КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 404953 томов
Объем библиотеки - 534 Гб.
Всего авторов - 172250
Пользователей - 92009
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Лем: Лунариум (Космическая фантастика)

Читал еще в далеком 1983 году, в бумаге. Отличнейшая книга! Просто превосходнейшая!
Рекомендую всем!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Ганин: Королевские клетки (Фанфик)

в общем-то неплохо. хотя вариант Гончаровой мне больше понравился, как-то он логичнее

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Конторович: Чёрные бушлаты. Диверсант из будущего (О войне)

Читал давно, в электронке, когда в бумаге еще не было. На тот момент эта серия была, кажется, трилогией. АИ не относится к моим любимым жанрам в фантастике - люблю твердую НФ, КФ и палеонтологическую фантастику (которую в связи с отсутствием такого жанра в стандарте запихивают в исторические приключения), но то как и что писал Конторович лично мне понравилось.
А насчет Звягинцева, то дальше первой книги Одиссея читать все менее и менее интересно. Хотя Звягинцев и родоначальник российской АИ.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Конторович: Чёрные бушлаты. Диверсант из будущего (О войне)

Давным давно хотел прочесть данную СИ «от корки до корки» в ее «бумажном варианте... Долго собирал «всю линейку», и собрав «ее большую часть» (за неимением одной) «плюнул» (на ее отсутсвие) и стал вычитывать «шо есть»)

Данная СИ (кто бы что не говорил) является «классикой жанра» и визитной карточкой автора. В ней помимо «мордобития, стрельбы и погонь», прорисована жизнь ГГ, который раз от раза выходит победителем не сколько в силу своей «суперкрутости или всезнайства» (хотя и это отчасти имеет место быть) — а в силу обдуманности (и мотивировки) тех или иных действий... Практически всегда «мы видим» лишь результат (глазами автора), по типу : «...и вот я прицелился, бах! И мессер горит...». Этот «результат» как правило наигран и просто смешон (в глазах мало-мальски разбирающихся «в вопросе»). Здесь же ГГ (словами автора) в первую очередь учит думать... и дает те или иные «варианты поведения» несвойственные другим «героическим персонажам» (собратьев по перу).

Еще один «плюс в копилку автора» — это тщательная прорисовка главных (и со)персонажей... Основными героями «первой трилогии» (что бы не говорили) будут являться (разумеется) «Дядя Саша» и «КотеНак»)) Остальные герои и «лица» дополняют «нарисованный мир» автора.

Так же что итересно — каждая книга это немного разный подход в «переброске ГГ» на фронта 2-МВ.

Конкретно в первой части нас ожидает «классическая заброска сознания» (по типу тов.Корчевского — и именно «а хрен его знает почему и как»). ГГ «мирно доживающий дни» на пенсии внезапно «очухивается» в теле зека «времен драматичного 41-го» года...

Далее читателя ждут: инфильтрация ГГ (в условиях неименуемого расстрела и внезапной попытки побега), работа «на самую прогрессивный срой» (на немцев «проще сказать), акты по вредительству «и подлянам в адрес 3-го рейха» и... игра спецслужб, всяческих «мероприятий (от противоборствующих сторон) и «бег на рывок» и «массовое истребление представителей арийской нации».

Конечно, кому-то и это все может показаться «довольно скучным и стандартным».. но на мой субъективный взгляд некотороые «принципиальные отличия» выделяют конкретно эту СИ от простого рядового боевичка в стиле «всех победЮ». Помимо «одного взгляда» (глазами супергероя) здесь представлена «реакция» служб (обоих сторон + службы «из будуСчего») на похождения главгероя — читать которую весьма интересно, ибо она (реакция) здесь выступает совсем не для «полновесности тома», а в качестве очередного обоснования (ответа или вопроса) очередной загадки данной СИ.

Именно в данной части раскрывается главный соперсонаж данной СИ тов.Марина Барсова (она же «котенок»). В других частях (первой трилогии) она будет появляться эпизодически комментируя то или иное событие (из жизни СИ). И … не знаю как ВАМ, но мне этот персонаж очень «напомнил» Вилору Сокольницкую (персонажа) из СИ Р.Злотникова «Элита элит»...

В общем «не знаю как ВЫ» — а я с удовольствием (наконец) прочел эту часть (на бумаге) примерно за день и... тут же «пошел за второй...»))

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
argon про Гавряев: Контра (Научная Фантастика)

тн

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Шляпсен про Ярцев: Хроники Каторги: Цой жив (СИ) (Героическая фантастика)

Согласен с оратором до меня, книга ахуенчик

Рейтинг: -4 ( 0 за, 4 против).
greysed про Шаргородский: Сборник «Видок» [4 книги] (Героическая фантастика)

мне понравилось

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
загрузка...

Журнал «Вокруг Света» №12 за 1992 год (fb2)

- Журнал «Вокруг Света» №12 за 1992 год 1.31 Мб, 192с. (скачать fb2) - Журнал «Вокруг Света»

Настройки текста:



Питон на взлетной полосе

3а перо я взялся для того, чтобы поделиться воспоминаниями об Экваториальной Гвинее — африканском государстве, где я провел около трех лет в качестве сотрудника Посольства. Наверное, стоит напомнить читателю, что эта небольшая страна находится на западе Африки, почти у самого экватора. Экваториальная Гвинея, некогда испанская колония, состоит из двух провинций: острова Биоко (бывший Фернандо-По), где расположена столица страны Малабо, и континентальной части — Рио-Муни с административным центром городом Бата. Населяют страну в основном два народа: буби и фанги. Я не задавался целью дать широкую и полную картину жизни страны, задача моя куда скромнее — вспомнить отдельные характерные эпизоды, некогда поразившие меня.

Тайна тростникового бунгало

О днажды на самой окраине Малабо я увидел горящее тростниковое бунгало. Меня удивило, что никто не тушил пожара. Оказалось — не случайно.

Долгое время одна торговая компания использовала это бунгало как гостиницу. Затем оно было сдано под жилье африканской семье. Всех шестерых детей родители разместили в одной комнате. Вскоре заболел трехлетний мальчик: у него резко нарушился сон, координация движений, пошли судороги. Приглашенный врач заявил, что впервые встречается с таким заболеванием, и лечить отказался. Ребенка отправили к родственникам в деревню на излечение местными средствами. Но, приехав в деревню, ребенок через несколько дней выздоровел сам собой. Его привезли обратно. В бунгало болезнь возобновилась. Родители вновь отправили мальчика в деревню, где он, как и в прошлый раз, быстро поправился. Через какое-то время эта таинственная болезнь поразила еще одного мальчика и девочку. Их тоже отвезли в деревню. Спустя три недели малыши были здоровы. Затем болезнь поразила остальных оставшихся в бунгало детей. Родители немедленно перевезли их в деревню и переехали туда сами. В деревне дети выздоровели все до единого.

Бунгало тем временем пустовало. По округе расползался слух, что в нем поселилась нечистая сила и за какие-то прегрешения наказала проживавшую там семью. Суеверные африканцы стали обходить строение стороной. Широко распространившаяся дурная слава о бунгало побудила компанию предать его огню. Но было решено предварительно разобрать полы. Когда очередь дошла до пола детской комнаты, тут-то и был обнаружен источник загадочной болезни: под полом оказались два гнезда ядовитых змей.

Рукопожатия с прокаженными

Находясь как-то в Бате, я встретил там знакомого врача, африканца, который прежде работал в столице, а несколько месяцев назад был назначен управляющим лепрозорием Микомесенг, расположенным на севере Рио-Муни. Он с каким-то смущенным видом пригласил меня посетить лепрозорий, вероятно, не будучи уверен, что приглашение будет принято. Я механически ответил согласием и только потом осознал необдуманность своего решения: ведь проказа — инфекционная болезнь. Но отступать было некуда.

...Вскоре шоссе кончилось, и началась проселочная дорога. Проехали поля корнеплода юкки, плантации кофе. Уже к концу пути пошли обширные насаждения какао. Я и не заметил, как мы въехали на территорию лепрозория: она ничем не была огорожена. Прокаженные могли свободно бродить по округе.

В лепрозории я увидел несколько больших деревянных бараков, где проживали больные. Рядом возвышалась каменная католическая церковь. Один за другим к нам стали подходить прокаженные. Они приветливо улыбались, энергично жали нам руки. У некоторых из них болезнь была ярко выражена: язвы на лице, отсутствие уха, носа, зубов, одной руки. Собрались сотни прокаженных. Врач поднялся на помост и рассказал им о мерах, принимаемых властями для улучшения условий жизни в лепрозории. Потом мы зашли в барак тяжелобольных, а точнее говоря, доживающих свои последние дни, а может быть, и часы. Ни один из них уже не был в состоянии передвигаться.

Когда мы выходили из этого страшного барака, услышали позади себя слабый умоляющий голос: «Сеньоры, сеньоры». Мы оглянулись. То, что я увидел, потрясло меня: прокаженный с обезображенным болезнью лицом, без ноги, полз к нам через порог барака и беспрестанно едва слышно стонал. От слабости его руки то и дело подгибались. Врач подошел к нему, поговорил и вернулся. Мне он сообщил, что больной жаловался на свое тяжелое состояние и умолял помочь.

Потом врач рассказал об одной из многих трагедий, случающихся в лепрозории. «Не так давно,— начал он,— сюда была помещена молодая пара. Их трехлетнюю дочь устроили в отделение для здоровых детей, что поблизости. Контакты родителей с этими детьми запрещены. Месяца полтора назад муж умер. Жена уже не могла ходить... И однажды ее безжизненное тело нашли на территории детского отделения. Лежала она в нескольких метрах от барака дочери. А как она туда добралась, понять было трудно. Видимо, на такое способна только мать»,— заключил врач.

Надо ли говорить, с каким чувством я покинул лепрозорий...

Девочка и змея

Я возвращался на машине с аэродрома. Не доезжая трех-четырех километров до столицы, заметил на обочине дороги женщину-африканку, суетившуюся вокруг девочки лет шести. Женщина пыталась сбросить палкой какую-то тряпку с левой ножки девочки. При этом женщина что-то выкрикивала.

Я вышел из машины, взглянул на девочку и в ужасе замер. То, что я принимал за тряпку, было змеей, обвившей ножку девочки от ступни до колена. То ли от испуга, то ли от непонимания случившегося девочка хранила молчание и лишь смотрела на мать широко раскрытыми глазами. Я стоял в растерянности, не зная, что делать в этой необычной ситуации. Вдруг женщина протянула мне палку. Преодолев страх, я принялся сбрасывать змею. Мои усилия оставались тщетными: рептилия на них никак не реагировала.

Подъехал небольшой грузовичок. Из него вышел молодой африканец, водитель. Узнав, в чем дело, он кинулся к машине, извлек жестяную банку, вернулся и одним махом выплеснул содержимое на змею. Змея мгновенно выпрямилась, оставила девочку и скрылась в траве. Мы втроем бросились разглядывать ножку девочки в поисках следов змеиного укуса. Но их, к счастью, не было. Мать как-то вдруг опустилась на траву и крепко прижала к себе девочку.

Я думал, что водитель грузовика облил змею водой. Но оказалось, что он плеснул бензином. Шофер сказал, что эти твари не выносят незнакомых запахов и что некоторые виды ядовитых змей не пользуются жалом во время сухого сезона, сберегая жидкость тела. Видимо, поэтому девочка и не пострадала.

Питон на взлетной полосе

Как-то мы с коллегой встречали нового сотрудника посольства в столичном аэропорту. Самолет испанской авиакомпании «Иберия», получив разрешение наземной службы, шел на посадку. Внимание встречавших, естественно, было приковано к самолету. Он уже вот-вот должен был приземлиться, как вдруг резко взмыл вверх. Оказалось, экипаж самолета заметил в конце взлетно-посадочной полосы питона. Он сообщил об этом наземной службе с просьбой срочно убрать незваного гостя. Двое служащих аэропорта, вооружившись длинными бамбуковыми шестами, бросились к питону. Приблизившись к нему, они принялись размахивать шестами перед его головой. Публика, затаив дыхание, наблюдала за происходящим. Питон зашевелился, поднял голову, обвел царственным взором округу и медленно пополз в сторону леса, подступавшего к полю аэродрома.

Самолет приземлился, но оказалось, что наш новый коллега этим рейсом не прибыл, и мы, набравшись смелости, решили взглянуть на питона поближе. Возможность была уникальной. Недолго думая, мы отправились на машине туда, где, по нашим расчетам, можно было увидеть эту гигантскую рептилию. Минуты через три-четыре свернули с шоссе и поехали вдоль самого леса. Удача нам улыбнулась: высокая трава мешала как следует разглядеть питона, но нам показалось, что его длина была не менее двенадцати метров...

Игра с электрическим скатом

В одно из воскресений я выехал на рыбалку недалеко от Малабо. Место оказалось не очень удачным. Берег и дно были сплошь покрыты мелкими и крупными камнями. Кое-где торчали солидные валуны. Но вода была настолько прозрачна, что можно было наблюдать, как рыба брала наживку. Часа за полтора я поймал всего шесть рыбешек, похожих на тунцов, только размер их не достигал и двадцати сантиметров.

Лову мешали черные мурены, метра полтора длиною, хищные рыбы типа угрей. Их трудно отличить от змей. Укусы их очень болезненны. Мурены обычно прячутся под камнями. Завидев жертву, они бросаются на нее, заглатывают и возвращаются под камни. Эта рыба чрезвычайно прожорлива и, как правило, первой хватает наживку. Так что, не желая того, я вытащил четырех мурен, и это стоило мне четырех лесок: будучи пойманной, эта рыба судорожно извивается и запутывает леску так, что распутать ее невозможно. Я был вынужден обрезать леску и выбрасывать ее в воду вместе с муреной.

Возвращаясь в столицу, я заехал на небольшой песчаный пляж искупаться. Там в воде плескались несколько ребят-африканцев. Вдруг самый высокий из них с криком выскочил на берег и затем несколько секунд прыгал на одной ноге. Через пять-шесть минут другой мальчик проделал то же -самое. Я не мог понять, что с ними происходило, пока не спросил о причине очень странного поведения. Оказалось, ребята получали в воде удары электрических скатов, зарывшихся в песок недалеко от берега. Узнав, что вредных последствий от этого не бывает, я тоже вошел в воду, нащупал ногой бугорок, наступил на него и почувствовал сильный электрический удар, пронзивший все мое тело. Это еще больше разожгло мое любопытство.

Я взял бамбуковую палку, нашел бугорок, копнул, чтобы извлечь ската, и получил такой удар, что палка вылетела из моих рук. Не учел, что мокрое дерево — прекрасный проводник электричества. Пришлось отказаться от идеи откопать ската.

Буйство слонов

Еще до приезда в Экваториальную Гвинею я прочитал где-то, что там можно встретить диких слонов. На месте узнал, что они сохранились только в континентальной части, то есть в Рио-Муни. Местная пресса время от времени сообщала, что там-то и там-то слоны потоптали посевы, разрушили жилища и даже напали на людей. Такой случай однажды мне довелось наблюдать своими глазами.

Было это на северо-востоке Рио-Муни. Поперек проселочной дороги, по которой я ехал, лежала высохшая сейба. Возле дерева стоял африканец с мачете в руках. Заметив приближавшуюся машину, он кинулся оттаскивать дерево с дороги. Но это оказалось не под силу одному человеку. Я тотчас же пришел на помощь. Завязался разговор. Это был крестьянин Хорхе Босио из народа фанг. Пришел он сюда, чтобы разрубить на дрова поваленную торнадо сейбу. Проживал он в близлежащей деревне. У него семь детей, две жены.

Едва он поведал мне об этом, как подбежал его сын девяти-десяти лет. Мальчик был крайне встревожен и, захлебываясь, протараторил что-то на языке фанг. Босио помрачнел. Оказывается, в его отсутствие три слона напали на деревню, снесли крышу одной из хижин, потоптали два огорода. Жители деревни попрятались на соседней плантации какао, куда слоны не вторгаются из-за того, что деревья посажены очень густо. Босио извинился и торопливо попрощался со мной. Я попросил разрешения пойти с ним. Он охотно согласился. Через несколько минут мы уже были в роще деревьев какао, где встретили перепуганных жителей деревни. Среди них были жены и дети Босио.

И вот я увидел трех слонов, которые стояли неподалеку, в небольшом мелком водоеме, и обливали себя водой, видимо, охлаждаясь от жары. Как ни странно, но со стороны эти три гиганта казались безобидными существами. Однако жители деревни со страхом ждали, как слоны поведут себя дальше. Меня удивило, что ни один из них не имел при себе даже самого примитивного оружия. Минут через пятнадцать слоны направились в сторону девственного леса. Хорошо, что на этот раз вторжение окончилось не столь трагически.

Мертвое селение

Проезжая однажды по шоссе на западе Рио-Муни, я вдруг почувствовал, что машина стала терять управление и ее повело в сторону. Прокол! Заменив колесо, я уже был готов продолжить путь, как услышал какие-то глухие стоны. Огляделся. Откуда шли стоны, разобрать не мог, но между ближайшими от дороги деревьями заметил какое-то каменное строение. Прошел туда, и передо мной открылась мрачная картина: заброшенное людьми селение.

Никаких признаков жизни, ни одной живой души. Вдоль заросшей улицы стояло около двух десятков одноэтажных каменных домиков с пустыми глазницами окон и дверей. Эти каменные строения были необычными для сельской местности. Я зашел в первый попавшийся домик: стены голые, на полу кое-где валялись пустые консервные банки, осколки стекла, разное тряпье, какая-то сгнившая кожура. Зашел в следующий домик, то же запустение: разбросанные стебли маиса, пожухлые пальмовые листья, разбитая ступа. В углу свернулась коричневая змея. В третьем домике заметил скорпиона, который полз к двери, то и дело поднимая хвост.

Да, это было поистине мертвое селение. Окинув взором это жуткое зрелище, я вернулся к машине. Тут вновь до меня донеслись стоны. На этот раз они были слышны более отчетливо. Взглянув туда, откуда, по моему предположению, они исходили, я заметил едва различимые среди зарослей хижины. То была деревня.

В это время из-за поворота дороги показались два африканца, как я узнал позже — отец и взрослый сын. Шли они в сторону деревни. Поздоровались. Бросились в глаза их мрачные лица. На мой вопрос о загадочном каменном селении отец ответил, что оно было построено несколько лет назад по специальному постановлению властей и должно было служить образчиком для будущих крестьянских поселений. Когда домики были возведены, жителям округи предложили переселиться в них, и от желающих не было отбоя.

Но однажды, месяца через три-четыре, селение мгновенно опустело. Все жители в один день вернулись в свои прежние самодельные хижины.

— Почему? — поинтересовался я.

Помолчав с минуту, отец произнес:

— Каменные стены не дышат, и людям там было трудно дышать.

Заметная сдержанность собеседников, их мрачный вид, сдавленные голоса, которыми они говорили со мной, доносившиеся из деревни стоны навели меня на мысль, что там что-то случилось. Я спросил, что означают эти стоны? И снова минутное молчание.

— У нас в деревне, — заговорил наконец отец, — буря повалила вчера несколько кокосовых пальм и убила женщину. Случилось это потому, — продолжал он,— что два дня назад эта женщина стала толочь маис, когда солнце уже отошло ко сну.

— Эта женщина, — добавил сын, — нарушила ночной покой солнца...

Так где же растет ананас?

Однажды я прогуливался по набережной столицы и обратил внимание на молодого африканца, несшего на плече нечто вроде солидного бочонка. Чувствовалось, что ноша была довольно весомой. Но что это такое, я понять не мог. Когда молодой человек остановился передохнуть и опустил ношу на землю, я подошел к нему и поинтересовался, что он несет. Африканец с некоторой гордостью сказал, что это ананас и весит он семнадцать килограммов. Вес ананаса поразил меня, и я спросил, какой же должна быть пальма, ветви которой способны выдерживать подобные плоды? Глаза моего собеседника округлились, и он с минуту растерянно рассматривал меня. Затем удивленно вымолвил:

— Я вас не понимаю, сеньор.

Пришлось повторить вопрос. Выражение его лица явственно говорило, что ему трудно осознать, как это взрослый человек не знает таких наипростейших вещей. Придя в себя, он извинился и сказал, что ананасы растут не на пальмах, а прямо из земли, как, например, цветная капуста... Я почувствовал, что краснею от стыда.

На мой вопрос, где выращен подобный экземпляр, молодой человек сообщил, что это с его огорода, но что обычные плоды ананаса весят пять-шесть килограммов. Он взвалил ананас на плечо, еще раз извинился, вежливо распрощался и отправился дальше. Сделав несколько шагов, оглянулся. По его глазам я понял, что вопросы, которые я задавал ему, он слышал впервые в жизни. С той поры я стал проявлять особую осторожность в разговорах о местной флоре. Ведь она так богата и так не похожа на нашу... Здесь растут кофе, какао, бананы, манго, кокосы, грейпфруты, папайя, юкка. Причем теплый климат и плодородная почва создают благоприятные условия не только для выращивания нескольких урожаев в год, но и для выведения особых по размеру и вкусу плодов. И все-таки еще одну оплошность я допустил.

В Экваториальной Гвинее широко распространен бамбук. Я всегда считал, что его используют лишь как строительный материал или для разных поделок. Но на одном званом обеде я вычитал в меню блюдо под названием «бамбуковые пальчики». Я спросил соседа по столу, не опечатка ли это, разве бамбук едят? Сосед удивился не меньше того молодого человека с ананасом, но ответил, что нам действительно подадут кусочки натурального консервированного бамбука. Вскоре официант поставил передо мной тарелку, на которой лежало четыре кусочка бамбука длиной по шесть-семь сантиметров и примерно по два сантиметра толщиной. Прежде чем приняться за это блюдо, я поглядел, как обращаются с ним другие. Ели его просто: разрезав «пальчики» на мелкие кусочки и обмакнув в кокосовую подливу, отправляли в рот. Это был настоящий деликатес. Но в пищу пригоден только молодой бамбук. Если срок его сбора пропущен, он уже становится несъедобным.

В прятки с обезьянами

Как-то я услышал, что к северу от Баты в девственном лесу живет колония обезьян. Объяснили и дорогу, как добраться до них.

 

Доехал я по шоссе, как говорили, до миссионерской школы. От нее осталась только вывеска да три пустых деревянных строения: закрыв школу, миссионеры вернулись в Испанию. Далее мой путь лежал вдоль пляжа. Разумеется, он был нелегок: колеса проваливались в песок, машина не раз застревала. Держался я ближе к лесу, так как опасался прилива. Добрался наконец к подножию возвышенности, поднялся на нее и замер. Недалеко от меня по широкому пляжу бегало около двух десятков шимпанзе.

Заметив мое появление, они с визгом бросились в лес. Через две-три минуты снова высыпали на пляж, видимо, убедившись, что мое поведение им ничем не угрожает. Они стояли как вкопанные и, не отрываясь, смотрели в мою сторону. Я тоже пристально разглядывал стаю, но приблизиться к ней не решался. Стоило мне сделать как-то неосознанно шаг вперед, как обезьяны с визгом устремились в лес. Вскоре они снова появились на пляже. Держались бесшумно, неподвижно и внимательно следили за мной. Я вытащил пачку сигарет, и этого было достаточно, чтобы обезьяны опять скрылись в лесу. Но когда они вновь появились, их поведение было совсем иным. Они визжали, бегали, резвились. Многие издавали бодрые, звонкие протяжные крики. Время от времени обезьяны бросали взгляды в мою сторону, гримасничали. У меня создалось впечатление, что они выказывали радость. По всей вероятности, их забавлял тот факт, что они успешно могли прятаться от меня в лесу и находиться вне опасности.

Магический круг

Каждого, кто приезжает в Экваториальную Гвинею, поражает огромное количество ящериц. Некоторые их виды основательно досаждают людям. В первую очередь это относится к светло-серым особям, в избытке населяющим жилые дома. Это небольшие, восемь-десять сантиметров длиной, чрезвычайно подвижные существа. Они бегают по мебели, по полу, по стенам и даже по потолку. Особенно неприятно видеть их ползающими у тебя над головой. Постоянно испытываешь ощущение, что они вот-вот свалятся на тебя. Так оно иногда и бывает.

Однажды я пригласил на обед только что прибывшего в страну коллегу с супругой. Все шло хорошо, но, когда приступили ко второму блюду, с потолка упала ящерица и угодила прямо в тарелку гостьи. Женщина испытала настоящий шок, ей сделалось дурно... День, конечно, был омрачен. Я чувствовал себя так, будто был виновен в случившемся.

После этого я стал расспрашивать африканцев, чтобы избежать подобных случаев впредь. Один из них посоветовал примерно раз в неделю проводить по потолку над столом круг диаметром три метра кистью, смоченной одеколоном. Его запах отгоняет ящериц. Я последовал этому совету и с тех пор обедал спокойно. Круг оказался магическим: внутрь его ни разу не проникла ни одна ящерица.

Но все же позже, хоть и в другом месте, с ящерицей, правда принадлежащей уже к другому виду, мне пришлось столкнуться.

Как-то вечером я возвращался из загородной поездки. Было уже темно. Машину поставил у крыльца и пошел открывать гараж. Не успел я сделать и десятка шагов, как услышал тревожный голос шестилетнего сына коллеги. Он бежал ко мне, громко повторяя: «Змея... змея!»

— Укусила? — спросил я срывающимся голосом.

Мальчик отрицательно покачал головой и молча указал на машину. Я кинулся туда. На крыше машины лежала ящерица длиной чуть меньше метра. Ее-то мальчик и принял за змею. Вдруг ящерица спустилась на капот, затем на мостовую и исчезла. Откуда и как я умудрился привезти эту рептилию — так и осталось для меня загадкой. Я рассказал потом о случившемся африканцам, описав ящерицу. Они в один голос заявили, что мне следовало поселить ее в саду при доме. Такие рептилии пожирают змей.

Семья Хесуса Ндонго

С семьей Хесуса Ндонгр я познакомился, когда возвращался на машине из городка Сан-Николас в столицу. Он стоял на обочине шоссе с поднятой рукой. Другая рука лежала на довольно большой деревянной ступе. Он извинился, поинтересовался, располагаю ли я временем, и попросил подвезти его до дома. Я с готовностью согласился, так как мне давно хотелось поближе познакомиться с условиями жизни африканской крестьянской семьи. Возле поселка Басакато мы свернули с шоссе на проселочную дорогу. Разговорились.

Он рассказал, что его семья живет особняком в девственном лесу. У него две жены. Причем, по его словам, им трудно управляться с детьми и с хозяйством, и они просят привести еще одну или двух жен. В семье четырнадцать детей: семь собственных, трое сирот родной сестры и четверо сирот двоюродного брата Ндонго. Выращивает семья маис, юкку, маниок, батат, тыкву. Он заметил, что хорошее подспорье — «лесная пища», то есть дикие корнеплоды, бананы, кокосы... Держали прежде двух коров-зебу, но продали: они давали лишь по два литра молока каждая, да и мясо у них очень жесткое.

Проехали мы около получаса, началась совсем узкая заросшая, грунтовая дорога. Мой пассажир извинился и заявил, что остальной путь он готов проделать пешком, чтобы не задерживать меня. Я успокоил его. Помолчав немного, он еще раз извинился за то, что отнимает у меня уйму времени. Ехать становилось все труднее.

 

Машина едва продиралась сквозь нависающие кусты. И вот мы почти уткнулись в небольшой шалаш из пальмовых листьев с деревянным крестом наверху. Ндонго пояснил, что это сооруженная им самим часовня святых духов.

Мы вышли на большую поляну, на которой стояли три хижины и сарай. Выстроены они были из бамбука, волокон каких-то злаков и пальмовых листьев. В сарае держали коз и поросят. Во дворе виднелись два примитивных очага, сложенных из обычного кирпича. Рядом лежали две большие жестяные банки, несколько колебас и ступа. Подошли жены, поклонились. Одна из них поздоровалась на испанском, другая — на языке буби.

Ндонго сказал им, кто я и как оказался здесь. Женщины заулыбались и несколько раз кивнули в мою сторону. На них, как и на хозяине, были обычные белые майки. Набежали дети. Они поздоровались и замерли на месте, впившись в меня глазами. Ндонго пригласил меня войти в одну из хижин. Там стояло три топчана, покрытых старыми одеялами,  столик и четыре плетеных табурета. К стене была приделана длинная палка, на которой разместились тарелки, пустые консервные банки, бутылки с пальмовым маслом колебасы. Я обратил внимание на обилие кошек в хозяйстве Ндонго. Это забава для детей, а главное — кошки оберегают жилье, пожирая змей, заявил он.

Младшая из жен поднесла в металлических кружках вина из орехов масличной пальмы. Когда я собрался в обратный путь, меня пришли проводить младшая жена и несколько ребят. Вдруг из-за сарая раздался душераздирающий женский крик. Оттуда выбежала старшая жена, неся на руках маленького сынишку. Она передала мужу ребенка и что-то сказала ему срывающимся голосом на языке буби. Ндонго взял ребенка, погладил его по головке и вернул жене. Он рассказал мне, что в прошлом году от укуса одичавшей кошки умерла четырехлетняя девочка. И сейчас старшая жена, случайно заметив, что к мальчику подкрадывалась та же кошка, схватила его и бросилась прочь...

Малабо — Бата Василий Якубовский

(обратно)

Наедине с Америкой

Много лет я ждал встречи с Америкой, хотя и не верил, что она состоится. Тем неожиданней было это плавание в составе экспедиции, посвященной 250-летию открытия Аляски российскими мореплавателями. Мы провели в море и в пяти портах Америки пятьдесят суток, из которых двадцать семь — у причала. В каждом порту участники экспедиции и команда судна «Академик Ширшов» выходили на берег и свободно общались с такими же, как мы, людьми — жадными ко всякой новизне... Здесь я был наедине со своими мыслями и всеми знаниями о Русской Америке. Никто не вмешивался в мое мировосприятие, никто не навязывал своих мыслей и решений. Я впервые почувствовал себя свободным человеком. И хотя сама экспедиция прошла с обычными для нас организационными несуразностями, говорить об этом не буду. Свежие ветры Америки, как и августовские вести с Родины, то тревожные, то отрадные, делали и нас самих, и наших временных начальников терпимее и добрее.

Путь длиной в десятилетия

Свой рассказ об Америке начну с того далекого дня 1956 года, когда я, закончив в Ленинграде знаменитый Морской корпус, который ведет свою историю от Петровской Навигацкой школы, стал морским офицером. Мне казалось, что специальность морского штурмана открывает передо мной все моря и океаны. Пока же я ждал, когда спустят на воду мой первый в жизни военный корабль — тральщик, на котором предстоял переход на Север...

В эти дни относительной свободы я с каким-то рвением изучал Санкт-Петербург и часто навещал брата, который жил на улице Марата, бывшей Никольской. Здесь однажды напротив живописного храма меня остановил бородатый человек, сидящий за мольбертом.

— Хэллоу, моряк, — воскликнул он, — надеюсь, вы говорите по-английски?

— Совсем немного, — ответил я и оглянулся по сторонам.

Официально нам запрещалось вступать в контакт с иностранцами, а если это происходило случайно, необходимо было тотчас доложить своему

 

начальству. На счастье, улица была пустынной, и, разглядывая эскиз Единоверческой церкви — так, кажется, назывался этот храм, — я полчаса беседовал с художником.

— Эрл Соландер, — представился он на прощанье и добавил фломастером на своей визитке: Сан-Франциско, Калифорния, США. Я взглянул на сверкающий цветными витражами храм и оценил вкус американского художника, не клюнувшего на банальные сюжеты центра Петербурга...

Где теперь этот рисунок? Задаю вопрос неспроста. В конце 60-х годов храм варварски разрушили, а на его месте построили... баню. Нелепая махина из бетона с узкими окнами напоминает тюрьму.

В последующие две-три недели я подбирал в магазинах открытки с архитектурными шедеврами города, а мой американский друг — так втайне даже от самого себя называл я художника — не подозревал о готовящемся сюрпризе. Даже сейчас поеживаюсь от страха, охватившего меня в тот момент, когда принес на почту довольно объемистый пакет с диковинным адресом, выведенным латинскими буквами. Мучительно жалкими глазами смотрела на меня девушка, принимавшая пакет, и что-то записывала из моего удостоверения... Это теперь, спустя столько лет, я припоминаю эти подробности. Тогда же с облегчением выскочил я под прохладные липы проспекта на Васильевском острове.

Суетное раскаяние охватило меня уже на следующий день, когда замполит вызвал к себе в кабинет и у него на столе я сразу увидел злополучный пакет.

— Это твое послание? — Комиссар сверлил меня глазами и, не дожидаясь ответа, язвительно добавил: — Хорошо, девушка с почты бдительность проявила. Где встретился, кто такой, почему не доложил сразу? — У меня кружилась голова, черные круги плыли перед глазами. — Жалко мне тебя, — продолжал замполит. — Опять вспоминать про твоего деда — казачьего хорунжего с его Георгиевскими крестами и отца твоего, что в плену побывал. Давно пора тебя гнать с флота, а тут еще американец. Ты забудь про эту Америку! Как тебя в училище приняли? Ты же на оккупированной территории был... Все это длилось два часа. В наказание мне поручили доклад на семинаре по основам марксизма-ленинизма на тему: «Американские империалисты — злейшие враги человечества». Доклад дался мне легко: в любом журнале на эту тему написано было с избытком. Читал доклад, а перед глазами стояло бородатое лицо человека из Сан-Франциско...

Прослужил на Севере я два десятка лет, и каждый раз, когда ходил по трассе Северного морского пути из Мурманска во Владивосток, вспоминал человека из Сан-Франциско. Помню, как-то застряли в Беринговом проливе. Я сидел в штурманской рубке и разглядывал карту пролива. Потом вышел на верхнюю палубу. Поднятый миражом, прямо передо мной парил в синеве полуостров. Американцы назвали эту самую близкую к нашей стране часть Аляски именем бывшего госсекретаря США Уильяма Сьюарда. Но самое странное — не заслонил Сьюард своим именем русские имена на карте Аляски. Это меня больше всего поразило: у нас, на нашей земле, кажется, ничего американского не осталось — все переименовали. Смотрел я на карту и думал: неужели когда-нибудь попью холодного пива в городке Коцебу или Шимшареве, Врангеле или Питерсберге... В Чичагове, наконец, или Баранове, в Купреянове...

Русская Америка — прошлое Аляски — стала для меня утешением и увлечением.

Окончив службу и расставшись с флотом, я обосновался в патриархальном Звенигороде близ Москвы. Здесь стал готовить себя к роли штурмана международной экспедиции на Аляску. Известный полярник, участник еще довоенного дрейфа на «Седове» Константин Бадигин задумал на старинных кочах достичь Кенайского полуострова. Именно там были сделаны находки, свидетельствующие о проникновении русских на Аляску еще в XVII веке. В Соломбале — старинном пригороде Архангельска, где Петр Великий спустил на воду первое морское судно, мы заложили два старинных судна на деньги богатого Комсомола. Но в поздние дни осени 1980 года нас, зачинателей экспедиции по маршруту «Туруханск на Енисее — порт Сьюард на Аляске», вызвали в международный отдел Комсомола. Молодой человек в темном костюме с ярким галетуком заявил, что в связи с победой на выборах в США реакционной партии во главе с Рейганом наша экспедиция отменяется. Старый капитан Бадигин вдруг рассвирепел, стал потрясать своей книгой по истории древнего русского мореплавания, указывал пальцем на Звезду Героя на лацкане пиджака. Я тоже пытался защищать наш северный маршрут. Но тут чиновник посмотрел куда-то мимо меня и промолвил:

— Вам, Василий Иванович, и вовсе в дорогу незачем собираться. Ведь вы — бывший военный штурман, и значит, лет десять-пятнадцать в западные страны вас не пустят.

Однако, как известно, колесо истории вскоре сделало полный оборот...

Готовя себя к становившейся год от году все более реальной встрече с Америкой, я увлекся путешествиями на гребной лодке и обошел весь наш дальневосточный фасад. Охотск, Улья, Аян, Шантарские острова, Амур, Владивосток. Прошел по знаменитым Якутско-Охотскому и Аянскому трактам, плавал по рекам Урак, Улья, Охота, Амур. Все эти места были связаны с экспедициями Беринга — Чирикова и с деятельностью Российско-Американской компании. Одно из своих путешествий я посвятил поиску якоря, что утеряли спутники Беринга— Чирикова еще во время первой Камчатской экспедиции в Капитанской Засеке и Юдомском кресте — удивительных точках на пути к Охотску. Вообще, в истории Русской Америки меня потрясали детали. С некоторыми любопытными штрихами читатель познакомится далее.

И вот я на борту «Академика Ширшова». Жив ли мой собеседник из 1956 года? — это был первый вопрос, который я задал себе, когда наш корабль взял курс к берегам Америки.

Мифы и реальность

С самого первого дня плавания в кают-компании начались «исторические чтения» известного ученого Александра Ивановича Алексеева. Он представил участникам экспедиции каноническое толкование истории открытия и освоения русскими земель на Американском континенте с учетом того, что наша экспедиция была своеобразным первым этапом празднеств, посвященных... открытию Америки. Второй этап — отмечаемое в этом году 500-летие знаменитого плавания Христофора Колумба.

Сто лет назад впервые в практике юбилеев осуществилась идея празднества под девизом «Встреча двух миров» в честь российского и испанского открытия Нового Света (См.очерк «В Америку, к Колумбу... 100 лет назад». — «Вокруг света», № 10/92.). И вот — продолжение... Соединив два открытия в одно торжество, мы сделаем важную услугу прежде всего самим себе. И вот почему...

Представьте на минуту, что не была бы продана Русская Америка. Какой бы перед нами нынче предстала эта земля, это «заморское владение» России? Наверно, картину нарисовать нетрудно, если взять за основу гулаговский образ родного Северо-Востока. Несомненно, аляскинский вариант ГУЛАГа выглядел бы, соразмерно удаленности и размерам, беспримерным могильником для сотен тысяч людей. Но история распорядилась так, что теперь лишь православные храмы, остатки лубочных крепостей да еще славные имена, бережно хранимые нынешними хозяевами Русской Америки, ностальгически взывают нас вспомнить и почтить память капиталов «Св.Петра» и «Св.Павла» — первопроходцев Аляски. Наша причастность к сегодняшнему благополучию этой земли должна смирить боль утраты. А наше участие в ее открытии, наша щедрость и беззлобность при прощании с нею делают нам честь...

Ностальгия по бывшей российской вотчине питается еще во многом искаженными, на мой взгляд, данными, некими своеобразными мифами, вольно или невольно созданными нашими историками, писателями и всеми «романтиками» Америки за сто с лишним лет. Я оставляю сейчас в стороне вещи бесспорные — тот героизм, то мужество, которые проявляли русские люди, открывая и осваивая новые земли. И те страшные лишения, которые они испытывали. Не привожу знакомых фамилий — мореплавателей, купцов, миссионеров, известных своими трудами на пользу Отечеству. (До сих пор, к примеру, не забыто имя архимандрита Иннокентия, оставившего капитальную работу по этнографии и природе Аляски — «Записки об островах Уналашкинского отдела».) Я говорю о другом — о процессе освоения русскими открытых ими земель и о результатах этого освоения.

В литературе часто идеализируется образ предприимчивого россиянина в Америке. Между тем факты говорят о том, что легендарные барыши от продажи пушнины проедали сами колонисты, так и не создавшие инфраструктуру для постоянного обитания. Велика была в русских делах на Аляске и роль американцев, коих в ту пору чаще именовали «бостонцами»,— поскольку своих баз на Тихом океане у янки не было. Вот и совершали они рейды вокруг мыса Горн, чтоб предстать в русских поселениях с очередной инициативой, предложить товары и сами суда, весьма добротные. Читателя, сомневающегося в этом, отошлю к книге участника и очевидца тех событий «Русская Америка в «записках» Кирилла Хлебникова». Приведу один лишь пример — из истории Калифорнии.

...Капитан американского судна «Эклипс» Джозеф О"Кейн в 1803 году заключил с правителем русских колоний Барановым договор об «общей промышленности бобров в Калифорнии» от Сан-Диего до Сан-Франциско. Два десятка байдар с алеутами под командой приказчика Тимофея Тараканова отправились из «столичной» Павловской гавани на остров Кадьяк к неведомой солнечной Калифорнии. Под прикрытием «Эклипса» охота была удачной. Кирилл Хлебников — помощник Баранова — так писал: «Сия первая, счастливо окончившаяся спекуляция (так в то время именовалась сделка. — Авт.) была поводом Баранову простереть свои виды к берегам Калифорнии, и с тех пор торговля с американцами усилилась до чрезмерности». Тот же О"Кейн подал идею торговли мехами в Кантоне. Да и последующие деяния россиян в Калифорнии, воспетые в рок-опере «Юнона и Авось», проходили при посредничестве янки. Сама «Юнона» — это американский корабль, купленный Н.П.Резановым с «потрохами», то есть вместе с грузом, за 136 тысяч рублей; именно «Юнона» помогла справиться с голодом в Ново-Архангельске на острове Ситка, куда перекочевала столица колоний с Кадьяка.

Вообще торговля с американцами была обширной, а большая часть российского коммерческого флота — это добротные американской и калифорнийской постройки суда. На Ситкинской верфи делали мелкие суда, да и само строительство осуществлялось под присмотром янки. Доброе столетие мы занимались, говоря нынешним языком, бартерными сделками, так ничему и не научившись у ловких американцев. Впрочем, были и приятные исключения. Блестящим бизнесменом оказался Иннокентий Костромитинов, помощник правителя Ново-Архангельской конторы. В 1852 году, в разгар золотой лихорадки, на уже покинутых русскими землях в Калифорнии он сбывал американцам лед по цене 75 долларов за тонну. Бизнес был обоюдовыгодным, ибо раньше лед для охлаждения пива и виски разгоряченным старателям приходилось возить из Бостона вокруг Южной Америки! Любопытно, что корабль, ходивший на Ситку за льдом, и назывался соответственно — «Бахус».

Российские владения на Аляске находились на положении падчерицы: и для императорского двора и для общества в целом они со временем превратились в тяжелую ношу. Янки в течение многих лет выживали россиян так же, как и «диких», доставляя тем и другим еду и оружие. Мог ли в этих обстоятельствах быть иным финал существования «заморских владений», чем тот, который был, — продажа бывшей нашей колонии?..

Эти небольшие сюжеты с нетрадиционным взглядом на историю Русской Америки — лишь малая часть того, что надо бы осмыслить по-новому. Об этом я думал на борту «Академика Ширшова», приближаясь к берегам Америки.

Легенда о русском Колумбе

Первой землей Америки для нас оказалась Ситка. Этот гсродок рыбаков и лесозаготовителей на обширном острове Баранова был некогда столицей российских владений. Мы толпимся у трапа, разглядываем представителей береговой охраны и местных властей. Именно здесь, в Ситке, нашу экспедицию «прописали» на все время пребывания в Америке, но на берег не пустили. Наши озабоченные руководители не рискнули просить американцев о важной для нас милости: побывать в столице всего нашего предприятия, именуемого юбилейной экспедицией «Русская Америка-250». Американцы же, думаю, просто не подозревали о важности нашего свидания с Ситкой.

...На левом борту у спущенного трапа — оживление. Мы встречали гостей; среди нас, встречавших, была и Роуз Арвидсон, вице-президент американского юбилейного комитета. С забавного и очень симпатичного эпизода началось мое знакомство с жителями Ситки. Первым оказался молодой человек из Службы охраны лесов.

— Тимоти, — представился он, Поднявшись на борт, и спешно, на приличном русском выложил свои приветствия и поздравления... Роуз, приняв ее за русскую. Грянул общий смех. Я пояснил Тимоти причину веселья. Тимоти, похоже, был рад возможности поговорить по-русски и тут же задал мне, как он сказал, свой главный вопрос:

— Так кто же у вас называется «русским Колумбом»?

Я ответил, что это — Алексей Чириков. Ответ мой был воспринят с живейшим интересом. Но я-то предвижу возражения со стороны историков. К сожалению, вся наша литература об Аляске пропитана культом «Колумба Российского» — Шелихова, хотя история появления этого неофициального, но громкого титула мало кому известна.

...Имя Колумба, ставшее синонимом первооткрывателя, известно в России с XVI века. Читатель знает красочные описания момента открытия Нового Света испанцами, когда Колумб с флагом и мечом под барабанную дробь ступил на остров Гуана-хани. И в 1513 году неистовый Нуньес де Бальбоа, увидев просторы неведомого океана, никому не позволил первым ступить в его воды: при оружии и с флагом он вошел по пояс в воду. Потом нотариус составил акт, который подписали все свидетели открытия.

