КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 404757 томов
Объем библиотеки - 533 Гб.
Всего авторов - 172191
Пользователей - 91963
Загрузка...

Впечатления

Шляпсен про Ярцев: Хроники Каторги: Цой жив (СИ) (Героическая фантастика)

Согласен с оратором до меня, книга ахуенчик

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
greysed про Шаргородский: Сборник «Видок» [4 книги] (Героическая фантастика)

мне понравилось

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
kiyanyn про Маришин: Звоночек 4 (Альтернативная история)

Единственная здравая идея: что влияние засрапопаданца может резко изменить саму обстановку, так что получает он то же 22 июня, только немцы теперь с куда более крутым оружием...

Впрочем, это, несомненно, компенсируется крутостью ГГ, который разве что Берию в угол не ставит, а Сталина за усы не дергает, так что он сам сможет справиться с немецкой армией врукопашую (с автоматом для такого героя было бы уже как-то неспортивно...)

Словом, если начинается, как чушь, то так же и закончится.

Нет, конечно, бывают и исключения, когда конец гораздо хуже начала...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Маришин: Звоночек 2[СИ, закончено] (Альтернативная история)

мне тоже понравилось. хотя много технических подробностей

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Панфилов: Ворон. Перерождение (Фэнтези)

После прочтения трилогии "Великая депрессия", которая мне понравилась, захотелось почитать еще что либо из произведений этого автора. Начал читать "Ворона", но недолго. Дочитав до описания операции по очистке Сербии, в ходе которой были убиты около пяти тысяч "американских элитных вояк"(с), бросил эту книжку. В родной стране говна много, автор его вскользь описывает, а вот поди ж ты! "Америкосы" ГГ дышать мешают! Особенно насмешила сноска, в которой пацаны-срочники всегда выигрывают у элитников американцев. Ну да, и пример взят энциклопедический - провал "Дельта Форс" в освобождении заложников. "Голливудская известность" Дельты, ерничает автор. А нашумевшая известность родного спецназа после Беслана, Норд-оста и т.п. его не колышит. В общем, мое мнение о книге - типичный "вяликоруский" шовинизм и ксенофобия. В топку!

Рейтинг: -1 ( 3 за, 4 против).
Шляпсен про Огнев: Шакал (СИ) (Боевая фантастика)

До вроде ничего так, но вот эти философские рассусоливания за жисть, ну и чё за финал, товарищ автор.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Вовк: Танкист (СИ) (Альтернативная история)

когда вторая книга будет? любопытные отступления у автора.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Журнал «Вокруг Света» №04 за 1978 год (fb2)

- Журнал «Вокруг Света» №04 за 1978 год 2.46 Мб, 147с. (скачать fb2) - Журнал «Вокруг Света»

Настройки текста:



Ритмы Усть-Илимска

Берега Ангары утопали в снегах. Над темною водой клубились облака косматого пара. Ясное небо в предвечерних сумерках бледно алело, мороз здесь стоял под стать снегам, и то, что об этом говорили пассажиры автобуса, направлявшегося в Усть-Илимск, меня не удивило. Парни в засаленных спецовках, скромно усевшиеся против задней двери, сказали, что лучше бы холода и не начинались. Вероятно, это были трактористы, которым морозы досаждают отчаянно: чтобы двигатели не застыли, их не останавливают круглыми сутками. Вскоре на остановке ввалилась ватага ребят с хоккейными клюшками и коньками. Они оттирали носы замерзшими руками, хлопали друг друга по спинам и тоже кляли мороз. И тогда сидевший в середине автобуса мужичок в лисьей шапке, очевидно, из породы прирожденных балагуров, ни к кому не обращаясь, сказал: «Ну вот, мороз их, видите ли, замучил. Да он еще по-настоящему и не начинался». Девушки на передних местах в новеньких, с иголочки, стеганых куртках с эмблемами Братскгэсстроя, должно быть, только что приехавшие, перестали шушукаться и уставились на говорившего. А тот, почувствовав внимание, сдвинул набекрень лохматую рыжую шапку.

— В прошлом году, — продолжал мужичок, — как с ноября ударило сорок, так до февраля и продержалось. Было на что жаловаться.

Девушки заохали, а стоявший у двери высокий парень, одетый не по погоде в легонькую синтетическую куртку, не поднимая головы, сказал негромко, что «прошлая зима как раз нормальной была». Мужичок вздумал было не согласиться, но парень резонно заметил:

— Вспомни, сколько дней за зиму из-за морозов приостанавливались работы? И десяти не наберется! А вот в шестьдесят девятом зима и в самом деле выдалась лютой. До минус 57 температура опускалась. Минус пятьдесят неделями держалась!

— И что же, — заинтересовался мужичок, — неужели работали?

Парень усмехнулся:

— Вообще-то не заставляли... Но не без дела же сидеть, не за тем приехали...

Тут он поднял голову, повернулся, и я, удивившись, признал в нем знакомого, с которым довелось встретиться здесь же, в Усть-Илимске, семь с лишним лет назад. Конечно, это был он, возмужавший, повзрослевший Леня Гордымов, тогда еще совсем юный бетонщик из бригады прославленного мастера-гидростроителя Николая Карначева.

...В то лето семидесятого была перекрыта Ангара под Усть-Илимском.

Вспомнилась нестерпимая жара, ярко полыхавшее солнце, взявшееся светить после недели проливных дождей, от чего повсюду стоял запах пропаренной лиственничной хвои. Город Усть-Илимск тогда только начинался. По вспаханной бульдозерами земле в резиновых сапогах брели новоселы, среди домов стояли тонкостволые сибирские ели. Из окон недавно заселенных пятиэтажек денно и нощно гремела музыка, выдавая возраст хозяев...

Вспомнилось, как, торопясь попасть на стройку, я двинулся через Толстый мыс напрямик, карабкался на пего, цепляясь за корни и сучья деревьев, а когда выбрался на вершину, увидел отличную дорогу, которая тянулась от самого поселка. По ней двигались к плотине мощные тягачи, везущие огромную металлическую ферму для бетонной эстакады...

Стройка, открывшаяся сверху, вся полнилась жизнью. Огромные краны укладывали фермы на пилоны эстакады — решетчатая конструкция ее уже достигала середины реки. Сновали самосвалы с бетоном, и всюду работали люди. А внизу, у плотины, голубела и пенилась река. Там-то и работала тогда комплексная комсомольско-молодежная бригада Николая Карначева. Про нее говорили, что она задает темп всему строительству. И среди ребят выделялся Леня Гордымов.

На стройку он заявился сразу после школы: ему еще не было восемнадцати. И если бы он не пообещал абсолютно серьезно на комиссии по делам несовершеннолетних, что никуда не уедет из Усть-Илимска и будет ждать своего совершеннолетия, его бы, пожалуй, на работу не приняли. Леонид уже успел разузнать, что многие бригадиры без охоты беру г таких «младенцев». Их надо было учить азам профессии, а работы и без того хватало. И он попросил, чтобы его направили к Карначеву, который, как говорили, брал в бригаду, никому не отказывал.

Леонид рассказывал мне тогда, что Карначев вначале все-таки почесал в затылке, когда ему представили новичка. Спросил, откуда, какие отношения с родителями, почему не захотел учиться дальше, а потом поинтересовался, знает ли он, что ему предстоит строить. Это он спрашивал у всех, ибо считал, что человек только тогда может трудиться с полной отдачей, если до конца понимает важность поставленной перед ним задачи. Леонид уверенно кивнул, потому что именно желание строить мощную гидроэлектростанцию и привело его сюда, заслонив в жизни все остальное.

«Вот и добре», — улыбнулся бригадир, привычно пожертвовав новичку брезентовые рукавицы, и снарядил его на укладку бетона.

Леня вспоминал, что в тог день он так и не решился выпустить из рук пудовый вибратор. Таскал его до конца смены, от усталости едва добрел до общежития, не помнил, как уснул, но с того дня стал в бригаде своим человеком. Его охотно учили, и не только тому, как рациональнее управлять вибратором, но и остальным профессиям, которыми должен владеть строитель в комплексной бригаде...

Я осторожно тронул Гордымова за плечо. Сколько лет прошло, может, и не признает, но память у него оказалась цепкой...

Пока автобус добирался до Усть-Илимска, он рассказал о своей дальнейшей судьбе. Со стройки Леня уезжал лишь однажды, когда был призван в армию. После службы вернулся в родную бригаду, поступил в заочный институт. Стал звеньевым, выбрали в комсомольское бюро. Может, со временем стал бы и бригадиром, но совсем неожиданно для него был избран секретарем комитета комсомола строительства ГЭС. Растерялся, хотел было отказаться, но припомнились слова Карначева: «Сначала попробуй справиться, а уж потом заявляй, что не способен». Тот всегда так говорил, ставя на новый участок работы и предлагая освоить новую профессию. А совсем недавно Гордымов переведен на ЛПК, очень ответственную и трудную Всесоюзную ударную комсомольскую стройку.

— ГЭС, можно сказать, построена, — говорил Леонид, — осталось доделать совсем немного, ребята там опытные, справятся, а лесопромышленный комплекс сейчас — объект номер один, через два года он должен дать первую целлюлозу, ее ждут и у нас в стране, и за рубежом, и мы не можем подвести.

Говорил он азартно, с жаром, и мне показалось, что мастер не просчитался, готовя из него бригадира.

Усть-Илимск встретил заревом огней. В этом новом, незнакомом мне городе, в котором я сразу почувствовал себя новичком, многоэтажные здания амфитеатром разбежались по знакомой сопке, сияя в сумерках разноцветными огнями окон, неоновых вывесок и витрин. Сугробы, отражая свет, усиливали ощущение праздничности. Город напоминал иллюминированный по случаю торжества рейд, где собралось множество кораблей. Мелькали огни автомобилей, текла по улицам вечерняя оживленная людская река. Поражало обилие резвящихся на улицах детей. Только что вырвавшись из теплых классов, они скатывались с ледяных горок, сшибались, визжали, устраивали кучу малу. Разняв сцепившихся забияк, Гордымов подвел меня к новой гостинице, которая, как и прежняя, небольшая, называлась «Тайга», и попрощался, наказав- завтра пораньше встать. Но в номере не сиделось, и я, как и прошлый раз, решил отправиться к Толстому мысу.

Мощные фонари освещали безлюдную, прочно вставшую поперек Ангары плотину ГЭС. Миллионы кубов бетона намертво застыли ребристой стеной, уверенно преградив дорогу вздыбившемуся до девяностометровой высоты водохранилищу. Внизу кипела вода, ниспадавшая с огромной высоты: она вращала лопасти турбин, запрятанных глубоко в чреве плотины, и казалось, что ГЭС работает сама, без участия и вмешательства людей.

В тишине потрескивали на морозе высоковольтные провода, ГЭС посылала энергию на новые стройки. Два огромнейших зарева сияли неподалеку на правом берегу Ангары. Там строился город на триста тысяч жителей, а в десяти километрах от него лесопромышленный комплекс. В дальнейшем их должна соединить десятикилометровая троллейбусная магистраль, проложенная через тайгу. Так было задумано: жители нового города должны дышать чистым, без примесей производства воздухом. И новому городу, и ЛПК помогает строиться энергия Усть-Илимской ГЭС.

— Садитесь, подброшу, распахнув дверцу, остановил возле меня машину незнакомый человек. — В город? Значит, по пути. И одному не так будет скучно.

Я залез в кабину, тепло которой после крепкого мороза и впрямь располагало к разговору. Оказалось, что Анатолий Сергеевич Павлов был старожилом Усть-Илимска. Вместе . с машиной приплыл сюда на барже из Коршунихи, когда на месте нынешнего города шумела тайга, а на берегу стояло всего-навсего двадцать палаток.

— Ничего палатки были. На зиму завалинку делали, натягивали второй верх. Когда печка горит, тепло, но к утру — колотун! Вот и ждешь, кто первым не выдержит и начнет растапливать. — Павлов говорил так, будто это была лучшая пора в его жизни. — Все было общее и все твое, все жили общими интересами и одной идеей, и оттого расставаться с этим местом нелегко.

День нынешнего Усть-Илимска начинается с шествия автобусов. Следуя друг за дружкой, они останавливаются в определенных местах, набирают людей и, выстроившись в длинный ряд, перемигиваясь огнями, катят по мосту на правый берег Ангары, доставляя строителей к корпусам ЛПК.

Леонид Гордымов, с которым мы добирались на стройку, приметив, как иные предпочитают устроиться не в первый попавшийся автобус, а непременно в «икарус», не выдержал: «Ишь какие проворные!» И припомнил, что они когда-то ездили на работу в грузовиках с брезентовым верхом — «будках», как их называли, — и Леониду обычно приходилось сидеть на заднем сиденье, где хлестал ветер.

— А впрочем, — сказал Леонид, — жизнь меняется, и условия на стройке тоже...

В тот утренний час в кабинете главного инженера Управления строительства ЛПК по селектору отчитывались начальники участков. Главный, на минуту отвлекшись, беспомощно развел руками и тут же принялся кого-то отчитывать, повернувшись к потрескивающему приемнику. Мне показалось, что я попал на огромный корабль, где были сотни этажей, сотни различных производств и где можно жить, не подозревая о соседстве других людей. Илья Васильевич Язловицкий, заместитель главного инженера, подтвердил, что так оно примерно и есть. В черном свитере, светлом костюме, подтянутый и опрятный, он производил впечатление гостя, только приехавшего на стройку, но выяснилось, что живет здесь он уже несколько лет. И его потянуло из Ленинграда в еще не обжитые места большое дело.

— Взятый в нашей стране курс на создание лесопромышленных комплексов вызван необходимостью рациональнее использовать богатства леса, — сказал Язловицкий. — На таких комплексах древесина используется вся, без остатка. Лес вырубается на делянках, потом в целом виде — с хвоей и сучьями — доставляется на биржу ЛПК. Тут его разделывают, сортируют. Из деловой древесины готовят шпалы, мебель, древесностружечную плиту. Вся неделовая древесина, отходы идут на производство целлюлозы и другого химического сырья.

Выгода создания комплексов очевидна, но сооружение их весьма дорогостояще. К примеру, строительство ЛПК стоит дороже, чем Усть-Илимская ГЭС. Вот почему выгодно было пригласить в помощники страны, входящие в СЭВ, которые заинтересованы в нашей целлюлозе...

Узнав, что Усть-Илимский комплекс строится так, чтобы в дальнейшем ежегодно перерабатывать шесть миллионов кубометров древесины, я поинтересовался, надолго ли хватит ангарских лесов. Язловицкий будто предвидел этот вопрос.

— Комплекс должен работать безостановочно в течение веков, — ответил он. — Ему отводится определенная территория, где пять хозяйств одновременно с вырубкой должны заняться посадкой новых лесов. С тем, чтобы на каждой использованной делянке через семьдесят лет вырастали годные для рубки деревья. На мой взгляд, это правильная форма хозяйствования. Территория леса, отведенная комплексу, свята, не подлежит заселению, застройке. Руководители комплекса знают, что им надеяться больше не на что — другого не прирежут. И это должно заставить их строже относиться к воспроизводству лесных богатств.

Чтобы я мог познакомиться со стройкой, Язловицкий дал машину, сказав, что пешком обойти площадку невозможно. Корпуса ЛПК разместились среди тайги на расстоянии нескольких километров. Водоводы же уходили за двенадцать километров от перерабатывающих цехов главного корпуса, поднявшегося над лесом. Одновременно строили и комплекс очистных сооружений, и подготовительный цех, и тарный склад, и ТЭЦ. Всюду было множество людей и техники. Жизнь, раньше бившая ключом на плотине, казалось, переместилась сюда. Как говорил Язловицкий, создавать комплекс в этих местах стали, в частности, и потому, что мощная строительная организация Братскгэсстроя способна была обеспечить гигантскую стройку трудовыми ресурсами.

Под вечер, оказавшись в СМУ-4, я встретил там и Леонида Гордымова. Он и молодой заместитель начальника Игорь Гордеев рассказывали о том, как трудятся на стройке отряды молодежи из ГДР, Болгарии, Венгрии. Игорь Гордеев не мог нарадоваться работой своих подопечных из венгерской бригады Ференца Кобзи. «Строители они надежные, — говорил он, — делают все основательно, толково, неторопливо. Но пока их обгоняет бригада Альберта Сафралиева. Между ними наладился контакт: венгерские строители попросили поменяться людьми из бригады Сафралиева. Ведь им есть чему поучиться друг у друга».

С Гордымовым мы возвращались со стройки на попутной «будке». «Икаруса» так и не дождались. Город светился за рекой, как фантастическая бабочка, присевшая на склон. Огоньки в морозном воздухе трепетали, перемигивались: так и казалось, что светящаяся бабочка, раскинув крылышки, сейчас взлетит. Я спросил у Гордымова, зачем на ЛПК строят собственную тепловую электростанцию, разве мало электроэнергии, которую вырабатывает ГЭС?

— Для обогрева города, для ЛПК нужна горячая вода, расходовать на это энергию ГЭС неразумно, если под боком имеются запасы дешевого угля. Ведь Сибири все больше и больше требуется электроэнергии, растут промышленность, города. Кстати, принято решение начать установку еще трех агрегатов на нашей ГЭС.

Он так и сказал: «на нашей», ибо эта первая стройка врезалась ему в память на всю жизнь.

В последний день я не утерпел и снова поднялся на Толстый мыс. Там, где рядком стояли сверкавшие яркой краской опоры линии электропередачи, приметил людей. Они поднялись на опоры, перебрались на провода и, как канатоходцы, пошли по ним, удаляясь все дальше и дальше от берега к середине реки.

Шел снег, порывы ветра толкали в спину довольно ощутимо. Каково же было им там, на раскачивающихся под ветром проводах, над бешено несущейся, бурлящей Ангарой?!

Константин Моргунов, бригадир монтажников, наблюдавший за смельчаками с земли, сказал: «Их теперь не вернешь, не догонишь. Установят перемычки и на той стороне реки сойдут. Так легче. Отсюда, с берега Толстого мыса, как с горы спускаешься, а подняться обратно еще никому не удалось».

Он рассказал, что для прокладки ЛЭП через Ангару вызывали специально вертолет, перебрасывали сначала небольшой трос, затем вытягивали его, а уж потом выбирали провода ЛЭП. Насколько сложной оказалась эта операция, говорит хотя бы тот факт, что и сейчас провисшие над рекой провода давят на опоры с силою восемнадцать тонн каждый...

— Это последние доделки на здешней ЛЭП, — добавил Моргунов. — Вот поставят перемычки — и все, ЛЭП готова. Вторая линия соединит Усть-Илимск с Братском. Работаем на энергетическое кольцо Сибири.

Фигурки на проводах стали еле заметны. На середине реки верхолазы задержались надолго. Установив перемычки, расположились на отдых, время было как раз обеденного перерыва, и Моргунов прокомментировал, сказав, что сейчас ребята на проводах попивают кофеек из термоса, а потом пойдут к другому берегу. Но неожиданно бригадир протер глаза, сказал удивленно: «Не может быть, возвращаются». Фигурки над рекой и в самом деле стали увеличиваться, приближаться. Двое возвращались обратно. Моргунов побежал к опорам, полез наверх встречать ребят, и я упросился с ним.

Снег внезапно кончился, сверкнуло солнце, заголубела река. С высоты открылась невиданная ранее панорама стройки. ГЭС, море, мост через Ангару, вставший за леском белокаменный город, железная дорога, поднимающиеся из-за леса корпуса ЛПК, трубы ТЭЦ — сколько понастроено за такое короткое время... Меж тем электролинейщики все ближе и ближе подбирались к нам. Им было нелегко, иногда ребята ложились на провода и отдыхали. Наконец они достигли берега. Тот, что шел первым, Алеша Морозов, уселся на провод, снял шапку и сбросил ее вниз ребятам. «Жарко, черт подери! — прокричал он. — Подъем, как на Монблан», — и пополз вперед, приближаясь к нам.

— Не торопись, Алеша, спокойней, — весело подбодрил его Моргунов. — Между прочим, рекорд ставишь, первым этим путем взбираешься.

— Да и я так подумал, — ответил Алеша, — что время-то терять? Спускаться на том берегу да по плотине возвращаться — больно долго будет.

Он уже сидел на изоляторах, волосы его развевались, а лицо горело.

— А вообще-то, — признался Морозов, — было желание пройти там, где никто не ходил, работа-то здесь кончается.

Упираясь валенками в жгуты стальных проводов, он выбрался на опору, подал руку товарищу, Степе Кныревичу.

— Хватит еще на нашу жизнь таких тропок, Алеша, — сказал Моргунов.

И они стали спускаться, едва касаясь перил металлической лестницы внутри опоры, будто по желобу скользили.

В. Орлов, наш спец. корр.

Усть-Илимск

(обратно)

Бамбуковый дом

Тракторы в Банхоме

За столом, поставленным прямо на траву, старательно писал что-то в толстую тетрадь серьезный юноша. Вокруг толпились крестьяне, (мужчины в светлых рубашках и женщины в прилегающих коротких кофточках и длинных черных с желтым саронгах. Поодаль сидели под деревом несколько здоровых парней в замасленных кепках. Может, именно этими кепками они сразу напомнили мне наших сельских механизаторов.

Так оно, впрочем, и было. Парни оказались трактористами и приехали за зарплатой. Сегодня община Банхом, объединяющая пять деревень неподалеку от Вьентьяна, рассчитывалась с механизаторами за работу. А еще несколько лет назад трактор в лаосской деревне был фантастикой.

Государство организовало машинно-тракторные прокатные пункты, и крестьяне приглашают тракториста с советским трактором на день-другой. Причем платят по твердым, доступным большинству крестьян расценкам.

Так встретила меня община Банхом — типичный «бамбуковый дом», как называют лаосцы деревню. Меня привез туда вьентьянский коллега, журналист из газеты «Сиенг пасасон» — «Голос родины». Он сам родился в Банхоме, там живет его родня, он знает в общине всех и вся.

...С пыльной, раскаленной зноем дороги мы съезжаем в банановую аллею. Медленно тащится навстречу пара буйволов в упряжке. На повозке, похожей на арбу, длинные бамбуковые жерди. Это главный местный строительный материал, объясняет коллега, палочка-выручалочка лаосского крестьянина. Существует множество видов бамбука, и у каждого свое применение: тот на циновки и корзины, тот на плуги, этот на лодки, дома, посуду, шляпы, еду. Бамбук-луонг, самый крепкий и прочный, идет на строительство паромов, плотов, мостов. Мне доводилось ходить по такому мосту. На связках бамбука, опущенного в воду, легко покачивались, прогибаясь под ногами, перевернутые вверх дном корзины.

И дом, где расположился административный комитет общины Банхом, напоминает огромную корзину, накрытую крышей из пальмовых листьев. «Корзина» опоясана верандой и поставлена на высокие ноги-сваи. Попробуй-ка обойдись без них, когда месяцами буйствуют тропические ливни!

Председатель Тхао Вонгсингкео, худощавый человек лет сорока с небольшим, как раз заканчивает расчет с трактористами за свою группу. В Банхоме, как и повсюду в стране, созданы товарищеские группы по совместной обработке земли. Люди объединяют плуги, сохи, семенной фонд и учатся работать на земле сообща. Это нелегко, потому что прежде не бывало такого: многие не понимают, а зачем и почему надо работать вместе?

У веранды собралась толпа мужчин и женщин.

Здесь, близ Вьентьяна, мужчины не носят обычный в глубинке сампот — кусок ткани, который обертывают вокруг бедер и, пропустив нижний край меж ног, закрепляют на поясе, образуя подобие штанов. Местные крестьяне в светлых рубахах и хлопчатобумажных брюках. Зато крестьянки все до одной одеты традиционно. Их длинные до щиколоток узкие юбки однотонны, но снизу — по подолу — украшены орнаментом. На запястьях молодых женщин серебряные браслеты, а волосы собраны на макушке, в тугой узел, увенчанный белоснежным душистым цветком «тямпа».

Только вчера в общине завершили строительство школы.

Вообще в лаосской деревне строительство дома — общее дело. Его сооружают без единого гвоздя и, естественно, из бамбука. Ставят толстые сваи-ноги. Остов хижины делают из бамбуковых жердей и уже к нему крепят стены из бамбука же, но расплющенного: их плетут, как корзину. Крыши в лаосских домах всегда с большим уклоном — для защиты от солнца и дождя, делаются они из листьев пальмы, на которые укладывают рисовую солому. Открытая веранда — неотъемлемая часть такого жилища, а здесь, в школе, на ней будут проходить занятия. В общине Банхом уже есть учитель. Правда, трудновато с учебниками. Революция получила в наследство от прежнего режима почти сплошную неграмотность. Приходилось начинать с создания алфавита для многих народностей, которые не имели своей письменности. Не хватает пока учителей. Кампания за ликвидацию в стране неграмотности принесла плоды уже на второй год создания республики: почти половина населения страны научилась читать и писать.

За новой школой несколько длинных прилавков из бамбуковых жердей под легкой ажурной крышей — местный рынок. Сейчас, в полдень, он пуст. Несколько женщин, присев у корзин, ведут неторопливую беседу. Рядом, приладив зеркальце, невозмутимо колдует брадобрей. Председатель Тхао говорит, что тут скоро появится кооперативный магазин. Крестьяне, смогут продавать государству продукты по твердым, ценам.

Нам показывают еще одну деревенскую новинку — амбулаторию. Крестьяне, которым прежде никогда не приходилось пользоваться услугами врачей, вначале с недоверием и даже со страхом отнеслись к людям в белых халатах, которые приехали из города. Но то было вначале... Теперь в день приходит на прием до сорока человек...

Школа, амбулатория, прокатные пункты тракторов... Список новинок общины Банхом этим не кончается.

Есть план создать общинный пруд, где будут разводить рыбу.

Рыба в питании лаосцев занимает место куда большее, чем мясо: свежая, вяленая, перебродившая — в виде соуса.

— Собственно говоря, это будут несколько прудов с плотиной. Сотни тысяч мальков поселятся в них. Значит, община Банхом не останется без карпа в доме, — сказал Тхао Вонгсингкео.

А вьентьянский коллега пояснил мне:

— Карп у нас — символ плодовитости, счастья и зажиточности.

Баси в Бхан-Буне

В Бхай-Бун, маленькую деревушку неподалеку от Луанг-прабанга, мы приехали посмотреть ткацкую фабрику: селение ведь издавна славится шарфами, тканными серебром и золотом, салфетками и скатертями, расшитыми разноцветными нитками. Лаосские друзья предупредили меня, что бхай-бунское предприятие, конечно, не фабрика в нашем понимании. Но, сказали мне, главное здесь в том, что мастерицы работают сообща.

Бхай-Бун отделял от дороги забор из бамбуковых жердей.

Мощные кроны тиковых деревьев почти полностью скрывают деревню от окружающего мира, а еще здесь растут огромные кусты сиреневых и оранжевых цветов, названия которых мне никто не мог объяснить.

Деревня просто сверкает чистотой, и за то короткое время, что я там была, раз пять прошел по улице человек с веником и совком. Дома здесь построены все на один манер. Внизу за загородкой копошатся куры, хрюкают свиньи, и тут же стоят деревянные ткацкие станки. Ступеньки ведут наверх, в дом без окон. Внутри никакой мебели — только циновки да низенький столик, сплетенный из бамбука. Здесь только едят и спят. Работают внизу.

Несколько мастериц, усевшихся в ряд на землю, — это и есть ткацкое предприятие.

Сначала хлопок протягивают через две прижатые друг к другу дощечки. Затем он поступает к следующей мастерице. Перед ней большая продолговатая корзина, в которой укреплено что-то похожее на лук. Женщина кидает на него плотно сбитые комки хлопка и проводит, как смычком, бамбуковой палкой по натянутой тетиве. Хлопковые комья подпрыгивают и постепенно становятся рыхлыми и пушистыми как вата. Теперь эта вата поступает третьей женщине. Та кладет ее на доску и раскатывает скалкой, как лапшу. Ее соседка ловко скатывает из заготовленного хлопка узкие длинные трубочки и передает их пятой женщине, которая крутит ногой колесо станка и вытягивает из этих хлопковых трубочек нити, сматывая их в моток. Рядом под навесом стоят деревянные станки. Женщины не спеша ткут длинные покрывала с золотыми буйволами и петухами. Точно так, как это делалось в деревне Бхай-Бун много-много сот лет назад. Только тогда каждая мастерица делала все в одиночку от начала до конца, от комочка хлопка до готовой ткани. Не так уж много она успевала за день.

На площади перед мастерицами появился юноша с бамбуковой флейтой и заиграл, глядя на гостей и улыбаясь. Нас приглашают на торжественную церемонию «баси», которую непременно устраивают по случаю приезда друзей.

На циновках, положенных на землю, под навесом из белых и оранжевых американских парашютов собралась вся деревня. Нас усаживают в середине рядом с низеньким столиком, на котором стоит сплетенная из листьев пальмы пирамидка, увенчанная белоснежным ароматным цветком «тямпа». Рядом зажженные свечи, ананасы, бананы, какие-то засахаренные фрукты. Женщины-мастерицы, поджав босые ноги, уселись на циновке справа от нас, мужчины по левую сторону. Перед навесом ближе к нам расположился деревенский оркестр — четверо стариков с кхэном, барабаном, гонгом и флейтой.

Церемонию баси начинает староста — пожилой человек в очках и линялой гимнастерке. Чуть раскачиваясь, он начинает нараспев. Нам переводят речь: «Борьба лаосского народа была длительной и трудной, и она закончилась победой. Великая Советская страна помогла нашему народу в трудные дни борьбы, и мы рады видеть советских людей теперь, в дни мира. Пусть отойдут прочь злые, духи, пусть явятся добрые духи и даруют друзьям здоровье и долгую жизнь...» Долго перечислял староста пожелания нашей стране, нам лично, друзьям и родным. Девушки внесли на подносах чашки холодного чая и кисло-сладкое варенье. Но, прежде чем мы отпили первый глоток, жители деревни по очереди завязывают у каждого из нас на запястьях белую ниточку, что-то приговаривают и хлопают в ладоши: желают счастья и благополучного возвращения домой. Мне объяснили, что надо носить нитяные браслеты, пока они не перетрутся. Ведь когда на руках эти нитки, тебя будут охранять от напастей добрые пожелания мастериц из деревни Бхай-Бун неподалеку от Луанг-прабанга...

Гонг на огороде

Огороды встречаешь в Лаосе на каждом шагу: у входа в студенческое общежитие, около древней пагоды Изумрудного Будды, перед министерствами. С продуктами питания в стране пока трудно — сказываются долгие годы войны, и правительство призвало людей создавать огороды — маленькие, личные и огромные, общественные. Землю обрабатывают в свободный час все.

Воскресным утром мы возвращались во Вьентьян и, не доезжая города, остановились на дороге, привлеченные барабанным боем и грохотом трещоток.

Внизу, чуть в стороне от дороги, люди дружно копали неглубокий ров. Жители окраинного квартала Вьентьяна вскапывали свой огород. А на краю рва сидели две старушки. Одна мерно била в барабан, другая ударяла в большой бронзовый гонг.

— Это моя бабушка, — сказал подошедший парнишка. — С музыкой работать веселее, и она пришла нам помогать.

Задолго до того, как специалисты по организации труда в далекой Европе додумались до производственной музыки, лаосцы ввели в состав любого трудового коллектива музыкантов. И в средневековой хронике, описывающей строительство пагоды Изумрудного Будды, музыканты перечислены наряду с другими строителями.

Важная церемония не может обойтись без кхэна, духового инструмента — своеобразного ручного органа, подобного античной флейте Пана. Кхэн — это целый набор бамбуковых флейт с полым бамбуковым резонатором. Над отверстиями трубок укреплены серебряные язычки, которые вибрируют от дыхания музыканта, издавая нежные-нежные звуки.

Но в простом деревенском оркестре ведущая роль принадлежит ритму бамбуковых кастаньет, трещоток из расщепленного ствола сухого луонга. Да звенят еще бронзовые и серебряные колокольчики и бубенцы, привязанные к щиколоткам и запястьям.

На запястьях многих землекопов я разглядела бронзовые бубенцы — при движении рук они издавали чистый звон.

— В этом квартале есть один парень — мастер играть на кхэне. Община отправила его сейчас в Луангпрабанг учиться на музыкальный факультет педагогического училища, — объяснили мне, — вернется, будет у нас хороший оркестр. А пока нам бабушка помогает.

Звенели бубенчики на запястьях людей. И старушки на краю рва били в барабан и гонг...

Новелла Иванова

(обратно)

Ценю надежность

В небольшой гостинице Белоручейского леспромхоза, где мы остановились на ночлег, «хозяйка», узнав, что мы едем в Янишевский лесопункт к Владимиру Фирсову, сразу заулыбалась, выдала нам по второму одеялу, хотя комната была добросовестно протоплена. Вскоре она снова постучалась к нам и внесла большой белый чайник со свежезаваренным чаем. Поставила на стол чашки, конфеты и остановилась у дверей.

— На дворе мороз крепчает, — тихо сказала она.

Почувствовав, что она еще что-то хочет сказать, мы предложили ей сесть.

— Нет, я постою... В такие морозы ребята в лесу обычно работают без рукавиц и грудь нараспашку. Воздух-то у нас чистый, лесной...

Она говорила степенно, сложив руки на переднике.

— Володя-то Фирсов парень работящий, надежный.

Заметив наше недоумение, она пояснила:

— Так ведь родственник. Племяннице повезло.

Согреваясь терпким и крепким чаем, мы только собрались было слушать Анну Григорьевну, но она так же неожиданно, как и начала разговор, сказала:

— Утром, уходя, ключ оставьте в дверях. Здесь все свои...

