КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 606059 томов
Объем библиотеки - 924 Гб.
Всего авторов - 239947
Пользователей - 109995

Последние комментарии

Впечатления

Каркун про Костер: Легенда об Уленшпигеле и Ламме Гудзаке (Классическая проза)

Качайте книжку с Флибусты, братья и сёстры книголюбы.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kotensberg про Котенсберг: Скука и скрепы. Сага о полиамории и семейных ценностях (Современные любовные романы)

Дорогие ценители литературы, есть книги "легкие", а есть - очень "тяжелые". Насколько легка или тяжела книга "Скука и скрепы. Сага о полиамории и семейных ценностях" Котенсберг Ася решите сами. Характеры главных действующих лиц выбраны весьма успешно, не сразу, но проникаешься к ним благожелательностью и симпатией, переживаешь за осечки и радуешься победам. Комбинирование ситуаций в отношениях, и влюбленности, и дружбы, может

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Менро: Азбука гитариста (семиструнная гитара). Часть вторая (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Волю в кулак, нервы в узду -
Работай, не ахай!
Выполнил план - посылай всех в п...ду,
Не выполнил - сам иди на х...й!
В. Маяковский

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про (Ivadiya Kedavra): Долгий поцелуй (СИ) (Эротика)

Крошка сын к отцу пришел
И сказала кроха:
"Пися в писю - хорошо!
Пися в попу - плохо!"
В. Маяковский

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Торден: Новейший самоучитель для семиструнной гитары (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Делаю эти ноты для уважаемых друзей-семиструнников. Система записи немного устарела, но умный человек разберется.
А для дураков я вообще ничего не делаю.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Красный: Двухгодичный курс обучения игре на семиструнной гитаре. Часть II (Второй год обучения) (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Сделал, как и обещал. Времени ушло много, зато качество лучше, чем у других.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Параметры выбора смартфонов

Последний свет Солнца [Гай Кей] (fb2) читать онлайн

- Последний свет Солнца (пер. Назира Хакимовна Ибрагимова) (а.с. Мир Джада -2) (и.с. Меч и магия) 1.74 Мб, 494с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Гай Гэвриэл Кей

Настройки текста:



Гай Гэвриэл Кей «Последний свет Солнца»

ЧАСТЬ I

Глава 1

Как он понял, пропал конь. И пока животину не найдут, базар не откроют, какими бы заманчивыми ни казались товары, привезенные кораблем с юга Фираз ибн Бакир, купец из Фазаны, явно приплыл сюда не вовремя Базарная площадь острова в это серое весеннее утро была слишком уж многолюдна. Бросалось в глаза множество сильных вооруженных бородатых мужчин. И непохоже было, что они явились сюда ради торговли Фираз, который нарочно нарядился в яркие шелка (совершенно не защищающие от резкого ветра), чтобы все видели представителя славного халифата Аль-Рассана, вынужден был считать эту задержку еще одним испытанием, посланным ему за грехи, совершенные в далеко не добродетельной жизни.

Купцу вообще трудно жить добродетельной жизнью Партнеры требуют прибыли, а прибыль трудно получить, если не нарушать законы и исповедовать истины, данные пророком своим последователям.

В то же время было бы совершенно несправедливо утверждать, что ибн Бакир ведет жизнь праздную и роскошную Он только что пережил (со всей выдержкой, посланной ему Ашаром и священными звездами) три шторма во время очень долгого путешествия по морю на север, а затем на восток, страдая, как всегда, желудком, который бурлил, подобно волнам Нанятым судном правил постоянно пьяный капитан. Пьянство — это нарушение заповедей Ашара, конечно, но, к несчастью, положение ибн Бакира не позволяло ему занять твердую моральную позицию в этом вопросе.

Все равно в этом плавании твердость совсем покинула его.

Ашариты, как у себя на родине, в восточных землях Аммуза и Сорийи, так и в Аль-Рассане, говорят, что всех людей можно разделить на живых, мертвых и тех, кто в море. Сегодня утром ибн Бакир проснулся до рассвета и вознес последним ночным звездам благодарственную молитву за то, что все-таки еще раз остался среди живых.

Однако здесь, на далеком языческом севере, на этом продуваемом ветрами базаре острова Рабади, ему снова захотелось в море, только бы покинуть варваров-эрлингов. А потому он спешил начать обмен привезенных тканей, кож, пряностей и клинков на меха, янтарь, соль и тяжелые бочки сушеной трески (для продажи в Фериересе на обратном пути). Провонявшие рыбой, пивом и медвежьим салом дикари вызывали у него ужас и отвращение. Фираз слышал, что они могут убить человека, торгуясь о цене, и сжигают своих мертвых вождей в ладьях вместе со всем имуществом и рабами.

Последнее, как ему объяснили, имело отношение к пропаже коня. Именно поэтому похороны Хальдра Тонконогого, который правил на Рабади еще три дня назад, были отложены, что явно создавало неудобства для собравшихся многочисленных воинов и купцов.

Ибн Бакиру рассказали, что нанесено большое оскорбление богам, а также задержавшейся в этом мире тени Хальдра, который при жизни не был добрым человеком и наверняка не стал добрым духом. Следовало ожидать самых дурных последствий. Никому не хотелось, чтобы рассерженный неприкаянный дух бродил по острову. Одетые в меха вооруженные мужчины на продуваемой ветром площади были встревожены, сердиты и пьяны все до единого.

Того человека, который все это объяснил Фиразу, лысого, огромного эрлинга по имени Ульфар, ибн Бакир знал со времени двух прошлых приездов сюда. Тот и прежде оказывал купцу услуги за определенную плату: эрлинги хоть и были невежественными язычниками, но цену себе знали хорошо.

Ульфар провел несколько лет на востоке, в рядах каршитской гвардии императора в Сарантии. Он вернулся домой с небольшой суммой денег, кривой саблей в усыпанных камнями ножнах, двумя заметными шрамами (на макушке) и болезнью, подхваченной в портовом борделе Сарантия. А также с вполне приличным знанием трудного восточного языка. Кроме того, что было полезно, он нахватался достаточно слов из ашаритского языка самого ибн Бакира и мог служить переводчиком для тех немногочисленных купцов с юга, у которых хватало безрассудства пускаться в плавание вдоль скалистых берегов, сражаясь с ветром, а затем на восток, по холодным, бурным водам северных морей ради торговли с варварами.

Эрлинги были разбойниками и пиратами, которые на своих длинных ладьях совершали набеги на окрестные земли и забирались все дальше на юг. Но даже пиратов можно соблазнить торговлей, и Фираз ибн Бакир и его партнеры извлекали из этой истины прибыль. Достаточно крупную прибыль, чтобы заставить их вернуться сюда уже в третий раз, стоять на пронизывающем ветру в холодное утро и ждать, когда состоится сожжение Хальдра Тонконогого в ладье вместе с оружием, доспехами, лучшими домашними вещами, деревянными фигурками богов, одной из рабынь и… конем.

Светло-серым конем, красавцем, любимцем Хальдра, который исчез. На очень маленьком острове.

Ибн Бакир огляделся. С базарной площади можно было охватить взглядом почти весь Рабади. Гавань, каменистый берег, у которого стоял десяток ладей эрлингов и его собственный торговый корабль — первый из приплывших, что должно было стать чудесной новостью. Это поселение, вмещающее, вероятно, несколько сотен душ, считалось важным рынком северных земель, и этот факт очень забавлял купца из Фезаны, человека, которого принимал халиф в Картаде, который там гулял по садам и слушал музыку фонтанов.

Здесь нет никаких фонтанов. За частоколом и окружающим его рвом можно было видеть лоскутное одеяло каменистых полей, затем пасущийся скот, затем лес. За сосновым лесом, как он знал, снова раскинулось море, а вернее, пролив, за которым лежал Винмарк. Там было еще несколько хуторов, рыбацких деревушек вдоль побережья, потом пустота: горы и деревья занимали огромные пространства, до тех мест, где, по слухам, бегали бесчисленные стада карибу, а обитавшие среди них люди сами надевали на охоту рога и зимними ночами творили колдовские обряды, поливая землю собственной кровью.

Ибн Бакир записал эти истории во время последнего долгого путешествия домой, рассказал их халифу во время аудиенции в Картаде и подарил повелителю правоверных свои записки вместе с мехами и янтарем. В ответ ему тоже вручили подарки: ожерелье, богато изукрашенный кинжал. Теперь его имя стало известным в Картаде.

Фиразу пришла в голову мысль, что может оказаться полезным понаблюдать и описать эти похороны, если только проклятый обряд когда-нибудь состоится.

Купец содрогнулся. На пронизывающем ветру было холодно. Группа неряшливо одетых мужчин направлялась к нему, лавируя по площади так, словно они все находились на борту корабля. Один споткнулся и толкнул другого; тот выругался, толкнул в ответ, схватился рукой за топор. Третий вмешался и получил удар в плечо за свои труды. Он обратил на него внимания не больше, чем на укус насекомого. Еще один великан. Они все, грустно подумал ибн Бакир, такие огромные.

С опозданием ему пришло в голову, что сейчас не слишком подходящее время для чужеземца на острове Рабади, когда их конунг (это слово означало, насколько мог судить ибн Бакир, нечто очень похожее на правителя) умер и похороны срываются из-за таинственным образом пропавшего животного. Могут возникнуть подозрения.

Когда эрлинги приблизились, он поднял руки ладонями вверх, а потом соединил их перед собой. Согнулся в подобающем поклоне. Кто-то рассмеялся. Кто-то остановился прямо перед ним, пошатываясь, и пощупал бледно-желтый шелк туники ибн Бакира, оставив на ней сальное пятно. Его переводчик Ульфар сказал что-то на их языке, и они опять рассмеялись. Ибн Бакиру, встревоженному теперь, показалось, что напряжение несколько спало. Он понятия не имел, что делать, если он ошибается.

Значительная выгода, которую можно получить от торговли с варварами, была прямо пропорциональна опасности путешествия, и опасность подстерегала не только на море. Он был младшим партнером, вложил в дело меньше других и зарабатывал свою долю именно участием в путешествии. Тем, что позволял тупым, дурно пахнущим варварам теребить свою одежду, а сам кланялся и улыбался и молча считал часы и дни до того момента, когда его судно сможет отплыть, опустошив, а затем снова наполнив трюм.

— Они говорят, — Ульфар выговаривал слова медленно, громким голосом, каким разговаривают с умственно отсталыми, — что теперь знают, кто брать коня Хальдра. — Варвар стоял очень близко к ибн Бакиру, изо рта у него воняло селедкой и пивом.

Однако его сообщение было весьма приятным. Оно означало, что торговца из Аль-Рассана, чужестранца, не подозревают в причастности к этой краже. Ибн Бакир сомневался в способности Ульфара, учитывая его скромные навыки и наличие всего двух дюжин слов в их языке, доказать тот очевидный факт, что Фираз прибыл только накануне днем и не имеет ни малейших причин срывать местные торжества, похитив коня.

— Кто это сделал? — Ибн Бакира это не слишком интересовало.

— Раб Хальдра. Продали ему. Отец убивать не того человека. Его изгнали. У сына теперь нет правильной семьи.

По-видимому, отсутствие семьи здесь объясняет кражу, уныло подумал ибн Бакир Кажется, именно это хотел сказать Ульфар. Он знал кое-кого у себя на родине, кого бы эго позабавило за бокалом хорошего вина.

— Поэтому увел коня? Куда? В лес? — Ибн Бакир махнул рукой в сторону сосен за полями.

Ульфар пожал плечами. Махнул в сторону площади. Ибн Бакир увидел, что мужчины садятся на коней — не всегда ловко — и скачут к открытым городским воротам и деревянному мосту через ров. Другие бежали и шагали рядом с ними. Он услышал крики. Гнев, да, но и еще что-то: оживление, интерес. Обещание забавы.

— Его быстро найдут, — сказал Ульфар на том языке, который здесь, на севере, мог сойти за ашаритский.

Ибн Бакир кивнул. Он смотрел, как мимо галопом проскакали два всадника. Один вдруг пронзительно крикнул, проезжая мимо, и яростно стал вращать над головой топор, со свистом описывающий круги, без какой-либо явной причины.

— Что они с ним сделают? — спросил Фираз не слишком заинтересованно.

Ульфар фыркнул. Быстро заговорил с остальными на языке эрлингов, очевидно, повторяя его вопрос.

Раздался взрыв хохота. Один из них в приступе добродушия хлопнул ибн Бакира по плечу.

Купец, восстановив равновесие и потирая онемевшую руку, осознал, что задал наивный вопрос.

— Может быть, кровавого орла, — ответил Ульфар, сверкнув желтыми зубами в широкой ухмылке и сделав сложный жест двумя руками. Купец с юга его не понял. — Когда-нибудь видел?

Фираз ибн Бакир, забравшийся так далеко от дома, только покачал головой.

* * *
Он мог винить отца и проклинать его, даже пойти к женщинам в поселок за стенами города и заплатить им за сейта. Тогда вёльва могла бы послать ночного духа, чтобы он завладел его отцом, где бы тот ни находился. Но в этом было нечто трусливое, а воин не может быть трусом, иначе он не попадет к богам после смерти. Кроме того, у него нет денег.

Пока Берн Торкельсон ехал верхом в темноте, до восхода первой луны, он с горечью думал о семейных узах. Он ощущал запах собственного страха, и, положив ладонь на шею коня, поглаживал его, то ли пытаясь успокоить животное, то ли в надежде избавиться от напряжения. Было слишком темно, чтобы ехать быстро по неровной местности у леса, и он не мог — ясно почему — зажечь факел.

Он был абсолютно трезв, и это хорошо. Мужчина может умереть как трезвым, так и пьяным, полагал он, но у трезвого больше шансов избежать некоторых видов смерти. Конечно, можно сказать, что ни один по-настоящему трезвый человек не сделал бы того, что Берн делает сейчас, если только им не завладел дух, его не преследуют призраки и не обрекли на мучения боги.

Берн не считал себя обезумевшим, но должен был признать, что его нынешний поступок — совершенно не запланированный заранее — не самый мудрый в его жизни.

Он сосредоточился на дороге. Не было оснований предполагать, что кто-нибудь окажется в этих полях ночью. Землепашцы спят за закрытыми дверьми, пастухи пасут стада дальше к западу. Но всегда есть шанс, что кто-нибудь бродит в надежде получить кружку пива в одной из хижин, или отправился на свидание с девушкой, или высматривает, что бы стащить.

Он сам стащил коня у покойника.

Хорошей, правильной местью было бы давным-давно убить Хальдра Тонконогого и тем самым положить начало кровной вражде. Возможно, какой-нибудь дальний родственник, если таковые у него имеются, пришел бы ему на помощь. Но Хальдр погиб, когда несущая балка нового дома, который он строил (на деньги, ему не принадлежавшие), рухнула ему на спину и сломала ее. А Берн украл серого коня, которого должны были завтра сжечь вместе с конунгом.

Это заставит их отложить похороны, понимал он, и лишит покоя дух человека, который сослал отца Берна и сделал его мать своей второй женой. Человека, который также, и не случайно, приказал отдать самого Берна на три года в услужение к Арни Кьельсону в качестве расплаты за преступление отца.

Молодой человек, отданный в рабство, отца которого отправили в ссылку и который оказался без поддержки семьи, без имени, не мог назвать себя воином среди эрлингов, разве только он уедет далеко от дома, туда, где о нем ничего не известно. Его отец, вероятно, так и сделал, снова отправился разбойничать за моря. У него была рыжая борода, вспыльчивый нрав и богатый опыт. Идеальный гребец для какой-нибудь ладьи, если только не убьет своего напарника на веслах в припадке ярости, кисло подумал Берн. Он знал способность отца впадать в ярость. Брат Арни Кьельсона Никар погиб из-за нее.

Хальдр мог вполне изгнать убийцу и отдать половину его земли, чтобы не допустить кровной мести, но, взяв в жены супругу изгнанника и присвоив остаток его земли, он с удовольствием пожинал плоды своего положения судьи. Берн Торкельсон, единственный сын, две сестры которого вышли замуж и покинули остров, обнаружил, что мгновенно превратился из наследника прославленного разбойника в бесправного раба, у которого нет родственников, способных его защитить. Стоило ли удивляться, что он чувствовал обиду и даже нечто большее? Он ненавидел конунга с холодной страстью. Эту ненависть разделяли с ним многие, если верить словам, произнесенным шепотом за пивом.

Конечно, никто из них никогда ничего не сделал Хальдру. Это Берн теперь ехал на любимом жеребце Тонконогого среди камней и валунов в холодной тьме в ночь перед тем, как должны были зажечь погребальный костер правителя у каменистого берега.

Явно не самый мудрый поступок в его жизни.

Во-первых, у него не было ничего, хотя бы смутно напоминающего план. Он лежал без сна, прислушиваясь к храпу и присвисту двух других слуг в сарае за домом Кьельсона. В этом не было ничего необычного, в этой бессоннице: горечь способна лишить человека сна. Но на этот раз он встал, оделся, натянул сапоги и куртку из медвежьей шкуры, которую ему пока что удалось сохранить, хотя пришлось за нее драться. Он вышел наружу, помочился у стены сарая, а потом зашагал в ночной тишине поселка к дому Хальдра. (Его мать, Фригга, лежала где-то внутри, теперь в одиночестве, второй раз в этом году оставшись без мужа.)

Он обошел вокруг дома, тихонько открыл дверь в конюшню, прислушался. Услышал, как конюх сопит во сне, зарывшись в солому, потом бесшумно вывел крупного серого коня по кличке Гиллир из конюшни под глядящие на них звезды.

Конюх так и не пошевелился. Никто не появился во дворе. Берн был наедине с ночными духами Рабади. Ему казалось, что это сон.

Ворота запирались, когда возникала опасность, но только в этом случае. Рабади — остров. Берн и серый конь прошли прямо через площадь у гавани, мимо закрытых лавок, по середине пустой улицы, в открытые ворота и по мосту надо рвом вышли в ночное поле.

Вот так просто меняется жизнь.

Заканчивается жизнь, вероятно, так будет правильнее, решил он, учитывая, что это все же не сон. Берну не попасть на корабль, на котором мог бы поместиться конь, а с восходом солнца множество вооруженных и очень сердитых мужчин, возмущенных его нечестивостью и напуганных гневом неприкаянного духа, начнут искать коня. Когда они обнаружат, что сын изгнанного Торкела тоже исчез, единственной проблемой для них будет выбрать, каким способом его прикончить.

Это открывало перед Берном несколько возможностей, учитывая то, что он был трезвым и хорошо соображал. Он мог передумать и вернуться. Бросить здесь коня, чтобы его потом нашли. Мелкий, неприятный инцидент. Мог свалить вину на привидения или духов леса, успеть вернуться в свой сарай и лечь спать позади дома Арни Кьельсона, пока никто ничего не узнал. Он даже мог бы присоединиться к поискам коня утром, если толстый Кьельсон освободит его от колки дров.

Они бы нашли серого, привели его обратно, задушили и сожгли в ладье вместе с Хальдром Тонконогим и той молодой служанкой, которая обеспечила бы своей душе место среди воинов и богов, вытянув соломинку, освобождающую ее от необходимости медленно влачить жалкое существование.

Берн послал коня через реку. Серый жеребец был крупным, норовистым, но знал его. Кьельсон выказывал подобающую благодарность правителю, после того как ему досталась ферма и дом Рыжего Торкела, и регулярно посылал своих слуг работать на Тонконогого. Теперь Берн был одним из этих слуг по условиям того же приговора, который отдал землю его семьи Кьельсону. Он часто чистил серого жеребца, выгуливал его, убирал за ним солому. Великолепный конь, Хальдр не был достоин такого коня. На таком коне некуда ездить на Рабади; его держали исключительно напоказ, как доказательство богатства владельца. Еще одна причина, почему Берну в голову пришла мысль украсть его сегодня ночью в опасное время между миром сна и бодрствования.

Он ехал среди ночного холода. Зима закончилась, но все еще держала землю своими твердыми пальцами. Берн замерз, несмотря на куртку.

По крайней мере, теперь он знал, куда направляется; кажется, это он наконец понял. Земля, которую его отец купил на награбленное золото (большей частью добытое во время знаменитого набега на Фериерес двадцать пять лет назад), находилась на другом краю деревни, на юго-западе. А он направлялся к северной опушке леса.

Он увидел очертания памятного валуна и направил коня мимо него. Здесь убили и закопали девушку, чтобы благословить поля, так давно, что надпись на валуне стерлась. Большой пользы это не принесло. Земля возле леса слишком каменистая, ее невозможно вспахать как следует. Плуги, запряженные быками или конями, ломались, металл гнулся, трескался. Твердая, неуступчивая земля. Иногда урожай выдавался приличным, но большую часть продуктов, которыми кормился Рабади, привозили с материка.

Валун отбрасывал тень. Берн взглянул вверх, увидел, что голубая луна поднялась над лесом. Луна духов. Ему пришло в голову, слишком поздно, что дух Хальдра Тонконогого не может не знать, что произошло с его конем. Неприкаянная душа Хальдра могла бы освободиться только после обряда сожжения завтра утром. Сегодня ночью она может бродить в темноте, именно там, где сейчас Берн.

Он сделал знак молота, призывая покровительство и Ингавина, и Тюнира. Опять содрогнулся. Но он был упрямым человеком. Не слишком ли умным, себе во вред? Сыном своего отца в этом отношении? Он стал бы это отрицать до последнего вздоха. Это не имело отношения к Торкелу. Он мстил Хальдру и остальным за себя лично, а не за отца. Можно изгнать убийцу (дважды убийцу), если нужно. Но не приговорить его свободнорожденного сына к долгим годам рабства и не лишать его земли за преступление отца — и ждать, что он простит. Мужчина без земли не имеет ничего, не может жениться, ему не дают слова на тинге, он не имеет права на уважение и гордость. Его жизнь и имя запятнаны, сломаны, как плуг камнями.

Берну следовало убить Хальдра. Или Арни Кьельсона. Или еще кого-нибудь. Иногда он спрашивал себя, куда подевалась его ярость. По-видимому, в нем не было такой ярости, как у берсерка в бою. Или как у его пьяного отца.

Его отец убивал людей, когда совершал набеги вместе с Сигуром Вольгансоном и здесь, дома.

Берн не сделал ничего такого… открытого. Вместо этого он тайком украл коня и теперь ехал, за неимением лучшей идеи, чтобы узнать, не сможет ли ему помочь колдовство женщины — вёльвы — в ночной тьме. Не блестящий план, но единственный, который пришел ему в голову. Женщины, может быть, поднимут крик, забьют тревогу, выдадут его.

Это заставило его подумать кое о чем. Небольшая мера предосторожности. Он свернул на восток к поднимающейся луне и к опушке леса, спешился и завел коня недалеко в лес. Обвязал веревку вокруг ствола дерева. Он не собирался идти в поселок женщин вместе с украденным конем. Нужно было что-то придумать.

Тяжело быть изобретательным, когда понятия не имеешь, что делаешь.

Берн презирал свою жизнь. Он даже помыслить не мог о том, чтобы еще год или два прожить рабом, без надежды вернуть себе хоть какое-то приличное положение потом. Поэтому — нет. Он не вернется назад, оставив здесь коня, чтобы его потом нашли, не прокрадется к своей соломе в холодном сарае позади дома Кьельсона. С этим покончено. Саги повествовали о том, как меняется судьба героя, когда он приближается к древу жизни. Он не герой, но он не вернется. По своей воле не вернется.

Вероятно, он погибнет сегодня ночью или завтра. Если это случится, по нему не будут справлять никаких обрядов. Будут возбужденно спорить, каким способом прикончить наглого конокрада, как медленно и кто больше всех достоин получить это удовольствие. Они будут пьяны и веселы. Берн подумал о кровавом орле; потом прогнал от себя эту картинку.

Даже герои умирают. Обычно молодыми. Храбрецы попадают в чертоги Ингавина. Он не был уверен, что он храбрец.

Лес стоял густой и темный. Берн чувствовал под ногами хвойные иглы. В лесу много запахов: пахнет мох, сосны, след лисы. Берн прислушался, не услышал ничего, кроме собственного дыхания и дыхания коня. Гиллир казался вполне спокойным. Берн снова двинулся на север, не выходя из леса, в том направлении, где, по его мнению, находился поселок вёльв. Он видел его несколько раз, поляна в лесу недалеко от опушки. Если они владеют колдовством, подумал Берн, то могут справиться с волками. Или даже использовать их. Говорили, что женщины, жившие здесь, приручили некоторых зверей и даже умели разговаривать на их языке. Берн в это не верил. Однако при этой мысли он снова сделал знак молота.

Он пропустил бы развилку тропинок в темноте, если бы не дальний свет фонаря. Он не должен был гореть так поздно ночью, но Берн понятия не имел, каких правил или законов придерживаются эти женщины. Возможно, ясновидящая, вёльва, не спит всю ночь, а спит днем, подобно совам. К нему вернулось ощущение, будто он во сне. Он не собирался возвращаться и не хотел умирать.

Эти два нежелания вместе могут стать причиной того, что человек один, ночью, идет среди черных деревьев к дому ясновидящей. Огоньки — их было два — становились ярче по мере приближения. Берн уже различал тропинку, а затем увидел поляну и строения за забором: один большой бревенчатый дом, по бокам дома поменьше, окруженные вечнозелеными деревьями, словно взявшими их в кольцо.

У него за спиной заухала сова. Через секунду Берн понял, что это не сова. Дороги назад нет, даже если бы ноги согласились его нести. Его увидели или услышали.

Ворота поселка были закрыты и заперты. Он перелез через забор. Увидел пивоварню и запертую кладовую с тяжелой дверью. Прошел мимо них и попал в круг света от лампы в окне большого дома. Другие строения оставались темными. Он остановился, прочистил горло. Было очень тихо.

— Да пошлет Ингавин мир всем, здесь живущим.

С того момента, как Берн встал с постели, он не произнес ни слова. Его голос звучал резко и прерывисто. Никакого ответа изнутри, никого не видно.

— Я пришел без оружия, в поисках совета.

Фонари в окнах, как и прежде, мигали. Берн видел дым, поднимающийся из трубы. У дальнего конца дома рос небольшой садик, деревья в это время года еще стояли голыми, снег только что сошел.

Он услышал сзади шум и резко обернулся.

— Ночь на самом дне чаши, — произнесла женщина, которая вошла во двор, открыв и закрыв за собой ворота. Из-за капюшона в темноте невозможно было разглядеть ее лицо. Голос звучал тихо. — К нам приходят при свете дня… и приносят дары.

Берн опустил взгляд на свои пустые руки. Конечно. За сейт надо платить. За все на свете надо платить. Он пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. Через несколько мгновений он снял куртку. Протянул ее женщине. Женщина стояла неподвижно, затем безмолвно шагнула вперед и взяла куртку. Он увидел, что она хромает, старается не опираться на правую ногу. Когда она подошла ближе, он увидел, что она молода, не старше его.

Она подошла к двери в дом, постучала. Дверь слегка приоткрылась. Берну не было видно, кто стоит внутри. Молодая женщина вошла; дверь закрылась. Он снова остался один на поляне под звездами и одной луной. Без куртки было холоднее.

Куртку сшила для него старшая сестра. Сив сейчас в Винмарке, на материке, замужем, у нее двое детей, возможно, уже трое… Они не получили ответа, послав ей сообщение об изгнании Торкела год назад. Он надеялся, что у нее добрый муж и что он не изменился к ней после известия о ссылке тестя. Так бывает: родственники жены могут опозорить мужа — плохая кровь для его сыновей, препятствие для его собственных амбиций. Это может изменить человека.

Позор станет еще большим, когда весть о его собственных поступках перелетит через пролив. Обе его сестры могут поплатиться за то, что он натворил этой ночью. Он об этом не подумал. Он вообще не очень-то много думал. Просто встал с постели и увел коня до того, как взошла призрачная луна, словно во сне.

Дверь дома открылась.

Прихрамывающая женщина вышла и остановилась на свету. Поманила его рукой, и он подошел. Ему было страшно, но он не хотел этого показывать. Он подошел к ней, увидел, как она слегка отпрянула, и понял, что раньше, в темноте, она его не разглядела. Она так и не сняла капюшон, скрывающий лицо; он заметил желтые волосы, быстрые глаза. Женщина открыла рот, словно хотела что-то сказать, но не сказала. Просто жестом пригласила его войти. Берн вошел в дом. И она закрыла за ним дверь снаружи. Он не знал, куда она пойдет. Не знал, что она делала на улице так поздно.

Он и в самом деле знал очень мало. Иначе зачем бы пришел спрашивать женщин, как следует поступить мужчине? Сделав глубокий вдох, он огляделся при свете очага и ламп на обоих окнах и на длинном столе у дальней стены. Здесь было теплее, чем он ожидал. Он увидел свою куртку, лежащую на втором столе посредине комнаты, где были разбросаны и другие вещи: гадальные кости, каменный кинжал, маленький молоток, вырезанное изображение Тюнира, ветка дерева, сучки, горшки из мыльного камня разных размеров. Повсюду были травы, одни на столе, другие в горшках и мешочках на длинной полке у стены. На столе в глубине стоял стул, а перед ним вместо ступенек два куска дерева. Он понятия не имел, что это означает. На ближнем столе увидел череп. Но сохранил невозмутимое лицо.

— Зачем красть коня у покойника, Берн Торкельсон?

Берн подскочил, этого уже скрыть было невозможно. Его сердце стучало, как молот. Голос раздался из самого темного угла комнаты, справа в глубине. От свечи, недавно погашенной, поднимался дымок. Там стояла кровать, на ней сидела женщина. Говорили, что она пьет кровь, эта вёльва, что ее дух способен покидать тело и беседовать с другими духами. Что ее проклятие убивает. Что ей больше ста лет и она знает, где находится меч Вольгана.

— Откуда… откуда ты знаешь, что я?.. — заикаясь, спросил он. Глупый вопрос. Она даже знает его имя.

Она смеялась над ним. Леденящим смехом. Он мог бы сейчас лежать у себя на соломе, подумал Берн с легким отчаянием. Спать. Не здесь.

— Какой бы я обладала властью, Берн Торкельсон, если бы не знала хотя бы этого о человеке, пришедшем в ночи?

Он с трудом глотнул.

— Ты так сильно ненавидел Тонконогого? — спросила она.

Берн кивнул. Какой смысл отрицать?

— У меня была причина, — сказал он.

— Действительно, — согласилась ясновидящая. — У многих была причина. Он взял в жены твою мать, не так ли?

— Не поэтому, — возразил Берн.

Она снова рассмеялась.

— Нет? Ты и отца своего ненавидишь?

Он снова сглотнул. Он чувствовал, что начинает потеть.

— Умный человек этот Торкел Эйнарсон.

Берн с горечью фыркнул, не смог сдержаться.

— Еще какой! Отправился в ссылку, погубил свою семью, потерял землю.

— Горяч, когда выпьет. Но хитер, насколько я помню. А его сын?

Он по-прежнему не мог ее разглядеть, тень на кровати. Она спала перед его приходом? Говорят, она не спит.

— Тебя за это убьют, — сказала она. В ее голосе было больше холодной насмешки, чем других чувств. — Они будут бояться гнева призрака.

— Это я знаю, — ответил Берн. — Поэтому и пришел. Мне нужен… совет. — Он помолчал. — По крайней мере, это разумно?

— Отведи коня назад, — сказала она прямо, словно ударила молотом.

Он покачал головой.

— Для этого мне не нужно было бы колдовства. Мне нужен совет, как выжить. И не возвращаться.

Тут он увидел, как она зашевелилась. Встала. Прошла вперед. Наконец-то свет упал на нее. Ей было не сто лет.

Она была очень высокой, худой и костлявой, ровесница его матери, может быть, старше. Ее длинные волосы, заплетенные в косы, падали по обеим сторонам от ее головы, как у девушки, толькб были седыми. В глазах сверкал ледяной холод, а удлиненное лицо покрывали морщины, некрасивое лицо, твердое и властное. Жестокое. Лицо разбойника, если бы она была мужчиной. Она носила тяжелое одеяние, выкрашенное в цвет запекшейся крови. Дорогой краской. Он смотрел на нее и боялся. У нее были очень длинные пальцы.

— Ты думаешь, что медвежьей курткой, плохо сшитой, можно заплатить за сейт? — спросила она. Ее зовут Йорд, внезапно вспомнил он. Он уже забыл, кто ему назвал это имя, очень давно. При свете дня.

Берн прочистил горло.

— Она вовсе не плохо сшита, — возразил он.

Она не потрудилась ответить, просто стояла и ждала. Он сказал:

— У меня нет никаких других даров. Я теперь раб Арни Кьельсона. — Он посмотрел на нее, стараясь держаться как можно прямее. — Ты сказала… у многих есть причины ненавидеть Хальдра. Он был… щедр к тебе и к здешним женщинам?

Догадка, рискованный ход, бросок костей на стол в таверне среди кувшинов с вином. Он не знал заранее, что скажет это. Понятия не имел, откуда взялся этот вопрос.

Она снова рассмеялась. На этот раз другим смехом. Потом замолчала, глядя на него своими жесткими глазами. Берн ждал, сердце его продолжало сильно биться.

Йорд внезапно прошла вперед, мимо него, к столу на середине комнаты, шагая слишком широко для женщины. Он уловил ее запах, когда она прошла мимо: сосновая смола и что-то еще, запах животного. Она выбрала какие-то травы, бросила их в миску, взяла ее, вернулась к столу в задней части комнаты за чем-то, лежащим на нем рядом со стулом, и это тоже положила в миску. Он не видел, что именно. Стоя к Берну спиной, начала деревянным пестом бить и растирать содержимое миски.

Потом вдруг сказала:

— Ты не думал о том, что будешь делать, сын Торкела, сын Фригги? Ты просто украл коня. На острове. Так?

Уязвленный Берн ответил:

— Разве твое колдовство не должно открыть тебе мои мысли или их отсутствие?

Она снова рассмеялась. Потом бросила на него быстрый взгляд через плечо. Глаза ее ярко блестели.

— Если бы я умела читать мысли и знала будущее человека, который только что вошел ко мне в комнату, я бы не сидела в лесу на острове Рабади, в доме с протекающей крышей. Я бы жила в палатах Кьяртена Видурсона в Хлегесте, или в Фериересе, или даже у императора Сарантия.

— Джадиты? Они бы сожгли тебя за языческое колдовство.

Она продолжала забавляться и продолжала растирать травы в каменной миске.

— Не сожгли бы, если бы я правильно предсказывала им будущее. Правители хотят знать будущее, не важно, верят они в бога Солнца или нет. Даже Элдред с радостью принял бы меня, если бы я могла посмотреть на любого человека и узнать все о нем.

— Элдред? Нет, он бы этого не сделал.

Она снова бросила на него взгляд.

— Ты ошибаешься. Он жаждет знаний, как и всего остального. Твой отец, возможно, догадывался об этом, если отправился совершать набеги на англсинов.

— А он отправился туда? — спросил Берн, не успев сдержаться.

И услышал ее смех; на этот раз она даже не оглянулась на него.

Йорд снова подошла к ближнему столу и взяла какую-то бутылку. Налила густой, тягучей жидкости в миску, помешала, затем снова вылила все в бутылку. Берн все еще боялся, наблюдая за ней. Это была магия. Он впутался в магию. В колдовство. Сейт. Черный как ночь, как повадки женщин в темноте. Но ведь это его собственный выбор. Он за этим пришел сюда. И, кажется, она что-то делала.

У очага что-то шевельнулось. Он быстро взглянул туда. Невольно сделал шаг назад, у него вырвалось проклятие. Что-то длинное скользнуло по полу под ближайший стол. И исчезло за шкафом у стены.

Ясновидящая проследила за его взглядом, улыбнулась.

— А! Ты видел моего нового друга? Мне сегодня привезли змея, на корабле с юга. Говорят, у него пропал яд. Я дала ему укусить одну из девушек, чтобы убедиться. Мне нужен змей. Когда они меняют кожу, меняются миры, ты это знал?

Он не знал. Конечно, он этого не знал. Он не отрывал глаз от деревянного шкафа. Там ничего не шевелилось, но змей лежал там, свернувшись у стены. Теперь Берну стало слишком жарко, он чувствовал запах собственного пота.

— Пей, — приказала она.

Никто не заставлял его приходить сюда. Берн взял у ясновидящей бутылку. На трех пальцах Йорд были надеты кольца. Он выпил. Жидкость оказалась густой от трав, глотать было трудно.

— Только половину, — быстро предупредила вёльва. Берн остановился. Йорд взяла бутылку и осушила ее до дна. Поставила обратно на стол. Тихо что-то произнесла, он не расслышал. Снова повернулась к нему.

— Раздевайся. — Он уставился на нее. — Куртка не купит тебе будущее или подсказку от духов, но молодой мужчина всегда может предложить в жертву кое-что еще.

Он сначала не понял, потом понял.

Огонек в ее холодности. Она, должно быть, старше его матери, покрыта морщинами, с обвислой, плоской грудью под темно-красным одеянием. Берн зажмурился.

— Мне нужно получить твое семя, Берн Торкельсон, если ты хочешь получить силу сейта. Тебе требуется нечто большее, чем знание ясновидящей, и еще до рассвета, не то тебя найдут и разрубят на куски, прежде чем позволят тебе умереть. — Ее взгляд был безжалостным. — Ты знаешь, что это правда.

Он это знал. У него пересохло во рту. Он смотрел на нее.

— Ты его тоже ненавидела?

— Раздевайся, — повторила она.

Он стянул через голову рубаху.

Это, должно быть, сон, все это. Но это не было сном. Он снял сапоги, опираясь на стол. Она смотрела, не отрывая глаз, очень ярких, очень голубых. Его рука на столе задела череп. Он с опозданием понял, что череп не принадлежал человеку. Вероятнее всего — волку. Это его не утешило.

Она здесь не для того, чтобы утешать. Он находится в другом мире или на пороге другого мира — мира женщин, на пути к знанию женщин. Тени и кровь. Змей в комнате. На корабле с юга… Они совершили сделку в запрещенное время, до похоронных обрядов. Почему-то ему казалось, что здешних обитательниц это не волнует. «Говорят, у него пропал яд». Он теперь чувствовал в своих жилах действие напитка.

— Продолжай, — сказала ясновидящая. Она смотрела на него. Женщина не должна так смотреть, подумал Берн, снова ощутив привкус страха. Он поколебался, потом снял штаны и остался перед ней голым. Расправил плечи. Увидел ее улыбку, тонкогубый рот. У него слегка кружилась голова. Что она дала ему выпить? Она махнула рукой; его ноги перенесли его через комнату, к ее кровати.

— Ложись, — велела она, наблюдая за ним. — На спину.

Он подчинился. Он уже покинул тот мир, где все было так, как должно быть. Он почувствовал это, когда украл коня покойника. Она прошлась по комнате, гася пальцами или задувая свечи и лампы, так что остался только красный свет от очага у дальней стены. Почти в полной темноте ему стало легче. Она вернулась, встала у кровати, где он лежал — темный силуэт на фоне огня, — глядя на него сверху. Медленно протянула руку — он увидел это движение — и прикоснулась к его мужской плоти.

Берн снова зажмурился. Он думал, что ее прикосновение будет холодным, как старость, как смерть, но это оказалось не так. Она сдвинула пальцы вниз, потом снова вверх, потом опять, медленно, вниз. Он почувствовал возбуждение, несмотря на страх, даже скорее ужас. Кровь шумела в ушах. Напиток? Это не было похоже на возню с Элли или Анридой на стерне в поле после уборки урожая, на соломе, в сарае при лунном свете.

Это не было похоже ни на что.

— Хорошо, — прошептала вёльва, потом повторила это слово еще раз. Ее рука продолжала двигаться. — Необходимо, чтобы ты отдал свое семя. У тебя есть для меня дар.

Ее голос снова изменился, стал более низким. Она убрала руку. Берн задрожал, продолжал лежать с плотно закрытыми глазами, услышал шорох — это она сбросила одежду. Он внезапно подумал о том, где сейчас змей; но прогнал от себя эту мысль. Кровать прогнулась, он почувствовал на плечах ее ладони, колено у одного бедра, потом у второго, ощутил ее запах — а затем она оседлала его сверху, без колебаний, и резко приняла его в свои ножны.

Берн ахнул, услышал, как у нее тоже вырвался стон. И при этом он понял, неожиданно, без предупреждения, что здесь он обладает властью. Даже в этом колдовском месте. Ей необходимо то, что он может дать. И это понимание, похожее на морской прилив, подхватило его сильнее, чем могло бы любое другое желание, когда эта женщина — колдунья, вёльва, ведунья, ясновидящая, как ее ни назови, — начала раскачиваться над ним, тяжело дыша. Потом она выкрикнула имя — не его имя, — ее бедра задергались спазматически. Он заставил себя открыть глаза, увидел ее запрокинутую голову, широко открытый рот. Теперь она тоже закрыла глаза и бурно скакала на нем верхом, подобно ночному коню из своих темных сновидений; и наступил момент, когда она забрала себе, после его резкого, мучительного спазма, то семя, которое, по ее словам, было ей необходимо, чтобы сотворить колдовство в ночи.


— Одевайся.

Она слезла с его тела и с кровати. Ни малейшего промедления, никакой паузы. Голос ее снова звучал резко и холодно. Она надела одежду, подошла к ближней стене дома и трижды сильно в нее стукнула. Снова взглянула на него, таким же мрачным взглядом, как раньше, словно той женщины, которая была над ним несколько минут назад, с закрытыми глазами и прерывистым дыханием, никогда не существовало на свете.

— Ведь ты не хочешь, чтобы тебя увидели голым другие, когда войдут.

Берн встал. Пока он поспешно натягивал одежду и сапоги, она подошла к очагу, взяла лучину и начала снова зажигать лампы. Не успели они все загореться, не успел он натянуть верхнюю рубаху, как наружная дверь открылась и вошли четыре женщины, быстрыми шагами. У него возникло ощущение, что они старались застать его врасплох, пока он не успел одеться. А это значило, что они…

Он вздохнул. Он не знал, что это значило. Он заблудился здесь, в этой хижине, в этой ночи.

Одна из женщин принесла темно-синий плащ. Она подошла с ним к вёльве, набросила его ей на плечи и застегнула на плече серебряной крученой пряжкой. Две других, обе немолодые, занялись лампами. Последняя начала готовить на столе другую смесь, в другой миске. Никто не произнес ни слова. Берн не видел той девушки, которая разговаривала с ним у дома.

После того как они вошли и бросили на него быстрый взгляд, ни одна из женщин не подавала виду, что знает о его присутствии. Мужчина, он ничего не значит. Но только что он имел значение, не так ли? Ему хотелось об этом сказать. Берн просунул голову и руки в рубаху и стоял возле смятой постели. Теперь ему почему-то совсем не хотелось спать, он чувствовал себя бодрым — что-то в питье, которое Йорд ему дала?

Та женщина, которая готовила смесь, вылила ее в кубок и отнесла его ясновидящей, которая залпом осушила его, скорчив гримасу. Подошла к поленьям перед столом в глубине комнаты. Женщины, поддерживая ее с двух сторон, помогли ей взобраться, а затем усесться на стул наверху. Теперь по всей комнате горели огни. Вёльва кивнула головой.

Четыре женщины запели на языке, неизвестном Берну. Одна из ламп у кровати внезапно погасла. Берн почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом. Это был сейт, колдовство, а не просто предсказание судьбы. Ясновидящая закрыла глаза и сжала подлокотники тяжелого кресла, словно опасаясь, что ее может унести прочь. Одна из женщин, не прекращая пения, зажгла погасшую лампу. На обратном пути она на мгновение остановилась возле Берна. Сжала его ягодицы одной рукой, не говоря ни слова, даже не глядя на него. Затем опять присоединилась к остальным, стоящим перед креслом на столе. Ее жест, небрежный и властный, был точно таким же, как жест воина в таверне, тискающего проходящую мимо его скамьи служанку. Берн покраснел. Сжал кулаки. Но в этот момент ясновидящая заговорила со своего высокого кресла, не открывая глаз, сжимая подлокотники кресла, высоким голосом — совсем не похожим на прежний. Но она произносила слова, которые он мог понять.


Они отдали ему куртку, и это было хорошо. Ночь после тепла в доме показалась Берну еще более холодной. Он шел медленно, глаза его еще не привыкли к темноте, прочь от огней поселка, деревья окружали его со всех сторон. Он пытался сосредоточиться: на том, чтобы найти дорогу, и на том, чтобы точно запомнить сказанное ему вёльвой. Ее указания были четкими. По-видимому, колдовство требует точности. Надо пройти по узкой тропинке, всего один шаг в сторону может его погубить. Он все еще ощущал действие напитка, его восприятие обострилось. В глубине души он понимал: то, что он собирался сделать, можно считать безумием, но он этого не чувствовал. Он чувствовал себя… под защитой.

Он услышал коня раньше, чем увидел его. Волки могли сожрать луны, провозглашая конец света и гибель богов, но они пока не нашли серого коня Хальдра. Берн тихо произнес несколько слов, чтобы животное узнало его голос. Погладил гриву Гиллира, отвязал веревку от дерева и повел его обратно в поле. Голубая луна теперь стояла высоко, она убывала, ночь уже миновала свою наивысшую точку и повернула к рассвету. Ему придется поторопиться.

— Что она велела тебе делать?

Берн резко обернулся. Обостренное восприятие или нет, но он не слышал ничьих шагов. Если бы у него был меч, он бы обнажил его, но у него не было даже кинжала. Но голос был женский, и он его узнал.

— Что ты здесь делаешь?

— Спасаю тебе жизнь, — ответила она. — Возможно. А может быть, это невозможно.

Он вышла, прихрамывая, из-под деревьев. Он не слышал ее шагов, потому что она его ждала, понял он.

— Что ты хочешь сказать?

— Отвечай на мой вопрос. Что она велела тебе делать?

Берн колебался. Гиллир всхрапнул, замотал головой, он теперь встревожился.

— Сделай то, скажи это, стой здесь, иди туда, — произнес Берн. — Почему вам всем так нравится командовать?

— Могу уйти, — мягко сказала молодая женщина. На ней все еще был капюшон, но Берн увидел, как она пожала плечами. — И, уж конечно, я не приказывала тебе раздеться и лечь в постель для меня.

Берн залился краской. Он вдруг очень обрадовался темноте. Она ждала. Это правда, подумал он, она могла уйти, а он… остаться там же, где был минуту назад. Он представления не имел, что она тут делает, но это незнание составляло одно целое со всем остальным сегодня ночью. Он мог бы даже счесть это забавным, если бы все это не было так тесно связано с… женским колдовством.

— Она произнесла заклинание, — в конце концов ответил он. — В том кресле, наверху, в синем плаще. Колдовское заклинание.

— Я знаю о кресле и о плаще, — нетерпеливо возразила девушка. — Куда она тебя посылает?

— Обратно в город. Она сделала меня невидимым для них. Я могу ехать прямо по улице, и никто меня не увидит. — Он услышал в своем голосе нотку торжества. А почему бы и нет? Это было потрясающе. — Я должен отправиться на корабль южанина — там лежат сходни, как положено он открыт для осмотра — и спуститься прямо в трюм.

— С конем?

Он кивнул.

— У них есть животные. И трап опущен.

— А потом?

— Оставаться там до отплытия и сойти в следующем порту. Вероятно, в Фериересе.

Он видел, что она смотрит прямо на него.

— Невидимый? С конем? На корабль?

Он снова кивнул.

Она рассмеялась. Берн почувствовал, что опять краснеет.

— Тебе это кажется смешным? Сила вашей собственной вёльвы? Женская магия?

Девушка попыталась взять себя в руки, прижала ладонь ко рту.

— Скажи мне, — наконец спросила она, — если тебя нельзя увидеть, как же я на тебя смотрю?

Сердце Берна сильно стукнуло в ребра. Он провел ладонью по лбу. И обнаружил, что на мгновение потерял дар речи.

— Ты, э, одна из них. Ты тоже — часть, э, сейта?

Она сделала шаг к нему. Он увидел, как она покачала головой под капюшоном. Теперь она уже не смеялась.

— Берн Торкельсон, я тебя вижу, потому что никакое заклятие на тебе не лежит. Тебя схватят, как только ты въедешь в город. Поймают, как ребенка. Она тебе солгала.

Он глубоко вздохнул. Посмотрел на небо. Призрачная луна, ранние весенние звезды. Его руки, держащие поводья коня, дрожали.

— Зачем ей… она сказала, что ненавидела Хальдра так же сильно, как и я.

— Это правда. Он не был нам другом. Но Тонконогий мертв. Ей пригодится расположение того, кто теперь станет правителем. Если она тебя поймает — а им еще до полудня сообщат, что она тебя околдовала и заставила вернуться назад, — она сможет его добиться, не так ли?

Берн больше не чувствовал себя защищенным.

— Нам здесь нужна пища и рабочие руки, — хладнокровно продолжала она. — Нам нужно, чтобы в городе нас боялись и помогали нам. Всем вёльвам это необходимо, где бы они ни жили. Ты дал ей возможность начать заново после долгой ссоры с Хальдром. Твой приход сюда сегодня ночью был для нее подарком.

Он подумал о женщине, нависшей над ним в постели, при свете одного лишь очага.

— Во многих смыслах, — прибавила девушка, словно читая его мысли.

— Она не обладает силой, у нее нет сейта?

— Я этого не говорила. Хотя думаю — нет.

— Нет никакого колдовства? Ничего, что может сделать человека невидимым?

Она снова рассмеялась.

— Если один метатель копья не сумеет попасть в цель, ты решишь, что копья бесполезны? — Было слишком темно, чтобы разглядеть выражение ее лица. Он кое-что понял.

— Ты ее ненавидишь, — сказал Берн. — Поэтому ты здесь. Потому что… потому что она дала змею укусить тебя!

Он видел, что она удивлена, впервые колеблется.

— Я ее не люблю, — согласилась она. — Но я не пришла бы сюда из-за этого.

— Тогда из-за чего? — спросил Берн почти с отчаянием.

Снова пауза. Теперь ему хотелось, чтобы было светло. Он все еще не видел ее лица. Она сказала:

— Мы родственники, Берн Торкельсон. Я пришла сюда из-за этого.

— Что? — Он был ошеломлен.

— Твоя сестра замужем за моим братом, на материке.

— Сив замужем за?..

— Нет, Атира замужем за моим братом Гевином.

Он вдруг рассердился, сам не зная, почему.

— Это не делает нас родственниками, женщина.

Даже в темноте он увидел, что обидел ее.

Конь снова пошевелился и легонько заржал, ему надоело стоять.

Женщина сказала:

— Мой дом далеко. Твоя семья — самые близкие мне люди на этом острове. Прости мою самонадеянность.

Его семья лишилась земли, отец сослан. Он стал рабом, и ему предстоит спать в сарае на соломе еще два года.

— При чем тут самонадеянность? — грубо спросил Берн. — Я вовсе не это имел в виду. — Он и сам не знал, что имел в виду.

Повисло молчание. Он усиленно думал.

— Тебя отдали в ученицы к вёльве? Сказали, что у тебя дар?

Капюшон качнулся сверху вниз.

— Любопытно, как часто у незамужних младших дочерей обнаруживается дар, правда?

— Почему я никогда о тебе не слышал?

— Нам не полагается поддерживать отношения с другими людьми, чтобы быть более независимыми. Вот почему сюда привозят девушек из дальних деревень. Все ясновидящие это делают. Но я разговаривала с твоей матерью.

— Неужели? Что? Почему…

Снова она пожала плечами.

— Фригга — женщина. Атира велела мне кое-что ей передать.

— У вас у всех есть свои хитрости, да? — Берн внезапно почувствовал обиду.

— Неужели мечи и топоры намного лучше? — резко спросила она. Она снова смотрела на него в упор, хотя он понимал, что темнота скрывает и его лицо тоже. — Мы все пытаемся построить свою жизнь, Берн Торкельсон. И мужчины. И женщины. Иначе почему ты сейчас находишься здесь?

Его снова захлестнула горечь.

— Потому что мой отец — глупец, который убилчеловека.

— А что такое его сын?

— Глупец, который умрет раньше, чем взойдет следующая луна. Хорошенький способ построить жизнь. Полезный у тебя родственник.

Она ничего не сказала, отвела взгляд. Он снова услышал ржание коня. Почувствовал ветер, перемену в ветре, словно ночь действительно повернула и двинулась теперь к рассвету.

— Змей, — неловко произнес он. — Он…

— Я не отравлена. Только больно.

— Ты… прошла долгий путь до этого места.

— Одна из нас караулит всю ночь снаружи. Мы дежурим по очереди, младшие. Люди приходят в темноте. Вот так я увидела тебя на коне и сказала ей.

— Нет, я хотел сказать — сейчас. Чтобы меня предостеречь.

— А! — Она помолчала. — Значит, ты мне веришь?

В первый раз прозвучала нотка сомнения, печаль.

Она предавала ради него вёльву. Он криво усмехнулся.

— Ты смотришь прямо на меня, как ты сама сказала. Не может быть, чтобы меня было так уж сложно увидеть. Даже упившийся в стельку дружинник, свалившийся со своего коня, заметит меня, когда взойдет солнце. Да, я тебе верю.

Она выдохнула воздух.

— Что они с тобой сделают? — спросил он. Эта мысль только что пришла ему в голову.

— Если обнаружат, что я была здесь? Я не хочу об этом думать. — Она помолчала. — Спасибо, что спросил.

Ему вдруг стало стыдно. Он прочистил горло.

— Если я не поеду назад в деревню, они не узнают, что ты… предупредила меня?

Снова раздался ее смех, неожиданный, быстрый и веселый.

— Они, возможно, решат, что ты оказался умным сам по себе.

Он тоже рассмеялся. Не сумел сдержаться. Понимал, что это может выглядеть как безумие, посланное богами, смех на пороге той или иной ужасной смерти.

— Что ты собираешься делать? — спросила она. В третий раз она прочитала его мысли. Возможно, она не просто младшая дочь, в смысле дара. Берн снова пожалел, что не может как следует ее разглядеть.

Но, как ни странно, он мог ответить на ее вопрос.

Однажды, по крайней мере пять лет назад, его отец был в хорошем настроении, и они под вечер пошли вместе чинить расшатавшуюся дверь сарая. Торкел не всегда был пьян, и даже не слишком часто (если честно относиться к собственным воспоминаниям). В тот летний вечер он был трезв и благодушен, и доказательством такого настроения служило то, что после окончания работы они вдвоем пошли прогуляться к северной границе их земли и Торкел заговорил с единственным сыном о своей жизни. Такое случалось редко.

Торкел Эйнарсон не был склонен к хвастовству и не любил делиться крохами советов со стола своих воспоминаний. Это отличало его от прочих эрлингов, по крайней мере от тех, кого знал Берн. Не всегда легко иметь необычного отца, хотя мальчик мог испытывать некую мрачную гордость, видя, что другие боятся Торкела не меньше, чем он сам. О нем шептались, на него указывали пальцами, осторожно, купцам, навещавшим остров. Берн видел это, он был наблюдательным ребенком.

Другие люди рассказывали мальчику истории; он знал кое-что о деяниях своего отца. Спутник и друг самого Сигура Вольгансона до самого конца. Плавания в шторм, набеги во тьме. Бегство от сингаэлей после смерти Сигура и потери его меча. Возвращение в одиночку через земли сингаэлей, потом через просторы королевства англсинов на восточное побережье и, наконец, домой, по морю в Винмарк и на этот остров. С набегами покончено.

— Я вспоминаю такую ночь, как эта, давно это было, — сказал его отец, прислонившись к валуну, отмечающему границу их земли. — Мы ушли слишком далеко от лодок, и нас окружили — личная гвардия Кутберта, его лучшие люди — между лесом и рекой.

Кутберт был королем англсинов в те годы, когда Торкел совершал набеги вместе с Вольганом. Это Берн знал.

Он помнил приятные минуты, такие, как эта, когда они с отцом были вместе: заходит солнце, воздух теплый, его отец добрый и разговаривает с ним.

— Сигур в ту ночь сказал нам кое-что. Он сказал, что бывают минуты, когда для того, чтобы выжить, ты можешь сделать только одну-единственную вещь, какой бы невероятной она ни казалась, и ты должен действовать так, будто это возможно. Единственный шанс, который у нас был, заключался в том, что враг был слишком уверен в победе и не выставил дозорных на случай ночного прорыва. — Торкел посмотрел на сына. — Ты понимаешь, что все выставляют ночных дозорных? Это самое основное в армии. Безумие не сделать этого. Они должны были их выставить, не было ни одного шанса, что они этого не сделали. Берн кивнул.

— Поэтому мы помолились Ингавину и бросились на прорыв, — безразличным голосом продолжал Торкел. — Человек шестьдесят — люди с двух кораблей — против двухсот, по крайней мере. Атака вслепую в темноте, некоторые из нас на краденых лошадях, некоторые пешком, никакого порядка, только быстрота. Все дело было в том, чтобы добраться до их лагеря и прорваться сквозь него — захватить еще коней на бегу, если удастся, — а потом бежать к кораблям, стоящим в двух днях пути оттуда.

Тут Торкел сделал паузу, глядя на летние поля и лес за ними.

— У них не было дозорных. Они ждали утра, чтобы разгромить нас, большинство из них спали, некоторые еще пели и пили. Мы убили тридцать или сорок человек, добыли коней для наших пеших воинов, взяли в заложники двух танов. Слепая удача, мы не могли увидеть в темноте, кто они. И обменяли их у Кутберта на следующий день на свою свободу — на возможность добраться до кораблей и уплыть.

Тут он усмехнулся, вспомнил Берн, в рыжую бороду. Его отец редко улыбался.

— Англсины на западе подняли мятеж против короля Кутберта после этого, и тогда Ательберт стал королем, затем Гадемар и Элдред. Совершать набеги стало сложнее, а потом Сигур погиб в Льюэрте. Именно тогда я решил осесть на земле. И всю оставшуюся жизнь чинить сломанные двери.

Сначала ему пришлось бежать, в одиночку, пешком, через две разные страны.

«Ты должен действовать так, будто это возможно».

— Я собираюсь переправиться на материк, — тихо ответил Берн девушке в той темноте у леса.

Она стояла неподвижно.

— Украдешь лодку?

Он покачал головой.

— Коня не возьмешь в такую лодку, с которой возможно управиться в одиночку.

— Ты не хочешь бросать коня?

— Не хочу.

— Значит?..

— Поплыву, — сказал Берн.

— Ясно.

Он улыбнулся, но знал, что она не видит улыбку. Она несколько мгновений молчала.

— Ты умеешь плавать?

Он покачал головой.

— Не так далеко.

Герои подходят к порогу, к тем мгновениям, которые делают их героями, и еще они умирают молодыми. Ледяная вода, конец зимы, скалистый берег Винмарка невероятно далеко, на той стороне пролива, едва различимый при свете дня, если не опустился туман, но не сейчас.

Что за герой, если у него никогда не было шанса что-нибудь сделать? Если он умер у первого порога?

— Думаю, конь может меня донести, — сказал он. — Я буду.. — поступать так, будто это возможно. — Он чувствовал, как меняется его настроение, как его охватывает неизвестность при этих словах. — Обещай мне, что в море не будет чудовищ.

— Хотелось бы, чтобы это было в моих силах, — ответила девушка.

— Ну, это честный ответ, — заметил он. И снова рассмеялся. На этот раз она не смеялась.

— Будет очень холодно.

— Конечно, будет. — Он поколебался. — Ты… что-нибудь видишь?

Она поняла, что он имеет в виду.

— Нет.

— А под водой? — Он старался говорить шутливо. Она покачала головой.

— Не знаю. Извини. Я… скорее младшая дочь, чем ясновидящая.

Снова молчание. Ему пришло в голову, что стоило бы начать бояться. Ночное море, плыть прямо в черноту…

— Мне передать что-нибудь твоей матери?

Ему это не пришло в голову. Ничего такого. Теперь он подумал об этом.

— Лучше пусть думают, что ты меня не видела. Будто я сам все сообразил. И погиб из-за этого в море.

— Может быть, и не погибнешь.

По ее голосу не похоже, что она в это верит. Ее привезли из Винмарка через пролив на гребной лодке. Она знала пролив, его течения и холод, даже если в нем нет чудовищ.

Берн пожал плечами.

— Будет так, как решат Ингавин и Тюнир. Поколдуй, если умеешь. Помолись за меня, если не умеешь. Возможно, мы еще встретимся. Спасибо за то, что пришла. Ты спасла меня от… одной неприятной смерти, по крайней мере.

Ночь уже перевалила за середину, и ему еще предстояло довольно далеко добираться до берега, ближайшего к материку. Он больше ничего не сказал, и она тоже. Ему казалось, он видит, как она смотрит на него в темноте. Берн вскочил на коня, которого не захотел оставить для погребальных обрядов Хальдра Тонконогого, и ускакал.

Незадолго перед тем, как он добрался до берега к юго-востоку от леса, он вспомнил, что не знает имени своей спасительницы и не имеет четкого представления о том, как она выглядит. Едва ли это имеет значение; если они встретятся снова, то это, вероятно, произойдет в потустороннем мире, где обитают души.

Он обогнул мрачную темноту соснового бора и выехал на каменистый берег у воды: скалистый и дикий, открытый ветрам, никаких лодок, никаких рыбаков в ночи. Морской прибой, его тяжелый грохот, соль на лице, никакой защиты от ветра. Голубая луна на западе, теперь у него за спиной, белая луна сегодня взойдет только на рассвете. В океанской воде будет темно. Одному Ингавину известно, какие твари могут караулить его, чтобы утащить под воду. Он не бросит коня. Не вернется обратно. Приходится делать то, что осталось, и действовать так, будто это возможно сделать. Тут Берн вслух проклял отца за то, что тот убил человека и сделал такое с ними всеми: с его сестрами, и матерью, и с ним самим, — а потом заставил коня войти в полосу прибоя, белую там, где волны бились о камни, и черную дальше, под звездами.

Глава 2

— Наша беда в том, — пробормотал Дей, поглядывая в просветы между золотисто-зелеными листьями, — что мы создаем хорошие стихи, но плохие осадные орудия.

Об осаде, собственно говоря, и речи не шло. Это замечание было сделано настолько не к месту и было так характерно для Дея, что Алун громко рассмеялся. Не самый мудрый поступок, если учесть, где они находились. Дей с размаха зажал рот брата ладонью. Через мгновение Алун подал знак, что взял себя в руки, и Дей с ворчанием отпустил его.

— Ты хочешь захватить кого-нибудь конкретно? — спросил Алун достаточно тихим голосом. И осторожно передвинул локти. Кусты не шевельнулись.

— Могу назвать одного поэта, — неосторожно ответил Дей. Он питал склонность к шуткам, его младший брат был склонен смеяться над ними; они оба лежали, вытянувшись, под листвой на склоне холма и смотрели на скот внизу, в зафне. Они отправились на север воровать скот. Сингаэли часто угоняли скот друг у друга.

Дей быстро поднял руку, но на этот раз Алун лежал тихо. Они не могли допустить, чтобы их заметили. Их было всего двенадцать человек — теперь, когда Гриффита поймали, одиннадцать, — и они забрались далеко на север, в Арберт. Не больше двух-трех дней пути от моря, по подсчетам Дея, хотя он не знал точно, где они находятся и чей это большой дом стоит внизу.

Двенадцать — это минимальное количество людей для вылазки, но братья были уверены в своих силах, и не без причины.

Кроме того, в Кадире говорили, что любой из их людей стоил двоих арбертян и по крайней мере троих из Льюэрта. Возможно, в двух остальных провинциях считали несколько иначе, но это всего лишь тщеславие и бахвальство.

По крайней мере, так должно быть. Тревожило то, что Гриффита, отправленного вперед на разведку, так легко поймали. Хорошо то, что он предусмотрительно захватил с собой арфу Алуна, выдавая себя за странствующего барда. Плохо то, что Гриффит, как всем известно, не умеет ни петь, ни играть даже ради спасения своей жизни. А спасение его жизни стало насущной задачей.

Итак, братья спрятали девять человек у дороги, подальше от посторонних глаз, и взобрались на этот холм, чтобы составить план спасения. Если они вернутся домой без скота, это плохо, но не унизительно. Не каждый поход бывает успешным; можно все же сделать кое-что, чтобы стоило рассказывать эту историю. Но если их королю-отцу или дяде придется платить выкуп за кузена, взятого в плен во время не получившего их одобрения рейда, ну, тогда это будет… очень плохо.

А если племянник Оуина Кадирского погибнет в Арберте, это может означать войну.

— Сколько, по-твоему? — прошептал Дей.

— Двадцать, плюс-минус несколько человек. Хозяйство солидное. Кто здесь живет? Где мы находимся? — Дей видел, что Алун продолжает смотреть на коров.

— Забудь пока о коровах, — резко сказал он. — Все изменилось.

— Может, и нет. Мы их выпустим из загона сегодня ночью, четверо из нас погонят их на север и рассеют по долине, а остальные пойдут выручать Гриффита, пока хозяева будут собирать своих коров.

Дей задумчиво посмотрел на младшего брата.

— Это умно, против ожидания, — в конце концов произнес он.

Алун толкнул его в плечо, довольно сильно.

— Брось, — мягко ответил он. — Это была твоя идея, а я пытаюсь нас вытащить. Не задирай нос. В какой он комнате?

Дей пытался это вычислить. Дом — а его владелец явно был богат — вытянулся в длину с востока на запад. Угадывались очертания большого зала за двойными дверями внизу, крылья дома полукругом уходили на север от каждого конца этого основного здания. Дом, который разрастался постепенно, некоторые его части строили из камня, другие — из дерева. Братья не видели, как поймали Гриффита, нашли только следы борьбы на тропинке.

Два пастуха караулили стадо на дальнем конце огороженного выгона восточнее дома. Мальчишки, они все время отмахивались руками от мух. Девять вооруженных мужчин вышли из дома с тех пор, как братья пробрались сюда, в заросли над двором. Один или два раза из дома донеслись далекие, громкие голоса, и одна девушка выходила к колодцу за водой. В остальном было тихо и жарко, сонный послеполуденный зной в конце весны; бабочки, жужжание пчел, ястреб летает кругами. Дей несколько мгновений наблюдал эту картину.

Ни один из братьев не сказал, хотя оба это понимали, что крайне маловероятно, чтобы им удалось вытащить человека из охраняемой комнаты, даже ночью и при наличии отвлекающего маневра, причем так, чтобы с обеих сторон не погибли люди. Во время перемирия. Этот налет провалился еще до того, как начался.

— А мы хотя бы уверены, что он там? — спросил Дей.

— Я уверен, — ответил Алун. — Самое вероятное место. Он может быть гостем? Они могли?..

Дей посмотрел на него. Гриффит не умел играть на арфе, которую взял с собой, носил меч и кожаные доспехи, да еще и говорил с кадирским акцентом…

Младший брат кивнул, хотя Дей ничего не сказал. Все и так слишком ясно. Алун тихо выругался, потом прошептал:

— Ладно, он в плену. Нам нужно действовать быстро, точно знать, куда мы двинемся. Давай, Дей, придумывай. Святой Джад, где они его держат?

— Да славится святой Джад, Брин ап Хиул имеет обыкновение держать пленников в той комнате, в восточном конце основного здания, когда есть пленники. Если я правильно помню.

Братья резко обернулись. Дей успел выхватить нож, как увидел Алун.

Иногда этот мир — место, полное неожиданностей. Особенно когда покинешь дом и привычное окружение. Все равно имелось разумное, логическое объяснение тому, почему какой-то человек мог оказаться здесь, прямо у них за спиной. Один из людей мог принести им новости; один из сторожей внизу мог почувствовать присутствие других кадирцев, кроме взятого в плен, и отправиться на их поиски; их могли заметить, когда они поднимались сюда.

То, что они увидели в реальности, оказалось совершенно невероятным. Человек, который ответил на вопрос Алуна, был невысоким, седовласым, с гладко выбритыми щеками и подбородком и улыбался им обоим. Он вытянул вперед открытые ладони, без оружия, один, в выцветшей, сразу выдавшей его желтой одежде, с золотым диском Джада на шее.

— Я, возможно, не совсем правильно запомнил, — продолжал он благодушно. — Прошло уже много времени с тех пор, как я бывал здесь, а память слабеет с возрастом, знаете ли.

Дей заморгал и тряхнул головой, словно хотел прийти в себя после удара. Пожилой священник застал их врасплох.

Алун прочистил горло. Но одно он осознал четко.

— Ты сказал… э… Брин ап Хиул?

Дей все еще молчал. Священник благодушно кивнул.

— А! Вы его знаете?

Алун снова выругался. Он пытался подавить панику. Священник скорчил неодобрительную мину, потом рассмеялся.

— Действительно, вы его знаете.

Конечно, они его знали.

— Мы не знаем тебя, — наконец заговорил Дей, обретая дар речи. Он опустил свой кинжал. — Как ты забрался сюда?

— Так же, как и вы, полагаю.

— Мы тебя не слышали.

— Очевидно. Приношу извинения. Я шел тихо. Я этому научился. Не был вполне уверен, что именно я здесь найду, вы понимаете.

Длинная желтая одежда священника плохо подходила для бесшумного передвижения, и этот человек был уже не молод. Кем бы он ни был, только не обычным церковником.

— Брин! — мрачно шепнул Алун брату. Это имя — и то, что оно означало, заставило сердце сильно биться.

— Я слышал.

— Что за невезение!

— Да, — согласился Дей. Он пока сосредоточил внимание на незнакомце. — Я спросил, кто ты. И был бы весьма признателен, если бы ты оказал нам любезность и назвал свое имя.

Священник улыбнулся, довольный.

— Хорошие манеры всегда отличали членов вашей семьи, — ответил он, — как бы они ни грешили. Как поживает Оуин? И госпожа ваша матушка? Смею надеяться, они оба здоровы? Я не видел их много лет.

Дей снова заморгал. «Ты — принц Кадира, — напомнил он себе. — Наследник своего короля-отца. Рожденный для того, чтобы руководить людьми, контролировать ситуацию». Почему-то вдруг ему стало необходимо напомнить себе об этом.

