КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 412627 томов
Объем библиотеки - 552 Гб.
Всего авторов - 151463
Пользователей - 94011

Впечатления

RATIBOR про Гурова: Цикл «Аратта» [4 книги] (Боевая фантастика)

Благодарю! И за критику тоже! :)

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Витовт про Гурова: Цикл «Аратта» [4 книги] (Боевая фантастика)

Спасибо, Странник, за Марию Семёнову, как-то упустил и не читал этот цикл. Люблю эту тему и восполню пробел!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Зиентек: Второй встречный (Исторические любовные романы)

А у меня почему то пустой файл. А жаль .... Предыдущая прочитанная книга Женить дипломата понравилась неспешными , спокойными и логичными действиями , отсутствием эротики . которое во множестве изобилует сейчас каждая вторая книга в жанре ЛФ.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Зиентек: Второй встречный (Исторические любовные романы)

после интриг, заговоров, приключений первой книги здесь повествование неспешное. неспешное, но интересное.)
и свои интриги, и уже свои приключения. очень интересный автор.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Федорцов: Крыса в чужом подвале. Часть 2 (Фэнтези)

сюжет разворачивается, а книга закончилась. Когда ждать продолжение?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Ingvarson про Филимонов: Гавран (СИ) (Космическая фантастика)

Написано качественно и интересно, хоть и не ровно. Свежий взгляд на вселенную EVE - в отличии от убого-занудной "Хортианы". Взгляд ГГ на современную РФ - как аналогичный у большинства, не предвзято смотрящим на беспредел вокруг. Не совсем логичны мотивы создания "корпуса" - ну на то воля автора. Жду продолжения.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ASmol про Птица: Росомаха (Боевая фантастика)

Таки бедный, бедный лейтенант, мне его искренне жаль, ведь это голубь(птиЦ мира ёфтить), вернее любая Птица может нагадить на голову или в голову, а бедному лейтенанто-росомахе, мало того, что он, как росомаха, самое вонючее существо в лесу, так ему и гадить придется задрав лапу, *опу подтирать кривыми когтями ... Ё-моё, Ёперный театр, мля, неужели росомахи её вылизывают ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Хранительница меридиана (fb2)

- Хранительница меридиана 808 Кб, 92с. (скачать fb2) - Владислав Анатольевич Бахревский

Настройки текста:



Владислав Бахревский ХРАНИТЕЛЬНИЦА МЕРИДИАНА

Владислав Бахревский еще очень молод, и все герои его книги — недавние сверстники писателя.

Бахревский родился в семье лесничего, и поэтому, наверное, любит он писать о гулкой тишине лесов и пенье птиц, о ветре, бегущем вдоль маленьких речек, о людях, которые охраняют меридианы и уводят друзей в Долину золотых коней, и о тех, которые видели оживающие под лучами солнца камни или ловили на ладони капли горного снега, первую каплю горной реки.

Бахревский любит путешествовать. Он изъездил почти всю Среднюю Азию, работал в Нуреке проходчиком, жил в Оренбуржье. После окончания пединститута в Орехово-Зуеве был режиссером художественной самодеятельности, работал в журнале «Пионер», в «Литературной газете».

«Хранительница меридиана» — четвертая книга писателя. До этого вышли «Мальчик с Веселого», «Гай, улица Пионерская», «Культяпые олени».


ПТИЦА

Вот она летит. Летит она, летит.
Может быть, путем, а может, без пути.
Не кричит и не поет, и даже не поет!
Вся, как есть, она ушла, ушла она в полет.
Облака белы-белы, и темны сады.
За рекою вечер. Прямо у воды.
Улетает птица. Вся ушла в полет.
Вечер ждет, что кто-то тихо позовет.
Он стоит смущенный на холме крутом,
По колено входит в речку он потом.
И плывет, плывет он. Ни одной волны.
А земля черным-черна — лес да валуны.
Птица улетает. Вон она летит.
Доброго пути тебе! Доброго пути!

ДОЛИНА ЗОЛОТЫХ КОНЕЙ

1

Она все-таки не узнала об этом. И очень хорошо. Ведь ей девятнадцать лет, а мне пятнадцать. У нее очень красивое имя — Оля. В деревне у нас тоже есть Оля, но имя той, московской, звучит совсем по-другому. Это ради нее водил я весь их отряд в Долину золотых коней…

Они прибыли на уборку урожая. У нас в колхозе любят студентов. Встречать их поехали с музыкой, на грузовиках. А я прискакал на станцию на своем Лимуре. Уж такая смешная кличка у моего коня. Жеребенком он болел. Его выкинули из конюшни, чтобы он не заразил других. Я выходил его и дал ему самое звучное имя. Тогда я не знал, что правильно не «лимур», а «лемур», и что так зовут полуобезьян, живущих в Африке и на Цейлоне.

Оля ехала в первой машине. Машины шли быстро, убегая от пыли. Мне хотелось показать городским, какой у меня славный конь. Я догнал первую машину и долго скакал рядом. Оля сидела у борта. Она смеялась и что-то кричала мне. Ветер трепал слова, как гриву Лимура, и я их не расслышал.

Нехорошо, конечно, по-мальчишески вышло, но я даже покрасовался перед ней. На всем скаку сполз с седла и, обжигая руки, нахватал целый сноп диких мальв. Я бросил цветы ей в машину и, чтобы не видеть, как взрослые парни будут скалить зубы, повернул коня в степь и прямой дорогой прискакал в деревню.

Их бригаду отправили на самый далекий полевой стан, под мое шефство. В общем-то у меня важная должность: я учетчик. Поэтому у меня и коня не отнимают. Наш управляющий сколько раз подъезжал, но директор заступается за меня.

У нас на стане красиво. Он стоит на вершине переката. Степь волнистая. На востоке — горы. Алтай. Когда воздух прозрачный, видны самые далекие снеговые вершины.

На стане нет воды. Ее возят с отделения на глупом старом мерине. По утрам, перед работой, студенты пробовали кататься на этой кавалерии. Оля тоже пробовала. У нее — ничего, все-таки получалось.

Сначала мы поставили студентов копнить сено. Каких только копешек они не нагородили: вкривь, вкось… Пришлось подучить.

Приехал я в тот день к студентам в полдень. Как раз перед обедом. Смотрю, девчата и парни вдесятером толкутся вокруг одной копны. Друг перед другом пыжатся, а толку чуть. То подцепят пласт и поднять не могут, а то выхватят навильник с воробьиный кулачок — тоже смехота. Сошел я с коня, взял у Василия вилы — был у них такой очкастый, — нарочно подцепил громадный навильник — и на попа. В таком положении нести легко. Перышко, а не навильник. Стали ребята по-моему работать. Пошло дело. Забрался я на копну, стал вершить. Тут как раз привезли обед. Я говорю студентам:

— Нажмем, ребята. Пустяки остались.

Парни работают, а девчата клеенку расстелили, готовят обед. И вдруг — топот. Смотрю: висит на спине у моего Лимура Ольга. Видать, хотела в седло сесть, да нога из стремени выскользнула — понес Лимур.

— Стой! — кричу.

Да где там! Уж если Лимур возьмет, криком его не остановишь. Ну, думаю, пропала девка, свалится под копыта и — конец.

Съехал я с копны — и к мерину. Бью, дурака, что есть мочи, трясет коняга всеми четырьмя ногами, понимает, видно, что беда у людей. Только разве ему с Лимуром в скачки играть? Вдруг развернулся Лимур, назад летит. Вижу, дело лучше. Ольга в седле. Одной рукой в гриву вцепилась, другой за повод тянет. Бросился я наперерез. С мерина пот ручьями, сижу, как в болоте. Остановился на пути у Лимура, тот было в сторону пошел, да я к нему прижался боком и за узду схватил.

— Слезай! — кричу Ольге.

— Не слезу, — говорит.

Лицо бледное, а губы — красными шнурками и глаза веселые.

— Слезай! — кричу.

А она засмеялась.

— Теперь, — говорит, — вы рядом, мой отважный кабальеро. Теперь я не боюсь.

И подмигнула:

— Страшно было до мурашек. Никогда так быстро не ездила.

У меня в тот день аппетит пропал, да и студенты плохо ели, а Василий заругался на Олю и ушел.

Вот так мы и подружились. Ну и ссорились, конечно.

В нашей бригаде ток был открытый. А тут пошли дожди. Зерно подмокло, и его нужно было срочно сушить. Я поставил на эту работу девчат. А когда погода разъяснилась и можно было продолжать уборку, многие ушли на копнители. Оля тоже просилась, но я не пустил. Уж больно трудная и пыльная эта работа. Прошел день. Приходит вечером Оля и говорит:

— Надоело лопатой на току двигать, поставь на копнитель. Маринка ногу порезала, нельзя ей в пыли.

Мне надо было что-нибудь похитрее придумать, а я говорю:

— Подумаешь, королева! На стекляшку наступила — и в лазарет. Наши деревенские…

А Оля меня оборвала:

— Значит, ты считаешь, что я слабее не только ваших деревенских, но и больной Маринки?

— Нет, — говорю, — только грязно там.

Тут она за меня и взялась:

— Ах, ты жалеть! По какому же такому праву? На папу моего будто не похож. У того борода и очки. На жениха тоже. Мал.

Покраснел я, а тут еще мошка в глотку попала. Першит до слез. А Ольга смеется.

— Завтра, — говорит, — я на Маринкин комбайн иду, а ты ее на ток определи. Она у нас сознательная, в лазаретах лежать не хочет.

Вечерами студенты жгли костры, пели. Песен они знали много. Смешные пели, и грустные, и которые под марш. И очень мне нравилась одна, про золотых коней:

Глоток воды холодной отпей, Свяжи арканом голод. В Долину золотых коней Спеши, пока ты молод!

Эту песню сочинил очкастый Василий. Когда ребята под гитару спели ее, Ольга хвалила очкастого больше всех, и тогда я сказал:

— А я знаю, где она, Долина золотых коней.

Все засмеялись, думали, что я пошутил, а я рассердился и сказал:

— Если среди вас найдутся такие храбрые, я могу показать им эту долину. Она недалеко, но добраться до нее трудно.

Оля взяла меня за руку, подняла ее вверх, словно я был чемпионом по боксу, и спросила:

— Все слышали, что сказал этот кабальеро? Закончим уборку, и пусть он тогда попробует отказаться от своих слов.

Я засмеялся. Даже сейчас стыдно, как глупо я засмеялся. Не смех получился, а кашель, словно я подавился гречкой.

2

Озеро было круглое. Оно лежало между скал, в провале. Скалы пахли теплым хлебом. Потом я понял, что ошибся. Так пахнет после грозы или кремень, когда из него высекают огонь.

А вода была холодная. Неживая, осенняя вода.

Я давно уже догадался, что осень начинается на воде.

Трава и листья низкого кустарника были зеленые, но осень и тут поселилась.

Неожиданно, как выстрел, взлетали над кустами тяжелые, жирные птицы. В них сидела осень. Они взяли у лета все, что могли, и теперь ленились долго летать. Взмывали и тут же проваливались в кустарник.

И на небе была осень. Уж очень высоко поднималось оно над вершинами гор, и очень уж ясными были эти далекие снежные пики.

Студенты мои разыгрались, как телята. Карабкались на скалы, окунали ноги в холодную воду, вспугивали куропаток и во все горло читали стихи, каждый свое.

Я дал им порезвиться, а потом приказал ставить палатки, таскать хворост, а сам пошел удить рыбу.

Оля попросилась со мной.

— Ну что? — сказал я ей. — Сдержал я свое слово?

— Не совсем. Здесь очень красиво, но где кони? Где долина?

— Там, — я показал на горный хребет. — Завтра я поведу вас туда. Это трудный путь. Коней увидят только самые смелые.

— Значит, я не увижу, — сказала она.

— Почему?

— Я трусиха. И что же мне теперь делать?

Она склонила голову набок и посмотрела на меня совсем серьезно.

— Знаешь, — сказал я, — ты не волнуйся. Ты все равно увидишь коней. Я тебе обещаю.

— Какая-нибудь тайна, да? — спросила она шепотом.

— Тайна.

Она опять серьезно посмотрела на меня и тихо засмеялась. А потом опять посмотрела и стала грустной. А я не знал, что мне делать. Вытащил удочку и никак не мог нацепить свежего червяка.

После ужина я приказал спать. И все спали. Все меня послушались. Все, кроме Ольги и очкастого. Ночью они выбрались из палаток и долго сидели над озером.

Утром я выстроил моих студентов, осмотрел снаряжение и сказал:

— Мы пойдем сейчас по этой зеленой горе, до того места, где начинаются скалы. Сделаем большой привал, и там я назову тех, кто вернется назад к озеру.

Мы поднимались часа два, и, когда дошли до скал, я выбрал из шестнадцати человек шестерых. Все налетели на меня, стали упрашивать, и я сдался.

— Хорошо, — сказал я им. — Нам придется взобраться на вершину этих скал, а потом идти по самому верху. Это трудно. А дальше будет еще сложнее. Вы сами это поймете.

И я повел их на штурм каменной стены.

Здесь было много змей. Желтых и черных. Здесь были узкие выступы — и пятеро вернулись назад. А когда мы поднялись наверх, из сил выбились еще семеро. Они были сильные ребята, но они никогда не ходили по горам. Я их тоже вернул назад. Я хотел вернуть Ольгу и Василия, но они держались молодцами.

Впятером мы пошли дальше.

Большой привал сделали часа в три, когда стало очень жарко. У ребят была спиртовка, и мы быстро приготовили обед.

Василий спросил меня:

— Далеко еще?

— Если устал, можешь вернуться, — ответил я.

— Нет, я не устал, — сказал Василий. — Я только хочу знать, вернемся ли в лагерь к вечеру?

— Нет, — сказал я. — Мы там заночуем.

Василий рассердился.

— Как же так? Мы будем наслаждаться красотами, а ребята внизу не сомкнут ночью глаз!

— Он их предупредил, — сказала Оля. — Я слышала.

Часам к пяти я привел студентов к Прощальному камню. Это было опасное место.

— Видите? — показал я на темный поясок вокруг скалы. — Это тропа. На ней почти всюду ступня умещается целиком. Ухватиться руками есть за что. Вниз не смотрите. А главное — не бойтесь! Если испугаетесь, будет плохо. Кто в себе не уверен, останьтесь здесь.

Ребята, конечно, спасовать не захотели. Но Василий достал веревку, и все студенты прицепили ее к своим поясам.

— Один упадет — всех утащит, — сказал я им и первым встал на тропу.

Мы добрались до вершины без приключений. Площадка была узкая, мы едва уместились на ней. С трех сторон темнела пропасть.

Василий рассвирепел:

— Куда ты нас затащил?

— Немного акробатики — и все в порядке, — сказал я.

— Какой еще акробатики?

Он готов был поколотить меня, но я его не боялся.

— Все очень просто! Вы подходите к этому уступу, — сказал я, — поворачиваетесь спиной к пропасти, ложитесь, повисаете на руках, чуть-чуть раскачиваетесь и прыгаете грудью вперед. Не бойтесь. Ничего с вами не случится. Под этим уступом — пещера.

— Ты соображаешь, что говоришь?

Василий сказал это тихо и зловеще.

— Мальчишка! Мы возвращаемся назад, и ты пойдешь вместе с нами.

— Назад мы не пойдем, — сказал я спокойно. — Назад идти нельзя, верная гибель.

Я видел, как побледнела Оля. Ребята сидели притихшие, напуганные.

— Вы что приуныли? — спросил я весело. — Боитесь?

Я подошел к уступу. Лег на камни и свесил ноги вниз.

Василий схватил меня за руку.

— Не смей, дурак! Опомнись?

— Пусти, — сказал я. — Если ты будешь меня держать, я наверняка сорвусь.

Он посмотрел мне в глаза и отвернулся. Я нырнул в пещеру.

— Все! Кто следующий?

Наверху молчали.

— Ладно, думайте… Я пока высплюсь.

Наконец над пещерой повисла веревка.

— Закрепи! — крикнул мне Василий. И вот все они спустились.

— Как мы пойдем назад? — спросил Василий.

Так же, как ушли эти.

Я показал на стену. Жирными буквами углем было написано: «Завтра, 30 июня 1941 года, мы идем на войну. Танька, жди! Мы вернемся. Олег, Виктор, Иван, Иван. 10-й класс». А внизу белым известняком нацарапано: «Зачем же вы не сдержали слова?»

— Господи, — сказала Оля. — Как это страшно! Надпись осталась, а мальчишек — нет.

Студенты стояли молча. Я сказал им:

— Видите гору напротив? За ней долина. А выход из пещеры легкий. Спустимся' по этой каменной трубе вниз, взойдем на гору — и там будет долина. Посмотрим коней — и назад. Тут всего километров шесть хорошей степной дороги.

Василий засмеялся.

— Что же ты нам головы морочил? Лезли по таким кручам, что кровь стыла.

Я дал команду:

— Идемте. Пора!

Василий посмотрел на Олю, на меня и покачал головой.

— Нет, — сказал он, — с меня хватит. Сыт фокусами по горло.

— Как хочешь, — сказал я и сразу пошел. Я думал: ребята идут следом, но они остались в пещере. Мне было обидно. Я их вел самой отважной тропой, я хотел показать им наше горное чудо… Эх, студенты, студенты!

На гору мне пришлось забраться одному. Я сел на плоский камень и стал ждать. Внизу толпились стада невысоких скал. Я посмотрел на солнце. Если через пять-десять минут ребята не поднимутся, они все прозевают.

Солнце опустилось ниже. И вот его лучи заскользили по вершинам скал. Камни ожили. Сверху казалось, что там, среди тумана, мчатся могучие кони. У них рыжие круглые спины. У них белые косматые гривы. Они мчатся, задирая морды. Мчатся в долину, наполненную густым вечерним воздухом.

Я вскочил на камень и крикнул:

— Стойте, кони!

Кони остановились. Кто-то ахнул за моей спиной. Я обернулся и увидел, что это Оля. С ней пришли двое ребят.

— Как жалко, что этого не видел Василий, — сказала Оля.

Я отвернулся и опять сел на камень.

— Пошли, — сказала мне Оля, — уже темнеет.

— Нет, — сказал я. — Вы теперь знаете дорогу. Идите одни. Со мной в приключение можно попасть..

Они уговаривали меня, как маленького, но я молчал. Я не сказал в ответ ни одного слова. Тогда ребята ушли. И Оля тоже ушла, а потом вернулась. Она положила мне на плечо руку и странно сказала:

— Мальчишка.

А я молчал.

Когда студенты уезжали, я не пошел их провожать. Глупо! Я сидел на сеновале и ревел, как маменькин сынок.

Глупо!

А все-таки она ничего не узнала.

ХОЗЯЙКА ПЕРЕВАЛА


Она никогда не видела синих гор. Они здесь красные, оранжевые, снеговые.

Синих озер она тоже не видела. За перевалом, в узкой долине, есть два круглых мертвых озера. Очень холодных, зеленых, как лягушачья икра.

Люди снизу ходят здесь размеренными ленивыми шагами, затягиваются воздухом, как настрадавшиеся без табака курильщики.

Она умеет бегать. Она умеет такое, что не под силу некоторым мужчинам. Может спать в седле, может руками поймать змею, но главное, она знает самые короткие тропы в горах.

Настоящее имя ее — Нина. Но люди зовут ее Хозяйкой перевала.

Сколько на белом свете мальчишек, которые не видели гор даже издали! Сколькие из них мечтают полазить по кручам, чтобы из-под ног срывались камни и потом долго грохотали черные, как смерч, лавины. Хозяйка перевала каждый день засыпает и встает в горах. Она не любит опасных круч. За каждый сорвавшийся из-под ноги камень мальчишки получили бы от нее по шее.

Она любит цветы.

В фиолетовых мундирах по дорогам снеговых ручьев несметными полками спускаются они к рекам. Все цветы для нее цветы, все цветы для нее друзья и только те, желтые, нежный аромат которых ядовит, — враги ее.

Зимой Нина катается с перевала. Напрямик от вершины до их дома не больше четырехсот метров. И есть там одна очень удобная ложбинка. Она всегда покрыта льдом. Ложись на спину и — поехали. Это очень весело. Но катаются только они с матерью. Их гости почему-то боятся.

Мать у Нины хорошая. А вот отец… Он бы, конечно, не прокатился с такой кручи. Зато отец красивый. У него светлые-светлые волосы, а брови черные, тонкие. И большие темные глаза. Нина похожа на него. Она тоже красивая. Но иногда, по ночам, когда мать тайком достает из чемодана единственную в доме фотографию отца, смотрит на нее, и столько у ее глаз собирается темных трещинок, и так беспомощно складываются у нее губы, и такими бесцветными становятся глаза, Нина себя ненавидит. Пусть бы она походила на мать, но не на этого красивого, который заставляет мучиться других.

Раньше отец тоже работал на перевале. Он изучал ветры и гололед. Мать работала с электричеством.

Тогда все было по-другому. Нина помнит, что вечерами они любили сидеть на крыльце. Солнце заходило, но острые каменные вершины светились, а снеговые пятна вспыхивали розовым, а то вдруг синим огнем. И тогда отец говорил:

— Это цветут голубые розы. Они приносят людям счастье. Хорошо человеку, а сорвет он цветок, и тогда ему совсем хорошо.

— Так пошли скорее, — говорила Нина. — Ведь они вон где. На Черной скале.

— Подожди, — смеялся отец, — ты сейчас и без розы счастливая. А вот подрастешь, научишься по горам ходить, тогда уж мы с тобой покарабкаемся. Весь Тянь-Шань облазим.

Она была глупышкой и каждое утро задавала отцу один и тот же вопрос:

— А сегодня мы пойдем в горы? Ты посмотри, я опять за ночь выросла.

Нет, не пришлось им карабкаться по кручам. Не искали они голубую розу. Никогда не было Нине так хорошо, чтобы совсем хорошо…

Однажды пришли на перевал геологи, а с ними женщина. Нина никак не вспомнит ее лица. В памяти остались белые ровные зубы и легкий смех. Смех как всплеск.

Мать у Нины ходит в сапогах. У нее темное от загара лицо и бледные губы. Она старший научный сотрудник. Сюда к перевалу подается электричество. Прямо в их домик. В домике есть большая пустая комната. В ней трансформатор и пульт с приборами. Три раза в сутки дверь комнаты запирается, и мать подает ток на трансформатор. Около дома опытная высоковольтная линия в пятьдесят метров длиной. Чем больше напряжение, тем сильнее гудят провода, словно над площадкой кружит стая железных пчел. Ночью под напряжением провода светятся. Столбов не видно — висят посреди неба две тонкие красные нити.

Мать изучает корону: утечку электричества на высоте. Это сложная работа, и она любит ее. Мать говорит, что наука для нее главное, что личная жизнь ее не интересует. У нее есть дочь, и она вполне счастлива. Эти слова она говорит тем, кто удивляется, как это можно жить в одиночестве.

А никакого такого одиночества нет. Они даже очень неплохо живут с матерью. Правда, теперь Нина учится в городе. Раньше, до третьего класса, ее учила мать. А сейчас осенью и зимой Нина живет в интернате и приезжает на перевал только в каникулы.

Хозяйкой перевала Нина стала давно. Она любила сидеть на белом камне, что нависает над дорогой. По дороге большими рыжими потоками уходят на далекие пастбища табуны коней, текут бесконечные струйки овечьих отар, спешат тощие, почти без вымени, коровы. Она любила, когда киргизы в круглых бараньих шапках, остробородые невозмутимые, завидя ее, привставали на стременах и кричали ей слова приветствий. А потом уже все путники, проходя под камнем, поднимали головы, отыскивая Хозяйку. Если она была на месте, геологи и пропыленные, чумазые шоферы верили, что дорога для них будет удачной. Она бросала им сверху цветы и, провожая, долго стояла с поднятой рукой, будто открывала путь.