Неизвестно, готовились ли Беринг и Чириков к такой церемонии. Скорее всего нет. Похоже, их плавание было простым исполнением довольно подробной инструкции, составленной Адмиралтейством. Потому и не кажется странным, что оба мореплавателя так и не высадились на новооткрытые земли. Первыми на берег Америки со стороны России ступили люди с корабля Чирикова «Св.Павел» 17 июля 1741 года. Но эти люди — их было всего пятнадцать — пропали без вести. Спустя трое суток шлюпки с корабля Беринга под командой штурмана Софрона Хитрово и ученого Георга Стеллера ткнулись в песчаный пляж острова у подножия величайшей горы Св.Ильи. Любопытно, что наипервейшей целью высадки было заполнить опустевшие бочки с водой. Лишь ценой скандала с командором натуралисту Стеллеру удалось отправиться на остров для сбора коллекции...

В Петропавловск-Камчатский Беринг не вернулся, упокоившись в сыром песке нечаянно открытых островов. Чирикову повезло — он достиг Камчатки, снова опередив на несколько месяцев моряков «Св.Петра». Однако с вестью об открытии никто тотчас же не помчался в столицу. Чириков неспешно отправил свой отчет в Адмиралтейство, где было приказано «репорт с картою содержать в вящем секрете». Так инициаторы экспедиции оценили ее итоги. Правда, курьера-солдата велено было объявить сержантом с надлежащим по штату мундиром. Вот и все. Лишь спустя четыре года, в 1745 году, Чирикова вызвали в Петербург, чтобы подписать копии документов об экспедиции, а заодно уравняли капитана полковничьего ранга в капитан-командорском чине с покойным Берингом.

Однажды осенью в разгар балов и торжеств к первопроходцу пришли его почитатели молодые офицеры флота.

— Вот почитайте, господин адмирал, — вежливо, повышая в чине капитан-командора, сказал один из пришедших и протянул пахнущий краской оттиск знаменитой поэмы Ломоносова... — Здесь и про ваш вояж прописано:

Колумб Российский через воды

Спешит в неведомы народы

Твои щедроты возвестить...

— Позвольте, господа, это же посвящение новой императрице Елизавете Петровне от нашего поэта...

— Посвящение государыне, а слава ваша в нем. Вы и есть Колумб Российский...

Через год Чирикова не стало. Возможно, Чириков встречался с Ломоносовым, и резонно предположить, что именно плавание Чирикова к берегам Америки, этого «доброго капитана из русских» (по выражению самого поэта), имел в виду Ломоносов. Едва ли «Колумбом Российским» назвал бы он тогда датчанина Беринга...

Почти двадцать лет спустя Ломоносов сам разрабатывает проект достижения Америки через Северный полюс и обращается к генерал-адмиралу российского флота, наследнику престола Павлу с ходатайством о проведении необычного путешествия. При этом ученый и поэт вручил ему свою поэму «Петр Великий», в которой знаменательное словосочетание всплывает снова, но несколько в ином качестве:

Колумбы Росские, презрев угрюмый рок,

Меж льдами путь отворят на Восток,

И наша досягнет в Америку держава...

Заметим, что Григорий Иванович Шелихов в это время — всего лишь расторопный приказчик в купеческой лавке в Иркутске.

Проходит еще два десятка лет, и именитый купец Шелихов после своих промысловых плаваний прибывает в столицу с ценными дарами и книгой о своих странствиях, которая вскоре выходит в свет. В книге есть портрет автора и приведены последние стихи Ломоносова... Другой поэт, Державин, заметил и книгу, и стих Ломоносова в ней. Да и сам купец щедро одарил Державина бобровой шубой с далекой Аляски. И немудрено: поэт был в милости у самой императрицы. Через десять лет, узнав о внезапной кончине Шелихова, Державин шлет безутешной вдове в далекий Иркутск текст надгробной эпитафии.

Колумб здесь Росский погребен,

Преплыл моря, открыл страны

безвестны...

Крылатое выражение в первой строке эпитафии явно заимствовано у Ломоносова, вторая строка, мягко говоря, не соответствует действительности... Правда, какое-то основание остаться в памяти соотечественников «Колумбом Росским» у Шелихова было. Именно по его инициативе состоялись те самые запоздалые церемонии «открытия» с поднятием флага, салютами и подписанием мирного трактата с индейцами, которых поначалу тот же Шелихов и другие промышленники побивали в немалом количестве. Что уж тут лукавить... Но и эти церемонии были от лукавого: никто Шелихову таких полномочий не давал, и земли в Америке, открытые и освоенные россиянами, так и не были объявлены владением России де-юре...

Пленники нового альбиона

Наш экспедиционный корабль направлялся в Сиэтл — крупный порт в штате Вашингтон. После краткого появления на рейде Ситки мы побывали в городках Кордова и Сьюард, где в полной мере почувствовали гостеприимство устроителей нашего плавания из юбилейного комитета США «Беринг — Чириков-91». От самых берегов Камчатки с нами на борту была уже упомянутая Роуз Арвидсон. Эта замечательная женщина сопровождала нас до самого Сьюарда, и потому нет нужды описывать горячую — без преувеличения — встречу в ее родной Кордове и в городе Сьюарде. Были встречи с шампанским, были приемы в домах американцев, были слезы, объятия, фейерверки, танцы и песни при прощании. Всего этого не забыть. Так мы заканчивали плавание вдоль берегов бывшей российской вотчины и вступали в пределы, которые нашим предкам всегда казались вожделенными, но трудными для промыслов и заселения.

Мы приближались к берегам штата Вашингтон, и мало кто в этом процветающем штате знал, что когда-то здесь жили русские. Они были первыми европейцами в этом краю и пришли сюда задолго до того, как за эти земли разгорелся жаркий спор англичан и американцев. Правда, русские были пленниками индейцев. Американские индейцы, вопреки легендам, вовсе не были одинаково жестокими и кровожадными, о чем свидетельствует одна история...

Но начну издалека.

Александр Баранов — правитель российских колоний в Америке, был в самом центре мировых событий. Поселения россиян видели английских, испанских, американских, французских мореплавателей. Просвещенность Баранова и его окружения не вызывает сомнений. Свежие газеты из Филадельфии и Бостона, живые рассказы капитанов об обстановке в мире опережали любые инструкции из Петербурга. Прекрасно зная о плаваниях английских и испанских мореплавателей, Баранов понимал, что русские владения в Америке будут обречены, если не завести на здешних землях хлебопашества. Надеяться на поставки хлеба из России на судах кругосветных плаваний было рискованно. Случись война или просто авария на судне — колонисты погибли бы. Потому и появилось в Калифорнии в 1812 году российское поселение в Новом Свете — форт Росс...

История его основания широко известна. Мне же хочется рассказать о первой попытке россиян «самим собой сделать опыт в промысле бобров» и завести поселение на Западном побережье Америки. Это случилось за два года до основания форта Росс, в Новом Альбионе — территории к северу от устья реки Колумбия, в нынешнем штате Вашингтон.

История эта не афишируется, хотя и не раз публиковалась. Все-таки это первое, без поводырей-американцев, плавание в Новый Альбион — и так бездарно завершившееся на камнях всем известного острова Дестракшн! Этим оно и любопытно.

Итак, русские в Сиэтле... Как-то трудно соотнести современный Сиэтл с событиями далекого прошлого. Во-первых, в начале XIX века не было Сиэтла. А во-вторых, место, где побывали русские, сегодня — район индейских резерваций и национальных парков. А это значит, что скорее всего никаких следов от россиян здесь не осталось. Горы между заливом Пьюджет Саут и Тихим океаном густо поросли лесом. Здесь бурные короткие речки несутся к берегу океана, усеянному мелкими островками и рифами. И все же если какой-нибудь чудак рискнет понырять с аквалангом у рифов, что между устьем речки Хо и островком Дестракшн, он может найти останки русской шхуны «Св.Николай», разбившейся здесь 1 ноября 1808 года. Четырнадцать русских и семь алеутов с опаской вышли тогда на неведомый берег...

Ютрамаки, вождь племени мака, сразу приметил знакомое двухмачтовое судно. Отсюда, прямо от вигвамов селения, стоявшего на мысе Флаттери, хорошо просматривались пролив и остров Ванкувер. Здесь часто промышляли русские с алеутами, занимались торговлей английские и американские шкиперы. «Неплохо бы захватить десяток белобородых для хорошего обмена с чинуками и другими племенами на нижней Колумбии». Ютрамаки поманил к себе опытного и хитрого Литлюлюка и приказал следить за берегом, что простирался на юг до земель соседнего племени куиналт.

Шкипер русского судна Николай Бу-лыгин был подавлен и растерян. Всего лишь два месяца назад он успешно промышлял здесь с алеутами, командуя большим кораблем «Кадьяк», недавно купленным у бостонского шкипера. В этот раз назначили его командовать «Св.Николаем». Управлять же «Кадьяком» Баранов поручил своему помощнику Ивану Кускову. Дело замышлялось невиданное: экипажам двух судов предписывалось осмотреть берег к северу от великой реки Колумбии и подыскать место для постоянного поселения. Алеутов с их байдарами не брали. Для торга с индейцами на «Св.Николае» шел суперкарго Тимофей Тараканов с набором товаров и подарков — с индейцами надо было завязывать дружеские связи... И вот теперь, на берегу, штурман Булыгин уступил командование отрядом опытному в таких делах Тараканову. К тому же в отряде были женщины, в их числе и жена Булыгина — Анна. Негоже отрядом командовать человеку, когда рядом с ним его жена. Булыгин развернул карту перед новым командиром.

— Надо пробиваться на юг, а потом по реке Куйте подняться вверх и перейти к притокам Колумбии. Там и народы мирные, и «Кадьяк» наш встретим.

Тараканов поддержал своего бывшего командира, и отряд, отбиваясь от наседавших индейцев, двинулся на юг...

Старый Литлюлюк с двумя молодыми помощниками неотступно следовал за чужеземцами. Он знал, что Ютрамаки готовит русским ловушку в устье самой большой реки на этом побережье — Куйте. «Едва ли белые люди одолеют реку без каяков»,— мудро решил проводник и не ошибся. Русские безуспешно просили местных индейцев дать им лодки для переправы. Переговоры кончались обменом «любезностями»: индейцы забрасывали пришельцев камнями и стрелами, русские отвечали редкими выстрелами. Стычки заканчивались мирно, если не считать ран от копий и ушибов. Продвигаясь вверх по реке, русские все же попали в ловушку, и на переправе индейцы захватили первых пленных. Среди четырех несчастных оказалась и жена штурмана Анна Булыгина. Литлюлюк еще долго следил за продвижением людей, видел, как хоронили русские погибшего от ран товарища. Когда они стали рубить бревна для избы, следопыты повернули назад в низовья реки к своим соплеменникам.

Зима странникам не казалась суровой, но новый, 1809 год, встретили невесело. В феврале, когда сошли бурные вешние воды, решили спускаться вниз по реке, а потом продвигаться по берегу вдоль моря на встречу с «Кадьяком». На второй день сплава из леса неслышно появился старый индеец. Тараканов одарил его чем мог, и старик вызвался быть проводником. Звали старика Литлюлюк. В устье реки русских ждал сюрприз. «Эй, муженек, эй, родимые, сдавайтесь!» — раздалось с левого берега. Странники не верили своим глазам... «Да это же Анна, жена моя!» — вне себя от радости закричал Булыгин.

Добровольно в плен к индейцам ушли не все, а лишь те, кто поверил, что с пленными хорошо обращаются. Вскоре в отряде появился сам Ютрамаки, и Тараканов стал его рабом. Судьба прочих зависела от их хозяев. В обычае индейцев было правило: передавать своих белых рабов из рук в руки. Булыгин и его жена, не выдержав беспрестанных разлук, обменов между родственниками и друзьями, заболели и умерли. Тараканов — его отметили за находчивость и умение — жил у вождя Ютрамаки на равных, в собственном доме, похожем на маленькую крепость, из окон которой открывался вид на пролив Хуана де Фука. К Тараканову от своих хозяев сбежало несколько его соплеменников. Вождь племени уже не выдавал беглецов, ссылаясь на то, что живут они у бородатого «вождя-раба».

Однажды — это случилось 6 мая 1810 года — Тараканов увидел в проливе судно. Вне себя от радости он бросился к Ютрамаки: «Ты обещал, вождь, передать меня на первый же корабль, вот он, видишь?» — «Вождь племени мака держит свое слово», — отвечал Ютрамаки. Вскоре Тараканов ступил на палубу американского брига «Лидия». Капитан судна уговорил Ютрамаки уступить за выкуп оставшихся россиян. 9 июня 1810 года «Лидия» вошла на рейд Ситки. Полуторалетняя одиссея россиян закончилась...

Человек из Сан-Франциско

С моря вход в залив Сан-Франциско малозаметен. Именно поэтому самый удобный залив на Западном побережье Америки был открыт с явным опозданием.

В наши дни вход в залив виден за несколько миль благодаря знаменитому Голден Гейт Бридж — мосту Золотые Ворота. Уникальной ширины пролет подвешен на гигантских многожильных стальных тросах и служит людям с мая 1937 года. Под мостом могут проходить суда с высотой надстроек или мачт до 65 метров. Но не только величественная картина моста, а сама мысль, что мы приближаемся к Сан-Франциско, волнует меня чрезвычайно. Здесь мне предстоит снять с души груз, тяготивший меня долгие 35 лет...

На причале нас встречали телеоператоры и газетчики. Молодой репортер из «Сан-Франциско таймс» тут же взял в оборот наших путешественников. Вопросы, которые он задавал, касались, конечно же, оценки подавленного августовского путча. Репортеру помогали сразу два переводчика. Первой представилась женщина.

— Марти Пэддок, а это мой сын, — она показала на репортера.

— Джозеф Сирокер, математик, шахматист и переводчик, что вам больше по душе,— отшутился высокий с короткой прической человек.

Русским Джозеф владеет блестяще, и я обратился к нему с просьбой — помочь в поисках «человека из Сан-Франциско». Джозеф оживился.

— Так это же готовый сюжет...

— Но у меня нет телефона.

— Не беда, — парировал Джозеф. — Соландер — редкая для нашего города фамилия. Попробуем.

Беглый поиск в телефонной книге — она здесь неотъемлемый атрибут любого таксофона.

— Вот видите, есть Соландеры, и всего двое.

Телефон первого не отвечал. Зато по второму ответили сразу.

— Нам повезло, это его родной брат, и он дал мне телефон вашего героя.

Конечно, больше всего в скороговорке Джозефа мне понравилось «нам повезло». Джозеф тут же дозвонился в далекую от Фриско Калистогу и после замешательства передал мне трубку.

Я с волнением и довольно быстро обрисовал детали нашего давнего знакомства. И сразу же нас пригласили вместе с Джозефом, который теперь уже поневоле становился соучастником «встречи через 35 лет» — так мы окрестили нашу «операцию». Условились на завтра.

Красный, вместительный, похожий на джип автомобиль Джозефа появился в назначенный час на причале, и мы двинулись к мосту Золотые Ворота, чтобы отправиться в глубь Калифорнийской долины в неведомую мне Калистогу. По дороге Джозеф поведал кое-что о себе.

Джозеф родился в Бессарабии. В 1956 году вместе с родителями переехал в Румынию, где жили все близкие. Там окончил школу, политехнический институт и инженером-компьютерщиком, опять же всей семьей, после многолетних попыток уехал из страны «великого Чаушеску». Два года посещал Сорбонну в ожидании визы в США, работал в Швейцарии. Женился в США на девушке из Голландии.

— Моя Марианна с нашими близнецами Дэном и Эриком сейчас гостит у своей матери в Голландии. Так вот и прожил жизнь почти в десятке стран... Теперь, кроме русского, румынского, французского и английского, могу объясняться еще на трех-четырех языках. Последние семнадцать лет — здесь, в Стэнфорде, тут и начинал работать в одной из компьютерных лабораторий университета...

Не без приключения — долго плутали, отыскивая злополучный поворот К, — добрались мы на ранчо Эрла Соландера. В заповедном калифорнийском парке, недалеко от музея Джека Лондона, на буйно поросшем холме стоял скромный по здешним меркам дом. Но весьма, как оказалось, вместительный — со студией, бассейном, открытой верандой с плетеными креслами и мебелью чеховских времен...

— Я включу диктофон? — спросил я у Эрла после нового знакомства и беглого осмотра имения.

— Конечно, пожалуйста.

Статный, поджарый потомок шведов в четвертом, кажется, колене, Эрл выглядел моложе своих 70 лет. Жанетт — его супруга — милая, вся светящаяся радостью женщина, потчевала нас ленчем. Красное вино собственного изготовления — Джозеф переводит мне быструю речь хозяина — вот там, неподалеку, небольшой виноградник... Потом, когда наступает мой черед рассказывать и о встрече в Санкт-Петербурге, и о судьбе церкви, и о своей, как выяснилось, не столь легкой жизни, я справляюсь без Джозефа...

На прощанье Эрл дарит нам свои работы и обещает прислать копию рисунка той самой Единоверческой церкви, у которой началась и так необычно завершилась встреча с моим «первым американцем». Мы спускаемся с холма с выключенным мотором, и две серны, выбежавшие на дорогу; недоуменно смотрят на нас, встряхивая короткими хвостиками...

 

Здесь, в Сан-Франциско, я чувствовал в себе какую-то легкость, много ходил по крутым улицам в районе Китай-города и Русского холма. Любуясь местным трамваем на тросовой тяге, спрятанной под настил мостовой, вспоминал рассказы Владимира Билль-Белоцерковского. Где-то здесь, на крутых спусках, у одного из его героев — шофера такси отказали тормоза... Русская старина из рассказов перекликалась вообще с русскостью этого города, близостью форта Росс — памятника эпохи Русской Америки. Но была в этом городе и другая Русская Америка, состоящая из множества русских, живущих здесь с дореволюционных времен.

С помощью Джозефа я добрался до залива Бодега, отказавшись от групповой поездки в форт Росс. Сделал это из чувства противоречия. «Вот заладили с этим фортом Росс и больше ничего не замечают» — так примерно думал я, когда дорога привела нас к Тихому океану и, проголодавшиеся, мы прежде всего нашли подходящую харчевню. Пока хозяин готовил гигантские гамбургеры, мы присели за мраморные столики. Берег от ухоженной стоянки плавно уходил вниз, к заиленному, мелководному заливу, обрамленному невысоким полуостровом. Это и был легендарный для нас залив Румянцева, или Бодега, как значится на здешних картах этот непригодный для стоянки судов, мелководный и открытый океанской зыби залив. Расположенный в 18 милях южнее форта Росс, залив Румянцева был единственной российской гаванью на калифорнийском побережье. Легкий туман клубился над излучиной бухты, и по окаймляющей ее дороге бежали машины. Множество кафе, ресторанчиков и экспресс-харчевен занимали всю прибрежную полосу. Заведения пустовали, и я даже не представляю, когда в этом унылом месте наступает сезон благополучия.

Попетляв среди желтых выжженных холмов, мы выкатили на прибрежную дорогу. Я бросил короткий взгляд на самую южную бывшую российскую вотчину, потом на океан, в ту сторону, где очень далеко находилась Россия...

Ситка — Кордова — Сьюард — Сиэтл — Сан-Франциско Василий Галенко, наш спец.корр.

(обратно)

Армия выходит на свет

О ткрытие, которое всколыхнуло всю страну и быстро стало известно во всем мире, произошло в 1990 году. Шла будничная работа, прокладывали шоссе от Сианя, крупного промышленного центра в китайской провинции Шэнси, до нового аэропорта на север от города. Дорожники заметили какие-то отклонения в структуре почвы и пригласили для осмотра археологов. В первых же раскопах взору археологов открылось поразительное зрелище: глиняные статуи воинов. Руки статуй были сделаны из дерева, фигуры одеты в шелка. Но 2100 лет превратили дерево и шелк в прах, однако его можно было исследовать. А кое-что удалось восстановить по оставшимся кусочкам. Но сами статуи... Туловища с головами да две ноги — вот все, что осталось от воинов, которые призваны были защищать императора в его вечной загробной жизни. Императора Цзин-ди из династии Хань.

Пока из земли извлечено около 700 солдат. И ни один не похож на другого, с выражениями лиц от задумчивых до строгих и суровых. Но больше было спокойных. И это говорило об относительном спокойствии и процветании Поднебесной империи в правление Цзин-ди — со 157 по 141 год до н.э. Предназначенные для подземных сражений, воины были снабжены всем необходимым. Бронзовые монеты, мерные чашки для зерна, трехгранные наконечники для стрел. Позеленевшая бронза хорошо сохранилась. Начались планомерные археологические раскопки близ древней столицы Ханьской империи — города Чанъань. Идут они медленно: рабочие заняты на своих полях. Тем не менее раскопки этого захоронения ханьских императоров — наверное, одна из самых значительных археологических работ в Китае.

Китайцы называют всю эту местность «Спящим городом императоров, их жен и наложниц». Ведь на равнине близ Сианя находится более восьмисот могил. Некоторые из них, как, например, захоронение Цзин-ди («ди» означает «император»), похожи на небольшие горы.

Воины Цзин-ди — это уже вторая подземная армия, обнаруженная в Китае. Первой была почетная стража в захоронении Цинь Шихуан-ди, строителя Великой Китайской стены: десять тысяч солдат — все в полный человеческий рост. Это захоронение открыли в 1974 году.

Цинь Шихуан был первым императором Циньской династии. Он объединил несколько царств и создал обширную империю. Произошло это в 221 году до нашей эры, и тогда же он принял свой титул «первого императора». Цинь Шихуан прославился жестокостью. Империя Цинь, просуществовав лишь 15 лет, пала после смерти своего основателя. Но свое грандиозное захоронение он успел построить у подножия горы Лишань, в 50 километрах к востоку от Сеньяна и в 30 километрах от современного Сианя — большие холмы с пологими склонами. Один из них и есть курган Цинь Шихуана. Окружавший его в древности парк теперь не сохранился. Раскопки еще предстоят, но, по свидетельствам историков, можно сделать предположение, что курган полый, а внутри его — громадный подземный дворец со сказочными богатствами. Для охраны императора и его богатств и были захоронены воины. Кстати, нам известно, что рабов-строителей просто перебили, умертвили наложниц и даже кое-кого из министров. Но, очевидно, перебить десять тысяч воинов не смог бы даже грозный Цинь Шихуан: такая попытка могла стоить жизни и ему самому, и его империи. С воинов «сняли копии». То, что это «копии»-портреты подтверждают не только выражения лиц, но — и это важно —даже антропологические особенности. Большинство имеет сходство с типом лица жителей центральной части провинции Шэньси. Он не изменился за два тысячелетия: широкий лоб, большой рот с толстыми губами, короткие усы. Мастера Цинь Шихуана были более предусмотрительны, чем у Цзин-ди. Они не стали облачать воинов в шелковые одежды, они раскрасили их в соответствии с табелью о рангах. Солдат одет в короткий халат и нагрудный панцирь без украшений; его волосы стянуты узлом, на ногах — обмотки и обувь с прямоугольным носком. Офицер — нагрудные латы с украшениями, высокая шапка, на ногах — сапоги. Генерал — чешуйчатые латы с украшениями и шапка в виде двух птиц. Стрелки — с луками и самострелами, в нагрудниках и коротких халатах.

Мы столь подробно вспомнили о величественном захоронении Цинь Шихуан-ди потому, что сравнение могил показывает различие эпох, политической обстановки, даже разницу в характерах императоров.

Погребение Цзин-ди — куда скромнее. И по масштабу, и по размерам статуй. Их высота — треть человеческого роста.

Разные армии — разные времена и нравы, разные правители. Цинь Ши-хуан-ди приказывал сжигать книги, а с учеными-конфуцианцами и противниками безжалостно расправлялся. Цзин-ди оставил меньший след в истории. Его главная заслуга — подавление феодальных правителей в границах Поднебесной и укрепление центральной власти. И после этого сын его У-ди правил долго и славно. Историки, правда, утверждают, что характер у Цзин-ди был вспыльчивый. Как-то в юности он играл со своим двоюродным братом, наследником вассального царства. Разгорелась ссора. Цзин-ди треснул кузена по черепу и убил его. Конечно, для императора это мелочь, переволновался немного. Может быть, вообще-то он был добрым и отзывчивым человеком.

Правда, в 1972 году археологи вскрыли могилу тысяч десяти каторжников, погибших при сооружении захоронения Цзин-ди. На шеях и ногах многих скелетов висели кандалы. Некоторые из зеков были разрублены надвое, другие просто умерли от непосильной работы. Но и это тоже мало о чем говорит: подобные поступки были характерны скорее для той жестокой эпохи, чем для самого Цзин-ди.

Происходил Цзин-император из знатного семейства Лю, которое достигло вершин власти после смерти Цинь Шихуан-ди и основало в 206 году до н.э. Ханьскую династию. Ханьские правители заботились о развитии сельского хозяйства, упорно занимались дипломатией, развивали транспортные пути обширной империи. Расцвела поэзия, была изобретена бумага, а шелк стал главным предметом экспорта. Ханьская династия усмирила грабителей-кочевников, и товары из Китая потекли на Запад, вплоть до Рима. Поистине, правы китайские хронисты, назвавшие эпоху Хань Золотым веком, особенно в сравнении с предшествующими эпохами. Век, конечно, золотой, но императорский двор вел расточительную жизнь и погряз в интригах.

Погребальный комплекс Цзин-ди, естественно, не дает нам полного представления о жизни при дворе, но его склепы многое рассказывают нам о том, что думали древние китайцы о смерти. А представления о загробной жизни отражают жизнь реальную.

Кроме костей, в могилах находится множество красных лакированных коробок, перехваченных металлическими полосами. Археологи еще не открывали эти коробки, но, по мнению руководителя раскопок Ван Сюэли, они наполнены оружием.

Вообще у каждого погребения свое предназначение, и каждое раскрывает какую-то сторону жизни китайцев при Ханьской династии. В яме № 17, например, спрятаны семь десятков терракотовых солдат, сопровождающих две повозки, каждую из которых везло по три лошади. Животные были сделаны из дерева и потому к настоящему времени почти полностью обратились в прах. Часть ямы на три метра засыпана зерном. Это, должно быть, было зернохранилище всей армии.

В яме № 21 находятся скульптуры животных — два буйвола, четыре собаки, четыре овцы и две свиньи. Глиняный солдат лежит возле железных кухонных горшков. Тут же рядом — две больших суповых чашки и множество более мелких. Как сказал один эксперт, «не иначе, как армейская раздаточная линия».

В китайском потустороннем мире табель о рангах должна была соблюдаться еще неукоснительнее, чем при жизни. Могилы богатых и всемогущих снабжались различными предметами домашнего обихода: от чудесных шелковых тканей и музыкальных инструментов до пищи и напитков. Жизнь там должна быть не хуже, чем жизнь здесь. Скажем, простолюдина хоронили с небольшим глиняным горшком для зерна. Императору же положен был целый зерновой склад. Нужна ему была и армия — солдаты из глины. Ведь вооруженные люди могли понадобиться и после смерти. Как-то Цзин-ди обвинил одного верного генерала в том, что тот покупает слишком много оружия для своего собственного погребения. Значит, у него есть намерения возглавить восстание против императора в загробной жизни. Генерала бросили в тюрьму. Униженный, но гордый воин отказался от еды и скончался от истощения. Солдат ему в могилу не дали, но присвоили посмертное — вполне безопасное — звание «третий министр двора». Это было что-то вроде посмертной реабилитации.

Погребальный комплекс Цзин-ди еще не скоро откроется взору экскурсанта — слишком трудоемка работа археологов. Пока что только специалисты, да еще, пожалуй, репортеры могут похвастаться тем, что видели его. Один из них — американский ученый-китаист из Гарварда, изучающий эпоху Хань, — У Хун. Он обратил особое внимание на странное выражение лиц солдат: они словно размышляют о предстоящем таинстве. Мистер У Хун предположил, что полуулыбки отражают новый образ загробной жизни — стремление к бессмертию превращает темное подземное царство в страну вечного блаженства. Тому есть объяснение.

Очевидно, Цзин-ди увлекался философией даосизма, популярного в его время. Учение дао интересуется внутренним миром человека, придает значение поискам гармонии с природой. Даосисты приветствовали терпимость, простоту, сердечные порывы.

На лицах солдат написана умиротворенность. Таково было их отношение к смерти, вполне даосистское. А если даже они сами о столь высоких материях не размышляли, то художники, выполнявшие социальный заказ, таковое выражение придали.

8 погребениях Цзин-ди все еще не нашли ни лучников, ни кавалеристов, ни тяжело вооруженных пехотинцев. Скорее всего археологи вскрыли лишь части «войска тылового прикрытия и обеспечения».

Чтобы заселить императорские захоронения глиняными статуэтками, ко двору приглашали тысячи ремесленников. Вылепленные статуи обжигали в печи. Потом в течение нескольких дней они остывали в специальном помещении. Затем их разрисовывали, одевали в шелковые одежды, им приделывали деревянные руки и прикрепляли оружие.

«Жизнь и смерть — два лика одной сути», — гласит старое китайское выражение. Не забывал о смерти и Цзин-ди, потому и взял с собой в могилу готовое к сражениям войско. Деревянные руки свободно вращались в плече — так легче было владеть оружием в загробных битвах. Не забыл он и женщин: любовниц или служанок — их определили по следам шелковых одеяний. Правда, от них, как и от солдатской формы, мало что осталось.

Свою предназначенную на века могилу Цзин-ди стал сооружать сразу же после того, как наследовал своему отцу Вэнь-ди. Так было принято — и не только в Китае. Заняло строительство лет десять и истощило императорскую казну. На местности вокруг захоронения раскопали останки десяти тысяч человек, многие из которых погибли при непосильных работах. Нередко днища раскопанных ям усеяны костями людей. Это те, против кого армия на глиняных ногах при всей своей мощи оказалась бессильной: грабители. Зато зачастую срабатывали самострелы, рушились на головы злодеев камни. Но и это не всегда помогало. Одна из ям полностью разграблена, две другие — опустошены частично. По всей вероятности, грабили почти безнаказанно в первом столетии нашей эры, во время крупного крестьянского восстания.

Крадут, впрочем, и сейчас. Недавно в Нью-Йорке на рынке произведений искусства появилось несколько очень дорогостоящих терракотовых статуй, по стилю схожих со временем Цзин-ди. Стимул, увы, есть — при цене статуи в 7 — 9 тысяч долларов пара сотен, которая может перепасть вору,— целое состояние для китайского крестьянина. А здесь — копни лопатой землю... Ведь почти сорок знатных семейств также расположило здесь свои могилы. Поселение в 15 тысяч человек было основано в этом месте: обязанностью людей было делать подношения усопшему императору. Да что говорить! Даже сейчас люди почитают за счастье быть похороненными возле величественной могилы...

По материалам зарубежной печати подготовил Ю.Супруненко

(обратно)

Вахан

(Памирский путь)

От редакции

Летом 1991 года географ Максим Войлошников по командировке нашего журнала побывал в долине Вахана, где в древности проходил Великий шелковый путь. Так, в сущности, недавно состоялось его путешествие, но сколько изменений произошло в жизни Таджикистана! Тем не менее мы не стали просить автора модернизировать свой очерк: того региона, о кэтором он пишет, нынешние события пока не коснулись. Поэтому в очерке сохранились некоторые устаревшие названия — Горно-Бадахшанская автономная область, например. Мы надеемся, что внимательный читатель сможет не только увидеть картину памирской жизни, но и понять многие из причин происходящего на Памире да и в Таджикистане.

Ноябрь 1992 г.

Дорога на Вахан

Я по горам проходил

выше высокой луны...

Носир Хосров

П амир — это величайшие горы мира, это близкое небо, это сильные люди и тысячелетняя история, стиснутая стенами высочайших хребтов и пущенная стрелой по узким руслам горных долин.

Горы любят отважных — в 1838 году храбрый британский офицер Джон Вуд прошел вверх по течению реки

 

Пяндж, открыл в его верховьях озеро Зоркуль и дал ему имя Виктория. По дороге, в долине Вахана, на самом юге Памира, Вуд обнаружил развалины огромных крепостей, настолько древних, что ничто, кроме смутных преданий и легенд, не сохранилось о них в памяти людей...

Много позже была высказана гипотеза о том, что именно по Вахану проходил в незапамятной древности Великий шелковый путь, соединявший Запад и Восток.

Спустя полтора с лишним столетия я готовился пройти по следам Вуда, чтобы увидеть остатки древних твердынь и узнать, кем и когда они были возведены.

...Проволочные ворота Душанбинского аэропорта выбросили меня в накаленный воздух города, задыхавшегося под крышкой синеватого смога. Я сгибался под тяжестью рюкзака, нагруженного двухнедельным запасом провизии, записными книжками и фотоаппаратами, котелком и топором, спальным мешком и кучей других вещей, половина из которых мне не понадобилась.

...Теперь предстояло сесть на местный рейс до Хорога — областного центра Горно-Бадахшанской автономной области. Возле кассы на Хорог в духоте давилось море молодых людей в белых рубашках, то были памирцы — с горбатыми носами и лошадиными челюстями, протягивавшие десятки рук за каждым случайно появившимся билетом. Я понял, что тут бессилен, и отправился в город. О том, как я достал билет, певцы-жырсы и акыны сложат песни — когда-нибудь, когда им нечего будет делать.

К рейсу я пришел затемно, первый, так как билет — это хороший шанс на посадку, но отнюдь не гарантия.

Як-40 оторвался от земли, направив нос на юго-восток. Под крылом плыли горы, становясь все выше и выше, их пики уже увенчивают снега, наконец огромные черные вершины неторопливо идут вровень и даже выше самолета! И, словно не выдержав соревнования, самолет проваливается вниз, минут через пятьдесят после взлета, мягко пробегает по полосе, причем по одну сторону в иллюминатор видны склоны гигантских гор на территории Афганистана, а по другую — мало им уступающие кручи Рушанского хребта.

Приглушенный звук двигателей стихает, и я последним скатываюсь по трапу в объятия двухметрового белобрысого пограничника ~ паспортный контроль. Окутанные утренней дымкой, разгораясь под встающим солнцем, горы нереально огромны. Душа ликует.

Теперь моя цель — ишкашимский автобус, который привезет меня в Ва-хан. Утренний воздух прохладен и чист. От несущегося в каменистых берегах пограничного серого Пянджа Хорог втягивается в глубь таджикистанской территории по долине полноводного Гунта. В стороне от новых трехэтажных зданий — пирамидальные тополя, мазанки с двускатными крышами и резными наличниками, еще выше — небольшие житницы пшеницы. Тут обитают шугнанцы, самый многочисленный народ Западного Памира. По единственной центральной улице ходят женщины, слегка скуластые, смугловатые, невысокие, в ярких желто-красно-сине-оранжевых платьях из хан-атласа и таких же шароварах; головы повязаны косынками; мужчины одеты по-европейски, часто в пиджаках — здесь гораздо реже встретишь человека в халате и тюбетейке, чем в Душанбе, и — тем более в патриархальном и знойном Гиссаре.

Здесь многое напоминает Южную Украину, Новороссию,— если только убрать стискивающие пространство горы да умерить жар солнца. Быть может, сходство пошло с той поры, когда более двух с половиной тысячелетий назад Памир заселили племена саков, родственные скифам, ибо степная Украина — это скифские места.

 

...Желтый ПАЗ уже полон; в автобусах, ходящих по Памиру, есть незримая, но четкая граница — женщины садятся впереди, мужчины — в задней части машины. Только успеваю пристроиться, автобус трогается, набирая скорость по отличной асфальтовой дороге, на протяжении ста километров идущей непосредственно вдоль границы. Проложенная менее полувека назад на месте головоломной вьючной тропы, летящая трасса то плавно опускалась к самому Пянджу, то, вдавливая в спинку сиденья, неумолимо взлетала по грани скалы к самому небу. Прелесть памирских дорог — в восхитительной скорости, с которой мелькают крутые повороты, пропасти и выступы скал. В отступающих вглубь кулуарах хребта прячутся среди зелени кишлаки. На остановке в салон поднимается седобородый старец, и молодые памирцы почтительно уступают ему место.

Автобус снова мчится. Внезапно, на подъеме, двигатель глохнет, и машина начинает медленно скатываться задом к пропасти. Подкатывается толчками: водитель попеременно действует то тормозами, то зажиганием. Женщины, дети — все молчат и сидят на местах: какой смысл паниковать, если все в руках Аллаха? На самом краю обрыва машина заводится и трогается вперед. Пронесло.

Через какое-то время мой сосед показывает на взметнувшуюся над Пян-джем гору:

— Смотри! Это Кухи-ляль — гора рубинов. Здесь рудокопы жили. Говорят, давно-давно было землетрясение, вершина раскололась, и внутри увидели камни, красные, как кровь. И с тех пор ох сколько крови тут пролито было, за эти камни!

...Передо мной верхний пласт истории Великого шелкового пути — с VIII века здесь добывали благородную красную шпинель. Наибольшего же размаха разработки достигли позднее — в XI, Золотом Веке Средней Азии. За камни, ценившиеся наравне с рубином, за серебро с Мургаба среднеазиатские властители выменивали меха и славянских рабов — шелковый путь превратился уже в Великий невольничий...

Но вот Пяндж стал шире, и дорога спустилась в долину, заворачивающую на восток. Низкие предгорья, заслоняющие вершину, пыльно-серы и пустынны. Вдоль границы — сплетения колючей проволоки, и по островам в сторону Афганистана уходит одинокий мост. Это Ишкашим — ворота долины Вахана, таящей следы Великого шелкового пути, почти на тысячелетие более древние, чем рудники Кухи-ляль.

Камни Каахки

В город из города шел,

всюду людей вопрошал...

Носир Хосров

Как и в VIII веке, Ишкашим — столица Вахана; большой поселок, оседлавший холмистые предгорья. Две вещи вносят беспокойство в его восточную жизнь: соседи и высокое начальство. Соседи иногда обстреливают, начальство иногда приезжает. Этот сколок 1950-х годов живет потаенной бдительностью. Из любопытства я решил прогуляться к заплетенной проволокой линии границы, и тут же, откуда ни возьмись, появляются двое смуглых милиционеров и приглашают в гости, с подозрением глядя на мой фотоаппарат. Оказывается, кто-то, взрослый или ребенок, побежал и донес на подозрительного чужака. Призвали по сему важному случаю даже коротышку кулябца из КГБ — во внутренних органах работают таджики; офицеры же и солдаты в погранвойсках в большинстве славяне. Вместе разобрались в моих документах. После этого я в каждом ишкашимце подозревал соглядатая.

Но, может быть, я судил их слишком строго: лежащий на границе Ишкашим каждодневно становился свидетелем трагедии Афганистана — выстрелов, смертей, траура. Каждый день на той стороне моста толпились женщины И дети, умоляя их пропустить к нам. А вечером в полумраке коридоров маленькой гостинички скользили, как зловещие черные птицы с того берега, боящиеся света афганцы в свободных черных одеждах, не имеющие официального статуса, бежавшие из родных мест от неминуемой смерти...

Попутную машину здесь приходится ждать по нескольку часов, и последние километры до кишлака Наматгут, где находится крепость Каахка, иду пешком. Памирские километры длинны, но по асфальтированной дороге, бегущей над самым Пянджем, под ярким, но не знойным солнцем шагается легко. На узкой полоске поля работают несколько женщин в пестрых платьях — смеясь, отвечают они на мое приветствие. Странный незнакомец — в армейских брюках, ковбойке, бутсах и болотного цвета панаме; глядя на мою обвешанную биноклями, фотоаппаратами и фляжками фигуру, шепчут друг другу вслед: «Спедиция! Спедиция!»

На той стороне грозно высятся острые, выжженные солнцем, огромные антрацитово-черные гребни Гиндукуша, в бинокль они кажутся иззубренными, точно пилы. Вот и Наматгут — быстрым шагом миную его глухие дувалы с любопытными женщинами и детишками, глядящими из дверей. За тополиной аллеей открывается пшеничное поле, на краю которого, над кипящим в каменной теснине Пянджем высится, точно корабль с приподнятым носом и кормой, утес. Чем ближе я подходил, тем громаднее он становился, и на его древних боках стали различимы остатки желтоватых глинобитных стен, сложенных на каменном основании, и стреловидные бойницы башен. То была Каахка, одна из мощнейших древних твердынь Памира.

...Три крепости соединяет старинное предание об огнепоклонниках сиахпу-шах — «одетых в черное», которое передают из поколения в поколение. Три брата-великана жили в долине, и Кахкаха, самый злой и такой сильный, что мог скалу поднять, владел Каахкой. Зулхашам обладал крепостью в Ямчуне, а младший, Зангибор,— в Хиссоре, в верховьях долины. Напротив Каахки, за спинами ближайших гор поднимается снежная вершина высочайшего пика Гиндукуша — почти восьмитысячный Тирьядж-Мир, обитель богов и волшебниц-пери. На его плече лежит перевал Истраг, ведущий в Индию. Близ этого перевала стоял замок сестры великанов — Зульхумор. Мусульмане не могли одолеть Кахкаху, но пришел Али, зять Пророка, и своим мечом истребил братьев. Оставшиеся огнепоклонники бежали через Истраг в Индию... Как ни удивительно, но предание сохранило правдивые детали, хотя мусульмане пришли сюда в IX веке, в Вахане действительно обнаружены остатки ранне-средневековых храмов огня. Дай по сию пору сохранились обычаи, связанные с его культом, — утром, разводя очаг, хозяйка бросает в него горсть муки с маслом, как это делали древние арии. Невеста, навеки уходя из отцовского дома, сыплет в сапог золу из родительского очага. А под Новруз и другие праздники, когда священнослужитель-халифа обходит дома верующих, в стенах мазаров-оштон, священных мест памирцев, в особых нишах зажигаются к ночи лампады с коровьим маслом...

Но легендарные ли сиахпуши возвели Каахку? Молчаливо хранит она древнюю тайну...

Тропа осыпается под ногами, но я взбираюсь все выше, и вот уже заросли облепихи остались внизу, прохожу между двумя башнями в юго-восточном углу мертвой твердыни, и по круче, оглядываясь на бурлящую позади серую реку, карабкаюсь туда, где стена сточена зубами Хроноса-Времени до основания. Вершина утеса — огромная неровная площадь, усыпанная камнями и песком, над которой вздымается крутой западный гребень.

... Загадку происхождения крепости помогли решить находки британского востоковеда А.Стейна и нашего основателя памиро-тяньшанской археологии А.Н.Бернштама. Древнейшие черепки, найденные тут, относятся к началу нашей эры, когда на территории Таджикистана, Афганистана и Северной Индии возникла мощная Кушанская держава. При царе Канишке именно через Вахан был совершен завоевательный поход в Кашгарию, в нынешний Китай. И когда слились границы всех великих империй древности, между их столицами протянулась нить Великого шелкового пути, соединившего властный Лоян и могущественный Рим, и сошлись Восток и Запад.

Через высокогорья и долины Памира на спинах тысяч лошадей и верблюдов китайские шелка и зеркала шли на запад, а навстречу им шло золото императорских рудников Испании и Дакии.

Но затем империи ослабели, Кушанская распалась в Ш веке, и могучие имперские крепости долгие столетия были не по зубам мелким местным правителям. И только в VI-VII веках, при тюркском каганате, согдийские колонисты, купцы и гарнизоны ожийили древние развалины, и по мосту, некогда

 

соединявшему их с афганским берегом, вновь пошли караваны с товарами для Византии. А после — упадок и запустение, на этот раз уже навсегда, так как главный торговый путь прошел много севернее...

По почти отвесной тропинке я поднялся к развалинам цитадели на гребне утеса. Там, где некогда располагался дом властелина, врылся в скалу выложенный из древних камней наблюдательный пункт пограничников, вниз уходил тонкий провод. Законы войны неизменны — и главное правило всех времен: видеть дальше. С вершины утеса вся желобообразная долина шириною в два-три километра просматривается великолепно. И вверх по ней, в неизвестность, тянулся передо мною древний путь — дорога мира и войны.

Дом Ихбоса

Сад, где пестрели цветы,

тканей узорных пестрей

Носир Хосров

На следующий день, захватив вещи, я опять застрял в Наматгуте.

Сижу у дороги. Внезапно замечаю остроносого человека с хитрыми и недружелюбными глазами.

— Салам! Здравствуйте!

— Здравствуйте. Ваши документы.

— А вы кто?

— Я начальник ДНД.

— А-а...

Черт возьми, скольким здесь людям нужны мои документы?

— Не скажете, до Ямчуна будут сегодня машины?

— Сегодня уже не пойдут, возвращайтесь в Ишкашим, отдыхайте.

«Ну уж нет, шутить изволите!» — думаю.

