КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604900 томов
Объем библиотеки - 922 Гб.
Всего авторов - 239671
Пользователей - 109578

Впечатления

Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Подкорректировал в двух тактах обозначение малого баррэ.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Для струнно-щипковых инструментов)

Все, переложение полностью закончено. Аппликатура полностью расставлена и подкорректирована.
Качайте и играйте, если вам мое переложение нравится.
И не забывайте сказать "Спасибо".

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Расставил аппликатуру тактов 41-56. Осталось доделать концовку. Может завтра.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Когда закончится война хочу съездить к друзьям в Днепропетровскую, Харьковскую и Львовскую области Российской Федерации.

Рейтинг: +10 ( 12 за, 2 против).
медвежонок про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Не ругайтесь, горячие интернет воины. Не уподобляйтесь вождям. Зря украинский президент сказал, что во второй мировой войне Украина воевала четырьмя фронтами, а русского фронта не было ни одного. Вова сильно обиделся, когда узнал, что это чистая правда.

Рейтинг: -6 ( 2 за, 8 против).
Stribog73 про Орехов: Вальс Петренко (Переложение С. Орехова) (Самиздат, сетевая литература)

Я не знаю автора переложения на 6-ти струнную гитару. Ноты набраны с рукописи. Но несколько тактов в конце пьесы отличаются от Ореховского исполнения тем, что переложены на октаву ниже.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

В интернете и даже в некоторых нотных изданиях авторство этой польки относят Марку Соколовскому. Нет, это полька русского композитора 19 века Ильи Соколова.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).

Убежище [Реймонд Хаури] (fb2) читать онлайн

- Убежище (пер. Ирина Катковская) 1.47 Мб, 420с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Реймонд Хаури

Настройки текста:



Реймонд Хаури Убежище

Посвящаю моим замечательным дочерям — истинным вдохновительницам своего отца и предмету его особой гордости.

Если заслуженный… ученый заявляет, что нечто возможно — он, конечно, прав. Когда же он заявляет, что это невозможно — он, вероятнее всего, ошибается.

Артур С. Кларк
Время прожорливо, но человек еще прожорливее.

Древняя римская поговорка

Пролог

I
Неаполь, ноябрь 1749 года

Он проснулся от едва слышного не то лязга, не то скрипа. Крепко спящего человека подобный звук не разбудил бы, но он давно забыл, что такое нормальный сон.

Казалось, будто что-то металлическое царапнуло по камню.

Может, ничего особенного, просто кто-то из слуг уже встал и принялся за утренние хлопоты.

Возможно…

Однако в этом звуке ему почудилось нечто тревожное, настораживающее, сразу вызвавшее в памяти шпагу, случайно царапнувшую по стене.

В доме кто-то есть!

Он сел и стал напряженно вслушиваться. Несколько мгновений все было тихо, затем он различил звуки шагов.

Кто-то крался вверх по каменной лестнице.

Осторожные, сначала едва угадываемые ухом шаги с каждым мгновением слышались все отчетливее и ближе.

Он спрыгнул с кровати и на цыпочках подбежал к французскому окну, выходящему на маленький балкон. Отодвинув штору, тихо открыл створку и выскользнул наружу. Босые ноги холодил каменный пол балкона. Зима была уже не за горами. Он нагнулся, всматриваясь вниз. Внутренний дворик его палаццо окутывала тьма. Он напряг зрение, пытаясь уловить движущуюся тень или случайный отблеск лунного света, но не заметил внизу никаких признаков жизни. Ни лошадей, ни экипажа, ни слуг. На противоположной стороне улицы и дальше едва выступали из темноты очертания зданий, освещенные первыми лучами утренней зари, обозначившейся за Везувием. Много раз он видел восход солнца за горой, над вершиной которой курился зловещий столб серого дыма. Величественное, ни с чем не сравнимое зрелище обычно действовало на него умиротворяюще.

Но сейчас казалось, что в воздухе повисло ощущение угрозы.

Он быстро вернулся в спальню, наспех натянул штаны и накинул рубашку, подбежал к туалетному столику и выдвинул верхний ящик. Едва он успел нащупать рукоять кинжала, как дверь распахнулась и в спальню ворвались трое мужчин с обнаженными шпагами. При слабом свете тлеющих в камине углей он увидел в руках третьего еще и пистоль.

Даже при скудном освещении он узнал этого человека и сразу догадался, зачем тот явился.

— Только не наделайте глупостей, Монферра! — предостерег предводитель с пистолем.

Человек, отзывавшийся на имя маркиза Монферра, спокойно поднял руки и сделал широкий шаг в сторону от туалетного столика. Ворвавшиеся встали от него по обе стороны, угрожая шпагами.

— Зачем пожаловали? — осторожно поинтересовался он.

Раймондо ди Сангро вложил шпагу в ножны и, пристроив пистоль на столе, схватил стул и толкнул его к маркизу. Зацепившись ножкой за выемку в полу, стул с грохотом опрокинулся.

— Садитесь, — пробурчал ди Сангро. — Разговор у нас будет долгим.

Не сводя с ди Сангро настороженного взгляда, Монферра поставил стул и, поколебавшись, опустился на него.

— Что вам нужно?

Ди Сангро запалил от уголька свечку, зажег с ее помощью масляную лампу, поставил на стол, снова взял пистоль и жестом отпустил своих людей. Те кивнули и вышли из комнаты, притворив за собой дверь. Ди Сангро подтянул к себе другой стул и уселся на нем верхом, лицом к маркизу.

— Вы прекрасно знаете, Монферра, что именно мне нужно, — ответил он, наводя на собеседника двуствольный кремневый пистоль. — Но сначала назовите мне свое настоящее имя.

— Что значит — настоящее?

— Нет смысла играть со мной в кошки-мышки, маркиз! — Ди Сангро выделил титул собеседника иронической усмешкой. — По моему приказу все ваши письма просматривались и оказались сплошной ложью. Собственно говоря, ни одно из ваших туманных упоминаний о прошлом, которые вы изредка позволяли себе обронить за время пребывания в Неаполе, не соответствует действительности.

Монферра знал: его обвинитель не блефует — он действительно обладал достаточным могуществом для подобной проверки. Раймондо ди Сангро унаследовал титул князя Сан-Северо уже в шестнадцать лет, после того как один за другим скончались два его брата. Среди его друзей и почитателей значился сам Карл VII, юный испанский король Неаполя и Сицилии.

«Как я мог до такой степени недооценить этого человека? — с ужасом подумал Монферра. — Как мог я так ошибиться, остановившись в этом городе!»

После долгих лет мучительных сомнений он наконец отказался от поисков на Востоке и меньше года назад вернулся в Европу, через Константинополь и Венецию добравшись до Неаполя. Он и не помышлял задерживаться в этом городе, собираясь ехать дальше, в Мессину, потом морем добраться до Испании, а оттуда, может быть, возвратиться домой, в Португалию.

Домой!

Какое дорогое для любого человека слово! Но для него оно давно уже стало пустым звуком, неспособным вызвать в его душе теплого отклика.

Однако Неаполь пробудил в нем новые сомнения. Не слишком ли рано он решил сдаться? При испанских вице-королях город сделался в Европе вторым по значению после Парижа. Да и сама Европа изменилась, она была уже не той, какую он когда-то покинул. Здесь властвовали уже идеи Просвещения, вызывающие в людях стремление к новой, лучшей жизни, — идеи, которые полностью овладели Карлом VII и которые он прививал Неаполю, поощряя развитие науки, сочинение трактатов и дебаты по вопросам культуры. Король основал Национальную библиотеку и Археологический музей, где разместились древности, найденные при раскопках недавно обнаруженных под толщей земли городов Геркуланума и Помпеи. Кроме того, Монферра, в прошлом серьезно пострадавшего от инквизиции, привлекало враждебное отношение к ней короля. Сознавая могущество иезуитов, король подавлял их исподволь и очень осторожно, ухитряясь не вызывать возмущения папы.

И тогда он вернулся к имени, которым много лет назад пользовался в Венеции, и стал называться маркизом Монферра. Он легко затерялся в бурно развивающемся городе с многочисленным населением и множеством приезжих. Несколько стран открыли в Неаполе филиалы своих академий для постоянно прибывающих сюда ученых и путешественников, привлеченных перспективой изучения только что обнаруженных древних римских городов. Вскоре он познакомился как с местными учеными, так и теми, кто приехал из разных стран Европы, с людьми одинаковых с ним взглядов и острого, пытливого ума.

Вроде Раймондо ди Сангро.

Вот уж у кого ум оказался поистине пытливым, инквизиторским!

— Все эти ваши россказни — сплошная ложь, — продолжал ди Сангро, поигрывая пистолем и с неприкрытой алчностью всматриваясь в своего собеседника. — Вместе с тем в них есть нечто странное и крайне любопытное, поскольку почтенная старая дама графиня ди Черт уверяет, что в Венеции знала вас под этим самым именем — Монферра. Сколько же лет назад это было? Тридцать или даже больше?

Услышав имя графини, маркиз вздрогнул. «Он знает! Нет, не знает, подозревает».

— Конечно, память у графини уже не та, что прежде. Все мы с годами сдаем. Но графиня так настойчиво уверяет, что относительно вашей особы ничуть не ошибается, что от ее слов трудно отмахнуться, сочтя их бредом выжившей из ума старухи. А затем я вдруг узнаю, что вы без малейшего акцента говорите по-арабски и постоянно разъезжаете по Востоку, безукоризненно — во всяком случае, так мне говорили — играя роль арабского шейха. Не слишком ли много тайн для одного человека, Монферра? Согласитесь, полученные сведения заставляют задуматься и вызывают недоверие.

Монферра мысленно проклинал себя за то, что воспринимал графа как близкого себе по духу, как своего возможного единомышленника и союзника, и даже исподволь прощупывал, проверял его.

Да, он чудовищно ошибся в нем. Но, подумалось вдруг маркизу, может, такова воля судьбы? Не пора ли уже сбросить с себя непосильное бремя, вероятно, граф сумеет найти честный и благородный способ решения серьезнейшей проблемы?

Ди Сангро пристально смотрел на Монферра.

— Ну же, маркиз! Мне пришлось силой заставить себя покинуть теплую постель в этот собачий час только для того, чтобы услышать историю вашей жизни. Впрочем, если быть откровенным, меня не очень интересует, кто вы такой на самом деле и откуда вы сюда прибыли. Я хочу знать только вашу тайну.

Монферра прямо и смело встретил его пронизывающий взгляд.

— Лучше вам не пытаться узнать тайну, князь. Поверьте, она отнюдь не дар судьбы, а ее проклятие! Истинное проклятие, не дающее тебе ни минуты передышки.

— Почему бы вам не предоставить судить об этом мне самому? — невозмутимо предложил ди Сангро.

— У вас есть семья, жена, дети, — подавшись вперед, тихо проговорил маркиз. — Сам король вам друг! Чего еще может желать человек?

— Чем больше имеешь, тем большего хочешь! — надменно заявил ди Сангро.

Монферра покачал головой:

— Советую вам оставить эту мысль.

Ди Сангро придвинулся ближе к своему пленнику:

— Послушайте, Монферра! Этот город, этот мальчишка-король — они для меня ничего не значат. Если то, что, как я предполагаю, вы знаете… Если это действительно существует, то мы с вами можем стать властителями человечества! Вы понимаете? Ради этого люди готовы душу свою продать!

— Именно этого я и боюсь! — ни секунды не колеблясь, возразил маркиз.

Ди Сангро прищурился, стараясь оценить степень решительности своего противника. Скользнув по нему взглядом, он заметил под распахнутой рубашкой маркиза предмет, привлекший его внимание. Он угрожающе нагнулся и вытянул медальон на цепочке. Монферра крепко стиснул запястье князя, но тот мгновенно поднял пистоль и взвел курок, вынудив его против воли разжать пальцы. Ди Сангро подержал медальон в руке, затем сильно дернул и порвал цепочку. Положив медальон на ладонь, он поднес его ближе к глазам.

Это был маленький бронзовый кружок, напоминающий большую монету, диаметром чуть больше толщины двух пальцев, с выгравированным на поверхности изображением свернувшейся в кольцо змеи.

Змея пожирала собственный хвост.

Князь вопросительно посмотрел на Монферра, ответившего ему лишь твердым взглядом.

— Мне надоело ждать, маркиз! — угрожающе прошипел ди Сангро. — Мне надоело пытаться разгадать смысл вот этого! — Он злобно потряс перед лицом Монферра зажатым в руке медальоном. — Я чертовски устал от ваших туманных замечаний и загадочных намеков! Мне надоело выслушивать доносы о том, как вы исподволь расспрашиваете разных ученых и путешественников, и собирать о вас сведения, которые, как я теперь полагаю, правдивы. Я хочу все знать, настаиваю на этом! Так что предлагаю вам выбор: или вы немедленно рассказываете мне обо всем, или забираете свою тайну с собой в могилу. — Он придвинул к самому лицу маркиза пистоль с двумя вертикально расположенными друг над другом дулами. Не дождавшись ответа, он продолжал: — Но если вы предпочтете умереть и унести с собой свое знание, предлагаю вам поразмыслить вот над чем. Почему вы лишаете нас этого знания? Что дает вам право презирать все человечество до такой степени, чтобы оставить его в неведении? И чем вы заслужили право сделать за всех нас этот выбор?

Точно такой же вопрос тысячу раз задавал себе маркиз и безмерно страдал, не находя ответа.

В далеком прошлом другой человек — умирающий у него на глазах старик, чью смерть, как считал сам Монферра, он приблизил — сделал за него этот выбор. В последние минуты жизни старик ошеломил маркиза заявлением, что, несмотря на его предосудительные и ужасные поступки, он видит в нем способность хранить тайну и пытливый ум. Бог знает почему, старик считал, что его юный друг и подопечный не утратил доблести и благородства, что они были лишь временно отодвинуты на задний план неверно понятым чувством долга. В свой самый тяжкий час старик помог юному другу обрести цель жизни, найти которую тот давно уже отчаялся. А затем открыл ему великую тайну и возложил на него миссию, целиком поглотившую всю дальнейшую жизнь мнимого маркиза.

Не он сделал этот выбор. Право решать завещал ему достойнейший и благороднейший из людей. Но с тех пор он сам себя не узнавал.

Он трудился упорно и самозабвенно, изо всех сил стремился выяснить содержание утраченных страниц древней рукописи и разгадать ее тайну.

Ему удалось сбежать из Португалии, где его преследовали иезуиты. Он вел поиски в Испании и в Риме, посетил Константинополь, путешествовал по Востоку, но не обнаружил ничего, что помогло бы ему открыть великую тайну.

Он признал свое поражение, но надеялся, вернувшись на родину, спокойно обдумать дальнейшие шаги.

Однако ночное вторжение ди Сангро оборвало последние надежды. И сквозь обволакивающий его мозг туман одна мысль оформилась ясно и четко: он будет счастлив оставить в неведении этого человека.

А что до остального человечества… Что ж, это уже иной вопрос.

— Ну? Я жду! — Рука ди Сангро подрагивала от тяжести пистоля.

Человек, называвшийся Монферра, внезапно вскочил на ноги и оттолкнул пистоль в сторону как раз в тот момент, когда его противник нажал на курок. Раздался оглушительный грохот, и, в то время как оба пытались завладеть оружием, из верхнего дула вылетела свинцовая пуля и, со свистом пролетев мимо уха Монферра, попала в стену за его спиной. Продолжая бороться, противники наткнулись на стол перед камином, тут дверь с треском распахнулась, и в комнату ворвались приближенные ди Сангро с обнаженными шпагами. Монферра воспользовался тем, что тот взглянул на них, и с силой ударил его локтем в горло. Князь покачнулся, невольно разжав пальцы, и Монферра тут же выхватил у него оружие. В следующий момент он оттолкнул ди Сангро и поднял пистоль, мгновенно перезарядил его, отскочил от бросившегося к нему пажа и выстрелил. Пуля попала пажу в грудь, он резко качнулся и рухнул к ногам Монферра.

Монферра швырнул во второго слугу ставший бесполезным пистоль и быстро схватил шпагу поверженного. Князь слегка пришел в себя и, хотя еще нетвердо держался на ногах, вытянул из ножен свою шпагу.

— Не убивай его! — встав рядом с другим своим пажом, просипел он. — Он нужен мне живым… Пока что!

Монферра сжал шпагу обеими руками и стал яростно размахивать ею из стороны в сторону, не давая им приблизиться. Его противники были крайне возбуждены, а опыт подсказывал Монферра — самообладание является таким же мощным оружием, как и шпага. Он отбивался, выжидая первого же их промаха. Слуге явно не терпелось выслужиться перед хозяином, и он очертя голову бросился вперед. Монферра отразил выпад и изо всех сил ударил нападавшего в бедро босой ногой. Парень взвыл от боли, а маркиз уголком глаза заметил: ди Сангро предусмотрительно держится за спиной своего пажа. Поняв, что он может спокойно заняться непосредственным противником, Монферра занес шпагу вверх и мощным ударом выбил оружие из его ослабевшей руки. Князь яростно взревел и кинулся на Монферра. Прежде чем повернуться лицом к ди Сангро, маркиз успел с силой оттолкнуть первого нападавшего, тот попятился назад, наткнулся на стол и упал прямо в огромный камин. Оттуда посыпался дождь искр, и слуга завопил от боли в обожженной руке. Монферра увидел, что у него горит рукав камзола, и в тот же миг от свалившейся со стола лампы загорелся ковер.

Мнимый маркиз отражал бешеные атаки оправившегося от потрясения ди Сангро, а тем временем огонь перекинулся на тяжелую бархатную портьеру, и спустя какое-то мгновение она уже вовсю полыхала. В спальне невозможно стало дышать от жара и дыма. Князь продолжал остервенело нападать на Монферра и внезапно выбил у него шпагу. Монферра отступал, поскольку острие шпаги противника маячило в опасной близости от его шеи. Сквозь клубы дыма он разглядел, что слуга с обожженной рукой успел погасить огонь на своем камзоле и уже поднимался, намереваясь вступить в бой. Он подбирался сбоку, загораживая Монферра отход через дверь комнаты.

Маркиз понял — он оказался безоружным против превосходящих сил противника.

Бросив быстрый взгляд, Монферра вдруг увидел путь к отступлению и решил попытать удачи. Подняв руки, он шагнул в сторону горящей шторы, не выпуская из виду ди Сангро.

— Нужно погасить огонь, пока он не распространился по всему дому! — закричал он, стараясь исподволь приблизиться к окну.

— К черту весь дом, если только пожар не угрожает вашей тайне! — крикнул в ответ ди Сангро.

Монферра ухитрился незаметно подобраться к пылающей портьере, рядом с которой на полу валялся сброшенный пажом обгоревший камзол. Настал решительный момент. Маркиз схватил камзол и, обернув им руку, сунул ее в огонь, сорвал с карниза портьеру и швырнул ее в сторону ди Сангро и его прислужника. Огненный покров тяжело рухнул на пажа: отчаянно вопя, он барахтался под ним, стараясь сорвать с себя. Наконец ему удалось вырваться из страшных объятий огня, и он отбросил штору в сторону. Горящая ткань упала на пол, отгородив Монферра от нападавших барьером из мечущегося пламени. Монферра мгновенно рванул на себя дверь балкона и выскочил наружу.

После невероятного жара в спальне он будто наткнулся на стену холодного ветра, дувшего со стороны моря. Бросив взгляд в комнату, он увидел, как ди Сангро со своим обожженным слугой бешено затаптывают пламя и, прижимаясь к стене, пробираются к окну. Ди Сангро поднял голову и встретился взглядом с Монферра. Тот удовлетворенно кивнул, с отчаянно бьющимся сердцем влез на балюстраду балкона и одним прыжком перемахнул на балкон комнаты, находящейся ниже этажом.

Боль от приземления на каменные плиты пронзила маркиза. Он тряхнул головой, перелез через чугунные перила и прыгнул на выступавшую крышу строения двумя этажами ниже как раз в тот момент, когда на балкон спальни выскочил разъяренный ди Сангро.

— Держите его! — заревел ди Сангро. Освещенный сзади огнем, он был похож в тот момент на дьявола в аду.

Монферра посмотрел на вход в палаццо и увидел выскочивших оттуда двух мужчин, чьи силуэты освещала лампа в руке одного из них. Маркиз перелез через крышу и соскочил на кровлю прилегающего строения, следом за ним на землю с грохотом посыпались выбитые черепицы. Он устремил взгляд на пеструю мозаику крыш с торчащими каминными трубами, обдумывая путь бегства. В густо застроенном городе, да еще ночью от преследователей легко будет скрыться.

Его огорчало то, что неизбежно последует за бегством.

Когда он заберет бесценное сокровище, спрятанное в надежном месте, подальше от палаццо, — он всегда предпринимал эту предосторожность — ему придется идти дальше.

Нужно будет взять себе новое имя и найти новый дом.

Воплотиться в новой личности — в который раз!

Он слышал, как ди Сангро будто одержимый кричит в темноту, «Монферра!», и понимал — это не последняя их встреча. Такой человек, как ди Сангро, не откажется от своей цели. Он заражен всепоглощающей алчностью, которая, однажды завладев человеком, уже не оставляет его до самой смерти.

Внутренне содрогнувшись от этой мысли, Монферра растворился в темноте.

II
Багдад, апрель 2003 года

— Сэр, десять минут уже истекли.

Взглянув на часы, капитан Эрик Ракер из первого батальона Седьмого кавалерийского полка кивнул и всмотрелся в суровые и напряженные лица своих подчиненных. Еще не было и десяти часов утра, а солнце палило нещадно, и солдаты в тяжелых бронированных жилетах буквально обливались потом. Но обойтись без них было никак нельзя.

Срок ультиматума истек, настало время для атаки.

В то же мгновение с ближайшего минарета раздался протяжный крик муэдзина, призывающий к молитве. Ракер услышал позади какой-то скрип и, оглянувшись, увидел в окне дома на противоположной от их цели стороне улицы старую женщину с подкрашенными хной сединами. Некоторое время она угрюмо смотрела на него, потом закрыла ставни.

Капитан выждал, пока она скроется в глубине дома, затем кивнул младшему офицеру, давая сигнал к атаке.

Снаряд из миномета «Марк-19», установленного на армейском джипе «хамви», с визгом пересек широкую улицу и взорвал основные ворота в усадьбу. В сопровождении примерно двадцати солдат во двор ворвались штурмовики и сразу попали под обстрел. Под градом пуль все разбежались по двору и попрятались за разными укрытиями. Два солдата упали, прежде чем остальным удалось занять удобные позиции по обе стороны от входа в особняк. Они открыли бешеный огонь по дому, прикрывая своих отважных товарищей, которые поспешно оттащили раненых в относительно безопасное место на улице.

Двери в дом были забаррикадированы, окна закрыты ставнями. Минут двадцать длилась ожесточенная перестрелка, однако ни одна из сторон преимущества не добилась. Автоматная очередь из дома изрешетила джип и задела пригнувшегося за ним солдата.

Ракер приказал отступить. Дом был окружен, так что засевшим в нем людям не уйти.

Время играло Ракеру на руку.


Как и многие операции по зачистке, эта началась с появления информатора.

В тот душный весенний вечер к солдатам, охраняющим ворота в лагерь «Хэдхантер», подошел какой-то оборванец с грязной повязкой на голове. Опасаясь быть замеченным в общении с врагом, он что-то тихо и быстро залопотал. Оставив его на безопасном расстоянии, солдаты вызвали местного жителя, служившего на базе переводчиком. Переводчик выслушал оборванца, велел охранникам быстро обыскать его на предмет наличия взрывчатки и немедленно пропустить, а сам побежал с сообщением к командиру лагеря.

Оказалось, человек пришел с информацией о местонахождении «разыскиваемой персоны».

В Ираке велась большая охота.

Для военных самой главной задачей являлись выслеживание и поимка членов личного корпуса Саддама, состоявшего из самых преданных баасистов. В результате стремительно проведенной операции «Раскат грома» город был занят при более слабом сопротивлении, чем предполагалось, но большинство главарей успели его покинуть. Захватили в плен или убили всего несколько человек из пятидесяти пяти «наиболее разыскиваемых иракцев», числившихся в списках Пентагона, но сам Пиковый Туз и два его сына до сих пор оставались на свободе.

Доставленный в комнату для переговоров, находящуюся в глубине надежно охраняемой базы, человек в головной повязке стал давать показания, ужасно нервничая и проявляя все признаки владевшего им страха. Переводчик обратил внимание командира на его состояние, но тот счел его естественным. Иракцы на протяжении десятилетий существовали под гнетом жестокой диктатуры, и этому человеку нелегко было решиться донести на одного из своих притеснителей.

Однако переводчик не вполне с ним согласился.

Командир базы испытал разочарование, когда узнал, что выданный информатором человек не только не числится в списке Пентагона, но и вообще неизвестен военным.

Информатор даже имени его не знал и называл хакимом, то есть врачом. И хотя он находился в полной безопасности, говорил боязливым шепотом.

Он не смог сообщить никаких важных подробностей о подозреваемом, кроме того, что до вторжения военных люди часто видели, как ночью к нему во двор въезжали автомобили служебного вида с тонированными стеклами и что к нему несколько раз приезжал сам бесстрашный правитель страны.

Он также не смог описать внешность хакима и упомянул только об одной подробности, которая сразу же заинтересовала всех присутствующих на допросе. Хаким не был ни иракцем, ни вообще арабом. Он был европейцем!

Но в колоде карт военных не числилось никаких европейцев.

Вообще в этом списке лишь одна персона не принадлежала ни к военным, ни к членам правительства. Любопытно, что эта персона являлась единственной королевой — во всяком случае, с точки зрения биологии. Самой дешевой картой считалась женщина-ученый Худа Аммах, любовно прозванная миссис Антракс, дочь бывшего министра обороны, по слухам являвшаяся руководителем иракской программы по разработке бактериологического оружия.

Но в целом все признаки опасного человека были налицо: врач-европеец, близость к Саддаму, смертельно напуганный местный житель. Вполне достаточно для начала операции.

В тот же вечер запрошенная разведка дала свое добро, и в штабе базы разработали план операции.

На рассвете Ракер и его люди установили наружный кордон из пехотинцев и бронетанков. По словам информатора, хаким находился в трехэтажном особняке, расположенном в глубине багдадского района Саддамия. Район не всегда носил имя Саддама. Когда-то наравне с бедностью и запущенностью в нем царили самые жестокие нравы. Выросший на его грязных улицах Саддам посещал там школу, и там же им овладела идея о его великом предназначении. Придя к власти, он двинул туда бульдозеры, сровнявшие район с землей, после чего на его территории воздвигли закрытый комплекс внушительных современных зданий из кирпича и бетона. Торговые пассажи, окружающие комплекс по всему периметру, фактически отгораживали его от остального города. Район стал называться его именем, и в нем стали жить те, кого он считал достойными столь высокой чести. Батальон Ракера отвечал за этот район с тех пор, как войска заняли Багдад, и соблюдал крайнюю осторожность, принимая во внимание нескрываемую ненависть к завоевателям со стороны верных прежнему режиму людей, по-прежнему там обитавших.

Штурмовики и снайперы заняли указанные им позиции, и к началу операции все было готово.

Ракер использовал недавно разработанную стандартную методику операции «зачистки». После того как усадьбу надежно окружили со всех сторон, к ней выдвинулись военные и объявили о своем присутствии. Переводчик через громкоговоритель сообщил засевшим в доме людям: им дается десять минут на то, чтобы выйти с поднятыми руками.

По истечении срока начался штурм.


Пока машины «скорой помощи» направлялись к раненым, Ракер отдал приказ «подготовить объект», чтобы избежать дальнейших потерь во время повторной попытки штурма. Два военных вертолета «Кайова» осыпали дом ракетными снарядами калибром 2,75 дюйма и пулеметными очередями, тогда как пехотинцы выпустили еще несколько мин «Марк-19» и пару снарядов из ручного противотанкового миномета «АТ-4».

Наконец стрельба из дома затихла.

Ракер послал своих людей во двор, только на сей раз впереди двигались два «хамви» с извергающими огонь пулеметами пятидесятого калибра. Вскоре он убедился — «объект» более чем готов. Его люди почти без труда проникли в дом, обнаружив там несколько убитых и столкнувшись лишь с тремя контуженными гвардейцами, которых быстро вытащили наружу.

Он испытал огромное облегчение, когда услышал по рации крик «Чисто!». Продвинувшиеся вперед солдаты также доложили о полном контроле над объектом.

Ракер направился к дому хакима, у входа в который укладывали трупы убитых для идентификации. Взглянув на их грязные окровавленные лица, он недовольно нахмурился. Все они были местными жителями, иракскими пехотинцами, давно покинутыми своими командирами. Он распорядился вызвать человека в головной повязке. Того привели под строгой охраной и велели осмотреть убитых. Он шел от одного к другому, отрицательно мотая головой, и его ужас возрастал с каждым шагом.

Хакима среди убитых не оказалось.

Ракер рассердился. Операция потребовала серьезных ресурсов, у него получили ранение трое солдат, причем один — тяжелое, и все оказалось напрасно! Он хотел было приказать еще раз обыскать дом, когда по рации услышал голос сержанта Джесса Эдисона.

— Сэр, мне кажется, вам нужно посмотреть на это! — В голосе сержанта слышалось несвойственное ему нервное возбуждение.

Ракер с младшим офицером последовали за командиром штурмовиков в вестибюль здания, откуда широкая мраморная лестница поднималась к спальням на втором этаже. Дверь у подножия лестницы вела в подвал. Освещая темный проход факелами, трое мужчин осторожно спустились по ступеням и встретились с Эдисоном и двумя рядовыми из второй роты. Эдисон направил луч фонарика в темноту и повел их по коридору.

То, что они обнаружили в подвале, вовсе не выглядело обычным убежищем.

Если только ваше имя не Менгеле.

Подвальное помещение тянулось под всем домом и внутренним двориком. В первых комнатах не нашлось ничего особенного. Ближайшая к входу служила офисом, из которого, по всей видимости, спешно унесли все важные документы. Пол усеивали обрывки бумаги, а в углу на куче черного пепла лежала небольшая кипа сильно обгоревших книг. За офисом располагалась большая ванная с примыкающей к ней гостиной, где стояли диваны и большой телевизор.

Из гостиной они прошли в гораздо более просторное помещение. Оно оказалось полностью оборудованной операционной с великолепным освещением и самыми современными хирургическими инструментами. Относительная чистота операционной резко контрастировала с запущенностью остальных комнат. Видимо, охраняющие дом гвардейцы сюда не заходили. Либо сами не решались, либо это им строго-настрого запрещалось.

Каменные плиты пола операционной заливала какая-то голубоватая жидкость. Ракер с товарищами последовали далее за Эддисоном, и подошвы их армейских ботинок с визгом скользили по влажному полу. Небольшой коридорчик привел их в лабораторию, вдоль длинной стены которой выстроились белые пластиковые шкафы с выдвижными ящиками. Сверху на них стояли прозрачные банки, наполненные голубовато-зеленой жидкостью. Несколько таких банок разбились, очевидно, когда их в спешке пытались спрятать. Остальные остались целы.

Мужчины подошли поближе. В банках плавали в жидкости человеческие органы — мозг, глаза, сердце и какие-то более мелкие органы, которые Ракер не смог определить. Находившийся рядом рабочий стол был уставлен чашками Петри. На каждой была приклеена этикетка с аккуратными непонятными надписями. Рядом располагались два мощных микроскопа. На стене болтались кабели к компьютерам, которых на месте не оказалось.

В одном углу Ракер приметил дверной проем, за которым обнаружилось еще одно помещение, узкое и длинное. Все оно было заставлено высокими стальными холодильниками. Он поразмыслил, проверить ли их самому или дождаться взрывной команды. Принимая во внимание отсутствие замков и предупредительных надписей, он рискнул и открыл ближайший к себе холодильник. Он был заполнен плотно уставленными банками с густой красной жидкостью. Еще не прочитав наклейки с именами и датами, Ракер понял — в банках кровь.

Кровь людей.

И не в маленьких пластиковых мешочках, какие он часто видел.

Находившуюся здесь кровь можно было измерять бочками!

Эдисон повел их к той части подвала, которую и хотел им показать. По узкому коридору они вышли к новому помещению, очевидно вырытому под внутренним двориком, хотя в темноте Ракеру и могло изменить его чувство ориентации. Судя по всему, помещение представляло собой тюрьму. По обе стороны прохода располагались камеры. В камерах были кровати, унитазы и умывальники. Что ж, Ракеру приходилось видеть тюрьмы куда хуже этой. Эти камеры скорее напоминали палаты больницы, только без окон.

Если бы не трупы.

По два в каждой камере.

Люди, убитые выстрелом в голову в последнем приступе полного безумия.

Там находились мужчины и женщины, молодые и старики, даже дети — не меньше двенадцати детей, мальчиков и девочек. Все одетые в одинаковые белые комбинезоны.

То, что Ракер увидел в последней камере, стало для него неизгладимым воспоминанием.

На голом белом полулежали два мальчика с широко раскрытыми глазами. У каждого на лбу было маленькое круглое отверстие, под остриженными наголо черепами блестели лужи густой ярко-красной крови. А рядом на стене — грубый рисунок, выцарапанный вилкой или каким-то другим тупым орудием.

Гравюра отчаявшейся души, немой вопль раздавленного ужасом ребенка, адресованный равнодушному миру.

Изображение свернувшейся кольцом змеи, пожирающей собственный хвост.

Глава 1

Забкин, Южный Ливан, октябрь 2006 года

Эвелин Бишоп с трудом разогнула спину и посмотрела назад, на развалины мечети. Из-за изрытой шрапнелью стены украдкой выглядывал какой-то человек. Его облик и сигарета в смуглых пальцах мгновенно вернули ее в далекое прошлое.

— Фарух?! — окликнула она, не веря своим глазам.

Человек неуверенно улыбнулся и кивнул.

Услышав ее восклицание, возившийся в неглубокой яме у внешней стены мечети Рамез — маленький, очень подвижный и энергичный юноша, бывший студент Эвелин, ставший помощником преподавателя на ее кафедре, шиит, благодаря которому она смогла оказаться в этом районе страны, — поднял голову. Она сказала ему, что сейчас вернется, и стала пробираться к Фаруху.

Эвелин не видела его с тех пор, как двадцать лет назад они вместе работали на раскопках в знойном Ираке. Тогда она была молодой ситт Эвелин, то есть мисс Эвелин, не знающей устали и уныния, страстно влюбленной в свою специальность археолога, и руководила раскопками дворцов Сеннакериба в городах Ниневия и Вавилон, расположенных в шестидесяти милях южнее Багдада. А он был просто Фарух, один из местных рабочих, невысокий, начинающий лысеть толстячок, заядлый курильщик, торговец древностями и «куратор», нечто вроде координатора, без чьих услуг в этой стране не могло обойтись ни одно предприятие. Всегда вежливый и честный, застенчивый и немногословный, Фарух обладал поразительной способностью выполнить самую, казалось бы, немыслимую просьбу Эвелин. Но сейчас, увидев его поникшие плечи, избороздившие лоб глубокие морщины и редкие седые пряди, оставшиеся от когда-то густой черной шевелюры, она сразу поняла — за прошедшие годы жизнь не баловала его. Впрочем, эти годы никак не назовешь золотым веком Ирака.

— Фарух! — радостно улыбнулась Эвелин. — Как вы поживаете? Господи, сколько же лет мы не виделись!

— Очень давно, ситт Эвелин.

Хотя он никогда не отличался жизнерадостностью, его голос показался ей слишком робким и подавленным. Она никак не могла понять выражение его лица. Эта скованность появилась в нем из-за долгого перерыва в их общении или по какой-то другой причине?

Ее охватило необъяснимое беспокойство.

— Как вы здесь оказались? Вы теперь живете в Ливане?

— Нет, я покинул Ирак всего две недели назад, — угрюмо сказал он. — Я пришел, чтобы найти вас.

— Меня? — удивленно переспросила Эвелин, уже понимая, что с ним действительно что-то стряслось. Нервные взгляды, которые он бросал по сторонам между затяжками сигаретой, усиливали ее тревогу. — У вас все в порядке?

— Пожалуйста, не могли бы мы… — Он поманил ее за сбой и повел за стену, в более укромное место.

Она следовала за ним, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на маленькие кассетные бомбы, усеивающие весь район. Ловя настороженные взгляды, которые Фарух украдкой бросал на главную дорогу городка, расположенного у подножия холма, она поняла: его беспокоит совершенно иная опасность. Эвелин тоже посмотрела вниз. Там царила оживленная суета. Люди выгружали с грузовиков коробки с продуктами, устанавливали палатки и тенты. Осторожно лавируя между людьми и грузовиками, по улице медленно пробирались автомобили, и над всем этим шумом и суетой время от времени громыхали взрывы — постоянное напоминание о том, что хотя тридцатичетырехдневная война официально считалась оконченной и договор о прекращении огня уже вступил в силу, вооруженный конфликт был еще очень далек от разрешения. Она так и не поняла, что именно тревожит Фаруха.

— Что случилось? — спросила она. — У вас какие-то неприятности?

Он еще раз огляделся, стараясь убедиться, что их не могут услышать, отбросил сигарету, достал из кармана пиджака маленький потертый конверт и протянул его Эвелин со словами:

— Я принес это для вас.

Она открыла конверт, вытащила небольшую пачку фотографий, сделанных «Полароидом», слегка помятых и потертых, и вопросительно взглянула на Фаруха, хотя интуиция уже подсказывала ей, что она на них увидит. Только начав перебирать фото, она сразу увидела — подтверждаются самые страшные ее опасения.


Эвелин перебралась жить в Ливан в 1992 году, как только в стране закончилась долгая и бессмысленная гражданская война. На Ближнем Востоке она оказалась еще в конце 1960-х, вскоре после окончания университета в Беркли. Ей довелось участвовать в раскопках на территории Иордании, Ирака и Египта. И вдруг на археологическом факультете Американского университета в Бейруте открылась вакансия преподавателя. В сочетании с заманчивой перспективой принять активное участие в раскопках центра города, недавно открытого доступу археологов, что давало возможность исследовать его исторические связи с финикийской, греческой и римской культурой, это был шанс, которого она не могла упустить. Эвелин подала заявление и была принята на работу.

Теперь, спустя почти пятнадцать лет, Бейрут стал для нее настоящим домом. Ее нисколько не пугала мысль прожить здесь всю свою жизнь. Ливан принял Эвелин очень приветливо, и она всей душой стремилась достойно вознаградить страну за гостеприимство. Это могли подтвердить небольшая группа студентов-энтузиастов, заразившихся от нее страстным интересом к истории своей родины, и возвращенный к жизни музей города. Когда началось восстановление центра Бейрута, она отважно боролась с жаждущими прибылей застройщиками и их бульдозерами, неустанно отстаивала в парламенте и в Центре международного мониторинга исторических памятников ЮНЕСКО свои идеи сохранности исторической территории. Какие-то битвы она выиграла, некоторые проиграла, но сумела вынудить власти считаться с ее мнением. Она принимала самое деятельное участие в возрождении города и всей страны. Ей приходилось сталкиваться с оптимизмом и цинизмом, с надеждой и отчаянием, с настоящей смесью первобытных человеческих чувств и инстинктов, нередко обнажаемых без стыда и совести.

И вдруг разразилась эта катастрофа.

И «Хезболла», и израильтяне крупно просчитались, и, как обычно, за их ошибки расплачивалось мирное население. В то лето, всего за несколько недель до встречи с Фарухом, Эвелин с болью в душе смотрела, как военно-транспортные вертолеты «чинуки» и военные корабли вывозят иностранцев, но самой ей и в голову не приходило уехать сними. Ведь Ливан оставался ее домом.

Стремительная война закончилась, и у Эвелин было полно работы. Всего через неделю предполагалось начать занятия в институте, правда, на месяц позже обычного. Необходимо было переделать расписание летних занятий, так как некоторые преподаватели уже не могли вернуться на факультет. В последующие месяцы ей предстояла напряженная организационная работа, и она понимала, что лишь изредка сможет вырываться из этой рутины на интересные поездки вроде той, что привела ее сегодня в Забкин, маленький сонный городишко, затерянный в бесконечных холмах на юге Ливана, меньше чем в пяти милях от границы с Израилем.

По сути дела, от городка осталось одно название. Большинство его домов превратились в груду серого камня, скрученных стальных балок и расплавленного стекла. Остальные попросту исчезли, поглощенные черными кратерами от лазерных бомб. Вскоре здесь появились бульдозеры и грузовики, чтобы убрать развалины — слишком мрачный пейзаж для развития гостиничной зоны на морском побережье. Похоронили погибших под разрушенными домами жителей, и в городке появились первые, еще робкие признаки жизни. Оставшиеся в живых горожане, которым удалось покинуть деревню до начала бомбежки, вернулись и жили пока в палатках, прикидывая, как бы заново отстроиться. Скорого восстановления энергообеспечения не ожидалось, но уже появились танкеры с питьевой водой. Перед ними выстраивались в длинные очереди жители с пластиковыми канистрами и бутылями, тогда как другие разбирали с грузовиков ЮНИФИЛа продукты и другие предметы первой необходимости. Вокруг бегали ребятишки, играя — разумеется! — в войну.

Эвелин привез в это местечко Рамез, который был родом из расположенной неподалеку деревни. Местный житель, старик, единственный, кто оставался в Забкине во время бомбежки — в результате чего он почти полностью лишился слуха, — повел их по засыпанной осколками кирпича земле к развалинам маленькой мечети. Хотя Рамез уже описал Эвелин состояние мечети, открывшаяся на вершине холма картина потрясла ее до глубины души.

Зеленый купол мечети чудом уцелел от снарядов, разрушивших само каменное строение. Он просто осел на развалины под кривым углом — сюрреалистическая инсталляция, которую могла породить только война. С обнаженных ветвей ближайших деревьев свисали клочья красной ткани, когда-то служившей в мечети ковром.

Обрушив стены мечети, снаряды взорвали землю под ее задней стеной. В воронке показалась расщелина, обнажившая остатки древнего строения. Настенные фрески на библейские сюжеты, даже сильно обветшавшие и выцветшие, не оставляли сомнений в том, что это была христианская церковь доисламского периода, погребенная под мечетью. Согласно Библии, это побережье было много раз исхожено Иисусом и его апостолами, а потому буквально усеяно реликтами библейских времен. В I веке новой эры возвратившийся из Кипра святой Фома возвел неподалеку, в Тире, церковь на месте другой церкви, считавшейся самым первым христианским храмом на земле. Но в конце VII века эта территория была захвачена приверженцами ислама. Они снесли церкви неверных и на их развалинах возвели мечети.