А когда бураны заносили перевал, Нина показывала экспедициям неприметные, трудные, но самые короткие тропы. Она вела их под скалами, по сыпучим, звонким каменным потокам, приказывала прыгать через провал и снова стояла, подняв руку, провожая людей в далекий нелегкий путь.

* * *

Мать ушла на охоту. В два часа дня Нина включила трансформатор и записала показания приборов. Корона была значительная. Видимо, из-за влажности. Над перевалом ходили снеговые тучи.

Дела были закончены, и Нина стала думать, чем бы ей заняться. Она вспомнила, что давно не играла в ножички. Не в простые, а в те, которые придумал ей отец.

Взяв нож за кончик лезвия, она бросала его в доску. Расстояние с каждой победой увеличивалось. Нож у Нины был замечательный. Настоящий кинжал, подарок одного глациолога, человека, изучающего ледники. Упражнения были сложные, и самым трудным было, конечно, последнее. Повернувшись спиной к доске, Нина пять раз угодила в цель.

— Ого! — сказали за спиной. — Настоящая дикарка.

Нина вынула нож и стала спокойно рассматривать незнакомца.

— Как же ты меня подпустила так близко? — спросил человек. — А вдруг я разбойник?

— В горах разбойников нет. В горах только люди, — сказала Нина.

И вдруг рассердилась:

— Лошадь, которую ты спрятал за большим камнем, уже висит задними ногами над пропастью.

Человек испуганно обернулся, что-то пробормотал и, спотыкаясь, помчался к лошади.

Через полчаса отряд был у домика. Нина уже знала, что это глациологи, что они несколько дней будут на перевале, а потом пойдут дальше, и что неудачный разведчик — Николай Тополев, мерзлотовед. Когда отряд подходил к дому, Тополев не подпустил Нину к окну, сказал, что ее ждет сюрприз, а потом сразу ушел.

Нина подбежала к зеркальцу и взъерошила пальцами брови. Она любила казаться суровой. Дверь отворилась, и в комнату вошел кто-то большой и тяжелый. Нина повернулась и от страха зажмурила глаза. Перед ней стоял отец. Целое мгновение они молчали.

— Большая, — сказал Волков.

Нине было страшно посмотреть отцу в глаза. Ведь ему, наверно, так стыдно сейчас. Она смотрела на сапоги, пыльные, с потертыми выгоревшими голенищами.

— Лошадей не распускайте, — сказала она. — Снег будет.

Нину толкнул ветер. Большие руки подняли ее на воздух и прижали к груди. Она одернула задравшееся платье.

— Господи, — сказал отец. — Ты уже совсем взрослая. Дочка. Нина. Хозяйка моя.

Нине было так хорошо и так хотелось заплакать и поцеловать отца, что она забилась в его руках, как самая дрянная, капризная девчонка, а потом очень тихо сказала:

— Отпустите.

Ей было обидно за свою проклятую гордость. Ей было так жалко, что нельзя любить этого человека, и, сдерживая слезы, она вежливо попросила:

— Отпустите.

И потом ушла, медленно, твердо. Мимо лошадей, вьюков, товарищей отца. Она, кажется, здоровалась с ними и даже указала, где взять воды. Она ушла на свой камень и вернулась ночью.

У родника ее остановили голоса. Сначала говорила мать, потом Волков.

— А помнишь, как я подвернула ногу? Почти на самом перевале.

— Помню, Вера. Я нес тебя и совсем не чувствовал тяжести.

— Я была легкая. Я бы, наверное, могла дойти сама, но мне нравилось, что ты большой и сильный.

Мы отдыхали здесь у ручья и тоже были звезды и очень темно, но я все равно видел, что глаза у тебя синие.

Мать засмеялась:

— Ты все забыл. В ту ночь светила луна.

— Почему так нескладно вышло? — отец щелкнул зажигалкой. — А Нина как выросла! Я ее на руки взял, а она платьишко одергивает. Маленькая женщина. Дочь.

— Поцелуй меня, — сказала мать.

У Нины закружилась голова. Где же гордость у матери? Она побежала, и камни зазвенели под ее ногами. Потом она сразу замерла и услышала отчетливый голос Волкова:

— Опять где-то обвал. Камни падают.

А мать сказала:

— Бедная девочка.

* * *

Утром Николай чистил ружье.

— Ты стреляешь? — спросил он Нину.

— Приходилось.

— Видишь красный камушек? Нина взяла ружье. У нее почему-то дрогнула рука. Заряд попал ниже.

— Смотри, — сказал Николай.

Он небрежно вскинул ружье, и маленькая серая птица, косо резавшая воздух крыльями, рассыпалась медленными пушинками, будто с горы вытрясли кукольную подушку.

— Эх, ты! — Нина смерила Николая презрительным взглядом. — Стрелок!

Два дня Нина не замечала Тополева, на третий, вечером, она потащила его к ручью для разговора.

— Тополев, — сказала она, — я бы ни за что с тобой не заговорила, но мне не у кого спросить. Завтра Волков идет на северный склон и берет меня в провожатые.

— Ну и что?

— Тополев, миленький! Ну как же ты не понимаешь? Ну ты пойми! Я не могу.

— Почему?

— Я дала слово, что буду ненавидеть его.

— Зря, он хороший человек.

— Хороший? — Нина вскочила на ноги.

— Да, Нина, хороший. Вырастешь — поймешь.

— Пойму? — Нина села, словно упала. — Ничего ты не понимаешь, Тополев! А мама? Ты ничего не понимаешь, Тополев.

— Глупенькая!

— Он обнял ее за жесткие упрямые плечи.

— Я не пойду завтра. — В голосе Нины послышалась неуверенность. Она хотела, чтобы с ней согласились, и надеялась, что ее возражения будут биты.

— Ты должна пойти, — сказал Тополев.

— Но я не скажу ему ни одного слова.

* * *

Волков понял ее настроение. Они шли молча. Мимо озер. Вдоль реки. По снегу. Привал Нина разрешила у красных скал. Скалы лезли к небу, щеголяя друг перед другом остротой и неприступностью пиков.

— Посмотри, Нина! — отец показал на одну из вершин. — Настоящий воин.

Скала действительно походила на воина. Был здесь и шлем, и большие глубокие глаза, и нос, и рот, припущенный густыми зеленоватыми усами.

Нина промолчала.

— Ну, пошли, проводник, дальше, — сказал отец, подымаясь.

Часа через два они добрались до ледника. Пока Волков занимался своими учеными делами, Нина спала на большом четырехугольном камне, в тени.

Ей снилось страшное. Отец ползет по круглым камням Черной скалы. Плавает клочковатый туман. Камни становятся сырыми. Руки отца скользят, и нет под ногой надежного уступа. Он глядит на нее умоляющими глазами, и она кричит:

— Папа! Папочка! Погоди!

Она достает из рюкзака клубок шелковой веревки и смотрит на черные камни, запоминая трещины и уступы.

— Нина! Не смей! Не смей!

Голос отца дробится на множество высоких выкриков, й они гремят со всех сторон.

— Не смей! Не смей!

Но она уже ползет вверх.

Шаг, прицел — и еще шаг. Ей душно от рассчитанного ритма подъема, но спешить нельзя.

Шаг. Прицел. Пальцы ощупывают новый зазор — и снова шаг. Вершина!

Нина закрепляет веревку и бросает петлю отцу.

— Папа!

Теперь Волков спасен. Он смеется, притопывает ногами и вдруг поет ту самоделку, которую сочинил когда-то для Нины.

Горы, орлы и снег,
Первые капли рек,
Горные сны
Первой весны.
Вум-бум-бум —
Первых обвалов шум.
Первые песни птиц,
Лай голубых лисиц.
Ваюшки-баю-бай!
Смотрит в окошко май,
Шепчется горный снег —
Спит человек.

— He надо! — кричит она. — Не надо!

И скользит вниз. Она хватается за камни, за пучки трав, но все скользит вместе с ней. А внизу — черная горячая тьма.

Нина проснулась. Было душно. Солнце выплыло на середину неба, и тень спряталась. Нина потерла руками лицо и проснулась окончательно. В изголовье, придавленная камнем, лежала записка.

«Хозяйка перевала! Иду на поиски голубой розы».

Нина вздрогнула, вспомнила сон и побежала туда, в горы.

Волков сидел у подножья Черной скалы и думал. Он старался думать о леднике, о том, что в последние годы льды тают быстрее, сжимаются на метры и десятки метров, он старался думать об экспедиции, о том, где они достанут фураж, когда перевалят на ту сторону хребта, — он очень старался думать об этом. А перед глазами стояла Нина.

— Горюет, что на меня похожа, — сказал он вслух. — Смешная. А почему смешная? Все правильно. Гордая девочка. В меня. А все-таки в меня.

Вдруг совсем близко загремел обвал, и в тот же миг Волков услышал отчаянный голос:

— Па-а-па!

Он вскочил. Шагах в двадцати стояла Нина и смотрела на вершину Черной скалы. Волков побежал к ней. Она загородилась рукой.

— Нина! — голос у Волкова дрогнул. — Ты прочитала мою записку… А розу я, — он попробовал улыбнуться, — не нашел. Нина, ты должна уяснить себе…

— Нет!

Она подбежала к обрыву и стала на самом краю.

— Нет! Уходите! Или я прыгну туда.

— Нина!

— Считаю до трех. Раз…

Волкову показалось, что у него сейчас лопнет сердце.

— Два…

Он зажмурился и пошел, спотыкаясь, прочь.

Отряд уходил рано утром. Мать провожала глациологов одна. Нина исчезла. Тополев облазил все ближайшие потайные места, но не нашел ее. Волков медлил. Он все еще надеялся, что девочка придет. Она не пришла.

— Прощай, — сказал Волков матери. — Не знаю, что будет дальше, но жить без вас я не могу.

Когда отряд был далеко за перевалом, Волкова что-то толкнуло. Он обернулся и увидел на смутно белеющем камне тонкую темную фигурку девочки. Она стояла с высоко поднятой рукой, провожая отряд в далекий нелегкий путь.

РАСКАЛЕННЫЙ ЛЕД

1

Солнце вмерзло в зеленый толстый лед. Колючий воздух, не успевая согреться, холодными струйками вливался в легкие, и каждый вздох получался бесконечно долгим, и голова кружилась сладко, и в теле была радость.

Стоило согнуть колени, наклонить корпус вперед, толкнуться, и солнце, быстрое, как ртуть, покатится по ледяной дорожке, слепя глаза, бросаясь под ноги на виражах.

Очень странно быть первым, самым надежным, знать, что лучше тебя нет.

Сейчас подъедет тренер, лучший тренер. У чемпионов всегда лучшие тренеры. Он улыбнется, положит руку на плечо и скажет: «Ну, Андрюша, начали…»

И тренер подъехал. Невысокий, крепко сбитый человек с сильными, чуть расставленными ногами. Он улыбнулся, и положил руку на плечо, и сказал: «Ну, Андрюша, начали».

Стало не по себе.

Никогда Андрей не думал, что он будет чемпионом. Он любил борьбу за яростный взрыв скрытых, самому себе неизвестных сил. Он был готов к борьбе, но к победе он готов не был.

Близился чемпионат мира. А тот Андрей, который победил лучших скороходов страны, становился чужим и недосягаемым.

— Не могу, Иван Матвеевич… Не могу сегодня.

Тренер посмотрел ему в глаза.

— Психология опять? Учти: план тренировок мы не выполнили, а скорость, сам знаешь, халатности не прощает.

2

Первое в памяти Андрея — был майский жук. Жук выполз из песчаного домика и улетел. Знал ли тогда Андрей, что у него только одна рука, правая?..

Потом была девочка. Наташа. Доставалось ей от мальчишек больше, чем другим девчонкам. Все мальчишки были влюблены в нее. И Андрей тоже был влюблен. Только он не подходил к ней. Кому нужен однорукий?

Олегу Малинину о дружбе с девочкой мечтать не запрещалось. Он был самым сильным на улице, у него был пышный чуб и кожаная куртка с «молнией». Мальчишки ходили за ним табуном. А он упорно приводил их на тихую Наташину улицу и под окнами ее дома творил чудеса с футбольным мячом.

Когда начались футбольные сражения, никто из мальчишек уже не приставал к Наташе. Все знали, что Олег имел разговор с Федькой Львовым, который толкнул Наташу в грязь.

А ведь Наташа, наверное, догадывалась про тайну Андрея. Однажды он опоздал на урок. Он поднялся на второй этаж и в коридоре у окна увидел ее. Она стояла, прислонясь виском к забрызганному дождинками стеклу. Андрей смотрел на нее, не решаясь окликнуть или уйти. Она вздрогнула и обернулась.

Он продолжал смотреть на нее, и она вдруг опустила глаза, и лицо ее медленно залилось краской. Он смотрел, а она краснела все больше и больше, и тогда он бросился бежать.

Да, сейчас все это кажется смешным…, Андрей улыбнулся и вдруг увидел ответную улыбку. Девушка с нотной папкой прошла мимо.

Андрей не помнил, когда в первый раз встал на коньки, но помнил каток, на котором начал долгую борьбу с минутами и секундами. Каток придумал все тот же Олег Малинин. Со своими дружками он залил его опять у Наташиного дома.

Андрею хотелось хоть один-единственный раз быть сильнее Олега. Тайком, когда мальчишки расходились и в домах гасли огни, Андрей приходил на каток. Он бегал до тех пор, пока не начинали дрожать колени и во рту не закипала сладкая слюна.

В каком-то журнале он увидел конькобежца, низко согнувшегося надо льдом. Конькобежец был чемпионом. Андрей попробовал кататься в такой же низкой посадке. Это было неудобно, и спина сразу заболела. Но Андрей знал, что чемпион недаром бегает в такой посадке, и каждый день катался только так.

Однажды, когда Андрей вернулся с катка позже обычного, мать сказала ему:

— Сынок, ты очень похудел за последний месяц. Надо прекратить эти ночные катания.

— Мама! — ответил он. — У меня сегодня совсем не устала спина. Я уже привык к низкой посадке. Не запрещай мне кататься. Это очень нужно.

— Хорошо! — сказала мать.

— Возьми для меня в библиотеке книжку о тренировке конькобежца, — попросил Андрей.

Это была заветная мечта его — достать книжку о конькобежцах. Сам он такую книгу не попросил бы.

* * *

Олег устроил на катке состязание на первенство улицы. Приз купили в складчину. Это были замечательные «гаги»-люкс. Они стоили втрое дороже обыкновенных «гаг».

Когда Андрей тоже отдал деньги, ребята удивились. Однорукий никогда не бывал на катке. Он участвовал в заливке, он вместе с ними чистил каток, но кататься — не катался.

В субботу, перед соревнованием, каток расчистили и увеличили. Олег воткнул в снег фанерный щит, на котором красной тушью было написано: «Уличный чемпионат».

Решили бежать парами. Побежденные выбывали. Победители по жребию составляли новые пары.

На соревнование пришли взрослые. Им понравилась затея ребят.

Андрей бежал в предпоследней, шестой паре вместе с Федькой Львовым. Федька бегал в низком седе и нередко обгонял Олега.

Когда их вызвали на старт, чуткое ухо Андрея поймало сочувственный женский голос:

— Гляди! Косорукий, а тоже бежит.

Андрей вспыхнул. Команда «марш» прозвучала откуда-то издалека. Он рванулся слишком резво и споткнулся. Он, наверное, упал бы, но успел в последнее мгновение выставить ногу, и у него получилось долгое вихлястое скольжение. Мимо накатистым шагом проплыл Львов. Андрей, нелепо размахивая рукой, прямой и неуклюжий, побежал за ним. И вдруг среди толпы — или это только ему показалось? — Андрей увидел очень спокойное лицо матери. И тогда он опомнился. Он сел в свою низкую стойку и пошел узкой, замечательной елочкой, которая удается не всем мастерам. Львов проиграл ему немного, но все-таки проиграл. Андрей слышал, как тот же женский голос радостно сказал:

— Вот тебе и косорукий! Кра-асиво бежал!

Андрей был удивлен, что обогнал Львова, и Львов был удивлен, что его обогнал Андрей, и Олег был удивлен, и все были удивлены, кроме матери и еще одного человека.

Но никто уже не удивился, когда в последнем забеге, встретившись один на один с Малининым, Андрей выиграл приз.

Через месяц он стал чемпионом школы, через два — чемпионом города среди мальчиков.

3

Мировой чемпионат открылся забегами на пятьсот метров.

В своей паре Андрей выиграл. Он занял четвертое место, а так как был стайером, стал претендентом на лавровый венок.

Готовясь к забегу на пять тысяч, Андрей вдруг почувствовал, что с ним творится неладное. Ему хотелось на лед. Сейчас же, не откладывая ни на минуту.

Чтобы отвлечь Андрея, тренер привел Наташу.

— Все в порядке, — сказала она, — ты замечательно бежал.

Андрей испугался:

— Нет, нет! Что ты! Я совсем не чувствую себя.

Наташа засмеялась.

— Андрей, ты ужасный приметник! Ну, конечно, приметник! — повторяла она только что выдуманное слово.

Андрей заметался по комнате.

— Ну когда же, наконец, дадут старт!

Стадион гудел. Андрей с неприязнью окинул взглядом трибуны. Этой волнующейся толпе нужца была увлекательная борьба и необыкновенная победа. Андрей поискал глазами Наташу. Она сидела в ложе с огромным букетом цветов.

«Верит в меня», — подумал Андрей.

Раздалась команда. Хлопнул выстрел. Андрей механически шагнул вперед и после короткого разбега собрался в великолепный низкий сед. Исцарапанный коньками лед помчался навстречу. Царапины Андрею показались соломинками. Он бежал, а внутренний голос в такт конькам твердил все быстрее и быстрее:

«На льду соломинки», «на льду соломинки». Тренер тревожно кричал ему: — Плюс 4, плюс 5, плюс

4…

Это был превосходный темп. Стадион замер. Выдержит ли спортсмен рекордный бег? Если да, то заплюсованные десятые доли секунды превратятся в мировой рекорд… «На льду соломинки», «на льду соломинки». Андрей уже не контролировал себя. Он ничего не мог поделать с собой. Теперь тренер называл цифры с минусами. Это значило, что спортсмен бежит медленнее, чем предусматривал график.

— Надо взять себя в руки, — сказал Андрей.

Он сделал рывок — и снова не почувствовал себя. Время перестало подчиняться…

* * *

Наташа ждала Андрея у выхода из раздевалки.

— Это все ничего, — быстро заговорила она. — Еще все можно поправить.

Она улыбнулась. Она очень хорошо улыбнулась. Андрей смотрел на нее темными бессмысленными глазами. Качались дома и тротуары, люди и машины, и только ее лицо неподвижно стояло перед ним. Две радостные ямочки, доверчивая нежность губ и синяя волна взгляда.

«А где же цветы?» — хотелось ему спросить, но он сказал другое:

— Зачем ты улыбаешься?

— Андрей, не чуди!

— Зачем ты улыбаешься? — сказал он. Она растерялась, но продолжала улыбаться.

* * *

Шелестела вьюга. Он услышал, как царапается она о шершавые бока домов. И как только Андрей услышал вьюгу, он увидел, что на улице уже горит свет, и почувствовал, как морозный ветер обжигает щеки и открытую шею. Андрей поправил шарф. Дома кончились, дальше шел сосновый парк. За парком гудело шоссе. Андрей вошел в темную аллею. Шум, катившийся по дороге, не мешал тишине, которая стояла здесь. Эта тишина была странная, замкнутая сама в себе.

Вдруг звякнули коньки. Андрей остановился. Среди деревьев разлилось черное пятно самодельного катка. Андрей пошел на звук. Через мгновение он различил фигурку мальчика. Фигурка выжидательно застыла на месте.

— Хороший лед? — спросил Андрей.

Мальчик не ответил. Андрей разбежался и на ногах прокатился по льду.

— Отличный лед! — сказал он. — Хочешь, я научу тебя бегать так, что ветер завоет от зависти?

— Ветер не завоет, — мальчик стукнул о лед клюшкой.

— Завоет! Еще как завоет! Брось клюшку. Я покажу тебе настоящую мастерскую стойку.

— Ветер от зависти не завоет, — упрямо повторил мальчик. — Мне нельзя быстро. У меня сердце задыхается.

— А-а! — сказал Андрей. Он подошел к мальчику вплотную. — Дружище ты мой! Ты сам не знаешь, какой ты замечательный парень.

— Я не замечательный, — возразил мальчик. — Я кататься хочу. Как все.

— Вот-вот! — обрадовался Андрей. — Мы хотим быть, как все. А для этого нам надо быть сильнее всех. Я конькобежец. Я был мастером, когда мне однажды сказали: «Андрей, если ты в соревнованиях на первенство страны будешь пятым, в сборную Союза тебя не возьмут». Ты понимаешь — пятым!

— И вас не взяли в сборную? — спросил мальчик.

— Меня взяли в сборную, — ответил Андрей. — Я занял первое место.

— Значит, вы чемпион страны? — спросил мальчик и вдруг радостно вскрикнул: — Вы Андрей…

— Да, я Андрей.

— Здравствуйте! — сказал мальчик. — Меня зовут Илья.

Андрей пожал протянутую руку.

— Как сегодня? — спросил Илья. — Ведь у вас мировое первенство.

— Да, первенство, — Андрей вздохнул. — Я сегодня, кажется, не вошел даже в первую двадцатку.

— Это плохо, — Илья покачал головой.

— Плохо, — согласился Андрей.

Мальчик помолчал и вдруг строго сказал:

— Вам отдыхать надо идти. Вам ведь, главное, попасть в шестнадцать лучших, чтобы к десяти тысячам допустили. А там вы покажете!

— Да, мне, пожалуй, надо отдохнуть, — сказал Андрей.

— Конечно! Идите к шоссе — и на автобус. Он отсюда в центр идет. А я за вас завтра по телевизору болеть буду.

Андрей засмеялся.

— По телевизору болеть? Хочешь билет на стадион? Придешь?

— Спасибо! — сказал Илья. — Я с удовольствием.

* * *

Отдыхая после забега на 1500 метров, Андрей узнал, что он передвинулся с восемнадцатого места на восьмое и что для победы ему необходимо выиграть у шведа Нильсона 24 секунды.

Стартовал он вместе с представителем Финляндии Йоуко Лаусненом. Бег начали стремительно. Пожалуй, слишком стремительно.

— Плюс три! — крикнул тренер. — Сорвешься!

Лауснен бежал чуть впереди.

«Не слишком ли резво мы идем?» — подумал Андрей, но темпа менять не стал.

Девять раз кричал тренер «плюс», девять кругов Йоуко бежал первым. На десятом он сдался. Андрей ушел вперед и повел бег. Над стадионом гремел голос диктора. Уже тридцать одну секунду выиграл Андрей в заочной борьбе со шведом.

Лауснен отстал метров на двести. Гул стадиона разрастался. Сначала он висел где-то за дорожкой, потом передвинулся, переполз дорожку и куполом повис над стадионом. И вдруг Андрей не услышал шума. Кто-то с размаху толкнул его в грудь, остановил и другим ударом бросил на скользкий лед.

«Трещина!» — мелькнуло в голове.

Андрей поднялся на ноги не сразу, но как только встал, снова повел бег. Тренер показал ему цифру «5» и два опущенных вниз пальца. Это значило, что Андрей проигрывает Нильсону семь секунд. На табло электрическим пунктиром мелькнула цифра «9». «Осталось девять кругов», — повторил про себя Андрей. Он вдруг почувствовал, что устал, почувствовал боль в разбитом колене. Стадион онемел.

«А пришел ли мальчик?» — вспомнил Андрей. Он хотел повысить темп, но каждое движение вызывало боль в колене.

К двум опущенным пальцам тренер прибавил еще три. Выходя из очередного виража, Андрей вдруг увидел, что Лауснен догнал его и пытается уйти вперед. И забылось все.

«Догнать! — скомандовал мозг. — Догнать!»

