КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 423434 томов
Объем библиотеки - 574 Гб.
Всего авторов - 201776
Пользователей - 96086

Впечатления

кирилл789 про Уральская: Психотерапевт для демона [СИ] (Фэнтези)

я просто погуглил, и гугл мне выдал сразу: "Ричард Гир и Дженифер Лопес для съемок танца танго в кф "Давайте потанцуем", готовились самостоятельно по 3 часа в день на протяжении 4 месяцев!!!!!".
когда я вот у этой, писалки, читаю, что "сложный танец" они выучили за вечер???
насколько ж вы бессовестны, афторши!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Уральская: Фитнес в постели принца (Фэнтези)

даже уже тупые, тупые и совсем тупые знают, что на фитнес в "шортиках и маечке" для улицы не ходят. шортики у неё в зад врезаются, и она их всё время поправляет. нормально, так и по улицам и в транспорте добиралась. ты, дура, купила ГОДОВОЙ АБОНЕМЕНТ на фитнес. денег хватило? а на нормальные шорты - нет?
ты по улице в них идти нормально не можешь, ты идёшь "на фитнес" в абсолютно неудобной одежде? в которой даже пройти нельзя? а как заниматься собиралась? с прижатыми к аналу руками? на фитнесе?
даже тупые дуры знают, что "на фитнесе" переодеваются. там потеют, дура. даже те, кто левачит, потеют, тренер не позволит филонить.
потом тебя прямо из зала уносит в портал, и там, на той стороне, в глухом лесу, ты встречаешь мужика, одетого странно, только в "в старинный чёрный камзол" и всё! ах да, на поясе ещё кинжал висел. ну, то есть в лесу стоит мужик в одном камзоле, с кинжалом. даже трусов нет. что, коллега по иномирскому лесному фитнесу?
а потом он переносится с тобой, в вот этих врезающихся в зад шортиках, а сам - в одном камзоле, в зал, полный ещё мужиков. яплакалъ.))
и, дура, "фитнес" - это, дура, не тренажёрный зал с бегущей дорожкой! с которой, дура, поставившая БОЛЬШЕ ДВАДЦАТИ ДВУХ КИЛОМЕТРОВ В ЧАС (!!!) тебя и унесло в иномирье. беговая дорожка это кардиотренировка. и ты просто так встала на неё? впервые придя в зал? то есть, подруга, которая туда ходит - пошла к тренеру, а ты, впервые придя - к дорожке???
тебя кто к ней пустил???
и это всё - только первая глава. хорошо, что эта дурь заблокирована. НЕЧИТАЕМО!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Jjfk453 про Пульс: Клеймо дракона (Любовная фантастика)

кирилл789

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Росси: Ошибка леди Эвелин (Фэнтези)

рассказ о тупой тле. когда баба по своей тупости и тлёвости влезает во всевозможные неприятности, а нормальные люди вынуждены рисковать жизнями чтобы эту тлю вытащить из дерьма.
ты видишь на улице знакомую тётку, с которой тебе не хочется разговаривать и тут же соглашаешься с незнакомцем пойти выпить кофе. тётка всё равно находит тебя в кафе, наклоняется к уху и громким шёпотом (почти вслух) говорит: "правильно, твой муж муд:к, а вот этот - хорош в любовниках". и ты молчишь? знаете, что это значит? вкупе с согласием выпить кофе с незнакомым, это значит, что тебя только что ему прорекламировали как долговременную шл:ху. недовольную своим мужем. а ты недовольна, что незнакомец взял тебя за руку? правда? ты, дрянь, промолчала, значит - согласна на него в любовники!
твоего мужа, который тебя из дерьма вытаскивал, только что увела сб. тебе не к кому обратиться. но! тут вдруг ты видишь жену его друга, и вместо того, чтобы тут же сообщить об аресте, разговариваешь с ней чёрт знает о чём, только не о срочном! она уже портал открыла, а ты "вдруг вспомнила", что "может ей сказать?"???
слушайте, что за сказ птушницы для поломоек?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Мэйз: Дочь кучера. Мезальянс (Любовная фантастика)

Домучив до 70 страницы, пролистала и … удалила.
Кто что кому в диалогах говорит , одному аффтору известно ,откуда что берется, бред бессвязный и сумбурный. Пробраться сквозь эту мешанину- можно вывихнуть мозг .
Кто , что , зачем и почему??? Эпилог – смятка бесполезная…..
В топку и аффторшу и сию писанину.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
каркуша про Николаева: Гувернантка (Исторические любовные романы)

Аннотация такая исчерпывающая, что книгу читать особого смысла уже нет...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Пульс: Клеймо дракона (Любовная фантастика)

ну. придти к портнихе для примерки свадебного платья, уходить в атласе до кареты, по прекрасной погоде и по вымощенной дорожке в САПОГАХ!!! наследница трона эта, головой скорбная, меряла своё свадебное платье в сапогах. я плачу. афтар, а ты так же? в сапогах?)
пробовал почитать дальше, плюнул, глянул здесь - заблокировано. отлично! не трепите себе нервы этой пульсом, нервные клетки долго восстанавливаются, некоторые. а некоторые - нет.)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Журнал «Вокруг Света» №11 за 1976 год (fb2)

- Журнал «Вокруг Света» №11 за 1976 год 2.26 Мб, 176с. (скачать fb2) - Журнал «Вокруг Света»

Настройки текста:



Окна выходят на Бурею

«...развернуть строительство Бурейской ГЭС...»

(«Основные направления развития народного хозяйства СССР на 1976—1980 годы»).

C берега пахло свежевыпеченным хлебом. Это было тем неожиданнее, что на Бурее стояли оглушительные запахи талых снегов. Правда, сейчас, к вечеру, река, устав и успокоясь, затихла. Но сырой, напористый ветер все еще гнал к земле ароматы лесов, поднимающихся с обоих берегов плотной зеленой массой. Сквозь сизо-голубую дымку за избами на склоне мелькали белая кора берез и красные пятна багульника... И все же пахло хлебом.

Сюда, на Талаканский створ, мы добирались с начальником экспедиции Ленгидропроекта Оркиным. Новичков было трое: три студента — один из Львова, двое из Вильнюса. Сразу же, как только катер коснулся берега, Оркин спрыгнул и пошел навстречу изыскателям, а ребята остались выгружать на песчаную отмель ящики с приборами. В какое-то мгновение студент из Львова — его звали Андреем, — передавая треногу, потянул носом и выжидающе посмотрел на меня. Наши сомнения наконец рассеяла реплика одного из литовцев:

— Слушай, Леонардас, тебе не кажется, что нас встречают хлебом и солью?

— Нет, — ответил малыш сонно. (Малышом он казался рядом с двухметровым здоровяком.) — Я думаю, ты просто хочешь есть.

Рафаила Абрамовича Оркина все еще не отпускали изыскатели. Он, как вышел из катера, так и стоял в их окружении. Все задрали головы вверх и что-то рассматривают. Пес путается под ногами у людей, пытаясь обратить на себя внимание. Мы подошли и поняли, что все разглядывают свежий бульдозерный след, темный, петляющий на зеленом теле хребта.

— Стоит на дороге буровая, — жестикулируя, рассказывал высокий блондин. — Мы предложили бульдозеристу обойти ее, а он вдруг остановился, развернул свою машину и полез в лоб, на крутизну...

— Кто же за рулем был? — спросил Оркин.

— Да мы не успели ахнуть, как он ушел за сопку, — не унимался парень. — Кто? Зейский ас.

— Хорошо, хорошо. Завтра поднимем оборудование наверх...

Если бы не рассказ блондина, наверное, никто из нас не заметил бы этот бульдозерный след. Но сейчас, почувствовав потрясение ребят, я вдруг понял, что не так просто проложить такую дорогу. И мне захотелось пойти и найти этого человека с Зеи. Строители, приехавшие из Зеягэсстроя, жили, как мне объяснили, не здесь — в поселке Талакан, а ниже по реке. Можно добраться к ним по воде или по проложенной бульдозером дороге подняться на этот зеленый хребет и выйти с тыльной стороны реки, в обход. Так что, рано или поздно, подумал я, дорога, проложенная человеком с Зеи, сама приведет меня к нему. А сейчас надо было начать знакомство с главного — посмотреть в натуре створ будущей плотины.

— Леша, — обратился Оркин к высокому блондину, — покажи товарищу наш створ.

Трудно было угадать в этом блондине начальника бурового отряда: Леше всего двадцать пять, хотя, надо сказать, он был. не самым молодым среди встречающих Оркина ребят...

— Вы пройдите туда, — Леша показал на поворот реки у склона сопки. — Я вас догоню... Мне надо помочь.

И тут я увидел ожидавшую его девушку в белом халате.

Она стояла у настежь открытых дверей избы-пекарни, откуда были видны стеллажи с румяными буханками хлеба...

С высокого берега отрезок реки казался продолговатым озером. Река лежала здесь в глубоком каньоне, она выныривала из-за лесистого поворота — кстати, туда я и двигался, — несла свои воды перед поселком, чтобы, пройдя около двух километров, снова повернуть и уйти в низовье, в Амур. Два излома. Поворачивают хребты, поворачивает и река.

Изыскатели расположились на правом берегу Буреи, у самого прижима. В два ряда стояли деревянные дома со вспаханными вокруг участка. Так что на первый взгляд никаких признаков других изысканий, а тем более стройки. И, только увидев вдруг на высоте, в теле хребта, за домами, зияющие штольни, встретив по дороге тепляки с бурмашинами и ящики с кернами, понимаешь: вокруг все буйно заросло, скрылись от постороннего глаза просеки, шурфы, репера и даже засечки на деревьях.

Труд изыскателя не имеет зримых контуров, форм, и его нельзя потрогать руками. Люди могут смотреть на пролеты моста, шагать по только что уложенным шпалам, по бетону взлетной полосы, восхищаться хорошей автомобильной дорогой или радоваться большому красивому дому, которого вчера еще не было. И только специалист знает, что все это построено на незримом фундаменте, созданном изыскателями: сначала в поле, а потом и в камералке. Но долгое время под открытым небом, в поле.

Вот и сейчас на излучине реки вода скрыла от глаз скважины, которыми должно быть усеяно дно по всему 700-метровому основанию будущей плотины.

Нетронутый лес взбирается по склону вверх, а у самой воды виднеются корневища деревьев, похожие на щупальца осьминогов, желтовато-белые. Бурея ворочается. обламывает берега, и густые накатистые воды несут выхваченные с корнями деревья...

— Вот здесь, — услышал я наконец за спиной голос Алеши, — створ плотины. — Он провел рукой, словно взял и срезал реку от берега к берегу. — Видите на высоте отметку?

На той стороне сквозь густую зелень, тайги проступали желтые срезы породы. Три ступеньки, высеченные террасой...

— То же самое на нашем берегу, они лежат на одной линии. А на дне, в русле реки, через каждые пятьдесят метров по пять скважин пробурено. Между этими профилями масса мелких скважин... Летом работаем на склонах, осенью на берегу, а зимой на реке — когда она замерзает. Устанавливаем тепляки и бурим...

Еще в Новобурейском, пока мы ждали катер, Рафаил Абрамович Оркин говорил, что изыскания велись под три варианта плотины: контрфорсный, арочный и земляной. Пока остановились на последнем — земляном. И потому, прежде чем начать строительство самой плотины Бурейской ГЭС, пробьют отводные тоннели в хребте, то есть отведут реку в сторону, и через тоннели вернут воду ниже, в русло. Осушат участок в районе створа и начнут выбирать котлован. На Зее было иначе: сделали перемычку — построили правобережную часть, затем поставили затворы, пропустили реку и начали поднимать левобережную половину. Здесь же, при земляном варианте, отсыпка пойдет по всему фронту сразу...

От прежней восторженности, с какой Алеша рассказывал о бульдозеристе, не осталось и следа. Он сидел на склоне, широко расставив ноги, смотрел на рыжую поверхность реки. Иногда бросал взгляд в сторону поселка, где у воды, на песчаной отмели, в слабом вечернем свете виднелись темные силуэты людей. Некоторые, казалось, удили рыбу, стоя прямо в реке. Но это была игра теней и света — они стояли на валунах.

Сейчас Алеша был похож на человека, попавшего в затруднительное положение, ему хотелось быть там, с ребятами на рыбалке, а от него ждут разговора о работе, которой он занимается каждый день из года в год. Я хотел было встать — в конце концов створ он показал. Но в это время Алеша вспомнил:

— Да! В прошлом году из нашего института — Ленгидропроекта привозили телевизионную установку — кстати, сами конструировали. На льду поставили тепляк, и в нем телеэкран, небольшой, примерно десять на десять сантиметров. Потом спустили камеру на тросе в стометровую глубину скважины и медленно стали поднимать ее, поворачивая во все стороны. А на экране трещины, зоны дробления породы на разных глубинах... Инженер сидит, смотрит, записывает характеристики. Так определяли «здоровье скалы», на которую ляжет плотина. Это интересно? — неожиданно спросил он и снова посмотрел в сторону поселка.

Мы встали.

— Кстати, меня зовут Леонидом, — заметил он смущенно. — Когда приехал, три года назад, окрестили Лешей. Так и пошло. — Хорошо. Значит, Леонид Макушин.

Утром среди топографов я не сразу узнал своих попутчиков-студентов. В защитных энцефалитках и кирзовых сапогах, на плечах треноги, а у здоровяка литовца за поясом торчал топор; правда, энцефалитка ему была узка в плечах — это немного портило вид, но зато повезло с кирзами, сорок пятого размера в экспедиции хоть отбавляй... Студент из Львова — Андрей — стоял в стороне с начальником топографической партии Владимиром Новожиловым и что-то записывал в свою полевую книжку, видимо, он был назначен старшим.

— Альгимантас пусть рубит просеку, — сказал Андрею Новожилов. — Ничего... — это он уже говорил для меня, — как погоняю их вверх-вниз, быстро обретут форму, особенно тот, — он показал на Альгимантаса. Новожилов был выше и Альгимантаса и Андрея, а природа ни того, ни другого не обделила ростом. На широком и бородатом лице Володи темные, как маслины, глаза. Правда, борода доживала, как он сам говорил, последние дни: приезжает семья из Ленинграда, и придется эту роскошь сбривать...

Вчера, когда я заглянул к нему, он занимался ремонтом квартиры: отеплял стены, клеил обои... Мне показалось, что за все он брался сразу. Например, пристроив к потолку лист фанеры, он взялся белить печь, не закончив, попросил помочь поставить железную кроватку к стене: «Здесь будет спать дочка. Как ты думаешь, ей не будет холодно? — Тут же сам ответил: — Нет, не будет... Хорошо. И окно выходит на реку. Слушай, а что, если вместо занавесок пока приколоть миллиметровку?.. В этом что-то есть». Ответа на вопросы Володя не ждал, он просто таким способом легко и артистично утверждал каждое свое решение. С ремонтом он явно зашивался, но я, глядя на бутылку шампанского, стоящую на полу посреди красок, гвоздей и обоев, понял, что Володя радуется всей этой ситуации и очень ждет жену...

Топографы уходили в зону будущего города. Как объяснил Володя, нужно определить точки, которые станут исходными для создания крупномасштабной карты местности. Ее ждут проектировщики. Потом топографы вынесут оси запроектированных сооружений в натуру, закрепят на местности монолитами...

Поднимаемся по бульдозерному следу, впереди идут нагруженные ребята. Сапоги скользят. На сыром грунте остаются глубокие вмятины. Снизу, из поселка, казалось, что этой высоты можно достичь намного быстрее. С непривычки дышится тяжело. Стараюсь не отставать от Володи.

— Вот на Зее поселок получился ниже плотины, — говорил на спокойном дыхании Новожилов, — а у нас город будет на самом берегу водохранилища.

Он остановился, дал мне отдышаться. Зная, что студенты тоже впервые поднимаются сюда, поискал их глазами и далеко впереди увидел спину Леонардаса.

Пошли.

— Кстати, — продолжал Володя Новожилов, — а ведь я на Зее закреплял главную ось плотины, наблюдал за деформацией фундаментов в Светлом, но так и не видел всего города. Странно устроен человек, — говорил он, — в Нуреке диплом писал, а что получилось, не видел. Слушай, надо бы съездить туда. Как ты думаешь?

Наконец мы достигли вершины хребта. Перед нами открылось огромное плато с густым лесом. У подножия хребта, на берегу реки, казалось, что сразу от вершины пойдет спуск. И сейчас, находясь на плато, буквально физически чувствуешь, в каком глубоком каньоне течет река.

Дорога, проложенная бульдозеристом, шла теперь по плато, разрезая лес на две половины. Вскрытая земля была черная, жирная, и на ней оставались четкие следы сапог впереди идущих.

— Теперь понимаешь, почему город будет на берегу водохранилища, на высоте? — спрашивал Володя, не ожидая от меня ответа. — Стосорокадвухметровая по высоте плотина преградит реку, и, когда вода поднимется, гористые берега не дадут ей затопить эти места. Мы стоим сейчас на большой высоте.

Ребята остановились, что-то разглядывают на дороге. Мы наткнулись на свежие медвежьи следы, во всяком случае зверь пересек дорогу недавно. Ребята поочередно прикладывают свои сапоги на отпечаток медвежьей пятерни. Сапоги Альгимантаса почти заполнили след на влажной земле.

— Шестидесятый размер будет, — заключил литовец.

— Володя, — спрашиваю у Новожилова, — ты не боишься медведя?

— Да как сказать... Мы с женой работали в Якутии, в тайге, ночью она уходила косить траву для лошади. Выйду за ней, но не знаю, в какую сторону ушла. Мало ли что...

— Ты хочешь сказать, что пока не встретился со зверем, не знаешь, боишься или нет?

— А если он никогда не попадался на твоем пути, очень ждешь этой встречи, для полноты ощущений.

Иногда трудно было понять, серьезно говорит Володя или шутит.

Наконец ребята сошли с дороги и стали скидывать на землю груз. Здесь, почти на обочине, в землю был вбит репер с дощечкой и надписью на ней: «Гидропроект. 1976 год».

— Ты знаешь, все-таки страх перед ним существует, — видимо, Володе пришелся мой вопрос по вкусу, — особенно, если зверь за тобой гнался... По-моему, только человек без воображения не испытывает страха перед ним.

Мы с Володей снова вернулись на дорогу, и он мне объяснил, как добраться до строителей.

— Хочешь со зверем встретиться? — спросил он.

— Для полноты ощущений, — ответил я.

...По сторонам нетронутый лес. Белоствольные березы, а иногда и черные березы с седеющими стволами. Они появляются целыми стаями. И вдруг амурский бархат с темно-серебристой неровной корой. В звенящую тишину леса врываются порой отдаленные взрывы строителей, и над лесом проносится эхо. И снова тишина, а ты удивляешься ей и тому, что все еще двигаешься по вершине хребта. Услышав хруст, оборачиваешься и видишь человека. Встретив его в нетронутом лесу, успокаиваешься, усталость выходит, и, пускаясь снова в путь, отмечаешь про себя: не ты проходишь мимо деревьев, а они пропускают тебя...

Строители расположились в долине между двумя сопками, у маленькой бухточки, где впадает в Бурею речушка Куруктачи. Несколько безлюдных балочков с аккуратно заправленными койками, моторная лодка на отмели и кухня под навесом в березняке. Свежевыструганный из теса стол, скамейки, на одной — стопка вымытых после обеда мисок. Железная печурка, на траве эмалированная посуда и таз, полный только что выловленной рыбы: хариусы, линьки, сиги; тут же валяются чурки дров. Все вымыто, убрано, но кажется, предметы не имеют своего постоянного места. Порядок был чисто мужской. Во всем здесь чувствовалась новизна: балки еще не успели осесть и прирасти к земле, не протоптаны тропинки вокруг, не почернел от дождей и солнца тес. И даже по числу новеньких мисок можно было определить, что люди приехали сюда недавно и их немного.

Пока я шел к ним, двигаясь вдоль Куруктачи, слышал далекий рокот техники, доносящийся откуда-то из-за сопки. Но, судя по тому, что печурка гудела — ее растопили недавно, — кто-то должен быть поблизости. Вообще-то я не ожидал в это время застать строителей дома, но надеялся, что они работают рядом, и я смогу наконец увидеть бульдозериста, покорившего ребят.

И действительно, вскоре со стороны реки появился человек, плотный, загорелый, он поставил на траву ведра с водой.

— У вас здесь просто прекрасно!

— Да, — сказал он, ставя белую эмалированную кастрюлю с водой на печь, — ради этой природы люди оставляют насиженные места. Приедет человек из города, от ветра падает, полазит по сопкам с топором — наливается силой, не узнаешь... Будем знакомы, Александр Кобля. Бригадир.

Он наколол дров, подбросил в печку и стал открывать банки с тушенкой.

— Вы уж извините, сегодня я дежурю по кухне, надо подумать об ужине. Женщин пока нет... Вот на днях моя приезжает, может, уютнее станет жить.

— Издалека приезжает?

— Я сам из Приморского края... Дом — полная чаша — и вот сорвался и жену за собой потянул. Не хотела ехать, а теперь заторопилась.

Он быстрыми движениями нарезал лук, заложил макароны в котел, взял пустую миску и пошел за балок.

— Вот посмотрите, какой холодильник у нас, — бригадир открыл дверь в яму на склоне сопки. Яма была выложена деревом, внутри между ящиками продуктов — глыбища льда.

— Откуда лед?

— Пойдешь вверх по Куруктачи — лед в рост человека... Это мы так живем. А делаем мы... Начали тянуть дороги. Сейчас на промплощадке работаем, — он кивнул в сторону сопки. — А вот от промплощадки ведем две дороги: одну до Бахирево — отсюда до него сорок пять километров, а другую до Новобурейского — там перевалочная база будет у железной дороги. Дороги пойдут через мари, реки и сопки... А здесь, близ устья Куруктачи, будет порт, причалы... Вы уже, наверное, почувствовали, как играет Бурея: то вода поднимается, то падает. Так вот, причалы будут ступенчатые, чтобы на любом уровне реки можно было выгружать суда...

Откровенно говоря, я все время хотел спросить у Александра Ивановича о. бульдозеристе. Кобля Ничуть не удивился.

— Это Юра Смирнов, в основном все первые дороги пройдены здесь его бульдозером. Юра ас, — говорил он, перемешивая лук на сковороде, — девять лет на Зее проработал. Утром встает и сразу к машине, протирает, копается и приходит на завтрак к шапочному разбору, а кто не очень любит работать, встает и прямо к столу... Вчера, после обеда, он повез на промплощадку горючее, ну и трактор по дороге застрял в мари: вы же знаете, что пройдет машина, обнажит травяной покров, а под ним мерзлота, солнце погреет, и земля скисает... В этих местах надо нервишки иметь приличные, иначе будешь кулаком по капоту бить... Так вот. Вечером ребята сидят, скучают — и тут появляется Юра. Ну и в шутку один товарищ говорит: «Что же ты, машину утопил, не смог сберечь... И свету нет». Дело в том, что мы только-только устраиваемся, грузы наши из Зеи в пути. У нас еще нет электростанции, а тянуть провода из поселка изыскателей ни к чему, скоро своя станция будет. Пока обходимся. Дни летние длинные, но иногда, когда засиживаемся за домино или шахматами, светим фарами трактора. «Так вот, угробил машину, — подтрунивают над Юрой, — а то сыграли бы в «козла». Смирнов молча встал и исчез. И вдруг слышим — тарахтит. Оказалось, ушел в ночной лес, поуродовался там в грязи, вытащил и привел технику...

Возвращался я самым коротким путем. Поселок оказался за стеной сопки.

— Держитесь реки и не поднимайтесь высоко, — сказал Александр Иванович, — вот по этому прижиму и поведем дорогу к створу. — И добавил: — Приходите завтра на уху, к обеду ребята соберутся.

Когда я по склону хребта выходил к поселку, наткнулся на штольню. По уровню она была высоко над крышами домов. Деревянный мостик с лебедкой, и от него по эстакаде в зияющую темноту уходят тросы, электрокабели. Вхожу, оглядываюсь. В глубину, на несколько метров от портала, уходят крепления из бревен — по бокам и сверху, как в шахте, а дальше обнаженно висят над головой и торчат всюду остроугольные глыбы скальной породы. Хребет анатомируют, чтобы узнать его геологическое строение, — внутри этого хребта и пойдут отводные туннели. Прохладно. Вода с забоя оттаивает, и слышно, как где-то гулко капает...

— Здесь находиться без каски нельзя, — слышу за спиной.

Оборачиваюсь и вижу Сашу Пионтковского. Спортивного сложения, в черной кожаной куртке, рыжеватая борода, в которой пробивается седина, — след пережитого. Об этом я знаю. А лет ему двадцать пять, не больше. Начальник горного отряда.

Выходим из штольни. Садимся на эстакаду, опустив ноги на траву. Потом Саша встает и начинает собирать на склоне цветы.

Мне о нем рассказывали. Он один из первых, кто пришел в эти места. Пришел после армии. Говорили о нем как о самом твердом человеке в экспедиции, утверждали, что он может выдержать любой эксперимент на выживание в тайге. О нем многие говорили, и в основном все мнения сходились.

Это случилось два года назад. В штольне зарядили четырнадцать шпуров — в каждый по килограмму взрывчатки. Саша стоял и светил фонарем, а взрывник сидя поджигал. В это время первый врубовой преждевременно взорвался. Оглушенный парень выбежал к устью штольни, думая, что Саша там. Но его не оказалось у портала. Тогда взрывник снова побежал к забою, и в это время стали взрываться остальные шпуры согласно нумерации с интервалами замедления в доли секунды. Напарник успел добежать лишь до середины штольни и успел снова выбежать. Стал звать людей.

Саша очнулся в больнице в Новобурейском только на седьмые сутки. Была пробита голова в нескольких местах, задеты позвонки, камни были в теле...

Сейчас он лазит по склонам, усеянным огненными жарками и саранками, так, словно всего этого не было и ко всему тому он никакого отношения не имеет, словно для него существовали и существуют только эти сопки и леса. Движения его легки, свободны, а когда он нагибается к траве, видно, как наливаются мускулы спины...

— Кому ты собираешь цветы? — кричу я ему, зная, что жена гостит у родных.

— Дома поставлю... Спускайся, — говорит он. — Пошли пить чай.

Хотя хозяйка и отсутствовала, в доме было чисто и уютно. Саша поставил чайник на электроплиту и стал накрывать на стол. Поставил миску масла. Потом поднял крышку погреба, извлек оттуда трехлитровую банку меда. Пока вскипел чайник, он выбежал и принес буханку белого хлеба.

— Вообще-то сопки спасли меня. Сначала несколько дней кряду спал, затем ружье за плечо и по сопкам... Ну, кажется, все готово.

Мы принялись за еду. Мед, масло, хрустящий, только что из печи, хлеб…

Окна выходят на реку. А река движется пластами — коричневая, густая от большой талой воды. Она всегда идет, и потому-то, может быть, ты иногда забываешь здесь о ней, забываешь, наверное, чтобы снова вспомнить. И что бы ты ни делал, все равно нет-нет да отодвинешь занавеску, подумаешь о чем-то своем, отметишь, что вода падает... За домами высокий и лесистый хребет, на вершине которого ветер треплет кроны деревьев, и ты это слышишь. И вдруг осознаешь, что внутри этих хребтов пройдет тоннель, отведут реку, чтобы начать строительство плотины. А что станет с деревьями? Деревья так и будут стоять, река не перестанет течь. Даже и тогда, когда она покрыта льдом, воспринимается ее ход, потому что река в сознании человека — это движение...

Когда долго ждешь встречи с человеком, потом при знакомстве часто испытываешь нечто похожее на разочарование, оттого, может быть, что придуманный тобой портрет не сходится с оригиналом. Так и при встрече с Юрой Смирновым, бульдозеристом, я меньше всего ожидал увидеть замкнутого молчаливого человека. Он был из породы людей, которые, пока хорошо не узнают собеседника, испытывают смущение. Юра в движениях экономный и от этого спокойный, степенный.

— Вы удивили ребят там, в поселке, — сказал я, встретив его у балочка, — тем, что пробили дорогу на крутую высоту...

— Не такое брали...

Мне показалось, что мостик к беседе перекинут. Строители шумно собирались к столу под навесом. Было их человек двенадцать-тринадцать. Последним подошел Смирнов. Причесанный, в свежей ковбойке, тихо сел на свое место. Дежурный по кухне разливал в миски наваристую уху с большими кусками рыбы и ставил на угол стола, чтобы передавали дальше. Хотя Юра и сидел посредине стола, когда очередь дошла до него, он стал передавать в другой ряд и только последнюю миску оставил себе. Наперчил, посолил и молча, не участвуя в застольных разговорах, начал есть.

С Талаканского створа я уезжал рано утром. Было около шести часов. Стоя на берегу, я испытывал какую-то смутную незавершенность, может, оттого, что не со всеми успел вчера попрощаться. Катер появился из-за поворота, на большой скорости пронесся мимо и, оказавшись против еще спящих домов, стал сигналить. Так он созывал своил пассажиров. Потом резко подрулил и встал у борта баржи.

— Ты чего опаздываешь, — кричал парень с катера молодой женщине, спускающейся на берег. — Ровно в шесть отхожу.

Люди стали сходиться поодиночке. Парень с катера стоял во весь рост на неустойчивой палубе и каждому по-своему делал замечания. К хозяйке лавки он проявил особое отношение: протянул ей руку, усадил на мягкое кресло за собой, укутал ее в большой белый тулуп и только после этого сказал:

— Поехали!

Конечно же, шумливость парня была безобидной, но, утопая в его крике, я не заметил, как мы прошли поселок. Не сделали мы и десятка километров, как вдруг резко остановились. Наш курс пересекала косуля. Из воды торчали маленькие рога. Животное уже почти коснулось корпуса катера, от испуга шея вытянулась, глаза застыли в напряжении. Вблизи рожки были похожи на ростки кактуса. Катер стал медленно разворачиваться и оттеснять косулю к берегу. Когда косуля вышла из воды, катер остановился, и мы увидели ее длинное, слегка утолщенное к задним ногам тело с белым пятном на месте хвоста. Берег был срезан ледоходом, и на высокой обнаженной породе лежал тонкий слой земли со свисающими корнями. Косуля, дрожа — то ли от холода, то ли от страха, стояла, уткнувшись в расщелину. Передохнув, она вдруг кинулась в прыжке, но, не достигнув травяного покрова, упала на колени и, скользя по гладкому валуну, встала и снова замерла.

— Илья, в банк опоздаем, — сказал кто-то.

Парень оставил реплику без внимания.

— Иди себе в лес! — кричал он косуле.

Она снова сделала попытку подняться к деревьям и снова упала.

— Лезь правее, лезь... Нет, оставлять ее нельзя, пройдет рыбак — поймает, а другой возьмет и застрелит. Погибнешь! — снова кричал он в сторону берега.

В одно мгновение нам показалось, что он махнул на косулю рукой, но в следующую минуту мы уловили его маневр: он дал задний ход и снова двинулся к берегу, уже под другим углом, чтобы загнать животное к более низкому месту, и стал сигналить.

— Вот так, туда!.. — кричал он. — Левее! — Илья проводил взглядом моторную лодку, проходящую мимо. — Нет, нельзя ее оставлять, — заключил он, и мы поняли, что, пока он не загонит зверя в лес, мы не двинемся. И тут все ахнули. Косуля прыгнула, зацепила передними копытами за мшистый край камня и в следующий миг каким-то неуловимым движением тела оказалась на земляном покрове. Косуля постояла у тоненькой березки, отдышалась, спокойно шагнула в лес.

Илья молча развернул катер.

А. Маслов (фото), наши спец. корр.

Надир Сафиев

(обратно)

Хрупкая броня Земли

В августе этого года в эстонском молодежном лагере «Ноорус» работали VII Международные летние студенческие курсы. В течение десяти дней перед участниками выступали видные советские ученые, на семинарах и дискуссиях обсуждались важнейшие вопросы борьбы студентов за мир, разоружение и сотрудничество между народами, за социальный прогресс и демократию. Специальное торжественное заседание было посвящено 30-летию Международного союза студентов, которое отмечается в этом году прогрессивной молодежью всего мира.

Тема одного из семинаров носила название «Студенты за развитие, равноправные экономические отношения и рациональное использование природных богатств».

Разговор о чистоте воздушной среды заслуживает особого внимания, так же как и разговор о студентах, вносящих весомый вклад в дело защиты природы. Ниже мы публикуем материал нашего специального корреспондента, побывавшего на VII Международных студенческих курсах.

Профессор Базельского университета Христиан Фридрих Шёнбейн сделал одно из своих крупнейших открытий в 1845 году. Он получил пироксилин. К этому времени на счету немецкого химика было уже несколько достижений, но вряд ли он мог предполагать, что скромный газ, открытый им шестью годами раньше, через столетие с небольшим обнаружит грозное могущество, во много раз перекрывающее силу любой взрывчатки, созданной человеком.

«Скромный» газ обладал незаурядными свойствами. Порой он самовольно и гневно разносил сосуды, в которых содержался, а даже малая концентрация его в воздухе вызывала у людей серьезные заболевания, нередко со смертельным исходом. Запах газа также привлекал внимание исследователей. Запах этот был, что называется, характерным, хотя на вопрос, в чем заключается «характерность», десять человек дадут десять разных ответов. У одних газ вызывает в воображении благоухание свежескошенного сена, у других — аромат отглаженных простыней, третьи вспоминают запах хлорной извести... Видимо, от неумения охарактеризовать газ по запаху его стали называть просто: «пахнущий» — по-гречески «озон».

Как, неужели речь пойдет об озоне? Неужели именно озон может быть смертельным газом? Но разве, выбираясь в воскресный день за город, не озоном мы наслаждаемся, когда вдыхаем свежий лесной воздух?

Я предвижу недоуменные вопросы читателей, потому что как раз такую реакцию встречал чаще всего, разговаривая на темы охраны воздушной среды со студентами — участниками VII Международных курсов: далеко не все были химиками или биологами, и, разумеется, не каждый мог похвастаться знакомством со странными свойствами «пахнущего» газа. Но когда я разъяснял собеседникам сущность озонной проблемы, то неизбежно встречал полное понимание, разговор обогащался новыми фактами, выходил за заданные рамки, и я лишний раз убеждался в экологической взаимосвязанности самых разнообразных и, увы, нездоровых явлений, происходящих на нашей Земле во второй половине XX века.

Мануэль Косе, секретарь Международного союза студентов (Пуэрто-Рико):

«В рамках Международного союза студентов ведется активная борьба за чистоту природной среды. И направлена она в первую очередь против многонациональных компаний, которые не только беззастенчиво разграбляют мировые ресурсы, но и безрассудно отравляют окружающее пространство. Между тем средства, позволяющие свести загрязнение к минимуму, хорошо известны ныне во всех странах мира.

В печатных изданиях нашего союза регулярно публикуются статьи, разъясняющие роль многонациональных монополий. Мы стремимся мобилизовать студентов всех континентов на то, чтобы воспрепятствовать хищническому хозяйствованию. Если, конечно, эти два слова — хищничество и хозяйствование — можно поставить рядом.

При МСС создана специальная группа по охране природы. Члены ее изучают глобальные вопросы — защиты водной, воздушной среды, а также занимаются сбором информации. Это очень важно — знать, что творится в разных странах, даже самых маленьких — таких, как мое Пуэрто-Рико.

Судите сами. Американские нефтехимические, фармацевтические фирмы делают у нас что хотят. Считают нас колонией, куда можно перенести любую деятельность, запрещенную в Соединенных Штатах. Прибрежные воды загрязнены нефтяными отходами. Некогда чистый, воздух над островом заражен дымом нефтехимических предприятий. А местность вокруг самих заводов превратилась в пустыню. Трудно поверить: там, где совсем недавно были плантации сахарного тростника, теперь голая земля.

Не так давно у нас в стране проводилось медицинское обследование. Выявились очень тревожные факты. Например, фон легочных заболеваний необычайно высокий. В одном из городов теми или иными болезнями легких страдает восемьдесят процентов населения. И это не какой-нибудь крупный промышленный центр. Это крохотный городок — Пеньюэлас, его и на карте не сразу найдешь...»

Вернемся к нашему «герою» — озону. Я должен разочаровать читателей. Выезжая в лес, мы дышим все же не озоном, а свежим воздухом, обогащенным кислородом. Чистым озоном мы дышать не смогли бы, хотя ничтожная доля его присутствует в атмосфере всегда. После грозы, например, озона в воздухе больше, чем обычно: он рождается под ударами электрических разрядов в атмосфере — молний. Будучи не кислородом, а его видоизменением, этот газ нестабилен и высокотоксичен. Настолько токсичен, что в определенном смысле превосходит и стрихнин, и даже... соли цианистой кислоты. Причина этого проста: в молекуле озона три атома кислорода, один из них он очень легко «отдает», и этот «один» атом может наделать много бед: атомарный кислород — сильнейший окислитель.

Что еще можно сказать о нашем «герое»? Скапливаясь в больших дозах у поверхности земли — в частности, над крупными городами США, Японии, Западной Европы, — он служит одним из компонентов особо опасного смога, замеченного в последние десятилетия, смога, который получил название «фотохимического». Но следует отметить и другое: не будь на Земле озона, вполне возможно, не было бы и нас, жителей планеты, людей...

Паула Путконен, член исполнительного комитета Национального союза студентов Финляндии:

«Конечно, я знаю об озонной опасности. И, как медик, ясно представляю симптомы озонного отравления: сильный кашель, жжение в легких, боли в груди, быстрая утомляемость, повышенная восприимчивость к инфекциям. К счастью, в Финляндии угроза атмосферного загрязнения пока еще слаба, главное для нас сегодня — это охрана водной среды. Но если мы будем закрывать глаза на дымящие фабрики и заводы, на безудержный рост автомобилей, то в результате воздух крупных городов постигнет та же участь, что и наши озера. Что происходит с озерами? Большая часть из них мелкие, загрязнены промышленными отходами, рыба гибнет, а государственного охранного закона до сих пор нет. Не случайно у нас создана молодежная организация «Союз с Природой». Проводим семинары, распространяем плакаты, призывающие население бороться с загрязнением воды и воздуха...

Кстати, об озоне. Сражаясь с ним, как с «участником» смога, нельзя забывать, что это еще и наш друг. Вы, конечно, знаете об озонном «щите»?...»

Горшки со смогом

Финская студентка Паула Путконен была права. Озон — это странный, удивительный газ, и личина у него двойная. В сущности, и озонная проблема тоже распадается на две части. Одна из них — сохранение озонного слоя, «плавающего» в верхних слоях атмосферы и защищающего все живое на Земле от губительных ультрафиолетовых лучей. Вторая — борьба с фотохимическим смогом.

Прекрасные окислительные свойства озона давно были взяты на вооружение человеком. «Пахнущий» газ обладал множеством амплуа: он мог служить дезинфицирующим средством, отбеливателем, дезодоратором, стерилизатором воздуха для больных астмой. Давно замечено, что очистка питьевой воды путем озонирования гораздо эффективнее, чем хлорирование ее: озон убивает только бактерии и вирусы, причем делает это в сто раз быстрее, чем хлор, и не образует соединений, вредоносных для фауны рек и озер. Разрушает остатки пестицидов и моющих средств, а, совершив свое благое дело, исчезает, не оставив ни привкуса, ни запаха. Московская вода, например, очищена озоном и — это знает каждый москвич — неизменно вкусна...

Около тридцати лет назад человек впервые почувствовал, что в его отношениях с универсальным газом не все складывается лучшим образом. Во второй половине 40-х годов торговцы автомобильным оборудованием в Лос-Анджелесе отметили странную картину: на шинах, долго хранящихся в складских помещениях, начали появляться глубокие, извилистые трещины. А вскоре тревогу подняли домохозяйки: модные по тем временам резиновые ванны, которым реклама гарантировала пятилетний срок службы, не выдерживали и года.

Не сразу, но виновник — пожиратель резины — нашелся. Им оказался... все тот же коварный озон. Он рождался над Лос-Анджелесом в результате сложного химического процесса, где участвовали солнечный свет, углеводороды и окислы азота. Два последних компонента в изобилии поставляли выхлопные газы автомобилей, которые уже в ту пору наводнили город в несметном количестве.

Постепенно озон «смелел». Он кусал ожогами ростки салата и шпината на пригородных фермах, нападал на городские деревья и цветы. Из людей первыми почувствовали на себе озонную атаку те самые больные астмой, которые до сих пор находили спасение в озонированном воздухе. А еще через несколько лет резко участились случаи легочных заболеваний. Эмфизема легких и болезни сердца распространялись со скоростью эпидемии.

Уже два десятилетия в Лос-Анджелесе существует служба озонной тревоги. Содержание озона в воздухе замеряется поминутно. Лишь только концентрация газа превышает оптимальный предел — 80 частей на миллиард, — радиостанции объявляют приближение фотохимического смога.

Американцы называют Лос-Анджелес «горшком, где варится смог». Город действительно чрезвычайно «удобен» для фотохимической «кухни»: он напоминает чашу, над которой постоянно висит облако выхлопных газов. Погода чаще всего солнечная. В 1974 году смог здесь «варился» 274 дня из 365.

На Лос-Анджелесе дело не кончилось. Похожие «горшки» стали появляться в разных районах мира. В последнее время недопустимая концентрация озона была отмечена и в горах штата Нью-Йорк, и в северной Мексике, и даже... над Атлантикой.