— Погоди, сейчас почта будет — спроси шофера, может быть, подвезет, — советует дехканин с лопатой.

И точно, фырча, подъезжает почтовая машина, выгружает долгожданные ящики с водкой (пьют здесь хорошо, жизнь не малина). Шофер со скуластым, дочерна загорелым монголоидным лицом спрашивает меня, показывая внутрь железной коробки глухого кузова:

— Здесь сможешь?

Забросив рюкзак, влезаю, дверь с лязгом захлопывается за мной, и машина увалисто трогается. В забранную решеткой форточку над кабиной видны только мчащиеся скалы и верхушки деревьев. С грохотом прыгают водочные ящики, но, к моему удивлению, все бутылки остаются целы.

Через час дверь открывается — кишлак Шитхарв, пассажир из кабины вышел, и я усаживаюсь рядом с шофером. Посередине Шитхарва — серая стена мазара, за которой шумит кронами священная тополиная роща. А над ней — снежный пик Гиндукуша. Люди одеты еще проще и беднее, чем в Ишкашиме, мужчины все в пиджаках и ватниках, как русские крестьяне.

Машина ползет все выше и выше, по взмывшим над просторно разлившимся Пянджем гигантским бурым холмам щебнистой горной пустыни. Ни человека, ни зверя на протяжении двадцати километров среди зловеще однообразных осыпей.

Дорога снова сбегает вниз в зеленую долину, где среди облепихи и ив через каждые два-три километра рассыпались кишлаки. Шофер, его зовут Марод-Али, отрывается от руля и показывает куда-то вверх, выше домов:

— Крепость там. Выходишь?

— Где можно переночевать, не подскажешь?

— Ну, поехали ко мне, что ли: отдохнешь, а утром пойдешь на крепость. Я в Ямчуне живу.

Мы в самой середине Вахана, где маленькие кишлаки Тухгос, Вичкут, Ямчун, Шкупи сгрудились под сенью гигантской крепости на склоне горы.

Тормозим у дома безо всякой ограды, если не считать забора от коз вокруг огорода. Навстречу выбегает десяток ребятишек — это дети Марод-Али и его старшего брата Ихбоса. Заходим в дом — и мне кажется, что я попал куда-то на тибетское высокогорье. Пустая и холодная комната с крашенными коричневой краской стенами, опорными столбами и глинобитными нарами-дуконами с дощатыми настилами; нары занимают половину комнаты. В комнате двери: одна в гостевое помещение, где до потолка сложены кошмы для гостей, другая — в жилое, где дуконы расположены по трем стенам. Тут обитают две семьи — пятнадцать человек.

Это — настоящий памирский дом с чорхоной — ступенчатым сводом из бревен, образующим световое окно (теперь в него вставлено стекло, так как с появлением чугунных «буржуек» оно перестало служить дымоходом), с прочными столбами и потолочными балками. В нарах жилой комнаты есть выемка очага-лангара, где на жаре облепиховых углей хозяйки по утрам пекут лепешки. Такие дома возводили индоиранцы четыре тысячелетия тому назад. И, видно, строение оказалось надежным, если жилища со ступенчатым сводом и по сию пору возводят и в Гималаях, и в Грузии, где оно называется «дарбаза».

— Этому дому даже землетрясение в 10—11 баллов не страшно, — хлопает рукой по столбу Ихбос Назарбеков, коренастый, круглолицый, заросший щетиной, дочерна загорелый от постоянного пребывания на высокогорном солнце.

— Узлы каркаса соединены не жестко, самое страшное стена при землетрясении лопнет. А вот от селя не спастись — в прошлом году пришла волна грязи и камней пяти метров высотой, до дома не добралась чуть-чуть, свернула, завалила поле. Правда, медленно шла — семьи успели вывезти...

Меня сажают на почетное место — специальную подушку в центре дукона, рядом с центральным столбом. На круглый низкий столик достархан кладут пшеничную лепешку сантиметров 35 в диаметре и ставят чайник. Беру кусок лепешки левой рукой и невольно вздрагиваю — я все-таки среди мусульман, могут обидеться, что хлеба касаюсь не той рукой. Однако Ихбос смеется:

— Давай, давай! Мы все-таки советские люди.

 

Ихбос, оказывается, бывший ишка-шимский журналист, сейчас преподает литературу школьникам, говорит по-русски легко, чисто.

— В Ямчуне живет человек пятьсот, и все мои родственники. Кишлак-то пошел от моего деда (прадеда или еще раньше?) и трех его братьев. Он был аскером-солдатом у шугаанского хана и за храбрость вместо золота попросил в награду эту землю — здесь раньше кругом лес был, — теперь остались лишь заросли облепихи в пойме и на островах, да и те сильно прорежены афганцами. Стали тут вчетвером жить с братьями, над ними выше по склону один афганский солдат — сарбоз поселился, кумиться не хочет. Они его к себе позвали, выпили и спросили: «Хочешь с нами в дружбе жить?» — «Нет — говорит, — я сверху с... вам на головы буду!» Тут как стали они его бить, еле ноги унес...

В этот" момент сразу послышалась стрельба, шедшая вдалеке. Выскочив из дома, мы в бинокль на противоположном берегу увидели бегущие вниз по склону горы фигурки, дым, поднимающийся над укреплением, услыхали разрывы гранат и автоматные очереди. Там располагался кишлак Хандут. Люди Наджметдина, афганского таджика, окончившего Академию имени Фрунзе, а теперь предводителя отряда оппозиции численностью около полка, с боями проходили вверх по «афганскому аппендиксу», этому порождению русско-британского договора 1895 года, отгородившему некогда Британскую Индию от российского Памира. Наджметдиновцы, пришедшие из Пакистана, подавляли слабое сопротивление подчиненных Кабулу афганских сарбозов, убивали коммунистов и занимали территорию, чтобы установить «пакистанский», то есть исламский, закон.

Наджметдин — чужак на этой земле в отличие от легендарного Ахмад-Шаха Масуда из Панджшира — ведь на той стороне такие же ваханцы, как и на нашей, не таджики, а потомки древних саков-хаумварага, смешавшихся, вероятно, с тюрками, и исповедующие исмаилизм, тогда как таджики — сунниты. Но у Наджметдина была сила, как бы ее ни называли, бандой или оппозицией, и по праву сильного он брал власть, как это водилось здесь искони.

— К нам они, конечно, не полезут, побоятся ответных действий, — говорит Ихбос. — А вот грабители, после того как сняли проволоку на границе, распоясались, прошлой зимой по замерзшему Пянджу ночью переходили и грабили Вранг, километров десять выше Ямчуна. Ведь по сравнению с нами они нищие, там же война. И не защитишься — пока до телефона добежишь, пограничников вызвать... А ружья у нас стали еще в семидесятые годы отбирать, наверное, чтобы не охотились на архаров, которых всякие шишки и иностранные туристы отстреливают.

Часам к шести на достархане появляются миски с мясной похлебкой-шэрво, сваренной по случаю моего приезда: мясо — редкий гость на столе памирца; обычная пища — суп из бобовой лапши, лепешка и чай. Едят за столом только мужчины, женщины и дети — отдельно. К сумеркам все пьют чай — черный, а не зеленый, как на равнине. На Памире культ чая, однако нынче он по нормам, как и мука, и сахар, и все то немногое, что сюда еще завозится.

Приходит молчаливая жена Марод-Али, расстилает кошмы — на одну ложатся, другой укрываются. На женщинах все домашнее хозяйство, а мужчины пашут, пасут скот, занимаются ремеслом — до сих пор в ходу довоенные изделия кустарных кузнецов...

Твердыня Ямчуна

Пока стена Юмгана мне верна.

Носир Хосров

На завтрак подали вчерашнюю лепешку и налили в полулитровые пиалы наваристый ширчой — чай с молоком, маслом и солью, к которому привыкаешь не с первого глотка. Судя по тому, что он распространен от тибетцев до калмыков, рецепт его восходит к эпохе Великого переселения народов.

Наш скакун — мотоцикл: мы с Ихбо-сом въезжаем по такой крутой серпантине, что приходится сидеть на коляске верхом, чтобы окутанная клубами пыли машина не перевернулась. Останавливаемся напротив угрюмых развалин цитадели, занимающей вытянутый треугольник вершины огромного утеса; у подножия его течет речка.

По огромным глыбам спускаемся к чистейшей воде потока и, перейдя его, карабкаемся по склону, попадая в крепость прямо у основания мощной призматической башни, защищавшей некогда этот опасный участок. Башни, стены, лабиринты развалившихся жилых помещений сложены из небольших камней, некогда скрепленных глиной. Теперь даже мальчишка может разобрать их руками. Я выхожу на край площадки — с почти километровой высоты открывается вид на окутанную утренней дымкой долину. Направо, вдоль западного обрыва, вниз ползет исчезающая вдалеке лента огромной стены, двойной, подобно китайской. Внизу, невидимая отсюда, другая стена, перегораживающая основание склона. Слева — глубочайший обрыв. Вся треугольная гора превращена в крепость. Она ровесница Каахки.

Подо мной расстилаются зеленые луга Ямчуна, и смысл системы крепостей вдруг открывается как на ладони: Вахан — стручок гороха, и сочные горошины горных оазисов перемежаются безжизненными пространствами; пройдя каменистые осыпи, торговый караван или военная кавалькада оказывались среди угодий, где несколько дней отъедались уставшие кони; но если ты враг — только зубы поломаешь о крупинки кремня в каждой горошине — крепости, господствовавшей над каждой долиной.

Я спускаюсь из любопытства туда, где далеко внизу стена превращалась в сияющую под солнцем запятую. Лишь камни и щебень усыпают склон, да редкие кустики саксаула темнеют там и тут. Снизу — истончаясь, башни и стены цитадели темнеют зубчатой полоской.

Почему жизнь в древней крепости не угасала и в смутную эпоху Великого переселения народов? Есть предание, что вблизи нее находилась столица сиахпу-шей, недаром одно из имен твердыни — Замор-и-Аташ-Параст — «Крепость огнепоклонников». А меж тем, возвращаясь из Индии в 642 году, буддийский монах Сюань Цзан посетил столицу Вахана — город Хуньтодо, там был древний буддийский монастырь, но до того жители были огнепоклонниками. А ведь кишлак Хандут, где вчера шел бой,— это же и есть Хуньтодо в иероглифическом написании! Вероятно, именно правители древнего Вахана пытались вдохнуть жизнь в доставшуюся по наследству огромную крепость...

Делая передышки, я неторопливо поднимаюсь обратно. Вместе с Ихбосом возвращаемся к мотоциклу.

— Свожу тебя к теплому источнику, он называется Зиарех Биби-Фатима — Источник Фатимы, — жены Пророка — это у нас вроде бани, а вода еще к тому же целебная, родоновая, — говорит он.

Мотоцикл вскоре привозит нас на край обрыва; внизу, в глубоком сае с отвесными краями, кипит речка, и через пропасть переброшен хлипкий мостик из веток — пешая тропа. По такому мосту нужно идти, глядя вперед: стоит опустить глаза, неминуемо покачнешься — пиши пропало.

Чуть дальше в ущелье обрушивается водопад, а в стороне над обрывом — небольшой мазар: увенчанный рогами горного козла алтарь с полукруглой нишей для лампады, где лежит жертвенный камушек.

— Почему на мазарах укрепляют рога? — спрашиваю Ихбоса.

— У нас, памирцев, горные козлы и бараны, обитающие в высокогорьях, считаются чистыми, священными животными — «фаришта», и их рога оставляют на священных местах — оштонах.

Действительно, место, где мы находились, над чистой рекой, у подножия поднебесной скалы — напоминало индийское убежище святого в горах.

— Мы исмаилиты, — продолжил Ихбос. — Это наша вера, в которую нас обратил в XI веке великий поэт и учитель Шо-Носир Хосров: он поселился в Юмгане, в афганском Бадахшане, после долгих странствий. Духовным нашим главой считается Ara-Хан, живущий сейчас в Швейцарии, но в каждом районе есть наставник — пир. Пиры есть и у нас, и на афганской стороне — например, вчера в Хандуте люди Наджметдина захватили пира и угрожали расстрелять, если гарнизон не сдастся: ведь для них убить исмаилита, памирца — меньший грех, даже чем неверного русского!

— В чем символ вашей веры?

— Исмаилиты считают, что бог троичен и главным его воплощением является Аликуль — Мировой разум...

Да, это так: исмаилизм — уцелевшие в суровых ущельях до наших дней отголоски древнего учения гностиков, легко усвоенные памирцами благодаря их буддийскому и древнеиран-скому наследию эпохи Великого шелкового пути. Но вобрал он также и древние обычаи почитания священных рощ и источников, один из которых — перед нами.

Раздевалка — домик с холодным мраморным полом — сооружена прямо над пропастью, ладный мостик со ступенями ведет к небольшому бассейну в толще скалы, куда из трещин хлещет теплая безвкусная вода. Над бассейном клубится в холодном горном воздухе пар.

Ихбос плюхается в бассейн и машет рукой:

— Давай сюда!

Вода — как парное молоко, теплая и в то же время освежающая, не хочется вылезать. Однако пора покинуть древний источник: сегодня я должен двинуться дальше.

Шелковый путь — дорога, на которой не останавливаются!

Убежище в горах

То между осыпей шел,

то вдоль потоков седых.

Носир Хосров

В кузове грузовика я отправился в поселок Лянгар, что стоит в сорока километрах от Ямчуна, в самом начале долины. Там я предполагал остановиться у Зурбека Муллоева, старого учителя истории, адрес которого мне дал Ихбос.

Добравшись до Лянгара, я спросил нужный мне дом у людей, обрабатывавших огород, и направился по пыльной дороге, лежащей на высоте трех тысяч метров, мимо похожего на многопалую кисть утеса, где некогда располагалась старая русская застава. Огромная гора расщепляла долину надвое: направо шла населенная теми же ваханцами, но афганскими, долина Вахан-Дарьи, ведущая к перевалу Барогил, а через него в Читрал и Индию; налево лежал пограничный каньон реки Памир.

Огражденный высоким дувалом с добротными железными воротами, дом Зурбек-Шо выходит прямо на крутую серпантину дороги, ведущей на Восточный Памир. Я приоткрыл ворота и оказался в пустынном солнечном дворике. Выглянула и исчезла испуганная ребячья физиономия, пробежала девочка, прижимая к груди кошку. Тишина...

Старого учителя я нашел на веранде, где он, лежа в исподнем на кошме, отдыхал после работы на «хошаре» — всем селом строили дом его старшего сына Мулло, учителя биологии. На этот раз возвели стены. Потом сообща будут класть стропила, хозяин же должен в благодарность угостить и напоить односельчан.

— Садись, чай пить будем, — пригласил меня Зурбек, слегка вялый оттого, что сам тоже немного угостился брагой. — Сейчас они придут, все сделают.

Он имел в виду снох.

Лицо у Зурбека типичное для памирца — прямоугольное, спокойные манеры гостеприимного сельского патриарха. Дом, под стать хозяину, старый, большой, с пристройками, кухней с печкой и газовой плитой, немного запущенный, однако куда более зажиточный,

 

чем назарбековский. Видно, что обживались не одним поколением.

— Что будешь тут делать? — спросил Зурбек-Шо.

— Хочу посмотреть крепости Кала-и-Зангибор и Ратм.

— Кала-и-Зангибор в Хиссоре, полтора километра ниже Лянгара, а Ратм — три километра выше, ее издалека видно.

Мы уговорились, что я проживу у Зурбек-Шо несколько дней. Более удачное место для моей стоянки трудно подобрать — прямо над домом, на той стороне кипящей речки, располагались мазар и гранитные скалы с писаницами, относящимися к эпохе саков и кушан. Ведь здесь, окончив труднейший путь по высокогорьям Восточного Памира, древние купцы оставляли рисунки-пиктограммы как благодарственные надписи. Так же поступали позднее и удачливые охотники. А еще позднее оставили надписи русские бойцы легендарного отряда полковника Ионова, спасшие в 1891 году ваханцев от афганцев и резни.

Осматривая Кала-и-Зангибор, я, к своему разочарованию, обнаружил, что та раннесредневековая крепость, находившаяся на скалистом гребне в центре кишлака Хиссор, разобрана до основания и превращена пограничниками в укрепрайон с противопулевыми стенками и дзотами. На попутной машине, везшей газовые баллоны по заставам и кишлакам, я добрался до крепости Ратм. Развалины ее, высящиеся на одиноком утесе, точно бастион, выдвинутый над головокружительной пропастью, на дне которой шумит река Памир, видны издалека и кажутся странно приземистыми на фоне огромных гор афганского берега.

Крепость Ратм запирает сверху долину Вахана, защищая подступы из узкого памирского каньона, и не случайно в ней обнаружены в изобилии черепки еще кушанской эпохи. Однако сами стены замка сложены в средневековье, причем следы пожара, которые и сейчас хорошо видны, относятся, как говорят старожилы, едва ли не ко времени афганского нашествия. Голубыми глазами двух древних водоемов глядит крепость на редкие облака и тени великих гор, и, должно быть, призраки давних времен, точно живые, пробегают перед ними...

Тем большим сюрпризом было для меня то, что рассказал вечером веселый бородач Мулло:

— Над кишлаком Зонг, в нескольких километрах ниже Лянгара, есть пещеры; говорят, они такие глубокие, что под Пянджем идут на ту сторону.

— А там были археологи?

— Нет, они только крепости и рисунки смотрели, а в пещеры не поднимались.

До сих пор я обследовал только памятники по трассе шелкового пути, а теперь загорелся идеей подняться в горы.

На следующий день мы с Мулло вышли из дома с первым пением птиц и начали подъем. Отроги почти семитысячного массива пика Маркса над Лянга-ром и Зонтом сложены из мрамора — черные, белые, красные, желтоватые мраморные скалы красиво выступают из осыпей, точно гигантские жаровни и бастионы. Длинные шлейфы осыпей круто спускаются со склонов, камни хрустят под ногами; присядешь на камушек возле кустика саксаула или терескена, удерживающего сползание щебня, отдышишься — и дальше. Наконец мы вползли на широкий дашт, безжизненную террасу где-то на высоте четырех тысяч метров. Здесь проходит лянгарский арык, и я приникаю к журчащей воде. Жалко, что в Вахане не растет дикая вишня, кислые плоды которой прекрасно утоляют жажду путника в безводных горах Шугнана.

— Пещеры выше, еще столько же, сколько прошли, — показывает на нагромождения скал Мулло.

В вязаной шапочке и туристских ботинках он похож на альпиниста. Лезем по камням, на которых то там, то здесь видны желто-зеленые подушки колючего акантолимона. Каждый шаг теперь дается с трудом, цепляешься за глыбы руками, чтобы не оступиться. Теперь мы уже выше уровня горных пастбищ, на которых с весны до осени нагуливает вес скот.

За четыре часа мы поднялись на высоту 4600 метров. Огромные коричневые скалы встают на фоне уходящего в небеса каменного гребня. Пещеры скрываются где-то среди хаоса исполинских глыб. Мулло отправляется на разведку, он лазает по скалам как кошка. Я медленно двигаюсь за ним, перепрыгивая с камня на камень, и вскоре слышу призывный крик.

Ба-а! Да здесь, кажется, целый пещерный город — сложенные из камня дома без крыш, скрытые под сенью скал, обложенные глыбами щели выходящих из недр вентиляционных колодцев, ограда, похожая на крепостную стену, а за ней крохотная райская долина — загон для скота, где зеленеют ковыль и гипчак, столь необычные для этих голых каменных гор. Над всем этим господствуют зловеще-резкие развалины сторожевой башни. Когда она была построена и для чего?

— Это «турф», убежище, куда скрывались жители Зонга от врагов, наверное, его построили в XVII-XVTII веках, — говорит Мулло. — А вот и вход! — показывает он на темную дыру под скалами.

Лезем туда, зажигаем фонарик. Короткий ход приводит нас в узкий длинный зал с высоченным треугольным сводом, как в старинной горной выработке. Пол весь усыпан костями животных, попадаются и человеческие. В углу, на каменной приступке, жутко скалятся черепа. На высоте, где атмосферное давление на треть ниже нормы, восприятие притуплено. Однако при виде этой картины невольно становится не по себе, и спрашиваешь: что скрывается там, в темных недрах пещерных ходов?

Под ногами хрустели ребра и позвонки. В конце зала ход шел вниз и там двоился — один рукав уходил вглубь, другой вел в почти такой же зал: там на полу лежали куски недозрелого мумиё. В это время фонарь стал тускнеть, и опасение остаться в этих лабиринтах в кромешной тьме, которая, точно камень, наваливается на грудь, стесняя дыхание, погнало нас к выходу. Жаль, что не смогли пройти дальше.

— Говорят, при афганцах сюда люди поднимались, скот весь поели, а воды у них не было... — рассказывает Мулло, помогая мне вылезти. — Тогда «лашкари кукан» — «ломающие горы», так себя называли солдаты афганского эмира Абдуррахмана, вторглись сюда и ни старого ни малого не пощадили, женщин в рабство забирали, жгли и грабили. Был такой Каршо, наш национальный герой, его могила в Ратме, — он хотел с афганцами сражаться, но они его предательски убили. Тогда Ионов с летучим отрядом из Оша пришел и афганцев выгнал.

Да, Памир почти единственная среднеазиатская территория, которая добровольно попросилась в русское подданство.

Мулло нужно спешить домой, а я хочу спуститься в огромный естественный амфитеатр полукилометром ниже, где возле голубого озерка виднеются развалины кишлака Дырч и средневековой крепости Абрешим-Кала (Шелковая крепость — интригующее название!). Мы расстались, и я начинаю спускаться по скалам, которые, точно ступени, все круче уходят вниз. Для тренированного скалолаза здесь нет, конечно, особых препятствий, но для новичка вроде меня... Стоит сделать неверное движение — и вниз лететь метров двести. Где-то уже ниже середины обрыва, с трудом, почти на руках добравшись до узенького карниза, я обнаруживаю, что по трещине, на которую рассчитывал, спуститься нельзя и что вниз на десятки метров идет отвесный утес. Сразу начала мешать сумка с фотоаппаратами. Я пытаюсь пройти по сужающемуся карнизу и перескочить на соседний выступ, однако это оказывается невозможным. Опираюсь на камень, он вдруг вывертывается из-под руки, и несколько мгновений я с похолодевшей спиной балансирую над пропастью. Дрожь в пальцах и глухое отчаяние усталости придали новые силы. Вжавшись в скалу, по маленьким выступам я вскарабкался на прежний свой путь и, обойдя поверху опасное место, продолжил спуск. Ниже обрыва пошла бесконечная осыпь. Иногда я принимался бежать по ней, чтобы скорее добраться до текущего внизу ручья. Наконец я, совершенно измотавшись, опускаюсь на колени к воде старого знакомого — лянгарского арыка, одного из тех творений человеческих рук, на которых держится жизнь в этих горах.

К вечеру на черное небо высыпали громадные памирские звезды, и Большая Медведица светила мне так же, как в глубокой древности сияла она кочевникам-сакам, освоившим это нагорье. Их курганы лежали там, где через века прошел Великий шелковый путь, соединяясь далеко на востоке с Млечным...

Максим Войлошников Фото автора

(обратно)

«Они здесь! Отсюда они за нами наблюдают!»

Как стало известно из контактов с Высшим Разумом, Луна представляет собой искусственное небесное тело, созданное Внеземными Цивилизациями более 100 тысяч лет назад. На Луне располагаются научные лаборатории многих ВЦ гуманоидного типа. В некоторых из них работают десятки земных ученых...

Поезд Москва — Санкт-Петербург отправлялся где-то около полуночи. И едва он тронулся, я улегся на верхнюю полку и отвернулся к стене — отъезд мой был неожиданным, и поразмыслить кое о чем просто не хватило времени...

Общение с Высшим Разумом (представителями одной из Внеземных Цивилизаций) открыло такой источник информации, что вскоре вместе с контактерами Виолеттой Малеволь и Геннадием Амуни мы стали отрабатывать десятки вопросов из разных областей знаний. Но подобный материал требовал неоднократной перепроверки, подключения к нашей работе других контактеров, поэтому время от времени материалы я отсылал Малеволь в Санкт-Петербург или приезжал сам. Правда, несколько дней назад я вовсе не помышлял ни о какой поездке.

Началось все с того, что ко мне нагрянул один из моих знакомых и молча выложил на стол несколько отпечатанных на машинке страниц...

Из неофициальных источников

Солнце стояло в зените, когда военный катер с десятком автоматчиков на борту и тремя офицерами, заглохнув, ткнулся носом в песчаный берег острова Барсакельмес. Аральское море было спокойно, небо без единого облачка, поэтому офицеров, первыми спрыгнувших на голый береговой откос, несколько удивила клубившаяся невдалеке серая стена тумана. Глядя на него, майор усмехнулся и задумчиво произнес:

— Пойдешь — не вернешься...

— Что вы имеете в виду, товарищ майор? — недоуменно посмотрел на него один из офицеров.

— Ничего. С казахского название острова так переводится.

— А, мифы и легенды, — офицеры засмеялись. — Вы и сказкам верите, товарищ майор?

Он не ответил, а через несколько минут растянувшиеся шеренгой солдаты вместе с офицерами подходили к полосе тумана. И чем ближе, тем все острее испытывал майор непонятную тревогу. Очевидно, сказывалась неопределенность характера их экспедиции. Им надлежало проверить сообщения многочисленных очевидцев о наблюдавшихся на острове непонятных явлениях. Здесь неоднократно видели НЛО, светящиеся шары, а в некоторых местах люди испытывали беспричинный ужас, им уже чудились всякие привидения... Но каким образом можно проверить эти, мягко говоря, факты с помощью отделения солдат, майор даже представления не имел. Однако, если нечто подобное им все-таки встретится, он уж церемониться не станет — на сей счет инструкции даны ему четкие...

Туман оказался настолько густым, что в нескольких метрах человека едва можно было различить. Майор приказал солдатам не растягиваться и находиться на расстоянии друг от друга в пределах видимости, не разговаривать и тщательно наблюдать за местностью.

Туман оборвался неожиданно, и офицеры увидели впереди высокий забор. Майор мог поклясться, что в этом районе острова никакого забора быть не могло, и никто никогда не упоминал ни о чем подобном. Еще не понимая, может ли это открытие чем-нибудь грозить, он подал знак остальным быть предельно внимательными, оружие держать наготове. Однако сколько они ни прислушивались, никаких подозрительных звуков из-за ограды не уловили. Подпрыгнув, майор повис на заборе и осторожно подтянулся на руках. Он увидел у подножия невысокого скалистого холма деревья, похожие на пальмы; рядом находился шар метров пяти в диаметре и переливался матово-серебристым блеском, неподалеку стояли три человека; на поясе у каждого висело оружие, напоминающее детский лазерный пистолет, но приличных, не игрушечных, размеров. Это было уже серьезно.

Спрыгнув на землю, майор приказал бесшумно двигаться вдоль забора, оружие снять с предохранителя и быть готовыми к бою. Почему он вдруг все так однозначно решил, майор вряд ли мог объяснить и самому себе. В голове засело одно: там вооруженные люди, одетые не «по-нашему», а дальше в соответствии с этим выводом доведенные до автоматизма действия — попробуют оказать сопротивление, откроем огонь. И когда цепь солдат оказалась перед широким проемом в заборе, майор махнул пистолетом, и все молча ринулись к сверкающему шару. Люди, стоявшие рядом, лишь сделали попытку достать свое странное оружие, как были срезаны автоматными очередями.

Приказав ничего никому не трогать, майор обыскал трупы, вынул у одного из-за пояса длинную толстую трубку с ручкой и несколькими разноцветными кнопками на ней. Поведя дулом в сторону, он направил его в песок и нажал одну из кнопок, но... ничего не произошло. Не последовало ни лазерного луча (майор почему-то ожидал именно его), ни даже выстрела.

— Вот это да, — присвистнув от изумления, стоявший рядом офицер присел на корточки и дотронулся до темного пятна на песке. Но тут же отдернул руку, словно обжегся. Теперь и остальные заметили небольшое, становившееся прямо на глазах коричневым пятно спекшегося песка. И это всего за несколько секунд! Какая же температура нужна для этого?

— Товарищ майор, за шаром вход в пещеру обнаружили...

Темный проем в скале был достаточно широк, чтобы разом могли пройти несколько человек. Майор махнул рукой офицерам, чтобы они проверили, что внутри. Сам он на этот раз решил не торопиться, подсознательно уже догадываясь, что судьба столкнула его с чем-то таким, чего не сумеешь понять до самой смерти. Зато вероятность встречи с ней здесь самая что ни на есть высокая. И оказался прав...

Они вошли в небольшой зал, уставленный длинными столами, с непонятной аппаратурой, в центре которого, очевидно, находился пульт управления. За столами, склонившись над приборами, сидели облаченные в темные комбинезоны огромные существа более чем двухметрового роста, внешне очень похожие на людей. А вдоль столов прохаживались (некоторые толпились у центрального пульта) маленькие человечьи в серебристых комбинезонах — суетливые карлики ростом метр с небольшим. Зал был залит ровным светом, льющимся неизвестно откуда. И тут тишину разорвали автоматные очереди. Было видно, как падали в проходах между столами заметавшиеся карлики, однако пули совершенно не причиняли вреда двухметровым существам. Они-то и дали отпор нападавшим...

Майор предусмотрительно зашел в пещеру последним. Теперь он оказался в самом выгодном положении при отступлении, которое обернулось паническим бегством.

Однако самое поразительное в этой истории то, что предпринятый буквально через несколько дней новый поход в этот район оказался безрезультатным. Прочесав вдоль и поперек весь остров, военные не обнаружили ни забора, ни диковинных деревьев, ни шара — НЛО, ни пещеры, оборудованной ультрасовременной электронной аппаратурой.

Прочитав, я взглянул на невозмутимо курившего моего знакомого и спросил:

— Ну и какой же процент достоверности всего этого? Откуда такие данные?

— Этот самый майор и рассказал, — усмехнулся он. — Почти два года мол

чал, теперь вот...

Второй случай не имел ничего общего с первым.

Июльскими днями 1870 года в селе Быково Тверской губернии прокатились слухи, что местный дорожный инженер нашел клад. И многие считали эти разговоры далеко не беспочвенными. Всем давно было известно, что у священника сельской церквушки, находившейся в четырех верстах от села, имеется тайная карта, на которой помечено, где тот клад захоронен. Однако карту эту, естественно, никто и в глаза не видел, а подобные россказни молодые слыхали еще от своих отцов. Так что, где правда, а где ложь, сказать было трудно. Но факт оставался фактом (и на это все селяне обратили внимание): инженер зачастил в церковь. Не однажды видели его со священником, они подолгу простаивали вдвоем с хмурыми лицами и неизвестно о чем секретничали.

И вдруг инженер стал нанимать мужиков в селе для каких-то работ. Отобрал меньше десятка, велел им взять необходимый инструмент и повел неизвестно куда...

Они не прошли и двух верст, когда у распадка, заросшего ивняком, инженер остановился и сказал:

— Здесь копать будете яму в ширину аршина (Аршин — 71, 12 сантиметра.) на три, а в глубину — пока не скажу достаточно. Все поняли?

Сам сбросил форменный китель, уселся на камень и, достав портсигар, закурил, напряженно глядя, как ловко и быстро орудуют ломами и лопатами мужики. Грунт здесь был тяжелый, каменистый. Вскоре они поскидали рубахи, и темные от загара спины их залоснились от пота. А ближе к полудню — и вообще выбились из сил. Угораздило их прямо в центре раскопа наткнуться на громадный валун — ни расколоть нечем, ни обойти нельзя. Однако инженер нисколько, казалось, не был этим обескуражен. Спустившись в яму, он очистил от земли край камня — тот засверкал, как полированный, и приказал откопать его полностью, не повредив.

Через час с небольшим инженер остановил работы и отослал мужиков в село на обед, оставив с собой лишь трех человек. Он долго задумчиво смотрел на «валун» правильной овальной формы и отливающий серебром, догадавшись, что это искусственное сооружение. Откопать же нечто подобное он никак не ожидал. Наконец инженер медленно исследовал гладкую овальную стенку, заметив по едва видимой правильной линии вроде бы контуры двери. Мужики молча наблюдали за ним. А он уже изучил неприметную дверь, стараясь найти замок или запоры, чтобы открыть ее. И нашел — непонятные и хитрые. Но едва начал с ними возиться, как совсем рядом зазвучала музыка. Испуганные восклицания мужиков заставили инженера обернуться. На краю распадка он увидел три человеческие фигуры в длинных белых одеяниях — двух парней и меж ними седобородого старца.

— Закопайте все, как было, — спокойно и строго произнес старик, — и уходите отсюда побыстрее...

В тот же момент все трое пропали, будто их и не было.

Инженеру помогли выбраться из ямы мужики — его била нервная дрожь, пот градом катил по бледному лицу. Крестясь и шепча молитвы, крестьяне закидали треклятый «валун».

Прошло тридцать лет. Июльским вечером 1900 года мимо этого места шли девушки из церкви домой, в село Быково. Неожиданно первые три исчезли одна за другой на ровном открытом месте. Закричав от ужаса и ничего не соображая, остальные девушки побежали в село, подняли всех на ноги. Пропавших искали почти два месяца, но так и не нашли...

Первое, что мне пришло в голову: трое крестьян оставались с инженером, когда старец заставил их прекратить раскопки, и три девушки исчезли на этом же самом месте спустя тридцать лет. Не существует ли здесь какой связи? Должна быть! Тем более что нечто подобное я читал уже не раз. Я порылся в папке и нашел письмо, присланное мне совсем недавно.

Чудовище Во-первых, своего имени я не называю, во-вторых, прошу верить мне на слово, так как никаких доказательств случившегося представить не могу. Произошло это в конце августа. Я волею обстоятельств оказался в довольно глухом, по меркам Донбасса, месте. Шел по проселку, когда меня обогнали «Жигули». Л по дороге, метрах в трехстах, навстречу двигался трактор «Беларусь» с прицепной платформой. Вдруг «Жигули» вильнули вправо и... исчезли. Я от неожиданности и удивления разинул рот. Когда подъехал трактор, я остановил его и спросил тракториста, видел ли он легковушку.

— А как же, дядя, — засмеялся тот.

— Где же машина? Парень оглянулся, лицо его сразу вытянулось, и он растерянно произнес:

— А и правда, — побледнел, задергал рычагами и крикнул: — Дядя, давай отсюда. От греха подальше... Но меня словно неведомая сила приковала к месту. Напуганный тракторист уехал, а я все стоял. И тут увидел... Над тем самым местом, где исчезла машина, появилось нечто необъяснимое: не то пролом какой-то, не то ниша в воздухе образовалась. И в ней я увидел залитое оранжевым светом пространство. Там громоздились крупные сооружения — в форме кубов, усеченных пирамид, шаров. И двигались спиральные фигуры. Они были вроде о двух ногах, о двух руках, во с головами, похожими и не похожими на огромные сосновые шишки. Эти длинные и тонкие существа изредка останавливались, жестикулировали, слышался отчетливый гул, какой обычно у нас сопровождает толпу. Я наблюдал эту картину, совершенно обалдев. По спине у меня мурашки забегали. Еще не опомнившись от сковавшего меня удивления и все усиливающегося страха, я вдруг увидел, что из «оранжевого окна» выплывает — именно выплывает! — какая-то тварь. Верхней своей частью она была похожа на скользкий, бородавчатый туго набитый матрац, причем где-то впереди торчала голова, напоминающая жабью, только в несколько раз больше. А нижняя часть этой твари состояла как бы из полупрозрачного вещества, пронизанного не то жилами, не то проводами. Вещество перекатывалось подобно воде, и тварь, пульсируя таким образом, двигалась. По своим габаритам она была гораздо больше коровы или лошади. Я не в силах был сдвинуться с места. Чудовище «наплывало» на меня, я мог уже рассмотреть на его морде что-то вроде глаз — тусклых, с тупым, холодно-свирепым выражением. Тварь, однако, «пропульсировала» мимо меня. И тут, обернувшись ей вслед, я обнаружил в стороне невесть откуда попавшую сюда козу. Коза громко орала, но с места не двигалась. Тварь, широко раскрыв пасть, вдруг обдала козу густой светло-желтой пенистой струей. Замирая от страха, чувствуя, что тошнота подкатывает к горлу, я увидел... Свалившаяся коза стала на моих глазах превращаться в студенистую массу. И тогда хищная тварь, отвратительно чавкая, принялась пожирать этот «студень». Ни рогов, ни копыт, ни костей или шерсти — ничего не осталось. Все «расплавилось»! Подгоняемый паническим ужасом, я бросился бежать, но почему-то к этому самому «окну». И почти сразу же налетел на два, движущихся мне навстречу, объекта. Каждый из них был на двух шарнирных «ногах», со многими гибкими, как шланги, щупальцами, а вверху у каждого на трех стержнях-«шеях» торчали правильной формы шары, гладкие и блестящие. Я успел лишь подумать, что это, очевидно, роботы, как один из них оттолкнул меня в сторону. Не обращая больше на меня никакого внимания, роботы стали прикасаться щупальцами к телу чудовища. Посыпались искры — голубые, долго не гаснущие. Тварь издала что-то похожее на хриплое мычание в, пульсируя, ринулась в «окно». Туда же, вслед за ней, скрылись и роботы... Я как бы очнулся и увидел, что стою один-оденешенек на том же месте, где исчезли «Жигули». И никаких «ниш», «окон» и аномалий вокруг. Лишь там, где недавно паслась коза, темнело влажное пятно, примерно около метра в диаметре, от голой земли поднимался парок. Я со всех ног бросился к трассе...

Случай этот произошел в Луганской области, о нем поведала своим читателям районная газета «Народная трибуна». Однако автор письма, приславший газету, сообщает, что такое место действительно у них существует. И местные жители уверяют, что подобное вполне могло произойти. Выходит, случай-то не первый? Что же это за «оранжевое пространство»? И не такое ли (возможно, бесцветное) поглотило девушек в 1900 году в Тверской губернии?

Вот эти и некоторые другие материалы, требующие тщательной проверки на контакте с Высшим Разумом, я и отложил на пару недель до очередной встречи с Малеволь в Санкт-Петербурге. Изменила мои планы в одночасье другая маленькая давнишняя газетная заметка. И теперь, лежа на верхней полке купе и слушая полночные разговоры пассажиров, я не мог заснуть и из-за событий, происшедших в английском городке Кентербери 18 июня 1178 года. Как ни странно, но...

В тот день было новолуние, и вечером толпа зевак любовалась ярким лунным серпом, сиявшим на западной стороне неба. И вдруг верхняя часть серпа раскололась. «Из трещины, — зафиксировал в летописи местный монах, очевидец необычного явления, — выбросился яркий факел, от которого разлетались пламя, горячие угли и искры, месяц бился и извивался, как раненая змея». Вскоре, однако, Луна приобрела свой обычный вид.

Спустя более чем 800 лет с этим аномальным фактом ознакомился научный сотрудник космического центра НАСА (США) Джек Хартунг, и он его сразу озадачил: уж не астероид ли огромной силы ударил тогда по Луне? И предположил: если подобный случай и произошел в конце XII века, то упасть астероид, по расчетам, мог лишь на невидимой стороне Луны, там и должен остаться след от его падения — приличный по размерам кратер.

Но больше, очевидно, чем сотрудника НАСА, заинтересовало это давнишнее и из ряда вон выходящее событие меня. Во-первых, потому, что оно касалось Луны, о которой мне было уже немало известно из рассказов контактеров с Высшим Разумом, а во-вторых, именно имеющаяся у меня информация о Луне и позволила усомниться в выводах американского ученого — такой крупный астероид просто не мог достичь поверхности Луны. Почему?

С этого вопроса все и началось. Что нам сегодня известно о Луне? Радиус ее — 1738 илометров, возраст -4,6 миллиарда лет. Существуют различные теории образования Луны. Считается, например, что Луна и Земля — «братья», появившиеся одновременно. Но есть и предположение, что Луна — часть Земли, ее огромный осколок... По теории японского профессора Накадзава, Луна является «пришельцем», попавшим вследствие притяжения Земли на ее орбиту. «Вращающаяся вокруг Земли Луна раньше была планетой Солнечной системы» — с такой гипотезой выступила группа японских ученых во главе с почетным профессором университета Киото Тюсиро Хаяси. Согласно их гипотезе, много лет назад Луна могла быть «захвачена» Землей, когда однажды приблизилась к ней. А до этого, как заявляют ученые, Луна вращалась вокруг Солнца, и ее орбита, вероятно, находилась между орбитами Земли и Венеры...

Наконец-то пассажиры в купе угомонились, выключили свет, и оно озарилось бледным лунным сиянием. Я повернулся к окну, надеясь увидеть диск полной Луны. В последние дни я часто и подолгу смотрел на нее, словно пытался отыскать на пятнистой ее поверхности доказательства того, что мне о ней стало известно с помощью контактеров В.Малеволь и Г.Амуни.

По данным Высшего Разума, человек появился на Земле 14,6 миллиона лет назад. То был первый круг земных цивилизаций. А второй начался 8,8 миллиона лет назад. Поэтому можно считать, что Луна появилась на земном небосклоне совсем недавно. В ее создании принимали участие очень многие Внеземные Цивилизации, и не только гуманоидного типа. Рождалась Луна в пределах Солнечной системы, недалеко от Сатурна. Однако «монтаж» ее, если можно так выразиться, транспортировку, а затем и установку на орбите осуществляла лишь одна Внеземная Цивилизация, обладавшая определенными техническими возможностями. С этого момента и исчисляется возраст Луны — чуть больше 100 тысяч лет, за которые внешне она стала выглядеть совершенно естественным небесным телом, подчиняясь всем физическим законам.

Луна была создана ВЦ как база для наблюдения за Землей, поэтому в лунных недрах появились многочисленные сооружения — научные лаборатории, исследовательские центры, жилые комплексы.

Однако своим появлением Луна вызвала на Земле глобальные катастрофы — наводнения, извержения вулканов, землетрясения, серьезные изменения в климате. Потребовалось 5 тысяч лет, чтобы на Земле установились новые климатические условия. Если в до-лунный период Земля делала оборот вокруг своей оси за 18 часов, то теперь сутки длились уже 24 часа. Но это сделало возможным в дальнейшем увеличить среднюю продолжительность жизни человека на нашей планете. Если все так действительно и было, то человек долунного периода здорово отличался от нас — почитателей Луны, без которой жизнь нам кажется просто невозможной. Но ведь это на самом деле так и есть. К Тому же Луна влияет не только на живую природу, но и на минеральный состав нашей планеты. Так что историю создания Луны, ее значения для Земли и человечества еще предстоит написать. И вероятнее всего — под диктовку Высшего Разума.

О том, чем занимаются Внеземные Цивилизации в своих лунных лабораториях, удалось частично выяснить через контактера Малеволь совершенно случайно. Мы с ней отрабатывали вопросы по выходу человека в тонком теле. То, что наше физическое тело имеет несколько, так сказать, энергетических двойников, известно давно, а сегодня ученые пытаются подтвердить это и экспериментально. Выход тонкого (или астрального) тела из физического, то есть отделение энергетического двойника, у людей частенько спонтанно происходит во сне. Однако некоторые способны выходить в тонком теле (путешествовать) и сознательно, в бодрствующем, так сказать, состоянии. Об этом мы с Малеволь и говорили. Рассказала она и о собственном полете в тонком теле на Луну. Конечно, это было не первое ее такое «путешествие», но утром она просыпалась с мыслью о том, что спала, как всегда, без сновидений. И вот недавно контактеры ВЦ впервые «позволили» Малеволь вспомнить, где она была, что видела. И больше всего ее поразил сам полет в тонком теле, неестественность и непривычность состояния, которое она при этом испытала. Поэтому большую часть ее рассказа занимало описание ощущений во время полета. Но, очевидно, тому, кто ни разу не прочувствовал ничего подобного, восторг Малеволь показался бы чуждым и мало понятным.

Оказавшись на Луне, Малеволь вместе со своим провожатым, контактером ВЦ, попадает в одно из помещений внутри Луны, представляющее собой огромный зал высотой этажей в шесть. И первое, что ей бросилось в глаза, это земные деревья — высоченные пальмы, окружавшие зал по периметру. Самое удивительное, что пальмы росли прямо из земли, и это Малеволь просто поразило.

Зал был устлан красным ковром с вытканным в центре золотым солнцем с лучами. Здесь стояли семь столов овальной формы, крышки которых были сделаны из материала, похожего на толстый черный плексиглас. Вокруг каждого стола — семь кресел. Покосившись на своего провожатого, Малеволь подумала, что все это напоминает ей ресторанный зал. И тут же ОН ей мысленно ответил: «Это зал — форвард». Малеволь стало смешно: «А кресла зачем? Если представитель какой-нибудь цивилизации окажется медузой, что ему в кресле делать?» — «Нет,— отвечает ОН ей телепатически, — Луну колонируют только гуманоидные цивилизации...»