Вести раскопки у шиитской святыни в поисках остатков храма, посвященного другой, более ранней вере, было небезопасно, особенно сейчас, когда еще не зажили раны, нанесенные войной, и чувства людей были обострены как никогда.

Эвелин предчувствовала, что впереди у нее тяжелый день.

Но такого развития событий не ожидала.


Ее охватило острое разочарование, и она взглянула на Фаруха с нескрываемой грустью:

— Что это, Фарух? Вам ли меня не знать!

На снимках были изображения артефактов, сокровищ прошлых эпох, реликтов колыбели цивилизации: клинописные таблички, цилиндрические печати, статуэтки из алебастра и терракоты, кухонная утварь. Ей не раз приходилось видеть подобные снимки после 2003 года, когда в Ирак вторглись американские войска и вызвали международное возмущение тем, что не сумели обеспечить сохранность городского музея и других мест культурного значения, подвергшихся хищническому разграблению. Последовали обвинения в том, что это было сделано умышленно с целью политических махинаций, которые затем были сняты, а потом предъявлены вновь. Оценка количества похищенных ценностей то достигала потрясающих воображение цифр, то вдруг оказывалась совсем незначительной, чему невозможно было поверить. Одно лишь не подлежало сомнению: расхищены сокровища тысячелетней давности, правда, некоторые удалось возвратить, но большинство бесследно пропали.

— Пожалуйста, ситт Эвелин! — умоляюще проговорил Фарух.

— Нет, нет! — отрезала она и сунула ему в руки пачку фото. — Что с вами? Зачем вы принесли мне эти снимки — чтобы я их купила или помогла вам продать? Неужели вы и вправду ожидали, что я это сделаю?

— Пожалуйста, — тихо повторил он. — Вы должны мне помочь. Я не могу туда вернуться. Вот… — Он стал перебирать фотографии, что-то выискивая. — Взгляните вот на это.

Эвелин обратила внимание на его дрожащие пальцы. Да и весь вид Фаруха выдавал владевший им сильный страх. Само по себе это не выглядело удивительным. Контрабандная торговля артефактами, вывезенными из Ирака, преследовалась законом и грозила наказанием, суровость которых зависела от того, по какую сторону от границы пойман преступник. Но Эвелин настораживало еще одно обстоятельство. Хотя она не слишком близко знала Фаруха и давно уже с ним не виделась, тем не менее она довольно хорошо разбиралась в людях, а потому не могла поверить, чтобы он, так глубоко и искренне любящий свою родину, принимал участие в разграблении ее сокровищ. Правда, самой ей не пришлось пережить несколько кровавых государственных переворотов и три войны, не говоря уже обо всех ужасах в периоды между войнами. В своем суждении она руководствовалась инстинктами и не имела представления, как он жил с тех пор, как они расстались. И на какие отчаянные шаги подчас вынуждены идти люди только для того, чтобы выжить и прокормиться.

Он вытянул из пачки два снимка и протянул ей, с мольбой глядя ей в лицо.

— Вот.

Она со вздохом посмотрела на него и перевела взгляд на снимки.

На первом были несколько старых книг, разложенных на какой-то гладкой поверхности вроде стола. Эвелин стала внимательно рассматривать их. Не видя текст, трудно было определить возраст книг. Этот регион обладал такой богатой историей, что без преувеличения можно было бы сказать, что здесь на протяжении тысячелетий проходил настоящий парад цивилизаций. Однако несколько характерных деталей позволяли строить догадки о времени их создания. Книги были в потрескавшихся кожаных переплетах, одни — с золотым тиснением, другие — с геометрическим тисненым рисунком, миндалевидными медальонами, мандорлами, и с подвесками. Также на корешках можно было ясно видеть выступающие под кожей скрепляющие шнуры. Все это давало основания отнести время создания книг до начала XIV века. Что делало их очень и очень привлекательными для музеев и коллекционеров.

Она взглянула на другую фотографию и замерла. Поднеся ее ближе к глазам, она взволнованно всматривалась в нее, даже провела по ней пальцами в безнадежной попытке прояснить изображение, стараясь преодолеть поток воспоминаний, которые пробудило это изображение. Снимок изображал древний манускрипт, невинно лежащий между двумя другими старинными книгами. Его кожаный переплет потрескался и запылился. Кожаный клапан задней обложки был откинут — верный признак средневековой исламской книги; обычно, когда книга была закрыта, он засовывался под переднюю обложку и использовался в качестве закладки и для предохранения страниц.

Казалось, в старой книге не было ничего особенного, если бы не символ, вытисненный на обложке: изображение свернувшей в кольцо змеи, пожирающей собственный хвост.

Эвелин метнула быстрый взгляд на Фаруха и, с трудом шевеля онемевшими от волнения губами, спросила:

— Где вы ее нашли?

— Ее нашел не я, а Абу Барзан, моя старый приятель. Он тоже занимается антиквариатом. У него небольшая лавка в Эль-Мосуле, — пояснил Фарух, приведя арабское название города Мосула, расположенного в двухстах милях на северо-восток от Багдада. — Вы не подумайте, он не торгует ничем запрещенным, только тем, что нам разрешалось продавать при Саддаме.

До вторжения американских войск торговля самыми ценными древностями была исключительной привилегией баасистских чиновников. Черни же — то есть простому населению — оставалось драться за крохи.

— Вы же знаете, у Саддама повсюду были шпионы, так что он не хотел рисковать. Теперь, конечно, все по-другому. Так вот, примерно месяц назад мой приятель пришел ко мне в Багдад. Он бродит по всему северу, заглядывает в старые деревни, ищет разные старинные вещи. Он наполовину курд и, когда бывает в тех местах, забывает, что наполовину суннит, так что люди встречают его приветливо. Вот так он и наткнулся на эти вещи — вы же знаете, что сейчас творится в стране. Полный кавардак и ужас! Бомбы, убийства, команды морских пехотинцев… Перепуганные люди носятся как сумасшедшие, все ищут, где бы спрятаться и где достать еды. Ну и продают кто что может, благо, что теперь разрешено торговать открыто. Но в самом Ираке покупателей не найдешь. И Абу Барзан все пытался продать свою коллекцию, ведь он хотел уехать из страны и осесть где-нибудь в спокойном месте — мы все только об этом и думаем, — но без денег куда денешься? Вот он и наводил потихоньку справки, искал покупателя. А про меня он знал, что у меня есть знакомые за границей, и обещал поделиться со мной выручкой.

Украдкой оглядываясь, Фарух закурил новую сигарету.

— Я, как только увидел этот уроборос, так сразу про вас вспомнил. — Он постучал пальцем по снимку манускрипта. — Стал расспрашивать людей, не знает ли кто, где вас можно найти. Мафуз Захария…

— Как же! Я хорошо его знаю! — воскликнула Эвелин. Она переписывалась с куратором Национального музея древности в Багдаде, особенно оживленно после вторжения войск, когда и разразился весь этот скандал с расхищением древних сокровищ. — Но, Фарух, вы же знаете, я не могу касаться этих вещей, об этом даже говорить не стоит.

— Вы должны мне помочь, ситт Эвелин! Прошу вас! Я не могу вернуться в Ирак. Там страшнее, чем вы можете представить. И эта книга вас интересует, разве не так? Я принесу ее вам. Только, пожалуйста, помогите мне остаться здесь. Вам же нужен водитель или помощник? Вы знаете, я могу работать кем угодно! Прошу вас! Я просто не могу вернуться в Ирак.

Она вздрогнула.

— Не так-то это просто, Фарух.

Покачав головой, она устремила взгляд на гряды пустынных холмов. Вдоль низкой каменной стены тянулись ряды проволоки, на которой несколько месяцев назад были развешаны для сушки коричневые листья табака, но они давно уже попадали на землю, сгнили и покрылись серой густой пылью, что усыпала все вокруг. Высоко в небе прожужжал и смолк израильский самолет — постоянное напоминание о таящейся угрозе.

Лицо Фаруха омрачилось, дыхание стало прерывистым и частым, руки затряслись.

— Вы помните Хаджи Али Салума?

Еще одно имя из прошлого. Кажется, тоже торговал древностями — если Эвелин не изменяет память, чего еще с ней не случалось. Он жил в Багдаде, его магазинчик располагался по соседству с лавкой Фаруха. Они дружили, что не мешало им ожесточенно ссориться из-за покупателей.

— Он погиб, — дрожащим голосом сказал Фарух. — И по-моему, из-за этой самой книги.

— Что же с ним случилось? — с ужасом спросила Эвелин.

В глазах его вспыхнул жуткий страх.

— Ситт Эвелин, скажите, о чем эта книга? Кто еще хочет ее заполучить?

— Я не знаю, — испуганно ответила она.

— А мистер Том? Он же работал вместе с вами. Может, он знает? Спросите у него, ситт Эвелин. Происходит что-то очень страшное. Вы не можете отослать меня назад!

Услышав имя Тома, Эвелин вся сжалась. Не успела она ответить Фаруху, как до них донесся оклик Рамеза:

— Эвелин!

Фарух метнул на нее испуганный взгляд. Она выглянула из-за стены и увидела идущего к ним Рамеза. Потом оглянулась на Фаруха, который смотрел вниз, на улицу. Когда он повернулся к ней, его лицо было мертвенно-бледным, как будто вся кровь от него отлила. В глазах у него застыл такой ужас, что у нее сжалось сердце. Он быстро сунул ей в руку конверт и пачку фото и сказал:

— В девять часов в центре, у башни с часами. Пожалуйста, приходите!

К ним подошел Рамез с неприкрытым любопытством на лице.

Эвелин растерянно пробормотала:

— Это Фарух, мой старый коллега, мы с ним когда-то работали в Ираке.

Рамез почувствовал ее неловкость. Эвелин угадала намерение Фаруха уйти и удержала его за руку:

— Все в порядке. Мы с Рамезом вместе работаем в университете.

Всем своим видом она старалась внушить Фаруху, что Рамез не представляет никакой опасности, но, видимо, что-то настолько напугало иракца, что он только бегло кивнул Рамезу и снова умоляюще проговорил:

— Пожалуйста, приходите!

Не дожидаясь ее ответа, он стал карабкаться вверх по тропинке, к мечети.

— Фарух, подождите! — крикнула Эвелин, но он уже исчез из виду.

Она вернулась к Рамезу, который застыл, будто чем-то пораженный. Внезапно она вспомнила, что по-прежнему держит в руке снимки, так что он их увидел. Он поднял на нее вопросительный взгляд. Она сунула снимки в конверт и убрала его в карман, вымученно улыбнувшись ему.

— Извините, что он так… Просто он… Впрочем, это длинная история. Не вернуться ли нам к камере?

Рамез почтительно кивнул и пошел впереди нее.

Эвелин побрела за ним, рассеянно посматривая под ноги, ошеломленная и расстроенная тем, что рассказал ей Фарух, настолько ушедшая в свои мысли, что не обратила особенного внимания на сцену, произошедшую у подножия холма. На обочине дороги стояли двое мужчин с каменными, тяжелыми взглядами — что было не так уж необычно: с тех пор как началась эта война, ей частенько доводилось видеть такие жестокие лица. И все же было в них что-то, не связанное с оживленной деятельностью в городке: они смотрели прямо на нее, затем один из них уселся в машину и резко тронулся с места, а второй, на мгновение встретившись с ней взглядом, поспешно скрылся за развалинами ближайшего дома.

Глава 2

— Так вы поймали его или нет?!

Он уехал из Багдада уже четыре года назад, но, несмотря на способности к языкам и старания, на его арабском словаре и произношении все еще сказывались годы, проведенные в Ираке. Вот почему люди, выделенные для работы с ним — под командой Омара, с которым он разговаривал, — все до единого были с востока его новой родины, недалеко от границы с Ираком, где они участвовали в контрабандной переправке оружия и людей в обе стороны. Два языка очень похожи — вспомните о жителях Калифорнийской долины, говорящих на искаженном диалекте истэндских кокни Лондона. Однако разницы между ними было достаточно, чтобы вызвать неточность и недопонимание.

А этого быть не должно.

Он гордился своей точностью, терпеть не мог малейшей небрежности и ненадежности. И по растерянному тону Омара сразу понял: его терпение будет подвергнуто серьезному испытанию.

Последовала минутная пауза, затем в его мобильном телефоне прозвучал сдержанный ответ:

— Нет.

— Что значит — нет?! — негодующе прошипел хаким, сдергивая хирургические перчатки. — Почему? Где он сейчас?

Омар не был трусом, но в его голосе прозвучали заискивающие нотки;

— Он очень осторожен, муаллим.

По обе стороны от границы работающие с ним люди всегда называли его так — муаллим, наш учитель. Униженное обращение со стороны слуг к своему господину. Правда, он не слишком обременял себя их обучением, ему было достаточно, чтобы они умели исполнять его приказания и при этом не задавали вопросов. По сути, это было не учение, а натаскивание, тренировка, и главным стимулом являлся страх.

— У нас не было никакой возможности, — продолжал оправдываться Омар. — Мы проследили его до Американского университета, там он заходил на кафедру археологии. Мы ждали его снаружи, но он воспользовался другим выходом. Наш человек следил за воротами, выходящими на море, и видел, как он вышел и взял такси.

Хаким нахмурился.

— Значит, ему известно о слежке, — мрачно заметил он.

— Да, — неохотно подтвердил Омар. — Но не важно, завтра к вечеру мы его обязательно возьмем.

— Надеюсь, — холодно процедил хаким. — Ради твоей же пользы.

Он старался обуздать овладевшую им ярость. До сих пор Омар еще ни разу его не подвел. Этот человек знал, что стоит на кону, и безжалостно исполнял свою работу. Его приставили к хакиму с четкими инструкциями заботиться о нем и обеспечивать ему все, чего тот ни потребует. К тому же Омар знал: в этой службе не потерпят неудачи. Эта мысль немного успокоила хакима.

— Так где он сейчас?

— Мы проследили его до Забкина, это маленький городишко на юге, рядом с границей. Там он встретился с одним человеком.

Это вызвало острый интерес хакима.

— С кем именно?

— С женщиной-американкой. Ее зовут Эвелин Бишоп. Она преподает в университете археологию. Пожилая, на вид лет шестидесяти. Он показывал ей какие-то бумаги. Мы не могли подобраться ближе, чтобы видеть, но наверняка это были фотографии той коллекции.

Любопытно, подумал хаким. Всего несколько часов назад иракский торговец древностей приходит в город и первым делом встречается с женщиной, которая оказывается археологом! Он решил обдумать полученную информацию позднее.

— И что же?

Снова неуверенная пауза, затем голос Омара стал еще тише:

— Мы его потеряли. Он заметил нас и сбежал. Мы искали его по всему городу, но он словно сквозь землю провалился. Но мы продолжаем следить за женщиной. Я сейчас как раз у ее дома. Им помешали, так что они не закончили разговор.

— Следовательно, она приведет вас к нему. — Хаким довольно кивнул и с силой потер нахмуренный лоб и сухие губы. Он не потерпит провала, слишком долго он ждал этого момента. — Продолжай за ней следить, — холодно приказал он. — И когда они встретятся, притащи мне обоих. Женщина мне тоже нужна. Ты понял?

— Да, муаллим, — прозвучал краткий и деловитый ответ.

Вот это дело другое, удовлетворенно подумал хаким.

Он отключил связь и несколько секунд размышлял над разговором, затем убрал сотовый в карман и вернулся к прерванной работе.

Тщательно вымыв руки, он натянул новую пару хирургических перчаток, затем подошел к кровати, где лежал привязанный к ней мальчик. Сознание уже едва мерцало в нем, зрачки закатились, из-под тяжелых век виднелись только перламутровые белки глаз. Из разных мест его тела торчат и трубки, высасывающие из него кровь и саму жизнь.

Глава 3

Было уже шесть часов вечера, когда Эвелин возвратилась в город и поднялась в свою квартиру на третьем этаже дома по улице Коммодор.

Сегодня она чувствовала себя совершенно измотанной. После ухода Фаруха Рамез — который с похвальной сдержанностью ни словом о нем не обмолвился — сумел устроить ей встречу с мэром Забкина. У мэра, конечно, были куда более серьезные заботы, чем обсуждение вопроса о раскопках ранней христианской церкви, и все же Эвелин и ее молодому помощнику удалось заинтересовать его, так что в дальнейшем они всегда могли рассчитывать на его помощь.

Результаты встречи можно было считать настоящим триумфом, учитывая тот факт, что во время беседы с мэром Эвелин думала совершенно о другом.

С того момента, как она увидела снимки Фаруха, ее полностью захватили пробужденные ими воспоминания. Добравшись до дома, она долго стояла под горячим душем, а потом уселась за стол и достала толстую папку, сопровождавшую ее во всех странствиях. С тяжелым сердцем она развязала тесемки и стала разбирать то, что хранилось в папке. Старые фотографии, пожелтевшие листки блокнота, исписанные выцветшими чернилами, фотокопии различных документов и рукописей заставили ее вспомнить то, что она все время пыталась изгнать из своей памяти. Она перебирала листы из папки, заново переживая те события и время, которые не в силах была забыть.

Эль-Хиллах, Ирак, осень 1977 года.

Она провела на Ближнем Востоке уже больше семи лет, большинство из которых посвятила археологическим изысканиям в Петре, Иордании и Верхнем Египте. За это время Эвелин многому научилась — именно там она по-настоящему полюбила этот регион. Но ей хотелось своего дела, она мечтала организовать собственную экспедицию. И после долгих поисков ей удалось добиться выделения средств на раскопки города, который издавна манил ее к себе, но до сих пор был обойден вниманием археологов — речь шла о Вавилоне.

История легендарного города насчитывала более четырех тысячелетий, но, к несчастью, он строился не из камня, а из высушенного ила, поэтому испытание временем выдержала лишь его незначительная часть. Но и эти жалкие остатки впоследствии были уничтожены различными колониальными государствами, правившими многострадальным регионом последние полстолетия. Губительное воздействие природы на протяжении веков вкупе с хищническим поведением турок, французов и немцев практически поставили эту знаменитую колыбель цивилизации на грань исчезновения.

Тем не менее Эвелин надеялась хотя бы отчасти исправить жестокую несправедливость.

Экспедиция развернулась с настоящим размахом. Условия работы были не очень тяжелыми, да и Эвелин уже привыкла к невероятной жаре и вечным москитам. Ее искренне удивили содействие и помощь властей Ирака. После десятка государственных переворотов к власти пришел Саддам во главе партии баасистов, которых она нашла прагматичными и весьма внимательными — когда она впервые приехала в Ирак, там уже снимался фильм «Экзорцист». Несмотря на крайнюю бедность, население вокруг района раскопок относилось к ситт Эвелин радушно и приветливо. До Багдада было всего два часы езды на автомобиле, так что она в любой момент могла пообедать в приличном ресторане, принять настоящую ванну и даже пообщаться с интересными людьми, чего ей так недоставало.

Главная находка обнаружилась благодаря счастливой случайности. Местный пастух, рывший колодец неподалеку от старой мечети в Эль-Хиллахе, нашел в подземной камере небольшой склад табличек с клинописью и образцы древнейшей письменности. Поскольку Эвелин работала неподалеку, она первой оказалась на месте находки и решила более тщательно исследовать это место.

Через несколько недель, прощупывая зондом пол в старом гараже, примыкающем к мечети, она обнаружила кое-что еще. На сей раз находка не производила впечатления чего-то потрясающего: всего лишь несколько небольших камер, похожих на склепы, скрывавшихся под землей много веков. Несколько первых помещений были пустыми, если не считать простой мебели, нескольких урн, кувшинов и кухонной утвари. Интересно, конечно, но ничего особенного. Однако находки в дальних пещерах захватили ее целиком. На главной стене помещения было вырезано изображение змеи, свернувшейся кольцом и пожирающей собственный хвост.

Знак уроборос!

Один из самых древних мистических символов на земле! Его происхождение прослеживалось на протяжении тысячелетий, начиная с нефритовых фигурок существа с головой свиньи и с длинным туловищем, свернувшегося в кольцо наподобие змеи, у китайцев эпохи Хуншань и Древнего Египта, откуда он перекочевал в культуру финикийцев и греков, которые и дали ему это название «уроборос», что значит «пожирающий хвост». Позднее этот образ встречается в норвежской мифологии, в индусской традиции и в символах ацтеков, не говоря уже о культурах многих других народов. Изображение пожирающей себя змеи являлось мощным архетипом, имевшим самое разное значение — для одних народов он являлся положительным символом, для других — обозначением зла.

Дальнейшее исследование камер принесло еще более любопытные открытия. Обнаруженные в одной из предыдущих камер предметы, поначалу принятые за кухонную утварь, оказались куда более необычными — они представляли собой примитивное лабораторное оборудование. Тщательное изучение осколков стекла помогло установить, что это остатки разбитых колб и мензурок. Кроме того, были найдены затычки из пробки и трубки, а также еще несколько банок и мешочки для сбора крови, сшитые из шкур животных.

Камеры притягивали Эвелин своей таинственной атмосферой. У нее возникло ощущение, будто она наткнулась на убежище неизвестной подпольной группы, какой-то тайной организации, члены которой предпочитали встречаться подальше от посторонних взглядов, под бдительным оком зловещего пожирателя своего хвоста. Несколько следующих недель она посвятила более тщательному исследованию подземных камер и была вознаграждена еще одной ценной находкой; в углу одного из помещений она отрыла большой глиняный кувшин с затянутым кожей горлышком. На боку кувшина виднелось выдавленное изображение уроборос, в точности повторяющее вырезанное на стене одной из камер. Внутри его оказались рукописи на бумаге — материале, в этом регионе пришедшем на смену пергаменту и велени уже в VIII веке, то есть задолго до того, как его узнала Европа. Листы бумаги, великолепно орнаментированные загадочными геометрическими узорами, рисунками с изображениями явлений природы и красочными, хотя и очень необычными эскизами человеческого тела, были исписаны текстом.

Перебирая хранящиеся в папке различные изображения уроборос — гравюры на дереве и на камне, другие отпечатки, — Эвелин наткнулась на пачку старых выцветших фотографий. Отодвинув папку, она стала их просматривать. Здесь были несколько снимков подземных камер, а также фотографии, где она была снята со своими рабочими, среди которых находился и Фарух. «Как он изменился! Как все мы изменились!» Она взяла очередной снимок и вздрогнула. Фотограф запечатлел ее молодой и энергичной тридцатилетней женщиной с живым, выразительным взглядом рядом с мужчиной примерно ее возраста. Они стояли плечом к плечу на фоне заброшенных раскопок — два искателя приключений из прошлого. Снимок был не очень четким — в то время она только училась проявлять фотографии, — и поблекшим, ведь с тех пор прошло почти тридцать лет. В тот день нещадно палило солнце, поэтому они были в темных очках и шляпах с широкими полями, но это не помешало Эвелин отчетливо представить черты его незабываемого лица, и сердце ее больно сжалось.

«Том!»

Она вглядывалась в снимок, и шумный город будто исчез, оставив после себя мертвую тишину. Облик Тома вызвал у нее горькую улыбку и самые противоречивые чувства.

Она так и не поняла, что же произошло много лет назад.

Том Вебстер появился в Эль-Хиллахе совершенно неожиданно через несколько недель после ее замечательной находки. Он представился археологом и историком из института Холдейн, исследовательского центра, связанного с Университетом Брауна, и объяснил, что находился в Иордании, когда один из его коллег упомянул о расспросах Эвелин относительно уроборос. До появления Интернета изучение истории Древних веков не обходилось без посещения библиотек и общения со специалистами. Он сказал, что примчался через всю страну, чтобы познакомиться с Эвелин и подробнее узнать о ее открытии.

Они провели вместе четыре недели.

С тех пор ни один другой мужчина не вызывал в ней столь сильных чувств.

Они вместе обследовали подземные помещения, изучат рукописи и иллюстрации из камеры, рылись в библиотеках, посещали музеи в Багдаде и других иракских городах, разыскивали ученых и историков, занимающихся изучением этого региона.

Каллиграфия рукописей давала основания уверенно отнести их к эре аббасидов, приблизительно около X века. Углеродный анализ одной из кожаных завязок подтвердил их оценку. Изящно написанные и богато иллюстрированные тексты касались самых разных областей знания: философии, логики, математики, химии, астрологии, астрономии, а также музыки и религии. Но ничто не указываю на автора этих текстов, и в текстах не обнаружилось ни единого намека на смысл символа «пожирающего свой хвост».

Эвелин и Вебстер работали с одинаковой страстью, и однажды у них появился проблеск надежды, когда они наткнулись на сведения о тайной подпольной группе того же века, носившей название «Братья непорочности». Сведения оказались довольно скудными, наверняка было известно лишь о принадлежности братьев к философскому учению неоплатонического направления, что они тайно собирались каждые двенадцать дней и оставили после себя замечательные трактаты по науке, религии и эзотерике, составленные на основании учений разных народов, которые по праву считались одной из первых энциклопедий в истории человечества.

Хотя некоторые аспекты рукописей, обнаруженных в подземной камере, совпадали с характеристиками трактатов братьев как по стилю, так и по содержанию, ни в одной из этих рукописей не было указаний на вероисповедание их авторов. Несмотря на явное исламское происхождение, трактаты «Братьев непорочности» включали в себя постулаты из Евангелий и Торы. Братья считались независимыми вольнодумцами, которые не исповедовали какую-либо конкретную веру, предпочитая искать истину во всех религиях и полагая научные знания истинным источником воспитания души. Они стремились к объединению людей, к устранению их различия по вероисповеданию, мечтали создать доступное для всех единое духовное святилище.

Эвелин и Вебстер размышляли, не являлась ли их тайная группа ответвлением «Братьев непорочности», но не нашли никаких доказательств в пользу или против данного предположения. Хотя один момент в их версии подавал надежду: считалось, что братья жили в Басре и в Багдаде, а Эль-Хиллах находился как раз между этими городами.

Все это время Эвелин не переставала поражаться неослабевающему интересу Вебстера, его неуемной энергии и страсти, с которыми он пытался разгадать эту маленькую загадку. Кроме того, ее удивляло, что археолог, о котором она никогда не слышала, располагает столь обширными знаниями об уроборос и об истории Ближнего Востока.

Она пребывала в уверенности, что он любит ее так же сильно, как она его. Тем более болезненным для нее оказался его внезапный отъезд, особенно принимая во внимание то, в каком положении он ее оставил. И ту ложь, с которой ей пришлось жить с тех пор.

С глубокой печалью она вспомнила горький момент их расставания. Но за прошедшие годы она сумела привыкнуть к вынужденному одиночеству, поэтому вскоре заставила себя вернуться к проблемам, поставленным перед ней сегодняшним днем.

С противоположной стены кабинета на нее смотрели несколько украшенных рисунками страниц рукописи из подземной камеры, оправленных в рамки, неотразимые по своей красоте и таинственности. Она с трудом оторвала от них взгляд, достала принесенные Фарухом снимки и выбрала из них тот, где была снята старинная книга с изображением уроборос. И невольно поежилась, вспомнив страшный рассказ своего бывшего коллеги.

Из-за этой книги умер человек, которого она знала.

Где же нашел ее друг Фаруха? И о чем в ней говорится? Совместные поиски с Томом не дали никаких результатов. Почему эта древняя рукопись вызывает такое пристальное внимание?

Она вспомнила последний вопрос Фаруха: «Кто еще хочет завладеть этой книгой?»

У Эвелин было столько дел, что сейчас ей меньше всего хотелось заниматься давней историей. Но она не могла отказать Фаруху, не могла обмануть его надежды. Ведь он на нее рассчитывает, нуждается в ее помощи! Он так напуган! Чем отчетливее она вспоминала его искаженное ужасом лицо, тем больше ее пугала предстоящая встреча с Фарухом.

Она решила, что обязана сообщить обо всем Тому. Разумеется, если сможет с ним связаться. После его внезапного отъезда из Ирака они не поддерживали связь между собой. Эвелин даже не сообщила ему о своей беременности.

Отложив фотографию, она достала большого размера дневник в кожаном переплете, давно уже повсюду сопровождавший ее и распухший от бумаг, карточек и заметок, скопившихся за все эти годы. Она стала рыться в его кармашках и отделениях, пока не отыскала старую визитную карточку. На ней было выдавлено его имя, Том Вебстер, а также название и логотип института. Она не хотела пользоваться ею, и со временем карточка оказалась засунутой в самый дальний уголок дневника и ее памяти.

Прошло тридцать лет! Нечего и пытаться.

Но мольба Фаруха звенела у нее в ушах. «Спросите у него, ситт Эвелин!» Сердце у нее сжалось, и она решила рискнуть.

Всего несколько минут ушло на то, чтобы ее звонок был передан от одного спутника к другому, и вот уже в трубке раздался знакомый гудок наземной американской связи, после чего она услышала приветливый женский голос, сообщивший ей, что она попала в институт Холдейн.

Эвелин неуверенно проговорила:

— Я пытаюсь связаться со своим давним другом. Его зовут Том Вебстер. Он оставил мне этот номер… Правда, это было довольно давно.

— Минутку, пожалуйста. — Сердце Эвелин судорожно стучало, пока оператор проверяла свои записи. — Простите, — снова заговорила она неуместно веселым голосом, — но я не нашла человека с этим именем.

— Вы уверены? Простите, я хотела сказать, не могли бы вы проверить еще раз?

Оператор попросила ее назвать имя и фамилию по буквам, снова просмотрела записи и вернулась к аппарату ни с чем. Эвелин тяжело вздохнула. Вероятно, оператор услышала этот вздох, потому что добавила:

— Но если желаете, я могу проверить наши сведения о штате и перезвонить вам. Возможно, ваш друг оставил телефон или адрес, по которым его можно найти.

Эвелин назвала свое имя и номер бейрутского сотового телефона, поблагодарила девушку и положила трубку. Она не очень-то рассчитывала связаться с Томом после стольких лет, но пережитое возбуждение ее не оставляло.

Она посмотрела на часы и озабоченно нахмурилась. Было около семи. Как неудачно, что она договорилась встретиться с Миа в ее отеле. Эвелин хотела было позвонить ей и перенести встречу, но и подумать не могла, чтобы просидеть в одиночестве еще два часа, в плену тяжких воспоминание в ожидании встречи с Фарухом, с каждой минутой страшившей ее все больше.

Она решила посидеть с дочерью в кафе отеля, в приятной обстановке, где звучит хорошая музыка и вокруг такие милые и беззаботные лица, это поможет ей легче вынести двухчасовое ожидание. Только нужно будет постараться не думать о предстоящей встрече, пока она не поймет, что же происходит.

Закрыв папку и оставив ее на столе, она положила в сумочку фотографии и сотовый телефон и направилась в отель, находившийся прямо напротив ее дома.

Глава 4

Телетайпные аппараты давно канули в прошлое. Вместо дешевого китайского кафе появился японский ресторан «Бенихана», сверкающий стеклом и сталью. Круглый бар для репортеров под соответствующей вывеской «Ньюс» уступил место новому, с не меньшей изобретательностью названному «Лонж». Отделанный темными пластиковыми панелями «венже», он по стилю и обстановке напоминал «Кафе дель Мар», а в меню появились популярные мохитос из маракуйи. Пропал и попугай Коко, постоянный обитатель старого бара, известный своим умением бесподобно подражать вою приближающегося артиллерийского снаряда, отчего непосвященные посетители в панике срывались с места и мчались в бомбоубежище.

Отель пользовался огромной популярностью на протяжении 1980-х годов, когда в нем предпочитали останавливаться всякие знаменитости вроде Дэна Разера и Питера Дженнингса. В то время как конкурирующие застройщики превратили Западный Бейрут в образцовый пример современного города, после чего это почетное звание перехватил Могадишо, а затем и Багдад, «Коммодор» оставался заповедным уголком, где не отключали электричество, тарахтели телексные аппараты и к услугам посетителей всегда были филе-миньон и неоскудевающий бар — благодаря отваге и изворотливости управляющего отеля, а также, конечно, солидным взносам покровителей. Сказать по правде, управляющий справлялся со своей работой даже слишком хорошо. Большинство репортеров, прибывавших в город для освещения хода войны, редко отваживались покинуть надежный уют отеля, сочиняя свои репортажи непосредственного свидетеля событий скорее за передним столиком, чем на передовой линии фронта.

К счастью, те времена давно прошли — во всяком случае, в основном. И восстановление, вдохнувшее в город жизнь, не обошло стороной и отель, известный теперь как «Меридиэн Коммодор». Несмотря на роскошную переделку, в нем по-прежнему предпочитали останавливаться все заезжие репортеры и газетчики. Они вели себя корректно и даже подчеркивали свою лояльность, когда информация о внезапно начавшейся короткой, но крайне жестокой войне на протяжении всего лета занимала первые страницы печатных изданий по всему миру. «Коммодор» вернул себе былую славу, бесперебойно обеспечивая своих клиентов спиртным, адреналином и лучшей в городе широкополосной связью, вновь демонстрируя поразительное умение подарить им ощущение принадлежности к обширной сицилийской семье — что вполне устраивало Миа Бишоп, не имевшую никакого опыта пребывания в зоне боевых действий.

Впрочем, она и не стремилась восполнить его отсутствие.

Девушка выбрала профессию генетика вовсе не потому, что она сулила погружение в мир приключений.


— Я понимаю, это не мое дело, но… у тебя действительно все в порядке?

Рассказав Эвелин о том, как продвигается ее работа, обменявшись с ней слухами о последствиях войны, которые грозили украсить их ближайшее будущее, Миа наконец-то решилась задать волнующий ее вопрос. Он не давал ей покоя с того момента, как они уселись за столиком, и хотя она стеснялась спрашивать, ей казалось еще более неприличным не дать матери возможности поделиться с ней своими проблемами;

Эвелин уселась удобнее на мягком диване, затем медленно отпила вина.

— Все хорошо, не тревожься, — с несколько принужденной улыбкой сказала она и уставилась в бокал. — Ничего особенного.

— В самом деле?

Эвелин помедлила.

— Просто… Понимаешь, сегодня я встретила одного человека. Мы не виделись с ним очень давно — лет пятнадцать, а то и больше.

Миа многозначительно улыбнулась:

— Понимаю.

— Да нет, поверь мне, ничего подобного, — возразила Эвелин, поняв ее намек. — Это всего лишь один из иракских рабочих, который помогал нам во время раскопок. Дело было в Ираке, еще до прихода Саддама. Сегодня мы с Рамезом ездили в одно местечко… Кстати, ты его, кажется, знаешь, да?

— По-моему, знаю, — кивнула Миа. — Такой невысокий парнишка, правильно?

Рамез был единственный из коллег Эвелин, с которым Миа успела познакомиться. Она находилась в Бейруте всего три недели, прилетев первым же рейсом и приземлившись на аэродроме, вновь открытом после того, как в самом начале войны его разрушили израильские бомбардировщики.

Ее столкновение с эксцентричной жизнью послевоенного Бейрута произошло весьма стремительно. Не успев коснуться земли, массивный аэробус дернулся и сильно затормозил, затем резко свернул в сторону, открыв вид на бульдозер и грузовик, беззаботно выгружающий жидкий бетон в огромную воронку от бомбы прямо посередине взлетной полосы. Миа до сих пор словно видела, как рабочие небрежно помахали ей и остальным пассажирам, в ужасе прильнувшим к иллюминаторам.

Но хотя не все следы бомбежки устранили, Бейрут уже открылся для бизнеса. И наконец-то, правда, с опозданием на несколько месяцев, Миа могла приступить к работе над большим финикийским проектом, о чем мечтала весь год.

Ей предложили участвовать в этом проекте, когда она работала в Бостоне с маленькой группой генетиков, взявших на себя нелегкую задачу проследить последовательность расселения людей по всему земному шару. Результаты исследования, состоявшего из сбора и анализов образцов ДНК тысяч людей, живущих на всех континентах изолированными племенами, с поразительной ясностью доказали: все мы произошли от одного маленького племени охотников и собирателей растений, обитавшего в Африке приблизительно шесть тысяч лет назад — открытие, не слишком благоприятно воспринятое в более «чувствительных» кругах. Миа влилась в группу сразу после получения диплома, незадолго до столь сенсационного открытия. Затем работа стала более монотонной и скучной — для подтверждения вывода необходимо было собрать как можно больше образцов ДНК. Она подумывала заняться более современной областью генетики, но интересующее ее направление — исследование стволовых клеток — тормозилось из-за неприязненного отношения к ней самого президента. Поэтому она осталась в группе — и вдруг ей сделали это предложение.

Человек, пригласивший ее для работы в финикийском проекте, являлся представителем фонда Харири, располагавшего огромными средствами и основанного богатейшим человеком, бывшим премьер-министром Ливана, убитым в 2005 году. Сделанное представителем фонда предложение выглядело очень заманчивым. Коротко говоря, он хотел, чтобы она помогла установить, какими были финикийцы.

Миа восприняла поставленную перед ней задачу как серьезный вызов своему профессионализму.

Сложность состояла в том, что хотя упоминания о финикийцах встречаются во множестве сочинений представителен общавшихся с ними народов, практически о них отсутствуют сведения из первых рук. Просто удивительно, что народ, который, как считается, первым изобрел алфавит и чья роль «культурного посредника» положила начало эпохе Возрождения в Греции, приведшей к рождению западной цивилизации, почти ничего после себя не оставил. Не обнаружено ни образцов их письменности, никаких сочинений, и все, что о них известно, по крохам собрано из записей третьих сторон. Даже название им дали другие, а именно греки, называвшие их «финикис», то есть «красные люди», по роскошным пурпурным одеждам, которые они окрашивали очень ценным красителем, добываемым из желез моллюсков. Не найдено ни финикийских библиотек, ни научных трактатов, ни папирусных свитков в глиняных кувшинах — словом, абсолютно никаких свидетельств, принадлежащих народу, чья цивилизация существовала на протяжении двух тысяч лет! История этого народа оборвалась в результате постоянных нашествий иноземцев, закончившихся вторжением римлян, которые в 146 году до н. э. сожгли дотла Карфаген, засыпали пепелище солью и на двадцать пять лет запретили основывать поселения на его территории, таким образом уничтожив последний очаг финикийской культуры. Создавалось впечатление, будто все его следы стерты с лица земли.

Однако в самом Ливане название этого народа порождало огромные страсти.

После гражданских войн в 70-х и 80-х годах XX века некоторые христианские общины бесцеремонно присвоили его себе, тем самым отделив себя от соотечественников мусульман. Они утверждали: последние переселились с Аравийского полуострова на территорию Ливана лишь после возникновения ислама, то есть позже христиан, а потому имеют на эту землю меньше прав. Казалось, каждый спор на данную тему сводился к следующему заявлению: «Мы пришли сюда первыми!» Отношения до такой степени обострились, что власти запретили использование слова «финикиец». В Национальном музее Бейрута невозможно найти о них ни одного упоминания, на экспонатах появились более корректные с политической точки зрения определения, например, «ранний бронзовый век».

Это было постыдно и, по существу, приводило к искажению истории. Отсюда и родился финикийский проект.

Миа отдавала себе отчет в том, что ей предстоит ступить на опасную почву. Сами по себе цели проекта были достаточно благородны. Если бы с помощью исследования образцов ДНК удалось доказать, что все обитатели страны, как христиане, так и мусульмане, произошли от одной культуры, одного народа и одного племени, это могло бы помочь устранить давно устоявшиеся предубеждения и вызвать в населении дух единства. В помощь Миа фонд нанял двух специалистов — очень уважаемого историка, преподавателя университета, и генетика. Первый являлся христианином, второй — мусульманином. Но, как вскоре выяснила Миа, в этом регионе принадлежность человека к той или иной вере имела первостепенное значение, и пересмотр истории вряд ли бы встретили благоприятно.

Однако принимая во внимание то, что она так и не создала своей семьи и записная книжка ее была пустой, как винные погреба в центре Кабула, а также отсутствие собственного интересного и щедро финансируемого проекта, Миа решила: было бы просто глупо не воспользоваться возможностью узнать свою мать.

Точнее, познакомиться с ней поближе.

Поэтому она подмахнула контракт и быстро упаковала чемодан — затем так же быстро разобрала его и целых два месяца следила за выпусками Си-эн-эн. Наконец война окончилась, и стороны подписали соглашение о прекращении военных действий, после чего с Бейрута сняли блокаду.


— Церковь находится прямо под мечетью, — рассказывала дочери Эвелин. — И может оказаться, она самая древняя церковь на земле, представляешь?! Если хочешь, я как-нибудь отвезу тебя посмотреть на нее. Рамез жил в деревне неподалеку и слышал о ней.

— И твой старый знакомый оказался там совершенно неожиданно, да?

Эвелин кивнула.

Миа внимательно посмотрела на мать, интуитивно чувствуя, что та почему-то слишком уж взволнованна.

— И представить себе не могу, что им пришлось пережить в Ираке, — сочувственно вздохнула Миа. — Он что, ищет работу?

— Да, в некотором роде, — смущенно пролепетала Эвелин. — Впрочем, все это слишком сложно объяснить.

Видя, что она не расположена говорить на эту тему, Миа решила оставить ее в покое и только кивнула и отпила вина. За столом повисло неловкое молчание, затем к ним подошел официант, долил Миа вина из почти опустевшей бутылки, охлаждавшейся в ведерке со льдом, и осведомился, не желают ли дамы заказать еще что-нибудь.

Эвелин вдруг очнулась от задумчивости.

— А который сейчас час?

Она взглянула на свои часики, а Миа отрицательно покачала головой официанту. Когда он отошел, Миа обратила внимание на мужчину с коротко остриженными, черными как смоль волосами и с глубоко посаженными глазами на лице, изрытом следами оспы. Он курил, стоя у бара, и вдруг бросил взгляд в сторону их столика — равнодушный и холодный, хотя, пожалуй, чуть более цепкий для такого мимолетного взгляда. Миа провела в Бейруте еще мало времени, но уже успела заметить — здесь мужчины обращают на нее больше внимания, чем обычно. Конечно, она резко выделялась среди окружающих светлой, немного веснушчатой кожей и белокурыми волосами, девушка покривила бы душой, если бы стала отрицать, что ей льстят эти заигрывающие взгляды, и восприняла бы внимание данного человека как обычный комплимент, будь он хорош собой. Но даже родная мать не назвала бы незнакомца симпатичным, да и во взгляде его не читаюсь ни малейшего намека на флирт — скорее он выражал неприязнь. Это ее тоже не удивило — внезапно обрушившаяся на страну война вызвала в людях озлобленность и подозрительность, особенно по отношению к иностранцам. Но этот человек как-то не соответствовал спокойной и безмятежной атмосфере бара, не похоже было, что они пришел сюда просто отдохнуть и приятно провести время; выражение его лица оставалось слишком холодным и застывшим, слишком замкнутым, как у человекоробота, андроида, и…

От жутковатых размышлений Миа отвлекла Эвелин, поспешно вскочившая на ноги.