— У тебя перед нами преимущество во всем, — вмешался его брат, — во всех мыслимых смыслах. — Губы Алуна дрожали. Слишком многое кажется ему смешным, подумал Дей. Отличительная особенность его младшего брата. Ответственность меньше.

— Во всем? Ну, ведь у одного из вас есть нож, — сказал священник, но при этом он улыбался. Он опустил руки. — Я — Сейнион Льюэртский, слуга Джада.

Алун упал на колени.

У Дея отвисла челюсть. Он закрыл рот и почувствовал, как заливается краской, словно бездельник-мальчишка, которого наставник застал врасплох. Он поспешно вложил кинжал в ножны и опустился на колени рядом с братом, опустив голову, сложив руки жестом покорности. Он был потрясен. Ситуация из разряда неожиданных. Неприметный человек в желтой одежде на лесистом склоне холма оказался верховным священнослужителем трех беспокойных провинций сингаэлей.

Священник спокойно описал рукой круг — знак Джада, благословив их обоих.

— Спустимся вниз вместе со мной, — предложил он, — тем путем, каким пришли. Если у вас нет возражений, вы теперь станете моими личными телохранителями. Мы собираемся остановиться здесь, в Бринфелле, по пути на север, ко двору Амрена в Биде. — Он помолчал. — Или вы действительно хотите атаковать дом самого Брина? Я бы вам не советовал, знаете ли.

«Я бы вам не советовал». Алун не знал, смеяться или снова выругаться. О Брине ап Хиуле всего лишь двадцать четыре года слагали песни и легенды. Губитель эрлингов, прозвали его здесь, на западе. Он провел юность в битвах против захватчиков из-за моря вместе с двоюродным братом Амреном, сейчас правящим в Арберте, о котором тоже слагали легенды. С ними в те дни сражались отец и дядя Дея и Алуна и этот человек — Сейнион Льюэртский. Поколение, которое отбило нападения Сигура Вольгансона — Вольгана и его кораблей. И именно Брин его убил.

Алун сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Их отец, который любил поговорить за бутылкой, рассказывал истории обо всех этих людях. Он сражался с ними, а после, иногда, — против них. Алан думал, пока они спускались вниз и выходили из леса вслед за верховным священнослужителем Джада, избранным сингаэлями, что они с Деем и с друзьями полезли в слишком глубокую воду. Бринфелл. Там, внизу, — Бринфелл.

Они собирались напасть на него. Одиннадцать человек.

— Это его крепость? — услышал он вопрос Дея. — Я думал…

— Что его крепость Эдрис? Его замок? Конечно, это так, на северо-востоке возле Редена и Стены. Есть и другие. К тому же он сейчас здесь.

— Что? Здесь? Он сам? Брин?

Алун пытался дышать нормально. Дей, казалось, был ошеломлен. Его брат всегда так хорошо владел собой. Это тоже могло бы показаться почти смешным, подумал Алун. Почти.

Сейнион Льюэртский кивал головой, по-прежнему шагая впереди них вниз по склону.

— Собственно говоря, он приехал, чтобы принять меня. Очень любезно с его стороны, должен сказать. Я сообщил ему, что буду идти мимо. — Он оглянулся. — Сколько, у вас людей? Я видел, как вы поднимались вдвоем, но не видел остальных.

Внезапно голос священника стал очень четким. Дей ему ответил.

— А сколько захвачено?

— Только этот один, — ответил Дей. Алун молчал. Младший брат.

— Его зовут Гриффит? Он сын Луда?

Дей кивнул.

Он просто их подслушал, сказал себе Алун. Это не посланный Джадом дар провидения или что-то пугающее.

— Очень хорошо, — отрывисто произнес священник, поворачиваясь к ним, когда они вышли из-под деревьев на тропинку. — Я бы счел бесполезной тратой убийство хорошего человека в этот день. Мне придется совершить грех обмана во имя сохранения мира во славу Джада. Слушайте меня. Вы и ваши спутники встретились со мной по предварительной договоренности у брода на реке Лифарк три дня назад. Вы сопровождаете меня на север, оказывая мне услугу, а также с целью посетить двор Амрена в Биде и помолиться вместе с ним в только что построенном святилище, пока длится перемирие. Вы все поняли?

Они кивнули, две головы качнулись вверх-вниз.

— Скажите, ваш кузен Гриффит — умный человек?

— Нет, — честно ответил Дей. Священник поморщился.

— Что он им рассказал?

— Понятия не имею, — ответил Дей.

— Ничего, — сказал Алун. — Он медленно соображает, но умеет хранить молчание.

Священник покачал головой.

— Но зачем ему хранить молчание, если ему всего лишь нужно сказать, что он поехал вперед, чтобы предупредить их о моем прибытии?

Дей несколько секунд размышлял, потом усмехнулся:

— Если арбертяне грубо с ним обошлись, он будет молчать просто для того, чтобы они попали в неловкое положение, когда явишься ты, господин.

Священник это обдумал, потом улыбнулся в ответ.

— Сыновьям Оуина положено быть умными, — пробормотал он. Он казался довольным. — Один из вас объяснит это сыну Луда, когда мы войдем в дом. Где остальные ваши люди?

— К югу отсюда, прячутся у дороги, — сказал Дей. — А твои?

— У меня их нет, — ответил верховный священнослужитель сингаэлей. — Или не было до этого момента. Вы — мои люди, запомните.

— Ты ехал один из Льюэрта?

— Шел пешком. Да, один. Кое-что нужно обдумать, и, в конце концов, в стране перемирие.

— В половине лесов орудуют разбойники.

— Разбойники, которые знают, что у священника нет ничего стоящего. Я молился по утрам вместе со многими из них. — Он снова пошел вперед.

Дей заморгал и двинулся следом.

Алун не понимал, что он чувствует. Отчасти его охватило восторженное любопытство. Во-первых, это был человек, о котором рассказывали много историй, и в том числе его отец и дядя, хотя он знал, что в них имелись некоторые купюры, и даже иногда знал — почему. Во-вторых, верховный священник только что спас их от попытки предпринять безумное нападение на другую легендарную личность в его собственном доме.

Возможно, кадирец стоит двух арбертян, но это не относится к военному отряду Брина ап Хуила, если оставить в стороне хвастливые песни, навеянные элем.

Это были люди, которые боролись с эрлингами еще до рождения Дея и Алуна, когда сингаэли жили в страхе перед рабством или жестокой смертью три сезона в году, убегая в горы при малейших слухах о появлении ладей с фигурой дракона на носу. Теперь ясно, почему Гриффита так легко захватили. У них не было ни одного шанса во время попытки напасть сегодня ночью на ферму. Их ждало унизительное поражение или смерть. Эта мысль сновала у него в голове туда-сюда, подобно ткацкому челноку.

Принц Кадира Алун аб Оуин в тот день был еще очень юным, и стояла самая-зеленая весенняя пора в провинциях сингаэлей, во всем мире. Он не хотел умирать. Ему в голову пришла одна мысль.

— Мой кузен носит мою арфу, между прочим. На тот случай, если тебя спросят, господин.

Священник оглянулся через плечо.

— Гриффит не умеет петь, — объяснил Дей. — Да и сам Алун не очень-то умеет.

Шутка, подумал Алун. Хорошо. Дей снова стал самим собой или начинает становиться.

— Думаю, они устроят пиршество, — сказал Сейни-он Льюэртский. — Скоро узнаем.

— Я лучше управляюсь с осадными орудиями, — заметил Алун некстати. И был вознагражден смехом старшего брата, который тот быстро подавил.


— Я очень хорошо знал вашего отца. Сражался против него и рядом с ним. Он был недостойным юношей, если я могу быть откровенным, и храбрым мужчиной.

— Было бы слишком большой самонадеянностью ожидать, что мы когда-нибудь удостоимся от тебя такой же характеристики, господин мой, но мы будем на это надеяться. — С этими словами Дей поклонился.

Они находились в пиршественном зале Бринфелла, куда вошли с парадного входа. Длинный коридор за их спиной тянулся на восток и на запад, к крыльям. Дом был очень большим. Гриффита уже выпустили — из комнаты в конце восточного коридора, как правильно угадал священник. Алун обменялся с ним несколькими словами шепотом и взял свою арфу.

Дей выпрямился и улыбнулся:

— Позволь мне добавить, господин: то, что позор для арбертян, иногда честь в Кадире. Нас не всегда удостаивали перемирия, которое привело нас сюда, как тебе известно.

Алун про себя улыбнулся. Похоже, Дей всю жизнь составлял эту речь, подумал он. Слова для сингаэлей имели большое значение, их нюансы и утонченность. Как и угон скота, имейте в виду, но дневная игра изменилась.

Покрытый шрамами старый воин — на голову выше двух братьев — радостно улыбался им, глядя сверху. У Брина ап Хиула было большим все: руки, лицо, плечи, туловище. Даже седеющие усы были густыми и пышными. Он был рыжим, мясистым и уже начал лысеть. У себя в доме он не носил оружия, на толстых пальцах сверкали кольца, а на шее массивный золотой обруч. Работа эрлингов, только вместо молота бога грома под ним висел солнечный диск. Это украшение — трофей или взято в качестве выкупа, догадался Алун.

Если Сейнион Льюэртский и почувствовал неудовольствие при виде вещи, созданной для языческих символов Ингавина, он не подал виду. Верховный священнослужитель оказался совсем не таким, каким прежде представлял его себе Алун, хотя он не мог бы сказать, каким именно он его представлял. Уж конечно не человеком, которого леди Энид целовала с таким энтузиазмом под одобрительным взглядом улыбающегося мужа.

Алун вспомнил, что собственная жена священника умерла уже давно, но подробностей он не запомнил. Невозможно помнить все, что диктует учитель или рассказывает в своих байках отец у камина.

— Хорошо сказано, молодой принц, — прогремел Брин, возвращая Алуна к действительности. Их хозяин казался искренне довольным ответом Дея. У него голос как раз для поля боя, у Брина, такой голос далеко разносится.

Появление кадирцев в Бринфелле не вызвало никаких подозрений. У Алуна возникло чувство, что все обычно складывается именно так, если участвует Сейнион Льюэртский. Если и было нечто странное в прибытии священника в сопровождении сыновей короля Кадира, хотя он обычно ходил пешком один, куда ему нужно, и всем известно, что он уже лет десять или больше не беседовал с принцем Оуином, ну, иногда случаются странные вещи, а он все же верховный священнослужитель.

Брин, кажется, готов подыграть ему, что бы он втайне ни думал. Алун увидел, как взгляд хозяина скользнул туда, где стоял Сейнион. Его гладко выбритое лицо выражало внимательную благожелательность, худые руки были спрятаны в рукава одежды.

— Действительно, кажется, вы уже ступили на путь добродетели, раз служите провожатыми нашему любимому священнику, избежав скандального поведения вашего отца в его молодости.

Дей сохранил невозмутимое лицо.

— Его милость верховный священнослужитель в своей святости весьма убедителен. Мы польщены и благодарны ему за возможность путешествовать вместе с ним.

— Не сомневаюсь, — сказал Брин ап Хиул чуть-чуть суховато.

Дей опасался, что Алун рассмеется, но этого не случилось. Дей и сам старался сдержать возбуждение. Это был танец, выпады и выверты слов, значений, показанных, а затем спрятанных, которые лежали в основе всех великих песен и деяний при дворах правителей.

Эрлинги, возможно, предпочитают грабить и жечь, прокладывая себе путь к славной жизни после смерти, в которой снова будут грабить и жечь, но для сингаэлей славу мира — священный дар Джада — олицетворяло нечто большее, чем мечи и набеги.

Хотя это, возможно, объясняло то, почему они так часто подвергались грабежам и набегам — из Винмарка, из-за моря, а теперь на них напирали англсины из-за Реденской Стены. Он сам сказал это сегодня: поэмы выше осадных орудий. Слова выше оружия слишком часто.

Сейчас он над этим не задумывался. Дей был взволнован присутствием двух великих людей запада. Весенний набег, задуманный от скуки и в результате отсутствия отца, который отправился на охоту без сыновей (Оуин на самом деле поехал к любовнице), превратился в нечто совершенно иное.

Юный Дей аб Оуин, иными словами, находился в приподнятом настроении, поэтому то, что произошло тем вечером, можно было почти что предвидеть. Он был чуток, восприимчив, точно настроен и при этом весьма уязвим. В такие моменты душа может получить рану неожиданно глубокую, и шрам останется навсегда, хотя следует сказать, что такое случается чаще в легендах, рассказанных бардами в пиршественных залах, чем во время набега за скотом, который не удался.

Перед самым началом пиршества Алун занял табурет музыканта по просьбе леди Энид. Жена Брина была высокой, темноволосой, черноглазой женщиной, намного моложе мужа. Красивая женщина, не смущавшаяся среди мужчин в зале. Если задуматься, то здесь ни одна из женщин не выглядела смущенной.

Он настраивал свою арфу (свой любимый «крут», изготовленный для него), стараясь не отвлекаться. В зале играли в триады и пили первую приветственную чашу после молитвы, прочитанной семейным священником Брина перед тем, как подадут еду. Сейнион предсказал этот пир и оказался прав. Пили вино, а не эль. Брин ап Хиул был богатым человеком.

Некоторые из людей еще переходили от одной группы собеседников к другой, заняли свои места; это было свободное сборище. В зале стоял запах свежесрезанной речной осоки, рассыпанных по полу трав и цветов. Под ногами крутилось по крайней мере десять собак, серых, черных, пятнистых. Воины Брина, те, кто приехал с ним сюда, кажется, не придавали особого значения церемониям.

— Холодный, как?.. — выкрикнула женщина, сидящая в начале стола. Алун еще не запомнил их имена. Он догадался, что она какая-то родственница семьи. Круглолицая, светло-каштановые волосы.

— Холодный, как зимнее озеро, — отозвался мужчина, прислонившийся к стене у середины зала.

«Холодный» — было легким началом.

— Холодный, как очаг без огня, — сказал другой. Избитые фразы, слишком часто звучащие. Еще одно сравнение должно завершить триаду. Алун хранил молчание, прислушиваясь к звучанию струн. Всегда исполняли одну песню перед трапезой; ему оказали честь, и он еще не решил, что будет петь.

— Холодный, как мир без Джада, — вдруг произнес Гриффит, что было не блестяще, но и не плохо, учитывая то, что за первым столом сидит верховный священнослужитель. Он заслужил ропот одобрения и улыбку Сейниона. Алун увидел, как его брат, сидящий за первым столом рядом со священником, подмигнул кузену. Одно очко в пользу Кадира.

— Печальный, как?.. — сказала другая женщина, постарше.

В духе сингаэлей, кисло подумал Алун, вспомнить о печали в начале весеннего пиршества. «Мы — странные, чудесные люди», — подумал он.

— Печальный, как одинокий лебедь. — Это сказал худой мужчина, с довольным видом сидящий недалеко от высокого стола. Бард ап Хиула, рядом с ним лежит его собственный «крут». Важная фигура. Барды всегда были важными фигурами. В зале зашумели, оценивая фразу. Алун улыбнулся барду, но не получил ответа. Барды могут быть колючими, завистливыми к чужим привилегиям, их опасно оскорбить. Не один принц был унижен сатирами, написанными против него. А Алуна попросили первым сегодня занять табурет. Он гость, но не получивший официального образования и звания барда. Лучше проявить осторожность, подумал он. Жаль, что он не знает песни об осадных орудиях. Дей посмеялся бы.

— Печальный, как меч, которым не пользуются, — произнес сам Брин, откинувшись на спинку стула, громким голосом. Как и следовало ожидать, после слов хозяина поместья все застучали кулаками по столам.

— Печальный, как певец без песни, — сказал Алун, к собственному удивлению, так как только что решил вести себя скромно.

Короткое молчание, пока это обдумывали, потом Брин ап Хиул стукнул мясистой ладонью по столешнице перед собой, а леди Энид от удовольствия захлопала в ладоши, а затем, разумеется, ее примеру последовали остальные. Дей снова быстро моргнул, а потом напустил на себя равнодушный вид, тоже откинулся на спинку стула, вертя в пальцах чашу с вином, будто у себя дома они всегда предлагали столь оригинальные фразы во время игры в триады. Алуну захотелось рассмеяться: по правде сказать, эта фраза пришла ему в голову потому, что у него действительно еще не было песни, а с минуты на минуту его попросят спеть.

— Необходимо, как?.. — предложила леди Энид, глядя на сидящих у стола.

На этот раз новая фраза. Алун посмотрел на жену Брина. Она не просто красива, высокое положение придает красоте леди Энид какую-то особую яркость. За столами уже сидело много людей. Слуги стояли рядом, ожидая сигнала подавать еду.

— Необходимо, как теплое вино зимой, — сказал человек, которого Алун не видел, в противоположном конце зала. Фраза получила одобрение, удачно сформулированное предложение. Воспоминание о зиме в разгар лета — нечто близкое к поэзии. Хозяйка повернулась к Дею из вежливости раньше, чем к мужу и священнику, чтобы второй из сингаэльских принцев высказался, в свою очередь.

— Необходимо, как уход ночи, — тут же торжественно произнес Дей. Очень хорошая фраза, действительно. Образ темноты, страха темноты, мечты о рассвете, когда бог возвращается из своего путешествия под миром.

Когда стихли искренние аплодисменты, когда все ждали, чтобы кто-нибудь предложил третью часть триады, в зал вошла юная девушка.

Она бесшумно прошла — в зеленом платье с золотым поясом, золотой пряжкой у плеча и золотых кольцах — к свободному месту рядом с Энид за столом на возвышении. Это должно было подсказать Алуну, кто она, если бы он тут же не догадался об этом по ее внешности и манерам. Он смотрел на нее во все глаза, понимал, что это нехорошо, но не мог сдержаться.

Когда она уселась, явно зная, что все на нее смотрят, в том числе и ее снисходительный отец, она оглядела стол и сидящую за ним компанию, и Алун отметил черные глаза (как у матери), иссиня-черные волосы под мягкой зеленой шапочкой, кожу, белее, чем… любое сравнение, пришедшее на ум, подошло бы.

А затем он услышал, как она тихо сказала голосом, слишком низким и хриплым для такой юной девушки, что сбивало с толку:

— Необходимо, как ночь, так, по-моему, сказали бы многие женщины.

И так как это была Рианнон мер Брин, мужчины в этом переполненном зале почувствовали, о чем именно она говорит, и пожалели, что эти слова не предназначены только для их ушей и не произнесены шепотом в то время, когда зажигают свечи, а за общим столом. И они подумали, что могли бы убить или совершить великие подвиги, только бы это было так.

Алун видел лицо брата, когда эта золотисто-зеленая девочка-женщина повернулась к Дею, чью фразу она только повторила и опровергла. И поскольку Алун знал брата лучше, чем кого бы то ни было на господней земле, он увидел, как мир изменился для Дея в момент скрещения их взглядов. В момент, который имеет свое имя, как говорят барды.

Он еще успел на мгновение почувствовать грусть, осознать, что что-то закончилось, а что-то другое началось, а затем его попросили спеть, чтобы эта ночь началась с музыки, как было принято у сингаэлей.

* * *
Бринфелл был обширным поместьем, в нем хозяйничал опытный управляющий, и во всем чувствовалась рука хозяйки, обладающей хорошим вкусом и имеющей в своем распоряжении искусных ремесленников и достаточно средств. И все же это была всего лишь ферма, а сейчас в ней разместились дюжина молодых людей из Кадира, более тридцати воинов и четверо женщин, сопровождающих ап Хиула, его жену и старшую дочь.

Каждый клочок пространства был на вес золота.

Леди Энид заранее поговорила с управляющим о том, как и где расположить людей на ночлег. Зал должен был вместить множество воинов на лежанках и подстилках из тростника, такое уже случалось. Главный овин также использовали, вместе с двумя сараями и пекарней. Пивоварня осталась запертой, как обычно.

Лучше не подвергать мужчин подобному искушению. Была и еще одна причина.

Двух кадирских принцев и их кузена поместили в одну комнату в главном доме, каждому предоставили по хорошей кровати: для хозяина было делом чести предложить такой ночлег гостям королевской крови.

Управляющий уступил собственную комнату верховному священнослужителю. Сам он оправился спать вместе с поваром и кухонной прислугой. Он угрюмо готовился проявить стоицизм восточного отшельника на столбе, хотя и не в таком безмятежном одиночестве. Повар славился своим громким храпом, а один раз видели, как он бродил по кухне, размахивал ножом и разговаривал сам с собой, но при этом крепко спал. В конце концов он принялся рубить овощи посреди ночи, так и не проснувшись, а его помощники и множество домашних слуг зачарованно молчали и наблюдали за ним в темноте.

Управляющий решил заблаговременно убрать все ножи подальше от повара перед тем, как лечь спать.

В только что предоставленной ему просторной комнате Сейнион Льюэртский произнес про себя последние слова дневной молитвы, закончив ее привычной просьбой о даровании прибежища в свете тем, кого потерял — некоторых очень давно, — а также свою горячую благодарность святому Джаду за все ниспосланные блага. Цели господа бывает трудно понять. То, что произошло сегодня, — жизни, которые он, вероятно, спас, появившись в нужный момент, — заслуживает смиренной благодарности.

Он встал, ничем не выдавая усталости после тяжелого дня или от прожитых лет, благословил людей, молившихся на коленях рядом с ним. Снова взял чашу с вином и с облегчением опустился на табурет у окна. Повсеместно считалось, что ночной воздух насыщен ядом и эманациями злых духов, но Сейнион провел слишком много лет на открытом воздухе во время своих пеших путешествий по трем провинциям, даже зимой, чтобы всерьез верить этому. Сейчас весна, душистый воздух, ночные цветы у него под окном.

— Мне неловко перед тем человеком, который уступил мне свою кровать.

Его собеседник кряхтя поднялся на ноги, взял чащу и наполнил ее до краев, не разбавляя водой. Он сел на второй, более крепкий стул, поставив бутылку поближе к себе.

— Так тебе и надо, — сказал Брин ап Хиул, улыбаясь в усы. — Бринфелл переполнен. С каких это пор ты путешествуешь с эскортом?

Сейнион несколько мгновений смотрел на него, потом вздохнул.

— С тех пор, как я обнаружил банду кадирских угонщиков коров, разглядывающих твой скотный двор.

Брин громко расхохотался. Его смех, как и его голос, мог затопить комнату.

— Ну, спасибо, что ты счел меня способным догадаться об этом. — Он жадно выпил и снова наполнил чашу. — Они кажутся хорошими ребятами, имей в виду. Видит Джад, я и сам в молодости совершал такие набеги.

— Как и их отец.

— Да отнимет у него Джад глаза и руки, — прибавил Брин, но довольно вяло. — Мой брат-король в Биде хочет знать, что делать с Оуином.

— Знаю. Я ему скажу, когда доберусь до Биды. В сопровождении двух сыновей Оуина. — Теперь священник усмехнулся, в свою очередь.

Он прислонился спиной к холодной каменной стене рядом с окном. Земные удовольствия: старый друг, еда и вино, день, когда ты неожиданно сделал доброе дело. Некоторые ученые люди проповедовали уход от ловушек и сложностей мира. Сейчас в Родиасе всячески культивируется идея о запрещении священникам жениться, в соответствии с восточными, сарантийскими правилами, что превращало бы их в аскетов, отрешившихся от соблазнов плоти, — и уберегало от сложностей с содержанием наследников.

Сейнион Льюэртский всегда считал — и писал об этом верховному патриарху в Родиас и другим, — что неправильно и даже ересью было бы наотрез отказываться от этого дара Джада. Лучше обратить свою любовь к миру в почитание бога, и если у человека умрет жена или дети, твое собственное понимание горя может помочь тебе дать ему лучший совет и утешить его. Ты ведь пережил ту же потерю, что и другие. И делил с ними их удовольствия.

Его слова, написанные и сказанные, имели значение для других людей, милостью святого Джада. Он был искусен в такого рода спорах, но не знал, победит ли в этом споре. Три провинции сингаэлей лежат далеко от Родиаса, на краю света, на туманных границах языческих верований. К северу от северного ветра, как говорит пословица.

Сейнион пригубил свое вино, глядя на друга. Выражение лица Брина в этот момент стало на удивление лукавым.

— Ты заметил, как Дей аб Оуин смотрел на мою Рианнон, а?

Сейнион постарался сохранить невозмутимость. Он действительно заметил это — и еще кое-что.

— Она — необыкновенная девушка, — пробормотал он.

— Дочь своей матери. Та же душа. Я потерпел полное поражение, говорю тебе. — Брин улыбался, произнося это. — Каким образом мы решим проблему? Наследником Оуина займется моя дочь?

Сейнион сохранил невозмутимый вид.

— Несомненно, это полезный брак.

— Парень уже потерял голову, держу пари. — Он рассмеялся. — И не он первый в случае с Рианнон.

— А твоя дочь? — спросил Сейнион, может быть, неосторожно.

Некоторые отцы удивились бы или выругались — какое значение имеют в подобных вещах желания женщины? Но не Брин ап Хиул. Сейнион смотрел на него и при свете лампы видел, что этот большой человек, его старый друг, задумался. Слишком глубоко задумался. Священник про себя произнес богохульное проклятие и тут же попросил у бога за него прощения — тоже про себя.

— Интересную песню спел младший перед ужином, ты не находишь?

Вот тебе. Хитрец, грустно подумал Сейнион. Гораздо больший хитрец, чем воин с двуручным мечом.

— Да, — согласился он по-прежнему сдержанно. Все это еще происходит слишком рано. Он тянул время. — Твой бард потерял самообладание.

— Амунд? Ты хочешь сказать, что она была слишком хорошей? Эта песня?

— Не в этом дело. Хотя она произвела впечатление. Нет, Алун аб Оуин нарушил правила для подобных случаев. Только признанным бардам позволено импровизировать прилюдно. Твоего арфиста придется умаслить.

— Колючий человек этот Амунд. Его не так легко будет смягчить, если ты прав.

— Я прав. Назови это предчувствием, посланным мудрецу.

Брин посмотрел на него.

— А твой второй вопрос? Насчет Рианнон? Что ты имел в виду?

Сейнион вздохнул. Он сделал ошибку.

— Иногда мне хочется, чтобы ты не был таким умным.

— Приходится. Чтобы поспевать за моей семьей. Ей понравилась… песня, как ты считаешь?

— Я думаю, всем понравилась песня. — Больше священник ничего не сказал.

Оба они некоторое время сидели молча.

— Ну, — в конце концов произнес Брин, — она уже взрослая, но особенно спешить некуда. Хотя Амрен хочет знать, что делать с Оуином и Кадиром, и это…

— Оуин ап Глинн не создаст трудностей. Как и Амрен, и Иелан в Льюэрте. Разве только они будут упорствовать в этой смертельной вражде, которая всех нас погубит. — Сейнион произнес эти слова с большим пылом, чем намеревался.

Его собеседник вытянул ноги и откинулся назад, оставаясь невозмутимым. Выпил, вытер усы рукавом и ухмыльнулся.

— Все еще не слез со своего конька?

— И не слезу, пока жив. — На этот раз Сейнион не улыбнулся. Он поколебался, потом пожал плечами. Он все равно хотел сменить тему. — Я тебе скажу кое-что до того, как скажу это Амрену в Биде. Но держи это в секрете. Элдред пригласил меня в Эсферт, к своему двору.

Брин резко выпрямился на стуле. Выругался, не извинившись, с размаху поставил чашу на стол, пролив вино.

— Как он смеет? Теперь он хочет похитить нашего верховного священнослужителя?

— Я сказал, что он меня пригласил. Это не похищение, Брин.

— Все равно, разве у него нет собственных проклятых Джадом священников из англсинов? Чтоб он пропал!

— У него их много, а он хочет иметь больше… не проклятых, я надеюсь. — Сейнион сделал небольшую укоризненную паузу. — Отсюда, из Фериереса. Даже из Родиаса. Он король другого типа, мой друг. Я думаю, он чувствует, что его земля теперь в большей безопасности, а это означает новые амбиции, новый способ мышления. Он выдает дочь замуж на север, в Реден. — Он в упор смотрел на собеседника.

Брин вздохнул.

— Я об этом слышал.

— А если это так, то исчезнет соперничество по Другую сторону от Стены, на которое мы прежде рассчитывали. Мы в опасности, если… останемся такими же, как и прежде.

В комнате горели три масляные лампы, одна висела на стене, две принесли сюда для гостя: роскошь и уважение. В их смешанном желтом свете Брин теперь смотрел прямо на него. Сейнион, принимая этот взгляд, почувствовал, как его захлестнула волна воспоминаний из ужасного, великолепного, давно ушедшего лета. Это происходило все чаще по мере того, как он старел. Прошлое и настоящее сталкивались, одновременно возникали картины, настоящее виделось вместе с прошлым. Этот самый человек, четверть века назад, на поле боя у моря, сам Вольган и отряд эрлингов, которых они встретили возле их кораблей. В тот день там было три правителя сингаэлей, но Брин командовал в центре. Тогда у него была густая шапка черных волос, гораздо меньше плоти и меньше этого легкого юмора. Но это был тот же самый человек. Люди меняются — и не меняются.

— Ты сказал, он охотится за священниками из Фериереса? — Он уловил еще один важный момент.

— Так он мне написал.

— Это начинается со священников, да? Сейнион с любовью посмотрел на своего старого друга.

— Иногда. Они славятся своим высокомерием, мои коллеги за морем.

— А если нет? Если это сработает, откроет каналы? Если англсины и Фериерес объединятся, чтобы оттеснить эрлингов по обе стороны от пролива? И, может быть, этот брак тоже…

— Тогда эрлинги снова придут сюда, я полагаю. — Сейнион закончил эту мысль. — Если мы останемся в стороне, что бы ни происходило. Об этом я буду говорить в Биде, когда доберусь туда. — Он помолчал, затем высказал ту мысль, которая не оставляла его в пути: — Бывают времена, когда мир меняется, Брин.

Молчание в комнате. В коридоре тоже стояла тишина теперь; домашние уже легли, большинство из них. Некоторые из воинов, вероятно, все еще играли в кости в зале, возможно, с молодыми кадирцами. Деньги переходили из рук в руки при свете фонаря. Он не думал, что возникнут неприятности; люди Брина были исключительно хорошо обучены, и сегодня они — хозяева. Ночной бриз веял в окно, насыщенный сладким ароматом цветов. Дары бога, посланные им миру. Которые не пристало отвергать.

— Я ненавижу их, ты знаешь. Эрлингов и англсинов, и тех, и других.

Сейнион кивнул, но ничего не сказал. Что можно сказать? Прочесть проповедь насчет Джада и любви? Брин снова вздохнул. Опять осушил чашу. Неразбавленное вино не оказало на него никакого действия.

— Ты поедешь к нему? К Элдреду? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Сейнион, и достоинством этого ответа была его честность.


Брин ушел, но не дальше по коридору в свою спальню, а в одну из отдельно стоящих пристроек. Несомненно, его ждала молодая служанка, готовая выскользнуть из дома, закутавшись в плащ, как только увидит его выходящим. Сейнион знал, что его долг отчитать за это друга. Но даже не подумал об этом; он слишком давно знал ап Хиула и его жену. Одно из следствий жизни в миру и ради мирян: узнаешь, каким сложным может быть этот мир.

Он погасил две лампы, не любил пустых трат. Привычка к бережливости. Оставил дверь слегка приоткрытой, в знак учтивости. Раз Брин вышел из дома, хозяин поместья будет не последним посетителем у него сегодня ночью. Он уже бывал здесь раньше, как и в Других домах ап Хиула.

Пока он ждал, ему в голову пришла одна мысль. Он подошел к своему дорожному мешку и достал письмо, которое нес с собой на северо-запад, в город Вида на море. Сел на то же место, у окна. Сегодня лун нет. Юные кадирские принцы получили бы хорошую, черную ночь для угона скота… и были бы убиты. Им не повезло, что Брин оказался здесь со своими людьми, но невезение может означать смерть.

Джад позволил Сейниону сегодня спасти жизни — другая разновидность дара, и его значение, возможно, выходит за рамки того, что позволено понять человеку. Он сам каждое утро молился, чтобы бог счел его достойным и воспользовался его услугами. Было что-то важное — должно было быть — в том, что он появился в нужный момент, посмотрел на вершину холма и заметил движение в кустах. И пошел туда, не имея на то веских причин, лишь подозревая, что ему послан знак. Это больше, чем он заслуживает, ибо грешен. Тем, что он сделал в минуты горя и в другие тоже. Сейнион повернул голову и посмотрел в окно, увидел звезды в просветах бегущих облаков, снова почувствовал аромат цветов, прямо в ночи за окном.

«Необходимо, как уход ночи. Необходимо, как ночь».

Две утонченные фразы в игре в триаду, затем песня, импровизация на глазах у слушателей. Здесь есть трое молодых людей на пике своего реального существования, возможно, их жизнь имеет большое значение. И двое из них, вероятно, лежали бы мертвыми этой ночью, если бы он задержался в дороге на один день или даже на несколько секунд.

Ему следовало бы встать на колени и снова возблагодарить бога, почувствовать благословение и надежду. И эти чувства были здесь, действительно, но лежали под чем-то другим, более неопределенным, под какой-то тяжестью. Сейнион внезапно ощутил усталость. Годы подкрадываются к тебе, если день длится слишком долго. Он снова открыл письмо, его красная сломанная печать уже слегка раскрошилась.

«Поскольку мы уже некоторое время придерживаемся мнения, что истинный долг короля, помазанника Джада, заключается в поисках мудрости и в том, чтобы служить примером добродетели, и это не менее важный долг, чем укреплять и защищать страну…»

С погашенными лампами света для чтения не хватало, особенно для уже немолодого человека, но Сейнион помнил послание наизусть и больше общался с ним, чем перечитывал написанное. Так человек преклоняет колени перед знакомым образом бога на каменной стене собственной церкви. Или, как пришло ему только что в голову, так можно смотреть на имя и на диск солнца, вырезанные на могильном камне, который навещал столько раз, что их уже и не видишь, а лишь воспринимаешь, задержавшись еще раз до сумерек, а потом и до темноты.

В темноте коридора она тихо постучала, а затем вошла, правильно принимая приоткрытую дверь за приглашение.

— Что? — спросила Энид, ставя на стол высокую свечу. — Все еще одет и не в постели? Я надеялась, что ты меня здесь ждешь.

Он встал, улыбаясь. Она подошла, и они поцеловались, хотя она проявила достаточно доброты и мирно расцеловала его в обе щеки, не более того. Она душилась теми же духами. Сейнион не слишком хорошо знал название этих женских духов, но они тут же подействовали на него. Он внезапно ощутил присутствие кровати. Она сделала это намеренно, понимал он. Он ее очень хорошо знал.

Энид посмотрела на чаши для вина и бутылку с широким горлом.

— Он мне оставил хоть немного?

— Боюсь, не слишком. Возможно, что-то осталось, и есть вода, чтобы смешать с вином.

Энид покачала головой.

— Мне это не слишком нужно.

Она села на стул, который только что освободил ее супруг, отправившись на свидание с неизвестной девушкой, ожидавшей его. При мягком свете она казалась призраком, сидящим возле него, запахом, воспоминаниями о других ночах — и других мирных поцелуях, когда после своего ухода она оставляла совсем не мирное настроение. Его сдержанность, а не ее или даже Брина, так как эти двое установили собственные правила за время этого долгого брака и Сейниону много лет назад дали это понять. Его сдержанность. Женщина, которая очень дорога ему.

— Ты устал, — сказала она после того, как несколько мгновений рассматривала его. — Он получает от тебя лучшее, так как приходит первым, а потом появляюсь я — всегда с надеждой — и нахожу…

— Человека, недостойного тебя?

— Человека, не поддающегося моим угасающим чарам. Я старею, Сейнион. Мне кажется, моя дочь сегодня ночью влюбилась.

Он вздохнул.

— Я отвечу последовательно: нет, и нет, и… возможно.

— Дай мне разобраться. — Он видел, что она удивлена. — Ты наконец поддаешься мне, я еще не старая, на твой взгляд, Рианнон, возможно, влюблена?

Что-то такое было в Энид, что всегда вызывало у него желание улыбнуться.

— Нет, увы, и да, действительно, и, возможно, она влюблена, но молодые всегда влюблены.

— А те из нас, кто не молод? Сейнион, поцелуй меня, пожалуйста. Прошло уже больше года.

Он и правда секунду поколебался, по тем же старым причинам, но затем встал и подошел к сидящей женщине и поцеловал ее прямо в губы. И когда она подняла голову, он, несмотря на непритворную усталость, почувствовал биение своего сердца и быстрый прилив желания. Он отступил назад. Увидел озорное выражение ее лица за секунду до того, как она протянула руку и прикоснулась к его мужскому естеству под одеждой.

Он ахнул, услышал ее смех, и она убрала руку.

— Всего лишь проверяю, Сейнион. Не бойся меня. Что бы ты ни говорил по доброте, наступит ночь, когда я уже не смогу взволновать тебя. В одно из таких посещений…

— В эту ночь я умру, — сказал он, и он говорил серьезно.

Она перестала смеяться и сделала знак солнечного диска, отводя беду.

Или попыталась это сделать. Они услышали во дворе крик. Быстро обернувшись, Сейнион увидел в окне огненную дугу брошенной горящей головни.

Потом он увидел всадников во дворе фермы, и раздались крики.


Алун думал о том, что уже видел таким брата, пусть и не совсем таким. Дей был беспокойным, раздражительным и испуганным. Гриффит, занимавший левую сторону недостаточно широкой кровати, совершил ошибку, пожаловавшись, что Дей бродит в темноте, и получил в ответ сокрушительный поток брани.

— Это несправедливо, — заметил Алун.

Дей резко обернулся к нему, и Алун, лежа на середине кровати (он вытащил короткую соломинку), посмотрел на напряженную, застывшую фигуру брата в темноте.

— Ложись в постель, поспи немного. Она будет здесь и утром.

— О чем это ты говоришь? — осведомился Дей.

Гриффит опрометчиво фыркнул от смеха. Дей шагнул к нему. Алун даже подумал, что брат сейчас ударит их кузена. Этот гнев — вот чем этот раз отличался от прошлых, когда Дей увлекался девушкой. Гнев и страх.

— Неважно, — быстро произнес Алун. — Послушай, если не можешь спать, то в зале наверняка играют в кости. Только не бери с собой все деньги и не пей слишком много.

— Почему ты мне указываешь, что я должен делать?

— Чтобы мы могли немного отдохнуть, — мягко ответил Алун. — Ступай с богом. Выиграй что-нибудь.

Дей поколебался, напряженный силуэт в другом конце комнаты. Затем, бросив еще одно проклятие, он рывком распахнул дверь и вышел.

— Подожди, — тихо сказал Алун Гриффиту. Они ждали, лежа рядом на кровати.

Дверь снова распахнулась.

Дей вернулся в комнату, прошел к своему мешку, схватил кошелек и снова вышел.

— Теперь, — сказал Алун, — можешь назвать его идиотом.

— Он идиот, — произнес Гриффит с чувством и повернулся на бок.

Алан повернулся на другой бок, с твердым намерением уснуть. Но ему это не удалось. Стук в дверь и женский голос из коридора послышались всего через несколько секунд.


По выражению лица Хельды и по быстрым взглядам, которые она бросала на Рианнон, было очевидно, что она встревожена. Их юная кузина бросилась на постель, как только они вчетвером вернулись из зала в ее комнату. Она лежала там, все еще в зеленом платье с поясом, освещенная расточительно большим количеством свечей. Теперь, когда Мередд навсегда переехала к дочерям Джада, Рианнон потребовала соседнюю комнату для других трех женщин. Она выглядела, сказать по правде, действительно больной: ее лихорадило, глаза ярко блестели.

Не обменявшись ни словом, три женщины решили ее развеселить и поэтому не возразили в ответ на ее тут же высказанное требование зажечь огни, как и на следующее пожелание.

Рания обладала самым чистым голосом, в церкви и в пиршественном зале, а Эйрин — самой хорошей памятью. Они вместе вышли в другую комнату, пошептались, а потом вернулись через соединяющую комнаты дверь. Эйрин улыбалась, Рания прикусила губу, как делала всегда перед тем, как петь.

— У меня не слишком хорошо получится, — сказала она. — Мы ведь всего один раз ее слышали.

— Знаю, — ответила Рианнон непривычно мягко, ее голос противоречил ее взгляду. — Но попытайся.

У них не было здесь арфы. Рания пела без аккомпанемента. Правда, пела она хорошо, женский голос в тихой (слишком ярко освещенной) комнате поздней ночью придавал песне другое звучание по сравнению с той же песней, исполненной в зале на закате солнца, когда ее пел для них младший сын Оуина ап Глинна:

Залы Арберта нынешней ночью темны,
В небесах ни одной мы не видим луны,
Я спою вам и после умолкну.
Ночь — неведомый знак,
Ночь — с мечом тайный враг,
Звери бродят и в поле, и в чаще.
Светят звезды над волком, и над совой,
И над прочей всякою тварью живой.
Только спят в безопасности люди
Залы Арберта нынешней ночью темны,
В небесах ни одной мы не видим луны,
Я спою вам и после умолкну
Звезда — долгожданной надежды полна,
Ночью сон пробуждает желанья от сна,
Ночь — ловушка для тайных желаний.
Звезды видят счастливых влюбленных в ночи,
Эхо вздохов во тьме до рассвета звучит,
Ведь не все этой ночью уснули.
Вот загадка таинственных темных часов,
Что с людьми пребывала с начала веков,
И поэтому можем сказать мы:
Это необходимо, как ночи уход,
Это необходимо, как ночь, что грядет,
В этом богом клянусь всемогущим.
Залы Арберта нынешней ночью темны,
В небесах ни одной мы не видим луны,
Я вам спел и теперь умолкаю
Рания застенчиво опустила глаза, закончив петь. Сияющая Эйрин захлопала в ладоши. Хельда, самая старшая из трех, сидела молча, с отрешенным выражением лица. Рианнон через секунду сказала:

— Богом клянусь всемогущим.

Было неясно, повторяет ли она слова песни, или говорит от души… или правда и то и другое. Они смотрели на нее.

— Что со мной происходит? — спросила Рианнон тоненьким голоском.

Две другие девушки повернулись к Хельде, которая уже была замужем и овдовела. Она мягко ответила:

— Тебе нужен мужчина, и это желание тебя сжигает. Это пройдет, дорогая. Правда, это проходит.

— Ты так думаешь? — спросила Рианнон.

И никто из них не мог сравнить этот голос с тем, который обычно отдавал распоряжения им всем — им троим, ее сестрам, всем молодым женщинам в доме и родственникам, — как ее отец отдавал приказы своим воинам.

Это могло быть забавным, это должно было быть забавным, но перемена слишком глубоко ранила, и девушка казалась совсем больной.

— Я принесу тебе вина. — Эйрин встала. Рианнон покачала головой. Ее зеленая шапочка соскользнула.

— Мне не нужно вина.

— Нет, нужно, — возразила Хельда. — Иди, Эйрин.

— Нет, — снова сказала девушка на кровати. — Это не то, что мне нужно.

— Ты не можешь получить то, что тебе нужно, — с насмешкой в голосе сказала Хельда, подходя к кровати. — Эйрин, у меня есть лучшая идея. Иди на кухню, и пускай они приготовят отвар, тот, который мы пьем, когда не можем уснуть. Мы все его выпьем. — Она улыбнулась трем другим женщинам, на десять лет моложе ее. — Слишком много мужчин ночует сегодня в доме.

— Уже слишком поздно? Мы не могли бы позвать его сюда?

— Кого? Певца? — Хельда вздернула брови. Рианнон кивнула, умоляюще глядя на нее. Это было поразительно. Она умоляла, а не приказывала.

Хельда обдумала это. Ей самой ничуть не хотелось спать.

— Не одного, — наконец ответила она. — Вместе с его братом и другим кадирцем.

— Но мне не нужны двое других, — возразила Рианнон, на мгновение становясь самой собой.

— Ты не можешь получить то, что тебе нужно, — снова повторила Хельда.

Рания взяла свечу и пошла за отваром; Эйрин, как более смелую, отправили за тремя мужчинами. Рианнон села на кровати, приложила тыльную сторону ладоней к щекам, потом встала, подошла к окну и открыла его — вопреки всем разумным советам, — чтобы ветерок охладил ее хотя бы чуть-чуть.

— Я нормально выгляжу? — спросила она.

— Это не имеет значения, — ответила Хельда возмутительно спокойно.

— У меня кружится голова.

— Я знаю.

— Я никогда так себя не чувствовала.

— Знаю, — сказала Хельда. — Это пройдет.

— Они скоро придут?


Алун поспешно оделся и пошел искать Дея в пиршественный зал, оставив Гриффита в коридоре вместе с девушкой и свечой. Оба они ничуть не возражали. Они могли бы пойти в женские комнаты за углом и подождать там, но они, казалось, не собирались этого делать.

Он нес арфу в кожаном чехле. Женщина особенно подчеркнула, что дочь Брина ап Хиула хочет видеть певца. Девушка с каштановыми волосами, которая сказала ему это у двери до того, как Гриффит вылез из постели, улыбалась, глаза ее отражали пламя свечи, которую она держала в руке.

Поэтому Алун пошел искать Дея. Нашел его за игрой в кости у стола вместе с двумя их товарищами и тремя людьми an Хиула. Он почувствовал облегчение, увидев, что перед Деем уже лежит кучка монет. Его старший брат хорошо играл в кости, решительно делал ставки и считал и умел быстрым движением кисти бросить кости — любые кости — так, чтобы они падали на короткую сторону чаще, чем можно было ожидать. Если он выигрывает, как обычно, это означает, что он все-таки не слишком выбит из колеи.

Возможно. Один из игроков заметил Алуна в дверях и толкнул Дея. Брат поднял глаза, и Алун поманил его к себе. Дей поколебался, потом увидел арфу. Он встал и пошел через комнату. В ней было темно, только на столах горело две лампы, где мужчины не спали и играли. Большинство тех, кто ночевал тут же, уже спали на лежанках вдоль стен, между ними устроились собаки.

— В чем дело? — спросил Дей. Его голос звучал резко.

Алун старался говорить весело.

— Жаль тебе мешать выигрывать деньги у арбертян, но нас пригласили к леди Рианнон.

— Что?

— Я бы не стал такое выдумывать.

Дей замер. Алун видел это даже в полутьме.

— Нас? Нас всех?

— Всех троих. — Он поколебался. И сказал правду — лучше здесь, чем там: — Она, э, просила взять арфу, как я понял.

— Кто это сказал?

— Девушка, которая за нами пришла.

Короткое молчание. Кто-то громко рассмеялся за столом игроков. Кто-то выругался, один из спящих у стены.

— О, Джад. О, святой Джад. Алун, зачем ты спел эту песню? — спросил Дей почти шепотом.

— Что? — Алун был искренне огорошен.

— Если бы ты не… — Дей закрыл глаза. — Я полагаю, ты не мог ответить, что хочешь спать и тебе не хочется вставать с постели?

Алун прочистил горло.

— Мог. — Этот ответ дался ему с трудом. Дей покачал головой. Снова открыл глаза.

— Нет, ты уже встал с постели, держишь в руках арфу. Та девушка тебя видела. — Тут он еле слышно выругался. Ругательство больше напоминало молитву, чем проклятие, и было адресовано не Алуну, а вообще никому.

Дей поднял обе руки и положил кулаки на плечи Алуна, как иногда делал. Поднял их и опустил, нечто среднее между ударом и объятием. Подержал их там мгновение, затем убрал руки.

— Ты иди, — сказал он. — Я думаю, что не справлюсь с этим. Выйду на воздух.

— Дей?

— Иди, — повторил его брат, почти теряя самообладание. И отвернулся.

Алун смотрел, как он пересек комнату, отодвинул засов тяжелой наружной двери дома Брина ап Хуила, открыл створку и вышел один в ночь.

Какой-то человек встал из-за игорного стола и закрыл за ним дверь на засов. Алун увидел, как один парень из их собственного отряда посмотрел на него; он махнул рукой, и их друг спрятал кошелек Дея и его выигрыш. Алун отвернулся.

И в ту же секунду услышал тревожный, отчаянный крик старшего брата во дворе. Сигнал тревоги, последнее слово, которое прозвучало.

Затем копыта коней забарабанили по твердой земле, раздались воинственные крики эрлингов, вспыхнул огонь, и ночь взорвалась.

Глава 3

Она любопытная и слишком смелая. Всегда была такой, с первого момента своего пробуждения под холмом. Постоянно интересуется другим миром, меньше боится, чем другие, хотя присутствие железа может так же легко высосать из нее все силы, как из всех остальных.

Сегодня ночью в доме на северной опушке леса больше смертных, чем когда-либо раньше; их ауру невозможно не почувствовать. Нет лун, отбрасывающих тень: она вышла посмотреть. По пути прошла мимо зеленого спруога, разозлилась на него, чтобы заставить его прекратить болтовню. Она знала, что он сейчас пойдет и расскажет царице, где она. Неважно, говорит она себе. Им смотреть не запрещено.

Стадо в загоне встревожено. Это первое, что она чувствует. Огни в доме почти все уже погасли и горят только в одном, нет в двух окнах спален и в большом зале за тяжелыми дверьми. Железо на дверях. Смертные спят по ночам, полные страха.

Она чувствует удары копыт о землю к западу отсюда.

И сама пугается раньше, чем видит их. Прискакавшие на лошадях смертные прыгают через забор или проламывают его и попадают во двор дома. Брошены факелы, и выхвачено железо, и оно повсюду, острое, как смерть, тяжелое, как смерть. Она не за этим пришла и чуть не убежала, чтобы рассказать царице и остальным. Но осталась, высоко наверху, не видимая никем искорка в темной листве деревьев.

Более и менее яркие ауры по всему двору фермы. Двери распахиваются, люди выбегают из дома, из овина в темноту, сжимая в руках железо. Много шума, криков, но она умеет отчасти поставить заслон звукам: смертные всегда слишком шумят. Сейчас они дерутся. Возникает ощущение жара, кружится голова, во дворе пахнет кровью. Она чувствует, как ее волосы меняют цвет. Она и раньше такое видела, но не здесь. Воспоминания, далекие, пытаются пробиться к ней в сейчас.

Она чувствует себя больной, истаявшей из-за железа внизу. Прижимается к березе, и дерево дает силу. Продолжает смотреть, уставшая и дрожащая, ей страшно. Нет лун, снова говорит она себе, ее тень или проблеск никто не увидит, если только не найдется смертный, знающий о существовании ее мира.

Она смотрит, как черный конь поднимается на дыбы, бьет копытами бегущего человека, видит, как тот падает. Огонь, одно из отдельных строений уже пылает. Смятение в темноте и мечущиеся фигурки смертных. Дым. Слишком много крови, слишком много железа.

Потом ей в голову приходит другая мысль. И при этой мысли, быстрой и яркой, как светлячок над водой, она ощущает спазм, дрожь возбуждения, похожую на желание, между лопатками, там, где у них всех когда-то были крылья. Она снова дрожит, но уже иначе. Всматривается пристальнее в живых и мертвых среди хаоса во дворе фермы внизу. Да. Да.

Она знает, кто погиб первым. Она умеет это видеть.

Он лежит лицом вниз на изрытой, истоптанной земле. Первый мертвец в безлунную ночь. Он может принадлежать им, если она будет действовать достаточно быстро. Ей необходимо действовать быстро, его душа уже бледнеет, прямо у нее на глазах, она почти исчезла. Так давно к ним не приходил смертный в расцвете лет.

Однако это значит, что придется войти во двор. Там повсюду железо. Кони бьют копытами, почуяв ее, боятся.

Нет лун. Единственное время, когда это можно сделать. Ее не могут заметить. Она повторяет это себе еще раз.

Ни у кого из них больше нет крыльев, никто не умеет летать. Она отпускает дерево, разжимая один за другим пальцы, и идет вперед и вниз. Видит по дороге человека. Он бежит вверх по склону, тяжело дыша. Он так и не узнает, что она здесь, проскользнувшая мимо тень полумира.

* * *
Он должен добраться до своего меча. Дей предупредил их криком, потом крикнул еще раз. Мужчины вскакивали с лежанок, с ревом хватали оружие. Двойные двери распахнулись настежь, и первые из их людей выскочили в ночь. Алун услышал крики эрлингов, ответные крики воинов Брина, увидел своих кадирцев, выбежавших наружу. Но его собственная комната и его меч находились в другом конце коридора, в другом конце. Это ужасно, совсем в другом конце.

Алун бросился бежать со всех ног, с сильно бьющимся сердцем, голос брата звенел у него в ушах, сердце стиснул кулак страха.

Когда он добрался до спальни, Гриффит, которому звуки битвы были так же знакомы, как им всем, уже был готов. Он шагнул вперед, сунул Алуну его клинок молча. Алун бросил арфу, там где стоял; выхватил из ножен меч, бросил и ножны тоже, нахлобучил на голову шлем.

Женщина, которая была с Гриффитом, не молчала и была в ужасе.

— Милостивый Джад! У наших комнат нет охраны. Пошли! Скорее!

Алун и Гриффит переглянулись. Сказать было нечего. Сердце готово разорваться. Они побежали в противоположном направлении, еще дальше по тому же темному коридору; рядом бежала девушка с каштановыми волосами, почему-то держа за руку Алуна, свеча где-то упала. Потом они свернули, скользя на повороте, и по дальнему крылу побежали к женским комнатам.

Прочь от двойных дверей, от сражения во дворе фермы. От Дея.

Девушка, тяжело дыша, указала рукой на дверь. Они ворвались внутрь. Вскрикнула женщина, потом увидела, что это они. Прикрыла рот тыльной стороной ладони, пятясь к столу. Алун быстро окинул взглядом комнату, держа обнаженный меч. Три женщины, одна из них дочь Брина. Две комнаты, соединенные дверью. Он прошел прямо к выходящему на восток окну, которое почему-то оказалось открытым. Протянул руки, чтобы закрыть ставни и заложить их деревянным брусом.

Молот эрлинга разнес в щепки дерево, разбил подоконник и чуть не сломал протянутую руку Алуна, словно лучинку. Закричала женщина. Алун ткнул мечом в разбитое окно, ничего не видя в темноте. Услышал стон боли. Кто-то издал громкий предостерегающий крик; он с силой повернул меч и дернул его назад. Над окном нависли копыта коня, ударили в уже разбитую оконную раму, и она провалилась внутрь, — а затем какой-то человек влетел через окно прямо в комнату.

Гриффит бросился к нему с проклятием, но его выпад отразил круглый щит, и юноша едва увернулся от последовавшего удара топором.

Женщины попятились назад, с криками Алун встал рядом с кузеном, но ему тут же пришлось резко обернуться назад, так как второй мужчина в ревом ввалился в окно с молотом в руке. Они вычислили, где находятся женщины. Эрлинги. Здесь. Кошмар в безлунную ночь; в ночь, созданную для нападения.

Но что они делают так далеко от моря? Почему здесь? Это невозможно было объяснить. Сюда их дружины обычно не добирались.

Алун обрушил меч на второго нападавшего, но его удар был отбит с сокрушительной силой. Отлетевшие щепки поранили его до крови, и эрлинга тоже. Алун отступил назад, заслоняя женщин. Услышал звон оружия, топот сапог у себя за спиной, а затем слова, которые так жаждал услышать.

— Бросайте оружие! Вас двое, нас пятеро и сейчас будет больше.

Алун бросил взгляд назад, увидел одного из командиров Брина, мужчину, почти такого же могучего, как эрлинги. «Слава Джаду за его милосердие!» — подумал он. Командир говорил на языке англсинов, но медленно. Этот язык ближе к языку эрлингов, они должны понять.

— Возможно, за вас дадут выкуп, — продолжал воин Брина, — если кому-то нужны. Если тронете женщин, умрете лютой смертью сегодня ночью и будете желать смерти еще до того, как она придет.

Позже Алун решил, что эти слова были ошибкой.

Потому что, услышав их, первый эрлинг мгновенно, с быстротой кота, проскользнул по полной людей комнате, схватил Рианнон мер Брин и выдернул ее из кучки других женщин. Это именно она криком предупредила Алуна и заставила его отскочить от окна. Эрлинг держал ее перед собой, как щит, заломив ей руку за спину и прижав лезвие топора к ее горлу. Алун хотел выругаться, но у него перехватило дыхание.

Одна из женщин упала на колени. Теперь в комнате толпилось множество людей, пахло потом и кровью, грязью и глиной со двора. Они слышали снаружи звуки боя, собаки захлебывались лаем, скот мычал и метался по загону. Кто-то закричал, затем крик оборвался.

— Выкуп, говоришь? — прорычал эрлинг. У него была светлая борода, он носил доспехи. Глаза сверкали из-под железного шлема с длинным щитком для носа. — Нет. Не так. Вы сейчас бросите оружие. Или я отрежу ей грудь. Хотите посмотреть? Не знаю, кто она, но одежда красивая. Резать?

Командир Брина шагнул вперед.

— Я сказал, брось оружие!

Тишина, напряженная, как натянутая тетива. У Алуна пересохло во рту, словно в нем было полно пепла. Дей во дворе. Дей во дворе. Он все время был там один.

— Пускай он это сделает, — сказала Рианнон, дочь Брина ап Хиула. — Пускай он это сделает, а потом убейте его за меня.

— Нет! Послушай меня, — быстро вмешался Алун. — Здесь больше пятидесяти воинов. Не может быть, чтобы столько людей участвовало в вашем набеге. Ваш ярл совершил ошибку. Вы проиграете. Послушай! Тебе некуда идти. Решай свою судьбу здесь.

— Я ее решу, когда мы сядем на корабль, — прохрипел тот. — Ингавин ждет своих воинов.

— А его воины убивают женщин?

— Сингаэльских шлюх — убивают.

У одного из стоящих за спиной Алуна вырвался сдавленный звук. Рианнон стояла с заведенной за спину рукой, лезвие топора дрожало у ее горла. Алун видел страх в ее глазах, но в ее словах не слышалось страха.

— Так умри за эту сингаэльскую шлюху. Убей его, Шон! Сделай это!

Топор, схваченный у самого лезвия, шевельнулся. На зеленом платье с высоким воротом появился надрез, у ключицы выступила кровь.

— Милостивый Джад! — простонала стоящая на коленях женщина.

Мгновение никто не двигался, никто не дышал. А затем второй эрлинг, тот, что влез в окно, с грохотом бросил свой щит.

— Брось ее, Свен. Мне уже приходилось бывать у них в плену.

— Будь женщиной для сингаэлей, если хочешь! — огрызнулся человек по имени Свен. — Ингавин ждет меня! Бросайте оружие, или я разрублю ее на куски!

Алун, глядя в его светлые, дикие глаза, слыша безумие боя в голосе, медленно положил свой меч.

По телу девушки текла кровь. Он увидел, как она смотрит на него. Он думал о Дее, оставшемся снаружи, о том предостерегающем крике перед тем, как застучали копыта и появился огонь. Совсем без оружия. Сердце его рыдало, ему хотелось убивать, и он пытался найти в себе силы для молитвы.

— Делай, как я, — сказал он Гриффиту, не поворачивая головы.

— Не надо! — шепотом, но очень ясно произнесла Рианнон.

Гриффит посмотрел на нее, на Алуна, а потом бросил свой клинок.

— Он ее убьет, — сказал Алун стоящим сзади людям, не оборачиваясь. Он не отрывал глаз от девушки. — Пусть покончат с его товарищами во дворе, а потом мы разберемся с этими двумя. Им отсюда некуда идти, для них нет места на земле Джада.

— Тогда он ее действительно убьет, — сказал человек по имени Шон и шагнул вперед, не выпуская меча. Смерть была в его голосе и застарелая ярость.

Топор снова шевельнулся, на зеленой ткани появилась еще одна прореха, вторая яркая полоска крови на белой коже. Одна из женщин всхлипнула. Не та, которую захватили, хотя Рианнон теперь прикусила губу.

Они стояли так целое мгновение. Такое же долгое, как то, которое предшествовало сотворению мира Джадом. Затем взлетел молот.

Желтобородый эрлинг носил на голове железный шлем, иначе его голова от этого удара смялась бы, как спелый фрукт. Все равно звук удара в переполненной комнате на таком близком расстоянии получился тошнотворным. Мужчина обмяк, словно кукла, набитая соломой: он умер еще до того, как его тело ударилось о землю. Топор упал, не причинив вреда.

Алуну показалось, что никто в комнате еще несколько секунд не дышал. Это след смерти, подумал он. Слишком много людей. Здесь, в комнате. Такие вещи должны происходить… под открытым небом или под парусом корабля.

Женщина, в покоях которой все произошло, стояла на месте, не двигалась. Летящий молот просвистел так близко, что задел ее волосы. Теперь руки у нее были опущены, и никто не держал у ее горла топор. Алун видел две струйки крови на ее платье, раны на шее и у ключицы. Он увидел, как она медленно вдохнула воздух. Ее руки дрожали. Больше никаких признаков. Смерть прикоснулась к ней и отвернулась. Можно и задрожать чуть-чуть.

Он повернулся к эрлингу, который метнул молот. Рыжеватая борода с проседью; длинные волосы выбились из-под шлема. Не молодой человек. Его бросок, если бы он хоть чуть-чуть отклонился от цели, убил бы дочь Брина, размозжив ей череп. Этот человек оглядел их всех, потом вытянул пустые руки.

— Все мужчины — глупцы, — произнес он на языке англсинов. Они могли его понять. — Боги дали нам мало мудрости, одним меньше, чем другим. Этот человек, Свен, разозлил меня, должен признаться. Мы все уйдем к нашим богам, так или иначе. Незачем спешить туда. Он убил бы девушку и погубил бы нас обоих. Глупо. За меня вам не дадут большого выкупа, но все равно сдаюсь вам обоим и этой леди. — Он перевел взгляд с Алуна на Шона, стоящего у него за спиной, затем на Рианнон мер Брин.

— Убить его, госпожа? — мрачно спросил Шон. В его голосе слышалось желание это сделать.

— Да, — сказала женщина с каштановыми волосами, все еще стоящая на коленях. Другую, как заметил Алун, только что стошнило в дальнем конце комнаты.

— Нет, — возразила Рианнон. Ее лицо было смертельно бледным. Она так и не шевельнулась. — Он сдался. Спас мне жизнь.

— А что бы, по-твоему, он сделал, если бы их здесь было больше? — хриплым голосом спросил Шон. — Или если бы нас сегодня оказалось в этом доме меньше, помилуй Джад? Ты думаешь, что до сих пор оставалась бы одетой и на ногах? — У Алуна только что промелькнула та же мысль.

Они говорили на языке сингаэлей. Эрлинг перевел взгляд с одного на другого, затем рассмеялся и заговорил на их собственном языке, с сильным акцентом. Он уже совершал набеги на эти места; он сказал им об этом. Он уже не молод.

— Ее бы забрал себе Миккель, и только он виноват в том, что мы ушли так далеко от кораблей. Или его брат, что было бы еще хуже. Они сорвали бы с нее одежду и взяли на глазах у всех нас, как я полагаю. — Он взглянул на Алуна. — Потом они изобрели бы какой-нибудь жестокий способ убить ее.

— Почему? Почему так? Она же… просто женщина. — Алуну необходимо было уйти из этой комнаты, но также необходимо было понять. А в глубине души он боялся идти туда. Весь мир, вся его жизнь могут навсегда измениться, когда он выйдет наружу. А пока он здесь, в этой комнате…

— Это дом Брина ап Хиула, — ответил эрлинг. — Так нам сказал наш проводник.

— И что? — спросил Алун. У них был проводник. Он это запомнил. И знал, что арбертяне тоже запомнят.

Он видел, как осторожно дышит Рианнон. Не глядя ни на кого. Она так и не вскрикнула, подумал он, кроме того раза, когда конь разбил окно.

Эрлинг снял свой железный шлем. Его рыжие волосы приклеились к черепу, падали прямыми прядями на плечи. Лицо покрыто шрамами, нос сломан.

— Миккель Рагнарсон вместе с братом привел нас сюда. С единственной целью, хоть я и пытался его отговорить от имени тех из нас, кто приплыл сюда за добычей. Он — сын Рагнара Сигурсона и внук Сигура, которого мы звали Вольганом. Это месть.

— О, Джад! — воскликнул Шон. — О, Джад и все великомученики! Брин вышел из дома, когда они налетели! Бежим!

В этот момент Алун уже подобрал свой меч, повернулся, протиснулся мимо остальных и помчался со всех ног по коридору к двойным дверям. Отчаянный крик Шона донесся до него сзади.

А он пока еще никого не убил, пришло ему в голову. Потребность убивать нарастала в нем вместе с ужасом.


Ужас улетучился, как дым на ветру, как только Алун выбежал за дверь и увидел то, что предстало его глазам. Эта картина оставила за собой нечто вроде пустоты: пространство, ничем не заполненное. Собственно говоря, он был совершенно уверен, с того момента, как услышал первый крик Дея… Но есть знание… и знание.

Схватка закончилась. Эрлингов было слишком мало, чтобы справиться с находящимся здесь отрядом Брина и кадирцами. Этот налет явно планировался как нападение на удаленный хутор, на большой, специально выбранный дом, но все равно он затевался с целью убить Брина ап Хиула, а не как стычка с его отборными воинами. Кто-то совершил ошибку, или ему крупно не повезло. Алун сказал это самому себе, про себя. Еще до того, как выбежал во двор и увидел тело, лежащее недалеко от распахнутой двери. Совсем недалеко.

Он остановился. Другие бежали мимо него. Они походили на странно далекие, смутные, какие-то размытые тени. Принц стоял совершенно неподвижно, потом с усилием, потребовавшим от него ужасного напряжения, словно его тело стало неподъемным, снова двинулся вперед.

У Дея не было никакого оружия, кроме ножа за поясом, когда он вышел из дома, но теперь у него в руке был зажат меч эрлинга. Он лежал вниз лицом на истоптанной траве, в грязи, рядом с мертвым всадником. Алун подошел к тому месту, где он лежал, встал на колени в грязь и положил свой меч. Снял шлем и положил его на землю, а затем, помедлив еще секунду, перевернул брата и посмотрел на него.

«Недешево он продал жизнь» — пелось в «Плаче по Сейситу». В песне, которую пели все скальды в то или иное время в залах трех провинций в те зимние ночи, когда люди тоскуют по пробуждению весны, а души и кровь молодых загораются при мысли о великих подвигах.

Удар топора, убивший Дея, был нанесен сзади и сверху, всадником. Алун видел это при свете факелов, которые теперь горели во дворе. Его кровь и душа не загорелись. Он держал на руках искалеченное тело того, кого так сильно любил. Душа его была… в другом месте. Теперь он должен помолиться, подумал Алун, произнести знакомые, нужные слова. Он не смог их даже вспомнить. Он чувствовал себя странно, его словно придавило горе, и хотелось плакать.

Но еще не время. Еще не все кончено. Он все еще слышал крики. Во дворе, невдалеке, еще находился вооруженный эрлинг. Он стоял в полукольце из воинов-арбертян и спутников самого Алуна, прижавшись спиной к двери одной из построек и приставив меч к шее почти обнаженного человека.

Алун увидел, что пленником был Брин ап Хиул и его держали — по немыслимой иронии — точно так же, как несколько минут назад его дочь.

Священники в храмах учили (и священные тексты, для тех, кто умел читать), что Джад, бог Солнца, ведет по ночам битву под миром за своих детей, что он не такой жестокий и непостоянный, как боги язычников, забавляющиеся смертными людьми.

Сегодня так не подумаешь.

Кони без всадников, носящиеся по двору среди трупов; слуги, гоняющиеся за ними, пытающиеся ухватить поводья. Крики раненых. Кажется, пожар потушили всюду, кроме одного сарая, догорающего в противоположном конце двора, возле него гореть было больше нечему.

Более пятидесяти воинов ночевало здесь сегодня, с оружием и доспехами. Северяне не могли этого знать или ожидать. Им не повезло.

Эрлинги убежали, или были взяты в плен, или убиты. Кроме одного, который сейчас держал Брина, и ему некуда было бежать. Алун не знал, что ему надо делать, но он намеревался что-нибудь сделать.

«Ты иди. Не думаю, что я с этим справлюсь». Не тот голос, не тот брат, которого он знал всю свою жизнь. И в качестве последнего слова — приказ, вырвавшийся у него: «Иди!»

В самом конце он отослал Алуна прочь. Как этот миг мог стать их последним общим мигом в господнем мире? В той жизни, которую Алун прожил вместе с братом с самого своего рождения?

Алун осторожно опустил голову Дея, поднялся с грязной земли и зашагал по направлению к освещенному факелами полукругу людей. Кто-то что-то говорил: он еще находился слишком далеко, чтобы услышать. Увидел, что Шон, Гриффит и другие уже там, двое из них держали большого рыжебородого эрлинга. Он посмотрел на кузена, потом отвел глаза: Гриффит видел, как он стоял на коленях возле Дея, так что он знал. Он опирался на меч, воткнутый клинком в землю, и похоже было, что ему тоже хочется опуститься на эту темную, истоптанную траву. Они росли вместе, все трое, с самого детства. Оно не так уж далеко ушло.

Рианнон мер Брин тоже находилась во дворе, рядом с матерью, которая стояла прямо, как мраморная колонна с Родиаса, недалеко от полукруга мужчин, и смотрела на своего плененного мужа сквозь дым и языки пламени.


Он увидел младшего сына Оуина — теперь единственного сына Оуина, горе в мире Джада, — который слишком быстро шел к остальным с мечом в руке, и понял, что в нем происходит. Горе может действовать как яд. Сейнион быстро двинулся вперед наискосок, чтобы перехватить его. Необходимая жизнь все еще лежала на чаше весов. Было слишком темно, чтобы видеть выражения лиц, но иногда можно прочесть намерения человека по тому, как он двигается. Вокруг них во дворе была смерть, и смерть была в том, как сын правителя сингаэлей шел вперед.

Сейнион пустился почти бегом, окликнул его по имени. Алун продолжал идти. Сейниону пришлось догнать его, положить ладонь на руку молодого человека, и в награду за свои усилия он получил в ответ взгляд, обдавший его холодом.

— Помни, кто ты такой! — резко произнес священник намеренно холодным тоном. — И что здесь произошло.