Эссур Скарпхединссон, студент Исландского университета:

«Короче, ясно: там, где нет контроля над автомобильным бумом, или там, где воздух сверх меры загрязнен продуктами сжигания топлива, при определенных погодных условиях можно ожидать «озонную атаку». Видите ли, не все осознают эту зависимость, но, я полагаю, в любом случае нет страны, где люди не задумывались бы над угрозой нашествия автомобилей. Я слышал, что в Вашингтоне власти всерьез собираются ввести «smog-days» — «смоговые дни», то есть дни, когда не следует выходить на улицу — и на работу тоже, — а лучше оставаться дома. Конечно, Рейкьявику до этого далеко, население у нас небольшое, со столицами других стран Европы не сравнить, однако частных автомобилей с каждым годом все больше, и сдержать эту лавину никто не в силах. Взрослые пока не чувствуют опасности, а вот дети по вечерам уже не хотят играть на улицах: им не хватает воздуха.

Симптом достаточно тревожный, и проблема охраны среды для нас весьма актуальна. Промышленных предприятий в Исландии не так уж много, они разбросаны по всему острову, может быть, поэтому владельцы чувствуют себя в полной безопасности и не строят очистных сооружений. Отсюда и заражение прибрежных вод, и загрязнение воздуха. В первую очередь это относится к предприятиям, контролируемым американской монополией «Юнион Карбайд», той самой, что поставляла вооружение и напалм для войны с вьетнамским народом.

В последние годы наши студенты развернули широкую кампанию за охрану природы в Исландии. Мы организовали поход по стране, встречались с фермерами, убеждали их не оставаться в стороне от борьбы. Естественные факультеты Исландского университета выпускают особую газету «Наттурверкур» — «Природная инженерия». К сожалению, еще далеко не всем ясно, что если сегодня не выступать за чистоту воздуха и наших вод, то завтра может быть поздно...»

Спиро Энтони, студент Сиднейского университета, член Союза молодых социалистов Австралии:

«Фотохимический смог добрался и до Австралии. По крайней мере, до Сиднея, где я живу и учусь. Автомашин на улицах уйма, и во время безветрия дышать нечем. Не удивлюсь, если узнаю, что «легочников» и у нас стало больше. А ведь город расположен на берегу океана, тем не менее морской воздух не помогает. Сейчас вы вряд ли найдете сиднейца, который в воскресные дни не стремится удрать за город. Причем чем дальше, тем лучше. А уж о прибрежных водах и говорить нечего. Рыба исчезла, да и что ей делать, рыбе, если кругом нефть и грязь? Кое-какие законы против сбрасывания отходов все-таки приняли, а вот штрафы очень маленькие. Что мы делаем в связи с этим? Особо эффективных средств у нас мало, но, пожалуй, листовки — это сильнее прочего. Печатаем их, выходим на улицы и раздаем прохожим... Как вы понимаете, с компаниями трудно бороться, но ведь правда на нашей стороне!»

К вопросу о разгерметизации Земли

Миллиарды лет назад озонного слоя над нашей планетой не было. В сущности, тогда и кислорода-то не было — атмосфера представляла собой сложный «коктейль» из водяного пара, углекислого газа, метана и прочих компонентов. Лучи солнца разбивали молекулы воды, водород, как самый легкий газ, утекал в космическое пространство, из атомарного кислорода образовывался молекулярный, а в дальнейшем и озон. Гипотез, объясняющих возникновение в атмосфере Земли кислорода, существует несколько. Одна из них утверждает, что все происходило именно так, как описано выше. С другой стороны, наиболее популярная и авторитетная из последних теорий связывает возникновение кислородно-азотной атмосферы с жизнедеятельностью растений, конкретно — сине-зеленых водорослей. Так или иначе, сейчас для нас важно не это. Важно другое: в конечном итоге на высоте 20—40 километров возникла озонная «шуба» — надежная броня от ультрафиолетового излучения Солнца. Кстати, того самого излучения, которое до определенного этапа принимало активное участие в образовании аминокислот. С течением времени эти аминокислоты сливались в сложные молекулы, на планете прибывала жизнь, и для нее радиация была уже смертельной. Тут-то озонный слой и «сработал»: встал на защиту биосферы.

«Спасительный слой губительного газа» — это парадоксальное, но точное определение озонного щита — чрезвычайно разрежен. Если его сгустить при нормальном давлении и температуре, то толщина слоя не превысит двух-трех миллиметров. И тем не менее броня эта принимает на себя почти весь удар солнечного ультрафиолета. Поверхности Земли достигает лишь один процент губительного излучения, причем его «мягкая» часть — та, которой мы обязаны загаром, полученным на пляже.

Представим такую гипотетическую ситуацию: озонный слой начинает истончаться. Что произойдет с животным и растительным миром на Земле? С миром человека? Как вообще воздействует мощное ультрафиолетовое излучение, «жесткий» ультрафиолет, на высокоорганизованную жизнь?

Во-первых, без всякого сомнения можно утверждать следующее: резко увеличится число злокачественных кожных опухолей. Ученые подсчитали, что уменьшение количества озона в стратосфере всего на 5 процентов может отозваться десятипроцентным ростом заболеваний раком кожи. Далее, нарушится ход реакций фотосинтеза в зеленых растениях, у животных могут начаться непредвиденные мутации. Планктон тоже не станет исключением из общего правила. Обладая способностью проникать в воду на десятки сантиметров, ультрафиолетовое излучение поразит морские микроорганизмы, а следовательно, трофические, пищевые цепи в Мировом океане лишатся важнейшего своего звена.

К счастью, наш озонный щит довольно стабилен. Из природных факторов, способных разрушить его, известен всего один: взрыв сверхновой в радиусе 50 световых лет от Земли. Это было бы страшным бедствием, ибо меньше чем за столетие мы лишились бы 90 процентов нашей озонной оболочки. Правда, вероятность события ничтожна мала: близкие к нам звезды могут взрываться не чаще, чем раз в 300 миллионов лет.

И все-таки «гипотетическая» ситуация, о которой мы завели разговор, при ближайшем рассмотрении оказывается далеко не умозрительной. Нашей «броне», нашей «шубе» может грозить истощение. И виной тому, как это сплошь и рядом случается в сегодняшней экологической реальности, — сам человек.

Стратосферные сверхзвуковые транспортные самолеты — казалось бы, машины будущего. Однако, за каждым таким мощным кораблем остается след в виде струи сконденсировавшегося водяного пара и отработанных газов. Водяной пар вступает в реакцию с озоном, разрушая его, а в потоке газов большой процент составляют окислы азота. Те же самые окислы, которые «варятся в фотохимических горшках», повышая концентрацию озона в смоге. Но на больших высотах их присутствие для озона смертельно. По подсчетам некоторых ученых, воздушный флот из 500 стратосферных транспортов за ГОД регулярной работы может лишить нас... половины озонного слоя.

Термоядерные испытания в атмосфере... По инициативе Советского Союза подобные фатальные эксперименты в большинстве стран запрещены. И очень вовремя! Не говоря уже об угрозе ядерной войны, создаваемой испытаниями чудовищного оружия, каждый такой взрыв высвобождает огромное количество тепла, рвущегося ввысь и раздирающего озонную оболочку. Здесь же образуются и вездесущие окислы азота, а уж эти вещества убивают озон в 4600 раз быстрее, чем водяной пар.

Однако самая большая опасность для нашей «брони» таится, пожалуй, не в грозных ядерных силах и не в мощных сверхзвуковых лайнерах.. Враг № 1 озонного слоя — это безобидные, известные всем и каждому аэрозольные баллончики — те, что содержат дезодораторы, средства от тараканов, освежители воздуха, лаки для волос и прочие необходимые в быту вещества. В последнее время домашние аэрозоли на устах у самых разных людей: у ученых-экологов и домохозяек, у членов правительственных и сенатских комиссий и представителей комитетов по охране среды. Дело в том, что в качестве пропеланта — «толкателя» — эти баллончики (не все, но значительная часть) содержат фреоны — фторхлоруглеводороды. Фреоны, в сущности, — безобидные газы: они инертны, не поглощаются растениями или почвой, не, вступают во взаимодействие с химикатами. Одна беда: вытолкнув из баллончика то или иное средство, фторхлоруглеводород остается «не у дел» и поднимается в верхние слои атмосферы. А уж там за работу принимается известный нам ультрафиолет: излучение выбивает из фреона атомы хлора. Для озона свободный хлор — это верная смерть: он поглощает нашу стратосферную «шубу» с жадностью, в шесть раз превышающей аппетиты окислов азота.

Что делать? Прекращать производство аэрозолей? Это очень непросто. Только в Соединенных Штатах на него затрачено три миллиарда долларов. Но если производство аэрозолей будет наращивать темпы со скоростью 10 процентов в год, то к началу будущего тысячелетия озонный слой потеряет свою пятую часть. Чем не взрыв сверхновой?!

Учтем еще, что фреоны поднимаются в стратосферу невероятно медленно — десятки, а то и сотни лет. Следовательно, результаты нашей яростной борьбы с тараканами, запахами, непокорными волосами в полной мере ощутят на себе лишь наши потомки — жители XXI и XXII веков. По меткому сравнению академика И. С. Шкловского, поведение человечества, наращивающего выпуск фреонов, «можно уподобить поведению сошедшего с ума экипажа космического корабля, буравящего его стенки, что неизбежно приведет к разгерметизации».

«Зеленые друзья леса»

Уильям Хилинг, член Национального союза студентов Великобритании:

«У нас в стране много говорят о проблеме аэрозольных баллонов. Часто раздаются призывы закрыть производство аэрозолей. Что касается моего личного мнения, я думаю, невелика беда, если человечество вернется к пульверизаторам — «грушам» или попробует наносить косметику «по старинке» — пальцами: атмосфера целее будет...

Между прочим, говоря о проблемах воздушной среды, мы часто забываем об одном из самых верных наших помощников. Это леса. Кто поставляет нам чистый воздух? Деревья. Например, три года назад в Великобритании проводилась общенациональная кампания.«1973 год — год посадки деревьев». Молодежь участвовала поголовно — студенты, юношеские клубы, скауты. Я сам посадил несколько деревьев. И все мои товарищи — тоже...»

Студент из Ковентри Уильям Хилинг, ведал он это или нет, затронул важный вопрос — о связи озонной проблемы с лесонасаждениями.

Слой озона над нашей планетой неравномерен. Местами нижняя кромка его выше, местами — ниже. Толщина зависит и от времени года, и от широты, и от погоды. До сих пор мало что известно об озонном обмене между стратосферой и тропосферой. Предполагается, что иногда языки озона протягиваются к поверхности земли/ Процесс идет медленно, стратосферный озон движется вниз и год, и два, а мощные штормы и бури многократно ускоряют это движение — как бы засасывает газ. Не исключено, что существует и обратный путь нашего «героя»: из тропосферы в верхние слои. Тогда можно ожидать, что убывание защитного слоя рано или поздно компенсируется. И главную роль здесь играют леса.

Не слишком ли много парадоксов для одного озона? Если его много у поверхности — это плохо. Если мало в стратосфере — еще хуже. Когда из-за перенасыщенности городов автомобилями возникают «подушки» фотохимического смога — это беда. Но, с другой стороны, хвойные деревья тоже можно сравнить с... автомобилями: они выделяют терпены — определенного вида углеводороды, которые в сочетании с окислами азота и солнечным светом также рождают «спасительный убийственный газ». Однако в этом случае производство озона идет в незначительных количествах и равномерно по всей планете, поэтому опасности для здоровья людей, разумеется, нет никакой (только польза!), зато надежда на спасение стратосферной «шубы» — немалая.

Луиджи Кико, представитель Автономной организации студентов (Италия):

«Насколько я понимаю, защита озонного слоя — не единственный повод для охраны лесов. Об озоне размышляет не всякий, тем не менее большинство людей понимает: лес — это богатство страны, лес — это чистый воздух, лес — это просто красиво.

Почему «большинство», а не все? Поясню на конкретном примере. Живет у нас в Тоскане один предприниматель, владелец чудесных лесов. Так, видите ли, невыгодно стало ему содержать свои владения: расходы велики, а прибыли никакой. Взял да и сжег несколько гектаров леса. Мол, полюбовались и хватит, МОЕ — что хочу, то и делаю...

Мы, студенты левого лагеря, придерживаемся такого мнения: нельзя рассматривать экологические проблемы в отрыве от социально-политического, морально-политического положения в стране. Пока существуют владельцы, безнаказанно уродующие, загрязняющие природную среду, никакие паллиативные меры — мизерные штрафы, незначительные санитарные санкции — не помогут.

Возьмем недавний случай в Севезо, поблизости от Милана. На одной из фабрик произошла авария: в воздух утекло около двух килограммов высокотоксичного газа, производимого по заказу НАТО. Да что там газа — опаснейшего дефолианта, который применялся американцами во время войны во Вьетнаме! Облако отравы двинулось на Милан. Поражены многие жители, в том числе дети. Растительность выжжена, домашние животные мерли как мухи. Последствий никто не может предугадать: надолго ли яд задержится в почве, когда восстановятся урожаи злаков, не вызовет ли газ генетические изменения в организме человека. Зона вокруг Севезо объявлена «мертвой», а жители, говорят, смогут вернуться туда через годы. Директора завода арестовали, ведется следствие, но, конечно, настоящие виновники — международные корпорации, военщина НАТО, словом, те, кто разместил в Италии фабрики, производящие отраву, — никогда не будут наказаны.

Примеров можно привести много. Самое же главное для нас, студентов, — выступать единым фронтом со всеми демократическими силами. И в плане охраны среды борьба с частнокапиталистическими фирмами, а одновременно забота о флоре и фауне, выступает на передний план. У нас есть особая организация, называется «Зеленые друзья леса». Это группы молодежи, которые патрулируют по лесам, предупреждают и гасят пожары, читают лекции местному населению, сообщают властям о фактах загрязнения.

Не все получается просто. Например, во многих промышленных центрах — Милане, Турине, скажем, — почти нет зелени Монополии стремятся к максимальной застройке, спекулируют на земельных участках, куда уж тут до насаждений...

И все-таки определенные успехи у нас есть. Особенно в «красных областях» — Умбрии, Тоскане, Эмилии-Романье... Леса становятся чище...»

«Все взаимосвязано!»

Есть и еще одна проблема, связанная с «пахнущим» газом. Проблема истинно глобальная: воздействие на погоду. Поглощая ультрафиолетовое излучение Солнца, озонный слой превращается в огромный «радиатор», в колоссальный «нагревательный элемент» стратосферы, а следовательно, и нижних слоев нашей воздушной оболочки. С другой стороны, озонная «шуба» — это шуба в буквальном смысле: она препятствует утечке земного тепла. Любое изменение температурного режима, «контролируемого» озоном, может привести к нарушению сезонных циклов растительности, наступлению и отступлению пустынь, колебаниям уровня моря. Ученые подсчитали, что потеря половины озонного слоя означала бы охлаждение всей атмосферы Земли на один градус. При нормальных условиях подобный климатический процесс длился бы около 200 лет.

Не так давно считалось, что озонный слой оказывает лишь долговременное воздействие на климат. События последних лет — сильнейшие засухи в незасушливых районах, морозы и снегопады в жарких краях — наталкивают на совершенно иные мысли. Что, если мы недооценивали метеорологическую роль нашей «брони»? Что, если потревоженный человеком озон подает сигнал: «Берегите меня!»?

Йеппе Сёнергор, член Национального союза студентов Дании:

«Загадочные вещи творятся с нашей погодой! Последние два года летом стоит невыносимая жара. Зимы стали мягче. Конечно, многие понимают, что это связано с загрязнением среды. Но доказать — очень сложно.

В крупнейших городах у нас созданы комитеты по охране природы. Конечно, студенты активнейшим образом участвуют в их работе. Главные проблемы — это засорение Балтийского моря отходами предприятий и нефтью и загрязнение воздуха фабричными газами. Не так давно у нас прошла кампания против аммиака. Этот газ попадает в атмосферу в недопустимо больших количествах, затем растворяется в реках, и рыба пропадает. Законы, преследующие цель защитить среду от человека, не носят обязательного характера, поэтому единственная надежда — на прогрессивные силы, на молодежь...»

Дидьер Дюпон, член Национального союза студентов-коммунистов Бельгии:

«Мы со своей погодой тоже разобраться не можем. Да и по всей Европе так. Нынешняя засуха началась еще весной. А лето — просто страшное: неурожаи, цены на продукты взвинчиваются. Последние зимы необычно сухие. Что-то здесь не так.

Я специально знакомился с постановкой охраны природы в вашей стране. Вывод напрашивается сразу: нам до вас ох как далеко! Ведь в Бельгии как? Страна в центре Европы, промышленности много, а «выбрасывать» деньги на очистные установки никто не хочет. Только в критической ситуации принимаются какие-то меры.

Например, в Мозель чего только не сбрасывали! И ядовитые вещества тоже. Наконец провели исследования — и за голову схватились. Токсичность воды в реке — почти как у кураре. Только тогда начали очищать...

Или взять города. Брюгге, например. В пригородах и в самом городе воздух загадили — дальше некуда. Население взбунтовалось. Предпринимателей начали штрафовать, и теперь вроде бы дело пошло на лад. Мы, студенты-коммунисты, выступаем с демонстрациями, собираем подписи под петициями. Самый популярный лозунг у нас — «Загрязнители должны платить!».

Беда только в том, что наше студенчество сильно раздроблено, и даже в таком вопросе, как охрана среды, нет единства. Многие считают, что существуют проблемы посерьезнее и все силы надо отдавать им. Так что борьбу с загрязнением оставляют «на потом». Какое уж тут «потом», когда Бельгия перенасыщена промышленностью, страна загрязнена повсеместно. Самые тревожные факты монополии стараются скрыть: боятся гласности как огня. Ну, здесь-то они поддержки у нас не найдут.

Нет, если выступать, так единым фронтом! Бороться и за воду, и за почву, и за воздух, и даже за погоду. А как же иначе? Ведь все взаимосвязано: природа — это единый организм!»

Виталий Бабенко

(обратно)

Бидри из Бедара

Это было в один из первых дней моего пребывания в Индии. В дверь номера гостиницы робко постучали.

— Войдите! — крикнул я недовольно, потому что снаружи был вывешен пластмассовый кружок, на котором красным по белому было написано: «Не беспокоить!»

Дверь широко распахнулась, и на пороге появился щеголеватого вида молодой человек. На лице его играла белозубая улыбка, которую он явно приготовил еще за дверью. Из-за его спины выглядывал пожилой мужчина в грязном дхоти. На голове мужчина держал чемодан, огромный, обшарпанный, перехваченный в двух местах бечевкой.

— Доброе утро, сэр! — улыбка стала еще ярче. — Извините, сэр. — Молодой человек двинулся к моей кровати, протягивая мне визитную карточку. — Я представитель самого большого в Дели магазина художественных изделий. На нас работают лучшие мастера Индии...

Еще не совсем понимая, что происходит, я хотел сказать, что мне ничего не нужно, но предприимчивый торговец, буркнув что-то на хинди своему спутнику, пылко заговорил:

— Только не говорите «нет», сэр. Пусть вы ничего не купите у нас, но вы должны посмотреть. Я уверен, что вы не останетесь равнодушны. Прекрасная ручная работа. Лучшие мастера. В этих замечательных произведениях вы почувствуете душу народа, они помогут вам узнать его историю, благодаря им вы проникнетесь любовью и уважением к мастерству и трудолюбию этих скромных умельцев, жизнь которых в данный момент зависит и от вас... Ведь если никто не покупает того, что они делают... Вы понимаете, сэр... Вы только взгляните!..

Он отступил в сторону, и я понял, что сопротивление бесполезно. На полу, скрестив ноги, сидел возле уже пустого чемодана старый носильщик и невинно улыбался. Перед ним было разложено все содержимое чемодана. Здесь были гребешки, браслеты, броши, пуговицы, изображения богов, ожерелья, миниатюрные шахматы; причудливые фигурки, табакерки, украшения из слоновой кости, подставки для карандашей и настольных календарей, вырезанные из сандалового дерева; божки из бронзы под старину» и современные подсвечники, носящие явный налет абстракционизма; отдельной стопкой лежали шали из бенаресского шелка, яркие, вручную вышитые золотом и серебром. Мое внимание привлекли, однако, изделия из какого-то черного металла. В них чувствовались одновременно массивность и холодный блеск, присущие металлу, и мягкость линий, ажурность, которые можно найти только у изделий из дерева.

Я взял в руки одну из фигурок, сделанную по мотивам известных фресок пещерных храмов Аджанты. Фигурка оказалась довольно тяжелой. На черной блестящей поверхности резко выделялась белая гравировка, изображающая одежду и украшения. Увидев, что я заинтересовался, молодой человек подошел ко мне.

— Это «бидри», — сказал он. — Родина этого искусства — город Бидар...

Спустя год мне довелось побывать в Бидаре, городке на северо-востоке штата Карнатак, где когда-то четыре месяца провел Афанасий Никитин. В своем «Хождении» он оставил следующую запись: «...К Бидару, большому их городу, шли месяц... В Бидаре происходит торг на коней и на товар... можно купить также черных людей... Город Бидар стережет по ночам тысяча человек, поставленных градоначальником, и ездят все на конях, в доспехах и с факелами... В Бидаре же по улицам ползают змеи длиною в две сажени... Тут познакомился со многими индийцами... Они не стали от меня таиться ни в чем: ни в еде, ни в торговле, ни в молитве, ни в иных вещах...»

Сегодняшний Бидар ничем не отличается от большинства небольших индийских городов: узкие улицы, низкорослые — редко выше двух этажей — домишки из самодельного кирпича. В этих домах люди только спят, и то лишь в сезон дождей да в прохладные месяцы. Все остальное время горожане проводят на улице, занимаясь домашним хозяйством, торгуя или просто болтая с соседом за стаканом чая. Поэтому идти приходится посредине улицы, чтобы кого-нибудь не толкнуть, не наступить на чью-нибудь руку или не перевернуть одиноко стоящую на таганке почти на проезжей части улицы неизвестно кому принадлежащую кастрюлю, из которой вместе с паром поднимается невообразимо резкий запах, вызывающий страстное желание чихнуть.

С носящимися в воздухе запахами соединяется уличный шум, источник которого установить невозможно. Все, что находится на улице, кричит, шипит, визжит, скрежещет, напевает, мычит, булькает, льется, свистит, щелкает, хлопает, хохочет. Обратись к самому себе вслух, и то не услышишь. Прямо к городу подступает Новый Форт. Крепость была построена в XIV веке, но до сих пор хранит она следы былого расцвета, былой славы Бидара, который много веков назад был одним из крупнейших городов Декана, столицей государства Бахмани. Несколько поясов высоких зубчатых стен охватывают обширную вершину крутого холма, от подножия которого вдаль простираются ярко-зеленые квадратики полей, деревушки, темно-зеленые рощицы манговых деревьев, теряющиеся в дымке знойного дня.

В центре крепости на специальном возвышении сиротливо лежит ствол огромной пушки. Сейчас внутрь ствола бесстрашно забираются голоногие мальчишки. А некогда эта пушка наводила ужас на осаждавших крепость. Рядом со стволом небольшое углубление, напоминающее бассейн. Здесь и правда была раньше налита вода, но предназначалась она не для купания. Канонир зажигал фитиль, а затем сломя голову бежал к этому бассейну и нырял — чтобы не оглохнуть. Бидарцы шутят: во время осады, когда в крепости берегли каждую каплю воды, канонир — единственный среди осажденных — никогда не испытывал жажды и был всегда чист.

...Я шел по затихающей, но отнюдь не пустынной улице. Люди допивали вечерний чай; другие сидели, скрестив ноги, у двери своего дома и тихо беседовали; третьи укладывались спать, разворачивая на тротуаре нехитрые постели: циновки, видавшие виды одеяла или просто дырявые полотенца. Почти все магазины были закрыты или закрывались. Владельцы их деловито опускали ужасно скрежещущие металлические ребристые жалюзи, вешали увесистые, фантастических форм замки.

Ночью никто не торгует — кому придет в голову что-либо покупать в такое время? Но в маленьких мастерских зажигались газовые лампы и не умолкал стук молоточков, похожий на нежный перезвон серебряных колокольчиков.

— Салям, сааб! — услышал я звонкий мальчишеский голос.

Свет от лампы ярко освещал кусок улицы, выхватывая кое-где из темноты обмотанные полотенцем головы, руки или ноги, спящих. Я подошел ближе и остановился у входа в мастерскую. Небольшая комната в двухэтажном здании с высоким фундаментом. Только три стены; четвертая появляется тогда, когда мастерскую закрывают. Рядом в этом же здании магазин.

— Салям, сааб! — повторил мальчик еще радостнее, довольный, по-видимому, тем, что, появился повод отвлечься, сделать перерыв в работе.

Старик мастер в круглой шапочке, из-под которой выбивались седые волосы, сидел чуть в глубине мастерской. Посмотрел на меня поверх очков и, кивнув в ответ на приветствие, продолжал равномерно стучать. Мальчику было лет десять-двенадцать: густые черные волосы, не знакомые с расческой, огромные черные глаза с чистыми белками, длинные ресницы.

Старик еще раз взглянул на меня, затем перевел взгляд на мальчика и что-то ему сказал. Ребенок быстро вскочил, схватил стоявшую в дальнем углу мастерской маленькую табуретку, подул на нее и, обтерев тряпкой, предложил мне сесть.

Кроме старика и мальчика, в мастерской был еще один мастер, средних лет, в черной выгоревшей куртке «ширвани». Он сидел за столиком, и я не сразу его заметил. Рядом с ним лежали сваленные в кучу черные фигурки «бидри». Они не имели обычного металлического блеска и казались обуглившимися деревянными чурками. Мастер неторопливо брал одну из них, укладывал ее в специальное углубление в стоявшей перед ним трехногой табуретке и острым, напоминающим шило инструментом аккуратно вырезывал, поминутно сдувая черную вьющуюся стружку, нанесенный на фигурку рисунок. Затем он долго тер ее шкуркой, отчего она начинала блестеть, и осторожно укладывал в рядок таких же фигурок у ног старика. Старик, одной рукой ловко вставляя в выгравированный узор тонкую серебряную нить, другой точными короткими ударами молоточка закреплял ее в пазах. Мальчик распутывал и подавал старику нить, укладывая готовые изделия на полку.

Некоторое время мы все молчали. Старик передал мальчику оконченную фигурку и, отряхнув руки над небольшой жестяной банкой, в которой лежали серебряные нити и фольга, вытер их фартуком.

— Чай пийё, — сказал он громко и бросил мальчику несколько монет.

Схватив деньги, мальчик побежал на другую сторону улицы и вскоре вернулся с небольшим металлическим подносом, на котором стояли четыре стакана чая с молоком.

Я взял в руки фигурку и вопросительно посмотрел на старика. Шумно отхлебывая ароматный чай, он старательно подыскивал английские слова; когда не находил нужного слова, поглядывал на своего товарища, и тот охотно подсказывал.

— Давно это было. Никто не знает точно, когда и как родилось это искусство. О первом мастере мы знаем только, что жил он бедно и, чтобы как-то кормить семью, уходил в джунгли и там из дерева вырезывал фигурки святых. Но этим занимались почти все в округе, и много заработать не /давалось. Однажды, высекая заготовку для фигуры, он отрубил себе руку и стал кататься по земле, горько плакать и причитать, что теперь его семья умрет с голоду. Вдруг он услышал чей-то голос. Перед ним стоял садху — святой. «Не убивайся так. Я тебе помогу. Я открою тебе секрет одного материала, из которого ты сможешь делать необычные вещи. Но помни, что ремесло твое должно быть бескорыстным искусство свое ты не должен превращать в средство обогащения. Ты будешь жить в достатке, но не помышляй о роскоши. Род ваш будет владеть сим секретом, передавая его от отца к сыну, до тех пор, пока вы будете соблюдать это условие, пока ваша работа будет приносить людям лишь радость».

Старик многозначительно вздохнул, словно подчеркивая значение сказанного и в наши дни, допил остатки остывшего чая, поставил стакан на пол, снял очки в круглой простой металлической оправе и начал их легонько протирать носовым платком.

— С тех пор на базаре, возле того места, где торговал мастер, всегда было много народу. Покупатели с восторгом рассматривали фигурки людей, животных, украшения. Все они были сделаны из черного металла, которого до того здесь никто не видел. Фигурок было немного, но они были настолько красивы и изящны, что многие приходили лишь посмотреть на них и оставляли деньги — кто сколько мог, просто так. Иногда однорукий мастер продавал кое-что из своих произведений, но за очень умеренную плату.

...Мимо мастерской по улице два вола, понуро мотая головами с огромными, загнутыми книзу рогами, протащили громоздкую арбу, в которой под ворохом каких-то одежд угадывалось тело спящего возницы. Когда цоканье копыт, оглушающий скрип огромных колес несколько затихли, снова раздался ровный, чуть хрипловатый голос старика мастера:

— Так продолжалось много веков. Ведь уже тысяча лет прошло с тех пор, как появились первые изделия «бидри». Обычно старшему сыну по наследству передавался секрет изготовления необычного материала, и никто другой из членов семьи его не знал. Как-то один мастер, у которого было пять сыновей, сказал им: «Я хочу, чтобы мы стали самыми богатыми людьми в городе. Надоело мне тратить по нескольку дней на одну фигурку, я открою вам секрет материала, и мы все вместе сможем изготавливать столько изделий, что через месяц-два о нас будут говорить не только в городе, но и за его пределами. И очень скоро мы разбогатеем». Работа закипела. Отец целыми днями торговал на базаре, а сыновей заставлял с утра до вечера сидеть в мастерской. Старший сын обычно относил готовые изделия на базар. Не раз приходилось ему видеть, как люди равнодушно перебирали то, что было сделано им и его братьями, слышать, как они возмущались той ценой, которую назначал отец. Через некоторое время четверо младших братьев умерли. Отец после этого забросил свое ремесло, подолгу сидел или лежал и думал о чем-то своем, уставившись в одну точку. Когда же пришла за ним смерть, позвал он единственного оставшегося сына и рассказал ему о завете, который был нарушен. «Боги покарали меня, отняв у меня твоих братьев. Ты должен искупить мою вину», — просил он сына со слезами на глазах.

После смерти отца сын приходил с восходом солнца в мастерскую и уходил ночью. Он все делал сам, и его фигурки снова стали поражать людей. Его творения точно передавали напряженность тела притаившегося тигра, грацию движений танцовщицы, чистоту и невинность цветка лотоса. Продавал он теперь ровно столько, сколько нужно было, чтобы прокормить себя и свою жену, все остальное раздавал друзьям, знакомым и незнакомым людям. Своим мастерством и упорным трудом он вернул добрую славу ремеслу «бидри». Но боги так и не послали ему сына, и перед смертью он раскрыл секрет всем. С тех пор и распространилось оно по всей Индии, но само название — «бидри» — свидетельствует о том, что родина этого искусства — Бидар.

Старик умолк, взял с пола фигурку и молоточек.

— А в чем же секрет? — спросил я.

— Сейчас это уже не секрет, — заговорил мастер помоложе. — Материал — сплав цинка и меди. На шестнадцать граммов цинка берется один грамм меди. Медь добавляют для того, чтобы изделие легче и лучше полировалось. Полируют и натирают бидарской землей. Именно бидарской — в ней есть примеси селитры. Поэтому-то в других местах «бидри» так не получается, как в Бидаре.

Мастер застучал своим молоточком, а я, поблагодарив, поднялся и спрыгнул на тротуар.

— Салям, сааб!—крикнул мне вслед мальчик. Я помахал ему рукой и направился к гостинице.

В. Будай

(обратно)

Изба на пустынном берегу

Всему виною было солнце. После долгих пасмурных дней оно наконец-то прорвало облака, растопило их, и над нами раскрылось синее небо. Доски флюгеров на метеоплощадке, вот уже несколько дней застыв отвесно, показывали полный штиль. Тишина стояла такая, что от нее звенело в ушах. А солнце все кружило и кружило по небосводу, не собираясь исчезать, и смотреть на это было невыносимо.

От мыса Челюскин до Малого птичьего базара было, как говорили знатоки, километров двадцать — двадцать пять. Еще с зимы задумал я сходить туда, поснимать непуганых птиц, но после того, как мы остались на пеленгаторе втроем, об этом и думать забыл.

Навигация приближалась, людей на радиостанции, как всегда, не хватало, полярники разъехались в отпуска, и надеяться на то, что пришлют замену, было напрасно. Двенадцатичасовые вахты в эфире изматывали нас так, что после дежурства ни о чем и думать не хотелось, кроме сна. В воздухе постоянно висели самолеты ледовой разведки, выходили на связь суда, целая, россыпь автоматических станций дрейфовала во льдах, и напряжение в эфире не утихало. Дни были сломаны, время летело. Жизнь наша, казалось, замкнулась между пеленгатором, кают-компанией и двухэтажным домом, где мы отсыпались. Разве мыслимо, казалось мне, при таком распорядке вырвать время на столь дальнюю дорогу — туда и обратно пятьдесят километров! Но так думалось лишь до той поры, пока не засветило солнце и не стал. прямо-таки на глазах проседать »и съеживаться снег.

«А почему бы и нет?» — задал я себе традиционный вопрос людей, перестающих слушаться здравого смысла, когда однажды, выйдя на крыльцо подышать, услышал звук журчавшего под снегом ручья. Над льдами пролива в колышущемся мареве угадывались заснеженные горы Северной Земли. До них было не менее девяноста километров. Любуясь редкостным зрелищем, я вспомнил, как в курилке кто-то рассказывал, что однажды оттуда пришли на лыжах полярники из бухты Солнечной. Пришли, передохнули и ушли обратно. Пришли просто так. И тут я отчетливо понял, что дороги на птичий базар мне уже не избежать. План похода родился в тот же миг, словно был давно готов.

Малый базар находился на другой стороне мыса Щербина, видневшегося с восточной стороны. Но как отыскать его, как пройти к нему, толком никто объяснить не мог.

Бывавшие там люди добирались к базару на вездеходе и предупреждали, что речку Каньонку вброд не перейти. Случалось, что в эту пору, поднявшись от талых вод, она утаскивала под лед и людей и вездеходы. Даже Леха-сейсмолог, единственный, кто хаживал когда-то к базару пешком, почесав смущенно затылок, признался, что показать дорогу он бы показал, но вот как объяснить...

Тундра не город: ни улицы, ни дома не назовешь. Чтобы не плутать и не связываться со своенравной рекой, я решил пересечь бухту на лыжах, по льду. Припай стоял еще прочно. По нему я предполагал выйти на самую северную оконечность мыса Щербина, а затем по берегу спуститься на юг. Где-то в этом месте и должен быть базар. Рассчитывая идти налегке, без лишней одежды и вещей, я собирался часов через шесть быть у базара, там передохнуть в избе, подкрепиться свежими яйцами и сразу же отправиться в обратный путь. В тот момент светило солнце, и все казалось легко выполнимым. Однообразная жизнь на полярной станции до чертиков надоела, и отправиться в дорогу, двигаться, путешествовать казалось просто необходимым, будто в этом и была цель моей жизни.

Помнится, я отдежурил ночную смену, выспался, отобедал и, не говоря никому ни слова, взял лыжи. В это время из-за угла дома выскочил Вадька, мой сосед по квартире. «Ты куда?» — начал он с традиционного вопроса. «За кудыкины горы», — зло ответил я, хотя и не особенно верил в приметы. «Я с тобой, ладно?»

Я растерялся. С Вадькой мы были хорошие друзья, не раз ходили вместе на лыжах, но незадолго до этого поссорились из-за пустяка. Мириться было необходимо, и вот теперь, когда он попросил взять его с собой, я не смог отказать. Вадька тут же помчался доставать бутерброды на дорогу и ружье. Я позвонил на пеленгатор: у меня закралось сомнение, что за сутки мы не обернемся, и договорился, чтобы в случае чего отдежурили за меня смену. На пеленгаторе были согласны.

У берега снег был мягкий, мокрый, лыжи шли плохо. Но дальше, по зернистому насту бежалось как по накатанной весенней лыжне.

Подумать только — стоял конец июня, а мы шли на лыжах, обегали оплывшие, почти синие торосы... Затем стали попадаться лужи пресной воды, оставшиеся от снега. Вначале мы их обходили стороной, но постепенно воды становилось все больше и больше, и мы пошли напрямую, по лужам.

Лужи смыкались в озерца, и, наконец, мы оказались среди моря воды. Она уже доходила до щиколоток, во время ходьбы лыжи скрывались под водой, и за ними тянулись буруны. Должно быть, со стороны зрелище было фантастическим: два человека, отталкиваясь палками, бежали по водной глади. Но мне, по правде, порой становилось жутковато. Всякий раз, когда впереди возникала чернота и я чувствовал, что не успею затормозить, сердце со страхом сжималось. Солнце светило в лицо, слепило, вода искрилась, и я боялся, что не смогу разглядеть промоину, окажись она впереди. Но темный лед оказывался таким же прочным, как и голубой, и это успокаивало, хотя вода подобралась уже к коленям.

Идти стало трудно. Мы сбавили темп. Приходилось все время балансировать, чтобы не упасть. Передохнуть, посидеть, не говоря уж о том, чтобы обсушиться, нечего было и думать. Прямо наводнение какое-то! То ли вскрывшаяся Каньонка сливала талые воды в эту часть бухты, то ли не мог прорваться в трещины растаявший снег. До сих пор с удивлением вспоминаю, отчего ноги не чувствовали холода. Вода-то была ледяная, а шли мы уже часа два-три. Вероятно, размокшая кожа сапог больше не пропускала воду.

Мыс Челюскин уже едва виднелся, гористые берега темнели вдали, а до оконечности мыса Щербина, казалось, идти и идти. За это время мы едва ли прошли и половину пути. Вода доконала нас, мы решили сократить маршрут и пошли к середине мыса Щербина.

Мыс оказался мрачным, пустынным, скалистым. Забравшись наверх, мы и там не заметили каких-либо признаков жизни. Даже пуночек нигде не было видно. Солнце меж тем склонилось к горизонту, пожелтело. Вода в лужах подернулась по краям тонким ледком. Шерсть наших свитеров смерзлась, и они потрескивали всякий раз, стоило пошевелить плечами.

Вадька оказался более предусмотрительным человеком: бутерброды очень пригодились. Разделив поровну, мы съели сразу весь запас. Обернувшись назад, я смотрел на ставший далеким родной мыс Челюскин и подумывал, не повернуть ли назад. Сейчас там, окончив ужин, расставляли стулья в кают-компании, рассаживались по своим местам, готовясь который раз смотреть все тот же фильм, гремели бильярдными шарами игроки...

— Вперед или вернемся? — спросил я Вадьку. Он посерел от усталости. Стряхивая крошки хлеба с ладоней, молча посмотрел в сторону станции, и я понял, что думает он о том же — очень не хотелось идти снова через это море воды.

— Ты точно знаешь, что изба там есть? — спросил он, не отвечая.

Я верил, что она есть, и кивнул в ответ.

— Тогда вперед, — сказал он, вставая. — Там наверняка должна быть печка.

Мыс Щербина оказался неожиданно широким. Понадобилось еще несколько часов, чтобы выйти на противоположный берег. Перебираясь через овраг, занесенный снегом, мы по пояс влетели в скрытый ручей. Вода больно ожгла уставшие мышцы, и прошло несколько минут, прежде чем нам удалось выбраться из ручья. С этой минуты я все чаще думал об избе.

Впервые мне рассказал о ней Гена Лебедев. Радист, которого знали по всей Арктике: он славился умением корректно и оперативно проводить связь с любым корреспондентом. Был он не молод, лыс и к тому времени успел отзимовать на мысе Челюскин лет десять. Многие из нас, молодых, пытались ему подражать. Я не только перенимал его манеру работать в эфире, но вскоре и шубу стал носить, как он: оторвал все пуговицы и запахивался на любую сторону в зависимости от направления ветра. Лебедев часто приходил на пеленгатор не в свое дежурство и, устроившись, на диванчике, позади кресла оператора, заводил нескончаемый разговор. Историй он знал множество, и однажды я услышал о том, что недалеко от мыса Челюскин есть пещера, доверху заплавленная льдом. В яркую солнечную погоду сквозь лед там можно было разглядеть лежащую фигуру человека, вероятно, путешественника очень давних времен. Гена эту фигуру видел... Усмехнувшись, когда я спросил его, отчего же он не попытался раздолбить лед, Гена предложил мне попробовать сделать это самому и указал исходные ориентиры: надо выйти к Папанинской избе (он так и сказал — «Папанинской»), а затем идти берегом до Большого птичьего базара.

Вначале я загорелся, решив во что бы то ни стало добраться до пещеры, надеясь раскрыть тайну гибели неизвестного путешественника, но... Никто из старожилов ничего об этом не знал. Это меня расхолодило, я все больше сомневался, думая, что Геннадию тот человек просто пригрезился. Постепенно я оставил затею отыскать пещеру, но ориентир — стоящая неподалеку от птичьего базара Папанинская изба — врезался в память.

На восточный берег мыса Щербина мы вышли к полуночи. Солнце застыло над горизонтом, и теперь на него можно было смотреть без защитных очков. Вадька шел впереди, на спине его застыл иней. Дышалось тяжело, вода чавкала в сапогах. И по-прежнему кругом не было ни одной живой души.

Впереди мы увидели взметнувшийся скалою мыс. Он был темный, шапка снега лежала на его верху. Там вполне мог быть птичий базар. Н такой же мыс виднелся и к северу. Мы растерялись, не зная, в какую сторону идти. Увидев вдали, на снегу, что-то темное, обошли ближайший мысок, но обнаружили лишь бочку.

— А ты уверен, что изба есть? — обреченно спросил Вадька.

— Ну а как же, — успокоил я его. — Обязательно есть!