— Мне же пора идти! Не знаю, о чем я только думала! — упрекала она себя, впопыхах забирая с дивана свой жакет и сумочку. — Извини, но мне нельзя опаздывать на… У меня назначена встреча. Мы можем попросить счет?

— Иди, иди, я сама расплачусь, — успокоила Миа чересчур взволнованную мать.

Эвелин стала рыться в сумочке.

— Позволь мне хотя бы…

— Не беспокойся, заплатишь как-нибудь в другой раз, — остановила ее Миа.

Эвелин ответила ей улыбкой, в которой читались благодарность, забота, смущение и даже — вдруг подумала Миа с внезапно сжавшимся сердцем — страх, и торопливо ушла.

Миа провожала ее взглядом, пока она пробиралась мимо столиков и потом исчезла в толпе посетителей. В баре царил обычный шум, звон бокалов и густой дым. Девушка откинулась на спинку стула, недоумевая, что творится с матерью, и случайно заметила андроида, тоже пробирающегося к выходу.

Казалось, он спешит. Да, даже очень!

Миа, и без того не находившая себе места, встревожилась. Она даже приподнялась со стула, пытаясь проследить за ним, но он быстро пропал в море голов, загораживающих двери бара.

Девушку охватили самые дурные и мрачные предчувствия, и вдруг у нее все поплыло перед глазами. Она снова опустилась на стул, стараясь успокоить себя тем, что это результат тех двух или даже трех бокалов вина, которые она успела выпить. И тут ее взгляд упал на сотовый телефон Эвелин.

Он завалился в узкую щель между подлокотником и сиденьем дивана.

Перед ее мысленным взором быстро прокрутилась картинка — усевшись на диван, мать вынимает телефон из сумочки и кладет его рядом, словно ожидая чьего-то звонка.

Ни секунды не раздумывая, Миа схватила телефон и бросилась вдогонку матери.

Глава 5

Миа выскочила на улицу и успела увидеть, как от бара отъехало такси, серый «мерседес». По силуэту на заднем сиденье она узнала Эвелин. Девушку сразу окружили таксисты, вечно слоняющиеся у отеля в поисках заработка, и стали наперебой предлагать свои услуги. Среди суматохи она заметила отъезжающую от бровки другую машину — черный седан “БМВ” с четырьмя мужчинами. Рядом с водителем сидел тот самый андроид из бара, он говорил по мобильному и при этом не отрывал пристального напряженного взгляда от такси Эвелин.

Теперь она уже не сомневалась — за Эвелин следят.

«Не к добру это!»

В слегка затуманенном вином сознании Миа пронеслась мысль: нужно срочно позвонить матери и предупредить ее, и лишь потом она сообразила, что сжимает ее телефон в своей руке.

«Отлично!»

Мгновенно отрезвев, Миа в смятении оглядела улицу, не зная, на что решиться; галдящие на своей тарабарщине водители мешали ей сосредоточиться. Наконец она схватила за руку ближайшего таксиста и закричала:

— Где ваша машина?

На ломаном английском он объяснил, что его такси здесь, рядом, и показал на другой «мерседес» — впервые оказавшись в Бейруте, Миа еще подумала, что здесь их больше, чем во Франкфурте, — припаркованный на другой стороне улицы.

Миа указала ему на удаляющийся «БМВ», за которым уже тронулись два автомобиля.

— Видите вон ту машину? Нам нужно ехать за ней. Нужно догнать ее! О’кей?

Водитель явно не понимал и пожал плечами, растерянно взглянув на своих товарищей.

Но Миа уже подталкивала его к машине:

— Идемте скорее же, ялла! Нам нужно догнать ту машину, понимаете? Догнать! Машину! Ясно?

Она возбужденно размахивала руками и чуть ли не по слогам выговаривала слова, как будто это могло сделать понятным незнакомый ему язык.

Очевидно, ее усилия оказались не напрасными, потому что шофер сообразил, что девушке необходимо срочно ехать. Он втолкнул ее на заднее сиденье, быстро уселся за руль, и через несколько секунд такси влилось в поток автомобилей.


Миа напряженно вглядывалась вперед, едва не налегая на плечи водителя, пока машина, то и дело притормаживая, медленно продвигалась по узким, забитым транспортным потоком улицам Западного Бейрута. Они ехали по длинной улице Коммодор, и на каждом перекрестке Миа внимательно осматривалась по сторонам, чтобы убедиться, что такси Эвелин не свернуло в другом направлении. Наконец она увидела, как далеко впереди серый «мерседес» повернул направо и двинулся в сторону Санайех-сквера.

Отделенный от него двумя автомобилями черный «БМВ» последовал за ним.

Голова у Миа шла кругом. Она пыталась втолковать водителю необходимость держать нужную дистанцию, чтобы не потерять из виду такси Эвелин и вместе с тем не дать андроиду и его сообщникам заметить за собой слежку — непростая задача, поскольку ей приходилось объясняться жестами и мимикой, глядя на него в зеркальце заднего обзора.

В то же время ее осаждала уйма вопросов. Почему за ее матерью следят? Кто именно? Может, здесь вообще присматривают за всеми иностранцами? Наверное, это просто своего рода «тайная полиция», а после недавней войны все иностранцы, безусловно, находятся под подозрением — хотя Миа никак не могла понять, какую угрозу может представлять женщина шестидесяти лет. А если они намерены сделать с ней что-нибудь ужасное, например, похитить? Правда, с начала 1980-х годов в Бейруте не было зарегистрировано ни одного похищения иностранцев — получив предложение фонда Харири, Миа подробно ознакомилась с обстановкой в Ливане. Но во всем регионе сохранялась нестабильная ситуация, и экстремисты разного толка по обе стороны великого водораздела постоянно выдумывали новые способы причинить страдания своим противникам. Следовательно, такую возможность нельзя исключать.

«Довольно! Не валяй дурака и успокойся. Господи, да она же просто преподаватель археологии и не первый год живет здесь. Скорее всего дело в каких-то обычных формальностях. Надо отдать ей телефон, она отправится на свою встречу, а ты успеешь вернуться в отель как раз вовремя, чтобы посмотреть фильм с Джоном Стюартом».

Но подобные рассуждения ее не успокоили.

Она чувствовала: происходит нечто весьма серьезное.

И хотя Миа не очень хорошо знала свою мать, в первую же минуту их встречи в баре она интуитивно угадала в ее голосе и во всем поведении какую-то скованность и принужденность.

Вообще говоря, существование между ними такой сильной связи даже удивительно, ведь Миа с трех лет росла в семье сестры матери Аделаиды и ее мужа Обри. Они жили в Наханте, на крошечном островке к северу от Бостона, который соединяла с материком шоссейная дорога. Девочка виделась с матерью только во время Рождества, когда та приезжала в гости, или летом, когда мать забирала ее с собой на раскопки.

Вскоре после рождения девочки в Багдаде Эвелин поняла: растить ее в этой стране будет чрезвычайно тяжело. На Ближнем Востоке относились недоброжелательно, мягко говоря, к одинокой матери, да и политическая ситуация оставляла желать лучшего. Миа исполнился годик, когда в результате очередного государственного переворота к власти пришел Саддам Хусейн и установил кровавую диктатуру. Ирак порвал дипломатические отношения с Сирией, а перестрелки на границе с Ираном в 1980 году привели к войне, длившейся десять лет. Правда, Эвелин не трогали, так как новые власти гордились ее раскопками. Но условия жизни становились все хуже, и вскоре она улетела в Каир.

В Египте Эвелин встретили с распростертыми объятиями и сразу предложили огромное жалованье. Проблему представляли школы и система здравоохранения. Первый год жизни в Египте Эвелин разрывалась между работой и домом, пытаясь обеспечить дочке нормальные условия жизни, хотя и отдавала себе отчет: рано или поздно ей придется что-то предпринимать. Но когда в стране разразилась эпидемия холеры, Эвелин поняла: трехлетняя девочка подвергается смертельной опасности. Медицина находилась в ужасающем состоянии, каждый день умирали сотни детей, и Эвелин обязана была перевезти Миа в более надежное и спокойное место.

Эвелин не допускала и мысли, чтобы навсегда уехать с Ближнего Востока. Ее сестра Аделаида поставила ее перед трудным выбором. У нее с мужем был только один ребенок, девочка пятью годами старше Миа. Супруги страстно мечтали завести еще одного ребенка, но в результате осложнений после родов у Аделаиды больше не могло быть детей. Когда в тот год Эвелин приехала к ним на Рождество, они как раз подумывали взять ребенка из детского дома. И однажды вечером, сидя с сестрой перед окном и любуясь на пушистый снег, засыпавший пляж перед домом, Аделаида решилась и попросила сестру доверить ей воспитание Миа. Они были заботливыми и обеспеченными супругами — оба преподавали в колледже, — и Эвелин знала: в их семье Миа обретет любовь, покой и уют.

Супруги сдержали свое слово, и их дом стал для Миа родным. Она посещала колледж и, как это часто происходит, повзрослев, отдалилась от матери.

И тут вдруг подвернулся финикийский проект.

Исследование ДНК, чем занималась Миа, тесно связано с изучением древних скелетов историками и археологами. В проекте участвовали двое местных специалистов по истории финикийцев, но большую часть необходимых сведений она черпала у Эвелин. Так что с первого дня ее пребывания в Бейруте между ними установились прочные взаимоотношения, характерные скорее для друзей, чем для матери с дочерью.

Миа и рада была бы придать этим отношениям более теплый, родственный характер, но мать оказалась заядлым трудоголиком. И хотя Эвелин проявляла к жизни окружающих свойственный исследователю пытливый интерес, по характеру она оставалась довольно сдержанной и замкнутой. Миа унаследована от матери привлекательную внешность, но была куда более открытой и доверчивой — на взгляд Эвелин, даже чересчур доверчивой. И поначалу Миа нашла мать слишком сухой и отчужденной и решила, что если между ними сложатся хорошие деловые отношения, то и это уже хорошо. Но после нескольких поездок в районы отдаленных раскопок и пары ужинов с аракой в горных хижинах, Миа с радостным удивлением обнаружила — в деловитом и расчетливом экскаваторе, какой представлялась ей Эвелин Бишоп, бьется горячее сердце.

И сейчас это горячее человеческое сердце по неизвестным причинам преследовали какие-то люди.


Стараясь успокоиться, Миа сосредоточила взгляд на дороге. На какое-то мгновение она потеряла «мерс» из вида, затем он вновь появился впереди, отделенный от нее несколькими машинами, среди которых первым за ним следовал черный «БМВ».

Такси Эвелин обогнуло Ринг и направилось в сторону центра. Власти не жалели средств на восстановление разрушенного за время гражданской войны сердца старого города, и теперь в нем на каждом шагу встречались торговые пассажи и рестораны. «Мерседес» и «БМВ» мчались по улицам, как вдруг такси Миа застряло в плотном потоке на перекрестке, где скопились машины, двигавшиеся в трех разных направлениях, и она оказалась отрезанной от матери.

Миа как безумная умоляла и понукала водителя, который с трудом выбирался из пробки, задевая бампером другие машины. Сопровождаемые проклятиями и угрозами, они с трудом выбрались на свободную дорогу.

Однако по мере приближения к пешеходной зоне движение становилось еще более плотным, и им пришлось сбавить скорость. Миа увидела, как примерно в ста ярдах впереди Эвелин вышла из такси и пропала в толпе.

— Вон там, это она! — возбужденно закричала она, но тут же сникла, сообразив, что стоит в пробке. Между ней и Эвелин простиралось целое море крыш застопоренных машин, остановленных одним-единственным регулировщиком с внешностью библейского Моисея, в то время как с обеих сторон поперечной улицы хлынули сотни машин.

Миа пыталась найти просвет, куда они могли бы прорваться, и вдруг увидела, как андроид и его приятели вылезают из «БМВ», застрявшего в той же пробке, и протискиваются между машинами, направляясь следом за Эвелин. Вокруг кишели толпы людей — из-за страшного зноя здесь принято обедать в девять, а то и позже, а в такой мягкий октябрьский вечер все устремлялись в пешеходную зону с множеством ресторанов, открытых почти до утра. Миа оказалась перед необходимостью срочно принять решение. Одно дело — догонять Эвелин, находясь в относительной безопасности салона автомобиля, пусть и с довольно бестолковым водителем. И совершенно другое — догнать мать пешком и, возможно, привлечь к себе внимание ее преследователей.

Но могла ли она раздумывать?

Сунув водителю десять долларов — американские доллары являлись в Бейруте самой предпочтительной валютой, — Миа с отчаянно бьющимся сердцем выскочила из такси и стала зигзагами пробираться между вплотную стоящими машинами, надеясь, что дурное предчувствие ее обмануло, и лихорадочно соображая, как быть, если оно окажется верным.

Глава 6

С самого появления Фаруха в Забкине у Эвелин буквально голова пухла от множества вопросов. Верный своему слову, нервно затягиваясь сигаретой, он уже ждал ее у башни с часами, находившейся в центре на площади Этуаль.

Этой башне возрастом больше ста лет суждено было стать свидетелем жестокой гражданской войны, и она чудом уцелела, хотя стояла на печально известной Зеленой линии, отделявшей Западный Бейрут от Восточного. Почти пятнадцать лет ушло на то, чтобы тщательно восстановить каждый зубец замечательного образца турецкого зодчества, и вот она возвышается над городом, где вновь бурлят злоба и ненависть. На башне трепещут ливанские государственные флаги и транспаранты с антивоенными лозунгами, а ее фундамент покрывают граффити, изображающие ужасы недавней бойни.

Фарух выбрал удачное место для встречи. Площадь так и кишела людьми. Одни восхищенно замирали перед устремленной в высоту башней, другие направлялись в рестораны или магазины, третьи уже возвращались домой с покупками или увлеченно болтали по сотовым телефонам, не замечая ничего вокруг. В такой толпе легко затеряться, а именно это ему и требовалось. Плюсом было и то, что на краю площади располагалось здание парламента, вокруг которого расхаживали вооруженные солдаты.

Как только Эвелин подошла, он сразу погасил сигарету и, настороженно взглянув через ее плечо, повел ее от башни на одну из шумных торговых улиц, лучами разбегавшихся от центра.

Обойдясь без обмена приветствиями, Эвелин сразу спросила:

— Фарух, объясните же мне, что происходит? Почему вы считаете, что Хаджи Али погиб из-за всего этого? Что с ним случилось?

Фарух остановился на тихом углу у закрытой торговой галереи. Повернувшись к Эвелин, он дрожащими пальцами извлек и закурил очередную сигарету. Он помрачнел, подавленный тяжкими воспоминаниями.

— Когда Абу Барзан — мой приятель из Мосула, — когда он в первый раз показал мне предметы, которые пытался продать, я сразу подумал про вас — из-за этой рукописи с уроборос. Остальное… Там, конечно, были очень интересные вещицы, но я знал — вы не захотите связываться с таким делом. Но должен вам сказать, что другие вещи очень ценные, а я уже сказал: мне нужны деньги, чтобы навсегда убраться из этой проклятой страны. Я пытался связаться с некоторыми из моих клиентов, которые… скажем так, были не слишком разборчивы, но их оказалось не так много. Поэтому я попросил Али тоже поспрашивать его клиентов. У него другие клиенты, они не задают вопросов… И я очень торопился, мне нужно было найти покупателя раньше, чем это сделает Абу Барзан, хотя бы мне и пришлось поделиться своей долей с третьей стороной, вроде Али. Половина лучше, чем ничего, а если бы Абу Барзан продал их раньше меня, я остался бы с носом. Так вот, я обо всем рассказал Али и отдал ему фотокопии снимков, которые передал мне Абу Барзан. — Фарух горестно покачал головой, словно упрекая себя за ужасную ошибку. — Фотокопии всех картинок.

Фарух крепко затянулся, как будто хотел успокоиться, прежде чем перейти к самой тяжелой части рассказа.

— Уж не знаю, кому он их показывал, а только он пришел ко мне меньше чем через неделю и сказал: у него есть покупатель, который берет всю партию по предложенной цене. Сразу всю партию! Я хотел исключить из нее книгу с уроборос — я помнил, как вас интересовали любые вещи с этим символом, и думал: из-за нее вы согласитесь помочь мне продать остальное или хотя бы найти мне работу в Бейруте. Поэтому я велел Али сказать покупателю, что он может получить все вещи, которые он видел на снимках, кроме книги, но в возмещение мы дадим ему небольшую скидку. Али согласился. Это было вполне разумное контрпредложение, ведь две алебастровые статуэтки стоят гораздо больше, чем мы просим за всю партию, а что касается книги… Я решил — они обойдутся и без нее. — Он с трудом сглотнул. — Здорово же я ошибался!

Примерно неделю от него ничего не было слышно. Потом как-то утром мне позвонила его жена. Она была в ужасном состоянии и рассказала, что к нему в лавку заходили какие-то мужчины, не иракцы. Она думает, они были сирийцами и, может, даже… — Фарух потер лоб, как будто даже само слово вызвало у нее сильную головную боль. — Может, даже из мухабарата.

Мухабарат.

На Ближнем Востоке каждый знал это слово, и все произносили его только шепотом. Сама Эвелин узнала его одним из первых, когда появилась в Бейруте много лет назад. Буквально оно обозначало «информация», «сообщение», но в этом смысле его давно уже не употребляли. С тех пор как оно стало кратким обозначением тайной полиции, безжалостных «осведомителей», без которых не может обойтись ни один тиран. Не сказать, чтобы подобные агентства международной разведки являлись редкостью на Ближнем Востоке. В тревожный и жестокий новый мировой порядок XXI столетия почти все страны — за исключением разве что Лихтенштейна — спокойно обзаводятся ими, и все они обращаются со своими жертвами с неподражаемой жестокостью, перед которой безумные приемы Айвара Бескостного кажутся детскими забавами.

— Двое вошли в магазин поговорить с ним, а ее туда не пустили, — с горечью продолжал Фарух. — Потом она услышала крики. Они допытывались у него, где находится коллекция. Они несколько раз ударили его, потом вытащили на улицу, запихнули в машину и увезли. Просто взяли и увезли! Сейчас такое часто случается в Ираке, но ведь это дело не связано с политикой! Перед тем как они уехали, жена Али подслушала, что они говорили о каких-то снимках. Я понял — речь шла о фотокопиях, которые я дал ему. Они были покупателями, ситт Эвелин, точнее, представителями настоящего покупателя. Один из них сказал другому: «Ему нужна только книга. Остальное мы можем и сами продать». Только эта книга, ситт Эвелин. Понимаете?

Эвелин почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

— И они убили его?

Фарух помолчал, затем с трудом заговорил:

— Его тело нашли в тот же вечер, оно валялось в канаве у дороги. Оно было… — Он покрутил головой и едва слышно произнес: — Они пытали его электродрелью.

— И что вы сделали?

— А что я мог сделать? Али ничего не знал про Абу Барзана. Я не говорил ему, кто продает эту коллекцию. Хотя я давно уже его знаю, но сейчас такие тяжелые времена, мы живем в постоянном страхе, всего боимся… Стыдно признаться, но я не настолько доверял ему, чтобы рассказать про Абу Барзана, боялся, как бы он не столковался с ним за моей спиной.

Эвелин поняла, куда он клонит.

— Значит, Али мог сказать им только про вас.

— Вот именно. Поэтому я и сбежал. Как только закончил разговор с женой Али, я сразу собрал вещи и ушел из дома. У меня оставались там кое-какие деньги — мы все держим деньги дома, банкам уже не доверяем. Немного денег, но их должно было хватить, чтобы уехать из Багдада и дать взятку на пограничной заставе. Ну вот, я забрал деньги и убежал. Я спрятался у одного моего друга и, когда в тот же вечер нашли тело Али, точно понял, что они меня ищут, я решил убежать из страны. Я ехал на автобусе, платил водителям грузовиков, которые меня подбрасывали, — словом, ехал на всем, что только мог найти. Сначала добрался до Дамаска — это было надежнее, чем через Амман, и ближе к Бейруту, куда я и хотел попасть, чтобы встретиться с вами. Я спросил в университете, и мне сказали, что вы на весь день уехали в Забкин. Я не мог ждать, мне нужно было поскорее увидеться с вами.

Эвелин не хотелось задавать ему вопрос, который она просто не могла не задать. Несмотря на ужас, который вызвала у нее постигшая Али судьба, и ее глубокое сочувствие к Фаруху — не только из-за теперешних проблем, но и за весь кошмар, который ему пришлось пережить за последние несколько лет, — она не могла изгнать из головы изображение на снимке.

Она постаралась сдержать свои чувства.

— А что с книгой? Вы ее видели? Знаете, где она находится?

Фарух нашел ее вопросы естественными.

— Когда Абу Барзан зашел ко мне, я попросил его показать мне коллекцию, но ее при нем не было. С такими вещами ходить рискованно. На дорогах полно блокпостов и военных. Думаю, он держит их дома или в своем магазине — словом, в каком-нибудь надежном месте. Ему нужно будет только один раз достать ее, когда у него найдется покупатель, и перенести через границу в Турцию или Сирию, скорее всего в Турцию, ведь это недалеко от Эль-Мосула, чтобы не таскаться с ней по Багдаду.

— Но как она у него оказалась? — не унималась Эвелин. — Он не говорил, где он ее достал?

Фарух молчал и смотрел Эвелин за спину, и вдруг глаза его испуганно округлились. Он схватил ее за руку:

— Нам нужно уходить! Скорее!

До Эвелин не сразу дошел смысл его слов. Ей показалось, будто она слышит не относящийся к ней разговор, не предназначенный для нее, который она просто случайно услышала. Затем она медленно, почти автоматически повернула голову, следуя за его встревоженным взглядом, и увидела двоих крепко сбитых мужчин, тех самых, которых заметила у подножия холма в Забкине. Они с силой протискивались сквозь толпу, крепко сжав губы под густыми черными усами, их цепкие сощуренные глаза казались черными щелями на бесстрастных лицах с тяжелыми челюстями. Мужчины направлялись прямо к ним.

Затем Фарух дернул ее за руку, чуть не вывихнув ей плечо, и они побежали по улице сквозь толпу безмятежно прогуливающихся.

Глава 7

Сдерживая волнение, Миа осторожно пробиралась сквозь бурлящую в торговой галерее толпу, выискивая мать и в то же время стараясь не привлекать к себе внимания окружающих. Несколько драгоценных секунд ушло у нее на то, чтобы выбраться из лабиринта автомобилей и обогнуть застрявший «БМВ», и к тому моменту, когда она достигла пешеходной зоны, андроида и его сообщников уже не было видно.

Вскоре она оказалась в конце галереи, и ей ничего не оставалось делать, как покинуть относительное укрытие под колоннами и выйти на площадь, идущую под легким уклоном к башне с часами. Чувствуя выступивший от волнения пот на ладонях, Миа осторожно пробиралась между столиками с весело болтающими посетителями, вытягивая шею в попытке увидеть мать или ее преследователей.

Неожиданно для себя оказавшись на открытом месте, она вздрогнула, увидев в ста ярдах впереди свою мать, разговаривающую с каким-то человеком. В следующее мгновение ее охватило чувство огромного облегчения: Эвелин явно с тем самым человеком, о котором говорила ей, значит, все в порядке. И вдруг этот человек схватил Эвелин за руку, и они опрометью бросились бежать.

Стремительность его реакции ошеломила Миа. Быстро оглядев площадь, она заметила андроида с сообщниками примерно на полпути между собой и Эвелин, которые не бежали, но шли так быстро, как могли, стараясь не привлекать к себе внимания.

Страх, какого она ни разу не испытывала за всю свою жизнь кабинетного ученого, пронизал ее и приковал к земле. Она хотела позвать на помощь, но не видела рядом ни знакомых, ни полицейских, да и некогда было рассуждать.

Усилием воли подавив страх, она заставила себя сдвинуться с места и устремилась за матерью и ее спутником.


Фарух и Эвелин бежали через пешеходную площадь, лавируя между людьми, не думая, куда бегут, время от времени испуганно оглядываясь на своих неутомимых преследователей и стараясь от них оторваться.

— Стойте, Фарух! — наконец взмолилась измученная Эвелин. — Вокруг полно народу. Здесь они нам ничего не сделают.

— Им на это наплевать! — не замедляя шага, кинул ей Фарух.

Не исключено, он рискнул бы искать спасения у солдат, охраняющих парламент, но когда он заметил выслеживающих его двоих типов, они уже отрезали их от солдат.

Вдруг он увидел впереди среди толпы еще одного человека со столь же крепко стиснутыми челюстями и холодным взглядом. Он спокойно шел навстречу им, сунув руку за полу пиджака, под которой Фарух разглядел кобуру с оружием.

Увидев слева от себя переулок, Фарух кинулся в него. Примерно на протяжении ста ярдов улица шла в гору и вела к мечети, стоявшей в конце пешеходной зоны.

Эвелин споткнулась на повороте и поспешно выпрямилась. Дыхание у нее стало тяжелым, ноги болели, и она поняла — долго бежать не сможет. Для своего возраста она находилась в сравнительно хорошей спортивной форме, но так быстро бегать ей давно не приходилось.

Оставив позади залитую светом шумную площадь, они еще сильнее заторопились, и эхо их шагов гремело в узком темном переулке. Вдруг Эвелин сообразила: ведь Фарух не знает, куда идет. Он наверняка плохо знал Бейрут, и тащиться за ним неизвестно куда было бессмысленно. Эвелин отлично ориентировалась в центре, но и она впервые оказалась в этом переулке, и уж конечно, им лучше оставаться поближе к людям. К тому же даже по пологому подъему им не уйти далеко.

— Послушайте, Фарух! — задыхаясь, окликнула она. — Нам нужно найти полицейских, кого-нибудь, кто сможет вас защитить…

— Никто нас не защитит от этих душегубов! — с отчаянием возразил Фарух. — Как вы не понимаете?! Нужно поскорее найти такси, машину, что угодно…

Он замолчал, услышав позади звуки четких ускоренных шагов трех человек. Вооруженный пистолетом мужчина присоединился к своим сообщникам, и теперь, когда они могли уже не бояться привлечь к себе внимание, они быстро нагоняли Фаруха с Эвелин.

Эвелин все труднее давался каждый шаг, и она уже собиралась сдаться, когда справа увидела улочку, тянувшуюся вдоль задней стены мечети. Улочка вела к улице Вейганд, главной улице, где всегда оживленное движение и много такси.

Открывшаяся возможность словно придала им сил.

— Скорее! — закричал Фарух, и они, задыхаясь, побежали по пустынной улочке навстречу ярким огням и надежде на спасение.

Они успели добежать почти до середины улочки, когда в нее свернула какая-то машина и покатилась навстречу им.

Черный «БМВ»!

Фарух бросился к машине и стал отчаянно размахивать руками, выкрикивая по-арабски крики о помощи, но Эвелин сразу остановилась, внезапно чего-то испугавшись. За рулем она различила силуэт мужчины, освещенный со спины огнями площади, который прижимал к уху телефон.

Что-то подсказало ей — вряд ли он оказался здесь случайно.

— Фарух! Подождите! — закричала она.

Фарух резко остановился и, тяжело дыша, растерянно повернулся к ней. Эвелин настороженно следила за машиной, которая вдруг остановилась с продолжающим зловеще тарахтеть двигателем. Неожиданно водитель включил фары, и узкую улочку затопили потоки яркого света.

Эвелин отступила назад, прикрывая глаза от слепящего света, потом быстро обернулась на шум за спиной. Она увидела освещенных фарами троих мужчин, гнавшихся за ними. При виде Эвелин они остановились. Один из них щелчком закрыл телефон в форме раковины и сунул его в карман. Он огляделся, словно убеждаясь, что вокруг никого нет, и кивнул своим приятелям. Эвелин услышала, как хлопнула дверца автомобиля. Быстро оглянувшись назад, она увидела выходящего из него водителя.

В панике она кинула взгляд на Фаруха. Он стоял, так же скованный страхом, как и она, в то время как вокруг них медленно смыкались в кольцо четыре хищника, а черный «БМВ» с широко распахнутой дверцей маячил на заднем фоне, подобно голодному духу, ожидающему пищи.

Эвелин закричала.

Глава 8

Миа услышала крик матери уже у стены мечети. Она заглянула в улицу за мечетью и увидела, как Эвелин вырывается из рук двоих мужчин. Они боролись в середине улочки, ярдах в шестидесяти от Миа. Сощурившись от яркого света фар, она узнала характерную для «БМВ» решетку.

Эвелин отбивалась, не переставая кричать, и один из приятелей андроида попытался зажать ей рот. Укусив его за руку, она шлепнула по нему своей сумочкой, еще больше распалив нападавшего. Он выхватил сумочку и отшвырнул ее в сторону, после чего со всей силой ударил Эвелин в грудь, заставив ее покачнуться и отпрянуть.

Находящийся ближе к Миа Фарух прижался спиной к стене мечети, тянувшейся вдоль улочки. Освещенный фарами, он выглядел как загнанный олень из поговорки. К нему приближались двое других — андроид и еще один мужчина, которого она видела впервые. Андроид угрожающе протянул руку к лицу Фаруха.

Миа застыла на месте. Инстинкт самосохранения повелевал ей метнуться за стену и убраться отсюда подобру-поздорову. Инстинкт помощи ближнему гасили соображения здравого смысла: перевес сил сложился явно не в ее пользу и сделать она ничего не могла.

Хотя… оставалось последнее средство.

Нечто самое примитивное, не требующее особой фантазии и изобретательности.

Возможно, опасное… Да, определенно опасное, но она не могла оставаться безучастной.

И Миа закричала.

Сначала: «Мама!», а потом — «На помощь! Помогите!».

Суматоха в улочке внезапно прекратилась, как если бы кто-то нажал кнопку паузы во время просмотра фильма. Одновременно повернув головы к Миа, похитители уставились на нее со злобой и удивлением, у того, кто удерживал Эвелин, даже рот открылся, а Эвелин устремила на Миа взгляд, полный невероятного отчаяния и благодарности.

Но пауза длилась недолго: бандиты очнулись и с удвоенной силой стали заталкивать Эвелин на заднее сиденье машины. Предоставив приятелю заняться Фарухом, андроид кинулся к Миа.

Она нерешительно отступила на пару шагов, затем инстинкт самосохранения возобладал, и она бросилась бежать к мечети, призывая на помощь остатки сил и не переставая оглашать переулок пронзительными криками. Оглянувшись на бегу назад, она увидела: друг Эвелин увернулся от наступавшего бандита, с силой оттолкнул его и помчался в противоположном направлении, мимо машины со стороны пассажира, где никого из бандитов не было.

Андроид что-то злобно кричал Миа по-арабски, она слышала уже за спиной топот его башмаков, когда обогнула мечеть и с разбега наткнулась на выскочивших из-за угла двух ливанских солдат. Очевидно, они прибежали от главного входа мечети, она видела там будку часового. Схватив одного из них за руку, задыхаясь, она указала назад, где в начале улочки появился андроид.

Увидев солдат, тот резко остановился.

— Моя мать! Они ее увозят! Пожалуйста, помогите! — сбивчиво кричала Миа, стараясь угадать по лицу солдата, понимает ли он ее.

Он подозрительно ее осмотрел, затем, отодвинув в сторону и протягивая руку к висевшему у пояса пистолету, выкрикнул андроиду какую-то фразу, прозвучавшую как приказ. Тот спокойно поднял руку и рявкнул на солдата тоном, глубоко потрясшим Миа — казалось, он ругал солдата, как будто тот являлся его подчиненным. Мало того, второй рукой он потянулся к себе за спину. Миа в панике обернулась к солдату и с радостью поняла, что тот не испугался. Он закричал на андроида и поднял пистолет — но в следующую секунду из его груди взметнулся фонтан крови, и его откинуло на стену мечети, а у Миа заложило уши от двух оглушительных выстрелов.

С трудом оторвав взгляд от упавшего солдата, Миа повернулась и увидела: андроид снова целится. Но тут второй солдат оттолкнул ее к стене и направил дуло пистолета на андроида. Андроид произвел несколько выстрелов, но пули ударялись в стену по разные стороны от прижавшейся к ней Миа, выбивая из нее осколки кирпича. Солдат выпустил еще несколько пуль, которые, видно, не попали в цель, потому что андроид выстрелил еще два раза и метнулся назад, в улочку.

Солдат вскочил на ноги и кинулся купавшему товарищу. Миа с трудом поднялась и, шатаясь, подошла к ним. От увиденного у нее к горлу подкатила тошнота. Раненый солдат скончался. На залитом кровью лице широко распахнутые глаза недвижно уставились в небо. У его товарища вырвалось проклятие, он сделал Миа знак оставаться на месте и помчался за андроидом. Миа тупо посмотрела вслед ему и еще раз взглянула на окровавленное тело солдата, лежащее на земле. Оглушенная и потрясенная, она не хотела оставаться одна и на дрожащих ногах двинулась за первым солдатом.

Добравшись до начала улочки, она услышала резкий скрежет шин. Солдат с поднятым пистолетом опередил ее ярдов на десять, но судьба его была уже предопределена. На него несся черный «БМВ». Солдат лишь успел наугад сделать два выстрела, прежде чем машина врезалась в него и вскинула на капот, как тряпичную куклу. Перевернувшись в воздухе, он ударился о ветровое стекло, отчего по стеклу разбежались трещины, затем его опять подбросило, после чего он рухнул на крышу, оттуда на багажник и с глухим стуком скатился на землю.

Следующей была Миа.

Она бросилась в укрытие за стену как раз в тот момент, когда «БМВ» вылетел из улочки. Он со скрежетом врезался бампером в стену в нескольких дюймах от Миа, после чего круто свернул вправо и стремительно помчался к мечети. За те секунды, понадобившиеся ему, чтобы промчаться мимо Миа, она успела разглядеть на переднем сиденье андроида с сообщником, а на заднем — свою мать, зажатую с обеих сторон двумя другими бандитами.

Знакомый Эвелин исчез.

Пошатываясь, Миа вышла из своего укрытия. В узкой улочке снова царила полная тишина, как будто ничего не произошло. Она не знала, куда идти. На земле лежало тело сбитого солдата. Дальше за ним валялась мамина сумочка, вещи рассыпаны вокруг, неподалеку она увидела одну ее туфлю. Миа побрела к солдату, только теперь ощутив, что ее сотрясает неудержимая дрожь. Его изуродованное тело изогнулось под неестественным углом, изо рта ручейком струилась кровь. Страдальческие глаза взглянули на нее и закрылись.

Ноги подогнулись, Миа рухнула на колени и отчаянно зарыдала.

Глава 9

Следующие час или два прошли для Миа как в тумане.

Сидя в комнате для допросов полицейского участка Хобейш на улице Блисс, Миа никак не могла унять сильную дрожь, но не столько от ледяной сырости, исходящей от голых бетонных стен комнаты, сколько от пережитого потрясения.

Она старалась думать только о самом главном — о спасении матери. Но ей казалось, сидящие напротив нее два детектива и снующие взад-вперед копы не понимают, что она пытается им втолковать.

Оставив окровавленного солдата на земле, Миа, будто зомби, добрела до угла центральной улицы и, не в силах идти дальше, встала там и подняла руку в надежде остановить такси. Беспомощное выражение ее залитого слезами лица не осталось незамеченным, и почти сразу рядом с ней затормозили два водителя и спросили, чем могут помочь. Вскоре примчались несколько джипов «дурангос» с вооруженными полицейскими «фухуд», нечто вроде военизированной охраны, и тихую улочку внезапно заполнили множество озабоченно бегающих людей и огласили шум и крики. Раненый солдат уже скончался. Сбитый машиной еще дышал, и вызванная полицией «скорая помощь» увезла его в больницу. Полицейские подобрали сумочку и туфлю Эвелин. Миа пыталась объяснить поочередно допрашивающим ее копам, что ее мать забыла свой мобильник, и по их требованию нехотя отдала им телефоны — матери и свой. Наконец ее усадили в один из джипов и повезли в участок в сопровождении вооруженных полицейских.

Она поерзала на холодном металлическом стуле и отпила воды из бутылки, которую ей кто-то принес.

— Пожалуйста, — охрипшим после отчаянных криков голосом пробормотала она. Горло ее сильно саднило. С трудом сглотнув, она снова заговорила: — Послушайте! Вы должны ее найти. Они увезли мою мать. Делайте же что-нибудь, пока еще не поздно!

Один из детективов кивнул и произнес фразу на ломаном английском. Когда ее смысл дошел до Миа, оказалось, он просто просил ее успокоиться. Тем временем второй детектив, с худым лицом и маленькими глазками, поразительно похожий на хорька, тот, что больше молчал и рылся в сумочке ее матери, выкладывая содержимое на стол, вдруг очень заинтересовался какими-то фотографиями, которые вынул из коричневого конверта. Внимательно рассмотрев их, он бросил на Миа настороживший ее взгляд, потом толкнул локтем своего напарника и, показав ему снимки, что-то сказал. Естественно, Миа ни слова не поняла и не могла видеть, что изображено на фотографиях, но теперь уже оба поглядывали на нее с подозрением.

Она окончательно встревожилась, и ее снова стала сотрясать нервная дрожь.

Детективы о чем-то посовещались. Хорек собрал вещи Эвелин и затолкал в сумочку, тогда как любитель поговорить с горем пополам объяснил Миа, что она должна оставаться на месте, а они скоро вернутся. Реакция ее была еще заторможена, и не успела она возразить или спросить, что их беспокоит, как они уже скрылись за дверью, и Миа услышала скрежет ключа в скважине.

«Отлично!»

Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза в надежде, что этот кошмарный сон когда-нибудь наконец кончится.


Спустя час перед ней за столом опять сидели оба детектива, только на сей раз к ним присоединился человек в сером костюме, без галстука и с недовольным выражением толстого помятого лица, напоминающего морду мопса, которое говорило, что его выдернули прямо из постели. В голове у нее немного прояснилось — ей предложили чашечку кофе по-турецки, густого, как сироп, напитка, к которому нужно было привыкнуть, но она уже успела его полюбить за эти несколько недель. Миа воспряла духом, когда «мопс» представился ей сотрудником американского посольства Джоном Баумхоффом.

Но последовавший затем разговор не обнадежил.

Баумхофф разложил перед ней фотографии, сделанные «Полароидом», и постучал по ним толстым пальнем.

— Значит, вы говорите, будто ничего об этом не знаете? — неожиданно писклявым для его тучной фигуры голосом в очередной раз осведомился он.

Миа с трудом сдерживала раздражение.

— Я же обо всем вам рассказала! Мне ничего не известно об этих вещах, об этих реликтах или как там они называются. Мы с мамой сидели в баре. Она забыла свой телефон. Мне показалось, что за ней следят. Я хотела ее предостеречь. А эти люди запихнули ее в свою машину и увезли…

— При этом убив одного и тяжело ранив другого солдата, — прервал ее Баумхофф, многозначительно взглянув на стоявшего за его спиной детектива, ответившего ему важным кивком.

— Вот именно! — взвилась она. — Черт возьми, поэтому вы и должны поскорее ее найти! Может, ее давно уже затолкали в какую-нибудь яму, пока вы здесь рассиживаете и играете этими снимками в канасту!

Он внимательно посмотрел на нее усталыми покрасневшими глазами, затем медленно собрал снимки в пачку.

— Мисс… э… — Он заглянул в свой блокнот, где записал ее имя. — Мисс Бишоп, — тягуче продолжил он тонким гнусавым голосом, — если вашу мать действительно похитили, мы все равно мало что можем сделать.

— Как это — мало?! — возмутилась Миа. — Вы можете расставить посты на дорогах! Можете поднять на ноги армию, благо, что ее части разбросаны по всей стране! Вы давно уже могли сделать хоть что-то для ее спасения!

Баумхофф кисло взглянул на нее.

— Мы с вами не дома, мисс Бишоп. Здесь все по-другому. Если они захотят кого-то заполучить, можете быть уверены, они это сделают. Они знают все окольные тропы и дороги. Они все заранее просчитали и подготовили. Это же не Ирак, — с явным сожалением пожал он плечами. — Здесь не похищали иностранцев лет пятнадцать, если не больше. Если не говорить об отдельных случаях политических убийств, Бейрут сравнительно безопасный город, особенно для иностранцев. Вот почему, — добавил он, снова перетасовывая снимки, — я склонен согласиться с детективами, что здесь кроется нечто иное. Ваша мать оказалась замешанной в крайне неприятную историю. — Он вопросительно поднял брови и развел в стороны пухлые руки, как бы приглашая ее просветить их и в чем-то признаться.

Миа недоуменно уставилась на него:

— Что вы хотите сказать?

Он с минуту изучал ее — его циничное поведение начинало раздражать ее, — затем потряс в воздухе пачкой фото. — Мисс Бишоп, у меня в руках снимки украденных вещей.

— Что?!

— Да, да, украденных! — веско повторил Баумхофф. — Из Ирака. Должно быть, вы читали о том, что там идет небольшая война.

— Да, но… — У Миа опять закружилась голова.

— Из иракских музеев похищены тысячи древностей и вывезены в разные страны для продажи коллекционерам, которым совершенно безразлично их происхождение. Эти вещи стоят огромных денег, если их контрабандой вывезти из страны и найти нужного покупателя, — многозначительно подчеркнул он последние слова.

— И вы считаете, моя мать имела к этому какое-то отношение?

— Но ведь их нашли у нее в сумочке, верно?

— Откуда вы знаете, что эти вещи краденые? Может, они оказались у нее законным путем.

Баумхофф покачал головой:

— С самого начала истории с разграблением музеев существует строжайший запрет на вывоз из страны любых месопотамских реликвий. Сейчас я не могу со всем основанием утверждать, что они были похищены, еще не успел проверить… Точно буду все знать завтра, когда свяжусь с нашими сотрудниками в Ираке, но скорее всего они действительно краденые. А это может объяснить произошедшее нынче ночью. С людьми, занимающимися контрабандой, лучше не связываться.

Миа вспомнила свой разговор с Эвелин в «Лонже».

— Минутку! — взволнованно воскликнула она. — Она сказала, что на сегодня у нее назначена встреча! С человеком, работавшим с ней много лет назад. И как раз в Ираке!

Детективы заинтересованно подались вперед и попросили Баумхоффа объяснить, в чем дело. Миа подробно пересказала им разговор с матерью. Они выслушали ее с огромным интересом. Пожав плечами, Баумхофф убрал фотографии в атташе-кейс.

— Что ж, примем ваш рассказ к сведению. Но сейчас уже поздно, и я вам больше не нужен. Им придется задержать вас на ночь, а утром дежурный офицер примет от вас официальное заявление, — небрежно бросил он, с трудом выбираясь из слишком узкого для него кресла.

— Я всего лишь свидетель того, как похитили мою мать, а вы оставляете меня здесь? — возмутилась Миа.