— Я знаю, что здесь произошло, — ответил мальчик. Он все еще был отчасти мальчиком, хотя с сегодняшней ночи — наследником отца. И от этого события могут разойтись круги. Дети королей имеют большое значение в мире Джада.

— Еще ничего не кончилось. Жди и молись. Этот человек с мечом — внук Вольгана.

— Я так и думал, — ответил Алун аб Оуин мрачным голосом, который сам по себе был горем для священника. — Мы еще в доме узнали, что он — их предводитель. — Он сделал вдох. — Я убью его.

Есть слова, которые полагается произнести в ответ на это по правилам религии, и Сейнион их знал, он даже сам написал некоторые из них. Но слова, которые прошептал в ответ верховный священнослужитель сингаэлей, оплот и символ веры своего народа, среди оранжевого мерцания факелов и черного дыма, были:

— Еще не время, мой дорогой. Ты пока не можешь его убить. Скоро, надеюсь.

Алун взглянул на него, на секунду застыл, потом кивнул головой один раз. Они прошли вместе вперед, к полукругу мужчин, и успели как раз вовремя, чтобы увидеть то, что там случилось.

* * *
Отобранный меч первым обрушился на упавшего налетчика, но топор второго эрлинга сзади и сверху убил сингаэля. Она затаилась у забора, дожидаясь, когда от этих погибших отойдут вооруженные железом живые — тот, который опустился на колени рядом с одним из них, встал и зашагал прочь. Теперь можно подойти, поспешно, чтобы не дать страху одолеть себя, и забрать душу мертвого для царицы.

Безлунная ночь. Только в безлунную ночь.

Когда-то было иначе, легче, но когда-то они также могли летать. Она кладет ладони на тело и произносит слова, которым их всех учили, произносит их впервые, и — да, вот! — видит, как его душа поднимается из крови, от земли на ее зов.

Душа парит, поворачивается, плывет под случайным дуновением ветерка. Дитя полумира, фея приходит в бурный восторг, волнуется, ее волосы меняют цвет, снова и снова, тело трепещет от возбуждения, даже среди ужаса из-за подкованных копыт и присутствия железа, которое делает ее слабой и даже может убить.

Она наблюдает, как душа, которую она взяла для своей повелительницы, всплывает над распростертым телом убитого смертного, как в нерешительности поворачивается, бесплотная, не вполне принадлежащая еще ее миру, но это все впереди, все впереди. Она не ожидала, что ее охватит такое сильное желание. Но дух воина принадлежит не ей, а царице.

Полупрозрачное облачко снова совершает полный оборот в воздухе, поднимается выше, затем опять медленно опускается вниз, прикасается к земле, уже обретая форму. Оглядывается вокруг, видит — нет, еще не вполне видит, — а затем поворачивает на юг и удаляется. Его притягивает к лесу, словно к полузабытому дому.

Вскоре он явится перед ними всеми в лесу, новоявленный обитатель их мира, и царица увидит и полюбит его. А добывшая душу, когда присоединится к остальным под звездами, ощутит благосклонность царицы как награду за свой поступок, и радость коснется ее сердца, как серебристый лунный свет прикасается к озерам в ночи и зажигает их.

Сегодня нет лун. Дар, который ей достался, эта гибель смертного в темноте, да еще такого красивого.

Она оглядывается, не видит никого поблизости и уходит с этого двора, от железа и смертных, живых и мертвых, перепрыгивает через забор, идет вверх по склону. Она становится сильнее, оставляя позади мечи и доспехи, сама легкая, как светлячок. Останавливается у гребня холма, чтобы посмотреть назад, вниз. Она всегда смотрит, когда оказывается поблизости от них. Ее притягивает эта иная, смертная половина мира. Это случается среди фей, она не единственная. Об этом рассказывают истории.

Аура у тех, что внизу, для нее ярче факелов: гнев, горе, страх. Она находит все это, впитывает в себя, пытается отделить одно от другого и понять. Смотрит вниз с ветки той же березы, что и раньше, держась за нее, как и раньше. Двое очень крупных мужчин стоят в середине круга; один приставил железо к горлу другого, к тому, что выскочил из маленькой постройки и взревел, требуя оружие. Это ее испугало, кипящая ярость в его голосе. Но разбойник увидел его раньше, чем его собственные воины успели подбежать к нему, и прижал мечом к стене. Не убил. Сначала она не поняла почему, но теперь понимает. Или ей кажется, что понимает: другие подбегают и застывают, как скульптуры, подбегают следующие, собирается много людей, и теперь все стоят, как каменные, окружив светом факелов двух мужчин.

Один из двоих боится, но не тот, на которого она могла бы подумать. Она не очень-то хорошо понимает смертных. Они живут в другом мире.

Теперь стало тихо, бой окончен для всех, кроме этой группы, и еще есть кое-что, о чем те, внизу, не узнают. Она слушает. Ей всегда нравилось слушать и наблюдать.

* * *
— Поймите меня, — снова повторил эрлинг на своем языке. — Я убью его, если кто-нибудь пошевелится!

— Так сделай это! — огрызнулся Брин ап Хиул. Он стоял босиком в траве, и только серая нижняя туника прикрывала его большой живот и тяжелые бедра. Другой выглядел бы смешным, подумал Сейнион. Но не Брин, даже с приставленным к горлу мечом. Левая рука эрлинга плотно сжимала в кулаке его тунику, стянутую на спине.

— Мне нужен конь и клятва вашему богу, что мне позволят проехать к нашим ладьям. Клянитесь, не то он умрет! — Его голос был высоким, почти пронзительным.

— Один конь? Фу! Ты оставляешь здесь дюжину людей, которыми командовал! Ты оскверняешь землю своим дыханием! — Брин дрожал от ярости.

— Дюжину коней! Мне нужна дюжина коней! Или он умрет!

— Давай! — снова взревел Брин. — Никто не даст тебе такой клятвы! Никто не посмеет!

— Я его убью! — взвизгнул эрлинг. Сейнион видел, как у него трясутся руки. — Я — внук Сигура Вольгансона!

— Так сделай это! — завопил в ответ Брин. — Ты, кастрированный трус! Сделай это!

— Нет! — крикнул Сейнион. Он шагнул вперед в круг света. — Нет! Друг мой, помолчи во имя Джада. Тебе не дано разрешения покинуть нас!

— Сейнион! Не давай эту клятву! Не надо!

— Я ее дам. Ты нам необходим.

— Он этого не сделает. Он трус. Убей меня и умри вместе со мной, эрлинг! Отправляйся к своим богам. Твой дед уже воророл бы мне брюхо, как рыбе! Он бы меня прикончил! — В его голосе звучала раскаленная ярость, близкая к безумию. Он брызгал слюной.

— Ты убил его! — оскалился эрлинг.

— Я это сделал! Сделал! Я отрубил ему руки, вскрыл ему грудную клетку, ел его окровавленное сердце и смеялся! Так заруби меня сейчас, и пускай они сделают то же самое с тобой!

Сейнион закрыл глаза. Снова открыл.

— Этою нельзя допустить. Слушай меня, эрлинг! Я — верховный священнослужитель сингаэлей. Слушай меня! Я клянусь святым Джадом, богом Солнца…

— Нет! — взревел Брин. — Сейнион, я запрещаю…

— …что тебе не причинят вреда, когда ты отпустишь…

— Нет!

— …этого человека, и тебе позволят…

Маленькая дверца строения — это была пивоварня — с грохотом распахнулась, прямо за спиной двух мужчин. Эрлинг вскинулся, будто нервный конь, испуганно оглянулся через плечо, выругался.

И умер. Брин ап Хиул в тот момент, когда его враг полуобернулся, нанес сильный удар локтем назад и вверх в незащищенное лицо под носовым выступом шлема, разбив ему губы. Потом отпрыгнул в сторону, уходя от последовавшего выпада меча. Меч всего лишь оцарапал ему бок, не более того. Он быстро шагнул назад, повернулся…

— Держи!

Сейнион увидел летящий при свете факелов меч. Нечто прекрасное было в этом полете и нечто ужасное. Меч Алуна аб Оуина Брин поймал у рукояти. Сейнион увидел, как его старый друг улыбнулся, словно волк зимой, кадирскому мальчику, который бросил оружие. «Я ел его сердце».

Он этого не делал. Но мог сделать, таким он был в тот день. Сейнион помнил тот бой. То была схватка гигантов, они столкнулись на скользком от крови поле битвы у моря. В сражении ярость охватывала Брина, как охватывала эрлингов, верящих в Ингавина: безумие войны, пожирающее душу. «Если ты стал тем, с кем сражался, то кем ты был?» Неподходящая ночь для подобной мысли. Здесь, среди факелов, когда хорошие люди лежат мертвыми на холодной земле.

— Он дал клятву! — булькнул эрлинг, выплевывая зубы. Кровь текла из разбитых губ, все его лицо было в крови.

— Да проклянет тебя Джад, — ответил Брин. — Здесь погибли мои люди. И мои гости. Да сгниет твоя нечистая душа! — Он замахнулся, босой, полуголый. Кадирский клинок в его руке сверкнул. Эрлинг хотел парировать удар. Это был молодой мужчина в доспехах, крупный, мускулистый, в расцвете сил.

Был. Сокрушительный удар обрушился на него, словно лавина с горной вершины, прорвался сквозь запоздавший парирующий удар и так глубоко вонзился в шею между шлемом и нагрудной пластиной, что Брину пришлось потом упереться ногой в упавшего человека, чтобы выдернуть меч обратно.

Он отступил назад, медленно огляделся, играя мышцами шеи и плеч, медведь в кольце огней. Никто не шевельнулся. Не произнес ни слова. Брин тряхнул головой, словно для того, чтобы очистить ее, освободиться от ярости, прийти в себя. Он повернулся к двери пивоварни. Там стояла девушка, в тунике без пояса, с распущенными для постели черными волосами. Брин посмотрел на нее.

— Смелый поступок, — тихо произнес он. — Пусть все мужчины это знают.

Она прикусила нижнюю губу, дрожа. Сейнион старательно избегал смотреть туда, где стояла Энид рядом со старшей дочерью. Брин повернулся кругом. Сделал к нему один шаг. Потом второй. Остановился прямо против священника, широко расставив ноги на собственной земле.

— Я бы тебя никогда не простил, — сказал он через секунду.

Сейнион посмотрел ему в глаза.

— Ты должен был остаться в живых, чтобы меня не простить. Я сказал правду: тебе не дано разрешения уйти от нас. Ты все еще необходим.

Брин тяжело дышал, из его души не ушла бушевавшая в ней ярость, его широкая грудь вздымалась, не от усталости, но от силы его гнева. Он посмотрел на юного кадирца за спиной Сейниона. И взмахнул мечом.

— Благодарю тебя, — сказал он. — Ты действовал быстрее моих людей.

Сын Оуина ответил:

— Не стоит благодарности. По крайней мере, мой меч в крови, пусть им сражался другой. Я сегодня ночью ничего не сделал, только поиграл на арфе.

Брин секунду смотрел на него сверху вниз, с высоты своего огромного роста. Сейнион видел, что из его левого бока струится кровь, туника там была порвана; казалось, он этого не замечал. Брин отвел взгляд в темноту двора, на запад. Скот все еще мычал в своем загоне.

— Твой брат мертв?

Алун кивнул головой, неохотно.

— Позор моей жизни, — сказал Брин ап Хиул. — Он был гостем в моем доме.

Алун не ответил. Его дыхание, напротив, было поверхностным, стесненным. Сейнион подумал, что ему необходимо дать вина, срочно. Забвение на одну ночь. Молитва будет потом, утром, с появлением божьего света.

Брин нагнулся, вытер клинок с обеих сторон о черную траву и отдал его Алуну. Повернулся снова к пивоварне.

— Мне нужна одежда, — сказал он. — Вы все, мы займемся…

Он замолчал, увидев перед собой жену.

— Мы займемся мертвыми и сделаем, что сможем, для раненых в зале, — быстро произнесла Энид. — Тем из живых, кто так доблестно сражался, раздадут эль. — Она бросила взгляд через плечо. — Рианнон, пусть на кухне согреют воды и приготовят ткань для повязок. Принеси все мои травы и лекарства, ты знаешь, где они. Все женщины должны прийти в зал. — Она снова повернулась к мужу. — А ты, мой господин, будешь сегодня, и завтра, и на следующий день просить прощения у Кары. Вероятно, ты напугал эту юную девушку до смерти, больше любого эрлинга, когда она пришла сюда за элем для игроков в кости и обнаружила тебя спящим в пивоварне. Если захочешь провести летнюю ночь на воздухе, господин мой, впредь выбирай другое место, когда у нас гости.

Тут Сейнион полюбил ее еще сильнее, чем прежде.

И не он один. Брин наклонился и поцеловал жену в щеку.

— Мы слышим и повинуемся, моя госпожа, — ответил он.

— Из тебя течет кровь, как из жирного борова, пронзенного копьем, — сказала она. — Пусть тебя перевяжут.

— Можно мне сначала принять хоть сколько-нибудь пристойный вид, надеть штаны и сапоги? — спросил он. — Пожалуйста.

Кто-то рассмеялся, освобождаясь от напряжения.

Кто-то сделал очень быстрое движение.

Шон, с некоторым опозданием, вскрикнул. Но рыжебородый эрлинг уже вырвался из рук, державших его, и, выхватив щит у одного из воинов — не меч, — прорвался сквозь кольцо вокруг Брина и его жены.

Он повернулся к ним спиной, глядя вверх, в сторону юга, и поднял щит. Шон колебался, сбитый с толку. Сейнион резко повернулся кругом к склону, поросшему деревьями. Но ничего там не увидел в черноте ночи.

Затем услышал, как стрела ударила в поднятый щит.

— Вон он бежит! — произнес эрлинг на языке сингаэлей, очень четко.

Он указал рукой. Сейнион, у которого было хорошее зрение, ничего не увидел, но Алун аб Оуин воскликнул:

— Я его вижу! На том кряже, где мы были сегодня! Он бежит вниз, в другую сторону.

— Не трогайте стрелу! — услышал Сейнион. Он обернулся. Могучий эрлинг, уже не молодой человек, с сединой в волосах и в бороде, осторожно положил Щит. — И даже древко, имейте в виду.

— Яд? — Это спросил Брин.

— Всегда.

— Значит, ты знаешь, кто это был?

— Ивар, брат этого. — Он кивнул головой в сторону лежащего на траве эрлинга. — С самого рождения у него черная душа, и он трус.

— Этот был храбрым? — Брин прорычал эти слова.

— Он был здесь с мечом, — ответил эрлинг. — А другой использует стрелы и яд.

— А эрлинги, должно быть, слишком храбрые для этого, — ледяным тоном произнес Брин. — Нельзя изнасиловать женщину с луком и стрелами.

— Можно, — спокойно отозвался эрлинг, глядя ему в глаза.

Брин шагнул к нему.

— Он спас тебе жизнь! — быстро вмешался Сейнион. — Или Энид.

— Он покупал собственную жизнь, — огрызнулся Брин.

Эрлинг расхохотался.

— Это правда, — сказал он. — Пытался, во всяком случае. Спроси у кого-нибудь, что произошло в доме.

Но прежде, чем кто-нибудь успел ответить, они услышали другой звук. Стук копыт. Сейнион быстро обернулся. Один из коней эрлингов пронесся через двор, перепрыгнул через забор. Сейнион, увидев всадника, крикнул ему вслед, без всякой надежды.

Алун аб Оуин, преследуя врага, которого вряд ли увидит или найдет, исчез почти сразу же на темной тропинке, огибающей вершину холма.

— Шон! — позвал Брин. — Шестерых людей. За ним!

— И для меня коня! — крикнул Сейнион. — Это наследник Кадира, Брин!

— Я знаю. Ему хочется кого-нибудь убить.

— Или быть убитым, — произнес рыжебородый эрлинг, с интересом наблюдая за происходящим.


Стрелок из лука значительно опередил его, и на его стрелах был яд. На тропинке среди деревьев стояла угольно-черная темнота. Алун не знал коня эрлингов, на которого вскочил, и этот конь совсем не знал леса.

Конь перепрыгнул через ограду, приземлился, принц пришпорил его, посылая вперед. Копыта застучали вверх по тропинке. У него имелся меч, его шлем остался в грязи рядом с Деем, не было факела, но он чувствовал в душе такое равнодушие, как никогда раньше. Ветка, нависшая над тропинкой, ударила его в плечо, он покачнулся в седле. И застонал от боли. Он знал, что его поступок совершенно безумен.

Он старался соображать как можно быстрее. Стрелок из лука должен появиться внизу, у подножия холма, почти наверняка — в том месте, куда они добрались сегодня днем вместе с Сейнионом. Эрлинг убегает, его должна ждать лошадь. Он предвидит погоню и поэтому направится назад, в лес, а не прямо по тропинке к основной дороге на запад.

Алун хлестнул коня на повороте. Он скачет слишком быстро. Очень возможно, конь сломает ногу о пенек или о валун, а Алун вылетит из седла и сломает шею. Он прильнул к гриве и ощутил дуновение ветра, когда очередная ветка пронеслась у него над головой. У него за спиной осталось мертвое тело, на истоптанной земле во дворе дома, среди чужих людей. Он думал о матери и отце. Здесь таилась другая темнота, чернее этой ночи. Он мчался вперед.

Единственное, что хорошо в безлунном небе, — это то, что стрелку из лука тоже непросто найти дорогу и ясно увидеть Алуна, если тот приблизится на достаточно близкое расстояние для выстрела. Алун добрался до развилки, где склон выходил к тропе на юго-запад. Вспомнил, как еще сегодня днем взбирался по ней вместе с Деем, а потом они оба спускались вниз со священником.

Он вздохнул и съехал с тропы в этом месте, без колебаний углубившись в лес.

Но дальше на коне двигаться было невозможно. Выругавшись, Алун натянул повод, остановил коня и прислушался в темноте. Услышал — хвала Джаду! — какой-то шум в листве, слева, не слишком далеко. Его могло издавать животное. Но он в этом сомневался.

Дернул за повод, посылая коня вперед, теперь уже осторожно, выбирая дорогу, достал меч. Подобие тропинки, не более того. Его глаза постепенно приспосабливались, но света почти совсем не было. Стрела могла прикончить его, легко.

Подумав об этом, Алун спешился. Обвязал повод вокруг ствола дерева. Его волосы стали скользкими от пота. Он снова услышал шум — немного дальше. Это не животное. Человек, не имеющий привычки бесшумно ходить по лесу, по незнакомому лесу, вдали от моря, в страхе перед погоней, после набега, который закончился полным провалом. Алун сжал меч и двинулся следом.

Он тут же наткнулся на четырех эрлингов, слишком быстро, раньше, чем был готов к этой встрече. Он пробирался среди берез, внезапно выскочил на маленькую прогалину и увидел их: тени, двое упали на колени, чтобы перевести дух, один привалился к стволу, четвертый стоял прямо перед ним, глядя в противоположную сторону.

Алун убил его сзади, не остановился, отбил меч второго, прислонившегося к дереву, схватил его и вместе с ним повернулся, прикрываясь им.

— Бросайте мечи, вы, оба! — рявкнул он стоящим на коленях.

«Триада, — вдруг подумал он, вспомнив, как держали Рианнон, а потом Брина. — В третий раз за эту ночь». Мысль промелькнула быстро, как разящий меч.

Он помнил, что произошло с двумя другими, которые держали своих пленников таким же образом, и еще не успев додумать эту мысль, уже сменил схему действий. Он убил человека, которого использовал в качестве щита, с силой оттолкнул его прочь, и тот упал на землю. Теперь он стоял один, лицом к лицу с двумя эрлингами на прогалине в лесу.

Он никогда прежде никого не убивал. Двое за несколько секунд.

— Бросайте! — крикнул он стоящим перед ним людям. Оба были крупнее его, явно опытные воины. Он увидел, как голова ближнего к нему внезапно дернулась, он смотрел мимо Алуна, и, не успев еще ни о чем подумать, Алун нырнул вправо. Выпущенная сзади стрела пролетела мимо него и вонзилась в правую руку эрлинга.

— Ивар, нет! — крикнул этот человек.

Алун перекатился, вскочил на ноги, повернулся спиной к тем двоим и бросился в чащу, на восток, туда, где должен был находиться стрелок из лука. Он слышал, как тот бежит в другую сторону, затем вскакивает на коня. Его конь был здесь!

Он бросился назад, помчался изо всех сил, обливаясь потом. Четвертый эрлинг из тех, которых он застал здесь врасплох, бежал в другую сторону, к тропинке. Раненый стоял на коленях, вцепившись в торчащую из руки стрелу, и издавал странные, слабые звуки. Он уже был все равно что мертв, они оба это знали: яд на наконечнике стрелы, на древке. Алун не обратил на него внимания, добрался до своего коня, быстро отвязал, вскочил на него и стал ломиться сквозь деревья к поляне, потом на противоположную ее сторону. Он все еще слышал топот коня впереди, всадник торопился, пытаясь найти тропу в густом черном сумраке. Алун чувствовал в душе волны ярости, жестокости и боли. Его меч стал красным, и на этот раз он сам это сделал. Но это не помогло. Это не помогло.

Он вылетел на коне на открытое место и увидел воду, озеро в лесу и второго всадника, огибающего его с юга. Алун без слов взревел и пустил галопом коня эрлингов в мелкую воду, подняв вихрь брызг. Он пытался пересечь озеро наискось, чтобы сократить путь и перехватить беглеца.

Он чуть не перелетел через голову коня, когда тот остановился, упираясь копытами.

Потом конь взвился на дыбы, заржал, в ужасе молотя передними копытами по воздуху, а затем опустился и совсем перестал двигаться, словно прикипел к месту навечно.

Совершенно неожиданные события вызывают у людей различную реакцию, а внезапное вторжение непостижимого преувеличивают ее. Один человек будет так напуган, что станет все отрицать, другой задрожит от восторга по поводу воплощения в жизнь его самой заветной мечты. Третий может счесть себя пьяным или околдованным. Те, кто построил свою жизнь на очень твердой системе убеждений о природе мира, особенно уязвимы в подобные моменты, хотя бывают исключения.

Человек, жизнь которого, как жизнь младшего сына Оуина в ту ночь, уже разлетелась вдребезги, который открыт, подобно кровоточащей ране, был готов признать, что он никогда прежде не понимал мир правильно. Мы непостоянны в нашей жизни или в наших реакциях на жизнь. Бывают мгновения, когда это становится очевидным.

Когда конь встал на дыбы, нога Алуна выскользнула из стремени. Он вцепился в шею коня, пытаясь удержаться в седле, и ему это едва удалось, так как конь сильно бил копытами по воде. Его меч упал в мелкую воду. Он снова выругался, попытался заставить коня двигаться, но не смог. Он услышал музыку. Повернул голову.

Увидел нарастающее, необъяснимое сияние, бледное, словно восход луны, но сегодня не было лун. Затем, когда музыка стала громче, приблизилась, Алун аб Оуин увидел тех, кто двигался мимо него, пешком и верхом, по водной глади, образовав яркую процессию, а свет переливался вокруг них и внутри их. И тогда все в этой ночи и в мире изменилось, засеребрилось, потому что это были феи и он смог их увидеть.

Он закрыл глаза, снова открыл их. Процессия не исчезла. Сердце его сильно билось, словно пыталось вырваться из груди. Его словно накрыло невидимой сетью, он разрывался между отчаянным желанием бежать от порочных, проклятых Джадом демонов — это должны были быть они, по всем учениям веры, — и желанием спешиться и опуститься на колени в воду этого освещенного звездами озера перед высокой, стройной фигурой, которую несли на открытых носилках. Носилки двигались среди всеобщего танца. У царицы фей была светлая одежда и почти белая кожа, ее волосы все время меняли цвет в серебристом свете. Музыка теперь звучала громче, стремительная, как биение сердца. В груди Алуна что-то сжалось, ему пришлось напомнить себе, что надо дышать.

Если это злые духи, железо усмирит их, так обещали старые сказки. Он уронил меч в воду. Ему пришло в голову, что нужно сделать знак солнечного диска, и, подумав об этом, он понял, что не может.

Он не мог пошевелиться. Его руки застыли на поводьях коня, конь замер в мелкой воде озера, они оба превратились в дышащие статуи, наблюдающие за проплывающей мимо процессией. И в этом нарастающем сиянии, созданном духами, в глубине безлунного леса в ночи, Алун увидел — в первый раз, — что на потнике коня эрлингов, на котором он сидел, изображен молот — языческий символ Ингавина.

А потом, снова посмотрев на царицу — ибо кем еще она могла быть, если ее несли по неподвижной воде, сияющую, прекрасную, как надежда или воспоминание? — Алун увидел рядом с ней еще одну фигуру, верхом на низкорослой, высоко поднимающей ноги кобыле с колокольчиками и пестрыми лентами в гриве. И его израненное сердце забилось еще сильнее.

Он открыл рот — это ему удалось — и закричал, стараясь перекрыть музыку, с нарастающим отчаянием пытаясь двинуть руками или ногами, спешиться, пойти туда. Он не смог сделать совсем ничего, не смог двинуться с того места, где застыли он и его конь, а его брат ехал мимо него, полностью изменившийся и совсем не изменившийся, погибший во дворе дома, за холмом. Он ехал здесь через ночное озеро, не видя Алуна, не слыша его, и пальцы его вытянутой руки были переплетены с длинными белыми пальцами царицы фей.


Шон и его люди точно знали, куда направляются, когда поскакали вверх по склону. Они взяли с собой факелы. Сейнион, хотя и предпочитал ходить пешком, всю жизнь ездил верхом. Они достигли того места, где тропа, идущая вниз от кряжа, встречалась с дорогой, и остановились там. Кони били копытами. Священник, хотя и был самым старым, первым услышал звуки. Махнул рукой в сторону леса. Шон повел их туда, немного севернее того места, где Алун попытался прорваться сквозь лес. Их было девять. Второй юный кадирец, Гриффит ап Луд, присоединился к ним, борясь со своим горем. Они почти сразу же нашли двух убитых эрлингов и одного умирающего.

Сиан перегнулся в седле и прикончил раненого мечом. Ему необходимо было это сделать, подумал Сейнион: командир Брина слишком поздно выбежал во двор, когда сражение уже закончилось. Священник ничего не сказал. Против таких поступков возражало Священное Писание, но сегодня ночью этот лес был неподходящим для него местом.

При свете дымящих факелов они увидели пролом среди веток в дальнем конце небольшой прогалины. Они поскакали туда. На другой стороне они нашли более широкую прогалину и озеро под звездами. Тут все они остановились молча. Все стояли очень тихо, даже кони.

Человек рядом с Сейнионом сделал знак солнечного диска. Священник, с небольшим опозданием, сделал то же самое. Озера в лесу, колодцы, дубовые рощи, холмы… — полумир. Языческие места, которые раньше были священными, до того, как сингаэли пришли к Джаду или бог пришел к ним в их долины и холмы.

Эти лесные озера были его врагами, и Сейнион это знал. Первые священники, прибывшие из Батиары и фериереса, пели суровые молитвы, читали священные книги у таких неподвижных вод, как эта, чтобы избавиться от всякого присутствия ложных духов и древней магии. Пытались избавиться. Сегодня люди преклоняли колени в каменных церквях бога и прямо оттуда шли узнавать будущее к ворожеям, гадающим на мышиных костях, или бросать жертвоприношения в колодец. Или в озеро при лунном свете, или под звездами.

— Поехали, — сказал Сейнион. — Это только вода, просто лес.

— Нет, не просто, господин, — сказал человек рядом с ним, почтительно, но твердо, тот, который сделал знак. — Он здесь. Смотри.

И только тут Сейнион увидел мальчика на коне, стоящего неподвижно в воде, и понял.

— Милостивый Джад! — произнес кто-то. — Он вошел в озеро.

— Лун нет, — прибавил другой. — Безлунная ночь — посмотрите на него.

— Вы слышите музыку? — резко спросил Шон. — Слушайте!

— Мы не слышим, — возмущенно ответил Сейнион Льюэртский, его сердце стремительно забилось.

— Посмотрите на него, — повторил Шон. — Он попал в ловушку. Не может даже пошевелиться! — Теперь кони забеспокоились под влиянием возбуждения всадников или чего-то другого, начали вскидывать головы.

— Разумеется, он может пошевелиться, — возразил священник, спрыгнул со своего коня и зашагал вперед, широкими шагами, как человек, привыкший к лесу, к ночи и к быстрому, решительному движению.

— Нет! — крикнул кто-то у него за спиной. — Мой господин, не надо…

Он не обратил внимания. Здесь души, которые нужно спасти и защитить. Это его дело. Он услышал крик совы, охотничий крик. Нормальный звук, естественный в ночном лесу. Это в порядке вещей. Люди страшатся неизвестного, а также темноты. Джад по сути своей — это свет, ответ демонам и призракам, убежище для детей бога.

Он быстро прочел молитву, вошел прямо в озеро, поднимая брызги на мелководье, и окликнул юного кадирца по имени. Мальчик даже не повернул головы. Сейнион подошел к нему и в темноте увидел, что рот Алуна аб Оуина широко открыт, словно он пытается заговорить — или закричать. У него перехватило дыхание.

А затем, к своему ужасу, он действительно услышал звуки музыки. Очень слабые, как показалось Сейниону, впереди и справа. Рожки, флейты, колокольчики — эти звуки плыли по зеркальной глади воды. Он посмотрел, но ничего там не увидел. Сейнион произнес имя святого Джада. Сделал знак диска и схватил повод коня эрлингов. Тот не шелохнулся.

Ему не хотелось, чтобы остальные видели, как он борется с животным. Их душам, их вере грозила опасность. Он поднял обе руки и стянул сына Оуина, который не сопротивлялся, с седла. Перебросил юношу через плечо и понес его, пошатываясь и поднимая брызги, чуть не падая, прочь из озера. Опустил на темную траву у края воды. Потом встал рядом с ним на колени, взялся за диск, висящий на груди, и начал молиться.

Через несколько секунд Алун аб Оуин заморгал. Затряс головой. Сделал вдох, потом закрыл глаза, расслабился. То, что видел Сейнион у него на лице, даже в темноте, надрывало сердце.

Все еще с закрытыми глазами, тихим голосом, совершенно лишенным интонации, принц произнес:

— Я видел его. Моего брата. Там были феи, и он был с ними.

— Ты его не видел, — проговорил Сейнион твердо. — Ты горюешь, дитя мое, и ты находишься в незнакомом месте, и ты только что убил человека, как я полагаю. Твой мозг затуманен. Это бывает, сын Оуина. Я знаю, это бывает. Мы стремимся к тем, кого потеряли, мы их видим… повсюду. Поверь мне, восход солнца и бог все для тебя исправят.

— Я его видел, — повторил Алун.

Без нажима, спокойно, что тревожило больше, чем жар или настойчивость. Он открыл глаза и посмотрел вверх на Сейниона.

— Ты знаешь, что это ересь, парень. Я не хочу…

— Я его видел.

Сейнион оглянулся через плечо. Другие остались на месте, наблюдали. Они стояли слишком далеко, чтобы слышать. Озеро было гладким, как стекло. Никакого ветра на поляне. Ничего, что можно было бы принять за музыку. Наверное, ему и самому она послышалась; он никогда бы не стал утверждать, что на него не действуют такие странные места, как это. И у него были собственные воспоминания, которые он изо всех сил гнал от себя, всегда, о… другом таком же месте. Он сознавал могущество иных сил, груз прошлого. Ему свойственно ошибаться, всегда было свойственно, он стремился быть добродетельным, служить своему народу и богу в такое время, когда это очень трудно.

Он снова услышал крик совы; теперь на дальнем конце озера. Сейнион поднял глаза, увидел звезды над головой в чаше неба среди деревьев.

Конь эрлингов тряхнул головой, громко фыркнул и смирно вышел из воды сам. Нагнул голову, чтобы пощипать черной травы рядом с ними. Сейнион мгновение смотрел на него, воплощение обыкновенности. Потом снова перевел взгляд на мальчика и глубоко вздохнул.

— Пойдем, парень, — сказал он. — Помолишься вместе со мной в церкви Брина?

— Конечно, — ответил Алун аб Оуин слишком спокойно. Он сел, затем встал без посторонней помощи. Потом пошел прямиком обратно в озеро.

Сейнион поднял было руку в знак протеста, потом увидел, как мальчик нагнулся и достал из мелкой воды меч. И вышел из озера.


— Знаешь, они ушли, — объяснил он.

Они вернулись к остальным, ведя за собой коня эрлингов. Двое из людей Брина сделали знак солнечного диска, когда они подошли, настороженно глядя на сына кадирского короля. Гриффит ап Луд спрыгнул с коня и обнял кузена. Алун быстро обнял его в ответ. Сейнион наблюдал за ним, сдвинув брови.

— Эти двое кадирцев вернутся со мной в Бринфелл, — сказал он.

— Один из эрлингов удрал от меня, — сказал Алун, глядя на Шона. — Тот, который с луком. Ивар.

— Мы его поймаем, — спокойно ответил Шон.

— Он поскакал на юг, вокруг озера, — показал сын Оуина. — Вероятно, потом свернет опять на запад. — Он казался спокойным, даже хладнокровным. Слишком спокойным. Кузен плакал. Алун — нет. Сейнион ощутил укол страха.

— Мы его поймаем, — повторил Шон и поехал прочь, огибая озеро по широкой дуге. Его люди последовали за ним.

Уверенность может быть ошибочной, даже когда для нее есть веские основания. Стрелка не поймали: хороший конь и темнота помогли Ивару скрыться. Несколько дней спустя в Бринфелл пришло известие о двух убитых: старике и юной девушке. И мужчине и девушке Ивар устроил казнь кровавого орла, что было чудовищно. И никто не нашел места, где стояли корабли эрлингов. Один Джад мог знать это место, но он не всегда сообщает о таких вещах своим смертным детям, которые делают все, что в их силах, ради служения ему в темном и жестоком мире.

Глава 4

Рианнон знала с самого детства (от которого не так уж далеко ушла), что ее отец добился высокого положения не с помощью хитрости и лести. Брин ап Хиул достиг власти и славы, убивая людей: англсинов и эрлингов и нередко — людей из провинций Кадир и Льюэрт, во время долгих войн и коротких перемирий.

— Джад — сам воин, — резко отвечал он многочисленным священнослужителям, которые приходили в его дом и пытались смягчить сердце покрытого боевыми шрамами главы семейства Хиулов.

Тем не менее его дочь, что бы ей ни было известно из песен бардов и полуночных рассказов, никогда еще не видела, как убивает ее отец, до сегодняшней ночи. До того момента, когда он вонзил брошенный ему и пойманный меч глубоко в тело эрлинга, который пытался выторговать себе путь к свободе.

Она не испытала волнения при виде того, как умирает человек.

Это было неожиданно. Она открыла это в себе, видя, как меч Алуна аб Оуина в могучих руках отца обрушился на эрлинга. Она спросила себя, есть ли нечто плохое и даже неблагочестивое в том, что она не ужаснулась увиденному и услышанному: сдавленный, булькающий крик, поток крови, человек, рухнувший, как мешок.

По правде сказать, она даже испытала некоторое удовлетворение. Она знала, что ей следует покаяться за это в церкви. На ее горле и шее топор эрлинга оставил две раны. На ее теле и на зеленом платье засохла кровь. Она думала, что погибнет сегодня ночью. Приказала Шону и его людям позволить тому эрлингу убить ее. Те слова продолжали звучать в ее ушах. Тогда она была полна решимости, после ей пришлось скрывать дрожь в руках.

Поэтому она мало сочувствовала эрлингам, когда их убили, тем пятерым, которых ее отец приказал казнить, когда стало очевидно, что за них не заплатят никакого выкупа.

С ними разделались на месте, на залитом светом факелов дворе. Никаких слов, никаких церемоний, ни времени на молитву. Пять живых людей — пять мертвых тел. За это время можно успеть поднять и выпить чашу вина. Люди Брина ходили с факелами по двору, добивая тех эрлингов, которые лежали на земле раненые, но еще живые. Они пришли сюда грабить, захватывать рабов, насиловать и убивать, как приходили всегда.

Необходимо было все время давать понять: пусть сингаэли не поклоняются богам бури и меча и не верят в мир после смерти, полный бесконечных сражений, но они могут быть — некоторые из них могут быть, когда понадобится, — не менее кровожадными и безжалостными, чем эрлинги.

Рианнон все еще стояла во дворе, когда ее отец заговорил с пожилым рыжебородым эрлингом. Брин подошел к этому мужчине, которого снова держали два их человека, еще крепче, чем прежде. Один раз он уже вырвался — и спас Брина от стрелы. Ее отец, поняла Рианнон, очень злился из-за этого.

— Сколько вас здесь было? — Брин выплевывал слова, но говорил тихо. Она подумала, что он никогда не разговаривал тихо.

— Тридцать, немного больше. — Никаких колебаний. Этот человек был почти таким же крупным, как ее отец. И такого же возраста.

— И столько же оставили на берегу?

— Сорок, чтобы охранять корабли. И увести их от берега, если понадобится.

— Два корабля?

— Три. У нас было несколько лошадей, чтобы добраться в глубь суши.

Брин уже оделся и держал свой собственный меч, хотя в этом не было необходимости. Пока они беседовали, он начал шагать взад-вперед. Рыжебородый эрлинг следил за его движениями, стоя между двумя воинами. Они держали его за руки, как видела Рианнон. Она была уверена, что отец намерен его убить.

— Вы поехали прямо сюда?

— Да, так было задумано. Если сумеем найти дорогу.

— И как вы ее нашли?

— Захватили пастуха.

— А что с ним?

— Мертв, — ответил эрлинг. — Могу отвести вас к нему, если хотите.

— Вы ожидали, что этот дом никто не будет защищать?

Эрлинг слегка улыбнулся и покачал головой.

— Разумеется, мы не ожидали встретить твой боевой отряд. Молодые вожди. Они допустили ошибку.

— Ты не один из них?

Мужчина покачал головой.

— Тот, который меня держал, привел вас сюда? Потомок Вольгана?

Эрлинг кивнул.

— Старший внук? — Брин снова остановился перед ним.

— Младший. Ивар старший.

— Но не он возглавлял отряд.

Эрлинг опять покачал головой.

— И да, и нет. Это была его идея. Но Ивар… другой.

Теперь Брин тыкал в землю кончиком меча.

— Вы пришли, чтобы сжечь мой дом?

— И убить тебя и любых членов твоей семьи, которые окажутся здесь. Да.

Он неестественно спокоен, подумала Рианнон. Неужели он смирился со своей смертью? Она так не думала. Он сдался, сказал, что не хочет быть убитым, там, у нее в комнате.

— Из-за деда?

Эрлинг кивнул головой.

— Ты убил его. Взял его меч. Эти двое решили, что достаточно взрослые, чтобы отомстить, раз их отец не отомстил. Они ошибались.

— А почему ты здесь? Тебе столько же лет, сколько мне.

Впервые он заколебался. В тишине Рианнон слышала ржание коней и потрескивание факелов.

— Я плавал гребцом с Сигуром, давно. Ничто не удерживало меня в Винмарке. Я тоже сделал ошибку.

Это не вся правда, подумала Рианнон, внимательно слушая.

Брин в упор смотрел на него.

— Когда пришел сюда или до этого?

Еще одна пауза.

— И то и другое.

— За тебя не дадут выкупа, не так ли?

— Нет, — откровенно ответил эрлинг. — Когда-то могли бы дать.

Взгляд Брина не отрывался от его лица.

— Может быть, тебя выкупили в тот последний раз, когда взяли здесь в плен, или ты убежал?

Снова молчание.

— Убежал, — признался эрлинг.

Рианнон осознала, что он решил: его надежда — только в честности.

Брин кивнул головой.

— Я так и думал. Мне кажется, я тебя помню. Рыжие волосы. Ты разбойничал вместе с Вольганом, правда? И удрал на восток двадцать пять лет назад, после его смерти. Через горы, мимо стражников Редена на границе. Добрался до самых поселений эрлингов на восточном побережье. За тобой гнались, да? Ты взял в заложники священника, если я правильно помню.

Слушатели начали перешептываться.

— Да. Я его отпустил. Он был вполне порядочным человеком.

Голос Брина слегка изменился:

— Это был долгий путь.

— Клянусь слепым глазом Ингавина, я бы не хотел еще раз его пройти, — сухо ответил эрлинг.

Снова молчание. Брин возобновил свое хождение.

— И за тебя не дадут выкупа. Что ты можешь мне предложить?

— Молот, клятву верности.

— Пока снова не убежишь?

— Я уже сказал, что не смог бы повторить это путешествие. Тогда я был молод.

Он впервые опустил глаза и отвел их в сторону, потом снова поднял взгляд.

— Дома у меня ничего не осталось, а это место годится не хуже любого другого, чтобы прожить остаток дней. Можешь сделать меня рабом, чтобы копать рвы или носить воду, или использовать меня с большей пользой. Но я не убегу снова.

— Ты дашь клятву и примешь веру в Джада?

Еще одна легкая улыбка при свете факела.

— Я сделал это в прошлый раз.

Брин не улыбнулся в ответ.

— И отрекся?

— В прошлый раз. Я был молод. А сейчас уже нет. Ни Ингавин, ни ваш бог Солнца не стоят того, чтобы за них умирать, по моему суждению. Полагаю, я — еретик двух вер. Убьешь меня?

Брин снова неподвижно стоял перед ним.

— Где корабли? Ты проведешь нас к ним?

Эрлинг покачал головой.

— Только не это.

Рианнон видела выражение на лице отца. Обычно она его не боялась.

— Именно это, эрлинг.

— Это цена моей жизни?

— Да. Ты говорил о верности. Докажи ее.

Эрлинг мгновение помолчал, обдумывая. Факелы двигались во дворе вокруг них. Мужчин вносили в дом или помогали им идти, если они могли.

— Тогда лучше убей меня, — сказал рыжебородый.

— Если придется, — ответил Брин.

— Нет, — произнес кто-то, выходя вперед. — Я возьму его себе. Телохранителем.

Рианнон обернулась, открыв рот.

— Пойми меня правильно, — продолжала ее мать, становясь рядом с мужем. Она смотрела на эрлинга. Рианнон даже не подозревала, что мать здесь. — Мне кажется, я понимаю. Ты готов сражаться с отрядом эрлингов, который на нас нападет, но не покажешь нам, где твои товарищи?

Эрлинг посмотрел на нее.

— Благодарю тебя, моя госпожа, — сказал он. — Некоторые поступки, совершенные ради спасения жизни, лишают жизнь смысла. Тебя от них тошнит. Они отравляют тебя, твои мысли. — Он снова повернулся к Брину. — Они были моими товарищами на корабле.

Брин еще мгновение смотрел в глаза эрлинга, потом посмотрел на жену.

— Ты ему доверяешь?

Энид кивнула головой.

Он продолжал хмуриться.

— Его очень просто убить. Я сам это сделаю.

— Я знаю, что сделаешь. Тебе хочется. Оставь его мне. Давай примемся за работу. Здесь есть раненые. Эрлинг, как тебя зовут?

— Можете дать мне любое имя, — ответил тот.

Леди Энид выругалась. Это всех потрясло.

— Как тебя зовут? — повторила она.

Последнее колебание, потом снова эта кривая улыбка.

— Прости меня. Мать назвала меня Торкелом. Я отзываюсь на это имя.


Рианнон смотрела, как эрлинг уходит с ее матерью. Он уже сказал, еще в ее комнатах, что его могли бы выкупить. Ложь, как сейчас оказалось. Хельда тогда сказала, что сомневается в этом, судя по его виду: старик, а все еще участвует в набегах. Хельда была старше, больше знала о подобных вещах. Она была также самой спокойной из них, она помогла Рианнон именно своим поведением. Они чуть не погибли. Они могли умереть этой ночью. Человек по имени Торкел спас ее отца и ее саму, обоих.

Руки Рианнон не дрожали, когда она собирала полотенца и носила подогретую воду для раненых в зал вместе с Хельдой. Она вспоминала дуновение ветра, когда тот молот пролетел мимо ее лица. Она уже поняла, что, возможно, всю свою жизнь будет вспоминать об этом, что это воспоминание останется с ней так же, как два шрама на горле.

Сегодня ночью мир изменился, сильно изменился, так как было еще и другое, о чем следовало забыть или глубоко похоронить в себе, или оно должно было исчезнуть среди кровопролития во дворе, но не исчезло. Алун аб Оуин ускакал на коне эрлингов со двора, преследуя стрелка из лука, который метил в ее отца. Он до сих пор не вернулся.

Брин велел утром выкопать яму за загоном для скота и свалить туда тела убитых разбойников. Их собственных погибших людей — пока девятерых, включая Дея аб Оуина, — внесли в помещение, прилегающее к церкви, чтобы обмыть, одеть и положить для похоронных обрядов. Женская работа после боя. Рианнон никогда раньше не выполняла ее. На их дом никогда прежде не нападали, за всю ее жизнь. Они ведь жили не у моря.

Раненых перевязывали в пиршественном зале, мертвыми занимались в помещении рядом с церковью, во всем Бринфелле горели огни. Ее мать один раз остановилась рядом с ней, ненадолго, чтобы успеть взглянуть на ее шею, нанести бальзам — деловито, без эмоций — и наложить на обе раны полотняную повязку.

— Ты не умрешь, — сказала она и пошла дальше.

Рианнон это знала. Но больше никто не будет воспевать ее белоснежную, лебединую шею. Неважно. Совсем неважно. Она продолжала работать, следуя указаниям матери. Энид знала, что надо делать в этом случае, как и во многих других.

Рианнон помогала, как могла. Обмывала и перевязывала раны, говорила слова утешения и похвалы, присылала служанок с пивом для тех, кто страдал от жажды. Один человек умер на столе в зале, у них на глазах.

Удар меча почти перерубил ему ногу у бедра, и они не смогли остановить кровотечение. Его звали Брегон. Он любил ловить рыбу, дразнить девушек, летом у него на носу и на щеках появлялись веснушки. Рианнон обнаружила, что плачет, ей этого не хотелось, но она ничего не могла поделать. Не так давно, когда начался этот вечер, шел пир и звучала музыка. Если бы Джад создал мир по-другому, время можно было бы обратить вспять и сделать так, чтобы эрлинги не появились. Она все время поднимала руку и прикасалась к ткани на шее. Ей хотелось перестать это делать, но она не могла.

Четыре человека понесли Брегона ап Морана из зала, через двор, к комнате у церкви, где лежали другие покойники. Она посмотрела на Хельду, и они пошли следом. Брегон обычно подшучивал над ее волосами, вспомнила Рианнон, дразнил ее вороной, когда она была младше. Люди Брина не смущались при общении с его детьми, хотя все изменилось, когда она выросла и превратилась в женщину.

Она подготовит его к погребению — с помощью Хельды, так как сама не знает, что надо делать. В комнате было еще полдюжины женщин, которые обряжали мертвых при свете фонаря. Священник Сефан стоял на коленях, держа в руках солнечный диск, и нетвердым голосом выпевал слова Ночного Успения. Он был молод и явно потрясен. Да и как могло быть иначе? — подумала Рианнон.

Доску с телом Брегона поставили на пол. Столы уже были заняты другими телами. Там была вода и одежда из полотна. Нужно сначала обмыть мертвых, всюду, расчесать волосы и бороды, почистить ногти на руках, чтобы они отправились к Джаду в достойном виде и вошли в его чертоги, если бог в своей милости им это позволит. Она знала каждого из этих мужчин.

Хельда начала снимать тунику с Брегона. Ткань заскорузла от крови. Рианнон пошла за ножом, чтобы помочь срезать ее, но тут увидела, что возле Дея аб Оуина никого нет. Она подошла и остановилась над ним.

Время не течет вспять в их мире. Рианнон смотрела на Дея и понимала, что было бы ложью притворяться, будто она не видала, как он уставился на нее, когда она вошла в зал, и еще одной ложью утверждать, будто нечто в этом роде произошло впервые. А третьей ложью (недостаток сингаэлей, все время число три?) было бы отрицать, что ей нравится производить такое впечатление на мужчин. Превращение из девочки в женщину приносило удовольствие, осознание растущей власти.

Теперь никакое удовольствие, никакая власть ничего не значили. Рианнон опустилась на колени на каменный пол, протянула руку и отвела со лба Дея прядь каштановых волос. Красивый, умный мужчина. «Необходимо, как ночи уход», — сказал он тогда. Теперь ночь не уйдет, разве только бог избавит от нее его душу. Она посмотрела на рану, на ней запеклась черная кровь. Ей пришло в голову, что так и надо, чтобы именно дочь Брина подготовила к погребению сына короля Кадира, их гостя. Сефан неподалеку все еще пел, с закрытыми глазами, его дрожащий голос напоминал дым, курящийся от свечей, поднимающийся вверх. Женщины шептались или молчали, сновали взад-вперед, делая свое дело. Рианнон с трудом сглотнула и начала раздевать покойника.

— Что ты делаешь?

Она, собственно говоря, думала, что узнает, если он войдет в комнату; что сразу же узнает, когда это произойдет. Она обернулась и подняла глаза.

— Мой господин, — сказала она. Поднялась и встала перед ним. Увидела его кузена, Гриффита, и верховного священнослужителя за его спиной. Лицо этого последнего было мрачным, встревоженным.

— Что ты делаешь? — повторил Алун аб Оуин. Лицо его было застывшим, чужим.

— Я… готовлю его тело, мой господин. Для… погребения. — Она слышала, что заикается. Этого с ней никогда не случалось.

— Не ты, — резко произнес он. — Кто-нибудь другой.

Она с трудом сглотнула. Она никогда не испытывала недостатка мужества, даже когда была совсем маленькой.

— Почему? — спросила она.

— Ты смеешь спрашивать? — У него за спиной Сейнион тихо охнул, дернул рукой, потом застыл.

— Я должна спросить, — ответила Рианнон. — Я не знаю ни о чем таком, что я бы сделала дому Оуина, чтобы заслужить такие слова. Я оплакиваю наших людей и твое горе.

Он смотрел на нее. Было трудно при таком свете разглядеть его глаза, но она видела их в зале, раньше.

— Правда? — наконец спросил он, словно опустил молот. Она никак не могла перестать думать о молоте. — Ты хоть немного горюешь? Мой брат вышел из дома один и без оружия из-за тебя. Он умер, ненавидя меня из-за тебя. Я до конца дней буду жить с этим. Ты это понимаешь? Хотя бы отчасти?

Теперь он излучал жар, словно его сжигала лихорадка. Она с отчаянием ответила:

— Думаю, я понимаю, о чем ты говоришь. Это несправедливо. Я не заставляла его чувствовать…

— Ложь! Тебе хотелось заставить каждого мужчину полюбить тебя и играть с его сердцем. Игра.

Ее сердце сильно билось.

— Ты… несправедлив, мой господин. — Она повторялась.

— Несправедлив? Ты испытывала свою власть каждый раз, когда входила в комнату.

— Откуда ты знаешь о таких вещах? — Как он узнал, правда?

— Ты станешь отрицать?

Она горевала, сердце ее сжималось, потому что именно он говорил ей эти слова. Но она также была дочерью Брина и Энид, ее учили не уступать, не плакать.

— А ты? — спросила она, поднимая голову. Повязка натирала кожу. — Ты, мой господин? Никогда не испытывал себя? Никогда не устраивал набеги за скотом, сын Оуина? В Арберт, возможно? Никогда во время вашего набега никто не был ранен или убит? Вашего с братом набега?

Она видела, как он сдерживается, тяжело дыша. Понимала, что он очень близок к тому, чтобы ударить ее. Как мир пришел к этому? Его кузен шагнул вперед, словно хотел его остановить.

— Это неправильно! — вот и все, что смог выдавить из себя Алун, пытаясь сохранить самообладание.

— Не больше, чем то, что делает мальчик, становясь мужчиной. Я не могу угонять скот или махать мечом, аб Оуин!

— Так поезжай на восток, в Сарантий! — прохрипел он изменившимся голосом. — Если тебе хочется иметь такую власть. Научись… научись травить людей ядом, как их императрицы, так ты убьешь гораздо больше мужчин.

Рианнон почувствовала, что вся кровь отхлынула от ее лица. Другие в комнате перестали двигаться и смотрели на них.

— Ты так сильно меня ненавидишь, мой господин?

Он не ответил. Она думала искренне, что он скажет «да», и понятия не имела, что сделает в этом случае. Она с трудом сглотнула. Ей вдруг захотелось, чтобы здесь была ее мать. Энид находилась с живыми, в другой комнате. Она сказала:

— Ты бы хотел, чтобы тот эрлинг не стал бросать молот и спасать мне жизнь? — Ее голос звучал ровно, Руки по бокам не дрожали. Небольшая победа, он не знал, чего ей это стоит. — Здесь погибли и другие, мой господин. Девять наших людей. Возможно, их станет больше к рассвету. Мужчины, которых мы знали и любили. Ты сегодня думаешь только о своем брате? Как тот эрлинг, которого убил мой отец, который требовал одного коня, хотя его люди попали в плен вместе с ним?

Голова Алуна дернулась назад, как он удара. Он открыл рот, снова закрыл его, ничего не сказав. Они смотрели друг другу в глаза. Затем он повернулся, пронесся мимо священника и своего кузена и выскочил из комнаты. Сейнион окликнул его по имени. Алун не замедлил шага.

Рианнон поднесла ладонь ко рту. Ей хотелось плакать, а еще больше хотелось не заплакать. Она увидела, как его кузен, Гриффит, сделал два шага к двери, потом остановился и обернулся. Через несколько секунд он подошел и опустился на колени рядом с покойником. Она увидела, как он протянул руку и прикоснулся к тому месту, куда вонзился меч.

— Девочка, — прошептал верховный священнослужитель, друг ее отца и ее матери.

Она не взглянула на него. Она смотрела неотрывно в распахнутую дверь. В пустоту, куда ушел человек, вышел в ночь, ненавидя ее, так же, как, по его словам, от него ушел брат. Тот же узор? Нарисованный и скрепленный железом и кровью?

«Ты не можешь получить то, что ты хочешь», — сказала тогда Хельда, еще до того, как все началось.

— Как это случилось? — спросила она у священника, у всего мира.

Святые люди обычно говорят о неисповедимых путях господних.

— Я не знаю, — вместо этого прошептал Сейнион Льюэртский.

— Тебе положено знать, — сказала она и обернулась к нему. Услышала, как сорвался ее голос. Ей это очень не понравилось. Он шагнул вперед и обнял ее. Она позволила ему, опустила голову. Сначала не плакала, а потом заплакала. И слышала, как кузен молится рядом с ними над телом убитого, преклонив колени на каменном полу.

* * *
«Три вещи делать нехорошо и неразумно, — гласит триада. — Приближаться к лесному озеру ночью. Вызывать гнев у женщины с сильным характером. Пить неразбавленное вино в одиночку».

В нашей стране все делают три раза, со злостью подумал Алун. Очевидно, пора ему потребовать кувшин вина и унести его, а потом пить одному до тех пор, пока не наступит забвение.

Он жалел в тот момент, когда шагал через пустой двор, не имея ни малейшего представления, куда направляется, что стрела эрлинга не убила его в лесу. Мир непоправимо изменился. В его сердце образовалась пустота, там, где раньше был Дей. Она никогда не заполнится; ее нечем заполнить.

Он увидел тусклый огонек на поросшем лесом склоне.

Это не факел. Огонек был бледным, неподвижным, не мигал.

Алун почувствовал, что дышит часто и неглубоко, словно боится, что его кто-нибудь услышит. Он крепко зажмурил глаза. Но когда вновь их открыл, свечение никуда не исчезло. Теперь во дворе уже никого не было. Весенняя ночь, теплый ветерок, рассвет еще далеко. Звезды ярко горят над головой, образуя узоры, повествующие о древней славе и боли; эти фигуры появились задолго до того, как вера в Джада пришла на север. Смертные и животные, боги и полубоги. Ночь казалась тяжелой и бесконечной, словно пропасть, куда можно упасть.

Сияние на склоне. Алун расстегнул пояс, уронил меч на землю, вышел за калитку и зашагал вверх по склону.


Она видит, как он бросает железо. Знает, что это значит. Теперь он может ее видеть. Он был в озере вместе с ними. После этого некоторые из них обретают способность видеть обитателей полумира. Ее первым и сильным желанием было — бежать. Одно дело держаться рядом, наблюдать за ними, оставаясь невидимой. А это — нечто иное.

Она заставляет себя остаться на месте, ждет. Внезапно ей в голову приходит пугающая мысль, и она ее обдумывает: спруог, который может рассказать об этом, спит, свернувшись клубком в дупле дерева.

Человек выходит за калитку, закрывает ее за собой и начинает подниматься по склону. Он способен ее видеть. Она дрожит. Волосы ее меняют цвет, по ним словно проходят волны дрожи, снова и снова.


Она меньше ростом, чем царица, на полголовы ниже его. Алун остановился не доходя того места, где она стояла. Они находились рядом с зарослями, на открытом склоне. Она пряталась за молодым деревцем и вышла из-за наполовину скрывающего ее ствола, когда Алун остановился, но продолжала держаться за него. Совершенно неподвижная, готовая бежать. Сказка в реальности того мира, который, как ему казалось, он знал.

Она была стройной, с очень длинными пальцами, бледной кожей, широко расставленными глазами, маленьким личиком, хоть и не детским. Одета во что-то мягкое и зеленое, руки оставались открытыми, а внизу одежда доходила до колен. Он увидел пояс, сплетенный из цветов. Цветы в ее волосах, которые все время меняли цвет под его взглядом, вызывая головокружение. Как это было чудесно, даже при свете звезд. Он ясно видел лишь благодаря свету, который исходил от нее самой. И это больше всего говорило ему о том, как далеко он зашел, покинув людей. Полумир — так называли в легандах и песнях место, где он оказался. Здесь люди исчезали. Никогда не возвращались или возвращались через сто лет после того, как ушли или ускакали прочь и все знали, что они давно умерли.

Щемящая боль в горле.

— Как… как я тебя вижу? — Он понятия не имел, умеет ли она хотя бы говорить, пользоваться словами. Его словами.

Ее волосы стали бледными, почти белыми, снова вернули золотистый цвет, но не все. Она сказала:

— Ты был в озере. Я… спасла тебя там.

Ее голос, просто выговаривающий слова, дал ему понять, что он никогда в действительности не создавал музыку на своей арфе и не пел песню так, как ее следует петь. Он чувствовал, что заплачет, если не поостережется.

— Как? Почему? — Его голос звучал так грубо для его собственных ушей после ее голоса. Дуновение воздуха, пронизанного светом звезд.

— Я остановила твоего коня на мелководье. Они бы убили тебя, если бы ты подошел ближе.

Она ответила на один вопрос, но не на другой.

— Мой брат был там. — Говорить было трудно.

— Твой брат мертв. Его душа принадлежит царице.

— Почему?

Теперь волосы стали рыжими, почти красными в летней тьме. Ее сияние позволило ему это увидеть.

— Я забрала ее. Первый из погибших сегодня в бою.

Дей. У него не было оружия, когда он вышел. Первый из погибших. Алун опустился на колени на сырую, прохладную траву. У него ослабели ноги.

— Я должен тебя ненавидеть, — прошептал он.

— Я не знаю, что это значит, — ответила она. Музыка.

Он подумал об этом, а потом о той девушке, дочери Брина, в комнате у церкви, где лежало тело его брата. Он подумал о том, сможет ли когда-нибудь снова играть на арфе.

— Что… зачем царице?..

Увидел волшебную улыбку, в первый раз сверкнули маленькие белые зубки.

— Она их любит. Они ее волнуют. Те, кто раньше был смертным. Из вашего мира.

— Навечно?

Волосы стали фиолетовыми. Стройное, маленькое тело, такое белое под бледно-зеленым одеянием.

— Что может быть вечным?

Эта пустота в его сердце.

— Но после? Что случится… с ним?

Серьезна, как священник, как мудрый ребенок, будтоона намного старше, чем он сам.

— Они уходят, когда надоедают ей.

— Куда уходят?

Такая сладкая музыка в этом голосе.

— Я не из мудрецов. Не знаю. Я никогда не спрашивала.

— Он станет призраком, — сказал тогда Алун убежденно, стоя на коленях под звездами. — Духом, блуждающим в одиночестве, потерянной душой.

— Я не знаю. А ваш бог Солнца его не возьмет к себе?

Он погладил ладонью ночную траву рядом с собой.

Прохлада, ее необходимая обыкновенность. Джад сейчас находится под миром, так их учили; он ведет битву с демонами ради своих детей. Алун эхом повторил сказанные слова, но без музыки.

— Я не знаю. Сегодня ночью я ничего не знаю. Почему ты спасла меня в озере? — На этот вопрос она еще не ответила.

Она развела руками, словно рябь прошла по воде.

— Зачем тебе умирать?

— Но я собираюсь умереть.

— Ты бы поспешил в темноту? — спросила она.

Он ничего не ответил. Через мгновение она сделала шаг к нему. Он остался неподвижным, стоя на коленях, увидел, как она протянула руку. Он закрыл глаза за секунду до того, как она прикоснулась к его лицу. Его охватило почти неодолимое желание. Жажда уйти от себя, от мира. И никогда не возвращаться. Ее окружал аромат цветов в ночи.

Все еще с закрытыми глазами, Алун произнес:

— Нам говорят… нам говорят, что будет Свет.

— Тогда Свет будет для твоего брата, — сказала она. — Если это правда.

Ее пальцы задвигались, прикоснулись к его волосам. Он чувствовал, как они дрожат, и понял только сейчас, что она так же испугана и так же полна желания, как и он. Миры, которые движутся рядом друг с другом, никогда не соприкасаясь.

Почти никогда. Он открыл рот, но еще не успел заговорить, как почувствовал поразительно быстрое движение и одиночество. Алун так и не сказал то, что собирался, он не знал, что собирается сказать. Он быстро поднял глаза. Она уже стояла в десяти шагах от него. В мгновение ока. Снова стояла у деревца, полуобернувшись, готовая бежать дальше. Ее волосы стали темными, черными, как вороново крыло.

Алун оглянулся через плечо. Еще кто-то поднимался по склону. Он совсем не удивился. Словно способность чувствовать удивление вытекла из него, подобно крови.

Он все еще был очень молод в ту ночь, Алун аб Оуин. Он подумал, узнав поднимавшегося на холм и смотрящего мимо него на светящееся существо, что больше его ничто и никогда не удивит.

Брин ап Хиул поднялся на вершину и присел на корточки, кряхтя от усилия, рядом со стоящим на коленях Алуном. Могучий мужчина сорвал несколько травинок, молча, не отрывая глаз от фигурки у дерева недалеко от них.

— Почему ты ее видишь? — спросил Алун тихо. Брин растер травинки своими громадными ладонями.

— Я был в том озере почти целую жизнь тому назад. В ту ночь, когда девушка отказала мне, я пошел в лес, чтобы развеять горе. Неразумный поступок. Девушки могут заставить совершить неразумный поступок.

— Как ты узнал, что я…

— Один из людей Шона прискакал с докладом. Сказал, что ты убил двух эрлингов и застрял в пруду, застыл там, пока Сейнион не вынес тебя оттуда.

— А Шон?..

— Нет. Мой человек больше ничего мне не сказал. Он ничего не понял.

— А ты понял?

— Я понял.

— Ты… видел их все эти годы?

— Я мог их видеть. Это случается нечасто. Они нас избегают. Эта… не такая, как все, она часто приходит сюда. Думаю, одна и та же. Я вижу ее иногда здесь, наверху, когда мы живем в Бринфелле.

— Никогда не поднимался наверх?

Брин посмотрел на него в первый раз.

— Боялся, — просто ответил он.

— Я не думаю, что она причинит нам зло.

Фея молчала, застыв у стройного деревца, все еще колеблясь, остаться или убежать. Слушала их.

— Она может причинить тебе зло, притягивая тебя сюда, — сказал Брин. — После тяжело возвращаться. Ты знаешь это не хуже меня. У меня есть… обязанности в этом мире, парень. И у тебя тоже, теперь.

Сейнион, там, внизу, сказал: «Тебе не дано разрешения уйти от нас».

Алун смотрел на собеседника в темноте, думал о бремени этих слов. О целой жизни с таким бременем.

— Ты бросил меч, чтобы прийти сюда.

Тут он увидел, как Брин улыбнулся. С легкой печалью большой мужчина ответил:

— Как я мог позволить тебе оказаться храбрее меня, парень? — Он снова улыбнулся и встал. — Я слишком старый и толстый, чтобы сидеть на корточках всю ночь в темноте. — Его массивная фигура темным силуэтом выделялась на фоне неба.

Сияющая фигурка у дерева отошла еще на несколько шагов от них.

— Железо, — тихо произнесла она. — Все еще. Это… больно.

Брин не двигался. «Он ее не услышал? — подумал Алун. — Так и не узнал музыки этого голоса за все эти годы? Почти целую жизнь тому назад». И удивился, что у кого-то хватило силы воли узнать все это, но никому не рассказывать и не приближаться.

— Но я оставил свой… — Брин осекся. Тихо выругался. Полез рукой в сапог и вытащил спрятанный там нож. — Мне очень жаль, — сказал он. — Это не нарочно, дух. — Он отвернулся, сделал шаг в сторону и метнул нож в ночной воздух, далеко вниз с холма, через забор, в пустой двор.

Очень сильный бросок. «Я бы так не смог», — подумал Алун. Он смотрел на стоящего рядом человека: это он когда-то убил Вольгана, в те дни, когда эрлинги приплывали сюда каждую весну или лето, год за годом, большими дружинами. То были времена более трудные, более темные, еще до рождения Алуна и Дея. Но если тебя убили на узкой, заброшенной тропинке сегодня, то ты бы погиб точно так же, как мог погибнуть тогда, от рук людей самого Вольгана, не так ли? А твоя душа…

Брин повернулся к нему.

— Нам надо идти, — сказал он. — Мы должны идти.

Алун продолжал стоять на коленях на холодной траве. «А твоя душа?» Он сказал:

— Считается, что ее не существует, да?

— Кто станет это утверждать? — спросил Брин. — Разве они были глупцами, наши предки, которые рассказывали о феях? Об их славе и падении? Их народ живет здесь дольше, чем мы. А священники проповедуют, что они угрожают нашей надежде на Свет.

— Они это проповедуют? — спросил Алун.

И услышал горечь в собственном голосе. Здесь царила тьма, в звездной ночи, свет был только там, где стояла фея.

Он снова повернул голову, почти против своей воли, и посмотрел на нее. Ее волосы опять стали светлыми. После того, как нож улетел, подумал он. Он вспомнил прикосновение ее пальцев, аромат цветов. Он сглотнул. Ему хотелось еще раз спросить ее о Дее, но он не спросил. Промолчал.

— Ты знаешь, что это правда, то, что они проповедуют, — сказал Брин ап Хиул. Он смотрел на Алуна, а не на сияющую фигурку за деревом, теперь ее волосы приобрели цвет неба на востоке перед восходом солнца. — Ты это чувствуешь, не так ли? Даже здесь. Пошли вниз, парень. Помолимся вместе. За твоего брата, и моих людей, и за нас самих.

— Ты можешь… просто уйти от этого? — спросил Алун. Он смотрел на фею, которая тоже смотрела на него, не двигаясь, не говоря ни слова.

— Я должен, — ответил Брин. — Я всю жизнь так поступал. И ты тоже теперь начнешь так поступать ради своей души и ради всего того, что нужно сделать.

Алун услышал нечто странное в его голосе. Повернул голову и снова поднял глаза. Брин смотрел на него сверху, в упор, смутная фигура в ночной темноте. Тридцать лет с мечом, в сражениях. «Ради того, что нужно сделать». Если бы сегодня ночью светила одна из лун, ничего этого не случилось бы.

Но Дей все равно был бы мертв. Среди прочих мертвых. Дочь Брина бросила ему вызов, заставила уйти в ночь, потому что… он не смог ей ответить и не мог освободиться от этой пустоты внутри.

Алун снова повернулся к фее. Ее широко расставленные глаза смотрели прямо в его глаза. Может быть, подумал он, облегчение возможно. Он медленно вдохнул воздух и выдохнул его. Встал.

— Присмотри за ним, — произнес он. Больше ничего. Она поймет.

Она сделала несколько шагов вперед, обратно к дереву. Положила на него руку, словно обняла, и слилась с ним. Брин повернулся спиной и решительно зашагал вниз, Алун следовал за ним, не оглядываясь, зная, что она там, смотрит на него со склона, из другого мира.

Когда он вошел во двор, Брин уже нашел их мечи. Он подал Алуну его меч и пояс.

— Утром найду нож, — сказал ап Хиул. Алун покачал головой.

— Мне кажется, я видел, куда он упал. — Он пересек двор. Свет от ламп в домах так далеко не добирался, только освещал окна, показывая, где находятся люди, присутствие жизни среди умирающих и мертвых. Он почти сразу же нашел нож в темной грязи. Принес его Брину, который постоял несколько секунд, держа его в руках и глядя на Алуна.

— Твой брат был нашим гостем, — наконец сказал он. — Я в горе и за твоего отца и мать.

Алун кивнул головой.

— Мой отец — человек… твердый. Полагаю, тебе это известно. Наша мать…

Их мать.

Да будет божий свет твоим, сынок. Пусть приведет тот свет тебя домой, ко мне…


— Моей матери захочется умереть, — сказал он.

— Мы живем в жестоком мире, — через мгновение ответил Брин, с трудом подбирая слова. — Несомненно, они найдут утешение в том, что у них есть еще один сильный сын, чтобы нести то бремя, которое теперь ляжет на их плечи.

Алун посмотрел на него в темноте. Мощная фигура.

— Иногда люди… не хотят нести свое бремя, знаешь ли.

Брин пожал плечами.

— Бывает иногда.

Больше он ничего не прибавил.

Алун вздохнул, почувствовал огромную усталость. Он теперь наследник Кадира со всеми вытекающими последствиями. Он покачал головой.

Брин нагнулся и сунул кинжал в сапог. Выпрямился. Они стояли вдвоем во дворе под звездами, словно на полпути между лесом на склоне и огнями.

Брин кашлянул.