Андрей достал Лауснена у судейской вышки. Он обошел его, но Лауснен снова вырвался вперед. Андрею было трудно, но он шел с ним рядом. Оторваться никак не удавалось. Йоуко упрямо доставал его. Андрей пустил в ход руку.

— Рано! — крикнул тренер.

Андрей не послушался. Он обыграл Лауснена и повел бег. Он снова остался один, тренер выкрикивал плюсы, и стадион гудел, и финиш был близок.

* * *

Андрей, положив руку на венок, стоял на пьедестале. Трибуны приветствовали его. Он увидел белую шапочку Наташи. Девушка подалась вперед и что-то кричала. Андрей скользнул по ней взглядом и стал осматривать трибуну на два ряда выше. И он увидел. Мальчик стоял неподвижно, высоко подняв над головой рыжую лисью шапку.

Андрей помахал ему рукой. И мальчик тоже замахал шапкой. И Андрей помахал ему еще раз.

ХРАНИТЕЛЬНИЦА МЕРИДИАНА


Никто не знает, что видит корова. А вдруг она видит на тысячу километров? Видит она телка, желтого, как солома, с черным пятном на розовой толстой губе, с черными копытами. А что, если корова взаправду видит на тысячу километров?

Глаза у нее как пиалы. Большие, совсем непонятные.

Грустишь, Халида? Придумай, Халида, веселое!

Научиться бы ходить так же быстро, как видят глаза. Открыл глаза и увидел горы. По земной дороге до самой ближней вершины нужно идти целый день. А тут открыл глаза — и увидел. Встать бы на такой луч и покатиться по нему, как по ледяной дорожке. Открыл глаза — и на горе, посмотрел на город — и вот уже на базаре, возле развалин Биби-Ханум, и, может быть, даже на звездах.

Смеется Халида! Она сидит на каменном дувале, на зачарованной горе Кухак. Говорят, эта гора прилетела из Сирии и раздавила вражеское войско.

Петухи орут. Ослы ревут. Мычат коровы. Куда ни глянешь, розовые руки цветущих деревьев.

Скоро прибежит Мухера. Играть в куклы. Потом придут посетители. Халида продаст им билеты и будет смотреть, как бродят они возле стен дувала, фотографируют Самарканд, лезут на каменный футляр секстанта. Этот секстант — огромная каменная дуга, уходящая в землю. Археологи, чтобы сохранить единственный инструмент из обсерватории Улугбека, возвели над ним кирпичную крышу, и получился глубокий погреб. По каменным ступеням посетители идут вниз, щупают любопытными руками обтесанные камни секстанта, забираются внутрь дуги, стоят, печалятся, смеются.

Удивительно ходить по самой ниточке меридиана. По одной из тех черных полос, которые пересекают карты и глобусы.

Халида смотрит на посетителей и жалеет их. Она может каждый день бегать по меридиану вверх и вниз. Она подметает меридиан. Она бросает на него цветы. Она охраняет его. Тот самый меридиан, часть огромного астрономического прибора, который помог Улугбеку закрепить на небе тысячу звезд.

Халида знает про Улугбека не меньше настоящего ученого. Его звали Мухаммед-Тарагаем. Он родился в походе и всю жизнь воевал. Он был неудачный полководец и великий ученый. Вычисления его были точны и удивляют современных астрономов. Улугбек измерял расстояния «газами». Это была странная мера. «Один газ равен ширине 24 пальцев, — гласит арабская рукопись, — ширина одного пальца равна толщине шести зерен ячменя, а каждое зерно ячменя равно толщине семи волосков из хвоста лошади».

Халида знает про Улугбека, даже, может быть, больше ученых. Она знает, что ему не хватало счастья. Зачем человеку смотреть на небо, если он счастлив на земле?

Халида так и сказала тому посетителю. Он смеялся, когда покупал у нее билет. Он крикнул ей «ку-ку», стоя на меридиане. Он целился в нее из фотоаппарата и смеялся. Халида закрыла лицо рукавом и убежала, а когда заглянула обратно, он сидел на секстанте, и лицо у него было совсем грустное.

Халида поняла, что этому человеку очень нужно счастье. Когда он уходил, она сказала ему:

— Приходи еще! Я бесплатно тебя пущу.

Он засмеялся и нацелился в нее аппаратом. Халида не стала закрывать лицо руками. Пусть снимает. Может, ему будет легче.

Он сказал ей:

— Спасибо тебе, духтар бача! Я постараюсь быть.

Прошло три дня, а его — нет. Халида каждый день приходит сюда вместо дедушки, а того посетителя нет. Здесь всегда так. Люди приходят один раз. Даже очень хорошие люди. Они приходят один раз, и больше их никогда не увидишь.

Халида, по дороге бежит голубой автобус! Халида, ты помнишь, тот человек с блестящими глазами смотрел на каменные цветы, которые ты нашла возле Шах-и-Зинды. Ты поняла меня, Халида?

— Здравствуй! — сказал он и засмеялся.

Она так обрадовалась, что заговорила по-таджикски.

Он пожал плечами.

Она раскрыла руки и повела по сторонам.

— Смотри, сколько хочешь.

Он сел на кирпичный футляр секстанта и стал играть ее куклами. Потом взял пластилин, потискал его в руках, и она увидела смешного старичка с козлиной бородой.

— Я знаю, — сказала она. — Ты художник.

— Не угадала. Но я успел научиться многому. Хочешь, я свистну, как малиновка. — И он свистнул. — Я умею стоять на руках. — И он выжал стойку.

Она смотрела на него во все глаза.

— Я не сумел главного, — сказал он. — Вот и все.

И опять засмеялся.

— Держись, Халида. Не плачь. Ты замани его на свой меридиан, и пусть он отыщет тайник.

Человек разгреб руками камни. Под ними лежали золотые цветы тимуровских усыпален.

— Возьми! — сказала она. — Ты нашел. Они твои.

— Спасибо! — сказал он серьезно. Лицо у него стало больным и постаревшим. — Закрой глаза!

Халида крепко зажмурилась. Она хотела увидать его смеющимся. Только по-другому. Потому что он мог смеяться так, как никто на свете.

Она почувствовала на шее холодный обруч. Она испугалась и зажмурилась еще крепче. Раздались тихие шаги. Она открыла глаза и увидела, что веселый человек уходит по ступеням наверх.

Бусы! Он подарил ей бусы. Они были желтые, как смола. Они были веселые и прозрачные, как глаза ушедшего человека. Она стала вспоминать, как называется этот желтый камень. Она не побежала следом, потому что человек хотел уйти.

Потом ей захотелось помахать ему на прощанье рукой. Она выбежала к солнцу, поднялась на каменный футляр и увидела, что человек далеко.

Она стала ловить бусинкой солнце и вспомнила, что это янтарь.

— Янтарь, — сказала она.

И вдруг заплакала, потому что тот человек ушел от нее с неведомой болью. Она не сумела помочь ему и даже не поняла, какая это боль.

КАК ХОРОШО ДЕЛАТЬ ТАЙНЫ


— Скажи, зачем бывают такие люди? — Это потому, что бывает война.

— Все равно — зачем?

— А зачем твой Генка красивый, а Маруся некрасивая? Она без Генки жить не может, а он даже не здоровается.

— Не знаю…

— Но ты-то красивая! Когда я вырасту, ты будешь моей женой. Будешь?

— Буду. А почему у тебя такие круглые уши?

— А ты хочешь, чтобы они торчали, как у вашего Рекса?

— Все равно круглые. А вот было бы так: проснулся, а все люди красивые. Все, все.

— Тоже выдумала! Вот у нас на поселке: Нюрка — некрасивая, Наташка — некрасивая, а ты — красивая.

— Тихо! Он опять ничего не нашел.

Просветы в лесах и небо сквозное. Просека упирается в небо. Небо тоже как просека. Это все потому, что осень.

Оттуда, где обрывается просека, где синий кусок пустоты, каждый день — уже пятый день! — приезжает инвалидная коляска.

— Это все Дуняха! Она и поганки собирает.

— Она старая. Ей трудно далеко ходить.

— А ему совсем нельзя.

— Что же делать?

— Не знаю.

— И я не знаю.

Осенние грибы цветастые. Мухоморы как испанские гранды. Опенки бывают всякие. И рыжие бывают. Каждая как солнце. Конечно, они не похожи на солнце, но если захочешь, то похожи. Если бы только люди захотели… Они все могут. Могут построить целый лес домов. Высоких, облаков. До высоких белых облаков.

А вот пришить человеку новые ноги не могут.

Старая Дуняха грибы под метелку берет. Хорошие грибы растут далеко. А далеко не ходят ноги. Пухнут. Да ведь далеко можно и не ходить. Все, что нужно человеку, куда ближе, чем он думает. Только ведь то, что близко, — неинтересно.

Корзина у Дуняхи опять полна. Утром — полна, в обед — полна. И для себя грибы есть, а какие получше — продать можно.

Мочушки, чернушки, козлик на тонкой ножке, не ахти какой, а тоже есть можно.

— Дуняха идет!

Что-то запищало. Замахнулась палкой Дуняха.

— Бесстыдники! Бабку пугать выдумали.

Он опять ничего не нашел.

Ни одного грибочка.

— А ты видела, какое больное у него лицо?

Желтое-желтое.

— А ты бы стал жить, если бы весь больной — одни глаза смотрят?

— Стал.

— И я. Хорошо, когда видишь все.

— А если без глаз?

— Тогда слышать можно… Не найдет он грибов.

— Найдет!


Далекие леса только издали темные. В далеких лесах светло. В далеких лесах растут маленькие елочки, и березы растут, и красные осины, и большие грибы.

— Лисички! Как много!

— У меня восемь белых.

— А мы не заблудимся?

— Нет. Мы пойдем прямо-прямо и выйдем на поселок.

— А если не выйдем?

— Тогда нас сожрут волки.

— Не говори так. Я боюсь.


Это совсем нелегкое дело — поставить возле елочек грибы и так их закопать, чтобы стояли они, как взаправду.

— Сейчас будет наша первая елочка.

— Тише.

— Пропустил. Ну, что же он не смотрит?

— Он знает, что в этом лесу грибов нет.

— Опять пропустил. Нет, обернулся! Смотри, наклоняется!

— Тише. Он нашел груздь. Тот, помнишь, самый большой.

— Помню.

— Мы не покажемся ему. Правда? Пусть думает, что это все он сам нашел. Это будет наша тайна.

— Еще нашел!

— Он найдет сорок груздей, пятнадцать чернушек и три свинушки.

— Но он уже пропустил два гриба.

— Ну и пусть! Сегодня он все равно найдет много грибов.

— А мы ему не покажемся.

— Конечно, не покажемся.


Все-таки грустно, когда не знают, что ты сделал хорошее.

Ну и пусть грустно.

Ну и пусть…

«МОРЕ, А СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ»?


Море так давно на земле, что промочило ее насквозь. Поэтому и на другом конце земли море.

Девочка смотрит на зеленые волны. Они набегают и набегают на скалы. Старый Алчак, похожий издали на сфинкса, скорбно глядит в море, положив перед собой каменные лапы. Море вырвало у сфинкса бок и все набегает и уносит песчинки.

Девочка стоит на скале. Внизу игрушечная бухта. Берегов сверху не видно. Они уходят под гору. До воды метров семь. Можно прыгать. Но Поля не знает, что там, под зелеными лбами волн. Может быть, глубина, а может быть, камни. Поля оборачивается и приказывает сестренке:

— Лорка, сидеть!

Лорка надувает губы.

Я сижу.

Лорке три года. Она послушная, но не любит, чтобы к ней приставали.

Поля спускается ниже. Теперь до воды близко, но волны рябят и море непроницаемо.

По скользким камням Поля пробирается к воде и грудью падает на волну. Кто-то хохочет.

На нижнем уступе, откуда она тоже побоялась прыгнуть, — мальчишка. Он презрительно улыбается. Потом отворачивается от девочки, прыгает вверх и летит, раскинув руки. Хорошо нырнул!

Поля не обращает на мальчишку внимания. Она плавает возле скалы и то и дело ныряет. Глубина страшная. Столбы солнечного света врезаются в голубую пропасть.

Поля выбралась из воды.

— Ну что, нырнем? — спрашивает мальчишка ехидно.

Поля молча поднимается на самый высокий уступ.

Вскидывает руки. Толчок! И вот летит она вниз, привычно выполняя виток, и точно входит в воду. Вода ласково обнимает упругое тело, гасит скорость и сильными ладонями выталкивает к солнцу.

У мальчишки напряженное лицо.

Девочка проходит мимо, и он, не смея заговорить, идет следом, потом стоит смотрит, как сестры надевают сарафаны и уходят по тропе в город.

Миша Боровский, или Артемида, завел знакомство с Лоркой. Когда он подошел к ней, Лорка посмотрела ему в лицо и спросила:

— А сколько времени?

Артемида удивился. Лорка была совсем маленькой, и трудно было поверить, что ей необходимо знать, который теперь час.

— Одиннадцать, наверное, — сказал он.

Лорка удовлетворенно кивнула головой и занялась камешками. Она собирала самые красивые, круглые. Артемида сел на корточки и стал помогать ей.

— А меня зовут Лора, — сказала вдруг девочка.

— Артемида, — представился Миша, которого давно уже не называли по имени. Даже дома.

Подошла Поля. Она только что выбралась из воды. Сегодня она много ныряла и уморилась.

— Здравствуйте! — сказала она Артемиде. Тот растерялся и смешал Лоркины камешки.

— У-у! — Лорка шлепнула помощника по коленке. Артемида бросился разбирать смешавшиеся камешки, потом посмотрел на Полю и, наконец, поздоровался.

— Здравствуйте! — И затараторил: — Вы очень хорошо ныряете. Вы, наверное, наша. Тоже на море родились.

— Нет, — сказала Поля. — Я из Свердловска.

— Где же вы научились нырять?

— Конечно, не здесь. Артемида обиделся.

— У нас в Судаке хорошо, — сказал он гордо.

— А я и не говорю, что в Судаке плохо. Ничего. Только что здесь особенного?

— Долину роз видели? Нет? А море? Где такое чистое море, как у нас? А наша Генуэзская крепость?

— Ну и что?

Поля взяла Лорку за руку, и они пошли.

Поля и Лорка жили у дедушки. Они приехали на море все вместе. Дедушка лечил в Свердловске глаза, и ему после операции ехать одному домой было нельзя. Поля вызвалась в провожатые. На семейном совете было решено, что в четырнадцать лет человек вполне самостоятельный, и Полю отпустили, поручив ее заботам и Лорку.

Дедушка неподвижно сидел у стола. Обрадовался, что внучки вернулись с моря.

— Суп готов, — сказал он Поле. — Я снял его.

— Тогда я пожарю картошку и сядем обедать! Труд у дедушки и Поли был поделен: Поля собирала первое, а дедушка варил его.

За обедом дедушка расспрашивал о море.

— А не видно ли в море дельфинов? — спрашивает он.

— Не видно было, — отвечала Поля.;

— Пора бы им. Сейчас камса к берегу идет.

— А сколько времени? — вмешивалась в разговорЛорка. Ей нравилось задавать умные вопросы.

— Ты ешь, а не болтай, — сказала Поля. — Опять платье супом залила.

Лорка обиделась и отодвинула от себя тарелку.

— Есть захочешь — не проси, — сказала Поля.

Лорка долго рассматривает кипарисы за окном, потом тихонько вздыхает и снова ест суп.

— Волны нет на море? — спрашивает дедушка.

— Волны нет. Море спокойное. В молодости дедушка служил моряком на Дальнем Востоке, а потом жил у Черного моря, работал на почте книгоношей, но в душе он был моряком. Он упросил назвать внучек морскими именами. В переводе на русский язык Поля означает «морская», а Лариса — «чайка».

Дедушке нельзя быть на солнце, и он спрашивает и спрашивает девочек.

— А не заходили в бухту корабли?

— Нет, — ответила Поля. — Тральщик утром показался на горизонте и ушел.

То, что корабли не заходили, огорчило дедушку.

«О каких кораблях он спрашивает? — думала Поля. — Причала в Судаке нет. Корабли приходят сюда затем только, чтобы укрыться от бури».

По лицу Артемиды было видно, что он собирается удивить. Сестры загорали на городском пляже. Расстелили на песке старое одеяло и дремали. Артемида принес краба. Лорке краб понравился. Она отыскивала плоские камешки и совала ему в клешню.

Поля оставалась равнодушной.

— Большой, — сказала она лениво. — У нас в пионерской комнате тихоокеанский есть. Засушенный. Лапы у него на полметра.

Артемида покусывал губы.

— А ты дельфином умеешь плавать? — спросил он.

— Нет, — сказала Поля, — я плаваю на спине.

— На спине у нас вот какие плавают! — Артемида показал на Лорку. Он подбежал к морю, нырнул, выскочил из воды далеко от берега и пошел «дельфином» к буйку.

Было жарко. Поля посмотрела, как плавает Артемида, встала и направилась к воде.

Радуясь теплу, каталась на прибрежных волнах.

— Ну, лягушачья команда, плывем в открытое море?

Поле пришлось запрокинуть голову: человек, сказавший эти слова, был очень высокий.

— Поплыли, — сказала девочка.

Она зашла поглубже, легла на спину и стремительно понеслась вперед. Мужчина плыл кролем, плыл быстро, но у буйков он отстал.

— Девушка, заплывшая за линию «буек», вернитесь! — сердито сказал громкоговоритель спасательной станции.

Поля повернула назад, подплыла к буйку. На нем отдыхали Артемида и высокий мужчина.

— Плывем назад наперегонки! — предложила Поля.

— Плывем? — спросил Артемиду мужчина.

«Дельфин» Артемида вырвался вперед. Он спешил изовсех сил, а Поля плыла ровно, не сбавляя темпа. Сначала она поравнялась с Артемидой, а потом обошла его.

Забыв про «дельфина», мальчишка погнался за ней на саженках, но догнать не смог.

С берега следили за соревнованием.

— Ай да девочка! — похвалили Полю, когда она вышла из воды.

Приплыл мужчина.

— Вы чудесно плаваете! — сказал он.

Поля улыбнулась.

— Она чемпион, — сказала Лорка.

— Простите, вы не Галя Прозуменщикова? — спросил мужчина.

— Нет, я Поля. А ты, Лорка, молчи! — Она сердито шлепнула сестренку и, чтоб о ней забыли, открыла книгу и стала читать. Книга была приключенческая, девочка увлеклась, и вдруг на колени посыпались золотые персики.

Это я, — сказал Артемида. — Возьми. За победу.

— Спасибо! Лорка, смотри, какие персики!

Артемида был доволен, что фрукты понравились, но скоро лицо у него стало напряженным.

— Беседку, где скульптура пограничника, знаешь? — спросил он, отвернувшись. — Там возле лестницы камень. Под ним.

И Артемида убежал.


«Завтра в 10.00 у входа в крепость».

Поля сдвинула брови, скомкала бумажку, но потом улыбнулась.

Был короткий южный вечер. На чистом серебристом поле неба зияла дырой черная гора. На голой хребтине торчали зубчатые стены и квадраты башни. Генуэзская крепость. Пятьсот лет назад между зубцами стен зловеще блестели шлемы воинов.

Чудаки эти древние полководцы! Зачем штурмовать скалы и стены? За Алчаком, километрах в пяти, пустыня. Даже сейчас. Высаживайся и ступай своей дорогой. Пусть сидят себе в крепости железные шлемы!

Крепость была скучная. Стены как стены, обыкновенный камень. Башни обрушились, объяснительные таблички потемнели и тоже были скучными. Крытые глубокие ямы «предположительно» назывались хранилищем воды, в башнях «предположительно» жили древние командоры.

Артемида заметил, что Поля хмурится, и показал на скалу, вокруг которой темнели развалины крепостных стен, а на вершине косо врезалась в небо неприступная цитадель.

— Там, — сказал Артемида, — жила самая прекрасная девушка. Дочь архонта, правителя города. Ее любил Диофант, лучший полководец понтийского царя Митридата. А вот она любила пастуха. Пастуха убили, а девушка бросилась в море. Эту башню зовут Кыз-Кулэ, Девичья башня. Но есть и другое предположение: Кэз-Кулэ — это глаз башни, маяк.

— Все у вас тут предположительное! — рассердилась Поля. — Я была у бабушки в Суздали, и там есть монастырь, где похоронен князь Пожарский. Настоящий, а не предположительный.

Артемида обиделся и замолчал. Он рассказал самую красивую легенду древнего Судака, а эта ехидная девчонка опять придралась. Но Поле вдруг захотелось побывать в Девичьей башне.

По едва приметным ступеням, выбитым в камне, они поднялись на вершину. Лорку несли попеременно. Лорка была тяжелая, подъем крут, и они запыхались.

Внизу, обведенное у берегов белым контуром, разлинованное, как тетрадка, было море. Сначала казалось, что оно большое, а когда Поля пригляделась, то увидала, что море маленькое. Горизонт начинается совсем близко, сразу за Алчаком. Это огорчило Полю.

— Смотри! — крикнул вдруг Артемида. — Лодка!

Это было странное видение. В той стороне, где было солнце, горизонт ломался. Дымчатое, темное море вдруг обрывалось, и там стояло плоское небо, бронзовое, как древнее зеркало. Посреди этого зеркала едва заметно двигалось судно. Оно поднялось высоко, до уровня сиреневой Медведь-горы, и все поднималось и поднималось.

— Обман зрения, — сказал Артемида.

— Нет, — возразила Поля. — Они засмотрелись и наехали на небо. Они скоро приедут на солнце!

— Ловкачи! — согласился Артемида.

Конечно, судно плыло по воде, но Артемида был рад, что Поле хоть что-то понравилось в Судаке.

— А сколько времени? — спросила Лорка.


«Возле входа на городской пляж. В 7.00».

Поля складывает записку и прячет в кармашек.

Любимое платье — голубое. Любимые туфли — белые. Туфли разговаривают с цикадами. «Гдззе!» — кричат цикады. «Тут, тут, тут», — отвечают туфельки.

Поля не узнала Артемиду. Навстречу ей шел высокий молодой человек в костюме, с галстуком.

— Артемида! — ахнула Поля. — Ты прямо как настоящий кавалер.

— А ты как балерина!

— Не злись, а то уйду.

— А я не злюсь. Я билеты на танцы купил.

— Тогда пошли. Музыка уже играет.

Они танцевали фокстрот, танго. Танцевали по-старому, пристукивая каблучком о каблучок.

— А ты чарльстонить умеешь? — спросил Артемида.

— Давай!

«Ну-ка! Ну-ка! — позвала музыка. — Ну-ка! Ну-ка! Ну-ка!»

Поводя плечами, они разошлись. Подальше друг от друга, чтобы видеть, как танцует партнер. Поля улыбалась: держись, Артемида!

Артемида вскинул голову, бровью повел: поглядим!

Туфелька о туфельку! Как у меня ловко! А ты покажи, что можешь!

Черноморские мальчишки все могут!

Хвастун. А молодец!..

Музыканты заметили белые туфельки. Трубы ринулись сквозь толпу к центру.

«Ну-ка! Ну-ка! Ну-ка!»

Танцоры послабей потеснились к углам. Дорогу тем, кто может!

«Ну-ка! Ну-ка!»

«Ну-ка! Ну-ка! Ну-ка!»

— Смотрите, — сказала какая-то женщина, — чарльстон, а очень изящно.

Море шумело сильнее, чем днем. Голубой луч пограничного катера играл с волнами в догонялочки.

— Ты очень хорошо танцуешь! — сказал Артемида.

— Ты тоже.

— Знаешь, если бы они играли всю ночь, я бы танцевал всю ночь.

— Я тоже.

— Правда?

— Правда.

— Тихо. Море дышит.

— Правда. Коровы так дышат.

— Все-таки дураки, кто целуется!

— Ужасные дураки!

— Я бы сейчас хотел поплыть. И все плыть, плыть!..

— А я хочу погладить тебя по голове. Ты бы не обиделся?