Тут сбоку открылась какая-то дверь, и они вошли в другое помещение, но тоже очень большое: вверх уходили лестницы, поднимались металлические конструкции, все это переплетали шланги, тросы — разобраться во всем этом было довольно сложно. Да еще давило на психику нагромождение вокруг столов, приборов, ящиков... Правда, ОН сразу пояснил, что это лаборатория, а вдаваться в подробности Малеволь не стала. Она обратила внимание на стоящую в стороне стеклянную банку в полметра высотой и такую же в диаметре, в которой находились два каких-то полупрозрачных существа, по форме напоминающие древние палицы. Очевидно, они были живые, потому как слегка раскачивались из стороны в сторону. В жидкости плавали какой или нет, Малеволь не поняла. Однако, как биологу, ей очень хотелось узнать, что это такое. Оказалось, что существа эти — нечто среднее между животными и растениями и нужны они на тот случай, если ИМ, то есть ВЦ, как поняла Малеволь, не удастся предотвратить на Земле гибельную для человечества катастрофу. Тогда оставшимся в живых людям подобные существа станут и пищей, и жидкостью для утоления жажды одновременно...

Какая конкретно имелась в виду катастрофа, Малеволь уточнять не стала. Через несколько шагов она снова увидела такую же банку, где сидели два ежика-подростка. Чуть поодаль стоял аквариум размером с журнальный столик, в котором находился утконос. Первая мысль Малеволь была о том, что ОНИ хотят сохранить генофонд исчезающих на Земле животных, к ним утконос и относился. Но ей объяснили, что для НИХ это генетический материал — клетки используются для экспериментов. За аквариумом с утконосом Малеволь увидела клетку с ехиднами. И вот тут-то ее осенило. Она вдруг поняла, для чего нужны были ИМ эти земные животные...

Но через секунду Малеволь уже забыла о своей догадке. К ним приближался молодой человек в белом халате, с каким-то прибором в руках. Остановившись, он в упор взглянул на Малеволь, но ее не видел, а смотрел как бы сквозь нее. «Мы в тонком теле для него невидимы», — пояснил ОН, и Малеволь почему-то облегченно вздохнула. Оглянувшись, она заметила другого человека, тоже в белом халате, но уже пожилого, с заметной сединой в волосах. Он тяжело поднимался по лестнице. Для Малеволь показалось странным, что одет он был в костюм пятидесятых годов. Она сразу спросила, что это за люди, что здесь делают, и с удивлением обнаружила на ЕГО лице явное замешательство. После минутного молчания ОН коротко пояснил, что это — земные ученые, в разное время доставленные на Луну с их согласия для исследовательской работы. А на Земле они считаются без вести пропавшими...

На этом «сон» Малеволь и закончился. Однако совсем недавно она рассказала о нем человеку серьезному, почтенного возраста, которому доверяла, тому, кто с юных лет обладает способностью сознательно выходить в тонком теле. Выслушав Малеволь, он усмехнулся и сказал, что в ее рассказе нет ни капли вымысла. Однажды он тоже оказался в тонком теле на поверхности Луны. И вдруг увидел человека в скафандре, склонившегося .над каким-то прибором. Тогда ему и пришла в голову шальная мысль подойти и спросить у него, который час. Но лишь эта мысль промелькнула, человек в скафандре резко обернулся... Да, он давно уже знает, что люди на Луне есть.

Все эти контактерские истории породили у меня массу вопросов. Но больше всего интересовало одно: что можно было узнать о земных ученых, работавших и, возможно, работающих до сих пор на Луне? Но именно об этом Высший Разум давать информацию в то время не захотел. Спустя месяц я этот же самый вопрос задал московскому контактеру Геннадию Амуни, мало надеясь на то, что ему откроют подобную информацию. Ответ его меня ошарашил: Высший Разум может рассказать о земных ученых на Луне, но только о тех, кто уже умер.

Несколько часов спустя разрозненная информация Высшего Разума начала складываться в некую картину.

Итак, первый ученый, о котором удалось узнать, был З.Клозер (мать — еврейка, отец — немец). Семья Клозер переехала из Германии в Россию, в Петербург, в 1862 году, когда Клозеру исполнилось примерно лет семь. Это были образованные люди, давшие надлежащее воспитание и сыну. Он закончил университет, стал физиком, женился и уехал в Воронеж. Здесь Клозер поступил на работу в одну из научных физических лабораторий, где проводились всевозможные опыты. В то время подобных лабораторий существовало совсем немного, и представителям Внеземных Цивилизаций не стоило большого труда вести за деятельностью их сотрудников постоянное наблюдение. В 1910 году Клозер попадает в их поле зрения. Но далеко не случайно. Тайно от сослуживцев он ведет серьезную исследовательскую работу, делает научные открытия, ни о чем никому не рассказывая. Да это и понятно. Кругом волнения, неразбериха, революция, вскоре лабораторию ликвидируют, а Клозер остается без средств к существованию. Умирает его жена, детей у них не было, и он уезжает в деревню. Там его и застает гражданская война, принесшая с собой голод, смерть, грабежи и насилие. Шел 1924 год. Отчаяние 70-летнего Клозера доходит до предела. И вот в один из вечеров к нему неожиданно заявляется незнакомый человек, делится куском хлеба, ничего не требуя взамен. В тот момент Клозер плохо соображал, что говорил ему незнакомец о его научных трудах, да и вообще откуда мог узнать о них. А тот вдруг стал предлагать Клозеру продолжить его научные изыскания... на Луне. Нет, очевидно, Клозер просто ослышался, незнакомец вовсе не походил на сумасшедшего...

Через несколько дней этот странный субъект появился снова с целым караваем хлеба, которым щедро поделился с голодным стариком.

— Ну как, вы подумали над моим предложением? — спросил он, внимательно и участливо глядя на Клозера.

— Предложением? — искренне удивился старик, разомлевший от еды, и тут же, очевидно, вспомнив, лукаво хихикнул. — Да уж конечно, конечно, со всем моим удовольствием. Значит, на Луну-с, я вас правильно понял?

— Вы мне не верите? — мягко улыбнулся незнакомец. — Да это и не обязательно...

— Что вы, что вы, — почему-то обеспокоился Клозер, вероятно, боясь обидеть доброго человека, — Мне ведь терять нечего, я одинок, жизнь свою, считай, прожил... Так что я к вашим услугам...

— Ну и отлично, — мужчина посерьезнел и поднялся. — С собой возьмите только рукописи, необходимые книги...

Ночь стояла лунная и настороженная. Они пошли огородами к реке, за которой начинался лес. Перейдя по шаткому деревянному мостику, Клозер невольно поднял голову и взглянул на сияющий серп. «А что, если он правду говорил про Луну?» — неожиданно подумал Клозер, и его охватил непонятный страх. Хотя чего вдруг испугался, объяснить вряд ли смог бы.

— Вот мы и пришли...

Впереди за редкими деревцами на небольшой полянке Клозер увидел серебристую полусферу, от которой исходило мягкое сияние, и двух человек в таких же серебристых комбинезонах, спешивших им навстречу. Подойдя, они улыбнулись Клозеру, как давнему хорошему знакомому. Он пожал им руки, и страх моментально исчез...

Клозер умер на Луне в возрасте около ста лет в 1954 году.

Эта история навела меня на довольно мрачную мысль: неужели действительно талантливым людям на Земле уже нет возможности отдавать свои силы и знания на благо человечества? Вряд ли кто хватился в 1924 году в воронежской деревне одинокого старика, когда вокруг гибли и пропадали тысячи молодых. А вот для представителей ВЦ, очевидно, это очень важно — ведь в данном случае пожилого человека на Земле уже ничего не держит и ему легче смириться с пребыванием на другой планете.

Когда я попросил Амуни связаться с Высшим Разумом и выяснить, прав ли я в своей догадке, ему ответили: и да, и нет! Это означало, что на самом деле здесь все гораздо сложнее. Может, поэтому и рассказали нам о судьбе другого ученого, физика-ядерщика, работавшего инженером на военном заводе в Уфе. В жизни его произошли трагические события, и в 1946 году, в возрасте 36 лет, он вынужден был дать согласие продолжить научную деятельность на Луне. Но главное — у него остался сын, который сейчас работает научным сотрудником в одном из научно-исследовательских институтов под Смоленском. Он вырос в детдоме и вряд ли знает правду о своем отце...

Этот физик умер на Луне в 1980 году. Занимался он усовершенствованием энергетической защиты Луны. Хотя она и имела защитное поле с момента своего создания, оно постоянно совершенствовалось. Может показаться странным, но существенный научный и практический вклад внес в это дело именно земной ученый, физик из Уфы.

Вот почему, опираясь на эти гипотетические пока данные, я не мог согласиться с американскими учеными, вернее, их однозначной трактовкой описанного в летописи явления, случившегося 18 июня 1178 года. Ведь энергозащита Луны ставилась именно против крупных небесных тел, способных нанести непоправимый урон тем, кто на ней работал. Но тогда что же случилось на Луне 18 июня 1178 года?

В числе множества вопросов, которые мне предстояло выяснить и перепроверить с Малеволь, был и этот. Однако не меньше меня интересовали и другие. Например, кто были те незнакомцы, которые в самые трудные минуты жизни для Клозера и физика-ядерщика из Уфы неожиданно появлялись, предлагали «эмигрировать» на Луну и исчезали?

Не так давно попал мне в руки испанский журнал «Mas alia», в котором несколько лет назад была опубликована статья уфолога С.Франкседо «Они здесь! Отсюда они за нами наблюдают!». Эти слова принадлежат американскому астронавту Н.Армстронгу, первому землянину, ступившему на поверхность Луны 21 июля 1969 года. По утверждению С.Франкседо, «пока уфологи спорили о том, подлинные или фальсифицированные получаемые ими из разных концов света фотографии НЛО, правду или нет рассказывают вступавшие с инопланетянами в контакт люди, пришельцы уже давно жили среди нас и успели «убедить» правительства наиболее развитых государств в необходимости сотрудничества». Это была цитата автора из «Доклада Матрикс», сделанного в конгрессе США. Как ясно указывает С.Франкседо, договоренность с инопланетянами была достигнута правительствами США и СССР еще в конце 60-х — начале 70-х годов.

А если эта информация подтвердится?

А. Глазунов

(обратно)

«Голубые каски» против «красных кхмеров»

«И на этот раз обошлось»,— невозмутимо констатирует механик нашего вертолета после того, как мы приземлились в Сиемреапе: беглый осмотр показал, что мы послужили мишенью для воинственных «красных кхмеров». К счастью, две пробоины в лопасти винта не повлекли за собой катастрофы. Однако не всегда полет проходит так благополучно. За месяц до нас, как раз в этой зоне, был ранен пилот Олег Прокопьев, тридцатисемилетний капитан российской авиации, ветеран Афганистана. Трагедии удалось избежать благодаря быстроте реакции его помощника. «Обычные будни»,— уверяет Виктор Кравченко из Тюмени.

Здесь, в Камбодже, такой же бедной стране, как Бангладеш и Эфиопия, где с 15 марта 1992 года проводится самая большая за всю историю Объединенных Наций операция по восстановлению мира, смерть подстерегает на каждом шагу — ее несут и партизаны,

 

и сотни тысяч мин, и тропические болезни. Интернациональный контингент зарегистрировал уже потерю двенадцати человек. При мне индийский сержант Мадхав Раи умер от малярии...

Их называют «голубыми касками», защитниками мира. С 1948 года они вмешиваются в самые опасные кризисные ситуации. За прошедшие 44 года они оказали помощь пятистам тысячам людей, потеряв при этом 750 своих. По правилам, солдаты ООН имеют право применять оружие только в целях личной защиты. В 1988 году дело восстановления мира и безопасности было удостоено Нобелевской премии.

Русских здесь около сотни. Под флагом Организации Объединенных Наций летает шесть вертолетов Ми-8 и три Ми-26 из тюменской нефтеразведки. Кроме них, есть еще тринадцать военных Ми-8. Все они выкрашены в белый цвет, на военных вертолетах спереди изображен флаг России.

 

Работа вертолетчиков трудна и зачастую опасна. В воздухе они проводят по 80 — 100 часов в месяц, причем в стране, где нередка низкая облачность, а авиационное обслуживание оставляет желать лучшего. «Красные кхмеры» не раз стреляли по ним, так что теперь приходится летать на высоте не ниже 1300 метров. Валерий Жукович говорит: «В России сегодня для нас не хватает работы, и когда представилась возможность поехать сюда, мы с удовольствием подписали контракт».

ООН ведет тут работу по трем направлениям. Первая миссия — военная, для создания буферной зоны на линии прекращения огня. Вторая состоит в снаряжении наблюдателей за выполнением договоров. Третий вид деятельности носит политический характер. Как раз к этому, третьему разряду относится операция в Камбодже.

Контингент УНТАК (Переходные власти ООН в Камбодже) составляют 15 400 «голубых касок» и почти 7 тысяч гражданских лиц, представляющих более тридцати государств. На этот раз он призван способствовать проведению в стране первых свободных выборов, которые намечены на май 1993 года.

В сердце джунглей, на севере провинции Прэахвихеа на границе с Лаосом и Таиландом, группа из четырех военных наблюдателей — ирландца, чилийца, сенегальца и египтянина — обречена, по всей видимости, на изоляцию. «Мы забыли уже, как выглядит внешний мир. Ни газет, ни почты. Нет возможности общаться с нашими семьями», — жалуются они. Это жизнь, полная не только лишений и напряжения, но и скуки. Единственная таверна среди нескольких домиков на сваях не может удовлетворить ни одного из группы, так что готовят они сами себе по очереди, и бывает, например, что стряпня ирландского майора приходится не по вкусу египетскому капитану.

Местные жители принимают новоприбывших, но не стремятся войти с ними в непосредственный контакт. Поэтому собранная информация не удовлетворяет даже самых заинтересованных. Когда в ночи раздаются выстрелы, мои хозяева вскакивают с кроватей, затянутых противомоскитной сеткой, чтобы следить за событиями с веранды своего дома. Ведь потом придется писать рапорт — кто и где стрелял и сколько выстрелов было произведено. Завтра утром достоверной информации уже не соберешь.

Переводчик сообщает, что вчера в окрестностях было замечено три подозрительных типа. В целях защиты вечером вышел патруль и заминировал все три ведущие в деревню тропы. «Будем надеяться, — роняет Мохамед, — что на рассвете они не забудут их разминировать».

В сезон дождей передвигаться по стране можно почти исключительно на вертолетах. В Бунглонг, что на границе с Вьетнамом, я прилетаю на Ми-26, самом крупном из существующих в мире вертолетов — в его чреве помещаются три вездехода и несколько бочек с соляркой, груз в общей сложности на двадцать тонн.

Уругвайский капитан Херардо Курбело ждал этого груза уже много дней, и сейчас он рад-радешенек, потому что теперь решатся многие проблемы. В лагере латиноамериканских солдат жизнь течет спокойно, только ночью из джунглей доносится треск пулеметных очередей. Здесь нет ни «красных кхмеров», ни мин, и единственное, что досаждает, — однообразие кухни. Вот уже два месяца они получают два варианта американского рациона. Однако кое-что все же связывает их с родной землей: ритуал приготовления мате — национального чая, который они посасывают через специальную трубочку.

В круглосуточно охраняемом складе хранится оружие. «Его совсем немного, — комментирует капитан. — И не знаю, как можно достичь минимума, установленного по парижскому соглашению».

 

Совсем рядом, в долине, в группе хижин расположились камбоджийские народные вооруженные силы. На солдатах зеленая форма, береты, похожие на те, что носит Иностранный легион, резиновые сандалии на босу ногу. Одни играют в карты, кто-то спит в гамаке, кто-то оттирает ржавчину с советского, китайского, американского оружия. Много совсем молодых людей, их рост порой не превышает длины карабина. Есть и девушки, некоторые очень хорошенькие.

В Пномпене один из офицеров генерального штаба, разоткровенничавшись, признался, что процесс разоружения затормозился. По всей стране мобилизованы всего 15 тысяч солдат из имеющихся 183 тысяч. До сих пор вообще не откликнулись «красные кхмеры» — приспешники Пол Пота, которые официально входят в Верховный национальный совет, возглавляемый принцем Сиануком. Десятая часть территории Камбоджи контролируется этими повстанцами, и именно они-то и тормозят проведение операции УНТАК. Эти люди, установившие в стране в 1975—1978 годах режим террора, настроены весьма враждебно. Их вооруженные силы, насчитывающие на бумаге 27 400 единиц, не только не соблюдают договоренностей, которые должны были бы привести к перемирию, но и продолжают вооруженную борьбу. В Кампонгтяме «красные кхмеры» запретили посадку риса, угрожая местным жителям репрессиями.

Все чаще ими стала применяться тактика психологического принуждения, провокации и запугивания силой — это целая система, разработанная для расширения сферы влияния в преддверии выборов. Открывают огонь по белым ооновским машинам, минируют дороги и вообще ведут себя с демонстративной наглостью по отношению к 490 наблюдателям.

В районе Самронга, находящемся под контролем пакистанского батальона, всего за два дня я оказался свидетелем четырех инцидентов: в результате изувечены трое мужчин и ребенок. «Когда видишь, как умирают беззащитные люди, или, еще того хуже, чувствуешь себя мишенью и при этом ничего не можешь поделать, приходится сожалеть, что тебе не разрешается отвечать на это силой оружия», — признается «голубая каска» из Карачи.

Совет Безопасности ООН предупреждает «красных кхмеров», что их не допустят к участию в выборах и лишат всякой экономической помощи в случае нарушения соглашения. Это, видимо, ничуть не волнует лидера партизан Кайеу Сампана, отдающего свои приказы из Пайлина. Самые крупные копи драгоценных камней в провинции Баттамбанг позволяют этой группировке содержать сильное и эффективно действующее войско.

Польский полковник Казимеж Гилей, отвечающий за тыл и снабжение, подчеркивает, что по сравнению с Сирией и Намибией здесь, в Камбодже, все сложнее: проблемы с транспортом, тяжелый климат, бесконечные болезни.

... В четыре утра свыше пятидесяти автомашин отправляются из Пномпеня в Пурсет, где польские солдаты инженерных войск должны будут подготовить постоянную базу. Нам предстоит проделать 200 километров, но состояние дорог и мостов столь ужасающе, что к пункту назначения мы добираемся только на закате. Солдаты, что под командой полковника Кжиштофа Кржановского, не ожидали, конечно, найти здесь курорт, но все же надеялись встретить более сносные условия.

Первое впечатление угнетающее. Несколько зданий, грязных и обшарпанных, будут служить им приютом по крайней мере в течение полугода. Ни водопровода, ни каких других удобств. Чтобы выпить холодного пива, надо добираться за несколько километров до деревни Пурсет. «С сотней тысяч долларов мы живо выстроим маленькую польскую колонию»,— с убежденным оптимизмом заявляет офицер. Как только 230 «голубых касок» обустроятся на новом месте, они живо начнут: налаживать дорогу и мосты в направлении Баттам-банга и Пномпеня.

Организация Объединенных Наций переводит на счет правительств стран, представители которых входят в состав миссии, тысячу долларов на человека в месяц, гарантирует жилье, транспорт и питание. Случается, что часть этой суммы уходит на обучение и содержание солдата в родной стране. В итоге иногда случается, что болгарский воин получает 200 долларов в месяц, а французский — 1200. Оплата наблюдателей, полицейских и гражданских чиновников составляет 145 долларов в сутки, на которые они сами должны содержать себя.

В начале года УНТАК подсчитал возможные расходы, составив смету в 1,8 миллиарда долларов. Сегодня речь уже идет о 2,8 миллиарда, а по прогнозам специалистов, вся рассчитанная на полтора года операция обойдется по крайней мере в 4 миллиарда...

Я видел, как в порту Компонг-Саом разгружались так называемые «быстрые траншеи» для «голубых касок». Это 10 тысяч уже наполненных песком мешков из джута, переброшенных из зоны Персидского залива. После того как мешки уже доставили грузовиками в столицу, кто-то сообразил, что чем перевозить песок вертолетами в 54 затерянных в лесу лагеря было бы куда проще и дешевле доставить на место порожние мешки, а уже там наполнить их песком. Час полета стоит две тысячи долларов, и каждый из Ми-17 работает в среднем три часа в день. А сколько полетов вообще совершается впустую! Бывает, через три дня после получения заявки за пассажиром посылают транспорт, хотя вполне возможно, что за это время он уже добрался до места назначения.

Деньги летят и в Пномпене. В мае город был погружен в дремоту, сейчас в нем кипит жизнь. Ежедневно открываются новые рестораны, лавки, гостиницы. Раньше здесь сновали рикши, велосипеды, мотоциклы, сейчас проносятся редкие до недавнего времени машины. Большая часть их принадлежит УНТАК, заполнившим улицы восемью тысячами «тойот» модели «лэнд-крузер».

Само собой, успехом пользуются первые ночные клубы с юными вьетнамскими проститутками, появились и местные «красотки».

Рынки также привлекают интерес международной армии. Вокруг базара стоят главным образом машины, помеченные знаком ООН. Каждому хотелось бы отвезти домой какой-нибудь сувенир. Цены соответственно растут как на дрожжах. Во многих ресторанах оплата идет теперь в валюте, арендная плата за небольшую виллу поднялась до 3 тысяч долларов в месяц. Даже в деревне за дом на сваях, без электричества и водопровода, запрашивают 1000 долларов в месяц.

УНТАК не особенно желают афишировать свою деятельность в двадцати четырех разбросанных по столице офисах. К журналистам, даже аккредитованным, относятся настороженно: «Эта информация не для распространения. Этот документ исключительно для внутреннего пользования. Извините, но для того, чтобы сообщить интересующие вас данные, требуется специальное разрешение». Это обычные ответы, тем не менее не составляет особого труда найти ежедневный бюллетень «УНТАК факсимиле», где на многих страницах представлен отчет за предыдущий день.

Во главе УНТАК стоит японец Ясуси Акаси. Он работает в ООН с 1974 года, сегодня он официальный представитель генерального секретаря ООН Бутроса Гали. Его умелая дипломатия подвергается тем более тяжким испытаниям, что аналогичная программа относительно бывшей Югославии потерпела фиаско.

К сожалению, атаки «красных кхмеров» принимают угрожающие размеры. Так что из-за этого выборы в Камбодже скорее всего будут перенесены на осень 1993 года. Но на сколько еще хватит средств? Не секрет, что Стеклянный дворец ищет ресурсы, да и момент для ООН не самый благоприятный: несладкая реальность, тупое и агрессивное поведение мятежников угрожают мирной жизни семи миллионов человек. Поэтому, несмотря на то, что в Камбодже ООН уже затратила огромные средства, генеральный секретарь может быть вынужден приостановить операцию и отозвать многонациональные силы.

Но для «голубых касок» работа всегда найдется. Местом будущей программы будет, возможно, Южная Африка...

Яцек Палкевич, итальянский путешественник — специально для «Вокруг света» Фото автора Перевела с итальянского Елена Лившиц

(обратно)

Сувениры из мезозоя

Бархан потоптался немного на месте и начал «переходить» дорогу. Медленно, по метру в месяц, но неуклонно песчаный холм высотой с трехэтажный дом накрывал асфальт, и никакая сила не могла помешать хозяину пустыни. Людям оставалось лишь отступить и построить объезд. Потом другой, третий... Наш экипаж — корреспондент Московского радио Сергей Ивановский и автор этих строк — прокладывал маршрут по Новой долине, самой обширной провинции Египта. Прокладывал по карте, изданной в Каире в начале 80-х годов. Оказалось, что отмеченные там расстояния по шоссе между оазисами безнадежно устарели. Дорога от Харги до Дахли ныне не 110, а 180 километров, а от Дахли до Фа-рафры — не 230, а 320. Так что пришлось на месте вносить коррективы в заранее составленные планы поездки.

Целина по-египетски

Н азвание «Новая долина» появилось на картах сравнительно недавно, на рубеже 60-х годов. Его дали цепочке из трех групп оазисов, протянувшейся с севера на юг в пустыне Сахара параллельно долине Нила. Тысячелетиями эти маленькие островки жизни посреди бескрайнего царства камня и песка были отрезаны от остальных районов страны. Вскоре после революции 1952 года правительство президента Насера приняло решение начать активное освоение оазисов. Причины к тому были достаточно вескими.

Египет, по меткому выражению древнегреческого историка Геродота,— «дар Нила». Практически все его население сосредоточено на четырех процентах территории страны, в долине и дельте великой реки. Со временем египтянам стало там тесновато. Да вот проблема: несмотря на огромные пространства, расширяться практически некуда. Кругом безводная пустыня. И лишь оазисы внушали надежду. Издревле было известно, что там есть обширные плодородные земли. Только воды из естественных источников для орошения этих земель было недостаточно. Современные же геологические исследования показали: пустыня скрывает подземные озера. И вот родилась дерзкая мысль: превратить цепочку оазисов в процветающий сельскохозяйственный район с многочисленным населением, соперничающий по значению с долиной Нила. Отсюда и название.

3 октября 1959 года первый механизированный караван, преодолев 250 километров пустыни, прибыл в оазис Харга. Тем самым было положено начало освоению египетской целины. Этот день в провинции отмечают каждый год как праздник.

Но дело оказалось сложнее, чем полагали вначале. В оазисах Новой долины не было самого необходимого — дорог, электричества, средств связи. Громадные безлюдные пространства между оазисами, невыносимый зной пустыни затрудняли работу. После войны с Израилем 1967 года заметно ухудшилось финансовое положение Египта. Все внимание было сосредоточено на укреплении обороноспособности страны, так что средств не хватало. А освоение земель — дело дорогостоящее. Велики затраты на бурение и обустройство водяных скважин, создание оросительных систем, расселение крестьян. От мечты бросить вызов долине Нила пришлось отказаться — хотя бы на время. Ныне в провинции всего 120 тысяч жителей. Это менее четверти процента населения страны. Площадь же Новой долины составляет почти половину всей территории Египта. Между тем нужда в рассредоточении египтян из долины и дельты Нила ныне еще больше, чем прежде.

— Наша провинция входит в число тех районов страны, — говорил мне губернатор Новой долины Фарук Талляви,— которые по решению правительства должны развиваться ускоренными темпами. Делать это мы намерены по четырем основным направлениям. Во-первых, наращивать сельскохозяйственное производство — и путем освоения новых земель, и за счет повышения эффективности использования старых. Во-вторых, развивать индустрию иностранного туризма. В-третьих, приступить к добыче полезных ископаемых, главным образом — богатейшего на Ближнем Востоке месторождения фосфоритов в Абу-Тартуре. И в-четвертых, расширять социальную инфраструктуру, ведь без нее не решить экономических проблем.

На склонах холма Багават

Фарук Талляви принял нас в столице провинции, городе Харга. После громадного, шумного, бестолкового Каира этот городок поразил нас зеленью и покоем. Собственно, города сейчас два — Харга старая и новая. Старая — это двухэтажные домишки из необожженного кирпича, кривые немощеные проулки. Новая — современные многоквартирные дома, прямые заасфальтированные улицы. В хорошей, недорогой гостинице, где мы жили, порхали стайки западных туристов. Они постоянно встречались нам и возле исторических достопримечательностей.

Поскольку оазисы всегда были дальней периферией Египта, здесь нет архитектурных памятников такого масштаба, как, скажем, в Каире, Луксоре или Асуане. И все же каждая эпоха в жизни страны представлена интереснейшими монументами. Со времен фараонов лучше других сохранился храм богини Хибис на окраине Харги. Он был построен в VI веке до нашей эры, а потом его переделывали персы, греки и римляне. Время и люди сильно повредили храм, но вот что поразительно: на его стенах до сих пор не поблекли краски барельефов.

Неподалеку от храма Хибис — следы уже другой эпохи, раннехристианской. По склону холма Багават раскинулось обширное кладбище. В самом начале новой эры, когда христианство еще не стало в Египте официальной религией, его последователи скрывались в оазисах от преследований иноверцев. В Багавате 263 надгробных сооружения из кирпича-сырца — склепов и часовен. Они возведены в III — VII веках.

С хранителем кладбища, Османом, добротно экипированным от палящего солнца — тюрбан, шарф, темные очки,— идем осматривать его владения. Утопая по щиколотки в горячем песке, минуем причудливые сооружения с арками, колоннами, круглыми куполами. Возле одного из них Осман останавливается. Достает из кармана ключ, открывает замок, осторожно распахивает деревянную дверь. Мы входим то ли в часовню, то ли в склеп с круглой крышей. Его глиняные стены побелены, а на них нанесены фрески на библейские темы. Рисунки примитивны, будто созданы рукой ребенка. Я хватаюсь за фотоаппарат, но Осман делает характерное движение рукой,— «нельзя».

— Фотографировать со вспышкой запрещено, — поясняет он. — Это вред но для рисунков.

Я со вздохом убираю фотоаппарат. В полутемном, без окон, помещении снимать с обычной пленкой можно только со вспышкой. Как жаль! Ведь эти фрески — самые древние росписи такого рода в Египте, а может, и во всем мире.

Выходим наружу и двигаемся дальше, к другой стороне холма. Чем ниже спускаемся, тем примитивнее сооружения. Стоп. Осман опять лезет в карман. Открывает другой склеп. На песчаном полу лежат две мумии. Одна — взрослого человека, другая — ребенка. Древняя традиция мумифицировать тела умерших пережила фараонов. Мумии, как и фрески, прекрасно сохранились благодаря чрезвычайно сухому, теплому и ровному климату.

— Здесь тоже нельзя фотографировать? — спрашиваю Османа. Он отрицательно качает головой.

Мы прощаемся с хранителем Багавата и возвращаемся в гостиницу. После обеда нам ехать дальше, на юг.

Париж без Монмартра

— Добро пожаловать в Париж! — улыбаясь, приветствует нас мужчина средних лет в длинной белой рубахе-галабее. — Монмартра у нас нет, но зато есть своя Эйфелева башня. — Жестом руки он показывает на вышку телевизионного ретранслятора. — Есть и поля, правда, не Елисейские, а обычные.

Мы находимся в селе Париж, самом южном населенном пункте оазиса Харга. Название свое это местечко получило отнюдь не в честь французской столицы. Оно значительно старше. Здесь, возле источника, в VI веке до нашей эры разбил свой лагерь один из полководцев персидского царя Дария I — Парис. Поход этот закончился для персов плачевно: вся их армия бесследно сгинула в зыбучих песках между оазисами. А название осталось.

Встречавший нас мужчина оказался мэром Парижа. Зовут его Аббас Адиль. По профессии Адиль — агроном, функции мэра выполняет в свободное от основной работы время.

Поначалу Аббас Адиль немного смущался. Оказалось, он впервые видит людей из России. Но контакт установился быстро. Мы прошлись по селу. Посмотрели добротные беленые дома. Зашли в школу, потом в больницу. Для отдаленного села они выглядели совсем неплохо.

Потом Адиль повел нас домой. На стол накрывал сынишка-подросток. Угощение — вполне традиционное для деревенского египетского дома. Сваренные вкрутую яйца. («Только что из-под курицы», — заметил хозяин.) Солоноватый овечий сыр. Молоко — я так и не понял, чье, если коровье, то разбавленное. Серые лепешки. Патока. Чай. Никаких там мяса или рыбы.

Разговор за ужином, казалось, никогда не кончится. Адиль рассказывал, как в 60-х годах началось освоение пустыни, как была преодолена изоляция от внешнего мира, что первая сельскохозяйственная техника, появившаяся тогда у местных крестьян — трактора, сеялки, насосы, — была русской. «Мы и сейчас почти не знаем другой», — добавил он. Еще рассказывал о том, что в 400 километрах южнее Парижа, у границы с Суданом, лежат обширные плодородные земли, об освоении которых только начинают задумываться египтяне. «Это наше будущее»,— сказал Адиль.

А потом наступил наш черед рассказывать. Хозяин жадно расспрашивал гостей, проявив при этом немалую эрудицию. Мы не удивились — ведь за столом перед нами сидел не кто-нибудь, а сам мэр Парижа, пусть даже и затерявшегося в бескрайней пустыне.

Подарок господина Зейтуна

Путь из Харги в следующий оазис, Дахля, проходит мимо горы Абу-Тартур, о чьих богатствах говорил губернатор, и мы, конечно, не могли не сделать там остановки. В маленьком поселке под горой, где живут рабочие фосфоритного рудника, познакомились с заместителем министра промышленности Абдель Латыфом Зейтуном. Он приехал из Каира на несколько дней, чтобы посмотреть, как идут дела на руднике. Узнав, кто мы, он первым делом напомнил, что первоначальный проект освоения месторождения в Абу-Тартуре был разработан советскими специалистами еще в середине 70-х годов.

Не буду утомлять читателя рассказом о том, почему Египет полтора десятка лет так фактически и не начал добычу фосфоритов в Абу-Тартуре, почему он сейчас хочет сделать это как можно скорее и почему так рассчитывает на наше содействие в этом деле. Давайте лучше вместе совершим небольшую экскурсию в глубь горы.

Мы пересаживаемся в старенький «газик» Зейтуна и по тряской, пыльной дороге карабкаемся в гору. На небольшую ровную площадку посреди склона выходят три туннеля. Длина каждого из них — два километра. Надеваем каски с фонарями, перекидываем через плечо аккумуляторы — и ныряем в темноту. Рабочий закрывает за нами металлические ворота.

Туннель хорошо проветривается, и все же чем дальше мы идем, тем труднее становится дышать. Метров через четыреста сворачиваем влево. Это аварийный коридор, который должен соединить соседние туннели. Вентиляционная труба кончается, с нас градом течет пот. Все, тупик.

 

За нами следом подходят двое рабочих. «Взрывники», — поясняет Зейтун. Они раскладывают свои инструменты, что-то колдуют. Косятся на нас. Чувствуется, мы им мешаем. Да и жара и духота становятся просто нестерпимыми. Пора возвращаться.

Пятна света от наших фонарей прыгают по туннелю. Я время от времени нагибаюсь, поднимаю комья фосфоритов. Хочется привезти один в Каир, показать детям. Но комья всякий раз рассыпаются у меня в руке, как кусочки ссохшейся земли.

— Что, зубы ищете? — оглянувшись, спрашивает идущий впереди меня Зейтун.

— Какие зубы?

— Да древних рыб! Фосфориты — породы осадочные. Когда-то здешняя пустыня была дном океана. Останки морских животных и растений превратились в ценное сырье, а вот рыбьи зубы находим до сих пор.

Признаться, я не имел об этом никакого представления, о чем и поведал Зейтуну.

— Ладно, — улыбнулся он в полутьме. — Спустимся — я вам покажу.

В поселке Зейтун забежал в один из домов и, вернувшись, протянул руку, раскрыв ладонь. Там лежала горсть доисторических зубов, сантиметров по пять каждый. Черных, серых, бежевых. Блестящих, будто покрытых лаком, и острых, как наконечник стрелы.

— Возьмите несколько на память, — предложил Зейтун. — Отличный сувенир эпохи мезозоя! Может служить талисманом. Ведь каждому из них — 70 миллионов лет!

 

Отказаться от этого предложения было просто невозможно.

Купание при луне

В административном центре оазиса Дахля, городке Мут, нас встретили просто по-царски — и в смысле гостеприимства, и буквально: поселили в особняке, принадлежавшем когда-то королю Фаруку. Правда, особняк этот, видимо, ни разу не ремонтировался с тех пор, как в 1952 году Фарука свергли. Но следы прежней роскоши в виде мебели с облупившейся позолотой и помутневших зеркал сохранились.

Бросив критический взгляд на место своего ночлега, мы вновь вышли на улицу.

— Хотите искупаться в горячих источниках? — спросил наш провожатый Мустафа.

— Конечно, хотим!

— Тогда поехали.

Когда мы добрались до источников, уже стемнело. На вековых казуаринах — вечнозеленых деревьях с мягкой хвоей, которые египтяне обычно сажают вдоль дорог, устроились на ночь цапли. Из-за раскидистых крон деревьев в безоблачном небе показалась полная, яркая луна. От зелени веяло прохладой. И весь этот наполненный покоем пейзаж казался чем-то нереальным после многочасовой поездки по жаркой пустыне.

Бросив машину, вошли в калитку в глухой стене. Перед нами был круглый бассейн метров двадцать в диаметре, над которым курился пар. Несколько мужчин и женщин плескались в воде, до нас доносилась немецкая речь. Другие отдыхали в креслах, стоящих вдоль стены. С одной стороны бассейна было построено одноэтажное здание с комнатами-кабинами. Такие здания не редкость на египетских курортах. Комнаты в них достаточно велики для того, чтобы не только переодеться, но и переночевать. Из полуоткрытых окон кабин были слышны голоса.

Мустафа скинул сандалии, подвернул выше колен брюки и, сев на край бассейна, осторожно опустил ноги.

— Горячо! — пояснил он. — Плюс сорок два!

Мы переглянулись.

— Да не бойтесь, надо только влезать потихоньку! — засмеялся египтянин. — Зато вылезете помолодевшими!

Пользуясь полумраком и полотенцами, мы переоделись тут же, возле бассейна. Я первым подошел к лесенке, ведущей в воду, и начал медленно считать ступени.

Поначалу вода обожгла. Но мало-помалу притерпелся и отважился поплыть. Кажется, я даже почувствовал, что кровь в моих жилах потекла энергичнее, а дышать стало легче, несмотря на запах сероводорода, идущий от воды. Ощущения эти напомнили мне нарзановые ванны на курортах Кавказских минеральных вод. После них обычно чувствуешь бодрость и прилив сил.

— У этой воды есть, наверно, лечебные свойства? — спросил я, вытираясь, Мустафу, по-прежнему болтавшего ногами в бассейне.

— Да, и еще какие, — ответил он. — Купание лечит радикулит, расширяет сосуды, стимулирует обмен веществ. Если же воду пить, то она помогает лечить болезни желудка.

— Так вы же сидите на золотой жиле! Здесь можно создать курорт как минимум регионального значения!

— Мы бы и хотели, да что-то никто не берется. Своими же силами что мы можем? — сам себя спросил Мустафа. — Вот соорудили бассейн, несколько кабин, кафетерий рядом...

Мне вспомнилось, что говорил по этому поводу губернатор Фарук Талляви: «Мы остро нуждаемся в средствах на развитие туризма. Иностранному капиталу в этой отрасли предоставлены широкие льготы. Если проявят интерес российские фирмы — добро пожаловать».

Что же, тут есть над чем подумать. Опыта организации бальнеологических курортов нам не занимать. И заработать на этом не грех.

Музей под крышей и без нее

Административный центр оазиса Дахля оказался примечателен не только своими горячими минеральными источниками. На другое утро мы с интересом познакомились с экспонатами небольшого музея народного быта. Нам и до этого бросилось в глаза, что и одежда, и орудия труда, и посуда крестьян Новой долины несколько отличаются от традиционно египетских. Если феллахи, живущие вдоль Нила, защищают голову от солнца намотанным на нее шарфом, то в оазисах почти все жители носят соломенные шляпы с высокой тульей. Такие я видел в йеменской долине Хадрамаут. Глиняная посуда в оазисах более примитивна, чем в долине и дельте Нила. Дома запирают на деревянные замки-щеколды, изготовленные из прочной акации, с деревянными же наборными ключами.

Эти особенности — следствие и многовековой оторванности оазисов от основной территории страны, и влияния племен, проживавших еще западнее. В последние годы, когда изоляция оазисов была преодолена, когда туда рванула современная цивилизация со всеми своими атрибутами, особенности эти стали быстро стираться. Уходят в прошлое дедовские орудия труда и предметы быта, и сохранить их для потомков можно только так, как и сделано в городе Мут — поместив в музей.

Впрочем, это не значит, что народные промыслы все как один обречены. Ведь в них сконцентрирована житейская мудрость многих поколений. В Новой долине общепризнанный центр народных промыслов — село Аль-Каср, километрах в двадцати от Мута.

Аль-Каср знаменит двумя артелями. Первая из них — гончаров. По старинке, вручную лепят они горшки и кувшины, сушат их на солнце, а затем обжигают в примитивных открытых печах. Другая же артель плетет циновки, корзины, соломенные шляпы. Изделия ремесленников пользуются популярностью не только у местных жителей, но и у иностранных туристов.

А еще это село славится своими уникальными архитектурными памятниками исламского средневековья. Наполовину нежилая глиняная деревня немного похожа разве что на старую Харгу. Построена она как город-крепость: на высоком месте, глухими стенами домов наружу, с массивными деревянными воротами. Видно, крестьянам периодически приходилось обороняться от кочевников-бедуинов. Дома здесь двухэтажные. На первом этаже держат скот и хранят утварь, живут же на втором: он лучше продувается. Узкие улочки то и дело ныряют под жилую часть домов. Перекрытиями служат стволы финиковых пальм. На деревянных притолоках вырезаны изречения из Корана.

После экскурсии по Аль-Касру мы зашли перекусить и отдохнуть в придорожную кофейню.

— Дальше поедете сами, — сказал нам Мустафа. — Я же на автобусе вернусь в Харгу.

Прощались мы с молодым египтянином как старые друзья.

Не имей сто рублей...

Ночевали мы в Фарафре — самом северном и самом маленьком из трех оазисов Новой долины. Наутро нанесли визит вежливости мэру, посмотрели поля пшеницы на вновь освоенных землях, позавтракали в малюсеньком кафетерии на автобусной остановке — и снова в путь. На сей раз уже в Каир.

Но ужинать дома нам не пришлось. Чем ближе подъезжали мы к оазису Бахария, лежащему между Фарафрой и Каиром, тем сильнее становился стук в ходовой части машины. Когда до Бахарии оставалось совсем немного, раздался хруст, и машина встала.

Мы приуныли. За сутки по дороге, идущей через пустыню, проходят всего полтора-два десятка машин, не больше. До Каира еще почти 400 километров. Я грыз сушеные финики и крутил радиоприемник, а Сергей развалился на песке загорать. Больше нам ничего не оставалось.

Часа через полтора со стороны Фарафры показался пикап. Я отчаянно замахал руками. Двое молодых ребят вышли из машины. Они сразу все поняли: нас надо тащить на веревочке в Бахарию, в мастерскую.

Механик средних лет внимательно осмотрел ходовую часть, деловито вытер руки о ветошь и вынес приговор: «Полетел подшипник. У нас такого нет. Достать можно только в Каире».

Ничего себе успокоил! А как добираться до Каира? И тут меня осенило: надо ехать на рудник.

Железорудный карьер неподалеку от Бахарии был оборудован четверть века назад советскими специалистами. Он поставляет сырье на Хелуанский металлургический комбинат близ Каира, тоже построенный при содействии нашей страны. Я бывал на карьере, писал о нем, меня там знают и наверняка помогут.

Механик сел за руль старенького «джипа», я прицепил к нему трос от нашей машины, и в быстро сгущающихся сумерках мы с дикой скоростью помчались к карьеру.

Директора карьера Мухаммеда Харраза мы нашли без труда. Он был дома, смотрел телевизор. При виде нас на лице директора появились разом радость и изумление. Мы изложили обстоятельства своего появления. Харраз внимательно выслушал, угостил чаем, а потом сказал:

— В гараже сейчас все равно никого уже нет. Идите ужинать, а потом вас проводят в гостевую квартиру. Утром разберемся.

Нужного подшипника в гараже рудника тоже не оказалось. Тогда директор предложил такой вариант: отправить нас в Каир на одной из своих машин, с ней же прислать назад подшипник. Когда поломка будет исправлена, мне сообщат об этом по телефону. Вариант этот был принят нами с горячей признательностью.

Наше путешествие длиной в неделю и две тысячи километров по той части Египта, которую можно смело назвать его будущим, благополучно завершилось к ночи того же дня.

Машину же нашу починили дня через три, и поскольку я был вынужден срочно улететь из Каира, пригнали ее домой сами. На все мои последующие предложения заплатить за ремонт, перегон, бензин и, наконец, ночлег в гостевой квартире Мухаммед Харраз ответил категорическим отказом.

Новая долина — Каир Владимир Беляков, соб.норр. «Правды» — специально для «Вокруг света» Фото автора

(обратно)

Они... существуют?