Вспомнилась девушка-географ, которая несколько лет назад работала в наших краях. У нее было странное имя — Донара. Говорили, что она не боялась уходить далеко и нередко неделями жила в Папанинской избе у птичьего базара. Говорили еще, что со времен Папанина в избе был журнал, в котором «отметились» все, кто там побывал. И Донара увезла тот журнал с собой, положив вместо него чистый...

Вадька, выслушав меня, молча поплелся вперед. Я надеялся, что, может, удастся увидеть где-нибудь птиц. Услышать их, наконец. Но, кроме журчания воды, ничего не было слышно.

— Нет ее, избы, нет! — вдруг закричал Вадька. — Вранье все.

Он бросил палки, снял ружье с плеч и швырнул его на мокрую землю. Уселся на лыжи, обхватив колени руками.

Я растерялся, понимая, что дело принимает серьезный оборот. Конечно, передохнуть необходимо, но сидеть долго нельзя. Замерзнешь. Вадька, как я догадывался, решил составить мне компанию не только ради того, чтобы помириться, но и беспокоясь, чтобы со мной чего-либо в одиночестве не произошло, и вот теперь сам «сломался»: слишком тяжелой оказалась дорога. «Вставай, вставай, — поднимал я его как можно спокойней. — Есть изба, никуда она не денется».

Солнечное ослепление, повлекшее меня в странствие, давно прошло, теперь я способен был рассуждать трезво, но придумать в этой ситуации что-либо дельное не мог.

Идти на берег, попытаться разыскать плавник посуше, разжечь костерок, обогреться, дождаться, когда начнет пригревать солнце? Криво усмехнувшись, Вадька выбросил на снег промокший спичечный коробок. Он был у него в кармане брюк, когда мы провалились в ручей. Под глазами у Вадьки появилась синева, лицо было бледное, усталое. Стало чертовски холодно, мы замерзали, а он продолжал сидеть и мычал уже что-то невнятное.

...Скорее интуитивно, чем осознанно, я вскинул голову. Мозг, очевидно, сам отыскивал варианты спасения. В небе высоко-высоко летели две белые чайки. Они летели деловито, строго выдерживая направление, как самолет по трассе, в сторону Северной Земли.

Вдали было видно еще несколько птиц, летевших в том же направлении, потом еще. «Кормиться летят», — осенило меня. Я слышал, что птицы летают кормиться к полыньям, которые находятся порой за десятки километров от гнездовья. Значит, место, откуда они летели, и было птичьим базаром, и мы еще не прошли его. От радости я так заорал, что Вадька с опаской поглядел в мою сторону. Когда я растолковал ему, в чем дело, он встал. Откуда только силы взялись!

Почти бегом мы прошли километра два, но потом сбавили шаг. Сомнения опять начали закрадываться в душу. Ведь птицы могли лететь не с Малого, а с Большого базара, до которого было еще не меньше двадцати километров. Вадька шагал как сомнамбула, с полнейшим безразличием, два раза падал, словно спал на ходу. Лицо его было вымазано в грязи. И ему и мне каждый шаг давался с трудом, но вид приятеля заставлял меня держаться, словно чувство ответственности прибавляло сил.

Вдруг мы увидели светлую, как песчаные дюны, гору. Казалось, что около нее можно будет обогреться: место было неожиданно сухое. Мы медленно приближались к ней, не в силах ускорить шаги. На каменистом мысочке увидели реперный знак из тонких жердей, а затем что-то похожее на жилище. Подумалось, что это опять бочка, но чем ближе мы подходили, тем больше появлялось уверенности, что это действительно изба. Небольшая, с двускатной крышей, похожая на баньку, какие рубят где-нибудь на Северной Двине. Дверь была заботливо прикрыта палкой. Мы отворили ее и поняли, что спасены. В углу у входа стояла печь. Сухие дрова лежали в ней, приготовленные для растопки.

В избе было сухо, прибрано, будто хозяева покинули ее совсем недавно. Умело поставленная на каменистом бугре, за эти солнечные дни она, видимо, успела просохнуть. Маняще блестели нары из струганых досок, их укрывала оленья шкура. У окна был приделан стол, обитый фанерой.

Вадька нашел мешок с лапшой, соль, пачку чая. Сковорода, чайник и кастрюля — все было в избе. Нашлись и спички. Каждая находка вызывала немой восторг. Мы, по правде говоря, не ожидали такого приема, а когда отыскали банку свиной тушенки, даже растерялись от неожиданности.

Глотая слюнки, принялись разглядывать ее. Банка была обернута промасленной бумагой. Приглядевшись, увидели на банке много росписей. Побывавшие в избе люди расписались на ней, как на реликвии. Как ни голодны мы были, как ни устали, тушенку трогать постеснялись.

Пришлось отправиться на базар, поискать яиц, но их там не оказалось. Чайки утаптывали мох в гнездах, нестись еще не начинали. Мы вернулись в избу, затопили печку, подумали-подумали и... открыли банку. Трудно сказать, сколько лет было этой тушенке. Может, она пролежала здесь годков тридцать, но могу заверить, что ничего вкуснее я в жизни не пробовал.

Когда мы ее прикончили и сидели, блаженствуя, перед жарко пылавшей печкой, за окном, совсем близко от избы, опустились две белые куропатки. Это было так неожиданно, что мы застыли, будто увидели ожившую на наших глазах картину, и сидели, боясь пошевелиться.

В этом году я впервые видел птиц так близко. У курочки уже появились зеркальца на крыльях, она готовилась садиться на гнездо, а петушок был все еще белым. Он, подпрыгивая, пританцовывал вокруг подруги. Я засмотрелся на них и не заметил, что Вадька тихо вышел. Куропатка упала как подкошенная одновременно с грохотом выстрела, а куропач, окровавленный, взлетел, но, опустившись неподалеку, побежал обратно к лежащей подруге. Второй выстрел уложил и его. Сгоряча я было набросился на Вадьку, стал корить его, но, подумав, согласился — без такого подарка судьбы возвращаться нам было бы тяжело. Жаль стало, что прилетели куропатки поздновато. Явись они пораньше, не пришлось бы трогать реликвию. Было неспокойно на душе и оттого, что теперь мы оставались без единого патрона. Приди медведь, нечем будет и пугануть его.

Ощипав птиц, развесив сушиться сапоги и портянки, сморенные теплом, мы уснули на нарах. Шкура оленя досталась Вадьке, а мне то и дело приходилось вставать, подбрасывать дрова в печку — изба быстро выстывала. Просыпаясь, с сожалением вспомнил то время, когда, по рассказам Гены Лебедева, изба была вся обита оленьими шкурами. Куда они подевались? Затем я приноровился закрывать печную трубу, как только дрова прогорят, и хорошенько под конец вздремнул.

Утром меня разбудило солнце. В камнях щебетали пуночки, неподалеку журчал ручей. На берегу валялось много плавника — серебристых бревен, вымытых морем. Чайки-моевки бегали по зеленому мху, выдирали его и уносили в клювах к гнездовью. На льду, неподалеку от берега, устроились несколько нерп. Тюлени лоснились на солнце, переворачивались с боку на бок и, подняв голову, настороженно озирались.

Птичий базар оказался небольшим, сотни полторы птиц. Разместился он на отвесном, невысоком обрыве, находящемся с восточной стороны небольшого мыска, — не мудрено, что мы не увидели его издали. Да и птицы, очевидно, в полночь вели себя потише. Сейчас же они сновали вдоль скалы, взмывали вверх, кружили. Отовсюду раздавались их пронзительные голоса. Чайки то кудахтали, как куры, то кричали визгливо и истошно, ссорились, мирились, целовались, работали и бесцельно фланировали по базару. Картины менялись мгновенно. Увлекшись съемкою, я позабыл о времени и, лишь когда на скале появилась человеческая фигура, вспомнил, что пора бы и позавтракать.

Как по заказу, чайки начали нестись, но веревки, лежавшие на скале, почти все оказались сгнившими, они рассыпались, стоило прикоснуться к ним. Рискуя сорваться, Вадька все же спустился к гнездам. Яйца были теплые, серовато-зеленые, размером чуть меньше куриных. Обед у нас вышел шикарный. Лапша с куропатками — на первое, глазунья — на второе, ледяная вода из ручья — на десерт.

Идти обратно Вадька наотрез отказался. «Ты же договорился, что за тебя подежурят, — доказывал он. — Давай поживем! Стоило ли тащиться в такую даль, чтобы тут же уходить». В общем — убедил. Насвистывая, Вадька перемыл посуду, заготовил дров. «Хорошо-то как! — приговаривал он время от времени. — Знал же Папанин, где избу поставить!»

На досуге мы перечитали журнал, который, вероятно, оставила Донара. Это была толстая тетрадь в картонной обложке, настоящий судовой журнал. Края его были замусолены кожаными рукавами шуб. Как выяснилось, избу навещали полярники и моряки с проходящих судов. Зимой заходили гидрографы, работавшие у берегов на санно-тракторных поездах. Какой-то поэт оставил в журнале стихи о тоскливо кричащих чайках. Из записей мы узнали, что, если идти по льду, когда сойдет вода, можно добраться до избы часа за четыре. Один из полярников сетовал, что какие-то крохоборы во время сбора яиц обчистили весь базар и летом он увидел здесь лишь одного птенца.

Мы тоже оставили запись в журнале, сознались, что съели тушенку...

Обратная дорога всегда плохо запоминается. Нас опять потащило на лед. Мы прошли по воде несколько километров, пока не поняли, что от нее никуда не денешься, и тогда направились пешком через мыс Щербина, по зеленому мшистому ковру тундры. От влажной земли поднимался пар, и неожиданно мы наткнулись на стаю пасущихся серых гусей. Птицы удивленно уставились на нас, словно видели людей впервые, без гогота поднялись и улетели.

Чтобы обойти Каньонку, пришлось снова спускаться на лед, брести по колено в воде. Вадька плелся сзади, постоянно отставал, я ушел далеко вперед, но неожиданно споткнулся и сломал лыжу. Вадька догнал меня, ему ничего не стоило уйти вперед, но он пошел рядом. Так и вышли вместе на берег. И я подумал, все-таки хорошо, что мы пошли вдвоем.

Лыжи оставили на берегу и забыли про них. Стесанные до предела, они уж никуда не годились. (Через год я случайно наткнулся на них, лыжи так и лежали на том же месте.)

На пеленгатор я успел во время. Кое-как дотянул до утра смену, порой засыпал за столом, и бортрадисты не переставали посылать восклицательные знаки. Но зато до конца навигации я дошел без срывов, никакое солнце уже не могло подействовать на меня.

Впоследствии, когда доводилось слышать о Папанинской избе, мне казалось, будто говорят о хорошо знакомом человеке. Так, однажды от хатангских вертолетчиков я узнал, что теперь туда заходят даже туристы. Вертолетчики видели и журнал посетителей, где мы расписались. А побывавши затем в избе Феликс Рыбаченко, который прошел вместе с Буториным на «Щелье» из Диксона до Тикси, рассказывал, что никакого журнала не было. Они подошли туда осенью, в штормовую погоду. Небо было серым, моросил дождь, и изба им показалась не столь привлекательной, как нам. Труба свалилась, печурка прогорела. С ними был Тюков, новый начальник на мысе Челюскин; он обещал привести жилище в порядок. Уезжая, они оставили там чистый журнал.

Размышляя о том, отчего изба называется Папанинской, я выслушал много всяких версий, и мне захотелось спросить об этом у самого Папанина. Случай такой представился, когда полярника пригласили сняться в фильме, посвященном юбилею перелета Чкалова через Северный полюс в Америку.

— Ишь, что вспомнил, — улыбнулся Иван Дмитриевич. — Было это, когда мы полярную станцию на мысе Челюскин открывали, в 32-м году. Первую зимовку там провели. Но место, выбранное для станции, мне не понравилось. Я пошел на лыжах посмотреть берега, надеясь найти что-нибудь получше. И заблудился. Пурга началась, думал, все — пропал, а в том месте, где сейчас изба стоит, я к берегу вышел и определился — место заметное. Там-то и понял, в какую сторону мне идти.

Вернувшись на мыс Челюскин, сказал плотникам, чтобы срубили избу и на тракторе отвезли ее на то место. Так они и сделали... Шкуру я там медвежью оставил, — продолжал вспоминать Папанин. — Запас продуктов, дрова...

— А для чего, Иван Дмитриевич? — спросил режиссер.

— Как для чего? — Папанин искоса поглядел на него. — Для того чтоб хорошо было людям, чтоб было им где передохнуть, обогреться с дороги...

На душе у меня стало легче. С того дня я уже не каялся, что съел хранившуюся в избе тушенку-реликвию — ведь она была оставлена и для меня. Вернее, для таких, как мы с Вадькой.

В. Орлов.

(обратно)

Тысяча шагов за облака

Окончание. Начало в № 10.

Подобная организация общества позволяет лоба поддерживать достаточно сносную жизнь в очень бедной стране. Сохранение земельных наделов обеспечивает экономическую стабильность в отличие от ряда соседей. Еще один обычай призван оживить хозяйственную деятельность: когда старший сын женится, он берет в свои руки бразды правления в доме, а отец «уходит на пенсию». Таким образом, молодые люди в расцвете сил включаются в руководство делами.

Таковы были сведения, которые я мог собрать в столице. Но главная цель — история Мустанга оставалась для меня за семью печатями.

Следовало отправиться в дальние концы страны, в монастыри, где должны были сохраниться древние рукописи. Пемба согласился сопровождать меня.

Тайна страны Ло требовала отправиться в путь немедленно.

Потаенная история

Пемба сверил по древнему тибетскому альманаху, удачный ли мы выбрали день для путешествия. Оказалось, первый день месяца благоприятствует работе, второй — хорош для получения золота и серебра, только надо, если хочешь, чтобы оно подольше сохранялось в доме, покрошить немного глины в очаг. Третий день прекрасно подходит для поездок. Увы, наша дата не совпала с небесным предначертанием: по указаниям автора альманаха в этот день лучше всего мыть голову. Ничего не поделаешь...

Дорогой я ознакомился с прочими рекомендациями. Из книжки можно было почерпнуть сведения, в какой день лучше всего жениться, переезжать в новый дом, рисовать святую картину. Был день, когда предписывалось: «Ступай во дворец, и станешь знатным!»; на двадцать второй день советовалось: «Читай, и станешь ученым!» Рекомендация на тридцатый день была удивительной: можно начинать строить крепость. Ну а поскольку это не входило в мои планы, мы покинули Ло Мантанг без труб и барабанов.

К вечеру первого дня свернули на юг, вернее, на юго-восток, где в одной из соседних долин лежит монастырь Гарпху. Его лама приходился близким другом Пембе. Тот уверял, что я найду в монастыре интересующие меня книги по истории Мустанга.

Монастырское селение Гарпху блистало свежей покраской. В Мустанге, Сиккиме и Бутане дома непременно красят перед каждым праздником. У нас в Европе эту нудную операцию оттягивают до последней возможности. Но лоба пользуются предельно простой технологией: они просто льют ведрами известковое молоко с крыши. Поскольку стены не прямые, а чуть наклонные, результаты выходят замечательные. Разумеется, речь идет о внешней покраске; фрески и украшения подновляют мягкими кисточками.

Так вот, даже среди чистых мустангских деревень Гарпху выделялась аккуратностью и убранством. Окна с черными наличниками были зашторены снаружи веселыми полосатыми занавесками. Над каждой крышей трепыхались красные, желтые, белые и голубые молитвенные флаги, через улицу переброшены ленты. В домах жили монахи с семьями. Гарпху не самый большой монастырь в Ло, но он славится своей хозяйственной деятельностью.

Ворота открыл высокий бритоголовый здоровяк с суровым взглядом. Он же провел нас на второй этаж, в зал, всю обстановку которого составляли большие медные вазы с посеребренными краями. На ярко-оранжевых ковриках вокруг очага сидели трое монахов: двое — старых и один моего возраста, с длинными волосами, небрежно спадавшими на плечи. Несколько женственные грациозные манеры делали его похожим на британского денди XVIII века.

Кто же из них лама? В Мустанге никто никому не представляется. Гость обязан угадать хозяина по костюму и поведению. Я ударил лицом в грязь, поклонившись самому пожилому, но тут же по его укоризненному взгляду понял, что совершил ошибку. Ламой был молодой «денди».

Быстро перестроившись, я как можно более почтительно обратился к настоятелю. Но тот, видимо, счел, что я выбрал слишком благоговейный тон, и с улыбкой показал мне на коврик рядом с собой. Мы вчетвером устроились вокруг огня, остальные монахи незаметно исчезли. Атмосфера была самая дружеская.

Лама предложил нам заночевать в монастыре. Потом позвал бритоголового привратника и велел показать нам обитель, а также «все, что мы пожелаем».

Наш гид оказался кладезем талантов. Лама отрекомендовал его как ученого хранителя библиотеки. А в большом зале монах не без гордости показал нам свои авторские фрески!

Вечером при свете лампы, заправленной льняным маслом, мы с молодым ламой, ученым монахом, Пембой и Таши листали старые книги в личной молельне ламы, где нам никто не мешал. По мере того, как таяла кипа бумаг, мне становилось все горше и горше. Несмотря на приказ ламы обыскать все закоулки и доставить ему все мало-мальски интересное, несмотря на страдания Таши, который оказался аллергичен к пыли и сейчас слезливо моргал, не удалось обнаружить ни одной работы по истории. Значит, не судьба... А Пемба клялся, что здесь мы отыщем заветную рукопись.

...В первой беседе, король упомянул о некой летописи под названием «Молла», но, когда я попросил разрешения взглянуть на нее, король ответил, что книга не сохранилась, и сменил тему. Пемба Уверял сначала, что мы найдем ее в монастыре Самдрулинг. Но я понапрасну чуть не обморозил ноги на леднике, добираясь до этой высокогорной обители, — там оказалось одно-единственное житие ламы с весьма туманными сведениями.

Затем Пемба примчался с вестью, что «Молла» находится в Царанге, и один его друг доставит ее в Ло Мантанг. Но друг прибыл с пустыми руками: из Царанга книга исчезла. Я все больше проникался уверенностью, что такой книги вообще нет.

Лежа в спальном мешке, я чувствовал себя, как Шерлок Холмс перед неразрешимой загадкой; она не отпускала меня ни на минуту: история Мустанга ускользала из рук. Собранные отрывочные сведения были противоречивы. Ни один достоверный факт не подкреплял мою гипотезу о том, что уже в давние времена Мустанг был самостоятельным королевством. Лично я в этом не сомневался, но нужны были письменные свидетельства.

Странная вещь: едва мы произносили слово «история», собеседники пугливо отвечали, что разговор может «оскорбить короля». Между тем «именно из уст короля я впервые услыхал имя Аме Пала. Он сказал, что этот легендарный воитель основал государство Ло, построив большую крепость-дзонг; развалины ее можно и сейчас видеть над Ло Мантангом. Король с гордостью добавил, что в нем те же «кости», что и у Аме Пала: в тибетском мире это означает, что человек считает себя прямым потомком какого-либо лица.

— Когда жил Аме Пал?

— Очень-очень давно, — уточнил король.

Кто были наследники Аме Пала? Известны названия четырех древних крепостей. Но кто их построил, какова их роль в судьбе страны, когда они были воздвигнуты?

Неужели истории Мустанга суждено остаться тайной за семью печатями? Я уже дважды решал бросить поиски, но всякий раз кто-то вновь упоминал о «Молле» — книге, в которой изложена хроника Мустанга...

Все следующее утро я бродил по монастырю, пользуясь привилегированным положением «друга ламы». Около одиннадцати начали складывать багаж. Внезапно появился Пемба.

— Кажется, я нашел «Моллу».

— Не может быть к — вырвалось у меня. — Мы же просмотрели вчера все книги!

Напустив на себя заговорщицкий вид, Пемба едва слышно сказал, что исторический трактат хранит ученый монах.

— Так в чем же дело? Пошли!

— Тс-с-с... Он не хочет, чтобы лама об этом знал.

— Но взглянуть-то можно? Или пусть он его быстренько перепишет, а? Хотя нет — лучше всего, чтобы продал.

Пемба исчез. Минуты через две он возвратился и сказал, что монах готов продать книгу, но все зависит от цены, которую предложат. Кроме того, я должен поклясться, что сохраню дело в тайне. Я клятвенно обещал молчать и предложил тридцать рупий (около пяти долларов). Пемба умчался и тут же вернулся: монах передумал. От одной мысли, что он продаст такую книгу или даже позволит взглянуть на нее, ему сделалось плохо...

Сомнительная сделка, похоже, так и не состоится. Я велел передать монаху, что готов предложить более высокую цену, но только после того как посмотрю товар.

Монах не заставил себя ждать. Он подошел и, глядя в сторону, тихо проговорил, что уступит трактат за восемьдесят рупий при условии, что я не обмолвлюсь никому ни словечком.

— Меня устраивает. Но я все же хочу взглянуть на книгу.

Монах возразил — а вдруг меня застанут за этим занятием? Выйдут большие неприятности. Переговоры начинали превращаться в фарс; я уже почти не сомневался, что меня хотят облапошить.

В конце концов порешили так: мы с Таши отправимся в поле, спрячемся за кучей камней в яме и там посмотрим рукопись, которую нам принесет Пемба.

Сгорая от нетерпения, я миновал монахов, толпившихся возле центральной молельни, и, небрежно насвистывая, вышел из ворот. В яме действительно нас не было видно. Но изоляция недолговечна в стране Ло: минут через пять нас заметили ребятишки, гнавшие яков. Они остановились поглазеть на мой длинный нос и европейские одежды Таши. Мы едва успели отогнать сорванцов до появления Пембы. Он уселся между нами, оглянулся по сторонам, желая еще раз убедиться, что свидетелей нет, и запустил руку под чубу.

Я едва удержался, чтобы не застонать от разочарования: книжечка оказалась тонюсенькой — всего восемнадцать узких страниц толстой бумаги форматом 20X4 сантиметра.

— Это «Молла», — возбужденно прошептал Пемба.

Он не меньше моего жаждал узнать, что же содержится в этой книге, которую столь тщательно оберегали от чужих глаз.

Страницы были засалены, буквы с трудом проступали, особенно имена собственные, написанные выцветшими красными чернилами. Текст начинался с ритуальной формулы на санскрите.

— Пропусти, это не важно!

Пемба, как первоклассник, начал читать, водя пальцем по строчке. Затем с помощью Таши он перевел ее на разговорный тибетский:

— «Как истинная вера пришла в страну Ло и какие ранги есть в королевстве».

Кажется, мы на правильном пути! И в этот самый момент на краю ямы возникла фигура. Пемба сунул книжку под одежду, и мы состроили невинный вид, ожидая, пока незваный гость отойдет.

Затем вновь потек перевод:

— «Короли — словно жемчужины в ожерелье... Внемлите все, учителя, ламы и монахи! Короли — всемогущие люди, сыны божьи. Они пришли к нам из снежного Тибета, и первого короля звали Трисун Децин».

Прямо не верилось — неужели сейчас передо мной всплывет история Мустанга?! Медленно, словно нехотя приоткрывался занавес над прошлым страны Ло...

Текст гласил, что религию принес святой король Тибета Трисун Децин, а после него дело продолжил его сын. У этого сына, в свою очередь, было двое сыновей. «Старший отправился в страну Ло, где и поселился. В стране Ло было тогда много крепостей, но ни одна не подчинялась другой...»

Следовали названия четырех крепостей, чьи руины я видел возле Ло Мантанга. Все сходится!

Я нетерпеливо подгонял Пембу. Из книги явствовало, что людским делам в стране Ло мешал демон «Черная обезьяна». У внука Трисуна Децина родился сын по имени... Аме Пал! Став взрослым, Аме Пал сказал демону, что хочет построить себе дом, и получил во владение землю в Кетчере. Эту территорию, как гласила летопись, «можно было засеять зерном из одного ячьего бурдюка».

Я слушал, боясь пропустить хоть слово. Появление Аме Пала выводило на след уже знакомых легенд. Итак, Аме Пал получил земельный надел на холмах Кетчера, воздвиг там дворец, обращенный задней стеной к резиденции демона.

«Демон разгневался тогда и сказал: «Я дал тебе, бродяга, землю, но мало того, что ты построил там свой дом, ты оборотил его спиной к моему замку!» И приказал Аме Палу снести дворец. Тот исполнил повеление, но выстроил на этом месте большую крепость, обнес ее толстой стеной, а ворота открыл на восток».

Все верно. Именно этот форт с останками круглой стены я видел возле нынешней столицы; его до сих пор называют Кетчердзонг, и единственные ворота там обращены на восток!

Можно было прекращать подпольное чтение. Нам в руки попало уникальное сокровище, и 80 рупий, тайком переданные ученому монаху в Гарпху, следовало считать единственной разумной тратой за всю экспедицию...

Вернувшись в Ло Мантанг, я как следует проштудировал «Моллу». Судя по всему, книга была написана недавно. Автор ее, некий «Аюпа, монах из Царанга», поставил свое имя на последней странице, сразу за списком королей, а замыкали список Ангун Тенцинг, нынешний король страны Ло, и три его сына.

Итак, на руках у меня были три книги о Мустанге: «Молла», жизнеописания святого ламы Нгорчена Кунга и еще одного монаха. На этой основе, к которой добавились записи десятков интервью, я восстановил часть истории Мустанга, примерно с 1380 года до наших дней. Удалось даже датировать некоторые события, что раньше представлялось совершенно нереальным. Тибетцы ведут летосчисление по шестидесятилетним циклам, часто забывая упомянуть, к какому циклу принадлежит та или иная дата. Так, скажем, «шин друк» — год Деревянного дракона — может быть 1964, 1904, 1844, 1784, 1724 и так далее.

Мне посчастливилось получить неопровержимые свидетельства того, что Мустанг был полноправным королевством с долгой и славной историей.

«Молла» упоминала двадцать пять королей Ло.

Вскоре после объединения страны Аме Палом над Ло нависла угроза со стороны королевства Джумла. Сейчас это малоприметное непальское селение на южных склонах Дхаулагири, к юго-западу от Мустанга.

Махараджи Джумлы стремились захватить Мустанг. Кстати, именно из-за угрозы нападения со стороны Джумлы в царствование Аме Пала была заложена новая столица — Ло Мантанг.

Итак, укрепленная столица начала закрывать с приближением темноты свои единственные ворота более пяти веков назад — в 1440 году. А вскоре короли Джумлы осадили пограничные крепости. Не раз несчастья обрушивались на страну Ло, не раз лоба приходилось выплачивать большую дань Джумле. Но Мустанг выстоял против нашествий с юга, а стены Ло Мантанга выдержали долговременную осаду войск монгольского воителя-разбойника Сопо Гаден Севана.

Постепенно пограничные замки пустели, а в долине возникали новые селения. Так были построены на семи ветрах крепости Царанг и Джеми. Каждый король добавлял новый монастырь, новый чортен или новый дворец к архитектурному облику страны Ло.

С XVI по XVIII столетия взаимоотношения королевств Ло и Джумла часто приводили к опустошительным войнам. В 1760 году Мустангу пришлось покориться мощи Джумлы. «Ло подпало под Джумлу», — гласит летопись.

Каждого жителя страны Ло обложили данью, которую собирали специально приезжавшие из Джумлы чиновники. Мустанг впал в нищету. За этот период короли сумели построить лишь несколько скромных молитвенных стен и чортенов.

Но вскоре начался закат Джумды. Затем первый король гуркхов наголову разгромил раджей Восточного Непала, захватил королевство Сикким, покорил Западный Непал и взял под свою руку владения сорока четырех раджей, многолетних вассалов Джумлы.

Начиная с этого времени мустангский король платил ежегодную дань непальскому властителю, но тот не вмешивался в дела далекой горной страны. Король Мустанга Ангун Тенцинг до сих пор платит дань Непалу, хотя сейчас это лишь символический знак древней вассальной зависимости. Во всех случаях эту дань следует понимать в средневековом, а не в современном смысле.

Так, до 1962 года Мустанг отчислял Непалу 896 непальских рупий, то есть не больше сотни долларов в год, плюс двух коней. Уже из одного этого вытекает символический смысл «дани». А теперь вместо коней начали доплачивать еще 80 рупий. Замена весьма удачная, потому что хороший конь стоит в базарный день не меньше тысячи рупий...

Ангун Тенцинг был двадцать четвертым по счету потомком Аме Пала. Джигме Дордже должен был вскоре занять место на престоле.

Мои хождения по Мустангу стали исполнены особого смысла. Остатки каменной кладки говорили теперь о многом, оживали легенды.

Хотя, быть может, куда более захватывающей была будничная жизнь лоба.

Жизнь в трех измерениях

Ее трудно описать словами и тем более найти адекватные термины. Есть края, которые оставляют впечатление летаргического сна, другие — одиночества, усталости или отчаяния. В Мустанге заряжаешься бьющей через край энергией, готовностью к действию.

Я говорил уже, что для лоба слова «счастье» и «красота» синонимы. В Мустанге даже простой цветочный горшок на подоконнике — трогательный знак заботы в безводной каменистой пустыне.

Вторая характерная черта мустангской жизни — это бесконечное уважение к учености, знаниям, уму. Для мужчины нет более достойной цели, нежели стремление к знаниям; детей непременно поощряют интересоваться историей, мифологией; любят, когда они задают «умные» вопросы. В Мустанге человек, одаренный высоким интеллектом, окружен восхищением, в то время как у нас на Западе на ученых смотрят как на исключение и в конечном счете не одобряют.

Оценивая человека, лоба прежде всего определяют его интеллектуальные качества: например, «очень умный человек». У нас же скорее скажут: «Очень богат...» Громадной популярностью у лоба пользуются люди остроумные.

Я сделал еще одно открытие. Каждый гражданин страны Ло ведет как бы тройную жизнь. Весной все работают в поле — пашут и сеют. Летом большинство горожан покидает дома и живет в палатках на пастбищах возле лошадей, мулов, ослов и коз. Зимой, когда холод сковывает мустангское высокогорье, все жители, за исключением женщин, детей и стариков, отправляются торговать. Раньше они уезжали в Тибет, теперь больше спускаются в Непал. Зима — идеальное время для путешествий: реки замерзают либо сильно мелеют, так что их нетрудно преодолевать. Кроме того, зимой лоба легче переносят южный климат долин Непала.

Такое тройное существование достаточно разнообразно в сравнении с жизнью других народов, вынужденных заниматься всю жизнь одним делом. Крестьянская жизнь приучила лоба к тяжкому труду; кочевое существование настроило на философский лад, а зимние торговые походы привили предприимчивость и широту взглядов. Мустанг, выглядящий «бесплодным, как дохлая лань», бурлит жизнедеятельностью.

Образ жизни во многом сказывается на характере народа. Уравновешенность и динамичность — главные черты мустангцев. Люди здесь отличаются широтой ума и здравым подходом к жизни. Недаром обитатели «Крыши мира» пользуются репутацией людей надежных и незлобивых, живущих в ладу с собой. Книги всех путешественников, побывавших в Гималаях, свидетельствуют об этом.

Я попал в страну в разгар сельскохозяйственного цикла. Весна только начиналась, и хотя первые недели в столице еще выпадал обильный снег, в долинах он уже стаял. Ежеутренне скот гнали из Ло Мантанга на пастбища — если называть этим словом чахлую траву, робко пробивавшуюся по берегам ручьев и оросительных каналов.

На территории Мустанга гуляют дикие ветры, которые врываются на плато через воронку между массивами Аннапурны и Дхаулагири и уносят значительную часть муссонной влаги. Эти южные бури начинаются и прекращаются точно по часам: в полдень, когда воздух над Непалом нагревается, и после захода солнца, когда температура понижается. Жить в Мустанге — значит примириться с гигантским сквозняком, задувающим через открытую «дверь» Большой Гималайской щели.

Город Ло Мантанг создан с учетом климата и занятий его обитателей. Все дома обращены глухой стеной к югу. Каждый этаж строго соответствует своему назначению. В первом держат скот и хранят припасы; туда же складывают караванный груз. Во втором этаже, где жилые помещения, проделаны самые узенькие окошки — только так можно сохранить тепло в зимнюю пору. А когда приходит жара, семья перебирается на крышу; осенью там обмолачивают цепом зерно и занимаются домашними делами. Стенки террас служат убежищем от ветра. А высокая городская южная стена не только защищает обитателей от воров и разбойных нападений — без нее жизнь была бы просто невозможна, настолько силен ветер. Песчаные бури за один сезон похоронили бы столицу.

Деревья в Ло Мантанге растут только в королевских садах или перед домами феодалов. Но дома построены из бревен. С трудом верилось, что весь строительный материал возят из Тукутчи, за полсотни миль.

Так было не всегда. Примерно столетие назад климат Мустанга резко изменился. Страна Ло была поражена общей засухой, обрушившейся на Тибетское плоскогорье. Уровень воды в озёрах и реках понизился. Король сказал мне: «Ло сейчас бедная страна — у нас больше не осталось ни деревьев, ни воды...»

Засуха особенно трагична для Мустанга: сильные ветры сдувают тонкий слой высохшей почвы. Скотоводство пострадало сильнее, чем земледелие. После того как лоба лишились тибетских пастбищ, животные вынуждены кормиться в каменистой пустыне. Стада яков, которыми некогда славился Мустанг, уступили место козам и овцам.

«Хрустальная гора»

Оставалось пройти «всего» несколько сотен километров по не отмеченным на карте тропам, чтобы закончить исследования Мустанга.

...Издали Царанг выглядит очень поэтично — словно флотилия белых парусников, причаленных к темным буям. «Буи» — это чортены, а «парусники» — большой монастырь, четырехэтажная крепость и окружающие дома. Название города происходит от «Чаптрун цетранг», что значит «Петушиный гребень», — имеется в виду узкий выступ, на котором построена крепость. К югу расстилается абсолютно ровная ледниковая равнина, но, когда заходишь с севера, как мы, видно, что крепость и монастырь стоят на краю пропасти глубиной сто двадцать метров.

Есть в Царанге печальная нота, которую придают два призрака — разрушенный форт и заброшенный монастырь. Когда-то эта крупнейшая обитель страны насчитывала тысячу монахов. Теперь осталось не больше десятка. И там же жил в уединении средний сын короля — святой царангский лама.

Я сказал святой, хотя мнения на сей счет расходятся. Для одних это в самом деле человек святой души и светлого ума; для других — демон; для третьих — просто несчастный. Судьба действительно была жестока к когда-то веселому юноше. Порвав смолоду с монашеством, он женился; никто не видел его молящимся или одетым в тогу. Но вскоре жена заболела и умерла, оставив ему четырехлетнего сына. Царангский лама понял, что настал час искупления грехов. Он публично дал обет предаться в одиночестве познанию путей к озарению. Так длилось три года. По обету, он не принимал пищи в течение дня, не покидал королевских апартаментов над заброшенным монастырем и не общался ни с кем, кроме прислуживавшего ему монаха. Большую часть времени он проводил за чтением священных текстов, где изложены советы святого образа жизни, ведущего к спасению.

Но, видимо, обет соблюдался не абсолютно. Доказательством служило хотя бы то, что он согласился принять нас с Таши.

Не нужно быть по натуре слишком впечатлительным, чтобы поверить в то, что царангский монастырь посещают призраки. Все здесь настраивает на «потусторонний» лад — темные коридоры с узкими оконцами, три громадных гулких зала, пещерные своды кухни с «адскими» котлами, где некогда варился суп для тысячи монахов, и кувшинами, куда спокойно могли бы спрятаться пять человек; наконец, сотни брошенных келий. Когда раздавался удар барабана, эхо долго гуляло по необъятному зданию, и из щелей вылезали оставшиеся обитатели. Удалившиеся от мира монахи молились за своего настоятеля. И сам он, несчастная душа, нечестивый монах, вдовец л грешник, жил вне времени, одинокий, как старый орел.

Встреча с ним запомнится мне надолго. Под монотонное бормотание монахов мы вошли в часовню, где на широком троне сидел королевский сын.

Подходить к здешним монастырям с привычной для Запада точки зрения было бы неверно. Здесь монахом делаются не по призванию, а по необходимости. Я говорил уже, что, как правило, им становится средний сын в семье. В девять лет его постригают, дают ему красную чубу, спускающуюся чуть ли не до пят, и записывают в монастырь. Но мальчик покамест остается дома, где родители заставляют его усердно читать и писать. Иногда в дом приходит монах, чтобы «образовывать» ребенка.

Юношей он еще остается какое-то время в родительском доме или у старшего брата, но может переселиться в местный монастырь. Он волен также выбирать себе любой обет: безбрачия, воздержания от определенной пищи, отказа от общения с людьми.

Монастыри владеют землей; в богатых монастырях скапливаются немалые запасы пищи и даже денег; туда охотно приходят грамотные люди, чтобы поделиться своей ученостью и поразмышлять над тем или иным предметом.

В общем, монастыри в Мустанге вполне можно сравнить с нашими средневековыми университетами. Трава (простой монах) — это тот же школяр французского средневековья. Предмет его изучения — поиски путей к истине. Он учится тому, что нравится, и там, где захочет. Если он беден, то ищет монастырь побогаче, где вспомоществование пищей и деньгами можно рассматривать как «стипендию».

«Экзамены» открыты для всех. Они представляют собой дискуссию по поводу религиозных текстов, вопросов логики, проблем вероучения. Если студент успевает толково и быстро ответить на каверзные вопросы, ему выдают «диплом»: он считается перешедшим в более высокий класс, а этих классов или рангов существует великое множество — от самых низких до «докторских», которых насчитывается пять степеней.

Ученая степень — известная гарантия благополучия для выходцев из бедных семей. В стране, помимо монастыря, знания приобрести негде. Атмосфера в обители полностью зависит от ламы (1 Лама (от тибетского «ла-ма» — «ничего выше») — настоятель монастыря, но из вежливости так называют любого монаха. — Прим. ред.). Если тот добродетелен и умен, монахи стараются походить на него. Если же он предается излишествам и грехам, простые монахи ему подражают.

Семь дней провел я в царангском монастыре, лишь на короткое время спускаясь в деревню. Это был исключительный опыт: раньше иноверцам не разрешалось жить в святой обители и наблюдать за ней изнутри. Я был в курсе намечавшихся свадеб, знал об удачном походе купца с караваном соли — тот присылал в монастырь серебряный кубок; знал, у кого режут скотину, потому что монастырь получал свою долю мяса. Лама, правда, не ел мяса в силу данного обета, зато его секретарь уплетал за двоих. Здесь я впервые за долгое время отведал яиц — только очень богатые люди могут позволить себе иметь кур-несушек.

Расспросы о жизни далекой Франции сильно занимали среднего сына короля Ангуна. Не без труда мне удалось объяснить ему, почему люди у нас проводят все свое время в тяжелом труде ради того, чтобы купить такие вещи, как самодвижущаяся телега, музыкальный ящик или стиральная машина. Последнее наиболее трудно поддавалось объяснению, ибо лоба почти никогда не стирают своих одежд. Я не стал ему рассказывать о войнах, которые дважды в этом столетии заливали кровью мою землю. Не упомянул и о трущобах, позорящих наши города.

Мы с Таши облазили все четыре этажа величественного строения, воздвигнутого на «Петушином гребне». Бесконечные коридоры, залы, тупики представляли подлинный лабиринт. Сейчас большинство окон в нижних этажах было замуровано — там устроили склады. В третьем этаже находился арсенал, где по стенам стояли длинные мечи, боевые секиры, луки и арбалеты, старые кольчуги и щиты из выдубленных ячьих шкур.

Среди всего этого оружия Таши обнаружил вдруг странный темно-коричневый предмет. Рассмотрев его, я отпрянул — то была высушенная человеческая рука, мрачное предостережение возможным ворам. За повторную кражу в стране Ло отрубают правую руку, и я видел здесь подобные «экспонаты».

(Кстати, в 1959 году, когда я был у подножия Эвереста в монастыре Пангбоче, мне такую же вещь выдавали за... руку «снежного человека». Явная ложь была приготовлена для европейских «исследователей», которые, не жалея денег и сил, лазили по горам в поисках мифического существа, рожденного воображением путешественников. Слух о нем еще не дошел до Мустанга, и лоба еще не научились извлекать выгоду из доверчивости любителей сенсаций.)

Время в Царанге промелькнуло быстро. Но вот лама упомянул в разговоре о возможно скором разливе Кали-Гандака, и я понял, что надо торопиться — в Мустанге нет мостов через эту реку.

Хозяин всеми силами пытался меня удержать, ему явно не хотелось возвращаться к обету одиночества. Он сказал, что хочет дать мне новое имя, с тем чтобы согласно тибетскому обычаю «наша дружба стала вечной».

«Крещение» представляет собой церемонию, которая длится целый день и — по словам царангского ламы — «лучшую часть ночи». Наутро лама вручил мне четвертушку бумаги, на которой было написано мое новое имя. В стране Ло, как я говорил, ребенок получает имя на третий день жизни — от ламы. Позже отец дает ему другое имя, которое обычно употребляют в семье. Когда ребенок вырастает, он может взять третье имя — скажем, своего отца. Святой монах может дать ему четвертое имя. Именно такое сейчас получил я. Его принято хранить в тайне: бумажку упрятывают в кожаную ладанку, которую носят на шее. Таким образом, это имя известно только ламе и мне. А когда настанет час смерти — прежде чем тело сгорит на погребальном костре, — лама, присутствующий при этой церемонии, откроет кожаный мешочек и громко объявит тайное имя, чтобы оно стало ведомо божествам, после чего бросит бумажку в костер. Таким образом, при жизни ни один демон не узнает, как меня зовут на самом деле, и я могу надеяться на счастливую судьбу в будущем перевоплощении.