— Нет. Когда я был маленький, мама любила меня гладить. Это было очень хорошо.

— Ты придешь завтра на пляж?

— Приду.

— Ты приходи пораньше. Ладно?

— Ладно.

«Ну-ка, ну-ка, ну-ка…» Море дышит, как корова.

Артемида, посмотри на эти цветы. Все проходят мимо, а ведь они прекрасные.

— Это канны.

— Канны? Странное название. У всех цветов очень странные названия. Монстра, цикламен, традесканция…

«Море дышит, как корова».

Поля играла в карты. Она и незнакомый мальчишка.

— Привет! — обрадовалась она Артемиде. — Садись. Втроем будет интересно.

Играли в «дурака». Мальчишка прекрасно понимал игру. Он ни разу не остался и ни разу не позволил остаться Поле.

Артемида сердился. Берег козырей, шел на авантюру и опять оставался в дураках.

Мальчишка и Поля переглядывались и смеялись. Артемида не выдержал и предложил играть в волейбол. И опять не повезло Артемиде. Кто-то погасил и попал ему в лицо. Все, конечно, засмеялись, он тоже, хотя ему было очень больно. Мяч отскочил вверх, и тот самый мальчишка, который играл в «дурака», подпрыгнул, погасил, и мяч снова попал в Артемиду. Все так и повалились в песок. Уж очень это было смешно. Артемида поиграл немного, чтоб не подумали, будто он обиделся, и ушел. Он подсел к Лорке. Лорка ползала у самого моря и все хотела погладить волны. Ей было одной хорошо. Она гладила ладошкой волны и потихоньку спрашивала:

— Море, а сколько времени?

Море не отвечало глупой маленькой девочке. Оно приводило волны, и волны шумели: шу! шшу! шшу-у!

— Что? Не говорит тебе море, сколько времени? — спросил Артемида.

— Говорит.

— Что же оно говорит?

— Говорит, — сказала Лорка. Наклонила голову набок и поглядела, какой он, Артемида, если смотреть на него сбоку. Потом положила голову на ракушечник и поглядела, какой он, Артемида, если смотреть на него снизу.

Артемида был печальный.

Он сидел лицом к морю и, совсем как Лорка, спрашивал:

— Море, а сколько времени?

Море не отвечало глупому парню. Оно приводило волны, и волны шумели: шу! шшу! шшш-у-у!

У моря был свой, особый счет часам и векам.


«Возле Алчака, в бухте. На дне».

Артемида стал писать загадками.

Поля разгладила ладонями записку и посмотрела на старика сфинкса. Было жарко. От зноя бока у сфинкса посветлели, почти слились с небом.

Море было зеленое. Оно и на глубине было зеленое. Поля нырнула и не достала дна.

У берега между камней плавал мужчина в маске. Он ловил крабов и относил на скалы жене.

— Дяденька, дайте мне маску. Мне только разочек нырнуть, — попросила Поля.

— Возьми, — сказал мужчина. — Можешь нырнуть хоть три разочка.

Рыбы — серебряные, пестрые, серые, как тени, — разбежались в стороны. Все глубже, глубже…

Дна нет.

Вода прижала маску с такой силой, что заломило переносицу.

К солнцу!

Рывок, рывок! Где же оно? Еще рывок! А солнца все нет. Неужели… Рывок! Вот оно! Солнце и воздух. Целое небо воздуха.

Поля подплывает к камням. Отдыхает.

— Мне еще два раза! — говорит она мужчине.

Тот смеется.

И опять неудача. Неужели Артемида обманул? Можно ли тут достать дно? Поля возвратила маску.

— В маске больно, — говорит она. — Давление.

Артемида не обманул. Зеленые сумерки расступились. Серое дно. Яркие белые камни. Камни сложены в буквы. Буквы сложены в слово. Слово это — ее имя: Поля. И рядом, под одиноким камнем, красные канны.

Поля бродит с Лоркой по пляжу. Артемиды нет. Он не приходит четвертый день. А завтра надо уезжать.

Автобус сделал круг и вырвался на шоссе. На пустой площади одинокий старик в темных больших очках. Один.

За окном горы. Вертолет на небе. Лорка задремала. Скучно. Поля вертится, оглядывает пассажиров. На переднем кресле сидит важная умная старуха. Она важно и громко разговаривает с другой умной старухой.

— Трудно себе представить, — говорит она, — что две тысячи лет назад здесь жили доблестные скифы, что где-то здесь, на берегах Эвксинского Понта, произошла трагедия прекрасной Ифигении… Поля веселится. Уж как этой старухе хочется показать, что она умна! Все трудные слова вспомнила.

Поля забывает старуху и думает о Свердловске. Скоро у Нинки Прохоровой день рождения. Ей надо подарить сарафан. В прошлом году она говорила, что Поля не научится шить.

Степь началась…

* * *
Я у пенька на землю лег,
От хвои запах тонкий.
И мох кругом, и в этот лог
Приходят ночью волки.
Я не боюсь кусучих змей,
Заглядываю в норы.
Я в лес пришел любить зверей,
У нас не будет ссоры.
Я каждый день все жду и жду
И не дождусь, наверно,
Что сбросит платье на пруду
Лягушачье
Царевна.
И надо мной далекий шум
И лапы добрых сосен.
Я до сих пор весной дышу,
А в город входит осень.

ДУБЕНКА


Лежал я на берегу Дубенки. Есть такая темная лесная речка. Их у нас в России, таких речек, может, сто тысяч. В каждом лесу, в каждом лугу — своя.

Лежал я, не думал ни о чем. Вечер был спокойный. Тишина была. Вдруг — плеснуло! Будто рыба метровая хвостом по воде ударила. Удивился я: откуда ей взяться здесь?

Смотрю, скачет лягушка. Прыжки саженные, сама чумовая, хлопнулась в траву — и ни звука. Посмотрел на воду и все понял. Плывет у самого берега уж. Осторожно плывет, одна голова наружу. Кувшинка на черной ножке.

Вот и все происшествие. Они на Дубенке редко бывают. Плеснет где-то — и опять тишина.

ЗОЛОТОЕ ОЗЕРО

Я шел по лесу. Было пасмурно. И вдруг между деревьев ярко засветилась поляна. Я растерялся — солнца не было, а поляна солнечная!

Но тут стало все понятно. За поляну я принял озеро. Оно сплошь заросло листиками болотной травы. Листики были желтые, и озеро было золотое.

Обманувшись, я разочаровался, а потом обрадовался.

Солнца нет, а поляна — солнечная!

ЗЕМЛЯНИКА

У Каляны правая нога была тоньше. Он ходил с палкой, хорошо учился и любил сказки.

Возле деревни росла сосна-ведьма. Она была красивая и все ее любили.

Каляна заканчивал шестой класс. Май был зеленый. Девчонки перестали носить платки и выдумывали городские прически, которые сердили учителей. В эти дни Степанова подсунула Каляне записку, где были всякие глупости. Он не любил думать о себе, но когда девчонка написала «про любовь», Каляна стал думать о тонкой ноге каждый день. И он придумал что-то.

В сумерки Каляна стал уходить к ведьме. Она росла за ржаным полем, возле дороги у леса. Прямой ствол ее, поднимаясь метра на три от земли, переходил сразу в два десятка гибких вершин, которые росли вверх, распуская во все стороны сучки с густыми ежами иголок. Хвоя была темная, короткая, не как на других соснах.

Каляна выпросил у лесника мази от комаров и каждую ночь спал возле ведьмы.

В лесу кричали птицы. На белесом небе после недолгого летнего притемнения деревья выступали четко и так спокойно, что верилось, будто все на земле спит. Может быть, это казалось оттого, что не видно было листьев и зелени, а все было единое: и земля, и деревья, и небо. Пахло ржаным полем. Запах был теплый. Даже в те ночи, когда видно было дыхание, от ржи тянуло парным теплом. И дорога пахла теплом. Так ему казалось. Дорога была натруженная. А у него по вечерам от ходьбы ноги пылали. Особенно левая, на которую приходилась вся тяжесть.

Про затею Каляны узнали, и все мальчишки стали ему завидовать, потому что он сказал им:

— Я сплю для закалки.

А Степановой он рассказал сказку. Что, мол, жила прекрасная царевна, а старшая сестра была у нее некрасивая. Младшая доверилась ей и погибла. Заворожили ее, сделали колдуньей. Но она не захотела приносить людям горе и обернулась деревом. Кто знает, может, есть такой способ, чтоб расколдовать царевну. А кто ее расколдует, тому тоже будет счастье.

Наступило лето. Деревенские ходили в леса к Бар-Дубраве, где росла земляника. Каляна туда не ходил, потому что это было далеко. А ночевал он все еще под ведьмой.

И вот однажды он проснулся и увидел возле себя ведьмину лапу. В этой лапе, широкой, как блюдо, на лопушином листе, лежала алая пригоршня земляники. Вокруг никого. Следов никаких. Долго смотрел Каляна на сучья ведьмы. Он искал среди них человеческое лицо! Потом он собрал землянику и принес ее к дому Степановой.

Она ходила босыми ногами по двору, сгоняла с грядок цыплят.

Каляна сказал ей:

— Смотри, какая земляника!

Она испугалась и вся покраснела. Но он сказал ей:

— Ты ешь. Я тебе принес. Может, таких ягод никогда больше не увидишь.

Каляна взял две ягоды и попробовал их, жмурясь от сладости и той тайны, которую носил в себе и которую пока что не мог доверить никому из людей.

СТАРАЯ ЩУКА

Есть на Дубенке место. С обоих берегов наклонились над водой ольховые кусты. Там, где тень погуще, почти у самого берега, возле паукастых корневищ, кружится водяная лунка. Она беззвучная, гладкая, без единой морщинки. Может быть, потому, что кружится слишком давно. Здесь луга, и пахнет горькими стебельками одуванчиков. Я пришел сюда полежать в траве. Но место оказалось занятым. Под ольховым кустом лежал мальчишка и, не отрываясь, смотрел на воду.

— Что там? — спросил я.

— Старая щука.

— Где?!

— Здесь, — мальчишка показал на лунку. — У нее брюхо к земле приросло. Очень старая.

— Не вижу, — сказал я.

— Тут она. Пасть разинула и стоит. Как верша. Что попадет, то ее.

— Мы долго лежали в траве и смотрели на воду.

— Я один раз видел ее, — сказал мальчишка. — Погода была ясная, и я видел.

Мы опять лежали, смотрели и молчали. Мы думали о разном и о щуке тоже. Каждому из нас хотелось побыть в одиночестве. Про все такое лучше думать в одиночестве. Мальчишка несколько раз скосил на меня сердитые глаза, но я упрямый. Тогда он поднялся и, не прощаясь, ушел в лес. Я выждал, пока смолкнут кусты, разделся и полез в воду.

Вода теплая, вечерняя.

Здесь было не глубоко. Едва доходило по грудь. Я нырнул. Дно было песчаное, чистое. Я перевернулся на спину и увидел над собой пролитое на воду солнце. Оно собиралось со всех сторон в лунке, и лунка сияла, как лампочка.

Потом я перенес одежду на другой берег. Лежал в траве, смотрел на закат и думал о том, какой я простофиля. Поверил в щуку, у которой брюхо от старости приросло к земле.

Меня потревожили всплески.

Возле ольховых кустов, в воде, там, где кружилась лунка, стоял мальчишка. Меня он не заметил и долго нырял и накрывал лунку ладонями.

Потом он стоял на берегу, выжимал трусы и думал о чем-то, поглядывая на воду.

Впрочем, щука, может быть, и стояла здесь. Ее поймали до нас. Такую огромную, старую щуку.

ЗИМНИЙ ЛАГЕРЬ КАПИТАНА ГРИНА

Глава первая

Звери живут в зоопарке. В лесу зверей нет. В лесу только следы. Эти следы нигде не начинаются. Они приходят из белого зимнего леса, кружат у дачных заборов и уходят обратно под своды придавленных снегом елок.

В даче три палаты. Одна большая и две маленькие. Грин занял место в большой, у стены. Его соседом оказался Петя, рослый, ленивый мальчишка. По дороге в зимний лагерь Петя все время острил, но его неповоротливые шутки никого не смешили. Только Сашка Шиков, выслушав очередную речь, заглядывал ему в лицо и спрашивал:

— Петя, ты сострил, да? Ты говори, когда остришь.

Старшим в палате назначили Шикова. Грин уже онал, что Сашка восьмиклассник, что он играет в футбол за юношеское «Динамо» и лично знаком со всеми знаменитыми футболистами. Грину Шиков показался недалеким. Но когда заговорили о том, кто какой язык изучает в школе, Сашка сказал, что в школе его никак не научат немецкому, а на дом к ним ходит учительница английского языка, и он уже сносно треплется. Сказал он это без рисовки, так же, как говорил о прошлогоднем матче «Спартак» — «Нефтяник». Грин на всякую ложь был чуток, но заподозрить в неестественности Шикова не смог.

В дороге ближе всего Грин сошелся с Андрюшей Флитом. Белый воротничок, румянец, голос вежливый. «Этот хотя и отличник, но наверняка умница», — решил Грин.

Они разговорились. Отец у Андрюши был известным критиком, мать писала детские книжки. Одну из них, очень веселую, Грин читал.

Андрюша ездил в лагерь каждый год, и Грин стал расспрашивать его о ребятах. Тот знал почти всех, но рассказывал больше о родителях, чем о мальчишках. О том, кто знаменит, а кто не очень, у кого какие книжки и кто куда избран.

— А этого знаешь? — кивнул Грин на высокого парня с родимым пятном на шее.

Этот новенький. Фамилия его, кажется, Тараскин или Тарасенко. Его мать воспитательница в детском саду. А твои родители кто?

— Мой отец драматург! — отрезал Грин. — А зовут меня Грином. Неудачное имя, правда? Это меня в честь писателя назвали. Знаешь такого?

— Ну как же, я всех Гринов знаю: и Грэхема, и Эльмара, и, разумеется, Александра. Которому из них ты обязан?

— А ты в каком классе? — спросил Грин.

— В восьмом. А ты?

— Я в седьмом.

Вот так все и получилось — и отец драматург и имя в честь писателя. А попробуй скажи, что ты шестиклассник, сразу отправят во второй отряд.

Пришел вожатый, попросил Шикоза составить список дежурных.

— Жить будем без нянек, — сказал он. — Дежурные — это боги порядка и чистоты. А теперь давайте знакомиться. Меня зовут Александром Сергеевичем.

Грин засмеялся. Вожатый неловко пощупал галстук, покраснел.

— Простите, это я так, — сказал Грин. — Имя у вас, как у Пушкина.

Вожатый пожал плечами.

— Все погибло. Быть мне в этом лагере Пушкиным.

— Нет, Александр Сергеевич, мы — сознательные, — сказал Шиков. — Живем без кличек.

— Ну и отлично. С тебя, Шиков, и начнем. Как зовут?

— Александр.

Когда очередь дошла до Грина, тот буркнул:

— Прокофьев.

— А зовут как?

— Александр Сергеевич, ну зачем вам имя? Прокофьев, и все.

— Как это понимать прикажете?

— У него имя чудное! — сказал Флит. — Его Грином зовут.

— Тебе больше всех надо? — Грин замахнулся.

Вожатый перехватил его руку.

— Скандалисты мне не нужны. Саша, этому горячему молодому человеку два дежурства вне очереди.

— Ну да уж, — захныкал Грин. — За что?

Не обращая на него внимания, вожатый ушел в соседнюю палату. Минут через пять он вернулся, нагруженный пачками печенья, мандаринами и другими сладостями.

— А ну-ка, выкладывайте домашние харчи.

Грин заметил, как Флит с готовностью бросился к чемодану и стал выкладывать кульки, кулечки, коробочки.

— Вот, пожалуйста, — говорил он шепотом, передавая вожатому свои богатства.

«Противный парень», — подумал Грин и громко сказал:

— А я не сдам. Я лучше сам съем.

Столовая была маленькая. Обедать приходилось в две смены: сначала отряд девочек, потом — мальчиков.

Ребята собрались у столовой и готовили снежки. Лагерных девочек Грин видел мельком. Они ехали в другом автобусе. Но когда из столовой вышли две подруги, высокие, в брючках, в красных свитерах, Грин сразу догадался, что это Лида и Таня, те самые девочки, о которых шептались старшие ребята.

Мальчишки открыли огонь. Девочки укрылись за соснами и стали отвечать. Грин скатал пару снежков и пошел в атаку. Он остановился около Лиды. Она, улыбаясь, кинула снежок и промахнулась. Теперь Грин мог ее закидать, но она стояла не защищаясь.

— Таня, — обернулась она к подруге, — смотри, какой хорошенький мальчик.

Грин вспыхнул.

«Хорошенький? Мальчик?»

Он зло замахнулся. Но Лида, прикрывшись ладонью, улыбалась ему красивыми розовыми губами. Грин вдруг увидел, что глаза у нее очень блестящие и серые. Он вяло бросил снежок ей в ноги, а потом, рассердившись на себя, нацелился в голову. Лида отшатнулась. Снежок ударился о сосну, осыпал девочку белыми осколками.

— Прекрати, Грин, — рядом стоял вожатый. — Тоже мне герой! На беззащитную девочку напал.

— Ну да, беззащитная, — сказал Грин и пошел в столовую.

Он слышал, как Лида спросила Александра Сергеевича:

— Грин? Это его прозвище?

— Нет, имя, — сказал Александр Сергеевич.

— Как здорово! — засмеялась Лида. — Правда, Таня? Хорошее имя.

Сердце у Грина радостно вздрогнуло. Он в два прыжка одолел лестницу и ворвался в столовую.

— Сегодня первое и второе ем с добавками!

* * *

После обеда легли спать.

Александр Сергеевич оказался человеком без нервов. Когда он заявил, что тихий час будет тихим часом, ребята подняли галдеж. Вожатый подождал, когда протесты иссякнут, и приказал:

— В постели.

Уже лежа, ребята стали клянчить, чтоб им разрешили читать. Александр Сергеевич попросил дежурных зашторить окна. Окна зашторили, но все стали дурачиться, и кто-то в кого-то бросил подушкой.

Александр Сергеевич невозмутимо расхаживал по палатам, не отвечая на вопросы, не замечая реплик, и все, наконец, устали и уснули.

Глава вторая

Проглотив полдник, ребята помчались на спортбазу выбирать лыжи. Грин никогда еще не ходил на лыжах с ботинками. Поэтому в отсеке тридцать пятого размера он взял первые попавшиеся. Лыжи оказались коротковатыми, но легкими, с хорошо подогнанными жесткими креплениями. Когда ребята собрались на даче, вожатый объявил:

— Послезавтра новогодние соревнования на лично-командное первенство зимнего лагеря по лыжам. Будут две команды мальчиков. Капитанами назначаю Шикова и Морозова.

— Сколько человек в команде? — спросил Шиков.

— Пятнадцать.

Сашка быстро окинул комнату взглядом.

— Тарасов и ты, Петя, пойдете в мою команду?

— Пойду, — сказал Тарасов.

— А я нет, — возразил Петя. — Я к Морозову. Грин тронул его за плечо.

— А кто это — Морозов?

— Он вечером приедет.

Кипела агитгорячка. Петя взялся набирать вторую команду, и теперь они с Сашкой переманивали друг у друга больших, сильных ребят.

Грин подошел к Шикову.

— Саша, возьми меня.

— А ты хорошо бегаешь?

— Ничего. Я в деревне жил.

Шиков с сомнением посмотрел на тоненькую фигурку Грина.

— Я правда умею ходить на лыжах, — заволновался Грин. — Даже попеременным шагом.

— Ну, если попеременным, — Шиков засмеялся. — Ладно, записываю, капитан Грин.

Вдруг заиграли сбор.

— Куда это? — удивился Сашка.

Оказалось, пришли лесники. Один из них, в белом полушубке, с двустволкой за плечами, сказал речь:

— Вот что, пионерия. Говоря по-нашему, лесниковскому, мы к вам за помощью! Сами знаете, сегодня тридцатое декабря. А это значит, что ночью лесонарушители будут активно истреблять зеленые насаждения, то есть елки. А ведь елка в полтора-два метра вышиной, говоря по-нашему, растет пятнадцать-двадцать лет. Ну и в общем вы бы нам очень помогли, если бы часиков до двух ночи пропатрулировали свой участок леса. Даете согласие?

Еще бы! Не спать до двух часов ночи, бороться с настоящими лесонарушителями. Тут одна забота — попасть в патруль.

* * *

Грин тоже встречал Морозова. Но когда он увидел, как повисли на руках этого парня мальчишки, как дрались за право тащить его чемодан, как все ему что-то наперебой рассказывали, а он спокойно принимал ласку малышей и поклоны взрослых, — когда Грин увидел все это, ему не захотелось оставаться в толпе встречающих. Он одиноко стоял у забора и презрительно улыбался. Ему показалось, что Морозов заметил его. Их глаза на мгновение встретились, и Грин уловил, что на него посмотрели с удивлением.

* * *

В одиннадцать часов ночи две группы пионеров отправились в лес. Одной группой командовал начальник лагеря, другой — Александр Сергеевич.

Перебегая от дерева к дереву, мальчишки раза три прошлись вдоль главной просеки.

Потом все стали беситься: грозили невидимым браконьерам, стонали по-совиному, давились петушиным криком.

В двенадцать часов Александр Сергеевич скомандовал: — Сейчас прочешем лес, погреемся, сделаем еще одну вылазку — и спать.

Рассыпались цепью: дистанция десять метров, пароль «Корень». Было жутковато. Правда, справа и слева скрипел снег под ногами товарищей, но, может быть, дикие звери тоже не дремлют?

Немного освоившись, Грин представил себя разведчиком. Он «увидел», как за деревьями прячется засада, как он проскальзывает мимо заслонов и как ветка, треснув под ногой, выдает его. Отстреливаясь, он скатывается в овраг и по незамерзшему ручью бежит в чащобы.

И вдруг — человек наяву. Он стоял в напряженной позе, прислонившись спиной к дереву. Грин замер. Человек показал ему топор. Грин попятился, не спуская глаз с топора. Человек отвалился от дерева и шагнул к нему. Справа раздался крик:

— Ребята, браконьер!

К Грину подбежал Морозов. Через мгновение человек с топором попал в кольцо.

— Отдайте топор! — приказал Александр Сергеевич.

— А ты подойди поближе! — усмехнулся тот. Ребята сдвинулись. Грин до боли в пальцах сжимал ключ от московской квартиры. Вожатый шагнул вперед.

— Я еще раз вам говорю.

Лесонарушитель медленно замахнулся. Вожатый сделал еще шаг. Лесонарушитель выругался и бросил топор в снег.

— Веревку, — сказал Александр Сергеевич.

Человек бросил веревку.

— А теперь кругом! Марш из леса!

Лесонарушитель неловко повернулся и, озираясь, пошел прочь.

— А смелый у нас вожатый, — шепнул Грину Петя.

— Смелый, — согласился Грин.

Ему было не по себе.

Глава третья

Утро было солнечное. Морозило. По тонкому слою пороши лыжи скользили удивительно легко и были совершенно невесомыми.

Лида, румяная и счастливая, скользила на лыжах, как на коньках. К ней подкатил Морозов. Резко затормозил, подпрыгнул, перевернулся на сто восемьдесят градусов и упал.

— Хвальбишка, — засмеялась Лида и подала ему руку.

Он принял помощь, но вместо того, чтобы подняться, дернул Лиду на себя, и она тоже упала, и теперь они оба сидели в снегу и смеялись.

— Глупо, — сказал Грин и отвернулся.

Девочкам дали старт. Они с визгом помчались вперед, стараясь как можно скорее занять лыжню. Лида опередила всех. Она съехала с горы и уже через мгновение, быстро и сильно работая руками, бежала по длинному тягуну к лесу. Ее алая шапочка дважды мелькнула среди елок, и, как только она скрылась, мальчишки забыли о девочках. Всем было ясно, что первой придет Лида.