В шесть утра мы пустились по узкоколейке в путь. Поезд продвигался в глубь еще сонных северных лесов, часто останавливался, и в темноте кто-то выходил, кто-то садился, а мы под тихий стук колес и треск поленьев в железной печке ехали дальше — наша остановка была последней. Как только состав набирал скорость, люди засыпали. Но стоило проводнице открыть дверцу печки, чтобы подложить дров, блики огня начинали гулять по лицам пассажиров, и они просыпались. Просыпались и тогда, когда скрежетали тормоза и за окнами показывались редкие огоньки, которые высвечивали крупные снежные хлопья, стену густого леса.

Была пора больших снегопадов. Снег обычно шел всю ночь. Он шел долго, до утра. Снег засыпал леса, тропинки и колеи дорог. Мело, мело, заносило дворы и избы спящих деревень. К утру снег переставал идти, и тогда воздух становился морозным и сухим. С наступлением светлого дня глазу открывались красота и величественный покой седых лесов, застывших озер; нетронутый снежный покров искрился от красноватого северного неба... Но день угасал так же быстро, как и возникал, и в еще светлом небе появлялась большая луна. Если бы в это время с противоположной стороны медленно не садилось такое же, но немного багровое холодное пятно, то луну вполне можно было бы принять за вечернее солнце...

Когда мы уже подъезжали к Янишеву, к нам подошел молодой человек. Его узкое бледное лицо скрывала густая черная борода.

— Вы, кажется, к Володе Фирсову? Пойдемте, мне тоже в поселок.

Мы познакомились, и Саша Юдин сказал нам, что он сам недавно здесь. После окончания Ленинградской лесотехнической академии направили сюда начальником участка.

Спрыгнув с высокой ступеньки вагона, мы зашагали узкой лесной тропинкой. Начинало светать. Еще издали увидели поселок. Разноцветные деревянные домики были поставлены на ровной белой площадке посреди леса на берегу еще более белой глади замерзшего озера.

— Как, бригадира застанем еще дома? — спросил я у Саши.

Он ответил не сразу, шел молча, а потом с некоторым педантизмом сказал:

— Видите ли, у нас здесь нет бригад — есть звенья: звено трелевочных и сучкорезных тракторов и звено валочных машин. Стало быть, Володя Фирсов — звеньевой. А вот насчет того, застанете ли вы его дома» думаю, нет. Он уже должен быть в лесу... Я забыл вас предупредить: он сегодня вечером собирается в Вологду на сессию областного Совета народных депутатов, если хотите его застать — делянка в семи километрах.

Потом, немного подумав, добавил:

— Так что я вас могу подвезти...

Машина пробиралась сквозь лес по недавно пробитой бульдозерами дороге. Очень скоро шофер притормозил, и, когда мы открыли дверь крытого кузова, нас обдало жаром костра.

Небо было еще бледным, и большой костер освещал густой заснеженный лес. Недалеко от костра стояли с зажженными фарами желтые трелевочные машины, и ребята черпали ведрами воду из большой железной бочки, стоящей на костре, и уходили к своим машинам.

Глядя на них, я подумал, что любой из них может быть Фирсовым — ребята были все молодые, с красными от морозного лесного воздуха лицами...

— А вот и Фирсов, — сказал Юдин.

Метрах в пятидесяти от костра мы заметили сначала осыпающийся снег у кромки леса, а потом и желтую валочную машину.

Саша помахал водителю рукой и попрощался с нами.

Нам хорошо было видно, как в небольшой светлой кабине орудовал рычагами светлоголовый человек. «Рука» его машины опускалась низко к земле, брала красными захватами ствол, замирала, и через несколько секунд срезанное дерево с осыпающимся снегом уходило в сторону. Машина все еще держала лесину в своих захватах, несла, как свечу в подсвечнике, и, плавно наклоняя, укладывала в «пакет». Снежная пыль обжигала лицо. Пахло хвоей.

Вековые деревья в эти минуты казались очень хрупкими.

У Володи было крупное и подвижное лицо. Он не обращал на нас никакого внимания, работал с удовольствием и, я даже сказал бы, с какой-то лихостью. Через некоторое время, когда «пакет» вырос и разбух от сваленных деревьев, он выключил мотор, спрыгнул на землю, подошел к аккуратно уложенным елям, оглядел их комли и направился к нам:

— Летом прихватишь березу захватами, сок течет как ручейки — береза плачет, ребята с банками подбегают.

Он протянул нам руку с непосредственной уверенностью...

Пока мы добирались сюда, разговор о Фирсове возникал не раз. Возникал как-то сам собой на случайных остановках, со случайными встречными. Если мы говорили, что едем в Белоручейский леспромхоз, то каждый считал своим долгом сказать какие-то слова о Володе, и эти характеристики, дополняя одна другую, выстраивались в биографию человека.

Первое заочное знакомство с Фирсовым состоялось в Вологде, в обкоме комсомола. Заведующий отделом рабочей молодежи Сергей Марков сказал нам, что Володя несколько лет назад сколотил комсомольско-молодежную бригаду, проработал в ней до недавнего времени. За великолепные показатели бригада неоднократно отмечалась премиями ЦК ВЛКСМ, а сам Фирсов был удостоен золотого знака «Молодой гвардеец пятилетки» и ордена «Знак Почета». Но в этом году он оставил налаженный, спокойный участок и ушел на сложный объект отдаленного лесопункта, ушел осваивать новейшую валочную машину в большом и еще не тронутом массиве... А вообще-то он пошел работать на лесозаготовки подростком. Был сучкорубом, ушел в армию. В 1970 году вернулся в свой леспромхоз, работал на трелевке леса. Сейчас Фирсов кандидат в члены КПСС, комсорг леспромхоза. И, наконец, он депутат Вологодского областного Совета... И все это в двадцать восемь лет.

Марков говорил сухо, может; даже нарочито сухо, видимо, хотел предоставить нам возможность самим узнать Фирсова на месте, во время работы...

После обеда мы с Володей остались в балочке. Володя подбросил в жаркую железную печурку еще несколько коротеньких поленьев, затем открыл торцевое окошко и, как бы разделив себя рукой пополам с головы до ног, сказал:

— Я наполовину буду там, — он показал на вторую валочную машину, стоявшую недалеко от леса. — Эта машина моего напарника. На ней сейчас стажируется вальщик с соседнего леспромхоза...

Он предложил мне остаться у печи, а сам уселся у окошка.

— Думаю, для беседы расстояние между нами небольшое.

А я со своего места тоже разглядывал рычащую машину с парящей уже в воздухе и медленно опускаемой елью, зажатой гидравлической «рукой», и думал о своем собеседнике, человеке, родившемся и выросшем в этом лесном краю, думал о том, что в нем тайно и органично должна жить реакция защиты природы, леса. Какие он испытывает чувства каждый раз, оглядывая перед началом работы еще не потревоженный лес?

Когда я спросил его об этом, его серые глаза округлились, лицо стало напряженным. Он заговорил медленно:

— Вы хотите сказать, чувствую ли я боль?.. Чувствую, когда передо мной молодой лес, а если зрелый, который через пять лет превратится в труху, то почему же не валить. Подход тут должен быть практичным. Защиты требует молодой лес...

Володя замолчал, он смотрел в окошко балочка, словно на экран, где было видно, как над белизной снега пила валочной машины стажера дошла до половины толстого ствола и забуксовала. Володя неожиданно поднялся, что-то поискал глазами и, видимо, не найдя, выскочил на воздух. Когда вернулся, объяснил:

— Перегоняли утром машину со старой делянки, в ручине искупался, и вот на цепочке пилы образовалась пленка льда...

Он нашел на полке тетрадку, стал листать.

— Сменный журнал, что ли?

— Нет, когда учился в Новгородской области на курсах по освоению этой валочной машины, делал записи и эскизы, думал, пригодится...

Он углубился в тетрадку, и я отвлек его:

— Володя, вы, кажется, состоите в Постоянной комиссии по защите и охране леса. Нет ли тут парадокса: человек, рубящий лес, должен защищать, стоять на охране леса?

— Ничего странного. Защита леса во многом зависит от тех, кто валит его. Не понимаете? Вот мы пришли в места, где лесной фонд очень богат. Но и планы у нас по лесозаготовке большие, и при этом мы на ходу осваиваем новую технику. Начнем с того, что леспромхозы сами проявляют к лесу бережное отношение. Каким образом? Когда они отводят делянку, то пересчитывают, сколько молодняка, сколько какого леса. Все это вписывают в технологическую карту, чтобы сохранить подрост... Но вот здесь, на этом участке, например, весь молодняк трудно сохранить. Вот я помню, в детстве, бывало, лес валили пилами да топорами, еще моя мать занималась трелевкой на лошади... А теперь техника завалит за спину целый «пакет», зажмет своими железными лапищами и тянет воз, сметая все на пути...

Фирсов увлекся, заговорил быстрее, непримиримее, как будто перед ним сидел один из злостных губителей леса. Мне показалось, что он даже забыл про своего стажера. Но нет! Время от времени он высовывался в окно и кричал: «Держи стойку прямее!» или «Клади плавнее!»

— На курсах в Крестцах, когда мы сели на новую машину, валили ленточным способом, чтобы сохранить подрост. Это значит, что трелевочная машина должна двигаться по одному центральному волоку — ехать по моей дороге и убирать за мной лес. Когда же идет сплошная рубка — есть и такой способ, — то как бы мы, вальщики, ни оставляли маленькие деревья, все равно они попадают под гусеницы трелевочной машины...

— Володя, когда ты был бригадиром молодёжной бригады, как ты строил свою работу, по каким принципам?

— Ну перед тем, как приступить к рубке, я сначала обходил с вальщиками всю делянку, смотрел, как нам лучше ее освоить, удобнее подойти, как обойти молодняк...

— А здесь?

— Здесь так же, но пройдет мое звено — валочные машины, а после мы не знаем, когда пройдет звено трелевщиков. Вот если бы они за нами сразу брали... Здесь, на Янишевском лесопункте, участок, повторяю, очень большой, и сваленный лес уже на сегодняшний день везде раскидан. Иногда мы на этом неосвоенном участке немало древесины теряем до того, как она поступит на перегрузку... Не знаю, может, поработаю еще немного на своей машине и пойду трелевать. А охрана природы, леса — дело неоднозначное. Вот решить проблему сваленной древесины, то есть как вовремя убрать ее — это тоже защита леса. — Володя теперь говорил спокойно. — Но одно дело, положим, критиковать, а другое — искать выход, продумать технологию рубки и вывоза леса, выступить со своим предложением. Ну хорошо, валим лес — нужно валить, страна вон какая огромная, нужда в древесине немалая... У нас в леспромхозе есть старый коммунист — Николай Петрович Демиденко, председатель группы народного контроля. Хороший мужик, ребята его называют «ходячей совестью» леспромхоза. Так вот, недавно я с ним говорил, просил приехать сюда. В общем есть что показать и о чем поговорить.

Дверь открылась настежь, и в балочек с шумом ввалился мой коллега. Весь в снегу, а одна нога была покрыта коркой льда...

— Никак в ручей провалился? — сказал Володя.

— Да, увлекся, такая красота, хотел с низины снять лес... хорошо, фотоаппарат не промочил.

Пока мой товарищ разувался и выжимал носки у печки, зашел трелевщик. Увидев неудачника, он улыбнулся и стал скидывать свои валенки.

— Бери, бери, — говорил он. — В кабине тепло, мне и кирзачи подойдут.

Володя, подбросив в печку дров, потянулся и обратился к товарищу:

— Слышишь, Ваня, я тут говорил о наших делах. Готовься, скоро приедет Демиденко.

— Я сам жду его... Ну как валенки?

— Отлично.

Глядя вслед Ване, Фирсов сказал:

— Ребята здесь подобрались надежные, в основном люди местные, выросли рядом с лесом. Охотники, рыбаки. Понимают — без леса жизни быть не может.

Быстро темнело, и верхушки деревьев золотило уходящее солнце. Треск моторов, казалось, отдалился, а может, просто привыкаешь к нему. Мы лили чай, и Володя, прислонив голову к окну, смотрел на стену елей.

— Володя, а в чем отличие летней валки от зимней?

Он повернулся к нам, рассеянно посмотрел — так, словно вернулся издалека.

— Летний лес... Летом вся природа открыта. Придешь утром, лес весь дремлет, не хочется будить. Заведешь трактор, только тронешься, то глухарь вылетит из гнезда, то рябчик — надо, значит, обойти. Оставляешь это место, переходишь к другому, и опять ехать нельзя — перед машиной муравейник, дерево-то часто растет на муравейнике, и пень нельзя оставлять высоким. А муравьи — санитары леса. Опять обходишь дерево... А сейчас, зимой, все под снегом, ничего не видно: ни муравейника, ни ручья, — он подмигнул моему товарищу... — Как-то мы жгли летом на делянках сучки и обнаружили новорожденных лосят — прямо на земле, один лосенок шатался от слабости, а второй не мог подняться. Кругом березы и сосны. Не стали здесь жечь, не стали мешать, а утром пришли — нет лосят, видимо, мать увела малышей...

— А какой лес тебе нравится? — спросил я.

— Смешанный, всеми цветами смотрится. Сосны просвечивают, березы светятся. Если одна только ель, то скучновато, лес темный... Когда я работал в Алмозерском лесопункте с комсомольско-молодежной бригадой, мы посадили около ста восьмидесяти гектаров леса. Правда, не знаю, каким он стал. Надо поехать, да никак не соберусь. Говорят, растет лес...

Подошла машина. Володя собрался уезжать. Жаль было расставаться, потому что, казалось, о многом не успели поговорить. И, уже прощаясь, я попытался все мои незаданные вопросы выразить в одном:

— Володя, а что ты больше всего ценишь в человеке? В друзьях, близких?..

— Я ценю надежность.

Надир Сафиев

Вологодская область

(обратно)

В Шопроне-Сюрет

Мы ехали на сюрет.  До Шопрона оставалось около двухсот километров, а нам нужно было попасть туда до обеда. Мы избрали самый короткий путь через Комаром и Дьёр. Первые километров пятьдесят ехали с умеренной скоростью, но после Бричке пошла сухая дорога, и только замелькали в окнах прямоугольные серебристые таблички с названиями городов, городков и населенных пунктов. Татабанья, Тэта, Сёнь-Алмашфюзите, Дьёрсентиван...

Случалось ли вам когда-нибудь рассматривать карту Центральной Европы просто так, без какой-либо надобности? Продираться сквозь дебри топонимики, следить за тем, как меняются языки на берегах одной и той же реки? Тогда вы, несомненно, задерживали свое внимание на Венгрии. С востока, севера и юга окружают ее славянские имена, смысл которых нам ясен: Жельезовце, Сеноград — с чехословацкой стороны; Стара-Моравица, Бели-Манастир, Суботица — с югославской. И вдруг читаете по слогам: Секешфехервар, Шаторальяуйхей, Мошонмадьяровар...

Однако стоит лишь в них разобраться, и они перестанут вас пугать. Вот на старой карте, где после венгерских названий стоят еще в скобках немецкие, у Секешфехервара второе имя — Штуль-Вайсбург. Штуль да к тому же Вайсбург — это легко можно понять: Стольный Белый Город. Секешфехервар долго был столицей Венгрии, а к столице хорошо подходит эпитет «белокаменная». Шаторальяуйхей? Это просто четыре слова, слитые в одно: Новое Место для Основания Шатра. Отличное название, возникшее, несомненно, в то далекое время, когда венгерские короли предпочитали легкий шатер каменным сводам дворца.

Не знаю, как я сам разобрался бы во всем этом, если бы не счастливая случайность. У моих будапештских знакомых есть сын-гимназист по имени Пишта, и родители его очень хотели, чтобы он поупражнялся в разговорном русском языке. Пиште шестнадцать лет, и, как оказалось, по-русски он говорит вполне прилично, хотя и несколько робко. Но, когда Пишта увлекался, робость пропадала. Для того чтобы побудить его к более активному разговору, я затеял небольшое путешествие по карте Венгрии. Мне повезло: я попал в точку. Не было на карте ни одного городка, о котором Пишта не знал бы какой-нибудь истории. И потому мне было тоже очень полезно беседовать с ним. Правда, родители Пишты сказали, что в его знаниях нет ничего удивительного: венгры вообще отличаются любовью к собственной истории и географии. А здешние школьники, по давней хорошей традиции, часть каникул проводят в путешествиях по стране, маленькие — недалеко от родных мест, а ребята постарше уезжают подальше — недели на две. От Пишты-то я и услышал, что летом они работали на виноградниках под городом Шопрон.

— Одно обидно, — говорил Пишта,—самое интересное в Шопроне бывает в сентябре: праздник виноградарей — «сюрет», венчающий сбор урожая. А я в это время уже должен сидеть за партой...

Три дня спустя после этого разговора мы с будапештским журналистом Тибором ехали в Шопрон на сюрет.

Вид с Бечи-Домба

Легендами Шопрон не удивить, что, впрочем, для города, отметившего семисотлетний юбилей, естественно.

Мы стояли на вершине Венского холма — Бечи-домба. Город лежал в долине. Густая высокая зелень отрогов Альп, как бы дробясь на речки и ручейки, пронизывала расползшееся темно-рыжее пятно — черепичные шопронские крыши. Сжатый горами, город устремлялся вверх, выбросив над собой филигранные башни храмов и замков. Стоило лишь подняться на смотровую площадку церкви, венчающей Венский холм, как можно было различить людей, спешащих по улицам, снование маленьких машин, а на разноцветных домах стали видны белые переплеты окон и каменные фигуры над подъездами.

Когда в XIV веке строили в Вене собор святого Стефана, шопронские отцы города решили воздвигнуть такой же храм в Шопроне, с учетом, однако, разницы в размерах и средствах. По преданию, представители Шопрона столковались со строителями в Вене, и те, выговорив себе у венского магистрата субботы и воскресенья, в эти свободные дни направлялись в Шопрон — благо не так уж далеко — и из сэкономленных материалов (как бы сказали сейчас) сооружали уменьшенную копию храма.

Правда, к этой легенде можно придраться. Недалеко-то оно недалеко, но все-таки шестьдесят пять километров. А поскольку ни железных дорог, ни автобусов в средние века не было, трудно предположить, что мастера — да еще с сэкономленными стройматериалами! — успевали за два дня добраться до Бечи-домба и еще немножко поработать.

Но, наверное, в легендах не стоит искать логику, а то пропадет их очарование.

Впрочем, и времени разбираться у нас не было. Откуда-то снизу донеслись нестройные звуки музыки, словно играли несколько оркестров, и каждый из них вел свою тему. С холма нам было хорошо видно, как из разных улочек спускались людские потоки, сливались воедино на широкой улице, и, огибая угол, колонна выходила на площадь.

В Шопроне был осенний праздник виноградарей, и именно его карнавальное шествие мы высматривали с вершины Венского холма.

Наверное в другое время разобраться в лабиринте средневековых улочек у подножия холма было бы нелегко, однако мы двигались быстро и уверенно. Ориентиром нам служил карнавальный шум, и чем ближе мы подходили к площади Сабадшаг, тем сильнее ощущалось дыхание праздника.

Олимпийцы на улицах

Двое странно одетых людей мелькнули за углом, и, следуя за ними, мы очутились на продолговатой площади, окруженной двухэтажными домами. Посредине ее возвышалась повозка с гигантской бочкой, и на ней, как на трибуне, стоял человек, увенчанный виноградными листьями. Голубоватыми листьями винограда «кекфран-кош»...

У имени знаменитого здешнего вина «кекфранкош» толкований хватает, и все они хорошо объясняют его происхождение. На первый взгляд...

«Кек» —значит «синий», «франк» и есть «франк». Рассказывают, что когда стояли здесь войска Наполеона, то солдаты, отдыхая от сражений, потребляли это вино в изрядных количествах. И платили за него франками — бумажными ассигнациями синего цвета. А потому и излюбленный ими напиток получил название «кекфранкош», то есть тот, за который платят синими франками.

Убедительная эта история имеет некоторые изъяны. Во-первых, наполеоновские солдаты — по примитивно понимаемому ими праву победителей — предпочитали за выпивку вообще не платить (это записано в городской хронике). Во-вторых, когда после жалобы горожан французскому коменданту военные иногда стали платить, использовали они для этого не франки, а трофейные австрийские деньги. В-третьих же, простым воякам было все равно что пить, а более утонченные старшие офицеры предпочитали знаменитый по всей Европе токай. Сохранились отчеты о количестве бочек токайского, вывезенного во Францию.

Эти обстоятельства и мешают нам принять на веру столь убедительную в остальном легенду. Появилась же она, очевидно, не случайно, а для того, чтобы поднять авторитет шопронского вина. Французы ведь известные знатоки вин, и раз они выделили и отметили местные сорта...

По второй версии, виноград, из которого давят «кекфранкош», завезен был из немецкой земли Франконии. Поэтому и название следует толковать как «голубое франконское вино». Это объяснение менее романтично, зато гораздо более правдоподобно. Если бы не одно обстоятельство: «кекфранкош» — вино густо-красное...

...Человек в античной тоге что-то кричал в мегафон. В потоке его речи я разбирал только одно слово «Олюмпос» — «Олимп», повторявшееся все время с многочисленными венгерскими падежными окончаниями: «олюмпосра», «олюмпосон», «олюмпос алл». Повозку окружали юноши и девушки тоже в тогах.

А через площадь медленно катились телеги и тележки, которые тянули пестро и фантастически одетые люди. На одних телегах высоко поднимали кубки солдаты в наполеоновских киверах, на других венгерские гусары и еще — турки, арапы и здоровенные бородачи в австрийских кожаных штанишках. Вариации костюмов невозможно было просто перечислить: от откровенно домодельных до сложных и изысканных.

И несколько черных лиц в толпе ряженых меня тоже не удивили, и я даже подумал, что эти участники карнавала превосходно загримировались. Но, когда один из них оказался близко от меня, мне вдруг показалось, что это не грим.

Высоченный темнокожий человек стоял рядом со мной, темные его руки высовывались из широких рукавов белой рубашки, и красный венгерский жилет был распахнут на груди...

Не понимая, в чем дело, я повернулся к Тибору, но в этот момент толпа голоногих подростков с намазанными жженой пробкой усами разделила нас. Они свистели в пестрые дудки, трясли погремушками, и петушиные перья на их немыслимых шляпах колыхались вправо и влево. Мой сугубо некарнавальный вид привлек их, и они окружили меня, дудя мне в уши и что-то крича. Они танцевали, подпрыгивая и приседая, и тогда я оказывался в центре этого круга, как водящий в детской игре «каравай». Тибор бочком-бочком пробирался к углу переулка, желая избежать такой же участи, и делал мне отчаянные знаки, а я, не понимая, чего он хочет, тоже махал ему руками.

Бежать ему не удалось: мои захватчики сделали два быстрых шага в сторону, разомкнули круг и тут же сомкнули за его спиной. Нам ничего не оставалось, как подчиниться их требованиям, а хотели они, чтобы мы что-нибудь станцевали и спели. Тем временем темнокожего скрыли новые толпы людей.

К счастью, нас быстро отпустили. До назначенной встречи с инженером Тамашем Плужиком, любителем и ценителем шопронской старины, оставалось немного.

Новый Сюрет

Когда и где отпразднован был первый сюрет, сказать теперь трудно. Под разными названиями он. известен почти во всех винодельческих странах. Здешняя, шопронская традиция связана с тем, что «кекфранкош» — сорт винограда нежный и нетерпеливый. Собирать его можно только в считанные дни осени. Достаточно перезреть ягодам на лозах, и вина «кекфранкош» уже не получится. Будет другое вино, может быть, и неплохое, но не «кекфранкош».

Поэтому для уборки даже самому мелкому виноградарю приходилось приглашать людей со стороны. Крупные хозяйства нанимали сотни батраков. По условиям договора хозяин обязывался часть платы выдать вином прошлого урожая и устроить для работников праздник — сюрет. Работы кончались везде в одно время, и праздник устраивали все хозяева для всех работников: и хозяевам дешевле, и рабочим веселей. Приходили на заработки люди из многих районов Венгрии и из соседней Австрии, и во время праздника поэтому, кроме античного бога вина Диониса-Бахуса и прочих мифологических персонажей, гуляли люди в костюмах разных областей, пели свои песни. Все это придавало празднику еще большую пестроту и разнообразие. Да и каждый горожанин мог рассчитывать на чарку вина, только для этого надо было хоть как-то вырядиться. Традиция сюрета сохранилась до наших дней, хотя, конечно, сам праздник не .мог не измениться: батраков теперь нет, а сюрет превратился в осенний карнавал. А рабочая сила на время уборки винограда нужна по-прежнему. Но где ее взять, тем более на такой короткий период?

В городском комитете ВКСМ — Венгерского коммунистического союза молодежи возникла идея привлечь к работам на виноградниках студентов, гимназистов, молодых рабочих. Труд можно сочетать с отдыхом, ведь гористые зеленые окрестности Шопрона славятся в Венгрии — в самое жаркое время года прохладное дыхание Альп смягчает здесь зной.

Опыт у ВКСМ был накоплен немалый с тех еще времен, когда двадцать лет назад был открыт молодежный строительный лагерь в Ханшаге, где был проложен канал в 200 километров. Трудовые лагеря стали одной из форм участия молодежи в общественном труде.

С участием молодых были построены такие гиганты венгерской индустрии, как Тисайский и Боршодский химические комбинаты, алюминиевый завод в Секешфе-херваре, теплоэлектростанция имени Юрия Гагарина в Вишонте, газоперерабатывающий завод в Сегеде. Венгерский комсомол шефствует и над десятками других объектов: заводами, стройками, госхозами.

И среди них виноградарские хозяйства в Шопроне.

В организации лагерей помогли госхозы — они были особо заинтересованы в успехе дела. И с первого года ожидания оправдались. Более того, охотников принять участие оказалось больше, чем требовалось: студенты, желающие подработать, гимназисты, совершающие, по доброй венгерской традиции, в каникулы экскурсии по стране.

И сюрет — старый шопронский сюрет, приобретя новые черты, превратился в молодежный осенний праздник, завершающий летний отдых и открывающий новый год труда. Но все-таки при этом он сохранил все свои традиции — от олимпийского шествия до хороводов ряженых: французских солдат, гусар, турок, арапов...

— И негров тоже? — перебжл я Тамаша Плужика.

— Негров? В венгерских костюмах? — засмеялся он. — Нет, это настоящие африканцы из Будапешта и Дебрецена. А венгерский костюм им подарили в госхозе. За хорошую работу...

Перчатка и скрипач

Небольшой в общем-то город Шопрон, но осмотреть его целиком, познакомиться со всеми достопримечательностями за несколько часов просто невозможно, так много сконцентрировано здесь на небольшой площади.

Мы шли по улицам, и инженер

Плужик, показывая то на один, то на другой дом, называл их, не пускаясь в долгие объятнения и задерживаясь разве у самых значительных. Чтобы не быть голословным, замечу только, что даже на коротенькой Рожа-утца — улице Роз — я записал в блокнот:

«...Улица Роз, название получила в 1414 году;

дом № 2 — построен в 1700— 1750 годах;

дом № 16 — одноэтажный средневековый дом, с готическим фасадом;

дом № 18 — лоджия XVIII столетия;

дом № 31 — здание XVII века, над воротами герб хозяев — в виде птицы».

На улице Уй — Новой — у охряно-красного дома Тамаш задержался. Когда в прошлом веке в этом доме — дворце Эстерхази выступал Ференц- Лист, на его концерт очень хотела и не могла попасть одна небогатая девушка по имени Эмилия Бекеш. Тогда она решила написать письмо великому композитору. Лист не только ответил на письмо, но прислал свою перчатку. Предъявив ее, девушка получала право присутствовать на любом концерте Листа в любом городе. Эта перчатка, сказал Плужик, хранится в городском музее: замшевая, белого цвета.

— Прошу прощения, — вдруг обратилась к нему проходившая мимо немолодая дама, — но я позволю себе поправить вас. Перчатка не белая, а светло-лимонная. А девушку звали Эмилия Бекеш. Она впоследствии преподавала музыку...

— ...здесь недалеко, — подхватил Плужик, — в здании восьмилетней школы. Но все-таки перчатка была белая.

— Нет, светло-лимонная. Она просто побелела от времени.

И дама пошла дальше по улице Уй. А Плужик, глядя ей вслед, подумал немного и сказал:

— Кажется, она права. Знаете, в Шопроне не нужно лезть в справочники; если хотите что-нибудь вспомнить, спросите у любого прохожего. Здесь все всё знают.

...На площади толпа поредела. Люди расходились...

Только заезжие вроде нас бродили по площади, останавливаясь перед памятниками архитектуры, оставленными семью веками городу Шопрон.

А из скверика доносилась быстрая, чуть спотыкающаяся мелодия венгерской песни «Юльча». Там на скамейке сидел, склонив голову, и играл на скрипке давешний африканец в венгерском жилете...

Л. Минц, наш спец. корр.

(обратно)

Ускорение творчества

Все реже и реже встречаемся мы на экранах кино и телевидения, на страницах газет и журналов с молодыми людьми, сделавшими выдающиеся научные открытия в возрасте 25—30 лет. Чем это объяснить? Тем, что становится меньше талантливой молодежи, или тем, что делать открытия все сложнее?

Десятилетний, начиная с 1967 года, опыт деятельности Комиссии ЦК ВЛКСМ по премиям Ленинского комсомола в области науки и техники дает основание утверждать, что неверно ни то, ни другое предположение. Судя по возрастающему потоку выдвигаемых на соискание работ, талантов среди молодых ученых и инженеров не убавляется, а уровень представляемых исследований свидетельствует об их высокой научной значимости.

Относительно редкие же встречи читателя и зрителя с молодыми героями научно-технической революции объясняются тем, что труд в науке становится все более коллективным, и подчас бывает трудно, да и неправильно, выделять кого-то одного в работе, сделанной группой авторов.

Слитность исследовательских усилий все большего числа людей — явление не случайное. Более двадцати лет назад была расшифрована структура первого белка — инсулина. Английский химик-биоорганик получил за эту работу Нобелевскую премию. Только после нее стало, в частности, понятно, почему некоторым людям, страдающим диабетом, нельзя было вводить добываемый из бычьих туш инсулин (два элементарных белковых звена инсулина человека и быка оказались несхожими). Стало ясным не только научное, но и чисто практическое значение этого направления работ.

Много лет в нашей стране велись исследования одного из важнейших ферментов (аспартат-аминотрансферазы), открытого советскими учеными еще в 30-х годах. Его обнаруживали в крови человека при болезнях сердца, печени, нарушении обмена веществ. Медицине нужно было знать, какую роль он играет в организме. Однако разобраться в действии фермента без знания его структуры оказалось невозможно. Молекула этого фермента в восемь раз крупнее молекулы инсулина, и изучение столь большого белка было уже не под силу одиночке. За дело принялся коллектив сотрудников Института биоорганической химии имени М. М. Шемякина и Института молекулярной биологии АН СССР. За три года, можно сказать, каторжной работы молодым ученым кандидатам химических наук Евгению Гришину, Александру Киселеву, Валерию Липкину, Николаю Модянову, Валерию Носикову, применившим шесть различных способов расщепления исследуемого белка, удалось полностью расшифровать его сложную структуру.

Эта работа, понятно, не вызвала такой же сенсации, как расшифровка молекулы инсулина. Но она, конечно же, была чрезвычайно важной для теории и практики.

Широко распространено мнение, что в молодые годы выдающиеся работы можно сделать только в математике, механике, теоретической физике, то есть там, где для проведения исследования необходимы в основном карандаш, бумага и, само собой, творческая мысль. В истории науки действительно много примеров поразительного взлета человеческого гения в юношеские годы. Достаточно вспомнить французского математика Эвариста Галуа, в 21 год погибшего на дуэли, но уже к тому времени обессмертившего свое имя работами по математике. В 23 года стал профессором и возглавил кафедру чистой математики Казанского университета Н. И. Лобачевский. Хрестоматиен пример А. Эйнштейна, в 26 лет создавшего теорию относительности. Математики, физики-теоретики рано и успешно начинают и в наши дни. Так, удостоенный премий Ленинского комсомола в 28 лет Александр Гузь был уже доктором наук. Ныне 39-летний ученый избран членом-корреспондентом Академии наук Украинской ССР, второй год возглавляет Институт механики АН УССР. Профессор Владимир Платонов, также в 28 лет получивший премию Ленинского комсомола, в 32 года избран академиком АН Белоруссии. И подобных примеров немало. Среди 386 лауреатов премии Ленинского комсомола (а именно столько молодых ученых, инженеров, аспирантов, преподавателей вузов удостоено высокой комсомольской награды за десять лет ее существования) каждый пятый сегодня — доктор наук. Шесть лауреатов возглавляют крупные научно-исследовательские и проектно-конструкторские институты, семь человек удостоены за новые работы Государственных премий СССР. Короче говоря, успехи лауреатов впечатляют и в полной мере оправдывают выбор Комиссии ЦК ВЛКСМ по премиям Ленинского комсомола в области науки и техники.

Но как обстоит дело в таких областях, как науки о Земле, сельское хозяйство, биология и тому подобное, где из-за необходимости длительного накопления опыта, фактического материала, обычно долгой экспериментальной проверки крупные открытия, как принято думать, делаются учеными лишь на склоне лет? Верно ли это довольно распространенное и подчас сдерживающее дерзание молодежи мнение? Нет. Комсомол уже много лет уверенно присуждает премии молодым ученым за геологические, биологические, медицинские и тому подобные исследования, открытия. И объясняется это не тем, что к таким работам предъявляются пониженные требования, а существенным вкладом, который они вносят в развитие отечественной и мировой науки. Это положение можно проиллюстрировать работой кандидата геолого-минералогических наук Валентина Федькина, ученого секретаря Института экспериментальной минералогии АН СССР, удостоенного премии Ленинского комсомола за монографию «Ставролит. Состав, свойства, парагенезис и условия образования» в 1975 году.