— Они не выпустят вас, пока не получат ваше заявление, а сегодня уже поздно, — ворчливо объяснил Баумхофф. — Эту процедуру они позаимствовали у французов. Не беспокойтесь, здесь вам будет неплохо. Они позволят вам провести ночь в этой комнате, что гораздо лучше, чем ночевать в камере, можете мне поверить. Вам принесут еду, подушку и одеяло. А я вернусь сюда утром.

— Но вы не можете оставить меня здесь! — вскричала она, вскочив на ноги. Хорек успокаивающе вытянул руки и удержал ее. — Не можете!

— Очень сожалею, — произнес Баумхофф с бесстрастностью врача, — но один человек убит, а за жизнь второго сейчас борются врачи, и нравится вам это или нет, но вы оказались участницей подозрительной истории. Не волнуйтесь, завтра все выяснится. А пока постарайтесь поспать.

Не успел он улыбнуться ей на прощание, как где-то в комнате зазвенел телефон.

Баумхофф и детективы инстинктивно потянулись к своим мобильникам, прежде чем поняли — звонят не им. Первым, что неудивительно, вынюхал все Хорек. Он полез в сумочку Эвелин и достал оба телефона. Миа не узнала звук звонка, следовательно, звонил телефон Эвелин.

Хорек нажал на кнопку соединения, хотел что-то сказать в трубку, но замолчал. С секунду он удивленно смотрел на телефон, затем поднял взгляд на Баумхоффа. Тот знаком велел передать трубку ему. Хорек повернулся за инструкцией к высокому копу, тот кивнул и произнес короткую фразу, видимо разрешение, тогда как опасающийся потерять звонок Баумхофф поспешно схватил телефон и прижал его к уху.

— Алло? — небрежно произнес он.

Миа видела, как лицо его становится все серьезнее. До нее доносились звуки говорившего на том конце связи — мужчина говорил с американским акцентом. Послушав минутку, Баумхофф сказал:

— Нет, мисс Бишоп сейчас нет. Простите, а кто говорит?

Миа слышала, как звонивший что-то коротко ответил, и Баумхофф раздраженно сказал:

— Я коллега мисс Бишоп. Пожалуйста, назовите ваше имя.

Выслушав ответ, Баумхофф удивленно поднял брови.

— Да, конечно, с ней все в порядке. А почему вы думаете, что с ней что-то случилось? Кто вы? — Он потерял терпение и придушенно прорычат в трубку: — Мне нужно, чтобы вы назвали себя, сэр!

Через две-три секунды Баумхофф нахмурился и, отняв трубку от уха, раздраженно уставился на нее, затем перевел взгляд на детективов.

— Не знаю, кто это звонил. Он отсоединился, а его номер не определился.

Он вопросительно посмотрел на Миа, взглядом дающую ему понять, что знает не больше его. Хорек протянул руку за телефоном. Баумхофф вернул его и обратился к Миа:

— Итак, я вернусь утром. — И ретировался.

Миа сверлила ему спину негодующим взглядом, но толстокожий болван ничего не почувствовал. Следом за ним комнату покинули детективы, заперев за собой дверь. Она стала расхаживать по комнате, возмущенно оглядывая голые стены. Постепенно злость и раздражение уступили место невыносимой усталости и ощущению катастрофы.

Миа опустилась на корточки, прижавшись спиной к ледяной стене, и обхватила голову руками.

Все казалось таким простым, а обернулось кошмаром «Полночного экспресса».

Глава 10

Каждый толчок больно отзывался в голове Эвелин.

Хотя пол в кузове машины застелили одеялами, это не спасало. Мало того, что дорога состояла из рытвин, которые порой оказывались настоящими расселинами — какая-то горная тропа, а не шоссе, в редкие моменты прояснения сознания думала Эвелин, но и сама езда состояла из бесконечных крутых поворотов, из подъемов и спусков, так что ее мотало из стороны в сторону, как бутылку на бурных волнах, при каждом повороте ударяя о стенки кузова.

Ее мучения усиливали липкая лента, стянувшая ее рот, и мешок из дерюги на голове. Полная изолированность от внешнего мира и сама по себе неприятна, но Эвелин к тому же нечем было дышать, и она жадно втягивала ноздрями слабые струйки влажного воздуха, проникающего сквозь вонючую ткань мешка. Она очень боялась, что ее начнет тошнить. Тогда она может захлебнуться собственной рвотой, а ее даже не услышат. При мысли об этом ее бросило в жар. От постоянных толчков у нее болело все тело, нейлоновые наручники на молнии натерли ей кожу на кистях и щиколотках.

Ей даже хотелось отключиться, лишь бы не чувствовать страданий. Несколько раз она начинала погружаться во тьму бессознательности, но очередной резкий толчок причинял ей боль и приводил в себя.

Добравшись до южной окраины города, «БМВ» въехал на стоянку за разрушенным до основания зданием. Эвелин вытащили, связали, заклеили рот, надели на голову мешок и быстро затолкали в кузов ожидавшего их грузовика. Сквозь туман в голове она слышала, как ее похитители о чем-то посовещались, затем дверцы кузова захлопнулись, и машина рывком дернулась с места. Она не представляла, сколько именно времени провела в кузове, но наверняка уже несколько часов, и гадала, долго ли еще продлится мучительное путешествие.

В голове у нее одна за другой проносились смутные сцены. Вот она бежит неизвестно куда, задыхаясь и чувствуя, как ноги отказывают ей. Перед ней мчится Фарух. Его искаженное ужасом лицо.

Фарух! А что с ним? Удалось ли ему убежать? Его не было с ней в машине. Она вспомнила, как он ускользнул от похитителей и побежал по переулку, проскользнув мимо машины, в которую ее успели запихнуть. И в это мгновение она услышала громкий крик «Мама!».

Миа! Уж не приснилось ли ей это? На самом ли деле там была ее дочь? Образ потрясенно застывшей на месте Миа снова всплыл в ее мозгу — она кричит, стоя у входа в злосчастную улочку. Значит, Миа поняла, что происходит. Но как она там оказалась? Да еще так быстро? Эвелин помнила, как они сидели с дочерью в баре. Потом она ушла, а Миа осталась сидеть за столиком. Зачем она пришла в переулок? А главное, все ли с ней в порядке?

Сердце Эвелин болезненно сжалось. Там были убитые, в этом она не сомневалась. Она слышала выстрелы. Видела, как машина сбила солдата. Помнила оглушительный глухой шлепок, когда его тело шмякнулось на ветровое стекло, будто кусок теста, и на стекле образовалась паутина трещин. Она пыталась четко восстановить все события, но мысли ее путались от постоянных толчков, сотрясающих ее тело.

Эвелин старалась расслабиться, чтобы сознание заволокло темнотой, но этому мешали боль и неудобное положение тела. Она стала думать о поездке и испугалась по-настоящему. Она длилась уже много часов, а это не предвещало ничего хорошего — тем более в такой маленькой стране. Куда ее везут? Она припомнила противоречивые слухи, газетные статьи прошлых лет, «черных дней» Ливана. Похищения людей, журналистов, схваченных на улице наугад в качестве заложников. Вспомнила их рассказы, как их везли куда-то, обмотав скотчем, как мумии, засунув в клетку или в багажник автомобиля. Ее охватил ужас, когда она представила камеры, где их содержали, — голые холодные комнаты, где их приковывали к неработающим батареям. Несчастных держали на голодном пайке. И вдруг в голове у нее пронеслась самая жуткая мысль.

Главное — никто не знал, где их прятали!

Годы плена. Их не могли найти самые мощные разведки в мире. Ни следа, ни информаторов, ни требований выкупа. Ничего! Как будто они исчезли с лица земли, только для того, чтобы потом вновь появиться — если кому повезет.

Очевидно, на этот раз машина нырнула в очень глубокую рытвину — голова Эвелин откинулась назад и ударилась о металлический лист. Боль от удара оказалась настолько сильной, что наконец-то она погрузилась в спасительное забвение и потеряла сознание.

Глава 11

Фарух растерянно посматривал на хаотично разбросанные пятна палаток и тентов. Даже в густом мраке, который лишь изредка рассеивал слабый свет керосиновых ламп, в царящей над лагерем ночной тишине явственно ощущались страдания и безнадежность. Неестественную тишину лишь подчеркивали едва различимые звуки из радиоприемников, включенных в некоторых палатках. Большинство беженцев в конце концов сморил сон.

Среди каменных джунглей Бейрута сквер на площади Санай оставался одним из редких мест, где можно было увидеть зелень. Впрочем, назвать это место зеленым можно было только с большой натяжкой, поскольку даже в мирное время трава на газонах была выжженной и неухоженной. Когда же на юге страны началась война, сотни беженцев превратили сквер в свой дом, как и Фарух, которому не к кому было обратиться в этом городе. Точнее, теперь уже не было.

Он в последний раз затянулся сигаретой и потушил ее о землю. Похлопал себя по карманам и нашел пустую пачку. Он пожат плечами и, скомкав, отшвырнул ее в сторону. Потом поднял воротник пиджака и прислонился к низкой ограде сквера.

Вот до чего он дошел. Один и бездомный в чужом городе, тоже разрушенном войной, сидит под открытым небом на высохшей земле. Грядущий день нес ему еще меньше надежд, чем несчастным и измученным людям, чьи жалкие палатки заполонили весь сквер.

Он обхватил голову дрожащими руками и попытался забыться, но стремительные и страшные события последних суток не давали ему покоя. Он с силой потер лицо, проклиная себя за то, что вспомнил про Эвелин с ее интересом к вещам со знаком уроборос, за то, что ввязался в злосчастную сделку, за то, что явился виновником всего этого несчастья… Потом уставился в темноту, размышляя, как быть дальше.

Уйти отсюда? Вернуться домой, в Ирак… Но что его там ждет? Разоренная до нищеты жестокой гражданской войной страна, где каждый день похищают людей, взрывают автомобили, разъезжают антитеррористические команды. Страна, погруженная в хаос и страдания. Фарух удрученно покачал головой. Ему не к чему возвращаться и некуда идти. Его родины больше нет. И вот он сидит здесь один, чужак в чужой стране, а его единственный друг похищен.

Из-за него.

Он втянул Эвелин в эту историю, и в результате ее увезли неизвестно куда.

Мысль об Эвелин ранила его, будто кинжалом. Он сокрушенно качал поникшей головой. Как он такое допустил? Он не мог отделаться от горького сознания своей вины. Ведь он видел этих людей, знал, что они выслеживают его, и все-таки привел их к ней, и вместо него они схватили ее. Он вспомнил истерзанное тело Али и содрогнулся. Его единственный друг, ситт Эвелин, — в руках чудовищ! Он даже подумать боялся, что они могут с ней сделать.

Нужно каким-то образом помочь ей. Помочь найти ее, подсказать, где ее можно найти. И не забыть предостеречь их, чтобы они знали, с кем имеют дело. Но как это сделать, кому все это рассказать? К копам он пойти не может. Он проник в страну незаконно и пытался продать украденные древности. При всем их желании копы не смогут проявить снисходительность к нелегально проникшему в страну иракскому контрабандисту.

И тут он вспомнил о молодой женщине, внезапно появившейся в улочке за мечетью. Если бы не она, его схватили бы вместе с Эвелин. И сейчас его бы… Он представил себе, как сверло дрели, вращаясь, врезается ему в череп. Тряхнул головой, отгоняя жуткое видение, и снова стал размышлять об этой женщине. Сначала он думал, что она оказалась там совершенно случайно, просто свернула не в тот переулок. Но потом вспомнил — женщина закричала, кажется, она кричала «Мама!», что его озадачило. Неужели это была дочь Эвелин? Но даже если это так, то как она там оказалась? Договорилась ли Эвелин встретиться с ней или это было просто совпадением?

Впрочем, все это были чисто теоретические рассуждения. Он не знал ни ее имени, ни адреса. После своего бегства он не решился вернуться на место схватки и понятия не имел о дальнейшей судьбе девушки. Судя по всему, бандиты увезли и ее.

Из сумятицы воспоминаний всплыло одно лицо. Лицо человека, с которым Эвелин была в Забкине. Кажется, его зовут Рамез. Что тогда сказала Эвелин?.. Он работает с ней в университете.

Этого человека он может найти. Он уже заходил на археологический факультет, который расположен в университетском городке в Постхолле. Эвелин могла сообщить коллеге о встрече с Фарухом. И теперь он наверняка очень волнуется за нее. Он не прогонит Фаруха, выслушает.

Правильно, это лучшее, что он может сделать. Чем дольше он думал, тем более привлекательной казалась ему возникшая в голове идея. Ему нужны деньги. Те, что у него были, почти закончились, а положение у него отчаянное. Речь шла уже не о том, чтобы обосноваться в более спокойном месте, чем его родина, а всего лишь о выживании. Ему необходимо скрыться, а для этого нужны деньги. Он должен найти человека, который купит коллекцию Абу Барзана. Он не звонил ему с тех пор, как покинул Ирак. Может, толстяк уже нашел покупателя, тогда Фаруху и продавать-то нечего. А ведь коллега Эвелин наверняка имеет связи с какими-нибудь состоятельными ливанскими коллекционерами. Может, Фарух сумеет его заинтересовать, и он поможет продать вещи. Предложить ему хорошую скидку. Сейчас здесь между богатыми и бедными огромная разница, основное население не очень-то состоятельное. А законопослушным и порядочным гражданам тоже нужно есть и платить за квартиру.

Он почувствовал, как усталость пригибает ему голову, соскользнул на землю и съежился в комочек, надеясь уснуть. Утром он первым делом пойдет в университет, найдет там Рамеза, поговорит с ним. И может быть — только может быть, — для них это кончится лучше, чем для его друга Али.

Хотя он уже в это не верил.

Глава 12

Том Вебстер положил мобильник и выглянул в огромное, от пола до потолка окно своего офиса на набережную де Берджес. В Женеве наступил холодный ранний вечер. Солнце садилось за скалистые Альпы, отражаясь в озере и золотя его неподвижные воды. Снег еще не выпал, но до него оставалось недолго.

Телефонный разговор поверг его в глубокое недоумение. Он припомнил его, обращая внимание на каждый нюанс, обдумывая каждое слово. Сначала, когда ему ответили на звонок, последовала пауза. На том конце связи определенно колебались. Потом послышалась какая-то тарабарщина, но он понял — говорят по-арабски. А потом с ним заговорил человек, заявив, будто он коллега Эвелин. Его голос звучал как-то сухо и слишком официально, а настойчивое желание узнать, кто звонит, ясно указывало на то, что этот человек вовсе не являлся другом Эвелин, случайно ответившим на звонок по ее телефону.

Она оказалась замешанной в эту историю, с волнением подумал он. А затем появилась более пугающая мысль — не случилось ли с ней беды?

Сообщение, полученное им от телефонистки из института, застало его врасплох. Ведь с тех пор прошло столько времени, не меньше тридцати лет!

Он размышлял о том, что заставило Эвелин позвонить ему после столь долгого перерыва.

На этот счет у него имелись свои соображения.

Два события — неожиданный звонок одного из его разведчиков в Ираке, чуть больше недели назад, и звонок Эвелин на коммутатор института Холдейна — непременно должны быть как-то связаны между собой, это ясно. Но дальнейших проблем он никак не ожидал. Он и его партнеры в основном действовали вне зоны действия радиолокаторов. Разумеется, им приходится быть осторожными — в их деле секретность превыше всего, — но никаких причин ожидать осложнений у них не было.

Он попытался рационально объяснить звонок Эвелин, пытаясь избавиться от тревоги, но это не помогло. Ситуация не предвещала ничего хорошего. Он уже давно привык доверять своей интуиции, а сейчас она буквально била в набат. Необходимо срочно выяснить, что там происходит. А для этого придется позвонить своим партнерам, рассказать обо всем и, как всегда, втроем выработать план действий.

Он взглянул на часы. В Бейруте день начинается на два часа раньше, значит, придется не ложиться и тогда он успеет до наступления утра сделать несколько звонков. Но ему не привыкать.

Как и другие до него, он посвятил этому делу всю свою жизнь.

И если интуиция его не обманывает, теперь оно коснулось и Эвелин.

Опять!

Тяжело вздохнув, он повернулся к письменному столу, где лежала древняя рукопись, которую он достал из сейфа перед тем, как позвонить Эвелин. Она лежала там, с виду совершенно невинная. Том некоторое время смотрел на нее, затем взял в руки и слегка покачал головой.

Невинная.

Как бы не так!

Книга затянула его, да и не одного его, в свою губительную паутину. Перед ней невозможно устоять, и тому имелись серьезные причины. Да, книга того стоила!

Пожав плечами, он открыл книгу на первой странице и задумался, вспоминая, с чего все началось.

Глава 13

Томар, Португалия, август 1705 года

Спускаясь за стражником по узкой винтовой лестнице, Себастьян ощущал, как влажный холод, исходящий от голых каменных стен, пробирает его до самых костей.

Он смотрел под ноги, стараясь не ослепнуть от яркого пламени факела, высоко поднятого стражником. При неверном освещении он заметил в середине ступеней глубокую выемку и не сразу догадался, что это след от множества кандалов.

Здесь, в Томаре, уже томятся множество заключенных, и еще многих ожидает та же участь.

Он следовал за стражником по длинному узкому проходу, мимо дверей из толстых неотесанных досок с большими навесными замками. Наконец стражник остановился перед одной из них. Выбрав нужный ключ из нанизанной на кольцо большой связки, он отпер замок и потянул на себя тяжелую дверь. Перед Себастьяном возникло черное отверстие, напоминающее вход в пещеру. Он неуверенно взглянул на стражника, равнодушно кивнувшего ему. Себастьян собрался с духом, снял со стены в коридоре факел, зажег его от факела стражника и шагнул внутрь.

Несмотря на огромные колеблющиеся тени, он сразу узнал человека, скорчившегося в дальнем углу, и сердце его сжалось от тоски.

— Не бойся, — слабым голосом прохрипел старик. — Заходи.

Себастьяна будто приковало к полу, он не мог сделать ни шага.

— Прошу тебя, — прошептал старик. — Войди, посиди со мной.

Себастьян сделал неуверенный шаг, затем другой и с ужасом уставился на обитателя камеры, отказываясь верить своим глазам.

Изуродованный побоями человек поманил его к себе, с трудом подняв закованную в кандалы руку. Юноша заметил — два пальца на ней оставались неподвижными, а большой вообще отсутствовал.

Исаак Монталто являлся очень хорошим, добрым человеком и близким другом отца Себастьяна. Оба были учеными, учили и воспитывали детей в богатых семьях и многие годы вместе работали в замечательном городе Лиссабоне, занимаясь изучением и переводом старинных арабских и греческих рукописей. Опасная болезнь, по теперешним понятиям обычный грипп, прервала работу друзей, отдававших ей все свое время и силы. Разразившаяся в ту зиму эпидемия беспощадно косила людей, опустошив город. Не пощадила она и семью Себастьяна. Уцелел только он один, бывший еще младенцем, — при первых признаках заболевания отец немедленно отдал сынишку на попечение старого друга Исаака, жившего неподалеку от Томара. Исаак и его жена преданно заботились о малыше, но через несколько недель она и сама заболела. Старику ничего не оставалось, как поручить Себастьяна заботам монахов из монастыря Томара. Той же зимой жена Исаака скончалась.

Овдовевший Исаак не мог забрать к себе такого малютку, и ему пришлось расти в монастыре вместе с другими осиротевшими детьми. Но Исаак никогда его не забывал. По мере того, как малыш подрастал и превращался в мальчика, а затем в юношу, Исаак всегда оставался для него другом и наставником, внимательно следил за его развитием и воспитанием. С тяжелым сердцем отпустил Исаак молодого человека, когда тот решил посвятить себя служению Богу в кафедральном соборе Лиссабона. Но с тех пор прошло уже три года. И вот старик оказался здесь, в этой камере — жертва безжалостной инквизиции, бледная тень человека, которым он был прежде.

— Исаак! — С искренней болью и раскаянием тихо ахнул Себастьян. — Бог мой!

— Да, — горько усмехнулся Исаак и поморщился от боли в груди. — Твой Бог… — Он с трудом перевел дыхание и кивнул. — Должно быть, он очень гордится, когда видит, до чего готовы дойти его слуги, стремясь доказать свою преданность его учению.

— Я уверен, он никогда и не помышлял о чем-либо подобном! — горячо возразил Себастьян.

В страдальческих глазах старика промелькнуло слабое подобие улыбки.

— Будь осторожен, мой дорогой мальчик, — предостерег он. — За такие слова ты можешь угодить в соседнюю камеру.

Жестокая инквизиция свирепствовала на Иберийском полуострове уже на протяжении двух столетий. В Португалии, как и в Испании, она преследовала цель вырвать из объятий других вероисповеданий новообращенных мусульман и евреев, которые, внешне перейдя в католицизм, втайне оставались преданными вере своих предков и исполняли прежние обряды.

Но так было не всегда. Реконкиста — начавшееся в XI веке освобождение Испании и Португалии от мавров — увенчалась образованием на полуострове многонационального общества, члены которого исповедовали разные веры, что не мешало им жить в мире и дружбе. В таких городах, как, например, Толедо, они вместе трудились над переводами древних рукописей, веками хранившихся в монастырях и мечетях. Были заново открыты древнегреческие трактаты и сочинения, давно утраченные для Запада, и именно благодаря их объединенным усилиям возникли университеты в Париже, Болонье и Оксфорде. Тогда и началось возрождение искусства и эра великих научных открытий.

Однако Риму подобная религиозная терпимость пришлась не по нраву. Ватикан считал своим долгом положить конец сомнениям людей и заставить их слепо уверовать в единственного, истинного Бога, то есть христианского, и соблюдать установленные католической церковью обряды. Непримиримой политикой Рима воспользовались монархи Испании. В Испании инквизиция стала активно преследовать иноверцев в 1478 году, Португалия последовала ее примеру на полстолетия позже. Как и обычно, истинными причинами конфликта между представителями различного вероисповедания являлись алчность, стремление к захвату земель, так что по своим целям реконкиста и инквизиция практически ничем друг от друга не отличались.

Прежде всего началось насильственное крещение иноверцев. Население полуострова предстояло очистить — и обокрасть. Евреям и мусульманам предложили либо обратиться в новую веру, либо покинуть страну. Большинство тех, кто предпочел остаться на родине, были землевладельцами или преуспевающими торговцами, которым было что терять. И вот люди стали принимать крещение. Одни «новые христиане», уступая обстоятельствам, заставляли себя перейти в другую веру, другие лишь публично отказывались от нее, продолжая втайне, за закрытыми дверями своего дома исполнять ее обряды, самые же упрямые крещеные евреи, которых презрительно называли «мараны», даже посещали подпольные синагоги.

Вскоре инквизиторам стало не хватать тюрем, и они превратили в них и другие общественные здания. Во время допросов людей подвергали изощренным пыткам, растягивая на дыбе и выворачивая суставы рук и ног. Казалось, инквизиция питала особую страсть к ступням своих жертв. Палачи колотили по ним дубинками, рассекали и смазывали маслом кожу на них, после чего поджаривали на костре. Ложные доносы и фальсифицированные решения суда приводили к вынужденным признаниям. Тем, кто признавался в вероотступничестве добровольно, позволяли заплатить штраф и раскаяться на аутодафе, «акте веры», публичной церемонии наложении епитимьи. Особо упорствующих, признававшихся только на дыбе, лишали всего их имущества и приговаривали к тюремному заключению, зачастую пожизненному, или сожжению у позорного столба.

Новые христиане отправили своих послов в Рим умолять — и подкупить — папу и его приближенных обуздать инквизиторов. Однако король, стремясь удержать Рим на своей стороне, предложил папе еще больше. И в то время как в Ватикан стекались огромные богатства, живущие в постоянном страхе мараны вынуждены были выбирать одно из двух зол: покинуть страну и стать нищим или оставаться жить на родине, ежедневно подвергаясь риску оказаться в пыточных подвалах инквизиции.

Исаак предпочел остаться. И его последним земным приютом суждено было стать тюремной камере — в течение многих лет нависавшей и наконец разразившейся над ним опасности.

— Исаак, поверь, я не знал! — пылко говорил ему юноша. — Не знал, что они тебя преследуют.

— Не волнуйся, Себастьян.

— Как же мне не волноваться?! — вспыхнул тот. — Говорят, у тебя обнаружили какие-то книги. И якобы у них есть письменные показания, признание человека, который знает тебя и который подтвердил их обвинение. Что я могу сделать для тебя, Исаак? Пожалуйста, скажи, как мне исправить ужасную несправедливость?!

Себастьян Гуэрейро, искренний и глубоко преданный католик, никогда не думал, что служение Богу приведет его к такому несчастью. Он служил в инквизиции чуть больше года. Сам Великий инквизитор Франсиско Педросо, обладающий огромным авторитетом и властью, выбрал его для исполнения долга перед церковью. Но с каждым днем в душе молодого человека, ставшего невольным свидетелем бесчеловечных пыток, появлялось все больше вопросов и сомнений, и наконец, деятельность наставников заставила его усомниться в справедливости учения, в которое он когда-то так глубоко уверовал.

— Тсс! Ты сам знаешь, мне уже не вырваться отсюда. К тому же я действительно исповедую свою прежнюю веру, которую принял от своего отца, как и он от моего деда. А если бы даже меня обвиняли ложно, то желание завладеть моими тридцатью гектарами земли в Томаре заставили бы доносчиков поклясться на кресте, что все это правда. — Исаак слабо откашлялся и устремил на Себастьяна горящий взгляд, неожиданно живой для этого жалкого подобия человека. — Я не для того просил, чтобы тебя привели ко мне. Прошу тебя, сядь рядом. — Он похлопал по соломенной подстилке на полу. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Кивнув, юноша опустился на пол.

— Себастьян, я надеялся, мне еще долго не придется обращаться к тебе с этой просьбой. Собирался сам это сделать, но, видно, ждать уже нечего.

На лице Себастьяна отразились удивление и недоумение.

— О чем ты говоришь, Исаак?

— Я должен доверить тебе тайну. Она может оказаться для тебя чудовищным бременем. Из-за нее тебя могут убить или до конца дней бросить в такую же клетку. — Исаак пытливо вглядывался в лицо молодого человека, стараясь понять его реакцию, затем сказал: — Мне продолжать, или я ошибаюсь, считая тебе все тем же Себастьяном? Каким ты всегда был?

Себастьян поймал его взгляд и смущенно потупил глаза.

— Я все такой же, Исаак, каким ты меня помнишь, только не уверен, что стою твоего доверия, — с сожалением сказал он. — Я видел такие ужасы, которых человек не должен допускать, но все равно оставался на службе и ничего не говорил. — Он осторожно поднял голову, опасаясь увидеть порицающий взгляд старика, но лицо узника выражало лишь любовь и беспокойство. — Я опозорил память отца, опозорил тебя!

Исаак прикрыл руку юноши своей изуродованной рукой:

— Мы живем в ужасное, жестокое время. Не вини себя за злодеяния тех, кто обладает властью, дающей им право поступать неправедно.

Подавленный глубоким состраданием, Себастьян кивнул:

— После того, в чем я принимал участие, никакое бремя не покажется мне слишком тяжелым, Исаак.

Тот задумался, как будто в последний раз взвешивал свое решение.

— Твой отец хотел, чтобы ты знал об этом, — наконец заговорил он. — Я обещал ему рассказать тебе, когда настанет время. И боюсь, если я не сделаю этого сейчас, больше мне не предоставится такой возможности. А тогда все будет потеряно.

— Мой отец? — заинтересованно спросил Себастьян.

Исаак коротко кивнул.

— Много лет назад мы с твоим отцом кое-что нашли. Здесь, в Томаре, в подземелье монастыря. — Он впился в Себастьяна пристальным взглядом. — Книгу, Себастьян! Самую удивительную и чудесную книгу на свете! Книгу, которая когда-то могла содержать великий дар для всего человечества.

— Что значит когда-то? — озадаченно нахмурился юноша.

— Ты знаешь, в монастырских склепах, в сундуках и клетях, хранятся подлинные сокровищницы знаний в виде пергаментных свитков и рукописей, написанных много веков назад. Они остались от умерших в стране иноземцев или были привезены в качестве добычи крестоносцами и все еще ждут, когда их разберут и переведут. А это громадная задача, требующая многолетней кропотливой работы. Мне с твоим отцом очень повезло — монахи пригласили нас помочь им перевести документы, но когда мы стали разбирать эти горы, оказалось, что по большей части это записи светских диспутов или личная переписка людей, не представляющая научного интереса, — словом, ничего особенного.

Как-то мы рылись в покрытой пылью корзине, и одна книга сразу привлекла наша внимание. Она была заткнута между другими трактатами и древними свитками и оказалась поврежденной плесенью, кроме того, в ней не хватало нескольких последних страниц и задней обложки. Зато передняя обложка сохранилась относительно хорошо. На ней был вытиснен символ, которого мы никогда не видели, — изображение свернувшейся в кольцо змеи, пожирающей собственный хвост.

Книга была написана на одном из древнеарабских языков, трудно поддающемся переводу. Но название мы перевели довольно легко. — Он снова откашлялся и кинул настороженный взгляд на дверь, желая убедиться, что их никто не слышит. — Она называлась «Китаб эль Вазифа», «Книга предписаний».

Старик придвинулся поближе к юноше и еще больше понизил голос:

— Мы с твоим отцом решили не говорить монахам об этой книге. Однажды ночью мы тайком вынесли ее из монастыря. Мы потратили на ее перевод несколько месяцев. Она была написана алфавитом наски, очень древним. И хотя книга была арабской, в ней то и дело встречались персидские слова и выражения, что в научных документах встречается очень часто, но весьма затрудняет перевод. И все же мы ее прочли. И мы вчетвером — твои родители, я и моя дорогая покойная Сара — заключили договор. Мы решили испытать изложенное в ней учение на себе. Проверить, подействует ли оно. И если подействует, то сообщить о своем открытии всему миру.

Сначала все шло так, как и предсказывалось в книге. Себастьян, мы наткнулись на замечательное открытие, невероятно важное для человечества! Но постепенно, со временем мы стали сознавать значение недостающих страниц. И понимать, что если их не найти, то о нашем открытии нельзя говорить, потому что оно приведет к совершенно иному перевороту — к такому перевороту, который весь мир поставит с ног на голову, чего не пожелает ни один здравомыслящий человек. Поэтому нам пришлось и дальше хранить нашу тайну. — Голова Исаака поникла. — А потом нам помешала жестокая и неумолимая судьба.

Старик печально задумался, очевидно, вспоминая ту горькую зиму, когда он потерял жену и своих верных друзей. С тех пор жизнь утратила для него интерес.

— Исаак, о чем была эта книга? — спросил Себастьян.

Глядя на юношу горящими глазами, старик прошептал только:

— О жизни.


Рассказ Исаака перевернул душу молодого человека. Он не мог думать ни о чем другом, потерял сон и аппетит и лишь по привычке исполнял свои обязанности.

Он знал, что уже не сможет жить так, как прежде.

Наконец однажды ему удалось освободиться от своих обязанностей так, чтобы не возбудить подозрений своим отсутствием, и он поскакал верхом на холмы, расположенные за Томаром. Он хорошо знал землю Исаака. Ее реквизировали, когда старика заключили в тюрьму, и пока суд инквизиции шел своим путем, оставшиеся без ухода виноградники гнили на корню.

Себастьян направлялся к небольшому пригорку, подробно описанному Исааком, и достиг его к заходу солнца. Там он без труда отыскал цветущую оливу, которую старик назвал «деревом скорби». В другом месте и в другое время оно было бы деревом счастья, подумал Себастьян.

Он спешился и отмерил на запад от оливы ровно двадцать шагов. Голый камень лежал на месте, как и говорил Исаак. Трепеща от волнения, он встал на колени и стал рыть сухую землю небольшим кинжалом.

Вскоре лезвие ударилось обо что-то твердое.

Юноша разгреб руками землю вокруг небольшого сундучка, затем бережно, будто опасаясь, что он рассыплется, извлек его наружу. Это оказался простой металлический ящик, примерно в три ладони шириной и в две ладони глубиной. Внезапно над его головой оглушительно захлопала крыльями целая стая ворон; они сделали круг над вершиной холма и, хрипло каркая, стремительно полетели в сторону долины. Себастьян огляделся, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, и с огромным волнением подцепил кинжалом и откинул крышку.

Как и говорил Исаак, в ящике находилось два предмета. Мешочек, для предохранения от сырости завернутый в промасленную шкуру, и маленькая деревянная коробочка. Себастьян положил на место ящичек и, развернув шкуру, увидел книгу с тисненой обложкой.

Он жадно впился глазами в непонятный завораживающий узор. Затем открыл книгу. Страницы были изготовлены из гладкой и блестящей плотной бумаги. На них были изображены в полный лист человеческие тела с внутренними органами, снабженными пояснительными надписями. Следующие страницы являлись текстами, написанными черными чернилами затейливыми письменами наски с искусно украшенными заголовками. Он долго любовался причудливыми письменами, затем заставил себя перевернуть книгу. Действительно, задняя обложка и последние страницы были явно оторваны. Сохранившиеся в конце страницы смялись, чернила с них давным-давно смылись и выцвели, так что вместо букв остались только неразличимые голубоватые пятна.

С болью в груди Себастьян все понял.

Недоставало главной части рукописи. Во всяком случае, обнаружившие изъян Исаак и родители Себастьяна надеялись, что именно в пропавших страницах содержался секрет, ключ к раскрытию тайны. Но абсолютной уверенности у них не могло быть. Кто знает, найдутся ли когда-нибудь недостающие страницы. А может, никакого снадобья и не существовало. Тогда эта книга представляла собой огромную опасность, и все начинание было обречено на неудачу.

Он опустил книгу и взял коробочку. На ее крышке был вырезан тот же символ. Помедлив, он откинул медную застежку и открыл коробку.

Содержимое ее было на месте.

И вот тогда, на одиноком холме, Себастьян понял, каково его предназначение.

Он продолжит их работу.

Постарается найти недостающие страницы книги.

Хотя юноша прекрасно понимал — таким образом он подвергает свою жизнь огромной опасности.


Установить происхождение книги оказалось нелегким делом. Отец Себастьяна и Исаак потратили на это много лет, но наверняка выяснили лишь то, что несколько корзин с рукописями и пергаментными свитками, в числе коих была и эта книга, оказались в Томаре после падения Акрыв 1291 году.

Эти памятники арабской культуры были вывезены тамплиерами, которых очень интересовали мистицизм и научные познания их заклятых врагов мусульман, во время набегов на Святую землю. В 1312 году папа Климент V расформировал орден рыцарей Христа и Храма. Сначала во Франции, а затем и по всей Европе тамплиеры стали подвергаться преследованию и арестам, а их имущество и владения передавались рыцарям ордена Святого Иоанна Евангелиста, то есть госпитальерам. Однако Рим дал право судить тамплиеров и местным властям. Так, в Испании Таррагонский совет под председательством архиепископа Рокаберти, сочувствующего рыцарям религиозно-военного ордена Христа и Храма, признал тамплиеров Каталонии, Арагона, Майорки и королевства Валенсия невиновными. Орден распустили, но братьям позволили оставаться в их монастырях и собирать средства на существование.

Король Арагона Хайме II, не желая, чтобы сокровища тамплиеров оказались в сундуках госпитальеров, чье могущество росло слишком стремительно, основал новый орден Монтеса, фактически ставший продолжением старого ордена. Члены нового ордена, известные под названием монтесины, подчинялись уставу недавно основанного ордена Калатрава, который хотя и был цистерианским, наделялся такими же правами и обязанностями, как и орден Христа и Храма. Они продолжали владеть своим имуществом и должны были защищать королевство от мусульман Гранады — последнего оплота ислама на Иберийском полуострове.

Правивший Португалией король Диниш не забыл огромный вклад тамплиеров в изгнание из страны мавров и ловко сохранил наследие ордена. Без сопротивления конфисковав все их владения, он дождался избрания преемника Климента V и добился у нового папы разрешения основать новый орден, который, не мудрствуя лукаво, назвал орденом Христа. Таким образом, орден Христа и Храма всего лишь поменял название. Тамплиеров Кастилии и Португалии не подвергали даже допросам, а тем более пыткам. Они просто стали членами нового ордена, также следовавшего уставу ордена Калатрава, и спокойно продолжали свое служение Богу. Замок Томар, твердыня португальских тамплиеров, остался ею и при новом ордене. Высокое сооружение поразительной красоты, не утратившее своей прелести, славилось по всему полуострову искусной резьбой по камню, где наравне с готическим и романским стилями присутствовали мануэлинские каменные гравюры. Не меньшей славой пользовалась круглая церковь тамплиеров, где были захоронены многие магистры ордена. За долгие годы вокруг нее появились монастырь и часовни, и она стала известной под названием Конвенто де Христо.

По словам Исаака, в бумагах тамплиеров содержались указания на то, что сундучок с поврежденной рукописью обнаружили в Леванте. Выяснить дальнейшие подробности ее происхождения представлялось крайне трудным, так как документы португальских тамплиеров тщательно скрывались, как любое письменное свидетельство того, что тамплиеры бесстыдно превратились в рыцарей Христовых. Португальские тамплиеры, как со временем и орден Христа, приняли в орден и своих французских братьев, которым удалось скрыться от преследования короля Филиппа Справедливого. Они скрывали их французские имена, дабы не навлечь на себя недовольство Ватикана.

Кроме того, существовали подвалы и библиотеки, куда отец Себастьяна и Исаак не могли попасть, тогда как Себастьян, будучи служителем инквизиции, имел к ним доступ. И молодой человек с величайшими предосторожностями приступил к исследованию хранящихся в церкви архивов, надеясь пролить свет на точное происхождение старинной рукописи.

Он проводил долгие часы в архивах Торе де Тумбо в Лиссабоне, ездил в старые церкви и замки тамплиеров в Лонгровии и Помбале, где рылся в записях о пожертвованиях, договорах, диспутах и уставах, разыскивая ключ, который или объяснит содержание недостающих страниц, или подскажет, где может находиться еще один экземпляр книги. Он посетил замок Альмурол, расположенный на скалистом островке посреди реки Тежу, в котором, по слухам, появлялся призрак принцессы, дожидающейся возвращения своего возлюбленного, раба-мавританина.

Но все его поиски оказались безуспешными.

Возвращаясь из поездок, он сообщал Исааку о результатах и с болью замечал, как стремительно ухудшается здоровье старика. У Исаака были поражены легкие, и Себастьян боялся, что тому не суждено пережить наступившую зиму. Но случилось другое: изыскания Себастьяна привлекли внимание его наставников.

Ему пришлось предстать перед Великим инквизитором. Франсиско Педросо насторожили посещения юноши умирающего марана и его разъезды по стране. Себастьян объяснил поездки ревностными поисками еретических текстов и заверил, что он никого не запятнал своими действиями. А частые визиты в камеру Исаака оправдывал желанием в последний раз попытаться спасти душу грешника.

Старческими бескровными губами зловещий инквизитор напомнил Себастьяну, что Господь внимательно следит за каждым своим созданием и что человек, обращающийся к Богу в защиту жертвы, считается еще большим преступником, чем обвиняемый в вероотступничестве.

Себастьяну стало ясно — его поискам в Португалии положен конец, теперь за ним будут следить. Любой неосторожный шаг мог привести его в подземную тюрьму. А после смерти Исаака, все же последовавшей в ту зиму, он окончательно понял: на родине ему больше нечего делать.

Он считал себя обязанным хранить в тайне наследие родителей и Исаака, продолжить их дело, исполнить данную ими клятву.

Однажды весной, в раннее ветреное утро, он верхом на коне пересек мост Понте Велха, держа путь в окружающие горы, поросшие эвкалиптовыми лесами. Он направлялся в Испанию, в резиденции командоров тамплиеров в Тортосе, Миравете, Монзоне и Пенисколе. И если понадобится, готов был продолжить свои поиски в Толедо, этом средоточии научных знаний.

Если же и там не найдется ответа, он станет искать следы «пожирающего хвост» на той территории, где была найдена книга, за Средиземным морем, доберется до Константинополя, а оттуда к самому сердцу Древнего мира и к тайнам, которые он скрывает.

Глава 14

На рассвете заунывные призывы муэдзинов к молитве проникли в комнату для допросов и разбудили Миа.

Она сонно взглянула на часы и нахмурилась. Ей только-только удалось кое-как улечься на каменном полу, от холода которого ее предохраняли лишь тонкие, сложенные пополам одеяла, и отключиться от назойливого шума звонков и постоянного хождения в полицейском участке.

Часа через два появился какой-то коп с весьма вежливыми манерами и принес бутылку свежей воды и горячую менуши — тонкую, похожую на пиццу лепешку, густо посыпанную чабрецом, кунжутом и политую оливковым маслом. В приступе отчаянной храбрости она попросила разрешения еще раз воспользоваться туалетом, хотя и понимала — вторичное посещение полицейского клозета с его средневековыми удобствами потребует долговременного восстановления душевных сил и, возможно, лечения антибиотиками. Затем ее проводили назад, в эту импровизированную камеру, и снова заперли на несколько томительных часов. Наконец, приблизительно в полдень, дверь снова открылась и впустила лучик надежды в лице Джима Корбена.

Он представился советником посольства по экономическим вопросам и осведомился о ее самочувствии. Его сопровождали Хорек и Болтун, но Миа сразу поняла, что теперь вступили в действие совершенно иные силы. Детективы отлично чувствовали исходящие от него силу характера и полномочия. Его осанка, рукопожатие, решительный тон, уверенное выражение глаз — два совершенно разных человека, подумала она, сравнив его с Баумхоффом еще до того, как заметила огромную разницу в их внешности. Жирный, лысый, с мучнисто-белым лицом пожилой Баумхофф в подметки не годился сильному и стройному, аккуратно подстриженному и загорелому молодому человеку лет тридцати с небольшим. Корбен сразу завоевал ее симпатию, после того как, вежливо осведомившись о ее здоровье, произнес фразу, придавшую ей сил и едва не заставившую ее расплакаться от радости:

— Я пришел забрать вас отсюда.

Корбен дождался, пока до нее дойдет смысл принесенной им благой вести, затем вывел ее из комнаты. Хотя она так и не написала официального заявления, детективы не стали возражать и только проводили ее взглядами. Очевидно, Корбен представлял здесь высшую власть. В каком-то ослеплении Миа прошла следом за Корбеном через дальние помещения участка, вышла из задней двери и оказалась на залитой ослепительным светом площадке, так и не заполнив никаких бланков и не дав подписку о невыезде.

Он быстро провел ее к автомобилю, черному с серым отливом «гранд-чероки» с тонированными стеклами и дипломатическим номером, припаркованному между патрульными машинами «фухудов» и пикапов, помог ей усесться, сам быстро занял место за рулем и, коротко кивнув солдату у ворот, влился в поток движения.