— Там, наверху, ты сказал… ты попросил ее позаботиться о нем. Гм, что…

Алун снова покачал головой и не ответил. «Никогда не ответит на этот вопрос», — решил он. Брин снова откашлялся. Из дома, из-за двойных дверей, до них донесся чей-то крик боли.

Они стоят так, осознал Алун, что им не видно, не пропало ли сияние на вершине холма. Если повернуть голову…

Брин внезапно шлепнул себя ладонью по ляжке, словно для того, чтобы разрушить настроение или чары.

— У меня для тебя есть подарок, — ворчливо произнес он и свистнул.

Несколько секунд ничего не происходило, потом из темноты появилась тень и подошла к ним. Пес — это был волкодав, и громадный, — потерся головой о бедро ап Хиула. Брин опустил руку и положил ладонь на лохматую шею пса.

— Кафал, — спокойно сказал он. — Слушай меня. У тебя теперь новый хозяин. Вот он. Иди к нему. — Он убрал руку и шагнул в сторону. Сначала опять ничего не произошло, потом пес наклонил голову набок — серую, подумал Алун, хотя в темноте трудно было разобрать, — посмотрел на Брина, потом на Алуна.

А потом спокойно подошел к нему через разделяющее людей пространство.

Алун протянул руку. Пес несколько секунд обнюхивал ее, потом грациозно подошел и встал у ноги Алуна.

— Ты дал ему… это имя? — спросил Алун. Оно было неожиданным, но, наверное, обычным. Пес. Он не похож на пса.

— Кафал, да. Когда ему был год от роду, как обычно.

— Значит, он — твой лучший охотничий пес.

Он увидел, как Брин кивнул.

— Лучший из всех, какие у меня были.

— Слишком дорогой подарок, господин мой. Я не могу…

— Можешь, — возразил Брин. — По многим причинам. Прими от меня в подарок товарища, парень.

Конечно, именно это означает его имя. Товарищ. Алун сглотнул. У него сжалось горло. Неужели это заставит его заплакать сегодня, после всего случившегося? Он опустил ладонь и почувствовал тепло собачьей головы. Он провел ладонью взад-вперед, взъерошив шерсть. Кафал толкнул его в бедро. Древнее имя, самые старые истории. Очень большой пес, грациозный и сильный. Не обычный волкодав, если так спокойно принял перемену, стоило только сказать ему слово в ночи. Алун понимал, что это отнюдь не обычный подарок. От такого не отказываются.

— Прими мою благодарность, — сказал он.

— Прими мои сожаления, — ответил Брин. — Пусть он… поможет тебе быть среди нас, парень.

Значит, вот в чем дело. Алун почувствовал, что моргает; огни в окнах дома на секунду расплылись.

— Пошли в дом? — спросил он. Брин кивнул.

Они вошли туда, где горели огни среди мертвых в комнате рядом с церковью и среди всех раненых детей Джада — раненых во многих смыслах — в доме.

Пес последовал за ними, затем улегся у двери в церковь по тихому приказу Алуна. На склоне, дальше к югу, светящееся существо помедлило немного в темноте, а затем исчезло, легкое, словно туман перед приходом утра.

Глава 5

Для купцов с острова Рабади весна и лето выдались неудачными, и нашлись люди, точно знающие почему. Список поводов для недовольства оказался длинным.

Пусть Стурл Ульфарсон, который сменил Хальдра Тонконогого на посту правителя острова, имел всего одну руку, но зато у него было два глаза, два уха и хорошее чутье на настроение людей, и он понимал, что люди сравнивают процветание (преувеличенное) времен Тонконогого с бедами и дурными предзнаменованиями, отметившими начало его правления.

Возможно, это было несправедливо, но никто не принуждал его добиваться этого поста, а Ульфарсон был не из тех, кто склонен себя жалеть. В противном случае он бы напомнил, что всем известная кража серого коня Тонконогого, из-за которой и начались все их неприятности, случилась до того, как он стал правителем. Он бы отметил, что ни один муж, каким бы руководителем он ни оказался, не мог бы предотвратить грозу, погубившую двух молодых людей ночью в поле вскоре после этого. И мог бы также выразить сожаление по поводу того, что едва ли во власти местного правителя управлять событиями в огромном мире: война между Каршем, Москавом и Сарантием не могла не сказаться на торговле на севере.

Стурл Однорукий решительно перечислил все это (он вообще был человеком решительным в большинстве случаев), когда кто-то посмел бросить ему прямой вызов, но он также постарался сделать все от него зависящее на острове и в результате кое-что обнаружил.

Это началось с семей погибших во время грозы. Всем известно, что Ингавин посылает гром и всяческие бури, что нет никакой случайности в том, что они убивают людей или разрушают дома. Невозможно терпеть мир, в котором погода совершенно непредсказуема.

Эта девушка отрабатывала свой год на службе у вёльвы в поселке на краю леса. Молодые женщины острова Рабади по очереди отдавали ей свой долг перед тем, как выйти замуж. Это был обычай, почетный обычай. Фуллу, богиню хлебов, невесту Ингавина, тоже нужно было уважать и почитать, чтобы дети рождались здоровыми, а поля оставались плодородными. Йорд, ясновидящая, была важной фигурой здесь, на острове: по-своему не менее могущественной, чем правитель.

Стурл Однорукий нанес в поселок официальный визит, принес подарки вскоре после того, как был избран на свой пост собранием свободных жителей — тингом. Ему не нравилась вёльва, но это не имело значения. Если уж существует колдовство, то надо, чтобы оно было тебе на пользу, а не против тебя. Женщины могут быть опасными.

Именно это он и обнаружил. Родственники юноши и девушки подталкивали друг друга к кровной мести, каждое семейство винило отпрыска другой семьи в том, что они оказались у памятного камня и лежали там вместе, когда ударила молния. У Стурла были собственные соображения по поводу того, кто кого соблазнил, но важно было сначала показать, что он проводит расследование. Основным его желанием было не дать устроить резню или, по крайней мере, ограничить число жертв.

Он решил поговорить с как можно большим числом молодых людей, и таким образом у него состоялась беседа с желтоволосой девушкой с материка, недавно ставшей членом круга женщин в поселке. Она пришла, как подобает, в ответ на его вызов и встала перед ним на колени, застенчиво, с опущенными глазами, как положено.

Тем не менее она мало чем могла ему помочь в вопросе о двух сожженных молнией молодых людях, сказала, что только один раз видела Халли с тем парнем, «накануне того вечера, когда Берн Торкельсон явился к ясновидящей с украденным конем».

Новый правитель острова Рабади, который до этого сидел, откинувшись на спинку стула, с бутылкой эля в единственной руке, подался вперед. Гроза, погибшие молодые люди и возможность кровной вражды перестали его так интересовать.

— Какого вечера? — переспросил Стурл Однорукий.

Он поставил бутылку, протянул руку и схватил девушку за желтые волосы, заставив посмотреть на себя. Она побледнела, зажмурилась, словно пораженная близостью к нему. Она была хорошенькая.

— Я… мне не следовало этого говорить, — заикаясь, ответила она.

— Почему бы нет? — проворчал Ульфарсон, не отпуская ее волосы.

— Она меня убьет!

— А почему? — настаивал правитель.

Она ничего не ответила, явно испуганная. Он сильно дернул за волосы. Девушка всхлипнула. Он дернул еще раз.

— Она… она для него колдовала.

— Что? — спросил Стурл, стараясь понять, зная, что выглядит не особенно умным. Девушка — он не знал ее имени — внезапно качнулась вперед и обхватила руками его колени, прижавшись лицом к бедрам. Это было довольно приятно.

Она сказала со слезами:

— Она ненавидела Тонконогого… она убьет меня… но она пользуется своей силой для… для собственных целей. Это… неправильно! — Она говорила, прижавшись к нему, вцепившись в его ноги.

Стурл Одноногий отпустил ее волосы и снова откинулся назад. Она осталась в том же положении. Он сказал:

— Я не обижу тебя, девушка. Расскажи мне, что она сделала.

Вот как правитель — а потом и все жители Рабади — узнали, как ясновидящая Йорд сотворила черное заклятие сейт, превратив юного Торкельсона в своего беспомощного слугу, и заставила его украсть коня, а потом сделала невидимым, что позволило ему пробраться на корабль с юга, стоявший в гавани — вместе с серым конем! — и уплыть незамеченным. Вёльва, разумеется, сделала все это, чтобы досадить Хальдру Тонконогому, и у нее, безусловно, были на то причины. Но это предательство, по-видимому, привлекло на остров злых духов, что и породило бедствия этого года, в том числе грозу, погубившую двух невинных молодых людей.

Воины эрлингов по своему характеру не склонны долго спорить и разбираться в тонкостях, решая дела такого сорта. Стурл Однорукий, возможно, был более вдумчивым, чем большинство из них, но он потерял руку (и приобрел приличное состояние) во время набегов. Когда атакуешь деревню или святилище, тут не до размышлений. Перед этим сильно напиваешься, молишься Ингавину и Тюниру, а потом сражаешься и убиваешь и привозишь домой то, что находишь среди хаоса и развалин, тобой сотворенных.

Боевой топор и меч — достойное воздаяние за предательство, по его мнению. И они станут полезным дополнительным средством поднять авторитет Стурла в самом начале, как он надеялся, его благополучного правления на этом острове.

Ясновидящую Йорд и пять приближенных к ней женщин схватили в поселке на следующее утро, раздели догола (все они были костлявые, с обвисшими грудями, ведьмы, на которых не позарится ни один мужчина), привязали к столбам, поспешно врытым на поле возле памятного камня, там, где погибли влюбленные.

Когда за ясновидящей пришли, она пыталась сказать, заикаясь от страха, что она тогда обманула молодого Торкельсона. Она лишь сделала вид, что наложила на него чары, и послала его обратно в город, чтобы его там схватили.

Стурл Однорукий не прожил бы столько лет, если бы был глупцом. Он возразил, что парня так и не нашли. Или ясновидящая лжет, или парень разгадал ее обман. И хотя все знали, что юный Торкельсон искусно владел мечом и боевым молотом (как и следовало сыну Торкела Рыжего), он был еще совсем мальчишкой. И где он? Где конь? Она умеет колдовать, что она может ответить?

Она так и не ответила.

Шестерых женщин забили камнями, члены двух враждующих семей получили право кинуть первый камень, стоя бок о бок, как наиболее пострадавшие. Жены и девицы участвовали в казни наравне с мужчинами — один из тех случаев, когда им это позволили. Убийство шестерых женщин отняло довольно много времени (побивание камнями всегда требует много времени).

В ту ночь и на следующую эль был хорош. И второй корабль из южного Аль-Рассана — где живут люди со смуглой кожей, черными волосами и поклоняющиеся звездам — появился в гавани два дня спустя, приплыл торговать, чистое благословение Ингавина.

Жетоволосая девушка с материка стояла на краю поля, где совершалась казнь: младших женщин из поселка заставили прийти и смотреть. Вокруг ее тела обвился устрашающий змей, то и дело высовывающий свое ядовитое жало. Она одна не боялась его. Никто не стоял рядом с ней, пока они наблюдали за гибелью старух. Правитель не смог точно вспомнить, так как много выпил в тот день и в ту ночь, откуда он узнал о том, что этот змей ее укусил еще весной. Возможно, она сама ему рассказала.

Змея заметили. И не удивительно. Змеи обладают силой полумира. В ту ночь об этом много говорили. Все согласились, что это знак, предвестник власти.

Несколько дней спустя Стурл Ульфарсон назначил девушку новой вёльвой острова Рабади, когда корабль с юга закончил торговлю и уплыл. Обычно выбор не предоставляется мужчинам Рабади, но время было необычное. Ведь не каждый год ясновидящую забивают камнями? Может быть, такая перемена окажется полезной, позволит лучше контролировать силу женщин, сейта и ночного колдовства, сам поселок.

Стурл Однорукий не был в этом уверен, он даже не мог точно сказать, какие мысли или разговоры привели его к такому решению. События чередовались быстро, и он следовал за ними, как ладья следует за движением волн, как вождь на поле боя следует за течением битвы, как мужчина следует за желаниями женщины в любви.

Она молода. Ну и что? Все старухи мертвы. Можно было бы послать за женщиной через пролив в Винмарк, даже в сам Хлегест, но кто знает, что это им принесет и когда. В любом случае лучше не привлекать внимания тамошних мужчин, амбиции которых все время растут. Эта девушка спасла их от гнева духа, и, кажется, ее уже выбрал змей. Мужчины так говорили в тавернах.

К тому времени Стурл уже знал ее имя. Анрид. Она больше не появлялась в его доме, да ему и в голову не приходило просить ее об этом. Для правителя всегда найдется много девушек, нет нужды связываться для такого дела с ясновидящими, которые держат у своей постели змей в темноте или обвивают ими тело, придя посмотреть, как камни рвут плоть и дробят кости при утреннем свете.

* * *
Йормсвик был скорее крепостью, чем городом. Во-первых, только сами наемники и их слуги или рабы жили в его стенах. Мастера по изготовлению веревок и парусов, хозяева таверн, плотники, кузнецы, рыбаки, пекари, предсказатели судьбы обитали в поселке под его стенами. Женщин в Йормсвик не пускали, хотя проститутки обитали там и тут на извилистых улочках и в переулках у самых стен. Здесь женщина могла заработать по соседству с большим гарнизоном.

Нужно было сразиться с кем-нибудь, чтобы стать одним из жителей Йормсвика, и постоянно сражаться, чтобы им оставаться. Пока не станешь вождем, тогда можно надеяться, что набеги твоей дружины принесут тебе прибыль, если не будешь спьяну ввязываться в потасовки в тавернах.

На протяжении жизни трех поколений наемников из этой крепости у моря все знали и боялись — и использовали их по всему миру. Они сражались у тройных стен Сарантия (с обеих сторон, в разное время) и в Фериересе и в Москаве. Их нанимали (и переманивали) враждующие конунги и ярлы, борющиеся за власть здесь, на землях эрлингов, и дальше на север, до самых мест, где небо в холодные ночи переливается всеми цветами радуги, а стада оленей насчитывают десятки тысяч голов. Один прославленный отряд побывал в Батиаре, участвовал во вторжении каршитов в сказочный Родиас сорок лет назад. Только шестеро вернулись обратно богачами. Плату обычно получали вперед и распределяли ее заранее, но потом военную добычу делили между уцелевшими.

Уцелевшие могли здорово разбогатеть.

Но сначала надо было уцелеть при попытке попасть в город. Всегда находились молодцы, достаточно отчаянные или безрассудные, чтобы пытаться; обычно это происходило каждый год по весне. Зима определяет жизнь на севере: ее неизбежный приход; ее долгая, белая, яростная жестокость; затем бурление крови и Рек, когда она уходит. Весна у ворот Йормсвика была самым напряженным временем. Процедуру все знали. Даже козопасы и рабы. Подъезжаешь или приходишь к стенам. Называешь стражникам имя — иногда даже свое настоящее имя, — заявляешь о желании сразиться на поединке за право войти в город. В тот же день или на следующее утро человек, вытянувший жребий, выйдет и будет с тобой сражаться.

Победитель ночевал в стенах города. Проигравший обычно погибал. Не обязательно, можно было сдаться, и тебя бы пощадили, но на это рассчитывать не стоило. Репутация Йормсвика стояла на том, что его воинов боялись, а если позволять сельским парням сражаться с тобой на поединке, и уходить живыми, и рассказывать об этом зимой, у горящего очага, в каком-нибудь окруженном болотами селе, то ты не так уж и страшен, правда?

Кроме того, живущим внутри стен было выгодно отпугнуть соискателя любым способом. Иногда боевую руну мог вытащить утром из бочки воин, который слишком рьяно гулял в таверне всю ночь, или с женщиной, или и там, и там, а иногда у ворот оказывался не просто деревенский недотепа.

Иногда приходил человек, который знал, что делает. Они все попали в город таким же образом. Тогда ворота распахивались и нового наемника приглашали войти под тем именем, которое он назвал, — в Йормсвике не придавали этому значения, у всех в прошлом осталась какая-нибудь история. Ему показывали его лежанку, харчевню и командира. Они были теми же, что и у того воина, которого он сменил, что могло сулить неприятности, если у покойного имелись друзья, как обычно и бывало. Но это была крепость для самых стойких мужчин в мире, а не теплое местечко в кругу семьи.

В пиршественные залы Ингавина попадают, погибая с оружием в руках. Тогда наступает время расслабиться в компании зрелых, ласковых, уступчивых дев и богов. На этой земле приходится драться.


Берн понял, что сделал ошибку, почти сразу же, как только прошел, пригнувшись, в низкую дверцу задымленной пивной у стен города. Дело было не в ворах — воины Йормсвика сами служили надежной преградой для пришлых бандитов. Дело было в самих наемниках и в здешних порядках.

Чужак, подумал он, молодой человек, явившийся один, летом, с мечом у пояса, мог находиться здесь лишь по одной причине. А если он собирается утром бросить вызов, то любой мужчина в этой плохо освещенной комнате (в которой было все же достаточно светло, чтобы увидеть, что он собой представляет) поступит разумно, постаравшись защитить себя и своих товарищей от того, что может произойти завтра.

Берн осознал, что его могут убить, когда было уже слишком поздно, хотя до этого не обязательно должно дойти. Сидящие на скамьях ближе всех к тому месту, где уселся он (слишком далеко от двери, еще одна ошибка), улыбнулись ему, осведомились о его здоровье, погоде и урожае на севере. Он ответил как можно короче. Они снова улыбнулись, поставили ему выпивку. Много выпивки. Один человек придвинулся поближе и предложил стаканчик с костями.

Берн сказал, что у него нет денег на игру, и это была правда. Они со смехом ответили, что он может поставить свой меч и коня. Он отказался. За столом снова рассмеялись. Крупные мужчины, почти все, один или два меньше его самого, но мускулистые и крепкие. Берн закашлялся в густом дыму зала. На двух открытых очагах жарили мясо.

Он вспотел: здесь было жарко. Он к этому не привык. Он спал под открытым небом уже две недели, пока ехал на юг по летнему Винмарку. Зеленые деревья и молодая трава, лосось прыгает в еще холодных, быстрых реках. Он скакал быстро после того, как напал на одного человека и ограбил его, отобрал меч и кинжал и несколько монет в кошельке. Не имело смысла являться к стенам Йормсвика без оружия. Он не убил того человека, возможно, совершил ошибку, но он пока еще не убил ни одного человека. Завтра ему придется это сделать, или он, весьма вероятно, умрет сам.

Кто-то со стуком поставил перед ним на стол еще одну оловянную кружку с элем, расплескав напиток.

— Долгой жизни, — сказал этот человек и прошел дальше, даже не потрудившись остаться и выпить вместе с ним. Они хотели, чтобы он напился до бесчувствия сегодня ночью, понял Берн, а утром был вялым и двигался медленно.

Затем он снова обдумал свое положение. Нет никакой необходимости бросать вызов завтра Он мог проснуться с больной головой и провести день, стараясь ее вылечить, а вызов бросить на следующий день или через день. И они это знают, каждый в этой комнате знает. Они все проделывали это раньше. Нет, его первая мысль была более мудрой: они хотели напоить его так, чтобы он сегодня допустил ошибку, ввязался в ссору, чтобы его искалечили или убили, когда они сами ничем не рискуют. Следует ли ему чувствовать себя польщенным, что они сочли нужным так его обхаживать? Он не дал себя обмануть. Здесь были самые опытные солдаты-наемники севера: они не рисковали без нужды. Победа в поединке у стен, когда ты вытянул боевую руну, не сулит славы, только риск. Зачем же рисковать, если можно этого не делать? Если глупый путешественник зашел в пивную в ночь накануне поединка, демонстрируя свой меч?

По крайней мере, Берн спрятал коня среди деревьев к северу от города. Гиллир уже привык оставаться стреноженным в лесу. Интересно, помнит ли жеребец конюшню Тонконогого? Как долго лошади помнят такие вещи?

Берн боялся. Но старался не показать этого. Тут он снова подумал о воде и той черной, как смерть, ночи, когда повел серого коня в море с каменистого берега. Он ожидал, что погибнет. Ледяная стужа, конец зимы, кто знает, что ждало его в проливе, под водой, от чего он спасся. Быть может, он выжил не зря? Была ли у Ингавина или Тюнира какая-то цель? Собственно говоря, возможно, и нет. Не такая уж он важная персона. Но все равно нет необходимости идти с открытыми глазами навстречу другой смерти сегодня ночью. Тем более после того, как он вышел живым из моря на берегу Винмарка на рассвете серого дня.

Он взял новую кружку и отпил совсем чуть-чуть. Большая ошибка — прийти сюда. От таких ошибок умирают. Но он устал от одиночества, от ночей, проведенных в лесу. Ему хотелось пробыть хотя бы одну ночь среди людей, услышать их голоса, смех, перед тем как погибнуть утром в схватке с наемником. Он не продумал все как следует.

Одна из женщин встала и направилась к нему, покачивая бедрами. Мужчины освобождали ей дорогу в узком пространстве между столиками, хотя и не упускали случая ущипнуть там, куда могли дотянуться. Она улыбалась, но не обращала на них внимания, наблюдала, как Берн смотрит на нее. У него уже кружилась голова. Эль после того, как он так долго не пил, дым, запахи, толпа. Здесь так жарко. Женщина только что сидела с кряжистым темнобородым мужчиной, одетым в звериные шкуры. Воин-медведь. Кажется, здесь, в Йормсвике, они есть. Он вспомнил слова отца: «Некоторые говорят, что берсерки прибегают к колдовству. Это не так, но избегай схватки с ними, если можно». Берн увидел сквозь дым очага при свете фонарей, что этот человек наблюдает за ним, пока женщина приближается.

Он вдруг разгадал и эту игру тоже. Встал как раз тогда, когда она остановилась перед ним, ее тяжелые груди колыхались под свободной туникой.

— Ты красивый парень, — сказала она.

— Спасибо, — пробормотал Берн. — Спасибо. Надо отлить. Сейчас вернусь.

Он протиснулся мимо нее. Она умело схватила его за причинное место. Берн с трудом удержался, чтобы не бросить виноватый взгляд на того самого могучего мужчину, от которого она только что отошла.

— Возвращайся скорее и порадуй меня, — крикнула она ему вслед.

Кто-то рассмеялся. Кто-то — крупный, русоволосый, с жесткими глазами — поднял взгляд от игры в кости.

Берн швырнул монету на прилавок и нырнул в дверь. Он сделал глубокий вдох; здесь, в ночном воздухе, чувствовался привкус соли, слышался шум моря, над головой сияли звезды, белая луна стояла высоко в небе. Те, кто сидел близко, должны были видеть, как он заплатил. И понять, что он не вернется.

Затем он быстро двинулся вперед. Он мог здесь погибнуть.

Было очень темно, не горели огни возле таверн, низких, беспорядочно разбросанных деревянных строений и комнат, где проститутки принимали мужчин. Темнота одновременно работала за и против Берна: его будет труднее найти, но он может легко налететь на группу людей, стараясь пробраться на север из этой путаницы строений. Берн был уверен, что его, спасающегося бегством чужака, с удовольствием схватят, чтобы допросить на досуге.

Он бросился в первый попавшийся темный переулок, почувствовал запах мочи и отбросов, спотыкался о кучи мусора, задыхался. Может, можно идти шагом? И тогда его не увидят убегающим?

Он услышал шум за спиной, у дверей пивной. Нет, нельзя просто идти. Необходимо спешить. Для них это будет развлечением, которое оживит ночь за стенами крепости, пока они ждут нового контракта и очередного путешествия. Способом не потерять боевую форму.

В темноте он налетел на бочку, лежащую на боку. Нагнулся, на ощупь поставил ее на дно. Крышки не было. Застонав от натуги, он перевернул ее, потея, и взобрался на нее, молясь, чтобы дно оказалось достаточно прочным. Оно было прочным. Он постоял, прикинул, как мог, расстояние в темноте и прыгнул на покатую крышу дома над ним. Уцепился, подтянул колено — ему мешал меч у бедра — и влез на крышу. Он понимал, что если в доме кто-то есть, они его услышат. И могут поднять тревогу.

Когда нет выхода, действуй так, словно то, что тебе нужно, сделать возможно.

Почему он сегодня ночью так часто вспоминает слова отца?

Распластавшись на крыше над переулком, он услышал на улице шаги трех или четырех человек. За ним охотились. Он глупец, сын глупца и заслужил ту судьбу, которая ждет его сегодня ночью. Он не думал, что они его убьют. Сломанная нога или рука избавит кого-нибудь от необходимости рисковать, сражаясь с ним завтра. С другой стороны, они пьяны и развлекаются.

Умнее сдаться?

Новые звуки. Еще одна группа.

— Смазливый маленький говнюк, — услышал он чей-то голос у начала переулка. — Мне он не понравился.

Кто-то рассмеялся.

— Тебе никто не нравится, Гурд.

— Поимей себя молотом, — ответил Гурд. — Или сделай это с тем козопасом, который воображает, что может стать одним из нас. — Раздался звук, который ни с чем нельзя спутать, звук клинка, выхваченного из ножен.

Берд решил, что сдаться — не слишком разумный выход.

Осторожно, придерживая свой меч, чтобы не мешал, стараясь не шуметь, он пополз по крыше. Ему нужно пробираться на север, уходить в поля, в лес. Он полагал, что они не настолько увлечены преследованием, чтобы бросить выпивку и отправиться искать его там ночью. А когда наступит утро, когда он подъедет к воротам и бросит вызов, он уже будет в безопасности. Хотя, возможно, это не лучшее описание того, что произойдет потом.

Берн мог остаться дома и отслужить еще два года. Мог устроиться где-нибудь на материке, придумать себе имя, стать слугой или работником.

Но не для этого он переплыл пролив ночью, держась за холку серого коня. Все умирают. Если умрешь у стен Йормсвика, возможно, меч в руке приведет тебя в чертоги Ингавина.

Берн не слишком в это верил, по правде говоря. Если бы это было так, любой крестьянин мог дать проткнуть себя мечом наемника и вечно пить медовуху с гладкокожими девами среди богов или до тех пор, пока Змей не проглотит Древо Жизни и время не остановится.

Не может все быть так просто.

Пробираться по крыше тоже было непросто, она была слишком покатой. Все они были покатыми, чтобы снег зимой соскальзывал вниз. Берн соскользнул боком, вцепился пальцами и сапогами, стараясь удержаться, услышал, как меч заскрипел о крышу. Оставалось лишь надеяться, что никто этого не услышал. Он снова полежал неподвижно, по спине тек пот. Никаких звуков внизу, кроме топота бегущих ног. Он медленно перевернулся, чтобы посмотреть в другую сторону.

На противоположной стороне еще одного узкого переулка стоял двухэтажный деревянный дом. Всего один, остальные все были одноэтажными, как и тот, на крыше которого Берн укрылся. Каменный дымоход тянулся вверх по внешней стене, не видной с улицы. Он позволял устраивать очаг для тепла и приготовления пищи на втором этаже. Выглядел он так, будто вот-вот упадет. На втором этаже имелось окно, выходящее на крышу. Деревянные ставни оказались открытыми. Одна висела криво, она нуждалась в починке. Он увидел свечу, горящую на подоконнике, которая освещала комнату, — и лицо девушки, которая смотрела на него.

Сердце Берна подпрыгнуло. Затем он увидел, как она приложила палец к губам.

— Гурд, — крикнула она вниз, — ты поднимаешься?

Снизу донесся смех. Они подошли совсем близко и стояли на улице, на противоположной стороне.

— Не к тебе. Ты мне сделала больно в прошлый раз, ты звереешь, когда я с тобой занимаюсь любовью.

Кто-то другой рассмеялся. Девушка в окне напротив устало выругалась.

— А как насчет тебя, Холла?

— Я хожу к Катрин, ты это знаешь. Она делает мне больно, когда я не занимаюсь с ней любовью!

На этот раз рассмеялся Гурд.

— Видела чужака? — Он стоял прямо под ним. Если бы Берн передвинулся к краю крыши, он мог бы увидеть их внизу. Он услышал вопрос и зажмурился. Все умирают.

— Не видела, — ответила девушка. — А что?

— Хорошенький мальчик из деревни думает, что сможет стать воином.

Она ответила скучающим голосом:

— Если найдете его, пришлите ко мне. Мне нужны деньги.

— Если мы его найдем, от него тебе толку никакого не будет. Поверь мне.

Девушка рассмеялась. Шаги внизу удалились. Берн открыл глаза, увидел, что девушка повернула голову и смотрит вслед уходящим по переулку мужчинам. Потом обернулась и посмотрела на него. Теперь она уже не улыбалась, ничего похожего. Тем не менее она отошла от окна и поманила его рукой.

Берн посмотрел. Маленькое окошко в плоской стене. Остроконечная крыша, на которой он лежал, не позволяла разбежаться и прыгнуть. Он прикусил губу. Герой смог бы сделать такой прыжок.

Он не был героем. Он упадет, ударившись о стену, на улицу внизу.

Он медленно покачал головой, пожал плечами.

— Не могу, — одними хубами произнес он, глядя на нее.

Она снова вернулась к оконной раме, посмотрела налево, направо в переулок. Высунулась из окна.

— Они свернули за угол. Я тебя встречу у двери. Подожди, пока я открою.

Она его не бросала. А могла бы. Он не может оставаться на крыше всю ночь. У него есть два выхода, насколько он понимает. Спрыгнуть вниз, держась в тени, переулками попытаться пробраться на север, прочь из города, когда множество воинов — он не знал сколько — ищут его. Или позволить ей встретить его у двери.

Он подтянулся ближе к краю. Ножны опять заскребли по крыше. Он тихо выругался и взглянул вниз. Увидел, где расположена дверь. Девушка все еще стояла у окна, ждала. Он снова посмотрел на нее и кивнул головой. Решение. Ты приходишь в этот мир — переплываешь пролив на украденном коне — и тебе нужно принимать решения, иногда в темноте, и дожить до утра, когда можно проверить, правильными ли они были.

Девушка отошла от окна, оставив там свечу, такой маленький и простой огонек.

Берн оставался на месте, наблюдая за ним, за этим сиянием в темноте. Дул ветерок. Здесь, на крыше, он снова почувствовал запах моря, услышал далекий прибой за голосами и смехом людей. Всегда и вечно за этими голосами.

Ему пришла в голову идея.

Он услышал какой-то шум. Посмотрел вниз. Она не взяла никакого огня и казалась тенью на фоне тени открытой двери и стены дома. Никого не было в переулке, во всяком случае, пока. Кажется, он решился. Берн соскользнул к нижней точке островерхой крыши, придерживая ножны рукой, и спрыгнул вниз. Упал на колени, встал, быстро подошел к девушке и вошел в дом.

Она закрыла за ним дверь. Дверь скрипнула. Он увидел, что на ней нет ни засова, ни задвижки. Внутри оказалось еще две двери в узком коридоре: одна рядом с ними, другая в глубине.

Девушка проследила за его взглядом и прошептала:

— Они ведут в таверну. Ко мне наверх. Перешагни через четвертую ступеньку, там дыра.

Берн в темноте считал ступеньки, перешагнул через четвертую. Ступеньки тоже скрипели. От каждого скрипа он вздрагивал. Ее дверь осталась приоткрытой. Он вошел, она — следом за ним. Эту дверь она закрыла и задвинула засов. Берн посмотрел на него. И дверь и запор можно выбить одним ударом ноги.

Он повернулся, увидел свечу на окне. Странно смотреть на нее теперь с этой стороны. Это чувство он не мог бы объяснить. Он подошел к окну и посмотрел на крышу на противоположной стороне переулка, где он лежал несколько минут назад. Над ней светила белая луна и звезды.

Он снова повернулся к комнате и посмотрел на девушку. На ней была некрашеная туника, подпоясанная у талии, губы и щеки накрашены. Худая, каштановые волосы, очень большие глаза, лицо тоже худое. Не совсем такая, какую захочет мужчина на ночь, хотя некоторые солдаты, возможно, любят молоденьких, иллюзия невинности. Или сходство с мальчиком. Иллюзия чего-то другого.

Она не была невинной, если жила здесь. Никакой стоящей мебели. Кровать, на которой она работала, представляла собой соломенный тюфяк на полу в углу, но застеленный довольно чистым одеялом. Узел у стены рядом с ним, наверное, с ее одеждой, еще одна груда — посуда и еда. Это не должно лежать на полу, подумал Берн. Здесь, наверное, водятся крысы. Таз, ночной горшок, тоже на полу. Два деревянных табурета. Черный котелок, подвешенный на железной палке над очагом, который он видел снаружи. Дрова у стены. Свеча на подоконнике.

Она подошла к окну, взяла свечу, поставила ее на один из табуретов. Села на кровать, скрестила ноги и посмотрела на него снизу вверх. Ничего не говорила, ждала.

Через несколько мгновений Берн спросил:

— Почему никто не починил эту ступеньку?

Она пожала плечами.

— Может, мы недостаточно платим? Мне так нравится. Если кто-то захочет подняться наверх, он должен знать о той дырке. Никаких неожиданностей.

Он кивнул. Прочистил горло.

— Здесь больше никого нет?

— Позже придут. Приходят и уходят. Я тебе говорила. Они обе в таверне.

— А ты… почему не там?

Опять она пожала плечами.

— Я новенькая. Мы выходим позже, после того как другие начнут свою ночь. Они не любят, если мы приходим слишком рано. Колотят нас, оставляют шрамы, знаешь ли…

Он не знал.

— Так ты… скоро уйдешь?

Она приподняла брови:

— Зачем? У меня здесь мужчина, не так ли?

Он сглотнул.

— Нельзя, чтобы меня нашли, ты это знаешь.

— Конечно, знаю. Гурд тебя убьет ради забавы.

— Кто-нибудь из них… может просто подняться сюда?

Она снова пожала плечами.

— Не знаю. Ты меня хочешь? Сколько можешь заплатить?

Сколько он мог заплатить? Берн полез в карман штанов и вынул кошелек, привязанный внутри, вокруг талии. Он бросил его ей.

— Вот все, что у меня есть, — сказал он.

Он снял кошелек с неосмотрительного купца к северу отсюда. Возможно, боги будут довольны, если он отдаст его ей.

Та смутная, только начавшая формироваться идея, которая пришла ему в голову на крыше, все еще шевелилась на краю сознания. В ней нет смысла, она ничего не значит, если он сегодня ночью не уцелеет.

Она открыла кошелек, высыпала содержимое на постель. Подняла на него взгляд.

Впервые в ней промелькнуло нечто юное, какое-то удивление.

— Это слишком много, — сказала она.

— Все, что у меня есть, — повторил он. — Спрячь меня до утра.

— Я уже это делаю, — ответила она. — Иначе зачем бы я тебя сюда привела?

Берн вдруг широко улыбнулся, его охватила легкомысленная беспечность.

— Не знаю. Ты мне не сказала.

Она смотрела на монеты на кровати.

— Слишком много, — повторила она.

— Может быть, ты — лучшая шлюха в Йормсвике, — сказал он.

Она быстро подняла глаза.

— Вовсе нет, — возразила она, словно защищаясь.

— Шутка. Все равно я сейчас слишком напуган, чтобы переспать с женщиной.

Он сомневался, что она привыкла такое слышать от воинов Йормсвика. Она смотрела на него.

— Ты собираешься бросить вызов на поединок утром?

Он кивнул.

— Поэтому и приехал. Но сделал ошибку, явившись сегодня ночью в таверну.

Она в упор смотрела на него, не улыбалась.

— Это святая правда, видит Ингавин. Почему же явился?

Он отвел назад меч, осторожно присел на табурет. Тот выдержал его вес.

— Не подумал. Хотел выпить. Последний глоток? Казалось, она задумалась над этим.

— На поединках не всегда убивают.

— Меня они убьют, — мрачно возразил он. Она кивнула.

— Думаю, это правда. Ты хочешь сказать, после сегодняшней ночи?

Он кивнул.

— Так что можешь оставить себе кошелек.

— Вот как! Поэтому?

Он пожал плечами.

— По крайней мере, мне следует тогда тебя обслужить, не так ли?

— Спрячь меня, — ответил Берн. — И хватит. Она посмотрела на него.

— Ночь длинная. Ты голоден?

Он покачал головой.

Она рассмеялась в первый раз. Девочка — где-то там, внутри йормсвикской шлюхи.

— Ты хочешь сидеть и разговаривать всю ночь? Она усмехнулась и начала развязывать узел на поясе туники.

— Иди сюда, — позвала она. — Ты для меня достаточно красив. Я могу отработать часть этих денег.

Берн только что считал, что страх прогонит желание. Глядя, как она начала раздеваться, увидев это неожиданное, насмешливое выражение ее лица, он обнаружил, что ошибался. Он подумал, что уже давно не был с женщиной. А последней была Йорд, вёльва, в ее доме на острове. И змей свернулся в кольца где-то в той комнате. Не слишком приятное воспоминание.

Ночь длинная. Через мгновение он начал снимать пояс с мечом.

Позже он размышлял — иногда на трезвую голову, иногда нет — о том, как могут повернуть жизнь человека совершенно ничтожные мелочи. Если бы он свернул в другой переулок, когда вышел из таверны, взобрался бы на другую крышу. Если бы они начали раздеваться чуть раньше…

— Тира! — услышали они голос внизу. — Ты еще наверху?

Он уже знал этот голос. «Гурд убьет тебя ради забавы», — сказала она всего несколько минут назад.

— В очаг! — быстро прошептала она. — Полезай в дымоход. Быстро!

— Ты можешь меня выдать, — сказал он, удивляясь самому себе.

— Не ему, — возразила она, быстро снова завязывая пояс. — Полезай туда! — Она повернулась к двери и крикнула: — Гурд! Не забудь о четвертой ступеньке!

— Знаю! — услышал Берн.

Он поспешно пошел к дымоходу, согнулся и перешагнул через палку, на которой висел черный котелок. Двигался неуклюже, особенно мешал украденный меч. Ободрал плечо о шершавый камень, выругался. Выпрямился внутри, осторожно. Здесь было черным-черно и очень тесно. Он снова вспотел, сердце стучало молотом. Не лучше ли было остаться в комнате и схватиться с тем человеком, когда он поднимется? Гурд убил бы его или просто вернулся назад и позвал друзей. Берну некуда было бы деваться.

А девушка умерла бы тоже, если бы его здесь нашли. И смерть ее от рук этих мужчин была бы нелегкой. Должно ли его это беспокоить, если он хочет стать наемником в Йормсвике? Неважно, сейчас уже слишком поздно.

Выше дымоход слегка расширялся, больше, чем Берн мог ожидать. Он вытянул обе руки над головой, царапая камень. Со стуком посыпались камешки. Берн нашел места, за которые можно ухватиться, подтянулся, уперся сапогами по обе стороны от поперечной балки и передвинул меч, чтобы он висел вертикально. Хорошо бы забраться выше, но он ничего не видел в темноте дымохода, не мог нашарить опору для ног. Он поставил ноги прямо на края балки, прижимая их к камню. Балка выдержала. Он не знал, надолго ли, и не хотел об этом думать. Представил себе, как рухнет вниз, не сможет пошевелиться в дымоходе и человек в комнате проткнет его насквозь, как визжащую свинью. Славная смерть.

Гурд барабанил в дверь; девушка подошла и открыла ее. Он внезапно вспомнил: оставалось лишь надеяться, что она догадалась спрятать кошелек.

Он услышал ее голос:

— Гурд, я думала, ты не…

— С дороги. Мне нужно твое окно, а не твои тощие кости.

— Что?

— Никто не видел его на улицах, нас десять человек его ищет. Этот вонючий пастух может быть на крыше.

— Я бы его заметила, Гурд. — Берн услышал ее шаги, она подошла вслед за наемником к окну. — Пойдем в постель?

— Ты бы ничего не заметила, кроме того из нас, с кем можно трахнуться. Глаз Ингавина, меня просто бесит, что этот болван от нас ускользнул!

— Так давай я подниму тебе настроение, — предложила девушка по имени Тира вкрадчивым голосом. — Раз уж ты все равно здесь, Гурд.

— Тебе нужны только монеты. Шлюха.

— Не только монеты, Гурд, — возразила она. Берн услышал ее тихий смех и понял, что она притворяется.

— Не сейчас. Возможно, я вернусь потом, если тебе так приспичило. Но без денег. Я сделаю тебе одолжение.

— Не пойдет, — резко ответила Тира. — Я спущусь вниз, в таверну Храти, и найду мужчину, который позаботится о девушке.

Берн услышал удар и стон.

— Придержи свой грубый язык, шлюха. Не забывайся.

Молчание. Потом:

— Почему ты меня хочешь провести, Гурд? Мужчина не должен так поступать. Что я тебе плохого сделала? Возьми меня и заплати.

Берн почувствовал, что у него онемели руки, вытянутые почти прямо над головой и вцепившиеся в каменную стенку. Если человек в комнате повернется к очагу и посмотрит, он увидит сапоги по обе стороны от котелка.

Человек в комнате сказал женщине:

— Подними тунику, не снимай совсем. Повернись и встань на колени.

Тира издала слабый стон.

— Две монеты, Гурд. Ты знаешь. Зачем тебе меня обманывать из-за двух монет? Мне тоже нужно есть.

Наемник выругался. Берн услышал, как деньги упали на пол и раскатились. Тира сказала:

— Я знала, что ты добрый, Гурд. Кем ты хочешь меня видеть? Принцессой из Фериереса? Ты меня взял в плен? А теперь заполучил меня?

— Женщиной из сингаэлей, — прорычал мужчина. Берн услышал, как упал меч. — Сингаэльской сучкой, гордой, как богиня. Но теперь уже не гордой. Сейчас нет. Опусти лицо. Ты лежишь в грязи. В поле. Я тебя поймал. Вот. Вот так. — Он застонал, девушка тоже. Берн услышал скрип лежанки.

— Ах! — закричала Тира. — Спасите меня! — Она кричала, но тихо.

— Все мертвы, сучка! — прорычал Гурд. Берн слышал звуки их движений, сильный шлепок, потом мужчина опять застонал. Берн застыл на месте, с закрытыми глазами, хотя в темноте это не имело значения. Снова услышал голос наемника, который теперь хрипло дышал: — Всех порубили. Твоих мужчин. Сейчас узнаешь… что такое эрлинг, корова! А потом умрешь. — Еще один шлепок.

— Нет! — закричала Тира. — Спасите меня!

Гурд снова застонал, потом громко зарычал, потом все стихло. Через секунду Берн услышал, как он встал.

— Это тянет на одну монету, не больше, Ингавин свидетель, — сказал Гурд из Йормсвика. — Вторую я заберу, шлюха. — Он рассмеялся. Тира ничего не сказала. Берн услышал, как он подобрал меч, как его сапоги протопали по полу к двери. — Если увидишь кого-нибудь на крыше, крикни. Слышишь?

Тира издала приглушенный звук. Дверь открылась, закрылась. Берн услышал топот на лестнице, потом грохот и проклятия. Гурд забыл о четвертой ступеньке. Короткий всплеск радости по этому поводу. Потом радость исчезла.

Он подождал еще несколько секунд, затем осторожно слез с балки, согнулся почти вдвое и вылез из дымохода. На этот раз он ободрал спину.

Девушка лежала на своей лежанке, волосы скрывали ее лицо. Свеча горела на табуретке.

— Он сделал тебе больно? — спросил Берн. Она не шевельнулась, не повернулась.

— Он отобрал монету. Ему не следовало меня обманывать.

Берн пожал плечами, хотя она его не могла видеть.

— Ты получила от меня полный кошелек. Что значит одна монета?

Она по-прежнему не оборачивалась.

— Я ее заработала. Тебе этого не понять. — Она произнесла это в колючее одеяло на лежанке.

— Да, — согласился Берн. — Наверное, не понять. — Это было правдой, он не понимал. Да и как ему было понять?

Тут она повернулась, села и быстро поднесла руку ко рту — снова девичьим жестом. И рассмеялась.

— Глаз Ингавина! Посмотри на себя! Ты черный, как житель южной пустыни.

Берн посмотрел на свою тунику. Он весь перепачкался в пепле и саже из камина. Повернул руки ладонями вверх. Они были черными, как уголь, от стен дымохода.

Он грустно покачал головой.

— Может, я их напугаю утром. Она все еще смеялась.

— Только не их. Но садись, я тебя вымою. — Она встала, поправила тунику и пошла к лохани у противоположной стены.

Давно ни одна женщина за ним не ухаживала. С тех пор, когда у них были слуги, до того, как его отец убил второго человека в драке в таверне и отправился в изгнание, разрушив их мир. Берн сел на табурет, как она велела, а шлюха из поселка у стен Йормсвика мыла и причесывала его так, как девы в чертогах Ингавина, по слухам, ухаживают за тамошними воинами.

Позже, не говоря ни слова, она снова легла на лежанку и сняла тунику, и они занимались любовью. Его несколько отвлекали громкие звуки занимающихся тем же в двух других комнатах внизу. Помня то, что он слышал из камина, он старался быть с ней нежным, но потом подумал, что это не имеет значения. Он отдал ей кошелек, и она отрабатывала деньги, как умела.

После она уснула. Свеча на табурете догорела. Берн лежал в темноте этой маленькой комнатки наверху, смотрел на окно без ставень, в летнюю ночь и ждал рассвета. Он слышал голоса и пьяный смех на улице внизу: наемники расходились по своим казармам. Они спали там всегда, чем бы ни занимались здесь по ночам.

Окно Тиры выходило на восток, в сторону, противоположную крепости и морю. Наблюдая, слушая дыхание лежащей рядом девушки, Берн заметил первый намек на рассвет. Встал и оделся. Тира не шевелилась. Он отодвинул засов на двери, тихо спустился по лестнице, перешагнув через четвертую снизу ступеньку, и вышел на пустынную улицу.

Берн пошел на север — не бежал в это утро, которое могло оказаться последним в его заурядной жизни, — миновал последние деревянные постройки и вышел в поле за ними. Холодный, серый час перед восходом солнца. Он пришел в лес. Гиллир был там, где он его оставил. Конь, должно быть, так же голоден, как он сам, но с этим ничего не поделаешь. Если Берна убьют, жеребца заберут и будут хорошо за ним ухаживать: он — великолепное животное. Он погладил коня по носу, прошептал приветствие.

Стало светлее. Восход солнца, ясный день, позже станет тепло. Берн вскочил на коня и покинул лес. Он медленно проехал через поля к главным воротам Йормсвика. Теперь нет смысла спешить. Он увидел зайца на опушке леса, настороженно за ним наблюдающего. Ему захотелось еще раз проклясть отца за то, что из-за Торкела он оказался здесь, в ужасном положении, но в конце концов он этого не сделал, сам не понимая почему. Ему также захотелось помолиться, и вот это он сделал. На крепостных стенах над воротами стояли стражники, увидел Берн. Он натянул поводья и остановил коня. Посидел несколько мгновений молча. Солнце встало слева от него, море было с другой стороны, за каменистым берегом. Там покачивались драккары — корабли с головами драконов. Длинный, очень длинный ряд кораблей. Берн посмотрел на них, на ярко раскрашенную корму и на серое, неспокойное море. Затем снова повернулся к стенам и потребовал поединка.

Поединок может стать развлечением, хотя обычно коротким. Наемники гордились тем, что быстро расправлялись с деревенскими парнями, возомнившими себя воинами. Тривиальный, рутинный аспект их жизни. Вытащить руну с изображением меча, выехать за ворота, зарубить человека, вернуться к еде и пиву. Если слишком долго провозишься с выпавшим тебе по жребию соперником, можно на какое-то время стать предметом насмешек товарищей. Действительно, самый верный способ обеспечить себе смерть — для бросившего вызов — это слишком яростно сопротивляться.

Но зачем ехать в такую даль, в Йормсвик, чтобы легко сдаться в надежде (возможно, тщетной) сохранить жизнь? Для вернувшегося домой могло считаться достижением уже то, что он сражался у этих стен и остался в живых, но, по правде говоря, не таким уж большим.

Немногие наемники давали себе труд взобраться на крепостную стену, чтобы понаблюдать за поединком, в большинстве своем это были товарищи того, кто вытянул руну с мечом. С другой стороны, повседневная жизнь ремесленников, рыбаков и купцов города, раскинувшегося за стенами, была бедна развлечениями, так что обычно они откладывали свои дела и шли посмотреть, когда приходила весть о новом вызове на поединок.

Они заключали пари — эрлинги вечно заключали пари, — обычно на то, сколько продержится новая жертва перед тем, как ее выбьют из седла или обезоружат, и будет ли очередной кандидат убит или ему позволят хромать прочь.

Если вызов приходил рано утром — как сегодня, — шлюхи обычно спали, но когда крики о поединке разносились по улицам и переулкам, многие из них выползли наружу, чтобы увидеть схватку.

Всегда можно было вернуться в постель, посмотрев, как глупца прикончат, может, даже выиграв монетку-другую. Можно было даже привести с собой плотника или парусного мастера до того, как тот вернется к себе в мастерскую, и таким образом заработать еще монетку. Драка иногда возбуждает мужчин.

Девушка по имени Тира (судя по цвету волос и кожи, она была, по крайней мере отчасти, валесканкой) стояла среди тех, кто явился к воротам, когда разнесся слух, что брошен вызов. Она была одной из новых шлюх, прибыла с востока весной вместе с караваном купцов. Слишком костлявая и слишком острая на язык (и склонная пускать его в ход). У нее не было оснований надеяться увеличить свое благосостояние или заработать достаточно денег на постель в комнате на первом этаже дома с таверной.

Эти девушки приезжали и уезжали или умирали зимой. Пустая трата времени жалеть их. Жизнь везде трудна. Если девушка настолько глупа, что ставит серебряную монету на крестьянина, который явился для поединка, то все, что нужно сделать, это прикусить монету, чтобы убедиться в ее подлинности, и как можно быстрее поставить часть денег против — даже при сделанных ставках.

Как она заполучила эту монету — не вопрос, все девушки воруют. Серебряная монета означала для такой девушки, как Тира, неделю работы на спине или на животе и ненамного меньше работы, и более тяжелой, для ремесленника города. Чтобы собрать сумму на пари с ней, пришлось скинуться нескольким из них. Деньги отдали, как обычно, кузнецу, который имел репутацию честного человека с хорошей памятью и тяжелыми кулаками.

— Почему ты это делаешь? — спросила Тиру одна из других девушек.

Все зашевелились. На бросающих вызов обычно не ставят с намерением выиграть.

— Они вчера полночи пытались его найти. Гурд и остальные. Он был в таверне Храти, и они за ним погнались. Я считаю, если он смог прятаться от дюжины наемников всю ночь, то сможет справиться с одним из них в бою.

— Это не одно и то же, — возразила женщина постарше. — Здесь не спрячешься.

Тира пожала плечами.

— Если он проиграет, возьмете мои деньги.

— Смотрите, как она швыряется серебром, — фыркнула другая женщина. — Что произойдет, если Гурд сам выедет на поединок, чтобы закончить то, что ему не удалось?

— Этого не будет. Гурд — ярл. Он слишком себя уважает. Уж я-то знаю. Он теперь ходит ко мне.

— Ха! Он поднимается к тебе по этой сломанной лестнице только тогда, когда другие шлюхи заняты. Не воображай о себе невесть что.

— Он был у меня вчера ночью, — оправдывалась Тира. — Я его знаю. Он не станет драться… это ниже его достоинства и все такое.

Кто-то рассмеялся.

— Неужели? — спросил кто-то еще.

Ворота распахнулись. Из них выезжал человек. Раздался ропот, потом снова смех в адрес девушки. Иногда люди так глупы, просто невозможно их жалеть. Надо извлекать из этого пользу. Те, кто не успел побиться об заклад, ругали себя.

— Отдай деньги сейчас, — сказал кузнецу парусный матер с изрытым оспой лицом по имени Стерми, толкая его локтем. — Этот парень — покойник.

Чайки кружились, ныряли в волны, снова взлетали с криками.

— Глаз Ингавина! — воскликнула девушка по имени Тира, потрясенная. Толпа смотрела на нее с насмешкой. — Почему он это сделал?

— Вот как? Мне кажется, ты сказала, что знаешь его, — с хохотом заметила другая шлюха.

Они смотрели, большая, шумная группа людей, как Гурд Толсон — уже два года бывший предводителем небольшой дружины, заслуживший право не участвовать в поединках, если сам не захочет, — выехал в великолепных доспехах из открытых ворот Йормсвика и двинулся мимо них, без улыбки, к парню, ожидающему на каменистом берегу верхом на сером коне.

Берн уже помолился. Прощаться ему было не с кем. Никто ничего не потеряет, если он умрет. Такая возможность существует. Человек делает свой выбор, в море и на суше или где-то между тем и другим, на границе.

Берн немного подал Гиллира назад, когда к нему приблизился наемник, вытянувший жребий на поединок. Он знал, что хочет сделать, но понятия не имел, сумеет ли. Это опытный воин. На нем железный шлем, кованая кольчуга, круглый щит у седла. Зачем ему подвергать себя хоть малейшему риску? Именно в этом Берн видел свой шанс, каким бы маленьким он ни был.

Воин из Йормсвика подъехал ближе; Берн еще немного отодвинулся назад по каменистому берегу, словно отступая. Теперь он стоял у кромки прибоя, в мелкой воде.

— Где ты прятался вчера ночью, козопас?

На этот раз его невольное отступление еще дальше в воду было не притворным, инстинктивным. Он узнал этот голос. Он не разобрался, который из мужчин прошлой ночью в пивной был Гурдом. Теперь узнал: крупный желтоволосый игрок в кости за ближним к нему столом, который заметил, как он расплатился и поспешно ушел.

— Отвечай, кусок дерьма. Ты все равно тут умрешь. — Гурд обнажил свой меч. Стоящие у стен зрители зашумели.

В тот момент, при звуках этого презрительного, уверенного голоса, при воспоминании об этом человеке прошлой ночью, Берна охватило редкое для него чувство. Обычно он держал себя в руках, был осторожным — единственный сын человека, слишком хорошо известного своей вспыльчивостью. Но защитная стена внутри его рухнула на том берегу у Йормсвика, пока море плескалось вокруг копыт его коня. Он заставил Гиллира отступить, пританцовывая, еще дальше в воду — на этот раз намеренно — и ощутил внутри себя жар внезапной ярости.

— Ты — жалкое подобие эрлинга, тебе это известно? — резко ответил он. — Если я, по-твоему, пропахший навозом пастух, тогда почему ты не сумел меня найти прошлой ночью, Гурд? Почему сегодня понадобился ярл, чтобы прикончить обыкновенного пастуха? Или чтобы пастух его убил? Я одолел тебя вчера ночью, одолею и сейчас. По правде говоря, мне нравится твой меч. Мне будет приятно им сражаться.

Молчание, наемник был ошеломлен. Затем хлынул поток грязных ругательств.

— Ты никого не одолеешь, кусок дерьма, — оскалился великан, посылая своего коня вперед, в воду. — Ты просто спрятался и обмочился от страха.

— Теперь я не прячусь, правда? — Берн повысил голос, чтобы его услышали. — Давай, малыш Гурд. Все смотрят.

Он опять отступил назад. Теперь его сапоги в стременах уже были в воде. Он чувствовал, как конь старается не потерять дно. Здесь оно уходило вниз. Гиллир был спокоен. Гиллир был великолепен. Берн обнажил похищенный меч.

Гурд последовал за ним дальше в море. Его конь перебирал ногами и скользил. Большинство эрлингов сражались пешими; если у них был конь, они ехали до поля боя, а там спешивались. Берн на это рассчитывал. Гурд не мог пользоваться щитом и мечом и одновременно управлять конем.

— Слезай с коня и сражайся! — прохрипел ярл.

— Я здесь, малыш Гурд. Не прячусь. Или эрлинги боятся моря? Поэтому ты не в набеге? Примут ли тебя обратно, когда увидят это? Иди и достань меня, могучий воин!

Он опять выкрикнул эти слова, чтобы те, кто стоял у стены, его услышали. Некоторые начали подходить ближе к берегу. Он был удивлен тем, что почти не боится теперь, в такой момент. А гнев в нем разгорался все сильнее, согревая сердце. Он вспомнил вчерашнюю девушку: этот огромный бородатый вожак отобрал у нее монету из чистой зловредности. Это не должно было иметь значения — ей он так и сказал, — но имело. Берн не мог бы сказать — почему, у него не было времени решить — почему.

Гурд ткнул в его сторону мечом.

— Ты у меня помучаешься перед тем, как я позволю тебе умереть, — сказал он.

— Ничего подобного, — ответил Берн, на этот раз тихо, не для посторонних ушей, а только для своего противника — и для богов, если они слушают. — Ингавин и Тюнир провели меня через море на этом коне в темноте ночи. Они за мной присматривают. Ты умрешь здесь, Гурд. Ты мешаешь мне идти по дороге моей судьбы. — Он снова удивил сам себя: он не собирался этого говорить и не знал, что имеет в виду.

Гурд с силой нахлобучил шлем на голову, без слов что-то прорычал и бросился в атаку.

Трудно атаковать в прибое даже в благоприятный момент. Все получается не так, как ожидаешь или как твой конь ожидает. Движения замедляются, возникает сопротивление, дно движется — а затем там, где песок и камни ускользают, оно совсем исчезает, и человек плывет, или конь плывет, вытаращив глаза от ужаса. Невозможно атаковать на плаву, в доспехах, когда ты тяжелый и потерял равновесие.

Но, с другой стороны, Гурд был воином Йормсвика, ярлом, и он — шутки в сторону — не боялся моря. Он двигался быстро, и конь у него был хороший. Первый удар с размаха получился тяжелым, как удар молота, и Берн едва успел подставить свой меч и защитить туловище. Вся его правая сторона загудела от удара: Гиллир пошатнулся от него, Берн ахнул и натянул поводья, уводя коня вправо в море скорее рефлекторно.

Гурд продвинулся дальше вперед, продолжая рычать, и нанес еще один рубящий удар наотмашь. Он сильно промахнулся. Теперь они были на глубине оба. Гурд чуть не слетел с коня в волнах, сильно зашатался в седле, а конь под ним замолотил ногами по воде, пытаясь удержать равновесие.

Берн ощутил внутри себя невозможное сочетание льда и огня: ярость и холодный расчет. Он подумал об отце. Десять лет уроков с применением всего оружия, известного Торкелу. Как парировать рубящий удар сверху. Его наследство?

Он сказал, глядя, как его противник барахтается, потом выпрямляется в седле:

— Если ты от этого почувствуешь себя лучше, умирая здесь, то знай, что я не пастух, малыш Гурд. Мой отец много лет плавал с Вольганом. Торкел Эйнарсон, товарищ Сигура. Знай это. Только это не приведет тебя сегодня утром в чертоги Ингавина. — Он помолчал, глядя прямо в глаза противника. — Боги, наверное, видели, как ты украл ту монету вчера ночью.

Если он сейчас умрет, девушка тоже умрет из-за этих его слов. Он не собирался умирать. Он ждал, увидел, как понимание — многих вещей — сверкнуло в голубых глазах наемника. Затем коленями послал Гиллира вперед наискосок и вонзил меч в коня Гурда снизу вверх прямо над поверхностью воды.

Гурд вскрикнул, бесполезно дернул за повод, взмахнул мечом — больше для равновесия, чем для чего-то другого, — и соскользнул с седла.

Берн увидел, как он по грудь погрузился в воду под тяжестью кольчуги, стараясь устоять на ногах. Его умирающий конь снова забил копытами и лягнул его. У Берна оставалась секунда на колебания — не пожалеть ли этого человека. Он подождал, пока Гурд, сражающийся с весом кольчуги, оказался стоящим почти вертикально в волнах, затем снова направил Гиллира в сторону открытого моря и вонзил меч прямо в красивое, бородатое лицо ярла под выступом шлема, закрывающим нос. Клинок прошел через его рот и кости черепа и громко ударил о металл шлема сзади. Берн выдернул его, увидел кровь в воде, неожиданно яркую. Он смотрел, как его противник падает в белую пену прибоя. Уже мертвый. Еще один рассерженный призрак.

Он соскочил с коня. Схватил погружающийся в воду меч, гораздо лучший, чем у него. Ухватил Гурда за ворот кольчуги и потащил его из моря. Кровавый след тянулся за изуродованным лицом. Он бросил перед собой на берег оба меча и двумя руками вытащил тяжелое тело на песок. Постоял над ним, тяжело дыша, вода капала с него. Гиллир вышел следом. Другой конь остался в море, его труп плавал на мелководье. Берн несколько мгновений смотрел на него, потом вернулся обратно в воду. Нагнулся и снял с седла щит мертвеца.

Он взглянул на толпу, собравшуюся между морем и стенами, потом поднял глаза на солдат на стенах над открытыми воротами. Их было много в это солнечное летнее утро. Сам ярл Гурд выехал за ворота, намереваясь сразиться: стоило посмотреть, что он сделает с несчастным претендентом, который его оскорбил. Посмотрели.

Два человека выходили из открытых ворот. Один поднял руку в знак приветствия. Берн все еще ощущал в себе гнев, который разгорелся в сердце и не собирался исчезать.

— Доспехи этого человека — мои, — крикнул он, повысив голос над глухим шумом бурного моря за его спиной, — во имя Ингавина.

Они ему не годились по размеру, но их можно переделать или продать. Так поступали наемники. Он только что стал одним из них.

* * *
На границе любого повествования есть такие люди, которые входят в него лишь на мгновение. Или, другими словами, есть люди, которые минуту, час, день участвуют в событиях, а затем следуют дальше своей дорогой. Для них та история, с которой они ненадолго пересеклись, — лишь мгновение в драме их собственной жизни и смерти.

Кузнец Ральф Эрликсон предпочел вернуться на свой родной остров Рабади в конце того же лета, проведя почти десять лет на материке. Последние четыре года он обитал в шумном городе у стен Йормсвика. Он заработал (и скопил) приличную сумму, потому что наемники постоянно нуждались в его услугах. Но, в конце концов, он решил, что пора ехать домой, купить земли, выбрать жену и родить сыновей.

Родители Ральфа давно умерли, братья уехали куда-то — он уже и не знал точно куда, после десяти лет разлуки. На острове были и другие перемены, конечно, но не так много, в самом деле. Одни таверны закрылись, другие открылись, одни люди умерли, другие родились. Гавань стала больше, вмещала больше кораблей. Два правителя сменили друг друга с тех пор, как он уехал. Самый последний — Стурл Однорукий — только что начал управлять островом. Ральф выпил пару-тройку раз с Одноруким после приезда. Они вспомнили общее детство и рассказали друг другу о своих очень разных жизнях потом. Ральф никогда не участвовал в набегах; Стурл потерял руку за морями… и сколотил небольшое состояние.

Рука — справедливая плата за богатство, по мнению Ральфа. У Стурла большой дом, жена, земля, возможность заполучить других женщин и власть. Это было… неожиданно. Но он не высказал вслух эту мысль, даже после нескольких выпитых кружек. Он приехал домой, чтобы жить здесь, а Стурл стал правителем. Нужно проявлять осторожность. Он спросил о незамужних девушках, улыбнулся в ответ на вполне ожидаемые шуточки, запомнил пару имен, которые Стурл ему все же назвал.

На следующее утро он вышел за стены, прошел по памятным полям к женскому поселку. Он обещал выполнить одно поручение. Ни к чему спрашивать дорогу. Он отлично помнил ее.

Поселок содержался в большем порядке, чем Ральф помнил. Стурл немного рассказал ему об этом: о недавней казни старой вёльвы и о появлении новой. Отношения между ними, признал правитель, хорошие. Женщины-колдуньи даже завели привычку приносить еду и эль жнецам в конце дня. Они ничего не говорят, сказал ему Стурл, качая головой. Ни слова. Просто выходят друг за дружкой, чередой, несут сыр или мясо и напиток, потом возвращаются назад. Друг за дружкой.

Ральф Эрликсон сплюнул на тростник, покрывающий пол в доме правителя.

— Женщины, — заметил он. — Просто играют в свои игры.

Одноглазый пожал плечами.

— Может быть, меньше, чем раньше. — У Ральфа возникло ощущение, что он каким-то образом считает это своей заслугой.

Ответные услуги мужчин стали заметны, когда кузнец подошел к поселку. Забор починен; строения выглядят крепкими, двери висят ровно; поленницы дров уже поднялись высоко, задолго до зимы. Имелись признаки строительства, строили какой-то новый дом.

Женщина в серой тунике по щиколотки наблюдала за его приближением, стоя у калитки.

— Пусть дарует Ингавин мир всем живущим здесь, — произнес Ральф обычное приветствие. — Мне надо кое-что передать одной из вас.

— Мир и тебе тоже, — ответила она и замерла в ожидании. Не открывала калитку.

Ральф переступил с ноги на ногу. Ему не нравились эти женщины. Он смутно пожалел, что взялся за это поручение, но ему заплатили, и задача была несложной.

— Я должен поговорить с женщиной, имени которой не знаю, — сказал он.

К его удивлению, она рассмеялась.

— Ну, так ты не знаешь моего имени.

Он не привык к смеху в поселке ясновидящей. Раньше он дважды бывал здесь, оба раза чтобы поддержать Друзей, пришедших к вёльве за сейтом. Оба раза никакого веселья.

— Тебя когда-нибудь кусал змей? — спросил он и обрадовался, когда она вздрогнула.

— Это та женщина, которую тебе нужно повидать?

Он кивнул. Через секунду она открыла перед ним ворота.

— Подожди здесь, — сказала она и оставила его во дворе, а сама пошла в один из домов.

Он огляделся. Теплый день, конец лета. Он увидел ульи, огород с травами, запертую пивоварню. Услышал пение птиц на стоящих вокруг деревьях. Ни следа других женщин. Он стал лениво гадать о том, где они.

Открылась дверь, и вышла другая женщина, одна, в синем платье. Он знал, что это значит. И тихо выругался. Он не ожидал, что придется иметь дело с самой вёльвой. Она была молода, как он заметил. Однорукий сказал ему об этом, но это сбивало с толку.

— Тебя просили мне что-то передать, — тихо сказала она. Она носила капюшон, но он увидел широко расставленные голубые глаза и стянутые сзади желтые волосы. Ее даже можно было назвать хорошенькой, хотя о вёльве думать так опасно.

— Мир Ингавина, — сказал он.

— И мир Фуллы да пребудет с тобой. — Она ждала.

— Тебя… змей?..

— Да, это меня он укусил. Весной. — Она сунула руку под одежду и вынула ее, держа что-то. Эрликсон быстро шагнул назад. Она обернула эту тварь вокруг шеи. Змей свернулся там, поднял голову, посмотрел на него над плечом хозяйки, потом мелькнул опасный язык. — Мы помирились, я и змей.

Ральф Эрликсон прочистил горло. «Пора уносить ноги», — подумал он.

— Твой родственник шлет привет. Из Йормсвика.

Он очень ее удивил, понял он, и понятия не имел почему. Она сжала кулаки.

— Это все? Послание?

Он кивнул. Снова прочистил горло.

— С ним… все хорошо, могу смело сказать.

— Работает у наемников?

Довольный Ральф покачал головой. Они не все знают, эти женщины.

— Он убил ярла на поединке в середине лета. Он живет в Йормсвике, стал одним из них. Ну, по правде сказать, в данный момент его нет в городе.

— Почему? — Она стояла совершенно неподвижно.

— Отправился в набег. К побережью англсинов. Пять кораблей, почти две сотни людей. Большой отряд. Они отплыли еще до меня. — Ральф видел, как они отплывали. Был конец лета, но они могли зазимовать, если нужно. Он ковал и чинил оружие и доспехи для многих из них.

— К побережью англсинов, — повторила она.

— Да, — подтвердил он.

Воцарилось молчание. Он услышал жужжание пчел.

— Спасибо за твои вести. Да хранят тебя Ингавин и богиня, — сказала она. Отвернулась, змей по-прежнему обвивал ее шею и плечи. — Подожди здесь. Сигла принесет тебе кое-что.

Сигла принесла. Щедрый дар. Он потратил часть денег в таверне в ту ночь на эль и девочку. На следующее утро пошел присматривать участок. Не то чтобы их было так уж много на острове. Рабади — маленький остров, все всех знают. Если бы его родители все еще были живы, это пригодилось бы, но их здесь похоронили, что зря думать об этом. Одно из имен, которые назвал ему Стурл, принадлежало вдове, бездетной, достаточно молодой, чтобы рожать, как ему сказали, с собственной землей на восточном конце острова. Он почистил одежду и сапоги перед тем, как отправиться с визитом.

Следующим летом у Ральфа родился сын. Жена умерла при родах. Он похоронил ее позади дома, нанял кормилицу и отправился искать другую жену. Нашел, и еще моложе на этот раз: он теперь был владельцем небольшого участка земли. Он чувствовал себя удачливым, словно делал в жизни правильный выбор. У южного конца его участка стоял одинокий дуб. Он не тронул его, посвятил его Ингавину, приносил сюда пожертвования, жег костры в день летнего и зимнего солнцестояния.

Его сын четырнадцать лет спустя срубил его однажды ночью после дикой пьяной драки, которую они вдвоем устроили. Ральф Эрликсон, все еще пьяный утром, убил мальчика в его постели молотом, когда обнаружил это, раскроил ему череп. Отец может делать со своими домашними все, что пожелает, так уж повелось.

Или так было раньше. Стурл Однорукий, все еще правитель, созвал сход жителей острова — тинг. Они отправили Ральфа Эрликсона в изгнание с острова Рабади за убийство, потому что парень спал, когда его убили, по крайней мере, так сказала его мачеха. А с каких это пор слово женщины принимается эрлингами на тинге?

Не имеет значения. Дело было сделано. Он уехал, иначе его бы убили. Уже не молодым человеком Ральф Эрликсон оказался на маленькой лодочке, направляющейся обратно на материк.

В конце концов он вернулся в Йормсвик, за неимением лучшей идеи. Занялся старым ремеслом, но его рука и глаз были уже не те, что прежде. Неудивительно, ведь прошло столько времени. Он умер там через некоторое время. Его опустили в землю за стенами города, как обычно. Он не был воином, никакого погребального костра. Один друг и две шлюхи присутствовали на похоронах.

Жизнь для всех людей под властью богов изменчива, как погода или зимнее море: это единственная истина, достойная называться истиной, как сказано в конце одной из саг.