«Ставролит» в переводе с греческого означает «каменный крест». Он и выглядит крестом, словно природа, придав минералу столь уникальную форму, особо стремилась обратить на него внимание геологов. Но до самого последнего времени ставролит считался заурядным минералом, и рудоискатели проходили мимо, отколов разве лишь на память симпатичный крестик. Молодой ученый пригляделся к ставролиту внимательней, проделал сложнейшую работу, и тогда открылось нечто изумительное.

Оказалось, что ставролит может рассказать о том, как, в каких условиях образуются минералы земных глубин. Его можно использовать в качестве компаса при поиске месторождений различных полезных ископаемых — золота, железных руд, полиметаллов, редкометального оруденения и так далее. Монография молодого ученого содержала формулы, схемы, диаграммы, с которыми геологу-поисковику достаточно было сверить химический состав найденного в данном месте ставролита и других образовавшихся вместе с ним минералов, чтобы предположить, вернее — предсказать наличие здесь тех или иных полезных ископаемых. Конечно, есть и другие минералы-указатели, но ставролит оказался одним из лучших, к тому же он широко распространен. Геологи-практики получили в свое распоряжение своеобразный ключ к земным кладовым.

Молодой ученый, что примечательно, сделал свое открытие на стыке геологии, физики и химии. Методы и средства этих наук сейчас бурно вторгаются даже в очень далекие от них области знаний. Минералогия давно уже была пограничной областью. Но туда сейчас пришли глубокий теоретический анализ и экспериментальное исследование. Воссоздание условий земных глубин, «творение минералов» — все это непривычно звучит в сочетании с такими традиционными реалиями геологии, как молоток и зубило. Но НТР меняет былые очертания наук, революционно воздействует на их содержание, и молодежь идет в авангарде этих изменений. Как раз на этой почве вызрел успех Валентина Федькина.

И это типичный случай, когда работы молодых ученых как бы воплощают в себе дух научно-технической революции в самых малоизменчивых, казалось бы, областях исследовательской деятельности. В 1973 году премию Ленинского комсомола получил Виктор Шевцов за работу по селекции высокоурожайных сортов ячменя и овса в Краснодарском крае. Тридцатитрехлетний заведующий лабораторией всего за десять лет вывел девять сортов ярового и озимого ячменя, ярового овса, два из которых к тому времени были районированы, то есть уже широко использовались в сельскохозяйственной практике! И все это были очень хорошие сорта.

Даже опытные специалисты сельского хозяйства — эксперты Комиссии ЦК ВЛКСМ по премиям Ленинского комсомола были приятно удивлены продуктивностью молодого ученого. Ведь получение нового сорта — это многолетний труд: все же делается не в пробирке — на делянке, в поле, а природные ритмы ускорить трудно. Поэтому селекционеры, как правило, добиваются хороших успехов лишь в зрелые годы. А тут такая стремительная работа молодого ученого! Секрет заключался в широком использовании генетических методов выведения новых сортов. Они позволили как бы спрессовать время и достичь значительных селекционных успехов еще в молодом возрасте.

Уже из приведенных примеров видна весомость вклада молодой научно-технической интеллигенции в развитие науки. Молодежи важно вовремя получить оценку правильности выбора своего исследовательского пути со стороны авторитетнейших ученых нашей страны, которые входят в Комиссию по премиям Ленинского комсомола. Оценку пути и оценку первых достижений. Бессменный руководитель нашей Комиссии, лауреат Ленинской и Нобелевской премий, академик Николай Геннадиевич Басов на многих ее заседаниях неустанно повторяет, что «премии Ленинского комсомола — это Государственные премии для молодых ученых и именно с позиций этих премий мы должны рассматривать требования к работам, выдвигаемым на соискание премий Ленинского комсомола».

В 1967 году одним из первых лауреатов премии Ленинского комсомола стал кандидат биологических наук Владимир Скулачев. Премия была присуждена за цикл работ по биоэнергетике. А уже в 1974 году В. П. Скулачева избирают членом-корреспондентом АН СССР, годом позже ему вместе с коллегами присуждают Государственную премию СССР за цикл работ по биоэнергетике. По словам самого ученого, присуждение премии Ленинского комсомола позволило ему получить признание уже на самом раннем этапе исследования. Насколько это немаловажно для любого ученого, свидетельствует жизненный путь великого русского математика Н. И. Лобачевского, так и не получившего признания при жизни.

Это очень важно — поддержать молодого ученого в начале его творческого пути, когда он еще полон сомнений в своих силах и недостаточно верит в себя. А это ^обычный случай. Дружеское, но взыскательное одобрение вдохновляет не только тех, кто был замечен и, так сказать, выделен премией. Думается, что действие тут куда шире и долговременней. Важно укрепить, развить саму традицию поддержки новаторского поиска молодежи.

Творчество ученого воплощается не только в собственной работе, но и в трудах учеников. Приятно сознавать, что лауреаты премии Ленинского комсомола не только сами добиваются крупных успехов, но и взращивают талантливых учеников. Так, под руководством члена-корреспондента АН СССР В. П. Скулачева работали молодые биологи Леонас Гринюс и Виталий Самуилов, удостоенные премии Ленинского комсомола в 1975 году — в тот самый год, когда их руководитель был отмечен Государственной премией СССР. Исследования молодых ученых позволяют понять пути превращения световой и химической энергии в электрическую в живых клетках микроорганизма. А так как КПД превращения световой энергии в электрическую у микроорганизмов выше, чем у искусственных фотопреобразователей, то можно представить в будущем биологические электростанции, экономично превращающие лучи Солнца в электроэнергию для нужд человечества.

Немаловажно и то, что присуждение премии Ленинского комсомола работе, которая уже сейчас может принести немалую пользу народному хозяйству, привлекает к ней широкое внимание, ускоряет внедрение сделанного. Даже публикация списка работ, допущенных к конкурсу на соискание премии Ленинского комсомола, вызывает поток писем в Комиссию ЦК ВЛКСМ с просьбой ознакомиться с теми или иными работами. И это понятно. Ведь к этому времени работы прошли уже строгую оценку экспертных групп, в которых сотрудничают около 240 видных ученых нашей страны. Столь квалифицированная, доброжелательная, но строгая экспертиза гарантирует высокое качество отбора.

Оценивая итоги присуждения премий Ленинского комсомола в 1977 году, академик Н. Г. Басов писал: «Нас, ученых старшего поколения, радует, что молодая научная смена верна лучшим традициям отечественной науки, проявляет самобытность и самоотверженность в исследовательской работе. Молодежь рано и, что самое главное, верно определяет свой путь, свое призвание».

Тому примером могут служить и те работы лауреатов премии Ленинского комсомола, о которых уже рассказывал журнал «Вокруг света». Так, молодой геолог Александр Сутурин не просто «набрел» на месторождение прекрасного нефрита в Саянах, оказался в числе его первооткрывателей не только потому, что много и успешно трудился в экспедициях и был, так сказать, «вознагражден за усилия» удачной находкой. Нет, он установил связь нефрита с определенным типом пород, разработал теорию, которая позволяет геологам не вслепую искать и находить нефрит там, где прежде его искать не думали. Это работа, действительно сделанная в лучших традициях отечественной геологии, работа, в которой есть и самобытность, и самоотверженность. Исследование, которое имеет и общетеоретическое, и чисто прикладное, весомым рублем оборачивающееся значение.

Вообще иные работы лауреатов премии Ленинского комсомола сразу после их внедрения дают немалую экономическую выгоду. Например, один молодежный коллектив разработал метод «лечения» металлических деталей машин, который увеличивает срок их службы в полтора-два раза. Использование этого метода всего лишь на 20 предприятиях очень скоро дало экономический эффект в размере двух миллионов рублей.

Впрочем, эффект не всегда может быть выражен в цифрах. «Вокруг света» писал о лауреатах премии Ленинского комсомола географах Алексее Ретеюме и Кирилле Дьяконове, которые исследовали влияние водохранилищ на климат, разрабатывали сложные вопросы «конструктивной географии». Эти люди внесли и вносят свой вклад в охрану природы, в разумное использование богатств, в прогнозирование последствий нашего вмешательства в ее дела. Значение таких исследований трудно оценить в деньгах, не потому, что это исключительно разработка теоретических вопросов современной географии. Нет, работы А. Ретеюма и К. Дьяконова имели и сугубо практический выход. Но преобразование среды на строго научной основе — это и вопрос экономики, и вопрос человеческого здоровья, и вопрос красоты окружающей нас природы.

Дорого любое знание, наука — это отнюдь не только физика, химия, математика. Работа лауреата премии Ленинского комсомола Р. Гордезиани в области гомероведения никак не делает нас материально богаче, она не открывает никаких закономерностей природы. Она делает нас богаче духовно. А это поистине неоценимое богатство. Комиссия ЦК ВЛКСМ по премиям в области науки и техники стремится охватить все достойные работы молодых ученых, отразить в присуждении премий весь спектр современных исследований.

Наша молодая научно-техническая интеллигенция гордится тем, что живет в многонациональном Советском государстве, Конституцией которого законодательно закреплено право на творческий труд, на свободу научного поиска. Используя богатый опыт ведущих ученых страны, специалистов промышленности и сельского хозяйства, научная молодежь сознает, что проблемы, которыми она занимается, находятся на рубеже передовой науки и вместе с тем являются потребностью сегодняшнего дня. И труд ее отмечается самыми высокими наградами Ленинского комсомола.

И. Зудов, заведующий Отделом научной молодежи ЦК ВЛКСМ, кандидат физико-математических наук

(обратно)

Проданное детство

Зябко поежившись, сержант Эмилио Катто еще раз поднес к глазам бинокль, всматриваясь в подернутые серой пеленой тумана унылые холмы, которые, словно огромное стадо овец, разбрелись до самого горизонта. Добро бы его поджидал в засаде мафиозо с лупарой — обрезом, заряженным волчьей картечью, — опасность вызывала у сержанта азарт. А тут приходится лазать по холмам на промозглом холоде из-за какого-то двенадцатилетнего сопляка. И все потому, что следователю Никола Магроне хочется устроить еще один громкий процесс. Здесь, в Южной Италии, ребятишек всегда продавали и будут продавать в пастухи.

Но и доложить начальству, что сведения оказались ошибочными и что никакого Нигро Рокко, двенадцати лет, пастуха, проданного родителями за пятьдесят тысяч лир овцеводу в Ла-Мургиа, не существует, сержант не решился. Чего доброго, этот идеалист Магроне сам возьмется за проверку и сумеет найти пастушонка. Тогда жди неприятностей...

Следователь Никола Магроне между тем прекрасно знал, насколько прав «Сетти джорни», писавший, что рассказы Диккенса и Виктора Гюго об ужасных условиях труда несовершеннолетних кажутся порой выдуманными, но, как ни печально, они весьма актуальны для Италии. Ведь подсчитано, что число работающих детей составляет не менее 500 тысяч. В Апулии они собирают фрукты и упаковывают овощи. В Неаполе трудятся на стройках каменщиками. В Риме прислуживают в гостиницах. На севере заняты на дорожных работах.

Когда итальянские газеты освещали процесс по делу о самоубийстве 14-летнего Микеле Колонны, то писали в основном об «изобретательности» пастушонка. О том, как он, выкрав у своего хозяина, местного «барона»-богача, дробовик 12-го калибра, привязал к курку на веревке булыжник и, уперев ствол в грудь, бросил камень подальше от себя, — нажать на тугой спусковой крючок ему оказалось не под силу. Эти сенсационные детали практически вытеснили из газетных отчетов о процессе главное — причины самоубийства подростка, которые удалось установить следователю Никола Магроне.

...На каблуке итальянского сапога, милях в тридцати от Бари, расположен старинный городок Альтамура. Ничем особенным он не выделяется — собор, невысокие, потемневшие от старости каменные домишки, сорок пять тысяч жителей, из которых тринадцать тысяч не имеют работы. И все-таки раз в год, в праздник Успенья Богородицы, приходящийся на пятнадцатое августа, Альтамура оживает. По дорогам в нее тянутся посеревшие от пыли «фиаты», обшарпанные грузовички, видавшие виды автофургончики. В день Успенья Богородицы на кафедральной площади Альтамуры устраивается «рынок коротких штанишек». На нем продаются... мальчишки от восьми до тринадцати-четырнадцати лет. Раньше торг проходил шумно и открыто. Дельцы-посредники громко рекламировали «товар», а покупатели придирчиво ощупывали мускулы будущего «раба», поднимали его в воздух (прикинуть по весу, не помрет ли он раньше окончания срока контракта на хозяйских харчах), подписывали контракт с родителями.

Но время не стоит на месте. «Прогресс» добрался и до Альтамуры, где на кафедральной площади рядом с собором появился «фонтан» — обычная водоразборная колонка с серым массивным кубом-резервуаром из бетонных блоков. Сие устройство, включаемое лишь раз в году — на Успенье, — предназначено отнюдь не для увлажнения воздуха, душной подушкой накрывающего «рынок коротких штанишек». Просто продавцы «товара» не имеют лир, чтобы утолить жажду, пока толкутся на солнцепеке. Вот отцы города и решили прийти им на помощь за счет муниципалитета.

Другое изменение, которое произошло на «рынке коротких штанишек», связано с принятием закона, запрещающего нанимать на работу подростков моложе пятнадцати лет. Пожалуй, главную роль в его появлении сыграл тот факт, что в 1970 году в Италии широко отмечался 100-летний юбилей всемирно известного педагога Монтессори, а в Риме и Перудже состоялись заседания международного конгресса на тему «Проблема воспитания детей в современном мире». Волей-неволей пришлось несколько закамуфлировать фасад необычного рынка. Поэтому, хотя предварительные переговоры и ведутся на кафедральной площади Альтамуры, окончательно сделки заключаются в близлежащих тратториях. Конечно же, лишь после того, как покупатель отведет мальчонку в свою машину, оставленную где-нибудь на соседней улице, и убедится, что «товар» ему подходит.

На этом рынке и был первый раз продан Микеле Колонна, делом которого занимался следователь Никола Магроне. Тогда парнишке едва стукнуло одиннадцать лет. Цена, уплаченная за Микеле, была смехотворно низка: 40 тысяч лир (около сорока рублей по тогдашнему курсу) и восемь килограммов сыра. Контракт подписали в табачной лавке в присутствии свидетеля — ее хозяина.

Через год некий Никола Бенедетте, чья ферма находится всего в тридцати милях от Альтамуры, уплатил за пастушонка уже 70 тысяч лир, те же восемь килограммов сыра и ягненка. На следующее лето цена на Микеле Колонну подскочила в третий раз: 125 тысяч лир, теперь уже десять кило сыра, машина дров, двенадцать литров оливкового масла и десять килограммов соли. Приобрел его один из самых богатых «баронов» округи, который остался настолько доволен парнишкой, что возобновил контракт и на следующий год, накинув еще 35 тысяч лир.

Увы, Микеле Колонна не отработал обусловленный срок: через три месяца он покончил с собой, оставив свою семью — родителей и двух братьев — практически без средств к существованию. Правда, и отец и мать заявили на следствии, что не верят в самоубийство сына. «Его убили», — утверждали они.

Несмотря на все усилия, следователь Никола Магроне так и не смог установить, что же произошло в действительности. Зато он в деталях выяснил условия, в которых жил проданный в рабство подросток. На его попечении находилась отара в двести овец. Микеле вставал в три часа утра и до семи чистил овчарню. Затем до самого вечера он бродил с овцами по бесконечным холмам, поросшим редкой травой. По возвращении нужно было передоить их — все две сотни. И только после этого мальчик мог прикорнуть здесь же, в овчарне, которую хозяин запирал на ночь, опасаясь воров. Кормил его «барон» более чем скудно: кусок хлеба на завтрак да миска макарон на ужин. Окон в овчарне не было, чтобы, не дай бог, кто-нибудь туда не забрался, — лишь небольшое отверстие в крыше для «...доступа свежего воздуха, иначе овцам могло стать душно». Даже в зимние месяцы Колонне не разрешалось разводить огонь в очаге, чтобы хоть немного согреться после многочасовых блужданий на пронизывающем ветру. «Ведь овцы нуждались в отдыхе, а огонь мог их испугать», — заявил следователю Магроне хозяин пастушонка. Раз в два месяца «барон» отпускал мальчика домой — сменить одежду да запастись у родителей какой-нибудь едой. Последнее — «дополнительное питание» за счет семьи — было специально оговорено в контракте.

На суде — кстати сказать, это был первый в истории Италии процесс, на котором подсудимым были предъявлены обвинения на основании закона о запрещении детского труда, — бывших хозяев Микеле Колонны защищали девять адвокатов. Нет, они не опровергали факты, выявленные в ходе следствия, а приводили свои «весомые» контраргументы. В основном они сводились к тому, что сельский труд куда полезнее подросткам, чем жизнь в городских условиях: ребята все время находятся на воздухе; им не угрожает опасность стать наркоманами и не приходится любыми способами, даже преступными, добывать деньги, чтобы угнаться за соблазнами, которые подсовывает улица; наконец, сама здоровая окружающая обстановка не прививает подросткам бациллы лжи и алчности.

Кроме того, как с пафосом заявил один из адвокатов, какие могут быть возражения против того, чтобы мальчики пасли овец? Ведь это же просто идиллическое ничегонеделание! Они слишком рано встают? Но и великий Гарибальди поднимался в два часа утра! Так почему бы им не следовать его примеру?!

Суд подобные доводы полностью не убедили. Бывшие хозяева 14-летнего Микеле Колонны были приговорены к денежным штрафам или тюремному заключению «за плохое обращение с несовершеннолетним».

...Суд прошел, но «рынок коротких штанишек» на кафедральной площади Альтамуры остался. И по-прежнему на Успенье туда стекаются сотни людей. Этот людской муравейник под палящим солнцем занят одним — куплей-продажей малолетних рабов. Ни продавцы, ни покупатели не прячутся от укрывшихся в тени собора безразличных карабинеров. Четыре основных посредника на этом рынке известны всем и каждому. Один из них — бывший мэр Альтамуры. Другой уже успел купить два дома на доходы от комиссионных — по десять процентов с каждой из сторон. Главным среди них считается толстяк лет шестидесяти, ибо умеет устроить самую выгодную сделку. К тому же он любитель спорта, ибо наибольшим спросом среди «баронов» пользуются мальчишки, хорошо играющие в футбол.

...Сержант Эмилио Катто не зря считался образцовым карабинером. Когда тусклый диск солнца чуть проглянул сквозь нависший облачный покров, он сумел-таки разглядеть среди серых крутобоких камней какое-то движение.

В «пинетте», маленькой, сложенной из камней хижине с крышей из соломы, прижатой по краям камнями, чтобы не унесло ветром, сержант начал допрос: кто, где и когда купил его?

Мальчонка испуганно молчал, почесывая покрытые цыпками, потрескавшиеся от холода руки...

И сержанту карабинеров Эмилио Катто пришла на ум мысль: может быть, Нигро Рокко куда больше знает о действительных обстоятельствах смерти такого же пастушонка, 14-летнего Микеле Колонны, чем следователь Никола Магроне, и поэтому молчит...

Из рассказа учителя Томмазо Кардоне, которым он поделился с корреспондентом английского еженедельника «Обсервер».

...По-прежнему около тысячи восьмилетних мальчишек Альтамуры ежегодно вынуждены «не столько учиться, сколько зарабатывать на жизнь». В одиннадцать лет, после окончания начальной школы, больше трети ребят навсегда покидают ее стены. Классами для них становятся разбредшиеся до горизонта, словно стада овец, унылые холмы провинции Бари.

С. Милин

(обратно)

Кочевой человек Михаил Криванков

Однажды в Салехардском аэропорту я познакомился с молодым зоотехником Михаилом Криванковым. Он и две девушки — работницы Красного чума — летели к оленеводам на вертолете, отправлявшемся за детьми: их нужно было доставить в интернат к началу учебного года.

Я много путешествовал по земле, что лежит между низовьем Оби и Байдарацкой губой, по всему Ямало-Ненецкому национальному округу. Жил у охотников и рыбаков на южном берегу Карского моря, объездил с фольклорной экспедицией окрестности поселка Аксарки на Оби, кочевал с оленеводами... И все-таки, когда Михаил предложил мне лететь с ними, я, не раздумывая, согласился.

Говорят, тундру надо увидеть раз, чтобы потом тосковать по ней всю жизнь...

Под нами проплывала ржавая земля со сверкающими стеклышками озер и змейками речек. Горы величественно нарастали, постепенно закрывая все пространство, ограниченное иллюминатором. И вот мы летим среди седых вершин приполярного Урала, по долине реки.

— Это Лонгот-Юган, — говорит Михаил, — сейчас невинный ручеек, а весной разольется — ширь! И бурлит как настоящая горная река. Здесь я чуть не утонул. Нарты перевернулись, — стараясь перекричать гул вертолета, рассказывает зоотехник. — Свалился в воду, и меня понесло. Хорошо, кусты подвернулись. Ухватился за ветки и выбрался...

Интересно сложилась судьба Михаила Криванкова. Несколько лет назад он, учась в Тюменском сельскохозяйственном институте, проходил практику на Ямальской опытной станции. Поработав в тундре, понял, что жизни своей без нее не представляет. Так что на распределении сомнений не было. За три года работы он основательно объездил Заполярье — от Салехарда до Полярного Урала. Носит в тундре малицу или парку (там это самая надежная одежда), ест сырое мясо и считает, что оленина, которую подают в ресторане, жалкая пародия на жаркое, приготовленное в чуме. Словом, стал вполне кочевым человеком...

Вершины гор проплывали совсем близко от иллюминаторов. Отчетливо были видны черные россыпи щебня, белые от ягеля склоны и торчащие среди них останцы с рыжими пятнами лишайников.

И вдруг совершенно неожиданно у самого ручья возникли два конуса...

Возле чумов стоят люди. Ждут. Здесь не идут навстречу гостям. Такова традиция.

Потом уже была встреча и пожатие рук. Выгрузка почты и продуктов. Прощание родителей со школьниками, и наше расставание с одной из девушек, которая улетала в другое стадо.

Вертолет легко оторвался от земли и скрылся за перевалом. Молодые олени, авки, что лишились матерей и жили при чуме, пугливо обнюхивали вновь прибывших. Собаки, потеряв к нам всякий интерес, занялись своими делами. Нас пригласили в чум, где на столе дымились миски с только что сваренной олениной.

В чуме жили три брата Чупровы. Три пастуха-коми. Отец их когда-то тоже пас оленей, но сейчас он на пенсии, получил квартиру и живет в Салехарде. Старшие братья — Евдоким и Леонид — женаты, кочуют вместе с семьями. Афанасию, младшему, всего семнадцать, он скоро пойдет служить в армию.

Их дом всегда в пути. Что делать? Ягель за лето прирастает всего на пять-семь миллиметров, а сколько его съедят три тысячи оленей? Много, очень много... Вот и приходится часто менять пастбища. В дороге вся жизнь. В дороге играются свадьбы, рождаются дети, умирают, а порой и гибнут люди.

— Знаешь, сколько я здесь кочую? Семнадцать лет! С шестнадцати начал. Каждый год летом на Полярном Урале, зимой в верховьях Полуя. За год около восьмисот километров проходим... На этом пути каждый камень, каждый кустик знаю. Как-то сюда топографы приезжали, карту делали. Много тех названий, что мы дали, на карту легло... — Евдоким вдруг улыбнулся, что-то вспомнив. — Забавная, однако, история вышла. Поссорился я как-то с братьями. Вечером, значит, поругались, утром помирились. Ссориться нам в общем-то нельзя, ведь одно стадо пасем. А место в шутку «Военным» назвали. Вроде как война между нами получилась. Оно после и на карте появилось. Так и напечатали: «Военное. Чум-место». Считай, что нашу жизнь можно по карте прочитать и уж менять ее на другую никак нельзя...

Евдоким говорил. Женщины готовили постели. Чум просторный, со стены опустили пологи, и для каждой семьи готова своя спальня. От железной печки пышет жаром. Как нужны тепло и уют пастуху после тяжелой работы...

Утром Михаил перебирал медикаменты в своем ящике.

— Знаешь, как называется это место? «Чум — место смерти». В старину, рассказывают, здесь от сибирской язвы и люди погибли, и все стадо вымерло. Теперь по весне мы делаем оленям прививку, и про эту болезнь уже мало кто помнит... А сейчас начнется представление, — засмеялся Михаил, — успевай снимай.

Огромная, окруженная горами долина, где сгрудились олени, действительно похожа на арену. Нет только зрителей. Разве что собаки? Они сидели по краям «арены» на возвышениях и следили за происходящим. Смотрели со снисходительностью, с некоторой ленцой — мол, и скучно и надоело в который раз глядеть, да что поделаешь? Но это безразличие кажущееся. На самом деле собаки работали. Стоило какому-нибудь оленю сделать попытку убежать, пересечь невидимую границу, как ближайшая собака с лаем бросалась на него. Олень поворачивал обратно.

На «арене» все идет строго по программе: оленьи гонки по замкнутому кругу, бросок тынзяна-аркана, борьба с пойманным животным, а там за прозаическую работу принимается зоотехник.

Гонки устраиваются потому, что среди бегущих оленей легко обнаружить больного: у него и бег слабее, и прыгучесть хуже. Опытный глаз пастуха всегда отметит это. Случалось, что больного оленя замечали сразу три пастуха, и три тынзяна ложились на рога животного.

Целый день Михаил лечил оленей, поил их рыбьим жиром и лекарством, делал уколы, обрабатывал раны, а к вечеру легкая нарта увезла его в соседнее стадо. Там ему предстояла точно такая же работа...

На другой день с утра у всех приподнятое настроение: сегодня предстоит каслать — перекочевывать на новое место. Ребятишки залезли в свои нарты-кибитки, оборудованные специально для них, и распевают песни. Собаки радостно взвизгивают. Женщины складывают на нарты вещи, разбирают чум. Мужчины заняты с оленями. Стадо пригнали еще рано утром. Олени лежат в долине, а перед ними стоят три пастуха. В своих малицах они похожи на трех богатырей с хореями вместо копий.

Потом была суматоха, олений бег, бег пастухов с хореями. И вот стадо разделено на две части: в одной быки, годные для упряжки, в другой молодые олени и важенки. Быков запрягли, и по тундре двинулась длинная вереница нарт. Двинулась на восток, в сторону равнины, потому что на Полярном Урале скоро выпадет снег. Здесь его скапливается много, и оленям трудно добывать корм.

Мы шли часа четыре. Перевалили через небольшой увал и оказались в новой долине, где олени будут пастись день, а потом предстоит каслать дальше.

Не прошло и получаса, как мы остановились, а на новом месте уже стоял чум, из трубы вился дымок, в чугуне варилась оленина, кипел чай...

Михаил возвратился поздно вечером и привез новость: через две недели будет свадьба, женится молодой пастух из соседней бригады.

— Понимаешь, — говорит Михаил, — невеста кочует с другим стадом, так что они находятся друг от друга километрах в пятидесяти. Вот уж действительно для любви расстояние нипочем... Согласись, есть в жизни этих людей что-то сильное, основательное. В Салехарде я скучаю, мне всегда не хватает общения с оленеводами...

На следующее утро мы с Михаилом вышли в путь. Чтобы попасть в Салехард, нам предстояло сначала протопать километров тридцать до железной дороги. Мы поднимались на горные склоны, спускались в долины, долго шагали по пружинящей тундре. Михаил шел размашисто и споро, как человек, привыкший к трудным дорогам.

А. Пашук

(обратно)

Скала на перекрестке

С высоты птичьего полета Гибралтар напоминает лезвие ножа. Узкий и длинный, полуостров строго по меридиану, с севера на юг, врезается в Средиземное море, нацелившись на африканский город Сеута, от которого его отделяют два десятка километров пролива.

Гибралтар иногда называют «краем материка». Это неточно: южная оконечность Европы — испанский мыс Марроки, расположенный километрах в тридцати к юго-западу. А вот со вторым названием Гибралтара — Скала — спорить трудно.

Скала — длиной почти пять километров, 1200 метров шириной — это и есть, в сущности, полуостров. Высшая точка его соответствует отметке 426 метров над уровнем моря. С востока и севера Скала неприступна. Зато к западу склон ее более пологий. Как раз с этой стороны, у подошвы, и расположился город Гибралтар. Он же — страна. Он же — последняя и единственная колония в Европе.

 

 

Замок и ключ

 

...Теплоход грузно скользил по океанской зыби. Золотые пятна солнца шевелились на волнах, которые, вдоволь нагулявшись на просторах Атлантики, подступали к Гибралтару укрощенными и совсем не грозными. Над водой дыбилась громада Скалы. Она возвышалась, будто бастион, попирающий море и сдавшийся на милость зелени.

Гибралтар был красив и странен. Он походил на гигантского многоногого краба, разбросавшего в стороны длинные сочленения пристаней и молов. В ясной вышине роились шумные белые чайки, а над флотилией океанских судов, туристских яхт и рыбацких лодок вставали фермы портовых кранов.

Город-амфитеатр. Первый ряд его образует древняя городская стена. Тут же тянется главная улица города, буквально Главная: по-английски Мэйн-стрит. Далее дома лезут в гору. У каждого яруса своя архитектура: мавританскую сменяет испанская, а ту, в свою очередь, генуэзская. Еще выше располагаются английские коттеджи, отели для туристов, дорогие рестораны и казино. И все это «упаковано» на шести квадратных километрах суши. Впрочем, такова общая территория полуострова, а полезная много меньше. Площади не хватает, поэтому и пришлось гибралтарцам строить пристани, дороги, даже взлетно-посадочные полосы прямо в море.

 

Предположим, мы подлетаем к Гибралтару на самолете. Лайнер делает крутой вираж, снижается и наконец бежит по километровой бетонной полосе, по обе стороны которой плещутся морские волны. Но что это? ВПП пересекает автострада. Ничего страшного нет. На время посадки дорога перекрыта, а когда самолет остановится, движение будет возобновлено.

 

В город от причала также ведет насыпное шоссе. Оно кончается у самых городских ворот. Стоит пройти под их каменной аркой, и глазам открывается площадь Конвента с резиденцией губернатора Гибралтара.

 

...Я вышел на центральную площадь в понедельник утром. Было людно. Жители собрались, чтобы полюбоваться торжественной церемонией смены караула, которая проводится раз в неделю. Конечно, караул сменяется постоянно, но торжественно, с помпой, со всем антуражем только по понедельникам.

Куранты на башне Конвента пробили десять. Военный оркестр грянул марш, и на улицу Главную вышли гвардейцы ее величества. Молодой лейтенант, стоявший во главе колонны, взмахнул сверкающим на солнце жезлом, солдаты парадным шагом двинулись вперед. Прохожие спешно освобождали им дорогу и толпились на тротуаре. Только городские мальчишки не желали мириться с порядком. Они сломя голову носились по улице, хохотали от души и крутились под самыми ногами гвардейцев. Вскоре караул выстроился на площади, и лейтенант отдал рапорт. Приклады карабинов дробно стукнули по брусчатке мостовой, винтовки взметнулись вверх, и старый караул уступил место новому.

Зачастую на церемонии присутствует сам губернатор Гибралтара, назначенный королевой Великобритании управлять «самостоятельным доминионом». Именно так, а не колонией, как следовало бы, стали именовать англичане свое владение после принятия в Гибралтаре 11 августа 1969 года новой конституции.

...Вход в городской музей украшает герб Гибралтара — замок и ключ. Символ понятен: Скала — это замок на дверях пролива, соединяющего Средиземное море с Атлантикой. И на протяжении столетий различные близкие и далекие государства без устали подбирали ключи к заветному замку.

Вплоть до восьмого века нашей эры постоянных поселений здесь не было, хотя уже римским и греческим географам пролив был известен под именем Калпе и Абила. Калпе на европейском берегу вместе с Абилой на африканском составляли, по понятиям древних, знаменитые Геркулесовы столбы, далее которых в течение долгого времени не дерзали пускаться мореходы. Первыми оценили стратегическое значение Скалы мавры. В 711 году они вторглись в Испанию из Африки и построили у подножья горы крепость, которую назвали по имени своего вождя Тарика-ибн-Саида Джебель-ат-Тарик — Гора Тарика. Джебель-ат-Тарик со временем превратился в Джибралтар (у нас принято Гибралтар), так же стали называть и город, а впоследствии пролив. Для мавров гора Тарика стала первым форпостом в Европе. От стен крепости они совершали дерзкие набеги через моря и горы.

С переменным успехом Скалу осаждали нормандцы, кастильцы, испанцы. В 1309 году Алонсо Перес де Гусман взял Гибралтар от имени испанского короля Фердинанда IV и превратил крепость в место ссылки преступников. Однако мавры вскоре вернули ее себе, и лишь в 1462 году испанцы отвоевали полуостров.

Менее чем через сто лет новая осада, на этот раз Гибралтаром вплотную заинтересовались алжирские пираты. Но подступы к Скале были так хорошо укреплены, что долгое время крепость считали неприступной. А в 1704 году адмирал английского флота сэр Джордж Рук поднял на Скале «Юнион Джек» — флаг Соединенного Королевства. Испанский гарнизон сопротивлялся всего лишь день.

У адмирала появилась новая награда, а у британской короны новое владение. Наконец в 1713 году Утрехтский договор закрепил завоевание Гибралтара Великобританией. Десятая статья его гласила: «Король католиков от имени своих наследников и преемников уступает короне Великобритании в полное и безраздельное владение город и замок Гибралтар вместе с портом, укреплениями и фортами».

Испания, конечно, не смирилась с потерей Гибралтара. Самой драматичной была четырнадцатая по счету осада Скалы, продолжавшаяся в течение четырех лет: с 1779 по 1783 год. Гибралтар осаждали тогда соединенные силы испанской и французской армий. И тщетно. Приступ не удался.