Но я во всеуслышание объявляю, что отныне меня зовут Шелкакангри, что означает «Хрустальная гора». (Согласитесь, звучит куда поэтичней, нежели клички Длинноносый и Желтоглазый, которыми изводили меня озорные мустангские мальчишки.) Никогда еще я не чувствовал себя столь легко и свободно — душой и мыслями.

Увы, этого нельзя было сказать про тело: я исхудал настолько, что чуть не просвечивал насквозь. Два месяца, прожитые на высоте более четырех тысяч метров, изнурили организм. А до Покхары было еще добрых десять дней пути.

Мне посчастливилось. Я побывал там, где до меня никто не был. Я познал красоту неведомой земли и подружился с настоящими людьми...

Мишель Пессель

Перевел с французского М. Беленький

(обратно)

Шторм

Когда оставалось до Батуми полдня пути, море потеряло свою синеву и стало пепельно-серым. Вначале «Георгия Седова» лишь слегка раскачивало из стороны в сторону, потом берега исчезли за тучами, линия горизонта надломилась, и волны выросли настолько, что могли облизывать потемневшее небо. Шторм.

Старпому пришлось даже увести в кубрик салажонка Мамедова, которому от качки стало плохо, и там, громко ругаясь и проклиная всех новичков, влить ему в рот полкружки чачи. Мамедов сразу притих, видно, ему полегчало, а после и вовсе уснул.

Я спустился в кубрик вместе со сменившимся с вахты рулевым Васей Пальчугиным и подсел к старпому. Тот еще продолжал бурчать, глядя на неспокойно спящего мальчишку.

— Что это ты разошелся? — остановил я старпома. — Пускай спит парень. Что, тебя самого не выворачивало, когда первый раз штормовал? Надо было просто дать вина, смешанного с морской водой. Старики говорят — лучшее средство от морской болезни.

Старпом ничего не ответил, только махнул рукой.

В кубрике был полумрак. Наверху тускло горела желтая лампа в металлической сетке. Вокруг лампы носилась встревоженная бурей мошкара и какие-то невесть откуда взявшиеся мотыльки.

Молчание нарушил Пальчугин:

— Правильно салажонок делает — самое милое дело в штормягу по сну ударить, — и рулевой при этом потянулся так, что под выцветшей тельняшкой громко хрустнули кости. — Я, когда первый раз вышел в море, это было вскоре после войны, встал на вахту в такую же погодку. Мы рейсовали в то время между Измаилом и Бургасом. Ну и каша заварилась тогда, пришлось команде авралить весь день. К ночи валились с ног. Уснули все точно сурки; я остался один на один с морем. А посудина, скажу вам, старая-престарая была, и мне все чудилось — пройдет минута, другая — и она развалится. Волны перелетали через палубу и ударяли по стеклам штурвальной рубки. И я уже думал, настал конец, пойдем к чертовой матери на дно. Главное, было обидно, что ни один не проснулся. Поначалу хотел всех повытаскивать за шиворот, как поганых котят, и усадить в шлюпки. Но потом передумал. Во-первых, одну шлюпку уже сорвало волной и унесло в море, во-вторых, в такую погоду от них мало толку — быстрее утонем. Швыряло в ту ночь нас — дай боже. Вот я и решил — ежели ко дну идти, так уж лучше в сонном состоянии. Когда спишь, не так страшно.

— Ты боишься шторма?! — спросил я.

— Боюсь. Когда море бушует, у меня от страха аж покалывает в животе.

— Почему тогда не бросишь плавать?

— Пробовал. Не получается. Люблю я море, люблю и боюсь, и не могу долго без него. На берегу скучно, и даже ветер там не такой. Ты пробовал вкус берегового ветра? Он какой-то горький и сухой. А в море дело другое.

— Мы все любим и побаиваемся моря, хотя трусов среди нас нет, — поддержал Пальчугина старпом. — Совсем не боится его или дурак, или тот, кто ищет смерти. Васька прав...

Старпом неторопливо достал мятую пачку сигарет и протянул нам. Закурил.

— Я считаю, — продолжал он, глядя на кончик сигарету, — неважно, боишься ты или не боишься чего-то, главное, как ты сумеешь преодолеть в себе этот страх... — Он не успел договорить — в кубрик вбежал вахтенный матрос:

— Валентин Петрович! Кэп наверх просит! — обратился он к старпому.

— Чего там стряслось?

— Паршивы наши дела, турчак разошелся...

Мы поднялись на капитанский мостик. Судно полным ходом шло навстречу южному ветру, налетающему от берегов Турции.

Волны все сильнее бились о борт. С ночного неба обрушился ливень. По палубным надстройкам гулко забарабанили капли и расползались срывавшиеся с волн клочья пены. Море и небо слились в одну сплошную массу. Шторм тревожно гудел огромным колоколом, нависшим над нами.

Вместе с капитаном Вдовиным и старпомом я прошел в штурвальную рубку. Вахтенный рулевой, не обратив на нас никакого внимания, всматривался в кромешную ночь. И вдруг прямо по курсу в свете прожектора неожиданно появилось из темноты маленькое судно.

Штурвальные штыри быстро замелькали в руках рулевого. Сейнер круто свернул влево, чуть было не протаранив легкое суденышко.

Нас сильно швырнуло с борта на борт, но рулевой выровнял ход...

— Слышите, вроде человеческий голос? — резко подавшись вперед, спросил капитан.

— Точно, с этой посудины кричат, — немного помедлив, ответил старпом. — Вертать будем?

— Черт, вообще-то рискованно подставлять борт шторму, — проворчал Вдовин, — но надо спасать людей.

Рулевой до отказа переложил штурвал. «Седова» бросало теперь с такой силой, что нам пришлось уцепиться за поручни.

Казалось, буря вот-вот опрокинет судно. К счастью, сейнер выдержал и на этот раз.

Судно, терпящее бедствие, теперь было рядом.

— Турок! — определил старпом.

Вторым прожектором осветили мелькающий среди волн серый корпус турецкого суденышка.

— «Эр-джи-яс», — по слогам прочитал его название капитан.

«Эрджияс» была намного меньше нашего сейнера и еще хлестче нашего плясала под заунывную музыку шторма.

На палубе турка появился коренастый человек, и до нас долетел чуть слышный в штормовом реве крик: «Эе-е-ей!»

— Давай конец! — приказал капитан.

Брошенный сильной рукой Пальчугина канат взвился над волнами, но, немного не долетев до «Эрджияс», плюхнулся в море. Василий вытащил его из воды и бросил снова. На этот раз конец оказался на палубе турецкого судна и тут же был схвачен коренастым. Вытравили буксирный трос и закрепили его. На «Эрджияс» эту операцию проделал все тот же человек, мы были удивлены: где же команда?

Как только забуксировали турка, с Пальчугиным произошла беда. Сильная волна ударила Василию в спину, он потерял равновесие и упал. Волна поволокла Пальчугина по палубе и чуть было не слизнула за борт, но в последний момент Василий успел ухватиться руками за поручни. Двое матросов, еще возившихся с тросом, вовремя подхватили Пальчугина. При падении Василий сильно разбил колено, и его унесли в каюту.

Из-за двойной нагрузки сейнер сбавил скорость. Мешали бесконечно хлеставшие волны и шквальный ветер, а с кормы к тому же задерживала «Эрджияс». В довершение всех бед из машинного отделения сообщили, что появилась небольшая течь.

Долго так продержаться мы не сможем — это понимали все. Без «Эрджияс» еще можно было бы выкарабкаться из этой передряги. Но с турком на буксире «Георгий Седов» шел слишком медленно.

Всю ночь шла борьба со штормом. Ни капитан Вдовий, ни старпом не отходили от рулевого. Приходилось через каждые 10—20 минут на несколько градусов менять курс корабля. Маневрирование давало возможность продержаться хотя бы до рассвета. Барометр обещал к утру ясную погоду.

И действительно, часов около семи волны стали оседать — пошли книзу, ветер стих, и впереди показалась линия горизонта. Небо расчистилось от штормовых туч и заяснело синевой. Море тоже стало синим, и лишь у самого горизонта еще виднелась черная штормовая полоса.

Только теперь коренастый с «Эрджияс» мог перебраться на палубу сейнера.

Он был невысокого роста, плечист, с короткими, но сильными и цепкими руками. Лицо его обрамляла маленькая черная бородка.

В каюте Вдовина ему налили стакан горячего шоколада и принесли завтрак.

— Мидхат, капитан «Эрджияс», — представился моряк после того, как сделал несколько жадных глотков.

На ломаном английском языке Мидхат поблагодарил за спасение и снова принялся за шоколад.

После того как все представились, Вдовин предупредил:

— Я должен доставить вас в Батуми.

— Конечно, конечно, — закивал турок.

— Что произошло на «Эрджияс»?

— Оборвались штуртросы, и отказал руль. Корабль потерял управление.

— А куда же делась команда? — спросил я.

— Команда?.. — усмехнулся Мидхат. — Команда струсила и сбежала в шлюпке.

— Ну а вы решили навеки остаться с «Эрджияс»? — пошутил я.

— Нет. Просто меня бросили. Эти трусы очень торопились и забыли о своем капитане, — вновь усмехнулся Мидхат.

— Вот сволочи! — старпом даже ударил кулаком по столу.

Мидхат, поняв, очевидно, его возмущение, с улыбкой ответил:

— Очень жаль, что ко мне в команду попали такие. Но море не прощает трусам. Об этом поется в одной нашей старой песне...

— А что у вас в трюме? — перебил его Вдовин.

— Рыба.

— Рыба? Эх, пропадет ваш товар, пока довезете до места — протухнет. Сами-то откуда?

— Из Пазара. Там каждый житель знает капитана Мидхата. Четыре дня назад я вышел на «Эрджияс» рыбачить. Погода подвела, вот и оказался в ваших водах. Мои храбрецы тоже, наверное, далеко не ушли...

Когда входили в порт, я спустился в каюту к Пальчугину. Он лежал с открытыми глазами, натянув до подбородка одеяло.

— Ну как?

— Плохо. Фельдшер сделал два укола, кажется, морфия, и ни черта не помогает.

— Резать будут?

— Фельдшер темнит, говорит, ногу не отрежут, но в плаванье больше не возьмут. Спишут. Не думал я, что последний раз в плаванье. Если бы ты знал, как неохота на берег, на вечный прикол... Теперь мне амба.

— Брось хандрить, Вася. Нормально все будет. Мы еще походим с тобой вокруг шарика.

— Иди ты. Нечего меня успокаивать. Я не слабонервный какой-нибудь, плакать или пускать себе пулю не буду. Обидно просто. Столько лет плавал, и ничего, а тут на тебе. Обидно. — Пальчугин немного помолчал. — А как турок? Все нормально?

— С турком порядок. Жив, здоров. Его команда бросила... Струсили.

Раздался гудок. Судно застопорило ход.

— Ну, бывай, Вась. Я скоро заскочу к тебе в больницу. Навещу.

— Бывай!

За Пальчугиным с берега пришел катер. Когда его выносили из каюты, Мидхат спросил у капитана:

— Что с ним?

— Ногу повредило во время шторма, — хмуро ответил Вдовин.

— Это когда спасали меня?

— Да.

Мидхат молча поклонился Пальчугину.

Спустя несколько дней я прочитал в газете, что буря выбросила на берег, в нескольких километрах от Кобулети, двух мертвых матросов с «Эрджияс». Рядом с ними на побережье валялись обломки спасательной шлюпки. Наверное, погибли и остальные.

И я вспомнил слова Мидхата: «Море не прощает трусам».

В. Бурлак

(обратно)

Бродячие камни

Сообщение о том, что в Минске создается музей валунов, меня заинтересовало. Показалась любопытной идея собрать под открытым небом камни, обросшие легендами, камни, благодаря которым ученые многое узнали о ледниках и оледенении, о природных катаклизмах далекого прошлого.

Но прежде чем отправиться в Минск, поехал я в Гродненскую область, где, как слышал, есть необычный камень по имени «Богатырь». Говорили, будто через прорубленные в нем ворота проезжали когда-то на тройке...

В селе Горка решил найти проводника-старожила. Хотя каким бы древним старец ни был, он, конечно, не мог мне рассказать всю историю камня от начала: тот все равно был старше. И все же старожил — это старожил.

— Есть такой долгожитель, — обрадовали меня сельчане. — Дедуся Вася. Любит он этот камень как брата. Лучшего проводника не найти...

Проводили меня к хате. Большая и потемневшая, она одиноко стояла в глубине двора. Хозяин колол дрова. Это был человек небольшого роста, в солдатских галифе, подпоясанных узким потертым ремешком, в теплой байковой рубашке; на ногах — старые галоши.

Увидев нас, дровокол всадил топор в чурбан и выпрямился.

— Дедушка Вася, — представился хозяин. — А ежели уважительно, то Василий Степанович.

Сжимая протянутую руку, я почувствовал, что указательный палец поврежден.

— Это еще с тех времен, когда в гражданскую на белых ходил, — сказал дед.

— Сколько же вам, Василий Степанович?

— А я и не знаю, — признался он. — До девяноста годков считал, а потом махнул...

Дедушка Вася согласился быть моим проводником. Он, кажется, даже обрадовался этому.

— По коням! — скомандовал он, повеселев.

Ехали мы недолго. Камень оказался почти рядом с селением. Лежал на склоне лесистой горки. Она-то, наверное, и дала название селу. Старик хотел проехать на машине до самого камня. Но путь к нему преграждали деревья.

— Давай, давай газуй! — подстрекал проводник. — Проскочит как миленькая.

Вывший кавалерист никак не хотел спешиться. Но мы с водителем все же его уговорили. Он нехотя оставил машину и напрямик зашагал к камню. Я чувствовал себя виноватым, что заставил старика подниматься на горку. И всячески старался облегчить ему путь: отгибал перед ним ветки, в трудных местах брал под локоть. Но всякий раз дедушка отдергивал руку и ускорял шаг. И тогда я едва поспевал за ним. Помня его возраст, я разговаривал с ним громче обычного.

— Ты чего так орешь? — спросил он вдруг. — В лесу, может, рос? Или чтобы медведей пужать?

Легендарный камень с первого взгляда впечатления не произвел. Наверное, потому, что в горах я видывал и не такие. Там камни подпирали небо. Но те были свои, местного происхождения. А этот был пришелец из дальних стран, бродяга, нашедший приют у чужой горки... Теперь он врос боком в склон и состоял из нескольких кусков.

— Постарел уж, — с грустью сказал старик и нежно погладил мшистый бок камня. — А когда я был маленький, он был гораздо больше. Теперь, как и я, растет в землю...

— Правда ли, что в нем были прорублены ворота? — спросил я.

— Были, были ворота, — подтвердил старик. — Местный барин-лихач скакал через него на тройке. Но после этого камень опустился.

— Почему?

— Видать, оскорбился, — сказал Василий Степанович. — Камень-то ведь понимающий.

Я улыбнулся, а старик доказывал:

— Он и плакать может. Раз плачет, значит, чувствует. Коли чувствует, стало быть, и соображает. Бабы, которые боговерные, собирают эти каменные слезы и лечатся.

— Наверное, плачет из-за дождя? — предположил я.

— Нет, — сказал старик твердо. — Плачет он в вёдро.

Я знал о способности некоторых камней конденсировать влагу, но переубеждать старика не стал.

Он, может быть, и любил его за то, что тот умел и «чувствовать» и «плакать».

— А много здесь бывает народу?

— Много, — ответил дед. — Приходят люди к камню чтить память Георгия. Знаете, кто он был? Как же не знаете? Жил когда-то на земле змей-людоед. Съедал каждый день девушку. Люди даже устанавливали очередь, когда чью дочку отвозить ему. Когда очередь дошла до царевны, царь очень опечалился. А помочь дочке бессилен. И быть бы царевне съеденной змеем, если бы не объявился Георгий. Старослужащий он был. Тогда ведь двадцать пять годов тянули лямку солдаты. А он как раз последний год служил. Рубака был опытный. Он и взялся убить змея. А у того голов-то было много. Три, если не больше. Разрубил все. И освободил людей от печали.

— Что же, здесь он и рубил змея-злодея? — спросил я.

— Где он его прикончил, не знаю, — признался старик. — Может, и здесь...

Старик расписывал камень так, будто это была лошадь, которую он хотел мне продать. Когда он что-то доказывал, брался обеими руками за лацканы моего пиджака и энергично притрясывал. Это вызывало улыбку.

— Что, не веришь? — спрашивал он, принимая улыбку за ухмылку.

Долгое время на валуны, рассыпанные по земле, люди не обращали никакого внимания. А когда исследователи заинтересовались ими — удивились! Оказалось, это не местные камни. Местные были более молодые и более мягкие. А пришельцы — более древние и более твердые. Граниты, порфириты, кварциты... Крепкие, плотные, монолитные. Прошло не одно столетие, пока ученые установили, что камни эти не с Луны свалились во время извержения вулканов (была и такая гипотеза), а принесены ледником, некогда покрывавшим Северную Европу. Как вестники далекой эпохи оледенения, они продолжают интересовать ученых и сегодня...

В Минске я отыскал Институт геохимии и геофизики, при котором создается музей валунов. Хотел встретиться с его директором.

— Регина Викторовна Шемпель уехала вчера за камнями в Гродненскую область, — огорчили меня.

— А что, если за экспедицией поехать? — загорелся я.

— Искать цыган в поле? — остудили меня. — Они же не стоят на месте. И не заходят в села. У них машина, подъедут куда надо, постучат, покопаются, сделают анализы — и дальше. Но вы можете побеседовать о музее с Гаврилой Ивановичем Горецким.

— А он знает?

— Академик-то? — усмехнулись собеседники.

В комнате, где сидел академик, было несколько столов. Обычно стол начальника стоит у окна, но здесь у окна сидела девушка в белом халате. Телефон был там же. Справа у окна работала женщина посолиднее. А единственный мужчина, который находился в комнате, сидел почти у самой двери. И свет падал на его стол справа. Но это был он, Горецкий. Когда наши глаза встретились, он улыбнулся доброжелательно и пригласил сесть.

Я стал рассказывать, что видел и слышал у камня «Богатырь». Он слушал с улыбкой. Вдруг я поймал себя на том, что пришел-то к ученому, чтобы послушать его. И, прервав свой рассказ, попросил его продолжить.

— Может быть, не надо писать об этом, — сказал он, помедлив. — Уже сейчас нас забрасывают письмами. Одни упрекают нас в ребячестве: делать, мол, вам больше нечего, как создавать музей валунов. Другим, наоборот, не терпится его посмотреть. Хотят приехать ознакомиться. Первые просто недопонимают, а вторые... опять же недопонимают. Дело это не одного года. Пройдет еще лет десять, пока музей полностью будет готов. Ведь это не так: увидел валун — тащи. Музей будет создаваться на научной основе. А чтобы изучить валуны, нужно время.

— Где он будет расположен и как будет выглядеть?

— Разместится музей на территории нового академгородка и займет пять-шесть гектаров. И будет представлять ландшафт Белоруссии в миниатюре. Возвышенности такие-то и «руководящие валуны» с тех мест.

— Что значит «руководящие валуны»?

— Это такие камни, по которым можно определить, откуда и куда двигался ледник. Скажем, на Минской возвышенности взяли на изучение два валуна, пришедших с ледником из Скандинавии. Один из них имеет родственников на родине — ив одном районе, и в другом. Им нельзя руководствоваться при определении направления движения ледника. Другой же имеет родственников только в одном ограниченном районе. Это и будет «руководящий валун». Потому что только в этом случае мы можем сказать, что ледник двигался от точки А к точке Б.

— Откуда же пришли в Белоруссию эти валуны?

— В основном из Скандинавии. Есть и из Финляндии. Встречаются также балтийские, то есть выходцы со дна моря. А по составу: рапакиви-граниты, уралитовые порфириты, красные и бурые порфиры, песчаники, кварцевые порфиры...

— Когда же ледник доставил сюда эти валуны?

— Последнее оледенение на территории республики было семнадцать тысяч лет назад. Тогда и осели камни на наших землях.

— И долго они добирались сюда?

— Долго. Ледник двигался со скоростью один сантиметр в час. В общем, делал сто километров за тысячу лет.

— Как же, однако, он передвигался? Расскажите так, чтоб было понятно, — попросил я.

— Начнем с того, что лед — тело пластическое. Где-то в центре оледенения толщина его достигала двух-трех километров. Мы называем это мощностью льда. Под давлением собственной массы он начинает «растекаться»...

Ледники текут так же, как реки, — с верховья к низовью. Только медленнее. Где-то ход ускорялся; где-то замедлялся. Но не останавливался ледник ни перед чем. Опускался на дно моря, взбирался на гору. Или срезал ее и разносил по свету. Между землей и льдом создавалась положительная температура. И лед снизу немного подтаивал. Это облегчало движение ледника и уменьшало трение. Слизывал он языком все, что попадалось на пути. И, как гигантский бульдозер, толкал камни перед собой. Потом, встретившись с теплом, останавливался и, бросив груз, отступал назад, теряя вес. А там, откуда он начинал отступление, оставались возвышенности и валуны...

Из Минска я отправился в Полоцк, — посмотреть на «Борисовы камни». Путь был" довольно длинный, но камней этих я что-то не встречал. Валуны — они как грибы. Бывают там, где бывают. Неподалеку от Полоцка наконец появились, и в большом количестве. Издали они походили на мирно пасущиеся стада.

Но я смотрел на них уже глазами академика Горецкого и думал о том, что дает изучение подобных камней науке.

Они уже помогли ученым определить размеры и количество ледников, путь их, направление движения и время наступления. Для этого сначала изучались поверхностные валуны, потом валуны из разных горизонтов четвертичной толщи. По валунам составлялись карты того или иного центра оледенения.

По царапинам и вмятинам на скалах люди узнали, что ледники доходили даже до Индии и Бразилии. Скорее всего, это было во время пермо-каменноугольного оледенения, самого крупного в истории Земли. Выходит, что тепло и холод некогда ходили друг к другу в гости. Об этом говорят следы холода в тропиках и следы тепла на севере. Некогда на Аляске росли пальмы, а на островах Ледовитого океана шумели леса...

А как много может дать исследование валунов для изучения морского дна! Ведь среди бродячих камней есть выходцы со дна моря...

Большой «Борисов камень» я нашел в реке под Полоцком. Этот огромный валун, имеющий в окружности шестнадцать метров, был брошен туда в начале нашего тысячелетия по велению князя Бориса. На нем была выбита надпись: «Господи, помози рабу своему Борису». Одни говорят, что камень с такой «челобитной» князя был поставлен в этом месте потому, что здесь проходила граница его княжества: помоги, дескать, защититься от врагов... Другие утверждают, что в тот год стояла большая засуха и камень поставили в обмелевшую реку. Это была мольба о дожде. Скорее всего, так и было. Сейчас камня не было видно, лишь круги плясали над ним хороводом. Говорят, только в середине лета вылезает он из воды на полтора-два метра.

Я сфотографировал круги над ним и отправился искать другой камень-великан, что находится в Шумилинском районе Витебской области. «Большой камень» охранялся законом. Длина его достигала одиннадцати метров, ширина была боле» пяти с половиной, а высота — около трех. Он лежал за маленьким ручейком, на поляне, окруженной мелколесьем. Лежал, широко распластавшись, будто обнимал землю.

— Мы в детстве с этого камня прыгали, — рассказывает Петр Масько, местный житель. — Учились преодолевать страх высоты. Старики пугали нас чертями — камень, мол, чертов. «Почему «чертов»?» — спрашивали мы. «А какая же сила, — возражали они, — могла его приволочь сюда, если не нечистая?»

Это был самый большой валун в Белоруссии, но не в стране. В Эстонии, например, есть камень высотой с двухэтажный дом, который носит имя «Кабеликиви», что означает «Камень-гигант». И он не один.

Тысячетонные валуны тащил ледник на языке своем, тащил, сметая все на своем пути. И только единственная сила смогла остановить его: тепло. Раньше я взирал ,на эти камни как-то равнодушно. Что неизвестно, то и неинтересно...

Р. Саримов, наш спец. корр.

(обратно)

Гораций Голд. Вопрос формы

Резкий звонок телефона врезался в сон Гилроя. Не размыкая тесно сжатых век, репортер перевернулся на другой бок и втиснул ухо поглубже в подушку. Но телефон продолжал трезвонить.

Гилрой резко сорвал с аппарата трубку и не очень-то деликатно изложил свое мнение о людях, способных разбудить уставшего репортера в четыре утра.

— Я здесь ни при чем, — ответил замявшийся было на секунду редактор. — Ты же сам заварил эту кашу... Так вот... нашли еще одного, как их бишь...

Остатки сна мгновенно улетучились.

— Еще одного кататоника?!

— Да. Час назад. На углу Йорк-авеню и Девяносто первой. Сейчас он в «Мемориале» под наблюдением... Хочешь знать, что я думаю, Гилрой?

— Что?

— Я думаю, что ты просто фантазер. Эти твои кататоники в лучшем случае всего лишь заурядные бродяги, допившиеся, наверное, до зеленых чертиков. И больше чем на заметку из четырех строк они не потянут.

Гилрой уже соскочил с постели и свободной рукой натягивал на себя одежду.

— Нет, — сказал он уверенно. — Бродяги-то они бродяги, но дело не в этом... Слушайте... Черт побери, что вас задержало до утра?!

Голос редактора зазвучал недовольно:

— Все этот старик Тальбот. Ему же завтра семьдесят шесть. Пришлось тут настряпать кое-что...

— И вы тратите столько времени, чтобы разукрасить этого гангстера, вымогателя и...

— Спокойно, спокойно, Гилрой, — предостерегающе прервал редактор. — Ему принадлежит половина акций нашей газеты. Да и не так уж часто он нас тревожит.

— Ну ладно, все равно он скоро загнется. Вы меня сможете встретить в больнице, когда закончите?

— В такую-то погоду? — редактор помолчал, обдумывая решение. — Не знаю, право... Но если ты думаешь, что здесь пахнет чем-то из ряда вон выходящим... А, черт с ним... Хорошо. До встречи!

На улице было холодно и пустынно. Черный снег таял и превращался в слякоть. Гилрой запахнул пальто и зашагал к Гринвич-авеню. Очень высокий и невероятно худой, он напоминал унылого аиста, высматривающего рыбешку. Но уныния он не чувствовал. Напротив, был счастлив, как только может быть счастлив человек, предположение которого вдруг начало подтверждаться конкретными фактами.

Хлюпая по слякоти, он вздрогнул, подумав о кататонике, который, должно быть, пролежал в ней несколько часов, пока его не нашли и не доставили в больницу. Вот бедняга! А первого из них просто приняли за пьяного, пока полицейский не заметил хирургическую повязку на шее.

Администрация «Мемориала» заявила, что это были больные, сбежавшие после операций на мозге, и что они — кататоники. Допустим, но... кататоники не способны ходить...

Поэтому Гилрой даже не удивился, когда не нашлось ни одной больницы и ни одного частного хирурга, заявивших о побеге больных после операции.

Три кататоника за месяц! Гилрой покачал головой. Настоящая загадка. Нет, сбежать они никак не могли, они физически не были в состоянии совершить побег... А откуда у них взялись аккуратные хирургические разрезы на шее, профессионально зашитые двумя швами и профессионально перевязанные? Разрезы совершенно свежие... Гилрой придавал особое значение тому, что все трое были плохо одеты и страдали легкой формой истощения. Но в чем же подоплека? Он пожал плечами...

Вконец уставший, промокший до ниточки, он вынул из кармана удостоверение и показал его девушке, сидевшей за столом в приемной.

— О, газетчик! Что, у нас опять какая-нибудь сенсация?

— Ничего особенного, — ответил Гилрой небрежно. — Какого-то бродягу нашли на углу Йорк и Девяносто первой. Он что, в палате наверху?

Девушка посмотрела в журнал и кивнула.

Выйдя из лифта, Гилрой уверенно зашагал по длинному белому коридору. У входа в палату он столкнулся с редактором.

Дежурный врач искоса посмотрел, когда они бесшумно вклинились в круг практикантов, обступивших кровать. Кататоника раздели и растерли спиртом. Мышцы его были расслаблены, глаза прикрыты, челюсть отвисла. На шее была видна темная полоска от удаленного пластыря.

— Кататоник, док? — тихо спросил репортер.

— Кто вы такой? — резко выпалил доктор.

— Гилрой... «Морнинг пост».

Доктор снова посмотрел на лежащего на кровати человека.

— Кататоник, несомненно. Никаких признаков алкоголя или наркотиков. Легкое истощение.

Гилрой деликатно отпихнул локтями практикантов и пробрался поближе к врачу.

— Но инсулиновый шок ведь не дал результатов?.. Впрочем, этого и следовало ожидать.

— Почему? — удивленно спросил доктор. — При кататонии он почти всегда эффективен... По крайней мере, на время.

— Но в данном случае шок не дал никакого результата, не так ли? — стоял на своем Гилрой.

— Да, — сказал доктор тихо, словно признавая поражение.

— О чем вы? — спросил редактор. — И что такое кататония? Паралич?

— Это нарушение двигательной сферы при шизофрении — охранительное торможение, которое трансформируется в психическую болезнь, тяжелую и трудноизлечимую.

— Но в таких случаях имеет место постепенная дегенерация личности, — вставил Гилрой. — Задолго до наступления полного умственного вырождения — нарастающее психическое оскудение, бредовые идеи, галлюцинации... И если своевременно болезнь не распознать — роковой исход неизбежен. Непрерывно прогрессирующее расстройство мышления кончается полным безумием.

Редактор был удивлен:

— Почему же инсулиновый шок должен вывести его из такого состояния?

— Да потому, что инсулин резко снижает содержание сахара в крови и вызывает шок. Внезапный сахарный голод выбивает кататоника из состояния пассивности, — ответил доктор.

— Верно, — ответил Гилрой. — Вот это-то и подтверждает, что в данном случае мы имеем дело не с кататонией! Перед нами что-то очень похожее на кататонию... Думаю, что это паралич.

— Вызванный чем? — спросил доктор.

— Это уж вы должны знать, чем. Я не медик. А что вы скажете о разрезе на шее?

— Чепуха! От разреза до двигательного нерва добрая четверть дюйма. Он здесь ни при чем.

— Вы ошибаетесь, док, — тихо сказал Гилрой. — Разрез под затылком очень даже при чем, а кататонию нельзя вызвать хирургическим путем. Она может быть вызвана повреждением двигательной сферы, но процесс дегенерации в таком случае будет развиваться очень медленно. И кататоники не способны ходить. Этого человека умышленно бросили на улице, так же как и других.

— Похоже, что ты прав, Гилрой, — заметил редактор. — Что-то здесь не то. И у всех троих одинаковые разрезы?

— Абсолютно. На одном и том же месте: под самым затылком, налево от позвоночного столба. Видели ли вы когда-нибудь более беспомощного человека? Ну как, по-вашему, смог бы он удрать из больницы?

Доктор отпустил практикантов.

— Не вижу никакого мотива. Все трое истощены, плохо одеты, жили, судя по всему, в полной нищете. Кому бы понадобилось расправляться с ними?

— Да при чем здесь расправа или месть! Над ними ведь могли экспериментировать.

— Ради чего?

Гилрой изучающе посмотрел на доктора.

— У вас нет никаких предположений?

— Никаких.

Попрощавшись, репортер направился к двери.

— Пошли, шеф. Попросим Мосса подкинуть нам теорийку.

— Доктора Мосса вы здесь не найдете, — ответил врач. — Сегодня ночью он не дежурит, а завтра, по-моему, увольняется из больницы.

Гилрой сделал стойку.

— Мосс... увольняется из больницы! Слышали, шеф? Мосс — диктатор, эксплуататор и мерзавец. Но он, наверное, лучший хирург в Штатах. Нет, подумать только, вокруг нас творятся такие дела, а вы тратите время на то, чтобы приукрасить преступную жизнь старика Тальбота!

Вуд подошел к дверям агентства по найму рабочей силы. Безо всякой надежды он читал сделанные мелом надписи на доске. Эта контора набирала промышленных рабочих, а он и на заводе-то никогда не был. Единственное, на что он мог рассчитывать, — место ученика обойщика за десять долларов в неделю. Но ему уже тридцать два года! Да за устройство на работу нужно заплатить пять долларов.

Он огорченно отвернулся, ощупывая в кармане три последних десятицентовика.

— Что, приятель, не нашел ничего подходящего?

— Ничего, — устало ответил Вуд, даже не посмотрев на человека, задавшего вопрос.

Вынув из кармана газету, он еще раз пробежал ее глазами, прежде чем бросить на тротуар: больше он газет покупать не будет, поскольку выглядит так, что по объявлениям лучше не ходить. Но мысли его никак не могли оторваться от статьи Гилроя. Журналист описал ужасы кататонии... Что ж, кататоников хоть кормят и дают им приют. Интересно, можно ли симулировать эту болезнь?

Человек, задавший вопрос, продолжал разглядывать Вуда.

— В колледже небось учился?

— Что, все еще заметно? — зло спросил Вуд.

— А то нет? Образованного за милю видать.

Рот Вуда скривился в усмешке.

— Приятно слышать. Образование, должно быть, просвечивает сквозь мои лохмотья.

— Чего ты прешься сюда со своим образованием? Оно здесь ни к чему. Им нужны такие, как я, — побольше мускулов и поменьше мозгов.

Вуд внимательно осмотрел собеседника. Тот был слишком хорошо одет и слишком себе на уме, чтобы долго обивать пороги в поисках работы. Весьма возможно, что его только что уволили и он ищет себе компаньона. Таких Вуд уже встречал. Глаза жесткие, как у волка. У волка, привыкшего обирать безработных.

— Вот что, — холодно сказал Вуд. — С меня взятки гладки. В кармане всего лишь тридцать центов.

— Я не слепой, — спокойно ответил незнакомец. — Я тебя насквозь вижу.

— Так что тебе нужно в таком случае? — раздраженно выпалил Вуд.

Его незваный друг нетерпеливо махнул рукой.

— Брось огрызаться. Меня сегодня не взяли на работу, потому что там нужен человек с дипломом. Семьдесят пять долларов в месяц, стол и жилье. Один доктор ищет себе лаборанта. У меня потому и сорвалось, что диплома нет.

— Сочувствую тебе, — сказал Вуд, отворачиваясь.

— Но у тебя же есть диплом. Хочешь попробовать? Тебе это обойдется в первую недельную зарплату — моя доля. Понял?..

— В медицине я полный профан. Я был экспертом по шифрам в конторе биржевого маклера, пока у людей были еще деньги, чтобы покупать акции.

— Медицину тебе знать не обязательно. Все, что там требуется, — диплом, голова и немного мускулов.

Вуд замер на месте.

— Врешь ведь?!

— Верняк. Но слушай, я не хочу туда идти впустую и получить от ворот поворот. Я тебя спрошу то же самое, что у меня там спрашивали.

При одной мысли о возможной работе Вуд забыл о всякой осторожности. Он еще раз пощупал три монеты в кармане. Их хватит на пару бутербродов с чашкой кофе или на кровать в грязной ночлежке. Д-да, два раза скудно поесть и спать на сыром мартовском ветру или найти ночлег на одну ночь, но спать голодным...

— Ну, спрашивай, — сказал он решительно.

— Родня есть?

— Седьмая вода на киселе в штате Мэн.

— Друзья?

— Близких нет.

Вуд впился глазами в лицо незнакомца:

— Что значат эти вопросы? При чем мои друзья и родственники?..

— Просто так, — торопливо ответил тот. — Дело в том, что эта работа связана с поездками. Хозяину не нужен человек, за которым будет тащиться жена и который станет писать длинные письма, да еще в рабочее время. Понял?

Вуд ничего не понял. Объяснение звучало на редкость неубедительно, но он думал лишь о семидесяти пяти долларах в месяц, о жилье и еде.

Сидя в вагоне метро, Вуд старался не замечать пассажиров. Он спрятал ноги под сиденье, чтобы не было видно полуоторванную подметку... Ну и вид у него! Разве такого на работу возьмут? Но этот тип рискнул все же потратиться ради него на метро.

Они поднялись по ступенькам к двери старого дома. Вуд еле подавил желание убежать: он был почти уверен в очередном отказе..

— Не отставай, — буркнул незнакомец.

Вуд весь напрягся, когда тот позвонил в дверь.

На пороге стоял человек одного с ним возраста, среднего роста и очень толстый. На нем был белый лабораторный фартук.

— Опять ты?

— Нашел вам человека с дипломом, — ответил настойчивый знакомец Вуда.

Вуд испытал унижение, когда острый взгляд толстяка окинул измятую грязную одежду и брезгливо остановился на его длинных всклокоченных волосах, на изможденном небритом лице. Вот-вот сейчас он скажет: «Такой не подойдет».

Но толстяк отпихнул ногой красивую овчарку колли и широко распахнул дверь. Ошеломленный, Вуд проследовал в небольшой холл. Чтобы произвести впечатление человека доброго, он наклонился и потрепал собаку за уши. Потом толстяк ввел их в гостиную.

— Как зовут? — спросил он безучастно.

Ответ застрял у Вуда в горле. Он откашлялся.

— Вуд, — сказал он наконец.

— Родственники есть?

Вуд отрицательно покачал головой.

— Друзья?

— Нет.

— Что за диплом?

— Колумбийский университет. Точные науки.

Выражение лица толстяка не изменилось. Он сунул руку в карман и вынул бумажник.

— Как вы договорились с этим человеком?

— Ему причитается моя первая получка.

Вуд молча наблюдал, как несколько зеленых бумажек перешли из рук в руки.

— Можно мне умыться и побриться, доктор? — спросил он.

— Я не доктор, — ответил толстяк. — Меня зовут Кларенс. Просто Кларенс, без «мистер».

Он резко обернулся к незнакомцу, следящему за их разговором.

— Ты еще здесь?

Спутник Вуда попятился к двери.

— Стало быть, — сказал он, — обоим нам обломилось, а, Вуд?

Вуд улыбнулся и радостно кивнул. Нотки иронии в жестком голосе незнакомца прошли мимо его внимания.

— Я покажу вашу комнату. Она наверху, — оказал Кларенс, когда деловой партнер Вуда ушел. — Там, кажется, и бритва есть.

Они снова вышли в холл, колли следовала за ними по пятам. Над столом свисала лампочка без абажура. Драный ковер закрывал пол. Узкие ступеньки винтовой лестницы» вели на следующий этаж. Помещение было запущенным и унылым, но у Вуда как-то сместилось понятие о роскоши.

— Подождите здесь, пока я позвоню, — сказал Кларенс и исчез в комнате напротив лестницы. Вуд погладил дружелюбно ворчавшую собаку. Через стенку до него доносился голос Кларенса.

— Хэлло, Мосс?.. Пинеро привел человека. Вроде подходящий... Колумбийский... Судя по виду, ни цента... Сообщить Тальботу, чтобы завтра приехал?.. В какое время?.. Хорошо...

Вуд услышал, как Кларенс положил трубку и снял ее снова.

— Мосс? Это же знаменитый хирург, директор больницы «Мемориал». Да, но в этой статье о кататониках был какой-то намек на причины его внезапного ухода из"больницы.

— Хэлло, Тальбот! — послышался голос Кларенса. — Приезжайте завтра в полдень. Мосс обещает к этому времени все подготовить... Не волнуйтесь. На этот раз мы действуем наверняка...

Имя Тальбота показалось Буду тоже знакомым. «Должно быть, это тот самый Тальбот, о котором писала «Морнинг пост», — семидесятишестилетний филантроп. Хочет, наверное, чтобы Мосс его оперировал. Что ж, его-то, Вуда, уж это не касается».

Когда Кларенс вернулся, Вуд думал только о семидесяти пяти долларах в месяц, о комнате и еде...

Доктор Мосс опустил трубку телефона нарочито спокойно. Проходя белым больничным коридором, он чувствовал любопытные взгляды, но его тщательно выбритое розовое лицо было невозмутимо. В кабине лифта он стоял, небрежно засунув руки в карманы. Лифтер не посмел ни заговорить с ним, ни взглянуть на него.

Мосс взял пальто и шляпу. Перед столом дежурного толпилось горазда больше людей, чем обычно. У них был настырный вид газетных репортеров. Мосс стремительно прошагал мимо.

Высокий, на редкость тощий человек был острием клина репортеров, устремившихся ему вслед.

— Вы не можете уйти, не сделав никакого заявления для прессы, док, — сказал он.

— Как видите, могу! — кинул Мосс в ответ, не останавливаясь.

— По меньшей мере могли бы сказать нам, остаетесь ли вы директором «Мемориала».

— Спросите об этом членов правления.

— А как насчет кататоников?

— Спросите об этом кататоников.

Подъехало такси. Садясь в машину, Мосс услышал, как длинный газетчик воскликнул: «Вот это гадина!»

Несмотря на внешнее хладнокровие, Мосс чувствовал себя не так уж спокойно. «Этот человек из «Морнинг пост» — кажется, Гилрой — написал сенсационную статью о брошенных кем-то на улице кататониках и дошел до того, что заявил, что они вовсе не кататоники. Надо сказать Тальботу, чтобы публикацию этих статей немедленно прекратили».

Губы подвижного рта угрюмо сжались. Где же ему теперь взять денег? Из больничных фондов он выдавил все, что можно, долг достиг угрожающих размеров. В бездонной прорве его экспериментов утонет и десяток таких фондов.

Если бы только удалось уговорить Тальбота, доказать ему, что неудачи, по сути, не были неудачами, что он на верном пути...