Мальчики уходили со старта парами. Грину выпало бежать с Морозовым. Мороз был отличным лыжником. Он уступал только Шикову.

Напутствуя Грина, Сашка шепнул:

— Ты за Морозовым не гонись. Пусть уходит. Главное — пройти дистанцию ровно.

Грин кивнул. Но когда прозвучала команда «Марш!», он рванулся вперед и занял лыжню. Морозов хотел обойти его целиной, но снег был глубокий, а Грин мчался, как на пожар, высоко задирая носы лыж. Морозову пришлось пристроиться сзади. Грин пошел спокойнее, но дыхание у него было сорвано, и он никак не мог прийти в себя.

— Лыжню! — попросил Морозов.

Грин не уступил и снова помчался рысью. Так он добежал до горы. Оттолкнувшись, он скользнул вниз, опустил онемелые руки. Ему казалось, что мчится он очень быстро, но вдруг мимо него проскочил Морозов. Ловко вывернул на лыжню, не сгибая колен, оттолкнулся несколько раз палками и стал взбираться на гору. Грин знал, что за их борьбой следят, и, чуть не плача от бессилья, бро сился догонять Морозова. Он настиг его на тягуне и стал яростно наступать на лыжи. Морозов, удивленный, обернулся.

— Ты что? — спросил он. — Лыжню тебе?

— Лыжню, — выдохнул Грин. Морозов уступил.


— Посмотрите, что делает этот парень? — ахал на старте Шиков. — Ведь на одних нервах идет.

— Ему бы чуть-чуть силенок, и плакало бы твое чемпионство, — сказал вожатый.

— Упрямый парень, — согласился тот.

А Грину нечем было дышать. Он хватал воздух ртом, но втянуть его в легкие никак не мог. Он чувствовал, что еще немного такой гонки, и он сядет в снег.

Они бежали между елочек.

«Пока видят», — подумал Грин о болельщиках.

— Лыжню! — потребовал Морозов.

— Подожди! Еще немножечко, — прохрипел Грин.

Запрокинув голову, как бегун перед финишем, он сделал несколько шагов и, пошатнувшись, сошел с лыжни.

Попеременно выбрасывая палки, скользя то на одной, то на другой ноге, ушел вперед Морозов. Грин посмотрел назад. За спиной стоял сплошной лес.

— Не видели.

Грин привалился к сосне и все пытался вздохнуть. Наконец воздух прорвался к разгоряченным легким, и Грин закашлялся.

Дальше бежать не хотелось, но он вспомнил про команду, про зачетные очки и заковылял вперед. Его обошли человек десять. Провал был позорным, и Грин, выждав, пока скроется за елями очередной лыжник, сильно ткнул носком правой лыжи в корневище. Лыжа не сломалась. Грин ударил второй раз и опять не сломал.

— Эй, Грин, что с тобой? — услышал он вдруг девчачий голос.

Грин вздрогнул и быстро отошел от дерева. Навстречу ему шла Лида.

— Снег налипает, — сказал он.

Ему хотелось уйти от нее, но Лида побежала впереди, и обогнать ее он никак не мог.

— Давай, давай! — кричала она. — Совсем немного осталось.

Грин вдруг почувствовал, что силы возвращаются к нему.

— Лыжню! — крикнул он Лиде.

Она уступила, и Грин побежал впереди, стараясь шагать пошире, а палки выкидывать подальше.

На финише Грина встретили с насмешливой добротой.

— Говорил, не гонись за ним, — сказал ему Шиков.

— Крепкий парень, — одобрительно улыбнулся Морозов, — я ему кричу: «Лыжню!», а он мне: «Подожди, — говорит, — немножко». Упрямый!

— Он, наверное, по системе йогов занимается, — вылез Петя.

— Упрямый парень, — повторил Морозов.

— Да какой я упрямый, — рассердился Грин. — На зрителя работаю, а как зашел в лес, так с катушек долой.

Грин занял третье место с хвоста, и все-таки к нему относились теперь с уважением. Это Грин заметил сразу.

Елка стояла в пионерской комнате в углу, очень красивая, убранная роскошными игрушками.

После торжественного ужина малыши занялись детским бильярдом, а все остальные часа полтора играли в моргалки. Потом ребята вышли погулять перед сном, а Шиков, Морозов, Андрюша Флит и Лида с Таней подсели к елке и завели литературный разговор. Грин подошел к их группе.

Лида подвинулась.

— Садись, Грин. Мы стихи читаем.

— Лида, твоя очередь, — сказал Морозов. Лида возразила:

— Пусть новенький. Грин, читай.

— Я потом, — сказал Грин. — Я сначала послушаю.

— Давай, давай, Лида! — потребовал Морозов. Лида задумалась.

— Ну что ж, — сказала она. — Я опять — Брюсова.

Белая роза дышала на тонком стебле,
Девушка вензель чертила на зимнем стекле,
Голуби реяли смутно сквозь призрачный снег…

Грин слушал эти странные стихи, и ему казалось, что все предметы вокруг него стремительно отдаляются, будто он посмотрел в бинокль с обратной стороны.

Грин не слышал такой фамилии — Брюсов и таких стихов тоже никогда не слышал. Он не подозревал, что стихи можно учить для себя, когда тебе никто не задает урока.

Потом стихи читал Андрюша. Он сказал, что не назовет поэта: пусть ребята угадают его.

За темной прядью перелесиц,
В неколебимой синеве,
Ягненочек кудрявый — месяц
Гуляет в голубой траве.

Грин увидел синюю спокойную ночь. Ему подумалось, что месяц действительно похож на ягненка и что трава бывает голубой. Все, конечно, отгадали поэта. Это был Есенин, и Грин тоже кивнул в знак согласия.

И о Блоке Грин слышал впервые.

Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,
С раскосыми и жадными очами.

Ему сначала не понравились эти страшные скифы, но вдруг он понял, что они честные и смелые, а в самом конце стихотворения догадался, что скифы — это мы, что это о России.

Грину тоже захотелось знать стихи. Он дал себе слово, что, как только вернется домой, пойдет в библиотеку и будет учить всех поэтов подряд.

— Ты что, уснул? — спросил Грина Морозов. — Твоя очередь. Читай.

Грин вздрогнул и тихо сказал:

— Я не знаю таких стихов.

— Читай, какие знаешь.

— Я стихов не учу.

Лида пожала плечами и стала читать сама. Она читала, полузакрыв глаза, наслаждаясь музыкой слов. Ей было, конечно, наплевать на Грина и на все его переживания. Грин осторожно отодвинул стул и вышел из комнаты.

Поздно ночью, когда все спали, Грин вышел на улицу. Была первая ночь нового года. Грин долго смотрел на далекие зеленые звезды. Он так и не понял, как вышло это, но вдруг он сочинил стихи. Они были короткие, всего в четыре строки:

Блестит, в огнях переливаясь,
Большая Севера звезда,
И месяц, мило улыбаясь,
Глядит на землю, свет даря.

Засыпая, Грин вспомнил, что месяца не было.

Глава четвертая

В библиотеке дежурила Лида.

— Мне «Путешествие дона Сааведры в страну Настандию», — попросил Грин.

— У нас такой нет, — Лида посмотрела на Грина недоверчиво.

— Такой книжки нет?! Она стихами написана.

— А кто автор?

— Испанец. Дон Катас де Кахарас.

Лида опять было не поверила, но Грин шепнул ей на ухо:

— Эта книга про моего прапрапрапрадеда. Лида засмеялась.

— Выдумщик!

Грин вспыхнул, взял со стола газету и ушел в самый темный угол. Лида подсела к нему.

— Обиделся?

— А что мне обижаться?

Лида больше не заговаривала, и Грин не выдержал.

— Если хочешь знать, во мне русской крови, может быть, всего одна десятая.

Лида молчала. Грин посмотрел в ее глаза. Девочка слушала серьезно.

— Ты не думай, — сказал он, — я не вру. Мой пра-пра, в общем четыре раза прадед по отцу — испанец. Он вместе с Кортесом завоевал ацтеков. Это в Америке государство такое было. Кортес командовал отрядом в пятьсот человек, а покорил целое государство. Потом ацтеки восстали, Кортес потерял все огнестрельное оружие и почти всех лошадей. И тут дорогу ему преградило войско в двести тысяч человек. Кортес поставил моего деда возле себя. Они пробились к шатру ацтекских королей, убили их, сорвали знамя, и вражеское войско обратилось в бегство. Мой дед получил в жены могиканскую принцессу. Теперь считай. Во мне, значит, испанская кровь — раз и могиканская — два. А дальше так. Сын этого деда приехал в Европу и женился на турчанке. Их сын командовал отрядом янычар в Очакове и попал в плен к казакам.

Грин разгорячился, глаза у него заблестели.

— Ты считай, считай, — говорил он. — Значит, испанкая кровь, могиканская, турецкая, русская — четыре. тот янычар тоже был не чистокровный турок. Его мать— дочь потомков Чингис-хана, а сам он женился на прекрасной француженке.

Ты считаешь? Значит, испанская, могиканская, татаромонгольская, турецкая, французская — пять и русская — шесть.

— Да, у тебя очень знаменитые предки, — сказала Лида.

Грин засмеялся.

— Я тоже буду знаменитым.

* * *

Долго не спали. Грин рассказывал о своих удивительных приключениях. Оказалось, что он родился в тайге, что первые три класса кончил на Дальнем Востоке. Успел побывать на острове Пасхи, несколько дней жил в Индии и терпел кораблекрушение у берегов Гренландии. Случилось это так. Вместе с отцом Грин плыл на пароходе из Петропавловска-на-Камчатке во Владивосток. Пароход был старый. Налетел тайфун, судно потеряло управление, и его целых две недели носило по волнам Тихого океана.

Когда шторм ослабел, оказалось, что пароход дрейфует недалеко от острова Пасхи. Машина была повреждена, и капитан дал приказ причаливать.

Даже Сашка Шиков, который сначала посмеивался над выдумками Гринчика, развесил уши, когда тот рассказал всякие подробности из жизни мальчишек острова Пасхи.

В палату пришел вожатый.

— Мы Грина слушаем, — сказал Шиков. — Он у нас в Индии был.

— Правда? — вырвалось у Александра Сергеевича.

— Они врут, я сплю, — отозвался Грин сонно.

— Не притворяйся, рассказывай! —  попросил Тарасов.

— Я, Александр Сергеевич, все им выдумал. Ни в какой тайге я не жил и по морю никогда не ходил.

— А ты думаешь, мы тебе верили? — ехидно спросил Флит.

— Я верил, — сказал Тарасов.

— Все верили, — сказал Петя. — Хоть бы в какое-нибудь приключение попасть!

— Лежи, сопи! Приключения захотелось, — сказал Сашка.

— Надоело все. Жизнь у нас уж больно спокойная. Учись, собирай металлолом, в кино ходи…

— Где это, Петя, ты увидел спокойную жизнь? — спросил Александр Сергеевич.

— Ну, а что? Конечно, спокойная.

— Спокойная… Убирали мы урожай на целине. На току работали. Ток у нас открытый был. Дожди пошли. Зерно стало гореть, прорастать. Нам приказали испорченное зерно выбрасывать в бурьян…

Грин заволновался.

— Как же так выходит? Добро у нас всенародное. Лучше бы курам отдали.

— Выходит, что поменьше успокаиваться надо, — сказал Александр Сергеевич.

Шиков откликнулся из своего угла:

— Мы в прошлом году картошку убирали. Урожай плохой был. А выкапывали картошку комбайном. Наверху лежит одна-две, а копнешь руками — клубни. Мы старались сначала. С непривычки спины у всех заболели, работа медленно идет. И приезжает бригадир. Шустрый такой. Спрашивает: «Что вы, хлопцы, на одном месте по часу сидите? Смотрите, как убирать надо». И пошел по полю. Подхватит ту картошку, что сверху лежит, — и дальше. Мы ему говорим: «Вы землю копните. Там картошка». А он смеется: «Мне, мальчики, площадь надо убрать. Не картошку, а площадь. Ясно?»

— А вы что? — спросил Грин.

— Что мы? Обрадовались…

— По морде бы вас!

— А знаете, — сказал тихо Флит, — я летом был с мамой на озере Селигер. И там в туристском лагере трактором раздавили совсем хорошие лодки.

— Зачем?

— Они были устарелой конструкции. Их списали. Местные жители хотели купить лодки, но их не продали. Положили в ряд, и трактор по ним проехал.

Грин вскочил.

— Что же это получается? У нас же социализм?

— Лежи, — сказал Шиков. — У нас с тобой спокойная жизнь.

— Я так думаю, — Грин стоял на постели, кутаясь в простыню. — Мы должны бороться вот с такими бригадирами! Если только подумать, если только подумать…

— Наши папы не любят, когда дети суют нос в их дела, — сказал Шиков.

— Какие мы дети? Гайдар воевал в эти годы, Володя Дубинин воевал… А мы — дети!

Ребята притихли, думали…

Глава пятая

Вдруг наступила оттепель. Снег сползал с елок, и все утро в лесу шла пальба.

— Лыжная прогулка срывается, — сказал начальник лагеря. — Чем займем детей?

Был предложен культпоход на дачу детского писателя Чураева. Начальник решительно возразил:

— Нет, товарищи, это мероприятие не пройдет. Гвоздь программы полагается оставлять на закуску. Как вы думаете, Александр Сергеевич?

Тот пожал плечами.

— Мне кажется, ребятам и в городе надоели мероприятия. Давайте хоть раз оставим их без нашей опеки.

— А может, викторину все-таки устроить? Или вечер аттракционов?

Александр Сергеевич заволновался.

— Ну, а почему нельзя дать ребятам свободный день? Ну, честное слово, почему?

В дверь постучали.

— Простите, — сказал Морозов. — Александр Сергеевич, можно вас на минутку?

— Пожалуйста.

Разговор за дверью был шумный и короткий.

— Ну вот, — сказал вожатый, заходя. — Я же говорил.

— Что?

Ребята без нас организовались. Сегодня привезли на кухню дрова. Решено: перепилить и переколоть.

* * *

Морозов не знал, что такое борьба за авторитет. Его признавали вожаком всюду и сразу. Он никогда не дрался, но к задирам подходил смело, спокойно, и те почему-то пасовали. Учился Морозов в девятом классе и в лагере был самым старшим. Он отлично понимал двойственность своего лагерного положения.

С одной стороны, как взрослый, он должен был пресекать особо опасные затеи ребят, с другой стороны, он сам принимал участие в разработке операций. Под его рукой они никогда не переходили той грани, когда взрослые вспоминают о своем долге и берутся за воспитание.

Пилка дров увлекла ребят ненадолго. Морозов понял, что пора вмешаться, и организовал две команды: Шиков — Морозов — соревнование до упаду.

Грин оказался в паре с Морозовым. Он умел работать. Но пила им попалась длинная, она пружинила, вырывалась из рук. Морозов разозлился:

— Взялся пилить — пили, не хочешь — иди гуляй! Морозова услышала Лида.

— Эй, Грин! — крикнула она. — Давай заменю тебя.

— Отойди!

— Правда, Грин, отдохни, — сказал Морозов. Грин вцепился в ручку.

— Я сам.

— Я надеюсь, ты не против нашей команды?

— Против.

Морозов отошел в сторону.

— Посмотрим, что ты один наработаешь.

Грин половчее взялся за ручку, потянул пилу на себя. Она изогнулась, взвизгнула и застряла. Лида засмеялась.

— Ну ладно, упрямец, давай вместе горе мыкать, — сказал Морозов, снова берясь за ручку.

Грин посмотрел на него исподлобья и ушел со двора. В дачке, кроме Флита, никого не было. Грин долго сидел у шахматного столика и смотрел в окно. Вдруг он спросил Флита:

— Ты стихи умеешь сочинять?

— Умею.

Грин помялся и снова спросил:

— А кто тебе из лагерных девочек нравится?

— Лида.

— И мне! — обрадовался Грин. — Хочешь, стихи прочитаю?

— Читай.

— Только ты смотри не болтай…

— Могила.

Второе стихотворение Грина было вдвое длиннее первого.

За что меня любить —
Мой нос совсем противен.
Но я хочу с тобою говорить
О звездах голубых, о море самом синем.
Ведь у меня в душе горит любовь.
И очень, очень я люблю тебя.
Мне нравится твоя густая бровь.
Я Лиду не забуду никогда.

— Реалистично, — сказал Флит. — Прочти еще раз, только помедленнее.

Грин обрадовался, что стихи понравились, и стал читать с вдохновением. Но Флит то и дело перебивал его и сам повторял строчки стихов.

— Хорошо! — похвалил он опять и пошел на улицу.

От нечего делать Грин повалялся на койке, выпил стакан некипяченой воды, потом решил пойти доказать Морозову, что может работать не хуже его.

У ворот Грин увидел Флита. Захлебываясь от смеха, Флит читал Лиде и Тане его стихи.

Грин повернулся и снова пошел к дачке. Первой его мыслью было — бежать. Подальше, подальше от этого лагеря, от этих благовоспитанных Флитов. Он открыл чемодан. И вдруг ему стало так обидно, что он бросился на кровать и, кусая угол подушки, расплакался. Он слышал, как кто-то вошел в комнату и наклонился над ним.

— Ну хватит, Грин. Прости меня. Я, честное слово, не хотел тебя обидеть.

По голосу Грин узнал Морозова. Он не ответил, но плакать перестал. Морозов постоял немного и осторожно вышел, прикрыв дверь.

Грин быстро разделся и лег в постель.

Обедать он не пошел.

* * *

Укладывались на тихий час. К Грину не приставали. Он лежал, отвернувшись к стене, и притворялся спящим. Пришел Флит.

— Ты что, поэт, голодовку объявил?

Грина так и подбросило. Он налетел на обидчика и хлестал его по щекам, до крови закусив губу. Флит, по-девчачьи выставив руки, пятился к выходу. Грин сделал передышку.

Флит опомнился и оттолкнул его к стене. Теперь они стояли друг против друга и выжидали.

— Ты за что это, Грин, налетел на Андрюшу? — спросил Шиков.

— Он знает.

Грин повернулся к Сашке, и это его погубило: Флит ударил его между бровей. Голова у Грина запрокинулась, и он упал навзничь.

— Ты что? — испугался Флит. — Ребята, я нечаянно.

Он наклонился над Грином. Тот открыл глаза, увидел белое лицо Флита.

— Ты живой, — обрадовался тот.

Грин поморщился и оттолкнул Флита ногой. Так у Грина появился враг.

Глава шестая

Грин житья не давал Флиту. Флит был сильнее, и во всех стычках Грину попадало. Но вчера Андрюша собрал чемоданчик и отправился на станцию. Мальчишки перехватили его, отругали, а Грину пригрозили.

— Я йог, — сказал Грин, — боли не боюсь.

Ночью вожатый услышал на террасе странное поскрипывание. Он вышел в коридор и чуть не вскрикнул от удивления. Ухватившись за верхний косяк двери, Грин, потемнев от натуги, подтягивался. Он так и не достал подбородком рук и, обессилев, спрыгнул на пол.

— Александр Сергеевич? — Грин растерялся. — Зто я, Александр Сергеевич. Я подтягиваюсь.

— Время самое подходящее, — согласился вожатый.

— Александр Сергеевич! — взмолился Грин. — Я очень слабый, я слабее всех. Я и злой потому, что слабый.

— Ну какой же ты слабый? По-моему, наоборот…

— Да нет же, нет! — Грин поморщился, как от боли. — Я слабый. Думаете, я семиклассник?

— Этого я не думаю.

— Вы знали? — Грин поник. — И то, что я не Грин, — тоже знали? И то, что у меня мама бухгалтер?

— Я все знаю, Грин, — сказал вожатый. — А сейчас иди спать.

— Я думал, вы не такой, — Грин улыбнулся и сразу стал мрачным. — Но Флиту я не прощу.

И вот снова они подрались.

Александр Сергеевич сидел в своей комнате и не мог ничего придумать. Позвал Морозова.

— Мне надоела эта война, — сказал он ему. — Сам вникнуть во все тонкости мальчишеской политики не успеваю. Задача такова: помирать, но без кровопролития.

— Ясно, Александр Сергеевич, — козырнул Морозов. — Будем думать.

— Думайте.

Пришел начальник лагеря.

— Спят?

— Спят.

— Грин бунтует?

— Бунтует.

— Я на твоем месте наказал бы голубчиков. После полдника к Чураеву идем. Провинившихся оставь в лагере.

Александр Сергеевич вступился за мальчишек, но, как только начальник ушел, отправился в обход по палатам. В большой его, конечно, ожидало зрелище. На полу, под перекладинами раскладушки лежал Грин. На раскладушке, подобрав ноги, сидели Петя и Тарасов. И вдруг Грин запел. Это было так неожиданно, что Александр Сергеевич даже не закричал на ребят. Они увидели его и разбежались.

— Что это значит? — спросил вожатый у Шикова.

— Это я сам, Александр Сергеевич, — поднялся Грин. — Я готовлюсь в йоги. Я попросил их.

— Вы знаете, что мы сегодня идем в гости к Чураеву?

— Знаем, — ответил Петя.

— Вот и отлично. Пойдут все, кроме Прокофьева, Флинта, Шикова и Пети. Названные лица останутся в лагере чистить картошку.

— А Шикова за что? — спросил Грин.

— Дурачок! — откликнулся Сашка. — Я же за вас отвечаю.

Грин вдруг улыбнулся.

— А я все-таки выдержал, Александр Сергеевич!

Картошка была начищена. Шиков с Флитом сели играть в шахматы. Играли они быстро, неумело, и уже на восьмом ходу Сашка подставил ферзя. Флит почему-то не взял его. Грин сначала подумал, что он не заметил Сашкиного зевка. Но когда Флит начал пассивно двигать пешки вместо того, чтобы защищаться от простейшей матовой комбинации, он понял, что Флит проигрывает нарочно.

«Подхалим ты, подхалим».

Грин вышел из комнаты. Петя предложил ему покататься на лыжах с горок. Горки были невысокие, но Петя показал ему одну, где была опасная трасса.

— Здесь даже Шиков боится ездить. Тут, знаешь, какой трамплин?

— Шиков боится? — переспросил Грин. — Зато я не боюсь.

Петя засмеялся.



— Это ты издалека смелый.

— Я и вблизи не струшу.

Сверху гора действительно показалась крутой и высокой У Грина засосало под ложечкой, но он заставил себя спокойно осмотреть место. Чуть намеченная лыжня добегала до трамплина и обрывалась. Внизу, справа, росли елочки, слева было несколько узких лощин, впереди дымилась на морозе желтая незамерзшая речушка.

— Ну смотри, — сказал Грин беззаботным голосом. У Пети задрожали брови.

— Не надо, Грин. Ты, знаешь, какой побледнелый.

— Чепуха! — засмеялся Грин.

Он вдруг отбросил палки и шагнул вниз. Скорость подхватила и понесла его на своих колючих крыльях. Грин обрадовался, но скорость вдруг прижала его к земле. Все случилось очень быстро. Он лежал в снегу. Снег был холодный и жесткий. Грин почувствовал, что цел, разом вскочил на ноги и лесенкой побежал в гору.

На горе отряхнулся и — вниз. Теперь он обманул коварную скорость. Он вовремя присел и выскочил на трамплин так стремительно, что Пете показалось, будто Грин сейчас наедет на белесое ватное небо. На этот раз Грин упал неловко, лицом, ободрав щеку и подбородок.

— Может, домой пойдем? — спросил Петя.

Грин сдвинул брови.

— За кого ты меня принимаешь? Я ведь упал. Понимаешь? Упал.

В третий раз Грина бросило так, что он встал на голову. Его ноги беспомощно дернулись, и обе лыжи, сорвавшись, укатились в ложбину. Петя видел, что Грин ударился сильно, но не сдержался и захохотал. Грин плакал. Он собрал лыжи и кое-как забрался на гору. Усевшись в снег, он все еще всхлипызал, размазывая по щекам слезы.