Скалой, как и в те времена, поныне управляет английский губернатор. Он же утверждает все законы, принимаемые Палатой собраний.

Законодательную власть Гибралтара представляют пятнадцать членов Палаты и спикер, которые избираются раз в четыре года всеми гражданами, достигшими 18-летнего возраста. Впервые такие выборы были проведены в 1969 году, и с тех пор неизменно побеждала лейбористская партия, именуемая Ассоциацией развития гражданских прав. Глава партии Джошуа Хасан формирует исполнительный орган Гибралтара — совет министров, который фактически действует под полным контролем английской власти.

...Хотя Скала — часть континента, местные нормы жизни совершенно не укладываются в привычные «континентальные» рамки. Многие гибралтарцы никогда в жизни — разве что в кино — не видели леса, полей, огородов, скота на выпасе. О железной дороге они имеют лишь умозрительное представление. Живая курица — существо столь же экзотическое, как, скажем, страус. И вообще домашняя птица здесь существует только в виде потрошеных тушек, готовых к жарению.

Сельское хозяйство на Скале отсутствует. Мясо, овощи, даже свежую рыбу приходится завозить из Англии, Испании или Марокко, питьевую воду доставляют танкерами из Голландии. Промышленности тоже, в сущности, нет никакой: несколько предприятий, разливающих в бутыли пиво и минеральную воду, не в счет.

Экономика Гибралтара полностью зависит от британских капиталовложений. Львиная доля их идет на поддержание четырех главных доков Гибралтара, приносящих немалый доход английским хозяевам. Ведь ежегодно к причалам полуострова швартуются около двух с половиной тысяч судов со всех концов света.

Но главными факторами, влияющими на экономику колонии, по-прежнему остаются военная база и военно-морская верфь. Так называемые «оборонные расходы» Англии в Гибралтаре ежегодно составляют круглую сумму в 20 миллионов фунтов стерлингов. Не случайно на полуострове в ходу поговорка: «Если Англия чихает, Гибралтар заболевает от простуды».

На Скале действуют всего-навсего два кинотеатра. Есть еще культурный центр, носящий имя некоего Джона Макинтоша, но на сцене его единственная здесь театральная труппа дает спектакли только в зимний сезон.

Огромной популярностью среди гибралтарцев и туристов пользуется ежегодный фестиваль музыки. Этот праздник проходит здесь на высоте в прямом и переносном смысле слова: в пещере святого Михаила на высоте тысячи футов над уровнем моря. Гибралтарские скалы сложены из известняка. Здесь множество пещер, соединенных между собой подземными галереями. Часть пещер была вырыта самими гибралтарцами во времена средневековых осад и в годы второй мировой войны, а некоторые, в том числе и пещера святого Михаила, естественного происхождения. Она искусно освещена прожекторами, и отбрасываемые тени создают неповторимый облик уникального музыкального зала. А акустические свойства здесь таковы, что надобность в любом другом — специальном — помещении отпадает.

 

Полуостров, ставший «островом»

 

«Английские навсегда!» — гласили плакаты на стенах домов. «Гибралтар останется британским!» — заверяли яркие открытки в витринах магазинов на Мэйн-стрит. Чуть ли не в каждом гибралтарском кабачке на видном месте висел портрет королевы Елизаветы, а под ним была выведена первая фраза новой конституции: «Гибралтар — один из доминионов ее величества... Его статус никогда не может быть изменен против воли народа Гибралтара, выраженной свободным и демократическим путем».

Англичане утверждают, что гибралтарцы не желают иного покровителя, кроме королевы Великобритании. А испанцы, уверенные в противоположном, вот уже более двух с половиной столетий пытаются вернуть себе Гибралтар.

Этот давний спор обострился в конце прошлого десятилетия, чуть не обернувшись англо-испанским конфликтом. Остается нерешенным он и в наши дни.

Ход необъявленной войны постоянно находится в центре внимания местной прессы. В городе выходят две ежедневные газеты: «Джибралтар кроникл» и «Джибралтар пост», а также еженедельник «Вокс».

Набрав телефон редакции этого журнала, я попросил разрешения на встречу с гибралтарскими журналистами. Разрешение было получено, и к двенадцати часам дня я поспешил в маленькое кафе под открытым небом на Мэйн-стрит, где мне назначили встречу.

— Вас уже ждут, — сказал хозяин кафе и проводил меня к столику, за которым сидели двое мужчин лет сорока — сорока пяти.

Мы познакомились. Рой Эпкин представлял «Вокс», а Стен Суинден — местную телекомпанию Джи-би-си.

Несколько обязательных фраз о погоде, о самочувствии, о том, как прошло мое путешествие, и наконец:

— Какие вопросы более всего интересуют нашего гостя?

Естественно, меня интересовало многое, но я попросил журналистов рассказать об англо-испанском конфликте, тем более что, как выяснилось, оба они писали о нем с самого начала своей профессиональной карьеры.

— Первую заметку об этом споре я напечатал в 1955 году — в первый месяц своей журналистской работы на Гибралтаре, — начал Эпкин. — Как раз тогда Испания стала членом Организации Объединенных Наций и официально заявила о своих правах на Гибралтар. Четырежды Генеральная Ассамблея принимала резолюции, в которых правительствам Великобритании и Испании предлагалось провести переговоры с целью решить вопрос о ликвидации колониального режима на Гибралтаре, и тем не менее эта проблема не сдвинулась с мертвой точки.

— А что же, на ваш взгляд, препятствует урегулированию? — спросил я.

— Дело в том, что для каждой из сторон ставка в конфликте весьма высока. Для потерявшей заморские владения, но не амбицию Великобритании Скала — один из последних бастионов былой империи. А Испания расценивает борьбу за возвращение Гибралтара, части национальной территории, как законное стремление восстановить историческую справедливость, призывает пересмотреть навязанный ей Утрехтский договор.

— Каковы же аргументы сторон в этом споре? — поинтересовался я.

— О, это сложный вопрос. Испанское правительство изложило свои взгляды в официальных «Красных книгах по Гибралтару», английское — в «Белых книгах». Те и другие насчитывают не менее 2000 страниц. Даже если забыть, что Гибралтар — английское владение, и рассматривать лишь аргументы сторон, — сказал Рой, — все равно Лондон чувствует себя гораздо уверенней. Его главный козырь — итоги референдума 1967 года. Тогда 96 процентов гибралтарцев высказались за сохранение связей с Великобританией, и лишь 44 человека из более чем 12 тысяч участвовавших в голосовании выступили за присоединение к Испании.

— Впрочем, как ни убедительны были результаты референдума, — вступил в беседу Стен Суинден, — Мадрид признал их недействительными. Испанские представители утверждали, что коренное население Гибралтара не участвовало в голосовании. И вот почему. Двести семьдесят лет назад после захвата Скалы адмиралом Руком в городе остались лишь один испанский священник да десяток жителей. Остальные бежали или были выселены англичанами. С тех пор коренное население Гибралтара якобы живет в испанском городке Сан-Роке на севере от Скалы. Отсюда испанские юристы делают вывод, что жители этого города должны были участвовать в референдуме наравне с гибралтарцами...

Референдум 1967 года чуть было не разжег войну между странами. Испания объявила блокаду Гибралтара. Правительство Франко закрыло сухопутную границу, лишив тем самым город и порт большой доли рабочей силы — по обыкновению, испанцы приезжали сюда на работу. Испания наложила эмбарго на весь экспорт в Гибралтар, прервала телефонную и телеграфную связь. Словом, полуостров превратился в «остров». Франкистские власти заявили тогда, что, если экономическая блокада не увенчается успехом, Мадрид осуществит захват Скалы с помощью нескольких танковых соединений. Но Англия направила в Гибралтарский пролив свой флот и высадила на полуостров около тысячи коммандос. Экономике колонии была оказана экстренная помощь, и испанская блокада не принесла никаких результатов. А на военное вторжение Мадрид не решился...

До сих пор английским пассажирским самолетам запрещено пролетать над Альхесирасом и даже над испанской половиной залива. Поэтому пилоты авиалинии «Бритиш Эйруэй Тридент», заходя на посадку, должны делать сложный маневр. Шлагбаумы с испанской стороны сухопутной границы постоянно закрыты. Рядом с дорогой высится столб, на котором когда-то была стрелка «Гибралтар». Указатель давно снят. А по воскресеньям и на праздники по обе стороны границы собираются группки людей: они громко выкрикивают последние новости, сообщают о недавних покупках и планах на будущее. Это родственники из испано-гибралтарских смешанных семей, разделенные закрытыми шлагбаумами и лишенные возможности общаться в домашнем кругу...

— А как все-таки вы относитесь к колониальному режиму? — спросил я напоследок. — Согласитесь, что в современной Европе это явный анахронизм.

— Вы абсолютно правы, — спокойно ответил Стен Суинден. — Но все дело в том, какую оценку этому дать. Допустим, мы покончим с английским господством. Играя на чувствах независимости и свободолюбия, мы могли бы организовать шумную кампанию с митингами и демонстрациями. Но в такие игры нельзя играть: это политическое легкомыслие. С чем бы мы остались, позвольте вас спросить? Прошу понять меня правильно и не приписывать мне особой любви к британской короне. Я за независимость. Но англичане весьма опытны в наших делах. Они прекрасно знают специфику страны. А нам легче работать с ними, пусть даже основным языком на Скале и остается испанский...

Как оказалось впоследствии, точку зрения двух журналистов разделяли не все гибралтарцы.

В один из прекрасных солнечных дней, которые столь щедро дарит Гибралтару природа, я разговорился в городском парке Аламеда с Патриком Вебером, членом Народного движения за освобождение Гибралтара. Молодой человек лет двадцати пяти, он получил образование в Англии, а потом вернулся, чтобы жить и работать на родной Скале.

— Цель нашего движения, — объяснил мне Патрик, — как и других прогрессивных политических организаций колонии, таких, как Коммунистическая партия и Фронт национального освобождения, — разбудить сознание населения и привлечь его к борьбе против колониального господства англичан, за суверенитет и свободу. Лишь избавившись от политической зависимости, Гибралтар сможет развивать свою промышленность и культуру. Да и для развития торговых отношений между странами Европы деколонизация Гибралтара явится наиболее приемлемым решением. Английская военная база, которая произвольно контролирует судоходство в проливе, лишь создает угрозу свободе мореплавания в Средиземном море и разрядке напряженности в Европе.

С Патриком Вебером нельзя было не согласиться. И гибралтарцы и испанцы но хотят жить в страхе. А причин для беспокойства на Скале немало: Гибралтар по-прежнему начинен порохом.

 

Пороховой погреб

 

Даже самый далекий от политики и ненаблюдательный приезжий, оказавшись на Гибралтаре, обратит внимание на концентрацию военной мощи. Часть ее выставлена на всеобщее обозрение: на рейде гибралтарского порта стоят эсминцы, один за другим взлетают боевые самолеты, у подножья Скалы нацелились в небо ракетные установки.

Однако саму военную базу не увидишь на полуострове. Она скрыта в железобетонном чреве пещер, а общая длина тоннелей, продырявивших Скалу, как головку голландского сыра, превышает полсотни километров.

С капитаном Луисом Киганом, несколько лет прослужившим на этой базе, меня свел случай.

Как-то вечером, на закате солнца, мы оказались с ним единственными посетителями городского пляжа. Обширная песчаная полоса пустовала. «Январь, мертвый сезон, — подумал я, — а двадцать градусов тепла для гибралтарцев — погода слишком прохладная для морских купаний».

Мы зашли в воду и, вдоволь накупавшись, собрались выходить на берег. Тут я услышал несколько крепких словечек. Мой партнер по купанию пристально разглядывал себя и не стеснялся в выражениях. Словно обрызганное черной краской, тело его было покрыто пятнами. Я оглядел себя и также не смог сдержать досады. Пятна мазута чернели и на моем теле. Загадка пустующего пляжа наконец получила правильное объяснение.

Братья по несчастью, мы взялись счищать жирные пятна, а потом и разговорились. Оказалось, Киган, оставив военную службу, работал пилотом пассажирской авиакомпании «ВЕАС» и совершал регулярные рейсы из Лондона в Гибралтар и обратно.

— Даже для многих опытных летчиков, — рассказывал он, — этот аэродром не из легких. Когда ведешь самолет на посадку, шасси едва ли не срывает верхушки волн. Ведь взлетно-посадочная полоса военной базы намыта прямо в море, и размеры ее минимальны. Посадить самолет трудно даже днем, а нам сплошь и рядом приходилось это делать ночью.

Представьте себе: самолет взмывает в небо, словно ракета. От диких перегрузок темнеет в глазах. Тебе приказывают выйти на цель, дают пеленг, ты спешно выпускаешь ракеты и, уничтожив воображаемого противника, возвращаешься на базу. По пути входишь в головоломный вираж, чтобы не оказаться в чужом воздушном пространстве, и осторожно, ювелирно садишься. Удивленный и радостный, что уцелел, выползаешь из кабины и заваливаешься спать.

Здесь живешь как в концентрационном лагере, отрезанный от всего мира. Почта приходит редко: когда самолеты доставляют наконец из Лондона письма, посылки и свежие продукты — это целое событие для всей базы.

На тактических занятиях командующий непрерывно повторяет, что численность Советской Армии растет, что русские вынашивают агрессивные замыслы и что советская авиация угрожает Гибралтару. Нам рассказывают, какого результата можно добиться, используя реактивные снаряды для сокращения количества озона над районами противника. Специалисты делятся планами использования на околоземной орбите космических кораблей с лазерными пушками. Армейская «наука» сообщает о первых опытах по влиянию длинноволновой радиации на умственные способности людей. Но всего этого, объясняет нам начальство, недостаточно, так как русские непрерывно наращивают свои военные приготовления и собираются завоевать весь мир.

На базе все учатся войне и готовят войну. Для них война — хлеб насущный. К сожалению, эта страшная игра все больше рискует вторгнуться в действительность. Поэтому я и оставил военную службу...

Сочные звезды зажглись на гибралтарском небе. Тишину южной ночи будоражил лишь гул спрятавшейся в каменной тверди военной базы с ее супервооружением, складами и радарами.

О тех, кто бряцает оружием, один политический деятель сказал так: «Вы утверждаете, что натачиваете свои штыки ради мира? Что же, со штыками можно сделать все, что угодно, кроме одного: на них нельзя сидеть».

 

«Дьюти фри»

 

На Мэйн-стрит столпотворение магазинов и лавочек, лавчонок, лавчушек. Товары выставлены прямо на улице. В этом царстве торговли лучше, чем где бы то ни было на Скале, видно этническое многообразие Гибралтара. Горячо жестикулируют под навесами испанские и марокканские коммерсанты. Шумно расхваливают свои «самые лучшие» товары говорливые итальянцы. Дремлют у входа в магазины в ожидании покупателей степенные индийцы. Плавно и бесшумно скользят за прилавками арабские торговцы.

Гибралтар — оживленный перекресток торговых путей. Торговля ведется «дьюти фри», то есть свободно от пошлин, что дает широчайший простор для предпринимательства. Кажется, магазинов, кабачков и лавок здесь больше, чем самих жителей. Все магазины битком набиты привозными изделиями из Лондона, Парижа, Рима, Токио, Гонконга... В городе целая армия разносчиков. За день они обходят все причалы и пристани, улицы и переулки города, предлагая прохожим выложенный у них на лотках пестрый товар.

«В Гибралтаре самые низкие в Европе цены» — гласят рекламные проспекты, и на полуостров ежегодно устремляются сотни тысяч покупателей. Цены здесь действительно поражают. На один фунт стерлингов в магазинах Мэйн-стрит можно купить 20 килограммов апельсинов или два автоматических зонтика. Три фунта — нейлоновое пальто или наручные часы. Шесть фунтов — кассетный магнитофон или перстень с камнем. Ограничений на ввоз валюты в Гибралтаре нет, поэтому приезжие, соблазнившись дешевизной товаров, оставляют в магазинах Мэйн-стрит немалые суммы.

Но пройдет время, и уже у себя дома, за сотни миль от Скалы, они обнаружат, что купленные часы вдруг остановились раз и навсегда, что новый зонтик сломался, не побывав под дождем, а привезенный магнитофон не воспроизводит звук. Нередко случается и так, что покупателям на Гибралтаре предлагают заведомо бракованный товар. Ну если и не совсем бракованный, то, во всяком случае, залежалый. Страсть к наживе не знает честных правил.

Одно время в гибралтарских магазинах продавали магнитофонные кассеты, стоимость которых была раза в четыре ниже обычной. Записи пользовались огромным опросом. Однако вскоре полиция запретила их продажу. В ходе следствия выяснилось, что кассеты нелегально выпускались подпольной фабрикой в Гонконге, а затем прямым ходом поставлялись в Гибралтар. Барыши были огромны, поскольку при тиражировании записей дельцам не нужно было покупать авторские права и нести другие расходы, обычные для компаний, законно занимающихся звукозаписью.

Познакомимся с одним из гибралтарских торговцев — мистером Кларком. Свой магазин на Мэйн-стрит он назвал «Москва». Удивленный вывеской, я заглянул внутрь.

— Почему вы решили именно так назвать свой магазин? — спросил я хозяина.

— Москва — слово удивительно популярное и отлично привлекает покупателей, — пояснил мистер Кларк. — К тому же в наш порт часто заходят советские моряки, и лучшей рекламы мне просто не найти.

У мистера Кларка своя прислуга, контора и делопроизводство. На него работают шесть индийцев, которые получают за свои услуги крышу над головой и пропитание.

Говорят, что мелкие торговцы, вроде мистера Кларка, часто разоряются, не имея ни достаточных финансов, ни умения плавать в коварном океане гибралтарской торговли. Но местные бизнесмены не очень-то боятся обанкротиться: лишь бы остался хоть какой-нибудь капитал. Тогда лавку можно превратить в маленький особнячок. и сдать его приехавшему на отдых европейцу. Плата взимается, как правило, за год вперед, а цены на жилье беспрестанно растут. Все гибралтарское побережье усеяно такими особнячками. На полуострове и так тесно, городские жители ютятся по 5—6 человек в крохотных комнатах, но мелкие курортные постройки все же отнимают у Скалы столь ценное жилое пространство.

...Одно из гибралтарских преданий гласит: «Каждая гора требует поклонения. Хочешь понять гору Тарика, покори ее вершину. И лишь когда небо над ней станет неестественно близким, тебе откроется тайна этих мест». Конечно, я не смог побороть искушение и решил покорить гору Тарика.

Подъем на гибралтарскую скалу был крут и довольно утомителен. На севере за испанской границей виднелся андалузский город Ла-Линеа. На юге в мареве угадывалась полоска африканского берега.

«Вас приглашает обезьяна Альфредо», — прочитал я на плакате, установленном на обочине дороги.

Обезьяний заповедник — одна из достопримечательностей Скалы. Вообще-то фауна полуострова очень бедна, но Гибралтар — единственное место в Европе, где водятся дикие обезьяны.

Инструкция у входа в заповедник предупреждала, что обезьяны живут здесь на воле, в естественных условиях, поэтому вести себя следует осторожно. Сумки, свертки и прочую ручную кладь надлежало оставить в камере хранения, ибо гибралтарские обезьяны изысканным манерам не обучены, а посему за сохранность вещей администрация ответственности не несет.

Вседозволенность и беспардонность обитателей заповедника не знают границ. Обезьяны самым нахальным образом пристают к посетителям, выпрашивая все, что те несут в руках. И горе тому, кто откажет попрошайкам: одежду его не спасет ни чистка, ни починка.

Наблюдая за шалостями обезьян, я начисто позабыл о предостережениях администрации. И вскоре поплатился. Объект моей фотосъемки — молодой проказливый самец — внезапно подскочил поближе, выхватил у меня фотоаппарат и в мгновенье ока утащил его к своим сородичам в заросли кустарника..

Гоняться за похитителями было бесполезно. Оставалось лишь обратиться к смотрителям заповедника. Один из них сочувственно выслушал мою жалобу, но в ответ лишь развел руками — дескать, нужно было соблюдать инструкцию, тогда и фотоаппарат был бы цел.

Впрочем, я простил обезьянам их проделки. Следуя требованиям легенды, я покорил вершину Тарика. И небо над ней было действительно близким...

 

Геннадий Соколов

 

(обратно)

Последние станции

См. материалы В. Войтова «Тридцать три с половиной экватора» в № 12 «Вокруг света» за 1977 год и «Курс на юг» в № 3 за 1978 год.

Страна тысячи островов

В начала из-за горизонта появились перистые кроны пальм. Затем прямо под ними — пульсирующая кипень прибоя. Словно в немом кино, белая пена взлетала ввысь, опускалась, исчезая из виду, снова рвалась вверх, но до верхушек пальм не дотягивалась. Еще ближе — и слышится глухой рокот прибоя, и видны уже не только кроны, но и тоненькие, стройные стволы пальм, упирающиеся в белое основание — песок кораллового атолла. Над островами неподвижно висят мощные кучевые облака, подсвеченные снизу зеленоватыми тонами — отражением от зеркал лагун...

Такими ранним утром 28 апреля 1977 года мы увидели атоллы Мальдивского архипелага. Цепь эта, в средней своей части массивная, двойная, состоит из чреды идущих один за другим атоллов и протягивается на 800 километров в экваториальных широтах Индийского океана.

Некоторые геологи считают, что Мальдивские острова, равно как и Коморские, и острова Альдабра со знаменитыми черепахами, и огромный Мадагаскар, а также продолжение Мальдивов — Лаккадивские острова, — это остатки некогда поглощенной волнами индоокеанской Атлантиды — Лемурии. Гипотетическая суша, как полагают, была густо населена небольшими полуобезьянами — лемурами, которые и дали ей название. В сущности, каких-либо реальных следов Лемурии на дне Индийского океана еще не найдено, но вот то, что острова Мальдивского архипелага — вершины подводного хребта, выступающие над водой, — это очевидно. Эхолоты «Витязя» при подходе к Мальдивам сначала регистрировали большие океанские глубины, а затем отметки дна круто поднимаются из пучин и образуют довольно пологую площадку на глубинах около 250—450 метров; на этом пологом основании и «крепятся» атоллы. Между прочим, родина слова «атолл» как раз Мальдивы. Оно происходит от мальдивского «атолу», что означает «кольцо из коралловых островов»...

Журналисты, основываясь на бросающихся в глаза особенностях, любят давать странам броские, хотя чаще всего и неточные названия. Например, Финляндию называют Страной тысячи озер. Мальдивы же получили имя Страны тысячи островов, но даже коренные жители не знают, сколько атоллов и островов на самом деле входит в состав архипелага. Все дело в том, что они плоские, как лепешки, и, когда наступает прилив, многие из них скрываются под водой.

На мачте «Витязя» поднят флаг — зеленое полотнище с белым полумесяцем, обрамленное широкой красной каймой. Это флаг Мальдивской республики, в столицу которой — город-порт Мале — прибыл наш корабль... У причалов множество рыболовных суденышек и лодок. Повсюду плетеные корзины с рыбой, ее носят на шестах, в связках... Рыба— главный предмет экспорта, богатство республики, основной продукт питания населения. Неудивительно, что она дала название столице: по-старомальдивски рыба — «мале». Город маленький, чистый, беленький, какой-то нереальный, словно ходишь по придуманному Александром Грином Гель-Гью. Кварталы прямые, точно расчерченные по линейке, под ногами хрустит мелкая коралловая крошка, которой специально посыпают улицы. Когда прибывают группы иностранных туристов, Мале оживляется, но все же жизнь столицы протекает как бы в замедленном ритме, без особых событий и происшествий.

На архипелаге долго хозяйничали сменявшие друг друга чужеземцы — португальцы, голландцы, англичане. Только 26 июля 1965 года Мальдивы стали независимым султанатом, а спустя три года страна была провозглашена республикой.

Меж островов мы поплыли на -катере, то и дело встречая рыбацкие парусные лодки. Наш гид доктор Самад — выпускник Ленинградского медицинского института, прекрасно говоривший на русском языке, — рассказал, что лодки эти строятся из стволов кокосовой пальмы, которые перед спуском на воду пропитывают жиром из печени акулы.

По долгу службы доктору Самаду приходилось бывать на десятках мальдивских атоллов, и он многое мог рассказать о жизни своей страны. Меня интересовало в первую очередь далекое прошлое архипелага. Самад заметно оживился.

— О Мальдивах обычно говорят как о стране без истории. Приезжают туристы. Что их интересует прежде всего? Пляж, купание, подводная охота. Устав от моря, они побродят денек-другой по Мале, осмотрят минарет Джума с ультрасовременной цилиндрической формы башней, откуда муэдзин с помощью мощных репродукторов призывает к молитве, и приходят к выводу, что о древностях на Мальдивах говорить бесполезно. А между тем это не так! Мне, — продолжал доктор, — приходилось видеть на некоторых удаленных островах развалины буддийских храмов, догобы, ступы — сооружения, в которых помещались мощи святых. Некоторым руинам никак не меньше полутора тысяч лет. Но история Мальдивов началась еще раньше, когда переселились из древней Шри Ланки и Индии наши предки. Было это более двух тысяч лет назад...

Катер наш вышел на мелководье, и перед нами во всей красе предстал подводный коралловый мир. Колонии, напоминавшие гигантских размеров головной мозг (так и называется — коралл-мозговик), фиолетового, розового, коричневого цветов. Если приглядеться, кораллы в нежной «меховой» опушке. Это живые полипы, внешне они напоминают крохотные цветы с лепестками-щупальцами, пребывающими в непрерывном движении. Так называемый «цветок» коралла сидит в индивидуальной известковой оболочке, но все оболочки и живые ткани полипов тесно соприкасаются, образуя колонии. В коралловых, джунглях — и винно-красные веера горгонарий, и бордовый трубчатый коралл, и многие другие, создающие восхитительную цветовую гамму, бесконечное разнообразие и изящество форм.

Но риф — это не только кораллы, это и разнообразные морские огурцы — голотурии, и фиолетовые морские ежи, и звездообразные иглокожие офиуры весьма неприятного вида. А моллюски! Вот, например, ципрея с «фарфоровой» раковиной, которую называют «каури». (На многих островах, в том числе и на Мальдивских, каури в прошлом служили «разменной монетой».) Таких моллюсков, как «морское ухо», найти на рифе нелегко — их великолепные раковины надо высматривать в коралловых гротах или других укромных местах. Нельзя не упомянуть, конечно, и об огромных тридакнах. С их мощными створками связано не одно морское приключение, не одна легенда или сказание.

А вот и печально знаменитый «терновый венец» — крупная хищная морская звезда. Но не своими шипами опасен «венец», хотя ранки от уколов достаточно болезненны. Страшна она в том случае, когда происходит «вспышка» ее численности. Тогда хищная звезда пожирает не только обычную пищу — моллюсков, но и нападает на живые кораллы. Для этой цели звезда выворачивает наружу рот-желудок, обволакивает им часть поверхности коралловой колонии и, медленно продвигаясь, переваривает на ходу полипов. Позади звезды остается полоса смерти — голый коралловый скелет.

Широко известно разбойничье нападение «тернового венца» на Большой Барьерный риф, окаймляющий Австралию: в результате значительная часть этого рифа была уничтожена. Точно неизвестно, в чем причина массового размножения звезды-хищницы, но многие серьезные морские биологи считают, что причины «вспышки» «тернового венца» — в нарушениях температурного режима океана и особенно в общем загрязнении океанских вод. Специалисты отметили, что большое число хищных морских звезд обитает в загрязненных человеческой деятельностью водах... На мальдивских рифах я тоже встречал «терновых венцов», но совсем немного. И нигде не видел следов их разбоя и разрушений. Вероятно, мальдивским хищницам хватало пищи и без кораллов.

Очень хотелось бы взглянуть под водой на редкий черный коралл. Мне приходилось его видеть только здесь, на Мальдивах, да еще в Красном море. В Мале чуть ли не в каждой лавочке на набережной продают изделия из черного коралла, хорошо поддающегося обработке и шлифовке: бусы и броши, четки и священные амулеты, очень высоко ценящиеся у мальдивцев-мусульман. Мои старания не увенчались успехом — я нашел только обломок черного коралла. На другой день, правда, мне удалось увидеть трехметровый, похожий на виноградную лозу коралл черного цвета, который добыли мальдивские ныряльщики на глубине около двадцати метров.

Только к вечеру, когда солнце спустилось к горизонту и стали быстро сгущаться тени, пришлось расстаться с подводным миром. Пора было возвращаться на судно...

Наш путь проложен на запад, «Витязь» пересекает меридиан за меридианом. Когда-то в Японском море наше время от московского отличалось на семь часов, а сейчас, в Аравийском море, до времени Москвы остался лишь «час» ходу. Разумеется, час поясного времени.

Пора рассказать и о самых современных научных приборах, которые используются на «Витязе». Например, это... лазеры. Да, да, именно лазеры, которые стали орудиями исследования и на океанологических судах.

Мощный короткий световой импульс, излучаемый лазером, посылается в воду. Он испытывает те же превращения, что и солнечный луч, в частности, световая энергия рассеивается, причем часть излучения возвращается к поверхности. Чувствительные приемники улавливают ее и представляют в виде импульса. Этот импульс как бы зашифрован природными процессами, но физики распознают «код» и по форме и величине сигнала судят об оптических свойствах океанской среды.

Очень важное достоинство лазерного изучения океана в том, что прибор не опускается в толщу воды, не вносится в среду и, следовательно, никак не искажает ее структуру, не нарушает течения природных процессов. Существенно и то, что лазер может посылать световые импульсы практически непрерывно во время движения судна, не требуя остановок.

После напряженных исследований в Аравийском море «Витязь» ранним утром 1 июня вошел в Аденскую бухту, над которой нависли черно-фиолетовые скалы...

Аден как бы разделен на две части: веселые и шумные портовые кварталы и... кратер. Да, город расположен в кратере давно потухшего вулкана, на дне каменной воронки с зазубренными краями — острыми пиками. Предместье Адена — Шейх-Осман: начало великих караванных путей. Это оазис с пальмовыми рощами, с расположившимися на отдых караванами верблюдов, с примитивными мельницами, где главный «механизм» — верблюд, глаза которого прикрыты круглыми плетеными шорами. В Шейх-Османе забываешь море, которое всего в нескольких километрах, здесь необъятный океан песка, желтого песка — кругом, на все четыре стороны, насколько хватает глаз...

Вечером 4 июня «Витязь» покидал Аден. Перед нами Красное море...

Оранжевые воды Эритреи

Она вклинилась между Африканским континентом и Аравийским полуостровом — узкая полоса воды в царстве песчаных пустынь, и вместе с тем это самое теплое и самое солнечное море планеты.

Для моряков Красное море — в общем-то продолжение Суэцкого канала, разве что берегов не видно. Вереницы кораблей под разными флагами мира плывут по проторенной морской дороге. Она действительно проторена, эта красноморская дорога, проторена тысячелетиями... Через Красное море проходил путь из стран Восточного Средиземноморья в легендарную страну Офир, лежавшую «где-то южнее» Баб-эль-Мандебского пролива. Историкам известно о плавании финикийских моряков, совершенном по приказу фараона Нехо более двух с половиной тысяч лет тому назад через Эритрейское море (так тогда называлось Красное) и далее вокруг всего Африканского континента. Кстати, в глубокой древности на севере моря тоже существовал судоходный канал, соединявший Средиземное море и Красное. Построен он был много тысячелетий назад, но затем заброшен. Царь Дарий в период расцвета Персидского государства приказал восстановить канал. На каменных плитах, раскопанных в Египте, было обнаружено это повеление, высеченное клинописью и иероглифами. Третье рождение канала совершилось в прошлом столетии — это современный Суэцкий канал.

Первая станция «Витязя» в Красном море. Отобрав пробу морской воды, биолог Ольга Сергеева внимательно рассматривает мельчайшие красноморские водоросли, потом рассчитывает, сколько же их приходится на литр воды. Вот в поле зрения микроскопа попались крохотные водоросли с мудреным латинским названием «триходесциум эритреум». «Эритреум» — значит «красная». Вообще-то они скорее оранжевые. Под микроскопом пучки водорослей напоминают крохотные клочки пожелтевшего осеннего сена. Возможно, именно эти водоросли обусловили название моря: в определенные времена триходесциум под действием ветра образует на поверхности вод внушительные полосы красноватого оттенка. Почему — «возможно»? Потому что это только одна из версий. Еще две тысячи лет назад знаменитый историк Страбон, путешествовавший по Аравии, собрал несколько версий относительно возникновения названия моря. Страбон приводит, например, легенду о персидском царе Эритре. Не в честь ли этого владыки названо море?

Вместе с тем у Страбона есть предание о другом персе Эритре, не царе, а просто владельце большого табуна лошадей. Случилось так, что львица напугала быстроногих коней Эритра, и они помчались прямо к морю, тогда вроде бы не имевшему названия. Эритр догнал табун и осел с ним на берегу. Безлюдные прибрежные земли ему понравились настолько, что он без ложной скромности дал морю свое имя. Но все-таки скорее всего море обязано своим названием водоросли. Наверное, могло помочь здесь и изобилие розовых и красных кораллов, создающих неповторимую красочную картину...

Удивительная все-таки вещь — адаптация человеческого организма. За долгие недели тропического рейса мы если не привыкли, то переносили жару вполне сносно. Но лишь подул свежий ветер, как «адаптированный» организм чутко откликнулся на похолодание. Не успели выйти из Суэцкого канала в Средиземное море, как почувствовали, будто пересекаем Полярный круг. Шквалистый ветер с дождем и самый настоящий холод — это циклоны принесли на Средиземноморье воздух умеренных широт. Не верили термометрам, показывающим температуру воздуха плюс двадцать, два, — казалось, много ниже. Все, кто был на палубе, облачились в штормовки и даже телогрейки. Но погода погодой, прохлада прохладой, а темп работы экспедиции не снижается: исследования близятся к завершению, и Средиземное море — последнее, где проводятся эксперименты.