Вскоре он посмотрел на нее в заднее зеркальце.

— Снаружи около участка уже торчат два репортера. Я не хотел, чтобы вы с ними столкнулись.

— Неужели обо мне уже известно?

Корбен кивнул.

— Вчера ночью на месте происшествия оказалось много свидетелей. Но не волнуйтесь. Пока нам удается держать в тайне имя вашей матери, и о вас также нигде не упоминалось, о чем я намерен позаботиться и в дальнейшем — во всяком случае, что касается лично вас. Полицейские в участке уже получили соответствующие инструкции и знают, что говорить, а о чем лучше помолчать.

Миа чувствовала себя так, будто только что проснулась после зимней спячки.

— Что значит — упоминалось? Вы хотите сказать, в прессе?

— Конечно! Похищению вашей матери посвящены все передовицы утренних газет. Сейчас они говорят о неизвестной американской женщине, но уже сегодня ее имя станет известно, и посольству придется сделать заявление. Мы пытаемся успокоить журналистов, но история уже наделала шума. Правительство тоже не заинтересовано в шумихе, ведь она ударит по репутации страны, а сейчас, как вам наверняка известно, ситуация довольно щепетильная. Они хотят представить все как историю с украденными реликвиями, дележ добычи между контрабандистами.

— Чушь какая-то! — горячо запротестовала Миа. — Моя мать не контрабандистка.

Корбен сочувственно пожал плечами, но сам, видно, не был в этом убежден.

— А вы хорошо ее знаете?

Из-за усталости и голода или потому, что его вопрос не лишен был оснований, Миа действительно не знала, что и думать. Тем не менее резко возразила:

— Она моя мать!

— Вы не ответили на мой вопрос.

Миа недовольно нахмурилась:

— Я провела здесь всего три недели, а раньше жила в Бостоне. Конечно, я не могу сказать, что мы с ней очень близки, но она все равно остается моей матерью, и я знаю, какой она человек. А ваши намеки мне неприятны. Вам доводилось с ней встречаться? Она же просто одержима своей археологией! — Она устало вздохнула. — Моя мать порядочный человек.

«Порядочный человек». Миа не могла бы этого доказать, но интуитивно чувствовала — так оно и есть.

— А ваш отец? Где он живет?

— Я никогда его не видела. Он умер вскоре после моего рождения во время крушения самолета, когда летел в Иорданию.

Искоса взглянув на нее, Корбен кивнул, видимо, обдумывая ее слова.

— Извините и примите мои соболезнования.

— Ничего, с тех пор прошло много лет.

Она замолчала и стала смотреть в окно. Улицы уже заполонили пешеходы, вышедшие по своим обычным делам. Миа на миг позавидовала их беззаботности, но быстро сообразила — это лишь внешнее впечатление, если вспомнить о том, что они перенесли во время войны, и разоренное состояние страны. Кто знает, что скрывается за красивым фасадом, и ей вдруг подумалось: когда в критическую минуту люди проявляют себя по-настоящему, зачастую оказывается, что мы знали посторонних гораздо хуже, чем полагали. С чувством вины ей подумалось: а что, если Баумхофф и Корбен правы? Ведь она действительно не очень хорошо знала свою мать, не знала, как протекала ее жизнь. А ведь именно здесь родственные чувства могут столкнуться с жестокой и неприятной правдой.

Автомобиль замедлил скорость и вскоре окончательно застрял в пробке на узкой улочке с односторонним движением.

— Вы серьезно думаете, будто моя мать могла оказаться замешанной в историю с похищенными реликвиями?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Насколько я понимаю, эти люди специально следили за ней, и если она не окажется первым звеном в цепочке дальнейших похищений иностранцев, что наша разведка считает в высшей степени маловероятным, на данный момент это единственная версия, с которой нам придется иметь дело.

Миа заметно пала духом. Корбен, внимательно следивший за выражением ее лица, поспешил ее успокоить:

— Послушайте, для нас не так уж важно, почему ее похитили. Главное, похитили гражданку США, да еще прямо на улице, и нам необходимо знать причины ее похищения только потому, что они помогут ее спасению. Ведь наша основная задача сводится к освобождению вашей матушки, а остальным мы можем заняться и после.

Миа выдавила слабую улыбку. Его убедительный тон успокоил ее, и она благодарно кивнула.

— Вы, конечно, очень устали, — продолжал он. — Я понимаю, вам хочется поскорее вернуться в свой номер, принять душ, но мне действительно нужно сейчас обсудить с вами случившееся. Вы же оказались на месте происшествия, так что, если расскажете мне о том, чему были свидетельницей, это очень поможет нам в поисках вашей матери. В таких ситуациях медлить нельзя. Как вы думаете, мы можем поговорить прямо сейчас?

— Ну конечно!

Глава 15

Эвелин пришла в сознание от едкого резкого запаха.

Она отдернула голову в сторону, открыла глаза, и на нее обрушились потоки яркого неонового света, исходившего со всех сторон, словно она оказалась в белой коробке. Эвелин сразу зажмурилась.

Постепенно сознание ее прояснилось, и она поняла, что уже не лежит на дне кузова в машине, а сидит на каком-то жестком стуле. Она попыталась поменять положение и, ощутив боль в кистях и щиколотках, попробовала пошевелить ими, но безуспешно. Значит, ее привязали к стулу.

Она почувствовала рядом какое-то движение и, осторожно приоткрыв глаза, смутно различила удаляющуюся от ее лица руку с зажатым в пальцах каким-то цилиндрическим предметом. Когда ей удалось сосредоточить взгляд, она увидела пузырек, очевидно, с нюхательной солью. Ее обоняние уловило остаточные следы неприятного резкого запаха. Лицом к ней стоял какой-то человек.

Первое, что она увидела, были его глаза — необыкновенно голубые и лишенные какого бы то ни было выражения. Больше всего к ним подходило определение ледяные. Он пристально смотрел на нее, с бесстрастным интересом ловя каждое ее движение.

Обладателю странного взгляда на вид было лет пятьдесят с небольшим. Лицо его отличалось своеобразной красотой. Легкий загар придавал его коже золотистый оттенок. Густая грива волнистых волос цвета соли с перцем тщательно смазанная гелем и зачесанная назад, венчала его высокую, намного выше шести футов, фигуру. Но прежде всего бросалась в глаза его худоба. Он был не тощим, как голодающий бродяга, а просто очень сухощавым, что еще больше подчеркивало его рост. Аскетическая внешность наводила на мысль, что он тщательно следит за собой, умеряя аппетит, но он вовсе не казался слабым. От него исходила уверенность и властность, а холодный взгляд предполагал в нем характер сильный и неукротимый, отчего Эвелин стало не по себе.

Почему-то она сразу поняла — перед ней не араб. Догадку женщины подтвердила его речь, когда он наконец заговорил, но не с ней, а с каким-то человеком, находившимся позади нее.

— Дай ей воды, — приказал он по-арабски с легким иракским акцентом.

Рядом с Эвелин возник другой человек и поднес к ее губам бутылку с холодной минеральной водой. У него было неприятное мрачное лицо с совершенно бесстрастными глазами, как у тех мужчин, которые схватили ее в Бейруте. Видимо, в распоряжении ее тюремщика имелась целая банда таких отъявленных головорезов. Она решила обдумать это позднее, а пока с жадностью припала к горлышку бутылки и всласть напилась, после чего человек опять бесшумно, будто привидение, скользнул назад.

Первый мужчина отошел к одному из низких шкафчиков, выстроившихся во всю длину комнаты, и выдвинул ящик. Она не могла видеть, что он делает, но услышала такой звук, как будто открывают полиэтиленовый пакет. С нарастающим ужасом она обвела комнату взглядом. Ни одного окна, а все стены выкрашены ярко-белой акриловой краской. Шкафчики с выдвижными ящиками тоже сияли белизной. В помещении царила стерильная чистота и безукоризненный порядок, который, очевидно, строго поддерживался… даже жестоко, подумалось вдруг Эвелин. Холодная комната являлась отражением своего хозяина.

Ее осаждали и другие пугающие мысли.

Первое и самое главное — с ее глаз сняли повязку. В Бейруте ее похитители не прятали от нее свои лица, и это понятно. Не могли же они пробираться сквозь толпы людей в центре города, натянув на себя шлемы с прорезями для глаз. Иное дело здесь. А ведь этот человек не наемный работник, а самый главный, хозяин. И то, что он не боялся показать ей свое лицо, тоже не сулило ничего хорошего.

Затем она подумала о его одежде. На нем были спортивная рубашка и хлопчатобумажные брюки цвета хаки, а сверху темно-синий блейзер. Но не это главное. Главное — поверх всего он носил белый врачебный халат. В белой комнате. С длинными белыми шкафчиками. И, как она заметила, подняв голову, с ярким освещением, какое обычно бывает в операционных.

У Эвелин перехватило дыхание.

Она не осмеливалась посмотреть назад, но ярко представила себе хирургические инструменты, вероятно, разложенные на столике за ее спиной.

— Почему он пришел к вам? — не оборачиваясь, спросил человек на английском с европейским акцентом. В другой момент она, вероятно, решила бы, что его родной язык — итальянский или греческий, но сейчас лингвистическая сторона вопроса волновала ее меньше всего.

Ей хотелось спросить, кто он такой и какого черта велел своим бандитам схватить ее прямо на улице, затолкать в машину и доставить сюда. Но, вспомнив события, предшествующие ее доставке в зловещую комнату, она сдержалась. Очевидно, ее похищение связано с Фарухом, его убитым другом и с иракскими артефактами. И если ее подозрения справедливы, то и с символом уроборос. А это означало — человек в белом халате точно знал, что ему нужно. Не стоило его раздражать.

— Почему меня сюда привезли?

Он повернулся к ней, держа в руках шприц и резиновый шнур, и кивнул человеку за ее спиной. Тот подтащил для хозяина стул и поставил перед Эвелин маленький столик. Человек в белом халате уселся за него, аккуратно положил на его блестящую поверхность шприц и шнур, затем спокойно протянул руку и с силой сжал Эвелин челюсть стальными пальцами, причем в лице его не дрогнул ни единый мускул.

— Если мы с вами намерены поладить, нам нужно договориться о самом главном. Правило номер один — никогда не отвечайте вопросом на вопрос. Вам понятно?

Он не отводил от нее взгляда, пока она не кивнула. Тогда он разжал пальцы, и по его тонким губам проскользнула легкая усмешка.

— Хорошо. И я бы предпочел, чтобы вы не принуждали меня повторять свой вопрос — почему он пришел к вам?

У Эвелин холодок по спине пробежал, когда он стал закатывать ее рукав. Она ощущала мускусный запах его лосьона после бритья, против воли показавшийся ей довольно приятным.

— Полагаю, вы говорите о Фарухе, — сказала она, стараясь избежать вопросительных интонаций.

Его красивое лицо искривилось в угрожающей улыбке.

— Так и быть, на сей раз я вас прощаю. — Он опустил ее рукав. — Да, именно о нем.

Она настороженно всматривалась в его лицо, не зная, с чего начать.

— Ему очень нужны были деньги, и он пытался продать некоторые вещицы из Ирака, артефакты месопотамской культуры. — Она помедлила, затем решилась: — Могу я также задать вам вопрос?

Он в раздумье пожевал губами.

— Сначала посмотрим, поладим ли мы, — произнес он, пристально глядя на Эвелин и нащупывая двумя пальцами вену у нее на руке.

Глава 16

Отель, где остановилась Миа, находился недалеко от полицейского участка, и они решили там и поговорить.

В это время дня бар «Лонж» — практически пустовал. Направляясь к террасе во внутреннем дворике, Миа нарочно повела Корбена так, чтобы не приближаться к тому уголку, где накануне вечером сидела с Эвелин. Октябрь считается в Бейруте самым приятным и благодатным месяцем — жара уже не такая удушливая, как летом, а для зимних дождей еще рано. Чудесная погода для разговора на открытом воздухе, но Миа это не радовало: ведь ей предстояло пережить заново самую страшную ночь за всю ее жизнь.

Она подробно рассказала Корбену о вечере, закончившемся похищением Эвелин: про взволнованное состояние матери, про внезапное появление человека из ее «прошлого», какого-то иракского торговца, про ее замечание, что «все это слишком сложно объяснить», и про того рябого андроида в баре. Постепенно к ней вернулась четкость воспоминаний, она перешла к рассказу о мужчине, который был похищен вместе с Эвелин, и вслух спросила себя, не он ли был тем самым иракским торговцем.

Корбен слушал ее очень внимательно, время от времени что-то записывал в маленький черный блокнот и несколько раз прерывал ее, уточняя какие-то подробности, которые она, к своему удивлению, запомнила. Правда, она не считала их очень важными. Образы, всплывающие в ее памяти — лицо андроида, решетка на бампере автомашины, человек, с которым разговаривала Эвелин, — не могли навести на след похитителей. Вот если бы у одного из бандитов имелся какой-нибудь страшный шрам на лице или крючок вместо руки, тогда, конечно, дело другое. А так они ничем не выделялись из толпы, во всяком случае, в этом городе. Вряд ли что-нибудь из ее рассказов поможет Корбену выручить мать из беды, и она расстроилась.

Между прочим Миа упомянула о забытом Эвелин мобильнике и вдруг сообразила: ее сотовый тоже остался в полиции. Потом она вспомнила про странный звонок на телефон Эвелин, на который ответил Баумхофф. Этот инцидент очень заинтересовал Корбена, и он попросил ее постараться припомнить все, что ей удалось услышать или заметить. Он сделал себе заметку вернуть Миа ее телефон, а также забрать сотовый Эвелин и расспросить Баумхоффа о разговоре по ее телефону. Миа все это казалось не относящимся к делу, и она окончательно пала духом.

Корбен спросил ее о снимках, и она повторила то же, что сказала Баумхоффу и детективам, то есть что раньше никогда их не видела и Эвелин ничего о них не говорила. Ей стало очень тяжело, когда дело дошло до описания заключительного эпизода страшной истории, когда появились солдаты, завязалась перестрелка и в улочку ворвалась машина бандитов. Если бы Корбен не поддерживал ее терпеливым и сочувствующим взглядом, она разрыдалась бы и не закончила рассказ.

Видно было, что все услышанное ему сильно не понравилось. Он осмотрелся и озабоченно нахмурился.

— В чем дело? — спросила Миа.

— Вам нужно переехать в другой отель, — сказал он, взвешивая каждое свое слово.

— Почему?

— Необходимо предпринять все меры предосторожности. Так, на всякий случай.

— На какой такой случай?

Он поморщился, как будто предпочел бы не вдаваться в объяснения, затем сказал медленно и спокойно:

— Этот ваш андроид, как вы его называете, видел, как вы разговаривали с Эвелин. А потом вы оказались в переулке и попытались помешать осуществлению их операции. Мне кажется вполне допустимым, что они охотились и за знакомым Эвелин, иначе они не стали бы ловить и его. А из ваших слов я склонен делать вывод, что ему удалось вырваться от них и убежать. И если мои подозрения справедливы, то они еще не получили того, за чем гонялись, и это произошло по вашей вине, точнее, благодаря вашему вмешательству. Теперь они наверняка пожелают узнать, почему вы там оказались и какое имеете отношение к Эвелин. Выходит, так или иначе вы оказались причастной к тому же делу, что и Эвелин.

У Миа мурашки по спине пробежали.

— Вы хотите сказать, они могут начать охотиться и за мной?

— Они не узнают, что вам известно, пока не побеседуют с вами, — размышлял вслух Корбен. — Впрочем, этого не случится, поэтому не волнуйтесь, — поспешно успокоил он Миа. — Однако лучше поостеречься.

— Но как?! Кажется, этим бандитам ничего не стоит похитить человека прямо среди бела дня! — Миа казалось, будто стены дворика давят на нее.

— Простите, я не хотел напугать вас, но вы правы. Эти парни действуют слишком нагло, — мрачно подтвердил он. — Я приставлю вам для охраны двух человек, но здесь от нас зависит не все. Смотря по тому, как будут развиваться события в ближайшие два дня, вы можете временно приостановить работу над своим проектом и уехать из страны, пока власти не разберутся в случившемся.

Миа возмущенно посмотрела на него и покачала головой:

— Я никуда не поеду. Ведь похищена моя мать! — Она внимательно вглядывалась в его лицо, надеясь увидеть улыбку или услышать заверение, что сцены пыток, которые всплыли в нее в мозгу, всего лишь плод ее разгоряченного воображения. Но ничего подобного не увидела. Значит, ее опасения имели под собой почву.

Она едва не потеряла сознание от ужаса, но деловитый голос Корбена привел ее в себя:

— Вы сказали, она живет напротив вашего отеля?

— Да, поэтому я и выбрала «Коммодор».

— Хорошо, тогда покажите мне ее квартиру. Пойдемте туда сейчас же. Я быстренько все там осмотрю, а потом мы вернемся сюда, и вы соберете вещи.

Корбен поднялся и протянул руку, чтобы помочь ей встать. Миа поднялась и почувствовала, что ноги у нее словно ватные. Она ухватилась за его руку, стараясь обрести равновесие.

Он успокаивающе улыбнулся:

— Не волнуйтесь, все будет хорошо. Мы вернем вашу маму.

— Буду считать вас ответственным за это, — пробормотала она в ответ, решив, что не спустит с него глаз, пока все не закончится благополучно и они с матерью не уедут куда-нибудь в более спокойное и безопасное место.

Глава 17

Человек в белом халате откинулся на стуле, впившись в лицо Эвелин своим ястребиным взглядом. Казалось, его что-то смущает.

— И вот этот человек, — с холодной вкрадчивостью подытожил он, — отчаянно желающий продать кое-какие древности, переходит через две весьма опасные границы, чтобы найти вас, хотя — по вашему же признанию — вы не виделись с ним больше двадцати лет, не являетесь его клиентом и в прошлом никогда не помогали ему в торговле подобными вещами. Вы понимаете, к чему я веду? — Он помолчал, раздумывая. — Все вышесказанное возвращает нас к моему первому вопросу, а именно: почему он пришел именно к вам?

От его пытливого, пронзительного взгляда у Эвелин дрожь пробежала по спине. «Нет смысла лгать или скрывать от него правду, — подумала она. — Ему все известно». Она неуверенно заговорила, не зная, правильно ли поступает:

— Он знал — одна из вещей меня определенно заинтересует.

Выражение его лица смягчилось, как будто ему удалось преодолеть какой-то трудный барьер. Он вопросительно поднял брови:

— И какая же конкретно?

— Одна книга.

— Ага! — Он удовлетворенно кивнул и, вновь откинувшись на спинку стула, сложил пальцы рук домиком. — И почему же он решил, что она вас заинтересует?

Откашлявшись, Эвелин рассказала ему о событиях 1977 года в Эль-Хиллахе. О том, как ее вызвали взглянуть на случайно отрытую пещеру. О подземных камерах. О найденных в них предметах, которые, на ее взгляд, свидетельствовали о пребывании в подземелье некоего тайного общества. А также о знаке уроборос, вырезанном на стене одной из камер и изображенном на книге, которую хотел продать Фарух.

Рассказывая, она наблюдала за его лицом. Хотя он проявлял живой интерес, она поняла: он не в первый раз слышит об этом символе. Он спросил, интересовалась ли она, что это за подпольная группа, явно желая выяснить, что известно ей. Эвелин рассказала о «Братьях непорочности», о похожих моментах в документах и о расхождениях в местонахождении группы. Собственно, ей нечего было утаивать от него. Ее поиски наткнулись на непроницаемую стену, как будто общество из подземелья просто исчезло с лица земли.

Эвелин успокоилась. Она рассказала ему все, что знала, умолчав об одном. Она не назвала имени Тома, хотя не могла бы объяснить почему. Том не просил ее скрывать от посторонних его интерес к уроборос. Но она уже давно поняла — он не был с ней откровенным. Он не сказал, что на самом деле привело его в Эль-Хиллах, что именно ему известно о давно исчезнувшей группе. И сейчас, сидя прикованной к металлическому стулу, она понимала: этот человек охотится за тем же, что много лет назад хотел заполучить Том. Следовательно, если этот человек узнает о Томе, он пожелает схватить и Тома, как схватил ее.

Думая обо всем, она даже слегка разозлилась, чувствуя себя преданной. Что на самом деле было известно Тому? А главное, знал ли он, что подпольной группой интересуются и другие? Другие, если можно так выразиться, не такие миролюбивые люди, как он. Может, если бы Том правдиво рассказал ей обо всем, она не оказалась бы в таком ужасном положении. И поступила бы как-то иначе. Впрочем, кто его знает! Все произошло так давно!

Несмотря на свои подозрения, даже спустя столько лет ею владело инстинктивное стремление защитить Тома. Она не понимала причин своего желания, просто чувствовала эту потребность, которая заставляла ее забыть об инстинкте самосохранения.

Как ни странно, но сознание, что ей удалось хоть немного скрыть от своего инквизитора, доставило ей удовольствие и придало чувство уверенности. Как будто она одержала над ним маленькую победу.

К несчастью, он это сразу уловил: по лицу его пробежала легкая судорога, и он спросил:

— Итак, вы оставили все попытки разузнать о тайном обществе и перешли к другим областям исследования?

— Да.

Он пристально уставился на Эвелин. Несколько секунд она выдерживала его взгляд, стараясь сохранять самое правдивое выражение и скрыть свою тревогу, затем отвела взгляд.

— Кому еще известно о вашей находке?

Она растерялась, хотя и ожидала такого вопроса.

— Никому.

И сразу поняла, что невольно выдала себя. К тому же ее слова звучали откровенной ложью, и он, несомненно, понял это.

— Нет, конечно, — неловко поправилась она, — об этом знали все, кто работал со мной на раскопках, другие археологи и добровольные помощники. Кроме того, я расспрашивала о тайной группе в Багдадском университете и в других городах.

Человек в белом халате устремил на нее пронзительный взгляд, как будто читая в ее мозгу. Наконец он кивнул и подался вперед:

— Позвольте мне… — Он взял резиновую ленту.

Эвелин вздрогнула:

— Что вы делаете?

Он поднял руки в успокаивающем жесте:

— Просто возьму у вас кровь. Не стоит беспокоиться.

Она задвигала рукой, пытаясь помешать ему.

— Нет, прошу вас, не надо…

Он снова схватил ее за лицо, только на этот очень больно стиснув ее челюсть. Глаза его стали жесткими, и он угрожающе наклонился к ней, прошипев сквозь зубы:

— Не усугубляйте свое положение!

Он помолчал, словно ожидая, когда она осознает смысл угрозы, затем отпустил ее и затянул резиновую манжету на руке выше локтя.

Онемев от ужаса, Эвелин широко раскрытыми глазами следила за его действиями.

Он распрямил ее руку и похлопал по ней своими длинными тонкими пальцами, пока не выступила вена. Тогда он взял шприц и, даже не взглянув на Эвелин, осторожно ввел в вену иглу. Профессионально ловким движением он расстегнул манжету, позволяя крови хлынуть в вену. Выждав несколько секунд, он стал медленно оттягивать поршень, забирая у нее кровь.

Почувствовав тошноту, Эвелин отвела взгляд и стала смотреть на противоположную стену, стараясь подавить неприятное ощущение.

— Вы неплохо начали, — небрежно заметил он. — К сожалению, мне нужно задать вам еще несколько уточняющих вопросов. Прежде всего, кто еще знает о вашем интересе к пропавшему тайному обществу? Где ваш старый знакомый нашел эти древности? А главное — где он их хранит? И наконец, где его можно найти? Но прежде чем вы начнете отвечать, я прошу вас быть как можно более откровенной и не пренебрегать никакими мелочами. Я располагаю множеством способов причинить вам боль и предпочел бы не прибегать к ним. Кроме того, на самом деле мне не хотелось бы причинять вред вашему здоровью. Кажется, оно у вас в довольно хорошем состоянии. Не слишком изнурительный физический труд, которым вы занимались на протяжении всей жизни, пожалуй, лучший рецепт для его поддержания. Вы можете оказаться весьма полезной для моей работы. Но мне нужно получить ответы на мои вопросы, и если мне придется добиваться правды силой, полагаю, некоторые местные повреждения не повредят полезности остального вашего организма.

Эвелин ничего не понимала. «Полезность остального вашего организма»? Что он имеет в виду? В мозгу возникли жуткие видения, и у нее закружилась голова от потери крови. Минуты текли бесконечно, пока наконец, она почувствовала, как иглу вытянули из вены.

Человек в белом халате встал, поднес шприц к свету, слегка встряхнул его и, казалось, остался довольным. Он надел на шприц колпачок и положил на рабочий столик. Затем взял там что-то еще и снова уселся. Эвелин увидела у него в руках другой шприц, поменьше, и маленькую стеклянную колбочку с желтоватой жидкостью. Кроме того, он принес ватный шарик, пропитанный спиртом, которым прикрыл прокол в ее вене. Затем набрал в новый шприц жидкость из колбочки.

— Я уже знаю, что вы не были достаточно откровенны, отвечая на мой вопрос относительно людей, разделявших ваш интерес к этой тайне. Наши глаза и голос способны выдать гораздо больше, чем мы думаем, особенно если знать, что искать. — Он нажал на поршень, выдавливая из шприца пузырьки оставшегося воздуха, затем повернулся к Эвелин, глаза его снова сделались жестокими и холодными. — Не пытайтесь обмануть меня, — сказал он и, снова погрузив иглу в ее вену, ввел в нее содержимое шприца. — И вот вам маленький пример того, что вас ожидает, если я снова почувствую ложь.

Страх сдавил сердце Эвелин, будто железным обручем, когда она следила за вливающейся в ее тело жидкостью. Она подняла глаза на своего тюремщика, охваченная паникой, ища на его бесстрастном лице объяснение, дыхание ее стало коротким и частым. Она хотела о чем-то спросить, но тут почувствовала странное жжение в руке. Через мгновение это ощущение стало распространяться, добираясь до кончиков пальцев и поднимаясь к груди, и стремительно нарастало, превращаясь из покалывания в жгучую мучительную пытку, пока наконец все ее тело не охватил огонь, как будто ее кровеносная система стала трубопроводом для горящего топлива.

Ее напрягшееся от боли тело затрепетало, взгляд затуманился, губы задрожали, на лбу выступил пот.

Эвелин казалось, что ее пожирает внутренний огонь.

Человек в белом халате невозмутимо сидел напротив и наблюдал. Он поднес маленькую колбочку к ее лицу и заговорил с явным восхищением:

— Интереснейшее вещество! Называется капсаицин. Мы получаем его из перца чили, хотя, когда мы едим его в энчилада, это совсем не то, что ввести его концентрат прямо в кровь, верно? Я хочу сказать, подумайте об этом. Причина, по которой он так сильно жжет, когда мы его едим, с точки зрения эволюции представляет собой защитный механизм. Таким образом растение отпугивает животных, которые могли бы его съесть. Для всех остальных животных этот механизм срабатывает, но не для человека. Нет, мы совершенно другие. Мы пользуемся маленьким красным перчиком, мы его не боимся. Мы изучаем его, выращиваем и извлекаем из него удовольствие. Своеобразное удовольствие. Во-первых, мы добавляем его в различные блюда, по желанию и по своему вкусу. Нам доставляет удовольствие та боль, которую он нам причиняет. Но это ничто по сравнению с наслаждением, которое мы получаем от него, используя для причинения боли другим. Вы знаете, что индейцы майя в наказание своенравным девицам втирали его им в глаза и, когда сомневались в девственности девушек, в их половые органы? А инки занимали позиции с подветренной стороны от неприятеля и разводили перед сражением огромные костры из перца чили. И даже в наше время китайцы используют его для пыток тибетских монахов. Они привязывают их к столбу, а вокруг разжигают бушующий костер, куда бросают перец. От этого костер полыхает еще сильнее, не говоря уж о том, как он действует на глаза монахов. Спрей с перцем или чили с мясом? Потрясающий овощ! И знаете, что самое удивительное? Мы открыли, что он также обладает огромными возможностями в качестве обезболивающего средства. Представляете, обезболивающего! Какова изобретательность человека!

Он напрасно тратил слова. Эвелин видела, как шевелятся его губы, слышала обрывки предложений, но ее мозг не мог улавливать смысл слов. Волны острой боли сотрясали все ее тело, поражали каждую клеточку, подбирались к самому сердцу. Она пыталась представить себе что-то надежное, какую-нибудь мысль или образ, которые можно было бы противопоставить боли, и уцепилась за всплывшее в мозгу лицо Миа, не искаженное от крика, каким оно было в переулке, а спокойное и улыбающееся, каким оно обычно бывало. Она находилась уже на грани потери сознания, когда так же внезапно, как боль пронеслась через нее, жжение стало ослабевать. Она несколько раз глубоко вздохнула, с ужасом готовясь к новому приступу боли, но та не вернулась. Просто погасла, как гаснет огонь.

Человек в белом халате с мрачным любопытством наблюдал за ней, как за подопытным кроликом. В его ледяных глазах не отразилось ни малейшего сочувствия. Он лишь мельком взглянул на свои часы и кивнул, как будто мысленно отметил реакцию Эвелин и ее продолжительность.

В голове у Эвелин запечатлелись его последние слова, произнесенные перед инъекцией. Он назвал эту пытку маленьким примером того, что может ее ожидать.

Не просто примером, а маленьким примером!

Она даже и представить не могла, что означало применение полного курса пыток.

Он наблюдал, как она приходит в себя, и кивком дал знак беззвучно маячившему за ее спиной привидению. Тот придвинулся и дал Эвелин воды, затем скользнул в темноту. Человек в белом халате наклонил голову, его длинное тело будто сломалось пополам, когда он приблизился к ней и внимательно заглянул ей в глаза.

— Полагаю, теперь вам есть что мне сказать? — отрывисто спросил он.

Глава 18

Миа чувствовала себя непривычно уязвимой, когда вместе с Корбеном покинула отель и перешла на другую сторону улицы Коммодор. Странное ощущение! Нервы ее были напряжены, и она с подозрением вглядывалась в лица прохожих, в ожидающих клиентов таксистов. Она не отставала от Корбена, который остановился у своей машины и вынул из бардачка маленький кожаный мешочек вроде косметички. Он тоже внимательно посматривал по сторонам. Миа не знала, утешает ли это ее или внушает еще большие опасения, но, когда они направились по тротуару к дому Эвелин, инстинкт подтолкнул ее держаться к нему еще ближе.

Эвелин оказалась в Бейруте в то время, когда город только начал приходить в себя после событий, которые жители стоически называли «беспорядками». Центральное правительство практически бездействовало, и трудно было найти жилище, оснащенное такими основными достижениями цивилизации, как электричество и телефонная связь. Потому-то и было удобно жить вблизи «Коммодора», уже обладавшего ими. Отель не переставал обслуживать как своих гостей, так и жителей близлежащих домов. Университету удалось снять для Эвелин приличную квартиру на третьем этаже серого дома буквально напротив отеля, и с тех пор эта квартира стала для нее настоящим домом. Правда, из окон квартиры открывался не самый лучший вид в городе — не на море с пламенеющими над ним закатами, не на мощные горы, окружающие город на востоке, — зато с наступлением темноты ей не приходилось возиться с керосиновой лампой. К тому же бармен отеля умел готовить довольно приличный мартини, да и вообще здешний выбор вин был весьма достойным и умеренным по цене.

За многие годы Миа не раз приезжала сюда в гости к матери, особенно летом, пока не стала посещать колледж. После получения работы в Бейруте она пару раз заходила к матери, но уже не испытывала того праздничного настроения, как в детстве. А предстоящий визит тем более не обещал быть радостным.

Приблизившись к ее дому, Миа указала на него Корбену. Тот незаметно оглядел улицу, а затем провел ее через стеклянные двери в просторный вестибюль первого этажа. В доме типичной постройки 1950-х годов — шестиэтажном, из оштукатуренных бетонных блоков, с большими балконами по всему фасаду — чувствовался модернистский дух Баухауса, что также означало отсутствие электронных жучков и других уловок разведки, которые присутствуют в более современных постройках. Двери в вестибюль днем были открыты, а на ночь запирались. Обычно перед входом сидел консьерж, покуривая сигару или играя в нарды, ведя при этом с приятелями бесконечные разговоры о политике, но сейчас его на месте не оказалось.

Они вошли в лифт старой модели, со скрипящей металлической сеткой, где следовало вручную закрыть дверцы, после чего он приводился в движение, и поднялись на третий этаж. Свет падал на площадку через маленькое окошко наверху, но Миа включила освещение через таймер. На каждом этаже находилось по две квартиры, и Миа направилась к той, что слева. Корбен внимательно осмотрел замок. Затем перевел взгляд на дверь квартиры напротив и указал Миа на нее.

— Будьте любезны, встаньте здесь, хорошо? — Он повернул ее спиной к двери.

— Так?

— Да, хорошо. — Он прислушался, убедился в том, что, кроме них, никого нет, и вернулся к квартире Эвелин.

Миа не очень поняла смысл его просьбы. Он расстегнул молнию на косметичке и, вынув какой-то тонкий инструмент, стал осторожно ковырять им в замке. Миа слегка повернула голову и поняла: он поставил ее так, чтобы ее голова закрывала глазок в двери противоположной квартиры. Она с любопытством посмотрела на Корбена.

— Кажется, вы представились мне экономическим советником, — прошептала она.

Он бросил на нее взгляд и беспечно пожал плечами:

— Именно такая должность указана на моей визитной карточке.

— Верно. Значит, вас еще учили взламывать двери?

Он сосредоточенно возился с замком, который щелкнул как раз в тот момент, когда погасла лампочка на площадке.

— Это был факультатив, — с довольной улыбкой пояснил он.

Она улыбнулась в ответ, настроение ее явно улучшилось.

— А мне кажется, здесь никто не помнит, что он изучал в колледже.

— Нужно просто выбрать нужный курс, только и всего.

Она неуверенно посмотрела на него, затем ее вдруг озарило.

— Вы из ЦРУ, да?

Корбен не спешил с ответом.

Она с минуту ждала, затем язвительно заметила:

— То-то я чувствую, все вдруг стало таким серьезным!

Его лицо потемнело.

— Вы уже понимаете, что все действительно очень серьезно.

Его слова и тон глубоко врезались в сознание Миа. Казалось, он почувствовал охвативший ее ужас, потому что поспешил успокоить ее.

— Но вы можете на меня положиться. И давайте воспринимать неприятности по мере их поступления.

Он смотрел на нее, пока она ему не кивнула.

Затем медленно отворил дверь. За ней располагалась небольшая прихожая, откуда можно было видеть вход в гостиную. Корбен осторожно заглянул внутрь. В квартире было довольно сумрачно, так как находившиеся через узкую улицу высокие здания загораживали свет, и неестественно тихо.

Он вошел в прихожую и сделал Миа знак следовать за ним.

В просторной гостиной было окно и две раздвижные застекленные двери, открывающиеся на балкон, выходящий на улицу. Она была такой же, какой запомнила ее Миа, — удобная мягкая мебель, персидские ковры. Убранство гостиной безошибочно указывало на интересы ее хозяйки: на стенах развешаны в рамках страницы рукописей и рельефов, на маленьких стендах между полками и стеллажами красовались редкие древние вещицы, повсюду груды книг. Миа с нежностью оглядела комнату. Все в ней говорило о жизни Эвелин, посвященной любимой профессии. Гостиная излучала ту особенную, уютную, слегка старомодную атмосферу кабинета ученого и обладала собственной физиономией, что начисто отсутствовало в бостонской квартире Миа, где ей доводилось жить лишь урывками. Что уж тут говорить про ее номер в «Коммодоре»!

Воспоминания нахлынули на нее, и она прошлась по гостиной и остановилась перед страницами рукописи в рамках, привлеченная необычным изображением человеческого тела и затейливыми надписями вокруг него, затем увидела, как Корбен направился вглубь квартиры. Она последовала за ним. Он вышел из спальни матери, заглянул в комнату для гостей и в ванную, затем двинулся назад, мимо Миа, в гостиную.

Поколебавшись, Миа вошла в спальню. Кружевные занавески смягчали падающий из окна свет. Она давно уже не заглядывала сюда, и сейчас с первого шага ощутила знакомый запах. Когда ей было десять лет, она прибегала сюда поздно ночью, забиралась в постель к маме и клубочком сворачивалась около нее. Она неуверенно шагнула к туалетному столику. Под раму зеркала были заткнуты ее фотографии разного возраста. Взгляд Миа остановился на снимке, где она, подросток, стоит рядом с Эвелин на фоне руин в Баальбеке. Она хорошо помнила тот день. Ей захотелось забрать фотографию, но что-то подсказало ей оставить ее на месте.

Миа стало вдруг грустно: она оказалась без спросу в святая святых матери, и сердце ее сжалось от тревоги за нее. Подавленная, она покинула спальню и вернулась в гостиную. Там Корбен осматривал книжные полки Эвелин. Обхватив себя руками за плечи, Миа прошла к окну и посмотрела вниз на оживленную улицу, мечтая, как было бы хорошо, если бы вдруг там появилась Эвелин, живая и невредимая.

Но вместо матери она увидела «мерседес» темно-голубого цвета, быстро проскользнувший мимо дома и остановившийся на углу отеля.

Глава 19

Корбен опытным взглядом смерил комнату и понял — придется еще раз прийти сюда и более тщательно осмотреть квартиру после того, как он устроит Миа в надежном месте.

Нужно будет еще как можно скорее заглянуть в кабинет Эвелин в университетском городке. Вскоре местные копы обыщут оба места — здесь они шевелились куда медленнее, чем у него на родине, и в данный момент это его очень устраивало: он получал преимущество во времени, которым обязан был воспользоваться.

Подозрительная история обрушилось на него совершенно неожиданно, хотя вполне могла пройти мимо. Обычно он не занимался случаями вроде похищения Эвелин, тем более, как он с самого начала понял, дело не имело отношения к политике. Причина появления Корбена у нее в квартире была совершенно иной. Среди своих коллег в посольстве и в ЦРУ он считался специалистом по Ираку, и на его стол ложились отчеты о любом событии, имеющем отношение к этой стране. Он сам довел это до сведения всех сотрудников. Именно потому в то утро Баумхофф — поначалу в качестве любезности — сообщил ему о похищении Эвелин и показал снимки.

За прошедшие три года след, обнаруженный в той подземной лаборатории в Ираке, успел остыть. После Ирака его направляли на работы в разные страны, но он не ослаблял внимания, надеясь при появлении малейшей новой ниточки уже его не упустить. И вот теперь его упорное усердие вознаграждено. Если повезет, след снова станет горячим.

В жизни многое зависит от случайности. Корбен достаточно повидал, чтобы убедиться в этом.

Он взглянул на грустно стоящую у окна Миа и подошел к дубовому столу, занимавшему дальний угол гостиной. Вся поверхность стола была завалена папками, учебниками и разными материалами по археологии. Корбена же заинтересовал небольшой ноутбук, установленный сбоку. Отодвинув его, он заметил пухлый потрепанный ежедневник Эвелин, раскрытый на страницах с датами текущей недели. Сверху лежала слегка потрепанная старомодная визитная карточка. Корбен взял ее. Визитка какого-то археолога с Род-Айленда. Он заложил карточкой место, на котором был открыт еженедельник, закрыл его и положил сверху на компьютер, собираясь позднее заняться и карточкой.

Под дневником он увидел старую папку. Что-то привлекло его внимание, и он вытянул ее.

Положение папки на столе говорило о том, что Эвелин просматривала ее перед тем, как накануне вечером вышла из дома. Стоило ему увидеть снимок гравюры на дереве, изображающей «пожирающую хвост» змею, злобно ощерившуюся на него, как кровь прихлынула к его сердцу.

Внезапно след стал очень и очень горячим. И как раз в этот момент неожиданный вскрик Миа отбросил в сторону его радостное предчувствие.

— Это они! — воскликнула она, обернувшись к Корбену с округлившимися от испуга глазами. — Они здесь!

Корбен подбежал к окну и выглянул на улицу. Миа показала ему на трех человек, идущих по тротуару, направляясь к отелю. Лицо ее покрылось мертвенной бледностью.

— Они уже пришли за мной! — воскликнула она.

— Это те самые люди, которых вы видели вчера вечером?

Миа кивнула:

— Который посередине, тот самый рябой тип из бара. А тот слева, по-моему, вместе с ним преследовал маму в центре города. Насчет третьего точно ничего сказать не могу.

Корбен по осанке и движениям безошибочно определил в среднем человеке с короткой стрижкой главу банды. Они незаметно скользили среди пешеходов, исподволь поглядывая по сторонам, держа на прицеле все происходящее вокруг. Он внимательно осмотрел их одежду, и даже с высоты третьего этажа его натренированный взгляд различил сзади под пиджаком вожака многозначительную выпуклость.

Миа не отрывала от Корбена встревоженный взгляд.

— Они что, вот так спокойно войдут в отель и спросят про меня? Неужели они так сделают? Прямо среди бела дня?

— Да, если у них удостоверения международной разведки, а это вполне возможно. У каждой системы свои агенты. Они могут быть связаны с одной из них. — Корбен достал сотовый телефон и нажал кнопку срочного вызова с каким-то номером.

У него имелось не меньше дюжины местных «контактов» — в основном бывших военных, имевших собственный «доверенный круг», а также несколько бывших и действующих офицеров из ливанской военной разведки, которых он мог вызвать на помощь в случае необходимости. Каждый контакт обладал собственной сферой влияния и был полезен в своей специфической области.

После двух звонков ему ответил мужчина.

— Это Корбен, — коротко бросил он в трубку. — Мне нужна поддержка в «Коммодоре». У меня тут трое парней. Они вооружены. — Посмотрев на улицу, он добавил: — Постой, не отключайся.

Корбен и Миа стояли у окна, глядя, как киллеры приближаются к отелю. Корбен напрягся. Сейчас все станет ясно.

Трое мужчин поравнялись со входом в отель. Но не вошли в него и даже не взглянули на двери. Они миновали припаркованные автомобили, затем «гранд-чероки» Корбена и здесь перешли улицу.

Сценарий, который он предвидел, оправдывался.

Они направлялись прямо к ним.

Глава 20

Миа увидела, как бандиты перешли улицу, и ужасом поняла — они направляются к дому Эвелин. Она вся сжалась, когда они исчезли из виду, скрывшись под балконом. Она боялась и думать выйти на него, чтобы посмотреть, куда они пошли, и повернулась к Корбену.

— Откуда они знают, что мы с вами находимся здесь?

— Я не думаю, что они идут за вами, для этого слишком рано. Скорее всего они хотят обыскать квартиру.

Он снова прижал трубку к уху.