Однако Тальбот — крепкий орешек. Мосс не выудит у старого скряги и цента, пока не докажет, что стадия экспериментов завершена и успех обеспечен.

Мосс вылез из такси. Уверенно взбежал по ступенькам, открыл дверь и нетерпеливо прошел в темный холл, не обращая никакого внимания на колли, весело выбежавшую ему навстречу.

— Кларенс! — позвал он. — Попросите нового лаборанта спуститься вниз.

Он снял шляпу, сбросил пальто и пиджак, небрежно повесив их на крюк у зеркала.

— Эй, Вуд! — крикнул Кларенс, задрав голову. — Вы готовы?

Послышались легкие торопливые шаги, и Вуд спустился к ним.

Даже несколько часов было достаточно, чтобы Вуд преобразился. Он больше не чувствовал себя никчемным и никому не нужным.

— Вуд. Доктор Мосс, — небрежно сказал Кларенс.

Вуд выразил энтузиазм по поводу будущей работы, хотя и оговорился, что ничего не смыслит в медицине.

— Этого от вас пока не требуется, — шелковым голосом ответил Мосс. — У нас вы научитесь большему, чем многим хирургам удается познать за всю свою жизнь.

Эти слова могли означать все, что угодно, и — ничего. Вуд даже не пытался понять их.

Он молча проследовал за Моссом и Кларенсом в сверкающую чистотой операционную. Здесь он чувствовал себя менее уютно, чем в отведенной ему комнате. Пока Мосс мыл руки в глубоком тазу, Вуд оглядывался по сторонам.

В центре комнаты стоял операционный стол, обтянутый чистой простыней. Над ним висели пять бестеневых ламп. Рядом, на небольшом столике, — подносы с тампонами, зажимы, стерилизационный прибор, из которого вырывались клубы пара.

— Мы проводим много хирургических экспериментов, — сказал Мосс. — Вам в основном придется обеспечивать наркоз. Кларенс, покажите ему, как это делается.

Вуд внимательно наблюдал. Подача и отключение гелия, кислорода и циклопропана. Индикаторы переобогащения смеси. Не забыть проследить за водяным фильтром...

По предложению Кларенса он поднес к лицу раструб, чтобы попробовать изготовленную смесь. Он не знал, что циклопропан действует так быстро...

Вуд лежал на полу, задрав руки и ноги. Попытавшись распрямить их, он перекатился на бок. Голова кружилась от наркоза. На шее ощущалось что-то похожее на пластырь. Под ним саднило, как от пореза бритвой.

В комнате было темно, спущенные зеленые шторы не пропускали дневной свет. Где-то над ним, в стороне раздавалось тяжелое дыхание. Прежде чем Вуд успел встать и посмотреть, в чем дело, он услышал поступь приближающихся шагов.

Дверь распахнулась, и в комнату вошли трое. Вуд вскочил на ноги и рухнул — оказалось, что стоять прямо он не может.

— Он пытался подняться, — констатировал один из вошедших.

— А чего же еще вы от меня ожидали? — резко отрубил Вуд. Голос его прозвучал странным протяжным воем, в котором нельзя было различить слов. Растерянный и разъяренный, он зло покосился на пришельцев.

— Держи его на мушке, Кларенс, и подними штору, — сказал Мосс. — Я хочу взглянуть на второго.

Вуд отвернулся от направленного на него дула револьвера и увидел, как доктор приподнял человека на постели. Кларенс, пятясь, отошел к окну и поднял штору. Яркий полуденный свет заставил человека встрепенуться.

— Можете убедиться, Тальбот, — сказал Мосс старику и, сдернув человека с кровати, рывком поставил его на ноги. Секунду тот простоял без помощи, потом упал на четвереньки и уставился на Вуда.

Вуд был в полном недоумении: лицо этого человека он видел каждый день, всю свою жизнь, но никогда не видел так... где-то в стороне от себя...

Да это же его собственное лицо! Вуд был потрясен! Пытаясь зацепить взглядом как можно больше, он посмотрел на свое тело: оно было сплошь покрыто волосами, четыре волосатые ноги прочно упирались в пол собачьими лапами.

Вуд неуверенно заковылял к Моссу.

— Что вы со мной сделали? — заорал он, но вместо крика из его горла вырвался собачий лай.

Доктор поманил своих спутников к двери.

Вуд почувствовал, как у него оскалились клыки. Кларенс и Тальбот вышли из комнаты. Мосс стоял за порогом, держась за дверную ручку, и внимательно следил за Вудом. Как только тот прыгнул, он захлопнул дверь, и Вуд с силой врезался в нее плечом.

— Он все понял, — послышался за стеной голос Мосса.

Невероятно! Он оказался вне своего собственного тела. Это очевидно. Каким образом Мосс его оттуда извлек и поместил в тело собаки? Гипноз?.. Нет, он должен вернуться в свое собственное тело, обязательно должен. Но как?

Мысли Вуда заметались.

Из соседней комнаты донесся скрип мебели. Тальбот перестал нервно постукивать тростью.

— То, что вы видели, Тальбот, должно убедить даже вас, — снова послышался голос Мосса. — Я превратил Вуда в собаку без малейшего ущерба его разуму.

Вуд вздрогнул.

— Допустим, что я убежден,— услышал он голос Тальбота. — Ну а как сама операция? Не болезненна ли пересадка мозга из одного черепа в другой?

— Мозг нельзя было пересаживать из одного черепа в другой, — ответил Мосс. — Объемы разные, да и нет необходимости пересаживать весь мозг целиком. В подкорке мозга скрыта маленькая железа — менее четверти дюйма в диаметре, — которая называется шишковидной. Эта железа контролирует мозг. Когда-то она была третьим глазом.

— Была третьим глазом, а теперь контролирует мозг? — воскликнул Тальбот.

— Почему же нет? Ведь жабры рыб превратились в евстахиеву трубу, которая контролирует чувство равновесия. О шишковидной железе не известно практически ничего. Однако я разработал новый метод ее извлечения из-под мозга, а не через весь мозг. Когда я пересадил железу кролика крысе, а железу крысы кролику, то кролик вел себя как крыса, а крыса — как кролик... Эмпиризм: результат положительный, но научно обосновать я его пока не могу.

— Почему же тогда те трое вели себя как... Что там у вас за словечко?

— Кататоники... Видите ли, Тальбот, пересадки были в основном успешными, но все три раза я повторил одну и ту же небольшую ошибку, пока не понял, в чем дело... Да, кстати говоря, снимите щелкопера из вашей газеты с этой опасной темы. Он подобрался слишком близко... Ну так вот... Все трое вели себя почти как кататоники, потому что я пересадил им железы крыс. Представьте себе, что получается, когда железа крысы пытается управлять гигантским человеческим телом. Она просто сдает, отказывает. Но разница между телом собаки и телом человека не так велика. И конечно, совсем другой эффект, когда человеку пересаживают железу человека...

— А операция болезненна? — повторил вопрос Тальбот.

— Никакой боли. Разрез незначительный и быстро заживает. Быстрота восстановления, сознания очевидна: Вуда и собаку я оперировал вчера.

— Так сколько же вы хотите? — поинтересовался Тальбот.

— Пять миллионов.

— Я дам вам пятьдесят тысяч наличными, — послышался надтреснутый голос старика.

— За то, чтобы заменить ваше дряхлое тело молодым, сильным и здоровым? — спросил Мосс, подчеркивая каждое слово. — Пять миллионов, и ни цента меньше.

— Я дам вам семьдесят пять тысяч. Весь мой капитал вложен в мои... в мои синдикаты. Откуда я вам наберу пять миллионов наличными?

— А я этого и не хочу, — сказал Мосс с легкой усмешкой.

Тальбот вышел из себя.

— Чего же вы тогда хотите?

— Проценты с пяти миллионов, то есть половину ваших доходов. Короче говоря, я намерен влезть в ваш подпольный бизнес.

Вуд услышал вздох старика.

— Не выйдет! — закричал он. — Даю вам восемьдесят тысяч. Это вся моя наличность.

— Не валяйте дурака, Тальбот, — сказал Мосс спокойно. — Мне не нужны деньги, чтобы ими любоваться. Мне нужен большой и обеспеченный доход, достаточный для проведения моих экспериментов.

— Восемьдесят тысяч, — повторил Тальбот.

— Ну и держитесь за ваши деньги, пока не сгниете вместе с ними. Сколько вам там осталось жить с вашей грудной жабой? Около шести месяцев, не больше?

Трость старика нервно застучала по полу.

— Ваша взяла, шантажист, — сдался Тальбот.

Мосс рассмеялся. Вуд услышал скрип мебели, когда собеседники поднялись и направились к лестнице.

— Хотите еще раз взглянуть на Вуда и собаку?

— Нет, я и так уже убедился.

— Тогда избавься от них, Кларенс. Только не вздумай больше оставлять их на улице, чтобы дать пищу для размышлений пронырливым репортерам. Надень на револьвер глушитель. Он внизу. Потом обработай трупы кислотой.

Глаза Вуда в ужасе обежали комнату. Ему и его телу необходимо вырваться отсюда. Если он уйдет один, то уже никогда не станет самим собой.

Снизу доносились громыхающие шаги Кларенса, который ходил по комнатам в поисках глушителя к своему револьверу.

Гилрой закрыл за собой дверь телефонной v будки, вмудил из кармана монетку, сбил на затылок шляпу, набрал номер.

— Привет, шеф! Это я, Гилрой.

— Привет. Как там у тебя с кататониками?!

Гилрой положил свой блокнот на телефон.

— Напал на горячий след, шеф. Меня на него навел один из врачей «Мемориала». Он пришел к выводу, что разрезы на шее были сделаны для того, чтобы иметь доступ к подкорке мозга. Но в чем смысл этой операции, ему неясно, так же, как и неясно, почему эта операция приводит к полному параличу... И вот к чему все это сводится: обычно, для того чтобы достичь той или иной части мозга, приходится делать трепанацию черепа. Здесь же к мозгу проникли через разрез, рассчитанный до последнего миллиметра. Хирург, сделавший его, работал по точнейшим расчетам, как летчик ночью летит по приборам. Доктор из «Мемориала» говорит, что только четыре хирурга во всей стране способны на такую ювелирную работу.

— Кто именно, черт бы тебя побрал? Ты спросил, кто именно?

— Естественно, — обиженно ответил Гилрой. — В Нью-Йорке— Мосс, в Чикаго — Фабер, да еще Кроуниншоу в Пбртланде и, возможно, Джонсон в Детройте.

— Так чего же ты ждешь? — завопил редактор. — Найди Мосса!

— Мосс исчез. Бросил все и поспешно бежал после того, как правление потребовало его отставки... Ходят слухи о злоупотреблениях больничными фондами.

— Найди Мосса, — ответил редактор. — С остальными я свяжусь сам. Похоже, что ты напал на след...

Вуд подобрался.. Вот-вот Кларенс поднимется наверх, чтобы пристрелить его и тело. Бежать, немедленно бежать! Неловко и неуклюже Вуд поднялся на задние лапы и попытался сжать передними дверную ручку. Когти соскользнули с нее. Он услышал, как Кларенс остановился, услышал звук выдвигаемых ящиков.

Ужас охватил его. Он яростно вцепился в ручку зубами. Боль пронизала чувствительные десны, но горькая медь поддалась.

Бесшумно Вуд вышел в холл и осторожно заглянул на лестницу. Она все еще была пуста. Кларенса не было видно.

Вуд вернулся в комнату и потянул свое тело за одежду, пятясь и вытаскивая его в холл. Потом стал медленно и тихо спускаться по ступенькам.

Уверенно взбегая вверх по лестнице, Кларенс оказался прямо перед Вудом. Открыв от удивления рот, он потянулся было за револьвером, но клыки Вуда впились ему в горло. Они клубком скатились вниз. Кларенс остался лежать на полу. Вуд, снова потянув за собой свое тело, рванулся к двери.

Услышав, как из задней комнаты на шум выбежал Мосс, он яростно впился зубами в ручку двери, охваченный страхом при мысли, что Мосс может настичь его раньше, чем он с ней справится.

Но замок щелкнул, и Вуд всей своей тяжестью навалился на дверь, распахнул ее. Тело на четвереньках последовало за ним. Вуд подтолкнул его в сторону Центрального парка, желая убраться подальше от Мосса.

Оглянувшись, Вуд увидел, как доктор, стоя в дверях, провожает их взглядом, и он в страхе потащил свое тело за угол, чтобы как можно быстрее скрыться.

Вуд избежал смерти, и тело его все еще было с ним, но страх и беспокойство не прошли, а, наоборот, с каждой минутой увеличивались. Как ему прокормить свое тело, как найти для него приют, уберечь от Мосса и гангстеров Тальбота? И как заставить Мосса вернуть ему тело?

Но было очевидным, что главное сейчас — это спрятать тело подальше от чужих глаз. Оно было голодно и рыскало в поисках еды. Человек, бегающий на четвереньках по тротуару, сразу же привлек внимание прохожих: их окружила толпа.

Вуд страшно перепугался. Вцепившись зубами в одежду тела, он перетащил его через улицу, где можно было укрыться за деревьями и кустами Центрального парка.

Однако Мосс времени зря не терял: черная машина пронеслась на красный свет и устремилась прямо к ним. С другой стороны мчался полицейский автомобиль с включенной сиреной. Черная машина сбавила ход. Вуд встал перед своим телом, рыча на приближающихся к нему полицейских. Их было двое. Один из них отшвырнул его ногой, другой поднял тело под мышки и поволок к машине.

— Псих. Вообразил себя собакой, — констатировал полицейский. — Куда его, в госпиталь?

Его напарник кивнул. Вуд обезумел. Он рванулся вперед, злобно клацая зубами, еще надеясь защитить свое тело. Полицейский опять отшвырнул его ногой.

— Всадить, что ли, в него пару пуль?

И тогда Вуд понял, что они пристрелили бы его, не будь они так заняты телом, и метнулся в поток автомобилей, рискуя попасть под колеса.

Вдруг он увидел, как большой черный автомобиль круто развернулся и устремился к нему. Никто, кроме гангстеров Тальбота, не стал бы так упорно его преследовать.

Вуд метнулся к дорожке, ведущей в глубь парка, и скрылся в густом кустарнике. Оттуда он видел, как вышедшие из машины гангстеры рассыпались цепочкой, прочесывая лес. Он тихо отполз в кусты, оставляя преследователей в стороне.

И в кошмарном сне такое не приснится. Вуд был абсолютно беспомощен. Против него ополчились и преступники, и блюстители порядка. Тем, кто согласился бы ему помочь, он не в состоянии объяснить, что он человек. Да и кто способен ему помочь? Кто, кроме Мосса? Допустим, что ему удалось бы ускользнуть от полиции и гангстеров, пробраться в госпиталь и каким-то образом объяснить... Ну и что? Все равно ведь никто, кроме Мосса, не сумеет сделать эту операцию!.

1976110802

Он осторожно пробирался по парку.

Необходимо найти кого-то достаточно влиятельного, чтобы воздействовать на Мосса. Но кто обладает такой силой и каким способом с ним объясниться?

У самого выхода из Центрального парка беда чуть не настигла его. Он бежал по тропинке, идущей параллельно с проезжей дорогой. Курсирующая по дороге черная машина вдруг набрала скорость и пронеслась мимо. Он услышал приглушенный хлопок и свист пули над головой. Прыгнув в кусты, он побежал от дерева к дереву, стараясь двигаться так, чтобы все время находиться в укрытии.

Выбравшись из парка, он пронесся по улицам. На Бродвее он почувствовал себя в большей безопасности среди густой толпы. Гангстеров Тальбота здесь можно было не бояться, но тут показался полицейский автомобиль. Вуд спрятался за переполненным мусорным баком у какой-то забегаловки.

С реки дул пронизывающий ветер и шевелил газету, лежавшую в баке поверх груды мусора.

Вуд вспомнил, как день назад он стоял у входа в контору по найму, разговаривая с одним из гангстеров Тальбота.

Ему тогда еще пришло в голову, что лучше уж впасть в кататонию, чем голодать. Теперь-то он бы так не подумал.

Привстав на задние лапы, Вуд перевернул мусорный бак. Тот с грохотом покатился к мостовой, рассыпая мусор по всему тротуару. Прежде чем из двери выскочил, ругаясь, швейцар, Вуд раскидал лапами груду отбросов, схватил зубами газету, отдающую кислым запахом гнили, и пустился наутек.

Укрывшись от ветра на задворках какого-то дома, он лапой расправил газетный лист и пробежал его глазами. Газета была вчерашняя, та самая, где напечатана статья о кататониках, подписанная журналистом Гилроем.

Вуд быстро затрусил по улице, тесно прижимаясь к домам.

Уже темнело. До захода солнца он успел пробежать добрых три мили. Запыхавшись, он остановился у громадного здания «Морнинг пост». Здание казалось неприступным.

Он наблюдал за входной дверью главного подъезда, выжидая момент, когда кто-нибудь распахнет дверь так, чтобы можно было проскочить внутрь. С надеждой смотрел он на подходившего к двери пожилого джентльмена. Однако тот мягко. но решительно отпихнул его. Вуд обнажил клыки, для него это была единственная форма ответа. Человек торопливо закрыл за собой дверь.

Тогда Вуд избрал иную тактику. Он увязался за высоким тощим человеком, лицо которого казалось добрым, несмотря на выражение угрюмой сосредоточенности. Вуд неуклюже завилял хвостом, демонстрируя свои дружеские намерения. Высокий человек остановился, почесал Вуда за ушами, но в дверь не пропускал. Однако, прежде чем человек успел закрыть ее, Вуд неожиданно прыгнул, чуть не сбив его с ног, и, оказавшись в вестибюле, понесся между бесчисленными ногами к лестнице. Высокий человек даже выругался ему вслед.

Вуд миновал этаж за этажом. Вот наконец он у двери отдела новостей. Он остановился, перевел дыхание. Потом зажал ручку двери в зубах и повернул ее.

Ударила едкая волна табачного дыма, уши пронизала боль от грохота и шума.

Пробираясь между рядами заваленных бумагами столов, он с надеждой оглядывался по сторонам и видел людей, склонившихся над машинками, не замечающих ничего, кроме своей работы; юнцов, бегом разносящих между столами пачки бумаг... Он дрожал от волнения. Ведь это были люди, которые могли повлиять на Мосса и помочь ему, Вуду. Кто же, как не они!

Лапой он слегка дотронулся до ноги репортера, печатавшего на машинке, поднял морду, заискивающе поглядел на него. Репортер посмотрел под стол и отпихнул Вуда.

— Отвяжись, — сказал он сердито, — иди домой.

Вуд отпрянул. Мозг его напряженно заработал: как же ему изложить свою историю? Чем заменить слова человеческой речи? И его осенило: он же специалист по шифрам и кодам...

Вуд залаял, чередуя длинные протяжные звуки с короткими.

Испуганно завопила женщина. Репортеры повскакали с мест и встали плотным кругом, не смея подойти к Вуду вплотную. Вуд пытался пролаять текст азбукой Морзе и с надеждой искал глазами того, кто поймет его. Но встречал в ответ лишь неприязненные, холодные взгляды.

— Это та самая псина, которая напала на меня внизу, — сказал высокий худой человек.

Вуд залаял было снова, но из отделенной стеклянной перегородкой клетушки вышел редактор.

— Что за шум? — строго осведомился он и увидел Вуда. — Убрать к чертям этого пса!

— Вот, вот! Уберите-ка его отсюда! — заорал худой.

— Слушай, Гилрой, он же очень милый и ласковый пес. Посмотри-ка на него своим гипнотическим взглядом.

Вуд моляще впился глазами в Гилроя. Хоть он так и не смог объясниться, но автора статей о кататониках он нашел! Гилрой шел прямо на него, произнося обычные в таких случаях фразы, которыми успокаивают разбушевавшихся собак.

Вуд так был близок к успеху! Ему бы только суметь добиться, чтоб его поняли, прежде чем поймают и выдворят.

Прыгнув на стол, он смахнул на пол банку чернил, растекшуюся темной лужей. Не теряя ни секунды, он зубами схватил лист белой бумаги, обмакнул лапу в чернила и попытался писать.

Но лучик надежды мгновенно погас. Собачьи когти — это не человеческий палец. На бумаге просто получился отпечаток лапы.

Уныло, не сопротивляясь, чтобы не злить Гилроя, Вуд позволил завести себя в лифт. Он опять неуклюже завилял хвостом. Потом сел и попытался состроить гримасу, которая на человеческом лице показалась бы дружелюбной. Гилрою она понравилась. Он потрепал Вуда за холку и решительно выставил за дверь...

Окончание следует

Перевел с английского Ю. Зарахович

(обратно)

Следы на пути каравана

В издательстве «Мысль» готовится к печати книга профессора Кирилла Станюковича «Следы на пути каравана» — глава из этой книги публикуется в журнальном варианте.

Однажды я с Мумеджаном и Надиром шел с Каракуля через Каинды и Алтын-Мазар на ледник Федченко. Места эти в то время были совершенно безлюдные и нехоженые.

Памирская экспедиция САГУ (Среднеазиатского государственного университета) работала тогда по сельскохозяйственному освоению Памира. Агрономы и селекционеры в Чечектах на Восточном Памире и в Хороге на Западном подбирали сорта культурных растений, которые могли бы расти в суровых условиях высокогорья, а мы, маршрутники, искали пастбища и сенокосы, составляли геоботанические карты. Но одновременно мы выясняли, как, где и при каких условиях могут жить дикие растения, до каких высот доходят они на Памире.

И выяснили, что на Восточном Памире они поднимаются до 4700—5000 метров, но там сухо и снега мало, а вот в районе ледника Федченко, где осадков много, как там? Это было неизвестно. И мы пошли в центр Памира, на Федченко.

...Наш последний лагерь перед Алтын-Мазаром (по дороге к леднику) был в нижнем течении реки Каинды на самом ее берегу в арчово-березовом лесу. Наверное, никто так не может оценить красоту леса, шум листвы и тень берез, как тот, кто много месяцев проработал в пустынях Памира...

Каинды — одна из четырех рек, которые, сливаясь у Алтын-Мазара, образуют Муксу. Первая из этих рек — Сельдара — вытекает из-под самого ледника Федченко; она многоводна, но добродушна. Вторая — Баландкиик — тоже спокойная в нижнем своем течении; третья — самая небольшая — Каинды. Но вот четвертая, Сауксай, — самая быстрая, самая большая и самая трудная для переправы.

Все эти реки сливаются на широком безжизненном галечнике, который расположен у самого окончания ледника Федченко.

Ночью в лагере было неспокойно. Собаки наши — Контрабандист и Лис — исходили лаем; бились и тревожились кони. Мы с Мумеджаном не раз вылезали из спальных мешков и подолгу стояли, вглядываясь в темноту. Но ночь была безлунная, тянул ветер, шелестела листва, и услышать или увидеть что-нибудь было совершенно невозможно.

Утром, позавтракав, я предоставил Мумеджану и Надиру вьючить лошадей и пошел вперед. Перешел вброд Каинды, поднялся на склон и, пройдя километра два-три, сел на склоне и стал описывать растительность.

Вскоре на тропе, петлявшей на противоположном склоне реки, показался наш караван. Когда он был неподалеку от меня, я увидел, что лошади сбились в кучу на узкой тропе и как-то пятятся. Надир сбросил с себя мултук (фитильное ружье) и приготовился к обороне. И показалось мне — что-то темное, большое мелькнуло в кустах...

Когда час спустя я нагнал караван, он едва двигался.

— Что случилось? — спросил у Мумеджана. И в ответ услышал его обычную фразу:

— Джюда (очень) интэресный слючай! Лошадь не идет — боится...

Я снял со спины ружье и занял место впереди каравана. Только к вечеру подошли мы к Сауксай, через который нужно было переправиться, чтобы попасть в Алтын-Мазар. Мумеджан с сомнением смотрел на реку, и я не услышал, а скорее прочел по его губам традиционное: — Джюда интэресный слючай!

Грохот воды был поистине пугающим; Сквозь гул и шипение потока были слышны удары и стуки: по дну, тяжело переворачиваясь, катились валуны. Уклон реки был такой, что я, сидя, видел, как уже в пяти-шести метрах выше по течению уровень воды находится на высоте моих глаз, а за десять-пятнадцать метров — мне в рост...

Надир пошел ниже по течению, я — выше. Искали, смотрели. Выбрали путь — сначала на одну отмель, от нее наискосок к другой. Тронулись. Впереди Надир, я за ним. Все глубже и глубже входили ноги лошади Надира в воду, вот уровень дошел до ее брюха, и поток с размаху стал бить лошадь в бок, отчего у седла вырос пенистый бурун, а с другой стороны, ниже по течению, образовалась целая яма, то, что называется «подтяг». В середине реки напор воды чуть не свалил лошадь. Но вот я с облегчением увидел, что бурун уменьшается. Надир с первыми двумя вьючными выходил к отмели...

За ним входил в глубокую воду Мумеджан, но мне наблюдать стало уже некогда, я сам шел на глубину, и все поплыло у меня перед глазами...

Уже на берегу, дожидаясь Контрабандиста, которого прибило ниже по течению (осторожный Лис так и не решился на переправу!), мы наткнулись на какие-то следы и полузасохшие брызги. Значит, кто-то переправлялся незадолго до нас. Следы широкие, как человеческая ступня, но на сухом песке они были плохо видны. Дальше тянулся галечник, и след окончательно терялся.

Следующие два дня мы в Алтын-Мазаре ждали Султана, караван-баши, начальника каравана. Когда строили обсерваторию на леднике Федченко и теперь, когда нужно было снабжать зимовщиков, из Дараут-кургана в Алайской долине до обсерватории ходил караван, возил продукты, приборы, дрова и людей. Султан был великим мастером переправ и путешествий по льду, и вот сейчас мы надеялись присоединиться к нему, так как идти без Султана через переправы и по льду Федченко не решались.

Алтын-Мазар тогда трудно было назвать поселком: всего три юрты. В одной — сторож, в другой— киргизская семья, пасшая здесь свое небольшое стадо, в третьей — молодая киргизка, которая недавно потеряла мужа. Рядом метеостанция «Алтын-Мазар», а на ней еще два человека.

...Я лежал в палатке, Мумеджан сидел у входа, Надир был где-то рядом. Он вел разговор с одинокой киргизкой. Я понимал плохо и потому спросил Мумеджана:

— Что она говорит?

— Джюда интэресный слючай. Она говорит Надиру, пойдем за дровами, она одна боится.

— Чего боится?

— Джюда интэресный слючай, — качал головой Мумеджан. — Она говорит, голуб-яван есть.

— Голуб-яван? Дикий человек?

— Она говорит, вчера он был на горе, она внизу, в лесу, он ходил поверху, она его видела, он ее не видел.

— Какой он?

— Она говорит — мохнатый, черный, она говорит, как человек, большой... Говорит, если женщину утащит к себе, будет держать за жену.

Переговоры продолжались долго. Наконец, Надир все-таки пошел с женщиной за дровами. Но не в этом дело. Разговоры о голуб-яване были мне не в новинку (кстати, когда я уже совсем недавно был в Алтын-Мазаре, снова слышал о нем). Что меня смущало, так это следы какого-то существа, которые я видел на переправе. И на кого лаяли собаки в лагере? И от кого шарахались лошади на узкой тропе?

К вечеру мы с Мумеджаном, взяв ружья, отправились на рекогносцировку. Лазили по склону Заалая часа четыре-пять. Близился вечер, когда мы увидели, как с горы спускается большой караван. Одну из верховых лошадей я узнал издали, это был карий жеребец Султана.

Нужно было торопиться в лагерь, и мы бегом бросились вниз по склону. И когда Мумеджан был далеко впереди, я опять напоролся на след. Кто-то переходил ручей и снова оставил следы на песке. Совершенно свежие. Ступни длинные, широкие, очень похожие на человеческие, пальцы — с когтями. Большой палец не отпечатался.

Я ахнул, но тут же услышал голос Мумеджана:

— Джюр! Скорей!

И я бросился вниз наперерез каравану Султана.

Мы с Султаном приветствовали друг друга с радостью, как люди, уже встречавшиеся на караванной тропе.

— Пойдешь на ледник Федченко, Султан?

— Пойду!

— Возьмешь меня с собой?

— Возьму. Лошадь надо?

— Я на своей Кульдже поеду.

— А, Кульджа! Это хорошо!

— Завтра?

— Нет, послезавтра. Завтра отдых.

На следующий день Султан со своими караванщиками приходил к нам в палатку в гости. Мы были богаче продуктами, угощали, варили плов.

Потом Султан долго осматривал Кульджу и уговаривал продать или поменять ее. Сколько лет я работал с Кульджой, столько лет меня уговаривали ее продать. Такой иноходи, как у Кульджи, не было ни у одной лошади Памира, Алая или Оша. Поэтому, когда Султан завел речь о том, что, мол, для переправ через реки Кульджа мала ростом, а для хода по леднику не так кована, я счел это попыткой сбить цену или просто завистью.

На следующий день мы выехали рано утром: пятнадцать лошадей под вьюком, два караванщика, Султан и я. Мне предстояло получить урок по переправам от такого мастера, как Султан, хотя и до этого я уже много лет ходил через горные реки. Вообще нужно сказать, что в горных экспедициях люди чаще всего гибнут не от лавин, не от обвалов или селей, не от морозов или метелей, а на переправах. Достаточно течению несильно ударить человека о камни, его, оглушенного, мгновенно подхватит поток и начнет крутить, бить о камни. Это конец.

Мы шли по галечникам, описывая широкую дугу так, чтобы перейти через реки, слагающие Муксу, до того, как они сольются вместе.

Уже на первой переправе — через Сауксай — нам досталось.

Султан проехался вверх-вниз по берегу, посмотрел, подумал, наконец показал направление, и первый караванщик, взяв в повод одну из вьючных, пошел на пересечение. Крупные, тяжело, но в меру загруженные лошади постепенно входили в кипящий Сауксай. Одну лошадь течение все-таки повалило и унесло. Султан с криком понесся на своем жеребце вниз по берегу реки, влетел в воду наперерез, поймал чомбуру (повод) лошади, которую уже крутила и захлестывала вода, и, хлеща камчой, поволок к берегу. Минута — и лошадь поймала дно ногами.

Такая же или почти такая же судьба постигла и меня. Кульджа была небольшая, и, когда мы вошли в самую глубокую воду, под самую сильную струю, и вздувшийся бурун у бока лошади стал захлестывать через холку, Кульджу стало сносить течением. В тот же момент я увидел, как влетел в воду Султан на своем рослом жеребце и стал двигаться чуть выше по течению, прикрывая нас от сильного потока, затем подхватил узду моей лошади... Кульджа опять твердо уперлась в дно, и мы с Султаном стремя в стремя выбрались на берег.

Я молча пожал ему руку. А он подмигнул, мол, что я говорил. Сауксай, желто-коричневый, как добрый кофе, кипящий, с взлетающими на два-три метра брызгами, заглушал любые звуки.

На берегу я опять увидел на песке те же следы. И тут, посмотрев в том направлении, куда они вели, неожиданно увидел... его самого. Он стоял на задних лапах, одна передняя прижата к груди, а другой он опирался на большой камень, за которым прятался. Голову он чуть высовывал из-за камня, наблюдая за караванщиками. Он был большой, совершенно черный, только с белым пятном на груди. Морда широкая, с круглыми большими ушами, как у всех гималайских медведей...

Тихо, чтобы не спугнуть его, я вернулся за кусты и пошел, прикрываясь ими, к караванщикам. Мне было очень жаль его. Медведь, видимо, попал сюда случайно. И здесь все пугало и гоняло его. Мы потревожили его на Каинды и заставили выйти к Алтын-Мазару, а там женщина, увидев его, подняла крик, и он кинулся по галечникам к Сауксай, а тут опять мы с караваном...

Куда теперь он пойдет? Назад на Каинды? Вперед, по бесплодной долине Баландкиика, по которой никуда не пройдешь и где попросту и есть-то нечего?

Я возвратился к каравану, мы тронулись дальше.

Ледник уходил вдаль широкой многокилометровой равниной. Здесь, внизу, он был засыпан обломками камней, а вдали сверкал матовой белизной. Справа, на западе, над ним черными стенами поднимались крутые Мазарские Альпы. А по пологим склонам гор, окаймлявших ледник на востоке, шла веселая зеленая полоса лугов, по которой тут и там были разбросаны круговины стелющейся арчи, и только высоко над ними начинался снег. Любопытно: по дну долины — ледник, по склону полоса растительности, а выше опять ледники и снега.

Сначала мы шли по сплошным моренам, а затем начался трудный подъем по гладкому и негладкому, по грязному и чистому льду. По телу ледника текли ручьи и реки, проложившие себе путь в таком голубом льду, что от него глаз нельзя было отвести. Вода в ручьях и речках была чистая-чистая. Однако за этими реками нужно было смотреть в оба; ибо они внезапно оканчивались небесно-голубыми, но такими бездонными воронками, что дрожь пробирала. В эти воронки воду засасывало со свистом. Страшно было и подумать, что будет с человеком, который поскользнется и попадет в такой колодец. Десятки, сотни, тысячи метров будет его крутить в абсолютной тьме... Не менее опасными были и трещины с их резкими, острыми, как ножи, краями, со стеклянно гладкими стенками, уходившими в тело ледника на сотни метров — в неизмеримую черно-синюю глубину, откуда нет возврата.

К вечеру мы вышли к западному борту ледника, к месту, носящему название «Чертов гроб». На холодной скале расстелили спальные мешки...

На следующее утро, через три-четыре часа хода, высоко над ледником показалось здание обсерватории.

Обсерватория «Ледник Федченко» расположена на плоском ригеле, то есть каменном террасовидном выступе, над западным берегом ледника на высоте 4160 метров. Тут начиная с 1933 года метеорологи и гляциологи ведут круглосуточные наблюдения как за погодой, так и за ледником. Ибо здесь, именно здесь, один из узлов, где скапливается огромное количество осадков в виде льда и снега. Они копятся целый год, чтобы, тая в самые теплые летние месяцы, отдать свои воды рекам, орошающим поливное хозяйство Средней Азии.

Чуть не час поднимались мы на ригель. Затем караван быстро развьючился и ушел обратно, так как спустились облака, начинался снегопад, а лошади у обсерватории ночевать не могут. Отправил и я свою Кульджу вниз с караваном, а сам остался на два дня в обсерватории у своего друга Бориса Нелле, который здесь зимовал.

Здание самой обсерватории — это прижатый к земле домик с полукруглой крышей, напоминающий подводную лодку. Он весь покрыт железом, как броней, а его небольшие окна похожи на иллюминаторы. Внутри железного домика — второй, деревянный; дом обсерватории имеет как бы две стены, разделенные коридором. Кают-компания, четыре каюты с койками в два этажа, лаборатория, кабинет для работы и наблюдений — вот и все помещение.

Утром разъяснило, и, как только солнце поднялось над хребтами Таньгмаса, мы с Борисом вышли из здания обсерватории и подошли к краю ригеля.

У наших ног семидесятикилометровой ледяной змеей лежал ледник Федченко. Многочисленными темными продольными полосами пересекали его морены, покрытые снегом и льдом. Они были едва заметны в верхней части ледника, зато резче проступали в нижней. Чем ниже, тем их становилось все больше и больше. И ведь он полз, этот гигантский ледяной змей, пускай медленно, но полз. Здесь, у обсерватории, он проходил 200 метров в год!

А по обе его стороны вздымались хребты, крутые и зубчатые. Они были огромны и закрывали полнеба. Ледяной панцирь на них был неровный, он был разорван, проткнут пиками больших и малых вершин, рваными, растрескавшимися ледопадами опадал по крутым склонам. Никакая жизнь, казалось, невозможна здесь.

Но как бы в ответ на мои мысли я неожиданно увидел... бабочку! Ее веселое порханье здесь, в центре оледенения, было просто противоестественно. Как только первое облако закроет солнце, температура сразу станет минусовой, и бабочка погибнет...

— Как же она живет здесь? — спросил я Бориса.

— Пойдем покажу.

Когда мы обогнули здание обсерватории, то увидели на ригеле неширокую ровную террасу. На ней стояли будки с приборами и здесь же, среди снежных пятен, были целые полянки, клумбы фиолетовых снежных примул. Крупки Коржинского притаились между камней, выставив наружу свои желтые головки. В осыпях стлались побеги трехпалой валд-хеймии, этого чемпиона выносливости. Из памирских растений она выше всех поднимается по скалам и осыпям и живет среди снегов. Более трех десятков видов растений я насчитал сразу, но, наверное, их было больше. И все крошечные, и все ярко цветущие, и все прижавшиеся друг к другу, защищающие друг друга. Они цвели сейчас торопливо, дружно, спеша дать семена... Было удивительно и приятно видеть этот островок жизни среди мертвого ледяного хаоса.

В окрестностях ледника Федченко растительность, конечно, не может подняться до таких высот, как на сухом Восточном Памире. Все закрыто снегом, не на чем расти, почвы нет. Но отдельные растения добираются до 4200—4300 метров, спасаясь в трещинах скал, прячась в осыпях. Их рано покрывает с осени снег, а весной, еще под сугробом, они начинают обтаивать и развиваться. Растение просыпается и живет как бы в маленькой камере, которая образовалась вокруг него. Там выбрасывает оно первые листочки, заготовляет бутон и, как только снег над ним растает, сразу начнет цвести и плодоносить.

Но культурные растения, пользу приносящие, здесь расти не могут. Так что же выходит? Выходит, что нужно брать и окультуривать вот этих сверхтерпеливцев. А могут ли такие карлики приносить пользу? Могут, и очень большую. Дело в том, что в, таких суровых температурных условиях в теле растения, как защитная реакция от морозов, вырабатывается очень много сахара и белков. Высокогорное сено — это сахарное сено. Значит, если понадобится, можно шире осваивать, обживать полосу субальпики и альпики, до самых снегов.

Мы вернулись в обсерваторию, завтракали и разговаривали в кают-компании, когда снаружи раздался зов:

— Идите смотреть! Летят!

День оставался ясным и солнечным. Ветер ровно и спокойно тянул откуда-то с юго-запада вниз по течению ледника на северо-восток. И в струях этого ветра, над этой ледяной рекой, неторопливо перепархивая, плыли сотни, тысячи бабочек. Полет их продолжался непрерывно часа три. Ветер нес бабочек, видимо, откуда-то с Ванча через перевал Кашалаяк, вниз, к концу ледника, а мы как зачарованные смотрели и смотрели им вслед.

— Так почти каждый год, — сказал Борис, — по нескольку дней, точно (перелет какой-то. Кругом снег, а они летят, летят...

На следующий день вернулся караван. Моя Кульджа не несла, как я боялся, тяжелые арчовые бревна.. На ней восседал сам Султан.

— Ну, Кирилл, юрга! Ну, юрга, — говорил Султан. — Продай! Ну, продай! Что хочешь дам, — и он тряс головой.

На обратном пути, когда наш караван уже подтягивался к тому лагерю, где мы прежде ночевали, я опять, в который уже раз, увидел его следы. А на повороте, за который выскочил, идя быстрым шагом впереди каравана, снова заметил его самого. На этот раз я видел его шагов за тридцать и мог бы легко стрелять, но, конечно, не стал. Я только свистнул, и он унесся с космической скоростью...

Все зоологи в одиночку и хором категорически утверждают, что на Памире гималайского медведя нет, не было и быть не может. Но что мне делать, если я его дважды видел? Видел близко и совершенно ясно. Видел бегущим, видел идущим, видел сидящим и даже стоящим на задних лапах...

В старом лагере мы неожиданно встретили Лиса, здорового и с раздутым брюхом. Не иначе как сурка сожрал, негодяй. Он, потягиваясь, встал и, не торопясь, пошел к нам.

Кирилл Станюкович

(обратно)

Подводные марафонцы

До недавнего времени нашего героя считали существом вполне заурядным. Представьте себе этакого небольшого монстра с пятью парами тоненьких членистых ног, размером в полметра и весом в четыре-пять килограммов (хотя встречаются особи и покрупнее), отдаленно похожего на рака, но без клешней. Хитиновый панцирь и длинные усы-антенны усеяны острыми шипами. Глаза на подвижных столбиках и весь его вид как бы предупреждают: «Не тронь меня, а то худо будет!» Между тем лангуст — а речь пойдет именно об одной из его разновидностей — Palinurus argus, обитающей у атлантических берегов Америки, — существо не только безобидное, но и, по сути дела, беззащитное. Помимо человека, который испокон веков промышляет лангустов ради их вкусного мяса, ими не прочь полакомиться и многие обитатели морских глубин, начиная от акул и кончая осьминогами. Причем если одни глотают его целиком, порой даже не потрудившись разгрызть панцирь, то другие, подобно гурманам в ресторанах, предпочитают лишь высасывать из него нежную мякоть. Правда, и сам лангуст отнюдь не вегетарианец: в его меню входят и морские ежи, и раки-отшельники, и голотурии, а любимое блюдо — различные моллюски. Кстати, дегустирует свои блюда лангуст... ногами. Да к тому же вовсе не на ощупь. Дело в том, что на конечностях у него находятся чувствительные рецепторы, с помощью которых и распознается добыча. И все-таки, повторяем, несмотря на подобные «странности», лангуст вовсе не считался чем-то из ряда вон выходящим среди обитателей подводного мира. А если уж о чем и спорили знатоки, так это — под каким соусом он вкуснее.