Восточная часть Средиземного моря южнее греческого архипелага сродни океанским пустыням: та же синяя без зеленоватых оттенков вода, та же биологическая бедность. Правда, ночью оптики зафиксировали на глубинах более ста метров неожиданную вспышку света. Это светились скопления рачков и рыбок. Однообразную синеву вод не нарушает вторжение зеленоватых и даже коричневатых речных вод.

Ветер вскоре утих, рассеялись дождевые тучи, и теперь мы увидели Средиземное море во всем его величии: спокойное, ласковое, глубокого темно-синего цвета — понятно, почему его называют Лазурным морем. Работать в такую погоду одно удовольствие. Пользуемся случаем и проводим глубоководные исследования. Средиземное море достаточно глубоко — 3000—4000 метров. Чтобы отобрать пробы воды как можно ближе ко дну, опускаем на тросе серию батометров — полых цилиндров с захлопывающимися герметическими крышками. Эти крышки закрываются, как только груз-разведчик касается дна. Любопытно: физические свойства глубинных вод в Средиземном море мало отличаются от поверхностных — содержание солей на глубине нескольких километров и на поверхности почти одинаковое. Правда, температура на самых больших глубинах ниже, чем наверху, но все же достаточно высока — плюс 14 градусов. Дело в том, что в Средиземном море хорошо развивается процесс конвекции всей водной толщи. Из-за сильного испарения на Средиземноморской акватории верхние слои воды становятся тяжелее и опускаются в глубины, перемешивая в конечном итоге весь объем воды моря.

Идут последние станции «Витязя» в 61-м экспедиционном рейсе. Хотя продолжаются забортные работы: в море опускаются и поднимаются приборы, ведутся всевозможные наблюдения, — в целом же «Витязь» сейчас больше похож на какой-нибудь НИИ. В лабораториях мигают зелеными огоньками счетные устройства, консервируются биологические пробы и пробы донных осадков, рисуются диаграммы, составляются таблицы. Собран огромный научный материал, обработка и анализ которого займет годы.

В нескольких точках Средиземноморской акватории придонная вода была насыщена частицами: наверное, попадались подводные оползни или мутьевые потоки. В Средиземном море в толще воды можно обнаружить и частицы вулканического пепла. Их «вырабатывают» действующие средиземноморские вулканы. Геологи, поднимая на борт научно-исследовательских кораблей специальные трубки, захватившие вырезанные в толще донных отложений колонки грунта, получают возможность определить, когда, в какие столетия вулканические извержения были особенно энергичными. В колонках донных осадков, поднятых со дна восточной части Средиземного моря в разных его точках, морские геологи, в частности, обнаружили довольно толстый слой вулканического пепла. Последовали два вывода: во-первых, этот слой образовался примерно три с половиной тысячи лет назад, а во-вторых, наибольшая его толщина была у вулканического островка Санторин в Эгейском море, мощное извержение которого и стало причиной образования слоя пепла на дне моря.

Днем 25 июня мы увидели берега Санторина — собственно, не отдельного острова, а небольшого вулканического архипелага. Самый же крупный остров архипелага — Тира — по своим очертаниям напоминает подкову. Охваченное ею, внутреннее водное пространство замыкается другим большим островом — Тирасией. Из воды лагуны выступают маленькие черные вулканические конусы. Мне приходилось ранее бывать на Санторинском архипелаге и бродить среди белых одноэтажных домиков городка Тира, прилепившихся, словно ласточкины гнезда, на горном склоне. Встречал я тогда малочисленных туристов, искавших уединения и тишины на этом средиземноморском «робинзоновском» острове.

Но в последние годы Санторин стал известным местом, о нем пишут как о найденной Атлантиде. Дело в том, что недавно под мощным слоем вулканического пепла археологи раскопали на Санторине богатый дворец — сродни тем, что были на древнем Крите. Обнаруженные предметы быта и искусства связывали воедино критскую цивилизацию и культуру древнего Санторина, причем единство это просматривается и в том, что их гибель и разрушение произошли практически в одно и то же время. А прямой причиной было извержение мощного санторинского вулкана. Тридцать пять веков тому назад взрыв гигантской силы вызвал разрушительные воздушные и морские волны — цунами, которые достигли Крита и обрушились на его берега. В воздух взметнулась огромная туча. Пепла было так много, что на дне моря около Санторина образовался чуть ли не двухметровый слой. Взрыв откликнулся к тему же сильным подземным толчком. Все эти катастрофические явления и привели к страшным разрушениям как на самом Санторине, так и на Крите. Итак, археологи, геологи, сухопутные и морские геофизики подтверждают факт необычайного вулканического извержения в Эгейском море, происшедшего 35 столетий назад. Ну а при чем тут Атлантида?

Напомню, что впервые об Атлантиде рассказал древнегреческий философ Платон более двух тысяч лет назад. Он поведал о могущественном морском государстве, погрузившемся в бурные волны «в одну бедственную ночь и день». О загадке Атлантиды написано огромное количество томов, в которых излагаются разные версии, приводятся разные аргументы. Но подавляющее число этих книг помещало Атлантиду в Атлантический океан. Однако недавние исследования морских геологов и геофизиков в этом океане показали, что никакой суши, погрузившейся на океанское дно, в исторически обозреваемый период не существовало. И вот греческий ученый Галонопулос предположил, что Атлантида Платона есть не что иное, как Санторин — главный город-порт критской державы. Он показал, что многие детали платоновского описания легендарной Атлантиды и реального Санторина, часть которого обрушилась в море после извержения вулкана, совпадают. Одним словом, средиземноморская Атлантида привлекает сейчас всеобщее внимание и вместе с тем является магнитом для исследований. Дальнейшие археологические изыскания на суше и под водой в Эгейском море сулят много интересного.

Когда мы уходили из греческих вод и некоторое время «Витязь», придерживаясь традиционного морского пути, шел вдоль гористых берегов, на мысе Суниум, высоко над морем, среди матового серебра оливковых рощ, мы увидели белые колонны полуразрушенного храма Посейдона. Храм просматривался с поразительной четкостью. Каким же воодушевляющим символом для древнегреческих мореплавателей служил он, господствующий над удивительной синью Эгейского моря!

Эгейское море прежде всего и все восточное Средиземноморье в целом — один из древнейших центров мирового мореплавания. Парусные корабли греков и критян бороздили синие воды четыре тысячи лет назад, а может быть, и больше. Во всяком случае, два года назад у острова Докос на глубине 25 метров были обнаружены остатки древнегреческого торгового корабля с грузом амфор для хранения зерна и вина, со множеством различной столовой посуды. Археологи установили, что этот корабль, плывший скорее всего с Кикладских островов, славившихся в античном мире своим гончарным искусством, пролежал под водой ни много ни мало четыре с половиной тысячи лет!

От берегов Греции «Витязь» взял курс на восток, затем миновал Дарданеллы, Мраморное море, Босфор и вышел в родное Черное море, где 29 лет назад состоялось его первое крещение как научно-исследовательского судна.

5 июля «Витязь» прибыл в Новороссийск. Экспедиция завершена. В летопись океанологических исследований Мирового океана будет занесен 61-й рейс «Витязя», полукругосветное путешествие через 10 морей и один океан — Индийский. А «Витязь» отправился в новое плавание — на этот раз в Атлантический океан.

Семь футов под килем тебе, прославленный корабль науки!

Виталий Войтов, кандидат географических наук

Мале — Красное море — Средиземное море— Новороссийск — Москва

(обратно)

За облаками — люди

Несколько лет назад мне, молодому специалисту, посчастливилось работать на Памире, на самой высокогорной метеорологической станции мира — «Ледник Федченко». На высоте 4169 метров (а иногда и выше), в окружении шеститысячных вершин, под заунывный вой метели писались эти непритязательные записки зимовщика...

Ледниковец

Пятого августа, после очередных актинометрических наблюдений, меня принимали в ледниковцы. Мы — шесть обитателей домика в поднебесье — спустились к ручью, вытекающему из снежника. Давлят сказал: «Вот фляга, емкость — сорок литров. Наполни ее и принеси к домику».

Наполнить флягу — дело простое. Но как поднять ее? Все с интересом наблюдали, как я решу эту задачу. Несколько попыток ничего не дали. Давлят, стоявший ко мне ближе других, как бы невзначай тронул ногой большой камень. Вот оно — решение! Я поставил флягу на камень и, поднатужившись, перетащил ее к себе на спину. Ледниковцы загудели, обсуждая мои физические данные. Нельзя сказать, чтобы их суждения нравились мне, скорее наоборот. Да и фляга, в начале пути не слишком тяжелая, с каждым шагом прибавляла в весе, сползала то на одну, то на другую сторону. Дыхание, как я ни старался, сбивалось, домик приближался все медленней. Но все же приближался. И вот, наконец, Давлят снял ношу с моей онемевшей спины.

— Теперь я ледниковец?

— Еще нет.

Пока я отдыхал, веселая пятерка накрывала на стол. Мне поставили самую большую, какая была на станции, тарелку, доверху наполненную манной кашей. Я с ужасом смотрел на нее.

— Тарелка должна быть чистой. Таков обычай.

Пришлось выполнить и это задание.

— Теперь я ледниковец?

— Нет еще. Прочти эту священную книгу, — с такими словами Давлят подал мне «Информационное письмо Таджикского управления гидрометеорологической службы».

Ледниковцы углубились в тарелки с едой, я — в чтение.

«Величайшим долинным ледником мира является ледник Федченко, расположенный в северо-западной части Памира. Он берет начало у Язгулемского перевала, на высоте более 5300 метров, течет на север 71 километр и заканчивается на высоте 3000 метров. Средняя его ширина равна четырем километрам, а толщина льда достигает тысячи метров. Общая площадь обледенения вместе с притоками составляет 900 квадратных километров. Объем воды, заключенный в леднике Федченко, равен объему воды Аральского моря.

Ледник был открыт в 1878 году ученым и путешественником В. Ф. Ошаниным. Он назвал ледник именем Алексея Павловича Федченко.

В 1932 году по решению гляциологической комиссии второго Международного полярного года у перевала Кашал-аяк на высоте 4169 метров Среднеазиатской гидрометеорологической службой была организована высочайшая в мире гидрогляциометеорологическая обсерватория (1 Ныне метеорологическая станция первого разряда.)...

...Здание обсерватории изготовили в Ташкенте по специальному проекту.

Перевозка деталей дома, оборудования и продуктов была сопряжена с большими трудностями. Караваны должны были пересечь бурные реки Соук-сай и Сальдару, подняться на ледник и пройти по нему десятки километров. Предстояло доставить около 100 тонн грузов. Для этой цели был организован караван из 200 верблюдов и 60 лошадей. Но верблюды падали на откосах ледника, резали ноги об острые камни. Через четыре километра караван вынужден был остановиться, грузы были сложены на морене. От верблюдов пришлось отказаться. Дальнейшая доставка грузов производилась на лошадях по еле заметной, проложенной экспедицией тропе, извивающейся по ледяным откосам, между трещин и озер...

И все-таки группа строителей и метеорологов пробилась к месту строительства и уже 20 октября приступила к работам, а 25 октября начались регулярные наблюдения на метеорологической площадке.

В том году зима на Памире наступила рано. Снегопады и метели в ноябре стали непрерывными. Ветер достигал скорости 35 метров в секунду. Палатки и юрты строителей срывало. Температура воздуха понизилась до минус 30 градусов. В таких тяжелых условиях строителям удалось поставить только каркас здания. Окончание строительства было перенесено на летний сезон следующего года...

Первыми зимовщиками обсерватории были Бодрицкий, Бладыко, Шарова, Пройдохин».

Я прочел «священную книгу». Давлят принес «Историю станции «Ледник Федченко» и записал в ней мое имя, дату прибытия на зимовку.

Я стал ледниковцем.

Первый хлеб

— Главное — подготовиться психологически, — наставлял меня Давлят, когда вопрос о том, кому следующему печь хлеб, был решен.

— К чему? — не понял я.

— К возможным результатам. Бить, конечно, не станут, — поспешил он успокоить меня, — но...

Опару мой наставник поставил сам. Целую ночь она бродила, набирала соки. Утром, когда все еще спали, Давлят разбудил меня и сказал:

— Пора месить тесто. Операцию целиком доверяю тебе. Месить тесто нужно до тех пор, пока оно не станет отлипать от рук.

Когда это произошло, Хакким и Давлят раскололи — разодрали закрученную мертвыми узлами арчу, каким-то особым способом разместили «дрова» в печи.

— Теперь пора раскладывать тесто по формам, — напомнил Хакким.

Отрезав небольшой кусок, я обвалял его в муке и уже хотел бросить в форму, как Давлят, бывший при мне неотлучно, предостерегающе поднял руку:

— Форма холодная. Тесто простудится.

С меня сошло, наверное, семь потов, прежде чем формы заняли свое место в пышущей жаром русской печи. И вот наконец тридцать румяных булок украсили стол...

Чтобы дать выход кипящей во мне энергии, я вышел из домика, взобрался по каменистой осыпи на небольшую высотку. И тут моим глазам открылся вид, какого я еще не встречал. В цирке, защищенные от пронизывающих ветров скалами, уютно расположились крохотные поляны. Их разделяли валуны, гряды камней. Поляны покрывала густая трава, начавшая уже желтеть. То там, то здесь из-под камней пробивались ручьи и текли, тихо урча, в траве. Вода была светлая и холодная. В ней отражались и покрытые снегом горы, и небо с редкими облаками, и склонившийся к воде цветок. На полянах я нашел ромашки с розовыми лепестками и эдельвейсы. У эдельвейсов были длинные ножки, крупные уже засохшие головки, похожие на одуванчики. Дунешь — легкий пух летит по ветру...

На минуту спряталось солнце, и мне стало не по себе при виде насупленных громад гор. Они плотной толпой окружали меня и, казалось, следили за каждым шагом. Но облака быстро прошли, снова солнце осветило коричневые горы, зеленые разломы ледников, чуть розоватые скалы. Невысокая, сплошь покрытая льдом и снегом гора, стоящая к югу от домика станции, излучала неяркий свет, лишь теневая ее сторона была темно-синей, почти черной. Слева от горы, по телу ледника параллельными цепочками, свивающимися кое-где в кольца, тянулись озера талой воды. Выл слышен приглушенный расстоянием говор ручьев и водопадов.

Иногда воздух содрогался от грохота. То сотни тонн воды, прорвав затор из льда, щебенки и снега, падали в гигантские трещины ледников. «Весна идет, — произнес я вслух, — моя ледниковая весна», — и вдруг вспомнил, что на исходе последний день лета.

Метель

Андрей произнес: «Метет». «Третий день», — добавил Хакким. Шурик углубил их мысль, сказав, что «погода сошла с ума». А я надел меховую шубу, валенки, шапку, перчатки, застегнулся на все пуговицы, поднял воротник, взял осадкомерное ведро (1 Сосуд для измерения количества осадков, выпавших между наблюдениями.) и нырнул в ад, который на языке метеорологов называется сильной метелью.

От двери домика до метеорологической площадки 52 метра. Это известно абсолютно точно, так же точно, как то, что однажды, возвращаясь с наблюдений, зимовщик прошел мимо домика и только у края скалы обнаружил, что заблудился. Летом я этому не верил. На 52 метрах пути столько ориентиров: мачты, рейки, оттяжки, не занесенные снегом валуны. Но то было летом...

А сейчас нет ни неба, ни земли, ни этих ориентиров. Проваливаясь по пояс в снег, взбираюсь на верхушку огромного сугроба, сотворенного метелью перед самым домиком. Шаг. Еще шаг. Секунда передышки. Отвернувшись от ветра, делаю глоток воздуха. Снова несколько шагов. До цели осталось всего пятьдесят метров. Целых пятьдесят метров! Падая на лицо, снег тает и, тотчас же замерзая, образует ледяную корку. Она покрывает щеки и подбородок.

Наконец, поднявшись по металлической лесенке, меняю осадкомерное ведро, и, словно в отместку за дерзость, ветер обрушивается на меня со страшной силой, пытается швырнуть наземь. Я едва удерживаю равновесие и, спрыгнув, бегу к психрометрической будке. Легкие судорожно хватают разреженный воздух. Остановившись, проклинаю себя за спешку. Ветер задувает в рукава. Временами кажется, что он посвистывает даже между ребер.

Психрометрическая будка, закрепленная четырьмя оттяжками, тихонько вздрагивает. Открываю дверку — в будке три термометра: срочный, максимальный, минимальный и два гигрометра. Отсчитываю показания, потом делаю засечки на лентах двух самописцев — термографа и гигрографа.

И снова 52 метра пути, теперь уже к домику. Ветер дует в спину. Идти легче. Снова кружится утихшая было метель, но, ворвавшись вместе со мной в домик, она мигом успокаивается, превратившись в облако легкого пара. Отогревшись, иду обрабатывать добытые метеорологические данные. Расшифровав сводку погоды, синоптики узнают, что сегодня на леднике Федченко температура воздуха минус семнадцать и две десятых градуса, давление шестьсот шесть и две десятых миллибара, ветер двадцать метров в секунду...

После ссоры...

Мы, ледниковцы, в отличие от людей на Большой земле никуда не спешим, никуда не опаздываем. Каждый из нас общается только с пятью товарищами по зимовке, Вот уже полгода мы видим один и тот же пейзаж, делаем одну и ту же работу. В нас поступает минимальное количество информации. И если чувства ведут себя в столь непривычной для современного человека обстановке инертно — им порой не хватает катализатора, то мозг независимо от нашей воли продолжает работать, осмысливая то, что поступило в него раньше. Именно в нашей небогатой внешними событиями жизни возможно перерождение человека, переосмысливание или просто осмысливание себя...

Мы сейчас в ссоре. Почему?

Шесть месяцев пятеро упорно не обращали внимания на вспыльчивость Хаккима, беззаботность Шурика. Пятерым надоело ангельское добродушие Андрея. Давлят, увлекаясь упражнениями в острословии, случалось, доводил Хаккима до белого каления. Кивцов, болезненно реагируя на малейшее замечание, уходил в себя, а остальные пятеро молчаливо смотрели на то, как он отрицал их, поначалу любуясь, а потом мучаясь своим одиночеством. То, что могло быть разрешено в коротком откровенном разговоре, накопившись, привело к ссоре.

Сможем ли мы снова стать коллективом, друзьями? Пока не знаю. Могу только сказать, что сейчас ищем тропинки, которые привели бы нас друг к другу. Мы уже можем говорить между собой вполне откровенно, ощущаем потребность слушать друг друга, сравнивать свой мир с миром товарищей по зимовке. Медленно и трудно выкарабкиваемся мы из ссоры: через молчание, размышления, споры и ссоры со своим «я» приходим к пониманию того, что люди нуждаются друг в друге, даже если между ними нет ничего общего. Но ведь между нами так много общего! До ссоры мы этого не замечали. Только очутившись в холодной пустоте одиночества, поняли, как много значат для каждого человека дружба и даже простое общение с другими людьми. Самые человечные из всех человеческих чувств стучатся сейчас в наши души, настоятельно требуя проявления.

Мелькнет на сомкнутом молчанием лице Кивцова нечаянная улыбка, опомнится он, переиначит ее в кривую усмешку, скажет что-нибудь грубое, «зимогорское», и тут же испугается своих слов, задумается, уйдет к себе в каюту, молчит. Вечером возьмет Шурик гитару, проведет рукой по струнам. И не спится мне, не пишется, не думается. Ссора теперь кажется очень давней и глупой. И я начинаю понимать, что перессорились до-ледниковские Шурик, Давлят, Кивцов, Андрей, Хакким и я, и что настало время примирения.

В одной связке

Зимой наш ледник сплошь покрыт снегом. Снег скрывает трещины. В одну из них — у рейки номер восемь — провалился Давлят. Случилось это так. Мы — Давлят, я, Хакким — шли очередную стометровку между рейками. Ветры уплотнили снег, и наши широкие охотничьи лыжи на крутых откосах становились неуправляемыми. Иногда приходилось вырубать топориком ступеньки, елочки. Мы едва прошли половину пути, а усталость уже давала о себе знать. Связку вел Давлят. Взобравшись на гребень центральной морены, он отдышался и начал спуск. Восточный склон морены — подветренный. Покрывающий его снег обычно не бывает плотным. За Давлятом тянулся глубокий след. Когда конец страховочной веревки размотался на полную длину, я устремился вниз. Привычно засвистел в ушах ветер, зашуршал под быстрыми лыжами снег, тонкими змейками проник под штормовку холод. Расстояние между мной и Давлятом быстро сокращалось. И вдруг я увидел, как снег под ним сначала просел, а потом стал проваливаться.

Медленно, цепляясь лыжами за ледяные уступы, Давлят падал в трещину! В какой-то миг ему удалось зависнуть над бездной, вонзив лыжные палки в край снежного карниза. Но карниз, не выдержав нагрузки, рухнул. Давлят успел освободиться от лыжных палок — взметнулись вверх обе руки — и скрылся в большой черной дыре. Над провалом взвилась снежная пыль, глухие удары донеслись из ее глубины. Страх загипнотизировал меня, не оставил сил, чтобы сделать вираж. Я инстинктивно раскинул руки... Через мгновение ощутил, как лыжи выносят меня на подъем! Я остановился, с размаху воткнул в снег снегомерную рейку и, чувствуя, как натягивается веревка, связывающая меня с Хаккимом, вцепился в нее обеими руками. «Не шевелись!» — закричал Хакким, и я замер, скорчившись в неудобной позе. Хакким обвел веревку вокруг ножки трехметрового ледового гриба, завязал узел.

— Давай ко мне! — крикнул Хакким.

Вдвоем мы быстро обвязали вокруг гриба другой конец веревки и подошли к краю трещины. «Живой?» — спросил Хакким, заглянув вниз. «Быстрей тащите! — хрипло отозвался Давлят. — Задыхаюсь». Использовав снегомерную рейку и лыжные палки, мы закрепились на снегу и принялись тащить Давлята. «Красота! — хрипел он из трещины. — Полнейший штиль. И тепло».

Давлят выполз из трещины бледный, улыбающийся, весь присыпанный мельчайшей снежной пылью. Подошел ко мне: «Аптечку достань, видишь, на человеке лица нет. — Потом Хаккиму: — Бинокль уронил, товарищ начальник. Ты уж извини, не досмотрел. Актик придется составить. Вот и товарищ, — он кивнул в мою сторону, — видел случай падения в трещину, подпишет, если надо». И скромно потупил взор.

— Да черт с ним! — как всегда, неожиданно и очень выразительно взревел Хакким. — Когда ты наконец оставишь свои шуточки!

— Когда не вылезу оттуда! — перекричал его Давлят.

При этих словах у меня, наверное, открылся рот. Поза, жест, с которым Давлят отвечал на чисто риторический вопрос Хаккима, были хаккимовскими. Даже интонация походила на ту, которую начальник употреблял при очередных разносах. Остолбенело уставившись на Давлята, Хакким умолк. А потом начал смеяться. Сначала негромко, сдавленно, в кулак. Но в какой-то момент особо звучное «охо-хо-хо-хо» вырвалось наружу, и Хакким — широкоплечий, высокий, одетый в арктические одежды великан, — уже не в силах сдерживаться, засмеялся в полную мощь своих легких, то опираясь на снегомерную рейку, то закидывая голову назад так, что нам с Давлятом была видна только его роскошная борода. Глядя на него, и мы с Давлятом принялись хохотать. Потом Хакким вытащил из кобуры ракетницу, пальнул в голубую высь зеленую ракету. «Понял — порядок!» — просигналил наблюдавший за нами в теодолит Андрей, и мы увидели, как два лыжника, спускавшиеся на ледник, притормозили, постояли немного и повернули обратно.

День рождения

Это был самый необыкновенный день в моей жизни.

Передав шестичасовую метеосводку, я пожелал «Центральной» доброго утра и уже собирался прогуляться по нашему скалистому, засыпанному снегом островку, как принял «Щтц, ас», что означало — «Для вас радиограмма, ждите». Эфир, что сад весной, был наполнен разноголосым чириканьем и щебетаньем — это десятки метеорологических станций со всего Таджикистана спешили сообщить, какая у них погода. Вот включился «Анзобский перевал». Голос у него довольно громкий, с хрипотцой и посторонними шумами, как будто передатчик простыл, не выдержав натиска постоянно дующих там ветров, густых туманов и метелей. Некоторые цифры разобрать совсем невозможно. «Центральная» просит повторить. Получив подтверждение о приеме, «Анзобский перевал» выключается.

Приняв сводки погоды, «Центральная» умолкает. В эфире наступает тишина. Но вот в наушниках слышится знакомая четырехбуквенная песенка. Я отвечаю, что к приему готов. Песенка продолжается: «Ти-та-та-ти та-та-та та-та-ти-ти...» «Поздравляю с днем рождения, желаю всего самого доброго». Я дробно выстукиваю в ответ — «Принял, хорошо», и, нырнув в теплую меховую шубу, выхожу из домика.

Но куда же подевались горы? Где наш ледник? Стою на пороге дома, удивленный и восхищенный. Огромные снежно-белые валы облаков застыли над пиками, вершинами, ущельями, ледниками. Остались только голубое небо, ослепительное солнце и наш домик, повисший в тишине между небом и землей.

Я кричу:

— У меня сегодня день рождения!

Но слова тонут в мягкой, вязкой пелене, заполнившей все вокруг.

Снег скрипит под ногами, искрится крохотными лучиками. Я подхожу к борту нашего корабля, плывущего по облачному морю, и смотрю, как бесшумно перекатываются огромные волны. Море дышит. Иногда домик скрывается в непроницаемой молочной мгле — я знаю, сейчас стрелки гигрографа устремляются вверх, выписывая сложную кривую, которую мне придется обрабатывать. Вал проходит. Гигрограф, должно быть, успокаивается. Снова светят солнце, а антенные оттяжки, антенны, метеорологические приборы и установки, домик с круглыми окнами-иллюминаторами — все вокруг покрывается пушистой изморозью. Легкий ветерок разрушает ее, и тогда кристаллики льда летят вниз, сверкая на солнце.

Морозный воздух льется в легкие. Добрые чувства теснятся в душе, каждый шаг прибавляет сил. А причина этого — четыре слова. Всего четыре слова, переданные мне издалека.

«Я — «Ледник Федченко»

Зимовка продолжается уже одиннадцатый месяц. Некоторые из ее дней мы хотели бы забыть, иногда нам очень хочется тепла, зелени, городской суеты, новых лиц, впечатлений. Но никто из нас не жалеет, что поднялся в горы.

...Надо видеть, как почти в полной темноте вспыхивает серебряным светом устремленный ввысь на 6500 метров пик Ком. Академия. Как из-за пика Мехнат медленно выкатывается красное от мороза солнце, постепенно высвечивая ровную линию гор по всему горизонту.

Новый день. В нем все ново. Рассвет непохож на другие рассветы. И мы знаем почему: изменились прозрачность и влажность воздуха. Домик как-то особенно радостно поблескивает иллюминаторами. Это первый погожий денек за две недели. Переводный множитель балансомера значительно изменился со времени последней проверки прибора. И мы пока не знаем почему. Но обязательно узнаем. Докопаемся до всех «почему» и «как».

Придет время очередных наблюдений — и каждый из нашей ледовой шестерки назло метели еще тщательнее запишет показания всех приборов, соблюдая запятые и точки наставления, проведет комплекс наблюдений, согреет у печки застывшие пальцы и, услышав в эфире, в хаосе атмосферных помех, знакомый позывной, ответит: «Я — «Ледник Федченко». Погода за... — И, немного нарушая инструкцию, добавит от себя: — У нас все в порядке». Там, в Душанбе, радист, приняв радиограмму, аккуратно записав стройный ряд цифр, передаст короткое, деловое «принял» и, мгновенье подумав, добавит тоже от себя: «Всего доброго». И от этого «от себя», и от короткого делового «принял» на душе станет хорошо, и в положенный срок снова выйдет метеоролог в месиво из холода, снега и ветра, чтобы добыть у гор новую строчку данных, нужных народному хозяйству и науке.

Ю. Мартыненко

(обратно)

Жангада выходит в море

 

Потерянный амулет

 

Жангады уходили в море сразу после полуночи. Луна скатилась к горизонту, оставив небо звездам. Словно отражая небо, в темном песке сверкали мириады блесток; искры вспыхивали в воде, когда жангаду выводили на руках по прибрежной отмели. Силуэты матери и сестер слились с тенями хижин и кокосовых пальм. Впереди белела пена прибоя. Вода доходила Шико до груди, он не столько толкал, сколько цеплялся за плот, но не вылезал на бревна. Пусть сеньор Мораес видит, что Шико может работать, как настоящий жангадейро.

Свое полное имя — Франсиско Пауло Соуза и Силва — он слышал только раз, когда его записывали в школу. Франсиско его назвал отец, Пауло — мать, в память своего утонувшего брата, Соуза — ее последняя фамилия, а Силва — последняя фамилия отца. При желании Шико мог бы растянуть свое имя в несколько раз, но люди всегда звали и будут звать его Шико, как и отца, Мануэле, до сих пор кличут Мане. Сеньор Мораес — другое дело, он хозяин двух жангад.

Ночью прибой стихает, и тянущий с берега воздух помогает провести жангаду в море. Днем, когда бриз будет раскачивать пальмы и трясти хижины, ревущий вал наката станет почти непреодолимым препятствием для тяжелого и валкого суденышка с высокой мачтой. А потом пришлось бы плыть галсами против ветра, что еще труднее, хотя у жангады есть вставной киль. Жангады еще в незапамятные времена строили индейцы. Они же установили, что выходить надо ночью, а возвращаться днем. Этого правила придерживаются все рыбаки северо-восточного побережья Бразилии, даже когда уходят на несколько суток, за сотню километров от берега, или совершают далекое путешествие в Салвадор и Рио-де-Жанейро. К рассвету жангада Мораеса оказалась в открытом океане. Только округлые вершины синих гор висели за кормой над расплывшимся в белой мгле горизонтом. Сеньор Мораес поглядывал на них, приказывая Мане подтянуть или отпустить тали у реи, чтобы изменить курс и выйти точно к удачливой отмели. Сам Мане гор уже не различал — скоро его Перестанут брать в море.

Профессиональная жизнь жангадейро коротка, в сорок лет он конченый человек. Мелкая соленая пыль — маризия, яркое солнце и слепящие блики на воде быстро портят глаза, единственный навигационный инструмент жангадейро. Потому сеньор Мораес и соглашается принимать Щико в компанию, хотя ему еще не исполнилось двенадцати, что вот-вот он станет главным кормильцем семьи. Братьев у него нет, а от сестер мало толку. По две-три недели они тратят на один кусок кружев, за который платят, как за килограмм рыбки-бадежо или пескады.

Вышли к облюбованной отмели, опустили на дно оплетенный веревками камень-якорь. Отец наловил наживку таррафой.

В этом деле ни Шико, ни сеньор Мораес ему не соперники. Нужно, чтобы грузила, расположенные по краю сети, развернули ее в воздухе правильным диском как раз над тем местом, где проходит стайка рыбы. Если сеть перекосится или не развернется полностью, в нее ничего не попадет. Раскрутив, забросили подальше куски свинца на нейлоновой жилке толщиной в спичку. К ней около грузила прицеплена на стальных поводках дюжина здоровенных крючков, наживленных сардинками.

У отца и у сеньора Мораеса леска намотана на катушки. Шико на катушку еще не заработал. Он держит за горлышко бутылку из-под содовой воды. На нее очень удобно наматывать леску или стравливать после заброса. Перезабрасывать приходится часто, потому что мелочь моментально объедает наживку, не засекаясь.

— Мане, а где твоя фига? — спрашивает вдруг сеньор Мораес.

— Тут была, — отец шарит по груди, темной и от природы и от загара, поросшей мелкими седыми курчавинками. Крест на серебряной цепочке цел. А фига — вырезанный из жакаранды (ценная порода дерева.) левый кукиш — исчезла. Вся семья Шико — верные дети « римской католической апостольской церкви , единственной правильной», как объяснил священник в школе. Однако, кроме Христа, отец учит Щико почитать Шанго, Ошосси, Эшу и в особенности Иеманжу, царицу вод. Второго февраля, в День моря, под Новый год и в другие праздничные дни он торжественно заходит по пояс в воду, чтобы пустить по волнам — прямо ей в руки — кружевные платки, сплетенные дочерьми, и каждую неделю ставит свечку на дне глубокой ямы, вырытой в песке, — чтобы не задувало береговым ветром. Фигу, амулет на все случаи жизни, он носил на одной цепочке с крестом, и вместе они по сей день надежно уберегали его от многих напастей.

— То-то у нас сегодня не клюет, — посетовал Мораес.

Хозяин жангады сам ходил в море и мог оценить важность потери. У кого было по пять или десять жангад — иное дело. Они сидели на берегу и не знали, как болят от соленой воды порезанные леской руки, как, отняв у паруса ветер, обрушивается, ломает и душит лодку и рыбаков пенный гребень океанского вала.

Солнце поднялось в зенит. Развело волну. Она высоко подкидывала заякоренную жангаду, обдавая рыбаков водой с головы до ног. Они сидели, ухватившись одной рукой за мачту или за козлы на корме, куда крепится корзина для рыбы. Другой сжимали леску. Леска безжизненно провисла. Даже мелочь перестала теребить наживку. Такое бывает в жаркий безоблачный полдень — глухая пора. Щико замечтался: он представлял себе, как поймает хорошую рыбу, получит за нее много крузейро и построит собственную жангаду. Тогда отец сможет ходить в море, сколько захочет, и у них будет новый дом, как у сеньора Мораеса.