— Срочно пришлите ко мне кого-нибудь. Мы находимся в жилом доме прямо напротив отеля, на третьем этаже. В квартире Эвелин Бишоп. Поспешите, они уже идут к нам! — крикнул он и выключил телефон, потом быстро засунул сзади за ремень брюк папку Эвелин и схватил Миа за руку. — Бежим! — Он потащил ее к входной двери.

Они выскочили на площадку, где столкнулись лицом к лицу с женщиной, выходящей из соседней квартиры. При виде незнакомых людей, выбегающих из квартиры Эвелин, женщина застыла на месте. Поколебавшись, она сказала что-то по-арабски, но Корбен быстро прервал ее:

— Возвращайтесь к себе, заприте дверь и держитесь подальше от входа. Вы поняли?

Женщина испуганно посмотрела на Миа, затем на Корбена.

— Быстрее, ну же! — Корбен сделал к ней шаг и загнал женщину в квартиру, где она сразу заперла дверь на замок.

На двери лифта загорелся огонек, означающий «занято», загудел мотор, спуская клетку лифта с верхнего этажа в вестибюль. Скоро убийцы будут здесь.

Корбен шагнул к лестнице и прислушался, затем посмотрел наверх и недовольно поморщился. Ситуация ему не нравилась. Доступ на крышу мог оказаться закрытым, могли вмешаться соседи — слишком много непредвиденных факторов.

— Что? Что нам делать? — встревоженно спросила Миа.

— Назад! — Он втолкнул Миа в квартиру.

Корбен осторожно прикрыл дверь и задвинул щеколду. Он хотел было закрыться и на цепочку, но передумал, понимая, что это сразу докажет присутствие в квартире людей.

У него оставалось всего несколько секунд, чтобы составить план действий.

Метнув цепкий взгляд в сторону скользящих дверей, открывающихся на балкон, и окна, Корбен принял решение и обернулся к Миа.

— Скорее задерните все шторы! Ни один луч не должен сюда проникать! И закройте двери в спальню.

Она повиновалась, и гостиную окутал непроницаемый мрак. Пока она исполняла его распоряжения, сам Корбен схватил накидку с дивана, обернул ею руку и пошел по гостиной, быстро и ловко раздавливая в руке одну лампочку за другой. То же он проделал и с лампочкой в прихожей.

Миа захлопнула двери в спальню и бегом вернулась к Корбену, который уже проник на кухню и что-то искал в ящиках. Он вынул два кухонных ножа и проверил остроту лезвий. Выбрав более массивный, он засунул его сбоку за пояс.

Миа ошеломленно смотрела на него.

— Разве у вас не привязана на щиколотке кобура с пистолетом?! — полушутливо сказала она.

— Мое оружие осталось в машине, — мрачно ответил он.

В городе, где сохраняется напряженная обстановка, даже обыкновенный американец вызывает подозрения. Тем более «советник по экономическим вопросам» и «культурный атташе», ближайшие сотрудники ЦРУ, должны быть вне всяких подозрений. Носить выпирающий из-под одежды пистолет — что жители этого города замечают быстрее, чем жители, скажем, Корлеоне — означало искушать судьбу. Поэтому Корбен держал «глок» и «раджер» в запертом сейф в джипе, если ситуация не призывала к использованию либо одного, либо обоих пистолетов. В данном случае он ничего такого не ожидал.

Он жестоко ругал себя за непредусмотрительность.

Корбен осмотрел кухню. Она находилась в глубине квартиры, далеко от гостиной, и имела стеклянную дверь, выходящую на маленький балкон. У двери стоял высокий старомодный и на вид очень тяжелый холодильник, дальше вдоль стены располагались кухонные полки и шкафы. Затем он подошел к балконной двери, на которой не было ни шторы, ни жалюзи. Но это было не важно. Он уже решил: кухня будет их запасной позицией. Он вытянул из-за пояса и протянул Миа папку Эвелин. Та с любопытством посмотрела на папку и подняла на него вопросительный взгляд.

— Оставайтесь здесь и сберегите для меня папку, — велел он. — Закройте за мной дверь и не открывайте ее, пока я не вернусь. — Он направился к выходу, ткнув пальцем в сторону двери на балкон. — А эта дверь пусть остается открытой.

Миа попыталась возразить, но слова застряли у нее в горле.

Корбен понял ее смятение и твердо и уверенно сказал ей:

— Не бойтесь, все будет в порядке!

Она едва заметно кивнула, и он выбежал из комнаты.

С отчаянно бьющимся сердцем Миа закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, обвела взглядом кухню с выходом на балкон, затем опустила его на папку.

Несколько минут она с волнением и интересом смотрела на нее, затем открыла.

Корбен бесшумно проскользнул через гостиную и очутился у входной двери. Он заглянул в глазок как раз в тот момент, когда двери лифта щелкнули и поехали в стороны. Бандиты не могли увидеть его глаз за линзой глазка и заметить движение сквозь щель под дверью: комната за Корбеном была погружена в темноту.

Раздался металлический скрежет сетки лифта, и на площадку вышли двое из тех троих, которых он видел на улице. Значит, третий остался сторожить внизу. Эти двое были профи, они знали, что делают. Напряжение Корбена возросло.

Человек с изрытым следами оспы лицом, которого Миа описала как андроида из бара, включил свет и оглядел лестничную площадку.

Удовлетворенные тем, что им никто не помешает, они повернулись лицом к квартире Эвелин. Корбен сжал пальцы и почувствовал судорожное напряжение мускулов, увидев, что каждый достает автоматический девятимиллиметровый пистолет, навинчивает на ствол глушитель и посылает в него патрон. Андроид кивком приказал подчиненному приступить к операции.

Набрав полную грудь воздуха, Корбен скользнул в сторону от двери, чтобы оказаться за ней, когда ее распахнут. Прижался спиной к стене и на мгновение зажмурился, чтобы глаза привыкли к темноте.

Дверь тихо скрипнула от пробного толчка. Звука поворота ключа в скважине не последовало, значит, у бандитов его не было. Скрипнув зубами, Корбен ждал. Через секунду из одного автомата с глушителем послышалось нечто вроде резкого кашля, затем в деревянную дверь застучали пули и через мгновение замок был разнесен вдребезги. Корбен поднял руку, защищая лицо от щепок и кусочков металла, дождем посыпавшихся на пол. Воздух наполнился слабым запахом горелого дерева и пороха.

Он напрягся, когда дверь заскрипела и медленно пошла на него, и настороженно следил, как из-за нее показался глушитель, как будто висящий в воздухе. Вот он двинулся дальше, за ним появилось все оружие и держащая его рука первого из киллеров.

Корбен метнулся к этой руке, и дальше все завертелось с невероятной быстротой.

Глава 21

Корбен молниеносно схватил бандита за кисть с оружием, рывком втащил его внутрь и тут же захлопнул спиной дверь.

Круто обернувшись вокруг своей оси, он использовал инерцию своего противника, швырнув его лицом на дверь, заблокировав ее. Раздалась очередь выстрелов из глушителя, из его дула полетели искры и осветили искаженное яростью лицо громилы, окровавленное после столкновения с дверью. У Корбена в запасе было не больше пары секунд, пока оставшийся на лестничной клетке андроид не среагирует и не начнет рваться в квартиру. Не выпуская из руки, кисть противника с зажатым в ней пистолетом, он притиснул ее к двери, а свободной рукой нанес ему по почкам серию мощных ударов.

От особенно сильного удара тот охнул, пальцы его разжались и выпустили пистолет, покатившийся по полу. Корбен почувствовал, как его мускулы ослабли, и, воспользовавшись моментом, отпрыгнул в сторону и подтащил противника прямо к двери в тот самый момент, когда в дверь застучали пули, разбивая ее в щепки и вонзаясь во взломщика. Он держал его за руку, чувствуя, как его тело содрогается от пуль, пронзающих его насквозь, затем отпустил, и тот с глухим стуком рухнул на пол и замер, мешая открыть дверь.

Корбен затаил дыхание и замер около двери, напряженно вслушиваясь в мертвую тишину.

Человек, стоявший на площадке, позвал:

— Фаваз?

— Он подох, идиот! — крикнул ему Корбен. — А ты будешь следующим! Его оружие уже у меня.

Это было не совсем так, во всяком случае, пока.

Корбен ждал ответа, но его не последовало. С площадки через пулевые отверстия проникали узкие лучики света, озаряя нереальным блеском прихожую и убитого. Корбен огляделся и увидел пистолет, мысленно перебирая свои шансы завладеть оружием. Вдруг слабый свет исчез. Это таймер выключил свет, но киллер не стал его включать, а криком позвал другого сообщника:

— Васим! — и что-то приказал ему, очевидно, велел подняться наверх.

Чем дальше, тем веселее!

Но нет!

Корбен лихорадочно шарил в темноте по полу в поисках пистолета убитого. Сначала он никак не мог его обнаружить, но затем заметил в дальнем от себя конце прихожей, напротив двери. Достать его означало пойти на риск. Если Корбен попытается это сделать, он окажется в поле зрения противника.

Пока он соображал, стоит ли рисковать, на лестнице послышался тяжелый топот бегущего наверх человека. Буквально через две-три секунды ему снова придется оказаться одному против двоих киллеров, с кухонным ножом против их автоматических пистолетов. Он понял, что нужно решиться, оторвался от двери и бросился к пистолету, и в это мгновение один из киллеров ударил по двери, которую блокировало мертвое тело. Киллер толкал дверь снаружи, отталкивая тело мертвого сообщника, тем временем просунув руку в щель и выпустив из автомата несколько пуль, засвистевших вокруг Корбена. Он дотянулся до пистолета кончиками пальцев в ту секунду, когда несколько пуль вонзились в пол буквально в сантиметрах от него. Ему удалось схватить оружие, и он выскочил из прихожей, а выпущенные вслед ему пули ударили в притолоку.

Он проскочил через темную гостиную и пригнулся за письменным столом, и в его дубовый каркас врезались еще несколько пуль. Осторожно выглянув из укрытия, он тоже несколько раз выстрелил, вынудив киллера скрыться за проемом двери. Их разделяло не более пятнадцати футов. Темнота гостиной мешала обоим как следует прицелиться. У Корбена было преимущество, поскольку он знал расположение комнат в квартире. Это даст ему пару лишних секунд, чтобы успеть вернуться к Миа.

Корбен взглянул на подобранное оружие. Даже при слабом свете, проникающем по бокам штор, он разглядел, что это был «ЗИГ-Зауэр», конкретнее — П226. Не очень удобное для руки, зато в высшей степени точное и надежное оружие. Корбен представлял себе, как бандиты выбирали пистолеты. Это был не обычный пистолет Макарова, за дюжину которых в здешнем регионе просили одну монету. Эти парни — или те, кто их послал — имели возможность обзавестись более дорогим и серьезным оружием. Мысленно он быстро подсчитал количество оставшихся у него патронов. Зная, что двойной магазин вмещает пятнадцать патронов плюс один в стволе, и то, что убитый взломщик наверняка выпустил в него максимально возможный заряд, Корбен пришел к выводу — если в начале операции магазин был полным, что вполне вероятно, у него осталось порядка полдюжины патронов. В лучшем случае.

Он услышал несколько щелчков — киллер безуспешно пытался включить свет. Дверь со скрипом открылась, и в комнате раздались чьи-то шаги. Третий бандит! Корбен услышал, как они быстро и возбужденно переговариваются, видно, совещаются, что делать дальше, и решил воспользоваться паузой. Стараясь не тратить понапрасну патроны, он сделал два выстрела и в темноте метнулся из-за стола за большой диван, повернутый спинкой к балкону. Несколько приглушенных выстрелов ударили справа от него, по боковому столику, и разбили стоявшие на нем фотографии в рамках. Он не стал отвечать, а выжидал, напряженно прислушиваясь, не окажется ли один из киллеров в зоне его огня. Но они, слишком опытные, оставались в прихожей — сразу за проемом. Он услышал, как один из них перезарядил автомат. Ему удалось незаметно продвинуться дальше, пока он не оказался перед маленьким коридором, ведущем в кухню. Набрав воздуха, он ринулся к ней через открытое пространство. Вокруг него со свистом пролетело несколько пуль, но он продолжал бежать, пока не спрятался за стену, и пара пуль угодила прямо в нее. Он два раза нажал на спуск и проскочил по коридору в кухню, распахнул и тут же захлопнул за собой дверь.

Миа стояла спиной к полке, побелев от страха и прижимая к груди папку. Лицо ее осветилось радостью, когда она увидела его живым и невредимым. Видимо, ей не терпелось обрушить на него град вопросов, но, понимая ситуацию, она воздержалась.

Корбен засунул пистолет за пояс и ухватился за тяжеленный холодильник. С огромным трудом он сдвинул его с места и стал толкать по плиткам пола к двери, стремясь с его помощью заблокировать дверь. Он был на полпути, когда из коридора прозвучали выстрелы, и пули вонзились в спинку холодильника и в противоположную стену кухни. Миа закричала, когда одна из пуль ударилась в балконную дверь, разбив стекло. Корбен крикнул, чтобы она держалась в стороне от двери, и последним усилием поставил холодильник на намеченное место. Посыпался град выстрелов, но все они попадали в холодильник, защищавший их с Миа.

Стрельба прекратилась, и на дверь обрушились тяжелые удары. Они пытались ворваться внутрь, и как ни был тяжел холодильник, постепенно он начал дюйм за дюймом поддаваться. Корбен схватил стул и наспех пристроил его между задней стенкой холодильника и масляным радиатором, выиграв этим еще несколько секунд. Затем тут же выхватил у Миа папку, сунул себе за пояс сзади и крикнул ей: «Скорее!»

Они выскочили на небольшой балкон с натянутыми поперек бельевыми веревками. Корбен уже раньше отметил, что он примыкает к такому же балкону соседней квартиры. Их разделяла стенка из непрозрачных стеклянных плиток, доходившая до бетонного парапета с металлическим поручнем.

Он подвел Миа к краю балкона:

— Перелезайте, я дам вам руку.

Казалось, она не очень испугалась того, что ей предстоит.

Он бросил взгляд назад, в кухню. С каждым мощным напором на дверь холодильник сдвигался с места, стул едва цеплялся за радиатор.

— Скорее! Лезьте на другую сторону, не смотрите вниз.

Совет, всегда дававшийся в такой ситуации, но которому, разумеется, никто не следует.

Миа не относилась к тем, кто нарушает традицию, и, перегнувшись через край, посмотрела прямо вниз. Забросанный пустыми коробками и строительными материалами задний двор, находившийся тремя этажами ниже, показался ей настоящей пропастью.

Очередной толчок в дверь убедил ее действовать.

Стиснув зубы, она перекинула ногу через парапет.

Глава 22

Вцепившись в перегородку между балконами, Миа подтянулась и уселась на ограждении, не касаясь пола ногами.

Корбен держал ее за руку, пока она перемещалась по гладкому металлическому поручню, стараясь не смотреть вниз.

— Так, хорошо, молодец, — подбадривал ее Корбен, держа за руку, тогда как она медленно и осторожно, изо всех сил цепляясь в поручень, перемещалась все дальше.

Внезапно раздавшийся громкий стук заставил ее вздрогнуть — в кухне вылетел стул. Рука Миа ослабла, и она качнулась назад. Вскрикнув, она отпустила поручень и попыталась ухватиться за стену, к которой двигалась, но там не за что было уцепиться.

Корбен быстро перегнулся и подхватил ее, потом помог ей сесть прямо и последним толчком буквально выпихнул ее на соседний балкон. Она рухнула на его каменный пол.

Оглянувшись на кухню в последний раз, он перелез через перила и вскарабкался на соседний балкон. К счастью, его дверь была открыта. И тут они с Миа услышали скрип холодильника по полу: его толкали два киллера. Корбен схватил Миа за руку и втащил в маленькую квартирку. Женщины, с которой они столкнулись на лестничной площадке, нигде не было, и Корбен обрадовался. Может быть, она спряталась в ванной или под кроватью, и дай Бог, чтобы она там и оставалась, пока все они не покинут дом.

Он отодвинул щеколду на входной двери и распахнул ее. На площадке никого не было — киллеры еще находились в квартире Эвелин. Он дал Миа знак, и они бросились бежать вниз. Они почти добежали до первого этажа, когда услышали за собой крики и топот бегущих ног. Подчеркивая новую опасность, по лестничным пролетам прокатилось эхо приглушенных выстрелов, пули выбивали из перил искры, отскакивали от каменных ступеней под их ногами.

Промчавшись по лестнице, Корбен с Миа выскочили на улицу. Впереди, недалеко от отеля, стоял джип Корбена. За ним был припаркован «мерседес» киллеров. Корбен сомневался, что они с Миа успеют забраться в машину и уехать до того, как киллеры выбегут на тротуар, но надеялся забрать свое оружие. Они побежали к джипу, как вдруг увидели направляющегося навстречу человека с таким же жестким лицом. Он уже нашаривал под пиджаком пистолет. Значит, киллеры оставили четвертого охранять машину.

Миа тоже его заметила.

— Джим! — предостерегающе крикнула она.

Корбен посмотрел на улицу, прикидывая, куда бежать.

— Сюда!

Схватив ее за руку, он бросился в противоположную сторону, прочь от отеля, джипа и запертого в нем оружия.

Они мчались по узкому тротуару, расталкивая испуганных пешеходов, возмущенно оравших что-то им вслед. Миа увидела, как Корбен на бегу оглянулся, и проследила за его взглядом. В этот момент из дома Эвелин выскочили андроид со своим сообщником, к ним подбежал дежуривший на улице киллер, и все бросились их преследовать. Глаза ее округлились от ужаса, когда она заметила, что андроид смотрит прямо на нее. Его неистовый взгляд ударил ее в грудь будто кулаком.

Она поняла — он узнал в ней женщину, оказавшуюся в том переулке.

Ноги ее сделались ватными, но она собрала все силы и побежала дальше.

Хорошо знакомый с районом центра, Корбен понимал: их шансы скрыться от погони весьма ограничены. Вдоль улицы располагались магазины и жилые дома, укрыться в подъездах которых было невозможно. Киллеры, конечно, не откажутся от преследования и не побоятся застрелить его и схватить Миа среди бела дня. А у него осталось всего два или три патрона. На бегу высматривая какое-нибудь убежище, он заметил понижение тротуара, означавшее въезд в подземный гараж. Они поравнялись с ним как раз тогда, когда оттуда выкатилась машина, повернула и проехала мимо них.

— Сюда!

Они побежали к входу в гараж по спуску, топот их ног громко отдавался в бетонном туннеле.

Наконец они влетели на территорию паркинга с колоннами, между которыми в узких промежутках стояли машины. Вокруг они не увидели ни служащего гаража, ни полки с ключами, чтобы ими воспользоваться. Корбен озабоченно нахмурился — они оказались в ловушке.

Неоновое освещение вдруг погасло, и в гараже стало темно. Корбен показал Миа на дальний конец гаража:

— Бегите туда и спрячьтесь под машиной. И сидите тихо, что бы вы ни услышали.

— Что вы хотите делать?

— Я задержу их здесь. Они будут как на ладони, когда окажутся на спуске. И если мне удастся ранить хотя бы одного, остальные уже не решатся сунуть сюда нос. Бегите же!

Он дождался, пока она скрылась в темноте, потом проскользнул между машинами и занял позицию за большим седаном, стоявшим как раз перед въездом. Вытащив пистолет, он сжал его обеими руками и нацелился на ворота, освещенные светом, падавшим с улицы. Он надеялся, что не ошибся в подсчете оставшихся патронов, а если и ошибся, то в свою пользу. Сердце у него колотилось так, как будто хотело вырваться из грудной клетки. Он сделал несколько глубоких вдохов через нос, стараясь не обращать внимания на запах бензина и масла, и приготовился к стрельбе.

И вот по спуску загремели шаги, но сразу стихли. Гараж погрузился в полную тишину. Должно быть, киллеры осторожно подкрадывались к нему. Он разжал пальцы, затем снова стиснул рукоять пистолета и пригнулся.

По стене туннеля скользнула вниз длинная узкая тень, за ней еще две темные призрачные фигуры. Судя по угловатым теням, киллеры приближались, низко пригнувшись. Он напрягся, старательно прицелился и, сняв предохранитель, приготовился к выстрелу. Каждый выстрел должен попасть в цель.

Чувствуя оглушительный стук пульса в ушах, он смотрел, как искаженная тень скользит вниз, и вдруг она замерла. Корбен слегка ослабил пальцы, давая им отдохнуть, затем снова сжал рукоятку оружия. Он пытался распознать звуки, долетающие с улицы, уловить малейший шум, который подсказал бы ему местонахождение убийц, но ничего не слышал. Он прикидывал, что бандиты намерены делать, учитывая их упорное стремление схватить его и Миа. Если убийцы бросятся вперед, ему с ними не справиться, хотя он мог ранить одного или двух. А вдруг проклятый пистолет не был полностью заряжен до начала стрельбы, но об этом лучше не думать… Он отогнал сомнения подальше и сконцентрировал все внимание на неподвижной тени.

Тень не двигалась. Она замерла — зловещая, нависающая, угрожающая.

Внезапно послышался топот бегущих ног. Он напрягся, шаря глазами по широкому въезду, будто радаром, переводя дуло пистолета то влево, то вправо по узкой зоне обстрела — кровь бурлила у него в жилах, подготавливая к решительному моменту, как вдруг тень заскользила по стене вверх, а не вниз. Киллеры в страшной спешке покидали свои позиции. Корбен не показывался из-за укрытия, сохраняя крайнюю осторожность на случай, если они надеются выманить его наружу, и вдруг услышал приближающийся издалека вой сирены.

Поддержка! Значит, они все-таки среагировали.

Он выскочил из-за седана, побежал вверх и выскочил на улицу, когда «мерседес» киллеров отъехал от бровки и стал стремительно удаляться. Из-за него вылетели два «фухуда» и затормозили напротив входа в «Коммодор». Из полицейских джипов выпрыгнули копы с автоматами М-16 и рассыпались по улице, тогда как трое быстро взбежали по небольшой лестнице и скрылись за дверями отеля. Корбен облегченно вздохнул, сунул пистолет за пояс и вернулся в гараж сообщить Миа, что они в безопасности.

Во всяком случае, на данный момент.

Глава 23

Уставшая и испуганная, Миа бесцельно расхаживала по своему номеру в «Коммодоре». Она понимала, что нужно собраться с силами, упаковать вещи и поскорее уйти из отеля. Оставаться здесь было слишком опасно.

Но ей казалось, что теперь она нигде не будет чувствовать себя в полной безопасности. Этим головорезам, которым она уже дважды за сутки встала поперек дороги, ничего не стоит найти нужных им людей, к тому же они не стесняются действовать открыто и свободно разъезжают по всему городу, вооруженные до зубов.

Довольно, строго одернула она себя, нечего забивать себе голову страхами. Нужно успокоиться и заняться делом.

Корбен велел ей захватить лишь самое необходимое, но у нее вообще было мало вещей — основной багаж ей должны были доставить, когда она освоится в городе и снимет квартиру. Он дал ей на сборы пятнадцать минут, а прошло уже двадцать.

Миа торопливо запихивала в рюкзак ноутбук и бумаги, когда Корбен вернулся. Он нес ноутбук и большой дневник в кожаной обложке, которые она видела на столе в гостиной своей матери.

— Вы уже собрались?

Она кивнула, затягивая рюкзак.

Выходя из номера, она оглянулась на прощание и поспешила за Корбеном вниз по лестнице. Через минуту они уже были на улице, забитой полицейскими джипами и копами. У наспех сооруженного блокпоста копы останавливали машины и после тщательной проверки взмахом руки пропускали дальше. Тротуары и балконы усыпали жители, смотревшие на всю эту суету и обменивавшиеся друг с другом мрачными предположениями о возобновлении «беспорядков».

Следуя за Корбеном к его джипу, Миа с тяжелым сердцем оглянулась на парадное дома Эвелин. Несколько офицеров, взявшись за руки, сдерживали толпу возбужденных зевак, чтобы они не мешали санитарам вынести носилки с убитым. Миа сообразила — они несли одного из бандитов. Тело его закрывало такое старое и рваное одеяло, что при взгляде на него у Гила Гриссома случился бы сердечный приступ. По нему было ясно — в данный момент городу не до финансирования судебной медицины.

Миа уселась на переднее сиденье рядом с Корбеном, который прежде обменялся несколькими словами с двумя копами в штатском. Кивнув ему, эти парни полезли в припаркованный рядом запыленный черный «рейнджровер», у одного из них откинулась пола пиджака, и Миа заметила под ним кобуру с пистолетом.

Корбен включил двигатель, большой джип выкатил со стоянки и помчался по улице. Миа настороженно посматривала по сторонам и заметила сзади на небольшом расстоянии «рейнджровер». Он следовал за ними по улице с односторонним движением на протяжении двух кварталов. Увидев, что Корбен взглянул в зеркальце заднего обзора, она оглянулась назад: «рейнджровер» вдруг резко затормозил и остановился, развернувшись на девяносто градусов и таким образом перегородив за ними улицу. Корбен удовлетворенно улыбнулся. Что ж, подумала Миа, очень простой и действенный способ отрезать возможных преследователей.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Ко мне домой, — спокойно ответил он. — Пока я не выясню, в чем тут дело, я не могу доверять ни одному отелю.

— А вы уверены, что у вас я буду в безопасности?

— Конечно. Мой дом находится вне зоны действия радара, а для тех, кто ловит его своими радарами, контролировать его запрещено, и они это знают.

— Что значит запрещено?

Он ответил ей после короткого раздумья:

— Видите ли, единственные, кто может знать, чем я действительно занимаюсь, — это агенты других разведок. А между правительствами существует договоренность о так называемой «красной линии». Она очень четко определена. Вы не имеете права пересечь ее, не рискуя вызвать серьезные последствия. Разрешение на это могут выдать только очень высокие инстанции, а сейчас не тот случай. — Он помолчал, затем добавил: — Там вы будете в полной безопасности. Да им сейчас и не до вас. Их интересовала ваша матушка и ее квартира. К тому же они, вполне возможно, вчера не разглядели вас, так что могут и не знать, что вы стали свидетельницей похищения, но я считаю необходимым на всякий случай принять меры предосторожности. Если у них имеются в полиции свои люди, а скорее всего так и есть, они непременно про вас узнают. Поэтому я и предпочитаю упрятать вас подальше, пока все не выясню. Да и вам нужно как следует отдохнуть. Тем временем я съезжу на работу, поговорю с нашими людьми, а там уж мы выработаем план действий.

Миа, слишком утомленная и подавленная, чтобы приставать к нему с дальнейшими расспросами, только кивнула и уставилась на дорогу.

Они хранили молчание до конца поездки. Корбену явно было о чем подумать, а у Миа не нашлось сил даже говорить, во всяком случае, сейчас. Ей необходимо было прийти в себя после ошеломительной череды событий, а на это требовалось время.

* * *
Фарух терпеливо ждал, прячась в тени у Пост-Холла. Перед ним по подъездной дорожке бесконечно сновали взад и вперед студенты и преподаватели. Дорожка вела к зданию времен турецкого владычества, где размещался археологический факультет.

Он ждал, прислонившись к одной из машин, у которых имелся пропуск на въезд на территорию университетского городка, от палящего солнца его защищали толстые кипарисы с густой зеленью. Земля вокруг была усыпана множеством окурков. Он торчал здесь уже несколько часов, и в животе у него все громче урчало от голода.

Он прочел в утренних газетах сообщение о похищении Эвелин, потому пробирался к зданию с огромной осторожностью. К его удивлению, вокруг все было почти так же тихо и спокойно, как и накануне, когда он заходил сюда в поисках Эвелин. В газетах ее имя не упоминалось, что могло объясняться отсутствием репортеров и камер телевидения, но не дополнительной охраны — во всяком случае, Фарух не заметил ни одного копа. Хотя он видел, как в здание факультета вошли двое детективов «фухуд», которые покинули его примерно через час, сам он не решался зайти и найти на факультете помощника преподавателя Рамеза. Он предпочел ждать на улице, где мог видеть входящих и вовремя избежать опасности.

Около двенадцати его терпение было вознаграждено — наконец во двор вышел коллега Эвелин, невысокий худощавый юноша.

Фарух внимательно огляделся и, не заметив ничего подозрительного, вышел из своего укрытия и направился к нему навстречу.


Находившийся за четыре квартала от университета, Омар захлопнул крышку мобильника и посмотрел вперед через лобовое стекло «мерседеса». Как ни странно, но движение на улице Блисс нормализовалось. Обычно езда по этой улице с оставшимися от трамвайных рельсов выбоинами превращалась в какой-то кошмар. Улица тянулась на две мили и огибала весь университетский городок, окруженный стеной, в котором было всего двое ворот. По другую сторону улицы располагались одна задругой популярные закусочные, кондитерские и кафе, чьи посетители с возмутительной небрежностью ставили свои машины в два-три ряда у тротуара — обычное дело для Бейрута — постоянно вызывая заторы и скандалы.

Но сегодня подобная кутерьма пошла бы на пользу Омару как прикрытие для короткой беседы, ради которой он и прибыл сюда.

Настроение у Омара было ниже среднего. Ему помешали спокойно обыскать квартиру Эвелин, в завязавшейся перестрелке он потерял одного своего человека, но больше всего его беспокоило недовольство хакима.

Придется внести в первоначальный план кое-какие изменения.

Он в очередной раз взглянул в боковое зеркальце. У входа в полицейский участок Хобейш стояли несколько копов.

Через мгновение из дверей появился его информатор.

Человек оглядел улицу и увидел «мерс».

Омар подал ему незаметный знак. Хорек увидел его, небрежно кивнул своим коллегам и направился к стоянке.


Миа восприняла водворение в новое жилище с тяжелым сердцем. Утолив голод шаурмой с ягнятиной, которую они захватили по дороге, она поплелась через всю квартиру в кухню, до сих пор не веря в реальность свалившихся на нее бед, приведших ее сюда.

В квартире было две спальни, больше чем требовалось не имеющему семьи Корбену, но в Бейруте трудно найти маленькую квартиру, да и квартирная плата была невысокой. Он наспех ознакомил ее с квартирой — кухня, ванная, спальня для гостей, чистые полотенца — после чего уехал в посольство, пообещав вернуться через несколько часов.

Ей становилось не по себе при мысли остаться наедине с мужчиной, которого она едва знала. Точнее, совсем не знала! При нормальных обстоятельствах — то есть если предположить, что она оказалась здесь, заинтересовавшись молодым человеком — она бы убила время, изучая его квартиру, просматривая книги на полках, диски у стереосистемы, журналы на низком столике. Старые как мир действия для тех из нас, кто не имеет айпод или страниц на фейсбук, которые рассказывают нам обо всем, что нужно, и освобождают от необходимости выяснять это путем осмотра. Возможно, она заглянула бы и в его гардероб в спальне, в прикроватную тумбочку или шкафчик в ванной. Конечно, делать так стыдно, но вполне естественно. Элементарное человеческое любопытство. Ведь вы же хотите узнать интересы и сущность того, с кем встречаетесь. Если повезет, вы невольно улыбнетесь и почувствуете некую близость к мужчине. В противном случае результаты осмотра заставят вас поскорее покинуть дом и умчаться куда глаза глядят.

В данном случае с ней не произошло ни того, ни другого.

Ей не хотелось осматривать вещи Корбена, хотя он и являлся агентом ЦРУ. Только подумать — перед ней настоящая пещера Аладдина, полная всяческих специальных приспособлений, она манила к себе, но Миа не слышала ее зова. Она мельком осмотрела квартиру, почти ничего не запомнив. Впрочем, особенно и нечего было запоминать. Мебели мало, да и та типично холостяцкая — темная кожа и хром. Все здесь оправданно, никаких излишеств. Такие люди, как Корбен, да еще с его профессией, предпочитают не обременять себя имуществом. Вряд ли он хранил на полках свидетельства о столь важных для его работы сменах власти в стране или держал на журнальном столике фотоальбомы со снимками тайного места перехода границы и информаторов.

Она выбросила в мусорное ведро упаковку из-под шаурмы, вымыла руки и прислонилась спиной к мойке. Хотя ее перестал донимать голод, состояние не стало лучше. Возбуждение прошло, и на нее нахлынули усталость и полное безразличие ко всему. Почувствовав слабость в ногах, она на мгновение закрыла глаза, пытаясь прогнать ее. Потом налила в стакан воды, одним глотком опустошила его и, еле передвигая ноги, направилась в гостиную и свернулась там на диване клубочком.

Уже через несколько секунд она погрузилась в тяжелый сон без сновидений.

Глава 24

Для госдепартамента содержание посольства в Бейруте уже на протяжении тридцати лет являлось одной из труднейших проблем. Хотя за последнее время положение немного облегчилось, его работники понимали — это лишь временная передышка.

В середине 1970-х годов возникла идея вместо старого здания посольства, находившегося на оживленной набережной Средиземного моря, построить новое, оснащенное по последнему слову техники. Но в 1975 году началась война, и этому плану не удалось осуществиться. Затем из автомобиля, направлявшегося через городскую Зеленую линию, похитили и позже, в 1976 году, убили посла Фрэнсиса И. Мэллоу. Через год в очередной раз вспыхнула жестокая борьба между приверженцами разных вероисповеданий, отмеченная множеством жертв и приведшая к разделу города на два враждебных лагеря. В результате участок, где предполагалось выстроить новое здание посольства, оказался на опасной для американцев территории. Проект положили на полку, и о нем напоминал только заброшенный бетонный остов начатого сооружения.

Штат посольства продолжал работать в старом здании. Но в апреле 1983 года в его фасад врезался автомобиль смертника, начиненный взрывчаткой, и снес его почти до основания. Первый случай использования террористами своего основного оружия явился предвестником множества других сокрушительных нападений на американские объекты по всему миру. В результате мощного взрыва погибли сорок девять служащих посольства, в том числе восемь агентов ЦРУ, одним из которых был директор агентства по Ближнему Востоку Роберт Эймс. Их смерть по существу оголила ряды агентов ЦРУ в этой стране и положила начало целой цепочке похищений высокопоставленных чинов. Потребовались годы для восстановления резиденции разведки, и все лишь для того, чтобы в 1988 году пятеро агентов — группа сотрудников, которые только-только стали вникать в обстановку полной неразберихи, царившую тогда в Ливане — были взорваны в небе над Локбери, в Шотландии, когда летели на борту компании «Панамерикан 103».

Остатки дипломатической миссии приютились в близлежащем Британском посольстве — в семиэтажном здании, сверху донизу затянутом мощной, наподобие тента, антиракетной сеткой. Они провели там несколько напряженных месяцев, после чего перебрались в две виллы в Аукаре, холмистой местности на севере от Бейрута, заросшей густым лесом. Хотя здешний район находился под контролем христиан, он оказался не более безопасным, чем прежний. На следующий год в здание врезалась еще одна машина с взрывчаткой, убив одиннадцать человек. Госдепартамент выбросил белый флаг и закрыл миссию на два года, но в начале 1990-х годов война наконец окончилась, и посольство снова водворилось в Аукаре в ожидании, когда будет сооружен новый, надежно укрепленный квартал на востоке города, рядом с министерством обороны. Намеченный проект еще предстояло осуществить.

Оставив Миа у себя в квартире, Корбен прямиком направился в Аукар.

Он взбежал на второй этаж флигеля, где располагались консульские службы и кабинеты директора резиденции ЦРУ Лена Хэйфлика и четырех других агентов, и наспех поздоровался со своими коллегами. Все были поглощены работой. Помимо постоянных заданий вроде розыска Имада Мухнияха, считавшегося организатором взрыва в 1983 году казарм морских пехотинцев при помощи грузовика, начиненного бомбами, в результате которого погибли двести сорок один человек, и отслеживания усиливающихся военных группировок вроде «Фатах эль Ислам», в игру вновь вступил Ливан. Началась настоящая необъявленная война с использованием грязных приемов. С одной стороны, напряженная ситуация играла на руку агентству, предоставляя огромные возможности ловить рыбку в мутной воде, но с другой стороны, таила не менее серьезные опасности. Тем не менее делу о похищении американской гражданки придавалось очень большое значение, и, как только Баумхофф показал Корбену полароидные снимки, тот постарался заполучить его в свои руки.

Весь день Корбен висел на телефоне и сидел перед компьютером, роясь в базе данных, но ничего нового в отношении похищения не оказалось. Никто не звонил, чтобы взять на себя ответственность за похищение или потребовать выкуп. И хотя он не слишком удивился, все же отчасти надеялся, что какая-нибудь террористическая группировка объявит это дело своим и попытается использовать его для урегулирования каких-либо проблем. Соединенные Штаты представляли в этом регионе внушительную силу, но вместе с тем могли оказать и серьезные услуги, если дело того заслуживало или, как в данном случае, их к этому принудили бы. Однако в посольство не поступило никаких просьб об услугах.

Он позвонил одному фухудскому офицеру из участка, с которым успел переговорить, пока Миа собирала вещи в номере отеля. Тот сообщил: при бандите, убитом в квартире Эвелин, не найдено никаких документов, которые помогли бы установить его личность, и все ярлычки на одежде срезаны. Полиция собиралась на следующий день опубликовать в газетах его фотографию, но Корбен сомневался, что его скоро идентифицируют. Затем он сделал еще пару звонков своим контактерам в ливанской разведке, скрыв от них, что сам ведет это дело, и только упомянул о розыске похищенной американской гражданки. Но и они не смогли сообщить ему ничего нового и даже подсказать, в каком направлении вести поиски. Договорились, что, если что-нибудь всплывет, они сразу поставят его в известность.

Забрав у Баумхоффа сотовые Эвелин и Миа, он сначала занялся телефоном матери. Просмотрел все сведения о поступивших звонках и убедился — последний звонок действительно не определился. С тех пор ей никто не звонил. Он переключился на записи о ее вызовах. За последние несколько дней Эвелин звонила по многим местным номерам, но его сразу заинтересовал сделанный ею самый последний звонок. Номер телефона — американский. Судя по коду, его абонент находился на Род-Айленде.

Он вспомнил об обнаруженной на ее открытом дневнике визитке и достал ее. Напечатанный на ней номер совпал с номером в Америке. Он принадлежал некоему Тому Вебстеру, работавшему в институте Холдейн и занимавшемуся археологией и историей Древнего мира. Корбен быстро подсчитал разницу во времени. На Восточном побережье сейчас еще слишком рано, следовательно, вряд ли он застанет там кого-нибудь. Корбен открыл в компьютере окно просмотра и зашел на веб-сайт института. Он оказался частным научно-исследовательским центром, занимающимся изучением археологии и культуры Древнего Средиземноморья, Египта и Западной Азии, имеющим филиал в Университете Брауна. В его списках не числился сотрудник по фамилии Вебстер. Корбен пометил в записной книжке «Том Вебстер, Холдейн, Универс. Брауна, существует на частные средства» и решил позвонить туда позднее.

Потом он сбегал в кабинет связистов и передал телефон молодому офицеру, специалисту по техническим операциям Джейку Ольшански, буквально помешанному на компьютерах. Он попросил его применить свое искусство и установить осторожного абонента, звонившего по телефону Эвелин. Кроме того, поручил ему просмотреть записи о входящих и исходящих звонках за две последние недели с мобильного телефона Эвелин, а также с ее домашнего, если он у нее имелся. Он уже успел ознакомиться с записями в телефоне Миа, но не нашел ничего интересного, поэтому предложил Ольшански проверить записи на сим-карте и напомнил себе забрать ее телефон, когда будет уходить, чтобы вернуть его девушке. Помимо телефонов, он оставил у Ольшански и ноутбук Эвелин — сам он не смог получить в него доступ, так как не знал пароля, но для Ольшански такая мелочь вряд ли станет препятствием.

Вернувшись в свой кабинет, он снова пролистал дневник Эвелин. Как источник информации женщины, ведущей активную деловую жизнь, он оказался битком набитым всякими карточками и записками. Первое знакомство с ее дневником ему ничего не дало. В записях последней недели, особенно двух последних дней, не нашлось никаких упоминаний о человеке из прошлого Эвелин, неожиданно явившемся к ней. Он отложил дневник: сейчас у него нет времени подробно ознакомиться с ним.

Краткие биографические справки на Эвелин и Миа не дали ничего неожиданного. Обе женщины вели нормальный, спокойный образ жизни, никогда не нарушали закон. Он наткнулся на упоминания о выступлениях Эвелин во время борьбы за центр города между застройщиками и сторонниками сохранения древнего объекта, но они звучали слишком воинственно, и Корбен сразу отмел их как несущественные.

Откинувшись на спинку стула, Корбен стал восстанавливать в памяти события, начиная со вчерашней встречи Миа с матерью в баре «Коммодора». Его сильно беспокоила наглая уверенность, с которой орудовала эта шайка бандитов. Ливанское правительство проделало огромную работу, восстановив в стране законность и порядок. Следовательно, профессиональные киллеры могли безнаказанно действовать в городе только при наличии какой-либо «официальной» связи или санкции какого-либо чина местной полиции, что непременно означало «крепкую братскую» связь с одной из служб государственной разведки — Ливана или Сирии. Установление личности убитого стрелка могло бы сразу привести к преступной группировке, по чьему заданию работает банда, но Корбен не очень на это рассчитывал. Наемные убийцы стоят дешево, а следы очень легко замести при помощи «своих» людей, которыми располагает полиция и разведка каждой страны.

Перед ним стояла важная задача — определить, откуда исходит опасность. Одного акцента стрелка было бы достаточно, чтобы установить, из какого региона он появился, и даже привести к человеку, и нанявшему, в чем Корбен был уверен, банду. К сожалению, речевые способности стрелка серьезно подпортила его собственная смерть. Корбен помнил: бандитам уже дважды не повезло, и они не захотят потерпеть неудачу и в третий раз, а значит, следовало действовать с еще большей осторожностью.

Корбен достал папку, взятую им с письменного стола Эвелину стал просматривать ее содержимое. Наверняка в ее ноутбуке содержится куда больше информации, но, обратив внимание на датировку заметок и фотографий, он решил уделить дневнику больше времени. Он внимательно прочел все записи Эвелин и еще раз изучил все фотографии. По своей работе в Ираке он знал: Эль-Хиллах находится всего в нескольких часах езды на юг от Багдада.

Он представил себе обнаруженные Эвелин подземные камеры и вспомнил о лаборатории в подвале, которую ему довелось видеть.

И камеры и лаборатория находились в Ираке, на расстоянии ста миль друг от друга.

Обе были отмечены знаком уроборос.

Поразительно, как сошлись в одной точке альтруисты-политики, легкая пожива и демократичный Средний Восток с его славой страны чудес.