ЧАСТЬ II

Глава 6

Когда королем овладевала ночная лихорадка, во всем мире не хватило бы любви — или милосердия, — чтобы не пустить его снова на болота и топи.

Обливаясь потом на королевской постели (или на лежанке, если они путешествовали), Элдред Англсин-ский кричал в темноте, даже не сознавая этого, так жалобно, что сердца обливались кровью у тех, кто любил его и знал, куда он сейчас отправится.

Они все думали, что знают — куда и когда, к этому времени.

Он снова видел, как умирают его отец и брат много лет назад на Камбернском поле у Рэдхилла. Он скакал под ледяным дождем (зимняя кампания, эрлинги застали их врасплох), раненый, и в первый раз дрожал в приступе лихорадки в конце дня, после жестокого сражения. Он стал королем, когда опускались сумерки, скрывая это стремительное, лихорадочное бегство от северян, которые их в конце концов разбили.

Король англсинов, удирающий, словно разбойник, чтобы скрыться в болотах, его войско разбито, земли захвачены. Короля, его отца, настигла ужасная смерть: ему устроили казнь кровавого орла, распяли на мокрой земле у Камберна, залитой кровью и дождем. Его брата там изрубили на куски.

Элдред узнал об этом только потом. Сейчас, много лет спустя, ночью, в конце лета в Эсферте, он метался в лихорадочном сне, снова переживая те зимние сумерки, когда Джад покинул их за их грехи. Мечи и топоры эрлингов, преследовавших их в глухой темноте, торжествующе выкрикивавших ненавистные имена Ингавина и Тюнира. Словно вороны каркали на мокром ветру…

* * *
Трудно что-либо разглядеть, когда дождь хлещет в лицо, сквозь тяжелую пелену облаков, в быстро наступающей темноте. Это и хорошо, и плохо: их будет сложнее выследить, но они сами могут легко заблудиться, так как нельзя зажигать факелы. Дорог через болота и утесы не существует. Вместе с Элдредом их восемь человек, они скачут на запад. Именно Осберт держится ближе всех к королю (ибо он теперь король, последний в их роду), как всегда, и именно Осберт вдруг приказывает им остановиться у небольшой группы вязов. Одно название, что укрытие: люди промокли до костей, продрогли, большинство ранены, все выбились из сил, ветер хлещет наотмашь.

Но Элдреда колотит лихорадка, он обмяк, согнувшись в седле, и не в состоянии отозваться на оклик. Осберт подъезжает ближе, протягивает руку, нежно касается лба короля… и отшатывается, так как Элдред горяч, как огонь.

— Он не может ехать, — говорит он, командир отряда личной гвардии короля.

— Должен! — кричит Бургред, перекрывая ветер. — Они нас догоняют!

И Элдред поднимает голову с большим усилием и бормочет что-то, что они не слышат. Он одной рукой указывает на запад, дергая за повод коня, чтобы двинуться вперед. И едва не падает из седла при этом. Осберт достаточно близко, чтобы его поддержать, их кони стоят бок о бок.

Два тана обмениваются взглядами поверх обмякшего тела человека, который теперь стал их королем.

— Он умрет, — говорит Осберт. Элдреду, сыну Гадемара, всего двадцать лет.

Ветер воет, струи дождя хлещут, впиваясь в плечи, словно иглы. Очень темно, люди едва различают друг друга. Через долгое мгновение Бургред Денфертский вытирает с лица воду и кивает головой.

— Хорошо. Мы всемером поскачем дальше с королевским знаменем. Постараемся, чтобы нас заметили, уведем их на запад. А ты найди где-нибудь хижину и молись.

Осберт кивает головой.

— Встретимся в Беортферте, на острове, среди соленых топей. Когда сможем.

— Болота опасны. Ты сможешь пробраться через них?

— Может, и нет. Пошли кого-нибудь нам навстречу.

Бургред снова кивает, смотрит на друга их детства, на другого юношу, сгорбившегося на коне. Элдред в бою был грозен, он командовал левым флангом войска и стражниками. И левый фланг устоял, только это теперь не имеет значения.

— Да проклянет Джад этот день, — говорит Бургред. Затем поворачивается, и шесть человек следуют за ним через открытое поле в темноте. Один несет знамя. Они снова скачут на запад, но медленнее, не так быстро, как раньше.

Осберт, сын Кутвульфа, оставшись наедине с королем, наклоняется к нему и снова ласково шепчет:

— Дорогой мой, у тебя осталось хоть немного сил? Мы сейчас поедем искать укрытие, и, похоже, нам ехать недалеко.

Он понятия не имеет, так ли это, не имеет четкого представления, где они находятся, но если здесь есть дома или фермы, они должны находиться к северу отсюда. И когда Элдред, сделав еще одно невероятное усилие, выпрямляется, смотрит на него мутным взором и кивает головой — он дрожит и все еще не в силах разговаривать, — именно на север поворачивает Осберт. Они покидают вязы и едут навстречу ветру.

Он на всю жизнь запомнит следующие часы, а Элдред, страдающий от первого приступа лихорадки, их не запомнит. Становится все холоднее, начинает идти снег, снежная крупа впивается в лицо. Они оба ранены, промокли от пота, плохо одеты, и Элдред пускает в ход последние остатки своей железной воли, чтобы просто не выпасть из седла. Осберт слышит за ветром вой волков; он постоянно прислушивается, не донесется ли топот копыт, и знает, что если услышит его, значит, пришли эрлинги и все кончено. Не видно никаких огней: не горит ни одна печь угольщика у леса, ни один крестьянин не зажжет свечу или очаг так поздно ночью. Осберт всматривается в темноту и молится, как велел ему Бургред. Король дышит прерывисто. Осберт его слышит — хриплое, тяжелое дыхание. Ничего не видно, кроме падающего снега, черного леса на западе и голых зимних полей, по которым они едут. Ночь, достойная конца света. Вокруг волки, и волки-эрлинги охотятся за ними где-то в темноте.

А затем, все еще дрожа от лихорадки, Элдред поднимает голову. Несколько секунд сидит так, глядя в никуда, а потом произносит первые четкие слова за все время ночного бегства:

— Налево. К западу от нас, да поможет мне Джад. — Его голова снова падает на грудь. Кружит снег, дует ветер, больше похожий на молот, чем на кинжал.

Элдред позднее будет утверждать, что не помнит, как произнес эти слова. Осберт скажет, что, когда король заговорил, он услышал и почувствовал присутствие бога.

Он поворачивает на запад, ни о чем не спрашивая, ведет за повод коня Элберта рядом со своим конем. Ветер дует справа, гонит их на юг. Руки Осберта застыли, он почти не чувствует ремней, которые держит, своего и королевского. Замечает впереди что-то черное. Это лес. Они не могут ехать туда.

А затем появляется хижина. Прямо перед ними, близко от деревьев, прямо у них на пути. Он поехал бы на север и проехал мимо нее. Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что он видит, потому что он и сам очень устал, а потом Осберт начинает беспомощно всхлипывать, руки его дрожат.

Святой Джад все-таки не покинул их в этой тьме.


Они не смеют зажечь огонь. Коней спрятали подальше от посторонних глаз в лесу, привязав к одному дереву, чтобы они грели друг друга. Снег кружится и метет, следов не останется. Не может остаться никаких следов их появления рядом с этим домом. Эрлинги привыкли к снегу и ледяным ветрам. Их берсерки и разбойники, словно волки, упиваются такой погодой, закутавшись в звериные шкуры, в их глазах нет ничего человеческого, пока из них не уйдет ярость. Они появятся здесь вместе с ветром, придут охотиться, так как северяне теперь уже знают, что один из семьи Ательберта ушел с Камбернского поля живым. В каком-то смысле это не должно иметь значения. Если земля захвачена и побеждена, армия разбита, какое значение может иметь король?

Но в другом смысле это значит очень много, это может значить очень много, и они захотят убить Элдреда самым жестоким способом, какой сумеют придумать. Поэтому не зажгли очаг в хижине свинопаса, где испуганные пастух и его жена, разбуженные громким стуком в дверь в ненастную ночь, уступили узкую кровать дрожащему, горящему в лихорадке человеку, который, как им сказали, является их королем, помазанником святого Джада.

То ли из-за относительного покоя в этих тонких стенах, укрывших от завывающего ветра, то ли из-за усилившейся болезни (Осберт не лекарь, он не знает), король начинает громко кричать. Сначала выкрикивает имена, потом издает хриплый боевой клич, произносит несколько слов на языке древней Тракезии, а потом на языке Родиаса из священных книг. Элдред — человек ученый, он побывал в самом Родиасе.

Но его крики могут погубить их сегодня ночью.

Поэтому в темноте и в холоде Осберт, сын Кутвулфа, ложится рядом с другом и начинает что-то нашептывать ему, как можно шептать возлюбленной или ребенку, и каждый раз, когда король прерывистым вздохом втягивает воздух, чтобы закричать в мучительном забытьи, его друг прижимает окровавленную ладонь к его рту и заглушает этот крик, снова и снова, плача при этом от жалости.

Потом они и в самом деле слышат крики снаружи, в белой ночи, и Осберту, лежащему рядом с королем в этой промерзшей хижине (настолько промерзшей, что, наверное, все вши погибли), кажется, что настал их конец, пришел рок, от которого не уйти ни одному человеку. Он тянется к мечу, лежащему рядом с ним на земляном полу, и клянется духом отца и богом Солнца, что не позволит эрлингам захватить Элдреда живым и растерзать его.

Он хочет встать, но чувствует руку на своем плече.

— Они проедут мимо, — шепчет беззубый свинопас. — Подождите, мой господин.

Голова Элдреда дергается. Он снова набирает воздух. Осберт быстро поворачивается, хватает его голову одной рукой (она горячая, как горн), а другой зажимает ему рот и бормочет молитву, прося прощения. Элдред мечется рядом с ним, пытаясь дать выход боли и жару, которые заставляют его кричать.

И то ли благодаря молитве, безлунной ночи, спешке северян, то ли всего лишь случаю, эрлинги действительно проносятся мимо; сколько их было, Осберт так и не узнал. А после этого ночь тоже проходит, самая долгая ночь в его жизни.

В конце концов Осберт видит сквозь зияющие щели в стенах и двери (в них врывается ветер), что снежные вихри улеглись. Выглянув в какой-то момент, он видит сияние голубой луны, перед тем как набегают облака и снова скрывают ее. Кричит сова, летящая на охоту в лес. Ветер стихает.

Ближе к рассвету ужасная лихорадка короля проходит, его лоб становится прохладнее, частое дыхание делается ровнее, и он засыпает.


Осберт прокрадывается обратно в лес, кормит и поит коней… им достается совсем мало, по правде говоря, так как единственной пищей этой семьи зимой является солонина и пресные овсяные лепешки. Еда для животных — невозможная роскошь. Свиньи питаются в лесу, сами себе добывая корм.

Осберт с изумлением слышит смех в хижине, когда входит, пригнувшись, в дверной проем. Элдред берет себе совершенно обгоревшую лепешку, оставляя другие, менее черные. Жена свинопаса краснеет, король улыбается, он совсем не похож на того человека, который дрожал и стонал в темноте или который кричал, подобно берсерку эрлингов на поле боя. Он смотрит на своего друга и улыбается.

— Мне только что сказали, довольно мягко, что из меня получится плохой слуга, Осберт. Ты это знал?

Женщина издает протестующий вопль, закрывает красное лицо обеими ладонями. Ее муж переводит взгляд с одного на другого, с непонимающим лицом, он не знает, что и думать.

— Это единственная причина, по которой мы избрали тебя королем. — Осберт улыбается, закрывая дверь. — Ты даже сапоги как следует почистить не умеешь.

Элдред смеется, потом становится серьезным, глядя на своего друга снизу вверх.

— Ты спас мне жизнь, — говорит он, — а потом эти люди спасли жизнь нам.

Осберт колеблется.

— Ты что-нибудь помнишь об этой ночи?

Король качает головой.

— Не имеет значения, — в конце концов говорит его друг.

— Мы должны помолиться, — говорит Элдред. Они молятся, на коленях возносят благодарность, глядя на восток, на солнце, за все ниспосланные благословения.

Они ждут до захода солнца, потом уезжают, чтобы спрятаться среди болот, осажденные на своей собственной земле.


Беортферт — это низкий, мокрый островок, затерянный среди промозглых соленых топей. Только мелкие грызуны живут здесь, и еще болотные птицы, водяные змеи и кусачие насекомые летом. Первыми это место обнаружили птицеловы, давным-давно, прокладывая свой опасный путь через топи пешком или толкая шестами плоскодонки.

Здесь почти всегда стоит туман, тянет свои щупальца, Солнце бога висит далеко и светит тускло, даже в ясные дни. Здесь бывают странные видения, можно безнадежно заблудиться. Случалось, коней и людей засасывало в болото. Некоторые говорят, там, внизу, водятся безымянные твари, живущие со времен дней тьмы. Надежные тропы узки и совершенно непредсказуемы — нужно точно их знать, идти или ехать цепочкой, здесь легко устроить засаду. Местами попадаются рощицы искривленных деревьев, странные и пугающие своей серостью, с корнями в воде, на которых можно оступиться и упасть.

Зимой здесь всегда сыро, и все болеют, отчаянно мало еды, а та зима, когда эрлинги победили в битве на Камбернском поле, выдалась очень суровой. Шли бесконечные ледяные дожди, тонкий серо-желтый лед затягивал болото, дул пронизывающий ветер. Почти каждый из них кашлял, у них слезились глаза и болел желудок. Всем было голодно и холодно.

Это было самое прекрасное время для Элдреда. Именно этой зимой он стал тем, кем стал, и некоторые утверждали, что почувствовали это уже в то время.

Осберт не принадлежал к таким людям, и Бургерд тоже. Стараясь по возможности скрывать собственный кашель, расстройство желудка, наотрез отказываясь признать усталость, сопротивляясь отчаянию, оба командующих Элдреда (в ту зиму они были так же молоды, как и он) много позже говорили, что они выжили благодаря тому, что не думали о будущем, лишь занимались нуждами каждого дня, каждого часа. Жили, опустив глаза, как человек, толкающий плуг по тяжелому, каменистому полю.

В первый месяц они организовали строительство примитивного форта на острове. Он был скорее похож на ограду под крышей, чем на что-то другое. Когда он был завершен, прежде чем войти внутрь, Элдред встал под косыми струями дождя и обратился к сорока семи мужчинам, которые собрались вокруг него к тому времени (это число не забыли, и все они названы по именам в «Хрониках»). Он официально объявил остров столицей своего королевства, сердцем страны англсинов, от имени Джада.

Его королевство. Сорок семь человек. Ингемар Свидрирсон и его эрлинги в стенах Рэдхилла или грабят побежденную страну, не встречая отпора. Это не быстрый налет за рабами, за славой и золотом. Они здесь, чтобы обосноваться и править.

Осберт смотрит поверх редких пучков травы под дождем на Бургреда Денфертского, потом снова на человека, который привел их в это туманное, дальнее убежище, с солью в колючем воздухе, и впервые после Камбернского поля разрешает себе намек на надежду. Поднять глаза от плуга. Элдред преклоняет колени и молится; все молятся.

В тот же день, возблагодарив господа, их первый отряд предпринимает вылазку из болот.

Пятнадцать человек под командованием Бургреда. Их не было два дня, они описали широкую петлю. Застали врасплох и убили восемь эрлингов, собирающих провизию на зиму в разоренной деревне, и доставили на остров их оружие, лошадей и провизию. Триумф, победа. Пока их не было, еще четыре человека добрели к ним через топи и присоединились к королю.

Надежда, разрешение на мечту. Начало всего. Мужчины, тесно сгрудившиеся вокруг ночного костра в Беортферт-холле. Наконец-то есть стены и крыша между ними и дождем. Среди них один бард, его инструмент от сырости расстроен. Это неважно. Он поет старые песни, и Элдред подпевает ему, а потом и все они. Они по очереди стоят на страже снаружи, на холмах, и дальше у края болот, на востоке и на севере. Здесь звуки разносятся далеко; стоящие в карауле иногда слышат пение. Это их согревает, как ни удивительно. В ту же ночь лихорадка снова возвращается к Элдреду.

У них есть один певец и один престарелый священник с больными коленями, несколько ремесленников, каменщиков, птицеловов, мастеров-лучников, землепашцев, воинов с оружием и без. Лекаря нет. Никого с ножом и чашей, чтобы сделать кровопускание или кто хорошо знал бы травы. Священник молится, с трудом опускаясь на колени, с солнечным диском в руках, а король лежит у костра, и Осберт — так как это считается его обязанностью — мучительно старается решить, что необходимо Элдреду, который мечется и кричит в забытьи, не видя ни их, ни остального мира, созданного Джадом: согреть его или приложить холод в данный момент, и его сердце разрывается снова и снова, всю долгую ночь.

К весне их на острове уже почти двести человек. Весна принесла другую жизнь: цапли, выдры, громкое кваканье лягушек в болоте. Появилось больше деревянных построек, даже небольшая часовня. Кто-то добывал провизию, кто-то охотился. Охотники становились больше, чем охотниками, при появлении эрлингов.

У северян тоже выдалась тяжелая зима, по-видимому. Им не хватало еды, и их было слишком мало, чтобы распространить свою власть за пределы Рэдхилла до подхода остальных — если они вообще появятся, — когда погода переменится. Их собственные отряды фуражиров с тревожащей частотой натыкались на англсинов. На свою беду. А те появлялись из какого-то тайного убежища, которое эрлинги никак не могли найти в этой слишком обширной, поросшей лесом, чужой земле. Одно дело разгромить королевскую армию в поле, другое — удержать завоеванное. Настроение на острове меняется. Весне это свойственно, это время возрождения. Теперь у них есть распорядок жизни, укрытие, песни птиц, с каждым днем число их сторонников растет.

Среди всего этого те командиры Беортферта, которые не водят отряды, учатся… читать.

Это прямое распоряжение короля, навязчивая идея. Идея насчет королевства, которое он создаст. Сам Элдред, урывками, за грубо сколоченным деревянным столом трудится над переводом на язык англсинов единственного обугленного родианского текста, который кто-то нашел среди развалин церкви к юго-западу от них. Бургред не стесняется поддразнивать короля по поводу этой затеи. Совершенно неясно, утверждает он, какую пользу может принести перевод на их собственный язык древнего трактата о лечении катаракты.

Учение, отвечает король довольно добродушно, приносит глубокое утешение само по себе. Тем не менее он крепко бранится за работой, и незаметно, чтобы это занятие его утешало. Многие над ним подсмеиваются, но не те, кто, словно дети, в данный момент занят заучиванием букв под руководством раздражительного священника.

Среди новых добровольцев, пробравшихся к ним в конце зимы через топи в Беортферт, был худой, седой человек, который обучался искусству лекаря, по его собственному утверждению. Он пустил королю кровь в чашку, но мало чего добился. Еще у них теперь была женщина, старая и горбатая, — и поэтому ей ничего не грозило среди стольких буйных мужчин. Она бродила по болотам, собирала травы и заговаривала их — когда поблизости не было священника с поджатыми губами, который порицал языческое колдовство. Она прикладывала эти травы, растертые в зеленую кашицу, ко лбу и груди короля, когда его мучила лихорадка.

Они тоже, насколько мог судить Осберт, ничуть не помогали, только оставляли красные, вспухшие рубцы. Когда Элдред горит и трясется, Осберт обнимает его и бесконечно шепчет о летнем солнечном свете и ухоженных полях ржи, о крепких городских стенах и даже об ученых людях, спорящих о глазных болезнях и философии, и о волках-эрлингах, которых разбили и прогнали далеко за моря.

Утром, бледный и слабый, но просветленный, Элдред ничего этого не помнит. Эти ночи тяжелее для самого Осберта, не раз говорит он своему другу. Осберт отрицает. Конечно, отрицает. Он руководит вылазками отрядов на поиски дичи и северян. Учится грамоте у священника.

А потом, однажды, когда растаял лед, а птицы летали вокруг них и над ними, Элдред, сын Гадемара, который был сыном Этельберта, посылает двадцать человек парами в разные края, и каждая пара везет изображение меча, вырезанное на кусочке дерева.

Перемены приходят вместе с наступлением нового времени года. Бросок игрока в кости, и ставка в игре — королевство. Если что-нибудь произойдет, это должно случиться до того, как корабли с драконьими головами поднимут паруса на востоке и переплывут море. Король на острове среди болот призывает всех, кто остался от его войска, и всех других мужчин, всех англсинов, встретиться с ним в следующую ночь полной голубой луны (луны духов, когда пробуждаются мертвые) у Камня Экберта, неподалеку от Камбернского поля.

Совсем недалеко от Рэдхилла.


Осберт и Бургред, шепотом посовещавшись, определили численность своего войска примерно в восемьсот душ людей, вызванных с запада. Они так и доложили королю. Если честно, это больше, чем то, на что любой из них рассчитывал. Но меньше, чем им нужно.

Когда это у армии англсинов было столько людей, сколько ей нужно, против сил эрлингов? Король понимает, что рискует, но едва ли это может его остановить.

Светят звезды, солнце еще не взошло; здесь, на опушке леса, темно и тихо. Ясная ночь, ветер слабый. Говорят, что в этом лесу когда-то водились духи, феи, бродили мертвецы. Вполне подходящее место для сбора.

Элдред выходит вперед — тень на фоне предрассветного неба.

— Сейчас мы помолимся, — говорит он, — а потом выступим, чтобы быстрее добраться до врага. Мы пройдем во тьме, чтобы покончить с тьмой. — Эту фразу, в числе многих, запомнят, запишут.

Это в некотором роде грех — возносить богу молитвы до восхода солнца, но никто не колеблется. Элдред и священники рядом с ним (их уже трое) вместе с воинами читают утренние молитвы до наступления утра. «Да пребудем мы всегда в свете».

Он поднимается, и они выступают до того, как лучи солнца падают на Камень. Некоторые верхом, большинство пешие, самое разнообразное оружие и самый разный опыт. Можно было бы при желании назвать их сбродом. Но этот сброд возглавляет король, и они знают, что события этого дня могут изменить их мир.

К юго-западу от них стоит войско эрлингов. Оно выступило из Рэдхилла в ответ на слухи (намеренно пущенные) о появившейся поблизости банде англсинов, которую возглавляет последний сын Гадемара, тот, который все еще смеет называть себя королем этих полей и лесов, этой земли, захваченной северянами. Ингемар не мог не клюнуть на эту приманку.

Элдред едет в первом ряду, по обеим сторонам от него — два его друга и тана. Король оборачивается посмотреть на своих людей, которые собрались здесь в темное время ночи под голубой луной.

Он улыбается, хотя только те, кто ближе всех к нему, это видят. Он легко сидит в седле, без шлема, длинные каштановые волосы, голубые глаза (глаза его убитого отца), легкий, ясный голос, далеко разносящийся.

— Сейчас начнется, во имя святого Джада, — говорит он. — Каждый человек здесь, кем бы он ни был по рождению, прославится на всю жизнь тем, что он сражался у Камня Экберта. За мной, мои дорогие, и покроем себя славой!

Это и впрямь была славная битва — так о ней повествовали бесчисленные летописцы, ее часто воспевали в песнях, о ней слагали легенды, ее эпизоды изображали на гобеленах, согревающих каменные стены зимой. Осберт дожил до того времени, когда услышал прославление своих подвигов в тот день — в неузнаваемом виде.

Он находится рядом с королем, когда они покидают лес и едут на юг, к Камберну, где, по сообщениям их разведчиков, стоят лагерем эрлинги, у известного им поля. Бургред по приказу Элдреда уводит сто пятьдесят человек на запад, вдоль черной линии деревьев, чтобы потом тоже повернуть на запад, между Камберном и стенами Рэдхилла.

Эрлинги еще не проснулись под своими знаменами с вороном, еще не готовы к обещанной на этот день охоте за бандой англсинов, как эта банда — и гораздо больше, чем банда, — стремительно налетает на них с севера.

Захватчики, конечно, выставили дозорных и были предупреждены, но поздно. Их никак нельзя назвать трусами, а численность войск почти одинакова. Повинуясь громким приказам, они лихорадочно надевают доспехи, хватают молоты, копья и топоры. Их вожди вооружены мечами. Тем не менее элемент неожиданности и скорость играют большую роль в любом бою, а беспорядок может решить исход битвы до ее начала, если вожаки не справятся с ним.

Они сегодня не ожидали такого количества и такой ярости нападавших, которые врываются в их лагерь с первыми проблесками зари. Северяне спешно формируют ряды, сопротивляются, отходят, снова какое-то время держатся. Но недолго.

Иногда бывает знание, которое может подорвать боевой дух участников битвы: эрлинги у Эсферта знают, что находятся недалеко от стен Рэдхилла, за которыми можно укрыться и спокойно расправиться с этими англсинами.

Отвечая на невысказанную мысль, их ярлы и конунги приказывают отойти назад. Не совсем неверное решение. Надо пройти некоторое расстояние до Ингемара и Рэдхилла. В прошлом англсины довольствовались тем, что заставляли северян отступить. После чего они обычно заново группировались, чтобы обдумать следующий шаг. Поэтому есть основание считать, что так произойдет и теперь, когда взойдет солнце в это ясное весеннее утро.

Потом они понимают, что ошиблись. Англсины не останавливаются, чтобы посовещаться, рассмотреть варианты и альтернативы. Они жестко преследуют, некоторые верхом, некоторые пешком, беспрестанно стреляя из луков. Отход назад превращается, как это часто бывает в таких случаях, в позорное бегство.

Когда эрлинги покидают лагерь и бегут на запад, к далекому Рэдхиллу, как раз в тот момент, когда страх проникает в тело и душу даже храброго человека, северяне обнаруживают еще один отряд англсинов между собой и надежными стенами. И мир или его маленький кусочек меняется.

Под крики «Элдред и Джад» битва превращается в бойню. И это происходит совсем близко от той мокрой зимней равнины, где казнили короля Гадемара менее полугода назад. Время, за которое Элдред Эсфертский превратился из загнанного беглеца, прячущегося в хижине свинопаса, в короля на поле боя, мстящего за отца и брата, рубящего северян на куски, неподалеку от того залитого кровью поля, которое стало свидетелем его поражения.

Они даже захватывают знамя с вороном, чего раньше никогда не случалось в этих землях. Они убивают эрлингов на всем пути до стен Рэдхилла и разбивают там лагерь на закате, провожая солнце благодарственной молитвой.

Утром северяне присылают послов, предлагают заложников и просят о мире.

Посередине последнего из семи дней и ночей пиршества в Рэдхилле в честь обращения королем Элдредом главаря эрлингов Ингемара Свидрирсона к святой вере в Джада, бога Солнца, Бургред Денфертский, который всю жизнь был товарищем короля, чувствует, что больше не может выносить черную желчь, поднимающуюся к его горлу.

Он покидает пиршественный зал, выходит один в затянутую облаками ночь, мимо стоящих на карауле копьеносцев, и направляется подальше от света факелов в зале и радостного шума — в поисках тьмы, такой же, как у него в душе.

Он отхаркивается и плюется на улице, стараясь избавиться от резкой тошноты, которая не имеет никакого отношения к слишком большому количеству выпитого эля или съеденной пищи, а связана с желанием совершить убийство и необходимостью сдержаться. Шум остался у него за спиной, и он хочет оставить его там. Он идет к городским воротам, прочь от пиршественного зала, и оказывается в грязном проулке. Прислоняется там к деревянной стене — конюшни, судя по доносящимся изнутри звукам, — и глубоко вдыхает ночной воздух. Смотрит вверх, на звезды, мелькающие в просветах быстро бегущих облаков. Элдред как-то сказал ему, что в далеких землях есть люди, которые им поклоняются. Так много возможностей для человека впасть в заблуждение, думает он.

Он слышит кашель, быстро поворачивает голову. Сейчас здесь нет опасности, не считая, возможно, опасности для их душ, из-за того, что происходит в пиршественном зале. Он ожидает увидеть женщину. Их много кругом, при таком количестве солдат в Рэдхилле. Ночью можно заработать деньги в комнатах с лежанками или даже в переулках.

Но за ним идет не женщина.

— Здесь ветрено. Я прихватил для нас бутылочку, — мягко говорит Осберт, прислоняясь к стене конюшни рядом с ним. — Пивоварней Рэдхилла, кажется, заправляет одна вдова. Она научилась всему, чему смог научить ее муж. Король просил ее присоединиться к нам и варить для нас пиво. Одобряю.

Бургреду больше не хочется пить, но он берет бутылку. Он знает Осберта так же долго, как и Элдреда, то есть большую часть своей жизни. Эль крепкий и чистый.

— Лучший эль, который я пил, варили женщины, — бормочет он. — В молельном доме на севере, у Бленкерна.

— Никогда там не бывал, — отвечает Осберт. — Подержи бутылку. — Он отворачивается.

Бургерд слышит, как его друг мочится на стену. Он рассеянно пьет, снова глядя вверх на небо. Белая луна на западе, убывающий полумесяц над воротами. Она была полной в ту ночь, когда они выиграли вторую битву на Камбернском поле и разбили лагерь у этих стен: всего четырнадцать ночей назад. Ингемара и остатки его людей заперли здесь, словно овец в загоне, и предстояло отомстить за убитого, страшно изувеченного короля. Бургреду все еще хочется убивать, и это желание сильнее всего.

Вместо этого они пируют с конунгами эрлингов, дарят им подарки, разрешают безопасный проход на восток по рекам в ту часть земель англсинов, которую уже давно отдали северянам.

— Он думает не так, как мы, — бормочет Осберт, словно читая его мысли. — Он протягивает руку и отбирает бутылку.

— Элдред?

— Нет, мельник на реке. Конечно, Элдред. Ты ведь понимаешь, Ингемар встал перед ним на колени, поцеловал его ступню в знак покорности, принес клятву верности, принял Джада.

У Бургреда вырывается злобное проклятие.

— Он убил его отца сзади, разрубил его ребра и разложил легкие по плечам. Да, я все это знаю. — Произнося это, он стискивает кулаки.

Осберт некоторое время молчит. Ветер доносит до них звуки пиршества. Кто-то поет.

— Нас было у ворот меньше семисот человек. У них внутри осталось две сотни, и весна кончалась, а это значит, что скоро приплывут ладьи с драконами. У нас не было легкого способа прорваться в окруженный стенами, обороняемый город. Когда-то могли бы, но не сейчас. Друг мой, ты все это тоже знаешь.

— Поэтому вместо того, чтобы уничтожить их, мы с ними пируем и воздаем им почести?

— Мы пируем и воздаем почести богу и их приходу к его свету.

Бургред изрыгает проклятие.

— Ты так говоришь, но в сердце своем чувствуешь то же, что и я. Я это знаю. Ты хочешь отомстить за мертвых.

Осберт стоит неподвижно. Издалека до них доносится шум пиршества.

— Я думаю, — отвечает Осберт, — что сердце его рвется на части, но он все равно это делает. Радуйся, что ты не король.

Бургред бросает на него взгляд, его лицо трудно разглядеть в темноте. Он вздыхает.

— И эти грязные эрлинги останутся с Джадом? Ты действительно так думаешь?

— Понятия не имею. Некоторые уже оставались, раньше. Теперь мир узнает, что Ингемар Свидрирсон, который хотел здесь царствовать, преклонил колени, поклялся в верности Элдреду Эсфертскому, принял от него солнечный диск и королевские подарки и оставит ему восьмерых заложников, в том числе двух сыновей, — и мы ничего не дали ему взамен. Ничего. И я знаю, что такого не случалось с тех пор, как первые эрлинги приплыли к этим берегам.

— Ты называешь подарки ничем? Ты видел коней?

— Я их видел. Это подарки короля мелкому князьку. Их так и будут рассматривать. Джад победил здесь Ингавина, а также захватил знамена с воронами. Мой друг, вернись и выпей со мной. Мы здесь выиграли нечто важное, и это только начало.

Бургред качает головой. Он все еще чувствует стеснение и боль в груди.

— Я бы последовал за ним в подземный мир драться с демонами. Он это знает. Но…

— Но не тогда, когда он заключает мир с демонами? Бургред чувствует тяжесть, словно груз камней.

— На острове, в Беортферте, было легче. Мы знали, что надо делать.

— Элдред по-прежнему знает. Иногда… имея власть, ты делаешь то, к чему не лежит твое сердце.

— Значит, я не гожусь для власти.

— Ты ее имеешь, мой дорогой. Тебе придется научиться. Если не покинешь нас. Ты нас покинешь?

Ветер улегся, далекие звуки музыки стихают. Они слышат звуки, которые издают кони за стеной конюшни.

— Ты же знаешь, что не покину, — отвечает наконец Бургред. — Он знает, что я этого не сделаю.

— Мы должны ему доверять, — тихо говорит Осберт. — Если мы сможем сохранить его здоровым и живым достаточно долго, они нас больше не завоюют. Мы оставим нашим детям королевство, которое они смогут защищать.

Бургред смотрит на него. Осберт — это тень в темноте переулка, его голос он знает целую вечность. Бургред снова вздыхает, от всего сердца.

— И они научатся читать трактат Меровия о катаракте на тракезийском языке, или он их всех прикончит.

Пауза, затем смех Осберта в темноте, густой, как южное вино.

* * *
Лихорадки бывают трехдневные, четырехдневные, ежедневные и чахоточные. Их причина — почти всегда — в нарушении равновесия четырех влаг, соотношения холода, жара, влаги и сухости в человеке. (Существуют и другие нарушения, свойственные женщинам, ежемесячные или во время родов.)

Страдающим лихорадкой людям можно было пустить кровь, используя нож и чашу или пиявок, их количество определялось тем учением, которому следовал лекарь. Иногда пациент умирал. Смерть всегда недалеко от живых. Это известно. Повсеместно считалось, что хороший лекарь — тот, кто не убил тебя быстрее, чем могла бы убить болезнь.

Тот, кто страдал от острых приступов лихорадки, мог получить облегчение (или не получить) от молитвы, припарок, мокрых простынь, теплого тела рядом с ним в постели, музыки или тишины. Их лечили гидромелем и оксимелем (и лекари придерживались различных взглядов на то, какой сорт меда лучше в смеси) или аконитом и диким сельдереем, когда считали, что причина жара — в колдовстве. Применяли сочетание лимонного бальзама, вербены и ивы или давали крушину, чтобы очистить больного изнутри, иногда ее действие было очень сильным. Мать-и-мачеха, пажитник, шалфей и горькая полынь, чистец, фенхель и донник тоже считались иногда полезными.

Валерьяна могла помочь страдальцу уснуть, облегчить боль.

Можно было обрезать ногти и зарыть их под рябиной в ночь голубой луны, но, разумеется, так, чтобы об этом не узнал священник. И та же предосторожность относилась к способам лечения с использованием драгоценных камней и заклинаний в ночном лесу, хотя было бы глупо отрицать, что эти способы практиковались во всем королевстве англсинов.

В разное время все эти способы лечения, и многие другие, были испробованы против лихорадки короля Элдреда, независимо от одобрения короля и его священников.

Ни один из них не смог переделать ущербный мир настолько, чтобы покончить с теми пожарами, которые охватывали его по ночам еще много лет после того, первого.

— Почему темно?

Всегда можно было предсказать, как король будет себя вести после приступа, но в последнее время невозможно было угадать, сколько это продлится. Наверняка он будет бледен, голос его будет звучать слабо, он будет говорить четко, отрывисто и сердито.

Осберт задремал на лежанке, которую ему всегда ставили рядом с кроватью Элдреда. От звука голоса он проснулся.

— Сейчас середина ночи, мой господин. С возвращением.

— На этот раз я потерял целый день? Милостивый Джад! Мне нельзя терять дни! — Элдред никогда не ругался, но его ярость была очевидной.

— Я работал с донесениями, которые поступали. Строительство обеих новых крепостей на берегу почти закончено, людей там хватает. Верфь работает. Успокойся.

— Что еще? — Элдред не желал смягчиться.

— Сегодня утром выехали сборщики налогов.

— Дань из Эрлонда, от Свидрирсона? Какие вести?

— Пока нет, но… обещана. — Всегда неразумно увиливать от прямого ответа королю, когда он возвращался оттуда, куда уносила его лихорадка.

— Обещана? Как?

— После полудня прибыл гонец. Молодой, сын Ингемара.

Элдред нахмурился.

— Он присылает мальчишку только тогда, когда дань просрочена. Где он?

— Его разместили как надо, он спит, полагаю. Уже поздно. Расслабься, мой господин. Ательберт официально принял его вместо тебя вместе с братом.

— Как они объяснили мое отсутствие?

Осберт поколебался.

— О твоей лихорадке… все знают, мой господин.

Король снова нахмурился.

— А где был Бургред, кстати сказать?

Осберт прочистил горло.

— До нас дошли слухи, что видели корабль. Он вместе с частью воинов отправился выяснить подробности.

— Корабль? Эрлингов?

Осберт кивнул.

— Или несколько кораблей.

Элдред прикрыл глаза.

— В этом мало смысла. — Последовала пауза. — Ты, конечно, все это время был рядом со мной.

— И другие. Твои дочери были здесь сегодня ночью. Твоя госпожа супруга сидела с тобой до того, как ушла на закате в церковь помолиться о твоем здоровье. Она испытает большое облегчение, услышав, что тебе лучше.

— Конечно.

Здесь были свои нюансы. Большая часть слов Эддреда имела много слоев смысла, Осберту многое известно о супружеской жизни короля.

Король неподвижно лежал на свой подушке, с закрытыми глазами. Через мгновение он сказал:

— Но ты не уходил, правда?

— Я… ходил в палату приемов за новыми сообщениями.

Элдред открыл глаза, слегка повернул голову и посмотрел на друга. Помолчав, он сказал:

— Как ты думаешь, твоя жизнь была бы лучше, если бы я тебя прогнал?

— Мне трудно это представить, мой господин. Лучшая жизнь — и изгнание.

Элдред слегка покачал головой.

— Ты мог бы ходить как следует, по крайней мере.

Осберт положил руку на искалеченную ногу.

— Малая плата. Мы живем в сражениях.

Элдред смотрел на него.

— Когда-нибудь я отвечу за тебя перед богом, — сказал он.

— Я выступлю в твою защиту. Ты был прав, мой господин. Мы с Бургредом ошибались. Сегодняшний день тому доказательство: мальчик приехал, дань снова обещана. Ингемар сдержал свою клятву. Это позволило нам делать то, что необходимо было сделать.

— А ты — не женат, без родни и наследника, на одной ноге, не спишь по ночам у постели человека, который…

— Который является королем англсинов и который сохранил нам жизнь как народу. Мы делаем свой выбор, мой господин. И брак — не для каждого мужчины. У меня нет недостатка в женщинах.

— А наследники?

Осберт пожал плечами.

— Я оставлю свое имя, связанное — если будет угодно богу — с твоим именем в деле создания этой страны. У меня есть племянники, которым можно оставить мое имущество. — Они уже вели такие разговоры раньше.

Элдред снова покачал головой. В последнее время у него в бороде появилось больше седины, как заметил Осберт. Она сверкала при свете лампы, и видны были круги под глазами, всегда появлявшиеся после приступа лихорадки.

— И я, как всегда после того, как это пройдет, разговариваю с тобой, как со слугой.

— Я и есть слуга, мой господин.

Элдред слабо улыбнулся.

— Мне следует выругаться в ответ на это?

— Меня бы это весьма встревожило. — Осберт улыбнулся в ответ.

Король потянулся, потер лицо, сел на постели.

— Сдаюсь. Пожалуй, я поем. Не пошлешь ли также за… не попросишь ли мою супругу прийти ко мне?

— Сейчас середина ночи, мой господин.

— Ты уже это говорил.

Взгляд Элдреда был мягок, но его невозможно было истолковать неверно. Осберт откашлялся.

— Я пошлю кого-нибудь, чтобы позвать…

— Попросить.

— Попросить ее прийти.

— Будь добр, сделай это сам. Сейчас середина ночи.

Улыбка, иронично сложенные губы. Король вернулся к ним, в этом нет сомнений. Осберт поклонился, взял свою трость и вышел.


Король после ухода Осберта посмотрел на свои руки при свете лампы Они не слишком дрожали. Согнул и разогнул пальцы. Он чувствовал запах собственного пота на простынях. Ночь, день и большая часть следующей ночи. Больше времени, чем он мог отдать, могила с каждым днем все ближе. Эта лихорадка похожа на умирание. Теперь у него кружится голова, как обычно. Это можно понять. И еще он чувствует желание, как всегда, хотя это объяснить нелегко. Тело возвращается к самому себе?

Тело было даром божьим, вместилищем для ума и бессмертной души в этом мире, и поэтому его следовало почитать и ухаживать за ним. Но, с другой стороны, не чрезмерно любить, так как это тоже прегрешение.

Люди созданы, как говорит религия, по отдаленному образу и подобию самого бога, тщательно выбранному из всех бесконечных образов, которые он способен принимать. Джада художники изображали в его облике смертного — либо золотым и сияющим, как солнце, либо темнобородым и измученным заботами — в скульптурах из дерева и слоновой кости, на фресках, в мраморе и бронзе, на пергаменте, в золоте, на мозаиках куполов и стен церквей. Эта истина (как писал Ливрен из Месанга в своих «Комментариях») только прибавляла почтительности, с которой следует относиться к физической форме человека. Она порождала религиозные споры, иногда острые, по поводу влияния ее на роль, и значение женщины.

Конечно, был такой период времени несколько столетий назад, когда подобные изображения бога были запрещены верховным патриархом Родиаса под давлением со стороны Сарантия. Теперь этот вид ереси — в прошлом.

Элдред часто думал о произведениях, уничтоженных в то время. Он был очень молод, когда совершал путешествие через море, сушу и горные перевалы в Родиас вместе с отцом. Он запомнил некоторые произведения святого искусства, которые они видели, но также (так как был особенным ребенком) те места в святилищах и во дворце, где сохранились остатки разбитых или закрашенных работ.

Ожидая сейчас в темноте летней ночи, при свете лампы, прихода жены, чтобы он мог раздеть ее и заняться любовью, король поймал себя на том, что размышляет — не в первый раз — о людях с юга. Народ столь древний, столь давно обосновавшийся там, что у него имелись произведения искусства, уничтоженные за сотни лет до того, как на этих северных землях хотя бы возникли города или стены, достойные этого названия, не говоря уж о святилищах бога.

А затем, вслед за этой мыслью, можно было уйти еще дальше назад, к родианам в эпоху до Джада, которые тоже ходили по этой земле, строили свои стены и города, арки и храмы языческим богам. По большей части превратившиеся сейчас в развалины, со времен их давнего ухода, но все еще напоминающие о недостижимой славе. Они повсюду окружали их здесь, в суровой глуши, которую он с удовольствием называл своим королевством.

Можно быть примерным сыном божьим, добродетельным и набожным, даже в глуши. Так их учили, и он понимал это. Действительно, многие из самых благочестивых клириков намеренно покинули эти пришедшие в упадок южные цивилизации в Батиаре, в Саран-тии и пустились на поиски истинной сущности Джада в страстном одиночестве.

Элдред не был одним из этих людей. Он также знал, то нашел в Родиасе, как бы тот ни был разрушен, и в менее значительных городах Батиары до самого конца полуострова (Падрино, Варена, Байяна — какая музыка в этих названиях!).

Король англсинов не стал бы отрицать, что его душа (живущая в теле, которое так часто его предавало) с детства отмечена тем давним путешествием по хитроумным соблазнам юга.

Он был королем ненадежного, разобщенного, неграмотного народа в холодной, осажденной стране, но он хотел добиться большего. Он хотел, чтобы они стали чем-то большим, его англсины с этого острова. И это возможно, думал он, если только дать прожить в мире трем поколениям. Он больше двадцати пяти лет принимал решения, иногда поступаясь велениями сердца и души ради этой цели. Ему предстоит ответить перед Джадом за все, теперь уже недалек тот час.

И он не верил, что им будет позволено прожить в мире три поколения.

Только не на этих северных землях, на этом кладбище войны. Он проживал свою жизнь, преодолевая трудности, в число которых входила и эта лихорадка, бросая вызов этой горькой мысли, словно хотел усилием воли опровергнуть ее, и представлял себе бога в его колеснице под миром, сражающегося со злом каждую ночь до единой, чтобы снова привести солнце в тот мир, который создал.


Элсвит пришла до того, как принесли еду, что было неожиданностью.

Вошла без стука, закрыла за собой дверь и вступила в круг света.

— Ты выздоровел, по милости божьей?

Он кивнул, глядя на нее. Его жена была крупной женщиной, ширококостной, как ее воин-отец, теперь более полной, чем тогда, когда выходила за него замуж, но возраст и рождение восьми детей могут так повлиять на женщину. Ее волосы остались такими же светлыми, как и раньше, и были распущены — все-таки она спала.

На ней был темно-зеленый ночной халат, солнечный диск, как всегда, висел на шее, покоясь поверх одежды на полной груди. Ни колец, ни каких других украшений. Украшения — это тщеславие, его следует подавлять.

Она просила уже несколько лет, чтобы Элдред освободил ее от их брака и от этой мирской жизни, чтобы она могла уйти в святой дом и стать одной из дочерей Джада и доживать свои дни в чистоте, молясь о своей и его душе.

Он не хотел, чтобы она уходила.

— Спасибо, что пришла, — сказал он.

— Ты послал за мной, — ответила она.

— Я послал Осберта сказать…

— Он сказал.

Ее лицо было суровым, но не недружелюбным. Они не были недружелюбными друг с другом, хотя оба знали, что это всего лишь слова.

Она не сдвинулась с того места, где остановилась, и смотрела на него, лежащего на кровати. Он помнил, как впервые увидел ее много лет назад. Высокая, светловолосая, хорошо сложенная девушка, еще не достигшая восемнадцати лет, когда ее привезли на юг. Она была ненамного старше, через год после Камбернских сражений он спешил жениться, потому что ему были нужны наследники. Тогда они оба были молоды. Иногда это воспоминание вызывало смущение.

— Сейчас принесут еду, — сказал он.

— Я слышала, они за дверью. Я велела им подождать, пока я уйду. — В устах любой другой женщины это могло прозвучать как намек, приглашение. Элсвит не улыбнулась.

Все равно в нем проснулось желание, несмотря на все эти годы.

— Иди ко мне, — попросил Элдред. Именно попросил.

— Я уже пришла, — сухо пробормотала она, но все же шагнула вперед, добродетельная, почтенная женщина, соблюдающая договор, но всем сердцем стремящаяся покинуть мужа, покинуть их всех. У нее были свои причины.

Она стояла рядом с кроватью, теперь свет горел у нее за спиной. Элдред сел, сердце его стремительно билось. Все эти годы. Она не пользовалась духами, конечно, но он знал запах ее тела, и он его возбуждал.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

— Ты же знаешь, что да, — ответил он и начал развязывать пояс ее халата. Ее полные, тяжелые груди вырвались наружу, диск оказался между ними. Он смотрел, потом прикоснулся к ней.

— У меня холодные руки?

Она покачала головой. Ее глаза закрыты, увидел он. Король смотрел, как она медленно вдохнула воздух под его ладонями. Он понял, с некоторым удовлетворением, что это не выражение неудовольствия. Это набожность, убеждение, страх за их души, тоска по богу.

Элдред не хотел, чтобы она уезжала. Он женился на этой женщине, родил с ней детей, пережил время войны, мирное время, зиму, засуху. Он не мог бы утверждать, что между ними пылал огонь. Но была жизнь, история. Он не хотел никакой другой женщины в своей постели.

Он стянул халат с ее полных бедер, притянул жену к себе на постель, потом под себя. Они занимались любовью каждый раз, когда он приходил в себя после приступа — и только в такие дни или ночи. Личная договоренность, приведение в равновесие потребностей. Тело и душа.

Он знал, что она уедет. Ему придется ее отпустить.

После, лежа рядом с ней без одежды, он смотрел на красные следы на ее очень белой коже и знал, что она снова будет страдать от вины за собственное удовольствие. У одних тело служило домом для души; у других — тюрьмой. Учения отличались друг от друга; так было всегда.

Он вздохнул.

— Когда Джудит выйдет замуж, — сказал он очень тихо, положив руку ей на бедро.

— Что?

— Я отпущу тебя.

Он почувствовал ее невольное движение. Она быстро взглянула на него, потом плотно закрыла глаза. Не ожидала этого. По правде говоря, и он тоже. Через секунду он увидел на ее щеках слезы.

— Благодарю тебя, мой господин, — сказала она, горло у нее перехватило. — Элдред, я молюсь о тебе, всегда, святому Джаду. Молю его о милосердии и прощении.

— Я знаю, — ответил король.

Она плакала молча, лежа рядом с ним, слезы лились, руки сжимали золотой диск.

— Всегда. О тебе, о твоей душе. И о детях.

— Я знаю, — повторил он.

Перед его глазами внезапно возникло странно яркое видение: как он однажды посетит ее святилище. Элсвит в желтой одежде, святая женщина среди других. Они оба старые, медленно идут по этому тихому месту. Возможно, подумал он, ей суждено стать для него примером, и уход из мира к богу будет намеченной и ему дорогой перед тем, как придет конец и принесет ему свет или тьму в пространстве вечности.

Возможно, перед концом. Пока нет. Он знал свои грехи, они жгли его, но он находился в этом данном ему мире и принадлежал этому миру, и у него все еще была мечта.

Через некоторое время король и королева англсинов поднялись с королевской постели и оделись. Послали за едой, и ее принесли. Элсвит составила мужу компанию за столом, пока он ел и пил в ночной темноте, зверски голодный, как всегда после выздоровления. Аппетит тела. В этом мире и от мира сего.

Позже они спали в своих отдельных спальнях, расставшись после формального поцелуя бога в щеки и в лоб. Вскоре наступил рассвет, по-летнему теплый, и возвестил ясный день, который имел огромные последствия.

Глава 7

Хакон Ингемарсон, который был на десять лет младше других сыновей своего отца, радовался, когда его посылали на запад через три реки и нечеткую границу в качестве посланника ко двору короля Элдреда в Эсферте (или туда, где он мог находиться).

Кроме удовольствия, которое Хакон получал от этого взрослого, ответственного поручения, он был в восторге от детей короля англсинов и по уши влюблен в его младшую дочь.

Он понимал, что отец посылает его на запад только тогда, когда запаздывает с выплатой обещанной дани или намеревается опоздать, хитро используя преимущества явной дружбы младшего поколения. Он также знал, что при дворе англсинов это понимают и это их забавляет.

Здесь постоянно шутили, с подачи Гарета, младшего сына, что если Хакон когда-нибудь приедет с ежегодной данью, они заставят Кендру переспать с ним. Хакон всегда прилагал огромные усилия, чтобы не покраснеть при этих словах. Кендра, как и следовало ожидать, каждый раз игнорировала их и даже не давала себе труда послать убийственный взгляд, которым в совершенстве владела ее старшая сестра. Хакон и правда просил отца позволить ему сопровождать на запад дань, когда ее все же отправляли, но Ингемар приберегал это путешествие для других, чтобы обеспечить должную охрану, а Хакона приберегал для объяснений — по мере его сил — по поводу слишком частых задержек.

Они лежали, растянувшись на летней траве, к югу от Эсферта, у реки, где их не было видно с деревянных стен. Они поели здесь, на природе, все четверо, и теперь бездельничали на утреннем солнышке перед тем, как вернуться в город, чтобы наблюдать за приготовлениями к ярмарке.

Все молчали. Единственными звуками были песни птиц в березовых и дубовых рощах на западе, за рекой, и монотонное жужжание пчел среди луговых цветов. На солнце было тепло, клонило в сон, но Хакон, который лежал, опираясь на локоть, слишком остро чувствовал присутствие рядом с ним Кендры. Ее золотистые волосы все время выбивались из-под шапочки, пока она сосредоточенно плела из травы то одно, то другое. Ательберт, наследный принц англсинов, лежал рядом с сестрой на спине, мягкая шапочка закрывала его лицо. Гарет читал, конечно. Ему не полагалось выносить пергаменты из города, но он это делал.

Хакон, лениво нежащийся в лучах солнца, с опозданием осознал, что его можно обвинить в том, что он не сводит глаз с Кендры, и так, вероятно, и случится, раз здесь Ательберт. Он отвернулся, внезапно смутившись. И быстро сел.

— Джад-громовержец! — воскликнул он. Это было выражение его отца. Так не поминал бога никто, кроме эрлингов, недавно принявших веру в бога Солнца.

Гарет фыркнул, но не оторвал глаз от рукописи. Кендра, по крайней мере, взглянула туда, куда смотрел Хакон, на мгновение приподняла брови и хладнокровно снова вернулась к прерванному занятию.

— Что? — спросил Ательберт, явно проснувшись, но не двигаясь и не приподняв закрывающей глаза шапки.

— Джудит, — сказала Кендра. — Сердитая.

Ательберт хихикнул.

— Ага! Я так и знал.

— Тебе грозят неприятности, — пробормотала Кендра, спокойно продолжая что-то плести.

— О, наверное, — согласился старший брат, удобно вытянувшись в высокой траве.

Хакон, широко раскрыв глаза, откашлялся. Приближающаяся фигура с мрачной решимостью продвигалась по летнему лугу и была уже близко. Собственно говоря…

— У нее… э… меч, — рискнул высказаться он, так как больше никто об этом не упомянул.

Гарет при этих словах все-таки поднял глаза, затем усмехнулся в предвкушении, когда старшая сестра подошла к ним. Кендра просто пожала плечами. С другой стороны принц Ательберт, сын Элдреда, наследник трона, услышал слова Хакона и начал двигаться.

И даже очень быстро.

Поэтому острие не менее быстрого меча, которое, вероятно, вонзилось бы в землю между его раздвинутыми ногами немного ниже промежности, воткнулось в траву и почву прямо за его спиной, когда он быстро откатился в сторону.

Хакон на одно мучительное мгновение закрыл глаза. Его рука невольно дернулась вниз, в попытке прикрыть упомянутое место. Не смог сдержаться. Он снова увидел, что Гарет поступил точно так же и теперь морщится, прикусив губу. Он уже не смеялся.

Нельзя с полной уверенностью утверждать, что клинок, брошенный во время быстрой ходьбы по неровной земле, не мог бы поразить старшего принца в ужасно важное место.

Ательберт перекатился еще пару раз и вскочил на ноги, бледный, как привидение, без шапки, с широко раскрытыми глазами.

— Ты спятила? — закричал он.

Сестра, тяжело дыша, смотрела на него, казалось, ее рыжие волосы горят в лучах солнца, свободно распущенные, ничем не сдерживаемые.

Слово «сдержанность» никак нельзя было отнести к ней. Вид у нее был убийственный.

Джудит выдернула меч из земли, выставила перед собой и шагнула вперед. Хакон счел разумным отодвинуться в сторону. Ательберт отскочил еще дальше.

— Джудит… — начал он.

Она остановилась и повелительным жестом подняла руку.

На лугу воцарилась тишина. Гарет отложил свою рукопись. Кендра — свое плетение из травы.

Их рыжеволосая сестра сказала, прилагая усилие, чтобы дышать ровно:

— Я сидела у отца, рядом с Осбертом, часть прошлой ночи.

— Я знаю, — быстро ответил Ательберт. — Это был благородный, благочестивый…

— Сейчас он поправился. Он желает видеть сегодня Хакона Ингемарсона.

— Возблагодарим господа за его милосердие, — набожно произнес Ательберт, все еще очень бледный.

Хакон увидел, как Джудит взглянула на него. Пригнул голову в неловком полупоклоне. Ничего не сказал. Он не доверял своему голосу.

— Я вернулась назад, в свои комнаты, в середине ночи, — продолжала старшая дочь короля Элдреда и его царственной супруги Элсвит. Она сделала паузу. Хакон слышал пение птиц у леса. — Было темно, — прибавила Джудит. — Хакон решил, что ее самообладанию доверять нельзя.

Кроме того, меч в ее руке дрожал. Ательберт сделал еще один маленький шаг назад. Вероятно, он все это тоже заметил.

— Мои женщины спали, — продолжала его сестра. — Я их не стала будить. — Она бросила взгляд в сторону ярко-красной шапочки Ательберта, лежащей на траве. Подошла к ней. Проткнула ее мечом, второй рукой натянула и повела вдоль лезвия, разрезав на две половинки с неровными краями. Потом бросила эти обрывки на траву. Бабочка, трепеща крыльями, слетела вниз, присела на один из обрывков и улетела прочь.

— Я разделась и легла в постель, — продолжала Джудит Сделала паузу. Снова прицелилась в сторону брата мечом. — Да сгноит Джад твои глаза и сердце, Ательберт, у меня в постели лежал череп мертвого человека, все еще покрытый грязью!

— И роза! — поспешно прибавил ее брат, снова пятясь назад. — Он держал розу! Во рту!

— Я заметила эту деталь, — сквозь сжатые зубы возразила Джудит, — только после того, как закричала и разбудила всех трех моих женщин и стражника за дверью!

— Большинство черепов, — задумчиво произнес Гарет со своего места, — принадлежат мертвым людям. Тебе не нужно было уточнять, что это был…

Он осекся, сглотнул, когда грозный взгляд зеленых глаз сестры остановился на нем.

— Даже не думай отпускать шуточки. Ты тоже, — спросила она, голосом неожиданно таким тихим, что можно было испугаться, — каким-то образом участвовал в этом, маленький брат?

— Он не участвовал! — быстро возразил Ательберт прежде, чем Гарет смог ответить. А потом сделал ошибку, попытавшись изобразить умиротворяющую улыбку.

— Хорошо, — сказала Джудит. — Тогда мне предстоит убить только тебя.

Кендра подняла свое плетение с травы.

— Свяжи его сперва вот этим, — предложила она.

— Осторожно, сестра, — сказала Джудит. — Почему ты не проснулась, когда я закричала?

— Я к этому привыкла? — мягко спросила Кендра.

Гарет фыркнул. Неразумно. Быстро попытался превратить этот звук в кашель. Джудит сделала шаг к ним обоим.

— Я… крепко сплю? — поспешно поправилась Кендра. — И возможно, твое мужество так велико, что крик показался тебе пронзительным, хотя был всего лишь…

— Я сорвала голос, — категорично заявила ее сестра. — Была середина проклятой Джадом ночи. Я выбилась из сил. И легла на холодный, твердый, грязный череп в моей постели. Кажется, — прибавила она, — его зубы в меня впились.

Услышав это последнее задумчивое замечание, Хакон внезапно попал в крайне затруднительное положение. Он бросил взгляд на Гарета, и увиденное его утешило: младший принц отчаянно трясся, стараясь подавить смех. Гарет плакал от усилий не взвыть. Хакон обнаружил, что больше не способен стоять прямо. Он опустился на колени. У него дрожали плечи. Он почувствовал, как у него потекло из носа. Изо рта вырывались всхлипы.

— О, посмотрите на этих двоих, — сказала Кендра сочувствующим тоном. — Ладно, вот что мы сделаем. Джудит, положи этот меч. — «Она проявляет просто сверхъестественную сдержанность при данных обстоятельствах», — подумал Хакон. — Ательберт, оставайся там, где стоишь. Закрой глаза, руки прижми к бокам. Это была трусливая, подлая, недостойная, очень смешная выходка, и ты должен за нее заплатить, иначе Джудит сделает жизнь для всех нас невыносимой, а мне совсем не хочется вместо тебя страдать. Джудит, иди и ударь его изо всех сил, но не мечом.

— Ты здесь судья, сестренка? — ледяным тоном спросила Джудит.

— Кому-то же надо им быть. Гарет и Хакон уже писают в штаны, — ответила Кендра. — Отец был бы недоволен, если бы ты убила его наследника, и ты бы, вероятно, об этом пожалела потом. Немного.

Хакон вытер нос. Такого у них дома не бывает. Гарет лежал на спине, издавая приглушенные звуки. Хакону показалось, что он услышал, как тот простонал: «Зубы!»

Джудит взглянула на него, потом на Кендру и, наконец, перевела взгляд на Ательберта. Через долгое мгновение она кивнула головой, один раз.

— Сделай это, глупец, — быстро сказала Кендра старшему брату.

Ательберт снова сглотнул.

— Пусть она сначала бросит меч, — осторожно возразил он. Кажется, он по-прежнему был готов спасаться бегством.

— Бросит. Джудит?

Джудит уронила меч. Но ее прищуренные глаза оставались угрожающе мрачными. Она отвела от лица пряди волос, развевающихся на ветру. Она носила зеленую тунику, подпоясанную кожаным ремнем поверх штанов для верховой езды, свой любимый наряд. Она выглядит, подумал вдруг Хакон, как Никар Охотница, носительница меча, невеста Тюнира, которой его семья, конечно, больше не поклоняется, так как перешла от кровавых жертвоприношений к… менее жестокой вере в Джада.

Ательберт вздохнул, и ему удалось почти равнодушно пожать плечами. Он закрыл глаза и расставил ноги, готовясь принять удар. Гарету удалось приподняться и почти сесть. Он вытер глаза тыльной стороной ладони. У Кендры на обычно спокойном, красивом лице застыло странное выражение.

Джудит, которую когда-нибудь будут приветствовать по всему острову и за морями как Леди Реденскую, и прославлять многие грядущие поколения за мужество, и оплакивать поэты в песнях еще долго после того, как расстановка сил и границы в мире изменятся и снова изменятся, прошла по залитой солнцем мокрой траве, не замедляя шага, и ударила брата обутой в сапог ногой сильно (очень сильно) снизу вверх между ног, куда чуть было не попал меч.

Ательберт издал сдавленное шипение и рухнул на траву, прижимая руки к этому месту.

Джудит лишь краткое мгновение смотрела на него. Потом отвернулась. Ее глаза встретились с глазами Хакона. Она улыбнулась ему по-королевски, милостиво и непринужденно на ярком летнем лугу.

— Вы вчетвером выпили все вино? — ласково спросила она. — Мне вдруг что-то захотелось пить.

Именно в тот момент, когда Хакон стоял на коленях и торопливо наполнял для нее чашу, расплескивая вино, они увидели идущих с юга сингаэлей на противоположном берегу реки.

Четыре человека и собака. Они остановились, глядя на королевских детей на траве. Ательберт лежал неподвижно, крепко зажмурившись, прерывисто дыша, прижав обе руки к промежности. Глядя через речку на собаку, Хакон внезапно задрожал, как от холода. Он поставил чашу Джудит, так и не подав ей, и встал.

Когда у тебя так волосы встают дыбом, гласит старое предание, значит, гусь прошел по земле в том месте, где будут лежать твои кости. Он взглянул на Кендру (он всегда смотрел на нее) и увидел, что она стоит очень неподвижно, глядя через реку, со странным выражением на лице. Хакон подумал, не почувствовала ли и она нечто странное в этом животном, будто это ощущение могло каким-то образом их объединить.

При желании можно было назвать волкодава, идущего рядом с младшим из четырех мужчин, темно-серым. Или можно было сказать, что он черный на фоне деревьев, когда солнце ненадолго скрылось за тучкой и птицы мгновенно смолкли.

Сейнион Льюэртский щурился, глядя против солнца на восток. Потом тучка набежала на солнце, и он увидел, как старшая дочь Элдреда первой узнала его, расплылась в радостной улыбке и быстро побежала к ним по траве. Он вошел в воду реки, которая оказалась прохладной и была ему здесь по пояс, чтобы ей не пришлось самой идти в воду. Он знал Джудит; она бы бросилась в речку. На берегу реки она подошла к нему и преклонила колени.

С искренней радостью он осенил знаком солнечного диска ее рыжие волосы и не сделал замечания по поводу того, что они рассыпались в беспорядке по плечам. В прошлый свой визит в Эсферт он сказал отцу Джудит, что ей следовало родиться женщиной сингаэлей, так ярко она сияет.

— Она не сияет, — кисло пробормотал Элдред. — Она горит.

Взглянув за ее спину, он увидел младших сестру и Рата, мальчика, по-видимому, из эрлингов, и с опозданием заметил скорчившегося на траве наследника Элдреда. Он заморгал.

— Дитя, что здесь случилось? — спросил он. — Ательберт?..

Его спутники уже перешли вброд речку вслед за ним. Джудит подняла взгляд, все еще стоя на коленях, ее лицо излучало спокойную безмятежность.

— Мы играли. Он упал. Уверена, что с ним все будет в порядке, господин мой. В конце концов. — Она улыбнулась.

Пока она говорила, Алун аб Оуин подошел к остальным детям Элдреда раньше, чем Сейнион получил возможность его официально представить. Пес следовал за ним по пятам. Верховного священнослужителя на короткое мгновение охватило явственное дурное предчувствие.

Сын Оуина, которого Сейнион взял с собой на восток под влиянием внезапного порыва и инстинкта, оказался непростым спутником во время путешествия в земли англсинов. Не было причин полагать, что теперь, когда они прибыли на место, он станет другим. В начале этого года он пережил удар, не менее жестокий, чем тот, который убил его брата. Он получил глубокую душевную рану, когда поехал домой сообщить отцу и матери, что их первенец и наследник убит эрлингами и похоронен в земле Арберта, а потом остаток лета влачил мрачное и бесцельное существование. Сын Оуина не нашел исцеления. Пока не нашел.

Он нехотя согласился, под нажимом отца, сопровождать верховного священнослужителя ко двору англсинов, по дороге между морем и густым лесом, лежащим между провинциями сингаэлей и землями англсинов, лесом, полным оленей и кабанов и слухов о многом другом: в этот лес не входил ни один человек по многим причинам.

Сейнион, внимательно наблюдая за ним по дороге, горевал из-за уцелевшего сына почти так же сильно, как по погибшему. Сохраненная жизнь могла стать грузом, способным раздавить душу. Он кое-что знал об этом и думал об этом всякий раз, когда навещал могилу на берегу моря.

Кендра смотрела на приближающегося к ним юного сингаэля и собаку, идущую рядом с ним. Она понимала, что ей следует подойти к верховному священнику, как сделала Джудит, получить его благословение, радостно приветствовать его.

Она обнаружила, что не может пошевелиться, ничего не понимает. Ощущение… чего-то очень странного.

Сингаэль подошел к ним. Она затаила дыхание.

— Да приветствует тебя Джад, — сказала Кендра.

Он прошел мимо нее. Даже не взглянул в ее сторону. Прямые волосы до плеч, карие глаза. Ее ровесник, догадалась она. Невысокий, хорошо сложен, у пояса меч.

Он опустился на колени рядом с Ательбертом, который лежал неподвижно, свернувшись клубком, словно младенец, все еще прижав ладони к промежности. Она стояла достаточно близко и услышала, как ее старший брат прошептал с закрытыми глазами:

— Помоги мне, сингаэль. Небольшой розыгрыш. Скажи Джудит, что я умер. Хакон тебе поможет.

Сингаэль на секунду застыл, потом встал. Глядя сверху на наследника трона англсинов, он презрительно бросил:

— Ты не того выбрал для игры. Не нахожу ничего забавного в том, чтобы сообщить кому-то, что его брат умер, и я скорее соглашусь вечно гореть в аду, прежде чем позволю эрлингу помочь мне… в чем угодно. Возможно, ты предпочитаешь есть и пить с ними, англсин, но некоторые из нас еще помнят их казнь кровавого орла. Скажи мне, где похоронен твой дед, сын Элдреда?

Кендра поднесла ладонь ко рту, сердце ее глухо стучало. За лугом в утреннем свете Джудит стояла с Сейнионом Льюэртским, она ничего не слышала. Они были похожи на картинку из священной книги, любовно и набожно освященную клириками. Часть другой картины, другого текста, не этого.

Этот текст, в котором были они, не священный. Хлесткость слов сингаэля почему-то усиливала музыкальность его голоса. Ательберт, который вовсе не был просто шутником, открыл глаза и посмотрел вверх.

Хакон покраснел, как всегда, когда выходил из себя.

— Мне кажется, ты оскорбляешь и принца Ательберта, и меня по своему невежеству, — произнес он с достоинством. — Берешь свои слова обратно или мне придется проучить тебя, во имя святого Джада? — Он взялся за рукоять меча.

Младшая дочь Элдреда отличалась более мягкими манерами, чем ее сестра, и поэтому ее считали более мягкой (но не братья и сестры). Однако с ней сейчас происходило нечто странное. Чувство, внутреннее ощущение… присутствие. Она не понимала, тревожилась, злилась, ей что-то угрожало. Темнота при солнечном свете была здесь, рядом.

Сжав кулаки, она подошла к брату, к их давнему другу и к этому самонадеянному сингаэлю, кем бы он ни был, и, когда незнакомец повернулся к ней, она замахнулась обутой в сапог ногой, чтобы ударить так же, как Джудит ударила Ательберта.

Но результат получился другим. Этот человек не стоял с закрытыми глазами, он был в состоянии повышенной готовности, порожденной яростью и путешествием в незнакомую страну.

— Кафал! Стоять! — хрипло приказал он, и в ту же секунду, когда пес отступил, сингаэль ловко отпрянул в сторону и схватил ступню Кендры, наносящую удар. Он остановил ее ногу на высоте талии. Потом поднял еще выше.

Она падала. Он хотел, чтобы она упала.

И упала бы, если бы не подоспел другой человек, постарше, быстро ее подхвативший. Она не слышала, как подошел священник. Она осталась в этой позе: одна нога в руках у одного сингаэля, а тело поддерживал сзади другой.

Разъяренный Хакон прыгнул вперед.

— Вы, свиньи! — рявкнул он. — Отпустите ее!

Младший повиновался с готовностью, что было приятно. Затем, что было менее приятно, сказал:

— Простите меня. Каким было бы правильное поведение в данном случае? Позволить эрлингу научить меня учтивости? Я не хотел вырезать ей легкие. Как следует поступить человеку, когда женщина так роняет в его глазах свое высокое происхождение? Принять предложенный удар?

Хакону пришлось трудно, так как он не находил достойного ответа и совсем не понимал, почему Кендра так поступила.

— С превеликим удовольствием прикончу тебя, — продолжал сингаэль своим абсурдно красивым голосом, который, по-видимому, всем им достается в дар, — если ты считаешь, что здесь речь идет о защите чести.

— Нет! — быстро возразила Кендра, и одновременно Сейнион Льюэртский отпустил ее локти и повернулся к своему спутнику.