...В тот день доктор Уильям Хернкайнд решил заняться съемками мурен на песчаных отмелях у островов Бимини. Он медленно плыл вдоль коралловой стены, с которой свисали опахала водорослей, выискивая расселины и пещерки, где бы могли прятаться мурены. Внезапно открылась большая полая ниша, выглядевшая волшебным гротом, освещенным неповторимым голубовато-зеленоватым сиянием. В глубине его явственно различались два живых существа, столь непохожие друг на друга: грациозно извивавшаяся мурена, которую не зря называют «бичо» (1 Бичо (исп.) червь, пресмыкающееся, гад.), со змеиной головой, и застывший в оборонительной позе лангуст, угрожающе выставивший в ее сторону свои колючие антенны.

Доктор Хернкайнд моментально навел фотоаппарат, приготовившись запечатлеть на пленке уникальный поединок двух заклятых врагов, как считают некоторые ученые, — миролюбивого ракообразного и неисправимой хищницы. Впрочем, сомнений в его исходе не было: что мог противопоставить лангуст пасти мурены, полной острых, слегка загнутых назад зубов?

Однако пессимистический прогноз Уильяма Хернкайнда не оправдался. Несколько минут мурена кидалась на лангуста, разевая свою страшную пасть, и разве только что не шипела, наподобие разъяренной змеи. Впрочем, противник уверенно держал ее на безопасной дистанции, отражая все выпады выставленной вперед колючей антенной-рапирой. Наконец, мурена успокоилась и удалившись в дальний угол грота, затихла.

Перестал обращать на нее внимание и лангуст. «Позднее я еще не раз встречал в гротах и пещерах столь необычных «соквартирников», — пишет Хернкайнд, — и убедился, что все разговоры об их извечной вражде сильно преувеличены. Может быть, между ними и нет особой «дружбы», но во всяком случае они явно уживаются на имеющейся «жилплощади». Больше того, мне даже доводилось видеть, как мурена защищала лангуста — а может быть, просто свою пещеру? — от вторжения непрошеных гостей вроде морского окуня».

Впрочем, этим загадки, которые задавал лангуст, не ограничились. Однажды на глубине 25 футов возле прибрежных скал доктор Хернкайнд обнаружил небольшую площадку, забитую десятками, если не сотнями, лангустов. Они напоминали толпу на каком-нибудь восточном базаре, беспорядочно снующую взад и вперед без определенной цели. Постепенно из нее выделилось несколько «лидеров», вокруг которых стали группироваться остальные особи. «Мне трудно судить, по каким признакам происходил выбор «предводителей» и как они наводили порядок среди сородичей. Но факт остается фактом: только что хаотически ползавшие лангусты стали выстраиваться в стройные колонны за каждым из «лидеров», подобно тому, как это делают на плацу новобранцы по команде сержантов. Затем колонны двинулись по отмели... Я решил проследить за ними, но начавшийся шторм заставил меня отказаться от этой затеи», — рассказывает Хернкайнд.

На следующий год он организовал специальную экспедицию на острова Бимини, пригласив с собой сотрудников Флоридского университета Пола Кэнсирука и Джозефа Хейласки, а также двух фотографов. Местные жители, которых расспрашивали ученые, поведали им, что осенью, когда начинаются штормы, лангусты каждый год отправляются на юг по мелководью Большой Багамской банки. По их словам, это самое подходящее время для промысла. Например, после урагана «Бетси» в 1965 году море буквально кишело лангустами. Вообще же у отдельных коралловых рифов в двухстах милях к юго-востоку от Бимини их обычно собирается по две-три тысячи. Единственное, на что не могли дать ответ ловцы, — это чем вызвана ежегодная массовая миграция лангустов.

Им без особого труда удалось подобрать подходящую отмель неподалеку от берега, где стали скапливаться эти ракообразные. Теперь главным было не пропустить начало «похода», а для этого пришлось установить круглосуточное дежурство. Наконец, пришел долгожданный день, причем все повторилось, как и в первое посещение Хернкайндом островов Бимини: из хаоса выделились «лидеры», за ними выстроились колонны по нескольку десятков особей, которые дружно зашагали к своей таинственной цели. Лангусты шли цепочками, касаясь внутренними усиками хвоста идущего впереди, а иногда даже обхватывая его передними нотами.

Миля за милей маршировали они без остановок и днем и ночью, гонимые врожденным инстинктом. Этот-то размеренный, непрерывный темп движения и создал главную трудность для ученых. Сначала они пытались Метить замыкающих в отдельных колоннах, но утром чаще всего не могли разыскать сами колонны. Тогда доктор Хернкайнд стал прикреплять на панцири миниатюрные ультразвуковые устройства, которые позволяли утром с помощью специального приемника разыскивать объект наблюдения.

«Таким образом, мы вышли вслед за одной колонной на своеобразный «лангустовый проспект» к западу от Бимини. Зрелище было потрясающее: сотни этих странных ракообразных маршировали правильными цепочками, не смешиваясь, рядом друг с другом и в одних им известных местах делали плавные повороты, словно катились по рельсам. Чтобы по достоинству оценить их уникальнейшую систему внутренней навигации, представьте себе, что вам нужно пройти несколько миль по прямой без компаса по холмистой местности, да к тому же в густом тумане и при сильном ветре!»

За неделю лангусты покрыли расстояние в пятьдесят миль, следуя почти строго на юг от островов Бимини по Большой Багамской банке. Ученые для опыта поймали нескольких мигрировавших лангустов и поместили их в пластмассовый бассейн на берегу. Каково же было их удивление, когда ракообразные безостановочно кружили вдоль стенок бассейна в течение двух недель! Что гнало их вперед даже в непривычных условиях?

Доктор Хернкайнд считает, что это пока остается тайной, хотя и высказывает некоторые догадки.. Основную роль в причинах миграции, видимо, играет уменьшение светового дня с наступлением осени. Скорее всего врожденный инстинкт лангустов к «марш-броску» на отмели, омываемые теплыми водами Гольфстрима, является отголоском длительной эволюции, которая позволила им, как виду, выжить в ледниковый период.

С. Барсов

(обратно)

Последний день Левкотеи

Городок Вани, заполнивший домами и виноградниками склоны холмов и ложбину, открытую к громадной, плоской долине Риони, исчерченной голубыми зигзагами воды, темными точками деревьев и прямоугольниками редких домов, млел в жаре... На холмах буйствовал ветер».

Вот так пять лет назад начинался очерк о Ванской археологической экспедиции, напечатанный в журнале «Вокруг света»(1 «Вокруг света», 1970, № 10.).

Ванская экспедиция раскапывает необыкновенный античный колхидский город, занимавший некогда вершину огромного холма. Там уже найдены руины нескольких ценнейших древних сооружений, богатые погребения, масса керамики...

Скорее всего холм над Вани — это уникальное явление в Грузии — город-храм, город-святилище.

Наверное, тот самый город, о котором в свое время писал Страбон: «...В стране колхов находится святилище Левкотеи, построенное Фриксом, и ее оракул... некогда оно было богато, но в наше время было разграблено». Страбон называет даже, кем именно. Вначале святилище было разгромлено Фарнаком, сыном Митридата Евпатора, царя Боспора (1 Фарнак возглавил восстание против своего отца. Окруженный войсками сына, видя бессмысленность дальнейшего сопротивления, Митридат Евпатор покончил с собой. — Ред.). А затем — воинами Пергамского государства (Малая Азия).

Но скептики считают, что жилье на Ванском холме просто еще не найдено, что это был все-таки обычный город, хотя и не получают подтверждения своим взглядам, — каждый новый сезон приносит лишь новые храмы.

Так вот, этот город надо раскопать целиком — несколько тысяч квадратных метров.

1

С утра не было ветра. Событие для других мест земли нестрашное, даже скорее приятное. Но начальник экспедиции Отар Лордкипанидзе пришел на вершину холма, долго стоял над раскопом, потом спрыгнул вниз, измерил шагами возможное погребение, присел на корточки рядом с горлышком кувшинчика, вылезающим из породы, и сказал:

— Ветра нет. Ничего не будет.

Отар шутил. Все знали, что он шутит. И все-таки с ним согласились...

Так уж получалось, что в Ванской экспедиции все большие находки случались в ветреные дни. В раскопе все молчали и только смотрели вверх, на листья дуба, стоящего на вершине холма. Листья были недвижны.

Археологический сезон кончался. Шли последние подчистки, разведки для работ будущего года, «подтягивание тылов».

Но что будешь делать, если из земли на самом последнем раскопе года появилось горлышко кувшина.

Казалось бы, ну и что? Горлышко кувшинчика! Но кувшинчик стоит вертикально, кувшинчик цел. А это может указывать только на погребение; любая посуда, бывшая в доме, гибла вместе с ним. Билась вдребезги. Целые кувшины или миски попадаются только в погребениях, потому что их клали в могилу и осторожно засыпали землей. И второе: горлышко кувшинчика выглядывает из завала сравнительно небольших кусков песчаника. Самые ранние погребения перекрывали булыжником. Более поздние — такими вот кусками песчаника.

Жарко. Над холмами, которые поднимаются мягкими волнами к зеленым горам Малого Кавказа, гремят отдаленные выстрелы — открылся охотничий сезон, стреляют перепелов.

На время обеденного перерыва кувшинчик, очищенный до половины, тщательно закрыли, чтобы кто-нибудь случайно не повредил...

...Фарнак первым поднялся на холм, к святилищу Белой Матери. Он был нагл, потому что боялся своего отца, которого предал. Жрецы встретили его у храма, не успев переодеться. Те из них, что помоложе, еще утром сражались на стенах святилища. Дым висел над нижними террасами и иногда взметывался сюда, к дубу, возле которого горел на треножнике священный огонь. Фарнак был в коротком, измазанном глиной плаще, по лицу проходила красная, кровоточащая царапина. Фарнак лез на стены городов, бросался в гущу боя. Он был плохим полководцем и плохим сыном. Он скоро умрет. Так думал тогда старейший жрец Ати, и так думали другие жрецы, которые насмотрелись на вельмож и полководцев, испокон веку приходивших сюда.

А ведь совсем недавно к алтарю поднимался отец Фарнака. Он был разбит римлянами, бежал от них и на зиму скрылся в Диоскурии, надеясь, что римский флот не посмеет высадить десант в верной Митридату Колхиде. Колхи не выдают союзников, особенно если они в беде. Так сказал тогда царь Савлак, сойдя со своего высокого престола в Куттайе, чтобы приветствовать Митридата.

Митридату нечем было расплатиться с жрецами, и он снял с себя золотую цепь. За что? Ведь оракул предсказал ему лишь долгий путь и спокойствие в конце его. Ати подумал тогда, что Митридат все понял — предсказание не из тех, что даются удачливым полководцам, — но сделал вид, что это лучшее из всех, которое ему приходилось слышать.

...Римлянин в сверкающем панцире с позолоченной львиной мордой на груди что-то сказал на ухо Фарнаку. Оба рассмеялись. Жрецы молчали. Снизу доносился женский плач, причитание по покойнику, схожее с песней. Клуб черного дыма приполз снизу и укрыл по колени Фарнака и его свиту.

— Что вы мне скажете? — спросил Фарнак.

Так никто не задает вопросов оракулу. Жрецы молчали. Над ними поднимались невысокие колонны храма, поставленные много сот лет назад их же предками, ибо колхи здесь были всегда, какие бы завоеватели ни топтали эту землю. Из-за колонны храма выглянул пьяный солдат. И сразу спрятался, узнав царя. Солдаты переворошили весь храм, разыскивая золотое руно. Каждый из них слышал старую греческую сказку о золотом баране. Однако они искали не там. Золотое руно хранилось в сокровищнице славного города Куттайи — это была книга, написанная золотыми колхскими письменами на пергаменте из бараньих шкур. Но туда Фарнаку не добраться.

— Ну чего же молчите, знахари?

Римлянин в блестящем панцире хохотал. Остальные в свите молчали. Даже не улыбались. Чужие боги — тоже боги. Зачем гневить их, если завтра снова в бой?

Фарнак резко повернулся и поспешил вниз.

Жрецы тихо, чтобы не навлечь на себя гнев понтийского царя, влились в храм — как втягивается улитка в раковину.

В тот же вечер, безветренный, душный, отягощенная добычей, опьяненная победой и вином армия Фарнака ушла вниз по Риони, сжегши по пути нижний город и разорив селения по Сулори...

2

А ветра не было и после обеда. Надеялись, что его принесут облака, собравшиеся над горами, разрозненный авангард которых прорвался к долине Риони. Но облака, не дождавшись подкрепления с гор, растаяли, и снова выползло солнце. Рядом с кувшинчиком обнаружилась плошка, темно-серая, глиняная, совершенно целая плошка. К погребению (если это погребение) относился и наконечник дротика. Он был найден раньше и сейчас лежал в лаборатории.

Затем все начали разбирать каменный завал — надо определить, куда простирается искусственная засыпка, из которой высовываются кувшинчик и плошка. Девушки ножами осторожно срезают землю с засыпки. Художница из Москвы пристроилась сверху, на перемычке, и страдает: когда же вынут кувшинчик и плошку... «Какое равнодушие, какая неспешность!»

...Жаркий, тоскливый вечер. Жрец Ати измучился в ожидании темноты. Он лежал в узкой пещере, и, когда поворачивался, сверху сыпалась едкая пыль, от которой во рту уже все пересохло. Глоток, один глоток воды, и совсем необязательно, чтобы она была холодной и чистой, как та, что приносили рабы с дальнего виноградника. Пускай она будет темной, теплой, даже грязной...

Мысли старика текли прихотливо, перебивали одна другую, путались. Они были приземлены жаждой. И даже близость смерти, которую не так давно Ати принимал как особый вид временной немилости богини, превратилась в обыкновенность, ибо старик уже не мог выделить себя из числа прочих жрецов оракула. А те, остальные, умерли сегодня.

Кто мог предсказать, что святилище Белой Матери, словно чудом воспрянувшее после набега Фарнака, погибнет окончательно? До последнего храма, до последнего человека. Всего через несколько зим. А он, главный жрец, почти сто лет встречавший солнце на холме, будет прятаться в узкой пещере-крипте под храмом, изнемогать от жажды и, словно последний пахарь, бояться жалкой смерти...

Совсем стемнело, и Ати решился выползти из крипты. Его убежище не попалось на глаза пергамцам, потому что еще в фарнакский разгром его прикрыло глыбами и черепицей, упавшими во время пожара верхнего храма. И Ати, когда молодые жрецы хотели расчистить ход, велел им воздержаться. Времена были опасные, и храмовые сокровища оставили там, в глубине. Только старинную статую Белой Матери, в локоть длиной, уродливую, толстогрудую, с лицом, еле намеченным грубыми линиями, вытащили и поставили на алтарь.

Этой статуе было много лет. Никто не помнил, когда и кто принес ее на холм. Говорили даже, что она всегда была здесь, со дня сотворения мира. Может быть. Другие статуи, сделанные в Куттайе, или в нижнем городе, или привезенные из Милета, стояли у алтарей нижних храмов. Они были совершенны, они были красивы, но они не принадлежали атому месту, как горы, лес, ветер.

Белую Мать никогда не показывали паломникам. Только жрецы могли пройти внутрь храма, увидеть, как верховный жрец приподнимает на мгновение белое покрывало со статуи и пламя светильников заставляет ее улыбаться.

Когда воины Фарнака штурмовали город и каменные ядра катапульт рушили стены нижних храмов, Ати вошел в святилище, поднял тяжелую статую, завернутую в белое, ветхое от времени покрывало, и потащил в крипту. Так впервые за много столетий Белая Мать покинула свой постамент. Руки смертного не могли дотрагиваться до священного камня. Руки смертных — но не руки жреца Ати. Тогда он еще искренне полагал, что стоит над всеми прочими.

Белая Мать пролежала две недели в крипте, заваленная ветхими тряпками и старыми сосудами. Воины Фарнака искали ее, как искали и золотое руно. Они были во власти иллюзии. Кто-то уверил их, что Белая Мать сделана из громадного алмаза. Целая статуя из алмаза. И они верили. Жрецов спасло только то, что Фарнак спешил. Он приказал не убивать и не пытать их. Если бы воины задержались хотя бы на день, на два, они бы ослушались своего царя — ведь они были наемниками.

А через две недели после ухода Фарнака к морю, когда опоздавший, безнадежно опоздавший отряд из Куттайи остановился лагерем на нижней террасе, когда уцелевшие жители возвращались в селения, горький слух о том, что погибло не только святилище — исчезла, покинула колхов Белая Мать, был для многих горше, чем вид сожженных домов. И жрец Ати глубокой ночью извлек статую из крипты и поставил на место.

Утром ее увидели жрецы. Тут же было сообщено командиру куттайского отряда о чуде. И через час об этом знали все люди, от Сулори до Фасяса, разграбленного Фарнаком. Белая Мать вернулась к колхам. Святилище бессмертно.

Ати никому, даже ближайшим старым жрецам не сказал о том, как на самом деле оказалась богиня в храме. Он и сам вскоре стал думать, что она вернулась по своей воле. А он лишь выполнил ее повеление. Ати был склонен к абстрактным рассуждениям — он много читал греческих философов: изощренная логика их была полезна и порой забавна.

...Теперь же, выползая из крипты в темный сумрачный вечер, Ати подумал, что вряд ли сможет вновь вытащить Белую Мать.

А когда, выбравшись на четвереньках из ямы внутрь того, что еще недавно было храмом, Ати смог наконец оглядеться, он понял, что вторично статую и незачем вынимать. Святилища больше не существовало. И храмов не существовало. И людей не было. Старый жрец, мудростью своей и мудростью древних философов постигший причины людских деяний, понимал, что гибель святилищу принесли не пергамцы, а тот, первый враг — Фарнак. Его солдаты разграбили город, сожгли и уничтожили все, что не смогли унести. Опустели сокровищницы храмов, хранилища вина и зерна, что скапливались столетиями в руках жрецов. За годы затишья никто не смог восстановить потерь — да и откуда было найти богатства, уничтоженные Фарнаком? Власть царей в Куттайе давно уже шаталась, ибо князья порой были сильней царя и меняли царей, когда им это было удобно. Царство рушилось — недаром оно искало сильных союзников, и ошибки в поисках их были ударами, приближающими гибель.

Когда вновь пришли завоеватели, храмовый город пал к рассвету следующего дня. Фарнаку он сопротивлялся почти неделю. Пергамцам — день.

А ведь легенды живучи. Пергамцы тоже пришли за золотым руном и были озлоблены пустотой сокровищниц. Они не пощадили никого Из тех, кто не успел убежать из города. Никого. Они так и не поверили в то, что сокровищ нет... «Удивительно, — думал старик, выбравшись на склон и в последней синеве дня глядя вниз, на нижние террасы, где еще вчера теплилась жизнь, — удивительно, как тщательно и беспощадно может стереть целый город с лица земли десятитысячная солдатская орда. Строили город столетиями — добили за день. Сам он, Ати, еще жив, но и его нет среди живых. Обрывки белой одежды — когда-то белой — кое-как прикрывали наготу темного старческого тела. Нищий старик. Наверное, таких сейчас немало бродит вокруг — бездомных, никому не нужных стариков. Не он, Ати, давал жизнь и значение храму. А кусок белого камня кормил его, старика, и многие поколения тех, кто был здесь до него. Кусок камня, спрятанный в глубине черной дыры...» Ати, шаркая босыми ногами по теплой еще от горячего солнца и пожаров дорожке, стал спускаться вниз, туда, где была вода...

3

К вечеру определились контуры засыпки. Отар Лордкипанидзе долго стоял на перемычке над четко обозначенным завалом. Завал шел наклонно вниз, к шахте уже вскрытого погребения.

Все полагали, что это часть засыпки соседнего погребения. Кувшинчик и плошка попали туда случайно. И ничего не будет. Но все равно необходимо вскрывать слой засыпки с тем же тщанием, с каким вскрывали бы богатейшую из гробниц.

Отар тоже не верил в погребение. Хотя приятнее было бы тешить себя надеждой. Например, тем, что в экспедициях (так уж повелось со Шлимана) лучшая из находок часто падает на последний день.

Можно было снимать засыпку.

Под первым слоем известняковых плиток лежали кости. В двух местах. Вернее, это были следы костей, перемешанных, переломанных, и определить, кому они принадлежали, было невозможно.

До заката успели снять еще один слой камней — площадь предполагаемого погребения уменьшилась вдвое. Никакого колодца не было. Кувшинчик и плошку извлекли, завернули в бумагу, чтобы перенести в лабораторию.

Пока собирали инструменты, Гурам поднялся наверх, к дубу. Он помнил его старым, умирающим, но тогда, несколько лет назад, было больше зеленых ветвей и больше живой коры. Сейчас осталась лишь полоска коры и одна ветвь. Когда Гурам пришел сюда впервые и холм был еще зеленым, казалось, что дуб стоит здесь извечно, что он был еще тогда, когда строили первый алтарь. Разумеется, дубы столько не живут — и все-таки было чуть грустно, когда начали снимать культурный слой на вершине и стало ясно, что под дубом идет метра два земли, перемешанной с черепками, обломками черепицы: дуб вырос уже на мертвом городе. Хотя это ничего не значило. Дуб все равно стал символом холма. Он стоит словно на постаменте. Цилиндр земли, из которого торчат красные углы черепицы, археологи пощадили, чтобы дуб не умер.

За дубом в теле холма видна впадина. В самом глубоком конце ее — черное отверстие, частично заложенное сейчас, чтобы дожди, заполнившие впадину водой и призвавшие в этот маленький водоем быстрых на поиски новой жилплощади лягушек, не затопили пещеру. Наверное, это крипта храма. А может быть, подземный ход, выводивший за пределы холма. Точно сказать пока нельзя. Много недель Гурам потратил на то, чтобы раскопать эту пещеру. Диаметр пещеры у входа меньше метра. Дальше она сужается. За две тысячи лет пещера заполнилась слежавшейся землей, почти такой же плотной, как и сам песчаник холма. Забраться внутрь можно только ползком, держа в руке нож, а через плечо мешок для земли. И вот там, внутри, почти без воздуха, в страшной духоте и жаре, надо было ножом отколупывать крошки породы и потом, когда мешок наполнится и больше не оставалось сил, пятясь, выползать наружу. В античные времена в таких рудниках работали рабы.

Пещера шла метра четыре прямо, потом поворачивала под прямым углом. Удалось пройти еще метра два. Пока, в этом сезоне, все. Как далеко идет ход, где он кончается, неизвестно. Возможно, там ничего и нет, но все равно любую работу надо докончить. Если ничего не будет — это тоже археологический факт. Любой факт нужен. Факты накапливаются, и где-то происходит качественный скачок — они выстраиваются в систему. Открыто уже немало, и система эта маячит в клубке гипотез. Но так как человеческой любознательности не свойственно ждать, пока все данные выстроятся в шеренгу, она старается обогнать медленное течение времени. Это относится даже к археологам, самым терпеливым из охотников за фактами.

...Когда Ати добрался до журчащей, как прежде, речки, было уже совсем темно... Поднялся ветер. Он скатывался с зеленых гор и теплыми волнами падал в долину, словно нес в себе всю тяжесть кровавого дня, словно горы и холмы хотели очиститься от людских страданий и смерти. Ати брел по тропинке, обходил упавшие сверху глыбы, долго, с трудом перебирался через завалы черепицы, продираясь сквозь кусты, еще тлеющие бревна. Никто не видел, как шевелились пересохшие губы старика, насылая проклятия на город, на Белую Мать, которая не смогла защитить его своим крылом. Ибо (в самом деле, зачем же лукавить сейчас, когда нет никого рядом?) богиня — лишь кусок белого мертвого камня. Со злорадством, неожиданным для себя, Ати думал о том, что богиня уродлива, нелепа — но это ли главное: ей никогда не выбраться самой из-под земли, потому что он не поможет ей в этом. У воды Ати разыскал целехонький кувшин. Владелец его лежал неподалеку, вытянув руку к воде.

Его настигла стрела. Кувшинчик пригодился жрецу. Напившись, он набрал воды, чтобы взять с собой. Он боялся спать здесь, хотя и мысль о долгом подъеме на холм пугала.

Старик возвращался медленно. Кувшинчик с водой казался тяжелым, но бросить его было нельзя. Наверху воды нет. Какая-то собачонка увязалась за стариком. Ати кинул в нее камнем, но камень не долетел.

Жрец остановился перевести дух у ворот святилища. Ворота, сорванные с петель, валялись, загораживая дорогу. Ати заметил, что кто-то утащил статую, охранявшую вход. Статуя была греческой, изысканной и совершенной. Там, у себя дома, она изображала, наверное, какое-то иное божество. Но неважно, кем первоначально она была, — паломники, подходя к городу, молились ей как своей колхидской богине. Старик провел пальцами по камню постамента. Пальцы нащупали неровность глубоко выцарапанных букв: «Спаси меня, владычица...» На темной, пропитанной вином площадке перед разрушенным храмом валялся забытый кем-то дротик. Ати подобрал дротик и плошку, лежавшую рядом. Если богиня дарует ему еще несколько дней или недель жизни, надо обзаводиться хозяйством. Хозяйством... Старик улыбнулся, сжимая в руке дротик — жрецы Белой Матери никогда не прикасались к оружию...

Он достиг вершины холма далеко за полночь. Собачонка не отставала. Конечно, безопаснее было бы снова заползти в глубь лаза, где прячется Белая Богиня, где лежат последние ценности погибшего храма. Но забираться туда было страшно, словно провести ночь в могиле. И он спустился по откосу, туда, где еще месяц назад вдоль старого кладбища стояли хижины рабов, служивших храму. Хижины сгорели, но у одной из них чудом сохранились две стены, которые могли защитить от ветра. Жрец уселся на теплую, густо присыпанную пеплом землю, поставил у своих ног кувшинчик с водой и плошку. Собачонка свернулась у ног старика, и он не стал ее отгонять — к утру станет холодно, пусть же будет рядом хоть какое-то живое существо.

Ати смотрел в долину. Далеко слева еще догорал город, блеснула под луной река. Зато впереди, в долине и на невысоких холмах, не было ни огонька. Еще несколько дней назад под откосом горели плошки в хижинах рабов, дальше, на склоне холма, светились огни в деревеньке, дальше — еще одной. А город казался россыпью звезд.

Теперь же темно...

Жрец умер к утру. Потом ветер свалил стены хижины. И когда крестьяне, вернувшиеся в соседнюю деревню, поднялись на холм, чтобы поглядеть, нет ли там чего-нибудь нужного в хозяйстве, и узнать, что сталось с храмом Белой Матери, старика никто не заметил.

Многие годы, столетия люди не селились на этом холме. У него была дурная слава... Из поколения в поколение шла молва, что жить на этом холме нельзя...

4

С каждым слоем засыпка уменьшалась, обнажая розовое тело скалы. Колодца под ней не было. Попалось только несколько черепков, донышко от колхидской амфоры, обломок синопской черепицы.

А когда был снят последний камень, поднялся ветер. С опозданием, по крайней мере, на день. Так и осталось неясным, как попали сюда невредимый кувшинчик, плошка и наконечник дротика.

Игорь Можейко

(обратно)

Где центр Франции?

Бьюсь об заклад, что большинство французов и девяносто девять процентов всех тех, кто жил в этой стране подолгу, никогда не задумывались над таким вопросом.

Я тоже не задумывался и, многократно изъездив страну вдоль и поперек, так бы и не знал, разумеется, ответа, если бы однажды на дороге из Буржа в Клермон-Ферран бензин в моей машине не подошел к концу именно у поселка Брюер. Я разговорился с владельцем единственной тамошней бензоколонки мосье Рубэ, и тот пригласил меня в дом отведать местного вина. Вино это, как уверял мой новый знакомый, особенно вкусно потому, что оно из самого сердца Франции.

То, что здесь действительно центр, он доказал тут же, подведя меня к невысокой старой каменной колонне на перекрестке, увенчанной трехцветным национальным флагом.

Столб больше всего походил на основание какого-то свергнутого бюста, но при ближайшем рассмотрении оказался историческим памятником, сохранившимся со времен Древнего Рима. Когда-то здесь проходили отряды римских легионеров. Об этом повествовала едва различимая надпись на латыни, славившая проконсула Августа, а французский текст, выбитый на мраморной доске уже в наши дни, гласил, что именно это место с давних лет следует считать центром Франции.

Через год, проезжая в тех же местах, но по другой дороге, я рассказал сопровождавшему меня другу о своем случайном «открытии». Мы решили проехать к памятнику. Старого блокнота с собою, естественно, не было, название поселка забылось, и мы спросили нескольких прохожих и проезжих о дороге к географическому центру Франции.

Наконец сведущий человек нашелся. И опять владелец бензоколонки. На обороте счета за бензин он нарисовал подробный план, а в конце изображенного маршрута поставил крест. Сказал: «Здесь. У этой деревни». И написал название: Созе-лё-Потье. Название той деревушки с центром Франции я не помнил, но готов был поклясться, что Созе-лё-Потье ничего общего с ним не имеет.

План, однако, оказался на редкость точен, и вскоре — после подъема по узкому пологому проселку — мы увидели стрелку «Чахлый лес». А чуть выше еще один указатель: «К географическому центру Франции».

Глинистая малоезженая колея вывела к опушке на самом деле довольно чахлого леса. Здесь и стояла аккуратно сложенная из грубого камня стела. Наверху развевался французский флаг. На гладкой плите четкими буквами было высечено весьма категоричное утверждение о том, что «...по расчетам выдающегося математика и астронома аббата Теофила Моро», жившего с 1867 по 1954 год, именно здесь «был определен географический центр Франции».

Итак, второе сердце страны?!

История становилась забавной. Судя по небольшой бетономешалке, куче песка и брошенным лопатам, монумент соорудили совсем недавно, площадку у основания только начали цементировать. И мы решили отыскать продолжателей дела ученого аббата Моро.

Мэрия Созе-лё-Потье оказалась на замке.

— Приходите к вечеру, — подсказала прохожая старушка, — сейчас все работают, заняты делом. Если у вас что-то срочное, зайдите к господину мэру домой. Он сапожник, живет на этой же улице.

Месье Шаньо мы застали за изготовлением очередной пары деревянных башмаков. Сидевший на низенькой табуретке хозяин — в фартуке, с сапожным ножом в руках — походил на мэра не больше, чем любой другой сапожник.

И говорить он был не большой мастак. Узнав, зачем мы приехали, велел жене сбегать за месье Леборнем, а нам протянул листок бумаги с убористым машинописным текстом:

— Вот почитайте пока запись недавней радиопередачи.

«Уважаемые слушатели, — читали мы. — Знаете ли вы, что согласно традиции центром Франции считалось место в деревне Брюер департамента Шер? Но выясняется, что на честь именоваться центром Франции претендует также коммуна Созе-лё-Потье в том же департаменте. Послушаем, что скажет по этому поводу мэр Созе месье Шаньо.

Месье Шаньо: «Вне всякого сомнения, центр Франции находится рядом с Созе. Чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в июльский номер иллюстрированного ежемесячника «Ла-рюсс» за 1923 год, где приведены точные расчеты профессора Буана. В течение веков нас ущемляли в наших правах, и вот теперь мы решили дать бой за признание Созе центром Франции...»

Дверь дома-мастерской мэра отворилась. В комнату вошел высокий мужчина в кепке, тяжелом дождевике и грубых сапогах.

— Месье Леборнь, — представил его Шаньо, — активнейший член Общества друзей центра Франции, главный архитектор и строитель монумента в нашем настоящем центре...

Оказалось, что Леборнь, основное занятие которого — забота о содержании окрестных дорог, строил монумент на пару с мэром в свободное от работы и муниципальных хлопот время.

— Это основное мероприятие нашего общества, — пояснил мэр. — Разумеется, из тех, что нам по силам.

— А что же не по силам?

— Вы не дочитали текст радиопередачи. Дальше самое главное.

«К сожалению, — говорил ведущий, — мы должны выполнить сегодня печальную обязанность и разочаровать обоих мэров. И Брюера и Созе. Ибо, как показывают новые расчеты, центр Франции не у них... Инженер Жорж Дюмон предпринял долгие и кропотливые исследования и наконец определил центр Франции среди виноградников неподалеку от дороги, связывающей две деревушки соседней с Созе коммуны Весден...»

Третье сердце! Ну и ну!

Естественно, мы отправились и туда, благо было по соседству. Отыскали дорогу и виноградник с новым «центром» и убедились, что люди там тоже не сидят сложа руки. Монумента еще нет. Но к месту его постройки уже подвезен камень. А пока на тщательно выбритом в траве земляном квадрате установлен на двух палках жестяной щит с надписью: «Весден. На этом месте находится центр Франции (без учета Корсики)».

Мэр Весдена долго объяснял нам безупречность нового метода определения центра Франции. Показывал расчеты и чертежи. Объяснял, из каких углов Франции и куда должны быть проведены линии, которые пересекаются на винограднике. А в довершение привел довод прямо-таки неотразимый и, как все гениальное, простой до примитивности. После многомесячных и многотрудных расчетов инженер Дюмон, оказывается, проверил свои выводы элементарным опытом: вырезал контур Франции из плотного картона и уравновесил его на вертикальной игле. Игла будто бы указала на Весден,

— Если хотите, попробуйте. Результат будет тот же...

Мы обещали произвести опыт на досуге, а перед тем как уйти, спросили мэра:

— Зачем вся, эта суета и споры вокруг того, какому пункту быть сердцем Франции? Ведь, насколько можно судить, жители деревень относятся к этому безразлично.

— Коммерция — вот что главное, — заявил мэр. — Титул «Сердца Франции» позволит нашему городку зарабатывать на туризме. Наше маленькое кафе мы превратим в ресторан. Откроем гостиницу. Кстати, и вино с местных виноградников, надеемся, сразу же поднимется в цене...

— А четвертого центра пока еще нет во Франции? — поинтересовался я. — Например, с учетом Корсики?..

— Мы не позволим! — решительно прервал мэр. — Мы будем бороться. У нас есть все официальные и научно подтвержденные документы!

И он потряс внушительной пачкой бумаг.

Б. Александров

(обратно)

Солнечные неожиданности

Я всегда считал, что в науке есть бесспорные истины. И одна из них — почему светит Солнце.

— Опасаюсь, что этого-то мы уже больше не знаем, — мой собеседник, астрофизик, посмотрел на меня выжидающе.

— Как?! Но учебники утверждают...

— В этом вопросе они устарели.

— Так думают все ученые?!

— Большинство из них по-прежнему согласны с учебником. Однако голосованием в науке никогда еще ничего не решалось.

— Значит, сделано открытие, коренным образом меняющее наши взгляды?

— Вернее, «закрытие». Даже два: одно в шахте, в Южной Дакоте, другое в  Крымской астрофизической обсерватории. Что же касается изменения взглядов, то об этом говорить рано.

И астрофизик протянул мне кипу журналов и газет. «Ученые больше не уверены, что они знают, почему светит Солнце» — так «Нью-Йорк таймс» резюмировала мнение американских ученых. «Отныне нам неизвестно, почему Солнце испускает свет», — последнее утверждение принадлежало такому авторитету, как академик В. А. Амбарцумян.

Но со страниц газет раздавались и другие голоса. А ведь сыр-бор разгорелся из-за сведений, содержавшихся в двух фундаментальных статьях: одна из них, в американском научном журнале «Сайенс», сообщала о безрезультатных опытах Р. Дэвиса в шахте Южной Дакоты. Другая рассказывала, что советские астрономы академик А. Северный, В. Котов и Т. Цап обнаружили неизвестные дотоле пульсации Солнца.

— Я не улавливаю связи между двумя столь разными работами, — признался я астрофизику.

— Понимаете, до сих пор ученые были уверены, что в недрах Солнца горит «термоядерная топка» — от нее и энергия и свет. Так вот, образно говоря, Р. Дэвис сумел заглянуть в эти недра и обнаружил, что никакой «топки» там нет. Советские же астрономы как бы «пощупали» пульс нашего светила (примерно так, как сейсмики, слушающие недра Земли) и выяснили: температура и давление в глубинах его таковы, что, возможно, «термоядерной топки» там либо нет, либо она горит очень слабо.

— Так, значит, солнечное пламя вовсе не сродни огню водородной бомбы?

— Для столь категоричного вывода оснований еще нет: этого не утверждают ни А. Северный, ни Р. Дэвис. Но...

Я сидел на семинаре солнечников и не узнавал своих давних знакомых. Ведь если вспомнить, то всего лишь год назад... Да, тогда здесь все было тихо и спокойно.

Теперь — иначе. «Мой» астрофизик сиял:

— Кажется, никому ничего не ясно. Вот тут-то и начнется работа!

«Ученые больше не уверены, что они знают...» Все-таки его радости я сразу понять не мог.

И чтобы понять ее, прежде чем поехать в Крымскую астрофизическую обсерваторию, откуда последовал столь мощный толчок, я отправился в другое, мысленное путешествие к тем годам, когда впервые был по-научному поставлен вопрос: «Отчего светит Солнце?»

Первой серьезной попыткой объяснить энергетику Солнца была гипотеза, выдвинутая в 1854 году физиком Гельмгольцем: ученый предположил, что дневная звезда постепенно сжимается под действием тяготения и от этого рождается питающая ее энергия. Расчеты показали, что при таком источнике Солнце могло бы существовать миллионы лет — цифра для XIX века значительная; ведь на памяти человечества прошли только тысячелетия.

Однако в XIX веке в науке произошло два важных события: Дарвин создал свою революционную теорию, а Беккерель открыл естественную радиоактивность. Палеонтологи обнаружили останки животных, существовавших сотни миллионов лет назад; физики доказали, что возраст некоторых земных пород, а также метеоритов еще старше — здесь счет велся уже на миллиарды лет. Но ведь не могли, к примеру, зеленые растения жить во времена, когда еще не было Солнца! Абсурд какой-то. И гипотеза Гельмгольца была сдана в исторический архив.

«Поиски» солнечного топлива продолжались всю первую половину нашего века.

Эддингтон, один из создателей современной теории эволюции звезд, писал, что «нет ничего проще, чем звезда». Из его воззрений следовало, что в недрах звезд должны идти ядерные превращения, только они могли -поставлять энергию, которую звезды расходуют на излучение. Наконец на помощь теоретикам пришли эксперимента! эры; когда Резерфорд расщепил атомное ядро и доказал, что из него можно извлечь огромную внутриядерную энергию, Эддингтон прозорливо заметил: «То, что возможно в лаборатории Кавендиша, не может оказаться слишком трудным для Солнца». Эддингтон предположил, что в недрах нашего светила происходят термоядерные реакции: ядра водорода превращаются в ядра гелия. При этом выделяется энергия, питающая Солнце.

Судьей теории является эксперимент.

После того как физикам удалось осуществить «солнечное превращение вещества» на Земле, то есть взорвать водородную бомбу, все окончательно поверили: то, что возможно на нашей планете, должно происходить в недрах Солнца. Термоядерная гипотеза получила всеобщее признание (на ней зиждется вся современная наука о строении и эволюции звезд). Один из ее создателей, Ганс Бетс, удостоился Нобелевской премии.

Эта теория многое раскрыла в жизни и эволюции звезд. Но не все — например, светимость некоторых космических объектов с ее помощью объяснить трудно: слишком велик там выход энергии. И уж совсем нельзя представить, как это термоядерные спички поддерживают чудовищный костер квазаров, в сравнении с которыми Солнце лишь слабый огонек свечи рядом с доменной печью.

К тому же в последние десятилетия наряду с квазарами астрономы открыли новые исключительно странные космические объекты — ядра активных галактик, взрывающиеся галактики.

Общепринятая же модель звезды с термоядерным источником энергии, по словам академика В. А. Амбарцумяна, «...не дала плодотворных результатов, так как не предсказала ни одного нового факта, и поэтому не помогает наблюдениям».

Так или иначе все настоятельней требовался прямой эксперимент. Все жаждали определить, что же на самом деле происходит в глубинах нашего светила? Для этого надо было заглянуть в его недра... Но разве такое возможно?!

«Никогда люди не узнают... ...из чего состоят звезды!» — эти слова известного философа XIX века О. Конта стали вечным напоминанием о том, что не следует ограничивать возможности науки. Скоро, очень скоро после этих слов человек дотянулся до звезд силой своего разума и с помощью спектрального анализа определил их состав.

И все-таки: «Никогда люди не проникнут в недра Солнца и звезд». Так если не говорили, то думали многие ученые. Даже в фантастических рассказах герои решались лишь на то, чтобы долететь до нашего светила и унести кисочек солнечного вещества. Но чтобы пробраться в его глубины, через сотни тысяч километров огненного океана в тисках неимоверного давления, — об этом не мечтали даже фантасты.

Мало надежды было и на то, что некие посланцы, вырвавшись из недр Солнца, долетят до Земли и раскроют тайну его глубин. Радиоволны, как известно, рождаются в солнечной атмосфере, а кванты света, хотя и возникают, по-видимому, и на глубине, но путешествуют к солнечной поверхности миллионы лет. За это время они успевают претерпеть столько превращений и гак изменяются, что начисто «забывают» все, что помнили о месте своего рождения.

И вдруг объявилась «волшебная палочка», которая, по крайней мере в теории, могла распахнуть недра Солнца. Донести оттуда весть. «Волшебная палочка» именовалась нейтрино.

Известно, что нейтрино было рождено «на кончике пера». Просто в одном из превращений микромира у физиков не сходились энергетические дебет и кредит, и теоретик В. Паули, спасая закон сохранения энергии, сконструировал воображаемого «вора», уносящего ее часть, — быстрого, бестелесного, почти неуловимого, «неконтактабельного», то есть не вступающего в связи с другими частицами.