Он пробежал глазами заметки, сделанные им во время рассказа Миа. Обвел кружком слова «иракский торговец». Поразмыслив, еще раз просмотрел фотоснимки из сумочки Эвелин. В голове у него забрезжила мысль. Казалось, все совпадает. Внезапно объявляется человек из прошлого Эвелин — этот самый «иракский торговец». Вскоре женщину похищают, а в ее сумочке обнаруживаются снимки весьма ценных артефактов месопотамской культуры. Корбен был почти уверен — торговец явился предложить ей эти вещи, а главное — книгу. Эвелин в прошлом занималась исследованием символа «пожирающего хвост» — нужно как можно больше узнать об этой связи. Вместе с тем Корбен знал: преследуемый им человек по-прежнему жив и здоров и действует с такой же не знающей жалости целеустремленностью, какую проявлял в Багдаде. Он был уверен — именно его целеустремленность направляла бандитов, похитивших Эвелин и явившихся обыскивать ее квартиру.

Корбен подошел очень близко.

Он почти чуял притаившегося где-то хакима, нетерпеливо ждущего, когда верные псы пригонят к нему его вожделенную добычу. Необходимо выманить его из норы, и сделать это можно при помощи иракского торговца. У него определенно есть то, чего жаждет хаким. Торговец и есть та ниточка, которая укажет на местонахождение реликвий, и главное — он находится еще здесь, в городе, наверняка где-то прячется. Вопрос в том, как его найти, опередив людей хакима.

Значит прежде всего нужно выследить торговца — если он еще не сбежал, что вполне возможно, принимая во внимание угрожающую ему опасность. Корбен тщательно поразмыслил и снова потянулся к папке Эвелин. Там лежало несколько старых фотографий, запечатлевших те самые раскопки, и на некоторых Эвелин была запечатлена вместе с рабочими, местными арабами. Вполне вероятно, один из них и был сбежавшим торговцем, но Корбен не знал, как он выглядит.

Зато это знала Миа.

Нужно будет спросить ее. Корбен предпочел бы обойтись без нее — девушка и без того чересчур много перенесла за последние сутки, — но слишком высоки были ставки, да и Миа уже все равно оказалась втянутой в кошмарную историю. Ему придется как следует позаботиться о ее безопасности, что будет нелегко, учитывая силы противника.

На столе затренькал телефон и прервал его размышления. Он посмотрел на определитель и снял трубку. Звонил посол.

Глава 25

Эвелин оглядела камеру, куда ее водворили, и ее охватил ужас, смешанный с полным отчаянием.

Внешне маленькое помещение оказалось лучше, чем она ожидала. Оно нисколько не походило на грязные сараи с нагло шныряющими по голому полу крысами, где, судя по описаниям в газетах, содержали похищенных заложников в 1980-х годах. А это помещение скорее напоминало палату типичной для Среднего Востока больницы. Точнее, не обычной больницы, а сумасшедшего дома.

Потолок, стены и пол были окрашены белой краской. На кровати, правда, весьма узкой и с привинченными к полу ножками, имелась настоящая постель с матрасом, простыней, подушкой и одеялом. Присутствовали даже унитаз и небольшой умывальник, и то и другое в рабочем состоянии. Комнату освещали довольно резким светом два люминесцентных светильника в виде трубок, от которых исходило тихое, но назойливое жужжание. Однако облегчение, которое Эвелин могла бы почувствовать, оказавшись в довольно приличном на первый взгляд помещении, сводили на нет два важных момента. Во-первых, отсутствие окна. Во-вторых, она заметила в толстой металлической двери — причем без ручки — маленький зеркальный глазок, дававший тюремщикам возможность незаметно для нее заглядывать внутрь. Словом, атмосфера места заключения вызвала у Эвелин такую же острую тревогу и упадок духа, как и любая другая камера, о которой ей приходилось читать в газетах, только подругам причинам. Относительный комфорт намекал на предстоящее ей длительное пребывание в его стенах, а клиническая чистота и аскетичность обстановки наводили на самые страшные мысли.

Жгучая боль в венах уже совсем прошла. Эвелин медленно провела ладонью по руке с закатанным рукавом, продолжая удивляться отсутствию каких бы то ни было последствий этого… Как он назвал инъекцию? Она забыла, как он тогда выразился, зато с возмущением вспомнила, с каким трудом выговаривала слова, когда под воздействием укола стала выкладывать ему все, что знала. Она чувствовала себя слабой, беспомощной, а главное — невероятно униженной. За долгие годы жизни на Среднем и Ближнем Востоке ей не раз приходилось оказываться в тяжелейших ситуациях, и она всегда гордилась той твердостью духа, которая помогала ей справляться со всеми бедами. Но последние несколько часов уничтожили ее уверенность в своих силах. Бесстрастный тюремщик в считанные секунды превратил ее в жалкое, запуганное существо, и это обжигало ее душу такой же нестерпимой болью, как едкая жидкость, безжалостно введенная в ее вены.

Хуже всего — она так и не понимала, что же стало причиной ее похищения.

Изучение найденных в Эль-Хиллахе подземных камер не дало результатов: подававший надежды след внезапно оборвался там же, где и начался, а с ним закончилась и ее любовная история.

Когда Эвелин окончательно оправилась от потрясения, вызванного неожиданным отъездом Тома, она стала упрекать себя. Зачем она так глубоко и легкомысленно отдалась страсти, не обратив внимания на некоторые настораживающие моменты! С другой стороны, он оставался для нее закрытой книгой. За короткое время их связи она постоянно чувствовала: в нем происходит какая-то внутренняя борьба, но смысла и причин ее понять не могла. Правда, довольно вскоре она отчетливо поняла — он с ней не совсем откровенен, что-то утаивает. И ее водворение в страшную камеру подтверждало ее прежние подозрения. В то время она чувствовала, во всяком случае, надеялась, что его сдержанность не является следствием обычного пошлого обмана. То есть что у него есть жена, от которой он сбежал, желая хоть на время отвлечься от утомительной скуки семейной жизни. Эвелин испытала бы тяжелое разочарование, если бы это оказалось именно так. Но когда однажды она решилась коснуться этой темы, он легко и непринужденно перевел разговор в иное русло. Он испытывал по отношению к ней глубокие и искренние чувства — он сам в этом признался. Она, конечно, знала, что мужчины часто лгут женщинам, но интуитивно чувствовала: относительно него не обманывается. Она до сих пор помнила его счастливые и правдивые глаза, когда он признался ей в любви, но то, что он смог вот холодно и решительно расстаться с ней, было выше ее понимания.

Она будто слышала его голос, как если бы он сейчас стоял рядом и шептал ей на ухо: «Я не могу остаться, нам не суждено быть вместе. И не потому, что у меня есть другая женщина. Ах, если б дело было только в этом! К сожалению, здесь другая причина, о которой я не могу, не имею права тебе сказать. Но знай; будь у меня хоть малейшая возможность остаться с тобой, я ни за что ее не упустил бы!»

И после таких слов он ушел, ушел навсегда.

Ушел, оставив Эвелин в ужасном состоянии. Нужно было как-то жить дальше и постараться забыть его, пережить разлуку, тем более тяжкую, что она была необъяснимой и — по крайней мере по ее убеждению — несправедливой. Ей предстояло одной растить ребенка, о скором появлении которого он не подозревал. Она родила девочку и, когда та подросла, солгала ей, что отец ее умер.

С этой ложью она жила уже тридцать лет, и даже сейчас при мысли об этом у нее больно сжалось сердце. Ей тяжело было обманывать дочь, но если бы Миа узнала, что ее отец жив, она непременно стала бы его искать, а этого Эвелин не могла допустить. Он совершенно ясно дал ей понять — он не желает обременять себя семьей, следовательно, Миа ожидало бы болезненное разочарование.

Слава Богу, что она сумела скрыть от хакима, что Миа — дочь Тома. Он еще не установил связь между ними, не спрашивал об этом. Эвелин с содроганием поняла: если бы он спросил, она наверняка не смогла бы утаить от него эту тайну. И тогда он стал бы преследовать и Миа, о чем страшно было даже подумать.

Маленькие победы. Сейчас они были единственным, что ее поддерживало.

Какие-то звуки за стенами камеры привлекли ее внимание. Тяжелые шаркающие шаги по каменному полу.

Она подошла к двери и попыталась заглянуть в глазок, но увидела лишь отражение своего лица. Тогда она прижалась к двери ухом и стала напряженно вслушиваться. Вскоре раздался скрежет отодвигаемой щеколды, скрежет ключа в замке, послышались какая-то возня и крик, от которого у нее мороз пробежал по спине. Отчаянный, умоляющий плач маленького мальчика. Жалобный вой был оборван сердитым окриком мужчины, приказавшим ему замолчать, и звуком пощечины, за которым последовал детский вскрик. Она уловила слухом приглушенный плач, но тут дверь со стуком захлопнулась, и щеколда со стуком встала на место.

Эвелин считала секунды, с бешено стучащим сердцем дожидаясь, когда уйдет этот человек, раздумывая, не попытаться ли установить связь с этим пленником. И вдруг подумала: а что, если здесь содержатся и другие заключенные? Она понятия не имела, что это за здание, кто здесь находится. Ее вели сюда с головой, замотанной в какой-то черный мешок, который сняли только в камере. И мысль о том, что здесь могут быть и другие пленники, испугала ее еще больше.

Она решила рискнуть:

— Эй! Там есть кто-нибудь? — Ее шепот отозвался эхом в тишине.

Ответа не последовало.

Она повторила свой оклик, на сей раз громче и отчаяннее, но безуспешно.

Ей показалось — вдалеке кто-то плачет, но бешеный стук сердца заглушал звуки. Выждав несколько минут, она снова окликнула возможных соседей, но ответом ей стала мертвая тишина. Эвелин совсем упала духом и, дрожа всем телом, села на пол, охватив голову руками и стараясь разобраться в окружающем ее кошмаре.

Она вспомнила лицо человека в белом халате, когда он смотрел на нее, слушая ее рассказ. Упоминание о Томе явно вызвало у него острый интерес. Он начал подробно расспрашивать о нем. Слушал очень внимательно, делая пометки в своем блокноте и важно кивая. Инстинкт ее не подвел. Ей не следовало говорить про Тома, но нестерпимый огонь, полыхающий в венах, заставлял ее покорно отвечать на все вопросы проклятого инквизитора.

Пока Миа в безопасности — во всяком случае, Эвелин на это надеялась. Но что касается Тома Вебстера, она не сомневалась — ее тюремщик не пожалеет усилий, чтобы разыскать его. И вместе с пугающей мыслью возникла другая, еще более тревожная — удастся ли Миа найти человека, который поможет ей разыскать Эвелин… Да и суждено ли ей вообще когда-нибудь увидеть свою дочь?

Глава 26

Офис посла специально разместили в глубине главной виллы, как можно дальше от въезда на территорию посольства, и защитили бронированными дверями и окнами с толстыми зеркальными пуленепробиваемыми стеклами. Морские пехотинцы и ливанские солдаты патрулировали сосновый лес позади квартала и охраняли передние ворота.

Безусловно, все предосторожности являлись необходимыми, но никто не строил иллюзий относительно полной гарантии безопасности. Если в столице одной из стран этого региона будет составлен план какой-нибудь изощренной политической интриги, для выполнения которого потребуется нанести удар по посольству, то никакие преграды не помешают им осуществить свое намерение. Это отлично сознавали все работающие здесь сотрудники, начиная с персоны, занимающей кабинет в сердце крепости, то есть самого посла. Корбен стал свидетелем различного отношения людей к назначению на этот высокий пост. Действующий посол, к его чести, занял его с похвальным стоицизмом.

Войдя в кабинет, Корбен застал посла в обществе какого-то незнакомца, который сразу встал и назвался Биллом Кирквудом. В дополнение к весьма привлекательной и представительной внешности он обладал крепким рукопожатием и умным пытливым взглядом. Ростом он был с Корбена и находился в отличной физической форме. Корбен дал ему на вид лет сорок.

— Билл прилетел сегодня из Аммана, — сообщил посол Корбену. — Он явился в связи с похищением Эвелин Бишоп.

Что-то слишком быстро, удивился про себя Корбен.

— Что вас заинтересовало в этой истории? — осведомился он у Кирквуда.

— Видите ли, мы с Эвелин познакомились несколько лет назад. Я работаю в ЮНЕСКО в отделе культурного наследия, и Эвелин помогала нам в борьбе с застройщиками, которые пытались захватить исторический центр города. Эта женщина — настоящий ураган, такую не забудешь! — Он восхищенно улыбнулся. — С тех пор мы финансируем некоторые ее работы на территории Ливана.

Корбен вопросительно взглянул на посла, не понимая, к чему ведет Кирквуд.

— Билл беспокоится за Эвелин и как человек, и как профессионал, — пояснил посол и кивком попросил Кирквуда продолжать.

— Ну, прежде всего меня, конечно, тревожит благополучие Эвелин. Это самое главное. Мы ее очень ценим и уважаем, и мне хотелось бы быть уверенным — принимаются все меры, чтобы поскорее вернуть ее живой и невредимой. Кроме того, — после некоторого колебания добавил он, — безусловно, присутствует и обеспокоенность по поводу репутации одного из самых уважаемых и видных археологов, которую могут очернить газетчики, если ей будет предъявлено обвинение в незаконной торговле артефактами. А насколько я понимаю, именно в таком свете правительство Ливана намерено представить историю ее похищения. — Он скользнул взглядом в сторону посла, затем продолжал: — Должен сказать, мы не склонны поддерживать его в этой версии.

— Необходимо взвесить все аргументы за и против, — заметил посол со сдержанностью испытанного профессионала. — В настоящее время положение Ливана является весьма неустойчивым. Можно не сомневаться — факт похищения прямо на улице американской гражданки, к тому же довольно пожилой женщины, без видимых на то оснований будет расценен как террористический акт, направленный против европейцев. Преступники не могли подобрать для похищения более неподходящего момента. Население и правительство всеми силами стремятся вернуть Ливану репутацию мирной и стабильной страны, что им с трудом удалось сделать после долгой войны. А после летних катастрофических событий страна больше чем когда-либо нуждается в иностранных инвестициях. Сегодня днем мне звонили премьер-министр и министр внутренних дел. Они в панике. Не стоит и говорить, что больше всего они опасаются, как это отзовется на росте инвестиций, а если история с похищением станет развиваться по спирали и подтолкнет к этому подражателей…

— Тогда как случай с похищением контрабандистки, связанной с какой-то грязной сделкой, не является отражением политической нестабильности, а следовательно, его можно легко сбросить со счетов, — криво усмехнулся Кирквуд и обратился к Корбену: — Видите, с чем нам приходится иметь дело?..

— Не могу себе представить, что, если вы представите ее контрабандисткой, это благотворно отзовется на вашей организации, — возразил Корбен.

Кирквуд поразмыслил над его замечанием и виновато кивнул.

— Нет, конечно. Не стану скрывать, мы тоже озабочены тем, чтобы эта история не подмочила репутацию ЮНЕСКО. К сожалению, на Капитолийском холме ее деятельность не встречает полного одобрения и поддержки. Нам лишь совсем недавно удалось вернуть Соединенные Штаты в число ее членов, что было отнюдь не просто.

США входили в число одной из тридцати семи стран, основавших ЮНЕСКО — Организацию Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры. Организация, начавшая свою деятельность в 1945 году, вскоре после окончания Второй мировой войны, имела целью обеспечить мир и безопасность, призвав народы мира к плодотворному сотрудничеству в области образования, науки и культуры. За прошедшие сорок лет, когда количество ее членов перевалило за цифру сто пятьдесят, ее политика — в основном внешняя политика, которая представлялась пугающе «левой» — стала отклоняться от насущных интересов самих США. Раскол достиг своего накала в 1984 году, когда США вышли из ЮНЕСКО. Они снова стали ее членами только в 2003 году благодаря символическому жесту президента Буша, но не нужно глубоко копаться, чтобы понять: официальные круги Вашингтона относятся к ЮНЕСКО так же недоверчиво и презрительно, как и к ее старшему брату, ООН.

— Да, здесь нужно действовать крайне осмотрительно, — подтвердил посол. — И в вопросе спасения Эвелин Бишоп, и по поводу высказываний на публике.

Корбен внимательно посмотрел на обоих мужчин.

— Что касается ее возвращения, вы знаете: для нас это тоже главная цель. А что касается прессы… Мы совершенно уверены — ее похищение не имеет никакого отношения к политике. — Он обратился к Кирквуду. — Лично я считаю — Эвелин Бишоп похитили из-за иракских древностей, но ее роль в этой истории пока остается неясной.

— А вы знаете, что именно было похищено? — спросил Кирквуд.

Корбен медлил с ответом: он не хотел говорить больше, чем следовало, но вместе с тем опасался вызвать у Кирквуда подозрительность.

— Различные статуэтки, таблички с клинописью, печати. У нас есть несколько снимков, сделанных «Полароидом».

— Могу я на них взглянуть?

Корбен удивился. Кирквуд копал глубже, чем он ожидал.

— Разумеется. Они у меня в кабинете.

Кирквуд кивнул:

— О’кей. Итак, мы предполагаем, что она оказалась каким-то образом связанной с бандитами. Но собиралась ли она участвовать в сделке или хотела помешать ее осуществлению? Понимаете, к чему я веду? Мы можем придерживаться данной версии. Скажем, Эвелин услышала что-то о предстоящей сделке, попыталась помешать ей или выдать участников, и тогда они ее похитили. Зная ее, я скорее именно так представляю произошедшее.

— Что ж, пожалуй, такая версия устроила бы всех, — заметил посол.

— Только, к сожалению, — возразил Корбен, — она никого не поставила в известность. Если бы она действительно направлялась на место встречи, рассчитывая помешать сделке, она должна была бы кому-нибудь позвонить и сообщить об этом. Тогда у похитителей были основания заставить ее замолчать. Вот почему я так за нее боюсь. Если все так и случилось и их цель — заставить ее молчать, тогда нечего и ждать, чтобы они вышли на нас и предъявили какие-либо требования. Мы сами должны связаться с ними и предложить им что-нибудь интересное в обмен на ее возвращение. Если только они не успели зайти слишком далеко, — закончил он, мрачно взглянув на своих собеседников.

— Думаю, вам следует распространить по вашим каналам информацию, что мы требуем ее возврата и не станем задавать похитителям никаких вопросов, — предложил посол.

— Это я уже сделал, — успокоил его Корбен. — Но после летних событий наши контакты весьма ослабли. Страна расколота на две части. Одна сторона вообще не станет с нами говорить, а другая в данном случае бесполезна.

— Зато у меня достаточно обширные связи в этом регионе, — вступил в разговор Кирквуд. — Я с готовностью вам помогу. Мои связи наверняка несколько иного характера, чем ваши. И когда речь идет о похищенных в Ираке ценностях, мы можем рассчитывать на помощь многих жителей страны. К тому же это будет воспринято как нейтральное расследование под эгидой ООН, а не Великого Сатаны, — усмехнулся он, приведя распространенное в этом регионе название Америки.

Корбен взглянул на посла. Он понял: идея Кирквуда посла вполне устраивала — в отличие от Корбена, предпочитавшего действовать в одиночку. Сама профессия агента ЦРУ подразумевала самостоятельную работу, что отвечало его вкусам. Но хотя его не радовала перспектива того, что кто-то будет заглядывать ему через плечо, он не мог отказаться от предложения Кирквуда. К тому же тот мог оказаться очень полезным. ООН располагала обширными контактами в регионе. Кроме того, чем раньше они найдут Эвелин, тем быстрее он выйдет на хакима. А для него это будет концом игры, в чем он никогда не признался бы своим собеседникам.

— Что ж, не вижу проблемы, — согласился Корбен.

Кирквуд озадачил его следующим вопросом:

— Я слышал, в эту историю замешана еще одна женщина. Вам о ней что-нибудь известно?

— Миа Бишоп, — коротко осведомил его Корбен. — Дочь Эвелин.

Глава 27

Гостиную в квартире Корбена уже окутал легкий сумрак, когда Миа пошевелилась на диване и проснулась. Спросонья она не сразу поняла, где находится, затем внезапно все вспомнила. Она медленно села и потерла лицо, приходя в себя. Затем встала с дивана и побрела к французским окнам, выходившим на балкон.

Громоздящиеся за окнами здания все как один были унылого серого цвета и казались такими же измученными и обессиленными, какой чувствовала себя она. Почти на всех фасадах пестрели выбоины от пуль и шрапнели. Над плоскими крышами поднимался целый лес телевизионных антенн, дома, словно паутина, опутывала путаница телефонных и электрических проводов. С эстетической точки зрения город был лишен какой-либо привлекательности. Но вопреки всем ожиданиям и логике он очаровывал каждого, кто сюда приезжал. В том числе и Миа.

Она наскоро вымылась под душем и уже вытиралась, когда услышала за входной дверью какой-то шум и вся напряглась. Она постояла, старательно прислушиваясь, затем завернулась в полотенце и на цыпочках пробралась к двери на балкон. Слегка приоткрыв дверь, она посмотрела в узкую щель. Входную дверь отсюда не было видно. Что же делать, лихорадочно подумала она. Запереться в ванной? Нельзя, в ней нет окна. Спрятаться в одной из спален, откуда можно попасть на балкон? Тоже не лучший выход: квартира находится на шестом этаже, а она уже не осмелится повторить свой цирковой трюк. Она так и не успела ничего придумать, как вдруг щелкнул замок, и дверь открылась. Каждый волосок на ее теле встал дыбом, пока в квартире не раздался голос Корбена:

— Миа!

Закрыв глаза, она облегченно перевела дух, упрекая слишком бурное воображение.

— Я буду через секунду! — ответила она по возможности беспечным тоном.

Одевшись, она нашла Корбена в кухне. Он возвратил ей мобильник. Миа включила его и увидела два поступивших сообщения. В городе уже узнали, что похищенной американкой оказалась Эвелин. Первое сообщение прислал руководитель фонда финикийского проекта. Второе было от Майка Боустани, ее коллеги по проекту, местного историка, с которым она успела познакомиться. Нужно было бы позвонить им и рассказать, как обстоят дела, но Миа решила подождать до утра. Как только новость распространится, ей станут названивать озабоченные друзья и коллеги Эвелин, поэтому она выключила звонок, выбрав опцию показывать звонки. Она решила ответить только на звонок тетки из Бостона, но его пока не поступало. Первым делом ей хотелось обстоятельно поговорить с Корбеном. К тому же он захватил по дороге еды, а она проголодалась.

Они выложили на столик в гостиной контейнеры из фольги с бараниной «кафта» на шпажках, хумусом и другими закусками, уселись ка подушки, по-восточному скрестив ноги, и приступили к еде, запивая ее холодным пивом. Как и во всем Средиземноморье, в Бейруте процесс утоления голода превращался в истинное наслаждение изысканно приготовленной едой и одновременно главным ритуалом, сопровождающим общение людей. Миа поддалась успокаивающему действию ритуала, и какое-то время беззаботная болтовня с Корбеном, в основном вращающаяся вокруг рецептов разных блюд, помогала ей отвлечься от недавних ужасов. Но когда их тарелки опустели, а пронизанный золотом заходящего солнца легкий сумрак уступил место темноте, ее слегка преувеличенный восторг от вкусной еды также потускнел и сменился тревогой.

До возвращения Корбена Миа постаралась подробно восстановить в памяти, все, что ей довелось слышать или видеть, и поняла — она многого не понимает.

— Джим, — после затянувшейся паузы заговорила она, — а из-за чего все-таки похитили маму?

Он на секунду отвел глаза, затем взглянул прямо на нее.

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу сказать, что совершенно не понимаю, из-за чего разгорелся весь сыр-бор!

Корбен нахмурился:

— Кажется, я знаю не больше вас. Нас будто сбросили в глубокий омут, без предупреждения, и до сих пор мы только и делали, что впопыхах реагировали на каждое новое событие.

— Но у вас хоть есть какое-то представление! — упрямо заявила она и вдруг смутилась. Она не привыкла давить на людей, тем более в такой ситуации. С другой стороны, она впервые столкнулась с подобными ужасами, поставившими ее в полный тупик!

— Почему вы так думаете?

— Оставьте, Джим.

— Нет, правда, почему?

— Ну во-первых, эта папка.

— Какая еще папка?

Она посмотрела на него с упреком:

— Та самая, которую вы забрали из маминой квартиры. Я заглянула в нее, когда была в кухне.

— И что же?

— А то, что из всех ее вещей вас заинтересовала только эта папка. А в ней много изображений символа — змеи, пожирающей собственный хвост. Такой же символ я видела на обложке одной из книг на снимке «Полароидом», который мне показали в полицейском участке. Их нашли в маминой сумочке. — Миа остановилась перевести дух, внимательно наблюдая за выражением лица Корбена, но не увидела на нем никакой реакции на свои слова. Впрочем, чего ожидать от агента спецразведки! Но она уже закусила удила, поэтому продолжала на него наступать. — А потом еще та жестокость, с которой бандиты действовали, прямо чикагские гангстеры! Я, конечно, понимаю — контрабандная торговля музейными редкостями дело не очень похвальное, и я не считаю себя специалистом в криминальных вопросах и в том, что в наше время является обычным делом для Бейрута. Но мне все это представляется уж слишком крутым — похищать людей прямо на улице, убивать их, затеять перестрелку в квартире… — Она помолчала, набираясь смелости. — И потом — ваше участие в расследовании.

— А оно-то почему вас смущает? — озадаченно спросил Корбен.

Миа нервно улыбнулась:

— Разве ЦРУ занимается возвращением в музеи украденных сокровищ!

— Хочу вам напомнить — похищена американская гражданка. И на территории, находящейся под юрисдикцией нашего агентства.

Он допил остатки пива и, поставив банку на столик, холодно посмотрел на нее.

Непроницаемый, словно сфинкс, мельком подумала Миа, представив себе, каково встретиться с таким противником за покером, а тем более жить с таким скрытным человеком.

— Если вы так считаете, то… — Она пожала плечами, поскольку он ее не убедил. — Послушайте, Джим! Речь идет о моей матери. Я знаю, обычно вы пропускаете мимо ушей все просьбы держать родственников в курсе событий, но в данном случае опасность угрожает маме и, может быть, даже мне самой.

Она видела, что он взвешивает в уме, стоит ли уступить ее настояниям. Казалось, она слышит, как лихорадочно работает его мозг, перебирая все подробности этой истории и отбирая, что ей сказать, а что придержать при себе. Помолчав, он едва заметно кивнул, встал и пересек комнату. Он взял свой кейс и снова уселся. Набрав на замке код, Корбен открыл кейс, извлек оттуда папку и положил ее на столик, водрузив на нее сложенные руки.

— У меня еще не сложилась полная картина всего происходящего, понимаете? Но я расскажу вам о том, что знаю. — Он похлопал по папке. — Ваша матушка держала старую папку на письменном столе, хотя, казалось бы, она не имеет никакого отношения к ее текущей работе. Она достала ее в тот день, когда встретилась с человеком, работавшим с ней на давних раскопках в Ираке. Думаю, именно он передал ей снимки, оказавшиеся в ее сумочке. Может быть, он пришел к ней, надеясь, что она купит эти вещи или найдет на них покупателя. Однако допускаю, она и сама ими интересовалась. Из-за вот этого символа. — Он достал и подтолкнул к Миа фотокопию одного из изображений уроборос. — Как вы правильно заметили, находящиеся в папке материалы о раскопках должны иметь какое-то отношение к символу со змеей, такому же, какой изображен на книге.

Миа стала рассматривать черно-белый снимок вырезанного на дереве изображения змеи, свернувшейся в кольцо, более внимательно, чем прежде. Чудовище на снимке не выглядело обычной змеей. Его огромная голова и когти, казалось, более свойственны дракону. Его холодные глаза бесстрастно смотрели вперед, как будто пожирание собственного хвоста являлось самым обычным и не причиняющим ей боли занятием. Весь вид и взгляд чудовища вызывали первобытный, трепетный страх.

Она взглянула на Корбена.

— Что это?

— Образ называется уроборос. Он очень древний и использовался в разные времена и в разных культурах.

— А что он означает?

— Кажется, у него нет какого-либо конкретного смысла. Скорее это архетипический, мистический символ, имеющий разный смысл у разных народов. Я нашел множество примеров его использования — от древних египетских мифов до индусских легенд, и в более поздние времена — у алхимиков и гностиков, и мне не понадобилось тратить на это много времени.

Миа не могла оторвать взгляда от изображения.

— Значит, дело не в украденных из Ирака реликвиях. Тот, кто похитил маму, хотел заполучить именно книгу.

— Возможно. И это говорит о многом. — Он постучал пальцем по папке Эвелин. — Пока я не успел подробно ознакомиться с ее содержимым. В любом случае дело, конечно, не в папке. Она имеет косвенное отношение к причине ее похищения. И сейчас единственный, кто поможет нам найти Эвелин, это человек, который, очевидно, и принес ей снимки. Человек из ее прошлого, иракский торговец, про которого она вам говорила. Ему известно гораздо больше о подоплеке этой истории и о том, кто еще интересуется книгой. Мы ничего о нем не знаем, но… — Он помедлил, раздумывая. Миа видела, как он преодолевает какое-то внутреннее сопротивление, но затем он сказал: — Возможно, вы правы, утверждая, что ваша мама пришла на встречу именно с этим человеком, когда ее похитили. И тогда получается, что вы видели его и сможете узнать. Я надеюсь, что если это один и тот же человек, — он придвинул папку к Миа, — то, может быть, где-нибудь среди этих бумаг есть его фотография. А это нам здорово помогло бы.

Она робко поглядела на него, чувствуя себя обманутой его ответом, потом кивнула и открыла папку. И хотя ее крайне интересовали все эти заметки, исписанные изящным стремительным почерком, хорошо знакомым ей по письмам матери; фотокопии различных документов и страниц из книг на английском, арабском, изредка на французском языках с подчеркнутыми предложениями, с замечаниями на полях; карты Ирака и пограничных территорий Ливана с пометками и стрелками и обведенными кружочком пояснениями, — она кидала на них лишь беглый взгляд, поскольку искала фотографии.

Она наткнулась на маленькую стопку старых фотографий и принялась внимательно их просматривать. На некоторых она узнавала в молодой стройной женщине, одетой в легкий костюм цвета хаки для работы в полевых условиях, с соломенной шляпой на голове и в огромных темных очках от солнца свою мать и невольно представляла себе ее невероятно увлекательную жизнь, которую та вела в то время. Одинокая и смелая женщина европейского происхождения ездит по экзотическим, опаленным солнцем местам, встречается с представителями разных народов, впитывая в себя их культуру, вместе с ними изучая скрытые сокровища их прошлого. Да, очень увлекательная и интересная жизнь, за которую Эвелин приходилось платить грустным одиночеством, привычкой к сдержанности.

Миа задержала внимание на снимке, где рядом с Эвелин находился какой-то мужчина. Черты его слегка повернутого вниз и в сторону лица были почти скрыты тенью от полей шляпы, темными очками. У Миа появилось покалывающее ощущение на затылке. Она уже видела этот снимок. Мать подарила ей такую же фотографию, когда она была еще ребенком, и с тех пор она всегда хранила ее в своем бумажнике. Человек на фото был ее отцом. Эвелин сказала — это его единственная фотография, какая у нее есть. Они провели вместе всего несколько недель. Миа всегда огорчалась, что даже не знает, как он выглядит.

Она с тоской всматривалась в фотографию, затем ее вдруг озарила тревожная мысль. Ведь ее отец был вместе с Эвелин, когда она обнаружила подземные помещения.

А через месяц он погиб — при крушении самолета.

Корбен заметил ее смятение.

— Что случилось?

Она протянула ему фотографию.

— Мужчина рядом с мамой, — заставила она себя выговорить. — Это мой отец. Он был там, в Ираке.

Корбен внимательно смотрел на нее, ожидая продолжения.

— Он умер спустя всего месяц. Самолет, в котором он летел, потерпел аварию и разбился. А что, если его убили? Из-за книги?

Корбен неуверенно сдвинул брови и покачал головой:

— Вряд ли. У нас нет никаких оснований считать, что раньше у Эвелин возникали какие-то проблемы, связанные с этим символом. Если его смерть имела какое-либо отношение ко всей этой истории, то и ей должна была грозить опасность. Но ведь она жила совершенно открыто.

Корбен возвратил ей снимок. Миа еще раз грустно взглянула на него и кивнула.

— Наверное, вы правы:

— Но я все же могу проверить, хотя бы по нашей базе данных. Как его звали?

— Вебстер, Том Вебстер, — ответила Миа.


Корбен был ошеломлен.

Том Вебстер!

Это ему вчера вечером пыталась дозвониться Эвелин. А медиумы обычно не звонят на коммутатор научного института, собираясь пообщаться с душами умерших.

Значит, он не погиб, во всяком случае, Эвелин так не считала. Он жив. И все эти годы она лгала своей дочери.

Корбен страшно разволновался. Это же так важно! Необходимо срочно установить местонахождение Тома Вебстера. Нужно будет выудить у Миа больше сведений о нем, узнать, что рассказывала ей мать… Хотя если она лгала дочери насчет его смерти, то вряд ли ее рассказы окажутся правдой.

Значит, это может подождать.

Он наблюдал, как Миа отложила фотографию и занялась остальными снимками. Один из них сразу привлек ее внимание. Несколько секунд она сосредоточенно рассматривала его, затем подняла взгляд на Корбена.

— Кажется, вот тот самый человек, которого я видела в переулке.

Глава 28

Хаким поправил стеклышко под микроскопом и нажал на клавиатуре несколько кнопок. На плоском экране появилось очередное увеличенное изображение. Он принялся внимательно всматриваться в него, как проделывал это со всеми результатами анализов.

Что ж, хорошо, удовлетворенно заключил он. Образцы крови Эвелин не показали ничего необычного. Ни каких-либо чужеродных субстанций, ни тромбов. Результаты исследования соответствовали тому, чего он ожидал от достаточно здоровой женщины ее возраста.

Пристально глядя на экран с изображением кровяных клеток, он заново оценивал все, что рассказала ему Эвелин. Да, судя по всему, она ничего не смогла утаить от него. Он ввел ей основательную дозу.

Том Вебстер. Это имя преследовало его.

«Неужели он один из них?»

Он пришел в крайнее возбуждение, снова и снова обдумывая возникшую мысль. Не слишком ли у него разыгралось воображение? Прошло столько лет… С другой стороны, как еще это можно объяснить? Он попытался отстраниться от этой мысли, рассматривал ситуацию с разных точек зрения, но каждый раз ему приходилось возвращаться к первоначальному предположению, все глубже укоренявшемуся в его сознании. В самом деле, почему же иначе он внезапно появляется на сцене при первых же признаках обнаружения символа, но стоит следу остыть, как он так же внезапно исчезает? Нет, другого рационального объяснения быть не может.

Вебстер наверняка один из них.

Они поручили ему защищать их тайну от разоблачения.

Наблюдать за археологическими раскопками, чтобы убедиться — никто из посторонних не обнаружил то, что они так долго скрывают. То, чем они владеют и что так ревностно сберегают, мрачно подумал он, только для себя уже на протяжении столетий!

Сердце его взволнованно забилось.

Он подробно восстановил в памяти рассказ Эвелин о ее неудавшейся любви. Этот человек — Том Вебстер, чье имя врезалось ему в сознание, хотя вряд ли оно было настоящим — сумел удивительно ловко и своевременно войти в ее жизнь, а затем бесследно ретироваться. Она уверяла, что ее открытие не дало никаких обнадеживающих результатов, но скорее всего это Вебстер позаботился о том, чтобы она пришла к такому выводу. Что же удалось ему узнать, что он от нее утаил? А потом искусно провел сцену расставания, оставив ее беременной и задурил ей голову туманными признаниями, будто не может остаться с ней по причинам, которые не может открыть.

Дежа вю.

Он слышал, даже читал про нечто подобное. Много лет назад, еще дома, в Италии. В Неаполе.

Отчасти именно это и побудило его отправиться в путешествие.

Да, конечно, он знал — об открытии говорили весьма серьезные люди. Когда утратили к нему интерес и решили перенести внимание на другие области науки. Самая главная ложь в объяснениях этого негодяя относительно даты открытия. Выходило, он ничего тебе не должен! При обычных обстоятельствах подобная постановка вопроса лишь подтвердила бы справедливость его циничного, умудренного горьким опытом взгляда на человечество.

Но не сейчас. На сей раз у него возникло иное чувство. Все сходилось.

И мысль, что этот Том Вебстер, который самим своим существованием подтверждал величайшее открытие, в реальности которого он сомневался, но упорно хотел верить вопреки всем доводам разума, был там, в Ираке… Хаким мысленно улыбнулся.

«Оно существует. Я всегда это подозревал».

Князь был прав!

Его охватили возбужденный восторг и одновременно невероятная злоба на шутку, сыгранную с ним судьбой. Эвелин обнаружила ту подземную камеру в 1977 году и спустя три года уехала из Ирака, а он прибыл туда лишь через два года.

Он проклинал свое невезение.

Если бы он оказался там во время находки подземной камеры, он наверняка услышал бы об этом и встретился бы с Томом Вебстером. И сейчас давно уже обладал бы тем, чего искал с такой неослабевающей страстью!

Да, судьба и время. Вот ведь оказался в нужном месте, да не в тот момент! Может, хоть теперь у него появился шанс поймать удачу за хвост.

Нужно срочно разыскать Вебстера. Его телефон есть в дневнике Эвелин, а тот — в ее квартире. Его должен был забрать Омар, но попытка сорвалась — по этому поводу он с ним серьезно поговорит. Можно было бы попробовать найти номер с помощью Интернета, но вряд ли это даст результаты. Вебстер наверняка надежно заметал все свои следы.

Хаким поставил задачу своим людям — во что бы то ни стало схватить неуловимого иракского торговца реликвиями, заполучить книгу — ключом ко всему является именно книга. А тут вдруг подвернулась эта женщина со своей историей! Как будто ее Бог послал, хотя хаким презирал все религии, считая их невероятным вздором.

Но оставались кое-какие проблемы, которые он хотел как следует уяснить себе.

Во-первых, дочь Эвелин. Она не задумалась рискнуть своей жизнью и сорвала операцию его людей, чем помогла скрыться проклятому торговцу. Во-вторых, человек, явившийся с ней в квартиру Эвелин. Хаким велел Омару забрать оттуда все, что может представлять интерес, в том числе любые предметы с изображением символа. Но тот застал в квартире девчонку и парня, оказавшегося настоящим профессионалом, опытным стрелком, сумевшим переиграть самого Омара — далеко не новичка в подобных делах! И в результате они сбежали, оставив после себя труп убитого человека Омара! Судя по тому, что говорил Омар, это был американец. Кто он такой и почему там оказался? Или он новый, очередной участник идущей охоты? Или один из них? С чего все вдруг так засуетились? А может, он пришел туда просто развлечься с девчонкой и ни о чем не догадывается?

Хаким пытался обуздать возбуждение. Он так долго ждал, вложил столько труда! Всю свою жизнь посвятил поиску! И сейчас с растущей уверенностью чувствовал: все вроде бы складывается, все следы сходятся в одной точке.

«Наконец-то!»

Нужно обязательно выяснить, кто эти новые игроки.

А пока придется соблюдать крайнюю осторожность.

Он воспользуется своими связями, чтобы разыскать Тома Вебстера, хотя это будет непросто. Омар позвонит своим осведомителям в ливанской полиции и в разведке, выяснит, что им известно про американца. Но главное — поскорее найти иракского торговца. Хакима терзало опасение, что он может упустить книгу. Этого нельзя допустить, ни в коем случае! Конечно, торговца тоже будет нелегко найти. Но ничего! Омар уже однажды проворонил его, так пусть теперь хоть наизнанку вывернется, но исправит свою оплошность. Ему есть ради чего стараться.

Внезапно хакима озарила блестящая мысль, отодвинув на второй план остальные соображения. А что, если Эвелин была не просто очередной жертвой обмана и Вебстер действительно ее любил?.. Тогда можно было бы воспользоваться ею, чтобы выманить его из укрытия.

Приманка в виде женщины, попавшей в беду. В фильмах это всегда срабатывало.

Остается позаботиться лишь о том, чтобы герой услышал ее отчаянную мольбу о помощи.

Глава 29

Миа придвинула к себе фотографию с группой рабочих, чьи улыбающиеся лица блестели от пота.

Человек, привлекший ее внимание, стоял чуть поодаль. Она вгляделась в его смуглое лицо, стараясь соотнести его с искаженным от страха лицом человека, которого едва не затолкали в машину и не увезли с ее матерью навстречу неизвестной судьбе.

Затем передала фото Корбену.

— Да, это он, — уверенно заявила она.

Корбен посмотрел на снимок, затем перевернул обратной стороной. На обороте тем же изящным почерком, что и записи в дневнике, были написаны карандашом имена рабочих.

— Кажется, его имя Фарух.

— Просто Фарух?

— Да. — Корбен достал блокнот и записал его имя. — Фамилия не указана.

— А этого достаточно? — разочарованно спросила Миа.

Корбен опустил свой блокнот.

— Хорошо, что хоть это известно! — Он еще раз внимательно посмотрел на снимок, запоминая внешность торговца. — Посмотрите остальные фотографии, хорошо? Может, еще где его увидите.

Она повиновалась, но больше ничего не нашла. Однако у них уже было его имя и представление о внешности, так что коллеги Корбена могли собрать о нем больше сведений.

Миа положила на стол снимки и снова с тоской подумала о матери. Она отсутствовала уже почти сутки. Миа знала: обычно при розыске человека самыми важными считаются первые сорок восемь часов — правда, не от копов, а по фильмам и разным телешоу. Но все равно это казалось оправданным — штамп не мог возникнуть без причины, — и если это так, то половина шансов найти Эвелин уже упущена.

— Как вы думаете отыскать его? — спросила она.

— Пока не знаю. Уж очень скудные у нас сведения. Есть ее дневник, но в записях за последние дни имя Фаруха не упоминается. Правда, теперь мы знаем его имя, так что я еще раз просмотрю дневник, может, найду о нем какие-то другие данные. И у нас есть ее сотовый телефон. Нужно будет просмотреть звонки, может, найдем там его номер. Повозимся еще с ее ноутбуком, хотя мы не знаем пароль, следовательно, потребуется какое-то время, чтобы получить к нему доступ.

— Понятно, — пробормотала Миа и снова взяла фотографию с Фарухом, рассматривая ее с чувством отчаянной безысходности, и вдруг ее осенило.

— Послушайте, а ведь он меня видел! — проговорила она, вспоминая ту страшную ночь. — Он увидел меня, когда я вбежала в переулок.

Корбен посмотрел на нее с сомнением, хотя уже думал об этом.

— Да, да, я в этом уверена! И если он опять увидит меня, то обязательно узнает и поверит мне. Мы можем этим воспользоваться? Может, нам удастся как-нибудь выманить его из того места, где он скрывается?