— Принц Алун, — произнес он голосом, похожим на кованый металл, — ты здесь в качестве моего спутника и телохранителя. Я полагаюсь на тебя. Помни об этом.

— И я буду защищать тебя ценой жизни от языческого отродья, — ответил молодой сингаэль. Слова были грубыми, тон сверхъестественно мягким, ровным. «Ему все равно, — подумала вдруг Кендра. — Он хочет умереть». Она не имела ни малейшего представления, откуда ей это известно.

Хакон обнажил меч и сделал шаг.

— Мне надоели эти слова, — с достоинством произнес он. — Сделай, что сможешь, во имя Джада.

— Нет. Простите меня, оба, но я вам запрещаю. Это произнес Ательберт, уже стоя, ему явно было больно, но он делал то, что нужно. Он встал, пошатываясь, между Хаконом и сингаэлем, который еще не обнажил свой меч.

— А! Прекрасно! Ты все-таки не умер, — с насмешкой сказал тот, которого, очевидно, звали Алун. — Давайте отпразднуем это, сделав кому-нибудь кровавого орла.

В тот же момент, возможно, в самый удивительный момент этой крайне неприятной встречи, Сейнион Льюэртский шагнул вперед и нанес короткий, сильный удар сжатым кулаком в грудь своего молодого спутника. Верховный священнослужитель сингаэлей не принадлежал к типу мягких, сдержанных людей. Этот удар заставил молодого человека пошатнуться и чуть не сбил его с ног.

— Хватит! — приказал Сейнион. — От имени твоего отца и от моего собственного. Не заставляй меня пожалеть о любви к тебе.

Кендра запомнила эти последние слова. И то, что пес даже не шелохнулся, несмотря на нападение на своего хозяина и боль в голосе Сейниона. Ее чувства, казалось, неестественно обострились, она вся напряглась, предвидя какую-то угрозу. Она смотрела, как молодой сингаэль выпрямился, медленно поднес руку к груди, потом убрал ее. Тряхнул головой, словно для того, чтобы в ней прояснилось.

Он смотрел на Сейниона, как видела Кендра, игнорируя клинок Хакона и вмешательство Ательберта. Джудит хранила молчание, что было для нее необычно, стоя рядом с Гаретом, который вел себя как обычно, то есть внимательно наблюдал.

Двое слуг сингаэлей остались у реки. Кендра подумала, что все еще не закончилось утро, лето, солнечный день и они находятся к юго-западу от Эсферта. В мире прошло совсем мало времени.

— Ты видишь, что мой меч все еще в ножнах, — наконец произнес Алун тихо, обращаясь к Сейниону. — Там он и останется. — Он повернулся к Кендре, чем удивил ее. — Ты не пострадала, госпожа?

Ей удалось покачать головой.

— Приношу извинения, — сказала она. — Я на тебя напала. Ты оскорбил друга.

Тень улыбки.

— Я так и понял. Очевидно, это неразумно в твоем присутствии.

— В присутствии Джудит еще хуже, — заметила Кендра.

— Вовсе нет! Только когда… — начала Джудит.

— Кровь и боль Джада! — воскликнул Гарет. — Хакон! Меч в ножны!

Хакон сразу же повиновался, затем повернулся вместе с остальными и увидел причину приказа. Он с трудом сглотнул.

— Отец! — воскликнула Джудит таким голосом, что можно было действительно поверить, будто она просто в восторге и не чувствует ничего, кроме удовольствия. Она сделала шаг вперед и присела в показном, изящном, привлекшем всеобщее внимание поклоне в луговой траве.

— Виноват, виноват, виноват, — прошептал Гарет верховному священнику. — Богохульство. Я знаю.

— Самое невинное из допущенных здесь прегрешений, я бы сказал, — пробормотал Сейнион Льюэртский и тоже вышел вперед с улыбкой, преклонил колено и поднялся, чтобы обнять короля англсинов и получить ответное объятие.

А потом он так же обнял и благословил солнечным диском покрытого шрамами, хромающего, добродушного Осберта, идущего немного сзади и сбоку от Элдреда, как обычно.

— Сейнион. Дорогой друг. Я не ждал тебя так скоро и очень рад, — сказал король.

— Ты, как всегда, оказываешь мне слишком большую честь, господин, — сказал священник. Кендра, пристально наблюдая, увидела, как он оглянулся через плечо и прибавил: — Хочу представить одного из моих спутников. Это принц Алун аб Оуин Кадирский, который любезно согласился отправиться вместе со мной и принести привет от своего короля-отца.

Младший сингаэль шагнул вперед и отвесил безукоризненный придворный поклон. С того места, где стояла Кендра, она не видела выражения его лица. Лицо Хакона, стоящего справа от нее, все еще оставалось красным после стычки. Его меч — спасибо Гарету и богу — был вложен в ножны.

Кендра увидела, что отец улыбается. Он выглядел здоровым, оживленным, очень радостным. Он часто бывал таким после приступа лихорадки. Возвращался к жизни, словно от серых врат земли мертвых, где ждет последний суд. И она знала, какого он высокого мнения о сингаэльском священнике.

— Сын Оуина! — пробормотал Элдред. — Мы очень рады приветствовать тебя в Эсферте. Твои отец и мать здоровы, надеюсь, как и твой старший брат? Дей, кажется?

Ее отец считал полезным дать понять с самого начала, как много ему известно. Ему это нравилось. Кендра уже давно за ним наблюдала и тоже это заметила.

Алун аб Оуин выпрямился.

— Мой брат умер, — напрямик ответил он. — Мой господин, он был убит эрлингами в Арберте в конце весны. Та же банда устроила казнь кровавого орла двум невинным людям, когда удирала к своим кораблям, потерпев поражение. Если вы собираетесь отправить королевский отряд против эрлингов в любое место на ваших землях, почту за честь стать одним из участников.

Музыка, по-прежнему звучащая в его голосе, резко противоречила словам. Кендра увидела, как ее отец воспринимает эти слова. Он бросил взгляд на Сейниона, прищурился.

— Я не знал, — сказал он.

Он терпеть не мог чего-то не знать. Считал это своего рода нападением, оскорблением, когда где-то на их острове происходили события — на далеком севере, в Эрлонде на востоке, даже на западе за Реденской стеной среди черных холмов Сингаэля, — а он не получал о них быстрых и точных сведений. Сильная черта или недостаток. Но он такой.

Элдред смотрел на стоящего перед ним юношу.

— Это горе, — сказал он. — Моя печаль. Ты позволишь нам помолиться вместе с тобой о его душе, которая, несомненно, в свете у Джада?

С того места, где стояла Кендра, за спиной у кадирца, она увидела, как тот замер, словно хотел бросить резкий ответ. Но промолчал. Только наклонил голову, что можно было принять за знак согласия, если бы она не была уверена в обратном. Это потустороннее, необъяснимое ощущение: она знала, но не знала, каким образом ей это известно. Кендра почувствовала неприятное покалывание, внутреннюю дрожь.

Она осознала, что Гарет смотрит на нее, и ей удалось почти равнодушно пожать плечами. Он хитрец, ее младший брат, а она не может объяснить, на что именно она… откликается.

Она обернулась и увидела, что отец теперь тоже смотрит на нее. И неуверенно улыбнулась. Элдред повернулся и посмотрел на Джудит, а затем на сыновей. Она увидела, что он заметил неловкую позу Ательберта и меч на траве.

Ей было знакомо — как и всем им — выражение, появившееся теперь на его лице. Отстраненное, насмешливое, ироничное. Его очень любили, Элдреда Англсинского, любили с самого детства, но он вдумчиво отдавал свою любовь, да и как могло быть иначе, учитывая то, кем он был? Их мать была исключением, но здесь, как знали все четверо детей, тоже были свои сложности.

Кендра ожидала и предчувствовала слова отца, когда он тихо сказал:

— Джудит, дорогая моя, не забудь принести обратно мой боевой меч.

— Конечно, отец, — ответила Джудит, опустив глаза, совершенно покорная, в отличие от своих волос.

Элдред улыбнулся ей. И мягко прибавил:

— И когда наказываешь своего старшего брата, а я не сомневаюсь, что он это заслужил, постарайся делать так, чтобы это не грозило появлению наследников в королевстве. Я был бы тебе очень благодарен.

— И я тоже, собственно говоря, — прибавил Атель-берт почти своим обычным голосом. Он еще стоял не совсем нормально, немного скособочившись на одну сторону, но постепенно все больше выпрямлялся. Кендру до сих пор часто поражало то, какие точные выводы умел делать ее отец на основании ограниченной информации. Она знала, что это пугало Ательберта. Сын хорошо понимал: от него ожидают, что он сможет сменить этого человека на троне. Такое тяжкое бремя. Можно многое понять в поступках Ательберта, если рассуждать в этом направлении.

— Прошу вас за мной, — обратился ее отец к двум сингаэлям. — Я вышел, чтобы приветствовать Хакона Ингемарсона, нашего юного друга с востока. Не хотел ждать, когда мои непослушные дети приведут его обратно, чтобы он мог передать последние объяснения его отца по поводу задержанной дани. — Элдред повернулся и улыбнулся Хакону, чтобы несколько смягчить язвительность своих слов. Юный эрлинг сумел ответить надлежащим поклоном.

Король снова повернулся к Сейниону.

— Это подарок — то, что ты появился так рано. Мы возблагодарим господа в церкви за благополучное путешествие, а также помолимся о душе Дея аб Оуина, а затем, если пожелаешь, устроим пир и поговорим, и в Эсферте будет звучать музыка, а ты скажешь мне, что ответил на мои молитвы и пришел сюда, чтобы остаться.

На последние слова священник не ответил, поняла Кендра. Она не думала, что ее отец надеялся на ответ. Хакон, конечно, снова стоит с красным лицом. Она испытывала к нему жалость. Милый, добродушный мальчик. Ей следует думать о нем как о мужчине, но это так трудно. Любопытно: Ательберт гораздо более ребячлив, но в нем всегда чувствуется мужчина, играющий в мальчишеские игры, потому что ему так хочется. И она видела брата в походе с войском.

Элдред махнул рукой. Сейнион и молодой сингаэль зашагали вместе с ним, направляясь к стенам города. Кендра увидела, как Джудит спокойно подошла и подняла меч. Она не узнала сначала, что это меч отца. Изорванную шапку Ательберта бросили там, где она упала и лежала теперь красным пятном на траве. Их собственные слуги, которые все время старались держаться на расстоянии, подошли, чтобы собрать остатки их трапезы. Кендра взглянула на запад, увидела, как двое слуг сингаэлей идут вперед от реки и ведут нагруженного ослика.

Только тут она увидела, что один из них — эрлинг.


Эбор, сын Бордиса, никогда не возражал против ночного дежурства на стенах, где бы ни останавливался двор. Он даже приобрел несколько друзей тем, что вызывался дежурить вместо них, чтобы они могли сходить в таверну. Он любил одиночество и был таким с детства. Он испытывал глубокое, труднообъяснимое удовольствие, бодрствуя в одиночестве, пока другие пировали, спали или занимались тем, чем люди обычно занимаются по ночам.

Иногда какая-нибудь женщина, гуляющая у стен и поющая в темноте, окликала его снизу, стоя у лестницы. Эбор отказывался от ее услуг, пока был на дежурстве, хотя потом не всегда отказывался. У мужчины есть свои потребности, а он так и не женился. Младший сын зажиточного крестьянина, без земли и каких-либо перспектив ее получить. Он ушел в армию короля. Младшие сыновья повсеместно так поступают. Так устроен мир, нет смысла горевать по этому поводу. Армия давала товарищей, кров, достаточно денег (как правило, не всегда), чтобы покупать эль, девушек и оружие. Иногда приходилось сражаться, и некоторые погибали, хотя в последнее время не так часто, по мере того, как пираты-эрлинги постепенно оценили Эддреда, короля англсинов, форты и укрепленные города — бурги, которые он строил.

Некоторые эрлинги превратились в союзников и даже платили дань королю. Если подумать, в этом есть нечто странное и глубокое. Эбор не был таким уж большим мыслителем, но долгими ночами на страже появляется много времени для размышлений.

Только не сегодня. Сегодня ночью, под скользящими облаками и прибывающей голубой луной, ему все время мешали, и не гуляющие в ночи девицы, предлагающие любовные утехи, хотя одна из них и была женщиной. Если заставить человека в спешке принять сразу два решения, позднее говорил Эбор, испуганный и покорный, управляющему двора короля, вполне возможно, что он примет плохое решение.

Именно поэтому, тихо ответил Осберт, сын Кутвульфа, у нас существуют постоянно действующие приказы насчет открывания ворот ночью. Чтобы избавить от необходимости принимать решение. И Эбор склонил голову, понимая, что это правда и сейчас не время доказывать, что все стражники на стенах нарушают эти приказы в мирное время.

Его не наказали. Сначала эту смерть одного человека ночью никак не связывали с событиями у ворот. Собственно говоря, это была еще одна ошибка, но не его.

* * *
Женщины начали покидать зал во главе с королевой Элсвит. У Сейниона Льюэртского, которого посадили по правую руку от короля, возникло ясное ощущение, что старшей принцессе, той, что с рыжими волосами, совсем не хочется заканчивать вечер, но Джудит все равно ушла вместе с матерью. Младшая дочь, Кендра, кажется, ушла еще раньше. Он не видел, как она вышла. Тихая, менее яркая, более наблюдательная. Они обе ему нравились.

Его новый слуга-эрлинг, или телохранитель (он еще не решил, кем его считать), тоже вышел наружу; он подошел и спросил разрешения удалиться некоторое время назад. В действительности он был не обязан это делать при данных обстоятельствах, и Сейнион не вполне понимал, как к этому отнестись. Как к просьбе об освобождении от обязанностей, в каком-то смысле. Так ему показалось. Он хотел расспросить его подробнее, но к ним прислушивались другие. Торкел Эйнарсон — непростой человек, решил он. Это можно сказать о большинстве мужчин, достигших определенного возраста. Его опыт показывал, что молодые люди обычно такими не бывают. Юноши в этом зале не хотят ничего, кроме славы, и готовы добиваться любой ее разновидности.

За некоторыми исключениями. Король в благодушном и веселом расположении духа уже объявил, что позже они попробуют сыграть в хорошо известную игру сингаэлей — в триады, в честь гостей. Сейнион взглянул на сидящего за столом Алуна, вздрогнул и тут же понял, что он не останется на эту игру. Алун аб Оуин уже принес свои извинения, очень любезно, королеве и попросил разрешения уйти на вечернюю молитву как раз перед тем, как она сама вышла из зала.

Элсвит, на которую явно произвела впечатление набожность юного принца, предложила отвести его в королевское святилище, но Алун отказался. Значит, музыки от него сегодня ночью тоже ждать не приходится. Он не взял с собой в путешествие на восток арфу; он явно не притрагивался к ней с тех пор, как умер его брат. Время должно бежать дальше, решил Сейнион. Его посетило воспоминание о том лесном озере возле фермы Брина. Он прогнал его прочь.

Теперь, когда еду убрали и дамы, сдерживающие мужчин, ушли, можно было ожидать начала серьезного пьянства за длинными столами вдоль всего зала. Он Уже видел в руках чашки с игральными костями. Старший принц, Ательберт, покинул свое место за высоким столом и пересел дальше, присоединившись к другим.

Сейнион наблюдал, как он с улыбкой положил перед собой кошелек.

Рядом с Сейнионом король Элдред откинулся на спинку мягкого кресла с выражением радостного предвкушения на лице. Сейнион посмотрел мимо опустевшего трона короля и королевы туда, где толстый священник из Фериереса стряхивал остатки пищи со своей желтой одежды, явно довольный трапезой и вином, которыми его угостили в этом дальнем северном краю. Фериерес в последнее время гордился тем, что не уступает самой Батиаре и Сарантию по развитию цивилизации. Они могут себе это позволить, подумал Сейнион без горечи. Здесь, на севере, все другое. Более грубое, холодное, более… скудное. Край света.

Элдред повернулся к Сейниону, и тот улыбнулся королю, положив сплетенные пальцы на крышку стола перед собой. Алуна аб Оуина уничтожила смерть брата. Элдред в том же возрасте видел, как пали на поле битвы его отец и брат, и узнал о тех страшных вещах, которые с ними сделали. И он принял клятву верности вскоре после этого от человека, который поступил с ними, как мясник, и оставил этому человеку жизнь. Сын того самого эрлинга сидит сейчас за этим столом, на почетном месте. Интересно, подумал Сейнион, можно ли поговорить об этом с Алуном, будет ли это иметь значение. А потом снова вспомнил о лесном озере к северу от Бринфелла и от всего сердца пожалел, что оказался там, и мальчик тоже.

Он отпил из чаши с вином. Это был час, когда на пиру у сингаэлей позвали бы музыкантов, чтобы создать настроение. Среди эрлингов Винмарка тоже, если уж на то пошло, он это знал, хотя песни были бы совсем другими и настроение тоже. У англсинов могут появиться борцы, жонглеры, метатели ножей, могут вспыхнуть пьяные ссоры. Или все это одновременно, и начнется шумный хаос, чтобы не дать ночи проникнуть в дом.

Но при дворе этого короля такого не бывает.

— Теперь я хочу, — произнес Элдред, король англсинов, поворачиваясь к одному, потом к другому священнику по обеим сторонам от него, — обсудить мою идею насчет перевода на наш язык творений Каллимарха, его размышления по поводу того, как должно вести себя в праведной жизни. А потом я бы выслушал ваши мнения по поводу изображений Джада и подходящего украшения святилищ. Надеюсь, вы не утомлены. У вас достаточно вина, у каждого из вас?

Это другой тип короля. Другой способ отодвинуть тьму.

* * *
Торкел не хотел отправляться на юг из Бринфелла вместе со священником, младшим сыном Оуина ап Глинна и псом. И он был резко против того, чтобы продолжать путь на восток вместе с ними летом, в земли англсинов. Но когда бросаешь игральные кости во время боя (как сделал он) и переходишь на другую сторону (как он), во многом лишаешься возможности распоряжаться собственной жизнью.

Он мог бы удрать в начале путешествия на восток. Однажды он уже это сделал, после того как сдался сингаэлям и принял веру в бога Солнца. Это был безумный побег молодого человека: пешком, вместе с заложником, чтобы явиться наконец раненым, измученным к товарищам-эрлингам на северо-востоке этого обширного острова.

Это было очень давно. Он был другим человеком, правда. И не приобрел еще той истории жизни, которая у него с тех пор появилась. Уцелевшие после того рейда уже знают, что Торкел Эйнарсон поднял оружие против своих спутников ради спасения женщины сингаэлей и ее отца, человека, убившего Вольгана, из-за которого они забрались так опасно далеко в глубину острова. Мягко выражаясь, он не был уверен в радушном приеме у своих соотечественников на востоке.

Да он и не испытывал желания в одиночку пробираться по лесам и болотам, чтобы в этом убедиться. У него не было очага, к которому он бы спешил, даже если бы какой-то корабль взял его гребцом, так как его изгнали с родного острова в наказание за буйную выходку после игры в кости.

У того молодого человека, который тогда бежал в одиночку, не ныло бедро к дождю и левое плечо не отказывало по утрам. Священник заметил последнее по дороге сюда. Наблюдательный человек, слишком наблюдательный, чтобы Торкел мог быть спокоен. Однажды утром Сейнион исчез на опушке дубово-ольхового леса, который тянулся к северу от них, вернулся с охапкой листьев и запарил их вместе с травами в железном горшке, который вез на себе ослик. Без лишних слов он велел Торкелу приложить горячие листья к плечу, примотать тканью и оставить их там, когда они тронутся в путь. На следующий день он проделал то же самое, хотя этот лес слыл проклятым, населенным духами. Он не сильно углублялся в лес, только на такое расстояние, чтобы набрать листьев.

Припарка помогла, что почему-то вызвало у Торкела раздражение. Священник был старше Торкела, но не заметно было никакой скованности, когда он на рассвете опускался на колени или поднимался после молитвы. С другой стороны, у этого человека не было за спиной долгих лет сражений или работы веслом во время шторма.

Торкелу казалось, что Джад, или Ингавин, или Тюнир — можно назвать любого бога или богов — заставил его спасти ту девушку, дочь ап Хиула, а затем связать свою судьбу с этими сингаэлями с запада, дать клятву служить им. Бывает судьба и получше, но, можно сказать, бывает и хуже.

У Торкела была лучшая судьба свободного человека и землевладельца на Рабади, собственный дом, куда доносился шум моря. Он сам разорвал нить этой судьбы: убил человека во время игры в кости в таверне у гавани (к несчастью, уже второго), охваченный яростью, словно берсерк, голыми руками. Потом ему сказали, что понадобилось четыре человека, чтобы его оттащить.

Торкел прожил достаточно долго и понимал: когда совершаешь такие поступки, отдаешь свою жизнь в руки других, пусть даже покойник тебя обманул. Ему не следовало столько пить в ту ночь. Старая история.

Он покинул остров, работал там и сям, пережил зиму, затем встретил корабль на юге, когда пришла весна. Первый, который его взял. Ему следовало быть более осторожным. Возможно. Или бог проложил ему путь в эти западные долины.

Леди Энид, жена Брина, объявила его своим слугой, а затем приставила телохранителем к священнику, с его нехотя данного согласия, когда узнала, что Сейнион изменил планы и собирается на юг, в Кадир, навестить Оуина, а оттуда ко двору Элдреда. Между этими двумя что-то было, решил Торкел, но не совсем понимал, что именно. Он не думал, что священник спит с женой Брина (как бы это ни было забавно).

Однако он понимал, что леди почти наверняка спасла ему жизнь после провала налета на ферму и после того, как пришли вести, что Ивар Рагнарсон казнил двух ни в чем не повинных людей во время своего бегства к кораблям. Он не должен был этого делать: кровавый орел применялся лишь с определенной целью, чтобы что-то доказать. Иначе такая казнь теряет свой смысл. Ничего нельзя доказать, когда ты разбит и бежишь домой и когда делаешь такое со стариком и девушкой.

Ивар, отмеченный с рождения, был человеком странным и опасным, холодным, как черная змея, которая сокрушит Древо Мира в конце дней и погубит его корни своим ядом. К тому же этот трус пользовался луком и смазывал ядом стрелы, что не делало его менее опасным. Ведь он прикрывался именем своего деда.

Все эти сведения оставляли открытым вопрос, почему Торкел поступил на этот корабль, присоединился к Рейду потомков Вольгана. Кровная месть длиной в два поколения. Древняя история для него, давно оставленная позади, или ее давно следовало там оставить. Внукам Сигура Вольгансона явно было далеко до самого Сигура, да и Торкел был уже не тем, что прежде. Сентиментальность? Тоска по юности? Или просто не нашлось лучшей идеи в голове?

Нет хорошего ответа. Поместье сингаэлей стояло далеко от берега, и маловероятно, что там найдется хорошая пожива. Отмщение этому семейству не было его собственной кровной местью, хотя он и побывал там много лет назад, когда Сигур был убит, а его меч захвачен.

Можно сказать, Торкел не знал, чем ему еще заняться, после того как покинул дом. А может, эта покрытая темными холмами, окутанная туманом земля сингаэлей каким-то образом все еще тесно связана с его судьбой. К тому же он скучал по морю, этот убийца, охотник за сокровищами. Отчасти это правда, но только отчасти.

Тюнир и Ингавин, возможно, знают, в чем дело, или золотой бог Солнца, но Торкел не мог утверждать, что знает ответ. Люди делают то, что делают.

В данный момент в тесной, дурно пахнущей темноте загаженного переулка у таверны в Эсферте он был занят тем, что ждал, когда человек, которого он узнал немного раньше, выйдет помочиться у стенки.

В тот вечер он находился в огромном зале с покатой крышей на пиру у короля, где у него не было никаких обязанностей, поскольку гостей обслуживали слуги Элдреда. Во время перемены блюд он подошел к столу на возвышении и спросил разрешения у священника выйти из дома.

— Зачем? — спросил у него Сейнион Льюэртский, но тихо. Этот человек не был глупцом.

И Торкел, который тоже им не был, не стал лгать. Прошептал:

— Увидел кое-кого, кому здесь быть не следует, по-моему. Хочу проверить, что он задумал.

Правда в какой-то мере.

Сейнион, слегка приподняв густые седые брови, поколебался, затем кивнул головой. На них смотрели, не время и не место для разговоров. Торкел не был уверен, что бы он стал делать, если бы священник не дал согласия, повел себя иначе. Он мог бы ускользнуть, не спрашивая разрешения, из этого полного народу, шумного зала, вероятно, так бы и надо было сделать. Он и сам не совсем понимал, почему пошел просить разрешения.

Нога болела. Иногда она болела по ночам, несмотря на то что сейчас дождей не было. За последние дни они прошли большое расстояние по сильно пересеченной местности, а потом вышли этим утром на луг, где дети короля англсинов устроили пикник на траве. Торкел реально ощутил, как изменился мир, увидев это. О таком англсины и помышлять не могли, на расстоянии менее дня пути верхом от моря, в те дни, когда сам Торкел был молод и они с Сигуром и другими эрлинга-ми швартовали корабли у этого берега там, где им хотелось, или по другую сторону пролива в Фериересе. Ингмар Свидрирсон даже правил этими землями короткое время. Но ему не удалось захватить младшего сына короля. Ошибка. Он заплатил за нее, хоть и не своей собственной жизнью, как это ни удивительно. Его младший сын сейчас здесь, как выяснилось, как посланник вождя эрлингов, который платит дань. Мир сильно изменился за двадцать пять лет. Все старики так думают, предположил он. Это приходит вместе с больной ногой и плечом. Можно позволить себе чувствовать обиду.

Он снова оглядел переулок. Почти ничего не увидел. Но он рассмотрел достаточно, когда они сегодня днем въезжали в ворота. Хорошо спланированный и выстроенный город, Эсферт. Теперь двор чаще бывал здесь, чем в Рэдхилле. Говорят, Элдред строит повсюду окруженные стенами крепости на расстоянии дня езды Друг от друга, располагая в них гарнизоны. Постоянная армия, границы расширяются, дань из Эрлонда, запланированный брак с Реденом. Сюда не так-то легко устраивать набеги. То время прошло.

Именно поэтому он стоял в этом кишащем крысами проулке, а не в ярко освещенном зале, так как все эти истины вызывали большие сомнения в отношении того человека, которого он узнал, когда они сегодня днем вошли в город вместе с королем. Собственно говоря, он узнал двух человек.

На возникшие вопросы иногда (но не всегда) удавалось получить ответы, если терпеливо ждать. Торкел услышал на улице шум, увидел тень, кто-то вошел в переулок. Его глаза к этому времени привыкли к темноте, и он увидел, что на этот раз тот, кто, спотыкаясь, вышел из таверны, расстегнул штаны и начал мочиться в темноте среди груд мусора, был тем самым человеком, плечом к плечу с которым он сидел на веслах и совершал налеты двадцать пять лет назад. Он подался к наемникам в Йормсвик примерно в то самое время, когда Торкел уехал домой и купил землю на Рабади. Заезжие торговцы летом рассказывали, что Стеф убил своего противника в поединке у ворот, и это не удивило Торкела. Стеф умел драться. Больше он ничего не умел делать, если не считать умения пить.

Этот эрлинг в Эсферте сегодня ночью не был мирным купцом из спокойной восточной части этого острова. Если он по-прежнему оставался наемником в Йормсвике.

Сейчас Стеф в переулке один. Мог оказаться и не один — возможно, это удача. Торкел кашлянул, шагнул вперед и произнес имя этого человека довольно спокойным голосом.

И тут же отскочил вправо, сильно ударившись о шершавую стену, так как Стеф резко повернулся, разбрызгивая веером мочу, и попытался пырнуть его в живот молниеносно выхваченным кинжалом.

Человек, который умел драться. И пить. Вероятно, он пил всю вторую половину дня и весь вечер. Торкел был совершенно трезвым и видел в темноте лучше, чем Стеф. Это позволило ему увернуться от кинжала, одним движением выхватить собственный кинжал и вонзить его между ребрами Стефа, прямо в сердце.

Он тоже умел драться, если на то пошло. Это умение не проходит. Пускай твое тело стало двигаться медленнее, но все равно знаешь, что надо делать. К этому моменту Торкел понятия не имел, сколько душ отправил в потусторонний мир, где бы этот мир ни находился.

Потом он выругался, потому что больно ударился бедром о стену, когда отскочил, и потому что не собирался убивать этого человека, пока не получит ответы на некоторые вопросы. В основном, что Стеф здесь делает.

Было ошибкой назвать его по имени. Этот человек среагировал, как испуганный часовой на звук шагов в темноте. Возможно, он сменил имя, когда приехал в Йормсвик, решил Торкел, но было уже поздно. Он снова выругался в свой адрес.

Он оттащил мертвеца дальше в глубь переулка, услышал, как разбегаются крысы и шаги какого-то более крупного зверя. Он едва успел снять с пояса Стефы кошелек, как услышал шаги еще одного человека у входа в переулок. Он застыл в темноте и увидел, как тот вошел в переулок, тоже для того, чтобы облегчиться. В начале переулка было достаточно света от факела у дверей таверны, чтобы увидеть, что это — второй человек, которого Торкел знает.

На этот раз он ничего не сказал, усвоив урок. Подождал, пока тот занялся тем, зачем сюда пришел, потом бесшумно двинулся вперед. Сильно ударил второго эрлинга сзади по голове рукоятью кинжала. Подхватил его, когда тот стал падать.

Потом Торкел Эйнарсон несколько секунд стоял, лихорадочно соображая, хоть и не слишком четко, держа в объятиях тело сына, с которым расстался, когда его изгнали.

В конце концов он принял решение, потому что был вынужден это сделать: вероятно, не лучшее, но он не знал, какое решение было бы лучшим, учитывая, что он уже убил Стефа. Он прислонил Берна на минутку к стене, подпер его здоровым плечом и завязал шнурки на его штанах, чтобы, по крайней мере, придать ему пристойный вид. Было слишком темно, чтобы как следует разглядеть лицо сына. Но он увидел, что Берн отрастил бороду и раздался в груди.

Ему следовало быть более осторожным, думал отец Берна. Ему следовало знать, что его спутник вышел из таверны до него, искать его и насторожиться, когда он не увидел Стефа. Торкел покачал головой.

Иногда необходимые для дела уроки можно усваивать постепенно и рискуя лишь получить замечание от учителя. Если собираешься пиратствовать на боевых ладьях, можно погибнуть, если будешь учиться слишком медленно.

С другой стороны, если он правильно понимает, Берну удалось проникнуть в Йормсвик, а это кое-что говорило о парне, обреченном поступком отца на жизнь слуги. Он выбрался с острова, и более того: чтобы стать наемником, нужно убить противника на поединке.

Он не думал, что Берн питает к нему добрые чувства сейчас или будет питать потом. Затем вспомнил о жене, но думал о ней недолго: не было смысла. Прежняя жизнь осталась в прошлом, словно след за кормой ладьи, плывущей по морю. Необходимо держаться подальше от подобных мыслей. Они опасны, как скалы на подветренном берегу. Хеймтра, тоска по родине, способна убить человека, отравив его душу. Торкел видел подобное.

Он перебросил тело сына через плечо и направился к выходу из переулка на улицу.

Мужчины возле питейных заведений во всем мире отключаются. Просыпаются во время серого рассвета, искусанные крысами и без кошельков. Можно надеяться, что его примут за завсегдатая таверны, несущего своего пьяного дружка. Он прихрамывал от тяжести и боли в бедре. Это может помочь обману, грустно подумал он.

Но из этого ничего не вышло. Как только они добрались до улицы, кто-то окликнул его.

— Ты собираешься и второго вынести оттуда? Или он мертв?

Он замер на месте как вкопанный. Женский голос. С противоположной стороны улицы, из тени. Торкел стоял неподвижно, проклиная судьбу и себя, в равной мере как обычно.

Он посмотрел налево и направо. Никого рядом нет, никто ее не слышал, слабый проблеск удачи, это может спасти его и Берна. Факел на стене таверны мигал и чадил в железной скобе. Он слышал внутри ровный гул. Одни и те же звуки доносятся из любой таверны, отовсюду, куда может пойти мужчина. Однако Торкел Эйнарсон держал на плече тело сына, слышал обращенный к нему из темноты женский голос, и его охватывало ощущение чужеродности. Ему казалось, что он вошел в ту часть мира, которая была не совсем королевским городом Эсфертом в землях англсинов, где правит король Элдред, а местом, для которого он не смог бы как следует подготовить себя, каким бы опытным ни был.

От этой тревожной мысли и будучи прямодушным по природе он вздохнул и перешел дорогу прямо на звук голоса. Когда он подошел ближе — она не попятилась от него — и увидел, кто она, он невольно остановился.

Торкел молчал, глядя на нее сверху вниз, стараясь уловить в этом какой-то смысл.

— Тебе не следует находиться здесь одной, — сказал он наконец.

— Мне некого бояться в Эсферте, — ответила женщина. Она была молода. Собственно говоря, она была младшей дочерью короля Элдреда, стояла в тонком плаще с откинутым капюшоном, ее лицо было открыто его взгляду.

— Тебе следовало бы меня опасаться, — медленно произнес он.

Она покачала головой.

— Ты не убьешь меня. Это было бы неразумно.

— Мужчины не всегда поступают разумно, — возразил Торкел.

Она вздернула подбородок.

— Значит, ты убил того, другого? Первого мужчину?

Не совсем понимая почему, он кивнул головой.

— Да. Поэтому, ты видишь, я мог бы сделать это снова.

На это она не обратила внимания, глядя на него в упор.

— Кто он?

Сейчас он находился в таком странном мире. Весь этот разговор: дочь Эддреда, Берн у него на плече, мертвый Стеф в переулке. Когда-то они плавали на одном корабле. Но в данный момент, сказал он себе, у него одна цель, а остальное подождет, если ему это удастся.

— Он был наемником-эрлингом, — сказал он. — Из Йормсвика, я почти уверен. Не торговцем, которым он притворялся.

— Йормсвик? Это невозможно! Неужели они настолько глупы? Пытаться напасть на нас здесь?

Она о них знала. Такого он не ожидал от этой девочки. Он покачал головой.

— Я бы тоже не поверил. Зависит от того, кто их нанял.

Она удивительно хорошо владела собой.

— А этот? — спросила она, показывая на тело у него на плече. — Тот, кого ты не убил? — Она говорила тихо, пока не хотела поднимать тревогу. Он цеплялся за это, как за соломинку.

Она ему нужна. Хотя бы для того, чтобы убедить ее не звать стражу, не приказывать им схватить его. Не тот он человек, чтобы убить ее на месте, это правда, и она это поняла. Слишком уверена в себе, но она права. Торкел поколебался, потом снова рискнул, как при игре в кости.

— Мой сын, — ответил он. — Хотя я представления не имею почему.

— Почему он твой сын? — Он услышал насмешку и сам коротко рассмеялся.

— Об этом гадает каждый мужчина. Нет, почему он здесь.

— Он был вместе с другим?

— Мне… так показалось. — Он поколебался, снова рискнул. Времени было мало. — Моя госпожа, ты поможешь мне вынести его за стены города?

— Он разбойник, — сказала она. — Он здесь для того, чтобы доложить о том, что увидит. — И это было, конечно, правдой. Она быстро соображала, кроме всего прочего.

— И он расскажет товарищам, что его выследили, а его спутник захвачен или убит и что вы готовы к их появлению и даже собираетесь сами явиться к ним. Он скажет им, что они должны уплыть.

— Ты так думаешь?

Он кивнул головой. Это могло быть правдой, было похоже на правду. То, о чем он ей не сказал, не могло оказать влияние на Эсферт, только на жизнь самого Берна, и не в лучшую сторону. Но отец может сделать далеко не все, когда его мальчик вырос, оперился и вылетел в мир.

Девушка смотрела на него. Торкел снова услышал за спиной шум таверны, нарастающий и стихающий. Кто-то громко выругался, кто-то ответил тем же под взрыв смеха.

— Мне придется завтра рассказать обо всем отцу, — наконец произнесла она.

Он перевел дыхание, раньше он не сознавал что не дышит.

— Но ты сделаешь это завтра?

Она кивнула головой.

— Ты это действительно сделаешь? — спросил Трокел, меняя позу под грузом на плече.

— Потому что сейчас ты для меня кое-что сделаешь, — ответила она.

И с таким чувством, будто он по-прежнему идет по некой размытой границе между известным и таинственным, Торкел снова набрал воздуха, на этот раз для того, чтобы задать ей вопрос, который, возможно, ему следовало задать, как только он увидел ее здесь одну.

Он его так и не задал; ответ пришел другим путем. Она внезапно положила руку на его локоть, призывая к молчанию, затем показана рукой на противоположную сторону улицы.

Не на дверь таверны или в переулок, а на маленькую неосвещенную церковь дальше по улице. Кто-то вышел из нее, и дверь церкви за ним захлопнулась. Человек постоял несколько мгновений, глядя на небо, на голубую луну над головой, а затем зашагал, удаляясь от них. Какая-то тень отделилась от черноты и подошла нему. И тогда Торкел понял, кто это.

— Он молился, — прошептала дочь Элдреда. — Не знаю зачем, но он собирается выйти за стены города.

— Что? — воскликнул Торкел слишком громко. — Зачем ему это? Он вернется в свои комнаты. Ему надоело праздновать. У него погиб брат.

— Я знаю, — ответила она, все еще не отрывая глаз от человека и пса, идущих по пустой улице. — Но ваши покои в другой стороне. Он идет за город.

Торкел прочистил горло. Она снова была права.

— Откуда ты знаешь, что он собирается делать?

Дочь короля повернулась к эрлингу, глаз ее не было видно.

— Я не знаю откуда, и мне это не нравится, но я знаю. Поэтому мне нужно, чтобы кто-нибудь пошел со мной, и кажется, Джад говорит, что это будешь ты.

Торкел уставился на нее.

— С тобой? Что ты хочешь делать?

— Собственно говоря, я хотела бы помолиться, но нет времени. Я собираюсь пойти за ним, — сказала она. — И не спрашивай меня почему.

— Почему? — непроизвольно повторил он. Она покачала головой и не ответила.

— Это безумие. Одна?

— Нет. С тобой, помнишь? Я помогу тебе вынести сына из Эсферта. — Ее голос изменился. — Ты действительно считаешь, что это их остановит? Пиратов? Кем бы они ни были? Поклянись.

Торкел помолчал.

— Я бы в любом случае сказал «да», ты же знаешь, но я действительно так считаю. Клянусь Джадом и Ингавином, обоими.

— И ты не убежишь вместе с ними? Со своим сыном?

Так она и должна была подумать, осознал он. Он фыркнул.

— Мой сын не захочет иметь со мной ничего общего. И пираты точно убили бы меня, если это те самые, о которых я думаю.

Она снова посмотрела в даль улицы. Человек с собакой почти скрылись из виду.

— Кто они?

— Имя нанявшего их ни о чем тебе не скажет. Это человек, который хочет получить сообщение, что Эсферт и крепости взять невозможно.

— Это так и есть. Но задам тебе встречный вопрос: почему ты так уверен?

Торкел привык к подобным разговорам, но не с женщиной.

— Ответ другой: я не уверен. Это догадка. Моя госпожа, нам лучше поспешить, если вы хотите идти за этим сингаэлем.

На этот раз он увидел, как дочь короля вздохнула, затем кивнула. Шагнула на улицу, надевая на голову капюшон. Он пошел с ней по пустой, освещенной луной улице, которая казалась улицей этого мира и не совсем этого. Шум таверны стих, превратился в ропот моря, а потом в тишину.

* * *
Стоящий внизу человек был почетным гостем, принцем, спутником сингаэльского священника, которого король ждал все это лето. Эбор, сын Бордиса, стоящий на стене у западных ворот, ответил на тихий зов и быстро спустился по лестнице к обладателю этого музыкального голоса.

Ворота возвышались в темноте и с уровня земли казались более высокими. В этом году их заново укрепили. Король Элдред был строителем. Эбор увидел человека с собакой, поздоровался с ним, выслушал учтиво высказанную просьбу на время выпустить гостя из города, чтобы тот мог прогуляться при свете луны и звезд, ощутить ветер, вдали от дыма и суеты города и большого зала.

Эбор родился в деревне и мог понять подобную потребность. Именно поэтому он и сам так много времени проводил на стене. Ему вдруг пришло в голову пригласить сингаэля наверх, к себе в галерею на стене, но это было бы большой самонадеянностью, и не об этом просил его гость.

— Сегодня ночью там тоже шумно, все эти палатки, мой господин, — сказал он.

— Уверен в этом, но я не собирался идти в ту сторону. Некоторые воины королевского отряда не любили сингаэлей. Маленькие, смуглые, хитрые. Они называли их угонщиками скота и убийцами. В основном это было влияние англсинов с севера. Долгие годы стычек и более крупных сражений могли вызвать такое чувство. Но Эбор был родом из богатых областей к востоку отсюда, а не к северу или западу, и мрачные истории и воспоминания из его детства были связаны с эрлингами, приплывающими из опасных морей. Люди запада не были настоящими врагами по сравнению с пиратами-берсерками, пьянеющими от крови.

Сам Эбор ничего не имел против сингаэлей. Ему нравилось, как они разговаривают.

Ночь была достаточно тихой, ветер почти улегся. Если прислушаться, можно услышать звуки, доносящиеся из-за стен. Множество воинов из отряда короля ночевало в палатках (разбитых с северной стороны). Эсферт полон народу во время подготовки к ярмарке. Их высокому гостю не грозит там никакая опасность, если только он не ввяжется в игру в кости с пьяницами или не уведет какую-нибудь женщину со слишком острыми ногтями в поле или в овраг, а в задачу Эбора не входит спасать людей от подобных опасностей. Сингаэль держался с достоинством, без высокомерия. Он предложил Эбору монету: не слишком много, не слишком мало — сумму, соответствующую просьбе.

Тихий человек, что-то он задумал. Сейчас он далеко от дома. Эбор посмотрел на него и кивнул головой. Снял железный ключ с пояса, отпер маленькую дверцу рядом с широкими воротами и выпустил их, мужчину и темно-серого пса, бегущего рядом с ним.

Незначительное происшествие в потоке событий. Далеко не первый раз у кого-то появлялись причины выйти из города после наступления темноты в это мирное время. Эбор повернулся, чтобы подняться на свое место на стене.

Двое других окликнули его раньше, чем он добрался до верха.

Когда Эбор снова спустился вниз по ступенькам и увидел, кто они такие, тут он понял — с большим опозданием, — что все эти события нельзя назвать незначительными.

На этот раз мужчиной оказался эрлинг, несущий на плече человека, напившегося до бесчувствия. Это случалось каждую ночь. Но женщина оказалась младшей дочерью короля, принцессой Кендрой, а Эбору никогда и в голову не пришло бы отказать ей в малейшей просьбе.

Она попросила его снова отпереть калитку.

Эбор с трудом сглотнул.

— Позвольте мне… позвольте вызвать для вас стражу, моя госпожа.

— У меня уже есть телохранитель, — ответила она. — Спасибо. Открой, пожалуйста. Никому не говори об этом, иначе я рассержусь. И жди нас: будь готов впустить нас обратно, когда мы вернемся.

У нее был телохранитель. Эрлинг, несущий пьяного. Это совсем не казалось правильным. С тошнотворным ощущением в животе Эбор открыл маленькую калитку во второй раз. Они вышли. Кендра остановилась, оглянулась, серьезно его поблагодарила и пошла дальше.

Он закрыл за ними калитку, запер ее, поспешно поднялся по лестнице, прыгая через две ступеньки, на стену. Перегнулся через перила и смотрел им вслед, пока они не пропали из виду в темноте. Видно было не очень далеко. Он не увидел, как эрлинг свернул на юг, один, прихрамывая, со своим грузом на плече, а принцесса пошла на север, также одна, в том направлении, куда ушел сингаэль со своим псом.

Смотревшему в темноту Эбору пришла в голову мысль, что, возможно, они назначили встречу, что это свидание любовников, принца сингаэлей и их принцессы. Затем он решил, что в этом нет никакого смысла. Им незачем выходить за пределы города, чтобы переспать друг с другом. И как насчет эрлинга? Он тут при чем? И с большим опозданием Эбор вспомнил, что не заметил никакого оружия — ни меча, ни даже кинжала — у юного сингаэля, который говорил с ним так мягко, музыкальным голосом. Совершенно неразумно выходить из города, не взяв железа для защиты. Зачем кому-то это понадобилось?

Он почувствовал, как его прошиб пот; даже запах его ощутил. Он остался на месте, наблюдая, глядя вдаль, что входило в его обязанности и как велела ему принцесса. И вскоре он начал молиться, как должны молиться по ночам все люди, пока Джад ведет ради них битву под миром с силами, замышляющими зло.

* * *
Торкел положил сына на берегу реки к юго-западу от города. Недалеко от того места, куда они вышли сегодня утром и увидели королевских детей, бездельничающих на травке. Имея в своем распоряжении некоторое время (немного) и чуть больше света, потому что голубая луна отражалась в реке, Торкел смотрел на бесчувственную фигуру, отыскивая возможные перемены и то, что не изменилось.

Несколько секунд он этим занимался. Он не был человеком мягким, но такой момент в жизни человека иначе как странным и не назовешь. Он прежде считал, что больше никогда не увидит своего сына. При тусклом свете луны его лицо ничего не выражало. Он думал о том, что мальчику грозит опасность (уже не мальчику), если он оставит его здесь, в темноте, беспомощным. Могут появиться дикие звери или смертельно опасные хищники.

С другой стороны, есть предел тому, что отец может сделать для сына, а он дал обещание, важное для девушки, которая вывела его из города. Вероятно, без нее ему бы это не удалось. Он попытался бы, разумеется, но это маловероятно. Он смотрел на Берна при лунном свете и потратил несколько мгновений, высчитывая, сколько лет его сыну. Борода старила его, но он помнил тот день, когда Берн родился, и, кажется, это было не так уж давно. А теперь мальчик каким-то образом удрал с Рабади, участвует в набеге вместе с эрлингами из Йормсвика, хотя им совершенно нечего здесь делать.

Торкел задумался об этом, о том, что же в действительности происходит сегодня ночью. Дыхание его сына было ровным. Если никто сюда не придет до того, как он очнется, с ним все будет в порядке. Торкел понимал, что должен уйти, пока Берн не открыл глаза, но ему было почему-то трудно двинуться с места. Странность этой встречи, ощущение того, что здесь поработали бог, или боги, или слепой случай. Ему даже не приходило в голову убежать вместе с Берном. Куда он пойдет? Во-первых, он был почти уверен, кто заплатил за корабли Йормсвика, сколько бы их ни оказалось. Ему не следовало быть настолько уверенным, правда, но он кое-что знал, и все совпадало.

Ивара Рагнарсона не поймали во время его бегства из Бринфелла. Два человека на западе, которым он устроил казнь кровавого орла, отмечали его путь. Сингаэли так и не обнаружили корабли.

Ивар добрался до дома. Это логичный вывод.

И еще кое-то. Ни один разумный человек теперь не покупает наемников, чтобы совершить набег на побережье англсинов. Пустая трата денег, времени и жизней. Только не после того, что сделал — и продолжает делать — Элдред, со своей постоянной армией и крепостями, и даже собственным флотом, который сейчас строится вдоль береговой линии.

Наемники могли рискнуть, если им заплатить достаточно, но все это неразумно. Теперь плавают из Винмарка и совершают рейды на восток и на юг, через Карш, до самых торговых городов чересчур обширной Сарантийской империи. Или вдоль берегов Фериереса, или, возможно, минуют эти берега и отправляются на запад, к землям сингаэлей. Там в наше время не возьмешь крупной добычи, так как беззащитные сокровищницы святилищ давно перевезли в глубь острова, за городские стены, а три провинции сингаэлей все равно никогда не владели большими запасами золота. Но у человека, особенно у одного человека, могли быть свои причины для того, чтобы привести сюда драккары и воинов.

Те же причины, которые у него были в начале лета. А теперь появилась новая причина. Только что убитый брат, новый повод для кровной мести, начатой давным-давно.

А если это так, если это Ивар, то у Торкела Эйнарсона имеется веская причина не ждать ничего, кроме злой смерти, если он сейчас убежит вместе с сыном к побережью в поисках кораблей, которые должны быть вытащены на берег или спрятаны в укромной бухте. Ивар, внушающий отвращение и смертельно опасный, как ни один из известных ему людей, вспомнит того, кто отразил стрелу, пущенную им в Брина ап Хиула с поросшего лесом склона.

Торкелу не следовало быть так во всем этом уверенным, но он был уверен. Это имело какое-то отношение к этой ночи, к ее настроению и странности. Призрачная луна над головой. Близость к лесу духов, границы которого никогда не переступали люди. Эта девушка, которая ушла из города по непонятным причинам, просто вслед за принцем сингаэлей. Сегодня ночью действовали какие-то странные силы. Когда участвуешь в набегах, сражаешься так долго и выживаешь, избежав различных смертей, то привыкаешь доверять своим чувствам и такому… ощущению.

Берн еще не многому научился пока, иначе бы так легко не попался в том переулке. Торкел поморщился. Глупый парень. Они живут в жестоком мире. Нельзя позволять себе быть глупцом.

Однако парень только начинает, это надо признать. Всем известно, как становятся наемниками Йормсвика. Известен единственный способ стать одним из них. Торкел посмотрел вниз, на фигуру в траве с каштановыми волосами и каштановой бородой. Другой человек мог бы признаться, что испытывает гордость.

Торкелу было некогда задерживаться, чтобы узнать, как Берну все это удалось. Да он и не воображал, что его единственный сын, проснувшись, улыбнется от радости, громко окликнет отца по имени и возблагодарит Ингавина.

Берн уже скоро должен очнуться. Ему придется надеяться, что это так и есть и что это уединенное место еще некоторое время не привлечет волков или воров. Мальчик раздался в груди, как он заметил. Его почти можно назвать крупным мужчиной. Он еще помнил, как носил его на руках много лет назад. При этой мысли он покачал головой. Слабые мысли, слишком мягкие. Мужчины каждое утро просыпаются и каждую ночь ложатся спать в мире, пропитанном кровью. Об этом необходимо помнить. А ему нужно возвращаться к девушке.

Джадит он теперь или нет, он пробормотал древнюю молитву, отцовское благословение. Привычка, не более. «Да будет лежать молот Ингавина между тобой и всеми бедами».

Он повернулся, чтобы уйти. Помедлил и — ругая себя — достал из кошелька на поясе одну вещь, которую снял, когда сдался сингаэлям во второй раз за двадцать пять лет. Теперь он носил ее в кошельке, а не на шее. Когда принимаешь веру в Джада, не носишь символы бога грома.

Это был совершенно обыкновенный, ничем не примечательный молот. Таких тысячи. Берн не увидит в нем ничего уникального, но поймет, что его перенес сюда эрлинг, и вернется к кораблям, неся предостережение, которое подразумевается. Ему придется кое-что объяснить — свое спасение, ведь Стеф так и не вернется, но здесь Торкел ему помочь не может. Мальчик стал мужчиной, и ему придется пройти собственный каменистый путь по суше и по морю, как и всем остальным. А потом он умрет там, где умрет, и узнает, что будет потом.

Торкел сегодня ночью убил своего бывшего товарища, с которым сидел на веслах. Стеф не был его другом, но они делили многое, прикрывали друг другу спины в бою, спали на холодной земле, тесно прижавшись, чтобы согреться на ветру. Во время набегов всегда так. Затем ты умираешь, там, где умираешь. Для Стефа — это переулок в Эсферте, смерть в темноте. Интересно, подумал он, не бродит ли здесь дух покойника. Возможно, бродит. Сияет голубая луна.

Берн нагнулся, обмотал цепочку вокруг пальцев сына и сомкнул их на молоте, а потом пошел прочь вдоль реки, не оглядываясь, по направлению к тому месту, куда, как он видел, раньше ушла принцесса, повинуясь своей прихоти.

Пока он шел, у него в памяти всплыл обрывок стиха. Эту песню пела его жена всем трем детям, когда они были маленькими.

Он выбросил его из головы. Слишком расслабляющее воспоминание для сегодняшней ночи, для любой ночи.

* * *
Он идет. Она это знает. Ждет среди деревьев, за рекой. Он смертный, но может ее видеть. Они говорили под звездами (лун не было) в ту ночь, когда она забрала душу брата для царицы. Он смотрел, как процессия скользит над озером в лесу. Позже он бросил свой железный клинок и почти прикоснулся к светящемуся трепетному телу возле деревьев на склоне холма над фермой. Это воспоминание не покидало его с тех пор и доныне. Не было покоя в лесу, над водой под звездами, когда со всех сторон звучала волшебная музыка.

Она дрожит как осиновый лист, волосы у нее фиолетового цвета, потом светлеют. Она далеко от дома, на небе одна луна. Свечение на опушке леса, которое ждет.

Глава 8

Ингавин и Тюнир, среди многого прочего, были, прежде всего, жнецами душ, и вороны, летящие за ними, эти птицы поля битвы и знамен, были символами такой жатвы.

Как и кровавый орел: жертвоприношение и послание. Побежденного короля или военачальника раздевали догола под священным небом, бросали лицом в истоптанную землю. Если он еще не умер, его держали сильные воины, или веревки, привязанные к колышкам, вбитым в землю, или и те и другие.

Его спину разрезали вдоль длинным ножом или топором, потом края кровавой раны разводили в стороны, ломая ребра с каждой стороны, а легкие вытаскивали наружу в образовавшееся отверстие. Их раскладывали на торчащих ребрах наподобие сложенных крыльев орла — кровавое жертвоприношение богу.

Говорили, что Сигур Вольгансон, Вольган, так быстро и точно выполнял этот ритуал, что некоторые из его жертв еще некоторое время оставались живыми с открытыми взорам богов легкими.

Ивару пока не удавалось этого добиться. Справедливо отметить, что у него было меньше возможностей, чем у деда за долгие годы его набегов. Времена изменились.

Времена изменились. Бургред Денфертский, яростно проклиная себя за беспечность, тем не менее понимал, что ни один из других военачальников не взял бы с собой больше семи-восьми воинов, чтобы проверить слухи о корабле или кораблях, замеченных у побережья. Он взял шесть человек. Двое из них — новички, он воспользовался вылазкой на юг, чтобы оценить, чего они стоят.

Трое из этих людей погибли. Их оценка потеряла всякий смысл. Но теперь никто не совершал набегов на побережье англсинов. Как Бургред мог ожидать найти то, что нашел, — или то, что нашло его маленький отряд сегодня ночью? У Элдреда вдоль всего побережья стоят крепости, а между ними — сторожевые башни, постоянная армия, и — этим летом, впервые — начали строить настоящий флот.

Сами эрлинги этого поколения были другими: они обосновались на восточных землях, половина из них (или около того) даже стала джадитами, наполнив свои паруса ветром новой веры. Времена изменились, люди изменились. Те, кто продолжал бороздить моря на кораблях с драконом на носу в погоне за сокровищами святилищ, выкупом и рабами, теперь плавали в Ферие-рес или на восток. Бургред понятия не имел (и не интересовался), что они там находили.

Земли короля Элдреда хорошо защищены — вот что имеет значение. И если кто-то из эрлингов помнит этого короля как загнанного беглеца на холодных болотах — ну, эти эрлинги покорно теперь присылают своих воинов или сыновей с данью в Эсферт и опасаются гнева Элдреда, если дань опаздывает.

Но ни одна из этих неопровержимых истин не могла помочь сейчас Бургреду.

Стояла ночь. Летние звезды, океанский ветер, прибывающая голубая луна. Они разбили лагерь на открытом месте, на расстоянии меньше дневного перехода на конях от Эсферта, между крепостью Дренгест, где находится новая верфь, и сторожевой башней на западе. Он мог бы добраться до любого из этих мест, но он тренировал людей, проверял их. Ночь была теплая, ласковая. Была.

Двое часовых предупредили их криком, как положено. Вспоминая об этом, Бургред решил, что он со своими людьми так же застал врасплох отряд эрлингов, как застали врасплох их самих. К несчастью, эрлингов было двадцать человек — почти половина корабля, — и они оказались опытными воинами. Даже слишком опытными. Прозвучали резкие команды, их услышали и выполнили в ночной стычке. Бургред очень быстро понял, откуда эти люди, и смирился с тем, что жизнь и судьба приготовили для них этой ночью.

Он приказал своим людям бросить оружие, но не раньше, чем двое караульных и один из их отряда — Ото, он был хорошим человеком, — сложили головы. Нет большего позора, чем сдаться десятку наемников из Йормсвика, у которых хватило безумия оказаться на берегу так близко от Эсферта. Он понятия не имел, почему они здесь: наемники слишком прагматичны, чтобы ввязываться в такие безрассудные набеги, каким мог стать этот. Кто заплатил им достаточно денег, чтобы они пошли на это? И почему?

Во всем случившемся было слишком мало смысла. И не стоила эта загадка гибели новых людей, пока он будет стараться ее разгадать. Лучше сдаться, как ему это ни противно, позволить им обменять их у Элдреда на серебро и безопасный проход туда, куда они направляются.

— Мы сдаемся! — громко крикнул он и бросил свой меч на залитую лунным светом траву. Они его должны понять. Их языки заимствовали слова друг у друга, и пожилые разбойники из Йормсвика, должно быть, много раз бывали здесь в молодости. — Вы сделали несказанную глупость, когда пришли сюда, но иногда безумие вознаграждается, ибо нам неведомы причины поступков Джада.

Самый могучий из эрлингов — его глаза скрывал шлем — ухмыльнулся и сплюнул.

— Джад, говоришь? Не думаю. Твое имя? — прохрипел он. Он уже понял, в чем дело.

Нет причин скрывать имя. В сущности, весь смысл заключался в его имени и в том, чего оно стоит. Оно должно спасти жизнь ему и трем уцелевшим воинам. Это наемники.

— Я — Бургред, граф Денфертский, — ответил он. — Командир войска короля Элдреда и его личной гвардии.

— Ха! — взревел стоящий перед ним великан. Остальные разразились смехом и криками, хриплыми и торжествующими, словно не верили в свою удачу. Они его знали. Конечно, знали. И эти опытные люди также знали, что Элдред заплатит, чтобы вернуть его. Бургред снова выругался про себя.

— Что вы здесь делаете? — сердито спросил он. — Разве вы не знаете, как мало можно взять теперь на этом берегу? Когда это мужчины из Йормсвика начали продаваться за мелкую монету и идти на верную гибель?

Он всю жизнь провел, сражаясь с ними, и изучил их. Он почувствовал их колебание.

— Нам сказали, что Дренгест можно взять, — в конце концов ответил стоящий перед ним человек.

Бургред заморгал.

— Дренгест? Ты смеешься надо мной.

Последовало молчание. Они над ним не смеялись.

Бургред расхохотался.

— Какой глупец вам это сказал? Какие глупцы его слушали? Вы уже видели Дренгест? Должны были видеть.

Эрлинг воткнул меч в землю, снял шлем. Его длинные желтые волосы прилипли ко лбу.

— Я его видел.

— Ты понимаешь, что там почти сотня воинов, не считая остальных людей в его стенах? Ты видел стены? Видел строящийся флот? Вы собирались атаковать Дренгест? Вы знаете, как вы близко от Эсферта? Сколько у вас кораблей — тридцать? Сорок? Пятьдесят? Неужели весь Йормсвик опустел ради этого безумного предприятия? Или вас всех поразило летнее безумие?

— Пять кораблей, — в конце концов ответил эрлинг, переминаясь с ноги на ногу. Профессионал, не безумец, он сознавал все, о чем говорил Бургред, и от этого понять происходящее было еще труднее.

Пять ладей означало две сотни человек. Меньше, если у них есть кони. Большой отряд, дорогой. Но слишком малые силы, чтобы надеяться на успех.

— Вас заставили поверить, будто вы сможете взять крепость, где строится наш флот, силами пяти кораблей? Кто-то вам солгал, — напрямик сказал Бургред.

Это были последние слова в его достойной жизни.

Он еще успел вспомнить, снова удивившись, что эрлинги всегда считали лук оружием труса, а потом лунный свет померк в его глазах, и он отправился со стрелой в груди искать бога.


Гутрум Скалсон моргнул в лунном свете, не вполне веря тому, что только увидел. Потом он все же поверил и обернулся.

Он не был берсерком, никогда не впадал в такое бешенство на поле боя, ему нравилось носить доспехи, но ярость, которая охватила его в тот момент, была очень велика, она подхватила и понесла его. Он подошел к человеку с луком, далеко отвел назад руку и со всего размаху ударил лучника в лицо, от чего тот растянулся на залитой голубым светом луны траве.

Он двинулся к нему, все еще в ярости, ругаясь. Наклонился над скорчившейся фигурой, схватил упавший лук, переломил его о колено, затем выхватил стрелы из колчана на поясе и расшвырял их одним яростным, широким движением руки по летнему полю. Он тяжело дышал и готов был убить.

— Ты за это умрешь, — произнес человек на траве разбитыми губами, своим странным голосом.

Гутрум снова заморгал. Тряхнул головой, ошеломленный. Это невозможно было вынести. Он одной рукой поднял этого человека; тот весил меньше любого из них, намного. Держа его на весу за тунику на груди, так что ноги болтались в воздухе, Гутрум выхватил из-за пояса нож.

— Нет! — закричал Атли у него за спиной. Гутрум не обратил на него внимания.

— Повтори мне это еще раз, — прорычал он маленькому человечку, болтающемуся в воздухе перед ним.

— Я убью тебя за этот удар, — ответил человек, который был полностью в его власти. Слова с присвистом выходили из кровоточащих губ.

— Хорошо же, — сказал Гутрум.

Он коротким, натренированным движением замахнулся ножом. И был остановлен тяжелой рукой, схватившей и сильно сжавшей его запястье.

— Он не расплатится с нами, если умрет, — проворчал Атли. — Стой!

Гутрум выругался.

— Ты знаешь, сколько серебра он только что нам стоил?

— Конечно, знаю.

— Ты слышал, как этот белолицый трус угрожал меня убить? Меня!

— Ты его ударил.

— Глаз Ингавина! Он убил наш выкуп, ты, тупой дурак!

Атли кивнул.

— Правильно. И еще он нам платит. И он — Вольгансон. Последний. Ты хочешь вернуться домой с его кровью на своих руках? Мы разберемся с ним на корабле. Лучше теперь убраться отсюда и от берега, до наступления утра. Элдред скоро явится, когда они найдут эти тела.

— Конечно, явится.

— Тогда уходим. Убьем двух последних? — Атли ждал приказаний.

— Конечно, убьем, — прохрипел маленький человечек, которого Гутрум все еще держал на весу. Гутрум отшвырнул его прочь, назад в траву. Он лежал там, маленький и скорчившийся, не двигаясь.

Гутрум выругался. Чего ему хотелось, так это отправить последних двух англсинов обратно в Эсферт, чтобы объяснить, чтобы сказать, что убийство не было намеренным. Что дружины покидают этот берег. Здесь обитало много эрлингов, или недалеко отсюда, к востоку. Последнее, что нужно Йормсвику, это привести в ярость собственный народ из-за того, что англсины урежут их торговые права, или поднимут налоги, или решат убить десяток людей и выставить их головы на пиках в отместку за смерть графа и друга короля. Это могло случиться. Такое уже случалось.

Но он не мог их отпустить. Не существовало объяснения, которое принесло бы хоть какую-то пользу. Оставшиеся в живых расскажут, что разбойники из Йормсвика убили графа англсинов из лука труса, после того как он сдался. Это никуда не годится.

Он вздохнул, снова сердито взглянул на лежащего в траве.

— Убейте их, — нехотя произнес он. — Потом в путь.

Вряд ли стоит оспаривать ту истину, что большинство людей предпочитают, чтобы им не объявляли о времени их смерти. Наемники Йормсвика, ответственные поодиночке и все вместе за столько смертей, это сознавали. В то же время захватывающие и тревожные события на том залитом луной лугу, после убийства англсина до того момента, когда Гутрум отдал последний приказ, приковали к себе их внимание — и отвлекли их.

Один из пленных англсинов извернулся, как только Угрум заговорил, выхватил из-за голенища сапога нож, пырнул им ближайшего к нему человека, сторожившего его, вырвался из рук второго и бросился бежать в темноту. Обычно с этим быстро справлялись. Двадцать человек, они быстрые и опытные бойцы.

Но у них не было коней.

А у беглеца-англсина через секунду появился конь. Семь коней стояли рядом на привязи. Их следовало забрать раньше. Но их не забрали. Стрела, потеря выкупа за графа, нападение Гутрума на человека, который им платит. Причины очевидны, но они совершили ошибку.

Они со всех ног бросились к оставшимся лошадям. Шестеро вскочили в седла без всякого приказа. В таких случаях не нужны никакие приказы. Они пустились в погоню. Однако они не очень-то умели скакать верхом, эти эрлинги, эти пираты с ладей, украшенных драконами, покорители белых волн и штормового ветра. Они умели ездить на конях, но не так, как этот англсин. И он выбрал лучшего коня — почти наверняка коня графа. Все сложилось плохо. Потом стало еще хуже.

Они услышали, как звук его рога прорезал летнюю ночь.

Разбойники резко натянули поводья. Другие, пешие, позади них, на лугу, переглянулись, а затем посмотрели на Гутрума, который возглавлял отряд. Все они поняли, что внезапно оказались в большой опасности. В глубине суши. Пешие, все, кроме шестерых. В целом дне пути от кораблей, по крайней мере, рядом укрепленный город и сторожевая башня, и сам Эсферт недалеко на севере. Наступит день, светлый и смертельно опасный, гораздо раньше, чем они доберутся до берега.

Гутрум снова в ярости выругался. Он сам прикончил последнего англсина, почти рассеянно, ударил мечом в грудь и выдернул его, как только меч вошел в тело, потом вытер его о темную траву и снова спрятал в ножны. Всадники вернулись обратно. Проклятый рог продолжал трубить, вспарывая ночь.

— Вы шестеро скачите обратно, — прохрипел он. — Скажите Бранду, пусть он высадит воинов с одного корабля, и пусть они идут сюда. Вы их поведете. Ищите нас. Мы будем двигаться так быстро, как только сумеем тем путем, каким пришли. Но если будет погоня, нас могут поймать, и нам понадобится больше людей, чтобы отбиться.

— Сорока достаточно? — спросил Атли.

— Понятия не имею, но не могу рисковать большим количеством. Пошли.

— Я хочу коня! — произнес сидящий на траве маленький, злобный человечек, который заварил всю эту кашу. — Я приведу их обратно.

— Даже думать забудь! — яростно ответил Гутрум. — Ты хотел отправиться на берег вместе с нами, ты побежишь с нами обратно. А если не сможешь поспеть за нами, мы оставим тебя Элдреду. Полагаю, ему будет приятно встретить одного из Вольгансонов. Поднимайся. Бегите ровным шагом, вы все. Всадники, вперед!

Рог все еще трубил, замирая на востоке, когда они тронулись в путь на запад. Ивар достаточно быстро поднялся, как заметил Гутрум. Рагнарсон вытер губы, сплюнул кровь, затем побежал вместе с ними. Он оказался легкокостным и быстроногим. Некоторое время плевался кровью, но больше не заговаривал. При свете луны его черты казались более странными, чем когда-либо, и почти нечеловеческими. Его следовало бросить на произвол судьбы еще при рождении, мрачно подумал Гутрум, если он так выглядел, когда явился в срединный мир. Так бы и случилось в любой другой семье. Этот человек, наследник Сигура Вольгансона, грозил ему смертью. Ему даже не пришло в голову испугаться, но он жалел, что не убил его.

Граф, продолжал думать он по дороге. Граф! Друг Детства Элдреда. Они могли бы взять богатый выкуп за Бургреда Денфертского, повернуть назад, уплыть домой и провести обеспеченную и легкую зиму в тавернах Иормсвика. Вместо этого им предстоит тяжелый, полный опасности бег обратно. Рог в темноте приведет на то место всадников, и они узнают, что произошло. И они знают местность гораздо лучше эрлингов. Отряд может здесь погибнуть.

Он уже мог бы осесть на земле, подумал Гутрум. Чинить ограды, высматривать дождевые облака перед жатвой. Он даже забавлялся недолго мыслью об этом, пока бежал в темноте по земле англсинов. Но он вряд ли стал бы фермером. Фермеры не уходят в чертоги Ингавина и не пьют из рога Тюнира, когда их призывают покинуть срединный мир. Он выбрал свою жизнь давным-давно. Никаких сожалений под голубой луной и звездами.

* * *
Очнувшись, Берн увидел, что луна стоит над лесом. Затем сообразил, что лежит на траве и смотрит вверх на деревья, в темноте, у реки.

Он мочился в переулке и…

Он сел. Слишком быстро. Луна покачнулась, звезды описали дугу, словно падая. Он охнул. Прикоснулся к голове: шишка и липкая кровь. Он выругался, сбитый с толку, сердце сильно стучало. Огляделся кругом, снова слишком быстро: почувствовал головокружение, кровь громко застучала в ушах. Кажется, он что-то держит в руке. Он взглянул на этот предмет.

И сразу же узнал цепочку и молот отца.

Даже здесь, так далеко от дома, от детства, у него не возникло ни сомнений, ни колебаний. Маленькие сыновья часто запоминают каждую мелочь об отце, о самой внушительной личности в окружающем мире. Этот человек заполняет собой весь дом, а потом, уходя снова на корабле с драконом, оставляет после себя пустоту. Таких подвесок, как эта, тысячи, но нет ни одной в мире, сотворенном богом, точно такой же.

Он замер, прислушиваясь к журчанию реки по камням, к пению сверчков и лягушек. Над водой и тростником летали светлячки. Лес чернел за рекой. Только что произошло нечто такое, чего он не мог даже вообразить.

Берн попытался размышлять, но у него болела голова. Его отец никогда не был человеком, с которым все ясно и легко. Но если можно сделать какой-то вывод из того факта, что он сидит здесь и держит в руке подвеску Торкела, то она заключается в следующем: отец хочет, чтобы он убрался из Эсферта.