Паули мучился, представляя ученым свое детище — частицу-призрак: он совершил грех, для физика непростительный, — придумал частицу, которую, как он полагал, никогда — опять это никогда! — не удастся обнаружить опытным путем. Однако четверть века спустя ученым все же удалось поймать неуловимого. Более того: оказалось, что все вокруг нас просто купается в потоках нейтрино. Связь их с ядерными процессами во Вселенной не подлежала сомнению.

Физики задумались: зачем эта фантастическая проницающая способность — ведь для нейтрино Солнце так же прозрачно, как для света стекло? Каждая частица играет свою роль в космической драме. Теоретики, в частности, предположили, что нейтрино — это как бы окно, распахнутое из горячих звездных недр: ливни нейтрино должны возникать там, в горячей ядерной топке, унося с собой долю звездной энергии. Подобный расчет теории, по мнению ученых, и доказывает, что в глубинах звезд идут термоядерные реакции. Эта истина казалась до последнего времени непреложной: «маленькие нейтрончики» пытались обнаружить в космосе, в лабораториях и на полигонах, где осуществлялся этот самый термояд. Но мощный поток солнечного нейтрино — это был лишь постулат теории.

10 мая 1960 года советский академик Б. Понтекорво выступил с исключительно смелой идеей: построить «нейтринный телескоп», чтобы с его помощью «заглянуть» в недра Солнца и выяснить, какие энергетические процессы там протекают. И, развивая идеи, которые владели им уже два десятилетия, он предложил конкретный способ для улавливания «всепроникающей малютки». Но экспериментального способа «поймать» нейтрино не было. Прошли годы.

...Хоум-стейк — заброшенная шахта в американском штате Южная Дакота. На полуторакилометровой глубине — «нейтринный телескоп». Выглядит он исключительно странно: никаких линз или труб — огромный бак с жидкостью, применяемой при химчистке одежды. Сюда из космоса, сквозь скальную толщу, должны проникать только солнечные нейтрино (космические лучи там «застревают»). Детектор же способен обнаружить их, даже если в 400 кубометрах бака окажется всего лишь несколько десятков этих неуловимых частиц!

Проходил за месяцем месяц. Око «нейтринного телескопа» днем и ночью вглядывалось в недра Солнца (для него нет тьмы, оно видит ночью не хуже, чем днем). Однако все было напрасно: в шахте потока нейтрино обнаружить не удалось.

Но если нет ощутимого потока солнечных нейтрино, значит в недрах Солнца нет термоядерных реакций вообще, либо они так слабы, что не могут породить заметного потока нейтрино.

...Лето 1972 года. Венгрия. Международная конференция «Нейтрино-72», Невыносимая жара. И хотя за окном плещется прохладный Балатон, зал заполнен до отказа: Р. Дэвис и его коллеги рассказывают о том, что поиск их оказался неудачным. Идут обсуждения, споры. Кое-кто предлагает вообще отказаться от гипотезы солнечного термояда. Отказаться легко, но как ответить тогда на сакраментальный вопрос: почему Светит Солнце?!

Дискуссия эта не утихает уже без малого пять лет! Правда, в последние годы теоретики выдвинули ряд объяснений и несколько сгладили ее остроту. Но вот в январе 1976 года появилась статья А. Северного, В. Котова и Т. Цапа об открытых ими пульсациях Солнца.

И спор вспыхнул с новой силой.

...Второй акт «драмы идей» разворачивался в Крыму. Я выехал на место действия.

«...Открытие первостепенного значения»

— Будет ясная погода — милости просим к нам на БСТ. Посмотрите всю аппаратуру в действии. Впрочем, предупреждаю — ничего из ряда вон выходящего вы там не увидите, — говорит мне Валерий Котов, самый молодой из трех ученых, сделавших открытие с помощью Большого солнечного телескопа в Крыму. Он десять лет назад окончил институт, недавно защитил диссертацию и вслед за своими старшими коллегами Андреем Борисовичем Северным и Теодором Теодоровичем Цапом справедливо считает, что их новую работу не стоит воспринимать сенсационно.

— Вокруг нашей работы поднята ненужная шумиха. Как и вообще всякий бум, науке, кроме вреда, она ничего не приносит, — таково мнение академика Северного.

Сенсация, шумиха — они проистекают от неверного или слишком упрощенного толкования научных достижений. Истинное понимание сопровождается обычно восхищением — тихим чувством. Но как понять открытие, сделанное на самом переднем крае науки, если каждый факт добывается десятками сложных приборов и для объяснения его приходится продираться через дебри формул?

В поисках ответа я пошел за Солнцем.

У Большого телескопа есть только «шлем», трубы у него нет. Зеркала улавливают лучи Солнца и, передавая их друг другу по эстафете, уводят в чрево башни, где эти лучи уже разлагают в спектр и «расспрашивают» десятками приборов. Зеркала сделаны из ситалла — особого материала, который не в силах покоробить даже многочасовой жар Солнца. Самые большие из них покоятся на подушках сжатого воздуха, и это позволяет зеркалам как бы не ощущать собственного веса, не давать ни малейшего прогиба. Все это нужно, чтобы изображение Солнца или его участка дошло до приборов неискаженным.

Астрофизики не зря гордятся своим БСТ — это один из лучших в мире инструментов такого рода. Меня заинтересовало, какова его зоркость.

— Скажите, могли бы вы увидеть на Солнце объект величиной с Москву? — спрашиваю я Котова.

— Пожалуй, мы могли бы рассмотреть там пятно размером около четырехсот километров. Другое дело, что из Москвы в такой телескоп можно было бы разглядеть автомобиль возле Симферополя, если бы не мешала кривизна Земли, конечно... Только разрешающая способность для солнечного телескопа еще не самое важное. Конечно, здесь все зависит от решаемой задачи. Знаете, астрономам очень хотелось бы понаблюдать Солнце таким, каким оно выглядит, к примеру, с расстояния ближайших к нему звезд. В общем, взглянуть на него как на обычную звезду, определить его форму, пульсацию поверхности, изменение его яркости, поведение его магнитного поля...

Признаться, это желание астрономов показалось мне несколько странным. Неужели издалека можно увидеть нечто не заметное вблизи? Однако чем дальше я слушал рассказ Валерия, тем лучше понимал: в науке тоже можно не увидеть леса из-за деревьев. Так, уже много лет астрономы-солнечники накапливают информацию об отдельных участках нашего светила, но смутно представляют, каково наше Солнце в целом как звезда.

— В 1967 году, — продолжал Валерий, — Андрей Борисович Северный предложил начать наблюдать Солнце «по-звездному».

— А что это значит?

— Ну, солнечная поверхность видна в телескоп как вечно бушующий огненный океан, — присоединился к разговору Т. Цап. — Так вот нас заинтересовали не участки океана, а весь он целиком. Например, как перемещаются его «берега» — край Солнца — по отношению к центру.

— Так, значит, вы решили обнаружить пульсации нашего светила? Но ведь даже страшно подумать! Ведь если бы Солнце оказалось пульсирующей звездой, то резко изменялась бы температура на поверхностях планет — то жар, то холод...

— Да, к счастью, Солнце очень спокойная звезда, светит ровно. И все-таки, по расчетам, оно может пульсировать, — продолжал Цап. — Но весьма незначительно — с периодом, как считали, не более часа. Это следовало из тех так называемых стандартных моделей Солнца: ведь зная период и величину пульсации звезды, можно рассчитать ее плотность, распределение массы, температуру недр... Период колебания солнечной поверхности, равный пятидесяти минутам, недавно открыл американский профессор Генри Хилл.

— Постойте, так у вас было все «для полного счастья». Модель Солнца, период колебаний, отвечающий этой модели. Что же вы искали? Вы что, ожидали открытия?

— Открытия всегда неожиданны, — покачал головой Котов. — Просто однажды Андрей Борисович сказал нам: «Давайте понаблюдаем, а нет ли на Солнце других пульсаций, отличных от расчетных». Мы наблюдали «Солнце по Солнцу», то есть как движется край светила по отношению к его центру. И вот нам удалось открыть, что каждые 160 минут поверхность Солнца то удаляется от нас, то приближается к нам на десять километров. Если учесть огромные размеры светила — диаметр его около полутора миллиона километров — и то, что поверхность его всегда беспокойна, то обнаружить этот слабый эффект было очень непросто.

Валерий не пояснил еще одного: того, что открытие оказалось естественным как раз для школы академика А. Северного. Он уже два десятилетия изучал Солнце в целом. Не случайно именно в Крымской обсерватории оказалось в нужное время все необходимое для этого открытия — и совершенный магнитограф, и отличный БСТ, хотя они и применялись для решения других задач. Но главное: Северный предложил оригинальную методику интегрального наблюдения Солнца — такую, которая автоматически исключала при наблюдении движение нашего светила и Земли: наблюдатель как бы оставался один на один с неподвижным Солнцем.

— Да, эффект очень мал — поверхность двигается со скоростью быстрого пешехода. А ведь на Солнце бушуют взрывы — их скорость в десятки и сотни раз больше, — заметил Котов.

— А вы не подумали, что произошла ошибка? Ведь вы работали чуть ли не на пределе точности ваших приборов.

— Была и такая мысль! Полгода мы никому не сообщали о своих результатах, продолжали их проверять — вели наблюдения.

Полгода — при современных темпах развития науки — это очень долго. Ведь то, что обнаружили А. Северный и его коллеги, могли заново открыть где-нибудь за рубежом, и тогда был бы утерян приоритет. Но без серьезнейшей экспериментальной проверки нельзя было выносить открытие на суд специалистов.

Наконец 14 апреля 1975 года А. Северный доложил о сделанной работе на научном семинаре в Крымской астрофизической обсерватории. Месяц спустя выступил на интернациональном форуме во Франции, в Медоне. А 15 января 1976 года в английском журнале «Нейчур» появилась статья об открытии советских ученых. И очень вовремя. В том же номере, вслед за ней, следует публикация английских астрофизиков: изучая Солнце другим методом во французской обсерватории Пик-дю-Миди, они тоже обнаружили, что поверхность его пульсирует с периодом 2 часа 40 минут и с амплитудой 10 километров!

— Такое совпадение не может быть случайным, — говорит Цап. — К тому же и радиоастрономы нашей обсерватории открыли, что радиоизлучение Солнца пульсирует с теми же, что и по нашим данным, частотой и амплитудой. Это уж третье подтверждение. Видимо, пульсации существуют не только в нашем воображении, — позволил себе, улыбнуться Цап.

— Значит, открытие стало общепризнанным?

— Как бы не так! — быстро ответил Котов. — Некоторые коллеги нам писали: что это такое вы там открыли, как это _может быть?

Здесь требуется пояснение. Характер пульсации звезды — это как бы зеркало, в котором отражается строение ее глубин. Точно так же мы догадываемся, как устроен земной шар, изучая проходящие сквозь него сейсмические волны. Период и амплитуда пульсации звезды отражают ее природу столь же точно, как вес груза и длина нити — характер колебаний маятника. Особенно это хорошо видно на примере маятника Фуко, демонстрирующегося в Ленинграде, в Исаакиевском соборе.

А теперь представьте, что кто-то сделал «открытие»: маятник колеблется то быстрее, то медленнее. Любой мало-мальски понимающий в механике ответит: «Это невозможно!» И будет прав: ведь для подобного эффекта должны изменяться либо сила притяжения Земли, либо вес груза, или же длина нити, на которой он подвешен.

Так вот, до последнего времени теоретикам казалось, что строение Солнца они знают не хуже, чем устройство маятника Фуко. Используя так называемые общепринятые модели, они рассчитали — солнечная поверхность «не имеет права» колебаться с частотой, большей одного часа. А А. Северный и его коллеги доказали, что может.

— Наше открытие опровергает существующие модели Солнца — в этом его суть, — поясняет Т. Цап. — Если при дальнейших наблюдениях выяснится, что пульсации его поверхности радиальны — то есть Солнце раздувается и опадает наподобие шара, то можно будет утверждать многое. Во-первых, что плотность нашей звезды не увеличивается к центру, как принято считать, и Солнце почти однородный шар. И что температура его недр что-то около 6—7 миллионов градусов.

— А для того чтобы в недрах Солнца шел термоядерный процесс, — добавляет Котов, — нужен жар, по крайней мере, вдвое больший!

— Так как же ответить на вопрос: почему светит Солнце?

— Ответа действительно нет, — развел руками Цап. — Ведь наши наблюдения не опровергают термоядерную гипотезу.

— И не подтверждают, — добавил Котов.

— Так что же, будем пока придерживаться «старой веры»?

— Мы продолжаем работу. Проверяем полученные результаты новыми методами. Выясняем характер пульсаций Солнца. Одно дело, если оно, грубо говоря, приобретает то форму груши, то огурца; совсем другое, если поверхность нашей звезды вздымается и опускается, оставаясь сферической. В общем, еще один сезон наблюдений, — заключил Котов, — и все более или менее прояснится.

Я пожелал им солнечной погоды.

«Академик А. Б. Северный и его коллеги... — писал В. А. Амбарцумян, — сделали открытие первостепенного значения... Одно наблюдательное открытие такого рода, какое выполнено в Крыму, стоит больше тысячи неудачных теоретических работ, не имеющих под собой точной количественной основы. Будучи сам теоретиком, я решаюсь высказать это мнение откровенно».

«Давайте разберемся в том, что есть...»

Открытие. А. Северного и результаты эксперимента Р. Дэвиса поставили перед мировой наукой исключительно сложные проблемы. Ведь термоядерная гипотеза — фундамент целого корпуса в здании науки. Трудно представить, что случится, если он рухнет... Понятно, что многие из ученых не прочь как-то вписать эти открытия в существующую систему воззрений. Но как это сделать? И вообще, возможно ли?

И начались поиски теоретического выхода из создавшегося положения. Как уже упоминалось, может оказаться, что пульсации не радиальны. Это во многом упростит проблему (хотя и не снимет ее целиком): изменения фигуры звезды не так сильно выражают ее природу.

А если все же колебания Солнца радиальны, то, как считает астроном-солнечник Э. Кононович, можно предположить, что раздувается не все Солнце, а только его поверхностный, плавающий на магнитной подушке слой. Его, по расчетам ученого, могут раскачивать сильные вспышки в хромосфере.

Ведется теоретическая атака и на «нейтринный парадокс». Некоторые исследователи считают, что термоядерные процессы в недрах Солнца все же порождают нейтрино, но не, те, которые пытался «уловить» Р. Дэвис, а другие. Сейчас на Северном Кавказе готовится эксперимент по улавливанию этих «других» нейтрино.

И наконец, есть и еще одно предположение, выдвинутое американским физиком Фаулером. Потока нейтрино нет потому, что в современную эпоху «термоядерная топка» в Солнце не горит, — произошло не совсем понятное перемешивание вещества в солнечных глубинах. А почему же Солнце продолжает светить? За счет фотонов света, что вырвались из его глубин, когда топка еще горела... В общем, Фаулер прозрачно намекает, что если опыт Р. Дэвиса поставить этак через пять-десять миллионов лет, то результаты будут совсем другие, ибо топка должна со временем заработать снова.

Из гипотезы Фаулера, между прочим, следует, что на Земле сейчас... ледниковый период, ибо мы живем во времена холодного Солнца. Хотя другой американский ученый, Г. Симпсон, разрушает привычную схему: «Солнце горячее — на Земле теплее». Наоборот, возможна ситуация, когда из-за сильного испарения на Земле может стать даже холодней. Соотечественник Г. Симпсона Б. Белл вообще доказывает, что ледниковые периоды — следствие... усиления излучения Солнца.

Так кто же прав, чья гипотеза ближе к истине? Известно, что выяснить это может только эксперимент, новые наблюдения. Но из одних и тех же опытных данных делаются столь различные выводы... Один теоретик недавно пошутил: «Прекратите пока опыты, закройте телескопы — не нужно новых данных, дайте разобраться в том, что есть».

В таких случаях, как заметил еще Нильс Бор, требуется «безумная идея». И она не заставила себя ждать. Исследователи Хьюстонского университета в штате Техас (США) предположили, что в центре Солнца находится пресловутая «черная дыра»: она всасывает в себя понемногу солнечное вещество, выделяя необходимую для излучения Солнца энергию...

Когда с этой гипотезой познакомился молодой астрофизик в Крымской обсерватории, то он, человек отнюдь не консервативный, вышел из себя:

— Ну знаете ли! Если говорят, что вокруг нас летают «черные дыры», что Тунгусский метеорит был «черной дырой», — тогда все возможно! Но позвольте, как она забралась внутрь Солнца, если масса ее должна быть в десятки раз больше солнечной... Нет, простите, это не наука.

«Черная дыра», или коллапсар, — это такое предполагаемое сверхплотное тело, из гравитационных объятий которого не в силах вырваться даже луч света. Это «железная звезда», «гравитационная могила» — сюжет, обыгранный фантастами. Теоретики предполагают, что «черные дыры» и впрямь могут существовать, — это, так сказать, последняя стадия коллапсирующей сжимающейся звезды,— этакий мусоропровод вселенной, куда, как предполагают, провалилось уже немало звезд. Предполагают... Ибо коллапсары, похоже, еще не обнаружены: есть только кандидаты на роль «черной дыры».

Однако, если они все же будут открыты, трудно будет объяснить, как такой коллапсар мог оказаться в центре Солнца. Непостижимо!

Видимо, имея в виду подобные объяснения, американский астрофизик Д. Бакалл писал: «Было сделано немало предположений... Большинство из этих предположений авторам не стоило бы публиковать, если бы научный кризис не был таким сильным. Подозреваю, что многим из авторов было бы неловко упоминать о своих предположениях даже во время, отдыха со своими коллегами за коктейлем».

Неловко, если бы не кризис в астрофизике.

* * *

Уезжая из Крымской обсерватории, я зашел попрощаться с Валерием Котавым и Теодором Цапом.

— Что же это вы, — спросил я в шутку, — загнали своим открытием науку в тупик? Ну что я скажу читателям, как отвечу на вопрос: почему светит Солнце?

— Ответ найдем, нужно только поработать, понаблюдать. А насчет тупика не согласен, — ответил Валерий. — Ничего нет хуже времени, когда в науке все ясно. Вот встретились с трудностями, и все заработали, ищут, в чем дело... Тупик? А может, начало новой дороги? Может, мы стоим у ворот, которые только нужно открыть?

И я понял еще одно значение слова «открытие»: ученые открывают не только новый факт в науке или явление, они открывают дорогу в будущее, в завтрашний день науки.

Александр Харьковский

(обратно)

Удобная парка и странная шляпа

Летом прошлого года на острове Беринга (Командорские острова) работала экспедиция Ленинградского отделения Института этнографии имени Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР. Она изучала один из самых малых народов Севера СССР. ,

Мы пригласили в нашу «Кают-компанию» руководителя экспедиции кандидата исторических наук Розу Гавриловну Ляпунову и попросили рассказать о первых шагах работы на Командорах.

На острове Беринга шел дождь. Впрочем, на Командорах трудно представить день без дождя. И без ветра. Идем по улице поселка Никольское. Прохожие украдкой разглядывают нас: здесь, где все друг друга знают, новый человек сразу заметен. Ничего, пройдет время — знаю по экспедиционному опыту — к нам привыкнут, мы тоже привыкнем к никольчанам. Начнется работа. Для того мы и приехали сюда вдвоем с фотографом, чтобы приступить к изучению интересной группы здешнего населения — алеутов острова Беринга. Группа невелика — 300 человек, и живут они все в Никольском, единственном населенном пункте на Командорах (раньше алеуты жили еще и на острове Медном, но перебрались оттуда на остров Беринга). Зато, судя даже по первым впечатлениям, работа здесь будет трудная: нелегко пробудить в людях с современными профессиями и привычками память об ушедшей жизни народа, А без знания прошлого уклада со всеми маломальскими подробностями: как одевались, что ели, как заготавливали пищу впрок, как лечились и так далее и тому подобное, — этнограф не может проследить и восстановить эволюцию народа. Придется действовать в основном «методом опроса», и потому прежде всего важно сломать ледок настороженности, который встречает этнографа на новом месте.

Почему же нас интересовали алеуты Командорских островов?

...Командоры, когда их открыл Витус Беринг, были необитаемы. В 1826 году Российско-Американская компания переселила туда с Алеутских островов группу морских охотников — для промысла пушного зверя: котиков, каланов, песцов. С этого времени и начинается история командорских алеутов. Кроме них, привезли на острова еще несколько семей индейцев-тлинкитов. (Старики алеуты об этом знают, и в литературе мне тоже читать приходилось: «Ладыгины, Паньковы и Григорьевы — это алеуты, а Бадаевы — индейская фамилия». Боюсь, что некоторые юные знатоки и ценители «Одиноких Бизонов» и «Сидящих Мустангов» будут разочарованы...)

Алеутов привезли с островов Атту и Атхи. В то время Алеутские острова принадлежали России. Но в 1867 году Российско-Американская компания закончила свое существование. Аляска и Алеутские острова, где и живет сейчас большинство алеутов, были проданы Соединенным Штатам. Командоры с маленькой группой алеутов остались в пределах России. (Интересно отметить, что алеуты, живущие сейчас в США, сохранили фамилии, которыми их наделили русские миссионеры: Суворов, Голый, Черкешин, Дашкин. Имена у них, правда, чаще англосаксонские, так что сочетания получаются вроде — Стив Безъязыков, Джонни Прокопьев или Дженни Крюкова. В домах у них висят в красном углу иконы, в речи много русских слов, особенно названия блюд, которые теперь считаются там национальными алеутскими: «пироги», «блины».)

Почти 150 лет группа на Командорах развивается совершенно отдельно от других алеутов. Именно это делает ее для нас, этнографов, особенно интересной: ведь зная историю командорских алеутов, мы можем проследить общие закономерности формирования и развития этнической группы. А здесь уже сложилась самостоятельная алеутская народность. Со своим языком, даже двумя. На острове Беринга алеуты говорили не так, как на Медном: грамматика алеутская (корень не меняется, нанизываются окончания), а слова русские. На острове Медном больше было алеутских слов, зато грамматика складывалась под влиянием русской.

Все, что связано с алеутами, тем более любопытно, что мы имеем дело с народом, занимающим промежуточное положение между Старым и Новым Светом. Алеуты относятся к единому кругу народов Севера Тихоокеанского бассейна, которых в науке принято называть сейчас берингоморцами. Проблема берингоморцев очень сложная: тут и вопрос о том, как люди заселяли Северо-Восточную Азию и Америку, и вопрос древнейших контактов народов этого района, и вопрос о том, как двигалось население из Азии в Америку. Для того чтобы решить всю проблему, нужно разобраться в месте культуры алеутов среди культур этого района, а также попытаться понять их происхождение: откуда пришли они на Алеутские острова, кому они родственны.

Интересен этот народ и тем, что некогда он обосновался в экстремальных условиях: голые, безлесные острова с сильными ветрами, частыми штормами, постоянными туманами. И надо сказать, превосходно приспособился к жизни на землях, где все, казалось бы, против человека, где ничего не дается легко. Обосновались же алеуты здесь, очевидно, потому, что эти негостеприимные места были богаты морским зверем, рыбой и птицами. Отмели вокруг островов изобиловали моллюсками, морскими ежами, съедобными водорослями.

Культура алеутов — на Алеутских островах — неплохо изучена и описана. Поэтому интересно сравнить ее с культурой командорских алеутов; это тоже поможет выявить общие закономерности. Тем более что историю поселения на острове Беринга я знала довольно хорошо по литературе. Но литература литературой, а живое общение ничем не заменишь, и я надеялась выяснить: помнят ли старые островитяне хоть что-то о своей традиционной культуре? Может быть, удастся установить и какие-то новые факты.

Очень многие вещи в этнографии этого народа остаются пока загадочными. Например, одежда алеутов — не нынешних, конечно, потому что уже с середины XIX века их наряд не отличается от европейского. Я имею в виду ту, в которой увидели алеутов русские первооткрыватели островов.

Основной одеждой островитян была парка — одеяние, похожее на длинную рубаху. Носили парки и мужчины и женщины, но у женщин они были сшиты из меха, а у мужчин — из птичьих шкурок Эта одежда служила алеутам и постелью, и одеялом, и даже домом. Русский путешественник К. Хлебников в своих «Записках о колониях в Америке» пишет:

«Парка птичья изобретена ими в диком их состоянии, и ничего не может быть удобнее оной в отношении климата и образа их жизни. Сии парки довольно теплы, и как носят их вверх перьями, то дождь обыкновенно стекает и не промачивает мездру, которая к тому же выделана с жиром и нескоро позволяет впитываться воздушной влажности и мокроте. Ветра также не продувают насквозь шкуры; но, соединив парку с кишечной камлеей (1 Камлея — сшитая из кишок морских животных непромокаемая рубашка с капюшоном.), алеут долго в состоянии перенести ветер, холод и мокроту. Если же случается, что он довольно озябнет и парка смокла, тогда, войдя в юрту или на воздухе, садится на корточки, ставит в ноги плошку с жиром, опуская парку до земли плотно, накидывает также плотно и на голову. В час или еще скорее он согревается всем телом и вместе просушивает свою одежду».

Парка служит доказательством тому, как превосходно умели алеуты приспособиться к здешнему климату. Русский путешественник И. Вениаминов, который прибыл на острова отлично экипированным, сильно страдал тем не менее от холода и ветров в самых своих теплых одеждах из сукна и меха. Тогда он приобрел парку...

Но парку алеуты надевали на голое тело: ни штанов, ни обуви они не носили. Примерно так ходят в длинных своих рубахах некоторые народы Африки. Однако на Алеутских островах климат отнюдь не африканский! У других народов Севера — у эскимосов например, костюм которых считается идеальным для холодного климата, — одежда, так сказать, наглухо «засупонена». А у алеутов для Берингоморья костюм легковатый. Они, правда, изобрели удачный способ согреться, но... Вопрос остается: почему у них не было закрытой наглухо одежды? Может быть, это одно из доказательств того, что их предки пришли на острова из значительно более теплых мест? (Кстати, когда говорят о южном происхождении японцев, как аргумент приводят легкость их бумажных жилищ и ненадежный способ обогрева — жаровню с углями.)

Сейчас, конечно, когда алеуты — и у нас, и на Алеутских островах — носят такую же одежду, как и мы с вами, они нам этого объяснить не могут. Но в рассуждениях о прародине алеутов нельзя сбрасывать со счетов и этой непонятности их обычаев.

А головные уборы? Несмотря на неласковый климат, алеуты не носили шапок. Детям, правда, надевали на голову что-то вроде плотно прилегающего шлема. Русских алеуты называли «салигунгин» — «носящие шапки». У русских было множество вещей, которые должны были бы поразить островитян: огромные корабли с парусами, пушки и ружья, странная — для алеутов — одежда с блестящими медными пуговицами. Да и сам вид — высокий рост, бороды, голубые глаза, словом, все совсем другое, чем у алеутов или знакомых им эскимосов и индейцев... Так и напрашивается этакое название из приключенческих книг, вроде: «Хозяева гремящего огня» или «Люди с больших пернатых лодок». Но алеутов, судя по всему, пуще всего поразили шапки. Когда же охотники-алеуты выходили на байдарках в море, они надевали на голову что-то вроде козырьков или деревянные конические шляпы. В музее, в Ленинграде, собрана богатейшая коллекция алеутских шляп; на острове Беринга таких, конечно, не увидеть.

Сделать подобную шляпу было трудно. Нужно было найти необходимый материал, лучше всего выброшенный морем пень. Выдалбливали шляпу из цельного куска дерева. Инструменты были только каменные и костяные, поэтому мастер неделю упорного труда тратил только на то, чтобы превратить чурбачок в дощечку. Затем ее надо было согнуть. Для этого дощечку «проваривали»: клали в сосуд с водой и бросали туда раскаленные камни. Когда пластина приобретала коническую форму, сходящиеся ее края сшивали сухожилиями. Теперь следовало шляпу раскрасить. Краски у алеутов были минеральные и растительные, а замешивали их на сукровице. Иные краски приходилось выменивать на Аляске, и цена их была высока. Любимыми цветами алеутов были черный, темно-красный и зелено-голубой. Потом шляпу украшали еще искусно вырезанными костяными фигурками, изящными пластинками, вставляли торчмя сивучьи усы. Поскольку у сивуча всего четыре длинных уса, годных для украшения, то чем больше их поднималось — как антеннки транзисторов — сзади шляпы, тем лучшим охотником был ее хозяин.

Шляпам в Ленинградском музее почти по двести лет, а краски на вид совсем свежие. За такую шляпу давали иногда по три калга — раба. Денег, понятно, у алеутов не было, и стоимость вещи определялась количеством калгов, которых за нее давали: за байдарку — супружескую пару, за украшение — взрослого раба.

А поскольку рабами владела только родовая знать, то и шляпы приобретали люди с положением. И шляпа служила символом знатности. Простые же охотники носили козырьки.

Я так подробно говорю о шляпах потому, что это, если так можно выразиться, «самая алеутская» вещь.

Но зачем нужны эти шляпы или козырьки? Чем вызвана их необычная сильно вытянутая вперед и суженная к краю форма, откуда эти узоры, напоминающие орнаменты жителей Океании?

Некоторые этнографы считали, что шляпа защищает глаза охотника от яркого солнца или соленых брызг. Но у других народов — эскимосов, к примеру, — для защиты от солнца существовали «очки», которые сделать было куда легче. Более того, путешественник Вениаминов пишет, что в такой шляпе плавать по морю было просто опасно: ветер, ударив под нее, мог даже... опрокинуть байдарку.

Насчет алеутских шляп существовали и другие мнения. Во всяком случае, изучение их приоткрывает древние связи алеутов с индейцами и эскимосами. И в то же время показывает совершенно самостоятельное развитие алеутской культуры — очень уж непохожи они на то, что можно найти у соседних народов. Когда алеутов переселяли на Командорские острова, шляп из дерева они уже не носили. В моде были фуражки с лакированным козырьком, у женщин — платки. Но алеуты еще были тогда ловкими и бесстрашными морскими охотниками, выходившими на байдарках в море. Потому вряд ли стоило расспрашивать стариков на острове Беринга о шляпах и парках. Зато какие-то воспоминания об охотничьем быте могли сохраниться...

Есть у алеутов в культуре черты еще более удивительные. Например, их медицинские знания. Казалось бы, алеуты — народ, находившийся на довольно низкой ступени развития. (Путешественники XVIII века их так и называли «дикие». Для многих этнографов прошлого все, что не походило на привычное, европейское, представлялось в те не очень далекие времена варварским.) Так вот, в языке алеутов существуют названия почти всех костей и мускулов человека и большинства наружных и внутренних органов.

У них существовал обычай делать мумии умерших родственников; они вскрывали трупы рабов и убитых врагов — отсюда анатомические знания. Но алеуты знали и то, что кровь циркулирует в теле человека, а это отрицала еще европейская средневековая медицина. Они хорошо владели иглоукалыванием, пользуясь каменными ланцетами. Прекрасно умели массировать внутренние органы. (Этим занимались исключительно старухи.) Раны зашивали нитками из сухожилий. Список их медицинских достижений можно продолжать долго: тут и знание различных видов диеты, и многих трав, и кореньев. Алеуты считали воду источником жизни, особенно почитали морскую. Перед каждым важным делом они обязательно купались в море. Детей закаливали, купая в море круглый год.

А ведь у народов, с которыми общались алеуты, таких развитых медицинских познаний не было. Эскимосы южной и западной Аляски, правда, некоторыми медицинскими навыками обладали, но далеко не в том объеме, как алеуты, а уж центральные и восточные эскимосы полагались только на чудодейственную силу шаманов. Что же касается воды, то и эскимосы и чукчи ее боялись, и человека, выплывшего после крушения лодки в море, убивали — считали, что ему помогли злые духи.

Сравнение медицины алеутов и их соседей опять-таки может помочь нам разобраться в культурных связях алеутов.

Полтора месяца провели мы на острове Беринга. Говорить об итогах рано, эта экспедиция была лишь прелюдией к дальнейшей работе. И все-таки...

Мне удалось установить, что на острове Беринга люди старшего — а иногда и среднего — поколения многое еще помнят из алеутской народной медицины: травы, массаж, иглоукалывание.

Старушка Панькова мне рассказала две сказки — никем еще не записанные! — об орле и вороне. Рассказывала по-алеутски, сама себя и переводила. Еще пела. Сама глухая, поэтому просила дочь послушать магнитофон и все сокрушалась:

— По-русски-то так складно не выходит, как по-алеутски. Погоди-ка, дай-ка еще иначе скажу...

И старалась получше перевести, передать поточнее смысл.

Не раз ходила я с островитянами на берег моря. Отлив обнажал дно, и на песке жирно поблескивали буро-зеленые ленты водорослей. Кое-где проглядывали проплешины — там водорослей было меньше, и среди камней виднелись лакированные темные раковины. Для меня водоросли плохо различимы, а мои спутники, пожилые алеуты, сразу называли — какие съедобны, какие нет. Помнили они и как строить байдарки. Знали алеутские названия многих трав. Травы здесь так высоки — яркие, зеленые и очень сочные, — что в их зарослях можно заблудиться, как в лесу. Зато редкие деревья стелются по земле: тундра, и ветры дуют со всех сторон:

Подружилась я и со старым охотником-алеутом Григорьевым Сергеем Сергеевичем, большим знатоком местной истории и к тому же искусным резчиком по камню. Режет он миниатюрные скульптуры из мягкого местного «алеутского» камня.

Почувствовавшие ко мне доверие старушки посвятили меня в тайны национальной кухни: какие травки в пищу идут, как рыбу «сыровать». (Кстати, традиционная пища алеутов заслуживает пристального внимания: для человека, ею питающегося, не страшна цинга. Газета «Алеутская звезда» часто печатает алеутские рецепты. Они просты и — на Командорах — общедоступны: все нужное под рукой — морские ежи, водоросли, рыба.)

Многое еще предстоит нам узнать о прошлой и нынешней жизни алеутов. Но главное сделано: ледок настороженности растоплен. Я поняла это, когда однажды на улице Никольского меня окликнул старик алеут:

— Ты чего давно не заходила? Заходи-ка сегодня вечером...

В следующую свою экспедицию я уже еду к алеутам острова Беринга как к старым друзьям и знакомым, с которыми мы вместе будем делать одну работу.

Записал Л. Минц

(обратно)

Вечные полотна

На полу — яичная скорлупа, апельсиновые корки, растоптанные креветки, ботва, огрызки яблок, гнилые помидоры даже...

И грязь эта не где-нибудь — во дворце. И не на кухне, а в столовой, в столовой самого царя. Царя могучего государства Пергам. И ходят по столовой без опаски, не глядя под ноги. И мусор в зале лежит уже много лет, и убрать его не может никто, хотя убирают здесь часто и тщательно. Ибо мусор этот — всего лишь иллюзия. Его нет, а есть творение большого художника.

Пол в столовой дворца пергамских царей — огромная мозаичная картина. Выполнил ее в конце II века до нашей эры один из самых известных мастеров своего времени, Сосос. Называется мозаика «Осаратос ойкос», что значит «Неприбранная комната». Сам дворец не сохранился, но до нашего времени дошли описания и некоторые римские копии мозаик темы «Неприбранная комната».

Нетускнеющие картины, сложенные из маленьких кусочков различных пород камня и стекла, известны давно. Самая ранняя древнегреческая мозаика относится к IV веку до нашей эры, однако она уже настолько совершенна, что не могла быть первой и самой древней работой в Греции.

Римляне, признанные поклонники греческого искусства, не только тщательно копировали работы старых мастеров, но и продолжали традиции, творчески развивая их. Риму полюбился мрамор. Комбинируя крохотные — 5—10 миллиметров — кубики из разноцветных пород камня, мастера добивались большого декоративного эффекта.

Со временем римские работы начинают значительно отличаться от греческих. Эллинские традиции ориентировали на реалистическое изображение, то есть если это Геракл, то рельефно показана вся могучая мускулатура, если это сцена из комедии, то герои обязательно размещены в пространстве, сохранена перспектива. Все объемно и убедительно.

Прямолинейных римлян это смущало. Они в отличие от греков довольно часто ходили в сапогах, и мысль о тем, что наступать приходится на великолепную, почти живую фигуру Венеры или Юпитера, им, видимо, была неприятна. Во всяком случае, постепенно римские мозаики становятся более декоративными, менее реалистичными в построении, более плоскостными и условными. Этот период совпадает со временем расцвета и упадка империи.

После победы в Пунических войнах на месте уничтоженного государства Карфаген была образована римская провинция «Африка». В 46 году до нашей эры было присоединено еще одно государство — Нумидия — под названием «Новая Африка». При императоре Октавиане Августе (I век до нашей эры) был вновь отстроен Карфаген, ставший крупнейшим городом империи. Северную Африку того времени стали называть житницей Рима; росли города — во II веке нашей эры их насчитывалось около двухсот. Все говорило о новом подъеме.

Мозаика в Северной Африке была хорошо известна и раньше. Карфагеняне, например, пользовались кусочками камня неправильной формы, а в Александрии добавляли еще и синее стекло. Но Рим принес изобилие. По выражению современников, Африка оказалась вымощенной мозаикой. Характерно, что здесь этот вид искусства получил большее развитие, чем в метрополии. В это время в Италии господствовала черно-белая, контрастная техника, а на территории современного Туниса — многоцветье красок, богатство сюжетов — мифологические сцены охоты, рыбной ловли.

...Огромное панно — на слона напал питон, гигант пытается разорвать стальные кольца. Двое охотников несут убитого вепря, рядом бегут гончие. Псы преследуют кабана. Геркулес, венчаемый Викторией. Лев в окружении злаков: он очень-очень злой, с растрепанной привой, круглыми глазами, оскаленными зубами. Амуры ловят рыбу. В Древнем Риме амуры часто изображались в виде подростков в туниках, копирующих занятия взрослых. В V веке, на заре христианства, мозаика появляется на надгробных плитах — живший в это время в Северной Африке один из «отцов церкви», Августин, санкционировал мозаику как средство религиозного воздействия.

Но в том же веке Карфаген был завоеван вандалами Гензериха. Пришельцев с севера, германцев по происхождению, раздражали все эти выкрутасы с узорчатыми полами и бассейнами. Для них не было ничего приятней, чем, пустив оливковую рощу на дрова, запалить посреди какого-нибудь из залов великолепный, огромный, черно-дышащий — очистительный и магический — костер.

Это время характеризуется заметным упадком африканской мозаики.

В сценах, когда-то полных жизни и оптимизма, теперь царит сухой аскетизм. Часто появляются орнаментальные произведения — плетенки, «павлиньи перья», сочетания геометрических фигур и христианских символов. Все это несет явные черты застоя и упадка.

Возрождение монументальной мозаики наступило с победой в VI веке императора Юстиниана над вандалами и присоединением африканского побережья к Византии.

Константинопольские мастера в своих работах широко комбинировали различную технику, применяли многие породы драгоценных и полудрагоценных камней, цветное и прозрачное стекло, благородные металлы, разноцветные связующие основы и грунты. Сохранился портрет самого Юстиниана с членами семьи и охраной. Многофигурное панно насыщено богатством красок. Несмотря на строго фронтальную композицию, используя цветовое решение, автор добился крайней степени выразительности. В орнаментальных мотивах этого времени заметно влияние восточных вкусов.

Возрождение, однако, было недолгим. Постоянные набеги варваров на цветущие африканские владения Византии в конце концов положили конец творческим поискам. Как только бывал собран урожай, появлялись обросшие рыжими космами молодцы в рогатых шлемах. Поражала их редкая способность так качественно грабить и так много утаскивать. Вслед за европейцами двинулись арабы. У этих никакой системы не было, зато была скорость и настойчивость. В 698 году под ударом войск Гассана пал Карфаген. А с ним и все романское искусство Северной Африки.

Возникали лишь иногда отголоски прошлого: например, в X веке халиф Обейд эль Махди украсил свой дворец мозаикой орнаментальных мотивов в виде геометрических фигур, очень напоминающей традиции византийского искусства.

Время не сохраняет ткань, дерево, кожу, железо; не щадит мебель, одежду, обувь, оружие, орудия, росписи, посуду, книги, жилища — почти ничего.

В природе очень мало материалов, способных в нетронутом виде донести творческую мысль своей эпохи. Один из них золото. Ценность его в том, что, разглядывая, например, многофигурный античный золотой сосуд, мы видим то же самое, что и ее создатель. Тогда приходят ясность и уважение.

Другой материал — камень. Но камень — далеко не всякий и не в любом виде. Мозаика! Сцементированные раствором стальной прочности маленькие кубики упорно сопротивлялись времени. Действительно, для того чтобы уничтожить бесценную Александрийскую библиотеку, надо было всего лишь поджечь (здание. А что можно сделать с мозаикой — этой овеществленной творческой мыслью? Она не поддавалась ни заступам, ни огню. Она продолжала жить и под развалинами, краски ее не приглушили тысячелетия. И каждый год Археологический департамент Туниса открывает все новые и новые каменные полотна.

...Восточное разнообразие безгранично. Порожденное бесчисленными народами бесконечное количество форм, могущих разбиваться дальше без видимых границ и рождать новое, всегда в конце концов привлекало ищущих. И в эпоху кризисов и поисков Европа часто поворачивалась лицом на Восток.

Это один из выводов научной конференции, прошедшей в Государственном музее искусства народов Востока после экспонирования выставки мозаики античного Туниса. Экспонаты выставки двенадцать лет разъезжали по многим странам Европы и Америки; у нас в стране ими любовались тысячи москвичей и ленинградцев.

Выводы конференции были строго научны и осторожны, но мы позволим себе заглянуть за кулисы выводов.