— Ты что-нибудь сломал? — испугался Петя. Грин махнул рукой.

Но ведь у Сашки тоже…

— А что мне твой Сашка! — закричал Грин. — У меня не выходит.

Он надел лыжи.

— Ты опять? — спросил Петя.

Грин кивнул. Больше Петя с ним не заговаривал. Грин, белый, как дед-мороз, забирался на гору, стремительно съезжал вниз и падал. Наконец Петя рассвирепел.

— Ты уже одиннадцатый раз грохнулся. Ты человек или кто?

— Ты не сердись, — сказал Грин просительно. — Я в последний раз. Ну, честное слово.

И Петя понял, что Грин будет приходить сюда до тех пор, пока или победит, или свернет себе шею.

* * *

После отбоя в большую палату прокрался Морозов.

— С сегодняшнего дня, — сказал он, — война «Грин тире Флит» объявляется вне закона. Согласны?

— Нет, — сказал Грин.

— В таком случае разрешается последняя дуэль. Противникам дается две минуты на подготовку.

— Это как? — спросил Флит.

— Терпенье, мой друг! Вам будет предложен ряд вопросов. За правильный ответ — очко. За отказ отвечать — ноль. За неправильный ответ — штрафное очко. Потерпевший поражение публично, то есть при всех, объявляет себя «главным неучем Зимнего лагеря».

— Согласен, — быстро ответил Флит.

«Торопится, как из пулемета, — подумал Грин. — Знает, что во всяких там литературах я не смыслю». И ему захотелось победить.

— Я тоже согласен, — сказал он. — С поправкой.

— Внимание! — объявил Морозов. — Представитель Гринландии вносит поправку в проект. Прошу на трибуну.

— Предлагаю, — сказал Грин торжественно, — титул «главный неуч Зимнего лагеря» изменить на следующий: «Я дурак и главный неуч Зимнего лагеря».

— Согласен, — сказал Флит. — Ответы письменно?

— Нет. Ответы вы будете давать соседям. Ты — Тарасову, Грин — мне. Итак, вопрос первый. — Когда началась вторая мировая война?

Грин тут же позвал Морозова и зашептал ему на ухо. Андрюша дал ответ Тарасову.

— Что сказал Флит? — спросил Морозов.

— Война началась 22 июня 1941 года.

— Все ясно, — усмехнулся Морозов. — Оба получили по штрафному очку. Вторая мировая война началась 1 сентября 1939 года, когда Германия напала на Польшу. Вопрос второй…

Морозов на мгновение задумался.

— Каков диаметр нашей Галактики?

— Сто световых лет, — ответил Флит.

— Сто тысяч световых лет, — ответил Грин.

Грин получил очко, — объявил Морозов. — Кто автор музыки «Пер Гюнта»?

Грин промолчал. Флит заработал очко.

— Что такое киви?

И опять промолчал Грин, не знал он, что киви — австралийская бескрылая птица.

— Что такое фейхоа? — спросил Морозов.

Грин понял, что погиб. Фейхоа — это, конечно, нечто китайское. Оно могло быть и обычаем, и оружием, и цветком. Флит что-то нашептывал Тарасову. Фейхоа? А может быть, это птица? Синяя, с оранжевым гребнем и красной грудью. Брюшко у нее отливает зеленым, а глаза желтые, с черными стрельчатыми ободками. Фейхоа? Конечно, это птица. Она прилетает вечерами, когда все укладываются спать и по земле бродят только очень счастливые и несчастные люди. Птица фейхоа не поет, а выговаривает плавный мягкий звук. Сначала очень чистое высокое — фей; а потом приглушенное, как вздох: хо-а. Вздох подхватывает эхо, и люди слышат это доброе, как пожелание спокойной ночи, хо-а.

Грин наклонился к судье и рассказал о своей птице.

— Грин правильно ответил? — спросил Флит.

— Да, правильно. Фейхоа — это южное растение с очень вкусными плодами.

— Я тоже ответил правильно, — сказал Флит. — Мы каждое лето ездим в Сухуми, и во дворе нашего хозяина растет три дерева.

— Я на юге не был, — сказал Грин, — и не надо подачек. Я выдумал какую-то чушь.

Он встал с постели.

— Слушай, Флит, я не буду тебя трогать. А теперь слушайте вы.

— Не надо, Грин, — сказал Флит. — Ведь это была игра.

— Конечно, Грин, брось, — Морозов взял его за плечи, — расскажи лучше про свою птицу.

— Я проиграл. Я дурак и главный неуч Зимнего лагеря.

Глава седьмая

Андрюша Флит знал, что ребята его не любят, а зачто — тоже знал. Не мог Андрюша одолеть одну слабость в себе: хотелось быть умнее других и хотелось, чтоб другие знали, что он умнее. Ребята догадывались про эту слабость и смеялись над ним. Начнет рассказывать, перебьют. Предложит сыграть в футбол, а все за книжки берутся. Пробовал никого не замечать — и про него забывали.

Из девочек Андрюше нравилась Лида, но он даже себе в этом не признавался. А тут еще история вышла.

В лагере было пусто. Все ушли в лес.

Андрюша сидел в игротеке, читал «Огонек». Лида была в соседней комнате. Приводила в порядок библиотеку. К ней забежала Таня.

— Ты одна?

— Одна.

— Я тебе сейчас что скажу! У меня Тарасов телефон спрашивал, а я ему дала номер нашего дедушки. Здорово, да?

— Нет, — сразу ответила Лида. — Я за то и презираю девчонок, что все они притворы. Мальчишки лучше. Если они говорят «да», значит «да». «Нет», значит «нет».

— Мальчишки тоже разные бывают. Вот ты с Морозовым просто так дружишь, а все думают, что у вас любовь.

Андрюша слушал девочек и не знал, куда деваться. Они могли войти и застать его, могли подумать, что он их подслушивал. Дать знак о себе, кашлянуть было стыдно. Сидеть, заткнув уши, — глупо. Хоть ни одного слова не услышишь, все равно не поверят. Вот Грин, тот наверняка бы заткнул уши! Спрятаться за шкаф? Но между шкафом и стеной не протиснешься. Узко. А девочки все говорили и говорили про свое, девчачье.

Андрюше хотелось узнать, что девочки думают о нем, но Таня говорила о других, а потом Лида перебила ее:

— Хватит тебе про мальчишек! Послушай, какие стихи я нашла. Про цветы в оранжерее.

Им на губах не оставаться, Им не раскачивать шмеля, Им никогда не догадаться, Что значит мокрая земля.

— А ты — про мальчиков! Не обижайся, очень хочется интересно жить. Чтоб ни одного дня не пропало. Чтоб вокруг были умные люди, а сама я делала важную для многих людей работу.

Андрюша услышал, что Лида ходит по комнате. Он не выдержал и стал осторожно отодвигать задвижки на окнах. И вдруг Лида открыла дверь. Андрюша замер. Лида постояла, посмотрела и плотно закрыла дверь.

— Кто там? — спросила испуганно Таня.

— Никого.

Андрюша перевел дух и, растворив окно, прыгнул в глубокий снег. на качающуюся верхушку елки, отвернулся и побрел прочь.

Глава восьмая

Александр Сергеевич проснулся часа за два до подъема. За окном дремала ночь. Неожиданно из самого сгустка тьмы выдвинулся неясный белый столб света. Пораженный, Александр Сергеевич осторожно вылез из-под одеяла и, неслышно ступая босыми ногами по холодному полу, подошел к окну. Свет не исчезал. И вдруг Александр Сергеевич догадался: светом была высокая прямая береза, росшая у самой изгороди их дачи.

Он оделся и вышел на улицу. Опять выпал снег. Его отсветы лежали на гладких стволах осин. Светало. Хитро посмотрев на заспанные окна дачи, вожатый разбежался и покатился на ногах по запорошенной скользкой дорожке.

— Вот как надо, суслики!

За воротами, по дороге кругами ходил старый рыжий кот. Ему, наверное, тоже вспомнилось детство, и он увлеченно ловил хвост. На самой верхушке елки сидела сорока и беспокойно вертела головой. Вдруг кот подпрыгнул, схватил зубами хвост и, не успев вывернуться, грудью упал в снег. Сорока сорвалась с ветки и, рассыпая горластый смех, полетела в лес. Кот сердито выгнул спину, посмотрел.

— Засмеют теперь парня, — улыбнулся Александр Сергеевич. Он шагнул было обратно к воротам, но вдруг увидел на дороге Грина. Тот шел, запрокинув голову и разведя руки в стороны. Александр Сергеевич вспомнил, что в детстве тоже любил такой способ передвижения. Шагая вот так, почти не чувствуешь ног, словно ты не идешь, а тебя несет странная сила. Александр Сергеевич хотел незаметно войти в ворота, но Грин увидел его и растерялся.

— Александр Сергеевич, — сказал он, — а это опять я.

— Не знаю точно: ты или не ты, но что-то очень похожее, — усмехнулся вожатый и ушел.

Хорошо, что Александр Сергеевич не спросил, откуда он взялся в такую рань.

* * *

В лагере ждали шахматного мастера. Лида и Морозов бродили около клуба. Грин пришел в игротеку и забился в угол. В комнату заглянул Александр Сергеевич.

— Мальчишки, расставляйте столы. Мастер приехал.

Ребята повскакали с мест. Закипела работа.

— Гринчик, а ты что так стараешься? — спросил Шиков. — Ты тоже собираешься играть с мастером?

— Собираюсь.

— Гринчик, ты, наверное, такой же шахматист, как и лыжник. У нас всего двенадцать досок. Играть с мастером будут лучшие.

— Почему ты думаешь, что я худший?

— А ну тебя! — засмеялся Шиков. — Между прочим, я серьезно говорю — играть ты не будешь.

— Как? — Грин побледнел.

— А так. Иди гуляй лучше.

Грин оделся и пошел к даче. Он вернулся в клуб, когда мастер, высокий, полный человек с выпуклыми бесцветными глазами, рассказывал о предстоящем мировом чемпионате. Потом он показал несколько забавных задач и начал сеанс одновременной игры.

Грин быстро поставил в самом конце телефонный столик, вынул из кармана дорожные шахматы и лихорадочно расставил фигуры.

Мастер подошел к нему, улыбнулся и сделал ход.

Грин, счастливый, глянул на ребят, но все они, зажав головы руками, обдумывали ответные ходы. Только Шиков показал ему кулак.

Через пятнадцать минут из тринадцати игроков осталось десять. Через двадцать борьбу продолжало семеро. Когда Грин записал двадцать шестой ход мастера, их осталось трое: Морозов, Тарасов и он сам.

Мастер стоял около Грина и ждал хода.

— Пропускаю, — сказал Грин.

Мастер перешел к Морозову. Тот упавшим голосом сказал:

— Придется отдать ферзя.

— Плохо дело, — согласился мастер. Морозов смешал фигуры. Мастер улыбнулся.

— Между прочим, — сказал он, — ферзя вы не проигрывали, но можете не расстраиваться: положение было безнадежное.

Тарасов проиграл две пешки, но сопротивлялся уверенно.

Когда мастер снова подошел к Грину, тот посмотрел на него почти страдальчески.

— Простите, пожалуйста, но я еще раз пропущу ход. Уж очень интересное положение.

Мастер взял стул и тоже стал смотреть на крошечную доску.

— А ну-ка, давай переставим партию на большие шахматы, — предложил он.

— Давайте, — согласился Грин.

Теперь они сидели друг против друга и сосредоточенно обдумывали положение.

— Я пошел, — сказал Тарасов.

Мастер оторвался от доски и, подойдя к Тарасову, не задумываясь, сделал ответный ход. Тарасов тут же ответил. Мастер занял ладьей свободную горизонталь.

— Думай, — сказал он Тарасову.

Грин сделал ход. Теперь все бывшие в комнате столпились около его столика. Грин пошевелил плечами.

— Отойдите подальше. Мешаете, — сказал ребятам мастер.

Он снова погрузился в размышления и вдруг посмотрел на Грина.

— А ловко!

Грин улыбнулся.

Ребята зашушукались и стали смотреть на позицию, не понимая, что в ней хитрого. Неожиданно для них мастер пожертвовал ладью за пешку и перешел к Тарасову. Тот опять быстро ответил на ход.

— Да не спешите вы! — нахмурился мастер.

— Хана тебе, Тарас, — сказал Петя. Тарасов растерянно улыбнулся.

— Пожалуй.

Грин ладью брать не стал. Он, к изумлению публики, предложил ответную жертву, и не какой-нибудь ладьи, а взял коня, подставив под удар ферзя.

Мастер развел руками.

— Что поделаешь?

— Эх ты, Гринчик, — сказал укоряюще Шиков. — А ведь мог бы ладью выиграть.

Мастер удивленно посмотрел на него и повернулся к Грину.

— Поздравляю вас, молодой человек. Сдаюсь.

— Как? — ахнул Шикое.

— А вот так, обыграл меня ваш товарищ.

И мастер быстро показал, что бы произошло, если бы он взял ферзя.

— Этюдный конец. Мат в четыре хода. Вы москвич? — спросил он Грина.

— Москвич.

— Дайте мне ваш адрес. А как только вернетесь из лагеря, непременно приходите в шахматный клуб.

— Спасибо, — сказал Грин.

— Это вам спасибо. Очень красивая партия. — Вдруг мастер погрозил пальцем. — А хитрецы вы, ребята. Самого хорошего игрока на Камчатку посадили.

Шиков покраснел.

— Да нет, — сказал он. — Мы сами не знали.

— Ну, ну, — засмеялся мастер и вспомнил о Тарасове.

— Что у нас тут? — спросил он его.

— Да ничего, — сказал тот. — Сдаюсь. А Грина уже терзали болельщики.

— Гринчик, ты чудо! — ахала Лида.

— Кто же мог знать? — твердил Шикоз. Раздвинув ребят, подошел Александр Сергеевич.

— Поздравляю, Грин.

Он пожал ему руку и, выйдя из окружения, позвал Петю.

— Сбегай на кухню. Скажи поварам, чтобы они для победителя приготовили королевский пирог.

* * *

Как только в палатах потушили свет, Грин перебрался в постель к Сашке Шикову.

— Саша, мне надо с тобой поговорить. Только если я скажу что-нибудь… Ну, в общем какую-нибудь чепуху, ты не будешь смеяться?

— А ты не говори чепухи.

— Нет, я хочу сказать об очень важном. Только ты все равно не смейся, ладно?

— Хорошо.

— Вот скажи мне… Ну вот, если тебе нравится человек, а он не знает об этом… Как ему сказать?

— Проще простого.

— Да, но если этот человек — девочка?

— Если девочка? Не знаю, Грин. Я вот тоже никак не скажу.

— И ты с ней давно знаком?

— Давно. Уже три года.

— И никак не скажешь?

— Никак.

— А может, ей записку написать? Ты напиши, а я отнесу.

— Нет, Грин. Я так не хочу.

— Скажи, Саша, а Морозов дружит с Лидой?

— Да.

— А тебе Лида нравится?

Сашка не ответил. Грин поднялся на локтях и посмотрел ему в лицо. Сашка лежал, плотно сжав губы, не сводя глаз с какой-то невидимой Грину точки.

— А, — догадался Грин.

Он осторожно вылез из-под одеяла и ушел к себе. Больше они не разговаривали, но Грин, прислушиваясь к затаенному дыханию Шикова, знал, что тот не спит. Они долго не спали в ту ночь.

Глава девятая

Вечером начальник лагеря предупредил ребят:

— Чтоб завтра ни одного замечания. Набедокурите — отменю банкет. Так и знайте.

Ложась спать, ребята договорились вести себя пай-мальчиками. А утром Грин не явился на линейку. Вспомнили, что на зарядке его тоже не было. Кинулись на дачу: чемодан оказался на месте.

— Плакал ваш банкет, — серьезно сказал начальник лагеря. — Где парень?

Этого никто не знал. Начальник встревожился.

— Искать надо.

— Придет, — уверенно сказал Александр Сергеевич. — Пусть ребята идут завтракать. Я на горки схожу.

Грин явился в столовую, когда мальчишки допивали чай.

— Где был? — поднялся ему навстречу начальник.

Грин улыбнулся.

— Где ты был?! — Голос у начальника сорвался на крик.

Грин испуганно поежился и ткнул в окно.

— Там.

Жест получился забавным, и ребята засмеялись.

— Прекрати комедию, — тихо сказал начальник. — Где там?

— На горках он был, — сказал, входя, Александр Сергеевич.

— В такую рань?

— Но ведь это же Грин, — вставил Морозов.

— Банкет отменяется. — Начальник лагеря пошел из столовой. — Александр Сергеевич, зайдите ко мне.

Ребята остались одни.

— Ну, Грин, если банкет отменят, темную устроим, — сказал Тарасов.

— За такое можно и светлую, — пообещал Шиков. — Зачем тебя на горки носило?

— Он с большого трамплина прыгает, — сказал Петя.

— Ну и как? — заинтересовался Шиков. Грин опустил голову.

— Лыжи сломал. Я и опоздал поэтому.

— Я же говорю, темной не миновать, — повторил Тарасов.

— Ну хватит, — Морозов подошел к вешалке, оделся. — Кто Грина тронет, будет иметь дело со мной. Идемте к начальству.

* * *

Взрослые на банкет не допускались. Распорядителем начальник лагеря назначил Морозова. Тот усадил ребят, сказал пышную речь во славу повара, и пир начался.

Великолепие стола Грина не обрадовало. Он не знал точно, как обращаться с тортами и пирожными, не разбирался в очередности блюд и имел смутное представление о том, что можно резать ножом, а что нельзя.

Морозов отвел ему место между Таней и Лидой. Сидели очень тесно. Боясь коснуться Лидиной ноги, Грин весь вечер держал правую ногу на весу. Ребята приступили к ужину, а Грин, глотая слюнки, мучился над проблемами этикета. Чтобы как-то обезопасить себя, он тихо сказал Лиде:

— Я, наверное, сейчас буду есть страшно некультурно.

Лида с удивлением посмотрела на него и улыбнулась. Грин заметил, что сидящий напротив Флит отложил вилку и уставился ему в рот, ожидая, когда Грин начнет есть некультурно.

Красный от смущения и досады, Грин схватил кусок торта, разломил его руками пополам и в два приема, давясь, как гусак, проглотил обе половинки. Грину даже аплодировали. Больше, однако, он не отважился взять что-либо и сидел, голодный, несчастный, запивая горе чаем.

После ужина ребята собрались в клубе, где устроили танцы и почту. Танцевать Грин не умел и написал только одно письмо. Он сунул его почтальону и тут же ушел на улицу. Было темно. Свет из окон длинными уродливыми косяками падал на чистый снег, продирался сквозь гребенку забора и полосатый, как тигр, крадучись, уползал в лес.

Ступая по самой кромке оконного отсветь, Грин пошел на поляну, где в первый день лагерной жизни играл в следопыта. Посреди поляны малыши построили снежную крепость. Грин стал ходить вокруг нее, обивая выступы. Вдруг ему почудились шаги. Грин отбежал к елям и спрятался в тень.

На поляну вышла девочка.

— Лида? — позвал Грин.

— Саша?

У Грина болезненно сжалось сердце. Он вышел на свет.

— Это я, — сказал он.

Лида близоруко сощурила глаза.

— Ах, это ты, Грин! — В ее голосе прозвенело раздражение. — Какую глупую записку ты написал!

— Лида, — сказал Грин. — Я хочу тебе сказать… Мы ведь завтра уезжаем. Лида, я не Грин. Меня зовут Сережей.

— Сережей?

— Да, Сережей. — Грин посмотрел ей прямо в глаза. — Это гадко лгать, правда?

Конечно, но ты напрасно сказал мне свое имя. Грин — это романтично! А Сережа?.. — Лида пожала плечами.

Грин вспыхнул.

— Эх, ты! А я думал, что ты хорошая! А ты красивая но злая. Даже Сашка боится тебя.

— Шиков?

— А кто же еще! Он целых три года не может сказать, что хочет дружить с тобой.

— Гринчик, какой ты еще маленький! Но ты скажи своему Сашке, что он дурак.

— Почему?

— Почему, почему!..

— Постой! — догадался Грин. — А как же Морозов?

— Ну что вы пристали ко мне с Морозовым? Я с ним дружу, но это совсем другое. Гринчик, милый, ты не обижайся. Ведь мы с тобой друзья, правда?

Лида нетерпеливо поправила шапочку.

— Ну, я пойду, Сережа. Там танцуют.

— Иди. Лида медлила.

— Дай мне твой телефон, — сказала она наконец.

— У нас нет телефона.

Тогда адрес.

— Пожалуйста. Дмитровская, пятнадцать, тридцать три.

— Дмитровская, пятнадцать, тридцать три, — быстро повторила Лида, и Грин понял, что адрес она спросила из вежливости, что через минуту она забудет его.

Последнее

В палате было пусто. В углу стояли сложенные раскладушки, чемоданы, на двери висело осиротевшее расписание дежурных. В палату заглянул Александр Сергеевич.

— Грин, чьи у тебя лыжи?

— Петины.

— Сдавай скорее! Звонили из города: машины в пути.

— Я сейчас! — Грин торопливо, через ряд, шнуровал лыжный ботинок.

На горках никого не было. Грин стоял над трамплином и раскатывал лыжи. Сколько раз он падал здесь? Грину было досадно, что его никто не видит сейчас. Вдруг из-за холма, шлепая короткими лыжами, выполз карапуз. Грин обрадовался. Пусть посмотрит хоть этот лопоухий. Но лопоухий, увидав незнакомца, повернул назад.

— Не везет, — усмехнулся Грин.

Он отставил палки и шагнул вперед.

Короткий посвист ветра, прыжок — и неуловимое мгновение полета.

— Вот как надо! — подмигнул Грин сам себе. Он забрался на гору. Победу нужно было закрепить. И вдруг ему сделалось страшно. А что, если он упадет и все повторится? Падения, бесконечные падения. Чем больше он думал, тем сильнее был страх, и он уже не мог не повторить прыжка.

— Ай да мы! — засмеялся он радостно, когда лыжи после короткого полета унесли его к рыжей незамерзшей речушке.

* * *

В лагере волновались.

Машины ревели моторами. Ребята нетерпеливо льнули к окнам, а Грин все еще не появлялся.

— Так где же он? — возмущался Александр Сергеевич.

— Придется искать. — Начальник был зловеще спокоен.

— Идет! — крикнул вдруг Шиков.

Грин выскочил из леса и бежал к дачке.

— Грин! Сюда! Твои вещи в автобусе! — замахал руками Александр Сергеевич.

Грин подбежал.

— Простите… я сейчас. — Он сбросил лыжи, сел на снег и стал расшнуровывать ботинки. Ему подали другие.

— Где ты был? — спросил Александр Сергеевич.

— Неважно, — махнул рукой начальник. — Наконец-то всему этому конец.

— Я прыгал с трамплина, — сказал Грин. — И знаете, я не упал. Два раза прыгнул и не упал.

— Поехали, поехали! — торопил шофер.

— А лыжи куда? — спросил Грин.

— Лыжи возьмут. Садись.

Грин вошел в автобус. За ним, уже на ходу, прыгнул Александр Сергеевич, и дверь плавно закрылась.

— А все-таки я его одолел, — сказал Грин Пете.

— Что ты там еще одолел? — спросил Шиков.

— Трамплин, Саша. Самый большой трамплин.

Грин привстал и долго смотрел в заднее окно на убегающую дорогу. Лагерь становился все меньше и меньше, и все события, происшедшие в нем, трогательными и смешными. Это всегда так: издали прошлое кажется хорошим и легким.

— Прощай, капитан Грин, — Сережа незаметно кивнул высокой щетине елок, и глаза у него стали грустными.

БЕССМЕРТЬЕ

Все становятся на цыпочки,
задирают подбородки,
смотрят, где оно — бессмертье?
А забор высок и колок.
Прыгать прыгают, да около.
Только дети всех столетий
в сад меж прутьями пролазят
и с бессмертьем,
да, с бессмертьем
в догонялки и скакалки
без смущения играют!