Внезапно, с опозданием, он вспомнил об Экке, которого здесь, за стенами, нет, и это говорит о многом. Тут Берн встал, морщась и пошатываясь. Ему нельзя оставаться здесь. У стен города всегда полно людей, особенно сейчас, когда здесь король со всем своим семейством и двором и скоро начнется летняя ярмарка. К северу от города стоит почти столько же палаток, сколько домов в городе. Они видели их раньше, когда приехали.

Найти здесь так много людей было для них полной неожиданностью. Экка очень рассердился, когда они поняли, что происходит в Эсферте и возле него. Эта, как они полагали, недостроенная крепость на побережье, Дренгест, оказалась полностью достроенной, с надежными стенами, хорошо защищенной, и множество кораблей уже теснилось в гавани.

Совсем не похоже на то место, на которое можно совершить набег силами пяти кораблей и скрыться, как их уверяли. А сам Эсферт, якобы полупустой, открытый для нападения, которое войдет в легенду, был полон купцов и войск англсинов. И король Элдред находился там со своей дворцовой стражей. Экка буркнул, что это не ошибка, не неверно истолкованные сведения. Очевидно, наемникам солгал тот человек, который заплатил за набег.

Ивар Рагнарсон, наследник Вольгана. Тот, кого, как шептались все вокруг, несомненно, следовало убить, когда он показался из утробы матери, белый, как призрак, безволосый, плохо сложенный — каприз природы, недостойный жизни и своего происхождения.

Именно его происхождение его спасло. Каждый знал эту историю: как вёльва в трансе говорила с его отцом и запретила ему убивать ребенка. Рагнар Сигурсон, по характеру нерешительный, слишком осторожный и никогда не отличавшийся силой (отпрыск отца, который был самым сильным из людей), оставил ребенка в живых, и тот вырос странным, чужим и злобным.

Берн имел свое мнение насчет вёльвы и ее транса. Но это не имело значения. Он совершенно не знал, что ему делать. Экка был его спутником на корабле, их вместе послали сюда на разведку. Наемники Йормсвика не бросают своих товарищей, разве что никакого другого выхода не остается; они связаны друг с другом клятвой и общей историей. Но это был первый поход Берна, он еще мало знал, он не знал, должен ли в этом случае вернуться назад, чтобы доставить срочное сообщение. Следует ли вернуться в Эсферт, когда ворота откроются на рассвете, и поискать Экку или найти Гиллира в лесу, где они оставили коней, и поспешить назад, к кораблям, с предупреждением?

В этом ли смысл подвески Торкела и того, что он оказался тут в одиночестве? Может, Экку захватили? Убили? А если нет, что произойдет, если он вернется к кораблям вслед за Берном и спросит, почему его товарищ уехал без него? И как, собственно говоря, Берн выбрался за стены? Как это объяснить, Берн не имел понятия. А что, если Экка прискачет назад, а корабли уже уплывут, потому что Берн скажет им, что разумнее повернуть обратно?

Слишком много противоречивых потребностей, слишком много мыслей лезет в голову. Колебания, которые он сам выдумал (еще один сын сильного отца?). Он сомневался, пока стоял, пошатываясь, в одиночестве, у воды, достаточно ли у него прямолинейности для такой пиратской жизни. Ему было бы гораздо легче справиться со всем этим, подумал он, если бы у него так сильно не болела голова.

Что-то привлекло его внимание на юго-востоке. Костер, горящий на холме. Он смотрел на этот огонек в темноте, увидел, как тот померк, снова появился, опять исчез, вернулся. Через мгновение он понял, что это передают сообщение. И понял, что оно не сулит ему ничего хорошего, как и тем, кто ждет у кораблей… или отряду Гутрума, высадившемуся на берег южнее.

Костер принял решение за него. Он продел голову в цепочку отцовской подвески и сунул ее за ворот туники. Эта подвеска должна была сказать ему о том, что какой-то друг (его отец — друг, какая ирония) вынес его из Эсферта. Если ему полагалось находиться за пределами Эсферта, это означало неприятности в городе. А он знал, что там их ждут неприятности, они видели это сегодня утром, когда входили в ворота в плотной толпе людей, прибывших на ярмарку. Они планировали остаться только на одну ночь, разузнать, что смогут, в тавернах, вернуться обратно на берег утром и доставить вести — и предостережение.

А теперь сигнальные костры освещали ночь. Это место никак нельзя было назвать безопасным для высадки отряда. У этого города крепкие стены и сильный гарнизон, они это уже узнали, а в Эсферте полно народу. Ему надо доставить это сообщение, это важнее всего. Он вздохнул, постарался прогнать прочь гневную, тяжелую мысль о том, что его отец находится где-то здесь, в ночи, неподалеку и, по-видимому, принес его на это место, как ребенка. Берн повернулся спиной к освещенному факелами Эсферту и вошел в речку, чтобы перейти ее вброд.

Он уже был на середине реки, которая оказалась нехолодной, когда услышал голоса. Он тут же бесшумно лег в воду, среди камыша и лилий, оставив над водой только голову, и стал прислушиваться к голосам и стуку собственного сердца.

* * *
Алун дважды видел это мерцание во время путешествия на восток в Эсферт вместе с Сейнионом. Один Раз в ветвях дерева, когда они разбили лагерь на берегу речки, вытекающей из леса, а он проснулся ночью. Второй раз на склоне холма за их спинами, когда он оглянулся сразу же после наступления темноты: сияние в сумерках, хотя солнце уже село.

Он понял, что это она. Не был уверен, хотела ли она, чтобы он ее увидел, или подошла ближе, чем намеревалась. Кафал во время всего путешествия вдоль побережья вел себя беспокойно. Эрлинг считал, что это из-за близости леса призраков. Другие совсем не подавали виду, что чувствуют ее присутствие. Да и с чего бы им его почувствовать?

Она следовала за ним. Возможно, ему следовало бояться, но он не чувствовал страха. Алун думал о Дее, о ночи его гибели, о том озере в лесу, о душах, потерянных и отнятых, и ему приходило в голову, что он никогда больше не будет петь и улыбаться.

Его мать ушла в свои комнаты, когда они с Гриффитом и священником принесли домой эту весть. И оставалась там две недели, открывая дверь только своим женщинам. Когда она вышла, ее волосы изменили цвет. Не так, как волосы феи, переливающиеся всеми оттенками, но как волосы смертной женщины, когда к ней слишком внезапно приходит горе.

Оуин закрыл лицо ладонью, помнил Алун, повернулся и пошел прочь при первых словах о смерти Дея. Он много пил два дня и две ночи, затем прекратил. Потом разговаривал наедине с Сейнионом Льюэртским. У них была своя история, не слишком легкая, но что бы ни крылось в прошлом у этих людей, это несчастье все изменило. Оуин аб Глинн был человеком тяжелым, это все знали, и он был правителем, у которого свои обязанности в этом мире. Брин говорил Алуну то же самое. У него самого появилась новая роль. Он стал наследником Кадира.

Его брат умер. Даже больше, чем умер. Те, кто уверял его, что время и вера смягчит боль, говорили из добрых побуждений, основываясь на опыте и мудрости, — даже его отец, даже король Элдред, здесь. Но они не подозревали, не должны были подозревать о том, что было известно Алуну о Дее.

Вера ничуть не помогает, когда ты знаешь, что душа твоего брата украдена феей в безлунную ночь.

Алун молился, как положено, утром и вечером, молился страстно. Ему иногда казалось, что он слышит свой собственный голос, отдающийся странным эхом, когда он выпевал строчки литургии. Но он видел то, что видел. И слышал музыку на той лесной поляне, когда феи прошествовали мимо него над водой.

Сегодня голубая луна, луна призраков, светит высоко над лесом к западу от Эсферта, висит, будто темно-голубая свеча в дверном проеме. Это часть того самого леса, который они обогнули с юга. Долина уходит на запад, оттесняя деревья назад, вниз, к морю, и старая сказка гласит, что более страшная угроза таится на юге, но все равно этот лес называется лесом призраков, что бы ни говорили священники.

Алун постоял мгновение, глядя на деревья. Ему нужно войти в эти врата. Он знал, что так и сделает, с того первого раза, когда увидел ее, проснувшись той ночью, и снова на холме, два дня спустя, в сумерках. Запрещено, ересь: такие многозначительные слова, но сейчас они значили для него так мало. Он ее видел. И своего брата. Рука Дея лежала в руке королевы фей, он шел по воде после того, как умер. Алун сорвался с якоря и знал это, стал кораблем без весел и парусов, без штурманской карты.

Он покинул пир у короля, извинился как можно учтивее, понимая, что двор англсинов, предупрежденный Сейнионом, будет испытывать искреннее сочувствие к его боли, как они ее понимают. Они ни о чем не подозревают.

Он поклонился королю — складный человек, подстриженная седая борода, ярко-голубые глаза — и королеве, вышел из переполненной, шумной, дымной комнаты, битком набитой живыми людьми с их заботами, и пошел один в церковь, которую заметил еще днем.

Не в королевскую церковь. Эта была маленькой, тускло освещенной, почти незаметной на улице среди таверн и постоялых дворов, пустой в эту позднюю ночь. То, что ему нужно. Тишина, тени, солнечный диск над алтарем, едва различимый в этом застывшем пространстве. Он опустился на колени и помолился богу, чтобы тот дал ему силы сопротивляться тому, что его притягивает. Но в конце, поднявшись, он оправдал себя тем, что смертен, и хрупок, и недостаточно силен. Его охватило желание и одновременно страх.

У него промелькнула мысль, воспоминание, и он помедлил у двери церкви. В этом полумраке, освещенном лишь несколькими мигающими лампами, висящими на стенах слишком далеко друг от друга, Алун аб Оуин отстегнул свой кинжал, снял пояс и положил их на каменную полку. Сегодня он не взял с собой меч. Ведь он присутствовал на пиру у короля в качестве почетного гостя. Он обернулся в дверях церкви, в последний раз бросил взгляд назад, в темноту, где висел солнечный диск.

Затем вышел на ночные улицы Эсферта. Кафал затрусил рядом с ним, как всегда теперь. Он поговорил со стражником у ворот, и тот разрешил ему выйти. Он знал, был уверен, что так и будет. Сегодня ночью действовали силы, которые невозможно до конца понять.

Алун вышел на луг к востоку от ворот Эсферта и двинулся размеренным шагом на запад. В направлении дома, но не к нему. Дом был очень далеко. Он подошел к реке, перешел ее вброд, по пояс в воде. Кафал бил лапами по воде рядом с ним. На другом берегу принц остановился, посмотрел на лес, повернулся к собаке Брина — к своей собаке — и сказал тихо:

— Дальше не ходи. Подожди здесь.

Кафал ткнулся мордой в мокрое бедро Алуна, но когда тот повторил «Дальше не ходи», пес повиновался, остался на берегу рядом с быстрой речкой — серая тень, почти невидимая, — и Алун один вошел под деревья.

Она чувствует его ауру раньше, чем видит его. Она стоит на поляне у березы, как в тот первый раз, положив руку на ствол, чтобы черпать силу ее сока. Она опять боится. Но не только боится.

Он выходит на край поляны и останавливается. Ее волосы превращаются в серебро. Чистейший оттенок, самая ее сущность, сущность их всех: серебро окружало фей в их доме под холмом, сверкающее серебро. Теперь тот холм погрузился в море. Они поют, приветствуя белую луну, когда она восходит.

Сегодня светит только голубая луна, но ее не видно с того места в лесу, где они стоят. Однако она точно знает, где находится луна. Они всегда знают, где обе луны. Голубая луна — другая, более… сокровенная; такими оттенками не всегда можно поделиться с остальными. Так же, как она не поделилась тем, что пойдет на восток, последует за ним. Она привела душу к царице в начале лета, и ее не накажут за это… путешествие.

Она видит, как человек набирает в грудь воздуха и идет вперед, приближается к ней по траве, среди деревьев. Темный лес, далеко от дома (для них обоих). Где-то недалеко бродит спруог, что вызвало в ней гнев и удивление, потому что они все ей не нравятся, их зеленое парение. Несколько раньше она показала ему свои фиолетовые волосы и зашипела, и он отступил, щебеча в возбуждении. Она мысленным взором обводит окрестности, но уже не находит его ауры. Вряд ли он окажется где-нибудь поблизости после того, как увидел ее.

Она заставляет себя отпустить ствол. Делает шаг вперед. Он уже так близко, что может до нее дотронуться и к нему можно прикоснуться. Ее волосы сияют. Она одна освещает эту поляну, деревья в летних листьях закрывают звезды и луну, скрывают их обоих. Укрытие между мирами, хотя вокруг много опасностей. Она помнит, как прикоснулась к его лицу на склоне, когда он стоял перед ней на коленях.

Воспоминание опять меняет цвет ее волос. Не только страх она ощущает. На этот раз смертный не опускается на колени. На нем нет железа. Он оставил его, когда собрался к ней, он знал.

Они молчат, листья и ветки образуют над ними навес, трава поляны мерцает. Ветерок, легкий звук, он замирает.

Человек говорит:

— Я видел тебя дважды по пути сюда. Ты этого хотела?

Она чувствует, что дрожит. Интересно, видит ли он. Они разговаривают друг с другом. Этого не должно случиться. Это переход в другой мир, проступок. Она не совсем понимает его слова. Хотела ли она? Смертные: мир, в котором они живут, время у них другое. Быстрота, с которой они умирают.

Она говорит:

— Ты можешь меня видеть. После озера. — Она не совсем уверена, это ли он имел в виду. Они разговаривают, и они здесь одни. Она все-таки заводит за спину руку и снова прикасается к дереву.

— Мне следует тебя ненавидеть, — говорит он. Он уже это говорил в тот раз.

Она отвечает, как тогда:

— Я не знаю, что это значит. Ненавидеть.

Слово, которое они употребляют… огонь в том, как они живут. Вспышка пламени — и нет ничего. Так быстро. Огонь — вот к чему ее всегда притягивало. Но она оставалась невидимой до сих пор.

Он закрывает глаза.

— Зачем ты здесь?

— Я шла за тобой. — Она отпускает дерево. Он снова смотрит на нее.

— Я знаю. Это я знаю. Зачем?

Они так думают. Это имеет отношение ко времени. Одно, потом из этого одного — другое, потом следующее. Так мир обретает для них форму. У нее возникает мысль.


Алун почувствовал, что рот у него стал сухим, как земля. Ее голос, пригоршня слов, вызывали отчаяние, он понимал, что никогда теперь не сможет создавать музыку, никогда не услышит ничего, равного этому. От нее исходил аромат лесов, ночных цветов, а свет — все время меняющийся — окружал ее, сиял в волосах и служил единственным освещением в этом месте. Она сияла для него в лесу, а он знал еще из детства, что смертные, которых запутали, заманили в полумир, никогда не возвращались обратно или, если возвращались, обнаруживали, что все изменилось, товарищи и возлюбленные умерли или постарели.

Дей был у царицы фей, гулял по воде среди музыки, совокуплялся в лесной ночи. Дей умер, его душу украли.

— Зачем ты здесь? — выдавил он из себя.

— Я шла за тобой.

Не тот ответ. Он смотрел на нее.

— Я знаю. Это я знаю. Зачем?

— Потому что ты оставил… свое железо, когда поднялся ко мне по склону? Раньше?

Вопрос. Она спрашивала его, годится ли такой ответ. Она говорила на древнем языке сингаэлей, так, как говорил его дед. Его пугала мысль о том, сколько ей может быть лет. Он не хотел об этом думать или спрашивать. Как долго живут феи? У него кружилась голова. Было трудно дышать. Он спросил с отчаянием:

— Ты мне причинишь боль?

Тут прозвучал ее смех, в первый раз, переливчатый.

— Какую боль я могу причинить?

Она подняла руки, словно показывая ему, какая она хрупкая, стройная, с очень длинными пальцами. Он не мог бы назвать цвет ее туники, видел под ней плавные изгибы ее бледного тела. Она протянула к нему руку. Он закрыл глаза в последнее мгновение перед тем, как она прикоснулась пальцами к его лицу во второй раз.

Он погиб, понимал, что погиб, несмотря на все предостережения. Он погиб, когда вышел из церкви, чтобы войти в этот лес, куда не ходят люди.

Он взял ее пальцы в свою руку, поднес их к губам и поцеловал. Почувствовал, что она дрожит. Услышал, как она сказала, почти неслышно, почти музыкой: «Ты мне причинишь боль?»

Алун открыл глаза. Она была серебристым светом в лесу, который и вообразить себе невозможно. Он увидел вокруг них деревья и летнюю траву.

— Ни за какой свет во всех мирах, — ответил он и заключил ее в объятия.

* * *
Теперь в большом зале осталось очень мало света: янтарные озерца выплескивались из двух каминов, освещали нескольких мужчин, продолжающих бросать кости в дальнем конце комнаты, и еще пара ламп горела во главе стола, где бодрствовали за беседой двое мужчин, а третий тихо слушал. Там же спал четвертый, тихо похрапывая, его голова лежала на столе среди последних неубранных тарелок.

Король англсинов Элдред посмотрел на спящего священника из Фериереса, потом повернулся в другую сторону с легкой улыбкой.

— Мы его утомили, — сказал он.

Священник, сидящий с другой стороны, поставил свою чашу.

— Наверное. Уже поздно.

— Неужели? Иногда кажется неправильным спать. Упущенная возможность. — Король отпил вина. — Он цитировал тебе Сингала. Ты был к нему добр.

— Нет нужды его смущать.

Элдред фыркнул.

— Когда он цитирует тебе тебя самого?

Сейнион Льюэртский пожал плечами.

— Я был польщен.

— Он не знал, что ты это написал. Он смотрел на себя свысока.

— Это не имело бы значения, если бы он был прав, настаивая на своем.

При этих словах у третьего компаньона вырвался тихий звук. Оба повернулись к нему, и оба улыбнулись.

— Ты еще от нас не устал, дорогой? — спросил Элдред.

Его младший сын покачал головой.

— Устал, но не от этого. — Гарет прочистил горло. — Отец прав. Он… даже не сумел правильно процитировать.

— Это правда, господин мой принц. — Сейнион продолжал улыбаться, обхватив руками кубок. — Я польщен, что ты это понял. Справедливости ради надо отметить, что он цитировал по памяти.

— Но он извратил смысл. Он использовал как аргумент твою собственную мысль, вывернутую наизнанку. Ты писал патриарху, что нет вреда в изображениях, если только они созданы не для того, чтобы им поклонялись, а он…

— Он утверждал, будто я говорил, что изображениям обязательно будут поклоняться.

— Значит, он был не прав.

— Полагаю, да, если ты согласен с тем, что я написал. — На лице Сейниона появилось уныние. — Могло быть хуже. Он мог приписать мне высказывание, что священники должны хранить целомудрие и не жениться.

Король громко расхохотался. Юный Гарет продолжал хмуриться.

— Почему он не знал, что это ты написал?

Тот, о ком они говорили, по-прежнему лежал там, где свалился, и спал, как и большинство мужчин в полутемном зале. Сейнион перевел взгляд с сына на отца. И опять пожал плечами.

— Фериерес имеет обыкновение смотреть на Син-гаэл свысока. Как и большинство стран. Даже ближайших к нам, если говорить честно. Вы называете нас конокрадами и едоками овса, не так ли? — Его тон был мягким, совсем не обиженным. — Он бы встревожился, узнав, что ученый, которого цитирует и поддерживает патриарх, живет в таком… сомнительном месте.

В конце концов, они назвали меня родианским именем, когда включили мои фразы в Соглашение. Ему легко было сделать ошибку, не зная этого.

— Ты не подписывался именем Сингал? — удивился Гарет.

— Я подписываю все, что пишу, так: Сейнион Льюэртский, священник из Сингаэля, — торжественно заявил его собеседник.

Некоторое время все молчали.

— Могу себе представить, что он не ожидал от тебя умения писать по-тракезийски, — пробормотал Элдред. — А от тебя, Гарет, умения прочитать это, между прочим.

— Принц читает по-тракезийски? Чудесно, — заметил Сейнион.

— Я всего лишь учусь, — запротестовал Гарет.

— В этом нет никакого «всего лишь», — возразил священник. — Может быть, почитаем немного вместе, пока я здесь?

— Почту за честь, — ответил Гарет. Его губы дрогнули в улыбке. — Это позволит задержать тебя у нас подольше.

Сейнион рассмеялся, и король за ним. Священник сделал вид, что замахнулся на принца.

— Мои дети — большое испытание, — сказал Элдред, качая головой. — Все четверо, но Гарет напомнил мне: у меня есть несколько новых текстов, я их хотел тебе показать.

— В самом деле? — повернулся к нему Сейнион. Элдред позволил себе довольно улыбнуться.

— В самом деле. Утром, после молитвы, пойдем и посмотрим то, что сейчас переписывают.

— И что это? — Сейнион не сумел скрыть нетерпения.

— Ничего особенного, — ответил король с притворным равнодушием. — Всего лишь медицинский трактат. Некоего Рустема из Эспераньи, о глазах.

— В котором он излагает взгляды Галинуса и описывает собственные средства лечения? О, великолепно! Мой господин, как, во имя бога, ты достал?..

— Корабль из Аль-Рассана останавливался в Дренгесте в начале лета на обратном пути от эрлингов, с Рабади. Они знают, что я покупаю рукописи. Кажется, эрлинги ими не интересуются.

— Рустем? Значит, ей триста лет. Сокровище! — воскликнул Сейнион, понизив голос среди спящих. — На тракезийском?

Элдред снова улыбнулся.

— На двух языках, друг. На тракезийском… и на его родном языке бассанидов.

— Святой Джад! Но кто умеет читать язык бассанидов? Этот язык мертв после гибели ашаритов.

— Пока никто, но, имея теперь оба текста, мы скоро научимся читать. Кое-кто над этим работает. Тракезийский текст служит ключом ко второму.

— Джад милостив. Это удивительно и замечательно, — сказал Сейнион. И сделал знак солнечного диска.

— Я знаю. Ты увидишь рукопись утром.

— Это доставит мне большую радость. Снова наступило молчание.

— Собственно говоря, это позволяет мне приоткрыть дверь, — сказал король, по-прежнему легкомысленным тоном. — Я все время ждал возможности задать тебе этот вопрос.

Священник посмотрел на него, обмен взглядами на островке света. В дальнем конце комнаты кто-то рассмеялся в ответ на улыбку фортуны, пусть мимолетную, после того как кости покатились и легли на стол.

— Мой господин, я не могу остаться, — тихо произнес Сейнион.

— Вот как. Значит, дверь закрывается, — пробормотал Элдред.

Сейнион смотрел ему в глаза при свете ламп.

— Ты знаешь, что я не могу, мой господин. Есть люди, которым я нужен. Мы о них говорили, помнишь? Едоки овса, которых никто не уважает. На краю света.

— Мы и сами живем на его краю, — ответил Элдред.

— Нет. Вы — нет. При твоем дворе — нет, мой господин. Все превозносят тебя за это.

— Но ты не поможешь мне продвинуться дальше?

— Я же здесь, — просто ответил Сейнион.

— И ты вернешься?

— Буду возвращаться так часто, как только смогу. — Еще одна легкая, грустная улыбка. — Чтобы питать собственную душу. Пусть это звучит не слишком достойно. Ты знаешь, что я думаю о твоем дворе. Ты — свет для всех нас, мой господин.

Король не сдавался.

— Ты бы дал нам больше света, Сейнион. Священник сделал глоток из чаши, потом ответил:

— Это совпадает с моими желаниями — сидеть здесь и впитывать ученость до наступления старости. Не думай, что я не испытываю соблазна. Но у меня на западе свои обязанности. Мы, сингаэли, живем там, куда льется самый дальний свет Джада. Последний свет Солнца. О нем нужно заботиться, мой господин, чтобы не дать ему погаснуть.

Король покачал головой.

— Все это… на самой грани, здесь, на северной земле. Как нам строить что-то долговечное, если в любую минуту все может рухнуть?

— Это справедливо для всех людей, мой господин. Для всего, что мы делаем, в любом краю.

— А разве здесь не самый большой риск? Если говорить правду?

Сейнион склонил голову.

— Ты знаешь, что я с тобой согласен. Я только…

— Цитируешь писание и доктрину. Да. Но если этого не делать? Если ответить честно? Что произойдет здесь, если случится неурожай в тот год, когда эрлинги решат вернуться с большим войском, а не просто совершить набег? Ты думаешь, я забыл болота? Думаешь, хоть один из нас, кто был там, ложится спать, не вспомнив об этом?

Сейнион ничего не ответил. Элдред продолжал:

— Что случится с нами, если Карломан или его сыновья в Фериересе усмирят каршитов, а так, вероятно, и будет, и решат, что им мало земли? — Он взглянул на спящего человека по другую сторону стола.

— Ты их прогонишь, — ответил Сейнион, — или твои сыновья прогонят. Я искренне верю, что здесь уже есть то, что устоит. Я… не столь уверен в своих людях, которые все еще сражаются между собой, все еще поддаются соблазну языческой ереси. — Он помолчал, снова отвел взгляд, потом посмотрел на короля. И пожал плечами. — Ты говорил о болоте. Расскажи мне о своей лихорадке, мой господин.

Элдред нетерпеливо махнул рукой, этот жест служил напоминанием — если такое напоминание было необходимо, — что он король.

— У меня есть лекари, Сейнион.

— Которые почти ничего не сделали, чтобы вылечить тебя. Осберт мне говорил…

— Осберт слишком много говорит.

— Ты хорошо знаешь, что это неправда. Я кое-что принес с собой. Отдать тебе, или ему, или тому из лекарей, которому ты доверяешь?

— Я никому из них не доверяю. — На этот раз пожал плечами король. — Отдай Осберту, если хочешь. Джад облегчит мои страдания, когда сам пожелает. Я с этим смирился.

— Означает ли это, что мы, те, кто тебя любит, тоже должны смириться? — В голосе Сейниона звучала та доля насмешки, которая заставила Элдреда пристально вглядеться в него, а потом покачать головой.

— Иногда они меня заставляют чувствовать себя ребенком, эти приступы лихорадки.

— А почему бы и нет? Мы все в каком-то смысле еще дети. Помню, как швырял камешки в море мальчишкой. Потом учился грамоте. День моей свадьбы… в этом нет ничего постыдного, мой господин.

— Есть — в беспомощности.

Это заставило его замолчать. В тишине юный Гарет встал, взял бутылку — сейчас возле них не осталось слуг — и налил вина священнику и отцу.

Сейнион отпил вина. И опять сменил тему:

— Расскажи мне о свадьбе, мой господин.

— О свадьбе Джудит?

— Если у вас не намечена другая. — Священник улыбнулся.

— Церемония пройдет здесь во время праздника зимнего солнцестояния. Она отправится на север, в Реден, чтобы рожать детей и снова связать два народа, что когда-то сделала ее мать, выйдя за меня замуж.

— Что нам известно о принце?

— О Калуме? Он молод. Моложе, чем она. Сейнион обвел взглядом зал, потом посмотрел на короля.

— Это хороший союз.

— Очевидный. — Элдред поколебался. Отвернулся в сторону. — Ее мать просила меня отпустить ее после свадьбы.

Это новость. Признание.

— В дом Джада?

Элдред кивнул. Снова взял свою чашу с вином. Он смотрел на младшего сына, и Сейнион понял, что для принца это тоже новость. Время, выбранное для такой новости, — поздняя ночь, при свете ламп.

— Она уже давно этого хочет.

— И сейчас ты дал согласие, — заметил Сейнион. — Иначе ты бы мне об этом не рассказал.

Элдред снова кивнул.

Не такая уж редкость для мужчин и женщин, приближающихся к концу смертной жизни, искать бога, удалившись от мирских бурь. Но для королей это редкость. Им не так-то легко покинуть мир по многим причинам.

— Куда она пойдет? — спросил священник.

— В Ретерли, в долину. Там, где похоронены наши дети. Она уже много лет обеспечивает существование тамошних дочерей Джада.

— Хорошо известный дом.

— Думаю, с приходом туда королевы он станет еще более известным.

Сейнион вслушивался, пытаясь уловить горечь, но не слышал ее. Он думал о принце, сидящем по другую руку от отца, но не смотрел туда, давая Гарету время справиться с этой новостью.

— После свадьбы? — спросил он.

— Таковы ее намерения.

Сейнион осторожно произнес:

— Мы не должны горевать, когда мужчина или женщина находят свой путь к богу.

— Я это знаю.

Гарет внезапно откашлялся.

— А… остальные знают об этом? — Голос его звучал хрипло.

Его отец, выбравший этот момент, ответил:

— Ательберт? Нет. Твои сестры — возможно. Я не уверен. Ты можешь им сказать, если хочешь.

Сейнион переводил взгляд с одного на другого. Ему пришло в голову, что, наверное, не всегда легко иметь такого отца, как Элдред. Во всяком случае, для сына.

Он выпил много вина, но мысли его оставались ясными, и имя теперь было названо. Дверь для него самого. Может быть. Им сейчас предоставлено максимально возможное уединение, а младший сын, который сейчас слушает, человек вдумчивый. Он вздохнул и заговорил:

— У меня возникла мысль о еще одной свадьбе, если ты ее одобришь.

— Ты еще раз хочешь жениться? — Улыбка короля была доброй.

И улыбка священника тоже, когда он ответил:

— Не на этой женщине. Я слишком стар и недостоин ее. — Он снова помолчал, потом высказался: — У меня на примете есть невеста для принца Ательберта.

Элдред замер. Улыбка погасла.

— Он — наследник англсинов, друг.

— Я это знаю, поверь мне. Ты хочешь добиться мира к западу от Стены, и я хочу, чтобы мой народ соединился со всем миром, покончив с междоусобной враждой и одиночеством.

— Это невозможно. — Элдред решительно покачал седеющей головой. — Если я выберу принцессу в любой из ваших провинций, я объявлю войну двум другим и не получу союзников.

Священник улыбнулся.

— Ты все-таки думал об этом.

— Конечно, думал! Именно этим я и занимаюсь. Но какой тут может быть ответ?

И тогда Сейнион Льюэртский тихо произнес тем музыкальным голосом, которым сингаэли говорят со всем миром:

— Вот этот единственный ответ, господин. У Брина ап Хиула, который убил Вольгана у моря и мог бы стать нашим королем, если бы захотел, есть дочь подходящего возраста. Ее зовут Рианнон, она — жемчужина среди всех женщин, которых я знаю. Не считая ее матери. Отец… тебе известен, смею сказать.

Элдред долго смотрел на него, не говоря ни слова. Священник из Фериереса храпел, лежа щекой на деревянной крышке стола. Они снова услышали смех и приглушенное проклятие на другом конце комнаты. Сонный слуга мешал в ближнем камине железным прутом.

Дверь распахнулась раньше, чем король ответил.

Двери открывались и закрывались все время, никто не придавал этому значения. Эта дверь находилась у них за спинами в отличие от двойных дверей в дальнем конце зала. Маленькая дверь, выход для короля и его семьи, если в нем будет нужда. Высокий человек вынужден пригибаться, чтобы пройти в нее. Проход во внутренние помещения, к уединению, ко сну, который, можно предположить, уже близок.

В данном случае это было не так, ибо не дано людям знать будущее.

Двери нашей жизни принимают разный вид, и о приходе к нам тех, кто все изменит, не всегда оповещает громоподобный стук или рог, трубящий у ворот. Мы можем идти по давно знакомому переулку, молиться в знакомой церкви, входить в новую церковь и просто взглянуть наверх или можем быть погружены в тихую беседу поздней летней ночью, а дверь откроется у нас за спиной.

Сейнион обернулся. Увидел Осберта, сына Кутвульфа, спутника всей жизни Элдреда и управляющего его двора. Имя Кутвульфа между прочим было проклято в земле сингаэлей, так как он был угонщиком скота и еще хуже в более бурные времена. Еще одна причина (если нужны еще причины), по которой англсинов ненавидели и боялись к западу от Стены.

Эрлинги убили Кутвульфа у Рэдхилла вместе с его королем.

Его сын Осберт был человеком, к которому Сейнион проникся восхищением, безоговорочным и полным, после двух своих визитов сюда. Верность и мужество, разумный совет, тихая вера и открытая любовь — вот что видели те, кто умел видеть.

Осберт прошел вперед, прихрамывая. Хромоту он вынес с поля боя двадцать лет назад. Он вошел в круг света. Сейнион увидел его лицо. И даже при этом тусклом освещении понял, что беда вошла к ним через эту дверь. Он осторожно поставил чашу с вином.

Покой, легкость, досуг, чтобы строить и учить, сеять и убирать урожай, время для чтения древних рукописей и размышления над ними… — это не для севера. В других странах — возможно, на юге, на востоке, в Сарантии или в других мирах бога, о которых поют в песнях у камина и рассказывают в сказках.

Но не здесь.

— Что случилось? — спросил Элдред. Его голос изменился. Он встал, царапая ножками стула пол. — Осберт, скажи мне.

Сейнион запомнит этот голос и то, что король встал раньше, чем что-то услышал. Он уже знал.

И тогда Осберт рассказал им: о сигнальных кострах, зажженных на холмах к югу, у моря, которые доставили сообщение по цепочке вдоль вершин. Не новая история, подумал Сейнион, слушая его. Нет ничего нового, только старое, темное наследие этих северных земель, и это наследие — кровь.

Глава 9

— Будет ли мой мир на прежнем месте, когда я покину тебя?

— Не знаю, о чем ты. Это и есть наш мир.

Она была рядом, очень близко от него. На поляне стало бы совсем темно, если бы не исходящий от нее свет. Ее волосы обвивали его всего, теперь они приобрели цвет меди, густые и теплые; он мог прикасаться к ним и прикасался летней ночью в лесу. Они лежали в глубокой траве на краю поляны. Вокруг них тихо шептался лес. Этого леса и народ Алуна, и англсины сторонились на протяжении жизни многих поколений. Но он боялся не того, что скрывалось среди деревьев, а того, что было совсем рядом.

— У нас рассказывают истории. О тех, кто уходил с феями и возвращался домой… через сто лет. — Лесом призраков называли этот лес. Одно из названий. Означало ли оно именно это?

Ее голос звучал как ленивая, медленная музыка. Она сказала:

— Возможно, мне понравилось бы лежать здесь так долго.

Он тихо рассмеялся, пораженный. Он чувствовал себя неустойчиво балансирующим между слишком многими ощущениями и боялся пошевелиться, словно мог что-то разбить.

Она приподнялась на локте в траве и мгновение смотрела на него.

— Вы боитесь нас даже больше, чем мы боимся вас.

Он обдумал это.

— Думаю, мы боимся того, что вы можете означать.

— Что я могу… означать? Я просто здесь.

Он покачал головой. Попытался внести ясность:

— Но вы здесь намного дольше, чем мы.

Ее очередь молчать. Он смотрел на нее во все глаза, впитывая взором ее стройную грациозность, ее «непохожесть». Груди у нее были маленькие. Идеальные. Чуть раньше она выгнула свое тело дугой над ним, в исходящем от нее свете. Он вдруг подумал о том, как ему теперь молиться, какие слова он может произносить. Просить прощения у своего бога за это? За нечто такое, чего, по уверениям священников, даже не существует?

В конце концов она сказала:

— Я думаю, что… скоротечность делает для вас этот мир еще более дорогим.

— И более болезненным?

Цвет ее волос на неуловимую толику оттенка снова приблизился к серебру.

— Более дорогим. Вы… больше любите, потому что так быстро теряете. Нам неведомо… это чувство. — Она сделала рукой движение. Словно попыталась дотянуться до чего-то. — Мы тоже умираем. Просто это происходит…

— Дольше.

— Дольше, — согласилась она. — Если нет железа.

Его пояс и меч остались в церкви в Эсферте. Он с новой силой ощутил горе: это было одно из присутствующих здесь чувств. То, что она только что сказала. «Вы больше любите, потому что быстро теряете».

— Мой брат все еще с царицей?

Она приподняла брови.

— Конечно.

— Но он не останется с ней навсегда.

— Ничего не бывает навсегда.

Рожденный в мир с этим знанием.

— Что случается с ними потом?

— С ее возлюбленными? — Она пожала плечами. — Я не знаю, правда. Они уходят, когда выбирают нового. Ты их не видишь, и через некоторое время ты…

— Забываешь.

Она кивнула. Увидела, что он расстроен.

— Пройдет много времени, пока он ей надоест, — сказала она. — Он пользуется уважением и большой любовью.

— А после он исчезнет навсегда. Вот это — навсегда.

— Почему исчезнет? Зачем так на это смотреть?

— Потому что нас так учили. Что есть гавань для наших душ, а его душу отняли, и она теперь не найдет бога. Может быть… именно это нас и пугает в вас. То, что вы можете сделать это с нами. Возможно, мы когда-то знали это о феях.

— Когда-то все было иначе, — согласилась она. И через мгновение застенчиво прибавила: — Тогда мы умели летать.

— Что? Как?

Она повернулась, все еще застенчиво, чтобы показать ему спину. И он ясно увидел выступы, твердые, размером меньше груди, посередине лопаток и понял — это все, что осталось от прежних крыльев фей.

Он представил их себе, создания, похожие на нее, летящие под голубой луной или серебристой или на закате. У него горло перехватило от красоты этой воображаемой картины. Давней картины мира.

— Мне очень жаль, — произнес он. Он протянул руку и провел ладонью по одному выступу. Она вздрогнула и повернулась к нему лицом.

— Вот, опять. То, как ты думаешь. Печаль. В тебе ее так много. Я… мы… не живем с этим. Это из-за быстротечности, да?

Он обдумал это, ему даже не хотелось гадать, сколько ей лет. Она говорила на языке сингаэлей так, как его дед.

Он сказал ей об этом.

— Ты говоришь на моем языке так красиво. А как звучит твой родной язык?

Она на мгновение удивилась, потом улыбнулась, и ее волосы вспыхнули, отражая настроение.

— Но это и есть мой язык. Откуда, по-твоему, твой народ его узнал?

Он уставился на нее, потом закрыл рот.

— Наш дом — в этих лесах и озерах, — сказала она. — На западе, там, где солнце опускается в море в конце дня. Между нами не всегда было такое большое… расстояние.

Он думал, напрягая все силы ума. Люди говорили о музыке в голосах и словах сингаэлей. Теперь он знает. Знание, как эта ночь, которая перевернула мир. Как же ему теперь молиться? Она смотрела на него, по-прежнему забавляясь.

Он спросил:

— Это, сегодняшняя ночь… тебе запрещено?

Она помедлила мгновение перед тем, как ответить.

— Царица мною довольна.

Он понял и ответ, и ее колебание. Она его оберегала. Это доброта своего рода. Кажется, они умеют быть добрыми. Царица довольна Деем. Похищенной душой.

Алун сказал, глядя на нее:

— Но это все равно… считается неправильным, не так ли? Тебе сделано послабление за твой поступок, но все равно…

— Да, мы должны соблюдать дистанцию. Как и вы.

На этот раз он рассмеялся.

— Дистанцию? Вас не существует! Даже говорить, что вы есть, — уже ересь! Наши священники наказали бы меня, некоторые изгнали бы меня из церкви, если бы я только заговорил об этом.

— Тот, кто был в озере, этого не сделал бы, — спокойно возразила она.

Он не знал, что она видела в ту ночь священника.

— Сейнион? Возможно, — согласился Алун. — Он меня любит из-за моего отца, я думаю. Но он не допустил бы разговоров о феях или о полумире. Она снова улыбнулась.

— Полумир. Я так давно этого не слышала. — Он не хотел знать, как давно в прошлом произошло то, что заставило ее так сказать. Медленное кружение витков времени для них. Она потянулась, дикая и гибкая, как кошка. — Но насчет него ты ошибаешься. Он знает. Он приходил к царице, когда умирала его женщина.

— Что?!

На этот раз она громко рассмеялась, смех рассыпался, как шарики ртути, зазвенел и покатился по поляне.

— Тихо. Я тебя слышу, — прошептала она. Прикоснулась к нему небрежно, ладонью к его ноге. Его охватило желание снова и он почти поддался ему. Она сказала: — Он пришел к холму и спросил, не может ли кто-нибудь из нас пойти с ним, помочь ей остаться в живых. Она кашляла кровью. Он принес серебро для царицы, и он плакал среди деревьев снаружи. Конечно, он нас не видел, но он пришел просить. Она его пожалела.

Алун ничего не ответил. Не мог говорить. Он знал, все знали о молодой жене Сейниона и о ее смерти.

— Поэтому не говори мне, — прибавила фея, снова потягиваясь, — что именно этот человек из всех вас станет отрицать наше существование.

— Она ничего не послала, не так ли? — шепотом спросил он.

Теперь она подняла обе брови, глядя на него.

— Почему ты так думаешь? Она послала волшебную воду из озера и цветочный амулет. Она милосердна, наша царица, и оказывает милости тем, кто чтит ее.

— Это не помогло?

Она покачала головой.

— Мы всего лишь такие, какие есть. Смерть приходит. Я сделала все, что могла.

Он чуть было не пропустил эти слова.

— Она послала тебя?

Глаза в глаза, совсем никакого расстояния между ними, в определенном смысле. Ему стоит лишь шевельнуть рукой, чтобы снова прикоснуться к ее груди.

— Я всегда была… очень любопытной.

— И сегодня тебе… любопытно?

— И тебе тоже, разве нет? А что еще может в этом быть? — Теперь в ее голосе звучала другая нота, за музыкой.

Он смотрел на нее. Не мог отвести глаз. Мелкие, ровные зубы за тонкими губами, бледная кожа, безупречная, до боли гладкая, меняющие цвет волосы. Темные глаза. И остатки крыльев. Когда-то феи могли летать.

— Не знаю, — ответил он и сглотнул. — Мне не хватает мудрости. Мне кажется, я сейчас заплачу.

— Ты горюешь опять, — сказала она. — Почему у вас всегда этим кончается?

— Иногда мы плачем от радости. Ты понимаешь, можешь это понять?

На этот раз молчание длилось дольше. Потом она медленно покачала головой.

— Нет. Я бы хотела, но это ваша чаша, не наша.

Снова несхожесть. Это ощущение, словно он одновременно внутри и совершенно вне того мира, который ему знаком. Он сказал:

— Скажи мне, Эсферт и остальные будут на своем месте, когда я уйду отсюда?

Она кивнула спокойно.

— Только некоторых не будет.

Он уставился на нее. Сердце глухо застучало.

— Что ты имеешь в виду?

— Они собираются выступить. Сильный гнев, мужчины седлают коней, надевают железо.

Он сел.

— Святой Джад. Откуда ты знаешь?

Она пожала плечами. Он понял, что вопрос глупый. Как он может понять, откуда ей все известно? Как она может ему ответить? Даже на их общем языке, на языке, которому ее народ научил его народ.

Он встал. Начал одеваться. Она смотрела на него. Он осознал и теперь всегда будет сознавать свою торопливость, увиденную ее глазами. Торопливость его жизни и жизни всех остальных.

— Я должен идти, — сказал он. — Если что-то случилось.

— Кто-то умер, — серьезно ответила она. — Повсюду горе.

Быстрота, с которой они умирают. Он посмотрел на нее, держа тунику обеими руками. Прочистил горло.

— Не завидуй нам в этом, — наконец сказал он.

— А я завидую, — просто ответила она; маленькая, стройная, сияющая несхожесть в траве. — Ты вернешься в лес?

Он заколебался, потом ему в голову пришла мысль, которая не могла бы прийти прошлой ночью, когда он был моложе.

— Ты будешь горевать, если я не вернусь?

Она снова приподняла брови, на этот раз от удивления. Сделала рукой то же движение, что и раньше, словно пыталась дотянуться до чего-то. Потом медленно улыбнулась, глядя на него снизу.

Он натянул тунику. Без пояса из-за железа. Потом он повернулся и собрался уходить. Он тоже не ответил на ее вопрос. У него не было ответа.

На темном краю поляны он оглянулся. Она по-прежнему сидела там, в траве, обнаженная, в своей стихии, не ведающая горя.

* * *
Голоса в темноте начали сдвигаться к северу. Берн остался на месте, в реке. Его осенила одна мысль, и он сорвал камышинку; ему может понадобиться нырнуть с головой. Он услышал крики, полные гнева и страха, топот бегущих людей. Кто-то хрипло выругался, так повсюду оскорбляли эрлингов и паршивых, прыщавых шлюх, которые их произвели на свет.

Эрлингу сейчас лучше им не попадаться.

Значит, он был прав. Сигнальный костер не сулил ничего хорошего. Он все еще горел. Снова раздались крики, но уже подальше, у Эсферта, где стояли палатки: палатки у стен переполненного города накануне открытия ярмарки. Город, как им сказали, почти пуст, и они могут его разграбить, совершить набег, о котором будут петь многие поколения, прославляя их и Йормсвик.

Теперь, решил Берн, трудно будет прославиться.

Он быстро думал, стараясь дышать неглубоко и медленно. Отряд Скалсона отправился на восток от кораблей. Пустая трата времени, как считали некоторые, — и то же говорили о путешествии Берна и Экки в Эсферт, когда узнали о ярмарке. Но если им придется убираться отсюда — а так, очевидно, и будет — без какой-либо добычи, надо хотя бы разведать что-нибудь, так было решено.

Спасти гордость, представив дома хотя бы отчет о стране Элдреда. Товарищи, возможно, тогда будут чуть меньше потешаться над ними за то, что они вернулись с пустыми руками, не обагрив мечи кровью.

В данный момент, подумал Берн, насмешка — это лучшее, на что они могут надеяться, а не худшее. Бывают вещи и похуже, чем подковырки у очага зимой. Если тот костер на востоке был сигналом тревоги, весьма вероятно, что отряд Гутрума Скалсона обнаружен. А судя по ярости в голосах англсинов (все еще удаляющихся от него, слава Ингавину), что-то произошло.

Потом он вспомнил, что Ивар отправился с отрядом Скалсона. Берн задрожал в воде помимо воли. Так содрогаются, когда мимо пролетает дух человека, который только что умер, разгневанный дух. В то же мгновение он услышал тихий плеск: кто-то вошел в реку.

Берн вынул кинжал и приготовился к смерти: опять в воде, уже в третий раз. Говорят, третий раз дает власть, отпугивает Никар-охотницу, супругу Тюнира. Три раза — это врата. Он ждал смерти ночью в море у Рабади.

И еще раз на рассвете, в полосе прибоя у Йормсвика. Теперь он еще раз старался примириться с ней. Всех людей ждет конец, никто не знает своей судьбы, все зависит от того, как встретишь смерть. Он сжал кинжал.

— Не двигайся с места, — услышал он.

Голос тихий, сдержанный, едва слышный. Он его знал всю жизнь.

— Не пытайся пырнуть меня ножом. Меня уже пытались ударить кинжалом сегодня ночью. И молчи, не то они найдут и убьют тебя здесь, — прибавил его отец, безошибочно двигаясь туда, где прятался Берн, погрузившись по самые плечи, невидимый в темноте.

Разве только он знает, что Берн здесь. По крайней мере, это неудивительно. Он вошел в речку прямо с того места на берегу, где его оставил отец. Не волшебство, не какое-то невероятное ночное зрение, отличный инстинкт пирата.

— Я и не думал, что они мне предложат вина, — пробормотал он. Никаких приветствий. Торкел с ним тоже не поздоровался.

Отец подошел и проворчал:

— Как твоя голова?

— Болит. Вернуть тебе твою цепочку?

— Если бы я хотел оставить ее себе, то не отдал бы. Ты сделал ошибку в том переулке. Знаешь, как говорится в саге: «На пиру и во тьме ты в оба смотри. Будь всегда наготове, следи неусыпно».

Берн ничего не ответил. Почувствовал, что краснеет.

— Два коня? — хладнокровно спросил Торкел. Массивное тело маячило рядом с ним, он говорил ему прямо в ухо. Они оба стояли в речке, ночью, в землях англсинов. Как это случилось? Что решили боги? И как людям управлять собственными жизнями, если такое могло случиться? Берн почувствовал, как бьется у него сердце, и ему это не понравилось.

— Два коня, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Где Экка?

Еле заметное колебание.

— Так он себя называл?

Называл.

— Да, — с горечью ответил Берн. — Конечно. Он мертв. Ты знаешь, тот же поэт говорит: «Как ни суди, но ни мед, ни эль до добра никого не доводят». Ты пьян?

Он получил тяжелый удар наотмашь по виску.

— Клянусь глазом Ингавина, ты должен относиться ко мне с уважением. Я вынес тебя из города. Подумай об этом. Я шел предупредить, а он выхватил кинжал и хотел убить меня, когда я назвал его настоящим именем. Я допустил ошибку. У тебя хороший конь?

Ошибка. Можно зарыдать или рассмеяться. Убийство второго человека на острове было ошибкой, хотел сказать Берн. Он все еще пытался осознать, что здесь происходит.

— Мой конь — Гиллир, — сказал он. Он постарался избавиться от любых интонаций в голосе, которые отец мог принять за юношескую гордость.

Торкел снова проворчал:

— Конь Хальдра? И он за тобой не погнался?

— Хальдр умер. Конь предназначался для его погребального костра.

Это заставило замолчать его отца, по крайней мере, в данную секунду. У Берна мелькнула мысль, не вспоминает ли он о жене, которая стала женой Хальдра, а теперь овдовела, осталась одна, без защиты, на Рабади.

— Представляю себе, за этим кроется какая-то история, — вот и все, что сказал Торкел.

Его голос совсем не изменился. Почему он должен меняться, даже если весь известный Берну мир полностью изменился?

— Оставь коня Стефа, — сказал отец. — Нужно, чтобы они нашли коня после того, как обнаружат тело.

Стеф. Берн с трудом удержался, чтобы не поднести руку к голове. Звезды снова начали качаться от удара. Его отец был сильным мужчиной.

— Они увидят следы двух коней на том месте, где мы их спрятали, — сказал Берн. — Не выйдет.

— Выйдет. Я найду его коня и выведу его из леса. А ты убирайся, и быстро. Какой-то дурак сегодня ночью убил Бургреда Денфертского. Я думаю, сам Эддред отправится в погоню.

— Что? — У Берна отвисла челюсть. — Графа? Почему же они…

— Не потребовали за него выкуп? Это ты мне объясни. Ты — наемник из Йормсвика. Он бы окупил весь ваш рейд и более того.

Но на это он знал ответ.

— Ивар, — сказал он. — Нам платит Рагнарсон.

— Слепой глаз Ингавина! Я так и знал, — прохрипел его отец. Это старое проклятие, знакомое с детства, знакомое, как его запах, как форма ладоней. Торкел снова выругался, сплюнул в речку. Он стоял по пояс в воде и размышлял. Потом сказал: — Слушай. Он захочет, чтобы вы отправились на запад. Не ходите. Этот налет не по зубам Йормсвику.

— На запад? А что лежит к западу отсюда? Только… — И тут, так как отец ничего не говорил, Берн наконец-то додумал все до конца. Он сглотнул, прочистил горло. — Кровь, — прошептал он. — Месть? За деда? Вот почему он…

— Вот почему он нанял ваши корабли и людей, что бы там он ни говорил, и вот почему ему не нужен был заложник. Он хочет отправиться к сингаэлям. Но, получив выкуп за графа, вы бы развернулись и поплыли домой. Он ведь был на берегу вместе с отрядом, не так ли?

Берн кивнул. Все становилось на свои места.

— Бьюсь об заклад на землю, которая нам больше не принадлежит, Бургреда найдут со стрелой в теле.

— Он сказал, что крепость еще не обнесли стенами, что Эсферт почти пуст.

Торкел зарычал и снова сплюнул в воду.

— Пуст? Во время ярмарки? Хитрый, как змей, этот парень. Мажет ядом стрелы.

— Откуда ты это знаешь?

Никакого ответа. Берну пришло в голову, что он никогда в жизни не говорил так с отцом. Ничего даже отдаленно напоминающего эту короткую беседу. У него не было времени, совсем не было времени дать волю своей сдерживаемой ярости, горечи за испорченные жизни. Торкел не спросил о жене. Или о Гиллире. Или о том, как Берн очутился в Йормсвике.

Вокруг них плясали светлячки, Берн слышал кваканье лягушек и треск сверчков. Но не голоса людей; они ушли на север, к стенам и палаткам. И скоро вернутся сюда, направляясь к побережью. Их поведет король Эддред, сказал его отец.

Отряд Гутрума ушел пешком, сейчас они должны бежать к кораблям. Если не погибли. Он понятия не имел, где они находились, когда…

— Где ваши кони?

— Западнее, в лесу.

— В этом лесу? — Торкел впервые повысил голос.

— Разве есть другой?

— Сейчас опять получишь. Веди себя почтительно. Это лес призраков. Ни один англсин или сингаэль в него не войдет. Стефу следовало это знать, если ты не знал.

— Ну, — пытаясь говорить вызывающе, ответил Берн, — может, он и знал. Если они туда не ходят, то это хорошее место, чтобы спрятать коней, разве нет?

Его отец ничего не сказал. Берн сглотнул. Прочистил горло.

— Он углубился в лес всего на несколько шагов, привязал их и сразу же вышел.

— Значит, он знал. — В голосе Торкела внезапно прозвучала усталость. — Тебе лучше идти. Обдумаешь остальное по дороге.

Берн пошел, стал взбираться на западный берег. Он ничего не сказал, но когда оглянулся, пригнувшись, Торкел прибавил:

— Постарайся, чтобы Ивар Рагнарсон не узнал, что ты мой сын. Он тебя убьет.

Берн остановился, глядя вниз, на темный силуэт отца в реке. Здесь тоже кроется какая-то история, явно.

Он не собирался спрашивать. Ему хотелось сказать что-нибудь резкое по поводу того, как поздно Торкел проявляет заботу о своей семье.

Он повернулся. Услышал, как отец вышел из воды позади него. Он зашагал на юг, быстро, низко пригибаясь, вошел под деревья, чтобы забрать Гиллира. При этом он задрожал. Лес призраков. Он знал, что Торкел наблюдает за ним, чтобы заметить это место. Он не оглянулся. Не стал прощаться и благодарить не стал, Ингавин свидетель. Он лучше умрет.

Гиллир заржал при его приближении. Конь выглядел возбужденным, вскидывал голову. Берн погладил его по носу, пошептал, отвязал повод. Он оставил коня Экки привязанным, как ему было велено. Это ненадолго. Выйдя из леса, он вскочил на Гиллира и поехал на север под звездами и под голубой луной, погоняя коня, так как вскоре за ним вслед двинутся другие всадники.

Земля тянулась ровная. На западе стоял лес, на востоке, за рекой, — открытая местность, сначала пустынная, необитаемая, потянулись поля ячменя, ржи; скоро начнется жатва. Линия низких деревьев, кучки домов, местность начала спускаться к морю. Еще долго скакать. Его преследуют. Костер еще горит. Через некоторое время он увидел еще один костер, вдалеке, а потом, позднее, третий, они посылали сигналы, непонятные ему. Луна к тому времени уже села за лесом.

Он нагнулся вперед к шее Гиллира, чтобы тому было легче нести груз. «Думаю, за этим кроется какая-то история», — сказал его отец, узнав о коне. Но ни о чем не спросил. Не спросил.

Хеймтра — этим словом называли тоску: по дому, по прошлому, по тому, как все было раньше. Даже боги, говорят, знали эту тоску по тем временам, когда миры распались. Берн был рад, пока скакал, что никто на всей темной земле не видит его лица, и ему оставалось надеяться, что Ингавин и Тюнир не подумают о нем плохо, если сейчас следят за ним в темноте.

* * *
Именно Хакон Ингмарсон узнал Кендру у реки.

Он окликнул ее, когда она проходила с факелом в толпе людей, направляясь к палаткам. Ей не хотелось спрашивать, как он так быстро узнал ее в темноте. Боялась ответа. Да она и знала ответ.

Она выругалась про себя, просто ей не повезло, что он оказался в этом месте, но повернулась к нему и заговорила таким тоном, будто обрадовалась встрече, когда он поспешно подошел к ней.

— Моя госпожа! Как ты оказалась здесь, без сопровождения?

— У меня есть сопровождение, Хакон. Сейнион Льюэртский был так добр, что послал со мной собственного телохранителя. — Она махнула рукой, и Торкел выступил на свет.

— Но здесь совсем ничего не происходит! — воскликнул Хакон. Она поняла, что он пьян. Они все были пьяны. Собственно говоря, это могло облегчить дело. — Все собрались у палаток! Твои царственные сестра и брат уже там. Можно мне сопровождать тебя?

Кендра поискала повод отказать ему, но не нашла. Снова выругавшись про себя, с яростью, которая удивила бы ее братьев и сестру и совершенно обескуражила бы стоящего перед ней юношу, она улыбнулась и сказала:

— Конечно. Торкел, подожди меня здесь. Вероятно, я пробуду там недолго, и я бы не хотела, чтобы эти люди оставили свои развлечения и провожали меня обратно.

— Да, госпожа, — ответил пожилой эрлинг бесстрастным голосом слуги.

Хакон, похоже, хотел возразить, но, очевидно, решил удовольствоваться тем, чего так неожиданно добился. Она пошла рядом с ним и другими, и они направились к живописному палаточному лагерю, который вырос к северо-западу от города.

Когда они пришли туда, то увидели веселую толпу, образовавшую широкий круг. Хакон проложил им дорогу вперед. В кругу стояло два человека. Кендра не слишком удивилась, обнаружив, что это ее старшие брат и сестра.

Она огляделась кругом. С одной стороны круга увидела лежащий на траве череп, а рядом с ним факел. Кендра поморщилась. Она вдруг очень хорошо поняла, что здесь происходит. Ательберт просто не способен понять, когда нужно остановиться.

Джудит держала перед собой горизонтально обеими руками длинный посох. Она умела им пользоваться. У Ательберта посох был значительно меньше, просто тонкий прутик. Почти бесполезный, годится только, чтобы сбивать листья или яблоки с дерева, не более того.

Джудит старалась, с мрачной решимостью и очень умело, стукнуть брата так, чтобы он потерял сознание. Закончить то, что начала утром. Ательберт — который много выпил, это было очевидно — все время смеялся и не способен был защищаться от атак сестры.

Кендра, наблюдая за ними, слушая веселые возгласы вокруг, думала о сингаэле в лесу и о собаке — как пес стоял на противоположном берегу речки, неподвижный и настороженный, прислушивался. Она не знала, к чему. Ей и не хотелось знать.

Во всяком случае, сейчас ничего нельзя было сделать. Она никак не могла пока повернуться и уйти. Она снова вздохнула, изобразила на лице улыбку и взяла чашу с разбавленным вином у Хакона, который суетился вокруг нее. Она смотрела на брата и сестру, окруженных восторженной, воющей толпой и дымящимися факелами. Ночь в конце лета, урожай обещает быть удачным, скоро начнется ярмарка. Время смеха и празднеств.

Развлечение в кругу продолжалось, его участники дважды делали перерыв, чтобы выпить вина. Волосы Джудит уже совсем растрепались и пришли в беспорядок. Но ей совершенно все равно, подумала Кендра.

Ательберт непрерывно пригибался и уклонялся от ударов. Он пропустил два-три удара, в том числе один в голень, от которого растянулся на земле, и едва сумел откатиться в сторону, когда сестра тут же пошла в наступление. Кендра подумала, что ей надо вмешаться. Несомненно, она единственная могла это сделать. Только не знала, сохранила ли Джудит в достаточной степени самообладание. Иногда это трудно определить.

Потом кто-то громко закричал, уже другим тоном, и люди стали указывать на юг, в сторону города. Кендра обернулась. Сигнальный костер. Они смотрели, как начали передавать сигналы, потом повторяли их. Еще и еще раз.

Именно Ательберт расшифровал послание вслух для всех. Джудит, слушая его, уронила посох, подошла и встала рядом с братом. Она расплакалась. Ательберт обнял ее за плечи.

Среди последовавшего за этим хаоса Кендра потихоньку отодвинулась в сторону от Хакона, держащегося рядом с ней. Затем ускользнула в темноту. Повсюду перемещались факелы, рисуя узоры в темноте. Она вернулась назад, к реке. Пес по-прежнему сидел там. Собственно говоря, он не двинулся с места. Торкела нигде не было видно.

И Алуна аб Оуина тоже. Она подумала, что теперь он не должен иметь для нее такого значения. Мысли кружились в ее голове. Один из их людей убит сегодня ночью, если Ательберт правильно прочел сообщение. Она была уверена, что он понял правильно.

Бургред. Он был в болотах с ее отцом, сражался у Камберна оба раза, когда они проиграли и когда победили. И он уехал проверить слух о появлении кораблей эрлингов, пока король лежал в лихорадке.

Она подумала, как будет мучить эта мысль ее отца.

За рекой что-то двигалось. Человек, за которым она пошла, вышел из леса.

Он остановился на опушке леса, у него был растерянный вид.

Кендра, с сильно бьющимся сердцем, увидела, как пес подошел к нему, толкнул сингаэля носом в бедро. Было слишком темно, и его лица не видно, но что-то в том, как он стоял, ее испугало. Она чувствовала страх всю ночь, поняла Кендра. И даже весь день, с того момента, как компания сингаэлей вышла на луг.

У нее за спиной стало шумно, люди кричали, бежали к воротам города, которые сейчас открылись. Кендра услышала другой звук, шаги, они приближались: она присмотрелась и узнала Торкела. Его одежда была мокрой.

— Где ты был? — прошептала она.

— Он вышел из леса, — сказал эрлинг, не отвечая.

Кендра снова повернулась в сторону леса. Алун по-прежнему не двигался, только погладил собаку. Неуверенно она подошла к реке, встала на берегу среди тростника и стрекоз. Увидела, как он поднял взгляд и посмотрел на нее. Слишком темно, слишком темно, чтобы прочесть его взгляд.

Она вздохнула. Ей не следовало здесь находиться, она не понимала, откуда знает то, что знает.

— Вернись к нам, — произнесла она, борясь со страхом.

Пес повернулся на ее голос. Голубая луна и звезды над головой. Она услышала, как Торкел подошел к ней сзади. И была ему за это благодарна. Она смотрела на человека у опушки.

И наконец услышала, как Алун аб Оуин ответил, но ей пришлось напрягать слух, чтобы понять его слова:

— Моя госпожа, мне предстоит пройти долгий путь. Чтобы вернуться.

Кендра содрогнулась. Она готова была расплакаться, ей было страшно. Она заставила себя еще раз сделать глубокий вдох и сказала, проявляя мужество, которое, возможно, только ее отец подозревал в ней:

— Я совсем близко от тебя.

У Торкела за ее спиной вырвался странный звук. Стоящий на опушке Алун аб Оуин слегка приподнял голову. А затем, через секунду, пошел вперед, двигаясь так, словно шел сквозь воду, еще до того, как подошел к реке. Он перешел реку вброд вместе с собакой. Его волосы были растрепаны, туника без пояса, оружие отсутствовало.

— Что ты тут делаешь? — спросил он.

С высоко поднятой головой, чувствуя в волосах ветер, она ответила:

— Я не знаю, правда. Я… чувствовала страх с того мгновения, когда увидела тебя сегодня утром. Что-то…

— Ты боялась меня? — В его голосе полностью отсутствовали всякие эмоции.

Она снова заколебалась.

— Боялась за тебя.

Молчание, потом он кивнул, словно не удивился.

«Я совсем близко от тебя», — сказала она. Откуда это? Но он перешел реку. Он вошел в воду, ушел из леса, к ним. Стоящий сзади эрлинг хранил молчание.

— Кто-нибудь сегодня умер? — спросил Алун аб Оуин.

— Мы так считаем, — ответила она. — Мой брат полагает, что это — граф Бургред, который возглавил отряд, направлявшийся на юг.

— Эрлинги? — спросил он. — Пираты?

Теперь он смотрела мимо нее, на Торкела. Пес стоял рядом с ним, мокрый от речной воды.

— По-видимому, так, господин, — ответил у нее за спиной могучий воин. И прибавил осторожно: — Мне кажется, мы оба знаем того, кто их привел.

И эти слова все изменили. Кендра видела, как это произошло. Казалось, сингаэля рывком притянуло к ним, что-то щелкнуло, словно лопнул ремень или щелкнул кнут, и он вернулся обратно от того, что произошло там, под деревьями. Ей не хотелось об этом думать.

— Рагнарсон? — спросил он.

Это имя Кендра не знала: оно ни о чем ей не говорило.

Эрлинг кивнул головой:

— Я так думаю.

— Откуда тебе это известно? — спросил аб Оуин.

— Господин мой принц, если это Рагнарсон, он захочет повести корабли отсюда на запад. Сейчас король Элдред собирается в поход за ними.

Он очень хорошо умеет не отвечать на те вопросы, на которые не хочет отвечать, осознала Кендра.

В темноте она взглянула на принца сингаэлей. Алун застыл в таком напряжении, что почти дрожал.

— Его нужно убить. Он снова отправится в Бринфелл. Они не успеют приготовиться, прошло слишком мало времени. Мне нужен конь!

— Я достану тебе коня, — спокойно ответил Торкел.

— Что? Я так не думаю, — раздался сердитый голос, нечетко произносящий слова. Кендра резко обернулась, побледнев. Увидела Ательберта, шагающего к ним по траве. — Коня? Чтобы он мог увезти мою сестру, а потом отправиться домой и хвалиться этим?

Кендра почувствовала, как забилось ее сердце, на этот раз от ярости, а не от страха. Руки ее сжались в кулаки.

— Ательберт, ты пьян! И совершенно…

Он прошел мимо нее. Он мог шутить и в шутку бороться с Джудит, позволять ей наносить ему удары ради развлечения зрителей, но ее старший брат был закаленным, тренированным бойцом, будущим королем этой страны, и сейчас он впал в ярость по многим причинам.

— Совершенно что, дорогая сестричка? — Он не оглянулся в ее сторону. Он остановился перед Алуном аб Оуином. Он был на полголовы выше сингаэля. — Посмотрите на его волосы, на его тунику. Оставил пояс в траве, как я погляжу. По крайней мере, ты привела себя в приличный вид перед тем, как поднять задницу.

Торкел Эйнарсон шагнул вперед.

— Господин принц, — начал он, — могу вам сказать…

— Ты можешь заткнуться, проклятый эрлинг, пока я тебя не прикончил на месте, — рявкнул Ательберт. — Аб Оуин, бери свой меч.

— У меня его нет, — мягко ответил Алун. И скользяшим, быстрым движением бросился на Ательберта. Сделал ложное движение слева, а затем его правый кулак врезался в грудь ее брата напротив сердца. Руки Кендры взлетели ко рту. Ательберт рухнул на спину как подкошенный, растянулся на траве. Застонал, повернулся, чтобы встать, и замер.

Пес, Кафал, стоял прямо над ним, огромный, серый, грозный, в горле у него клокотало.

— Он не прикасался ко мне, ты, проклятый Джадом болван! — крикнула Кендра брату. Она чуть не плакала от ярости. — Я все время смотрела, как вы с Джудит валяли дурака!

— Правда? Ты, э, это видела? — спросил Ательберт. Он держался рукой за грудь и старался не делать резких движений.

— Я это видела, — повторила она. — Неужели тебе нужно прилагать столько усилий, чтобы выглядеть идиотом?

Воцарилось молчание. Они слышали за спиной различные звуки, ближе к воротам.

— Это не так трудно, как тебе кажется, — в конце концов пробормотал ее брат. Кисло, но уже смеясь над собой, он обладал этим даром. — Где ты научился этому? — спросил он, глядя снизу вверх на Алуна аб Оуина.

— Брат меня научил, — коротко ответил тот. — Кафал, нельзя! — Пес снова зарычал, так как Ательберт принял сидячее положение.

— Нельзя — это хорошая идея, — согласился Ательберт. — Может, еще раз ему прикажешь? Чтобы убедиться, что он тебя услышал? — Он взглянул на сестру. — По-видимому, я…

— Совершил ошибку, — резко закончила Кендра. — Как это необычно.

Они услышали, как в городе протрубил рог.

— Это отец, — сказал Ательберт. Другим тоном. Алун оглянулся.

— Нам нужно спешить. Торкел, где этот конь?

Воин повернулся к нему:

— Ниже по течению. Я убил одного пирата-эрлинга в городе сегодня ночью. И только что по следам нашел в лесу его коня. Если тебе быстро нужен конь, ты можешь…

— Мне нужен конь быстро, и меч.

— Убил пирата-эрлинга? — в то же мгновение резко спросил Ательберт.

— Человек, которого я знал раньше. Теперь он в Йормсвике. Я заметил его в…

— Потом! Пойдем! — перебил Алун. — Смотри! — Он показал рукой. Кендра и двое мужчин оглянулись. Она крепко стиснула руки. Войско короля Элдреда выезжало из ворот, с факелами и знаменами. Она услышала звон конской сбруи и барабанную дробь копыт, кричали люди, трубили рога. Блестящие и ужасные признаки войны.

— Моя госпожа? — Это Торкел спрашивал у нее позволения уйти.

— Иди, — ответила она. Он не был ее слугой.

Оба пустились бежать на юг вдоль берега реки. Пес в последний раз зарычал на Ательберта, потом последовал за ними.

Кендра посмотрела на брата, все еще сидящего на траве. Смотрела, как он встал, двигаясь осторожно. Досталось ему сегодня. Высокий, светловолосый, как эрлинг, грациозный, красивый, уже почти трезвый, собственно говоря.

Он стоял рядом с ней. И кривил губы.

— Я — идиот, — сказал он. — Знаю, знаю. Но обожаю тебя. Ты это помни.

Затем он тоже быстро ушел к воротам, чтобы присоединиться к выезжающему отряду, и она неожиданно осталась одна в темноте у реки.

Это случалось нечасто, чтобы ее оставляли одну. И она ничуть не возражала. Ей необходимо было несколько минут, чтобы взять себя в руки, хотя бы попытаться.

«Что ты здесь делаешь?» — спросил он. Слишком очевидный вопрос. И как она должна была ответить? Заговорить об ауре, почти видимой, о звуке за гранью слышимости, о чем-то ранее неизвестном, но живом, как вера и желание? Об ощущении, что он отмечен, отделен ото всех и что она каким-то образом это поняла с самого первого мгновения его появления на лугу сегодня утром?

«Мне предстоит пройти долгий путь», — сказал он, стоя на другом берегу реки. И она каким-то образом поняла, что он имеет в виду, и это было то, о чем ей не хотелось знать.