Сокращенный вариант

Предлагаем вниманию читателей главу из книги, которой более тридцати лет. Автор написал ее в начале 50-х годов, когда вопросами криптозоологии в мире занимались единицы — ученые и просто увлеченные люди, не побоявшиеся бросить вызов официальной науке. Поэтому книга Б.Эйвельманса имела на Западе эффект разорвавшейся бомбы. Еще бы! Ведь ученый и писатель рассказывал в ней о вещах, которые просто не укладывались в сознании — о «снежном человеке» и живых динозаврах Африки, о гигантском ленивце Патагонии и кошмарных размеров анаконде... Это в наши дни, когда вышли десятки книг о мифических и загадочных животных, сообщения о них уже не кажутся столь поразительными, а тогда, в начале 50-х, еще не были написаны работы А. Сандерсона и Вилли Лея, Фрэнка Лайна и Б. Ф. Поршнева... Словом, Эйвельманс оказался первооткрывателем криптозоологической темы в мировом естествознании. С тех пор произошло много интересных событий в этой области: найдены, вернее, открыты заново несколько видов млекопитающих, птиц, рыб, рептилий, не говоря уже о насекомых. Обнаружены затерянные миры Венесуэлы. Но на повестке дня остается «снежный человек», гигантские рептилии Африки, морской змей. И мамонт. Еще не вечер, господа, говорит Б.Эйвельманс. Точнее, XX век еще не кончился!

Н екоторое время назад советская информационная служба передала на весь мир сенсационную новость: в Сибири видели живых мамонтов!

 

Однако эта информация не нашла широкого отклика в прессе — видимо, тему сочли несколько устаревшей. Действительно, сколько раз уже всплывали на страницах печати эти мамонты!

Но внимание ученых вновь было приковано к Крайнему Северу, где вот уже больше чем полстолетия находятся очевидцы, утверждающие, что видели живого мамонта...

Что рассказывают эскимосы

Однажды наука была близка к тому, чтобы принять гипотезу о действительном существовании мамонтов: в 1899 году ежедневная газета Сан-Франциско опубликовала статью, в которой со всей серьезностью рассказывалось о том, что эскимосы Аляски слишком хорошо осведомлены о знаменитых мохнатых слонах — как об их внешности, так и о нравах. Путешественник, который прислал статью, с удивлением обнаружил у эскимосов оружие из моржовых клыков, на котором были вырезаны изображения мохнатого колосса с длинными изогнутыми бивнями. Причем рисунок был сделан сравнительно недавно!

Слишком неправдоподобной казалась версия о том, что образ животного передавался неизменяемым из поколения в поколение в течение 20 — 25 тысяч лет, то есть с того времени, когда, предположительно, исчезли мамонты.

В указанное место немедленно выехала научная комиссия — она не встретила там мамонтов, но подтвердила сообщение путешественника. Костяное оружие было взято на экспертизу, которая определила: сделано недавно. Когда исследователи спросили эскимосов, где живут слоны, покрытые шерстью, они указали им в сторону ледяной пустыни на северо-западе.

Может быть, они хотели всего лишь показать место, где охотились когда-то на мамонтов их предки? Если это так, то мамонты должны были исчезнуть совсем недавно. Радиоуглеродный метод, которым были исследованы археологические находки, дал возможность точно установить, что эскимосы обосновались на американском Крайнем Севере не более тысячи лет назад.

А может быть, предания о мохнатых гигантах пришли к ним из далекой Сибири? В любом случае эскимосы сообщают о мамонтах такие подробности, которые наука может установить только с помощью сравнительного анализа.

Они живут под землей!

В Скандинавии мы столкнемся с несколько видоизмененной легендой: живущие на Крайнем Севере лапландцы твердо верят в существование мохнатых гигантов. Но они обитают, по словам этих людей, под вечными снегами Великого Севера.

И на всем протяжении Сибири до Берингова пролива бытуют верования о косматых подземных колоссах.

Так у эскимосов, населяющих азиатский берег пролива, мамонт известен под именем «Килу крук», то есть «кит по имени Килу». Согласно легенде, этот кит повздорил с морским чудовищем Аглу и был выброшен на сушу, но оказался слишком тяжелым и погрузился в землю. С тех пор он поселился под вечной мерзлотой, где роет себе ходы мощными бивнями.

У чукчей, которые занимают самую крайнюю северо-восточную часть Сибири, мамонт олицетворяет носителя злого духа. Он живет под землей, в узких ходах — коридорах. Когда человек встречает торчащие из земли бивни, он должен сразу же выкопать их. Тогда колдун лишится силы. Рассказывают, что однажды несколько чукчей увидели два клыка, выглядывающие из земли. Они поступили согласно заветам предков — и выкопали вместе с клыками целого мамонта. Всю зиму их племя питалось мамонтятиной.

Юкагиры, чьи владения тянутся за Полярным кругом от дельты Лены до Колымы, упоминают в своих преданиях мамонта под именем «Холхут». Некоторые здешние шаманы считают, что дух гиганта — это хранитель душ. Так что шаман, в которого вселился дух мамонта, несравненно сильнее обыкновенного шамана.

«Основываясь на этих сведениях,— писал еще в начале века Вальдемар Йохельсон, который донес до нас северные предания, — можно считать, что когда-то мамонты жили одновременно с людьми».

Согласно Йохельсону, руководившему экспедицией Рябушинского на Камчатку, Алеутские, Командорские и Курильские острова, юкагиры в своих преданиях не зафиксировали факт исчезновения мохнатых чудовищ. Они просто считают, что непомерный вес гигантов не позволил им сохраниться на заболоченной территории. Примечательно, что многие ученые придерживаются именно этой точки зрения.

Южнее, у якутов и устьяков, а также у коряков, заселяющих берег Охотского моря, можно услышать легенды о некой гигантской крысе, которую зовут «Маманту», то есть «та-что-живет-под-землей». Рассказывают, что она не выносит дневного света. Как только она появляется из-под земли, гремит гром и сверкает молния. Эти крысы-гиганты служат якобы причиной подземных толчков и землетрясений.

У камчадалов на Камчатке сохранились только отголоски этих легенд. Здесь можно услышать о сказочном персонаже по имени Туйла, который ездит под землей на собачьей упряжке. Когда он возвращается к себе, его собака Козей отряхивается от снега — вот почему в тех районах повышенная сейсмичность!

В Монголии все еще можно встретить в местных преданиях призрак мохнатого слона по имени Тай-Шу. В книге «Се-чу», или «Четыре тома по философии морали и политики Китая», упоминается о лохматом чудовище с крохотными глазками и коротким хвостом, которое роет клыками в снегу ходы.

В энциклопедическом трактате «Мир животных», авторство которого приписывают Куанг Чи, первому императору династии маньчжуров (1662 — 1723), также можно обнаружить эхо сибирских легенд: «На севере живет подземная крыса «феншу», то есть «скрывающаяся мышь», или «иеншу», или «мышь-мать». В книге «Зеркало маньчжурского языка» ее называют «крысой льдов». Это огромное, подобное слону животное, которое живет только под землей и умирает, как только покажется наверх и ее коснутся солнечные лучи».

К этим сведениям писатель-император добавляет несколько прозаических деталей: «Попадаются «феншу», которые весят до 10 тысяч фунтов. Их зубы похожи на слоновьи бивни: северные народы делают из них посуду, гребни, рукоятки для ножей и т.д. Я видел своими глазами эти зубы и изделия из них. Поэтому я верю рассказам о «феншу», встречающимся в наших старых книгах».

«Зеркало маньчжурского языка» сообщает о мамонтах удивительно точные сведения: «Крыса льдов и ледников живет глубоко на севере, под вечными снегами. Ее мясо можно есть. Шерсть ее имеет длину в несколько ступней. Из нее можно ткать ковры, не пропускающие сырой воздух».

От северного слона до суперкоровы барона Кагга

Но вернемся в Сибирь, где местные жители не только могут рассказывать о мамонтах, но и покажут при случае их огромные бивни, достигающие пяти метров длины и весящие более 200 килограммов.

Торговля мамонтовыми бивнями давно процветала в Сибири. В начале нынешнего века вывоз их лишь из района Якутска достигал в среднем 152 пары в год. За два предыдущих столетия из этого района было вывезено только зарегистрированных бивней более чем от 25 тысяч животных. А из всей Сибири, если исходить из суммы налогов, указанных в учетных таможенных книгах, — от 60 тысяч мамонтов. Это не считая утечки ценного материала в более раннее время.

Упоминание о мамонтовой кости встречается в китайской хронике, еще до нашей эры. А в IX веке арабы, преуспевающие в различных видах торговли, поставили сбыт ее на широкую ногу. Они покупали бивни у булгар на Волге и отвозили в Европу, где продавали как слоновую кость. Ловкие купцы выдавали их за рог мифического нарвала и продавали буквально на вес золота.

Восторг покупателей улегся лишь в 1611 году, когда английский путешественник Дж. Логан привез в Лондон якобы бивень слона, который приобрел в России.

«В России? Это невозможно!» — вскричали его соотечественники. Им было хорошо известно, что слоны водятся только в Африке и Индии. Конечно, попадаются останки их и в Европе, но это не что иное, как слоны Ганнибала...

Но Дж.Логан стоял на своем. Он утверждал, что купил бивень у самоеда недалеко от устья реки Печоры, впадающей в Баренцево море.

В конце XVII века слова Логана подтвердил доклад дипломата голландца Эверта Ида, который был отправлен в Китай Петром Великим. Там в 1692 году ему приходилось слышать рассказы о том, что на севере Сибири иногда находят захоронения костей и гигантских клыков животных, которых называют мамонтами. Один русский рассказал ему, что сам находил замороженные части этого животного в районе Енисея.

Но необычные истории, которые рассказывали коренные жители об этих кротоподобных существах, не внушали доверия европейским натуралистам. В конце концов ученые решили, что речь идет о необычном животном, имеющем далекое отношение к слонам, но обладающим, как и он, ценными бивнями. Так на сцену вышли моржи. Без сомнения, останки этих огромных ластоногих, достигающих в длину 5 метров (клыки — до 60 сантиметров!), и были приняты путешественниками за кости слонов! Правда, клык моржа не столь огромен, как бивень мамонта, но зато моржей можно часто встретить вдоль северных берегов.

Путаница усугублялась еще и тем, что русские купцы, вывозившие бивни, называли их «Мамонтова кость», а не «клык» или «зубы». Они сами были введены в заблуждение юкагирами — основными поставщиками этого сырья, которые называли его «холхутонмун», то есть «рог» и даже «бревно» мамонта. Это не значит, что они не представляли строения мамонта: бивни назывались у них «рогами, растущими изо рта». Что же касается «бревен», то они, видимо, казались северянам самым подходящим предметом для сравнения с толстыми изогнутыми бивнями, не имеющими ничего общего, по их мнению, с зубами.

Впрочем, это был не самый вопиющий случай заблуждения, что доказывает история, описанная в научном труде Вилли Лея «Драконы в янтаре»:

«В 1772 году шведский ученый и офицер, барон Кагг, полковник королевской кавалерии, будучи военнопленным, оказался в Сибири. Его напарник, также пленный, посвящал все свободное время сбору сведений о знаменитом гиганте, обладателе дорогой кости. Однажды он встретил одного русского, который сказал ему, что знаком с этим животным, и согласился нарисовать его. Напарник передал рисунок Каггу, чтобы тот отправил его в Швецию, где этот шедевр до сих пор хранится в библиотеке Ленчёпинга. Трудно сказать, верил ли тот русский, изобразивший корову с когтями и рогами, закрученными штопором, в истинность своего рисунка, или же он хотел подшутить над своим бывшим врагом...»

Вилли Лей с иронией замечает:

«Сам барон Кагг искренне верил рисунку. Чего нельзя сказать об ученых».

Неожиданное появление бегемота и шерстистого носорога

Пока европейские ученые ломали головы над загадкой, единственной зацепкой в которой можно было считать бивень, привезенный Дж.Лога-ном, русские предпринимали конкретные шаги. Решив разгадать тайну, Петр Великий послал в Сибирь немецкого натуралиста, пользовавшегося немалым доверием и авторитетом, доктора Д.Г.Мессершмидта. Ему поручалось продолжить исследование бескрайних просторов Сибири и одновременно уделять должное внимание поискам загадочного землероющего слона.

Во время путешествия исследователь узнал, что неподалеку от Индигирки обнаружили труп мамонта, обнажившийся из-подо льда. Ученый прибыл на место, когда большая часть туши уже была растащена волками. Мессершмидту достался только скелет чудовища, а также кусок кожи, покрытый длинной шерстью, напоминающей козью.

Увы! Сравнительная анатомия была еще слишком слабо развита в те далекие годы. Почтенный ученый без колебания заключил, что останки принадлежат «животному, упоминающемуся в Библии под именем «Behemoth».

К счастью, мало на кого произвело впечатление это «открытие».

В 1771 году была сделана еще одна находка, которая внесла в список подозреваемых животных и носорога. Известный немецкий натуралист и естествоиспытатель Петер Симон Паллас, путешествующий по Сибири на средства Екатерины Великой, обнаружил на одном из притоков Лены неполный скелет неизвестного животного, покрытый остатками кожи неизвестного животного. Кожу устилали густые и длинные темно-коричневые волосы. Как правильно установил ученый, скелет не мог принадлежать легендарному мамонту, он принадлежал носорогу.

Исследователям, не верившим в сибирских слонов, пришлось признать факт существования на Крайнем Севере шерстистого носорога — двурогого, с ноздрями, разделенными перегородкой. Теперь в Европе стали появляться палеонтологические труды, в которых упоминалось, что когда-то здесь жили предки современных носорогов.

Напомним, что в средние века, когда ученым приходилось откапывать окаменелые кости динозавров, сохранившиеся в европейских глинах или гравии, принято было считать, что они принадлежали гигантским людям — Титанам и Атлантам. В церквях и по сей день хранятся «кости драконов». Слоновьи бивни принимались за рога другого сказочного героя — нарвала.

В 1799 году Иоанн Фридрих Блуменбах из Геттингенского университета торжественно объявил, что раньше в Европе жили слоны, которые не были похожи на современных слонов. У тех бивни были причудливо загнуты. Вы узнали их, конечно: ученый имел в виду наших мамонтов!

Но знаменитый немецкий зоолог, прекрасно осведомленный о шерстяном покрове вымершего слона, не догадался сопоставить его с легендарным кротоподобным гигантом, которого сибиряки называли мамонтом. Он окрестил животное, скелет которого кропотливо составлял из костей, найденных как в церквях, так и в карьерах, — Elephas primigenius. Имя это не было удачным, так как мамонты были слишком обособившейся группой животных, сильно отличавшейся от современных слонов.

Законсервированный мамонт

Приблизительно в то же время, когда Блуменбах потряс западный мир своим открытием, один экземпляр из числа его любимцев предстал во плоти перед глазами скромного эвенка, добытчика мамонтовой кости, по имени Осип Чумаков. Животное находилось в ледяной глыбе недалеко от дельты Лены и выглядело, вероятно, довольно зловеще, так как, наткнувшись на него, эвенк припустился бежать со всех ног. Ибо согласно преданию мамонт обладал дурным глазом.

Однако, движимый любопытством, Осип каждую весну приходил проведать своего зверя. Однажды он увидел, что изо льда показался кусочек бивня. Для добытчика мамонтовой кости это было слишком сильное искушение. Бедный малый несколько раз порывался выдолбить из-подо льда ценный бивень, но всякий раз пугался, что чудовище проснется от боли и вырвется наружу.

О замороженных колоссах издавна ходили грозные слухи. Даже Йохельсон застал их отголоски. «Выйдя к Охотскому морю в районе реки Колымы,— писал он,— я провел ночь на берегу озера Кемемнан (Мамонтово озеро). На мой вопрос, откуда пошло название озера, мне рассказали, что однажды на его берегу остановилась на ночлег семья кочевников-эвенков. Проснувшись утром, они увидели неподалеку от стоянки пару торчащих из снега мамонтовых бивней. Охваченные ужасом, они вскочили на нарты и умчались, но на следующей стоянке все погибли, за исключением одного мальчика».

Осип, знавший о мохнатых гигантах много впечатляющих историй, так напереживался, что в один прекрасный день заболел и решил, что пришел его последний час.

К счастью, в деревне в это время находился русский купец по фамилии Болтунов, который, почуяв выгодную сделку, быстро вернул к жизни суеверного эвенка. Он нарисовал перед глазами Осипа картину доходного предприятия, пообещав ему, что, если тот отведет его к замерзшему мамонту, он сам возьмет на себя труд выдолбить из-подо льда бивни. В предвкушении поживы Осип быстро поправился. Двум компаньонам удалось благополучно высвободить бивни животного. Отдав эвенку 50 рублей, Болтунов стал обладателем добычи.

Русский коммерсант не только забрал с собой бивни, но и сделал рисунок с натуры, который в конце концов попал к Блуменбаху.

Конечно, животное на рисунке мало напоминало слона. Тем более что до появления Болтунова туша была атакована голодными волками, а под давлением льда причудливо деформировалась, кожа порвалась, бивни вывернулись в стороны. Но Блуменбах без труда узнал в нем своего Elephas primigenius. Ему достаточно было взглянуть на один из зубов животного, тщательно зарисованного купцом. Немецкий ученый сразу же опубликовал рисунок с комментарием:

«Elephas primigenius», называемый на Руси мамонтом, вырытый вместе с кожей и шерстью в 1806 году в устье реки Лены у Арктического океана. Рисунок сделан с натуры, останки животного изображены в том виде, как они были найдены, то есть поврежденными и частично разоренными».

Окрыленный известием о почти сохранившемся мамонте, в дорогу собрался русский ученый, профессор Адаме. Он хотел своими глазами увидеть останки и сделать необходимые наблюдения. К сожалению, знаменитого ботаника опередили волки, лисы и росомахи, а также якуты, которые кормили ископаемым мясом своих собак.

Впрочем, сам скелет неплохо сохранился, ему не хватало всего одной ноги. На три четверти сохранилась кожа животного, покрытая рыжеватой и бурой шерстью, которая на шее достигала длины 70 сантиметров. Толщина кожи в некоторых местах превышала 2 сантиметра. Десять человек с трудом смогли поднять находку. Адаме тщательнейшим образом упаковал все части бесценного ископаемого и даже просеял разбросанную вокруг него землю, собрав 17 килограммов мамонтовой шерсти. С величайшими предосторожностями реликвии были переправлены в Санкт-Петербург и проданы в Кунсткамеру за 8 тысяч рублей. Эти останки и по сей день можно увидеть в Зоологическом музее города.

Портрет лохматого колосса

Находка замерзшего мамонта повлекла за собой серию аналогичных открытий в различных местах северной Сибири, между Обью и Беринговым проливом. Постоянная эрозия размывает глинисто-ледяные могилы, где спят эти гиганты.

В апреле 1901 года Петербургская академия наук была извещена губернатором Якутска о новой находке — был обнаружен прекрасно сохранившийся мамонт, вмерзший в лед на берегу Березовки, одном из притоков Колымы. Царь самолично пожертвовал академии 16 тысяч рублей, на которые немедленно была снаряжена экспедиция под руководством заведующего зоологическим отделением доктора Отто Герца. На этот раз знаменитый охотник на бабочек ехал за более крупной добычей!

Волки и другие хищники не успели опередить исследователей. Подтаявшая часть трупа начала разлагаться, поэтому захоронение источало характерный запах.

Среди участников экспедиции был молодой немецкий ученый Е.В.Пфиценмайер. Этот тридцатидвухлетний палеонтолог давно мечтал выкопать из земных глубин доисторическое чудовище, и судьба предоставила ему такую возможность. Предстояло очистить и обработать не просто уцелевший фрагмент кожи и груду костей: Пфиценмаейеру выпала удача препарировать нетронутую плоть огромного зверя, досконально разобраться в его анатомии. Впоследствии его работы по изучению мамонтов были признаны во всем научном мире, и он был назначен директором-хранителем Тифлисского музея, где прожил до 1917 года: затем ученый возвратился на родину в Вюртенберг.

Экземпляр, найденный на реке Березовка, послужил поводом для определения научного названия сибирских мамонтов. Его назвали Elephas berezkius.

 

Все тело извлеченного из мерзлоты мамонта было покрыто красновато-желтой шерстью. В некоторых местах она была черного цвета и достигала от 30 до 70 сантиметров длины. Вероятно, раньше цвет ее был черно-рыжеватым, но со временем изменился.

Хвост животного был коротким. Любопытная деталь: у основания он имел специальную кожную складку для защиты от холода анального отверстия.

Спасал от мороза и подкожный слой жира толщиной до 9 сантиметров. Кроме того, животное несло на голове и на загривке два жировых нароста: они служили ему, как верблюдам, источником питания в голодное время.

Исследователей поразило, насколько облик мамонта напоминал внешность азиатского слона. Особенно своей горбатостью, небольшими ушами и вогнутым лбом.

Из подкожных сосудов животного были взяты и старательно исследованы образцы крови. Результаты анализа неопровержимо доказывали, что мамонты находятся в родстве с индийскими слонами.

Раз уж речь зашла о слонах, попробуем выяснить истинный рост мамонтов. Рассматривая иллюстрации к учебникам и другие книги, можно подумать, что мамонты достигали 6 метров в высоту. Но сибирский мамонт никогда не превышал в холке высоты 3 метров, он был даже ниже, чем современные индийские слоны (напомним, африканские слоны достигают высоты в холке 3 метра 70 сантиметров). Но если учесть, что тело мамонтов было покрыто длинной шерстью, а к зиме вырастали внушительные наросты на голове и загривке, то можно представить, какими горами шерсти и мяса они казались!

Теперь мы знаем даже то, чем питались гиганты. Пфиценмайер препарировал содержимое желудка монстра — 12 килограммов пережеванной, но не успевшей перевариться пищи. Ботаники смогли определить обычный рацион животного: он состоял из иголок лиственницы, сосны и ели, приправленных шалфеем и диким тимьяном, а также из сосновых шишек, мха, альпийского мака и лютиков. Дальнейший анализ установил, что пищу сибирских слонов составляли также карликовые ива и береза, ольха, тополь, различные виды тростниковой и злаковой растительности.

Одним словом, в их желудках можно было встретить все съедобное, что произрастало в те времена в тундре и лесотундре.

Когда же исчезли мамонты? И почему?

Казалось бы, хорошо сохранившиеся находки, очевидно, доказывают существование мамонтов в настоящее время, как в это и верят ныне живущие на дальнем Севере народности. Но наука категорически опровергает эту гипотезу. Кювье, способствовавший неслыханному взлету палеонтологии, убедил европейских ученых XIX века в том, что мамонты, останки которых находят повсеместно от Северной Америки до Сибири включительно, являются вымершей группой. Эволюционное учение о развитии животного мира исключало возможность сохранения животного, весь род которого давным-давно вымер. Таким образом, тела мамонтов, даже если их мясо еще годилось в пищу, должны были находиться в замороженном состоянии от 10 до 100 тысячелетий!

В 1864 году Эдуард Лартет, которого можно по праву считать основоположником палеонтологии человека, выкопал в районе Ля Мадлены лезвие из слоновой кости, на котором был отчетливо выгравирован рисунок мамонта.

Этот великолепный образчик древнего искусства приняли в Академии наук за подделку. На рисунке отчетливо изображен надзатыльный жировой горб, о котором не могли знать те, кто будто бы подделал его. Беда была в том, что тогда не знали о существовании горба и ученые. О нем стало известно, как мы уже говорили, несколько десятилетий спустя.

Отныне были установлены два факта. Во-первых, покрытые шерстью слоны занимали когда-то огромные территории в Европе, Азии и Северной Америке. Во-вторых, они были современниками человека. Это подтвердили рисунки, обнаруженные во Франции в Дордоньских пещерах, где перед взорами исследователей предстали настолько тщательно выписанные изображения мамонтов, что не оставалось сомнения: они были сделаны с натуры. Но если мамонты исчезли из Европы, а человек остался, то ставится под сомнение универсальность закона Кювье, согласно которому полная смена видового состава фауны происходит вследствие крупных природных катаклизмов.

Если какое-либо грандиозное наводнение или землетрясение не было причиной исчезновения лохматых слонов, то что же тогда стало причиной их гибели?

Наукой установлено, что на Крайнем Севере мамонты появились позднее, чем в Центральной и Западной Европе. Это вполне понятно, если исходить из климатических условий, которые, как известно, претерпели значительные изменения.

Сибирские тигры покрыты более длинной шерстью, чем бенгальские, а аляскинские гризли имеют более теплую шубу, чем их сородичи из Малайзии. Длинная шерсть, безусловно, — одно из главных приспособлений для существования в холодных условиях. Точно так же и мохнатость мамонтов не случайно контрастирует с почти голой кожей африканских и индийских слонов.

Если мамонты обитали когда-то на обширных территориях Северной Америки и Европы, то это потому, что в те времена там была более низкая, чем сегодня, температура. Современные исследования показали, что ледники, которые в наши дни покрывают горы Скандинавии, в ту эпоху простирались по всему северу Европы. Они-то и превратили некогда цветущий край, заполненный животными, которые ныне обитают в тропиках, в сибирскую тундру.

Останки мамонтов и шерстистых носорогов с ноздрями, разделенными перегородкой, найденные в Европе, соответствуют последнему периоду оледенения, который закончился, по данным ученых, около 12 тысяч лет назад.

Вполне логично предположить, что мамонты и шерстистые носороги следовали на север за отступающим ледником, который поддерживал так необходимую им прохладу.

Но если холодолюбивые животные покинули былые пастбища, которые мало-помалу стали покрываться густыми лесами, то это не значит, что их ждала неминуемая гибель на просторах Сибири. Ведь там до сего дня царит их любимый климат!

Что погубило гигантов?

Ученые ломали головы над тем, что же вызывало гибель огромного поголовья животных, которые были не только хорошо приспособлены к холоду, но и предпочитали его теплому климату. Может быть, их снес в море бурный паводок, вызванный таянием ледников? Но он не мог уничтожить сразу всех животных на нескольких материках.

В поисках ответа на этот вопрос французский зоолог Невилль поставил под сомнение морозостойкость мамонтов. Так ли уж они были хорошо защищены от холода, как кажется при взгляде на их густой шерстяной покров? Не послужил ли холод причиной их гибели? Должно быть, на их долю выпало невероятное похолодание, если их замороженные тела смогли сохраниться до наших дней!

В их желудках мы можем обнаружить частички растений, которые не смогли бы развиваться в условиях слишком сурового климата. Может быть, мы не знаем о внезапно налетевшей волне холодного воздуха, которая убила основную растительность, оставив крупных животных без пищи?

Нет, отвечает Невилль. Такое не могло произойти на столь протяженном пространстве. Кроме того, желудки найденных мамонтов, как правило, полны пищи, а слой подкожного жира довольно толст, чтобы говорить о наступлении голодного периода.

Создается впечатление, что исчезновение гигантов не было вызвано внешними факторами. Невилль стал внимательно изучать кожу мамонтов и сравнивать ее с кожей современных слонов. Он пришел к выводу, что они были идентичны. В частности, ни та, ни другая не имеют потовых и сальных желез (Сейчас эти данные подвергнуты сомнению. Ред.). Но при отсутствии жировой обработки густая шерсть мамонта перестает быть теплой шубой. Сквозь нее могут спокойно проникать дождь со снегом, превращая ее в ледяную корку.

Невилль заметил также, что знаменитые бивни имеют форму почти круга, что делает их бесполезными в качестве оружия, наоборот, они только отягощают животное.

Кроме того, ноги гигантов были «обуты» в мощные роговые наросты, что, по словам ученого, делало движения мамонтов неуклюжими и медленными.

Короче, исчезновение мамонтов стало следствием постепенного, но неуклонного вырождения. Они оказались неприспособленными к сильным морозам и имели другие недостатки в устройстве тела. Таково было мнение знаменитого зоолога.

Мне же, пожалуй, ни один из аргументов Невилля не кажется убедительным.

С одной стороны, проницаемость шубы с лихвой должна была бы компенсироваться мощной жировой прослойкой, которая, как известно, является превосходной защитой от холода. Кроме того, наличие, как мы уже отмечали, специальной кожной складки у основания хвоста говорит о довольно совершенных механизмах защиты от ледяного воздуха. Наконец, можно задать вопрос: не помогали ли, наоборот, роговые наросты нашим тяжеловесам ступать по вязкому грунту и глубокому снегу?

Впрочем, возражение может быть и совсем простым: если мамонтов так угнетал холод, почему они не остались в Европе после отступления ледников? Стоило ни им бежать от потепления, чтобы перемерзнуть в Сибири!

Аргумент же, согласно которому оружие мамонтов превратилось в бесполезный груз, вполне опровержим: так, известно, что слоны, защищаясь бивнями, стараются не проткнуть, а сшибить противника. А для этого закругленные бивни вполне подходят.

Действительно ли они исчезли?

Наиболее популярная в наши дни гипотеза утверждает, что мамонты погибли вследствие катастрофы. Не несчастный ли случай погубил мамонта Березовки? Исследование обнаружило перелом одной из лап и таза. Очевидно, шерстистый слон сделал неверный шаг и свалился с обрыва, запорошенного недавним снегопадом. Барахтаясь в оползне, он вызвал новую лавину снега, которая и погребла его навечно.

Не могли ли подобные несчастные случаи сделаться массовыми в определенных условиях? Например, при отступлении ледника возникало множество промоин, скрытых и явных, подстерегающих исполинов.

Но можно ли всерьез считать причиной исчезновения целого вида столь редкое для животного происшествие, как падение с кручи? Наоборот, животные инстинктивно стараются избегать подозрительных мест. Вряд ли мамонты, отправляясь на новые территории, чтобы выжить, стали бы слепо бросаться со склонов.

Лось, северный олень, росомаха, полярная лиса и лемминг жили бок о бок с мамонтами в эпоху оледенения, а вместе с ними и мускусный бык, и лошадь Пржевальского. Всем им нашлось убежище в Сибири и на Аляске. Почему же исключение составили мамонты?

Большинство ученых согласны с тем, что они могли дожить до самого недавнего времени. А дальше? Почему небольшая часть их не могла сохраниться где-нибудь в землях якутов и юкагиров?

В науке часто многое зависит от того, как поставлен вопрос, на который мы ищем ответ. До сих пор мы пытались ответить на вопрос: живут ли мамонты в тундре в наши дни, а если нет, то почему они вымерли? Но почему именно в тундре? Лишь потому, что их останки попадаются только среди заболоченных равнин? Однако это не доказывает, что мамонты не жили в других местах. Ведь если в Европе находят останки обезьян и львов, это не означает, что эти животные нигде больше не жили.

Вполне вероятно, что тайга простиралась раньше намного севернее, чем сегодня, как раз там, где находят больше всего останков мамонтов.

Впрочем, то, что мамонт — животное в первую очередь таежное, а не тундровое, подтверждает содержимое их желудков. В тундре основная растительность — мох. Но рацион гигантов, как мы выяснили, был намного разнообразнее. Мы выяснили также то, что кожа их была лишена сальных желез, но оказалась в то же время снабженной жировым слоем. То есть животное было плохо защищено от дождя и снега, но хорошо переносило холод. Выходит, лесной ландшафт, где густые кроны хвойных пород хорошо укрывают от дождя и снега, был предпочтительнее для мамонтов.

Монстра видели живым

В этом огромном лесу, состоящем из березы и хвойных, пересекаемом многочисленными реками, мамонты нашли бы себе идеальные условия для жизни. Зачем им понадобилось покидать эти сытные и безопасные места, чтобы воцариться среди ледяной пустыни?

Если мое предположение верно, можно ли допустить, что и поныне по таежным просторам бродят лохматые великаны? Конечно, можно! Тайга — самый протяженный лес в мире. Большая часть его совершенно не исследована. Мамонты могут бродить по ней без надежды когда-либо встретить человека.

Но наверняка местным племенам изредка удавалось видеть мамонтов. Если читатели относятся к свидетельствам этих оторванных от цивилизации народов с недоверием, то для них мы приберегли рассказ двух русских охотников, которые в 1920 году встретили на опушке леса следы огромного зверя. Это случилось между речками Чистая и Таз (район между Обью и Енисеем). Овальные по форме следы имели от 60 до 70 сантиметров в длину и около 50 в ширину. Передние ноги животное ставило в четырех метрах от задних. Кучи навоза, попадающиеся время от времени, свидетельствовали о мощных размерах зверя.

Взволнованные охотники пошли по этим следам. В лесу они заметили обломанные на высоте трех метров сучья. Через несколько дней погони они встретили наконец двух чудовищ, за которыми они наблюдали с расстояния около 300 метров. Животные имели бурую окраску, длинную шерсть; передвигались неторопливо. Охотники различили загнутые бивни.

 

В пользу этого свидетельства говорит то, что события происходили там, где мамонта «не принято было» встречать. Обманщики обычно выбирают самые достоверные детали для своих россказней. Традиционный образ мамонта приурочен к снежной пустыне или тундре — таким его изображают во всех научных трудах и учебниках. Хотя, на мой взгляд, это самая неестественная среда обитания для мохнатых колоссов.

Может быть, зимой, когда в тайге нечего было есть, мамонты выходили в тундру в поисках ягеля? Там-то они и попадали в коварные ловушки, вроде подмерзшей топи.

Я надеюсь, что русские специалисты, изучающие мамонтов, со временем придут к тем же выводам, что и я. Интерес к этим животным не ослабевает, к местам находок следуют экспедиция за экспедицией. Некоторые из них направляются не к берегам Ледовитого океана, а к Оби и ее притокам.

 

В заключение вспомним, что знаменитый покоритель Сибири Ермак Тимофеевич упоминал о встрече среди Уральских гор с «волосатым слоном». Эту «гору мяса» местные жители, по словам казака, считали символом богатства их страны...

Бернар Эйвельманс Перевел с французского Павел Траннуа

(обратно)

Анри Шарьер. Папийон. Часть ХVI

Тетрадь одиннадцатая: Прощай, каторга

Побег с китайцами

Я влез в лодку последним. Шоколад оттолкнул ее, и мы поплыли. У нас было два весла, Куик работал одним на корме, я подгребал вторым. Часа через два мы вышли из притока в Куру. Уже час, как лил дождь. Плащом мне служил мешок от муки, Куик-Куик и Ван Ху тоже накинули на плечи по одному. Течение было быстрым. Три часа спустя мы миновали маяки. Я понял, что море близко — ведь они стояли у входа в устье. И вот с поднятыми парусами мы наконец вышли из Куру без всякой заминки. Лодка закачалась на волнах, берег позади таял с каждой секундой. Впереди в нескольких километрах был виден свет маяка на Руаяле, по нему можно было определить направление. Всего две недели назад я находился там, за этим маяком, на острове Дьявола. Мои китайцы отнюдь не спешили разразиться криками восторга по поводу выхода в море. Восточные люди вообще выражают свои чувства совершенно по-иному. Просто когда мы отошли уже довольно далеко от берега, Куик заметил самым будничным тоном:

— Похоже, все прошло гладко,— и ни слова больше.

— Да, — добавил Ван Ху, — в море вышли нормально.

— Куик, я не прочь выпить. Дай-ка мне рюмочку тафии!

Они налили мне и сами тоже выпили по маленькой. Компаса у меня не было, но первый побег научил ориентироваться по солнцу, луне, ветру и звездам, поэтому, установив главный парус должным образом, я смело направил лодку в открытое море. Управлять ею было одно удовольствие — она легко слушалась и почти не качалась. Ветер был ровный и сильный, и к утру мы отошли от материка и островов Спасения уже на значительное расстояние.

Вот уже шесть дней нас сильно качает, но дождя нет и ветер довольно умеренный. Ровный бриз несет к западу с вполне приличной скоростью. О таких компаньонах, как Куик и Ван Ху, можно было только мечтать. Они никогда ни на что не жаловались — ни на качку, ни на палящий зной днем и холод ночью. Было только одно «но» — они напрочь отказались даже прикасаться к рулю и управлять лодкой хотя бы несколько часов, чтобы дать мне возможность поспать. Зато раза три-четыре в день готовили еду. Куры и петухи не миновали котелка и наших желудков. Вчера в порядке шутки я спросил Куика:

— Ну а когда поросенка будем есть?

Он принял шутку страшно близко к сердцу.

— Поросенок — мой друг. Пусть только кто попробует тронуть его, тут же убью!

Китайцы очень трогательно обо мне заботились. Подавали зажженные сигареты, в которых недостатка не было. Горячий чай тоже был всегда под рукой. Они делали все без лишних слов и напоминаний.

Прошла неделя. Я почти умирал от усталости. Солнце палило с такой силой, что даже мои китайцы стали похожими на светло-шоколадных негров. Я должен был поспать. Закрепил руль неподвижно и приспустил парус — пусть ветер и волны делают свое дело, далеко от курса отнести лодку они все равно не смогут. Заснул и проспал как мертвый часа четыре. Резкий толчок волны пробудил меня. Наклонившись, чтобы сполоснуть лицо морской водой, я с удивлением заметил, что Куик-Куик умудрился побрить меня, пока я спал, причем так умело, что я даже ничего не почувствовал. Мало того, он еще смазал мне лицо маслом.

Со вчерашнего дня я держал курс на юго-запад, так как мне стало казаться, что мы слишком отклонились к северу. Я рассчитывал встретить течение, которое позволило бы нам плыть быстрее. Боже мой, что это?! Дирижабль! Впервые в жизни видел я эту штуковину. Он завис в воздухе над морем на довольно большом от нас расстоянии, поэтому трудно было определить его размеры. Алюминиевого цвета бока отливали на солнце таким ослепительным блеском, что больно было смотреть. Вот он, похоже, переменил направление. Да, сомнений нет, он направляется прямо к нам. Он становился все больше и больше и минут через двадцать уже висел над нашими головами. Куик-Куик и Ван Ху были так потрясены этим зрелищем, что целиком, забыв обо мне, перешли на китайский.

— Ради бога, говорите по-французски, ведь я вас не понимаю!

— Английская сосиска, — сказал Куик-Куик.

— Нет, не совсем сосиска. Это дирижабль.

Теперь мы видели летательный аппарат во всех деталях — он медленно описывал круги над нашими головами. Показались флажки — они подавали сигналы. К сожалению, мы не знали этого языка и не могли ответить. С дирижабля продолжали сигналить, он спустился еще ниже, можно даже было разглядеть людей в кабинах. Затем он начал набирать высоту и направился в сторону материка. Меньше чем через час появился аэроплан и промчался над нашими головами несколько раз.

Волнение усилилось, ветер тоже, но небо над горизонтом оставалось ясным, так что дождя или шторма не предвиделось.

— Смотрите! — воскликнул вдруг однорукий.

-Что?

— Вон там, маленькая черная точка. Это корабль. Идет от

берега.

— С чего ты взял?

— Знаю. Быстро идет. Должно быть, катер береговой ох

раны.

— Почему?

— Потому что дыма не видно.

Действительно, через час мы уже отчетливо различали стального цвета миноносец, который направлялся прямиком к нам. Он быстро увеличивался в размерах, что свидетельствовало об очень высокой скорости. К тому же шел он прямо на наше суденышко, и я испугался — ведь если в такую сильную волну он подойдет вплотную, то может вполне потопить нас.

Но тут он начал разворачиваться, и на борту мы прочитали название «Тарпон». Судно шло под английским флагом. Закончив разворот, оно медленно прошло мимо нас. На палубе столпились моряки в синей форме английского королевского флота. На мостике стоял офицер в белом с мегафоном, он кричал по-английски:

— Стоп, стоп, остановитесь!

— Спусти паруса, Куик!

Через две минуты паруса были спущены. Мы почти не двигались, лишь волны легонько подталкивали лодку в борт. Это было довольно опасно, так как лодка, не приводимая в движение ни парусом, ни мотором, не слушается руля. Особенно опасно, когда волнение сильное. Приложив ладони рупором ко рту, я закричал:

— Вы говорите по-французски, капитан?

Мегафон взял другой офицер.

— Да. Я понимаю по-французски.

— Что вам от нас надо?

— Мы хотим поднять вашу лодку на борт.

— Нет, рискованно. Может разбиться.

— Мы — военный патруль. Вам следует повиноваться нашим приказам!

— А я плевал на ваши приказы. Ни к какой войне мы отношения не имеем.

— Разве вы не моряки с торпедированного корабля?

— Нет. Мы бежали с французской каторги.

— Что это такое — каторга?

— Тюрьма, лагерь. По-английски мы — заключенные. Каторжники.

— О, понятно. Кайенна?

— Да, Кайенна.

— Куда держите курс?

— В Британский Гондурас.

— Но это невозможно! Держите курс на запад, в Джорджтаун. Это приказ.

— Ладно.

Я велел Куику развернуть парус, и мы направились по курсу, прокладываемому миноносцем.

Внезапно позади послышался рокот мотора. Это был катер, спущенный с миноносца, вскоре он догнал нас. На корме стоял моряк с ружьем за плечами. Катер поравнялся с нашей лодкой и шел теперь борт о борт. Одним прыжком моряк ловко перескочил в лодку, а катер развернулся и направился обратно к миноносцу.

— Добрый день! — поздоровался моряк. Подошел и стал со мной рядом. Затем взял румпель и подправки курс — еще больше к югу. Я решил целиком положиться на него. Вне всякого сомнения, он знал, как управлять лодкой. Но все же я на всякий случай оставался рядом. Мало ли что может случиться.

— Сигареты? — Он вынул из кармана три пачки английских сигарет и раздал нам.

— Ишь ты! — заметил Куик. — Неужели так и таскает с собой всю дорогу по три пачки?

Я рассмеялся этим словам и снова сосредоточил внимание на действиях английского моряка. Да, следовало признать, он управлял лодкой куда лучше меня. Мной овладело удивительное чувство уверенности и покоя. Итак, я наконец свободен, свободен! Побег удался! Обратного пути в преисподнюю уже нет, потому что во время войны ни одна из сторон не выдает своих пленных. А пока она не закончится, у меня будет достаточно времени выбрать страну, в которой я захочу осесть. Правда, война может, конечно, помешать выбрать именно ту, которая больше всего подходит, но это неважно. Там, где мне предстоит жить, я постараюсь завоевать доверие и уважение как властей, так и простых людей. Поведение мое будет безупречным, мало того — просто примерным.

Я перебирал в памяти прошедшие девять лет каторги, да еще два года тюрьмы во Франции — итого одиннадцать, когда моряк крикнул:

— Земля!

В четыре, пройдя мимо еще не горящего маяка, мы вошли в устье огромной реки Демерары. С миноносца снова спустили катер, моряк передал мне управление, а сам отошел на корму. Там он поймал трос, брошенный с катера, и ловко и крепко привязал конец к скамейке. Затем сам спустил паруса, и так, привязанные к катеру, мы прошли километров двадцать вверх по течению желтой реки, а за нами следовал миноносец. За поворотом открылся большой город.

— Джорджтаун,— сказал моряк.

Это была столица Британской Гвианы (Ныне это государство Гайана.). В гавани находилась масса торговых кораблей и катеров. По берегам были видны башни, ощетинившиеся дулами орудий. Настоящая крепость.

Война шла вот уже два года, но все это время я как-то этого не осознавал. Джорджтаун, будучи столицей, служил военным морским портом и погряз в этой войне, что называется, по горло. Странное, однако, это зрелище, город, ощетинившийся ружьями и пушками и готовый к обороне.

Мы поднялись на пристань: впереди Куик с поросенком, за ним Ван Ху с маленьким узелком и последним я с пустыми руками. Ни одного штатского, только солдаты и моряки. Ко мне подошел офицер, тот самый, с которым мы переговаривались по-французски в море. Он протянул мне руку и спросил:

— Вы совершенно здоровы?

— Да, капитан.

— Прекрасно. И все же придется пройти в лазарет и сделать прививки. И вам, и вашим друзьям тоже.

Тетрадь двенадцатая: Джорджтаун

Жизнь в Джорджтауне

Днем, после того как каждому из нас сделали по нескольку уколов, пришла машина и отвезла нас в центральный полицейский участок, нечто вроде штаб-квартиры. Вокруг непрерывно сновали сотни полицейских. Начальник полиции, непосредственно отвечающий за порядок в этом огромном порту, принял нас в своем кабинете. Вокруг сидели английские офицеры в неизменных хаки, шортах и белых гольфах. Полковник знаком пригласил нас садиться и сразу же заговорил на чистейшем французском:

— Откуда вы шли, когда вас подобрали в море?

— Из Французской Гвианы, с каторги.

— Нельзя ли точнее? Откуда именно вы бежали?

— Я — с острова Дьявола, другие двое — из лагеря для политических в Инини. Это на Куру, тоже во Французской Гвиане.

— Ваш приговор?

— Пожизненное. За убийство.

— А у китайцев?

— Тоже убийства.

— Их приговоры?

— Тоже пожизненное.

— Ваша специальность?

— Электротехник.

— А у них?

— Повара.

— Вы за де Голля или Петена?

— Мы об этом ничего не знаем. Просто бежали из тюрьмы, чтобы начать новую жизнь. Быть свободными.