На берегу Средиземноморья поднимается мощное государство, бывшая финикийская колония — Карфаген. Его известный общественный деятель и мыслитель Ганнибал значительно повлиял на римскую культуру и даже искусство. Правда, в данной ситуации он выступил не как оратор, а как практик. Но его разрушительные походы в Италию способствовали возникновению и развитию тесных контактов двух больших партнеров.

Итак, Карфаген, «столица» античной мозаики Африки — конгломерат финикийцев, греков и местного населения — влияет на Рим, а Рим на Карфаген. Причем взаимовлияние это разнообразнейшее. Выходцы из «Римской Африки» неоднократно выдвигались на самые высшие посты империи. Например, Клодий Альбин, Септемий Север — императоры. Постов выше не существовало. Естественно, эти люди поощряли направления в искусстве им понятные и привычные.

Итак, есть культурная цепь: эллинское искусство — финикийское — римское.

Но появляется новое обстоятельство. Палестина, Ливан, Северная Африка — центры раннего христианства, как говорится, его отчий дом. Здесь религия родилась и окрепла, а окрепнув, стала прибирать к рукам искусство и через него влиять на души паствы. А потом христианство пришло в Европу и наложило свою тяжелейшую длань на все сферы жизни, одновременно принеся с собой много самобытного, оригинального, настоянного в жарких пустынях Африки.

XX век — век ревизии устоявшихся в науке стереотипов. Мы иногда неожиданно для себя находим многое из того, мимо чего в свое время прошли наши предшественники. Видимо, настала пора переосмыслить влияние Востока не только на мировую цивилизацию вообще, но и на европейскую в частности. Следует переоценить его вклад, который уже сейчас видится значительно большим, чем это принято было считать.

О. Плетнев, научный сотрудник Государственного музея искусства народов Востока

(обратно)

Рассвет в дебрях буша

Продолжение. Начало в № 10.

После первых ошеломляющих фраз Коста Майк уже овладел собою.

— Мы останемся в форте еще дней десять, от силы — две недели, — тянул Коста слово за словом. — В форте уже пущен слух, что наш вертолет сломался и мы ждем запасные части.

Майк сдержанно кивнул:

— Это ваше дело, сеньор капитан.

— Но и вам придется принять участие в нашей маленькой игре, — продолжал Коста. — Теперь комендант форта — вы, и не удивляйтесь, если придется заниматься не только защитой бетонных коробок от мятежников. К вам будут приходить черные... из буша. Они будут приносить вам донесения, которые приказано передавать коменданту. Только коменданту. Гомеш... во всяком случае, мы не успеем сообщить о смене адресата.

Письма из джунглей

Все эти вечера Елена и Евгений проводили вместе на вилле советника. Мама Иду даже настояла, чтобы на время отсутствия отца Евгений перебрался сюда жить.

По утрам, когда еще не было жары, они ездили купаться на океан, мили за три от дома, на велосипедах. Они мчались по твердым, как бетон, тропинкам сквозь плантации кокосовых пальм.

Наплававшись вдали от берега, они медленно возвращались и, дождавшись хорошей крутой волны, ловко выкатывались на ее гребне на сероватый влажный песок.

Потом они лежали на песке, а вокруг была тишина: лишь ритмично шлепались о берег теряющие силу волны, шипела убегающая пена. Мир был необъятен в своей тишине и прозрачности.

— Молодые люди, так недолго и сгореть! — вдруг раздался над ними чей-то веселый голос. — Наше солнце белой кожи не любит.

На берегу, повыше их, там, где кончалась кокосовая роща и начинался песок пляжа, стоял африканец в костюме «сафари», Он казался очень высоким из-за своей невероятной худобы и непропорционально маленькой головы на узких плечах.

— Доброе утро, мисс Мангакис, доброе утро, товарищ Корнев! — учтиво поклонился, подойдя к молодым людям, африканец и приветливо улыбнулся. — Майор Араухо, начальник контрразведки армии Республики Гидау.

Голос его был мягок, добродушен, хотя в нем и проскальзывали легкие насмешливые нотки, словно он все время посмеивался сам над собою.

— Извините, что я помешал вашему уединению. Видите ли, должность у меня такая, что ни мне к вам, ни вам ко мне лишний раз заходить не следует.

Араухо опять засмеялся, но, сразу же оборвав смех, достал из нагрудного кармана два сложенных пополам конверта. Один протянул Елене, другой — Евгению.

На нежно-голубом конверте с алжирской маркой юноша увидел крупные, размашистые строчки адреса, написанные отцом: «Е. Корневу, г. Габерон, Республика Богана».

— Отец в Алжире? — поразился Евгений.

— А у мисс Мангакис письмо из Нью-Йорка.

— Но... — хотела что-то сказать Елена.

— Нет, мисс! — почти торжественно провозгласил майор Араухо. — Ваши родители в Освобожденной зоне Республики Гидау. А конверты... Конечно, конспирация не бог весть какая, но, попади они в лапы тугам, тем пришлось бы поломать себе головы.

Отец писал Евгению, что дела идут на поправку. Сын мамы Иду извлек из ноги четыре пули. «Отличные сувениры!» — шутил отец; а через неделю пойдет караван с ранеными, с которым отправят в Богану и его. Если все будет хорошо, он успеет как раз к самолету в Москву. Ему, Евгению, надо заказать билеты и заняться упаковкой вещей. Жаль только, что не удастся побывать на церемонии провозглашения независимой Республики Гидау.

Было в письме и о том, что Евгению уже восемнадцатый год, он взрослый и отец надеется, что он больше не будет делать глупостей — намек на недавнее путешествие с мамой Иду.

Елена, прочитав свое письмо, обратилась к майору:

— Мистер Араухо, не знаете ли вы, что с... — Елена опять взглянула на Евгения, и он понял, о ком сейчас пойдет речь, — что с Майком?..

Но начальник контрразведки предостерегающе выставил ладонь.

— Не продолжайте, мисс Мангакис. Есть вещи, о которых не следует говорить даже в таком уединенном месте и даже со мною. Ведь вы же знаете, что капитан Морис отпустил вашего друга не случайно?

Араухо сделал многозначительную паузу, и Елена почему-то поспешно кивнула.

Африканец перевел взгляд на Евгения:

— Надеюсь, вы объясните мисс Мангакис, что идет война и разведчикам в ней приходится труднее, чем партизанам, действующим в буше. Ваш друг вернулся в форт, и я жду вестей от него. Так что... — Араухо улыбнулся широкой и приятной улыбкой, — не будем терять связи. Как только я получу от него весточку, я сейчас же дам вам знать. Договорились?

Последний бой Мелинды

Мелинда готовила обед. В камине на вертеле жарился козленок. Заметив стоящего на пороге Майка, она вытерла руки о полосатый передник и сказала сухо:

— Обед будет готов через час. Майк глянул через плечо: никого не было.

— Мадам, сегодня утром я... мне передали записку. Капитан Коста ждет ее. Это очень важно, мадам, или я чего-то не понимаю...

Он поспешно достал листок бумаги.

— Вот... Я переписал ее, ведь если записка не попадет к капитану Коста, кто знает, что произойдет!

Мелинда пробежала взглядом записку. Скомкала и швырнула в камин.

— Сынок! Мы знали, ты — честный парень. Теперь-то ты понял, почему я не могу уйти? — кивнула Мелинда на камин, где от пепла сгоревшей бумаги не осталось и следа. — Туги что-то затевают, чтобы сорвать провозглашение независимости. Теперь отдай записку капитану Коста — все будет в порядке.

И она поспешно повернула вертел в камине: козленок начал подгорать.

— Человек, что принес записку, обещал прийти за ответом в сумерки, — сказал Майк в спину Мелинде.

— И это сообщи капитану Коста.

Майк, вздохнув, вышел из кухни. События захлестнули и повлекли его. И вот теперь, если не сам капитан Морис, то Мелинда, резидент мятежников, дает ему указания. А самое главное, он выполняет их совсем не против собственной воли.

Капитана Коста он нашел на крыше дома. Уютно устроившись в шезлонге под большим ярко-зеленым куполом пляжного зонта, капитан читал какую-то книгу.

— Вы хотите мне что-то сообщить? — спросил капитан и кивнул на табурет.

— Сегодня утром я получил записку, — сухо сказал Майк, продолжая стоять. — Кто-то сунул ее мне во время похорон коменданта.

— И вы до сих пор молчали? — вскочил Коста. — Где она?

Майк передал ему шариковую авторучку. Капитан, опустился в шезлонг. Привычно достал из авторучки тонкий листок, вынул из внутреннего кармана плоский кожаный футляр, внутри которого оказалась лупа.

— Так...

Он прочел записку несколько раз и поднял взгляд на Майка.

— Вы читали?

Майк кивнул.

— Н-да... — Коста посмотрел на него с интересом. — А вам не кажется, капитан, что вы слишком часто оказываетесь на пути у нашей контрразведки? Десант в Богане, операция «Под белым крестом Лузитании» и теперь... операция «Феникс»?

Взгляд Коста был холоден.

— Вы убили майора Хора, убили Фрэнка Рохо... Следующим, вероятно, буду я?

— Не говорите глупостей, капитан!.. «Свечу погасим на рассвете дня Д. Жук должен ждать в известном квадрате. Подтвердите две цифры», — прочел Майк на память. — «Свеча» — «кэндал» по-английски. Вы хотите убрать Кэндала? Значит, это и есть операция «Феникс»?

— А вы догадливы, — иронически обронил Коста. — Но почему так взволнованы?. Убрать лидера мятежников — что в том плохого? Вам не нравятся наши методы — заговор, наемные убийцы? Успокойтесь, мы постараемся заполучить Кэндала живым. Если вы такой догадливый, то могли бы предположить, что под «жуком» подразумевается вертолет...

Он махнул рукою в сторону «алуэта».

И в этот миг прямо под ними, в доме, гулко ударил выстрел. Затем еще один и еще...

— Дьявол!

Коста мгновенно выхватил пистолет, оттолкнул Майка и легко перепрыгнул через бетонный парапет, окружавший площадку на крыше.

— Прыгайте! — донесся снизу его голос.

Не раздумывая, Майк последовал его примеру. Он видел, что Коста с пистолетом в руке крадется к двери вдоль стены дома. Вот он, выставив пистолет, собрался было сделать последний шаг, но дверь распахнулась, и из нее выскочил полуодетый майор Коррейя.

Следом за ним на пороге показалась Мелинда с пистолетом в руке. Увидев капитана Коста, она выстрелила в него почти в упор, но тот на долю секунды опередил ее, бросившись наземь.

В следующее мгновенье Мелинда захлопнула дверь, послышался скрежет задвигаемого изнутри засова.

— Сюда! Под стену! — крикнул майору Коста. — Да скорее же, ради дьявола, пока она не начала стрелять из пулемета...

Майор прыгнул к нему и оказался в «мертвой зоне» под стеной.

— Что произошло? — резко спросил Коста.

— Я спал, — растерянно мотнул головой Коррейя. — Вдруг стрельба. Там, где кабинет коменданта. — Я — туда. Смотрю — дверь открыта, на полу — полковник, кровь так и хлещет, а она — с пистолетом...

— И вы бежать? — иронически прищурился Коста.

— Посмотрел бы я на вас! — обозлился майор. Страх сделал его необычно разговорчивым. — Это же разъяренная ведьма с «береттой». Говорил я полковнику: «Не лезь ты к ней, что тебе, других баб мало!» Ну и вот...

— Значит, полковник... — многозначительно сказал Коста.

— Да, я лег спать, а он пошел. «Тоже, — говорит, — баронесса! Сейчас эта полукровка у меня попляшет: давно, мол, мы должны ее арестовать...»

— Идиот!

Разъяренный Коста оторвался от стены, выпрямился и обернулся к Майку:

— Вы слышали, капитан? Вот такие скоты и довели нашу страну до нынешнего позора. И это любимчик командующего, арбитр в вопросах офицерской чести! — Он опять обратился к майору:— А вы почему его не остановили? Да, мы прибыли сюда с приказом арестовать эту женщину. Но я добился отсрочки: нельзя настораживать мятежников перед началом операции.

— Он хотел ее только припугнуть... Он прямо облизывался, когда видел ее, — пробормотал Коррейя. — Да... это был большой грешник, вы же знаете.

— Вот и отгрешил! — мрачно заметил Коста.

— Прежде всего надо выкурить эту ведьму, — посоветовал Коррейя. — Она убила офицера!

— Вы видели этого храбреца? — капитан обернулся к Майку. — И заметьте, что роль «выкуривателей» он великодушно оставляет нам.

Коррейя оскорбился.

— Господин комендант! — приказал он Брауну. — Как старший по званию, я приказываю вам оцепить дом и взять его. Штурмом. Исполняйте!

Майк вяло козырнул и пошел к блокгаузам. «Мелинда... Она застрелила этого подонка с маслеными глазами, и теперь спасти ее могло только чудо. Бежать из форта, пробиться сквозь кольцо солдат невозможно. Вот если бы уговорить ее сдаться... Сохранить ей жизнь сейчас — потом-то уж он спасет ее, пусть даже ему придется застрелить Коста и длинноносого майора...»

...Командос залегли вокруг дома, превратившегося в неприступную бетонную крепость. Мелинда умело использовала арсенал, оказавшийся в ее распоряжении: из узких окон-бойниц торчали стволы пулемета и нескольких автоматов.

Длинными пулеметными очередями она прижала командос к земле. И сколько майор Коррейя ни орал на солдат, те не поднимались в атаку. Они не хотели погибать из-за сумасшедшей бабы.

Солнце пекло все сильнее, лежать под его палящими лучами, уткнувшись носами в пыль, становилось невыносимо. И, понукаемые сержантами, командос мало-помалу стали подбираться к дому.

Когда до его стен оставалось метров триста, они вскочили и под прикрытием пулеметов, бивших по окнам со сторожевых башен, бросились в атаку. Мелинда подпустила их метров на двести, а потом меткими, жесткими очередями принялась расстреливать — твердо и спокойно.

Наступавшие бросились на землю, ровную, гладкую землю строевого плаца, на котором можно было укрыться лишь за трупами убитых. Несколько командос попытались было обойти дом.

Взвалив на себя тела убитых, закрываясь ими словно щитами, они поползли под прикрытие «алуэта», стоявшего между ними и домом.

Тут Коста вырвал мегафон из рук майора:

— Отставить! Эй, вы, там, у «алуэта»! — рявкнул он, и голос его прогремел над плацем.— Назад! Немедленно!

Командос замерли. Потом стали неохотно отползать. Мелинда прекратила огонь.

— Если она подожжет вертолет, нам снимут головы! — жестко сказал Коста майору. — Вы с полковником уже поставили операцию «Феникс» под угрозу срыва, а теперь хотите сорвать окончательно, оставив меня без машины! Придумайте-ка лучше что-нибудь другое!

— Может быть, попытаемся уговорить ее сдаться? — собравшись с духом, предложил Майк. — Я знал ее покойного мужа. И если бы я попробовал... В конце концов, она вдова офицера и защищала свою честь. Мы можем гарантировать ей беспристрастное судебное разбирательство.

Коста опустил голову, задумался, поднял взгляд на Майка:

— Что же, попробуйте, капитан...

Майк козырнул, вышел из блокгауза и во весь рост пошел через залитый белыми солнечными лучами плац. Он не замечал пота, заливавшего ему глаза, не слышал своих шагов, гулко отзывавшихся в мертвой тишине плаца.

— Мадам, — тихо сказал он, подойдя к окну. — Это я, капитан Браун.

— Вижу, сынок, — донесся в ответ спокойный голос Мелинды. — Ты пришел уговаривать меня сдаться, ты хочешь попытаться спасти мне жизнь?

— Да, — растерялся Майк, — у них огнеметы, гранаты со слезоточивым газом — сопротивляться бессмысленно... А это все-таки шанс.

Мелинда тихо засмеялась:

— Спасибо, сынок. Но я свое дело уже сделала, а ты только начинаешь. Твоя жизнь сейчас нужнее Африке, чем моя... Слушай внимательно. Сегодня вечером, в сумерки, иди к могиле моего мужа. Письмо, которое даст тебе капитан Коста, отдашь первому, кто подойдет к тебе. Но наш человек будет вторым. Он сделает все, что нужно. А теперь уходи, я знаю, что мне делать. А им скажи, что я выйду. Пусть ждут.

И сразу же послышались ее шаги, удаляющиеся в глубь дома.

Весть о том, что Мелинда решила сдаться, поразила Коста.

— Хм... А я-то думал, что знаю этих людей! Не в их характере сдаваться... Господин майор, берите мегафон и прикажите командос не стрелять. Эта женщина нужна нам живой!

Тишина длилась минут десять. Майк начал нервничать. Наконец дверь комендантского дома отворилась, и на пороге появилась Мелинда.

Несколько секунд она не двигалась, прикрыв от солнца глаза козырьком ладони, потом сделала шаг, другой, медленно, но уверенно. На ней был тот же черный вдовий наряд, в котором она шла за гробом мужа.

Командос, словно потрясенные видом ее скорбной фигуры, медленно поднимались с земли, все еще держа автоматы наготове.

Она шла прямо на солдат.

Майк рванулся было навстречу, но капитан Коста крепко стиснул его локоть:

— Подождите...

Мелинда оказалась метрах в пяти от цепи командос. Вдруг она отбросила черную вдовью шаль, неловко, по-женски, закинула руку — и медное, пламя разорвалось в цепи солдат. Она не успела швырнуть вторую гранату: свинцовый вихрь сбил ее с ног, и Мелинда упала в красную пыль.

Майк застыл в ужасе, не чувствуя, как побелевшие пальцы Коста впились в его локоть.

Оборванная нить

Незадолго до сумерек Коста вошел в кабинет коменданта, где Майк уединился сразу же после того, как африканцы во главе со священником забрали тело Мелинды.

Лицо Коста было холодно и спокойно, словно ничего не произошло.

— Майор совсем расклеился,— сказал он, снимая фуражку и ногой пододвигая себе стул. — Он не годится для операции.

— К сожалению, не могу вам ничем помочь, капитан! — холодно отрезал Майк.

— Что ж... — Коста странно улыбнулся. — Но вы, надеюсь, не забыли, что сегодня в сумерки у вас встреча с агентом?

Майк лишь вздохнул в ответ.

Коста достал из внутреннего кармана мундира пластмассовую авторучку, развинтил ее, вынул из-под стержня полоску тонкой бумаги и вместе с лупой протянул Майку.

— Вы теперь в курсе операции, и у меня нет оснований не доверять вам.

Крохотные буквы казались выпуклыми в голубоватом стекле лупы: «Начало операции отложить, необходимо доработать детали. На случай неожиданностей продолжаем слушать в то же время на тех же волнах».

— Будем надеяться, что ничего неожиданного не произойдет в ближайшие два дня, — продолжил Коста. — Я вам еще не говорил, что нам придется на некоторое время расстаться с «алуэтом»? Завтра отправим в Гидау тело полковника, а этот раскисший майор, от него здесь все равно нет толку, пусть сопровождает убитого.

Последние фразы Коста произнес так, будто ожидал согласия Майка, и Майк кивнул.

— Вот и отлично, — сдержанно сказал капитан.

Он взял у Майка бумажную ленточку, собрал авторучку и положил ее на стол.

— Теперь вы понимаете, почему я откладываю операцию? Эта история со вдовой коменданта... Как некстати все произошло!

В голосе Коста было искреннее сожаление, и Майк так же искренне согласился с ним.

Странным все-таки был этот капитан! То высокомерный и заносчивый, то такой, как сейчас... Какой? Майк не мог подобрать слов.

— Человек, передавший вам записку, должен встретиться с вами в сумерки. Передайте ему вот это и сразу же возвращайтесь.

Коста протянул Майку авторучку.

— Радисты связываются с Гидау, — сказал он уже с порога. — Я сообщу о смерти полковника де Сильва.

Браун вышел из дома, как только воздух стал за окном сиренево-серым. Он постоял у двери, окинул взглядом пустынный плац, в пыли которого все еще были видны длинные извилистые полосы: следы командос, ползших навстречу пулеметным очередям, неглубокая ямка — след разорвавшейся гранаты.

Никого не заметив, Майк двинулся направо, мимо «алуэта» — охраны около вертолета не было — к кладбищу. Он дошел до могил, когда уже стемнело, хотя весь путь неторопливым шагом занял минуты три-четыре, не больше. Потом медленно пошел назад, решив продолжать эту вынужденную прогулку еще минут десять — ведь встреча была назначена в сумерки.

Вот и «алуэт» — как раз на полпути между кладбищем и домом.

— Сеньор комендант! — неожиданно услышал он голос рядом с собою, и от машины отделилась тень. — Это я... Скорее!

Майк оглянулся. Второго поблизости не было.

«А вдруг наши не перехватят записку? — мелькнула мысль. — Вдруг я что-нибудь не понял в словах Мелинды?»

— Скорее! — повторил агент. Майк сунул ему авторучку.

Агент поспешно схватил ее, и в тот же момент из-за вертолета вынырнула еще одна тень.

Первый резко обернулся, выставил вперед руку, но она отлетела, отброшенная ударом, вверх. Еще удар, и он повалился в пыль.

Нападавший склонился над агентом.

— Стой! — прогремел голос капитана Коста почти рядом. — Стой!

И тотчас позади Майка вспыхнула редкая цепь фонариков: их тонкие лучи уперлись в фигуру человека, бегущего к блокгаузам через пустынный плац. Автоматная очередь вспорола тьму, и веер огненных нитей хлестнул по фонарям.

— Не стрелять! — крикнул Коста. — Из форта ему не уйти!

Майк, выхватив свой пистолет, в растерянности стоял над стонущим агентом.

«Второй наш», — опять вспомнились ему слова Мелинды.

— Из форта ему не уйти, — повторил Коста.

А этот отлежится и понесет новый приказ в Габерон заговорщикам!

И, вытянув руку, Майк выпалил всю обойму в темноту, туда, где в пыли корчился агент.

Подскочивший Коста схватил его за руку.

— Вы сошли с ума! Вы убили нашего человека!

Командос бежали на выстрелы, не зажигая фонарей.

«Боятся», — злорадно подумал Майк и обернулся к капитану.

— Ваш человек хотел убить меня! — зло бросил он.

Затем Майк взял фонарик из руки не нашедшего что ответить капитана, стал на колени над телом убитого, зажег свет и принялся обшаривать его карманы. Авторучки с запиской не было.

— Вы оборвали связь, — грубо бросил Коста и обернулся к командос: — Никого из форта не выпускать. Мы должны найти...

Он не сказал что, махнул рукой и, резко повернувшись, быстро пошел в дом.

Заговорщики торопятся

Кваме Араухо расправил тонкую полоску бумаги, лежавшую перед ним, и задумался: решение требовалось принять срочно. Судя по тому, что было в записке, дело зашло слишком далеко.

Он тяжело вздохнул и поднял взгляд на сидевшего перед ним старика священника," босоногого, в пыльной и рваной, некогда лиловой рясе, подпоясанной старой, разлохматившейся веревкой.

Глаза старика были полуприкрыты, сухие губы потрескались, он дышал широко открытым ртом.

— Устали, падре? — сочувственно спросил начальник контрразведки.

Отец Игнасио кивнул:

— Мне трудновато бегать по бушу, сын мой...

— Вы знаете, что здесь написано?

— Ты не доверяешь мне, сын мой? — старик поправил тяжелый бронзовый крест, висевший на впалой узкой груди.

— Просто хочу понять, падре, как вы, клерикал, пошли на сотрудничество с нами, с атеистами.

— Мелинда верила в бога, но разве это мешало ей...

Араухо нетерпеливо перебил его:

— Да, да... Она была патриоткой, настоящей патриоткой. И она делала большое дело. — Начальник контрразведки опять кивнул на полоску бумаги, которую разглаживал своей сухой ладонью. — И все же кое-что мне продолжает оставаться неясным во всей этой истории. Я должен задать вам несколько вопросов, падре. Вы рассказали мне, что Майк Браун сообщил содержание записки Мелинде. Ни с того, ни с сего. А если это провокация?

— Капитан Браун — честный человек, — твердо ответил священник. — Мелинда верила ему.

— Но какие для этого основания?

Священник упрямо нагнул голову:

— Разве не капитан Морис отпустил его в форт после того, как эти собаки из «Огненной колонны» получили по заслугам? Капитан Морис верил в него.

— Да, я знаю об этом, — помедлив, согласился Араухо, — но почему вы напали на агента в форте, а не выследили его потом в буше? И почему капитан Браун застрелил его?

— У нас не было времени, чтобы сообщить об агенте нашим людям в буше. И если бы капитан Браун не застрелил его, кто знает, может быть, он пришел бы к заговорщикам раньше меня.

Отец Игнасио говорил тихо и спокойно, резкий тон начальника контрразведки, казалось, не производил на него никакого впечатления.

— Но вы рассказывали, что капитан Коста следил тем вечером за Майком Брауном. Значит, туги его в чем-то подозревают?

— Я сказал, что это было похоже на засаду, сын мой, — все тем же ровным, терпеливым голосом ответил священник. — Может быть, туги...

— ...знали, что вы хотите напасть на их агента, — закончил за него фразу Араухо. — Но от кого?

Начальник контрразведки многозначительно замолчал. Когда он заговорил снова, голос его был полон металла:

— Только Майк Браун и Мелинда знали, что от нас... с нашей стороны, — поправился он, — пришел человек с запиской. И уж конечно, не от Мелинды могли узнать об этом туги! Значит, — он опять сделал многозначительную паузу, — ...туги ведут какую-то хитрую игру. И скорее всего их цель — убедить нас в, том, что в наши ряды пробрались предатели.

Он доверительно наклонился к священнику:

— В интересах дела необходимо, чтобы, кроме меня и вас, об этом никто ничего не знал. Вы меня поняли?

Отец Игнасио бесстрастно кивнул. Араухо помог ему встать со стула и, поддерживая за локоть, повел к двери.

— Да... — вспомнил он у самого порога. — Часа через три вы мне понадобитесь, падре. Здесь неподалеку есть хижина. Спросите любого, как пройти к местному знахарю. Это наш человек. Скажите ему, что вы пришли от брата, страдающего зубной болью. И располагайтесь там как дома. Я найду вас...

Начальник контрразведки стоял у окна и наблюдал за отцом Игнасио, пока священник устало пересекал плац.

Затем Араухо вернулся к столу, сунул записку в ящик, запер его. Одернув куртку и поправив кобуру, начальник контрразведки легким пружинистым шагом вышел из кабинета.

Часовые заметили начальника издалека. Они знали обычай Кваме Араухо лично проверять заключенных два-три раза в день, и один из охранников, поспешно вытащив из кармана тяжелый ключ, вставил его в замочную скважину.

Араухо сухо кивнул, часовой тотчас повернул ключ. Заключенные по заведенному порядку выстроились в первой комнате у стены. За спиной Араухо переминались с ноги на ногу часовые с автоматами, закинутыми за плечи.

— Закройте дверь, — не оборачиваясь, приказал им Араухо.

В отличие от семи арестованных, стоявших навытяжку, майор Жоа небрежно прислонился плечом к стене.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов, гражданин Жоа... Прошу пройти, — холодно произнес Кваме Араухо.

И, не дожидаясь Жоа, он толкнул дверь, ведущую во вторую комнату. Майор неторопливо оторвал плечо от стены, двинулся следом.

В комнате не было никакой мебели. У стены лежали свернутые циновки из рафии, в углу — оцинкованный бак с водой. Из небольшого транзисторного приемника, поставленного на подоконник, тихо журчала музыка.

Араухо подошел к окну, глянул сквозь решетку наружу и включил звук на полную мощность. Потом хитро подмигнул майору Жоа, нагнулся, раскатал одну из циновок, уселся на нее и сделал приглашающий жест рукой:

— Садись! Друзья просят отложить операцию...

— Какого черта! — вырвалось У Жоа.

— Из форта номер семь пришел человек. Он из группы Мелинды.

— Этой ведьмы, которая погубила «Огненную колонну»? С ней давно уже пора кончать. Почему туги с этим тянут? Ведь мы сообщили им все, что нужно.

Араухо коснулся руки Жоа:

— Успокойся. Она уже встретилась с духами предков. Сейчас для нас куда опаснее Майк Браун. Связной случайно вышел на него с моей запиской, ведь теперь он комендант форта! Не перебивай. Майк Браун работает на капитана Мориса. Я установил это точно.

— Значит, на помощь из форта нам рассчитывать нечего, — помрачнел Жоа. — А действовать надо немедленно.

— У меня все готово. Но рисковать незачем. Мне верят, и все донесения с той стороны поступают ко мне.

— Но ведь Коста в Гидау, куда за два дня не доберешься!

Араухо тихо рассмеялся:

— Он уже в форте номер семь. Если мой человек свяжется с ним, с Майком Брауном будет покончено. Не из-за этого я откладываю операцию: я должен быть уверен, что вертолет тугов будет ждать нас, когда провернем дело. Клянусь духами предков, мне совсем не хочется отправиться на небо следом за Кэндалом.

— Что ты хочешь сообщить капитану Коста? — уже спокойно спросил Жоа.

— Мы начинаем операцию через три дня. Дольше тянуть нельзя...

— Через неделю Кэндал отправится в Колонию, соберет Национальное собрание и провозгласит независимость, — продолжал майор.

Араухо небрежно махнул рукой:

— До этого еще далеко. Куда опаснее, что на Кэндала теперь работает этот выскочка, капитан Морис. Майк Браун его человек. И как только он сумел его обработать! Впрочем, хорошенькая сумма для мальчишки, только начинающего жизнь, немало значит.

Араухо встал с циновки, потянулся:

— Но мне пора идти. Падре меня заждался.

Жоа кивнул, не трогаясь с места.

Кваме Араухо шел, держась рукою за щеку. Все знали — его мучают зубы, и помогает ему лишь какое-то снадобье, которое специально для него готовит живущий неподалеку знахарь, высохший старик с пепельно-серой кожей, с клочками седых волос на голом черепе.

Араухо усмехнулся, издалека заметив, что перед хижиной, этой обителью черной магии, сидя на корточках друг против друга, мирно беседовали два старика — колдун и священник.

— А я вижу — вы подружились, служитель бога и наместник дьявола, — сказал, подходя к ним, Кваме Араухо.

— Не богохульствуй, сын мой, — укоризненно покачал головой отец Игнасио.

Колдун же молча встал и приподняв циновку, закрывающую вход в капище, скрылся внутри. Потом появился с самой обычной кружкой, фаянсовой, желтой, дешевой, молча протянул ее Араухо. Тот поспешно схватил ее, хлебнул, принялся полоскать рот. Через минуту-другую он сплюнул жидкость и сказал священнику:

— Вы пойдете в форт, падре... Священник согласно кивнул.

— ..к капитану Коста.

Араухо обернулся к колдуну.

— Ты расскажешь ему, что нужно делать для перехода границы. А это, падре, вам... — Араухо протянул отцу Игнасио несколько шариковых авторучек. — Он, — кивок на колдуна, — объяснит, что с ними делать.

Разговор в пограничной лавке

Капитан Морис, сидевший с удочками на корме старой лодки, бросил окурок в темную, казавшуюся в сумерках масленисто-тяжелой воду лагуны.

— Значит, ты видел падре из форта номер семь, — задумчиво сказал он, глядя куда-то вдаль.

— Клянусь Шанго, это был он! Он сел в грузовик, который пошел сегодня к границе! — заторопился Нхай, словно боясь, что ему не поверят. — Я видел его много раз в буше.

Разведчик выпрыгнул из лодки на серый влажный песок, стал собирать снасти.

— Но почему падре не пришел ко мне? — задумчиво спросил он самого себя. — Ведь Мелинда получила приказ держать связь только со мной...

Капитан Морис тщательно отряхнул ноги и обулся.

— Камрад Нхай! — голос Мориса стал официальным. — Я приказываю вам охранять детей советника Мангакиса и советского журналиста Корнева. С ними ничего не должно случиться. Ни-че-го! Вам понятно?

— Слушаюсь, камрад капитан! А как же отец Игнасио?

Капитан Морис невольно улыбнулся непосредственности старого солдата:

— Не беспокойся. Я свяжусь по радио с пропускным пунктом на границе, а через час отправлюсь туда сам.

Нхай в сомнении покачал головой:

— Если у падре черно на душе, он не станет дожидаться, пока грузовик дойдет до границы. В буше много тропинок, ведущих на ту сторону.

— Я знаю отца Игнасио. — Капитан Морис положил свою тяжелую руку на плечо Нхаю. — Помни прежде всего, что я сказал тебе о детях наших друзей. Они должны быть в безопасности!

...А в это самое время в пятидесяти трех километрах от Габерона и в двенадцати от границы, отделяющей территорию Республики Богана от Колонии, на пыльной деревенской улице остановился военный грузовик.

Деревня Окити — всего лишь несколько глиняных хижин да государственная лавка, построенная из бетонных блоков, — была последним пунктом, где «фридомфайтеры» могли чувствовать себя в относительной безопасности перед переходом в партизанскую зону.

На полках лавки громоздились штуки пестрых тканей, одеяла, эмалированная посуда. Были там и керосин, и мачете, и лопаты. Мешки с крупной солью стояли рядом с ящиками пива, велосипеды громоздились один на другом и отражались в квадратах небольших зеркал, которыми были увешаны стены.

Кое-кто из пассажиров грузовика, совсем еще мальчишки, только что закончившие военную подготовку и возвращавшиеся в свои отряды, вошли в лавку.

Торговавший в лавке мулат, отзывавшийся на имя Сана, достал из холодильника, работавшего на керосине, запотевшие бутылки лимонада.

Отец Игнасио вошел в лавку вместе с другими. При виде его глаза мулата слегка прищурились — слишком необычно выглядел человек в рясе среди ладных, крепких парней в новенькой, хорошо подогнанной военной форме.

Сана вышел из-за прилавка и молча подал старику железный стул, тот благодарно кивнул и сел, держа в худой руке стакан золотистого лимонада.

— Лимонад пахнет керосином, — неуверенно сказал священник, ни к кому не обращаясь.

Сана насторожился, невольно оглянулся на остальных посетителей. Те допивали лимонад и один за другим выходили из лавки.

— Через год обещают электричество, — подал ответную реплику мулат и опустил взгляд: в конце концов, керосином пахло действительно крепко, и фраза, сказанная священником, могла случайно совпасть с началом пароля.

Последний «фридомфайтер» вышел из лавки.

— Электричество будет гораздо раньше, — услышал Сана ответ священника и кивнул: пароль был правильный.

— Еще стаканчик, святой отец? Я угощаю...

Не дожидаясь ответа, Сана налил в высокий стакан пенистую золотистую жидкость и протянул священнику раскрытую ладонь. Тот торопливо сунул руку за пазуху и вытащил несколько разноцветных шариковых ручек. Одну из них, красную, он отдал мулату, остальные снова спрятал. Сана юркнул куда-то за ящики. Появился он оттуда через минуту с авторучкой за ухом и взглянул на священника.

— Вам нельзя ехать дальше, святой отец. У меня есть указание переправить вас в Колонию другим путем.

Священник кивнул.

— Я пойду с вами, — продолжал мулат.

— А как же... Слышишь?

Грузовик «фридомфайтеров» просигналил раз, другой...

Тогда Сана хитро улыбнулся, поманил священника пальцем:

— Извините, святой отец. Вам придется немного побыть одному. Вот здесь, за ящиками. А я постараюсь, чтобы они уехали без вас.

Старик прошел за стойку. Сана потушил лампу, и сразу все погрузилось в густейшую темноту. Священник слышал, как мулат вышел из лавки.

Через некоторое время заработал двигатель грузовика, послышались веселые голоса, отзывавшиеся сержанту, громко читавшему список пассажиров. Священник с тревогой ждал, когда выкрикнут его имя. Выкрикнули, и глухой голос отозвался: «Здесь». Потом хлопнули дверцы кабины, одна, другая, двигатель загудел громче, его гул стал удаляться, но долго еще был слышен в тишине тропической ночи.

Сана вернулся в лавку с фонариком в руке.

— Все в порядке, святой отец! — довольно сказал он. — Подать голос и улизнуть в такой тьме совсем просто. Теперь они хватятся вас только на границе.

— Но почему я должен прятаться? — недовольно спросил священник.

Мулат весело сверкнул зубами:

— Сразу видно, что вы новичок. Мне приказано проводить вас до самых ворот форта номер семь. Пошли! Ведь у каждого из нас в этой войне есть свое задание!

Генерал отдает приказ

...Губернатор Колонии генерал ди Ногейра в этот вечер засиделся у себя в кабинете дольше обычного. Давно стемнело, а он все не вставал из-за письменного стола. Зеленый абажур старомодной настольной лампы бросал круг мягкого приятного света на стопку листков папиросной бумаги, исписанных от руки крупным писарским почерком. Это были секретные документы: шифровки из Лиссабона, донесения комендантов фортов, разбросанных по лесам и болотам Колонии, агентурные сведения.

А информация была не той, что вызывает положительные эмоции. Из Лиссабона сообщали о волнениях в частях, предназначенных для отправки в Колонию. В казармах появлялись листовки, батальон десантников отказался грузиться на транспортный корабль. Это сообщение было ответом на просьбу губернатора заменить некоторые части в Колонии, уставшие от войны в буше.

Генерал усмехнулся: если уж эти господа в Лиссабоне не могут навести порядок в армии там, в Европе, то что делать ему, сидящему в этой проклятой дыре, где все вокруг враждебно самой идее цивилизации! И они еще смеют требовать «более решительных действий против мятежников».

Ди Ногейра откинулся на высокую прямую спинку старинного стула — он привез это неуклюжее, украшенное резьбой чудовище из родового поместья в Португалии — и устало закрыл глаза.

Одна за другой перед мысленным взором генерала проходили картины долгих лет, проведенных им в Колонии.

Экспедиции против мятежников — в первые годы он сам отправлялся с командос в буш. Горящие хижины, расстрелы заложников. Кровь, огонь, разрушения, повторение всего того, что делали благородные предки генерала несколько веков назад в Южной Америке.

Но тогда все было проще: меч и крест Лузитании были непобедимы, и язычники склонялись перед ними, стрелы были бессильны против мушкетов и пушек Теперь же... Генерал мысленно увидел «алуэт», догорающий в буше. Его сбили «стрелой» — так назывались теперь пехотные ракеты «земля — воздух», которых все больше становилось у мятежников.

Генерал взял другой листок, испещренный росчерками синего карандаша. Мятежники собирались провозгласить независимость Колонии. Через неделю где-то в буше должна открыться сессия их Национального собрания. Депутаты в него уже избраны, под носом у гарнизонов, осажденных в буше. Правда, кое-кто из этих «избранников народа» уже схвачен, но остальные...

Агентура сообщала, что сессию откроет Кэндал. Он же провозгласит независимость и будет избран первым президентом Народной Республики Гидау. А тогда мятежников признают десятки стран... Африка, Азия... и, конечно же, красные.

Ди Ногейра перевернул листок и на обороте шифровки синим карандашом набросал несколько слов. Потом взял стоящий перед ним большой бронзовый колокольчик (он привез его, как и стул, из своего родового поместья) и несколько раз встряхнул.

Дверь в кабинет почти тотчас же распахнулась, и на пороге вырос дежурный адъютант, молодцеватый лейтенант. Он вопросительно смотрел на генерала.

— Попросите шифровальщика, — почти шепотом сказал ди Ногейра. — Со всем, что касается операции «Феникс».

Офицер щелкнул каблуками, подчеркнуто четко повернулся и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

«Старый дьявол в ярости, — подумал адъютант. — Он всегда говорит шепотом, когда готов лопнуть от злости».

Сержант-шифровальщик, взлохмаченный, в больших темных очках, закрывающих половину его удлиненного лица, вбежал в комнату.

Но ди Ногейра уже успокоился. Он молча протянул руку и взял у сержанта папку со свежими, только что расшифрованными донесениями, раскрыл ее, быстро перелистал листки папиросной бумаги, на одном остановился, прочел раз, другой, удовлетворенно хмыкнул.

— Больше из форта номер семь у вас ничего нет? — поднял он взгляд на все еще не оправившегося от испуга шифровальщика.

— Радисты все время сидят на их волне, ваше превосходительство.

— Хорошо, — кивнул генерал и протянул сержанту листок со своими размашистыми каракулями, к которым приписал еще несколько слов. — Вызовите капитана Коста и передайте ему немедленно. Впрочем... — Он поднес листок к глазам. — Я вам прочитаю. Еще чего-нибудь напутаете.

Последняя фраза прозвучала по-стариковски сварливо.

— Передайте: «Действия ваши одобряю, однако операция «Феникс» должна быть завершена в ближайшие три дня».

Шифровальщик аккуратно вложил листок в толстую папку черной кожи, щелкнул каблуками, вышел.

«А этому болвану Коррейе все-таки пришлось вернуться в форт, — со злорадством подумал ди Ногейра. — Пусть поучится умению выходить сухим из воды у этого... как его... сынка миллионера Брауна».

И он вспомнил подарок Брауна-старшего — великолепный, украшенный серебром карабин, полученный генералом, как только стало известно о решении комиссии, разбиравшейся в причинах гибели «Огненной колонны» Фрэнка Рохо.

Окончание следует

Евгений Коршунов

(обратно)

Оглавление

  • Окна выходят на Бурею
  • Хрупкая броня Земли
  • Бидри из Бедара
  • Изба на пустынном берегу
  • Тысяча шагов за облака
  • Шторм
  • Бродячие камни
  • Гораций Голд. Вопрос формы
  • Следы на пути каравана
  • Подводные марафонцы
  • Последний день Левкотеи
  • Где центр Франции?
  • Солнечные неожиданности
  • Удобная парка и странная шляпа
  • Вечные полотна
  • Рассвет в дебрях буша