РЕСПУБЛИКА ДЕТЕЙ

I
Вступление

Сколько лет терпели этот дом взрослые — неизвестно; ребята ненавидели его всю жизнь.

Взрослые каждое лето подновляли его: меняли сгнившие бревна, налаживали водосточные трубы, перекладывали печи. Ребята вредили дому: рисовали на нем страшные рожи, дразнили его обитателей, кирпичами в него кидали…

Дом был длинный, узкий. В черном коридорчике, возле бесконечных дверей, чадили керогазы. Опутанный бельевыми веревками, дом косо выпирал из-за помоек, и от него на всю улицу несло отвратительным смрадом и кислятиной.

Улицу, на которой стоял дом, чужаки прозвали Поганкой, и поганятам, даже в жестоких схватках, не удалось отстоять ее официального названия.

Звалась она улицей Василисы Прекрасной.

И вот дом опустел. Жильцы получили квартиры и разъехались.

Дом ожидал последнего часа…

II
Главная часть
1. КАК ОНИ ПОЗНАКОМИЛИСЬ
а) Роман

Он лежал на полу и всхлипывал. Ленька спросил его:

— Ты что тут делаешь?

— Плачу.

— Поищи другое место.

Мальчишка посмотрел на Леньку красными глазами.

— Где хочу, там и плачу.

— Может, дать ему? — спросил Ленька у Варежки. Варежка засуетился.

— Не трожь его, Леня. Его и так, наверное, наши тронули. А слушай, как тебя зовут?

— Роман.

— Ты с какой улицы?

— С Казаковской.

— Я говорю — наши!

Мальчишка сел, вытер руками мокрые щеки.

— Двойку сцапал? — спросил Ленька.

— У меня по всем предметам двойки. Варежка ужаснулся.

— Сразу по всем предметам!

— Пока нет. А будут по всем.

— Здорово придумал! Бежать, что ли, собрался? Путешественником хочешь стать?

— Я ничего не хочу. Не успею.

— Ты, может, заболел тяжело? — спросил пугливо Варежка.

Роман усмехнулся.

— Заболел… А что, если завтра Америка начнет войну?

— Ну и что? — сказал Ленька. — Дадим отпор.

— Отпор! Это атомная война. Зачем же мне тогда знать, что Юлий Цезарь перешел Рубикон?

Роман стал похож на взъерошенного злого зверька.

— Ты трус, — сказал Варежка. — Ты боишься.

— Боюсь. Ведь мы ничего не успеем. Зачем учиться, когда ничего не успеешь?

— А если войны не будет? Ленька сказал:

— Он ляжет в постельку и будет ждать бомбу.

— Ты трус, — сказал Варежка. — Так живут трусы. Если бы люди были такими, как ты, они бы и теперь ходи ли в шкурах.

Ленька сел на старую подшивку газет.

— А вообще-то, — сказал он, — надо всех дипломатов затащить в такой дом, чтоб ни окон, ни дверей, и пусть ругаются.

— А если бы так? Если бы сказали: «Умри — и войны не будет»? Никогда. Никогда, но ты должен умереть! — Варежка смотрел на ребят испуганными глазами. — Вы согласились бы?

— Согласился! — сказал Ленька.

— Я тоже, — сказал Роман.

А Варежка вдруг понял, что он бы не умер, что это страшно — умереть, чтобы тебя больше не было. И он промолчал.

— Ты приходи к нам, — сказал он Роману. — Мы здесь от взрослых прячемся. Ленька хохотнул.

— Ты знаешь, почему Варежка здесь? У него тетка —. баба-яга.

— А ты от кого прячешься? — спросил Роман.

— Меня отец за арифметику дерет. У меня задачки с ответом не сходятся.

б) Пирог из времени

В доме было много комнат, и они выбрали самую лучшую, угловую. В комнате было три окна и прекрасные серебряные обои. Видно, хозяева сделали ремонт, а тут как раз подоспела новая квартира. В свое тайное жилище ребята принесли кипу старых газет, которые заменяли им стулья.

Ленька с Варежкой прослушивали стены.

— Не колоти так! Потихоньку надо.

— А ну тебя, — сказал Ленька. — Стены как стены. Какие здесь тайники!

— В старых домах всегда есть тайники. Помнишь, у водокачки перестраивали? Там целый миллиард керенок нашли.

— Тот был совсем старый.

— Смотри же! Варежка сорвал кусок обоев.

— Ну и где тайник?

Варежка сел на пол и сквозь стекляшку от очков стал изучать обои.

— Эти стены сначала газетами оклеивали. Видишь?

Снимок даже. Машины какие-то.

Ленька подсел к Варежке, сковырнул ногтем почерневший клей.

…фейны… Что за «фейны»?

— Трофейные! — закричал Варежка. — Во время войны газета выходила.

Они разглядывали снимок.

Стояли в ряд машины, лежало оружие.

— Немецкие, — сказал Ленька.

Потом они слюнявили пальцы и терли слои обоев. Из-под газеты сначала глянул голубой глазок оберточной бумаги. Потом опять была газета. Они разобрали слова: «благополучно прибыл в порт». Потом шел листок из учебника немецкого языка, потом желтые обои и, наконец, последний слой — обои серебряные.

Варежка сказал:

— Найти бы такой дом, которому лет двести-триста. Там, может, газеты Петра Первого нашлись бы.

— Зачем они тебе?

— Интересно. Пирог из времени.

— Ерунда, — сказал Ленька. — Когда новые обои клеят, старые сдирают. Здесь лентяи жили.

— Сундук бы открыть, — сказал Варежка.

— А если за ним приедут?..

В раму ударился камень. Вздрогнули.

— Эй! Вы дома?

— Он с ума сошел! — Ленька высунулся в окошко и погрозил Роману кулаком.

— Здесь что? Громко разговаривать нельзя? — спросил Роман.

— Если хочешь по шее заработать, кричи! Варежка объяснил:

— Взрослые не разрешают сюда ходить.

— Почему?

— Домишко может завалиться.

— Сами жили — не боялись, а другим — нельзя.

— В этом доме не разрешали плясать. Даже на праздниках, — сказал Ленька.

Роман подергал себя за ухо.

— Вы знаете, парни, я не один пришел.

— С кем?

— С девчонкой одной.

— Додуматься! — Ленька пнул ногой подшивку. — еперь сюда все набегут.

— У них дома трудно, — сказал Роман. — Вы не бойтесь, она не выдаст.

— Не пустим! — отрезал Ленька.

— Тогда я тоже уйду.

— Уходи. Нужен ты нам.

— Постойте, — сказал Варежка. — Ленька, а может, пустим? Она же все равно знает.

Ленька отвернулся к стене.

— Зови! — сказал Варежка. — Зря, конечно…

в) Девчонка

Она была в зеленой кожаной куртке, и глаза у нее были зеленые. Как трава под заборами весной.

— Здравствуйте, мальчики!

Она сказала очень вежливо, и Леньке стало неловко, что он скорчил ей мерзкую рожу.

— Меня Василисой зовут, — объявила девочка.

— Чудно, — сказал Варежка. — Наша улица тоже Василиса. Василиса Прекрасная.

— Как у вас грязно, — сказала девочка. Варежка вспыхнул.

— Так мы же здесь просто так.

— Вы знаете, парни, что я придумал, — сказал Роман. — Давайте жить, как живут в настоящих домах. Чтоб и стол у нас был, и книги, и еда.

Василиса улыбнулась.

— Настоящий дом? Это хорошо.

— Здесь и уроки можно готовить, — сказал Варежка. — Леньке надо помочь. У него с арифметикой швах.

— Поможем!

— Конечно! Это здорово!

Они очень радовались выдумке.

2. Билет в кино
а) Рубль

Когда мужчина влюбляется, он приглашает любимую в кино.

Варежка сбросил одеяло и встал.

Одеваясь, вспомнил, что влюбленный мужчина должен покупать мороженое и фруктовую воду.

У него было восемнадцать копеек. Чтобы купить два билета на детский сеанс, нужно двадцать копеек. Два мороженых по пятнадцати — это тридцать копеек и бутылка водь? — еще двадцать. Всего нужно семьдесят копеек. Почти целый рубль.

Спрашивать у тетки нельзя. Она вчера дала ему сорок копеек. Попросить взаймы у Романа или Леньки? Станут спрашивать — зачем?

Варежка прошел в большую комнату. Тетки не было. Он открыл шкаф. Сумочка с деньгами лежала на месте.

Варежка потрогал медную застежку и задвинул ящик. Если бы тетка дала ему рубль, он вернул бы за него десять. Конечно, не сейчас, а когда вырастет. Варежка пошел умываться. Он лил на лицо воду, тер щеткой зубы и думал о Василисе.

С Василисой, наверное, Роман дружит. Может, он даже и в кино с ней ходил. Ленька тоже ходил с одной девчонкой.

Варежка повесил полотенце и пошел в большую комнату. Открыл шкаф, открыл сумочку, взял рубль, оглянулся: в дверях стояла тетка, Александра Александровна.

— Я как раз собиралась просить тебя, — сказала, наконец, тетка, — чтобы ты купил один лимон.

— Хорошо.

— Остальные деньги, Коля, возьми себе. Сейчас идет очень красивый фильм. Ты его должен обязательно посмотреть.

Бабы-яги видят мальчишек насквозь.

б) Чей билет?

В старом доме было шумно. Из всех комнат в штаб-вартиру тащили брошенную мебель. Варежка побежал следом за Василисой. Они вошли в комнату, где стоял сундук.

— Когда же мы его откроем? — спросила Василиса.

— Завтра. Если за ним сегодня не приедут, завтра откроем.

Одну руку с билетом наготове Варежка держал в кармане. Надо было скорее что-нибудь сказать, но Варежка молчал. Он покрутился возле окошка, оставил на подоконнике билет и позвал Василису.

— Сейчас, — сказала она. — Я нашла фитиль для керогаза.

И тут в комнату заглянул Роман.

— Пошли, стол поставим.

Он подошел к Варежке.

— Ха! Билет. — Роман нахмурился. — Новый. Кто-то здесь был сегодня.

Из-за голландки вышла Василиса, взяла у Романа билет.

— На три часа. Еще не пропал.

Надо Леньке сказать. Варежка изо всех сил хохотнул.

— Шерлоки! Это я на улице нашел.

— А ты что, не хочешь идти на «Мушкетеров»?

— Н-нет…

— А я пойду.

— Иди, — сказал Варежка.

Все пропало. В кармане лежал другой билет, но ведь вместе с Романом теперь не сядешь.

— Вид у тебя какой-то, — сказала Василиса. Варежка потрогал лоб.

— Пройдет. Голова у меня болит.

в) Сестра Василисы

Варежка шел за Василисой по пятам. Она его не замечала, и ему было весело. Он бросил ей в спину желудь, она не почувствовала, не обернулась.

Варежке показалось, что чем дальше уходила она от улицы Поганят, тем становилась все меньше. И косички торчали неуверенно, и прямая спина была узкой, и ноги стали еще длиннее.

Василиса зашла в детский сад. Варежка спрятался за углом и ждал. Мимо проходили бабушки с внучатами, молодые парни с серьезными карапузами на руках, женщины, мужчины… Наконец показалась Василиса с девочкой, точь-в-точь как она сама, только маленькой.

Варежка услышал:

— Если они будут ругаться, ты не плачь. Не будешь?

— Не буду.

— Ты вчера тоже говорила, что не будешь, а сама ревела.

— Вчера ревела, — сказала маленькая Василиса.

г) Дом Василисы

Василиса жила на первом этаже. Когда она вошла в дом, Варежка долго сидел у забора. Наступили сумерки. Надо было идти домой, но ему хотелось заглянуть в окно к Василисе. Варежка забрался на выступ фундамента и прильнул к стеклу.

За столом сидел мужчина. Он сразу не понравился Варежке. Мужчина лениво протягивал руку вперед и опять подносил ко лбу. Варежка сдвинулся вбок и увидел женщину. Она стояла у стены, маленькая, худая, и обнимала девочек. Все они были Василисы — побольше и поменьше. А мужчина все говорил и медленно простирал к ним руку и опять убирал ко лбу.

Варежка уже не видел лиц. Только шесть одинаковых глаз видел он.

Мужчина вдруг встал и ударил кулаком по столу.

Шестеро глаз смотрели на него не мигая.

Мужчина поворотился к окну и увидел Варежку.

Он сдвинул брови, шагнул к окошку. Он, наверное, мог пройти сквозь стену. Варежка отпрянул и упал.

— Что ж ты, бесстыдник, в окна подглядываешь! — Над ним стояла старушка.

Варежка вскочил и побежал. Он остановился возле школы. Зашел во двор. Вся дорожка была усыпана опавшими листьями молодых кленов. Листья пахли сухим теплом. Варежка сел на них, потом лег.

Днем здесь ходят люди, и первоклассники, и десятиклассники. Василиса и он тоже. Днем люди как люди, а вот ночью…

Вспомнил лицо мужчины. Один мучит троих. Варежку тоже все мучают. Если бы не Ленька, его колотили бы каждый день. А ведь Василиса добрая, и сам он, Варежка, добрый. За доброту его и прозвали Варежкой. Зачем обижают добрых? Хотят, чтоб они стали злыми? А вот и не выйдет!

— А вот и не выйдет! — сказал Варежка громко.

— А вот и не выйдет, — сказал Варежка.

Он повторял это много раз и забыл, что же должно не выйти. Но сразу вспомнил и опять сказал:

— А вот и не выйдет!

3. Лангор
а) Эремурус

Лангор умер. Он жил в старом доме и умер вместе с ним. Он был удивительный человек, а поганята не догадывались об этом. Они уважали героев и других славных людей: футболистов, сыщиков, капитанов. Лангор был просто старик. Лангор был старик, а поганята были его лучшими друзьями. Они и сами не знали об этом, но это так и есть — они были его лучшими друзьями. Он рассказывал всегда одно: про страну Лангорию.

Есть море, на море — остров. На острове все чудеса мира. Снежные горы и степь, саванна и сосновый бор, джунгли, пустыня, пальмы и березы. В реках крокодилы и пескари. В лесах обезьяны и соболи, тигры и вымершие везде мастодонты.

Когда Лангор рассказывал, ему смотрели в лицо. Ему это нравилось.

Он расхваливал свой остров, а Ленька тем временем стягивал с его ноги галошу. Галошей играли в футбол.

Лангор сидел молча, опустив голову, потом поднимал на обидчиков глаза, и те, дождавшись этого, кричали: «Опять вы мучаете бедного старика!»

Лангор жил у дочери за голландкой. Вечерами он лежал на своем сундуке и боялся повернуться. Дочь о нем забывала, а поганята нет. Они подвешивали картошку над его окном и стучали, пока он не выходил на улицу. Тогда мальчишки кричали:

— Опять вы мучаете бедного старика! Он стоял возле крыльца и молчал. Пригнувшись, выскальзывала на улицу дочь, кралась к помойкам, за которыми прятались мальчишки. Ее встречали гнилыми помидорами и смехом. Она возвращалась к дому и шипела Лангору в лицо:

— Господи, за что мне такая мука!

Но были и другие вечера.

Бесшабашная улица Поганят вдруг становилась задумчивой. Она, как по сговору, собиралась на крыльце Лангорова дома и слушала. В эти вечера молено было говорить о самом запретном, даже о цветах, о которых говорят только девчонки.

Лангор рассказывал о необыкновенной бабочке — эремурус. И если он начинал говорить о другом, его просили рассказать о бабочке. Это была и вправду хорошая история.

Один ученый объездил весь мир, но так и не нашел самую прекрасную в мире бабочку — эремурус. И вот ученый добрался до Полинезии. Долго бродил по лесам и однажды увидел то, чему посвятил жизнь. Легенда не лгала. Крылья бабочки эремурус играли всеми цветами, которые есть на земле, и теми, которых на земле нет. Ученый бросился в погоню и уже догнал бабочку, но вдруг земля разверзлась. Ученый следил за бабочкой, а трясина затягивала его. Она затянула его по грудь, и бабочка, словно в насмешку, села ученому на темя. Осторожно, чтобы не спугнуть эремурус, ученый дотянулся до сачка и накрыл им голову. Бабочка попалась. И только тут ученый вспомнил о том, что и сам он попался.

— Ну, а дальше не рассказывай! — просил всегда Ленька. — Теперь ты начнешь хвастать, что эта бабочка лежит в твоем сундуке золотистого дерева.

— Так оно и есть! — говорил Лангор. — Я вам покажу. Выберем вечерок, когда дочери не будет дома, и я вам покажу. И бабочку и другие удивительные вещи.

б) Сундук Лангора

Сундук Лангора и вправду был из золотого дерева. Даже в темном углу, за голландкой, крышка светилась желтым.

Варежка погладил крышку ладонью.

— Ишь, как вылежал ее Лангор. Зеркало!

— Лесом пахнет, — сказал Ленька. — Чуешь? Василиса потянула ноздрями воздух.

— Сосной.

— Может, сундук все-таки забыли? — сказал Варежка. — Замок все-таки…

— Ха! Замок! — крикнул Роман, ощупав его руками. — Пробой с корнями выдран.

— Дочь, наверное, шарила, — сказал Варежка. — Лангор перед самым выселением умер.

— Тащи сундук на свет! — приказал Ленька.

Крышку поднял Роман. Он поднимал ее медленно, и все, сбившись в кучу, ждали.

Крышка стукнула. Ребята поднялись на цыпочки. Они увидели зеленое, оранжевое, красное. Роман поднял руки.

— Тише!

Но они окружили сундук, и сияние угасло. В сундуке лежали птичьи перья. Больше всего синих, как шелк, как обожженная огнем сталь.

— Перья зимородка! — сказал Роман зачарованно.

— Зимородка, — повторила Василиса.

— Эта птица может отводить молнии. Если взять ее на корабль, то в море она утихомиривает ветры. А тот, кто носит ее при себе, становится красивым. Ребята, а ведь это хвост японского петуха! — закричал Роман, вытягивая бесконечную ленту атласных перьев.

Тогда каждый взял из сундука перья, какие кому по душе. Роман сиял.

— У тебя перо попугая, — сказал он Варежке. — У Леньки — сойки. Василиса, а ведь у тебя крыло обыкновенной вороны.

— Откуда ты столько птиц знаешь? — спросил Ленька.

— У него мама — орнитолог. Она изучает птиц, — сказала Василиса. — У них во всех комнатах чучела.

Только теперь они по-настоящему осмотрели сундук. Копался в нем кто-то очень торопливо. Перья были вытряхнуты из драного бурдюка. Под перьями лежал железнодорожный китель с обгорелой полой, без пуговиц.

— Дочь, — сказал Ленька. — С пуговицами не рассталась.

В китель был завернут кусок обгорелого полотенца с красным петухом, вышитым крестиком.

Роман вынул из сундука легкую тарелку, покрытую фосфором. Тарелку держали на солнце, и все вместе бегали за голландку, светили друг другу в лицо.

— Ручная луна, — сказал Варежка.

В сундуке нашли черный корень, похожий на скачущего оленя. Старинные монеты с квадратными дырочками посредине. Скорлупу кокосового ореха, выползень змеи и медвежью лапу с когтями.

— Он был железнодорожником, — сказала Василиса. — Всюду ездил.

— Ха! — крикнул Роман. — Он был матросом. Смотрите!

Роман развернул тельняшку.

— Мальчишки, марки! — Василиса держала бумажный пакетик.

Марок было десять.

Гондурас, Панама, Гренландия, Филиппины, Таиланд, Чили, Берег Слоновой Кости, Монако, Индонезия и еще одна длинная, без надписей.

На марке был вечер. Было спокойное далекое море. Берег и костер. Рядом с пальмой, резные листья которой четко темнели среди неба, береза. В море вливалась тусклая река, и возле нее стоял дом, рубленый, пятистенный, с высокой трубой и высоким крыльцом.

— Лангория! — сказал Варежка. — Это Лангория!

— Неужели она взаправду? — спросил Ленька. — Где же она? Когда Лангор говорил про нее, я все карты облазил.

— Такой страны нет, — сказал Роман авторитетно.

Василиса заволновалась.

— Но, может быть, она очень маленькая. Может быть, она меньше нашего города или даже нашей улицы. Ведь бывают такие острова?

— Бывают, — сказал Варежка. — И, наверное, такая страна все-таки есть. Ведь о чем бы ни рассказывал Лангор, все мы находим в сундуке.

— А где бабочка эремурус? — спросил Роман.

Ему не ответили. Варежка искал это слово в словарях и нашел: эремурус — цветок высотой в три метра, лепестки розовые.

Они уверяли друг друга, что есть на белом свете остров Лангория, а про себя знали — марка нарисована от руки.

4. В школе

Сегодня дежурил Красиков, и Варежка по дороге в школу останавливался возле каждого дома и считал окна. Ему хотелось прийти за одну минуту до звонка, чтобы Красиков не успел командовать.

Все окна пересчитал Варежка, шел как черепаха и пришел первым. Открыл дверь класса, увидел, что никого нет, и обрадовался. Варежка прошел по рядам и дотронулся ладонью до каждой парты, поздоровался. На доске, в нижнем левом углу, написал букву «К» — Коля, а в правом углу написал букву «В» — Василиса. Буклл были как точки, никто про них не догадается.

Когда появился Красиков, Варежка сидел за партой и разглядывал географический атлас. В Тихом океане он нашел едва приметное пятнышко, и ему, конечно, показалось, что это Лангория. Теперь, когда пришел Красиков, Варежка упорно смотрел на карту только потому, что боялся встретить насмешливые глаза своего главного мучителя. Но Красиков и без этого скомандовал:

— Варежка, принеси из учительской карту! Только быстро.

Варежка встал и пошел в учительскую. Сколько раз он себе говорил, что это позор — быть на побегушках, — и всегда все исполнял.

В учительской Варежка медлит. Он разворачивает одну карту за другой, будто не может отыскать нужную. Нужная карта стоит возле шкафа, на самом виду. С оборотной стороны она голубая. У всех карт оборотная сторона белая, а у этой — голубая. Варежка тянет время.

— Тихомиров! — говорит учительница географии. — Наша карта возле шкафа, голубая.

Варежка багровеет от смущения.

— Спасибо!

Берет карту, выходит в коридор и бежит: если Красиков увидит его, подумает, что Варежка и вправду торопился выполнить приказ. Не успел Варежка карту повесить, Красиков тут как тут.

— Поди тряпку намочи.

Варежка и сам не понял, как вышло: ослушался Красикова, который может отлупить любого мальчишку.

Сел Варежка за парту и атлас листает. Красиков подошел.

— Тряпку намочи, говорю!

Варежка не слышит.

Красиков схватил его за плечи, попробовал поднять. И тут в класс вошла учительница.

— Красиков, почему не на месте?

— А чего он тряпку не намочил?.'— Разве дежурит Тихомиров?

— Я дежурю.

— Отправляйтесь из класса и сделайте, что положено дежурному. А вы, Тихомиров, должны помнить: географы были мужественные люди.

— Я хочу быть историком, — сказал Варежка.

— Тогда тем более.

— Я знаю! Я постараюсь.

5. Клятва

Они лежали на подшивках газет и смотрели в потолок. Варежка сказал:

— А что, если бы так было: двинул человек ногой, и какая-то машина что-нибудь сделала. Подумал — придумал полезное. Лег спать, повернулся на бок: машина щелк — готово.

— Чудак, — сказал Роман, — как человека ни заставляй работать, а больше четырех-пяти киловатт из него не выжмешь. Это наука подсчитала.

Ленька был не согласен.

— Ерунда! Человек может и пятьсот киловатт наработать. Лев Толстой сколько книжек написал? Сто. Айвазовский сколько картин нарисовал? Четыре тысячи. Главное, чтоб работать хотелось. Дом пионеров, помнишь, строили? За три года два этажа. А потом дали нагоняй — в два месяца закончили.