«Защити меня Джад, — подумала Кендра. — И его тоже». Она оглянулась на лес помимо своей воли. Лес призраков. Ничего не увидела, совсем ничего.

Она медлила, ей не хотелось оставлять эту тишину. Затем, словно вонзающийся в тело клинок, ее пронзила мысль, что доносящийся до нее шум был реакцией на смерть человека, которого она знала с детства.

Бургред Денфертский поднял ее к себе в седло, так высоко над землей, чтобы объехать вокруг стен Рэдхилла. Ей было три года, возможно, четыре. Ужас, затем гордость, она хохотала до икоты, задыхалась, у нее кружилась голова. Лицо ее отца смягчилось, он улыбался, когда Бургред привез ее обратно и, перегнувшись в седле, поставил, раскрасневшуюся, на землю, на пухлые ножки.

Человек помнит о чем-то, потому что это случалось часто или потому что случалось так редко? Этот случай был редкостью. Суровый человек граф Бургред, более суровый, чем Осберт. Человек действия, не мысли. На нем прошлое оставило другие отпечатки. Лихорадка отца, нога Осберта, гнев Бургреда. Он был вместе с Элдредом и пользовался любовью, когда все они были еще очень молоды, еще до той зимы в Беортферте.

Эрлинг убил его сегодня ночью. Как может человек пережить это, если этот человек — король англсинов?

Ее отец отправился в поход. Он может сегодня погибнуть. Они понятия не имеют, сколько эрлингов там, на юге. Сколько кораблей. Йормсвик, сказал Торкел Эйнарсон. Она знала, кто они: наемники из южного Винмарка. Жестокие люди. Самые жестокие из всех, как ей говорили.

Тут Кендра отвернулась от леса и реки, от одиночества, и собралась возвращаться. И увидела младшего брата, который терпеливо стоял и ждал ее.

Она открыла рот, потом закрыла. Наверное, его послал Ательберт, поняла Кендра. Он бежал за своим конем и доспехами, чтобы присоединиться к отряду, и среди всего этого хаоса он успел это сделать.

Слишком легко недооценить Ательберта.

— Отец не позволил ехать вам обоим? — тихо спросила она. Знала ответ еще до того, как задала вопрос. Гарет покачал головой в темноте.

— Нет. Что здесь произошло? С тобой все в порядке?

— Кажется, да. А с тобой?

Он поколебался.

— Я бы с удовольствием кого-нибудь прикончил.

Кендра вздохнула. У всех свои печали. Необходимо об этом помнить. Она подошла и взяла брата под руку. Не стала сжимать его руку, ничего такого; явная симпатия заставила бы его ощетиниться. Гарет читал родианских и тракезийских философов, читал их ей вслух, старался вести себя в соответствии с их учениями. «Твердо помни, что смерть приходит ко всем рожденным людям, и веди себя соответственно. И сохраняй хладнокровие перед лицом бедствий». Ему всего семнадцать лет.

Они пошли обратно вместе. Она увидела у ворот стражника, очень бледного. Того, который ее выпустил. Она ободряюще кивнула ему, с трудом улыбнулась.

Они с Гаретом пошли в дом. Там ярко горели фонари, и Осберт отдавал приказы, люди подходили к нему и уходили. Всю жизнь Кендры он этим занимался. Его лицо сегодня ночью казалось морщинистым и изможденным. Все они уже не молоды, подумала она: отец, Осберт, Бургред. Бургред мертв. Мертвые — они старые или молодые?

Ей нечего было делать, но ложиться спать уже слишком поздно. Они пошли на утреннюю молитву, когда взошло солнце. Мать присоединилась к ним, крупная, спокойная, как корабль с парусами, надутыми ветром, твердая в своей вере. Кендра не видела Джудит в церкви, но сестра нашла их позже, когда они вернулись в зал. Она переоделась в темную одежду и уложила волосы, но в ее глазах горела ярость. Джудит не придерживалась учения о хладнокровии, проповедуемого роди-анскими философами. Сейчас ей хотелось иметь свой собственный меч, как понимала Кендра. Хотелось скакать на коне на юг. И она никогда, никогда не смирится с тем, что не смогла этого сделать.

К тому времени кто-то обнаружил в переулке мертвого эрлинга и доложил об этом Осберту. Кендра этого ожидала и думала об этом, когда ей полагалось молиться.

Дождавшись перерыва в потоке сообщений и приказов, она подошла к Осберту и тихо рассказала ему все, что знала. Он выслушал, обдумал, ни словом не упрекнул ее. Это было не в его обычаях. Он послал гонца за стражником, который дежурил на стене, и тот пришел; второго гонца он послал за эрлингом — слугой Сейниона Льюэртского, но тот не явился.

Торкел Эйнарсон, как они узнали, отправился на юг вместе с отрядом. И священник сингаэлей тоже, но это они уже знали: он ускакал ночью рядом с Элдредом на коне, которого ему выделили. Этот священник не был похож на других. И Кендра знала, что Алун аб Оуин тоже с ними и почему.

«Его надо убить», — сказал он с яростью в голосе. О человеке по имени Рагнарсон. Она вспомнила, какой у Алуна был вид, когда он вышел из леса. Ей все еще не хотелось признаваться в том, что ей, кажется, известно о нем слишком много, — она понятия не имела, откуда ей это известно. Этот мир, внезапно возникла у Кендры еретическая мысль, устроен не так хорошо, как мог бы.

Она представила себе Алуна скачущим на коне к морю и серого пса, бегущего рядом с лошадьми.

* * *
В ту же ночь, немного раньше, женщина осторожно пробиралась по полям острова Рабади, не вполне уверенно определяя направление в темноте. Она очень боялась находиться под открытым небом в одиночестве после восхода луны. До нее доносился шум моря и одновременно шелест колосьев в полях. Близилась жатва, хлеба поднялись высоко, и тем труднее ей было выбирать дорогу.

Немного раньше, под той же голубой луной, ее изгнанный муж и единственный сын беседовали в реке у Эсферта. Встреча, которую могли устроить — так бы она сказала — только боги в собственных целях, которые людям понять не дано. Эта женщина обрадовалась бы весточке от сына; но стала бы отрицать, что ее интересует отец.

Ее дочери также уехали через пролив, на материк, в Винмарк. Обе уже некоторое время не давали о себе знать. Она понимала. Позор семьи мог заставить их честолюбивых мужей вести себя осторожно. Теперь в Хелгесте сидел король, и в его планы явно входило править всеми эрлингами, а не только частью их на севере. Времена меняются. Среди прочего это означает, что у молодых людей есть причина проявлять осторожность, придерживать языки, помалкивать о семейных связях. Из-за жены на мужчину мог пасть позор.

Фригга, дочь Скади, бывшая жена Торкела Рыжего потом Хальдра Тонконогого, теперь не связанная ни с одним мужчиной и поэтому не имеющая защитника, не держала обиды на дочерей.

Женщины не всегда могут управлять собственной жизнью. Она не знала, как обстоит дело в других местах, на западе или на юге. Ей казалось, что так же. Берн, ее сын, должен был остаться с ней, когда умер Хальдр, а не исчезнуть в ту же ночь, но Берна превратили в раба после ссылки отца, и кто может винить юношу за то, что он не захотел им быть?

Она решила, что сын погиб, после того как утром отправились искать его и коня и ничего не нашли. Она оплакивала его по ночам, не показывая никому своего горя.

Потом, недавно, в конце лета, пришли вести, что он не умер. Вёльву, которая помогла Берну удрать с острова, забили камнями.

Фригга в это не верила. Это противоречило здравому смыслу, эта история, но она не собиралась никому об этом говорить. Ей не с кем было поговорить. Она здесь одна и все еще не уверена в том, что ее сын жив.

Затем несколько дней назад появилась новая вёльва.

Однорукий Ульфарсон, теперь правитель, назначил ее, и это стало новостью. Всегда есть какие-то новости, не так ли? Но молодая вёльва приходилась ей родней, почти, и Фригга отнеслась к ней по-доброму, когда девушка приехала на остров, чтобы служить в женском поселке. Теперь это оказалось мудрым поступком, хотя она тогда поступила так не поэтому. Дорога женщины тяжела, всегда камениста и уныла. Надо помогать друг другу, если можешь и когда можешь. Так учила ее мать.

Теперь ей самой нужна помощь. Это и привело ее в ночь (ветреную, еще не холодную) и в эти шелестящие поля. Она боялась зверей, и духов, и живых людей, которые бродят по ночам и делают то, что обычно делают, когда выпьют и повстречают одинокую женщину. Она боялась этого момента и того, что обещало ей будущее в этом мире.

Фригга остановилась, глубоко вздохнула, оглянулась вокруг при лунном свете и увидела валун. Здесь забили камнями старую вёльву. Она знала, где находится. Еще один вздох, и вознесенная шепотом благодарность богам. Фригга бывала в женском поселке четыре раза за всю жизнь, но последний визит состоялся почти двадцать лет назад, и она приходила днем, каждый раз с приношением, когда носила ребенка и трое из ее детей выжили. Кто понимает такие вещи? Кто смеет сказать, что понимает? Фулла, богиня хлебов, определяет, что произойдет с женщиной, когда начинаются родовые схватки. Ее следует просить о заступничестве. Фригга подошла к камню. Прикоснулась к нему, прошептала подобающие слова.

Она не знала, можно ли назвать разумным то, что она сейчас делает, но у нее было не больше желания идти в услужение, чем раньше у ее сына, чтобы первая жена Тонконогого посылала ее в постель к любому гостю. Эта женщина, овдовев, стала его наследницей вместе с сыновьями.

Вторые жены не имели почти никаких прав, если не успели завоевать положение в доме. Фригга не успела. Собственно говоря, ее вот-вот должны были выгнать из дома, а зима уже близко. У нее не было собственности из-за второго убийства, совершенного Торкелом. И она уже не была так молода, чтобы убедить достойного человека взять ее в жены. Ее груди опали, волосы поседели, в ее лоне не осталось детей, которые могли бы появиться на свет.

Она медлила всю весну и лето, терпела то, что предвидела с того дня, как умер Хальдр, после тех ужасных похорон: его сожгли без коня, а это был дурной знак, его дух остался неуспокоенным. Она надеялась, что беда обойдет ее стороной; увидела, что этого не произойдет; и, наконец, решилась прийти сюда ночью. Почти той же дорогой — хотя она этого и не знала, — которой шел ее сын с конем покойного этой весной. Так легли руны.

Женщинам не разрешается брать в руки кости, конечно, под страхом проклятия.

Она увидела первые деревья и свет одновременно.


Анрид не спала. Она не спала с тех пор, как состоялась казнь. Картины, которые появлялись, когда она закрывала глаза. Это ее изматывало. Ее возвышение до вёльвы ничего не изменило; она даже не удивилась. Перед ее мысленным взором уже прошли все события, словно их разыгрывали на высоком помосте, начиная с того момента, как она явилась к правителю. Точнее, с того момента, как она придумала, как себя вести, после того как он ее позвал к себе.

Все получилось так, как она видела, в том числе и казнь, когда она обмотала вокруг своего тела змея, чтобы все видели.

Она этого о себе не знала: что гнев мог побудить ее погубить людей. Но вёльва заставила змея укусить ее раньше, чем узнала, что у змея пропал яд. Анрид пришла в поселок самой последней из девушек, она была всего лишь служанкой, и одна здесь. Ее смерть не тронула бы никого на свете. Ее заставили стоять смирно, закрыв глаза от тошнотворного страха, они подталкивали к ней змея палками, и он ее укусил. Они отослали ее обратно, сторожить, и с любопытством ждали, умрет ли она. Анрид во дворе стошнило, потом она вышла, хромая, за калитку, туда, где ей полагалось сторожить. Что ей еще оставалось делать?

И в эту ночь явился Берн. Она видела, как он привязал коня и прошел в поселок, а потом вёльва послала его на злую смерть. Здесь не было никакой неопределенности, никакой пробы на яд. Он бы въехал в город на рассвете, считая себя в безопасности, и его бы схватили и убили. Человек, который пришел к ясновидящей за помощью. Она завлекла его в свою морщинистую, высохшую плоть и предала его. Потом смеялась над ним. Грубые шутки других старух, подсматривавших сквозь щели в стене, они жаловались, что им ничего не досталось.

Анрид, полная отвращения, наверное, тогда что-то решила для себя. Позже, в ту же ночь, она поговорила с этим парнем и предупредила его. Берн Торкельсон был ее родственником, почти. Теперь она повторяла это себе снова и снова. В этом мире родственникам надо помогать, потому что больше нет никого, кому надо помочь и кто мог бы помочь тебе. Правило северных земель. Ты погибнешь, если будешь слишком одинок.

Но теперь она видела, как камни ударяют в плоть, всякий раз, как закрывала глаза.

Когда в ее дверь постучали, а она встала и открыла ее и ей сказали, что пришла женщина, она поняла, кто она такая, еще до того, как мать жены ее брата привели к ней в комнату. Люди могли принять это за доказательство ее колдовских способностей, но это всего лишь быстрый ум. Еще одна, иная тайна; женщинам всегда отказывали в нем.

Ожидая, Анрид позволила змею обвиться вокруг себя. Теперь она все время так делала. Змей позволил ей занять это положение. Было важно, чтобы другие видели, как она берет его в руки, чтобы они чувствовали свой страх перед таким поступком. Она по-прежнему оставалась новенькой, самой молодой, а теперь она — вёльва. Ей необходимо найти способ выжить. Вёльву можно убить. Она это знает.

Раздался стук, дверь открылась. Она жестом пригласила Фриггу войти, сама закрыла дверь, больше никого не впустила. Она уже заткнула все дырки, в которые вместе с остальными раньше подглядывала. Положила змея в корзинку, которую для него сплели.

Анрид повернулась к старшей женщине, несколько мгновений смотрела на нее, открыла рот, хотела заговорить и расплакалась. Слезы поразили ее тем, с каким отчаянием они лились. У нее тряслись руки.

— Ох, девочка, — сказала Фригга.

Анрид никак не могла прекратить плакать. Ее пришлось бы убить, чтобы заставить остановиться.

— Ты… — начала она. Подавилась словами, слезы душили ее. Задохнулась. Поднесла дрожащие кулаки ко рту. Судорожно втянула воздух. Сделала еще одну попытку: — Ты останешься со мной? Пожалуйста, останься!

— Ох, девочка. У тебя найдется для меня место?

Анрид могла лишь кивать, снова и снова, судорожными движениями головы. Пожилая женщина, почти родственница, самый близкий ей человек, подошла, и они обняли друг друга руками, которые так давно не знали утешения и не дарили его.

Но плакала только младшая. Позже, этой ночью, она уснула.

Глава 10

Мельник Броган, проснувшись, как обычно, до рассвета, мочился в реку перед началом трудового дня и размышлял о некоторых вещах, которые ему не нравились.

Список их получался длинным. Броган был унылым, одиноким человеком. Мельница нравилась ему тем, что позволяла жить на краю деревни, вдалеке от остальных (и давала более высокое положение, что полезно). Он убил человека, чтобы получить это место; но это была уже давняя история, и он больше не вспоминал о ней, она даже редко ему теперь снилась. Броган не очень любил людей. Они слишком много болтали, большинство из них.

Его слуга был немым, это удобно. Он очень обрадовался (ненадолго), когда узнал, что Орд, фермер, чьи поля лежат к востоку от деревни, ищет работу для своего младшего сына, который не разговаривает. Броган тут же устроил так, чтобы парня привели на мельницу. Он оказался достаточно взрослым, широкоплечим. Лежанка с соломой, еда, свободный день в неделю, чтобы парень мог помогать отцу. Молоко и сыр для Брогана — цена этой уступки.

И приличный работник, который не трещит без умолку, когда задает корм скотине или стоит по пояс в воде реки, ремонтируя колесо. Броган, который и сам явился на эту мельницу в качестве работника тридцать лет назад — и принял определенные меры несколько позже, чтобы остаться, — не мог понять, зачем люди портят приятную тишину ненужными словами.

На западе еще виднелись звезды. На востоке небо уже слегка посерело. Предрассветный ветер шуршал тростником в реке. Броган почесался и пошел открывать мельницу. Будет теплый день. Еще стоит лето, хотя уже заканчивается, и конец лета имеет свое значение.

Броган не любил новую ярмарку в конце лета, которую устраивали уже третий год. Дорога на запад от их деревушки к реке (притоком которой была речушка, где стояла мельница) стала слишком оживленной. Постоянное движение от побережья к Эсферту и потом обратно.

Люди на дороге сулили неприятности мельнику Брогану. Ничего хорошего от них ждать не приходилось. Чужаки воровали, заходили в поисках женщин или выпивки или просто искали ссоры и часто находили. Броган зарыл монеты в трех местах вокруг мельницы. Он бы уже потратил часть их, но ему никогда ничего не хотелось так сильно, чтобы тратить на это большие деньги. Женщина время от времени, но женщину можно купить за зерно, и многие бонды платили ему мукой и караваями хлеба. Платили больше, чем ему было нужно. Он оставил деньги в земле, но беспокоился о них. Бывало, очень давно, что он лежал без сна и гадал, не раскопают ли могилу старого мельника и не увидят ли проломленный череп. Теперь деньги заставляли его иногда просыпаться в темноте. Повсюду в мире люди знали, что мельники зарабатывают хорошие деньги.

У него было три собаки. Он их не любил из-за их лая, но они служили охраной. А Модиг, немой, был крупным парнем и умел обращаться с дубинкой. Сам Броган не был большим мужчиной, но он в свое время уцелел в нескольких драках.

Некоторое время назад он обдумывал, не завести ли жену. Детей, чтобы работали, когда он состарится. Эта мысль пришла, на некоторое время задержалась, потом ушла. Женщины все меняют, а мельник Броган не любил перемен. Именно поэтому ему не нравился король даже спустя столько лет. Элдред всегда что-то менял. Теперь ты должен был изготавливать для себя лук и стрелы или покупать их, и полагалось тренироваться каждую неделю, и каждую весну тебя проверял кто-нибудь из его войска. Им что, делать больше нечего? Бонды с луками: это глупая, опасная затея. Они прикончат друг друга раньше, чем это удастся любому эрлингу.

Внутри мельницы было темно, но за столько лет он мог найти дорогу с закрытыми глазами. Он открыл ставни окна над речкой и впустил немного света и воздуха. Спустился по лестнице, услышал, как прыснули в стороны мыши от его ног. Поднял затвор шлюза, ухватившись обеими руками и подталкивая спиной, открыл ворота водостока. Вода полилась внутрь. Вскоре сверху послышался знакомый шум вращающегося колеса и скрип жерновов. Он вернулся наверх, взял первый мешок, развязал его, всыпал зерно в воронку над вращающимися жерновами. Небо на востоке в открытом окне посветлело. Первые женщины и дети придут за своей мукой после восхода солнца, большинство прямо после утренней молитвы в маленькой церкви.

Броген продолжал размышлять о переменах, проверяя жернова, которые легко вращались. Теперь в деревне новый священник. Он умеет читать и писать, и ему полагается учить людей. Появились новые правила относительно военной службы, новые налоги. Деньги нужны на строительство крепостей. Да, предполагалось, что крепости должны их защищать, но Броган сомневался, что обнесенный стенами форт Дренгест на побережье, к юго-востоку от них, или другой, дальше от моря, в двух днях пути к востоку, защитит их деревушку или его мельницу, если начнутся неприятности. А чтение? Чтение! Какое, святой Джад, оно имеет к ним отношение? Возможно, это хорошо для неженок при дворе, где едят под музыку и трели накачавшихся элем певцов, портя этим хорошую еду. Но здесь? Уж, конечно, Модиг намного лучше починит забор или водяное колесо, если будет уметь писать свое имя! Броган повернул голову и метко сплюнул через окно в речку.

Новый священник зашел вскоре после приезда в деревню. Это справедливо: мельница принадлежала церкви и мельнику одновременно. Именно поэтому Броган и был мельником. Когда старый мельник неожиданно скончался (внезапный приступ лихорадки в середине лета оборвал его жизнь за одну ночь, и на рассвете его похоронил опечаленный слуга), естественным для священника выходом было заключить сделку с унылым молодым человеком после похоронного обряда. Помощник мельника по имени Броган, по-видимому, знал свое дело, а деревня не могла позволить мельнице простаивать, пока они придумают, кто должен занять эту должность. Фортуна явно улыбнулась молодому парню, но иногда Джад делает щедрый подарок, когда его и не ждешь.

Тридцать лет спустя этот новый священник (пятый, с которым работал Броган) бегло осмотрел мельницу, явно не заинтересовавшись увиденным, а затем, преисполнившись энтузиазма, спросил Брогана насчет установки вертикальных мельничных колес нового типа. О них говорилось в письме от знакомого священника из Фериереса, сказал он. Они более мощные, лучше используют воду реки.

Снова перемены. Фериерес. Броган, впустую потратив больше слов, чем ему бы хотелось, пустился в объяснения насчет течения их маленькой речушки, ограниченных потребностях их деревни и стоимости постройки и установки вертикального колеса.

Именно последнее, он был уверен, заставило священника мудро кивнуть, погладить слабый, безволосый подбородок и согласиться, что более простой путь часто оказывается лучшим, поскольку очень хорошо служит целям господа.

Они оставили горизонтальное колесо в покое. Броган приносил в церковь ее долю дохода от мельницы раз в две недели (в монетах или натурой). Он делал это без задержек; это позволяло ему избежать лишних визитов и разговоров.

Он все же оставлял себе немного большую долю. Если установить такой порядок с самого начала, то вряд ли люди станут задавать вопросы. Он это уже проделывал. Священник во время своего первого визита спросил у него записи, но Броган объяснил, что не умеет писать. Он отклонил предложение научить его читать. Оставим это молодым, сказал он тогда.

Людям всегда хочется что-то изменить, Броган не мог этого понять. Перемены и так наступят, зачем их торопить? Король даже разослал землепашцам новые распоряжения в конце прошлой зимы с лучниками из войска насчет того, как обрабатывать поля. Засевать их по очереди разными семенами. Что именно выращивать. Словно кто-нибудь при дворе что-то знает о земледелии. Броган никогда и близко не подходил ко двору короля (только два раза ездил в Эсферт, но хватило бы и одного раза), но имел о нем свое мнение. Нет необходимости пробовать навоз, чтобы понять, что вам не понравится его вкус.

Он высунулся в окно и посмотрел вверх по течению реки, направо. Модиг уже накормил кур и трудился на огороде. Вот чем хорошо иметь в работниках сына крестьянина: огород уже много лет не выглядел так хорошо. Брогану было безразлично, что он ест, но он любил репку и пастернак в бульоне или к рыбе и ароматные травки не меньше других людей, а Модиг умел их выращивать. Конечно, кисло подумал мельник, если бы он слушал советов придворных, какие семена и сколько навоза использовать, урожай был бы намного лучше, несомненно.

Он снова сплюнул в воду внизу, увидел первые бледные лучи солнца на востоке и пробормотал привычный вариант молитвы, сокращенной до двух фраз. В его представлении Джад не был таким богом, которому нужно много слов. Признаешь его существование, возносишь благодарность и продолжаешь заниматься своими делами. И нет нужды ходить для этого в церковь. Можно молиться в мельнице над водой, глядя на поля.

Глядя на поля, мельник Броган увидел — в остатках сумрака летней ночи — двадцать или больше человек ниже по течению реки. Они стояли на коленях у воды или по колени в ней, пили и наполняли фляги.

Он быстро втянул голову внутрь, потому что увидел у них оружие. Оружие означало — так как они вели себя тихо и находились далеко от дороги с севера на юг, — что это разбойники или даже эрлинги, а не просто мирные торговцы, направляющиеся на ярмарку в Эсферт. Броган сглотнул, у него внезапно вспотели ладони, по коже головы пробежали мурашки. Он подумал о своих монетах, закопанных во дворе и возле него. Подумал о смерти. Вооруженные люди за рекой. Много людей.

Недостаточно много в данном случае.

Броган внезапно услышал вой собаки с северной стороны. Сердце у него екнуло. Это был низкий, яростный, торжествующий вой; это выла не одна из его собак, хотя они тут же подняли дикий лай во дворе за забором. Он осторожно выглянул из окна. Люди в реке начали выбираться из воды, с плеском, спотыкаясь, выхватывали мечи. Кто-то громко отдавал одну за другой команды, и вот они выстроились плотными рядами и пустились бежать на юг.

Значит, это и есть эрлинги. Язык выдал их, и никакие разбойники не могли бы так точно построиться и так слаженно двигаться. Броган высунулся наружу, глядя мимо Модига, который теперь прекратил работу в огороде и застыл, тоже наблюдая. Снова раздался вой, этот звук он запомнит надолго. Не хотелось бы ему, чтобы эта тварь охотилась на него. Броган услышал топот копыт и крики, заглушающие лай его собственных псов, и в поле его зрения с севера влетел галопом отряд с обнаженными мечами и выставленными вперед копьями и бросился в речку.

Мельник Броган увидел в предрассветном сумраке знамя и понял, что это войско короля и что они увидели эрлингов и собираются настигнуть их как раз напротив его мельницы, на противоположном берегу. Сердце его колотилось так, словно он тоже бежал или скакал верхом. Несколько мгновений назад он ожидал, что его здесь убьют, переломают один за другим пальцы — или еще хуже, — пока он не скажет, где его деньги. Этот кошмар мучил его во сне.

Высунувшись из окна, он увидел, как эрлинги повернулись лицом к всадникам, быстро надвигающимся на них. Ему не нравился король Элдред, все его перемены, новые налоги, предназначенные для содержания войска и крепостей, но в тот момент, наблюдая, как эти всадники окружают эрлингов, эти чувства… отодвинулись.

Броган вышел из мельницы наружу и зашагал к реке. Модиг, с лопатой в руках, открыл калитку огорода, подошел и встал рядом с ним. Собаки все еще лаяли. Броган через плечо прикрикнул на них, и они замолчали.

Над мельничным потоком поднимался серый туман. Сквозь него, пока вставало бледное солнце, они смотрели, что происходит на лугу, на противоположном берегу. Колесо мельницы вращалось.

* * *
В какой-то момент ночной скачки на юг Алуну пришла в голову мысль, что он сейчас окружен воинами англсинов, которые традиционно всегда были его врагами, и скачет на перехват эрлингов, тоже его врагов. Один из лучников Ательберта отдал ему меч и пояс по приказу принца. Можно назвать это дружеским жестом. Приходится назвать.

В этом мире, думал он, сингаэлям трудно найти друзей. И если остановиться и подумать, то тем более трудно оправдать вражду между Арбертом, Кадиром и Льюэртом. Но люди к западу от Стены Редена совсем не думали об этом. Их бесконечные внутренние распри были… образом жизни. Три провинции совершали друг на друга набеги, досаждали друг другу, боролись за первенство, и так было всегда. Алун знал, что его отец предпочел бы украсть стадо коров у высокомерных арбертян и послушать, как его бард споет об этом потом, чем предпринять вылазку в Реден, за Стену или даже разгромить разбойников-эрлингов.

Хотя последнее, возможно, уже не соответствует действительности после убийства Дея. Он не был уверен, но считал, что его отец изменился за эти весну и лето. Алун сознавал перемены в себе самом, вызванные потерей и тем, что он видел в том озере возле Бринфелла. Он не знал, куда заведут его эти перемены, но не мог отрицать, что перемены есть.

Он не понимал точно, где сейчас находится, несясь галопом на юго-восток между рощами деревьев, но надеялся, что человек, который ему нужен, эрлинг, погубивший его брата, находится где-то впереди. Ивар Рагнарсон ушел от погони у Бринфелла, убежал к своим ладьям и уплыл, а теперь убил хорошего человека здесь. Он должен умереть. Это… важно, чтобы он был убит.

«Если остановиться и подумать». Сегодня некогда было останавливаться — король позволил сделать две короткие передышки только для того, чтобы попить из ручья, наполнить фляги, потом они снова поскакали дальше, — но у Алуна аб Оуина была масса времени подумать, летя как ветер под летними звездами, пока голубая луна плыла среди туч и садилась за лесом. Вокруг него неслись всадники, но их лица — и его лицо — невозможно было разглядеть. Покров темноты, его необходимость. И с ним к принцу вернулось воспоминание, неизбежное, кто именно сказал и когда: «Необходимо, как ночь».

Рианнон мер Брин, в зеленом наряде за столом своего отца, в ту ночь, когда погиб его брат, а душу брата похитили. Он осознал, что не позволял себе думать о ней, об этих словах, о собственной песне с тех пор, словно скрывался от слишком яркого огня. «Ты так сильно меня ненавидишь?»

Алун посмотрел в сторону леса. Другая тьма, расплывшаяся вдалеке, где-то между ними лежит река. Он подумал о фее, о том, как ее волосы меняют цвет, как она излучает свет. Подумал над тем, что такое мир, как он устроен, как он сам примирится с Джадом… и с верховным священнослужителем, который скачет на коне впереди него, рядом с королем Элдредом.

Алун не знал, чувствует ли он себя более старым или более молодым, потому что теперь не испытывал прежней уверенности, но понимал, что все изменилось и ничего нельзя исправить, как бывало прежде. «Для вас все происходит так быстро», — сказала тогда фея. Есть ли у них имена? Он не сообразил спросить перед тем, как ушел, спотыкаясь, из леса. Он боялся, когда вышел из-под деревьев, и гадал, не выйдет ли он под свет другой луны и не исчез ли его мир. Так бывало с теми, кто уходил с феями в сказках.

Вместо этого он неожиданно обнаружил, что его ждет англсинская принцесса.

«Я совсем близко от тебя». Словно она понимала его страх, то, что он чувствует. Их разделяла только тихая речка. По-прежнему его мир, не измененный и все-таки изменившийся во всем. То, что она оказалась там, — об этом тоже надо было подумать, попытаться понять. Он покачал головой. Одновременно можно справиться лишь с определенным количеством образов и воспоминаний, решил Алун, но потом приходится отводить взгляд.

А когда закончилась ночь, все опять изменилось.

После, вспоминая, Алун понял: ему не следовало удивляться тому, что они нашли эрлингов. Во-первых, воины хорошо знали эту местность, как они с братом знали долины и болота Кадира, каждую складку и впадинку их провинции, нанесенные на мысленную карту, вплоть до хижин пастухов и землепашцев, дочери которых готовы подняться с постели, кутаясь в шаль, и выйти в темноту, мягкие и теплые, на знакомый шепот ночью под окном.

Они ехали по маршруту, который должен был выбрать пеший отряд, и здесь его можно было перехватить. Эрлинги наверняка бегут туда, где стоят на якоре их ладьи, между Дренгестом и скалистым берегом дальше на западе, у которого сойти к воде невозможно. Можно было все это просчитать, если знать, где находишься и окружающую местность. Рощи и реки, холмы и деревушки. Элдред и его воины должны были знать все места, где эрлинги, убившие Бургреда Денфертского, не смогут пройти, и места, которые они постараются избежать. Они могли потерять эрлингов в тумане или в темноте, но они бы нашли их след.

А еще с ними был Кафал.

Пес был частью этой ночи, о чем ни Алун, ни Сейнион и, уж конечно, никто из англсинов не подумал. Но именно Кафал — охотничий пес, подарок Брина — завыл диким воем, внушающим ужас и отвращение, когда они приблизились к реке в сером предрассветном полумраке. Сердце Алуна сильно забилось. Кто-то в первых рядах поднял руку и закричал, указывая вперед. Он увидел, что это Ательберт.

Они намеревались помолиться здесь, спешиться на такое время, которого хватило бы на предрассветную молитву на берегу реки. Вместо этого они помчались через речку, к западу от деревенской мельницы, поднимая фонтаны брызг, обнажив оружие, подлетели к пешим эрлингам и окружили их на зеленом лугу, когда взошло солнце.

* * *
Здесь теперь стало слишком много людей, слишком много городов, слишком много крепостей. Гутрум Скалсон, который бежал вместе с отрядом, в котором осталось меньше двадцати человек (шестеро поскакали к кораблям с сообщением и чтобы привести на помощь еще сорок человек), увидел горящий на холме огонь, потом еще один на севере, немного позже, и понял, что им грозит еще большая опасность, чем он думал. Они бежали без остановки всю ночь.

Гутрум не мог утверждать, что удивился, когда их обнаружили. Они бы выбрали другой путь, если бы позволяли леса и поросшие деревьями склоны холмов. Но эрлинги не знали этой местности, и самое лучшее, что он мог сделать, — возвращаться на юго-запад той же дорогой, которой пришли, и надеяться, что встретят подкрепление раньше, чем их перехватят.

Этого не произошло. Он не ожидал этих костров на холмах в темноте, быстрой реакции англсинов. Полагал, что у эрлингов больше шансов, что он попадал в гораздо худшие переделки за все эти годы. Затем, на рассвете, раздался вой собаки, и появился отряд англсинов.

Он выстроил людей в круг на лугу, пока всадники англсинов с шумом переправлялись через реку. Нет смысла бежать, эти люди на конях. Он увидел знамена в бледном свете и понял, что король Элдред не просто послал своих воинов, он прибыл сам. Они попались.

Это уже случалось раньше. В Йормсвике есть средства, Ингавин свидетель. Их могут выкупить за хорошую цену и ценой обещаний. Вероятно, некоторым из них придется провести какое-то время в заложниках. Похоже, одним из них станет Гутрум. Он тихо выругался.

У него восемнадцать человек; их окружило около двух сотен всадников. Он не берсерк, он наемник, его наняли. Сейчас нет войны. Он выпустил из руки меч, поднял открытые ладони. Шагнул вперед, чтобы король англсинов понял, кто командует отрядом.

— Сколько человек взял с собой на юг Бургред?

Седобородый мужчина заговорил на языке англсинов, но обратился не к Гутруму. Однако тот понял его слова: их языки были довольно близкими.

— Шесть, не считая его самого, — ответил молодой человек, сидящий на гнедом коне рядом с говорившим.

— Убейте шестерых, — произнес бородатый мужчина, который, наверное, и был Элдредом, королем англсинов. — Но не этого. — Он указал на Гутрума.

Младший отдал команду. Взвились шесть стрел. Шесть людей Скалсона, которые положили свое оружие одновременно с ним, упали на траву.

Гутрум не боялся смерти. Ни один наемник не мог бы участвовать в стольких сражениях, сколько выдержал он, и жить в страхе. Но он не хотел умирать. Он любил эль и женщин, сражение и товарищей, опасности и лишения, а после них — покой. Атрибуты воина в этом срединном мире. Он сказал:

— Никто из них не убивал твоего графа. Никто из них так бы не поступил.

— В самом деле, — сказал король, сидящий на коне перед ним. — Значит, Бургред жив и сейчас едет домой?

Гутрум встретил его взгляд. Ни один эрлинг не имеет права пасовать перед этими людьми.

— Мы в Йормсвике не пользуемся стрелами. Ты это знаешь.

— А! Значит, его убила не стрела. Наши сведения неверны? Хорошо. Значит, ничто не убьет твоих парней.

Он считает себя очень умным, этот король. Гутрум слышал о нем. Проблема в том, что он действительно умен. Слишком умен. Стало невозможно совершать набеги на эту страну. Это предприятие было ошибкой с того самого момента, как они взяли деньги Ивара и подняли паруса.

Ивар. Гутрум оглянулся.

Какой-то человек — помоложе, помельче, на коне эрлингов — выехал вперед и встал рядом с королем. Он смотрел на Гутрума сверху.

— Рагнарсон был с вами?

Говорит на языке англсинов, но можно узнать сингаэля, как только он открыл рот. Откуда он мог узнать об Иваре? Гутрум на мгновение задумался и молчал, быстро соображая.

— Убей еще одного, Ательберт, — сказал король.

Они застрелили еще одного. На этот раз — Атли. Гутрум явился к стенам Йормсвика вместе с Атли Бьярксоном пятнадцать лет назад. Они пришли к крепости вместе из своих домов на севере, встретились по дороге, каждый победил в схватке в то же утро, и они поступили в один и тот же отряд. Незабываемый день. День, который расколол жизнь на «до» и «после». Гутрум теперь посмотрел вниз, на траву, в первом утреннем свете, вдалеке от Винмарка, и произнес слова прощания вслух, призывая к другу милость Ингавина в его чертогах для воинов. Затем снова повернулся к всадникам, которые их окружили.

— Тебе задали вопрос, — сказал король Элдред. Голос его звучал спокойно, но в нем безошибочно чувствовалась ярость. Все-таки речь, может, и не пойдет о заложниках и выкупе. А у Гутрума здесь люди, за которых он отвечает.

— Мы сложили оружие, — сказал он.

— И ты станешь утверждать, что Бургред этого не сделал, когда вы их нашли? Когда пронзили его стрелой?

— Откуда вам это известно?

— Ательберт. Еще одного.

— Подожди! — Гутрум поспешно поднял руку. Принц по имени Ательберт помедлил и сделал то же самое. Стрелы не были выпущены. Гутрум сглотнул, посмотрел на англсинов, в его сердце бушевала черная ярость. Он мог бы раздавить любого из них в бою, даже двоих; они с Атли могли бы справиться с полудюжиной.

— Как бы ты об этом ни узнал, — сказал он, — ты прав. Ивар Рагнарсон нанял нас, и он же убил графа. Вопреки моим приказам и желанию. Ты считаешь нас глупцами? — Он услышал в собственном голосе страсть и постарался подавить ее.

— Да, считаю, никогда бы не подумал, что вы так поступите. Наемники убивают взятого в плен знатного вельможу. Где же он? Этот Рагнарсон? — В его голосе звучало презрение. Гутрум его ясно слышал.

Он мог бы сказать, что презирает Ивара Рагнарсона не меньше, чем те, кто их окружил. Он не чувствовал себя обязанным хранить ему верность, отнюдь. Он сам чуть не убил этого человека за ту стрелу. И если бы последний выстрел англсина унес жизнь любого другого, но не Атли, он, вероятно, показал бы назад, на реку, где, очевидно, остался прятаться Ивар, когда они побежали. Сдать одну жизнь, чтобы спасти те, за кого он в ответе. Справедливый и правильный поступок.

Поток времени и событий — это большая река; мужчины и женщины в ней обычно всего лишь камешки, уносимые течением. Но иногда, в какие-то моменты, они — нечто большее. Иногда течение потока меняется, не только для нескольких людей, но для многих.

«Им не следовало убивать Атли, — подумал Гутрум Скалсон, стоя на лугу в окружении врагов. — Наше оружие лежало в траве. Мы сдались».

— Мы захватили шесть коней, — сказал он. — Я послал всадников назад, к кораблям.

Элдред долго смотрел на него сверху. Высокомерие его было подобно полыни, желчи, большей горечи он никогда не испытывал: это было все равно, как если бы на него так смотрела женщина. Это было почти невозможно вынести.

— Да, — в конце концов произнес король, — ты должен был так сделать. И попросить, чтобы тебе выслали навстречу подкрепление. Очень хорошо. Они будут следующими. Вы все совершили ужасную ошибку. Видит Джад, у меня нет необходимости или желания получить выкуп за кого-то из вас. Сейчас мне необходимо совсем другое. Ательберт.

— Мой господин! — заговорил другой человек, постарше. Еще один сингаэль. — Они сложили…

— Ни слова, Сейнион! — произнес король англсинов. Он оставил жизнь человеку, который устроил казнь кровавого орла его отцу. Все на севере знали эту историю. Сейчас он этого делать не собирался. Элдред отвернулся, равнодушно, пока натягивали тетиву луков.

Гутрум едва не достал его.

Не пристало позволить себе беспомощно погибнуть на утреннем поле, стать мишенью для женоподобных англсинов, которые не осмеливаются сразиться с тобой как положено. Нет, если ты эрлинг и воин. Он уже был у головы лошади короля и тянулся вверх, когда меч пронзил ему горло. Это сделал юный сингаэль, он оказался быстрее всех, увидел Гутрум меркнущим взором.

Однако он умирал стоя, в бою, как и пристало воину Боги любят своих воинов, их кровь, корабли с драконами, красные клинки. Вороны и орлы зовут их домой, в чертоги, где вечно обильно льется мед.

Солнце встало, но он вдруг перестал его видеть. Накатилась длинная белая волна. Он произнес имена Ингавина и Тюнира и ушел к ним.

* * *
С совершенно бесстрастным лицом, но с сильно бьющимся сердцем мельник Броган стоял у реки и смотрел, как король и его воины убивают эрлингов на лугу.

Пятнадцать или двадцать эрлингов. Ни одного заложника, никого не пощадили. В уничтожении разбойников не было кровожадности или страсти. С ними просто… разделались. Более двухсот лет англсины жили в страхе перед этими разбойниками с моря, приплывавшими на кораблях с драконами. Теперь этих эрлингов убили, как каких-то жалких бандитов.

Именно в тот момент он решил, что ему все же нравится король Элдред. И глядя на полет стрел, он также пересмотрел свои взгляды на стрельбу из лука. Рядом с ним стоял Модиг, широко раскрыв рот, и крепко сжимал лопату.

Отряд развернулся, чтобы скакать на юг. В этот момент один из всадников отделился от остальных и подъехал к мельнице и реке, где стояли двое мужчин. Брогана на мгновение охватил страх, но он заставил себя успокоиться. Это его защитники, его король.

— Ты живешь здесь? — резко спросил всадник, натягивая поводья коня на другом берегу. — Ты — мельник?

Броган прикоснулся рукой ко лбу и кивнул.

— Да, мой господин.

— Найди деревенских, кого сможешь. Пусть эти тела похоронят до заката. Ты лично отвечаешь за сбор оружия и доспехов. Храни их на мельнице. Здесь восемнадцать эрлингов Все были вооружены как обычно. Мы хорошо знаем, какое оружие должны получить, когда вернемся. Если кто-нибудь что-то украдет, будет казнен. Мы не станем терять время и задавать вопросы. Понял?

Броган снова кивнул и с трудом сглотнул.

— Постарайся, чтобы и другие поняли.

Всадник развернул коня и пустил его в галоп, догоняя отряд. Броган смотрел вслед грациозной фигуре в утреннем свете. На лугу, недалеко от них, лежало много мертвецов. Восемнадцать, сказал всадник. Теперь это его бремя. Он выругал себя за то, что вышел посмотреть. Сплюнул в воду. Будет очень трудно не дать бедным людям украсть ножи или кольца. Но, наверное, воины отряда не поставят ему в вину — да и не смогут заметить — отсутствие какого-нибудь ожерелья или перстня.

Ему пришла в голову мысль, что они с Модигом могли бы собрать большую часть оружия и спрятать его раньше, чем кто-то другой…

Нет, не получится. Очень скоро придут женщины за мукой. Они увидят, что произошло. Невозможно не заметить: Броган уже видел птиц, слетающихся к лежащим телам. Он поморщился. Это будет трудное дело. Его мнение насчет короля и его войска снова изменилось. От господ одни неприятности, когда они появляются и замечают тебя. Ему следовало остаться на мельнице. Он уже поворачивался к Модигу, чтобы сказать ему, что пора начинать работу, но тут слуга схватил и крепко стиснул его руку.

Модиг махнул рукой вдаль. Броган увидел, как слева от них из реки появился человек — бледная, маленькая фигурка, непохожая на эрлинга, как он скажет позже, — и бросился бежать на юг. Он далеко отстал от отряда короля, который почти пропал из виду. Несомненно, они уже отъехали слишком далеко, чтобы звать их вернуться и прикончить последнего эрлинга, который прятался отдельно от остальных. Им придется позволить ему уйти, подумал Броган. Да он и не уйдет далеко один.

Из груди Модига вырвалось сдавленное рычание. Он бросился в речку, поднимая брызги, перешел ее вброд, затем пустился бежать с лопатой в руке.

— Стой! — закричал Броган. — Не будь дураком!

Эрлинг бежал быстро, но быстро бежал и юный Модиг, преследующий его. Далеко впереди еще виднелись клубы пыли, поднятые людьми короля. Броган смотрел на двух бегущих людей, пока они не скрылись из виду.

Позже в то утро он созвал жителей деревни, чтобы они подобрали оружие и доспехи эрлингов, а также кольца и браслеты, пояса и сапоги, броши и ожерелья. Дети бегали вокруг, отгоняя птиц. Броган ясно дал понять, для чего ему пришлось говорить больше, чем когда-либо на памяти любого из соседей, что люди короля скоро вернутся и что смерть обещана тому, кто что-нибудь возьмет себе.

Шок от присутствия восемнадцати убитых разбойников привел к тому, что никто даже не попытался утаить и присвоить хотя бы одну вещь, насколько мог судить Броган. Они переправили снаряжение через реку к мельнице и свалили их в меньшем чулане. Броган запер дверь и повесил ключ к себе на пояс.

Себе он взял всего два кольца и золотой браслет в виде дракона, пожирающего собственный хвост. Прибавил к ним еще три украшения позже, когда большая часть людей отправилась за хворостом, а двое остались с ним в качестве сторожей и дремали под ивой у реки. День стоял теплый. За рекой мальчишки кидали камни в птиц и диких собак, отгоняя их от восемнадцати покойников.

Именно двое мальчишек нашли тело Модига, сына Орда, после полудня, немного южнее. У него были отрублены нос и уши, а также отрезан язык. Последнее, подумал мельник Броган, было нехорошим и злобным поступком. Он злился. Он только что нашел идеального работника наконец-то, а юный глупец взял и позволил себя убить.

Жизнь — это засада, с горечью думал Броган, много засад, одна за другой. Снова и снова, пока не умрешь.

Позднее в тот день крестьяне начали возвращаться с охапками и тележками дров, пришел священник. Женщины тоже пришли, все пришли, кроме малых детей. Это было большое событие, нечто невообразимое, о чем никогда не забудут. Сам король был здесь, спас их от разбойников-эрлингов, всех убил, прямо возле мельницы и реки. Возле их мельницы. Об этом будут рассказывать легенды холодными ночами долгие годы. Еще нерожденные младенцы будут слушать эту историю, их отведут к тому месту, где это произошло.

Новый священник прочел проповедь под открытым небом, призывая могущество Джада и его милость, затем они подожгли погребальный костер, сложенный из дров, запасенных для очагов на зиму, и сожгли эрлингов на том поле, где они погибли.

Потом выкопали могилу и похоронили Модига у реки, и помолились, чтобы он нашел себе дом у бога, в свете.

* * *
В предрассветном тумане, немного дальше к западу, Берн Торкельсон соскочил с коня, чтобы облегчиться в овражке. Его первая остановка с тех пор, как он расстался с отцом у Эсферта.

Он провел остаток ночи в быстрой скачке, пытаясь заставить себя не думать об этой невероятной встрече. Что делают боги со своими смертными детьми? Ты переправился на коне через черные, ледяные воды и выжил, сражался и попал в Йормсвик, отправился в набег в землю англсинов… и тебя спас собственный отец. Дважды.

Твой проклятый отец, из-за которого все это случилось. Он виноват во всем, что произошло. И он просто является туда, где ты находишься — на другом берегу моря, — вырубает тебя в переулке и каким-то образом выносит за стены, а потом возвращается, чтобы предостеречь и приказать отправляться в путь. Все это… невероятно сложно. Берн не мог бы сказать, что в ту ночь многое в мире ему понятно.

Он только что снова завязал ремешки на штанах, когда какие-то мужчина и женщина, лежавшие в ложбинке в нескольких шагах от Берна, сели и уставились на него.

Это, по крайней мере, было вполне ясно.

Они встали. Было еще очень темно, вокруг стоял туман, поднимающийся с полей. Их одежда и волосы в беспорядке; совершенно очевидно, чем они занимались. Тем же, чем занимаются молодые мужчины и женщины на лугах по всему миру в летнюю ночь. Берн занимался этим на острове в лучшие времена.

Он обнажил меч.

— Ложитесь обратно, — тихо произнес он. На собственном языке, но они его поняли. — И никто не пострадает.

— Ты — эрлинг! — произнес молодой человек, слишком громко. — Что ты здесь делаешь с мечом?

— Это мое дело. Занимайся своим. Ложись снова.

— Пошел ты, — ответил мужчина, он был широкоплечим и длинноногим. — Мой отец — здешний магистрат. Чужие обязаны заявлять о себе, когда проезжают мимо.

— Ты дурак? — спросил Берн, довольно спокойно, как он считал.

Позднее Берн решил, что именно из-за присутствия девушки англсин сделал то, что он сделал. Он потянулся вниз, схватил толстый посох, который принес с собой для защиты от животных, и шагнул вперед, целясь в голову Берна.

Женщина вскрикнула. Берн упал на колено, услышал, как просвистел посох. Вскочил и нанес короткий Удар наотмашь мечом по правой руке парня, у локтя. Почувствовал, как клинок сильно ударился о тело, но не вонзился в него.

Он ударил мечом плашмя.

Не мог бы объяснить почему. Воспоминание о летних полях и девушке? Глупость этого парня не заслуживала снисхождения или награды. Англсина следовало лишить руки, жизни. Неужели этот дурак не знает, как устроен мир? Ты встречаешь всадника с мечом, делаешь, что он тебе приказывает, и горячо молишься, чтобы остаться в живых и иметь возможность рассказывать об этом.

Посох упал на траву. Англсин схватился здоровой рукой за локоть. Берн не видел его глаз в темноте.

— Не убивай нас! — воскликнула девушка, то были ее первые слова.

Берн посмотрел на нее.

— Я и не собирался, — ответил он. Она была высокой, со светлыми волосами. Трудно было разглядеть больше. — Я вам обоим приказал лечь. Ложитесь быстро. Только если ты еще раз пустишь этого идиота к себе между ног, то ты не менее глупа, чем он.

Девушка открыл рот. Она смотрела на него дольше, чем он ожидал, потом протянула руку и потянула парня, чтобы тот опять лег рядом с ней в ложбинку, где им было так тепло вдвоем несколько минут назад, молодым, в летнюю ночь.

— Поблагодарите утром своего бога, — сказал Берн, глядя на них сверху. Он и сам не знал, почему так сказал.

Он вернулся к Гиллиру и уехал.

В ложбинке у него за спиной Дрюс, сын Финана, который действительно был королевским магистратом окрестных земель, начал яростно ругаться, но тихо, на всякий случай.

Гвен, дочь пекаря, прижала ладонь к его рту.

— Тихо. Тебе больно? — прошептала она.

— Конечно, больно, — огрызнулся парень. — Он сломал мне руку.

Она была умной, понимала, что его гордость тоже пострадала, после того как его так легко усмирили у нее на глазах.

— У него был меч, — сказала она. — Ты ничего не мог поделать. Я думаю, что ты очень храбрый.

В действительности она думала, что он неосторожный идиот. Она понимала, что они должны были тут погибнуть. Рука Дрюса должна была быть отрублена мечом, а не сломана. Этот эрлинг мог сделать с ней все, что угодно, после — все, что ему захотелось бы, а потом бросить их мертвыми в высокой траве, и никто бы никогда не узнал, что произошло. Она больше ничего не сказала, лежала рядом с Дрюсом, глядя вверх на последние звезды, пока черное небо не посерело, чувствовала, как дует легкий ветерок.

В конце концов они вернулись обратно к деревне, расстались, как обычно, разошлись по своим домам. Гвен проскользнула в дом так же, как вышла, через дверь, выходящую в загон для животных. Знакомые запахи, звуки, все изменилось навсегда. Она должна была умереть в поле. Теперь каждый вдох, до конца дней…

Она легла в постель рядом с сестрой, та шевельнулась, но не проснулась. Гвен не спала. Утро уже слишком близко. Она лежала и думала, заново переживая то, что только что произошло. Сердце ее стучало, хотя сейчас она лежала дома в постели. Она начала тихо плакать.

Три месяца спустя, осенью, пекарь бил ее до тех пор, пока она не назвала отца своего ребенка, которого носила, сына магистрата. Тут ее отец очень обрадовался (это была очень выгодная партия) и понес свой гнев через всю деревню к дверям магистрата.

Пекарь был крупным мужчиной и играл в деревне не последнюю роль. Гвен с Дрюсом поженились в конце осени. У них родилось еще двое детей, пока его не убил какой-то человек, отказавшийся платить налоги или отдавать землю. Гвен еще два раза выходила замуж и пережила обоих мужей. Пятеро детей выросли, благополучно пережив детство, в том числе и дочь, зачатая на лугу в ту летнюю ночь. Всю жизнь Гвен видела во сне то мгновение в темноте, когда на них наткнулся эрлинг, порождение ночного кошмара, а потом ушел, оставив им жизнь, словно подарок, который можно использовать или выбросить.

Нам нравится думать, что мы способны распознать те мгновения, которые будем помнить все оставшиеся дни и ночи, но на самом деле это не так. Будущее — это неясные очертания, и мужчины и женщины это знают. Менее четко понимают они то, что это справедливо и в отношении прошлого. То, что остается или возвращается непрошеным, — это не всегда то, чего мы ждем или желаем сохранить.

Прошла почти вся долгая жизнь Гвен, и все три ее мужа уже лежали в земле, прежде чем она поняла — призналась самой себе, — что больше всего остального потом или до того ей хотелось бы уехать из дома и от всех людей, знакомых ей в этом мире, с тем эрлингом на его сером коне в ту ночь, много лет назад.

Умная девушка стала мудрой женщиной с течением лет; перед смертью она простила себя за это желание.


По дороге на юг Берн все острее ощущал голод — он не ел со вчерашнего вечера, — но он также чувствовал холодный постоянный страх и не позволил Гиллиру сбавить темп, когда солнце встало и поднялось в летнее небо. Он чувствовал себя до ужаса открытым здесь, на этих плоских равнинах, уходящих к морю, и знал, что войско выступило и ищет эрлингов, горя желанием отомстить.

Англсины поклоняются богу Солнца: это имеет какое-то значение? Поможет ли это им, когда так ярко светит Солнце? Он никогда прежде не задумывался над такими вещами, и ему не слишком нравилось думать об этом сейчас, но он никогда еще не бывал у джадитов. Остров Рабади казался очень далеким; их ферма на краю деревни, даже солома в сарае за домом Арни Кьельсона Он все время оглядывался вокруг себя на скаку, охватывая взглядом все большее пространство слева.

Сигнальные костры горели дальше к востоку, и путь Элдреда пролегал по дальнему берегу реки. Ничто не указывало на то, что король не разделил своих всадников ночью и не послал часть из них в эту сторону. Берна, который чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо после той ночи, когда покинул остров на коне Хальдра, мучило болезненное предчувствие, будто люди короля очень хорошо знают, где могут находиться ладьи наемников из Йормсвика.

Гиллир устал, но тут ничего не поделаешь. Берн наклонился вперед, похлопал коня по шее, заговорил с ним по-дружески. Им придется продолжать путь. Во-первых, возможно, кроме него, некому предупредить остальных. Они должны спустить на воду пять кораблей раньше, чем на них налетят две сотни людей. Видит бог, мужчины Йормсвика умеют драться. Если подойдет войско короля, может быть, завяжется рукопашный бой. Они могут легко победить. Но если многие погибнут или если ладьи будут повреждены, в такой победе нет смысла. Со славой или нет, они погибнут на этой земле англсинов, когда Эсферт и эти проклятые бурги, построенные Элдредом, вышлют против них новые силы. Берн понял, что не вполне готов уйти в чертоги Ингавина.

Он снова посмотрел на восток, где уже не светило слишком яркое солнце. Полдень миновал, туман давно растаял. При ярком свете костров уже не было видно. Чудесный день. Из леса на западе доносилось птичье пение, над головой рисовал круги ястреб.

Берн понятия не имел о том, что происходит в других местах. И ему оставалось лишь спешить к морю. Его отец тоже когда-то так сделал. Он сделал больше, собственно говоря; он совершил путешествие в одиночку, за Стену, через все земли англсинов, когда бежал из Сингаэля после гибели Вольгана. Гораздо более опасное путешествие, пешком, уходя от погони, вместе с заложником. Давно. А теперь Торкел вернулся сюда. Он даже снова побывал у сингаэлей, его взяли в плен во второй раз. Берну хотелось думать о нем с презрением, но он не мог.

«Я вынес тебя из города, окруженного стенами. Подумай об этом».

Этот тихий, уверенный голос. И удар по голове, когда он заговорил слишком дерзко, словно Берн все еще был мальчишкой на Рабади. Но его отец знал об Иваре, догадался, что сказал Рагнарсон. Откуда он всегда все знает? Он послал проклятие в адрес Торкела, как делал много раз после изгнания отца, но на этот раз без страсти и огня. Берн слишком устал, ему слишком много надо было обдумать. Он был голоден и испуган. Он снова взглянул налево, оглянулся назад. Ничего, горячее марево над зреющими посевами в полях. Гиллира скоро надо будет напоить. Ему и самому необходимо попить. Но еще не время, решил он. То место, где они сейчас находятся, слишком открытое.

Он плохо узнавал эту местность, не мог определить, сколько ему еще скакать, хотя они проезжали здесь по пути на север, в Эсферт, он и Экка, по дороге на другом берегу реки. На той дороге было много народу, направлявшегося на королевскую ярмарку, о которой эрлинги не знали. Кто-то сказал им, что ярмарку проводят уже третий год. Они не скрывались по пути на север, притворялись торговцами из Эрлонда. Везли на конях мешки якобы с товарами на продажу. Экка начал сердиться после того, что они услышали. Если летнюю ярмарку проводят уже третий год, то все байки о безлюдном Эсферте пусты, как выпитая бутылка эля. Ивар Рагнарсон, сказал он Берну, либо глупец, либо змей, и он подозревал последнее.

Во время того путешествия Берн был недостаточно внимательным и теперь страдал от этого; все эти бесконечные мелкие ложбины и холмы, вверх и вниз, вверх и вниз, выглядели совершенно одинаково. Поля за рекой казались невообразимо большими для человека, который вырос на каменистой почве острова Рабади.

Берн опять оглянулся назад в седле. Его мучил постоянный страх увидеть за собой погоню. Крестьянские хозяйства начинались прямо за рекой, любой на ближних полях мог его заметить — одинокого всадника, едущего между рекой и лесом. Само по себе это не вызвало бы тревоги, если они не окажутся достаточно близко, чтобы его разглядеть.

Лес справа от него выглядел темным, ни одна колея или тропинка не вела в него. В него не проникал солнечный свет. Такие леса есть в Винмарке. Нетронутые, нехоженые, тянущиеся бесконечно; в них живут боги и звери. Этот лес должен быть непроходимым, как Берн догадывался, диким и опасным, нехоженая чаща из дубов и ясеней, ольхи и терна, тянущаяся на запад к землям сингаэлей. Экка говорил об этом по дороге. «Лучшая стена, чем Стена» — гласила поговорка. Эти леса выходили прямо к утесам над проливом. Они видели эти скалы с корабля.

Англсинам все это должно быть известно гораздо лучше, чем ему самому. Они должны знать, что корабли эрлингов могут стоять восточнее этих отвесных берегов, в одной из мелких бухточек.

Так и было. У них нашлось не так много вариантов, и они не колебались с выбором бухты. Слишком много ошибок сделано в этом набеге в конце лета. Они бросили якорь, спешно посовещались, послали Берна и Экку на север, посмотреть на Эсферт. Экка проделывал это много раз, знал, как себя вести, а Берн обладал юношеским, внушающим доверие спокойствием. Бранд Леофсон также согласился позволить Гутруму и Атли повести маленькую группу на разведку на восток, чтобы посмотреть, что там можно найти и захватить, пока они ждут доклада из Эсферта, и Ивар отправился вместе с ними.

Экка — его, по-видимому, на самом деле звали Стефом — погиб, и Берн в этом срединном мире, который сотворили Ингавин и Тюнир между богами и мертвыми, никак не сможет рассказать никому из своих спутников на кораблях, если только доберется до них, как это произошло. Ивар Рагнарсон убил бы Берна, предупредил Торкел, если бы узнал, кто его отец. Внезапно и слишком поздно Берн понял. «Обдумай остальное, когда будешь возвращаться», — сказано Берну. И еще: «Он хочет вернуться на запад». Вернуться на запад. Значит, Ивар недавно был там. На земле сингаэлей.

И Торкел был вместе с ним. Вот откуда отец знал, что произошло. И насчет отравленных стрел. Там что-то случилось… Торкела снова взяли в плен. Или…

Никогда не хватает времени все обдумать. Так уж устроен мир. Может быть, оно есть у женщин, которые ткут и прядут, у священников-джадитов в их уединенных святилищах, которые бодрствуют по ночам и молятся за Солнце. Но не у раба на острове Рабади и не у наемника из Йормсвика. Поднимаясь на следующий невысокий, поросший травой склон холма, почти точно такой же, как предыдущий, Берн услышал впереди шум битвы на другом берегу реки.


Всадники, посланные Гутрумом Скалсоном, добрались до кораблей рано утром. Подкрепление, о котором просил Гутрум, отправил без колебаний ярл Бранд, командующий этим набегом. Своих не бросают в беде. Это был один из принципов жизни Йормсвика.

Всадники говорили горячо, перебивая друг друга, более возбужденные, чем положено бывалым воинам. Они рассказали о стычке между Гутрумом и Иваром Рагнарсоном из-за убийства англсинского графа. Бранд пожал плечами, выслушав их. Такие вещи случаются. Он бы встал на сторону Гутрума — графы стоят дорого, если не впали в немилость, — но иногда, вынужден был признать он, просто необходимо кого-то убить, особенно если уже давно никого не убивал. Это определялось образом их жизни, кораблями с драконами, орлами Ингавина. И он точно знал, что Гутрум Скалсон сам прикончил немало пленных за долгие годы. Они с этим разберутся, когда все вернутся назад.

Сорока наемников должно с лихвой хватить, чтобы встретить и защитить небольшой отряд Гутрума и Атли от любого ответного нападения англсинов, чтобы эрлинги прорвались к ладьям, если кого-нибудь встретят. Бранд приказал отвести три ладьи от берега на всякий случай и оставить три на якоре на мелководье с небольшой командой, чтобы вернувшиеся люди поднялись на борт и сели на весла.

Он проявил осторожность, но не встревожился. Отряды на берегу встречали людей, случались стычки, иногда кто-то погибал. Это же набег, не так ли? Чего можно ожидать? Йормсвик занимался этим во всем известном мире уже давно. Эрлинги приплывали в длинных ладьях к этим берегам уже более ста лет. Да, в последнее время грабить земли англсинов стало труднее, но такое временами тоже случалось. Всегда находились другие места. Прошлой весной три корабля отправились через пролив и вниз по морю к Аль-Рассану, совершили набег и удрали раньше, чем туда сумели добраться воины халифа со своими кривыми саблями и луками. Вот бы принять участие в таком сражении, подумал Бранд, слушая этот рассказ. Ему хотелось отправиться туда, увидеть все самому. Говорят, что там огромные богатства, у этих рожденных в пустыне звездопоклонников. Ему хотелось увидеть их женщин, скрывающихся под покрывалами.

Эта жизнь, которую он знает, — это набеги. Северные земли никому не дают убежища. Винмарк — жестокая страна, она рождает жестоких мужчин. А как иначе может мужественный человек добыть состояние, занять свое место у мирного зимнего очага и в песнях скальдов, а потом в пиршественных залах богов? Ведь не каждый умеет ловить рыбу, или пахать землю, или Делать эль или бочки для эля. Да и не каждый человек хочет этого.

Ты надеешься, что если убьешь человека в бою, то получишь за это что-нибудь, а если кто-то из твоих людей погибнет, ты получишь даже больше в качестве компенсации. Потом приносишь жертву Ингавину и Тюниру и гребешь обратно в море, если приходится или тебя оттесняют в глубь суши, в зависимости от того, где ты находился и с чем столкнулся. Бранд потерял счет тому, сколько раз ему приходилось принимать подобные решения.

У них тут пять ладей с людьми, на них есть место для коней. Пять ладей — это большая флотилия. Этот инцидент может даже оказаться полезным раньше, чем все закончится, подумал Бранд. Сорок бойцов Йормс-вика могут одолеть любой поспешно собранный в погоню за Гутрумом отряд англсинов; взять командиров в заложники — сперва ради собственной безопасности, потом получить за них золото. Безопасность и награда. Старейшая тактика из всех. Некоторые вещи никогда не меняются, думал он. Свой собственный корабль он оставил у берега.

Он ошибался во многом, но никак не мог об этом знать. Из бухты, где были спрятаны корабли, они не видели сигнальных костров. Многое изменилось на этих землях за двадцать пять лет, с тех пор как Элдред, сын Гадемара, вышел из Беортферта и вернул себе трон отца.

Отряд, высаженный с кораблей, который повели двое уже выбившихся из сил людей Гутрума, действительно встретил группу людей. Но не своих возвращающихся спутников. К тому времени Гутрум и его люди лежали мертвые рядом с погребальным костром, на котором их сожгут, на речном берегу напротив деревенской мельницы.

Отряд Бранда встретился не с поспешно собранными преследователями из Дренгеста на побережье. Вместо этого сорок эрлингов с кораблей, по большей части пеших, встретили конницу войска короля Элдреда, почти две сотни воинов, на поле к востоку от реки Торн сразу же после полудня.

С той секунды, как Сейнион Льюэртский снова услышал это имя — Ивар Рагнарсон, — произнесенное ярлом из Йормсвика перед тем, как тот был убит возле самого стремени короля, он чувствовал, как в нем растет ужасное подозрение.

Он не был склонен пугаться мыслей или истин, в том, что касается веры, или духовности, или земного мира, где люди живут и умирают. Но это растущее понимание, по мере того как солнце поднималось и день шел к концу, вызывало у него почти физическую боль, сжимала сердце.

Последний из Вольганов нанял этот отряд. Нанял их, казалось, для набега на окрестности Эсферта в самом конце сезона. Но это не имело никакого смысла. Элдред слишком хорошо организовал защиту этих земель, особенно перед началом ярмарки. Но что, если он не собирался оставаться здесь? Если лгал наемникам о своих целях? Что, если он убил выгодного заложника, чтобы не позволить им запросить богатый выкуп и весело вернуться домой?

Именно этот человек, Ивар, и его брат — ныне покойный — напали на Бринфелл весной. И именно Брин ап Хиул убил тогда брата и их деда много лет назад и захватил и спрятал его прославленный меч.

У Ивара Рагнарсона были веские причины стремиться повести наемников на берега Сингаэля, к тому самому поместью.

Конунги Йормсвика посчитали бы это пустой тратой времени, слишком далеко добираться в это время года. Их надо было обмануть, уговорить. Этот человек, вспомнил Сейнион, устроил казнь кровавого орла девушке и старику во время своего бегства прошлой весной. Говорят, он калека телом и душой, ибо одно не бывает без другого никогда.

Сейнион прочел предрассветную молитву в южной части луга, где они убили эрлингов, и сделал это быстро, так как нужно было спешить. Он вместе со всеми вскочил на коня и снова поскакал рядом с королем, а Солнце господа поднималось у них за спиной. Элдред молчал, пока они ехали. Только бросал быстрые приказы всадникам, которые потом отделялись от отряда и скакали на юг. Трудно было узнать в этом мрачном, грозном человеке того, кто минувшей ночью рассуждал о переводах рукописей и древних учениях в залитом светом факелов зале.

Сейнион держался подальше от Алуна аб Оуина. Он даже не хотел обменяться взглядами с принцем из страха, что может выдать свои мысли. Если сын Оуина узнает, о чем думает священник, он может впасть в панику и потерять самообладание.

По правде сказать, это почти соответствовало описанию того, что чувствовал сам Сейнион, по мере того как утро разгоралось и крестьянские поля катились под копыта коней. Солнце уже стояло над головой. Если ладьи из Йормсвика не найдут, если они уже уплыли с Рагнарсоном на борту на запад… Ему и всем остальным оставалось только молиться. Сейнион Льюэртский, верховный священнослужитель Сингаэля, верил в своего бога Света и в силу святой молитвы во всем, кроме самого важного вопроса: жизни и смерти тех, кого он любил. На кладбище святилища у моря, куда доносится шум прибоя, под светло-серым камнем с вырезанным простым солнечным диском покоится одна женщина, и ее смерть отобрала у него эту веру. Рана, разрыв ткани мира. Он тогда почти сошел с ума, когда она умерла, и совершил поступки, которые до сих пор не давали ему иногда спать по ночам. Об этом он никогда не писал в своих письмах в Родиас, к патриарху.

Он также думал при ярком свете солнца о другой женщине, любимой, и о ее муже, также любимом, и об их дочери, вступающей в пору расцвета. Все они могут находиться сейчас в Бринфелле, а могут и не быть там, и он никак не может это узнать и не может им помочь.

Если они не доберутся до ладей вовремя.

— Мы не можем двигаться быстрее? — спросил он у короля англсинов.

— Нет необходимости. Он сказал, что послал за подкреплением, помнишь? Они придут сюда, — ответил Элдред, мельком взглянув на него. — Я в этом уверен. Мы скоро остановимся передохнуть и поесть. Река впереди. Я хочу, чтобы воины были свежими перед сражением.

— Часть из них придет, — возразил Сейнион. — Но мы должны добраться до их ладей раньше, чем они спустят их на воду.

— Они уже это сделали. Йормсвик знает, как поступать в таких случаях. Мы постараемся перекрыть им дорогу домой флотом из Дренгеста. У меня есть шесть кораблей. Я послал к ним гонцов, они будут спущены на воду до заката. Рыбацкие лодки тоже выйдут в море, чтобы высматривать эрлингов. Если мы найдем этот отряд подкрепления, им не хватит людей на море. У них есть кони, а это значит, что у них широкие, медленные суда, а не боевые драккары. Я собираюсь захватить их все, Сейнион.

— Если они поплывут домой, мой господин, — тихо произнес Сейнион.

Элдред бросил на него взгляд, острый, как клинок.

— Что есть такого, чего я не знаю? — спросил король. Священник только собирался ему ответить, но тут затрубили рога. Затем крупный серый пес, пес Алуна, предупредил их своим воем, и впереди Сейнион увидел эрлингов, а за ними реку.

Один из дозорных галопом скакал обратно; он резко натянул поводья перед ними.

— Сорок или пятьдесят, мой господин! Большинство — пешие.

— Значит, они наши. Снимите сначала конных, — приказал король. — Чтобы никаких гонцов. Ательберт!

— Иду, мой господин! — крикнул его сын через плечо, уже на ходу, созывая по дороге лучников.

Сейнион смотрел, как скачет принц, готовит свой лу