Из задумчивости его вывел возглас отца. Мане, закрутив лессу вокруг мачты, упираясь в ее основание ногой, сматывал с катушки метр за метром, поддаваясь какой-то страшной силе. Мораес поспешил ему на помощь, жангада накренилась. Вот когда, наверное, хозяин всерьез пожалел, что третьим у них — мальчишка.

— Похоже, касан, — прохрипел Мане.

Так называют самую распространенную у бразильских берегов разновидность небольших акул. Однако иногда попадаются экземпляры поболее двух метров. Скупщики дают за них хорошую цену. Не ради плавников. В колонии жангадейро слыхом не слыхали не только о супе из акульих плавников, но и о странах, где его готовят. Даже теперь, когда в поселке появилась школа, Шико проучился всего год, и с тех пор ему как-то не выпадало случая проверить свое умение читать и писать. Колония жангадейро насчитывает примерно полтысячи семей, в каждой — по десятку детей, а в школе — два учителя. Тех, кто к ним ходит, они едва успевают научить грамоте. Из дальних стран в колонии знали только Северную Америку, потому что в кино крутили сплошь американские фильмы. Марки машин, сигарет и виски, употребляемые детективами и ковбоями, мог назвать в колонии любой мальчишка. Впрочем, знание этих, а равно и гастрономических наклонностей киногероев, остается платоническим. Рыбаки пьют тростниковую водку — кашасу, курят самокрутки и едят то, что дает им море. А горожане всей свежей рыбе предпочитают вяленую португальскую треску, импортную и потому дорогую. И, когда обстоятельства вынуждают их потреблять национальный продукт, акула получает кое-какие преимущества. Бразильцы в рыбе ценят не столько вкус, сколько величину и отсутствие костей.

— Шико, держись подальше от лески! — кричал Мане.

 

Хорошая рыба

 

Жангады начали возвращаться с часу дня. Два скупщика рыбы к этому времени прикатили из города и приткнули свои «джипы» в прозрачной тени кокосовых пальм. Они проделали трудный путь от Икапуи, муниципального центра. Окрестные помещики построили вокруг главной площади городка прихотливые особнячки, и по соседству с ними состоятельные любители патриархальной тишины из больших городов возвели скрытые в зелени виллы, чтобы иногда провести там конец недели. Охрана и обслуживание бунгало и палаццо давали скудный заработок остальному населению Икапуи. Колония жангадейро потеряла нескольких молодых рыбаков и кружевниц с приятной внешностью, поменявших песок, рыбу и кокосы на помещения для прислуги в богатых домах Икапуи и вечернее гуляние по главной площади.

Скупщики ждали, пока разгрузят жангады, поделят улов и принесут им часть, предназначенную для продажи. Им пришлось долго пробиваться через пески. Моторы раскалились на низких скоростях, машины еле ползли под прямыми лучами солнца, руки обжигало о баранку. Не на чем было отдохнуть глазам в белизне дюн. Лишь какие-то травки и кустики стелились по краям дороги, чудом ухитряясь находить азот и фосфор в этом царстве голого кремния. Перед въездом в колонию водители прибавили ходу на плотном дне моря, обнаженном отливом, проветрили кузова и легкие. И обрели ненадолго тень под кокосовыми пальмами, которых черноземом не корми, а подай лишь чистый песок, промытый морской водой.

Но скупщики прибыли сюда не прохлаждаться. Сегодня же им предстояло ехать обратно. Товар за дорогу до Икапуи становится дороже в два-три раза. Вопрос — как сбыть его полностью и без потерь, если клиентура ограничена и ее норовит перехватить конкурент. Помимо твердости по отношению к рыбакам и предупредительности к клиентам, требовалась быстрота. «Джипы» не оборудованы холодильниками, а солнцу, даже вечернему, ничего не стоит превратить свежие дары моря в отбросы.

Друг друга конкуренты не замечали, ибо характер у обоих был жесткий. Ожидание было насыщено напряжением, как перед дуэлью. Не избегай они взглядывать друг на друга, кто знает — не дошло бы до нее и впрямь. Оба считали себя настоящими мужчинами и обладали самыми многочисленными и лестными свидетельствами на этот счет.

Обманчив был н открывавшийся перед ними сказочно красивый вид. Поселок рыбаков дышал негой и безмятежностью, и чем убоже была лачуга, тем живописнее она выглядела. Колония жангадейро раскинулась по берегу океана. Центральную ее часть занимали беленые кирпичные домики под черепичными крышами. Их окружали тоже беленые и тоже под черепицей, но слепленные из глины мазанки. Такие же мазанки, только небеленые и крытые пальмовым листом, располагались еще ближе к окраинам. И наконец, поодаль разбежались в беспорядке хижины, целиком скроенные из сухих пальмовых листьев. Живые пальмы поднимали над ними свои венчики в синее небо, добавляя в пейзаж несколько зеленых мазков. А большую часть написанного непревзойденной кистью природы полотна занимал океан, мерными волнами наступавший на берег. Там, где он сливался с небом, один за другим возникали треугольники парусов. Они быстро росли, приближаясь. Ветер разыгрался не на шутку. Жангады, раскачиваясь, летели среди пенных бурунов, отчаянно прорывались через грохочущий накат и с лебединой грацией проплывали последние метры над пологой отмелью. Под рыбаками не было видно залитых волнами бревен, казалось, они шли по водам, как посуху, навстречу толпе.

Когда жангада подходила к берегу, несколько человек из толпы бросались в воду, чтобы не дать ветру развернуть ее боком. Вместе с жангадейро они выкатывали плоты на сушу и разгружали улов. Выстроившиеся вдоль берега, с распущенными для просушки парусами, с лихо выгнутыми тонкими мачтами, жангады будто продолжали свои стремительный бег.

Жангадейро ступали на берег. Лица их серы от усталости, глаза красны, плечи покрыты налетом соли. Дележ добычи не вызывал у них волнения. Хозяин жангады сразу отбирал половину, ибо он рисковал капиталом, а подразумевалось, что этот риск заслуживает наибольшего вознаграждения. Потом каждый, кто имел право, уносил свою долю. Под навесом, вокруг коммерсантов из Икапуи, становилось все оживленнее.

Приличия ради они весь товар принимали, взвешивая и торгуясь. Но каждый заранее подсчитал, сколько он сегодня заплатит рыбакам. Тут ножку они друг другу не подставляли, обуздывая вредные для дела страсти.

— Таинья идет сегодня по пять крузейро, — объявил тот, чьи могучие телеса были прикрыты лишь короткими шортами. Рыбак, поставив на весы корзину, где, словно стальные бруски, поблескивали толстобокие рыбины, посмотрел на второго.

— Таинья по пять, — подтвердил второй. Волосы у него сохранились лишь на затылке, кольцами опускаясь на полосатую рубашку индийского хлопка. — «Собачий глаз» — по три, — добавил он, когда на его весы положили связку ярко-красных колючих окуней...

 

«Сладко умереть в море...»

 

Алаиде, мать Шико, варила обед. В хижине, сшитой из пальмового листа, огонь не разведешь, и она стряпала просто на песке. Загородка из воткнутых в него жердей чуть-чуть смиряла неистовый натиск ветра, с утра до ночи казнившего поселок. В большом котле на ветру фасоль варится медленно, и ее надо все время помешивать. Алаиде некогда было выходить на берег, туда еще в полдень ушли дочери. Они лишь начинают постигать главную женскую печаль жангадейро — ожидание. Алаиде ждать помогали котел и огонь. Хотя после ночи и дня, проведенных в море, мужчины съедят все, что ни подай, хотелось все же услышать от них похвалу.

«Не беда, что жангады сеньора Мораеса не видно, — думала Алаиде, работая длинной ложкой. — Значит, хорошо клюет и рыбаки задерживаются, чтобы привезти побольше рыбы».

Обед поспевал во всех домах поселка. На берегу толпились только дети и мужчины. Даже там, где не ждали с моря ни мужа, ни сына, разводили огонь. Сегодня удачный день, и еда будет в каждой хижине.

Жангада несет на себе рыбака, но не укрывает его от ярости волн. Они то лижут ему ноги, то бьют его в грудь с размаху. Жангадейро часто ломают себе кости. Из-за плохой маневренности судна не всегда удается подобрать упавшего в воду, особенно в бурю. Вдовы и сироты живы только тем, что выделяют им от доброго улова товарищи погибшего. Что бы ни случилось, надежда и ожидание живут вечно под крышей любой хижины колонии.

Ждут жангады зрелые мужчины, списанные на берег из-за испорченного зрения. Ждут, когда им найдется какое-нибудь дело. Вот так и Мане скоро будет целый день стоять на берегу, пока не вернутся жангады, а потом суетиться на подхвате, надеясь получить одну-две рыбины. Люди дали бы и больше, да нельзя: слишком много нахлебников. В колонии все начинается и кончается рыбой. За нее получают одежду, керосин, фасоль и батарейки для приемника. Даже овцы, не говоря уж о собаках, свиньях и курах, кормятся рыбой. На песке животные могут найти только обломки листьев кокосовых пальм, жесткие и, видно, несъедобные.

Фасоль и рис сварились и стыли на ветру. Как ни растягивала Алаиде домашние заботы, настало время и ей выйти к тем, кто сидел на поднятых из воды жангадах. Смывшие соль, поевшие и совершенно сонные, рыбаки не соблазнились сладким покачиванием гамака. Они не могли помочь Мораесу и Мане, но должны были поддержать их жен. Где-то в самой глубине души Алаиде, наверное, давно приготовилась к худшему. Ей были знакомы и трудные шаги от хижины вниз к воде, и серьезные лица соседей, и эти разговоры, в которых запрещались мрачные предположения.

— Может быть, подошла большая стая бадежо?

— Ветер сегодня силен. Если перевернулись, вдвоем не сразу поставишь жангаду мачтой кверху.

— Ас мокрым парусом легко перевернуться снова.

— Перевернуться — пустяки, с кем не бывало.

— С каждым случалось, — собеседники одобрительно закачали сонными головами, — и все живы-здоровы.

Алаиде знала, что переворачиваться случалось и Мане. Но стоило ей представить, как муж и сын в бурном море цепляются за мокрое дерево, и боль в сердце стала невыносимой. Она взяла младшую дочь на руки. Соседки поддерживали ее. Дети постарше окружили мать. Все смотрели на море.

Солнце еще не село, но тени от хижин вытянулись до самой воды. Потемнели провалы между волнами, ярче засветились гребни. Горизонт был чист, и треугольник паруса увидели сразу все, у кого были в порядке глаза.

— Вот они! — вопили дети. Взрослые молча предавались несказанной радости. Когда стала видна знакомая заплата на парусе, Алаиде пошла наверх — разогревать рис и фасоль.

Алаиде стояла над котлом и плакала. Поверх загородки она видела, как приближается жангада, как ее вытаскивают на берег и отвязывают большую акулу. Мане перецеловал дочерей и пошел к жене. Шико уже был дома и рассказывал матери о долгой борьбе с акулой: касан ходил кругами, забрал леску со всех катушек, боялись, что не справятся с ним до ночи.

— Прости, — сказал Мане, — жалко было резать леску. Сегодня за целый день ничего больше не поймали.

— Так касан ведь все равно пропадет, — возразила старшая дочь. — Скупщики давно уехали.

— Ничего, — улыбнулась Алаиде, — сами попробуем, каков он на вкус.

Мужчины мылись, а она собирала им ужин, не давая себе думать о том, что завтра Шико снова уйдет с отцом на жангаде, и не слыша, как подвешенный на изгороди транзистор пел сочным баритоном Доривала Каимми:

Сладко умереть в море,

В зеленых волнах моря...

 

Виталии Соболев

 

 

Рио-де-Жанейро —Тибау — Икапуи — Капайга

 

(обратно)

Пришедшие по волнам

На бескрайних просторах южной части Тихого океана рассыпано бесчисленное множество крупных, мелких и мельчайших островов, архипелаги и скопления которых разделяют десятки, сотни, а чаще тысячи километров океанских волн. И что самое удивительное: почти все эти скопления и архипелаги были заселены и освоены задолго до XVI века, когда у их берегов стали бросать якоря первые каравеллы испанских и португальских мореплавателей; заселены народами, у которых заморские пришельцы не увидели ни ткацкого станка, ни гончарной посуды, ни вьючного и тяглового скота, ни изделий из металлов.

Слишком трудно было предположить, что обитатели Полинезии, культура и общественный строй которых казались европейцам столь неразвитыми, могли самостоятельно достигнуть затерянных в океане островов, и появилась гипотеза, согласно которой полинезийцы — всего лишь остатки древнего населения материка, опустившегося на дно Тихого океана.

Но эта «спасительная» гипотеза оказалась несостоятельной: геологи и географы решительно отмели все домыслы о существовании какого-либо материка в Тихом океане в историческое время.

Да и полинезийская культура при последующем обстоятельном знакомстве с ней оказалась далеко не такой примитивной, как это виделось поначалу. Да, здесь не знали металлов, гончарного ремесла и ткачества, не употребляли лука и стрел, ходили полуголыми, а то и полностью обнаженными. Но, с другой стороны, островитяне были искуснейшими земледельцами, применяя на некоторых островах искусственное орошение и удобрения. Раскопки последних лет показали, что они были также прекрасными зодчими: их каменные сооружения монументальны и впечатляющи.

Смелые и опытные мореплаватели, полинезийцы были также виртуозными судостроителями. Каждое их мореходное судно было подлинным произведением искусства, хотя и изготовляли его при помощи каменных тесел, а части корпуса крепили друг к другу стяжками из растительного волокна. Неудивительно, что предания этого «народа моря» хранят не только имена выдающихся вождей и кормчих, но и имена лодок и даже... рулевых весел и парусов.

Так где же находилась таинственная прародина народов Полинезии? Откуда, от какого берега и когда двинулись они через океан к островам, которые в настоящее время населяют? Вопросы эти давно уже волнуют умы исследователей, путешественников, ученых. Ответ на первый взгляд казался очевидным — конечно, из Азии, достаточно взглянуть на карту. В самом деле: от американского побережья до ближайших островов несколько тысяч километров, тогда как от берегов Юго-Восточной Азии тянется почти непрерывная цепь архипелагов и отдельных островов. К тому же — это тоже считалось несомненным — коренные народы Америки, и прежде всего народы, заселявшие Тихоокеанское побережье Американского материка, не владели ни сколько-нибудь развитой техникой судостроения, ни искусством плавания в открытом море.

Да и язык полинезийцев, и их культура, по авторитетному мнению целого ряда маститых и именитых исследователей, ведут свое происхождение из Юго-Восточной Азии. И не случайно в 1930—1940 годах многим казалось, что любая гипотеза происхождения полинезийцев, включающая в число их предков американских индейцев, не заслуживает серьезного внимания. Немалую роль в этом сыграла книга бесспорно лучшего и авторитетнейшего тогда знатока культуры и истории Океании Те Ранги Хироа (Питера Бака), опубликованная им в 1938 году (1 В русском переводе книга называется «Мореплаватели солнечного восхода».).

В основу своей научной аргументации Те Ранги Хироа положил легенды островитян о передвижениях их предков по океану. Эти удивительные предания являются в то же время родословными, охватывающими нередко не один десяток поколений. Проверяя выводы, сделанные на основании исследования полинезийских генеалогий, Те Ранги Хироа пришел к следующему заключению: предки полинезийцев отправились навстречу солнечному восходу от берегов Индонезии, вытесненные оттуда какими-то монголоидными племенами.

Их мореходное искусство и судостроительная техника совершенствовались вместе с их продвижением на восток, в океан. Через острова Микронезии предки полинезийцев достигли архипелага Таити. Один из островов этого архипелага, Раиатеа. и стал легендарной прародиной, страной «Гавайки», упоминаемой во всех преданиях. Именно здесь сложился облик собственно полинезийской культуры, сформировались религия и мифология.

Отсюда как из центра шла по всем направлениям колонизация дальних островов, в том числе и западных: Самоа, Тонга и других. На карте-схеме Те Ранги Хироа образно изобразил заселение Полинезии в виде спрута, голова которого находится в Таити, а восемь щупалец протянулись по всем направлениям к различным архипелагам южной части Тихого океана.

Книга Те Ранги Хироа убедила, казалось, последних скептиков. Конечно, споры не умолкли и после ее появления. Но это были в основном уже споры о частностях: шло ли движение древних племен через Микронезию, как утверждал Те Ранги Хироа, или южнее, вдоль берегов Новой Гвинеи; были ли заселены острова Западной Полинезии переселенцами с Таити, или значительно раньше, еще при движении на восток, в океан.

Но не прошло и десяти лет после выхода в свет книги Хироа, как из перуанского порта Кальяо отплыл плот, построенный точно по древнеперуанским образцам. Находившийся на плоту экипаж из шести человек во главе с норвежским исследователем Туром Хейердалом пересек за сто дней Тихий океан с востока на запад и достиг атолла Рароиа в архипелаге Туамоту.

Хейердал предпринял свое крайне дерзкое путешествие не ради спортивного интереса, но для того, чтобы доказать на деле принципиальную возможность достижения на древнем плоту Полинезии от американского побережья. Дело в том, что гипотеза о ее заселении только выходцами из Азии, несмотря на всю свою на первый взгляд убедительность, не может объяснить многие и весьма существенные факты.

Ко времени появления европейцев в Тихом океане одной из важнейших земледельческих культур на островах был батат — растение по происхождению южноамериканского происхождения. Самостоятельно попасть и прорасти на островах батат не мог. Значит, кто-то привез его? Позже здесь же были обнаружены и другие южноамериканские растения, семена которых могли быть занесены сюда только человеком задолго до вторжения европейцев.

Выявилась также поразительная точность навигационных и этнографических деталей в инкских преданиях о плаваниях инков и их предков в Полинезию, а может быть, и далее. А этнографические и археологические изыскания развеяли миф об отсутствии у индейских народов Тихоокеанского побережья средств передвижения по океану. Наоборот, как оказалось, и инки и их предшественники были умелыми строителями мореходных судов и искусными мореплавателями. Еще в XVI веке их тяжело груженные товарами суда не только сновали вдоль всего Тихоокеанского побережья, но и бесстрашно уходили в открытый океан.

В рамки азиатской гипотезы совершенно не укладываются удивительные соответствия в структурах и деталях жилищ, обрядах и орнаментах, обнаруженных Туром Хейердалом при сравнении культур маори Новой Зеландии и индейцев северо-западного побережья Северной Америки. А как можно объяснить поразительную близость сюжетов и образов в пасхальском искусстве малых форм, в пасхальской письменности и наскальных изображениях соответствующим элементам в художественной культуре Андского нагорья?

Откуда в пасхальской скульптуре появился, например, образ ламы? Или образ пумы? Или образ американского кондора? И едва ли не самое впечатляющее. На острове Пасхи существовала иероглифическая письменность — аналогичную исследователи обнаружили лишь в древней культуре Южной Америки. Предположить же, что письменность могла возникнуть самостоятельно на маленьком изолированном острове, попросту немыслимо.

И после многолетних исследований Хейердал обосновывает концепцию: в заселении Полинезии участвовали и древние жители Азии, и предки американских индейцев. Только Азия или только Америка не могут в отдельности «претендовать» па роль прародины полинезийской культуры.

Споры ученых продолжаются. Они стали своего рода традицией. Но давайте отбросим частности — откуда, кто, как и когда приплыл в Полинезию.

Мы привыкли к поражающим воображение результатам многогранной деятельности древних: дворцовой, храмовой и фортификационной архитектуре, изобразительному искусству, философским трудам и научным знаниям, сплетенным воедино с фантастическим миром богов и демонов, бесчисленным изделиям разнообразнейших ремесел. Короче, мы привыкли к тому, что мир, в котором жили и умирали древние, разительно отличается от мира, в котором живем мы. ...Да, предки полинезийцев не имели ни компаса, ни карт в современном понимании, но зато над ними светило солнце или искрились россыпи звезд, по которым они свободно ориентировались в открытом океане, а умело используемые ими ветры и течения влекли легкие и лишь на первый взгляд хрупкие парусники туда, куда направляли их искусные кормчие.

Те Ранги Хироа писал: «Попытки откопать вымершую цивилизацию потонувшего материка, чтобы объяснить памятники, созданные силами жителей острова Пасхи, — это величайший из комплиментов, который когда-либо высказывали по адресу энергичного народа каменного века!»

Думается, что под этими словами подпишется любой, самый непримиримый противник азиатской гипотезы Хироа.

И если теперь мы вновь сравним гипотезы Те Ранги Хироа и Тура Хейердала, то без труда увидим, что находятся они в пределах одной исторической концепции: и для того, и для другого океан — естественная, самоочевидная арена исторических свершений. И тот и другой убеждены, что океан и в далеком прошлом не только разъединял и обособлял области интенсивной исторической жизни, но нередко, наоборот, способствовал становлению между ними длительных связей, ускоряя тем самым поступательное движение мирового культурно-исторического процесса.

В. Вахта, кандидат исторических наук

(обратно)

Не Робинзоны, но Колумбы

Несколько лет назад акватория Тихого океана стала ареной небывалой трагедии. С поражающей воображение пунктуальностью — дважды в день в течение всего года от 64 пунктов, расположенных на островах Полинезии, Микронезии, Меланезии, прибрежных поселений Азии и Южной Америки, отправлялись к ближайшим землям каноэ и плоты... И гибли — десятками, сотнями, тысячами.

Десятки тысяч кормчих в этот год вывели в море свои экипажи — и лишь считанные единицы достигли земли.

...Читатель напрасно будет листать подшивки газет в поисках описаний этих событий. На них откликнулось только несколько узкопрофессиональных исторических изданий. Ибо никто не погиб в этих катастрофах, кроме... гипотезы, существующей уже несколько столетий.

Когда европейские мореплаватели эпохи Великих географических открытий с величайшими трудами и риском прокладывали первые маршруты в Тихом океане, они с нескрываемым изумлением каждый раз обнаруживали: все острова «водной пустыни», пригодные для жизни и отстоящие друг от друга порой на многие сотни морских миль, были заселены. Это изумление и легло в основу дошедшей до наших дней так называемой «дрейфовой гипотезы», суть которой сводится к тому, что уровень навигационных познаний жителей тихоокеанских островов не позволял им совершать целенаправленные, точно рассчитанные плавания на расстояния свыше 300—400 миль. И, следовательно, заселение Океании во многом определял случай — буря, унесшая каноэ с людьми к необитаемому острову, течение, подхватившее плот и прибившее, его к пустынному атоллу.

Новозеландские исследователи М. Левисон, Р. Уэбб и Дж. Уэбб решили доверить проверку истинности этой гипотезы электронно-вычислительной машине, расписав для ЭВМ ветры и течения на каждый день (по данным с 1855 по 1938 год) и дрейфовые скорости судов при той или иной силе ветра и течения.

И ЭВМ начала выдавать «катастрофические» результаты.

...732 лодки отправились от острова Тикопиа, расположенного в западной Меланезии, в направлении Фиджи — и всего лишь два экипажа достигли архипелага. Столько же раз пытались жители Маркизских островов доплыть до необитаемых атоллов Каролайн — лишь 70 лодкам удалось завершить свое странствие. И это оказалось едва ли не самым благоприятным исходом. Ни один из плотов, отправившихся от перуанского побережья, так и не увидел земли. А из тех 732 экипажей, которые, отдав себя воле ветров и течений, пытались дойти до острова Пасхи, лишь один достиг каменистого берега.

Результаты эксперимента, таким образом, наглядно показали — случайный дрейф просто не мог привести к заселению островов Океании.

«На основании результатов наших исследований мы пришли к выводу, — заключают с академически выверенной осторожностью исследователи, — что дрейфовая гипотеза в ее чистой форме неудовлетворительна в силу крайне малой вероятности заселения окраинных частей полинезийского треугольника путем дрейфовых процессов, а также проникновения в него таким путем групп переселенцев с запада или востока».

Следовательно, остается одно — острова Океании были заселены в результате целенаправленных плаваний?

Исследователи задали и этот вопрос ЭВМ. В исходные данные были внесены поправки на то, что древние суда могли плыть до 90 ° против ветра, то есть избранным курсом при помощи сравнительно несложных навигационпых приемов. И тогда ЭВМ «нарисовала» совершенно иную картину. Один лишь пример: из 732 судов, отплывших от острова Раротонга избранным курсом на юго-запад, около 440 «достигли» Новой Зеландии.

А ведь этот эксперимент был ограничен данными самых минимальных навигационных навыков древних — тех, с существованием которых согласны наиболее активные сторонники дрейфовой гипотезы.

Исследователи не ставили себе задачей выяснить, откуда именно — из Азии или Южной Америки — плыли первооткрыватели тех или иных островов Тихого океана. Но вывод их однозначен: откуда бы ни приплыли в Океанию первопоселенцы, они приплыли не робинзонами, нечаянно обретшими спасительную землю, но колумбами каменного века, достигшими своей цели.

В. Ильин

(обратно)

Навигация по звездам и каури

Странная конструкция, которую вы видите перед собой, — это... карта. Только создали и руководствовались ею микронезийские мореплаватели в далеком прошлом. Легко догадаться, что, если мы сопоставим эту решетку с современной крупномасштабной картой Тихого океана в районе Маршалловых островов, у нас ничего не получится. И тем не менее...

Что мы знаем о предках людей, населяющих острова Тихого океана? Это были искусные судоводители — на легких каноэ они преодолевали гигантские водные пространства. Отличные пловцы — порой они бросались в воду и долгие мили плыли рядом с каноэ, держась рукой за борт, тем самым облегчая суденышко и охлаждая тело. Бесстрашные охотники — они не боялись акул и умели с ними сражаться. Блестящие знатоки моря — они умели предсказывать погоду по характеру зыби и угадывать течения, чувствуя малейшие изменения в воде под каноэ.

И еще они были удивительными навигаторами: не только ориентировались по солнцу и звездам, но и создавали свои карты, не похожие ни на какие другие карты в мире (1 Упоминание о них см. в статье С. Арутюнова и Ю. Фельчукова «Голубые пути цивилизаций». — «Вокруг света», 1978, № 1.). Потому что бумаги и письменности микронезийцы не знали.

Здесь, возможно, последует вопрос: а как же тогда быть с письменами, найденными на острове Понапе? С одной стороны, они напоминают знаки ронго-ронго острова Пасхи, с другой — «азбуку» древних табличек, обнаруженных в Пакистане, в Мохенджодаро. Вопрос уместный, но тем не менее грамоты в Микронезии в общем и целом не существовало. А письменность острова Понапе — загадка, ключ к которой ученые еще не подобрали.

Интересны наблюдения, сделанные известным русским путешественником О. Е. Коцебу на тех же Маршалловых островах. Отто Евстафьевич пытался обучить жителей архипелага науке письма, но... безуспешно. Островитяне с удивлением взирали на буквы, выходившие из-под пера, исследователя, и никак не могли взять в толк, каким же образом эти странные загогулины могут обозначать море и волны, небо и звезды и вообще все на свете. Впрочем, со временем микронезийцы «взяли реванш». Нынешние обитатели островов Тихого океана, разумеется, умеют читать и писать — в двадцатом веке без этого не обойтись никому, — а вот европейцы читать их карты не могут до сих пор.

Что же это за диковина такая — карты?

Из высушенных волокон пандануса и пальмовых листьев сплеталась хитроумная решетка. В определенных местах навигатор усеивал ее ракушками каури. И... все. Карта готова.

Узловые точки решетки — «перекрестки» — давали понятие о постоянных течениях океанских вод и господствующих ветрах, а раковины обозначали рифы и атоллы.

Каждая карта была строго «секретным документом», куда мореплаватель-картограф вкладывал свой личный многолетний опыт. Да и системы записи резко отличались друг от друга, поэтому тайну карты могли знать только немногие посвященные — например, подрастающие сыновья или избранные люди — члены братства навигаторов.

И никогда микронезиец не брал свою заветную «решетку» в море: не дай бог потерять ее во время шторма! Секрет ракушек и волокон надо было тщательно запомнить на берегу, а карту спрятать в укромном месте, чтобы никто из посторонних не нашел «решетку» и не разгадал Великую Океанскую Тайну.

Ныне секреты древних мореплавателей утеряны: есть современные карты, есть более точное знание ветров и течений, основанное не на интуиции и опыте отдельного навигатора, а на длительном изучении морской обстановки с помощью новейших средств, поэтому надобность в «решетках» отпала.

И только, возможно, кто-нибудь из потомков какого-либо знаменитого навигатора прошлого, посмотрев на творение рук своего предка, вспомнит что-то и скажет:

— Как же, как же, вот эта группа каури вроде бы атоллы Утирик, а вот эти — атоллы Ронгелап. Впрочем, может быть, и наоборот. Кто знает...

В. Бабенко

(обратно)

Ловкий простачок тануки

Героя нашего можно встретить в самых разных видах: то он воин с мечами, то бродячий монах, то купец. Он превратился в одного из этих людей для каких-то своих надобностей, потому что для него так же просто обратиться в кого угодно, как нам с вами щелкнуть пальцами. Плохого он никому никогда не делает.

И вообще герой наш не человек, а симпатичный пушистый зверек. Не барсук, не енот и не собака, а сам по себе: поэтому будем звать его собственным японским именем — тануки. В науке он зовется енотовидной собакой, но по строению наиболее близок к лисам. Внешне все-таки зверек больше похож на барсука, однако повадками напоминает опоссума: напуганный внезапным шумом, особенно выстрелом, падает навзничь и притворяется мертвым, потом внезапно вскакивает и удирает.

Наверное, из-за своего притворства, из-за этой способности внезапно воскресать из мертвых за тануки утвердилась в Японии слава великого хитреца и обманщика, и он стал героем множества сказок и легенд. Впрочем, зверек и в самом деле довольно сообразительный, он незлобив и легко приручается.

Тануки распространен по всей Японии. Днем он спит, а ночью выходит на промысел. Ловит лягушек, мышей и прочую мелкую живность, не прочь забраться в огород, погрызть сладкого картофеля, даже по деревьям умеет лазить, объедая фрукты. Вред, впрочем, от него небольшой, тем более что и сам он рискует поплатиться за ночные проказы пушистой теплой шкурой, а то и попасть в суповую миску: похлебка из бобов с мясом тануки — лакомое блюдо крестьян северной Японии. Кое-где его даже разводят ради меха, а заодно и мяса.

У японцев очень много сказаний про оборотней. Весьма часто в них фигурируют лисы, но этот персонаж заимствован из Китая. Лисы обязательно превращаются в красивых женщин, они могут влюбляться в людей, у них даже бывают искренние добрые намерения, но ничем хорошим любая история с лисой кончиться не может: с ними всегда связано что-то трагическое и безысходное.

В отличие от роковой иностранки-лисы тануки — персонаж чисто японский, и ничего трагического в его характере нет. Он тоже оборотень, но оборотень безобидный и добродушный, какой-то свойский.

Может быть, потому, что очень неудачливый.

И в большинстве сказок, если кто в конечном итоге и страдает от проделок тануки-оборотня, так это он сам. Что бы он ни сделал, все выходит ему боком.

Решил как-то тануки избавить себя и своих братьев от напастей, которыми грозит им охота. Превратился он в бродячего монаха и, встретив в лесу охотника, стал увещевать его, что грешно убивать ни в чем не повинных зверей. Охотник, однако, заметил что-то неладное в манерах монаха: очень уж по-барсучьи поводил он носом — и шутя погрозил ему ружьем. Струсивший «монах» тут же превратился в тануки и пустился наутек.

Другому тануки очень хотелось посмотреть столицу. Он обернулся самураем и отправился в путешествие. Почтительные стражники пропустили «самурая» беспрепятственно, зато уличные собаки учуяли знакомый лакомый запах тануки, и незадачливому путешественнику не поздоровилось. Пришлось ему уносить ноги, теряя самурайский меч и деревянные сандалии.

Тануки известен своей меломанией, но и из этого ничего хорошего для него не выходит. Как-то собрались дети вечером в храмовой роще, чтобы спеть хором. Тануки, жившие в роще, пришли в такой восторг от песен, что выбрались на поляну и присоединились к хору. При этом они с таким усердием отбивали, как в барабан, такт по своим тугим животикам, что сами себя заколотили насмерть. Добрый настоятель храма похоронил меломанов и поставил им памятник. Его и сейчас можно видеть в храме Сёдзёдзи.

Симпатичный зверек, пузатый и пучеглазый, изображен в соломенной крестьянской шляпе, в лапах у него котомка и винная бутылка. Дело в том, что священник, который водил дружбу со зверьками, любил выпить, и отзывчивые тануки бегали для него за вином в лавку. А священник подкармливал тануки тем, что приносили прихожане. И когда ему привалили довольно крупные деньги, настоятель решил, что это награда за доброе отношение к животным. С тех пор, наверное, стал тануки талисманом удачи. И изображения его — каменные и глиняные — можно найти в Японии повсюду. Их ставят в садах для украшения, держат в домах на счастье, а у детей тануки — любимая игрушка. И, как говорят, он действительно приносит счастье, хотя сам записной неудачник. Но притом неудачник веселый и неунывающий, всегда готовый на новые проделки...

С. Арутюнов

(обратно)

Деревья здесь не растут

К чести капитана Джемса Кука, он никогда не претендовал на лавры первооткрывателя этого далекого острова в антарктической части Атлантики, хотя славу сию и приписывают капитану некоторые его почитатели. Кук точно знал, что веком раньше, спасаясь от штормового ветра и гигантских волн, сюда пришел его соотечественник Антон Ларош, возвращавшийся домой из южных вод Тихого океана. Возможно, Куку было известно и о том, что на 19 лет его опередил капитан Гюйо-Дюкло, подошедший к острову на испанском корабле «Леон» и назвавший увиденный им берег Сан-Педро.