— Хорошо. Мы поместим вас в камеру, но запираться она не будет. Пробудете там некоторое время, пока мы не проверим все эти сведения. Бояться вам нечего, если вы говорили правду. Вы должны понимать, что идет война, она предполагает повышенные меры предосторожности.

Короче говоря, где-то через неделю нас освободили. За это время мы успели обзавестись приличной одеждой. И вот в девять утра мы вышли на улицу — я и двое китайцев, сносно одетые и снабженные удостоверениями личности с вклеенными в них фотографиями.

В Джорджтауне проживало около четверти миллиона человек. Город почти сплошь был застроен домами в английском стиле: нижний этаж — каменная кладка, все остальное дерево. На улицах и проспектах было полно людей всех рас и цветов кожи: белых, коричневых, черных. Здесь были индийцы, кули, английские и американские моряки, скандинавы. Просто голова кружилась, когда ты шел по этим многоголосым улицам, прокладывая путь сквозь пеструю толпу. Мы были переполнены счастьем, оно так и распирало нас, должно быть, это отражалось и на лицах — не только моем, но и Куика и Ван Ху тоже, потому что многие люди, бросив на нас взгляд, тут же начинали улыбаться.

— Куда идем? — спросил Куик.

— Есть один адресок. Мне дал его один негр-полицейский. Сказал, что там живут два француза. Район называется Пенитен-Риверс.

Похоже, это был район, где проживали только индийцы. Я подошел к полицейскому в безупречно белой форме и показал ему бумажку с адресом. Прежде чем ответить, он попросил меня предъявить удостоверение личности. И я с гордостью вытащил свой документ.

— Благодарю, прекрасно, — с этими словами он самолично посадил нас в трамвай, предварительно переговорив с кондуктором. Мы выехали из центра города, и минут через двадцать кондуктор сделал нам знак сходить. Так, наверное, это оно и есть, то самое место. И мы принялись спрашивать всех встречных: «Французы?» Какой-то молодой парень сделал знак следовать за ним и вскоре привел нас к маленькому одноэтажному домику. Навстречу вышли трое, делая приглашающие знаки.

— Быть того не может! Папи! Как ты здесь оказался, черт тебя подери?!

— Глазам своим не верю! — закричал второй, старец с снежно-белой шевелюрой. — Входите! Это мой дом. А китайцы с тобой?

— Да.

— Входите все. Очень рады!

Старика, тоже бывшего заключенного, звали Огюст Гитту, он был родом из Марселя и в 1933 году, то есть девять лет назад, плыл со мной на каторгу в одном конвое. Пробовал бежать с каторги, но побег оказался неудачным, однако вскоре приговор ему смягчили.

Двумя другими оказались некий тип из Арля по прозвищу Малыш Луи и Жуло из Тулона. Они добросовестно отбыли каждый свой срок, а затем удрали из Гвианы, так как по закону должны были оставаться там каждый ровно на тот срок, на сколько были осуждены — то есть на десять и пятнадцать лет. Этот второй срок заключенные называли «дубляжем».

В домике было четыре комнаты: две спальни, одна служила одновременно кухней и столовой, а в последней размещалось нечто вроде мастерской. Они занимались изготовлением обуви из балаты — природного каучука, добываемого в джунглях. Он легко обрабатывался с добавлением горячей воды. Единственным его недостатком являлось то, что при долгом нахождении на солнце туфли начинали таять, так как материал не подвергался вулканизации. Поэтому между слоями балаты приходилось прокладывать полоски прочной ткани.

Нам был оказан поистине королевский прием. Лишь тот, кто сам страдал, может понять страдания других и проявить истинное благородство и широту души. Гитту тут же оборудовал для нас троих спальню. Сомнения у него вызывал только поросенок, но Куик уверял, что пачкать в доме животное не будет, поросенок приучен выходить на улицу, когда возникает нужда.

— Ладно, посмотрим, — сказал Гитту. — Однако хотя бы на первое время держи его при себе.

Наконец все мы расселись на полу на старых армейских одеялах и закурили, и я рассказал Гитту о всех своих приключениях за последние девять лет. Он и его друзья слушали это повествование разинув рты, живо воспринимая все детали и подробности, так как и им было знакомо и понятно все, через что мне довелось пройти. Двое из них знали Сильвена и страшно расстроились, узнав о его трагической смерти. В лавочку непрерывно заглядывали люди всех цветов кожи, время от времени кто-то из них покупал туфли или метлу, так как Гитту с приятелями занимался еще изготовлением метел, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Они рассказали мне, что здесь, в Джорджтауне, осело около тридцати человек, бежавших с каторги. По вечерам они встречались в баре в центре города и пили пиво или ром. Жуло добавил, что все они работают и большинство ведет себя вполне прилично.

Сидя в тени возле раскрытой двери, мы вдруг заметили проходившего по улице китайца, и Куик окликнул его. А затем он и Ван Ху вдруг встали и, не сказав мне ни слова, пошли вслед за этим человеком. Однако ясно было, что собрались они недалеко, так как поросенок плелся сзади.

Часа через два Куик вернулся с ослом, запряженным в маленькую тележку. Гордый, как павлин, он управлял этой повозкой и обращался к ослу по-китайски. Похоже, животное понимало этот язык. В тележке оказались три раскладушки, три матраца, подушки и три чемодана. В одном из них, который он протянул мне, лежали рубашки, жилеты, галстуки, две пары туфель и другие носильные вещи.

— Где ты все это взял, Куик-Куик?

— У земляка. Он подарил. Если хочешь, завтра можем пойти познакомиться.

— Прекрасно.

Мы думали, что Куик отправится отдавать тележку и осла, но ничего подобного — он распряг его и привязал во дворе.

— И тележку с ослом тоже подарили. С ними легче можно заработать, так они сказали. Завтра утром придет один китаец и научит как.

— Смотри-ка, шустрые, однако, ребята, эти твои земляки!

 

Гитту сказал, что осла с тележкой можно пока оставить во дворе. Итак, наш первый день на свободе, похоже, начался удачно. Вечером все мы, рассевшись на самодельных скамейках, ели очень вкусный овощной суп, приготовленный Жуло, и изумительные спагетти.

— Уборку и другую домашнюю работу мы делаем по очереди, — объяснил Гитту.

Трапеза стала символом нового нарождающегося братства. Куик, Ван Ху и я были совершенно счастливы. У нас есть крыша над головой, постели, добрые и открытые друзья, готовые, несмотря на свою собственную бедность, поделиться всем. Чего еще можно желать?

— Что собираешься делать вечером, Папийон? — спросил Гитту. — Может, хочешь сходить в бар, где собираются все наши ребята?

— Нет, пожалуй, останусь. А ты иди, если хочешь, обо мне не беспокойся.

— Схожу, пожалуй. Просто надо кое-кого повидать.

— А мы с Куиком и одноруким посидим дома.

Малыш Луи и Гитту оделись, повязали галстуки и отправились в город. Жуло остался — ему надо было доделать несколько пар обуви. Я решил немного побродить с китайцами по окрестным улицам, чтобы познакомиться с районом. Жили здесь в основном только индийцы. Очень мало черных, белых почти ни одного, два или три китайских ресторана.

Вообще этот район Пенитен-Риверс напоминал уголок Индии или Явы. Попадались очень красивые молодые женщины, старики носили длинные белые одеяния. Многие шли босыми. Бедный район, но одеты все чисто. Улицы освещены плохо, бары полны пьющих и жующих людей, отовсюду доносится индийская музыка.

Какой-то лакированно-черный негр в белом костюме и галстуке остановил меня:

— Вы француз, месье?

— Да.

— Как приятно встретить соотечественника! Зайдемте куда-нибудь выпить.

— С удовольствием. Но я не один, с друзьями.

— Это неважно. Они говорят по-французски?

— Да.

И вот мы четверо сидим за столиком с видом на набережную. Негр-мартиниканец говорил по-французски просто великолепно, куда лучше нас. Он предостерег нас от общения с англоязычными неграми, сказав, что все они лжецы.

— Не то что мы, французы. Нам можно доверять.

Я улыбнулся про себя, услышав от угольно-черного негра это «мы, французы». Но тут же возникло немного неприятное чувство. Нельзя отрицать, этот мартиниканец был настоящим французом, большим французом, чем я. У него было больше прав называться им, ибо он искренне и глубоко был предан этой стране. Он был готов отдать жизнь за Францию, а я — нет. Так что он — куда более настоящий француз, чем я. Умолчав, однако, об этих своих умозаключениях, я заметил:

— Да. Я тоже страшно рад встретить соотечественника и поговорить на родном языке, тем более что по-английски я говорю очень скверно.

— Нет, я владею английским вполне прилично. Если могу быть чем-нибудь полезен, к вашим услугам. Вы давно в Джорджтауне?

— Всего неделю.

— А откуда прибыли?

— Из Французской Гвианы.

— Вот как? Так вы беглый или охранник, который хочет перейти на сторону де Голля?

— Нет. Я всего лишь беглый каторжник.

— А ваши друзья?

— Тоже.

— Месье Анри, я совершенно ничего не хочу знать о вашем прошлом. Но сейчас настал момент, когда Франция нуждается в нашей помощи. Сам я за де Голля и жду корабля в Англию. Приходите ко мне завтра в клуб моряков — вот адрес. Буду рад, если вы к нам присоединитесь.

— А как ваше имя?

— Омер.

— Месье Омер, мне трудно решиться вот так, сразу. Прежде мне надо навести справки о моей семье. Вы должны понять меня, месье Омер. В свое время Франция обошлась со мной весьма жестоко, отвергла, обращалась самым нечеловеческим образом.

Мартиниканец с удивительным пылом и красноречием принялся меня переубеждать. Трогательно было слышать, какие аргументы приводил он в защиту бедной страдающей Франции.

Вернулись мы домой очень поздно. Но заснул я не сразу — долго перебирал в мыслях все, что говорил мне этот патриот Франции. В конце концов фараоны, судьи и тюрьма — это еще не вся Франция. В глубине души я продолжал любить свою родину. Страшно было подумать, что могут сделать с ней эти гунны! Боже, как, должно быть, страдает мой народ, сколько несчастий и унижений испытывает.

Проснувшись, я обнаружил, что осел, тележка, поросенок, Куик и Ван Ху исчезли.

— Ну что, браток, как спалось? — спросил Гитту.

— Спасибо, прекрасно.

— Будешь черный кофе или с молоком? А может, чай? Кофе и хлеб с маслом?

— Да, спасибо.

Я завтракал, а они уже принялись за работу. Жуло вынимал из горячей воды куски балаты и раскатывал их тонким слоем. Малыш Луи нарезал ткань, а Гитту занимался непосредственным изготовлением изделий.

— И много вы зарабатываете?

— Нет. Долларов двадцать в день. Пять уходит на ренту и еду. Все, что остается, делим. Выходит по пять на брата. На карманные расходы, одежду, прачечную.

— А что, все распродается?

— Нет. Иногда приходится выходить и торговать в городе. Целый день на ногах, на жаре. Не сладко.

— Тогда я сам займусь этим, как только партия будет готова. Не хочу быть прихлебателем. Уж хоть на еду-то надо заработать.

— Ладно, Пали, там видно будет.

Весь день я слонялся по индийскому кварталу. Наткнулся вдруг на киноафишу, и мной овладело безудержное желание увидеть цветной озвученный фильм — впервые в жизни, ведь раньше таких не было. Надо попросить Гитту сводить меня вечером. И я продолжал бродить по улицам Пенитен-Риверс. Меня приводила в восхищение вежливость и доброжелательность здешних жителей. Да, несомненно, два самых главных качества этих людей — это безукоризненная опрятность и вежливость. Вообще прогулка по индийскому кварталу Джорджтауна произвела на меня куда большее впечатление, нежели та, в Тринидаде, девять лет назад. И еще я размышлял о своей судьбе.

Да, здесь трудно, очень трудно зарабатывать на жизнь. Гитту, Малыш Луи и Жуло далеко не дураки, а как надрываются, чтоб заработать по пять долларов в день. Нет, прежде чем думать о заработках, надо научиться жить как свободный человек. Я сидел в тюрьме с 1931 года, сейчас 1942-й. После такого долгого перерыва все проблемы с ходу не решить. Главное, знать, с чего начинать, какие-то азы. Простым ручным трудом я никогда не занимался. Когда-то разбирался в электротехнике, но теперь любой, даже самый средний специалист понимает в этом деле куда больше меня. Единственное, что я мог пообещать самому себе,— быть честным и не сворачивать с этой дороги, чего бы это ни стоило. Вернулся домой я часа в четыре.

— Ну что, Папи, как тебе воздух свободы? Небось сладок, а? Как погулял?

— Хорошо, Гитту. Прошелся по району, поглазел.

— А китайцев не видел?

— Нет.

— Да они во дворе. Надо сказать, они не пропадут, эти твои дружки. Уже заработали сорок долларов. Хотели, чтоб я взял себе двадцать. Я, конечно, отказался. Поди, пообщайся с ними.

Куик рубил капусту для поросенка, а Ван Ху мыл осла, который, замерев от наслаждения, стоял неподвижно, как статуя.

— Ну как ты, Папийон?

— Нормально. А вы?

— Мы собой довольны. Сорок долларов заработали.

— Интересно, как?

— В три утра поехали за город. С нами был еще один китаец, у него с собой было двести долларов. И мы накупили помидоров, салата, баклажанов и разных других овощей. И еще цыплят, яиц и козьего молока. Потом поехали на базар в гавань. Сначала местным продавали, а потом подвалили американские моряки, и мы им спустили все остальное. Они были так довольны и товаром, и ценами, и тем, что завтра на базар можно не ехать. Они сказали, что будут ждать прямо у ворот порта и все оптом купят. Вот деньги. Ты у нас главный, так что держи!

— Ты же знаешь, что деньги у меня есть, Куик. Мне не надо.

— Бери деньги, или работать больше не будем.

— Слушай, эти наши французы горбатятся за какие-то не счастные пять долларов в день. Давай раздадим каждому по пять и еще внесем пятерку на еду. Остальное надо отложить, чтобы потом отдать долг этому вашему китайцу.

— Ладно.

— Завтра поеду с вами.

— Не надо. Ты спи. Если есть охота, можешь подойти к семи к главным воротам в порт.

— Договорились.

Все мы были счастливы. Теперь мы были уверены, что можем сами зарабатывать на жизнь и не быть в тягость нашим друзьям. Наверное, Гитту и его товарищи, несмотря на всю их доброту, уже беспокоятся, скоро ли мы сможем стать на ноги или нет.

— У тебя потрясающие друзья, Папийон! Давай сделаем пару бутылочек анисовой и отметим это событие.

Жуло вышел и вернулся с сахарным тростником, сиропом и какими-то эссенциями. Через час мы уже пили анисовую, совсем как настоящую, ничуть не хуже, чем в Марселе. Под воздействием алкоголя голоса наши становились все громче, а смех все веселей. Индийцы-соседи, должно быть, сообразили, что в доме у французов какой-то праздник, и пятеро из них — трое мужчин и две девушки — вошли и присоединились к нам без всяких церемоний. Они принесли цыплят и свинину на вертеле — все очень сильно наперченное и сдобренное какими-то приправами. Девушки оказались настоящими красавицами — в белых одеяниях, босые, у каждой на девой щиколотке серебряный браслет. Гитту шепнул мне:

— Ты смотри, аккуратнее! Они порядочные девушки. Не вздумай приставать или заигрывать с ними только потому, что под платьем у них видны голые грудки. Так у них принято. Сам-то я уже старый. Но Жуло и Малыш Луи как-то по приезде сунулись однажды и обожглись на этом деле. Потом девушки к нам долго не приходили.

Да, эти две индианки были настоящие красотки. В центре лба у каждой — маленький кружочек, придававший лицам еще большую экзотичность. Они очень любезно говорили с нами, но, будучи слаб по части английского, я понял только, что они рады приветствовать нас в Джорджтауне. Вечером мы с Гитту отправились в центр города. Совершенно иной мир, совсем непохожий на наш тихий квартал. На улицах полно народа — белые, черные, индийцы, китайцы, солдаты и моряки в форме. Бесчисленное количество баров, ресторанов, пивнушек и ночных клубов. Они так ярко освещали улицу, словно стоял день.

И вот я впервые в жизни увидел цветной фильм и был совершенно потрясен. Затем мы с Гитту заглянули в большой бар. Один угол был сплошь занят французами. Они пили «Фри Куба» — напиток, представляющий собой смесь рома с кока-колой. Все бывшие каторжники. Некоторые беглые, другие — просто удравшие из Гвианы свободные поселенцы. Жили они впроголодь, хорошую работу найти не могли, а местное население и власти глядели на них косо. Поэтому они только и мечтали о том, как бы удрать в какую-нибудь другую страну, где жизнь им казалась богаче и легче. Среди них, по словам Гитту, попадались и очень лихие ребята.

— Ну вот возьми, к примеру, меня, — сказал один парень.— Вкалываю на лесоповале на Джона Фернандеса за два доллара пятьдесят центов в неделю. Раз в месяц вырываюсь на несколько дней в Джорджтаун. Совсем отчаялся.

— А ты?

— А я делаю коллекции бабочек. Ловлю их в лесу и, как наберу побольше самых разных и красивых, укладываю в стеклянные коробочки и продаю. Другие работали грузчиками в порту. Работали все, а на жизнь никому не хватало.

— Ладно. Хоть и несладко нам приходится, зато на свободе, — сказал один парень. — А свобода — это все же здорово!

Разгоряченные напитками, мы шумели и кричали, рассказывая друг другу самые невероятные байки: мы были уверены, что единственные в этом заведении понимаем и говорим по-французски.

— Вот, взгляните на меня! — воскликнул мой сосед. — Я делаю резиновые куколки и ручки для велосипедов. Загвоздка одна — когда девочки забывают своих кукол в саду на солнце, те, бедняжки, тают и теряют форму. Знаете, во что превратилась одна тихая улица, на которой я продавал свои игрушки? В настоящее осиное гнездо! Последнее время избегаю ходить днем по половине улиц Джорджтауна. Та же штука и с велосипедами. Стоит оставить на солнце, и тут же ручки к рукам прилипают.

— Или возьмите меня, — вмешался второй. — Я тоже работаю с балатой, делаю палочки, которые негритянские девушки втыкают в волосы для красоты. А морякам говорю, что я — единственный уцелевший с Мер-эль-Кебира (Французская военная база в бухте Оран. После капитуляции Франции стоявшая там эскадра отказалась от предложения англичан продолжить войну против Германии или сдаться без оружия. Была потоплена английским флотом, потеряв при этом 1300 моряков.). Ну, глядишь, кто и купит палочку из сочувствия. Они, правда, не виноваты, что остались в живых. Восемь из десяти покупаются на эту байку.

Болтовня этой публики заставила меня рассмеяться, но в глубине души я понимал, что зарабатывать на жизнь далеко не просто. Кто-то включил в баре радио — передавали речь де Голля из Лондона, обращенную ко всем французам в мире, в том числе и к тем, кто находился далеко от родной земли, в заморских колониях. Все внимательно слушали. Она была очень трогательной и эмоциональной, эта речь, и в баре стояла тишина. Внезапно один парень, немного перебравший, пожалуй, «Фри Куба», вскочил и закричал:

— Братцы, это здорово! Я наконец понимаю по-английски! Я понял каждое слово Черчилля!

Все расхохотались, никто не пытался объяснить парню его ошибку.

Да, мне предстояло научиться зарабатывать на жизнь. О том, как это сложно, я прежде никогда не задумывался. Находясь в неволе, я напрочь утратил всякое чувство ответственности и понимание, какими путями можно честно заработать. Человек, так долго пробывший в заключении, где не надо беспокоиться о еде, жилье и одежде, человек, которым управляют, который отвык обладать какой-либо собственностью и привык бездумно повиноваться приказам, получать питье и еду в определенные часы,— этот человек вынужден заново учиться жить нормальной человеческой жизнью. Учиться с азов, оказавшись вдруг в центре большого города и не умея ходить по тротуарам, чтобы не сталкиваться с людьми, или переходить дорогу по правилам, чтоб его не переехала машина. Я сидел за столом, слушал разговоры, и вдруг мне захотелось в туалет. Вы не поверите, но какую-то долю секунды я высматривал охранника, у которого требовалось спросить разрешения выйти. Длилось это, повторяю, всего долю секунды, и, очнувшись, я внутренне рассмеялся и сказал сам себе: «Папийон, заруби себе на носу: отныне, если захочется тебе пописать или сделать что-нибудь еще, ты не должен спрашивать никакого разрешения ни у кого. Отныне и во веки веков!»

А в кино, когда девушка-контролер выискивала местечко, куда бы нас посадить, меня так и подмывало воскликнуть: «Милая девушка, я не стою вашего беспокойства. Я всего-навсего заключенный, стоит ли хлопотать?» А потом, идя по улице, я то и дело оборачивался. Видно, Гитту было все это хорошо знакомо, потому что он сказал:

— Чего все время оборачиваешься? Смотришь, не идет ли за тобой охранник? Запомни, Папийон, они все остались там, на каторге!

В бар зашел полицейский патруль — жутко аккуратные и подтянутые английские негры. Они принялись обходить столы, проверяя у посетителей документы. Добравшись до нашего угла, сержант быстро и цепко обежал все лица глазами. Увидел одно незнакомое — мое и сказал:

— Удостоверение личности, сэр, будьте любезны.

Я протянул документ, он сверил фотографию и отдал обратно со словами:

— Прошу прощенья, но вы для меня новый человек.

Добро пожаловать в Джорджтаун! — И они удалились. Поль де Савойяр заметил:

— Эти ростбифы, от них прямо помереть можно! Знаете, кому они доверяют на все сто? Только беглым! Стоит только кому сказать, что бежал с каторги, они начинают раскланиваться и тут же отпускают на все четыре стороны.

Несмотря на позднее возвращение домой, в семь утра я уже стоял у главных ворот в порт. Примерно через полчаса появились Куик и Ван Ху с тележкой, груженной овощами с верхом. Были тут и цыплята, и яйца. Я поинтересовался, где их китайский приятель. Куик ответил:

— Но он все показал нам вчера, и хватит. Теперь и сами справимся.

— А далеко пришлось ехать?

— Да. Часа два с половиной в один конец. Выехали в три и, видишь, только сейчас вернулись.

Куик достал горячий чай в термосе и пончики. Усевшись на парапет рядом с тележкой, мы принялись за еду.

— Думаешь, они придут, эти твои вчерашние американцы?

— Надеюсь. А если не придут, продадим другим.

— Ну а цены? Ты их знаешь?

— Чего тут знать. Я же не говорю: это стоит столько-то, а это — столько-то. Я говорю: сколько дадите?

— Но ты же не говоришь по-английски!

— Это верно. Однако пальцы и руки имеются. Можно объясниться. Кстати, ведь ты, Папийон, вроде бы говоришь по-английски. Вполне достаточно, чтобы торговаться.

— Да. Ладно, сперва посмотрим, как это у вас получится.

Ждать пришлось недолго. Подъехал большой джип. Из него вышли водитель, какой-то офицер в мелком чине и двое матросов. Офицер осмотрел салат, баклажаны и прочее. Обнюхал каждый ящик и корзину, пощупал цыплят.

— Сколько за все?

И начался торг. Американец говорил как-то странно, в нос. Я не понимал ни слова. Куик лепетал что-то по-китайски и по-французски. Видя, что они никак не могут прийти к соглашению, я отозвал Куика в сторону.

— Сколько вам все это обошлось?

Он обшарил карманы и вынул семнадцать долларов.

— Сто восемьдесят три, — сказал он.

— А сколько он дает?

— Двести десять. Я считаю, это мало.

Я подошел к офицеру. Он спросил, говорю ли я по-английски.

— Плохо. Говорите медленней, — попросил я.

— О"кей.

— Сколько вы даете? Нет, двести десять — это очень мало. Давайте двести сорок?

Он помотал головой. Потом он притворился, что уходит, потом опять вернулся. Снова отошел и залез в джип. Но я чувствовал, что все это — просто представление. Тут вдруг подошли две наши хорошенькие соседки-индианки. Они наверняка уже давно наблюдали за этой сценой, потому что сделали вид, что не знакомы с нами. Одна подошла к тележке, заглянула в нее и спросила:

— Сколько за все?

— Двести сорок долларов,— ответил я.

— Идет,— кивнула девушка.

Тут американец выхватил двести сорок долларов и сунул их в руку Куику, говоря, что уже купил всю партию. Однако наши соседки не спешили уходить, а стояли и наблюдали, как американцы разгружают тележку и укладывают продукты в джип. В последний момент моряк схватил поросенка, видимо, думая, что он тоже входит в партию товара. Естественно, Куик начал тянуть своего любимца к себе. Разгорелся спор, американцам никак не удавалось объяснить, что поросенок с самого начала не продавался.

Я пытался сказать это девушкам, но они тоже не понимали. Американец все не отпускал поросенка. Инцидент перерастал в скандал. Ван Ху уже схватился за какую-то доску, когда вдруг подъехал джип американской военной полиции. Я велел Куику отдать деньги офицеру, но он все медлил. Моряк тоже не отпускал поросенка. Куик, растопырив руки, стоял перед радиатором машины, не давая морякам уехать. Вокруг собралась толпа. Военный полицейский уже был склонен признать правоту американцев, он тоже никак не мог понять, из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор. Видимо, полиция считала, что мы пытаемся обжулить моряков.

И тут вдруг я вспомнил, что тот мартиниканский негр из клуба моряков оставил мне свой номер телефона. Я показал его полицейскому со словами:

— Переводчик, переводчик!

Он отвел меня-к телефону. Я позвонил. К счастью, мой приятель-голлист оказался на месте. Я попросил его объяснить полицейскому, что поросенок вовсе не товар, что это необыкновенно умное, дрессированное животное, которое служит Куику как собака, и что мы просто забыли сказать морякам с самого начала, что он не продается. Затем трубку взял полицейский. Тот выслушал и понял все. Своими собственными руками он взял поросенка и передал его совершенно счастливому Куику, который, крепко прижав к груди свое сокровище, тут же забрался в тележку. Итак, все закончилось вполне благополучно, причем американцы, узнав, в чем дело, хохотали, как дети. Толпа разошлась. Вернувшись домой, мы поблагодарили девушек. Поняв, из-за чего произошел скандал, они тоже долго смеялись.

Вот уже три месяца как мы в Джорджтауне. Сегодня мы переехали на половину дома, принадлежащего нашим друзьям-индусам. Две большие светлые спальни, столовая, маленькая кухонька с плитой, отапливаемой углем, и просторный двор, в углу которого было уже выгорожено стойло с навесом для осла с тележкой. Мне отдали новую большую кровать с добротным матрацем. В соседней комнате на двух отдельных кроватях поуже разместились мои друзья-китайцы. Был у нас и стол, и шесть стульев, и целых четыре табуретки. На кухне — все необходимое для приготовления еды. Поблагодарив Гитту и его товарищей за доброту и гостеприимство, мы, по словам Куика, стали наконец владельцами своего собственного дома.

В столовой у окна, выходящего на улицу, стояло старое резное совершенно великолепное кресло — подарок наших индийских подружек. На столе — свежие цветы в стеклянной плошке, раздобытой где-то Куик-Куиком.

Впервые за долгие годы у меня был свой дом, и это придавало уверенности в себе и завтрашнем дне. Пусть скромный, но светлый, чистый и уютный дом — первый плод нашей совместной трехмесячной работы.

Завтра воскресенье, рынки закрыты, значит, и мы выходные. И мы решили пригласить на обед Гитту с друзьями и девушек-индусок с братьями. Почетным гостем должен был стать китаец, который в свое время так помог Куику и Ван Ху, одолжив осла с тележкой и двести долларов первоначального капитала. На тарелке для него был приготовлен конверт с двумястами долларами и благодарственной запиской по-китайски.

На втором месте по степени привязанности после поросенка был теперь у Куика я. Он без конца выказывал мне всяческие знаки внимания — из всех нас я был одет лучше всех. Очень часто Куик приносил мне разные подарки — то рубашку, то галстук, то пару брюк. Покупал он все это на свои деньги. Он не курил и почти не пил, единственной его страстью были карты.

Утренняя торговля наша тоже шла хорошо. Я научился изъясняться по-английски — достаточно прилично для того, чтобы покупать и продавать. Зарабатывали мы долларов по двадцать пять — тридцать пять в день. Немного, но и работа не слишком пыльная. Закупками я занимался редко, зато продажа целиком перешла в мои руки. Я здорово научился торговаться. В гавани постоянно толпились английские и американские моряки, вскоре они уже знали меня в лицо. Мы торговались и спорили, но вполне мирно, без эксцессов. Бывал там один очень забавный тип — здоровяк, американец итальянского происхождения, он всегда говорил со мной по-итальянски и страшно радовался, когда я отвечал ему на его языке — по-моему, он и торговался только ради этого, так как в конечном счете всегда платил ту сумму, которую я запрашивал в самом начале.

Домой мы возвращались около семи-восьми вечера. Поев, Куик и Ван Ху заваливались спать. А я шел в гости — или к Гитту, или к девушкам-индускам, которые, кстати, делали всю уборку и стирку по дому за два доллара в день.

Продолжение следует Перевели с французского Е. Латий и Н. Рейн Рисунки Ю. Семенова

(обратно)

Анри Шарьер. Папийон. Часть ХVII

Моя индийская семья

В этом городе главным видом транспорта был велосипед. И вот я тоже купил себе велосипед, чтобы быстрее передвигаться, тем более что к Джорджтаун, и окрестности располагались на довольно ровном плато, позволяя ехать с вполне приличной скоростью. На велосипеде были установлены два дополнительных прочных сиденья — одно впереди, другое сзади, и, подобно многим местным жителям, я мог возить с собой двух пассажиров.

Пару раз в неделю я выезжал на прогулку с моими подружками, девушками-индусками. Им страшно нравилось кататься. Постепенно я стал замечать, что младшая из них влюбляется в меня.

Я ни разу не видел ее отца, но вот в один прекрасный день он появился в нашем доме. Жил он неподалеку, но никогда прежде не приходил, я был знаком только с его сыновьями. Это был высокий старик с очень длинной снежно-белой бородой. Серебристо-седые волосы разделялись на пробор, открывая высокий умный лоб. Говорил он только на хинди, дочь переводила. Он пригласил меня к себе в гости. Принцесса (так я прозвал Индару, его дочь) уверяла, что для велосипеда расстояние это пустяковое. И я с благодарностью принял приглашение.

Съев несколько печений и выпив чашку чая, отец удалился, но я заметил, как внимательно разглядывал он наш дом. Принцесса потом говорила, что отец остался очень доволен визитом.

 

Когда мы втроем вместе с ее сестрой отправлялись на прогулку, она обычно сидела на переднем сиденье. Я крутил педали, лица наши были совсем рядом. Если она откидывала голову, я видел под прозрачной тканью обнаженные груди во всей их нежной девичьей прелести. Огромные черные глаза сияли, рот — темно-алый на фоне чайного цвета кожи — был всегда немного полуоткрыт как бы в ожидании поцелуя. Видны красивые ровные ослепительно белые зубки. У нее была манера произносить некоторые слова так, что виднелся кончик розового языка — одно это могло воспламенить самого что ни на есть святого из всех святых.

Однажды вечером мы решили сходить в кино. Вдвоем, так как сестра ее отказалась, сославшись на головную боль, — удобный предлог, как мне показалось, чтобы оставить нас наедине. Она появилась в белом муслиновом платье, доходившем до щиколоток и открывавшем при ходьбе три узких серебряных браслета на каждой ноге. Сандалии с колечком вокруг большого пальца придавали маленькой ступне особую прелесть. А в правую ноздрю была [?]вдета крошечная золотая раковина. С головы на спину чуть ниже плеч спускалась вуаль, поддерживаемая золотой ленточкой. А с ленточки на лоб свисали три нитки из разноцветных камушков. Пустяк, разумеется, но очаровательно. При каждом даже легком наклоне головы нитки открывали маленький синий кружок в центре лба.

Все наши чада и домочадцы — их индийская половина и Куик с Ван Ху наблюдали наше отбытие. На их лицах застыло какое-то особое, торжественное выражение, словно они ожидали, что мы вернемся из кинотеатра помолвленными.

В город мы отправились на велосипеде. Во время медленного скольжения по плохо освещенным улочкам квартала эта замечательная девушка сама, по собственному почину вдруг отклонилась назад и нежно прикоснулась к моему рту своими губками. Этот ее поступок был для меня настолько неожиданным, что я едва не свалился с велосипеда.

В кинотеатре мы сидели в заднем ряду, крепко держась за руки. Я вел с ней безмолвный разговор с помощью нежных пожатий и поглаживаний пальцами, она отвечала тем же. Фильма мы почти не смотрели, никаких слов не произносили. Да и к чему нам были слова, если ее пальчики, ее длинные аккуратно заточенные ноготки и мягкая шелковистая ладонь могли сказать так много о ее любви и желании принадлежать мне. Затем она опустила мне на плечо голову и позволила покрывать поцелуями свое чистое и прекрасное лицо.

Эта такая вначале робкая и застенчивая любовь быстро переросла в открытую всепоглощающую страсть. Перед тем как овладеть ею, я счел нужным предупредить, что никак не могу на ней жениться, так как во Франции у меня есть жена. Но это, похоже, мало ее беспокоило.

И вот однажды ночью она осталась у меня. А потом сказала, что в глазах ее братьев и соседей-индусов все будет выглядеть гораздо приличнее, если я перееду к ней, вернее, в дом к ее отцу. Я согласился и вскоре переехал; ее отец жил там с молодой женщиной, какой-то родственницей, которая ухаживала за ним и вела домашнее хозяйство. Дом этот находился всего в полукилометре от нашего с китайцами жилища. Поэтому Куик и Ван Ху частенько заходили навестить меня и, как правило, оставались к ужину.

Мы продолжали торговать овощами в гавани. Я выходил из дома примерно в половине седьмого, и моя Принцесса почти всегда сопровождала меня. Мы брали с собой термос с горячим чаем, тосты и баночку с джемом, дожидались там Куика и Ван Ху и вместе завтракали. Моя девочка приносила с собой все необходимое — даже маленькую, отделанную по краям кружевами скатерку, которую церемонно расстилала прямо на тротуаре, предварительно сметя с него веником мелкие камушки. Затем она расставляла на ней четыре фарфоровые чашки с блюдцами. И мы торжественно принимались за еду.

Занятно было сидеть прямо на тротуаре и пить чай, словно в комнате, однако и Принцесса, и Куик принимали это как должное и не обращали ни малейшего внимания на снующих мимо прохожих. А Принцесса так и сияла от счастья, разливая по чашкам чай и намазывая тосты джемом. И, конечно, обиделась бы, если б я к ним не присоединился.

В прошлую субботу я получил ключ к разгадке одной из довольно занимательных тайн. Дело в том, что на протяжении вот уже двух месяцев совместной жизни Принцесса частенько давала мне золото. Обычно это был кусочек какого-нибудь сломанного украшения — половинка кольца, несколько звеньев цепочки, половинка или четвертинка медали или монеты, одна сережка. В деньгах я особенно не нуждался и складывал эти вещи в коробочку. Постепенно там набралось где-то около четырехсот граммов золота. А когда я спрашивал, откуда берутся все эти вещи, она только смеялась и целовала меня, и не говорила ни слова.

И вот в субботу, где-то около десяти утра, она попросила меня отвезти отца в какое-то место, названия я теперь не помню. «Отец покажет, куда ехать,— сказала она,— а у меня дома глажка и стирка». Я несколько удивился, но потом решил, что старик хочет навестить кого-нибудь из своих приятелей, и согласился.

Он сел впереди меня и указывал дорогу жестами, так как говорил только на хинди. Путь оказался неблизким — мы ехали где-то около часа и наконец оказались в довольно фешенебельном квартале на побережье. Кругом утопали в садах роскошные виллы. Мой «тесть» сделал знак остановиться, я повиновался. Старик извлек из-под полы круглый белый камень и опустился на колени перед ступеньками, ведущими в дом. Он катал камень по ступенькам и что-то бормотал. Через несколько минут из дома вышла женщина в сари и, не говоря ни слова, протянула ему какой-то предмет.

Так старик переходил от дома к дому, везде повторяя ту же самую церемонию. Часа в четыре он оказался у последнего дома, из двери которого вышел мужчина в белом. Он заставил старика подняться с колен и ввел в дом. Оставался он там с четверть часа, а потом вышел в сопровождении того же мужчины, который поцеловал его в лоб на прощание. Мы отправились домой, я старался как можно быстрей вертеть педали, так как было уже половина пятого.

Нам посчастливилось добраться домой до наступления темноты. Индара проводила отца в его комнату и тут же повисла у меня на шее, целуя и одновременно подталкивая к ванной. Там для меня уже было приготовлено прохладное чисто выстиранное льняное белье. И вот, приняв душ, я сел за стол — чистый, выбритый, весь в белом. Сел, сгорая от любопытства, но не решаясь задавать вопросы, так как знал: бесполезно заставлять индусов, равно как и китайцев, тут же выложить вам все. Должен пройти какой-то период выжидания, после чего они сами скажут вам все, если доверяют, конечно. Именно так и произошло.

Мы довольно долго занимались любовью, а потом молча, расслабленно лежали в постели, как вдруг она прижалась ко мне своей горячей щекой и произнесла, не глядя в глаза:

— Видишь ли, милый, когда мой отец идет за золотом, он ведь не причиняет этим никому вреда. Совсем нет... Напротив, катая камень по ступенькам, он призывает духов защитить дом от несчастий. И за это люди дают ему золото, чтобы отблагодарить. Этот старинный обычай возник на Яве, откуда мы родом.

Вот что поведала мне моя Принцесса. Но однажды на базаре я разговорился с ее подружкой. Ни Индара, ни китайцы к тому времени еще не появились. Эта хорошенькая девушка — тоже с Явы — рассказала мне нечто совершенно противоположное.

— Ради чего, скажите на милость, вы столько работаете? Ведь ваша жена — дочь колдуна. И не стыдно ей выгонять вас на улицу в такую рань, особенно когда идет дождь?! Ведь вы можете совершенно спокойно и безбедно жить на то золото, что зарабатывает ее отец. Нет, не любит она вас, иначе бы не заставляла вставать так рано!

— А чем все же занимается ее отец? Ну-ка, расскажите мне, ведь я ничего не знаю.

— Ее отец — колдун с Явы. Если захочет, запросто может наслать смерть на вас и вашу семью. Единственный способ избавиться от наговора, это заставить его катать свой камень в обратную сторону. А для этого надо от него откупиться. Золотом. Иначе в дом явится смерть. Ну а если покатать камень в обратную сторону, это снимает проклятье — будет и здоровье в доме, и достаток.

— Да... А Индара говорила совсем другое.

Я решил выяснить сам, где же правда. Несколько дней спустя мы вместе с моим белобородым «тестем» отправились на берег реки, пересекавшей наш квартал и впадавшей в Демерару. Выражение, застывшее на лицах рыбаков-индусов при виде старика, сказало мне все без слов. Каждый спешил сунуть колдуну рыбу и бросался наутек, как можно дальше от реки. Да, дело ясное...

Впрочем, ко мне старик относился неплохо. Говорил только на хинди, видимо, думая, что я хоть немного понимаю его. Я же не понимал ни слова. Была в этом и положительная сторона — мы практически не могли поссориться. А потом он вдруг совершенно неожиданно подыскал мне хорошую работу — татуировать лбы девушкам-индускам в возрасте от тринадцати до пятнадцати лет. Иногда они просили сделать татуировку и на грудках, и я разрисовывал их листьями, разноцветными лепестками — зелеными, розовыми и голубыми, из которых, словно пестик из цветка, торчал сосок. Самые отчаянные (это очень болезненная операция) просили вытатуировать вокруг соска ярко-желтое кольцо, а некоторые — сделать и сам сосок желтым.

Над входом в дом старик повесил вывеску с надписью на хинди, гласившей: «Мастер татуировки — умеренные цены, качество гарантируется». За эту работу прекрасно платили, и я таким образом получал как бы двойное удовольствие — любовался прелестными грудками молоденьких девушек и зарабатывал деньги.

Куик узнал, что в районе гавани продается ресторан. Придя ко мне с этим известием, он предложил купить ресторан на паях. Цена была сходная — восемьсот долларов. Продав золото, доставшееся от колдуна, и добавив наши сбережения, мы вполне могли уложиться в указанную сумму. Улица, на которой находился ресторан, была совсем маленькая, но зато проходила совсем рядом с гаванью, и народу там в любое время дня и ночи было полно. В ресторане был один довольно большой зал, декорированный в черно-белых тонах, где стояло восемь столов слева и восемь справа, а в середине находился один большой круглый стол, на который выставлялись аперитивы и фрукты. Просторная, светлая, хорошо проветриваемая кухня с двумя большими печами и двумя плитами. Чего еще можно желать...

Ресторан и бабочки

Итак, мы купили это помещение. Индара распродала все золото, надо сказать, ее отец был немало удивлен тем фактом, что я не тронул из него ни грамма. Он сказал:

— Я ведь давал эти вещи вам обоим. Они ваши, и вы вовсе не должны спрашивать моего разрешения на продажу. Поступайте с золотом как хотите.

Мой тесть-колдун оказался вовсе не таким уж отпетым злодеем. Что же касается Индары, то она являла собой изумительное сочетание чудесной любовницы, верной жены и надежного друга. Мы категорически не могли поссориться уже хотя бы потому, что на любое мое слово или пожелание она всегда отвечала «да». И единственное, что омрачало ее личико, это минуты, когда я татуировал грудки молоденьких девушек.

Итак, я стал владельцем ресторана «Виктория» на Уотер-стрит, в самом центре портового района Джорджтауна. Куик должен был исполнять обязанности шеф-повара — он обожал это занятие. Ван Ху — обеспечивать поставки продуктов и готовить чоу мянь, свое коронное блюдо. А готовилось оно вот как: пшеничную муку самых высших сортов смешивают с яичными желтками и взбивают. Тесто месят долго, без добавления воды. Это самое трудное — ведь оно такое тугое, что приходится крутить ногами хорошо отполированную деревянную палку, укрепленную в центре стола. Ван Ху обвивал одной ногой эту палку и, придерживая ее единственной рукой, прыгал вокруг по столу до тех пор, пока смесь не становилась восхитительно легкой и вкусной. В последний момент добавлялось немного масла, что придавало лапше особо изысканный вкус.

 

В свое время разорившийся ресторан стал теперь весьма популярен в округе. Посетителей, спешивших отведать блюда китайской кухни, обслуживали Индара и еще одна молоденькая и очень хорошенькая индуска по имени Дайя. Наведывались сюда и бывшие заключенные. Те, у кого были деньги, платили, те, кто их не имел, ели бесплатно. «Накормишь голодного — и тебе непременно воздастся»,— говаривал по этому поводу Куик.

Все дело портила только одна мелочь — ослепительная красота Индары и второй официантки. Они открыто демонстрировали груди, просвечивающие через тонкую ткань платья; мало того, они еще сделали на них разрезы от щиколотки до бедра. Американские, английские, шведские, канадские и норвежские моряки наведывались по два раза на дню полюбоваться этими прелестями. Мои друзья называли ресторан раем для моряков. Я же был владельцем, все называли меня боссом, официантки приносили мне выручку, и я складывал деньги в карман, при необходимости разменивая.

Ресторан открывался в восемь вечера и работал до пяти-шести утра. Нет нужды говорить, что около трех к нам сходились почти все местные шдюхи — проедать заработанные за ночь деньги, лакомясь жареными цыплятами и салатом из проросшей фасоли. Появлялись они обычно в компании сутенера или клиента. Пили они пиво, предпочитая английские сорта, виски и очень хороший местный ром с содовой или кока-колой. Поскольку наше заведение постепенно превратилось в место встречи всех беглых французских каторжников, я стал их советчиком, судьей и конфидентом. Не обходилось и без эксцессов.

Однажды ловец бабочек рассказал мне о том, как ходит в джунгли и выискивает там свою добычу. В поход он брал с собой особую снасть — вырезал из картона силуэт бабочки, наклеивал на него крылышки того вида, который собирался поймать, и укреплял картонку на конце палки длиной около метра. Он держал ее в правой руке и легонько вращал, отчего казалось, что фальшивые крылышки трепещут. Охотился он обычно на светлых, залитых солнцем вырубках. Он знал сроки выхода из куколок всех видов бабочек, надо сказать, что некоторые из них жили всего сорок восемь часов. И вот, едва солнце появлялось над вырубкой, как все они — и только что вылупившиеся, и более старые — оживали и кидались заниматься любовью, отчаянно при этом спеша, словно сознавая, что срок их недолог. Бросались они и на приманку. Если фальшивка изображала самца, слетались самки, и наоборот. А в левой руке мой приятель держал сачок, которым тут же и прихлопывал добычу. Горловина у него закрывалась, так что можно было наловить несколько особей, не опасаясь, что остальные пленницы вылетят.