Пришла Василиса. Поздоровались. Тихо села на шаткую скамейку.

— Сколько за всю жизнь человек может сделать полезных дел? — спросил у нее Роман.

— Не знаю. Много.

Василиса долго набирала грудью воздух.

— А ты согласна, что каждое движение человека должно быть полезным? — спросил Варежка.

— Согласна.

Ленька вскочил.

— Неужели ты согласна, чтобы человек стал, как грузовик?

— Кто как грузовик?

— Че-ло-век! — сердился Ленька.

— Подождите, ребята. — Роман подошел к Василисе, тронул ее за плечо. — Что-нибудь нехорошо? Дома что-нибудь?

— Они собираются нас делить. Я — к маме, Катька — к нему.

— Насовсем?

Глаза у Василисы были как сливы. Притуманенные.

В них ничего нельзя было увидеть. Варежка вспомнил ее отца со сдвинутыми бровями, идущего к стенке, словно он мог пройти ее и схватить дерзкого мальчишку.

— Они говорят, что мы с Катькой будем ходить друг к другу в гости, — сказала Василиса. — А мы с Катькой убежим. Мы будем жить одни. Думаешь, не проживем? В детский дом убежим. И будем вместе. Ведь она совсем маленькая.

— У нее отец расходится? — спросил у Романа Ленька.

Роман не ответил.

— Ты не горюй. Не очень горюй, — сказал он Василисе. — Может, они раздумают.

— Не раздумают. Они сегодня заявления написали.

Неожиданно Роман всхлипнул.

— И ничего им не сделаешь. Как нас, так в угол. А вот они что хотят, то и делают.

— А вы с Катькой так и скажите, что уйдете в детский дом, — предложил Ленька.

— Я говорила.

— И что?

— Мама обняла нас и плакала.

Варежка, худущий, как чучело, стоял бледный и дрожащими губами собирал слова.

— Не так… У меня тоже. Я, как Василиса…

— Не трясись, — сказал Ленька.

— Не могу я, Ленька, не трястись. Ты-то помнишь!

— А ты не растюривайся. Посмотри на Василису, она же не трясется.

Варежка не слушал. Он подошел к двери и, вытянув руку вверх, сказал:

— Я клянусь вам, что никогда не буду большим. Как все они.

Роман встал.

— И я клянусь, Варежка.

— И я, — сказал Ленька.

Василиса посмотрела на них и засмеялась. — . Как же это вы не будете большими?

— Не будем! — крикнул Варежка. — Пусть у меня борода вырастет до самых колен, я не буду таким, как они. И ты поклянись.

Она сказала:

— Клянусь.

И заплакала.

6. Всемирная республика
а) Еще один разговор

Василиса ушла, а мальчишки не расходились. Настроение было невеселое.

— Надо помешать им ссориться, — сказал Роман.

— Как ты им помешаешь?

— Установим дежурство. Начнут ругаться, забарабаним в окно — бежать.

— Точно! — обрадовался Ленька. — Они к окну — никого. Станут думать, кто стучал, а ругаться уже некогда.

— А я вот что придумал, — сказал Варежка. — Надо создать Всемирную республику детей.

Роман подмигнул Леньке.

— Так уж прямо и Всемирную?

— Всемирную!

— Ох, и чудак ты, Варежка! — сказал Ленька. — Все выдумываешь чего-то.

— Ну и выдумываю!

— Выдумывай, тебе не запрещают.

— Ну и выдумываю!

— Хватит спорить, — сказал Роман. — Давайте дежурство распределим. Тащите.

В кулаке у него были зажаты три спички.

— Самая короткая — первый, чуть побольше — второй, целая — третий.

Ленька вытянул целую, Варежка среднюю, самая короткая осталась у Романа.

— Ну что же, — сказал он, — сегодня буду дежурить я.

б) Про кошку

Варежка с Ленькой пошли посмотреть афиши. Афиши висели за Большим мостом. Ребята перешли мост и постояли у насыпи. Внизу, от самой насыпи и до горизонта, легкая как пух вспаханная земля, совхозный огород.

Варежка испугался. Только что придумали и сразу дежурить. Сегодня Роману, а завтра ему, Варежке.

Варежка сказал:

— Когда я прохожу мимо, мне хочется спрыгнуть вниз.

— И мне.

— Тут высоко. Метров пять.

— Меньше. Это только так кажется, что высоко. Прыгнем?

— Зачем?

В обоих кинотеатрах фильмы шли старые. Ребята поплелись домой.

— Смотри! — сказал Варежка.

Возле забора стояло пятеро мальчишек. Один держал кошку, другой завязывал на веревке петлю.

— Живодеры! Повесить хотят.

Все случилось так быстро, что Варежка в первую минуту остался на месте.

Ленька подскочил к парням.

— Брось кошку!

Мальчишка, который мастерил петлю, обернулся, посмотрел почему-то на Варежку и засмеялся, показывая желтые зубы.

Леньку толкнули, и он ударил того, кто держал кошку.

Кошка прыснула через дорогу.

Трое мальчишек повисли на Леньке, а двое повернулись к Варежке. Он попятился и побежал. Сначала за угол, потом нырнул в парадное и спрятался под лестницей.

Он шумно дышал и не мог разобрать, гонятся за ним или нет.

И вдруг он понял, что совершил подлость: бросил друга одного. Может быть, Ленька теперь лежит избитый, а ему, Варежке, ничего не сделалось, посиживает в темном уголке — и ничего.

Осторожно, все еще боясь засады, он выглянул на улицу и — отпрянул. По улице шел Ленька. Он зажимал рукой рот, и пальцы у него были в крови. Новенькая желтая рубашка вылезла из штанов и была разорвана. Варежка пробрался в свой темный угол под лестницей и сидел затаясь.

По коридору проходили взрослые люди, пробегали девчонки и мальчишки. Они проходили рядом, и Варежка боялся, что его увидят и ему нечего будет сказать, почему он здесь сидит. Очень напугал его один карапуз. Бабушка волочила мальчишку за руку, а он таращил глазенки в самый темный угол под лестницей и показывал на Варежку пальцем.

Наконец коридор наполнился темнотой. Варежка побежал домой, но у насыпи остановился. Вспаханная земля была черной и глубокой. На мосту — никого, но вот показалась одинокая фигура. Варежка обрадовался. Если сломается нога, человек услышит крик и спасет.

Прыгнул.

Холодный воздух. Толчок. Боль в плечах, и все в порядке! Все в порядке, а Леньку-то избили.

в.) Как дежурит Роман

Вечером Роман сказал матери:

— Мама, я хочу сегодня ночью наблюдать звезды. Разреши мне, пожалуйста.

— На всю ночь у тебя терпения не хватит, — сказал отец..

— Хватит. Мам, ты не беспокойся, я оденусь потеплее.

Мать посмотрела на отца.

— Ты ему бутербродов дай, чтоб веселей было, — сказал тот.

Роман взял бутерброды, звездную карту и отправился на пост. Заглядывать в окна было неприлично. Роман отошел в тень забора и сел на кучу листьев. На небе были все созвездия, которым полагалось быть в сентябре. Ящерица, Дельфин, Орел, Стрела, Лебедь, Пегас, Щит… Роман светил фонариком на звездную карту, находил на ней созвездие и потом искал его на небе.

В квартире Василисы было спокойно, и скоро огонь погас.

Роман постоял напоследок возле окна и ушел домой спать.

г) Как дежурит Варежка

Целый день Варежка не выходил из дому, даже в школу не пошел. Боялся Леньку встретить. Ленька не станет его упрекать, но самому было стыдно.

7. Что же нам делать?
а) Варежка и тетушка

Три дня Александра Александровна не пускала Варежку на улицу, и он размышлял.

Несправедливость искореняют мечом. Василисиного отца надо подкараулить и, выхватив пистолет, приказать: «Мы запрещаем обижать дочерей. Это наше последнее слово!» И жалкий трус станет белым как полотно. Но вот что тревожит Варежку. Мелкие люди мстительны, и мелкий человек, он будет мелко мстить.

Наступил вечер. Варежка ходил от окна к окну, садился в кресло, брал с полки книги, перелистывал. Пора было отправляться на дежурство, а он не знал, как вырваться из дома. Тетка позвала ужинать. Он ел неохотно, но вдруг тетушка сказала:

— Мне говорили, что новый итальянский фильм чудо как хорош. Тебе придется вечерять одному.

Варежка даже зарумянился от радости. Откуда только аппетит взялся! Он съел весь картофель, выпил чашку чаю с бутербродом и потом еще две чашки.

Тетушка ходила по комнатам, одевалась, причесывалась, и, к ее удивлению, Коля был расторопен. Он принес туфли, разыскал очки, первым подскочил к двери и распахнул ее перед тетушкой.

Дверь захлопнулась. Варежка — к окну. Вот Александра Александровна появилась на тротуаре, перешла улицу, идет по скверу. Можно действовать.

Поверх рубашки надел теплую фуфайку. Разобрал постель, сунул под одеяло пальто. Если особенно не приглядываться, похоже, что человек спит.

У дома Василисы Варежка встретил Леньку.

— Я думал, ты не придешь.

— Я пришел, — сказал Варежка.

— Они ужинают. Я смотрел. Ужинают и молчат.

— Ленька, я плохой человек. Если тебе хочется меня ударить, ты ударь.

— Брось ты, — сказал Ленька, — правильно, что не полез. А то бы и мне и тебе досталось.

— Не говори так, Ленька.

— Да ну тебя! Главное, что кошка удрала.

— Я, Ленька, струсил. Ты избей меня или не разговаривай со мной. Целый месяц не разговаривай.

— Не приставай, а то правда заработаешь.

Варежка пригорюнился.

— Я пойду, — сказал Ленька. — Как они уснут, тоже уходи.

— Нет, — сказал Варежка, — я всю ночь буду стоять, до самого утра.

Он то и дело заглядывал в окно. Василиса сидела одна и читала газеты и толстую книгу.

Была чистая звездная ночь. Было холодно. Чтобы согреться, Варежка бегал вокруг дома. Спать хотелось.

Проехал на мотоцикле с коляской милиционер. В конце улицы он развернул машину, и фары уткнулись в лицо Варежки. Он зажмурился и встал за угол. Мотоцикл зарокотал, помчался и остановился прямо возле Варежки.

— Ты что делаешь тут? — спросил милиционер.

— Ничего.

— Садись в коляску, прокачу.

— Мне нельзя.

— Садись, садись.

Милиционер быстро взял Варежку за локоть. В отделении ждала тетка.

— Он был в дурной компании? — спросила она у милиционера.

— Был один. На углу Володарской стоял.

— Что ты там делал? — спросил Варежку высокий милиционер с белыми офицерскими погонами.

— Ничего.

— Говори правду, Коля! — крикнула тетушка.

— Я ничего плохого не делал. А что я там делал — сказать не могу.

Милиционер посмотрел Варежке в глаза.

— А ну-ка, голубчик, поговорим начистоту!

Получила тройку — встань в угол. Получила двойку — на десять дней лишаешься сладкого. Разбила чашку — в угол. Порвала платье — на десять дней лишаешься сладкого.

Александра Александровна лишила Варежку прогулок: Ну и хорошо! Он приходит из школы и целый день сидит дома.

Варежка — человек румяный, тетушка гордится этим. А быть румяным ужасно. И Варежка рад заточению. Без хорошего воздуха лицо у него будет благородным, без одной кровинки.

Варежка знает — все эти мысли: детство. Пистолетом Василисиного отца не запугаешь, да и где он — пистолет! Ничего-то они не придумают: ни Ленька, ни Роман.

Вечером Варежка пришел в комнату тетушки.

— Я хочу у вас спросить! — говорит он высоким голосом. Он требует глазами, чтоб его выслушали, чтоб у взрослого человека — упаси бог — не промелькнула бы на губах улыбочка.

— Да, Коля, — говорит тетушка. Она сказала это просто и выдержала экзамен.

— Я хочу спросить, что же нам делать? Как помочь Василисе?

— Кто это — Василиса?

Варежка обмяк. Он заторопился, запутался в словах.

— Она — девочка. И у нее сестра. Мы дежурили, чтобы он не сделал им плохо. А меня поймал милиционер. Он расходится, а они все плачут.

Варежка думал, что тетушка обнимет его и скажет: «У тебя доброе сердце, Коля». И он готов был раскрыть все тайны, даже о доме Лангора.

Но Александра Александровна молчала. Она поднялась с кресла и ходила по комнате взад и вперед.

б) Ленька и его родители

Ленькин отец проверял не только дневник, но и тетрадки.

— Тройка, тройка, тройка с минусом. Скажи по-честному: учиться будешь или тебя, как маленького, пороть надо? Мне-то ведь стыдно уже тебя пороть! Большой ты.

Что было сказать Леньке? Он старался, а выше тройки не получалось.

— Хватит носом шмыгать! — насупился отец. — Думай!

И Ленька вдруг рассердился. Тройки, двойки! Василиса без отца остается, а тут какие-то тройки!

— Ты слушаешь меня?

— Не кричи, — сказал Ленька. — Ты лучше скажи, как Василисе помочь. Я маме говорил.

Отец посмотрел на Леньку, как на марсианина.

— Мать, о чем это наш сын?

А когда ему растолковали, совсем рассердился.

— Душонка! Нарожал детей — и бежать. Характером небось не сошелся. Бить таких прощелыг надо, ремнем.

— Ремнем ты меня можешь бить, — сказал Ленька. — Чужого не стукнешь.

— Ты на отца худую память не держи. Понял? — Ленька с удивлением заметил, что отец покраснел. — А с этим поговорить надо. Ты Василисе своей скажи — поговорю, мол. Мол, отец у меня рабочий. Он поговорит.

8. Шурпо

Краски не хватило, и восклицательный знак пришлось дописать углем. Теперь все было как надо.

Возле окна стоял треногий письменный стол, изъеденный жучком-точильщиком. На одной стене висело тридцать репродукций, вырванных из «Огонька», на другой, где была дверь, карта Европейской части СССР и ковер с лосями, у которых моль отъела ноги. Самая широкая, самая светлая белая стена выглядела особо. Оранжевой краской для полов было нарисовано:

РЕСПУБЛИКА ДЕТЕЙ ИМЕНИ ЛАНГОРА.

— Мальчишки! — сказала Василиса. — Вы только подумайте, у нас свой дом! Все свое: стол, картинки и даже суп.

— А не пора ли отобедать? — спросил Роман.

— Пора! — сказал Ленька.

— Хотите шурпо? — у Василисы заблестели глаза. — Мы жили в Средней Азии, и там все варят шурпо.

— Хотим! — сказал Ленька. — А ну, выкладывай добычу.

Варежка подошел к столу и выложил две луковицы, четыре сырые котлеты, пачку индийского чая, стручковый перец и две горсти манки.

Ленька выставил бутылку подсолнечного масла. Еще он принес кусище баранины.

— Тебя не заругают? — забеспокоилась Василиса.

— Подумаешь!

— Так дело не пойдет. Масло надо отнести назад. Мы немного возьмем для обеда, а остальное мы отнесем.

— Ничего я не понесу.

— Отнесешь, — сказал Варежка. — Ты, Василиса, не волнуйся, он правда отнесет.

Роман притащил целую сумку. Здесь было двадцать три картошины, восемь сдобных сухарей, кулек с конфетами «Буревестник», луковица, буханка черного хлеба и мешочек с пшеном.

— Эх вы, мальчишки, всего принесли, а соль забыли!

— Я хотел взять, — сказал Варежка.

Василиса была молодец. Она принесла и соль, и лавровый лист, капусту и морковь, рис, сливочное масло, маргарин. Всего понемногу, но Роман, глядя на продукты, подергал себя за ухо.

— Обед гигантов.

Но Василиса сказала:

— Сегодня, конечно, можно устроить пир, но вообще будем соблюдать экономию.

Варили на керогазе. В кастрюлю налили воды, положили мясо. Воду посолили. Стали то и дело снимать крышку — когда же закипит? Стали тыкать вилкой в мясо — когда же сварится?

— А что это такое — шурпо? — спросил Варежка.

— Суп. Сначала варят мясо. Потом его обжаривают, а в бульоне варится картошка. Картошки надо много, и луку много, морковь еще нужна, перец.

— А может, сварить что-нибудь известное?

— Ну уж нет, — сказала Василиса. — Если вам делать нечего, пожарьте лук.

Шурпо ели, изнемогая от восторга. Было оно золотое, и казалось, что и пар от него золотистый.

— Ай да Василиса! — кричал Роман. Вдруг он стал смотреть на нее и даже жевать перестал.

— Ты что?

Он постучал себя по лбу.

— Как же я мог забыть!

— Что? — испугалась Василиса.

— Не скажу. Секрет.

На улице, под окнами, зарокотал бас:

— Лезь, Ваня, сюда. Я эту нору знаю. Ребята глянули друг на друга.

— Кто это? — спросила шепотом Василиса.

Дверь распахнулась, и сразу черную дыру коридора закрыла тяжелая сутулая спина.

— Давай, давай топай. Мы ее тут и ахнем!

Человек трудно развернулся и потряс бутылкой водки.

— Это что за детский сад? Брррысь!

Ребята вскочили. Попятились в угол. Но Ленька раздвинул их и загородил Василису. Глядя прямо перед собой, вытянув шею, встал рядом Варежка. Роман тоже шагнул вперед.

— Смотри, Ваня! Они нас будут бить.

Великан захохотал, раскачиваясь и закрывая лицо рукой.

А Ваня был совсем обыкновенный. В заляпанной белилами куртке, в негнущихся штанах, он долго непонимающе смотрел на ребят.

— Смотри-ка, — сказал он, указывая на стену. — Галерея.

И вдруг шевельнул ушами.

- Рес-пу-бли-ка детей…

- Гал-лерея! — хохотал великан. — Рес-пу-блика!

— Рес-пу-бли-ка детей, — повторил Ваня. Он посмотрел на Василису и всхлипнул.

Я Нюрку свою вчерась побил ни за что.

— Правильно, — сказал великан. — Плакай не плакай, а выпить надо.

Ваня отодвинул от себя друга и шагнул к ребятам.

— Я Нюрку побил, — пожаловался он, — ни за что. Василиса тихо сказала:

— Вы нехороший.

Ваня печально кивнул головой. Потом резко повернулся к великану.

— Пошли!

— А ее? — великан поиграл бутылкой.

— Пошли, — сказал Ваня. — Тут республика.

Они с грохотом вывалились из дома. Ребята все еще стояли, заслонив Василису. Вдруг Роман засмеялся.

— Все-таки Ленька у нас рыцарь.

— Сами вы рыцари.

Варежка подпрыгнул, замахал руками.

— Победа! Они ушли!

— Испугались твоих страшных кулаков, — сказал Роман.

— Испугались не испугались, а все-таки ушли. И мы были вместе. И каждый стал бы драться!

— Мальчишки, а мне ведь за Катькой пора, — сказала Василиса.

— Подожди! — попросил Роман.

— Я уже опаздываю.

— Тогда вот что. Завтра встречаемся в три часа у колонки, что в начале улицы.

— Почему возле колонки? — спросил Варежка.

— Потом объясню. Поняла, Василиса?

— Хорошо, — сказала она.

9. Конец республики

Варежка спросил:

— Александра Александровна, а что дарят на день рождения женщине?

Брови у тетушки поднялись и не опустились.

— Женщине?

— Ну, что бы вам понравилось?

— Мне?

Брови встали на место. Тетушка улыбнулась.

— Розы, мой милый, алые розы.

Варежка невольно глянул на розовый куст, распустивший вчера поутру два бутона. Он тут же перевел глаза, помрачнел.

— Это я так, — сказал он. — Просто на литературе обсуждали.

Тетушка усмехнулась и подошла к окну. Она смотрела на улицу, на воробьев, облепивших провода, на красные шапки рябин, на лужи, плохо просыхающие теперь. Она потрогала белыми пальцами розы и сказала:

— И еще одна осень. И опять в нашем окне — розы. Не удивительно ли? Николаша!

— Да, — сказал Варежка. — Очень даже.

— Я не люблю осени, — тетушка отломила ветку с розами и попросила: — Николаша, намочи тряпку и обмотай ею веточку.

— Это мне? — испугался Варежка.

Александра Александровна поправила на плечах вязаный платок и села в кресло листать журналы и смотреть в окно, где опять наступила осень.

Носить цветы дело не мальчишеское. Варежка завернул ветку в газету, потом в другую, но все равно боялся встречных мальчишек. Он очень обрадовался, когда увидел, что возле колонки стоят Роман и Ленька.

— Что у тебя? — спросили они разом.

— Подарок.

— Цветы? Варежка покраснел.

— Роза.

— Здорово! — сказал Роман. — Осенью — розы. Где достал?

— Тетка дала.

— Баба-яга?

Варежка опять покраснел.

— Она в общем-то добрая…


— Идет!

Ленька сказал это шепотом, но все вздрогнули и заволновались.

— «То» — на месте? — спросил Варежка.

— На месте.

Улица была длинная. И оттуда, где смыкались желтые осенние деревья, шла Василиса.

— Ну вот и я. Здравствуйте!

— Здравствуй, — сказал Роман. — Поздравляем тебя…

— С днем рождения! — хором выпалили Варежка с Ленькой.

— Спасибо! — Василиса смутилась и тоже покраснела, как все они.

— На! — Варежка сунул ей в руки газеты.

— Спасибо!

Она развернула газеты и засмеялась от радости.

— Розы! Осенью — розы! Варежка, милый! Надо же — розы!

Проходившая мимо женщина остановилась. Посмотрела на розы и вздохнула.

Мальчишки были горды. Розы понравились.

— Идем! — сказал Ленька торжественно.

Они втроем пошли вперед, оборачиваясь и приглашая взглядами Василису, словно были добрые сказочники и вели ее в удивительную страну. Она догадалась, что мальчишки задумали что-то. Она шла за ними и улыбалась. Они вдруг посмотрели куда-то вверх, потом на нее. Она засмеялась, глядя на их возбужденные лица, подняла глаза и остановилась.

Дома продолжались неприятности. Дома забыли, что ей исполнилось тринадцать лет! А здесь помнили. Здесь помнили, что Поганка — улица Василисы Прекрасной.

На каждом доме, над старыми пятнами стершихся номеров, висела белоснежная дощечка, и алыми буквами на ней было написано:



Ребята пошли дальше, глядя на дощечки и оборачиваясь к Василисе.

А где-то близко рокотал трактор.

Улица повернула, и ребята вышли к своей Республике.

А Республики не было.

Бульдозер свалил старый дом и теперь ездил среди помоек, сравнивая их с землей.

— Как же так? — спросил Варежка.

Никто ему не ответил.

Заключение

Они решили пойти к родителям Василисы и сказать им, что мучать дочерей не позволят.

Они пошли. Сначала смело, а потом потише.

— Не послушают они нас, — сказал Варежка. — Прогонят.

— Не имеют права! — крикнул Ленька.

Роман вздохнул.

И вдруг они увидели Ленькиного отца и Александру Александровну.

Взрослые шли в ту же сторону, куда и мальчишки.


Оглавление

  • ПТИЦА
  • ДОЛИНА ЗОЛОТЫХ КОНЕЙ
  • ХОЗЯЙКА ПЕРЕВАЛА
  • РАСКАЛЕННЫЙ ЛЕД
  • ХРАНИТЕЛЬНИЦА МЕРИДИАНА
  • КАК ХОРОШО ДЕЛАТЬ ТАЙНЫ
  • «МОРЕ, А СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ»?
  • ДУБЕНКА
  • ЗОЛОТОЕ ОЗЕРО
  • ЗЕМЛЯНИКА
  • СТАРАЯ ЩУКА
  • ЗИМНИЙ ЛАГЕРЬ КАПИТАНА ГРИНА
  • БЕССМЕРТЬЕ
  • РЕСПУБЛИКА ДЕТЕЙ