Впрочем, как бы там ни было, у Джеймса Кука нельзя отнять другой заслуги: в январе 1775 года он первым нанес на карту северный берег острова и дал названия многим его бухтам, мысам, заливам, небольшим прибрежным островкам и скалам.

Перу знаменитого капитана принадлежит и первое описание здешней ужасной, как ему показалось, природы: «Внутренняя часть острова дика и скромна. Обрывистые скалы громоздятся там, подымаясь к облакам, глубокие долины покрыты вечными снегами. Ни деревья, ни кустарники не Растут здесь. Лишь кое-где на скалах видели мы жесткую стелющуюся траву и мхи... Любопытно, что нигде на острове мы не видели ни единого ручья или источника. Вероятно, льды во внутренней части острова никогда не тают».

Кук высаживался на берег в трех бухтах (одну из них он назвал Позешн — «Владение»), водрузил там британские флаги и под ружейные залпы провозгласил эту землю владением его величества. В честь короля Георга III новая собственность английской короны получила свое имя — остров Георгия. С течением времени название изменилось и стало таким, каким знаем его мы, — Южная Георгия.

В конце 1819 года к южногеоргианским берегам подошли русские шлюпы «Восток» и «Мирный». Командир экспедиции Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен так описал встречу с островом: «Хотя оного еще не было видно на рассвете, однако то место, где должен находиться берег, отличалось от остальной части горизонта черно-густыми скопившимися тучами. Множество китов пускали фонтаны; птицы голубые, снежные, черные и пеструшки летали стадами и сидели на воде; местами появлялись плавно летающие альбатросы. В 8 часов мы увидели Георгию. Чрезмерно великая зыбь разбивалась с шумом о скалы».

Нанося на карту южную часть острова, Беллинсгаузен присваивал некоторым точкам русские имена. Так появились названия: мыс Парядина. мыс Демидова, остров Анненкова... Береговая линия была измерена и подробно описана. А после того как русская карта южного побережья состыковалась с английской картой северного, остров наконец-то обрел свои законченные контуры.

Однажды моряки с «Востока» и «Мирного» увидели близ берега Георгии парусный бот под британским флагом. И вскоре по трапу одного из шлюпов поднялись англичане — «штурман и два матроза». Из рассказа гостей Беллинсгаузен узнал, что те стоят здесь уже четыре месяца. Высаженные на берег люди вытапливают из убитых морских слонов жир. В поисках новых жертв они постоянно перебираются из бухты в бухту, спят под опрокинутыми лодками, разводят огонь, пользуясь жиром морских животных, а «на дрова» идут шкуры пингвинов.

Добытчики, увиденные русскими мореплавателями, были далеко не первыми на берегу Южной Георгии. Уже в год прибытия на остров Кука здесь открылся промысел морских слонов, котиков и пингвинов. Но главные события были впереди. В самом конце XVIII века в южное полушарие переместился активный китобойный промысел. Китобои трудились вовсю и за какие-нибудь пятнадцать лет добились колоссального «успеха» — южный усатый кит стал большой редкостью. Это обстоятельство, однако, никого не насторожило, и внимание промысловиков с легкостью переключилось на кашалотов. До поры до времени недоступными оставались самые крупные и сильные представители морских млекопитающих — голубые киты и финвалы, «ближний бой» с которыми был опасен до крайности. Но уже в начале нашего столетия в антарктических водах стали безраздельно хозяйничать быстроходные китобойные суда, вооруженные гарпунными пушками и гарпунами с разрывной головкой. Изобретение норвежца Свенда Фойна, поражающее на расстоянии 30—40 метров, и этих животных сделало легкой добычей промысловиков. И вот результат: в 1911—1912 годах в Южной Атлантике истреблено 12 тысяч животных, а в 1930—1931 годах эта цифра возросла более чем в три раза!

Львиная доля всех уловов поступала в маленький островной поселок Грютвикен, ставший к середине века крупнейшим в мире центром переработки китовых туш.

С 50-х годов нашего столетия охота на китов велась уже под контролем Международной китобойной комиссии, но, к сожалению, охранные меры подоспели слишком поздно — воспроизводство китообразных было существенно подорвано. Жизнь южногеоргианских факторий постепенно угасла. Киты облегченно перевели дух, но, не во славу человека будь сказано, первую скрипку здесь сыграл не гуманный фактор («Красная книга» появилась позднее), а экономический: «отставка» Южной Георгии объяснялась нерентабельностью промысла.

И в наши дни те, кто входит на судне в грютвикенский порт, вряд ли отыщут взглядом в этом огромном комплексе строений хотя бы одну человеческую фигуру. Еще меньше надежды увидеть встречающих.

Но на острове нас все-таки ждали: на берегу рядом с причалом нежился, сонно поглядывая в сторону нашего «Академика Книповича» (1 Научно-промысловое судно Всесоюзного научно-исследовательского института морского рыбного хозяйства и океанографии (ВНИРО).), бревноподобный морской слон, а рядом с ним переминался с ноги на ногу красавец королевский пингвин. Приветственных речей, впрочем, не последовало.

На берегу все напоминает о прошлом фактории. Рядом с порогом на взгорке разместился музей под открытым небом: старинный якорь, на котором, не теснясь, могут усесться с десяток человек, по бокам — два примитивных жиротопных чана, литров на пятьдесят каждый, а ближе к морю, словно охраняя экспозицию, стоит нацеленная на причал порядком заржавевшая гарпунная пушка.

Чуть дальше громоздятся более современные, но тоже никому уже, не нужные жиротопные котлы высотой с четырехэтажный дом Страшно подумать, что в чревах этих исполинов исчезла большая часть китов, отловленных в водах южной Атлантики за пятьдесят промысловых лет нашего столетия.

Среди двухэтажных жилых коттеджей стоит простенький кино театр. В его зале даже в годы наивысшего расцвета китобойного промысла могло разместиться чуть ли не все население острова никогда не превышавшее четырех сот человек.

В 1913 году на Южной Георгий была построена грациозная церквушка — единственное, пожалуй, архитектурное украшение фактории. В отличие от кинотеатра церковь уже давно заперта. Но ее внутреннее убранство, как видно сквозь окна, выглядит так, словно только вчера кто-то заботливой рукой привел его в порядок.

Весь поселок даже не спеша можно обойти менее чем за пол часа, и при этом не раз и не два окажешься на берегу. На узком галечном пляже, огороженном грядой редких пучков травы, то и дело встречаются кучи серых потрескавшихся китовых костей. Уже много лет назад опустел Грютвикен, но следы его разрушительной деятельности видны до сих пор. И никак не могут стереть их время, ветер и океанские волны...

...Есть на Южной Георгии один скромный могильный памятник. На камне выбито: «Я считаю, что человеку следует бороться до последнего за достижение своей цели». Это слова Эрнста Шеклтона — выдающегося исследователя Антарктики, умершего в 1922 году на Георгии. Тело его было погребено здесь же. Верный спутник полярника Вильд, сопровождавший Шеклтона почти во всех путешествиях, увековечил память своего друга и начальника высоким курганом, насыпанным на вершине выдвинутого в море мыса.

Над могилой возвышается огромный крест, который издалека виден всем кораблям, входящим в бухту Кинг-Эдуард-Ков. Внизу, под холмом, на высоких сваях и поныне стоит добротный двухэтажный дом — «Шеклтонхауз». Вдоль подковы бухты расположились прочие здания национальной научной станции Великобритании: с десяток одноэтажных коттеджей, фундаментальная резиденция губернатора, теплицы для овощей и цветов.

Впрочем, должность губернатора давно устранена, чиновники тоже покинули остров. Остались ученые — около тридцати англичан, живущих в «Шеклтонхаузе»: гляциологи, гидрологи, биологи. Они-то и властвуют на обширном научном полигоне, раскинувшемся на площади более четырех тысяч квадратных километров.

Глетчеры с именем

Если повезет, то с борта корабля, подходящего к Южной Георгии, можно обозреть весь остров целиком, сверху донизу — увидеть одновременно и подножие сползающего в океан глетчера, и ослепительно белую вершину высочайшей здесь горы Паджет — уникального «трехтысячника», встающего из морских пучин. Но такой случай выпадает крайне редко. Как правило, через горные хребты Южной Георгии, словно вода поверх гребня плотины, густой белой массой перетекают тяжелые тучи, а в низинах туман строит замысловатые призрачные фигуры.

Гораздо чаще становишься свидетелем иного зрелища: заканчивая медлительный бег по острову, глетчеры с грохотом обрушивают в океан куски своих тел — айсберги. В компанию к местным айсбергам пристраиваются «родственники», приплывшие от ледяных барьеров Антарктиды. Так и бродят большую часть года вокруг острова или стоят, упершись лбами в его крутые берега, неповторимые в своем разнообразии сверкающие глыбы.

Глетчеры Южной Георгии... Свыше сорока ледяных рек, своенравных и неотразимо красивых, стекает с гор в прибрежные воды. Когда читаешь на карте их названия, словно перелистываешь страницы истории Антарктики.

Конечно же, благодарные соотечественники дали одному из ледников имя Кука. Беллинсгауз оставил здесь память о своем офицере: есть глетчер Новосильского. Не забыты и капитан Уэдделл, посетивший Южную Георгию в 1823 году, и экспедиция Росса, побывавшая здесь семнадцатью годами позже.

«Исторические» глетчеры можно встретить и неподалеку от Грютвикена. В бухте Камберленд-Уэст расположился один из самых грозных ледяных потоков острова, носящий имя немецкого ученого доктора Неймайера, который в конце прошлого века одним из первых выдвинул идею планомерного и комплексного изучения Антарктики. Еще два «именных» ледника — Лайелл и Гикки — названы так в честь пионеров научной теории материкового оледенения. А по другую сторону Грютвикена, в глубине бухты Камберленд-Ист, притаился глетчер Норденшельд: в самом начале нашего столетия шведский исследователь Отто Норденшельд возглавил одну из экспедиций на Антарктический полуостров.

Может показаться, что ледники отличаются друг от друга только именами. Это, конечно, не так, они все разные, но есть у глетчеров и одна общая черта. Каждый из них, словно магнитом, притягивает к себе путешественника, зовет подойти поближе, взобраться на его бугристую, ослепительно белую спину. Но гляциологи из «Шеклтонхауза», отлично знакомые с характерами своих «подопечных», предупреждают: «С глетчерами шутки плохи!» Ни в коем случае нельзя поддаваться их очарованию и обманчивому спокойствию. В любой момент не замеченная вовремя или неожиданно образовавшаяся трещина может поглотить смельчака, отважившегося пересечь припорошенное снегом тело ледника.

Однако не только от глетчеров следует ждать беды. Весьма опасны и порожденные ими айсберги. Мы убедились в этом в бухте Морейн, когда, выполняя задачи нашей научной экспедиции, прибыли туда на корабельной шлюпке за пробами льда и воды. В этот узкий водяной тупик под прямым углом друг к другу сползают сразу два ледника — Харкер и Хамберг. Их никак нельзя отнести к числу крупнейших на острове, но все-таки, очутившись у подножия их фронтальных обрывов, что уходили глубоко в воду, мы ощутили невольную тревогу, порожденную слепым могуществом этих изборожденных трещинами голубых исполинов.

Шлюпка медленно шла по заливу, с шорохом раздвигая бортами крошево мелких льдинок-осколков. По пути обогнули небольшой айсберг, высотой метров пять, не больше. Рядом с тридцатиметровыми ледяными стенами он казался ничтожно малым и абсолютно безобидным.

Наша крохотная экспедиция высадилась на безопасный участок и приступила к работе. В наступившей тишине было слышно, как в глубине тела ближайшего к нам ледника что-то шуршит, журчит, потрескивает... Пожалуй, только сейчас я впервые воспринял глетчер, как нечто изменчивое, действующее, почти живое.

Закончив работу, мы отправились в обратный путь. И тут айсберг-малыш вдруг резко качнулся, задержался на мгновение и перевернулся вверх дном, став вдруг вдвое выше и во сто крат красивее. Шлюпку подбросило на волне. Вместо заурядного гладенького крепыша перед нами предстал вдруг сказочный замок со множеством блистательных синих башен: через проемы в крепостной стене с шумом стекала вода. В шлюпке надолго воцарилось молчание...

Море богаче берега

Просто диву даешься, как сумел Кук не заметить источников пресной воды, которыми так богаты низины острова. Только в Камберлендский залив впадает около двух десятков речушек. Озер, разбросанных по берегам залива, также насчитывается десятки. В предгорьях южнее Грютвикена лежит большое озеро, которое многие годы исполняло роль водонапорной башни, питавшей факторию, ее флот и поселок научной станции. Сейчас водоемом пользуются лишь «Шеклтонхауз», несколько парников, да изредка заходящие сюда корабли. По берегам озера задумчиво вышагивают поморники, то и дело с видом дегустаторов мелкими глоточками отпивающие воду.

Посреди многих малых озер возвышаются крошечные, правильной формы, словно бы искусственные, острова. С ближайшего перевала или горы видно, как разбегаются от синих зеркал ручьи-паутинки, чтобы, набрав скорость, стремительно обрушиться многокаскадными водопадами в заливы и бухты.

Вода в озерах вкусна н чиста необычайно, но... почти совсем безжизненна. Как ни старались дотошные биологи, а отыскали лишь низшие организмы — корненожек, коловраток. Рыбы, увы, нет никакой. Наверное, поэтому на озерах, отдаленных от моря, птицы — редкие гости.

Не богаче и земля острова. Среди лишайников и мхов ползают одни тихоходки, мелкие клещи и бескрылые насекомые — ногохвостки и муха бельгика.

Даже в редкую тихую погоду, сколько ни старайся, не услышишь жужжания осы или комариного звона. На Южной Георгии вообще нет ни одного крылатого насекомого: попытка летать при постоянно дующих сильных ветрах, в непосредственной близости от океана превращается в самоубийство.

Не может похвастаться Южная Георгия и местными видами сухопутных млекопитающих. Зато уверенно размножились здесь сбежавшие с кораблей серые крысы, потомки грютвикенских домашних котов и намеренно завезенные сюда северные олени. Еще несколько лет назад английские власти выдавали приезжим лицензии на отстрел копытных. Но сейчас, после того как остров был объявлен заповедником, рогатые гости с севера находятся под строгой охраной закона.

Впрочем, наземная фауна в меньшей степени интересует работающих здесь ученых. Океан и узкая полоска берега — вот где жизнь кипит по-настоящему.

В прибрежных водах обосновались десятки видов губок, иглокожих и моллюсков. Мало в чем уступают южные широты тропикам по части крупных медуз: некоторые антарктические особи достигают веса 100—150 килограммов. Но особую славу здешним водам принес криль — небольшой рачок «ростом» в 3—6 сантиметров. «Среди планктонных ракообразных, населяющих воды Мирового океана, — отмечает кандидат биологических наук Т. Г. Любимова, заведующая лабораторией сырьевых ресурсов Антарктики ВНИРО, — трудно назвать другие виды, которые могли бы конкурировать по обширности ареала и величине запаса с антарктическим крилем».

Главных потребителей криля — усатых китов — сейчас не так много, как в стародавние времена, и у рачка появилось вроде бы больше шансов прожить свою двух-трехгодичную жизнь до конца. Но тут крилем заинтересовались люди: ведь это богатейший источник пищевого белка.

Среди антарктических животных не только киты пылают гастрономической любовью к рачкам. Все виды буревестников, альбатросы и, конечно, пингвины с удовольствием включают их в свой рацион. Недаром опытные промысловики безошибочно угадывают скопления криля по птицам, большими стаями сидящим на воде или кружащим над «обеденным столом».

Известно, что чаще всего массы этого удивительного рачка наблюдаются около кромки дрейфующих льдов, и там же, естественно, «пасутся» любители легкой добычи. Может быть, этим и следует объяснить атаки целых стай ослиных пингвинов на белые борта «Академика Книповича», который подслеповатые птицы, очевидно, принимали издалека за айсберг. Поныряв вблизи судна и не найдя для себя никаких ощутимых выгод, пингвины разочарованно уплывали прочь...

«Много трудностей, но завидная судьба»

Весна... Бухты и заливы острова еще не успели избавиться от льда, галечные пляжи пока упрятаны под снегом, а на сушу уже выползают самцы морских слонов — гигантские существа, достигающие пяти метров в длину и трех с половиной тонн веса. Чуть позже берег заселяют самки, и начинается битва слонов за гаремы.

Детеныши появляются на свет в октябре, а еще месяц спустя — таков уж природный регламент — на берег высаживаются десанты слонов, пришедших сюда на линьку и в этом году не имеющих своей семьи.

Человека, случайно попавшего на лежбище морских слонов, как правило, встречают испуганные взгляды огромных, навыкате глаз, рычащие красные пасти и... горькие слезы. Даже взрослые могучие животные на поверку оказываются обыкновенными «нюнями». Не имея возможности быстро убежать, они пытаются сначала отпугнуть пришельца угрожающими движениями и жуткими воплями, а если это не помогает, стараются ретироваться. И при этом по усатым мордам струятся реки слез...

Гораздо реже на Южной Георгии можно встретить южных морских котиков (не путать с северными — это два разных вида). Одно время считалось, что в результате длительного и ничем не ограниченного истребления эти животные совсем исчезли. Подобное представление не соответствует истине, но во всяком случае вид «арктоцефалус аустралис» — самый малочисленный представитель ластоногих. Эти ушастые тюлени любят нежиться на крупных камнях близ скалистых берегов и на песчано-галечных пляжах. Иногда их можно увидеть и в траве, откуда они, по-собачьи рыча, азартно атакуют проходящих мимо людей.

Клыки у котиков острые, характер агрессивный, «бег» по сравнению с малоподвижными слонами, можно сказать, стремительный.

Однажды я не без интереса наблюдал, как на группу наших ученых сотрудников неожиданно накинулись четыре непонятно чем разъяренных котика. В результате шесть атлетического вида мужчин со скоростью, не зарегистрированной еще в спортивных анналах Южной Георгии, исчезли за грядой ближайших сопок.

Существует ли верное средство отпугнуть нападающего котика? Из собственного опыта скажу — существует. Надо только встать на четвереньки и, пересилив страх, с воплями устремиться навстречу злобной усатой морде с оскаленными клыками. Ручаюсь, котик в недоумении отступит. Загвоздка в другом: едва вы примете вертикальное положение, атака возобновится. Видимо, зрелище двуногих существ вызывает у котиков отвращение.

Как бы то ни было, приятно сознавать, что стадо редкостных ластоногих год от года растет. И ученые, посвятившие себя важному делу защиты морских млекопитающих, считают, что их ждет «много трудностей, но завидная судьба».

Помимо базовой станции, на Южной Георгии есть небольшие опорные пункты. Как правило, они пустуют в ожидании какого-либо исследователя, не успевшего засветло вернуться в «Шеклтонхауз» или ведущего многодневные наблюдения в отдаленной местности. Один такой пункт мы увидели на берегу пляжа Папьюа. Дверь небольшого дощатого дома была приоткрыта. Три пары нар со спальными мешками, полки, уставленные консервными банками, миниатюрный столик для работы, керосинка... Рядом с домом пресноводное озерко.

Следы деятельности ученых на острове можно встретить, в самых неожиданных местах. Порой не сразу сообразишь, что крохотный земельный участок где-нибудь на вершине холма, обозначенный натянутым на колышки шпагатом, тоже имеет отношение к науке. Здесь акклиматизируют иноземные растения, следят за скоростью роста всходов в суровых условиях антарктических широт. Наступить на этот клочок земли — значит одним шагом свести на нет кропотливую многомесячную работу. И хотя подобных участков тут не так уж много, путник на острове должен быть предельно внимателен ко всему, что его окружает.

Есть и такие научные, объекты, до которых добраться не так просто. Например, метеомачты. Они заброшены высоко в горы, и на долю метеорологов, регулярно навещающих свои поднебесные приборы, выпадают немалые нагрузки.

Вообще говоря, на этом острове могут работать только физически сильные люди. Не случайно возраст обитателей «Шеклтонхауза» в основном не превышает тридцати лет, и лишь начальнику станции перевалило за сорок. Полевые и лабораторные исследования отнимают практически все время. Но ведь иначе и быть не может. С не меньшим напряжением трудятся ученые и других островных научных станций этого сектора Антарктики.

Южнее, на архипелаге Палмер, трудятся американцы; еще одна британская база, «Сигни-Айленд», действует на Южных Оркнейских островах. На острове Кинг-Джордж (Ватерлоо) обосновалась советская зимовочная станция «Беллинсгаузен».

Люди, работающие на хорошо оснащенных современных антарктических научных форпостах, упорно продолжают дело тех, кто, по выражению Ф. Нансена, «:..среди полярной ночи бодро шел с развевающимися знаменами к неизвестному».

Борис Краковский

(обратно)

Витольд Зегальский. Патрульная служба

В последние дни время дежурства в рубке тянулось томительно медленно. Так бывает всякий раз, когда приближается момент разворота корабля к Земле. Просторные помещения вдруг становятся тесными, и только усилием воли заставляешь себя смотреть на экраны локаторов, усеянные расположенными по курсу космолета звездами. Это продолжается до тех пор, пока корабль не оказывается на траверсе последнего космического зонда или сигнального буя. Рукояти управления и мнемосхемы снова становятся нормальными атрибутами жизни пилота, оживляются разговоры в столовой, и даже расчет курса доставляет удовольствие...

На экранах рубки космолета — звездная пыль. Где-то в пространстве находится космический зонд, последний безлюдный пост человеческой цивилизации, следящий за этим отдаленным уголком неба. Каждые десять минут монотонно звучит его бесстрастный голос: «Безопасный сектор, безопасный сектор...»

Однако звуковые сигналы были лишь частью рабочей информации из космоса, и Берт каждые несколько минут поглядывал на экраны бортовых локаторов.

Светлое пятно на головном экране — это зонд, к которому мчит ракета. Он точно такой же, как и во всех других секторах. Все они набиты экспонированными фотопластинками и пленками в специальных кассетах, защищенных от радиации.

В прежние времена, когда Берт был новичком в патрульной службе, эти громадины, висящие в космосе, создавали у него впечатление собственной ничтожности, потерянности среди миллиардов звезд. Берт усмехнулся своим воспоминаниям, проверил датчики атомного реактора и соединился с астролабораторией. В видеофоне показалось лицо Кротана.

— Ты уже просмотрел материалы из кассет зонда СК-85?

Кротан кивнул.

— Ничего интересного, Берт. На Земле, правда, что-нибудь выудят, но материал скорее серенький. Хотя кое-что есть. Несколько недель назад в окрестностях зонда прошел разреженный рой пылевых метеоритов. Но фотопластинках видны следы — слабые, впрочем. Вероятнее всего, рой переместился вдоль границ секторов 128 и 129 и пересек трассу Плутон — Юпитер.

— А это не головной рой? — спросил Берт.

— Так уж сразу и головной! — скривил губы Кротан. — Из тысяч зарегистрированных метеоритных потоков только некоторые имели упреждающее пылевое облако. Фотопластинки я уже отправил в хранилище. А что нового у тебя?

— Безопасный сектор, — ответил Берт, удерживая зевок. — Займись-ка приготовлением кассет. Заменим на зонде, что требуется, и с ходу покажем космосу корму. Жаль потерять хотя бы одну минуту, лучше провести ее на бульваре или в парке. Чем занимается Оркен?

— Он в выпускном шлюзе с кучей автоматов проверяет капсулу.

Берт кивнул, выключил видеофон и посмотрел на экран локатора. Светящееся пятно теперь уже расположилось посредине шкалы; расстояние было по-прежнему огромным. Пройдет еще много часов, прежде чем можно будет начать торможение.

И опять-таки пройдет немало времени до того, как космолет потеряет скорость и из его выпускного шлюза помчится к зонду небольшая ракета с батареями, кассетами и научной аппаратурой. В самом лучшем случае сутки уйдут на проверку всех систем зонда и на их консервацию. Только потом можно будет направить космолет к Земле и в течение долгих недель следить, как ее искорка постепенно вырастает в ярко светящийся диск.

Минуту тишины, наполнившей рубку, прервал сигнал информатора. Берт нажал кнопку приема и наклонился над пультом. Через экран проплыл знак телевизионного сообщения из центра связи на Ганимеде, после чего показалось лицо диспетчера. Берту не был знаком этот человек — люди в районе Юпитера сменялись каждые полгода, — но, судя по трем нашивкам на рукаве, это была важная персона. Появление диспетчера на экране предвещало что-то серьезное.

— Патрулю «Прометей». Вдоль границы секторов 128, 129 перемещается густой поток метеоритов, в который попала грузовая ракета РТ-135, летящая к Земле. На борту два человека. Повреждения: авария навигационной системы и, возможно, атомного реактора. Ракета дрейфует в потоке и в случае, если ей не будет оказана помощь, может уйти за пределы Солнечной системы. Предлагаю космолету «Прометей» изменить курс и ознакомиться с обстановкой. В зависимости от нее командиру корабля надлежит принять меры, предусмотренные инструкцией об оказании помощи терпящим бедствие. Сообщаю координаты потока и находящейся в нем грузовой ракеты...

Берту показалось, что тихий шелест информации в анализаторе превращается в грохот, стекающий к нему со стен, потолка, отовсюду. На навигационном экране засветилась трехмерная карта; по ней, на фоне далеких звезд, поползли светлые стрелки векторов, стали зажигаться цифры и условные знаки. Наклонившись, Берт рассматривал картину отдаленного района неба, пронизываемого потоком метеоритов, одним из тех роев неизвестного происхождения, которые доставляют столько неприятностей пилотам космических кораблей. На карте метеоритный рой был обозначен светлой полоской; внутри ее блестела красная точка, приблизительно обозначающая положение попавшей в беду ракеты. Зеленая, изогнутая в концевой части линия, идущая из левого угла карты, показывала кратчайший путь к району катастрофы, рассчитанный для «Прометея» компьютером.

Берт подтвердил прием и нажал на кнопку внутреннего оповещения.

— Экипаж, внимание! Говорит командир корабля. Немедленно приготовиться к изменению ускорения. Выходим из сектора экстренным курсом. Даю четыре минуты на выполнение необходимых действий. После изменения курса — совещание в рубке. Включаю счетчик времени. Конец сообщения.

Он вновь наклонился над пультом. Его пальцы побежали по рядам кнопок и клавишей, вызывая пульсацию светящихся точек на индикаторных панелях, резкие колебания стрелок, пляску изогнутых линий на экранах осциллографов. Затем, окончив программирование, Берт сел в кресло и прислонился к пневматической подушке. Под потолком голос автомата монотонно отсчитывал секунды; в космолете постепенно нарастал всепроникающий вой сирены. Берт чувствовал, как его тело тяжелеет, будто наливается свинцом.

Ортен в который раз наклонился над передатчиком.

— РТ-135, РТ-135, вы нас слышите? Говорит «Прометей». Где вы находитесь, где вы находитесь? Сообщите ваши координаты. Перехожу на прием.

Но обзорный экран по-прежнему был подернут светлой дымкой. Только в правом углу перемещались искры метеоритов, которые широкой, в несколько тысяч километров рекой лились через просторы космоса. Где-то посреди них находилась ракета с двумя астронавтами на борту, запертыми в бронированной коробке кабины и вслушивающимися в глубочайшую тишину космоса, которая в любую минуту могла превратиться для них в грохот разрывающихся плит и конструкций.

Берту резало глаза: он протер их и как бы украдкой бросил взгляд в сторону Кротана и Ортена. До сих пор он не думал о них как о людях, находящихся в его подчинении. Те полеты, которые уже совершались, проходили гладко, и, собственно говоря, ни разу не возникала ситуация, при которой необходимо было бы командовать людьми и одновременно брать на себя всю ответственность за отдаваемые распоряжения. Конечно, ему постоянно приходилось принимать те или иные решения, но они были банальными, связанными со сложным ритуалом управления ракетой, ее стартом и пребыванием на трассе полета, и не имели характера приказов. Здесь, у края метеоритного потока, прежние отношения между ним и подчиненными должны были стать иными.

При ярком освещении в рубке лица астронавтов казались серыми, усталость углубила морщины, заострила черты лица, придала им аскетическую суровость. Полет в этой зоне грозил каждую минуту катастрофой. Уже дважды пушка аннигилятора стреляла по приближающимся метеоритам, превращая их в световые облака. Ощущение опасности нарастало в Берте с каждой минутой. Те двое в потерпевшем аварию корабле находились в лучшем положении. Берт был убежден, что они в максимальной мере сравняли скорость своего корабля со скоростью потока и теперь несутся вместе с ним в надежде, что рано или поздно им будет оказана помощь.

— РТ-135, РТ-135! Где вы находитесь? Сообщите ваши координаты, — взывал в микрофон Ортан. — Говорит «Прометей», говорит...

— Уже сорок восемь часов их вызываем, — сказал Верт, — и делаем вид, что надеемся на ответ. С этим пора кончать. Я прекращаю патрулирование полосы. Мы прозондировали весь поток. Значит, следует либо прекратить спасательную акцию, поскольку мы уже сделали все, что от нас требовалось инструкцией, либо углубиться в поток и там искать их. Мы могли бы в этом случае использовать детектор инфракрасного излучения и локализатор источников электрического поля.

— Обращаю ваше внимание на положение с горючим и двигателями, — Ортен говорил медленно, с трудом подбирая фразы. — Мы прошли длинную трассу. Было много ускорений и торможений. Патрулирование вдоль метеоритного потока исчерпало наши и без того небольшие резервы. Двигатели и охлаждающие агрегаты находятся на пределе своих технических возможностей.

— Все-таки у нас еще есть резервы горючего, — вмешался Берт. — А что касается износа оборудования, то предусмотрен пятипроцентный аварийный запас прочности.

— Я знаю об этом не хуже тебя. Но доложить о техническом состоянии ракеты — моя обязанность.

— А моя обязанность — обсудить с экипажем всю проблему, — ответил со злостью Берт. — В конце концов, дело не только в обязанности, вытекающей из закона об оказании помощи терпящим бедствие. Мы выполнили все предписания, и официально никто ни в чем не смог бы нас упрекнуть. Если бы, однако, мне пришлось принять решение о прекращении поисков, я сделал бы это не иначе как в уверенности — и моей и вашей, — что было предпринято все от нас зависящее для спасения астронавтов. Но такой уверенности у меня нет. Вы помните катастрофу «Памира»? Экипаж «Кометы» тоже никто ни в чем не мог упрекнуть, но когда кто-нибудь из них появлялся на космодроме или в клубе, то все замолкали.

— Поток очень густ, — заметил Кротан. — Измерения показывают, что среднее расстояние между метеоритами не более тысячи километров. Кроме того, у них разная скорость, и, что совсем уж скверно, я обнаружил еще и вихревые движения. Войти внутрь потока — значит подвергнуть себя опасности, степень которой трудно переоценить. Но, конечно, при этом увеличивается результативность поисков...

— Что именно ты предлагаешь?

— Войти в поток. Шансы обнаружения ракеты — минимальные, но ими нельзя пренебрегать. Кроме того, поток интересен в научном отношении.

— А как ты полагаешь, Ортен?

— Поступай, как знаешь. Состояние корабля тебе известно. Могу только заверить, что оборудование, машины и двигательная система будут функционировать нормально — в пределах их технических возможностей, разумеется.

Берт подошел к компьютеру. Не спеша произвел некоторые переключения на пульте, через минуту из щели анализатора появилась лента с результатами. Командир внимательно всмотрелся в нее.

— Расчеты показывают, — сказал он, — что мы можем маневрировать в потоке не более сорока часов. По истечении этого времени теоретическая длительность нашего возвращения на Землю начнет увеличиваться. Ближайшие околопланетные базы окажутся слишком в стороне и не смогут прийти к нам на помощь.

В десять часов бортового времени «Прометей» вошел в метеоритную зону.

В рубке внешне все осталось без изменений. На экранах по-прежнему виднелись светящиеся точки, но астронавты теперь знали, что страшная опасность приблизилась к кораблю, поджидает здесь, за бортом. Датчики сигнализировали о большом числе микрометеоритов: их дождь неустанно сек плиты обшивки. Длительное пребывание в этих условиях могло привести обшивку корабля к состоянию, называемому на жаргоне астронавтов «космической оспой», что при резких изменениях ускорения влекло за собой появление трещин, глубоко захватывающих структуру металла. Берт, глядя на счетчик ударов микрометеоритов, думал о тех словно вспоротых, развороченных космолетах, которые удавалось иногда обнаруживать через много лет после катастрофы.

— Надо расчистить аннигилятором окрестность, — услышал он за спиной голос Ортена.

Верт не повернул головы: инженер имел обыкновение появляться в рубке в самые неподходящие моменты и давать советы сомнительной ценности.

— Не могу, — ответил Берт, стараясь скрыть раздражение. — Я обязан экономить энергию аннигилятора. Если растрачу ее, то может не хватить зарядов, когда возникнет прямая опасность.

— Если ты этого не сделаешь, «Прометей» после возвращения на Землю пойдет на слом, — буркнул Ортен.

— Не я, черт возьми, придумал этот поток! — Берт с трудом подавил желание выставить Ортена из рубки, — Ты попросту не веришь, что мы найдем их!

— А ты веришь?

— Да. Я должен быть убежденным в том, что наши действия имеют смысл. Что будет с «Прометеем» после возвращения, меня мало волнует. Сделаю все, чтобы он возвратился. В этом-то вся штука — возвратиться и притом вместе с теми двумя... Если же я уничтожу этот космический мусор, то сразу же отпадет возможность поиска в инфракрасном диапазоне. Все метеориты покрупнее станут давать собственное излучение.