Самыми красивыми среди них были моли. Но в полете они часто натыкались на разные предметы, поэтому трудно было отыскать особь с неповрежденными крылышками. Дчя ловли молей мой охотник карабкался на вершину какого-нибудь высокого дерева, натягивал на раму кусок белой ткани и зажигал под ним карбидный фонарик. И отовсюду на свет слетались огромные моли с размахом крыльев от пятнадцати до двадцати сантиметров. Они словно прилипали к ткани. Охотнику только и оставалось, что умерщвлять их, прокалывая горло толстой, хорошо заточенной булавкой, не разрушавшей красоты этих созданий. И еще надо было следить, чтобы они не бились одна о другую, иначе с крылышек осыпалась пыльца и добыча теряла всякую ценность.

На витрине у меня были выставлены небольшие коллекции бабочек, жуков, мелких змей и вампиров. Шел этот товар нарасхват, так что цены были довольно высоки.

Однажды какой-то американец показал мне бабочку с нижними крыльями серо-стального цвета и верхними нежно-голубыми, пообещав пятьсот долларов, если я смогу раздобыть точно такую же, только гермафродита.

Я переговорил с моим приятелем, и он поведал мне, что поймал однажды прекрасный экземпляр того же вида и выручил за него пятьдесят долларов, а позднее один серьезный коллекционер сказал ему, что стоила эта бабочка где-то около двух тысяч.

— Так что этот янки хочет тебя фраернуть, — сказал он. — Держит за недоумка. И пусть даже отвалит тебе за этот редкий вид полкуска, все равно, будь уверен, Папийон, свой интерес он при этом соблюдет.

— Ты прав, он тот еще жулик. А как насчет того, чтобы обдурить его?

— Как это?

— Давай приделаем два крылышка от самца к самке или наоборот.

После нескольких попыток мы сработали существо, прикрепив два крылышка от самца к великолепной самке, причем так ловко, что операции вовсе не было заметно — сделав надрезы в ее тельце и вклеив в них концы крыльцев с помощью разбавленной балаты. Держались они так прочно, что можно было свободно приподнять бабочку за крыло. Я словно ненароком поместил ее в стеклянную коробочку вместе с другими бабочками, типичными для дешевой, двадцатидолларовой коллекции. Клиент клюнул на приманку. Не успел он кинуть на коробочку взгляд, как тут же возжаждал купить ее и поспешил ко мне с двадцатидолларовой купюрой. Но я сказал, что коллекция не продается, я будто бы обещал ее одному шведу. В течение двух последующих дней американец раз десять держал в руках коробочку. Наконец, не в силах больше выносить эту пытку, он предложил:

— Продайте мне одну бабочку, ту, что в середине, за двадцатку, а остальное можете оставить себе.

— А что в ней такого особенного, в этой средней? — спросил я и присмотрелся. И тут же воскликнул: — Господи, да это же гермафродит!

— Серьезно?.. Гм, да, действительно. А я не был уверен, — пробормотал янки. — Через стекло разве разглядишь... Вы не возражаете, если я ее выну? — Он начал разглядывать бабочку со всех сторон. — Ну, и сколько вы за нее хотите?

— Вы что, забыли, как предлагали мне пятьсот за точно такой же экземпляр?

— Да я много чего кому обещал, разве упомнишь... Я не хочу выгадывать за счет незнания человека, который поймал этот экземпляр.

— Пятьсот долларов или ничего.

— Идет. Придержите ее для меня. Просто сейчас со мной всего шестьдесят долларов. Завтра принесу остальное. Дайте мне расписку и выньте ее, пожалуйста, из коробочки.

— Ладно, куда-нибудь припрячу.

Назавтра, не успели мы открыть двери своего заведения, как появился этот потомок Линкольна. Он еще раз осмотрел бабочку, уже с увеличительным стеклом. У меня прямо сердце ушло в пятки, когда он ее перевернул. Но обошлось, похоже, он был удовлетворен осмотром. Заплатил, уложил бабочку в коробку, которую специально принес, попросил еще одну расписку и ушел.

Два месяца спустя за мной явилась полиция. Они увезли меня в комиссариат, где префект, прилично, кстати, говоривший по-французски, объяснил, что я арестован, поскольку один американец обвиняет меня в мошенничестве.

— Какая-то бабочка, которой вы якобы приклеили крылья, — сказал полицейский. — И, похоже, неплохо погрели на этом деле руки, речь идет о пятистах долларах.

Часа через два появились Индара и Куик с адвокатом. Он прекрасно говорил по-французски. Я твердил, что ничего ни о какой бабочке не знаю. Я не ловец и не коллекционер, просто продаю иногда коробки с коллекциями по просьбе одного своего клиента, охотника за бабочками. Янки сам предложил мне пятьсот долларов, я ему ничего не навязывал. Как бы то ни было, если бабочка настоящая, он все равно нагрел меня, так как, по слухам, за такой экземпляр платят до двух тысяч.

Десять дней спустя я предстал перед судом. Адвокат выполнял параллельно роль переводчика. Я заново пересказал всю историю. В подтверждение ее правдивости адвокат представил суду каталог-ценник бабочек, где указанный экземпляр был оценен в полторы тысячи. Американец проиграл иск и должен был оплатить все судебные издержки, услуги моего адвоката плюс еще двести долларов сверху.

Все мы — и индусы, и заключенные, и члены семьи — отметили оправдательный приговор анисовой домашнего приготовления. Явившиеся на праздник родственники Индары жутко пыжились и гордились, что членом их клана является такой замечательно ловкий человек, как я. Поскольку уж кого-кого, а их не проведешь — они с самого начала были уверены, что я подклеил бабочке чужие крылышки.

Так и должно было случиться — мы продали ресторан. Индара и Дайя оказались слишком хороши собой. Их «стриптиз», впрочем, далеко никогда не заходящий, производил на здоровенных, изголодавшихся по женщинам моряков куда большее впечатление, чем если бы девушки разгуливали по залу раздетыми донага. Мои официантки успели заметить одну закономерность: чем ближе оказывались их полуприкрытые грудки к посетителям, тем больше чаевых те давали. Поэтому они нарочно наклонялись совсем низко над столиком, выписывая счет или давая сдачу. После точно рассчитанной паузы, когда глаза моряков уже начинали лезть из орбит, чтобы лучше разглядеть все эти прелести, они выпрямлялись и говорили: «А как насчет чаевых?» Бедняги, совершенно обескураженные, тупо соображали, как вести себя дальше, но чаевые давали исправно.

И вот однажды случилось то, чего я всегда опасался. Огромный веснушчатый и рыжеволосый детина остался неудовлетворен лицезрением полуобнаженного бедра Индари Когда в разрезе на миг мелькнули трусики, он протянул волосатую лапу и схватил мою Принцессу словно клещами. У нее в этот момент оказался в руке полный кувшин воды, который она не замедлила обрушить рыжеволосому на голову. Кувшин разлетелся на куски, моряк рухнул на пол, стащив при этом с Индары трусики. Я бросился поднимать его, но его друзья поняли этот жест превратно — решили, что я собираюсь его бить, и не успел я и пикнуть, как один из них врезал мне прямо в глаз. Хотел ли этот морской волк, любитель бокса, заступиться за своего приятеля или просто возжаждал поставить мужу хорошенькой женщины синяк под глазом — кто его знает. Как бы там ни было, но уж слишком самоуверенным парнем при этом оказался — стал передо мной во весь рост и, размахивая кулаками, закричал:

— Бокс, парень, бокс!

Удар по яйцам — мой излюбленный прием в этом виде спорта — заставил его распластаться на полу.

И разгорелась драка. На помощь мне из кухни поспешил Ван Ху и приложил «боксера» по голове палкой для размешивания теста. Куик орудовал длинной двузубой вилкой. Некий парижский громила, завсегдатай танцевальных залов на Рю де Лапп использовал стул вместо клюшки. Удрученная потерей трусиков Индара поспешно покинула поле брани.

Финальный счет: пять янки получили серьезные ранения в голову, другие — парные дырки в разных частях тела — от вилки. Кругом все было залито кровью. Негр-полицейский с лоснящимся черным лицом заблокировал собою дверь, чтобы никто не мог выйти. И очень правильно поступил, в этот момент подъехал джип американской военной полиции. Размахивая дубинками, они пытались ворваться внутрь, так как видели, что их моряки все в крови, и, конечно же, жаждали отомстить. Но черный полицейский оттеснил их и телом загородил дверь со словами:

— Полиция ее величества!

И только когда подъехала английская полиция, нас вывели и запихали в черный фургон. В полицейском участке выяснилось, что если не считать синяка у меня под глазом, никто из наших не пострадал, поэтому заверениям, что действовали мы исключительно в целях самообороны, веры было мало. Неделю спустя уже во время суда объяснение наше было наконец принято, и всех нас выпустили, за исключением Куика, который получил три месяца за оскорбление действием.

После этого в течение двух недель произошло еще шесть драк, и мы почувствовали, что дальше так существовать просто невозможно. Моряки не расстались со своей мечтой отомстить, и так как сами они не появлялись, а приходили какие-то совсем незнакомые личности, то различить, где друзья, а где враги, было невозможно.

Итак, мы продали ресторан, не выручив за него даже той суммы, которую в свое время заплатили при покупке. И неудивительно — сыграла роль дурная репутация ресторана.

— Ну что будем делать, Ху?

— Передохнем, пока не выйдет Куик. Осла и тележку уже не взять, они их продали. Самое лучшее — ничего не делать, просто отдыхать. А там видно будет.

Вышел Куик. Он рассказал, что обращались с ним в тюрьме хорошо.

— Одно паршиво — сидел в камере по соседству с ребятами, приговоренными к смертной казни. — У англичан существовал омерзительный обычай уведомлять осужденного к высшей мере за сорок пять дней, что ровно по истечении этого срока он будет вздернут на виселице в такой-то день и час.— Так вот,— продолжал Куик,— каждое утро эти двое кричали друг другу: «Еще на один день меньше, Джонни, осталось столько-то!» А другой все время ругал и оскорблял своего сокамерника.

В целом же Куик неплохо провел в тюрьме время, все его уважали.

«Бамбуковая хижина»

С бокситовых рудников вернулся Паскаль Фоско, один из парней, пытавшихся в свое время ограбить почту в Марселе. Его напарника гильотинировали. Из всех нас Паскаль был самым лихим парнем. К тому же он был весьма искусным механиком и, зарабатывая не больше четырех долларов в день, умудрялся содержать на эти деньги одного или двух бывших заключенных, которым в это время приходилось туго.

Рудники располагались в самом сердце джунглей. Вокруг лагеря выросла небольшая деревня, где жили шахтеры и инженеры. Оттуда в порт шел непрерывный поток алюминиевой руды, которую грузили на многочисленные корабли. Мне пришла в голову идея: почему бы не открыть в этом удаленном от всех плодов цивилизации уголке развлекательное заведение? Ведь вечерами мужчины там, должно быть, просто умирают от скуки.

— Это верно, — подтвердил Фоско. — Какие уж там заведения. Скука смертная. Ничего нет.

И вот вскоре Индара, Куик, Ван Ху и я погрузились на какую-то старую посудину и поплыли вверх по реке. Через два дня мы достигли шахты Маккензи. Лагерь, который выстроили себе инженеры и мастеровые, состоял из ряда маленьких аккуратных домиков, снабженных металлическими сетками от москитов на окнах. Но сама деревня была отвратительным местом. Ни одного строения из кирпича, камня или бетона — сплошные, кое-как слепленные из бамбука и глины хижины, крытые пальмовыми ветками. Лишь на нескольких красовались крыши из оцинкованного железа. Было там и четыре ресторанчика с барами — совершенно ужасные, грязные и вечно переполненные дыры, где шахтеры дрались, чтобы получить кружку теплого пива. Ни в одном из них не было холодильника.

Паскаль был прав — в этом забытом богом уголке можно делать бизнес.

Поскольку все улицы были покрыты грязью, в которой в сезон дождей люди всякий раз утопали чуть ли не по колено, я выбрал более высокое место, чуть в стороне от центра. За десять дней с помощью местных плотников-негров, работавших на шахте, мы соорудили прямоугольное помещение метров двадцать в длину и восемь в ширину. Тридцать столиков на четыре персоны каждый — это означало, что за один раз можно принять сто двадцать посетителей. Приподнятая над уровнем пола эстрада, бар во всю ширину помещения с дюжиной высоких вертящихся табуреток. Рядом с этим залом было выстроено и второе помещение, состоящее из восьми спальных комнат, в которых можно было свободно разместить шестнадцать человек.

Отправившись в Джорджтаун за всеми необходимыми покупками (оборудованием, мебелью и т.д.), я нанял четырех хорошеньких негритянских девушек для работы официантками. Дайя, с которой мы работали в ресторане, ехать отказалась. И еще я нанял девушку-индуску бренчать на пианино. Теперь оставалось только подобрать участниц шоу.

После долгой беготни, хлопот и умасливаний мне удалось убедить шестерых девиц — двух яванок, одну португалку, одну китаянку и еще двух неопределенной национальности с кофейного цвета кожей — оставить занятие проституцией и стать артистками стриптиза. В маленькой лавчонке я купил старый красный занавес.

Торговец спиртными напитками снабдил меня разнообразными бутылками в кредит. Он мне доверял, и мы договорились, что раз в месяц я буду выплачивать ему энную сумму, произведя предварительно инвентаризацию, а он — снабжать меня новыми напитками по мере надобности. Старый граммофон и набор подержанных пластинок были призваны подменять пианистку, чтобы дать ей возможность перевести дух. Я отыскал также некоего старого индуса, который в свое время целиком закупил гардероб одной театральной труппы, и приобрел у него платья, нижние юбки, черные и разноцветные чулки, пояса и бюстгальтеры. Надо сказать, что вещи были в хорошем состоянии, а при выборе я руководствовался одним принципом — чем ярче, тем лучше.

Куик купил стулья, столы и столовое белье. Индара — бокалы и прочую посуду для бара. Дел было невпроворот, а до открытия оставалась всего неделя. Но мы все успели и, битком набив большую лодку, специально с этой целью нанятую у одного рыбака-китайца, тронулись в путь.

Через два дня мы были в деревне. Появление десятка хорошеньких девушек в этой забытой богом дыре произвело настоящий фурор. С узлами и чемоданами они проследовали в «Бамбуковую хижину» — именно так мы решили назвать наше заведение. Начались репетиции. Странно, но факт: научить моих подопечных раздеваться оказалось далеко не простым делом. Во-первых, я плохо говорил по-английски и меня мало кто понимал. Во-вторых, всю свою жизнь они учились торопливо срывать одежду, чтобы побыстрее обслужить клиента и тем самым увеличить оборот. Теперь же от них требовалось совершенно обратное — медленные эротические движения. К тому же надо было учитывать индивидуальность каждой девушки. И движения должны были гармонировать с внешностью и одеждой.

Была у нас Маркиза в розовом корсете и кринолине, отделанном белыми кружевами. Она медленно раздевалась в самой глубине сцены перед большим зеркалом, которое позволяло видеть каждую соблазнительную складочку плоти. Была еще одна звезда по прозвищу Экспресс — девушка с кожей цвета кофе с молоком и плоским гладким животиком, великолепный плод смешанного брака белого мужчины с довольно светлокожей негритянкой. Ее изумительная, очень пропорциональная фигура только выигрывала от цвета кожи. На округлые плечи падали вьющиеся от природы волосы. Главным украшением были высокие полные груди с острыми сосками почти того же светло-кофейного цвета. Прозвали ее Экспресс за то, что все части ее костюма были на «молниях». Она появлялась на сцене в ковбойских штанах, широкополой шляпе и белой рубашке с кожаной бахромой на манжетах. Выходила под звуки военного марша и первым делом сбрасывала сапожки. Вслед за ними слетали и джинсы, имеющие «молнии» по бокам. Рубашка разваливалась на две части — на рукавах и в боковых швах тоже были «молнии». На публику это производило совершенно потрясающее впечатление, так как из-под рубашки вылетали груди, словно рассерженные, что их так долго держали в неволе. Уперев руки в бока, Экспресс стояла на сцене, блистая голыми ногами и грудями, но на голове по-прежнему красовалась шляпа. Наконец она срывала и ее и бросала на столик у сцены. С трусиками затруднений тоже не возникало. Она расстегивала их с каждой стороны и срывала этот незначительный предмет туалета. А потом стояла посреди сцены, и другая девушка передавала ей огромный веер из белых перьев, за которым и пряталась красавица.

В день открытия «Бамбуковая хижина» с трудом вместила всех желающих. Даже начальство с шахты прибыло в полном составе. Шоу закончилось танцами. Последний посетитель покинул заведение уже на рассвете. Успех превзошел все ожидания. Цены были высоки, но так и предполагалось с самого начала, и теперь я твердо верил, что вскоре в этом кабаре в самом сердце джунглей отбоя от посетителей не будет.

Четыре мои чернокожие официантки буквально сбивались с ног, не успевая выполнять заказы. На них были очень короткие юбочки, блузы с глубоким вырезом, на головах красовались красные платочки, они тоже имели огромный успех у гостей. Ван Ху и Куик стояли за стойкой бара. Я же поспевал везде, улаживая назревающие конфликты, веселя публику и подбадривая волнующихся артистов.

— Да, здорово было, ничего не скажешь! — проронил Куик, когда официантка, артистки и босс остались наконец одни в огромном пустом зале. Мы ели вместе, как одна большая семья, усталые и измученные, но донельзя довольные собой. Затем все отправились спать.

— Эй, Папийон, ты вставать собираешься?

— А который час?

— Шесть вечера, — сказал Куик. — Твоя Принцесса уже с двух на ногах и нам помогает. Все готово к вечернему представлению.

Вошла Индара с кувшином горячей воды. Умытый, побритый и бодрый, я, обняв ее за талию, двинулся к «Бамбуковой хижине». На меня со всех сторон так и сыпались вопросы.

— Ну, как я выглядела, босс?

— А я хорошо раздевалась? Может, иногда это было скучно?

— А как я пела? Попадала в такт? Слава богу, эти люди не избалованы, им легко угодить.

Мне нравилась моя команда. Проститутки относились к своей новой работе крайне серьезно и, видимо, радовались, что оставили прежнее занятие.

Бизнес шел прекрасно. Единственное, что беспокоило,— это постоянная «взрывная» ситуация в зале. Ведь там собиралось слишком много одиноких мужчин, а девушек было мало. Каждый посетитель мечтал увести с собой одну, если не на всю ночь, то хотя бы на время. Особенным успехом пользовались артистки. Это вызывало ревность. Когда за одним столиком оказывались, например, сразу две девушки, остальные посетители начинали роптать.

Чтобы устранить ревность и недовольство среди гостей, желающих пригласить артистку за столик, я изобрел лотерею. Соорудили огромное колесо с номерами от 1 до 32. Каждый номер соответствовал номеру столика, и еще два оставались для бара. Именно это колесо определяло, за какой столик сядет девушка после стриптиза или исполнения песни. Для участия в лотерее надо было купить билет, равный по стоимости бутылке виски или шампанского.

Система имела два преимущества. Во-первых, она позволяла разрешить все споры. Победитель имел удовольствие общаться с девушкой за столиком в течение часа. К тому же сам момент «передачи» ему девушки тоже был обставлен соответствующим образом. Ну, например, когда артистка стояла на сцене в чем мать родила, прикрываясь веером, мы запускали колесо крутиться. Выпадал какой-либо номер, и девушка взбиралась на огромный деревянный поднос, выкрашенный в серебряную краску. Четверо мужчин подхватывали поднос и несли его к столику победителя. Там девушка сама распечатывала бутылку шампанского и выпивала бокал все еще совершенно обнаженная, затем соскакивала с подноса, извинялась, что придет через пять минут, и появлялась за столиком уже одетая.

Примерно полгода все шло великолепно, но с прекращением сезона дождей у нас появились новые посетители. Это были искатели золота и алмазов, в те времена их немало слонялось по джунглям. Они часто грабили и убивали друг друга, каждый носил с собой оружие. А стоило кому-то набрать мешочек золотого песка или пригоршню мелких камешков, тут же возникал соблазн пуститься в разгул. С каждой бутылки наши девушки получали приличные комиссионные. И поскольку недостатка в поклонниках у них не было, они зачастую выливали свое шампанское или виски в ведерко со льдом, чтобы быстрее прикончить бутылку. И хотя клиенты в большинстве своем бывали сильно пьяны, не заметить этого было просто невозможно. Реагировали они бешено — стулья и столы так и разлетались в разные стороны.

Именно из-за этих новых посетителей все и произошло. У нас появилась новая девушка. Прозвали мы ее Цветок Корицы — за цвет кожи. Этого цыпленочка я раздобыл в трущобах Джорджтауна. Надо сказать, что ее стриптиз совершенно сводил публику с ума.

На сцену выкатывали белый шелковый диван, на котором она и раздевалась, причем делала это потрясающе изящно и сексуально. А затем, совершенно голая, растягивалась на диване и начинала ласкать сама себя. Ее длинные пальцы с заостренными ногтями так и порхали по обнаженному телу — от головы до кончиков ступней. Я не в силах описать, сколь бурной была реакция этих грубых одичавших парней из джунглей, к тому же еще распаленных алкоголем.

Цветок Корицы знала себе цену и требовала за участие в лотерее в отличие от других девушек не одну, а две бутылки шампанского. В зале сидел огромный широкоплечий золотоискатель с кустистой черной бородой — он накупил целую кучу билетов в надежде выиграть Цветок Корицы, но напрасно — его номер никак не выпадал. Когда Индара стала обходить столики в последний раз, он купил у нее билеты на все тридцать номеров. Неохваченными остались только два номера бара.

Бородач был уверен в победе — еще бы, ведь он купил целых шестьдесят бутылок шампанского, и нетерпеливо поджидал, когда Цветок Корицы закончит свой последний номер. Было где-то около четырех утра. Надо сказать, что девушка к концу представления довольно сильно напилась и вино ударило ей в голову.

Алкоголь, видимо, разрушил последние барьеры приличия, и она вытворяла такое, что захватывало дух. Мы крутанули колесо, маленькая костяная стрелка должна была указать счастливый номер.

От представления Цветка Корицы бородач еще больше воспламенился и так весь и трясся от возбуждения. Сейчас, совсем скоро ему поднесут красавицу на серебряном подносе, прикрытую веером и с двумя бутылками шампанского между стройных ножек. О боги! Катастрофа!.. Бородач проиграл. Выпал номер бара — 31. Сперва бедняга никак не мог сообразить, что происходит, и врубился только тогда, когда увидел, что девушку несут к бару. И бедняга свихнулся: вскочил, опрокинул столик и тремя прыжками достиг бара. Секунды три понадобилось ему, чтобы выхватить револьвер и всадить в девушку три пули.

Я сбил злодея с ног с помощью резиновой американской дубинки, которая всегда была при мне. Цветок Корицы умерла у меня на руках. Итог: полиция закрыла «Бамбуковую хижину», и нам всем пришлось вернуться в Джорджтаун.

Итак, мы снова оказались дома. Индара, прирожденная фаталистка, как все индусы, восприняла этот удар судьбы спокойно. Значит, займемся чем-нибудь другим — вот вывод, который она сделала. Китайцы придерживались того же мнения. Никто не упрекнул меня за безумную идею разыгрывать девушек в лотерею, хотя именно она привела к несчастью. Мы выплатили все долги и передали матери Цветка Корицы довольно крупную сумму денег. Надо сказать, что мы не очень горевали — каждый вечер отправлялись в бар, где встречались с бывшими заключенными, и довольно славно проводили время, но постепенно я начал уставать от Джорджтауна. К тому же если раньше моя Принцесса меня не ревновала и я чувствовал себя свободным, как птица, то теперь она не отпускала меня ни на шаг и просиживала бок о бок часами, где бы мы ни находились.

Кроме всего прочего, зарабатывать деньги в городе тоже стало труднее. И вот в один прекрасный день меня обуяло безудержное желание покинуть Британскую Гвиану, бежать в какую-нибудь другую страну. Особой опасности затея эта не представляла, так как время было военное. Ни одна страна нас не выдаст, так я по крайней мере думал.

Побег из Джорджтауна

Гитту был того же мнения. Он тоже считал, что в других странах возможностей заработать на жизнь больше. И мы начали готовиться к побегу. Я не оговорился — выезд из Британской Гвианы считался в то время тяжким преступлением. Ведь шла война, к тому же ни один из нас не имел паспорта.

За три месяца до этого из Кайенны бежал Шапар. Он жил в Джорджтауне и зарабатывал в день доллар и тридцать центов, готовя мороженое в каком-то китайском магазинчике. Он тоже мечтал удрать из города. И потом к нам хотели присоединиться еще двое — парень из Дижона по имени Депланк и еще один парень из Бордо. Куик и Ван Ху решили остаться. Им здесь нравилось.

Устье реки Демерары находилось под неусыпным наблюдением и прицелом пулеметов, пушек и тяжелых орудий с торпедоносцев. Поэтому мы решили изготовить точную копию рыбацкой лодки, зарегистрированной в Джорджтауне, и выплыть на ней в море. Я проклинал себя за неблагодарность к Индаре, за то, что не в состоянии отвечать ей преданностью и любовью. Но ничего не мог с собой поделать — в эти последние дни она так прилипла ко мне, что просто действовала на нервы и выводила из всякого терпения. Есть на свете простодушные существа, которые не умеют скрывать своих страстей и желаний, обычно они не ждут, когда их возлюбленный сделает первый шаг. Моя индуска вела себя точь-в-точь так же, как те две сестры из племени гуахира. Стоило их чувствам расцвести, как они тут же отдавали себя полностью и без остатка, а если их отвергали, то впадали в отчаяние. В глубине их души нарастала боль, ощущение неудовлетворенности — это печалило меня, пожалуй, больше всего, так как я вовсе не имел намерения обижать ни Индару, ни Дали с Заремой. Приходилось делать огромное усилие, чтобы доставить возлюбленной хоть какое-то удовольствие в моих объятиях.

К побегу мы готовились основательно. Уже была куплена широкая и длинная лодка с прочным парусом и кливером. Причем готовились мы втайне, подальше от глаз полиции. Мы прятали лодку довольно далеко от нашего квартала, в одном из притоков Демерары. Она была покрашена в тот же цвет и имела тот же номер, что и китайская рыбацкая лодка, зарегистрированная в Джорджтауне. И если ночью она вдруг попадет в луч прожектора, то полиция увидит, что только команда выглядит несколько иначе. Поэтому придется нам пригибаться, ведь китайцы, плавающие в лодке-оригинале, создания мелкие, в то время как все мы довольно крупные ребята.

Отплытие прошло гладко, и вот мы вышли из устья Демерары в море. Надо сказать, я не испытывал в этот момент особой радости, перед глазами неотступно стояла Индара. Ведь я удрал как вор, даже не попрощавшись с моей Принцессой. Ни она, ни ее отец и другие родственники не сделали мне ничего, кроме добра, а я ответил им такой черной неблагодарностью. Я и не пытался оправдаться перед собой. Правда, перед тем, как выйти из дома, я оставил на столе шестьсот долларов, но разве можно отплатить деньгами за преданность и любовь?..

В течение первых двух суток следовало держать курс на север — ведь я вернулся к своей старой идее попасть в Британский Гондурас. Команда наша состояла из пяти человек: Гитту, Шапар, Барриер из Бордо, Депланк из Дижона и я. Часов через тридцать после выхода в море на нас обрушился сильный шторм, перешедший затем в ураган. Гром, молнии, ливень, огромные неравномерные валы, словно горы, вдруг вырастающие за бортом, бешено свистящий ветер. Наше суденышко, неспособное сопротивляться и сохранять нужный курс, несло по морю, как щепку. Да, таким я моря еще никогда не видел, даже представить не мог. Ветер налетал бешеными порывами и нес нас то в одном, то в другом направлении. Продлись все это неделю, и мы снова оказались бы на каторге.

Это был знаменитый циклон, сказал мне позднее месье Агостини, французский консул на Тринидаде. В тот день на его плантации погибло шестьсот кокосовых пальм — ветер переламывал стволы деревьев пополам. Дома поднимало в воздух и уносило на большое расстояние, они падали затем на землю или в море. Мы потеряли все — припасы, вещи, даже бочонок с водой. Мачта сломалась, парус унесло. Но что хуже всего — отказало рулевое управление. Каким-то чудом Шапару удалось сохранить маленькое весло. Этим предметом, похожим на лопаточку, я пытался направить лодку по курсу. Все мы разделись и соорудили нечто вроде паруса — все пошло в ход: и куртка, и брюки, и рубашки. Обломок мачты и этот парус из предметов гардероба, скрепленных кое-как оказавшейся на борту проволокой, — на них сейчас была вся наша надежда.

Наконец вновь поднялся обычный ветер, дующий в нормальном направлении, и я воспользовался им, чтобы взять курс на юг, по направлению к земле. К любой земле, все равно какой, даже к Британской Гвиане. Ожидающий нас там приговор казался сейчас блаженным избавлением от всех мучений. Надо сказать, что во время шторма, правда, какого шторма, этого ада, конца света, короче говоря, циклона, мои попутчики вели себя достойно.

Лишь на седьмой день — два последних из них погода была совершенно великолепной — мы наконец увидели землю. Наш самодельный парус, сплошь состоящий из дырок, все же сделал свое дело, хотя мне и не удалось направить лодку по нужному курсу. Все эти дни мы оставались практически голыми и здорово обгорели, это резко уменьшило нашу сопротивляемость. Особенно сильно пострадала кожа на носах, они у нас просто пылали. В том же состоянии были губы, ноги, бедра — сырое мясо, лишенное какой-либо защиты. Жажда просто измучила. Депланк и Шапар дошли до того, что попробовали пить соленую воду, после чего им стало еще хуже. Но, несмотря на изнурительную жажду и голод, ни один из нас, повторяю, ни один не жаловался. И не навязывал другим своих советов и мнений. Если кому-то хотелось пить морскую воду или плескать ее на себя, говоря, что это охлаждает, никто ему не мешал. Пусть человек сам убедится, к чему это приводит, когда соль начнет разъедать раны, а вода, испаряясь, лишь усилит ощущение ожога.

Только у меня остался один открытый и видящий глаз, у остальных глаза заплыли и гноились. Яростное солнце палило столь безжалостно, что переносить это больше не было никаких сил. Депланк полуобезумел и твердил, что вот-вот бросится в море.

Последний час мне казалось, что я различаю на горизонте полоску земли. И я направил туда лодку, не сказав, впрочем, никому ни слова из боязни, что ошибаюсь. Появились птицы и начали кружить над лодкой — выходит, я не ошибся. Их крики вывели из забвения моих товарищей, лежавших на дне лодки.

Гитту прополоскал рот морской водой и пробормотал:

— Ты видишь землю, Папийон?

— Да.

— Как долго еще плыть?

— Часов пять-семь. Знаете, братцы, я уже больше не могу. Я обгорел не меньше вас, к тому же стер задницу до крови, ерзая по этой мокрой и скользкой скамейке. Ветра нет, и продвигаемся мы очень медленно. У меня прямо руки занемели держать все время это весло. Послушайте, что я хочу предложить, и скажите, согласны или нет. Давайте спустим парус и расстелем в лодке все это тряпье, чтоб защититься от чертова солнца, пока оно не зайдет. Течением лодку будет потихоньку подталкивать к земле. Или, может, кто-то из вас хочет занять мое место?

— Нет, нет, Папи. Давай сделаем именно так, как ты предлагаешь, и поспим. А кто-нибудь один останется дежурить.

Солнце стояло почти в зените, когда я предложил друзьям свой план. С чувством животного блаженства я растянулся на дне лодки в долгожданной тени. Друзья уступили мне лучшее место, где воздуху было побольше. Один остался дежурить, но и он сидел в тени. Все мы умирали от усталости и, защищенные наконец от безжалостных лучей, погрузились в глубокий сон.

Нас разбудил пронзительный вой сирены. Я откинул тряпье: снаружи стояла тьма. Интересно, сколько теперь времени? Сев на свое место за руль, я ощутил, как обнаженное мое тело овевает прохлада. Вскоре я даже озяб. Зато какое облегчение — прекратилась эта пытка поджаривания живьем! Мы снова установили парус. Сполоснув лицо водой, я поднял голову и совершенно отчетливо различил землю — слева и справа. Где мы? И куда лучше держать курс? Снова послышался вой сирены, и я понял, откуда доносится звук. Справа... Что, черт возьми, они пытаются сообщить мне?

— Где мы, Папийон, как ты думаешь? — спросил Шапар.

— Честно сказать, не знаю. Если эта земля не остров, а вода вокруг — пролив, то тогда, должно быть, мы у берегов Британской Гвианы, в той ее части, что идет до Ориноко, великой венесуэльской реки, по которой проходит граница. Но если между землей справа и слева большое расстояние, то тогда этот мыс — остров, и это Тринидад. А слева Венесуэла, а это означает, что мы находимся в заливе Пария.

Карта, которую я в свое время так тщательно изучал, позволила мне сделать этот вывод. Но если слева Венесуэла, а справа Тринидад, то какой же нам следует сделать выбор? Судьба наша зависела от этого решения. Ровный свежий бриз вскоре может прибить нас к любому из этих берегов. На Тринидаде ростбифы — то же правительство, что и в Британской Гвиане.

— Нет, обращаться с нами будут наверняка хорошо, — заметил Гитту.

— Но чем мы объясним, что покинули страну в военное время?

— А что ты знаешь о Венесуэле?

— Что там сейчас, трудно сказать,— заметил Депланк. — Однако во времена президента Гомеса беглых каторжников заставляли работать на строительстве дорог в жутких условиях, а потом выдавали французам.

— Да, но теперь другое время. Теперь война.

— А в Джорджтауне я слыхал, что они в войне не участвуют. Держат нейтралитет.

— Ты это точно знаешь?

— Конечно.

— Ну что ж, тогда нам там бояться нечего.

И слева, и справа виднелись огоньки. Снова сирена, на этот раз она дала три коротких гудка. С берега по правую руку нам просигналили прожектором. Взошла луна. С правой стороны от нас из воды поднимались две огромных черных скалы с заостренными вершинами — должно быть, именно о них предупреждали с берега.

— Эй, смотри-ка! Буй! Да не один, целая куча. Давай привяжем к нему лодку и обождем до рассвета. Шапар, спусти парус.

Шапар тут же повиновался и спустил ворох рубах и штанов, который я так торжественно назвал парусом. Я подгреб к бую. К счастью, у нас сохранился кусок длинного и прочного каната, с помощью которого я и решил привязать лодку к бую. Вернее, не к нему самому, а к тросу, связывающему его со вторым, что подальше. Наверняка они были поставлены тут отметить какой-то проход. И вот, не обращая внимания на пронзительное завывание сирены, что продолжало доноситься с правого берега, мы растянулись на дне лодки и прикрылись парусом. Я довольно сильно продрог на ветру, но вскоре угрелся и заснул.

Когда я проснулся, было уже довольно светло. Из-за горизонта медленно поднималось солнце. Через прозрачную сине-зеленую толщу воды виднелось дно, заросшее кораллами.

— Ну, что будем делать? Высаживаться на берег или нет? Этот голод и жажда меня доконают.

Впервые за последние несколько дней один из нас пожаловался.

— Тем более, что мы уже совсем близко, — вставил Шапар.

За двумя скалами, грозно поднимающимися из воды, отчетливо различалась земля. Итак, справа у нас Тринидад, слева — Венесуэла. Нет ни малейших сомнений — мы в заливе Пария. Поэтому вода здесь голубовато-зеленая, а не желтая, как бывает в месте впадения в море такой большой реки, как Ориноко.

— Что делать? Надо думать всем вместе, один человек не может принять столь серьезное решение. Справа — Тринидад, английский остров, слева — Венесуэла. Что выбираете? Только думайте быстрей — лодка и все мы в таком состоянии, что долго не продержаться. У нас тут только двое, что полностью отбыли срок,— Гитту и Барриер. Остальные — Шапар, Депланк и я — беглые и рискуем больше. Ну, что скажете?

— Самое разумное — идти в Тринидад. Про Венесуэлу мы ничего не знаем.

— Поздно решать! — воскликнул Депланк.— К нам плывет катер.

Действительно, по направлению к нам быстро двигался катер. Остановился он метрах в пятидесяти. Человек поднес ко рту мегафон. Я успел заметить, что флаг не английский. Такого флага я прежде никогда не видел: очень красивый, весь в звездах. Должно быть, венесуэльский. Позднее ему суждено было стать моим флагом, символом моей новой родины, самым трогательным из всех символов.

— Кто вы? — прокричали с борта по-испански.

— Французы.

— Вы что, взбесились?

— А в чем дело?

— Да вы же к мине лодку привязали!

— Поэтому вы не подходите ближе?

— Конечно. Давайте быстрее отвязывайте!

— Ладно.

Шапар в три секунды отвязал веревку. Оказывается, мы попали в самое настоящее минное поле. Наша лодка медленно тронулась вслед за катером, позднее капитан сказал, что мы не подорвались просто чудом. На борт к нам они не перешли, а просто передали кофе, горячее молоко, сахар и сигареты.

— Мы направляемся в Венесуэлу. Обращаться с вами будут хорошо, это я обещаю. К себе на катер пересадить не можем, идем к маяку, забрать тяжело раненного человека. Это срочно. И не пытайтесь бежать в Тринидад, девять шансов против одного, что подорветесь на мине.

Крикнув на прощание: «Адье, буэна суэрте!», они отплыли в сторону. Мы подняли парус. Было десять утра, я чувствовал себя гораздо лучше благодаря кофе с горячим молоком и, сунув в рот сигарету, ступил на берег — участок песчаного пляжа, где уже собралось человек пятьдесят, наблюдавших за приближением странного судна с обломком мачты и парусом, кое-как слепленным из курток, штанов и рубах.

Продолжение следует Перевели с французского Е. Латий и Н. Рейн Рисунки Ю. Семенова

(обратно)

Анри Шарьер. Папийон. Часть ХVIII

Тетрадь тринадцатая: Венесуэла

Рыбаки Ирапы

Я обнаружил здесь людей и цивилизацию, доселе мне совершенно незнакомую. Те первые минуты на венесуэльской земле были столь трогательны, что у меня не хватает слов и таланта объяснить, описать и выразить атмосферу царившей там сердечности и теплоты, с которой эти люди встретили нас. Некоторые из них были черными, другие белыми, но большинство того оттенка, который приобретает кожа европейца после нескольких дней, проведенных на солнце. Брюки у мужчин были закатаны до колен.

— Бедняги! Ну и досталось же вам! — восклицали они.

Рыбацкая деревня, возле которой мы причалили, называлась Ирапой и согласно административному делению входила в штат Сукре. Все женщины, присутствовавшие на берегу, тут же превратились в сестер милосердия и ангелов-хранителей — и самые молоденькие (все без исключения хорошенькие, небольшого роста, но, Боже, до чего же грациозные!), и средних лет, и настоящие старухи. Нас отвели в дом, где повесили пять гамаков, поставили стол и стулья и первым делом намазали нас с ног до головы кокосовым маслом. Мы буквально падали от голода и истощения, к тому же организмы наши были сильно обезвожены. Рыбаки хорошо знали все эти симптомы, знали, что мы должны теперь долго спать и принимать пищу часто, но небольшими порциями.

И вот мы растянулись в гамаках, и даже во сне они кормили нас, давая еду понемногу, ложечками. Силы совершенно оставили меня; в тот момент, когда они положили меня в гамак абсолютно голого и обмазанного кокосовым маслом, я погрузился в глубокий непробудный сон, и если и пил во время него, то совершенно этого не осознавая.

Сперва желудки отказывались принимать пищу, и нас вырвало по нескольку раз каждого, но затем дело пошло на лад.

Люди, обитавшие в этой деревне, были ужасающе бедны, но среди них не нашлось ни одного человека, который бы отказался нам помочь. Дня через три благодаря старательному уходу, а также молодости и крепости наших организмов мы встали на ноги. Сначала поднимались совсем ненадолго, затем на несколько часов, и вот уже подолгу просиживали в тени под пальмами вместе с нашими гостеприимными хозяевами. Бедность не позволяла им одеть нас всех сразу, и они разбились на небольшие группы, одна взяла шефство над Гитту, другая — над Депланком и так далее. Оба мне заботилась, наверное, целая дюжина, не меньше. В первые дни они нарядили нас буквально во что попало — старые, изношенные, но безупречно чистые вещи. Затем стали приносить по одному предмету туалета — то новую рубашку, то пару брюк, то пояс, то туфли. Среди женщин, ухаживающих за мной, были две совсем молоденькие девушки, они напоминали индеанок с примесью испанской или португальской крови. Одну звали Табисай, другую Ненитой. Они принесли мне рубашку, брюки и пару туфель, которые назывались здесь аспаргаты — кожаная подошва без каблука, а верх сделан из плетеной ткани. Ткань прикрывала ступню и пятку, оставляя пальцы открытыми.

— Вас и спрашивать не надо, откуда вы. По татуировке видно, что бежали с французской каторги.

Это особенно растрогало меня. Еще бы! Ведь они понимали, что мы были осуждены за серьезное преступление, и тем не менее помогали нам, всячески привечали и ухаживали. Когда обеспеченный человек отдает бедняку свою^ одежду или кормит голодного, это, безусловно, свидетельствует о доброте его души. Но когда бедняк режет испеченную в доме маисовую лепешку пополам и одну половину отдает вам, причем оставшейся ему вряд ли хватит, чтобы накормить всю свою семью, то есть делится буквально последним и с кем — с чужестранцем, беглым каторжником,— это поистине свидетельствует о величии духа.

В то утро все жители деревни — и мужчины, и женщины — вели себя как-то странно тихо. Лица встревоженные, озабоченные. Что происходит? Табисай и Ненита были со мной. Впервые за две недели мне удалось побриться. Ожоги уже затянулись тонкой розовой кожицей. До этого девушки видели меня только обросшим и плохо представляли, сколько мне на самом деле лет. И пришли просто в восторг, когда оказалось, что я вовсе не старик, о чем они тут же простодушно поведали мне. Мне было тогда тридцать пять, хотя выглядел я на тридцать максимум. И в то же время я видел, как эти добрые существа маются и буквально не находят себе места от беспокойства.

— Что случилось? Скажи мне, Табисай, в чем дело?

— Должно приехать начальство. Из Гуирия, деревни, что недалеко от Ирапы. Полиция узнала, что вы здесь. Как это им удалось — непонятно. И они едут.

В этот момент в хижину вошла высокая и красивая чернокожая девушка в сопровождении очень стройного молодого человека, обнаженного до пояса и в брюках, закатанных до колен. В Венесуэле цветных женщин часто называют Ла Негрита — нечто вроде прозвища, причем без какого-либо оттенка расовой или религиозной неприязни. Ла Негрита поведала мне следующее:

— Сеньор Энрике, сюда едет полиция. С добром или злом — мы не знаем. И вот мы подумали и решили, может, спрятать вас на какое-то время в горах? Мой брат отведет вас в хижину, ни одна живая душа вас там не найдет. А мы — Табисай, Ненита и я — будем ходить к вам каждый день, носить еду, и сообщать новости.

Я был очень тронут и пытался поцеловать этой благородной девушке руку, но она смущенно вырвала ее и сама поцеловала меня в щеку и лоб.

К деревне галопом подлетела группа всадников. У каждого на поясе с левой стороны, словно сабля, свисало мачете, опоясаны они были широкими патронташами, вооружение довершал огромный револьвер в кобуре. Они спешились. Высокий худой мужчина лет под сорок, с монголоидным лицом, узенькими щелочками глаз и медного цвета кожей, подошел к нам.

— Доброе утро! Я префект полиции.

— Доброе утро, сеньор!

— Эй, вы, люди! Вы почему не сообщили, что у вас тут укрылись беглые каторжники? Мне сказали, что они уже неделю как в Ирапе. А ну, отвечайте!

— Мы ждали, пока они вылечат свои раны и встанут на ноги.

— Так вот: мы сами за ними приехали. Отвезем в Гуирия.

Грузовик скоро будет.

— Кофе? — Да, пожалуй. Мы сели в кружок и принялись за кофе. Я рассматривал лица новоприбывших и не находил в них ничего жестокого или неприятного. Обычные лица обычных людей, привыкших повиноваться приказам, которые в глубине души не всегда одобряют.

— Вы бежали с острова Дьявола?

— Нет. Приплыли из Джорджтауна, что в Британской Гвиане.

— Почему же вы там не остались?

— В тех краях трудно заработать на жизнь.

Он улыбнулся.

— Считаете, что легче здесь, где нет англичан?

— Да. В конце концов ведь мы с вами одной крови — латиняне.

К нам приблизилась группа из нескольких человек. Во главе шел совершенно седой мужчина лет пятидесяти, со светло-шоколадной кожей. В его огромных черных глазах светились ум и незаурядная сила духа. Правая рука покоилась на рукоятке мачете.

— Что вы собираетесь делать с этими людьми, начальник?

— Отвезти их в тюрьму в Гуирия.

— Почему бы не позволить им остаться с нами, жить в наших семьях? Каждая с радостью возьмет одного.

— Это невозможно. У меня приказ губернатора.

— Но на земле Венесуэлы они не совершили ни одного преступления.

— Согласен. И все равно — люди эти очень опасны. Ведь не случайно французы приговорили их к каторге. Мало того, они сбежали без всяких документов, и власти наверняка затребуют их обратно, как только узнают, что они здесь, в Венесуэле.

— Мы хотели бы оставить их в деревне.

— Невозможно. Приказ губернатора.

— Все возможно. Что знает губернатор об этих несчастных? Никогда не стоит ставить на человеке крест, что бы он там ни натворил. В жизни всегда подвернется случай исправиться и стать добрым и полезным человеком для общества. Разве не так, люди?

— Да, — ответили женщины и мужчины хором. — Оставьте их с нами! Мы поможем им начать новую жизнь. Они уже целую неделю здесь, и мы знаем о них достаточно. Знаем, что люди они порядочные.

— Люди, более умные и образованные, чем вы, считают, что им место за решеткой. Чтоб больше не причиняли ни кому вреда, — ответил префект.

— А что вы называете цивилизацией, шеф? — вмешался я. — Вы думаете, что раз во Франции есть лифты, аэропланы и поезд, бегающий под землей, то французы более цивилизованный народ, чем эти добрые люди, приютившие и выходившие нас? Позвольте сказать, по моему скромному мнению, цивилизация тем выше, чем больше доброты и понимания в каждом члене этого общества, живущего просто и без затей на лоне природы, даже если это общество лишено всех плодов индустриальной цивилизации. Пусть они не пользуются плодами прогресса, зато имеют куда более высокие и истинные понятия о христианском милосердии, чем все так называемые цивилизованные народы в мире. Уж лучше я буду иметь дело с неграмотным человеком из этой деревушки, чем с выпускником Сорбонны. Первый — всегда человек, второй забыл, что это такое.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. И все же обязан подчиняться приказу. А, вот и грузовик. И, пожалуйста, без инцидентов.

Каждая группа женщин обняла на прощание своего подопечного, Табисай, Ненита и Ла Негрита рыдали, целуя меня. С каждым из мужчин мы попрощались за руку, они всячески показывали, как страдают от того, что нас увозят в тюрьму.

Прощайте, люди Ирапы, чье мужество и благородство противостояло властям, чтобы защитить нас, кого вы знали всего несколько дней. Хлеб, что я ел здесь, который вы отрывали от себя, отдавая нам, стал для меня отныне символом братства, отражающим древнюю истину: «Помоги каждому, кто страдает более тебя, поделись последним с голодным, если сам владеешь хоть малостью».

Тюрьма в Эль-Дорадо

Через два часа мы достигли большой деревни, порта с претензией на город, под названием Гуирия. Префект передал нас шефу местной полиции. В полицейском участке обращались с нами хорошо, но тем не менее тщательно допросили, причем какой-то туповатый офицер, ведущий допрос, напрочь отказывался поверить в то, что прибыли мы сюда из Британской Гвианы уже свободными людьми. Мало того, когда он попросил объяснить, почему мы прибыли сюда в таком плачевном состоянии, ведь путь был не столь уж далеким, и я рассказал ему о циклоне, он заявил, что мы над ним попросту издеваемся.

— Два больших корабля, груженных бананами, потонули во время этого шторма вместе с командой, — сказал он. — И корабль, груженный бокситом. А вы будете рассказывать мне сказки, что уцелели на какой-то лодчонке, открытой всем ветрам! Кто поверит такой чепухе? Да последний дурак с базара есть этого не станет! Вы лжете! И вообще во всей этой истории есть что-то подозрительное.

— Можете проверить в Джорджтауне.

— Я не хочу, чтоб меня подняли на смех англичане!

Не знаю уж, какой доклад состряпал этот Фома Неверующий, но на следующий день нас разбудили в пять утра и, скованных одной цепью, поместили в грузовик, который отправился в неизвестном нам направлении.

Мы под охраной десятка полицейских ехали по направлению к Сьюдад-Боливару, крупному городу, являющемуся столицей штата Боливар. Грунтовая, совершенно отвратительная дорога, где нас с полицейскими отчаянно подбрасывало и трясло, словно мешки с картошкой, причем длилась эта мука ровно пять дней. Ночевали мы в грузовике, а наутро снова пускались в путь по этой выматывающей тело и душу дороге, ведущей Бог ведает куда.

Наконец, удалившись от побережья километров на тысячу, не меньше, мы достигли цели. Грузовик прибыл в Эль-Дорадо. Кругом простирались девственные тропические леса. И охрана и арестанты были вконец измотаны.

Несколько слов об этом самом Эль-Дорадо. Некогда на эти места возлагали большие надежды испанские конкистадоры, прознавшие, что проживающие в округе индейцы имеют золото. Им тут же пригрезилось, что здесь должны быть груды золота, ну, если не вся земля под ногами сплошь из золота, то хотя бы часть ее. Теперь же Эль-Дорадо — всего лишь навсего деревня на берегу реки, кишащей пираньями. Эти кровожадные рыбки способны сожрать человека и любое крупное животное за каких-нибудь несколько минут. Водились здесь и электрические угри, молниеносно поражающие жертву током, а затем объедающие гниющий труп до скелета. Посреди этой милой реки находился остров, а на острове — самый настоящий концентрационный лагерь.

Эта каторга-колония была самой чудовищной из всех, которые я видел в жизни. По форме территория представляла собой квадрат сто пятьдесят на сто пятьдесят метров, обнесенный проволокой под током. Человек четыреста заключенных жили здесь практически под открытым небом, от дождя их защищали несколько навесов из оцинкованного железа, где места все равно всем не хватало.

Нас ни о чем не спрашивали и в объяснения тоже не вдавались, просто втолкнули в эту клетку прямо с грузовика, шатающихся от усталости и в кандалах. Они даже не потрудились записать наши имена. Примерно через полчаса нас вызвали и дали двоим лопаты, а троим — кирки. Нас окружили пятеро солдат, вооруженных ружьями и бичами из бычьей кожи. Командовал ими капрал.

Под угрозой быть исхлестанными бичами мы поплелись к тому месту, где шли работы. Мы тут же сообразили, что тюремная охрана только и ждет, чтобы продемонстрировать силу, и что проявлять неповиновение здесь крайне опасно.

Нас заставили копать канаву вдоль дороги, идущей сквозь джунгли. Мы без лишних слов принялись за дело и стали копать, не прерываясь ни на минуту. Вокруг слышались брань и звуки жестоких ударов, которыми охранники осыпали заключенных. Уже сам факт, что нас выгнали на работу через полчаса после прибытия, показывал, какие тут царят порядки.

Была суббота. Грязные и потные, мы приплелись после работы в лагерь.

— Эй, французы! Пятеро! Подойти сюда! — крикнул капрал, высоченный полукровка с бичом в руке.

Это чудовище отвечало за дисциплину на территории лагеря. Нам показали, где повесить гамаки — прямо под открытым небом, у ворот. Над ними, правда, оказался узенький железный навес, значит, от дождя и солнца мы будем кое-как укрыты.

Большинство заключенных были колумбийцами, остальные — венесуэльцы. Ни один из каторжных лагерей Французской Гвианы не мог сравниться с этой колонией по степени жестокости обращения. Тут бы и лошадь сдохла от побоев. Но как ни странно, почти все сидящие здесь были вполне крепки и здоровы на вид. Дело в том, что еды тут давали вдоволь, причем хорошего качества.

Мы провели небольшой военный совет. И решили: если кого из наших ударит солдат, надо лечь на землю и не вставать, чего бы там они над ним ни вытворяли. Тогда этот факт обязательно дойдет до ушей офицера, и мы спросим его, на каком основании содержатся в колонии люди, не совершившие никакого преступления. Двое из наших, уже отбывшие срок, Гитту и Барриер, попросят, чтобы их вернули во Францию. Затем мы решили вызвать капрала. Говорить с ним должен был я. Прозвали здесь этого монстра Негро Бланке (Белый Негр). Гитту сходил за ним. Монстр появился, со своим бичом он, похоже, никогда не расставался. Мы окружили его.

— Чего надо?

— Хотим сообщить вам одну вещь, — начал я. — Мы не нарушили ни одно из здешних правил, поэтому нет причин бить нас. Но мы успели заметить, что вы лупите своим бичом всех подряд без разбора, просто любого, кто попадется под руку. И решили предупредить вас вот о чем: в тот день, когда вы ударите одного из нас, вы покойник. Понятно?

— Да, — ответил Негро Бланке.

— И еще один момент.

— Что еще? — спросил он ровным, безжизненным тоном.

— Если все, что я только что сказал, придется повторять, то я повторю это офицеру, а не солдату.

— Ладно. — И он повернулся и ушел.

Все это произошло в воскресенье, когда заключенных на работу не выгоняли. Появился офицер.

— Ваше имя?

— Папийон.

— Вы вожак французов?

— Нас пятеро, и мы все вожаки.

— Тогда почему именно вы говорили с капралом?

— Потому что я лучше других знаю испанский.

Со мной говорил офицер в чине капитана национальной гвардии. Он объяснил, что не является здесь самым высоким начальством, над ним стоят еще двое, просто в данный момент их нет. Они приедут во вторник.

— Говоря от своего имени и имени своих товарищей, вы, насколько я понял, обещали убить любого охранника, ударившего хоть одного из вас. Я вас верно понял?

— Да, и обещание свое мы сдержим. Но, с другой стороны, я также обещал, что мы не будем делать ничего, заслуживающего телесных наказаний. Возможно, вам известно, капитан, что никакой суд нас к этому заключению не приговаривал, так как на территории Венесуэлы мы преступлений не совершали.

— Нет, я этого не знаю. Вы поступили в лагерь без всяких сопроводительных бумаг, если не считать записки от начальника полиции в Гуирия, где сказано: «Этих вывести на работы сразу по прибытии».

— Ладно, капитан. Вы человек военный и, надеюсь, порядочный. Постарайтесь убедить ваших надсмотрщиков, что с нами нельзя обращаться, как с остальными заключенными, хотя бы до прибытия начальства. Еще раз повторяю: мы не совершали никакого преступления и приговаривать нас к лагерным работам совершенно не за что.

— Хорошо. Я дам соответствующие указания. Надеюсь, вы меня не обманываете.

В воскресенье у меня было достаточно времени, чтобы понаблюдать за жизнью заключенных. Первое, что меня удивило, — это прекрасная физическая форма, в которой они все находились. Второе: побои стали здесь столь заурядным явлением, что все они, казалось, привыкли к ним и словно не замечали. Даже в воскресный день, день отдыха, когда их вполне можно было бы избежать, держа себя, что называется, в рамках, они, видимо, испытывали некое мазохистское удовольствие, играя с огнем, то есть не переставая делать запрещенные вещи — играли в кости, трахали какого-то мальчишку в сортире, воровали друг у друга, выкрикивали непристойности при виде женщин, пришедших из деревни торговать сладостями и сигаретами. Они и сами торговали — обменивали какую-нибудь плетеную корзиночку или резную поделку из дерева на пачку сигарет или несколько монет. Находились и такие, что отнимали у женщин их товар — прямо через колючую проволоку, а потом отбегали и прятались среди остальных.

Воскресенье мы провели в своей компании за питьем кофе, курением сигарет и болтовней. Несколько колумбийцев пытались к нам подойти, но мы вежливо, но твердо отваживали их. Надо было держать марку, показывая, что мы — люди совсем иного сорта, иначе конец.

В понедельник в шесть утра, после плотного завтрака нас снова вывели на работу. Работы начинались со следующей церемонии: две колонны выстраивались друг против друга. В одной пятьдесят заключенных, в другой — столько же солдат, по одному на каждого. Между этими двумя рядами лежали на земле инструменты — кирки, лопаты, топоры, тоже ровно пятьдесят штук.

Сержант выкрикивал:

— Такой-то и такой-то, поднять!

Бедняга бросался вперед и хватал инструмент. Не успевал он вскинуть его на плечи и отойти к рабочему месту, как снова звучала команда:

— Следующий! — и так далее.

Вслед за несчастным кидался солдат и хлестал его бичом. Эта безобразная сцена повторялась дважды в день. Мы ожидали своей очереди, застыв в напряжении. К счастью, для нас был избран иной вариант.

— Эй, французы! Пятеро! Подойти сюда! Кто помоложе берут кирки и топоры, постарше — лопаты!

И к своему рабочему месту мы отправились не бегом, а просто быстрым шагом в сопровождении четырех солдат и капрала. Этот день показался мне куда длиннее и утомительней первого. Несколько заключенных были объектом наиболее частых и жестоких истязаний, в полном изнеможении эти несчастные валились на колени, умоляя больше не бить их, и завывали при этом, как безумные. К полудню полагалось сложить из сучьев вырубленных деревьев и кустарников одну большую поленницу и поджечь. Остальные должны были подчищать за ними вырубку, а затем из полуобгоревших поленьев устроить огромный костер в центре лагеря. Каждый должен был подобрать полено и, подгоняемый бичом, бежать в лагерь. Во время этой безумной гонки все абсолютно сходили с ума и в спешке иногда хватали сучья за горящий конец. Длилось это часа три; босые люди бегали по углям, сжигая руки и ноги и осыпаемые градом ударов. Ни одного из нас, однако, на расчистку вырубки не послали. И слава Богу. Ведь мы сговорились работать, опустив головы и не произнося лишних слов, готовые в случае оскорбления выхватить у солдата ружье и начать стрелять в толпу этих подонков.

Во вторник нас на работу не отправили, а вызвали вместо этого в контору, где мы предстали перед двумя майорами национальной гвардии. Узнав, что мы попали в Эль-Дорадо без всяких документов и решения суда, они пришли в страшное изумление. И обещали обратиться к губернатору за решением этой проблемы.

Ждать пришлось недолго. Эти два майора, люди, безусловно, жестокие и слишком далеко зашедшие в своем служебном рвении, тем не менее повели себя корректно и упросили губернатора приехать лично, чтобы разобраться с нами.

Он прибыл с каким-то своим родственником и двумя офицерами национальной гвардии.

— Французы, я губернатор. Вы хотели переговорить со мной. В чем проблема?

— Прежде всего нам хотелось бы знать, какой именно суд приговорил нас к каторжным работам в этой колонии? На сколько и за какое преступление? Мы прибыли в Венесуэлу морем. Мы не совершили никакого преступления. Тогда почему мы здесь? И какое они имеют право заставлять нас работать?

— Начнем с того, что идет война, и нам надо точно знать, кто вы такие.

— Разумеется. Но это вовсе не означает, что нас надо сажать в лагерь.

— Вы бежали с французской каторги, и нам хотелось бы выяснить, не желают ли французские власти вернуть вас обратно.

— Допустим. Но еще раз повторяю: вы не имеете права обращаться с нами как с преступниками.

— Изданный момент вы задержаны за бродяжничество и отсутствие документов, удостоверяющих личность. До тех пор, пока не будет проведено «соответствующее расследование.

Спор продолжался бы бесконечно, если б один из офицеров не прервал его следующей сентенцией:

— Губернатор, я полагаю, что до тех пор, пока в Каракасе не решат, как поступить с этими людьми, мы должны подобрать им какое-то другое занятие и не выгонять на каторжные работы.

— Это очень опасные типы. Они угрожали убить капрала, если тот попробует их ударить. Разве не так?

— Не только его, губернатор, но любого, кто посмеет тронуть хоть одного из нас.

— А что если это будет солдат охраны?

— Все равно. Мы не заслужили такого обращения. Наш закон и наша тюремная система, может, и суровее вашей, но мы не допустим, чтоб нас хлестали бичом, как каких-то скотов!

Губернатор обернулся к офицеру с торжествующим видом:

— Я же сказал — они крайне опасны!

Тут тот майор, что постарше, молчавший все это время, огорошил присутствующих следующим высказыванием:

— Эти беглые французы правы. Они не совершили на территории Венесуэлы ничего такого, что оправдывало бы их пребывание в заключении и подчинение правилам здешнего режима. Так что есть два выхода, губернатор: или мы находим им другую работу, или не посылаем на работу вообще. Если они окажутся вместе с другими заключенными, тогда рано или поздно какой-нибудь солдат их ударит.

— Посмотрим. Пусть пока побудут в лагере. Я приму решение и завтра сообщу.— И губернатор удалился вместе со своим родственником.

Я поблагодарил офицеров. Они дали нам сигарет и обещали добавить пункт в приказ по режиму, запрещающий применять к нам телесные наказания.

Вот уже неделя как мы здесь. На работу нас больше не выгоняли. Однако вчера — в воскресенье — произошло нечто ужасное. Колумбийцы бросали между собой жребий — кому убивать Негро Бланко. Выпал он одному парню лет под тридцать. Ему вручили металлическую ложку, которая были заточена о цемент наподобие кинжала. Парень сдержал слово — он нанес Негро Бланко три раны в область сердца. Капрала унесли в госпиталь, а убийцу привязали к столбу в центре двора.

Солдаты сновали взад-вперед, как безумные, пытаясь отыскать остальное оружие. Они были в ярости, и, когда одному показалось, что я не слишком быстро стягиваю с себя брюки, он хлестнул меня бичом по заднице. Барриер схватил скамейку и обрушил ее на голову солдату. Второй охранник пронзил моему товарищу руку штыком. Я же нанес обидчику удар по яйцам и уже завладел его ружьем, когда раздался крик:

— Эй, вы все, полегче! Французов не трогать! Француз, брось ружье! — это был капитан Флорес, принимавший нас в первый день.

Он вмешался вовремя — я как раз собирался выстрелить в толпу. Если б не он, я наверняка уложил бы одного или двух человек, а мы распрощались бы с жизнью. Нелепая смерть в джунглях Венесуэлы, в этом забытом богом уголке, в лагере, не имевшем к нам никакого отношения, равно как и мы к нему.

Благодаря вмешательству капитана солдаты нас отпустили и бросились удовлетворять свои садистские инстинкты на других. Мы невольно стали свидетелями самого чудовищного зрелища из всех, о которых когда-либо доводилось слышать человеку.

Привязанного к столбу колумбийца хлестали одновременно бичами двое солдат и капрал. Они, конечно, менялись. Длилось это с пяти вечера и до шести утра. Как мог несчастный выдержать все это — уму непостижимо. Правда, делались короткие передышки, во время которых парня допрашивали: кто его сообщники, кто дал ему ложку и кто ее заточил. Он никого не выдал, несмотря на то, что палачи обещали тотчас же прекратить пытку. Несколько раз он терял сознание. Его приводили в чувство, окатывая водой из ведер. Часа в четыре мучители заметили, что кожа несчастного уже не реагирует на удары, и оставили его в покое.

— Он умер? — спросил офицер.

— Не знаем.

— Отвяжите его и поставьте на четвереньки.

Палачи поставили колумбийца на четвереньки. Затем один из них взял бич и изо всей силы хлестнул несчастного между ягодицами, наверняка задев при этом половые органы. Этот «мастерский» удар вызвал у жертвы мучительный вопль.

— Продолжайте, — сказал офицер, — он еще не умер.

Они продолжали избивать его до рассвета. Эта средневековая пытка могла бы прикончить лошадь, но только не этого колумбийца. Его оставили в покое на час, а затем вылили на него несколько ведер воды. У несчастного достало сил встать на ноги с помощью нескольких солдат. Появился санитар со стаканом какой-то жидкости.

— Вот, выпей-ка микстурки, — сказал он, — это тебя взбодрит.

Колумбиец несколько секунд колебался, затем осушил стакан одним глотком. И через секунду повалился на землю, с тем чтоб уж больше никогда с нее не подняться.

В агонии он успел произнести несколько слов:

— Дурак... Они тебя отравили...

Нет нужды говорить, что ни мы, ни другие заключенные и пальцем не шевельнули, чтобы помочь ему. Все были парализованы страхом; Второй раз в жизни мной овладело неистребимое желание умереть. Невдалеке стоял солдат, он держал свое ружье как-то небрежно, и несколько минут я боролся с желанием выхватить у него оружие. Остановила только мысль о том, что, прежде чем я начну стрелять в этих мерзавцев, они меня наверняка прикончат.

Месяц спустя Негро Бланко вернулся к исполнению служебных обязанностей, на этот раз с еще большим рвением. Однако, видно, судьба ему была умереть в Эль-Дорадо. Однажды какой-то охранник прицелился в него, когда он проходил мимо.

— На колени! — крикнул он.

Негро Бланко повиновался.

— Молись! Ты сейчас умрешь!

Он позволил ему прочитать короткую молитву и убил тремя выстрелами в упор. Заключенные считали, что он сделал это потому, что не мог спокойно видеть садистских штучек этого мерзавца. Другие говорили, что Негро Бланко опозорил этого солдата перед офицерами, рассказав, что знал его еще по Каракасу и что до армии тот воровал. Негро Бланко похоронили невдалеке от колумбийца, который хоть и был действительно вором, но обладал незаурядной стойкостью и мужеством.

Все эти события, безусловно, мешали властям принять относительно нас какое-либо решение. Более того, все заключенные в течение двух недель оставались в лагере и на работу не выходили. Руку Барриеру вылечил какой-то врач из деревни.

Обращались с нами хорошо. Шапар через день ходил в деревню, где готовил губернатору обед. Гитту и Барриера освободили, так как из Франции пришло сообщение, что срок свой они уже отбыли. Что же касается меня, то пришел рапорт вместе с моими отпечатками пальцев и информацией о том, что я осужден пожизненно, где указывалось также, что Шапар и Депланк имеют каждый двадцатилетний срок. Губернатор был крайне доволен этими новостями.

— И все же, — сказал он, — раз вы не сделали ничего дурного на территории Венесуэлы, мы подержим вас еще немножко, а там отпустим. Но глядите: чтоб вести себя пристойно и работать хорошо! За вами будет особое наблюдение.

В разговорах со мной офицеры довольно часто жаловались на нехватку свежих овощей. В деревне занимались сельским хозяйством, но овощей почему-то не выращивали. Там были рисовые и кукурузные поля, сажали также черные бобы — вот, собственно, и все. Я обещал им развести огород, если, конечно, меня обеспечат семенами. Сказано — сделано.

Мы с Депланком получили возможность выходить из лагеря. Позднее к нам присоединились еще двое заключенных, отбывших свой срок и арестованных в Сьюдад-Боливаре. Одного из них звали Тото, он был из Парижа, второй — корсиканец.

Вчетвером мы сложили из дерева два маленьких, но крепких домика с крышами из пальмовых ветвей — один для меня и Депланка, другой для наших товарищей. Мы с Тото соорудили высокие подставки на ножках, которые находились в тазах с мазутом — это чтобы муравьи не сожрали семена,— и вскоре получили прекрасную рассаду помидоров, баклажанов, дынь и зеленой фасоли. Затем начали высаживать рассаду на грядки. Вокруг стеблей томата делалась маленькая канавка или углубление, постоянно заполненное водой — это увлажняло почву и предохраняло растения от вредителей, которые теперь не могли подобраться к ним.

— Эй, а это что такое? — спросил как-то Тото. — Смотри, какой блестящий камушек.

— А ну, помой-ка его, друг.

Он протянул мне камень. Это был кристалл размером с горошину. Промытый водой, он заблестел еще ярче, особенно в месте откола от скалы, где был вкраплен в какую-то очень твердую горную породу.

— Может, алмаз?

— Да заткнись ты ради Бога, Тото! Если даже и алмаз — тем более нечего поднимать шума. А вдруг нам повезло, и мы наткнулись на кимберлитовую трубку? Припрячь-ка лучше, вечером еще поглядим.

Вечером я давал урок математики. Учеником моим был капрал (теперь он уже полковник), готовившийся к экзаменам на офицерское звание. Сейчас этого простодушного и очень доброго человека — эти качества проверены вот уже двадцатипятилетней дружбой — называют господином полковником Франсиско Баланьо Утрера.

— Франсиско, что это такое? Кусок кварца?

— Нет, — сказал он, тщательно осмотрев находку. — Это алмаз. Спрячь получше и никому не показывай. Где ты его нашел?

— Под помидорной рассадой.

— Странно... Может, затащил туда вместе с речной водой? Ты ведь когда набираешь воду, скребешь небось краем ведра о дно?

— Ну, иногда.

— Тогда точно оттуда. Ты принес этот алмаз с реки. Посмотри хорошенько, может, и еще есть. Обычно они по одному не попадаются. Там, где нашел один, ищи и другие.

Тото принялся за дело. В жизни своей он еще никогда так не пахал. Он так старался, что два его напарника, которым он, разумеется, ничего не сказал, только удивлялись и твердили:

— Да не надрывайся ты так, Тото. Ты ж помрешь, а всей воды с реки все равно не перетаскаешь. К тому же ты еще и с песком ее носишь.

— А это чтоб почва была рыхлой, дружище, — отвечал Тото. — Если смешать ее с песком, она лучше пропускает воду.

Мы смеялись над ним, а Тото все таскал ведро за ведром, без остановки. Однажды в полдень, когда все мы сидели в тени, он, проходя мимо нас, споткнулся и упал. Из песка выкатился алмаз размером с две горошины. И тут Тото сделал ошибку — рванулся вперед и схватил камень.

— Э-э, — протянул Депланк, — да это никак алмаз! Солдаты говорили, что в реке встречаются алмазы и золото тоже.

— Поэтому я и таскал эту проклятую воду. Теперь вы видите, что я не такой уж вовсе дурак, — сказал Тото. Он даже испытывал облегчение: отныне никто не станет смеяться над его чрезмерным усердием.

Короче говоря, через полгода Тото набрал где-то около семи-восьми каратов, а я — примерно двенадцать и еще штук тридцать совсем мелких камушков, попадающих под категорию промышленных алмазов. Но однажды я нашел один камень весом больше шести каратов. Когда позднее в Каракасе ювелир огранил его, из него получился бриллиант в четыре карата — он до сих пор сохранился, я ношу его в кольце, не снимая ни днем, ни ночью. Депланк и Антарталья тоже набрали ценных камушков. У меня сохранился патрон, в который я и сложил свое богатство. Ребята же сделали себе некое подобие патронов из рога и тоже хранили алмазы в них.

Никто об этом ничего не знал, за исключением будущего полковника Франсиско Баланьо. Помидоры и другие овощи росли исправно, офицеры щедро расплачивались с нами за столь существенную прибавку к столу.

Мы пользовались довольно большой свободой. Работали без охраны, ночевали в двух своих хижинах. В лагерь даже не заглядывали. Время от времени мы пытались убедить губернатора отпустить нас, на что он неизменно отвечал: «Скоро, скоро». Но прошло вот уже более восьми месяцев, а мы по-прежнему торчали в Эль-Дорадо. И я начал поговаривать о побеге. Тото и слышать об этом не желал, равно как и другие. Тогда я купил крючок и леску и начал исследовать реку. Заодно ловил и продавал рыбу — особым спросом пользовались пресловутые пираньи, эти кровожадные хищники, весившие около килограмма. Зубы у них были устроены как у акул, жутко опасные твари.

Сегодня в лагере случилось чрезвычайное происшествие. Гастон Дюрантон, известный своим друзьям под кличкой Торду или Горбатый, бежал, прихватив с собой из губернаторского сейфа семьдесят тысяч боливаров.

История этого типа весьма примечательна. Еще ребенком он был отправлен в исправительную школу на остров д"Олерон, где работал в сапожной мастерской. Однажды во время работы он умудрился повредить себе ногу. Лечили его плохо, бедренная кость срослась неправильно, и в совсем юном возрасте он стал калекой. Больно было смотреть, как он ходит — худенький, сгорбленный мальчик, приволакивающий за собой непослушную ногу. На каторгу он попал в возрасте двадцати пяти лет. Неудивительно, что, проведя практически все детство в исправительной школе, парень пристрастился к воровству.

Все называли его Торду, Горбатый, но, несмотря на физическую немощь, ему удалось бежать с каторги и добраться до Венесуэлы. В те времена страной правил диктатор Го-мес. Немногим заключенным удавалось вынести режим, установленный им в тюрьмах и на каторгах.

Торду арестовала специальная полиция Гомеса и отправила работать на строительство дорог. Французские и венесуэльские каторжники трудились, прикованные цепями к тяжелым железным ядрам с клеймом в виде трех лилий — гербом Тулузы. На все жалобы был один ответ: «Но эти цепи и ядра поставляет ваша страна. Вот, глядите, клеймо!»

Так вот, Торду ухитрился сбежать во время дорожных работ. Через несколько дней его схватили и привезли обратно. Раздели, уложили лицом вниз на землю на глазах всех заключенных и приговорили к ста ударам бичом.

Обычно даже очень здоровый мужчина не выдерживал больше восьмидесяти. К счастью, Торду был страшно худ. Он лежал плашмя, вжавшись телом в землю, и удары не достигали цели — они не могли разорвать печень, что обычно случалось при таких экзекуциях. После избиения мучители присыпали солью оставшиеся на теле раны и оставляли жертву на солнце. Голову же заботливо прикрывали большим свежим листом — желательно было, чтобы жертва погибла от избиения, а не от солнечного удара.

Торду выдержал эту средневековую пытку и, поднявшись на ноги, к своему изумлению, обнаружил, что больше не горбится. Удары бича сломали неправильно сросшийся сустав, и бедренная кость стала на место. Никто не мог ничего понять, солдаты и заключенные твердили, что случилось чудо: Бог вознаградил несчастного за то, что он с таким мужеством перенес эти ужасные страдания. С него тут же сняли цепи и ядра. Затем долго лечили, после чего Торду была поручена относительно легкая работа — носить воду для заключенных, занятых на строительстве. Он выпрямился, окреп и, поскольку хорошо питался, вскоре превратился в настоящего атлета.

В 1943 году он снова бежал и осел в Эль-Дорадо. Рассказывал всем, что и до этого жил в Венесуэле, правда, умалчивая, что в качестве заключенного. Ему предложили работать поваром вместо Шапара, так как того перевели на огородные работы. И Торду жил себе, поживал в деревне, в доме губернатора на противоположной стороне реки.

В конторе губернатора стоял сейф, где хранились все деньги. В один прекрасный день Торду забрал семьдесят тысяч боливаров, что в те времена равнялось двадцати тысячам долларов, и скрылся. В нашем саду начался жуткий шмон — губернатор со свояком, охранники и офицеры рыскали в поисках денег. Губернатор хотел отправить нас обратно в лагерь. Офицеры противились, они отстаивали, конечно, не нас, а поставку свежих овощей к своему столу. Наконец им удалось убедить губернатора, что мы ничего не знаем о краже, что если б знали, то бежали бы вместе с Торду и что наша цель — освободиться и осесть в Венесуэле, а вовсе не в Британской Гвиане, куда наверняка направился этот негодяй.

Торду нашли мертвым в лесу, километрах в семидесяти, недалеко от границы с Британской Гвианой. Выдали труп кружившие над ним грифы. Первая версия: его убили индейцы. Гораздо позднее в Сьюдад-Боливаре был арестован человек, обменивавший новенькие купюры достоинством в пятьсот боливаров каждая. У банка, отославшего губернатору в Эль-Дорадо эти деньги, сохранились номера купюр — они оказались тождественными с украденными деньгами. Мужчина сознался и выдал двоих своих сообщников, которых так и не нашли. Такова вкратце история жизни и смерти моего доброго друга Гастона Дюрантона по прозвищу Торду.

Некоторые осрицеры тайком посылали заключенных на поиски алмазов и золота в реке Карони. Иногда сокровища находили, в небольших, впрочем, количествах, но достаточных для того, чтобы распалить аппетиты. Прямо напротив моего огорода весь день напролет трудились двое. У них был лоток в виде перевернутой ковбойской шляпы, они наполняли его песком и промывали — алмазы, более тяжелые, оседали на дно. Вскоре одного из них убили — оказывается, он утаил часть добычи от босса. Скандал положил конец нелегальному бизнесу.

В лагере сидел один человек, чье тело было сплошь покрыто татуировкой. Надпись на шее гласила: «Эй, ты, хрен тебе!» Правая рука его была парализована. Рот кривился, иногда из него выпадал язык — очевидно, несчастный перенес удар. Где, когда?.. Никто не знал. Одно было точно известно — он бежал из французского штрафного батальона в Африке. На груди у него было вытатуировано его название. Охранники и заключенные называли его Пиколино. Обращались с ним хорошо, кормили по три раза на дню и снабжали сигаретами. Голубые глаза его так и светились живостью и умом и редко бывали грустными. Когда он смотрел на кого-нибудь, они так и сияли от удовольствия. Он понимал каждое слово, но сам не мог ни говорить, ни писать — парализованная правая рука не могла удержать ручку, а на левой не хватало трех пальцев. Каждый день этот калека выстаивал часами у проволоки, поджидая, когда я пройду мимо со своим товаром для офицеров. И вот каждое утро я останавливался поболтать с Пиколино. Он смотрел на меня сияющими голубыми глазами, преисполненными жизни в отличие от почти мертвого тела. Я рассказывал ему разные истории из своей жизни, а он, кивая и моргая, давал знать, что понимает меня. Я всегда приносил ему какое-нибудь лакомство — салат из помидоров и огурцов, сдобренный винным уксусом, маленькую дыньку или рыбу, поджаренную на углях. Голодным он не был, так как в лагере кормили хорошо, но гостинцы помогали разнообразить рацион. И еще я всегда добавлял несколько сигарет. Встречи с Пиколино настолько вошли у меня в привычку, что охранники и заключенные стали называть его Пиколино — сын Папийона.

Свобода

Венесуэльцы оказались таким приятным, добрым и славным народом, что произошло неожиданное: я решил довериться им. Я не буду бежать. Я смирюсь со своей долей несправедливо лишенного свободы в надежде, что однажды смогу стать полноправным членом их общества. Это может показаться абсурдным, ведь жестокость обращения с заключенными может, казалось бы, отвратить любого от желания жить среди этих людей. Но постепенно я понял: и заключенные, и солдаты смотрят на телесные наказания как на нечто вполне естественное. Если солдат бывал в чем-то виновен, его тоже били. А через несколько дней он как ни в чем не бывало болтал с капралом или сержантом, лупившим его. Диктатор Гомес воспитывал их в этом духе в течение многих лет. Именно от него унаследовали они эту варварскую систему. Это настолько вошло в привычку, что и гражданские начальники часто наказывали своих подчиненных плетьми.

Свобода была близка: дело в том, что произошла революция. Президент республики генерал Ангарита Медина был свергнут в результате полувоенного переворота. Он являлся одним из известнейших либералов в истории Венесуэлы и оказался настолько мягок и демократичен, что не решился ему противостоять. Говорят, он наотрез отказался от братоубийственной войны, которая наверняка развернулась бы, посмей он отстаивать свое кресло. Этот великий демократ наверняка не ведал, что творится в Эль-Дорадо.

Как бы там ни было, а месяц спустя после революции весь офицерский состав в лагере сменили. Власти начали расследование обстоятельств смерти колумбийца. Губернатор бежал, его сменил адвокат, находящийся одновременно на дипломатической службе.

— Да, Папийон, я собираюсь освободить тебя. Но хотелось бы, чтоб ты забрал с собой беднягу Пиколино. Я знаю, вы с ним подружились. Документов у него не было, но я выпишу. Что же касается тебя, то вот седула, удостоверение личности. Оно на твое настоящее имя и оформлено честь честью. Условие одно: в течение года ты будешь жить в какой-нибудь маленькой деревне, а потом сможешь получить разрешение поселиться в большом городе. Нечто вроде испытательного срока. Если местные власти дадут по истечении его справку, удостоверяющую хорошее поведение, а я уверен, так оно и будет, то ты будешь полностью свободен и волен сам выбирать себе место жительства. Я думаю, Каракас — это как раз то, что надо. В любом случае ты имеешь право легально жить в стране, и твое прошлое уже не имеет значения. Теперь все зависит от тебя — ты должен доказать, что достоин стать уважаемым членом общества. И да поможет тебе Бог! Спасибо, что готов взять на себя заботу о бедняге Пиколино. Я могу выпустить его только под чью-нибудь опеку. А там, глядишь, в больнице его подлечат.

Итак, завтра в семь утра я выхожу на свободу. Сердце мое пело от радости. Наконец-то я сошел с дороги, ведущей в преисподнюю. Я ждал этого тринадцать лет. Было 18 октября 1945 года.

Я пошел в сад. Извинился перед друзьями и сказал, что мне надо побыть одному. Слишком уж переполняли меня чувства.

Я стал любоваться удостоверением личности, что дал мне губернатор. В левом углу моя фотография, вверху номер: 1728629. В середине фамилия, под ней имя. На обратной стороне дата и год рождения: 16 ноября 1906 года. Удостоверение было в полном порядке, на нем стояли печать и подпись директора департамента удостоверений. Статус в Венесуэле: постоянно проживающий. Какое волшебное слово! Оно означает, что отныне Венесуэла — мой дом. Сердце мое бешено билось. Я упал на колени и возблагодарил Господа Бога. Завтра я буду свободен, совершенно свободен! А через пять лет стану натурализованным венесуэльцем. Потому что уверен — не совершу на этой земле, давшей мне пристанище, ни одного дурного поступка. Я буду вдвое порядочнее и честнее любого гражданина этой страны.

Я вышел из хижины и прошелся по саду. Тото закручивал усики бобов вокруг стеблей, чтоб крепче держались. Все трое были там — Тото, оптимист-парижанин с задворок Рю де Лапп; Антарталья, корсиканец, карманный воришка, в течение нескольких лет облегчавший содержимое кошельков парижан; и Депланк из Дижона, убивший некогда своего приятеля-сутенера. Они смотрели на меня, и по их лицам было видно, как счастливы они, что я выхожу на свободу. Ничего, скоро настанет и их черед, я уверен.

— А ты не догадался захватить из деревни бутылочку вина или рома отметить освобождение?

— Вы уж простите меня. Настолько ошалел, что не подумал. Мне, право, очень стыдно.

— Ладно, чего там. Сварим кофе.

— Брат, ты счастлив, наконец ты свободен после всех этих долгих лет борьбы. И мы рады за тебя.

— Ваша очередь тоже скоро наступит.

— Ясное дело, — кивнул Тото. — Капитан обещал, что будет выпускать нас по одному, раз в две недели. А чем ты собираешься заняться на свободе?

— Чем заняться? Ну, тут все просто. Найду работу и буду честно трудиться. Стыдно вставать на преступный путь в стране, которая тебе доверяет.

Однако вместо ожидаемых мной иронических смешков и улыбок я услыхал от всех троих примерно следующее:

— И я тоже решил исправиться. Ты верно говоришь, Папийон, это хоть и трудно, да надо сделать. Венесуэльцы не заслужили, чтоб мы платили им черной неблагодарностью.

Я не мог поверить своим ушам. Тото, этот парень из трущоб, и произносил такие речи! Поразительно, что всю жизнь очищавший карманы Антарталья реагирует таким образом. Или чтоб Депланк, профессионал-мошенник и альфонс, не мечтал найти женщину, которую можно выгонять на панель и вытягивать из нее деньги? Удивительно! И все мы дружно расхохотались.

Мой ученик, ставший потом полковником, подарил мне замечательный костюм цвета морской волны. Месяц назад он уехал в школу офицеров, успешно сдав экзамены.

Я радовался, что немного поспособствовал этому успеху. Перед отъездом он подарил мне, помимо костюма, еще кое-что из одежды, все вещи были новые и прекрасно мне подошли. Я выхожу из тюрьмы прилично одетым благодаря Франсиско Баланьо, капралу национальной гвардии, женатому человеку и отцу семейства. Выхожу в прекрасном настроении и твердо настроенный начать новую жизнь. Но вот проблема — у меня нет никакой специальности. Придется, видимо, взяться за любую работу, которая даст возможность просуществовать. Это будет непросто, но другого выхода нет. В конце концов, мне всего тридцать девять, я молод и абсолютно здоров. Ни разу в жизни ничем серьезным не болел. Умственные способности тоже вроде бы в порядке. Так что путь в преисподнюю не разрушил меня, и в глубине души я был уверен, что причина тому одна: я никогда не принадлежал по-настоящему этому миру, миру несвободы.

В первые же недели надо не только отыскать способ как-то заработать на жизнь, но и позаботиться о бедняге Пиколино. Ведь и его содержать придется. Ноша, конечно, нелегкая, но я сдержу обещание, данное губернатору, и не оставлю несчастного, пока не удастся пристроить его на лечение, причем не куда попало, а в заведение, где работают врачи, по-настоящему знающие свое дело.

Стоит ли сообщать отцу, что я теперь на свободе? Ведь он в течение многих лет не имел от меня никаких вестей. И где он теперь? Да я и сам давным-давно не имел от него известий, знал только, что всякий раз после моего очередного побега его посещали жандармы. Нет, не следует торопиться. Я не вправе бередить рану, которая, возможно, уже затянулась по прошествии стольких лет. Напишу, когда по-настоящему стану на ноги, когда смогу сказать ему: «Дорогой отец, твой маленький мальчик свободен и стал честным человеком — он исправился. Живет там-то и там-то, положение занимает такое-то. Ты уже можешь не опускать головы всякий раз при упоминании его имени».

Но куда все-таки конкретно я пойду? Осяду, пожалуй, в деревне под названием Эль-Кальяо, что возле золотых приисков. Там можно прожить испытательный срок. А что я буду там делать? Бог его знает... Но прыгнул в воду — плыви! Если придется просто копать землю, чтоб заработать на кусок хлеба, буду копать. Конечно, трудно придется. Ведь за все эти тринадцать лет, если не считать нескольких месяцев в Джорджтауне, мне не нужно было беспокоиться о том, чтобы заработать на хлеб насущный. Ну а разве в Джорджтауне я бедствовал? Вовсе нет. Так что приключения продолжаются, и от меня теперь, как и прежде, зависит все. Больше надеяться не на кого. Итак, решено. Завтра с утра — в Эль-Кальяо!

Семь утра. Яркое тропическое солнце, безоблачное синее небо, вовсю заливаются птички, мои друзья уже собрались у ворот. Пиколино, чисто выбритый и аккуратно одетый, тоже там. Рядом офицер — он собирается проводить нас на ту сторону.

— Ну, обнимемся, — воскликнул Тото, — и вперед!

— Прощайте, братья! Будете недалеко от Эль-Кальяо, заходите проведать. А если я к тому времени обзаведусь домом — он всегда ваш!

— До встречи, Папи, счастливо!

Пиколино ходил прекрасно, лишь верхняя правая часть тела была у него парализована, а ноги в полном порядке, и мы быстро дошли до пристани и сели в лодку. Через четверть часа мы уже высаживались на противоположном берегу.

— Вот документы Пиколино. Удачи вам! Отныне вы оба свободны. Прощайте!

Как легко падают цепи, которые ты носил тринадцать лет! «Отныне вы свободны». И они поворачиваются к тебе спиной и больше не смотрят, куда ты там пошел. И все. Через несколько минут мы уже карабкались по каменистой тропе в гору. Багаж нас не обременял — всего лишь маленький узелок с тремя рубашками и двумя запасными парами брюк. На мне был костюм цвета морской волны, белая рубашка и галстук в тон костюму.

Как вы понимаете, начать новую жизнь — это вам не пуговицу пришить. И хотя теперь, двадцать пять лет спустя, я —"Солидный женатый человек, отец дочери, живу счастливо и в достатке в Каракасе, достигнуть этого было непросто. Были новые приключения и события, победы и провалы, радость и печаль, но все это были приключения совсем другого, свободного человека и честного гражданина. Возможно, когда-нибудь я поведаю вам о них и о многих других замечательных событиях и судьбах, для которых у меня не нашлось места в этой книге.

Перевели с французского Е. Латий и Н. Рейн Рисунки Ю. Семенова

(обратно)

Оглавление

Питон на взлетной полосе Наедине с Америкой Армия выходит на свет Вахан «Они здесь! Отсюда они за нами наблюдают!» «Голубые каски» против «красных кхмеров» Сувениры из мезозоя Они... существуют? Анри Шарьер. Папийон. Часть ХVI Анри Шарьер. Папийон. Часть ХVII Анри Шарьер. Папийон. Часть ХVIII