Слабый, едва заметный толчок сотряс корпус «Прометея», затем последовал второй, посильнее, третий... Ощутимые удары следовали один за другим, завыла сирена. Берт бросился к пульту, на котором загорелся сигнал включения автопилота, но в этот момент чудовищная сила швырнула его о стену кабины, прежде чем он успел ухватиться за подлокотник кресла. Сползая по упругой обшивке стены, Берт видел, как Ортен катится к открытому стеллажу со звездными атласами, отчаянно пытаясь уцепиться за пластиковые плитки пола, как голова инженера ударяется об угол, как мякнет тело и, распластанное, прижимается к рядам толстых томов.

Берт упал на колени, инстинктивно норовя поскорее забиться в скругленный угол рубки, подальше от выступов. Сквозь туман, застилающий глаза, он различал безумный танец контрольных сигналов на табло автоматического управления. Бешено вибрировали стены рубки, молнии пробегали через экраны, а навигационные устройства отбрасывали кошмарные пляшущие тени. На видеоэкранах вздувались изображения огненных шаров-солнц, покрытых пламенными космами, чтобы тут же рассыпаться каскадами света, превратиться в полотнища пульсирующих яркими бликами, фантастично разодранных фиолетовых облаков. Это аннигилятор «Прометея» уничтожал мчащуюся на него лавину метеоритов. Грохот наполнял внутренние помещения ракеты, несущийся со всех сторон оглушительный дребезг смешался со стоном сирены, послышался гул и треск лопающихся перегородок. Медленно погас свет.

Мрак царил не более секунды. Под потолком будто разлилось зарево — это компьютер включил аварийную сеть электропитания. Еще с минуту ракета вздрагивала от ударов; затем пол перестал вибрировать и воцарилась тишина.

Берт поднялся на ноги. В ушах стоял звон, перед глазами словно падали черные хлопья, во рту ощущалась горечь. Держась за стену, он медленно подошел к Ортену. Инженер, скорчившись, лежал на боку; его лица, заслоненного в последний момент рукой, не было видно. Берт присел на корточки, с трудом расстегнул скафандр Ортена, разорвал куртку и приложил ухо к груди. Сердце билось. Берт осторожно начал ощупывать голову инженера. Под пальцами он почувствовал небольшую вмятину, идущую наискось под уже набухающей кожей к затылку. Ортен застонал, по его телу пробежала дрожь.

Берт неверными шагами подошел к пульту и упал в кресло. Некоторое время он не мог собраться с мыслями. Все, что он делал с момента, когда его швырнуло о стену, как бы не зависело от его воли; он действовал, как запрограммированный автомат. Теперь раздвоение мыслей и чувств постепенно исчезало; он снова начинал воспринимать показания немногих не вышедших из строя счетчиков, осознавать значения светящихся цифр. «Прометей» шел курсом, который соответствовал направлению движения метеоритного потоки: навигационный автомат выправил кривизну траектории полета и уравнял скорость космолета со скоростью мчащихся в космос глыб и пылевидных частиц. Над сектором, контролирующим третий отсек космолета, пульсировал красный сигнал аварии, показывающий место повреждения. В той части корабля находились жилые помещения. Берт включил видеофон и соединился с астролабораторией. Кротан, вытирая платком кровь с лица, поднял голову на звук видеофона и вопросительно поглядел.

— Открываю дверь твоего шлюза, — сказал Берт. — Прошу прийти немедленно. Ортен ранен, нужно как можно быстрее перенести его в изолятор.

— Он в сознании?

— Нет.

Астроном наморщил лоб.

Когда в рубку вошел Кротан, Берт прервал наблюдение, и они вместе подошли к инженеру. Тело Ортена словно налилось свинцом. Астронавты осторожно перенесли его в изолятор. Когда задвинулся прозрачный колпак автомеда и голова инженера оказалась в окружении упругих щупов инструментов, Берт включил диагностат. Они смотрели на сменяющие друг друга на экране светлые линии и на стрелку, поднимающуюся к верхнему краю шкалы. Стрелка остановилась на цифре пять — это означало, что состояние Ортена было тяжелым и требовалось срочное хирургическое вмешательство. Сработала система выбора программ; температура под колпаком начала понижаться, послышалось шипение впускаемого кислорода. Автомед перенял на себя работу сердца, по трубкам потекла красная жидкость — в ритм неторопливым движениям поршней насосной системы. Началась операция.

Астронавты перешли в рубку. Берт стал проверять напряжение в распределительной сети. Однако мысли его упорно возвращались к изолятору и Ортену, неподвижно лежащему под пластмассовым колпаком.

Затем Берт постарался сконцентрировать внимание на действиях роботов; их номера быстро перемещались на мнемосхеме помещений корабля, все ближе продвигаясь к месту, где находилась пробоина. Потом зажегся наконец яркий свет в рубке, и погасли аварийные лампы. Из-за щитов и пульта послышалось гудение трансформаторов, экраны приобрели нормальный уровень освещенности, возобновилось функционирование всех секций контроля, от которых поочередно поступали теперь подтверждения исправности систем.

Берт почувствовал, что его оставляют остатки энергии, исчезает воля к деятельности; выполнение самого малейшего движения казалось ему теперь чем-то невероятно трудным, невозможным. Кротан тоже полулежал в кресле, тупо глядя в иллюминатор. Берт проглотил подкрепляющую таблетку и закрыл глаза.

— Берт, очнись! Тебе плохо?

Кротан бесцеремонно встряхнул его. Берт неохотно открыл глаза.

— Чувствую себя и в самом деле отвратительно. Кружится голова, — пробормотал он. — Что случилось?

На черной панели детектора инфракрасных лучей светилась неподвижная черточка.

— Это они! — сказал Кротан.

Берт кивнул и перенес взгляд на индикатор горючего. Стрелка главного прибора находилась на красной резервной зоне, почти у самого ее края.

— Такие вот дела, — проворчал Берт. — Аннигилятор и автопилот спасли нам жизнь, но трех четвертей запасов горючего как не бывало. Теперь мы не можем позволить себе расходование ни одного грамма на непредвиденные операции, иначе нам никогда не видать Земли.

— Хочешь поворачивать назад?

— Не нервничай, Кротан. Я этого не говорил. Вышлем к ракете капсулу с универсальным роботом.

— В капсуле полечу я, — предложил астроном.

— Нет, я не могу ослаблять экипаж, — ответил Берт и тут же сообразил, что слово «экипаж» должно звучать по меньшей мере смешно в их положении. Однако лицо астронома продолжало оставаться серьезным.

— Ты не хочешь меня послать, боясь ответственности, если со мной что случится. Предпочитаешь, чтобы полетел автомат. Ты всегда чересчур надеялся на автоматы, но есть ситуации, когда решения способен принимать только человек. Там может оказаться горючее — и как знать? — потребуется добраться до баков. Хотелось бы, кроме того, забрать собранные ими материалы, документацию, относящуюся к встрече с потоком... Я полечу в качестве добровольца, чтобы избавить тебя от угрызений совести.

— Не полетишь. В сообщении говорилось о повреждении двигателей. Если произошла утечка горючего, то войти за защитный экран сможет только робот.

— Ты все еще находишься под действием нервного шока, тебя парализует страх перед пустым пространством, ты не хотел бы больше ничем рисковать, хотя, в сущности, поставил на карту все — нас, себя, «Прометей»! Только горючее с грузовой ракеты может обеспечить нам возвращение.

Жестом руки Берт отмел доводы астронома, так как понял, что начинается бесплодный спор, а на ненужные разговоры у него не было ни времени, ни сил. Он отдаст даже год или два, на которые удлинится полет к Земле, только бы доставить Ортена на космодром и вырвать тех двух, потерпевших аварию, из космической пустоты.

— Не полетишь, Кротан, это мое решение. Ты нужен здесь.

Иди в астролабораторию и приготовь подробную карту потока и расположения метеоритов на трассе нашего последующего полета к Земле. Впрочем, разработаешь три варианта трассы для «Прометея». Контакт со мной будешь поддерживать только по видеофону. Можешь идти.

Когда закрылась дверь, Берт включил систему внутреннего наблюдения. Астроном остановился у коридорного разветвления и размышлял некоторое время, глядя в глубь туннеля, ведущего к шлюзу. Потом неохотно поднялся по лестнице в астролабораторию. Берт подождал, пока Кротан войдет в помещение, и нажал на кнопку. Стальная плита перекрыла туннель и тем самым отсекла Кротана от остальных помещений корабля.

Берт вызвал склад и приказал универсальному роботу явиться к шлюзу выпуска капсулы. Потом он вышел из рубки, на минуту зашел в изолятор. Неподвижный Ортен лежал под колпаком автомеда, по трубкам перемещались разноцветные жидкости, неустанно работали насосы. Берт взял из шкафа две капсулы с усыпляющим газом, сунул их в карман, закрыл за собой дверь и направился к шлюзу. Из-за стен слышалось гудение автоматов, все еще занятых заделкой пробоины в обшивке, несся в глубь корабля перестук пневматических молотков и треск сварки.

В шлюзе, около капсулы, лежащей на пусковой дорожке, уже поджидал робот. Берт осмотрел его шаровидный корпус и многочленные конечности, заглянул внутрь, туда, где в сложенном состоянии находились захваты, а также два набора инструментов: один был предназначен для резания и сварки стальных плит, другой — для выполнения работ, требующих особо высокой аккуратности и точности. Робот был исправен, надлежало лишь его запрограммировать. Берт наклонился над главной панелью автомата, вывинтил предохранитель, не позволяющий машине коснуться человека, и переставил рычажки кодовой системы. Ампулы с усыпляющим газом он поместил в пневматической трубке, соединил ее с захватом и захлопнул панель.

— В кабину! — приказал он.

Робот, покачиваясь, вкатился в капсулу. Бесшумно закрылась дверь; поршень вытолкнул капсулу наружу через раструб пусковой установки.

— Не понимаете?! — кричал Берт в микрофон. — Это обычный универ, автомат, который я направил к вам. С вами говорит человек.

На экране в слабом блеске аварийных лампочек Берт видел исхудавшие, заросшие щетиной лица двух астронавтов; пот стекал по их щекам тонкими струйками. На полу и на пультах валялись пустые консервные банки, мотки проволоки и прочий мусор.

— Говорит Берт Паал с борта патрульной ракеты «Прометей». Эвакуируем вас на наш корабль, находящийся на расстоянии...

— Лжешь, — сказал вдруг один астронавт, — мы летим уже второй месяц, и, значит, ты, твой голос и автомат — только галлюцинация.

Он наклонился к пульту и постучал пальцем по циферблату хронометра.

— Снова начинается приступ этой проклятой болезни, — буркнул он. — Видения, призраки... чувствую, как все во мне кипит. Слушай-ка, Манас, не сыграть ли нам партию в шахматы? Это всегда помогало.

— Почему не сыграть? В конце концов, нам не остается ничего другого.

— Сейчас расставлю фигуры. Гм, ты тоже видишь и слышишь этого робота?

— Я даже и не гляжу туда. Советую тебе сосредоточиться на чем-то другом.

— А если там все-таки что-то есть?

— Не впадай в детство. Там не может быть ни человека, ни робота. Если бы ты сказал, что видишь жирафа или кита, это больше походило бы на правду. Лучше всего не обращать внимания на это что-то, сейчас все исчезнет, улетучится...

На своем экране Берт разглядел пульт управления грузовой ракеты, датчики и часы, обставленные жестяными банками. Он вгляделся в циферблат хронометра — цифры месяцев и дней на среднем счетчике существенно отличались от показаний часов на его собственном пульте. Те двое были убеждены, что их полет длится около двух месяцев. Они уже приспособили ритм сна и бодрствования к цифрам, слишком быстро сменяющимся на неисправном приборе времени, и не могли уже поверить в какую-либо помощь с Земли. Дальше переубеждать их было бесполезно — они склонились над шахматной доской, передвигая фигуры. Берт отдал приказание универу. Из корпуса автомата брызнула узкая струйка сжиженного газа, который при соприкосновении с воздухом кабины превратился в небольшое облачко. Движения пилотов замедлились, их веки отяжелели, шахматные фигуры выпали из рук; оба застыли в креслах.

— Перенеси их в капсулу и возвращайся на базу, — приказал Берт.

Универ выдвинул захваты, положил на них неподвижные тела пилотов и заковылял к двери. Берт выключил радиостанцию. Им овладело желание закрыть глаза, привалиться к мягким подушкам кресла и уснуть. Он принял подкрепляющую таблетку. Через несколько минут он смог уже усесться перед компьютером и приступить к программированию возвращения. Результат оказался неутешительным. На расчетное тяговое усилие ракеты горючего было явно недостаточно. Берт на короткое время прервал работу, чтобы встретить возвращающуюся капсулу. Измерения уровня радиоактивности подтвердили его предположения — индикаторы засияли рубиновым светом, а в счетчике Гейгера послышались быстрые пощелкивания. Поверхность капсулы была загрязнена горючим, вытекающим из разбитых баков грузовой ракеты. Берт пришвартовал капсулу к «Прометею» и впустил робота через шлюз. Двух погруженных в сон людей универ внес в каюту, находящуюся рядом с автомедом.

Берт снова начал рассчитывать курс. На этот раз он подошел к проблеме по-иному — исходными данными для расчета был запас продуктов питания и остаток срока службы регенераторов воздуха. В результате он получит значение минимальной тяги, при которой можно было добраться в зону марсианского космодрома ранее, чем перестанут функционировать регенераторы воздуха...

Наконец из анализатора появилась перфокарта. Берт взглянул на полученный результат. Разность достигала двадцати процентов от количества горючего, имеющегося на борту. Чтобы обеспечить необходимое дополнительное ускорение, надлежало перед выполнением маневра разворота уменьшить массу «Прометея».

Он отключил аннигилятор, отозвал все автоматы и приказал им очистить все запасники «Прометея», а затем спокойно смотрел, как в выпускном шлюзе исчезают вагонетки, полные ящиков с экспонированными фотопластинками и пленками, на которых хранилась информация, зарегистрированная сотнями специальных устройств на автоматических станциях. Через открытые люки роботы извлекали тонны запасных частей для машин и космических зондов, аварийное оборудование, бухты кабелей, порожние, со свинцовыми стенками баки из-под горючего... Поршень пускового устройства выталкивал все это наружу, в космическую пустоту. Затем автоматы начали демонтаж внутреннего оборудования ракеты. Плазменные горелки резали стальные переборки, стенки шлюзов, броню внутренней обшивки. Главный коридор «Прометея» дрожал под тяжестью подтаскиваемых к шлюзу еще дымящихся от жара металлических плит, гулкое эхо неслось через вентиляционные проемы, наполняя космолет оглушительной какофонией. Затем наступил наиболее неприятный момент для Берта — он вынужден был поступиться большинством автоматов. Подумав, он оставил на борту только универа, а остальным приказал войти в кабину капсулы, запер за ними дверь шлюза и потянул за пусковой рычаг. Ракета отделилась от «Прометея» и безвозвратно ушла в космос. Берт остановился у входа в жилые помещения и еще раз оглянулся. Его взгляду предстал огромный опустошенный зал, ранее вмещавший все разнообразнейшее бортовое оборудование технического обеспечения; в конце зала, за матовой стенкой-экраном находились только атомный реактор и двигательные устройства. Берт медленно закрыл за собой дверь. В рубке настырно звучал сигнал видеофона. Командир соединился с астролабораторией. На экране появилось испуганное лицо Кротана.

— Ты уже составил карту?

— Что ты делаешь, Берт?! Ты сошел с ума!

— Я уменьшил массу корабля.

— А исследовательские материалы?

— Выкинул все. Что с картой? Надеюсь, на нее можно положиться?

— Но там была почти вся документация о метеоритном потоке...

— Весьма сожалею, но я должен был уменьшить массу. Должен — понимаешь?! Теперь передай карту на экран и проверь окрестность корабля. Начинаю маневр.

Берт выключил видеофон и усмехнулся. Он знал, что через несколько минут выберется из метеоритного потока и затем передвинет рычаг на полную тягу. А потом, когда выгорят остатки горючего, наступит длинная череда томительных дней. Но с каждым часом он будет все ближе и ближе к тем местам, где космические зонды сигналят бесстрастно, неустанно: «Безопасный сектор, безопасный сектор, безопасный сектор...»

Сокращенный перевод с польского В. Мещерякова

(обратно)

Незабытое старое

«Наконец-то, наконец-то человечество научилось способу хождения по воде! Осуществлена вековая мечта человека сухопутного! Оказывается, достаточно двух пластин полистирола, двух палок с пенопластовыми поплавками, чтобы «посуху» одолеть любое водное пространство!» — Примерно такие восклицания вызывает фотография пешехода на водных безмоторных лыжах. И это изобретение вполне могло бы стать сенсацией XX века, если бы... оно не было сенсацией века пятнадцатого. Достаточно взглянуть, на рисунок Леонардо да Винчи , вышедший из-под пера гениального флорентинца пять веков назад, чтобы убедиться — в который раз! — в правоте изречения: «Новое — это хорошо забытое старое».

Интерес к «неновым новинкам» еще более убедительно прослеживается на истории древнейшего сейсмографа, экспонированного недавно в Лондонском научном музее. Прибор был создан древнекитайским географом и астрономом Чжаном Хэном в 132 году нашей эры. Изобретение до нас не дошло, а возродили его по описанию, сохранившемуся в биографии Чжан Хэна; сейсмограф фиксировал землетрясение, его силу и направление распространения волн.

По виду прибор — ваза как ваза: бронзовая, с плотно притертой крышкой и украшениями в виде драконов, разверзших пасти.

Внутри герметичного сосуда установлена система чутких рычагов. Легкое сотрясение основы приводит эту систему в действие, и из пасти дракона вылетает шарик, который попадает в рот одной из лягушек, что окружают основание «вазы». Так становится известно, откуда пришла сотрясшая землю волна. Чаще всего, правда, «плевался» шариками не один дракон — волны при землетрясении в одиночку не ходят.

В те давние времена действия «сейсмодраконов» объяснялись борьбой двух начал — «инь» и «янь», а также влиянием на земную жизнь положения небесных светил. Разумеется, впоследствии люди установили, что все происходит, мягко говоря, несколько не так, однако первая в Европе дееспособная конструкция сейсмографа, обнаруживавшего дальние землетрясения, появилась только в XVIII веке.

Как ни забавно выглядит в наши дни этот прибор, он чутко реагирует на колебания лондонской почвы — в огромном городе транспортные помехи заставляют драконов и лягушек добросовестно трудиться.

(обратно)

Скромное очарование десятиногих

Дно на стометровой глубине в северной части Тихого океана. Все серо-зеленое: рыбы, водоросли, моллюски. Здесь зыбкая граница, где солнечный свет гаснет, уступая место вечной тьме.

Внезапно из-за скалы показывается нечто, напоминающее в миниатюре луноход или корабль космических пришельцев. Герметический корпус высоко поднят на тонких убирающихся стержнях; время от времени из кабины выглядывают два коротких перископа. Аппарат медленно движется по дну, шаря впереди двумя громадными рычагами, каждый из которых вытягивается на два метра. На концах их видны особые захваты для проб, какими оборудуют батискафы.

Если вскрыть корпус аппарата, обнаруживается, что кабина невелика — едва 70 сантиметров, там не уместить даже самого нетребовательного пассажира. Значит, аппарат управляем на расстоянии? Вполне возможно. Под твердой оболочкой помещается совершенное устройство, принимающее и отдающее команды по тончайшим нервным проводам.

Секрет прост — разговор идет о живом существе. Это краб, точнее — Гулливер крабьего мира — японский макрохеир.

Чтобы познакомиться с лилипутами того же отряда, достаточно вскрыть раковину мидии. За ее створками скрываются мини-крабики длиной два-три миллиметра. Это пиннотеры, «крабы-горошинки», поселяющиеся в моллюсках. Нахальные интриганы живут внутри створок, уцепившись за жабры мидий, и питаются остатками с хозяйского стола.

Между гигантом Японского моря и карликом-квартирантом уместился целый крабий народец, насчитывающий более четырех тысяч разновидностей. Они блуждают по океанам и континентам, плодясь и размножаясь с завидной сноровкой.

Однажды летним днем 1912 года немецкий рыбак закинул невод в реку Везер и выудил несколько крабиков. Но вот диво — их клешни были покрыты густым ворсом — словно в муфтах. Аккуратный рыбак отнес свою добычу местному учителю, а тот определил, что это мохнаторукие крабы из рода эриохеиров, которые водятся в... Янцзы. Крабы — известные бродяги, но все же дистанция от Янцзы до Везера им не по ногам. Как выяснилось, они попали в Европу в балластных цистернах судов, возвращавшихся из восточных морей. Европейские реки пришлись по вкусу мохнаторуким. Но, к огорчению местных жителей, предприимчивый эриохеир начал в буквальном смысле подрывать устои. Дело в том, что сей индивид, достигающий в размахе ног метра, роет жилища в грунте — по 25—30 нор на квадратный метр! В результате строительных работ азиатского пришельца рушились дамбы и плотины, возникали оползни и наводнения, одним щелчком клешни он перерезал рыбачьи сети и телефонные провода.

Для размножения крабы двинулись в устья рек, освоили морские побережья Бельгии и Голландии. В начале 40-х годов добрались до Швеции. Заполонив Рейн, вторглись во Францию. В 1958 году китайские крабы появились в Луаре и Гаронне. По последним сведениям, их присутствие отмечено в Средиземном море. Шествие продолжается...

Можно предположить, что где-то на заре создания мира они заключили со своими кузенами-насекомыми пакт о разделе мира. Насекомые взяли себе воздух и земную твердь, а ракообразные получили водную стихию.

В ходе жизненного цикла краб претерпевает множество метаморфоз. Сходство первой стадии со взрослой особью не больше, чем у гусеницы с бабочкой. В раннем детстве, к слову, он даже не носит имени краб, а зовется зоеа. Величиной не более полумиллиметра, зоеа представляет собой причудливое зрелище, полюбоваться которым можно лишь в микроскоп. Планктонная личинка с нитевидными придатками и экстравагантным кольчатым хвостом украшена острым клювом, превышающим раз в шесть длину тела. Вся она настолько прозрачна, что в воде видно лишь черное двоеточие глазок.

Едва вылупившись, зоеа начинает пожирать все живое, попадающееся на пути, в том числе и других зоеа. В результате она быстро растет. Через 20 дней, или 15 линек, маленькое существо превращается в законченного краба.

Краб — поистине мастер на все ноги. Пять их пар, полагающиеся по уставу десятиногим, исполняют самые разнообразные роли: ходильные ноги ходят, жаберные споспешествуют дыханию, жевательные помогают жеванию, фальшивые служат самкам для переноски яиц, а у самцов играют ключевую роль при спаривании. Бог весть что можно совершить при наличии фальшивых ног!

Нельзя сказать, что взгляд краба убегает за горизонт, но все интересное, с его точки зрения, не пропустят фасеточные глаза, сидящие на выдвижных стебельках. Глаза поворачиваются в разные стороны и обеспечивают широкий кругозор. У краба тонкий слух, хотя механизм его неясен. Некоторые ученые полагают, что краб улавливает звук округлыми мембранами на внутренней стороне ног. Почему бы и нет? Когда столько ног, вовсе не обязательно заводить еще и уши.

Развитое обоняние позволяет крабу чуять потенциальную добычу на расстоянии. Но где помещается этот орган? На передних антеннах у него имеется по два-три жгута, богатых чувствительными щетинками и цилиндрами. Может быть, они выполняют эту роль?

У краба подмечен и вкус — иначе он бы ел что попало. А десятиногие при составлении меню проявляют довольно тонкое гурманство. Между тем до сих пор у этого гастрономе не обнаружены вкусовые со сочки.

Хитиновое покрытие панциря — карапакса, — в котором заключена немалая доза известняка, обладает осязанием. Достаточно слегка провести кисточкой по его поверхности, как глазные стебельки тут же прячутся под броню, а многочисленные ноги складываются в положение пассивной обороны.

Поймав добычу, краб разрывает ее на части, проглатывает и переваривает в желудке, размещенном в голове. Прямо в цефальной области надо ртом — не правда ли, удобно? Причем этот желудок линяет одновременно с панцирем — никаких проблем с язвой или гастритами. Тем более что задняя часть этого сменного желудка украшена набором трущихся «зубьев» в форме желтоватых щупалец — так называемая «желудочная мельница» — эффективное средство от торопливой еды всухомятку.

Коль скоро существо имеет желудок в голове, не вызывает удивления и тот факт, что его мыслительный центр помещается в животе. Правда, это скорее не мозг, а скопление кольцеобразных нервных узлов, откуда подаются команды во все концы причудливого тела.

Приземистый, собранный краб производит впечатление сильной личности. Он и является таковой. Когда краба запрягали в груз, то он тащил вес, пропорционально превышающий в 11 раз тот, который способен тащить конь. Неплохой результат, хотя в природе крабу редко когда доводится играть роль тягловой скотины. Зато он запросто демонстрирует мощь своих клешней, в 28 раз превышающих вес его тела!

На сем не кончаются достижения краба. Возьмите хотя бы его способность произвольно увечить себя, а затем отращивать потерянные конечности. Вот два краба сцепились в борьбе за прелести десятиногой красавицы. Клешня более ловкого схватила ногу соперника, и та тотчас обламывается, но не в месте захвата, а почти у основания. Побежденный, хромая, удаляется.

Можно по очереди обломать крабу все ноги, однако он пробудет калекой только до следующей линьки, затем вновь начнет бегать на своих десяти. В аквариум поместили трех оголодавших крабов. С общего согласия они накинулись на четвертого собрата, который немедля оставил ноги на поле боя. Беднягу изолировали в соседнем аквариуме. Краб выглядел не лучшим образом: из десяти конечностей у него осталось всего три — две клешни и одна ходильная нога. Походка, естественно, от этого страдала. Но на аппетите и настроении увечье не отразилось. При следующей линьке семь недостающих конечностей заняли вакантные места.

Это вовсе не значит, что конечности у краба хрупкие. Они выдерживают нагрузку, стократно превышающую вес существа. Разрыв же вызывается рефлекторным сокращением особой мышцы. Нога ломается почти без кровотечения, причем не в месте соединения сустава, что было бы логичным, а посредине второго сустава.

Можно подумать, что самоувечье — почти осознанный акт. Однако опыты показали, что членовредительство у краба — абсолютно автоматическое действие, не зависящее от центральной нервной системы.

Недостаточно схватить краба за ногу, чтобы он оставил ее вам на память. Краб станет трепыхаться, пытаясь освободиться. Но стоит ущипнуть его ногтями покрепче — и тотчас конечность обломится в строго определенном месте. А колченогий краб помчится в укрытие.

Привязанный за ногу тонкой проволочкой, краб часами будет изнемогать в усилиях обрести свободу, «забыв» о своем волшебном свойстве. Более того, когда в экспериментальном порыве отрезали ножницами кончик соседней ноги, он сбрасывал именно ее, а не ту, что схвачена проволокой...

Даже крабы, лишенные центральной нервной системы или находящиеся под глубоким эфирным наркозом, четко отбрасывают укушенные конечности. Программа, заложенная в основу этой локальной реакции, не предусматривает привязывания за веревочку. Программа срабатывает, только когда нога попадает в пасть рыбе или в клешню другому крабу, как это происходит в естественных условиях.

Впрочем, крабы живут не только в воде. Немалое их число покинуло родную стихию, дабы утвердиться на суше. Они окунаются периодически в воду — это случается в брачный месяц и при кладке яиц, а в остальное время обживают землю. Многоцелевые конечности при этом работают, как экскаваторы, вырывая глубокие норы и галереи.

Жители некоторых районов Индии и Японии земноводных крабов уничтожают, ибо они пробуравливают чеки рисовых полей. Герарцины на Антильских островах портят пляжи и оскверняют могилы. Краб кардисоме гаунхуми на острове Санто-Доминго поедает на плантациях абрикосы, а краб сесарме облюбовал манговые деревья.

Будет нечестным говорить, что человек терпит один лишь ущерб от такого соседства. Нет, крабы добросовестно выполняют роль санитаров прибрежных вод и портов. И потом, они так разнообразят наш стол... Впрочем, это уже не имеет отношения к портрету героев.

По логике вещей, переселившись на сушу, краб должен был бы обзавестись соответствующей дыхательной системой, то есть сменить жабры на легкие. Однако все осталось по-прежнему. Просто жаберная полость закрылась мембранной складкой, превратившись в непроницаемый мешок, в котором всегда сохраняется запас воды, достаточный для увлажнения жабр. Только у оциподов — крабов-привидений — развились гроздевидные складки кожи, некое подобие легких. Что же, эволюция идет полным ходом, и достаточно потерпеть еще один-два миллиона лет, чтобы увидеть окончательные результаты наметившегося процесса.

Крабы-привидения удостоились своего имени за волшебную скорость передвижения. Двигаются они боком, но при этом так быстро, что успевают ловить мелких птиц!

Среди тех, кто бесповоротно порвал с морем, особого упоминания заслуживает биргус, встречающийся в Полинезии и на Малайском архипелаге. Это уже, пожалуй, полукраб, ибо, сохранив дальнее родство с раком-отшельником, он прикипел душой и телом к кокосовым пальмам настолько, что отказался от всякой иной пищи. Отсюда и его вошедшее в науку наименование — пальмовый вор. В науке такое прозвище надо заслужить. Он достигает полуметра в диаметре, а клешни у него — величиной с кулак десятилетнего мальчугана. В общем, создание не из тех, кого бы хотелось иметь у себя под кроватью. Между тем находятся крабофилы, которые держат их в качестве комнатных животных. Правда, для вящего спокойствия им предварительно обламывают клешни, ибо пальмовому вору ничего не стоит шутя отхватить человеку палец.

Чтобы полакомиться кокосом, биргус, это создание величиной с коробку для доброго торта, шевеля целым арсеналом ног, лезет на 20-метровую пальму. Добравшись до цели, краб выбирает спелый орех и одним махом отрезает черенок. Плод летит на землю, а вор стремительно пятится за ним вниз. Если пальма невысока, они приземляются одновременно. Бывает также, что жадность губит лакомок — они срываются со ствола и разбиваются насмерть.

Но при благополучном исходе пальмовый вор принимается за дело. Надобно подчеркнуть, что этот краб — единственное в мире существо, умеющее открывать кокосовые орехи без инструментов. Его клешни-секаторы прорезают волнистую кожуру, а затем атакуют прочную скорлупу, и орех распадается надвое; биргус лакомится сочной копрой.

Обычно он поедает в среднем два десятка кокосов в месяц. 250 штук в год. Достаточно, таким образом, тысячи воров, чтобы извести урожай хорошей плантации. Поэтому крабов безжалостно изгоняют с островов южных морей. В брюшине у откормленного вора находится около полутора литров пальмового масла. Опытные кулинары, знатоки местной кухни, готовят из этих крабов изысканнейшие блюда.

И морские, и земляные крабы всех размеров проявляют чудеса сноровки при добывании пищи. Достаточно проследить за обычным зеленым крабом европейских прибрежных вод, тем самым, что носит звучное латинское имя карсинус маэнас.

Карсинус подбирается к стае креветок как кот — крадучись и застывая, приникнув ко дну. При малейшем сигнале тревоги со стороны будущих жертв он зарывается в песок, вовсе исчезая с глаз долой. Затем оттуда появляется двойной перископ, изучающий обстановку. Так, все спокойно, можно продолжать. Конец известен...

Среди крабьей публики есть настоящие виртуозы камуфляжа. Крабы из племени оксигинков покрываются мшаниками и гидроидами и так зарастают, что выглядят на дне неподвижными зарослями. Рыбы теряют бдительность и подплывают пощипать растительность.

Майя, крупный мохнатый краб с причудливым карапаксом, по убеждению древних греков, был меломаном: выползал на берег послушать игру на флейте. Музыкальные способности этого краба остались невыясненными, зато в умении скрываться его талант бесспорен. Когда растительное покрытие начинает ему мешать, он обрывает водоросли, чистит панцирь, а затем самолично приспосабливает на спине молодую поросль. Известна ли ему защитная окраска водорослей? Вряд ли. Помещенный один в аквариуме, этот краб, широко известный под кличкой «морской паук», принимается накладывать на себя все, что ему попадается под клешню: обрывки бумаги и кусочки ярких тряпок.

Стыдливый краб — дроми — пользуется еще более удивительным материалом. Он залезает под губку и постоянно носит ее на спине. Для этой цели природа снабдила его особой конфигурацией: две задних ноги, приподнятые над карапаксом, заканчиваются маленькими клешнинками, которыми он и держит губку. Отдыхая, дроми часто устраивается на другой губке и оказывается в положении ветчины внутри сандвича.

Но в умении пользоваться подводной растительностью всех превзошел краб по имени либиа тесселлата. Очевидно, у него в роду давным-давно были известны жгучие свойства актинии. Либиа ловко отрывает морскую анемону ото дна, хватает ее клешнями и тащит, потрясая ею, как капитан команды-чемпиона завоеванным кубком. Краб пускает в ход актинию то как оружие устрашения, тыча ею в нос зазевавшейся рыбе, то как охотничье приспособление. В этом случае анемона хватает добычу своими щупальцами, а либиа ее отнимает. Точно так же рыбаки используют баклана для ловли рыбы.

Да, свидетельства неопровержимо доказывают, что десятиногие ракообразные лишены разума. Но все же — эксплуатировать другие существа для собственной выгоды! Это наводит на размышления...

Перевел с французского М. Беленький

Морис Кейн

(обратно)

Оглавление

Ритмы Усть-Илимска Бамбуковый дом Ценю надежность В Шопроне-Сюрет Ускорение творчества Проданное детство Кочевой человек Михаил Криванков Скала на перекрестке Последние станции За облаками — люди Жангада выходит в море Пришедшие по волнам Не Робинзоны, но Колумбы Навигация по звездам и каури Ловкий простачок тануки Деревья здесь не растут Витольд Зегальский. Патрульная служба Незабытое старое Скромное очарование десятиногих