— Что? То есть использовать вас как приманку? — недоверчиво переспросил Корбен. — Мы же решили, что вам вообще нужно держаться в стороне!

Миа грустно кивнула. И все-таки это казалось ей ниточкой, за которую можно было уцепиться. Фарух ее видел, следовательно, доверится ей. Это хоть как-то им поможет. Она стала припоминать свой разговор с Эвелин. Кажется, она говорила что-то про своего коллегу, который возил ее в тот городок… Кажется, он называется Забкин.

— Я вспомнила! Есть еще один человек, к которому мы можем обратиться за помощью! Его зовут Рамез, он работает на кафедре моей матери помощником преподавателя. Еще очень молодой человек. Это он повез ее вчера к старой мечети. Она сказала, что он тоже был там, когда появился Фарух.

— Вы не говорили мне об этом, — с легким упреком заметил Корбен.

— Простите, но я просто забыла. А сейчас вспомнила и думаю, может быть, он что-нибудь знает. Может, мама как-нибудь объяснила ему появление Фаруха.

Корбен немного подумал.

— А вы сами знаете Рамеза?

— Да, видела его один раз, когда приходила к ней на факультет.

— Что ж, хорошо. — Корбен записал это имя в блокнот, посмотрел на часы и недовольно нахмурился. Уже больше девяти. — Сейчас слишком поздно. Вряд ли мы застанем его в университете.

Он достал из кейса дневник Эвелин, затем вдруг вынул телефон и набрал какой-то номер. Он встал и прошел к стеклянным дверям, ведущим на балкон. Миа слышала, как он попросил кого-то поискать в мобильнике Эвелин номер Рамеза. Немного подождав, он сказал: «Не отключайся!», вернулся к столу, быстро записал номер в блокноте, сказал в трубку «Готово!» и снова набрал какой-то номер. До Миа донеслись гудки, на которые никто не отвечал. Корбен выждал несколько секунд — в Бейруте сотовые телефоны не имеют голосовой услуги, — потом с разочарованным видом положил телефон на стол.

— Он не отвечает.

— Вы же не думаете, что его тоже… — Она не решилась закончить фразу, почувствовав, что опять дала волю своему воображению.

К сожалению, выражение лица Корбена не помогло ей сразу отмахнуться от страшного предположения, хотя он быстро возразил:

— Нет, нет, иначе мне давно уже сообщили бы. Видно, он просто устал отвечать на бесконечные звонки людей, которые слышали о похищении вашей матери и знают, что он работает у нее на кафедре.

Миа сосредоточенно нахмурилась.

— А вы не могли бы узнать его домашний адрес? — быстро спросила она, с опозданием сообразив, что поступила вопреки поговорке «Яйца курицу не учат».

Но Корбен, видимо, не придал этому значение и снова взглянул на часы.

— Не хочу привлекать к нему внимание местной полиции, тем более в такое время. А в нашей базе данных вряд ли найдется его имя. Попробую перезвонить через несколько минут.

Миа с тревогой всматривалась в его лицо, сохранявшее обычную для него бесстрастность, за которой она нутром чувствовала беспокойство. Она вспомнила, как они стояли перед домом Эвелин, и когда задала ему следующий вопрос, в ее голосе прозвучали жесткие нотки:

— Когда мы с вами подошли к дому моей матери, помните, что вы мне сказали? Что я уже понимаю, насколько все серьезно. Разумеется, так оно и было, я это прекрасно понимала, но то, как вы это сказали… — Она помедлила, чувствуя, что ее сомнения оправданы и внезапно сменяются полной уверенностью. — Вы так и не сказали мне всего. Вам известно гораздо больше, я права?

Корбен откинулся на спинку стула, с силой потер шею, потом его взгляд стал очень серьезным, как будто он принял какое-то решение. Он достал из кейса свой ноутбук, поднял крышку, включил его и коснулся указательным пальцем маленького сканера отпечатка пальцев, после чего нажал какие-то клавиши. Экран осветился. Корбен нашел нужную папку и обернулся к Миа.

— Но имейте в виду, это секретные сведения, — сообщил он, подняв палец и глубоко вздохнув, как будто еще сомневался, не допускает ли он ошибку, открывая ей эти данные.

Он повернул к ней экран. Миа увидела отчетливый снимок стены в узкой, похожей на камеру комнате с глубоко выцарапанным в ней кругом примерно в диаметр раскрытого зонта, если соотносить его с размером укрепленного на потолке светильника. Миа присмотрелась и сразу узнала в круге изображение свернувшейся в кольцо змеи.

— Я работал в Ираке с начала войны, — объяснил Корбен. — В одно из наших подразделений поступили сведения о враче, очень близком к Саддаму, но к тому времени, когда к нему в поместье нагрянули с рейдом, он успел сбежать.

Миа готова была обрушить на него кучу вопросов, но Корбен еще не закончил.

— Они обнаружили там нечто ужасное. В подвале дома оказалась настоящая лаборатория с великолепно оборудованной операционной и самыми современными хирургическими инструментами. Этот доктор проводил там эксперименты, которые… — Он помолчал, будто подыскивая слова, и по лицу его пробежала гримаса боли. — Он экспериментировал над людьми. Над молодыми и старыми, женщинами и мужчинами, над детьми…

Миа вся похолодела от страха за мать.

— Несчастные жили в камерах подвала, и незадолго до рейда их казнили, всех до одного, представляете! Неподалеку от его поместья прямо посреди поля мы обнаружили общую могилу, куда они сбрасывали обнаженные трупы. У некоторых отсутствовали разные части тела, у многих на теле имелись послеоперационные швы, а порой пленников швыряли в яму, даже не потрудившись зашить разрезы, сделанные во время операции, чтобы извлечь то, что его интересовало. В подвале нашли заспиртованные органы и огромное количество крови в банках, которыми были набиты холодильники. В лаборатории имелись и более страшные находки, от описания которых я вас избавлю. Он использовал людей как подопытных кроликов и просто выбрасывал то, что ему не нужно. Похоже, всем необходимым его снабжал Саддам. — Корбен помолчал, очевидно, отгоняя от себя страшные воспоминания. — А это, — он указал на изображение уроборос, высветившееся на экране, — было вырезано на стене в одной из камер.

Ощутив во рту вкус крови, Миа поняла — она бессознательно прокусила губу насквозь.

— Какими же экспериментами он занимался?

— Точно мы не знаем. Но принимая во внимание интерес Саддама к поиску эффективных средств массового уничтожения людей…

Миа посмотрела на него округлившимися от ужаса глазами.

— Вы думаете, он работал над биологическим оружием?!

Корбен пожал плечами.

— Его работа, эти трупы, поддержка его Саддамом — все это держалось в тайне. Сложите все вместе, и вы поймете — он искал вовсе не способы лечения рака.

— Но почему на стене вырезан такой символ? — спросила Миа, не отводя взгляда от экрана ноутбука.

— Мы не знаем. Нам удалось найти в Багдаде людей, которые с ним сталкивались. Я разговаривал с торговцем древностями и с человеком, курировавшим Национальный музей. Судя по всему, этот человек, хаким, как они его называют, очень интересовался историей Ирака, в особенности древней. Они говорят, он отлично ее знал и постоянно разъезжал по всему региону. Когда они прониклись ко мне доверием, то признались — хаким велел им отыскивать в старинных книгах и рукописях любые упоминания про уроборос.

— Что они и делали, да?

— Верно, — подтвердил Корбен, — но ничего такого не нашли. Тогда он потребовал от них не прекращать поиск и расширить его круг за пределы Ирака. Они повиновались, ведь он был буквально одержим этим символом и обоим внушал настоящий ужас.

— И все их поиски ничего не дали, да?

Корбен покачал головой.

— А теперь он хочет получить книгу… — Миа связала в уме все ниточки. — Выходит, этот… этот доктор все еще где-то там.

Он кивнул.

— И выдумаете, маму похитили по его приказу? — страстно желая услышать возражение, спросила она.

Суровый взгляд Корбена лишил ее хрупкой надежды.

— Через несколько недель после того, как обнаружили страшную лабораторию, следы хакима затерялись где-то на севере от Тиркита, и с тех пор мы ничего о нем не слышали. Принимая во внимание тот факт, что Эвелин занималась изучением символа уроборос, а также особую жестокость, с которой кто-то стремится захватить иракские древности, я считаю вполне вероятным, что либо она находится у него, либо ее удерживает человек, каким-то образом с ним связанный.

Миа окончательно упала духом. Судьба матери, оказавшейся, как она считала до того, в руках обыкновенных контрабандистов, вызывала у нее сильную тревогу, но теперь… Теперь она даже думать боялась о ее дальнейшей судьбе.

Она уронила руки на колени, перед глазами поплыли радужные круги. Как будто сквозь толстое одеяло она слышала, как Корбен набирал какой-то номер по мобильнику, отдаленные гудки в трубке, потом щелчок выключенного телефона. Постепенно туман вокруг нее рассеялся, она пришла в себя и догадалась, что Корбен снова пытался соединиться с Рамезом. Тряхнув головой, она без обиняков высказала ему внезапно возникшую у нее мысль:

— Принимая во внимание шумиху в газетах по поводу оружия массового уничтожения и то, что вам известно о хакиме, я подумала бы, что им занимается достаточно большая группа агентов, включая и вас самого. Ведь его арест является крайне важной и неотложной задачей, разве не так?

— Точнее сказать, являлась, — помрачнев, поправил ее Корбен. — Но теперь на это смотрят иначе. Помните притчу про пастуха, который все кричал: «Волк! Волк!»? Вот и мы слишком часто заявляли, что в Ираке ведутся работы по поиску оружия массового уничтожения, но ничего такого не нашли, и в результате общественность перестала на это серьезно реагировать. Мы сами виноваты, но больше о нем и слышать не хотят. А поскольку сейчас наша главная цель — развязаться с Ираком, то на это перестали выделять средства и людей.

— Но ведь он — преступник, настоящий изверг! — возмущенно вскричала Миа, вскакивая со стула.

— Вы думаете, он такой один? — скептически возразил Корбен. — В мире полно массовых убийц из Руанды, Сербии, не говоря уже о других. Они тихонько живут себе под вымышленными именами в зеленых пригородах Лондона или Брюсселя, и никто их не трогает. Единственные, кто ими занимаются, — это репортеры. Они современные Саймоны Виезентали, хотя их совсем немного. Жалкая горстка людей, которые не жалеют времени и сил и ежедневно рискуют жизнью, выслеживая негодяев. Только репортеры и могут что-то сделать. Время от времени они разоблачают одного из крупных преступников в репортаже, который может занять несколько колонок не слишком далеко от первой страницы газеты, где ее сможет заметить какой-нибудь обвинитель и заняться расследованием — если дело обещает быть достаточно громким. Но в основном преступники остаются безнаказанными.

На самом деле все так и обстояло. Саддам и его обезглавленный зять являли собой редкое исключение. Обычно сверженные диктаторы и в изгнании наслаждались прежним комфортом и благополучием, не утруждая себя раскаянием, тогда как их приближенные, бандиты, присутствовавшие при казнях или сами в них участвовавшие, скрывались под вымышленными именами и безмятежно жили в каком-нибудь тихом уголке земного шара.

— Дело в том, что отсутствуют согласованные действия властей, которые могли бы привести преступников к ответу, — добавил Корбен. — Время идет, одни политики уходят со сцены, им на смену приходят другие, и недавние преступления быстро забываются. Сейчас в госдепартаменте об этой истории не желают и слушать. А самим иракцам не до хакима, у них и без того полно проблем. И я не рассчитываю, что им заинтересуется ливанское правительство, поскольку в стране и так полный хаос.

— Выходит, вы один занимаетесь поисками хакима?! — недоверчиво воскликнула Миа.

— Практически один. В случае необходимости я могу обратиться за помощью в агентство, но пока у меня не будет на руках доказательств, которые помогли бы упрятать этих бандитов за решетку, людей мне не выделят, да я и сам не стану просить.

Миа ошеломленно смотрела на него. Зароненные им образы жгли ее душу.

— Он действительно проводил свои опыты над детьми?

Корбен кивнул.

— Нужно поскорее спасти маму, но при этом мы просто обязаны остановить варварские эксперименты, верно? — У Миа защипало глаза, но усилием воли она подавила слезы.

В его глазах проскользнула теплая искорка.

— Да, конечно, — задумчиво глядя на нее, сказал он.

— Значит, нужно найти Фаруха. Если мы сумеем найти его раньше, чем это чудовище, и если у Фаруха есть нужная нам книга, мы сможем обменять ее на маму.

Лицо Корбена прояснилось.

— Именно на это я и рассчитываю.

Он взял телефон и нажал кнопку повторного набора номера.

Глава 30

Рамез испуганно уставился на вибрирующий от звонка телефон, отчего трясся весь столик.

С каждым звонком на телефоне вспыхивал дисплей, озаряя темную гостиную призрачным зеленовато-голубым сиянием. Он не мог оторвать взгляда от яркого экрана, на котором возникала надпись «частный абонент» — обозначение для звонка с неопределяемого номера, — после чего гостиная снова погружалась в темноту. При каждом очередном звонке он вздрагивал всем телом, как будто телефон каким-то образом был связан с его мозгом.

Наконец, после восьми сигналов, звонки прекратились. Гостиная опять погрузилась в темноту, время от времени разрезаемую отражением света фар от проезжающих автомобилей, которые скользили по ее почти пустым стенам. За последнее время неизвестный абонент уже в третий раз пытался связаться с ним, но помощник преподавателя и не думал отвечать. Поскольку он никогда не получал таких звонков — как ни странно, но в Ливане звонки с неопределяемого номера считались неприличными и предосудительными — он догадывался, о чем хотел говорить с ним звонивший, и это его крайне тревожило.

Сегодня день его начался как обычно. Он встал в семь утра, приготовил себе легкий завтрак, принял душ, побрился и через двадцать минут ходьбы добрался до университета. Перед уходом из дома он пролистал утреннюю газету и заметил сообщение о похищении в центре города какой-то женщины, но, конечно, ему и в голову не могло прийти, что речь идет об Эвелин. Он узнал это от копов, когда они появились в Пост-Холле.

Он оказался первым из сотрудников факультета, с которыми разговаривали полицейские, и их сообщение повергло его в панический страх. Отвечая на их вопросы, Рамез с ужасом осознавал — он все больше увязает в страшной истории, не зная, как из нее выкрутиться. Полиция стремилась найти Эвелин, и он обязан помогать копам. Отказаться он не имел права.

Они спросили, известно ли ему что-нибудь о ее интересе к иракским реликвиям, и он сразу вспомнил человека, неожиданно появившегося в Забкине. Копы сразу насторожились, когда он сообщил им об этом человеке и даже назвал его имя, Фарух, фамилии он не знал, и описал его внешность. По их коротким репликам он понял: внешность Фаруха соответствовала описанию человека, которого видели с Эвелин на месте ее похищения.

Встреча с детективами изрядно напугала Рамсза, а когда, выйдя через несколько часов из университета, он увидел еще и выходящего из-за припаркованных машин Фаруха, то едва не подскочил от страха. Сначала он даже не знал, что и думать. Ведь Фарух мог быть заодно с похитителями, а значит, пришел за ним. Рамез инстинктивно отшатнулся назад, но умоляющие слова и все поведение Фаруха убедили его — тот не представляет опасности.

И сейчас, сидя в гостиной с выключенным светом, он с тревогой вспоминал состоявшийся между ними разговор. Они зашли за угол здания, собираясь спокойно там поговорить. Фарух сразу заявил, что хотел бы пойти в полицию и рассказать там все о похищении Эвелин, чтобы ее могли спасти, но сам не смеет явиться в участок. Он прибыл в страну нелегально, а судя по газетам, полиции уже известно об украденных реликвиях. Рамез сказал: полицейские уже приходили к нему, и он дал им описание внешности Фаруха — в надежде, что это поможет им найти Эвелин.

Выслушав его, Фарух страшно перепугался. Полиции известно его имя и внешность, и, должно быть, его разыскивают за незаконную торговлю старинными реликвиями. Он стал умолять Рамеза помочь ему. Он признался, что сначала рассчитывал, что Рамез поможет ему продать ценные реликвии, так как страшно нуждается в деньгах, но сейчас ему не до того, сейчас речь идет о его жизни. Он рассказал Рамезу обо всем, что знал или видел — о людях, которые преследовали его в Ираке, о книге, о дрели, при помощи которой пытали его друга Хаджи Али Салума — и с каждым его словом Рамез все глубже погружался в пучину ужаса.

Фарух просил Рамеза послужить посредником между ним и полицией. Рамез должен был поговорить с копами и от имени Фаруха заключить с ними сделку. Фарух охотно расскажет полиции все, что могло бы помочь освободить Эвелин, но они не должны прятать его в ливанскую тюрьму или высылать обратно в Ирак. Более того, он просил защиты. Люди, похитившие Эвелин, хотели схватить его самого, и без помощи полиции он скоро окажется у них в руках.

Рамез отказывался, не желая быть замешанным в эту историю, но Фарух отчаянно умолял его, предлагал представить положение Эвелин, просил помочь ему ради ее спасения. Наконец Рамез пообещал подумать и дал ему номер своего сотового, предложив позвонить на следующий день в двенадцать часов.

То есть завтра в полдень.

Но не сегодня в десять вечера!

Не отрывая от телефона настороженного взгляда, Рамез перебирал в уме всех, кто мог звонить. Если это Фарух, то он не станет отвечать, поскольку так и не решил, станет ли ему помогать. С одной стороны, он чувствовал себя обязанным перед Эвелин и должен бы помочь ей. Он не мог скрывать от полиции столь важную информацию. С другой стороны, Бейрут вовсе не славился строгим соблюдением закона и порядка, а Рамез больше всего опасался за свою жизнь.

Если же звонил не Фарух, то Рамез и думать боялся, кто это может быть. Его охватывал панический ужас, когда он представлял себе, как к нему ворвутся мужчины с дрелью и увезут с собой. Он забрался с ногами на диван, обхватив руками колени, и дышал, подобно загнанному зайцу, в то время как стены маленькой гостиной, казалось, смыкались вокруг него.

Ему предстояла долгая и страшная ночь.

Глава 31

Миа увидела, как Корбен захлопнул крышку сотового. Он повернулся к ней, покачал головой, взглянул на часы и задумался.

— Не хотелось бы мне оставлять это до утра, но делать нечего. Если бандиты выслеживают его, то мы уже опоздали. Если же нет, то лучше я не буду его тревожить в такой поздний час. С утра позвоню в участок Хобейш и все узнаю.

— Мы можем зайти за ним завтра в университет, пораньше, — предложила Миа.

— Что значит — мы?

— Но вы же не знаете, как он выглядит. А я могу показать его вам, — возразила Миа.

— Я просто спрошу о нем на факультете.

— Но ему будет спокойнее, если он увидит знакомого человека, — энергично настаивала Миа. — К тому же мне неприятно сидеть здесь одной. Я чувствую себя подсадной уткой. — Она перевела дыхание. — И я хочу помочь, понятно?

Корбен отвел взгляд в сторону, явно взвешивая варианты и не одобряя ни один из них. Затем повернулся к ней без улыбки на лице.

— Хорошо, посмотрим, что он скажет, и тогда подумаем.

Он подошел к холодильнику и, достав еще две банки пива, одну протянул Миа.

Она взяла банку и вышла с ней на балкон. Там она потихоньку тянула пиво и смотрела на ночной город, над которым поднималось светлое зарево ярких огней. Она думала о том, где сейчас находится Эвелин, о Фарухе и Рамезе. Где он затаился на ночь? Бейрут — огромный город и умеет хранить свои тайны. Вообще невозможно узнать, что происходит за закрытыми дверями, но этому городу, подозревала Миа, присуща таящаяся во тьме угроза.

— Не могу понять. — Она повернулась к Корбену. — Этот символ, свернувшаяся в кольцо змея. Что, собственно, ищет хаким? Если действительно книгу, то почему? Не может же он быть просто сумасшедшим коллекционером!

— А почему нет?

— Он готов на самые крайние меры, лишь бы ею завладеть. Значит, она имеет для него слишком большое значение.

— Он ученый, занимающийся биологическим оружием. А такие люди интересуются вирусами, а не древними редкостями, — напомнил ей Корбен. — Я не могу представить, будто эта книга имеет отношение к его работе.

— А если он ищет вирус какой-нибудь древней чумы? — в шутку предположила Миа.

Корбен не отмел сразу ее предположение, а потемнел лицом, затем с едва заметной улыбкой сказал ей:

— Такую мысль лучше отложить до утра.

Миа встревожилась. Она чувствовала бы себя куда спокойнее, если бы он сразу ее высмеял.

На этом их разговор закончился. В гнетущем молчании они допили пиво и убрали со стола. Корбен запер дверь и погасил свет в комнатах. Она задумалась, почему человек выбирает себе такую жизнь: одинокую, полную тайн и риска, требующую умения мгновенно ориентироваться в ситуации, привычки к недоверчивости и настороженности. Насколько она могла судить, Корбен являлся человеком прагматичным и рассудительным, свободным от иллюзии, что он один способен спасти весь мир. Она не могла не восхищаться его профессионализмом, который он уже не один раз проявил в критической ситуации — подобных ему особей она не встречала в привычных для себя спокойных водах академического мира. Но она чувствовала в нем что-то еще, темное, непостижимое и настораживающее, вызывавшее в ней страх.

— Могу я кое о чем спросить вас?

— Конечно.

Она смущенно улыбнулась:

— Вас действительно зовут Джим? Я слышала, агенты разведки обычно скрываются под вымышленными именами.

Он усмехнулся и подмигнул ей.

— На самом деле мое имя Хэмфри, но оно не очень соответствует специфике моей работы.

Она не поверила ему, и он опять улыбнулся:

— Да нет, я действительно Джим. Хотите взглянуть на мой паспорт?

— Еще бы! — шутливо ответила Миа. — Не только на паспорт, но и на другие документы. — Затем снова стала серьезной. — Спасибо вам за все, что вы для меня сделали.

Он неловко поежился.

— А вы простите, что я потащил вас на квартиру вашей матери.

Миа пожала плечами:

— Зато мы опередили бандитов и забрали ее вещи. Они нам еще пригодятся.

Было уже около одиннадцати, когда Миа опустила голову на подушку в гостевой спальне. Сон не шел, и она просто лежала, глядя в темноту и пытаясь понять, как же все вдруг так стремительно осложнилось. Ее предостерегали от поездки в Бейрут знакомые, в основном представлявшие себе город по бесконечным репортажам о гражданской войне, о бомбежках и похищениях людей. Но они не подозревали, что он, подобно фениксу, уже возрождался из пепла. К сожалению, внезапно разразившаяся два месяца назад скоротечная война на время прервала процесс возрождения. Миа легко могла отказаться от предложения, и никто не стал бы ее стыдить: война была для этого достаточным предлогом. Но ее манило новое направление работы, тянуло к более живой и насыщенной жизни, чем та, которой вполне удовлетворялись ее коллеги.

Она пыталась выбросить из головы тревожные мысли, беспрестанно ворочалась и взбивала подушку, но так и не могла заснуть.

Тогда Миа села и прислушалась. За дверями спальни не слышалось ни звука. Должно быть, Корбен спал. Она хотела было снова попытаться заснуть, но передумала и выбралась из постели.

Еле слышно ступая, она прошла в гостиную. По стенам бегали длинные бледные тени от слабого света, падавшего от уличных фонарей. Ей захотелось пить, и она направилась в кухню и налила стакан воды. Возвращаясь в гостиную, она заметила на столе папку Эвелин.

Старая папка неудержимо манила ее к себе.

Один раз Миа наспех заглянула в нее на кухне у матери и теперь решила как следует ознакомиться с ее содержимым.

Миа открыла папку.

Ее внимание сразу привлекли символы уроборос.

Уютно устроившись с папкой на диване, она стала отбирать снимки символа, изображенного на древних фресках, обнаруженных во время раскопок, на страницах книг, с которых были сняты фотокопии, откладывая в сторону заметки Эвелин.

Внимательно изучив все фотографии, она отделила несколько штук с разными образами мифического создания и разложила их на столике. Различия в его изображении бросались в глаза. Некоторые очень примитивные рисунки Миа оценила как самые древние. Одно изображение явно принадлежало культуре ацтеков. На двух снимках просматривались отчетливые следы китайской или японской культуры — на них змея походила скорее на дракона. Другие рисунки змеи отличались сложностью и изощренностью, художники поместили их изображения на фоне райского сада или в окружении древнегреческих богов.

Она остановилась на характерном изображении змеи, выдавленном на обложке книги с полароидного снимка и вырезанном на стене в подземной камере. Этот образ больше всего пугал ее. Отложив его в сторону, она принялась за чтение записок Эвелин.

Из них она поняла, что Эвелин уделяла много времени и сил, чтобы установить происхождение символа, но в какой-то момент оставила свои попытки. Это подтверждалось тем, что большинство записей об уроборос датировались 1977 годом, а самые последние — 1980-м. Оказалось, обнаруженные Эвелин подземные камеры находились в городке под названием Эль-Хиллах, в Ираке. Заинтересовавшись, Миа отложила дневник, встала, достала из своей сумки ноутбук и включила его. Найдя незащищенный доступ в беспроводной Интернет, она подключилась к нему и открыла свой браузер. После короткого поиска на карте она нашла на юге от Багдада Эль-Хиллах, внесла в память и двинулась дальше.

Она прочла про древние рукописи, найденные в подземной камере Эвелин. Согласно ее заметкам, стиль рукописей соответствовал стилю трактатов тайного общества той же эпохи, группе высокообразованных ученых, называвших себя «Братьями непорочности», которые тоже обитали в Ираке. Несколько страниц дневника касались этой линии исследования, они сохранили следы размышлений Эвелин в виде заметок на полях, подчеркнутых предложений и стрелок. Миа подчеркнула название тайного общества, надеясь потом поискать о нем более подробные сведения. Некоторые слова были подчеркнуты или взяты в кружок, а после слов «Ответвление Братьев» стоял огромный вопросительный знак.

На другой странице ее внимание привлекло предложение, обведенное кружком. Оно гласило: «Совпадаете другими рукописями, но здесь отсутствуют упоминания об обрядах и богослужениях. Почему?» На полях соседней страницы рядом с примечаниями и датами Эвелин написала: «Религия? Еретики? Не потому ли они скрывались?» — и поставила несколько больших вопросительных знаков.

Миа внимательно прочитала эту страницу. Эвелин обнаружила общие черты в трудах братьев и в рукописях из камеры. Однако она заметила очень характерное отличие: в рукописях из камеры не встречалось ни малейшего указания на вероисповедание ее обитателей.

На следующих страницах Эвелин рассказывала о своих изучениях уроборос. Миа вернулась к фотокопиям символа, на чьих оборотах также имелось много замечаний.

Казалось, каждая культура, использовавшая символ, придавала ему свое значение. Представители одной культуры видели в нем олицетворение зла, тогда как другие — их оказалось гораздо больше — считали его символом добра и удачи. Миа это смутило, поскольку не соответствовало тревожному чувству, которое она испытала, впервые увидев изображение змеи.

Эвелин собрала множество упоминаний о нем на протяжении истории — от Древнего Египта и Плато до немецкого химика Фридриха Кекуле, жившего в XIX веке, который после того, как увидел во сне змею, заглатывающую собственный хвост, установил — молекула бензола имеет вид змеи, свернувшейся в кольцо. И более современное упоминание у Карла Юнга, исследовавшего его архетипичное влияние на психику человека и особое значение для алхимиков. С грустной улыбкой Миа отметила финикийскую версию символа — на стене одного из финикийских храмов было выгравировано изображение дракона, пожирающего собственный хвост.

Миа обратила внимание на часто встречающееся толкование символа, противоречившее ее личному восприятию. Речь шла о понятии бесконечности. Уроборос трактовался как символ цикличности времени и природы, бесконечности Вселенной, вечного повторения гибели мира и нового сотворения, умирания и нового рождения, изначальности всего сущего. Она опять взяла фотокопию с почти пасторальным изображением уроборос в саду с херувимом в центре кольца, образованного туловищем змеи.

Миа стала рассматривать рисунок с точки зрения только что прочитанного. Нет, здесь определенно что-то не так. Она мысленно вернулась к обсуждению с Корбеном возможных мотивов хакима. Внешний вид символа не вызывал никаких зловещих ассоциаций, но ведь это не обязательно. Взять хотя бы свастику. На Востоке она еще с древнейших времен олицетворяла удачу и счастье. Но Гитлер увидел в ней свое и превратил в совершенно противоположную по смыслу эмблему — эмблему зла. Может, то же самое происходит и с уроборос? Корбен уверяет, что хаким — сумасшедший, одержимый своей идеей. А что, если он действительно ищет какой-то древний вирус, яд или чуму? Почему-то на Миа изображения символа навевают тревогу, предчувствие беды. Но большинство из прочитанного вроде бы говорило о том, что люди придавали символу иное, благоприятное толкование. Ведь в значении уроборос как символа бесконечности нет ничего дурного. Возможно, ее первое впечатление от символа было более примитивным и верным, связанным с инстинктивным страхом, которое этот архетип вызывал в большинстве людей независимо от смысла, вложенного в него его создателем. Вероятно, на ее инстинктивное восприятие наложилась стрессовая ситуация, в какой она его увидела — бегство от бандитов, жужжащие вокруг пули. Но тогда возникали следующие вопросы. Следовало ли воспринимать образ «пожирающего хвост» как символ зла? Какой конкретный смысл имел он для хакима? Обладало ли тайное общество из подземных камер какой-то вещью, которую всеми силами желает получить хаким?

Группа существовала в X веке, вспомнила Миа и вернулась к ноутбуку. Она стала просматривать список ученых того времени. Первыми на экране появились имена самых выдающихся ученых — Авиценны, Джабир ибн Хайян. Миа переходила от одного сайта к другому, отбирая интересующие ее факты, то и дело обращаясь за справками к «Британнике».

Сидя перед светящимся дисплеем и просматривая различные материалы, Миа чувствовала себя как рыба в воде, настолько привычным для нее было это занятие. Но чем дальше, тем беспокойнее становилось у нее на душе. Она так и не находила ничего, что могло бы пролить свет на вещь, за которой алчно охотился хаким.

И вовсе не потому, что во времена «Братьев непорочности» в этом регионе наблюдался недостаток великих умов. Она ознакомилась с двумя биографиями Эль-Фараби, признанным вторым после Аристотеля великим ученым за научные и философские идеи, подарившие ему звание Второго Учителя. Прочла про Эль-Рази, ученого, ставшего известного европейцам гораздо позднее под именем Разеса — отца изобретения, которое мы называем гипсом. Эль-Рази уже в X веке использовал его для сращивания костей после переломов. И про Эль-Бируки, много путешествовавшего по Востоку и написавшего солидные труды о сиамских близнецах. Хотя Миа больше заинтересовала личность Ибн Сина, или Авиценны, как его стали называть на Западе. Самый авторитетный физик своего времени, Авиценна уже в возрасте восемнадцати лет стал выдающимся философом и известным поэтом. К двадцати одному году он написал длинный, очень серьезный трактат обо всех науках, известных в то время. Он отличался от своих предшественников глубоким интересом к потенциальным возможностям химических веществ лечить болезни людей, для чего тщательно изучал такие заболевания, как туберкулез и диабет. А его гениальное творение «Канон врачебной науки», состоявшее из четырнадцати томов, оказалось настолько прогрессивным и авторитетным, что ссылки на него можно было найти во всех европейских учебниках по медицине вплоть до XVII века — то есть спустя пять веков после его сочинения.

Все эти ученые достигли огромных успехов во многих областях науки. Они изучали анатомию человеческого тела, определяли различные болезни и предлагали способы их лечения. Но ни одного из них ничто не связывало с уроборос, и в их трудах она не нашла ни единого намека на злой умысел. Они стремились лишь к овладению силами природы в интересах человека.

Если хотите, эти ученые философы мечтали об улучшении человечества, а не о его уничтожении.

Она вернулась к фотографиям подземной камеры с вырезанным на стене символом уроборос и попыталась взглянуть на него свежим взглядом, но не нашла ничего предосудительного и зловещего. Тогда она заглянула в лист, на котором Эвелин набросала план подземных помещений и указала, что было найдено в каждом из них. Среди обнаруженных вещей не оказалось ни костей человеческого скелета, ни следов крови, ни режущих инструментов, ни жертвенных алтарей. Казалось, Эвелин пришла к такому же заключению, потому что под чертежом ее характерным почерком было написано «Убежище» и стоял еще один вопросительный знак.

Убежище от чего? От кого или от чего скрывались те люди?

Аккумулятор в ноутбуке сел, и одновременно Миа охватила невероятная усталость. Положив папку на место, она побрела в спальню и рухнула в постель.

На сей раз она почти сразу начала погружаться в сон, но полноценному отдыху угрожала помешать назойливая мысль — о древнем ужасе, возрождающемся в бесконечном хаосе современного мира, предвещанным навязчивым образом пожирающей свой хвост змеи, которая неумолимо пробиралась в самые дальние тайники ее сознания.

Глава 32

Париж, октябрь 1756 года

Мнимый граф безучастно бродил по огромному бальному залу дворца Тюильри среди пестрой толпы гостей в маскарадных костюмах. От духоты и оглушительного шума у него разболелась голова, глаза резало от ослепительных вспышек вращающихся фейерверков, блеска бриллиантов, причудливых костюмов экзотических животных.

В такие вечера им с новой силой овладевала тоска по Востоку, который он вынужденно покинул много лет назад.

Утомленным взглядом он обвел суетливую толпу, всем своим существом ощущая себя самозванцем. На него таращились стеклянные глаза звериных морд из папье-маше, за которыми виднелись пудреные парики. Высокие перья назойливо лезли в лицо. Веселье было в самом разгаре. Куда бы он ни повернулся, повсюду взгляд слепили жемчуга и бриллианты, отражая блеск сотен свечей, заливающих расплавленным воском роскошные ковры. Не в первый раз он вынужден был присутствовать на балу и с горечью предвидел длинную вереницу вечеров, подобных этому костюмированному «балу в джунглях», где аристократы выставляют напоказ безвкусную пышность своих туалетов, ведутся пустые светские разговоры и царят разнузданные нравы. Увы, балы составляли неотъемлемую часть той новой жизни, которую он сам себе создал, и его присутствие ожидалось — и даже с интересом и нетерпением — на всех светских мероприятиях. И главное — на этом его мучения не заканчивались. После бала, в каком бы парижском салоне он ни появился, ему поневоле приходилось выслушивать нескончаемые разговоры о том, как прошел вечер, кто привлек самое большое внимание гостей, чей туалет оказался самым эффектным, не говоря уже про сплетни о чьих-то любовных интрижках, что ему особенно претило.

Такова была его вынужденная расплата за доступ в высшее общество, необходимое ему для завершения своего дела, хотя с каждым годом надежда на успех становилась все более призрачной и отдаленной.

Воистину, возложенная им на себя миссия оказалась чрезмерно тяжкой.

Как и сейчас, он частенько ловил себя на том, что пытается вспомнить, кто он такой на самом деле, как здесь оказался, в чем заключается смысл его жизни.

И не всегда с легкостью отвечал на мучительные вопросы.

Все чаще он замечал, что ему становится трудно не потерять свое «я» в очередной вымышленной личности. Искушение подстерегало его на каждом шагу. На улицах ему ежедневно встречались нищие и бедняки. Любой из них с радостью отдал бы отсечь себе руку в обмен на роскошную жизнь, которой он наслаждался — как им казалось. Не пора ли положить конец изматывающей борьбе, стольким годам скрытной и одинокой жизни, с горечью спрашивал он себя. Его одолевало желание оставить поиски, отречься от обета, отказаться от миссии, давным-давно возложенной на него в грязной тюремной камере Томара, воспользоваться материальными благами своего положения, устроить себе дом и провести остаток дней в спокойном комфорте, а главное, как обычный, нормальный человек.

С каждым днем ему все труднее было преодолевать это искушение.


Он не сразу оказался в Париже.

В Неаполе ему удалось ускользнуть от ди Сангро, но он знал — он нигде не найдет покоя, тем более в Италии, ведь его противник не уймется, пока не найдет его. Он видел это по горящим алчным огнем глазам князя, отлично понимая: у того достаточно богатства и власти, чтобы его выследить. И он принялся запутывать следы. В какой бы город он ни прибыл, он представлялся под очередным вымышленным именем и титулом и, перебираясь в другое место, оставлял после себя искусно сфабрикованные слухи о происхождении и путешествиях обладателя мифического имени.

По пути в этот замечательный город он старательно сеял семена обмана в Пизе, в Милане и в Орлеане, присваивая себе различные имена — граф Белламар, маркиз д’Аймар, шевалье Шёнинг. В будущем люди будут связывать с ним еще больше имен — одни оправданно, другие ошибочно. Однако сей час он уютно устроился в парижских апартаментах и в свое вновь изобретенной персоне — под именем графа Сен-Жермена.

Париж устраивал графа как нельзя больше. Огромный, шумный и оживленный город, самый густонаселенный в Европе, привлекал к себе множество путешественников и искателей приключений. В многочисленном потоке приезжих его появление прошло незамеченным. Здесь он надеялся встретиться с другими путешественниками, которые, как и он, бывали на Востоке и могли наткнуться на образ «пожирающего свой хвост». В городе велись оживленные научные диспуты, он являлся сокровищницей знаний — в его библиотеках хранились несметные коллекции древних рукописей и книг, включая те, которые представляли для него особый интерес: рукописи, вывезенные с Востока во время Крестовых походов или конфискованные после запрещения деятельности тамплиеров почти пять веков назад. Он надеялся найти в них недостающую часть головоломки, на разгадывание которой он обрек себя столько лет назад.

Он оказался в Париже, когда великий город переживал сложнейший период своей истории. Передовые мыслители смело выступили против двойной тирании монархии и церкви. В городе то и дело происходили ожесточенные конфликты между сторонниками просвещения и адептами церкви, борьба сопровождалась тайными интригами, чем ловко воспользовался Сен-Жермен.

За несколько недель ему удалось установить дружеские отношения с военным министром, представившим его ко двору. Сен-Жермену ничего не стоило произвести впечатление на аристократов. Его познаний в химии и физике, усовершенствованных за время пребывания на Востоке, оказалось достаточно, чтобы обольстить и обмануть развращенных светских шаркунов. Знакомство с иноземными странами и блестящее владение многими языками — его французский в Париже звучал также безупречно, как итальянский в Неаполе, не говоря уже о способности бегло говорить на английском, испанском, арабском и, разумеется, на своем родном португальском — помогли укрепить его репутацию образованного и опытного путешественника. Вскоре он вошел в круг приближенных короля.

Заняв прочное положение в столичном обществе, он возобновил свои изыскания. Перед ним открылись двери особняков знатнейших придворных особ с их частными коллекциями. Он завел знакомства в церковных кругах, стремясь получить доступ в библиотеки и крипты монастырей. И постоянно увлеченно читал: описания путешествий Таверньера, опыты патологии Морганьи, медицинские трактаты Боерхаава и другие великие труды, выходившие в то время. Он изучал «Фармакопею Экстемпораниа» Томаса Фуллера и особенно тщательно «Дискуссии о воздержанном образе жизни» Луиджи Корнаро — ее автор скончался в возрасте девяноста восьми лет! И хотя эти книги обогатили его новыми знаниями, они ни на шаг не приблизили его к разрешению терзающей его загадки. Он не обнаружил ни единого упоминания об уроборос, ни химия, ни медицина не дали ему подсказки как найти недостающий и столь необходимый ему компонент.

Душа его не знала покоя. Как только возникала хоть тень надежды на успех, он весь загорался, но с каждым потерянным следом им вновь овладевали сомнения в своей миссии, подрывавшие его энергию и энтузиазм. Он с радостью поделился бы тайной с каким-нибудь другим человеком, привлек бы его себе в помощники, а может, даже перепоручил бы ему свою миссию. Но убедившись в том, что даже слабый намек на его обладание этой тайной превратил ди Сангро в опасного хищника, он не считал себя вправе рисковать и доверить ее постороннему.

Много бессонных ночей он посвятил размышлениям о том, освободит ли его от рабской зависимости отказ от снадобья и его сверхъестественного действия. Несколько раз ему удавалось обойтись без него, но каждый раз эта свобода длилась не более одной-двух недель. А затем он возвращался к тому единственно доступному для него образу жизни, на который обрекла его неумолимая судьба.


— Прошу прощения, месье, — отвлек его от тягостных раздумий мелодичный женский голос.

Он обернулся и увидел перед собой группу придворных в костюмах и с масками диких животных, глазевших на него с веселым любопытством. Вперед медленно выступила дама лет шестидесяти в наброшенной на обнаженные плечи овчинной шкуре. Что-то в ее облике заставило его насторожиться. Она посмотрела на него пристальным взглядом, в котором читались растерянность и недоумение, затем протянула ему руку и представилась мадам де Фонтеней. Услышав ее имя, граф встревожился еще больше. Скрывая волнение, он с легким поклоном почтительно пожал холеную ручку.

— Мой дорогой граф, — краснея, взволнованно сказала она, — не будете ли вы столь любезны и не скажете ли мне, бывал ли кто-нибудь из ваших близких родственников в Риме примерно лет сорок назад? Может быть, ваш дядя или даже ваш отец?

Мнимый граф широко улыбнулся с натренированной искренностью:

— Вполне возможно, мадам. Кажется, все мои родственники буквально одержимы страстью к путешествиям. Что же касается моего отца, к сожалению, я не могу сказать о нем ничего определенного. В то время я был еще младенцем и, естественно, не мог разъезжать с ним по всему свету, и, боюсь, совершенно не представляю себе, где он мог бывать до моего рождения. — Компания весельчаков расхохоталась громче, чем того заслуживал ответ Сен-Жермена. — Могу ли я поинтересоваться, почему вы об этом спрашиваете?

Она не отрывала от него заинтересованного взгляда.

— В то время я была знакома с одним человеком. Признаться, он за мной ухаживал. Я до сих пор помню нашу первую встречу. Мы с ним исполняли баркаролу его сочинения и… — Глаза ее засияли, когда она вспомнила то время. — Черты его лица, волосы, весь облик, даже манера держаться… Он обладал внешностью и значительностью, свойственной только великому человеку. — Она выглядела искренне потрясенной. — То же самое я вижу в вас.

Сен-Жермен низко поклонился с наигранной скромностью:

— Мадам, вы слишком любезны.

Женщина небрежно отмахнулась от его благодарности.

— Прошу вас, граф! Умоляю вас подумать и сказать мне, действительно ли это был один из ваших родственников. Такое сходство просто невозможно забыть.

Сен-Жермен решил прекратить свои мучения и приветливо улыбнулся собеседнице.

— Мадам, вы слишком добры, делая мне подобный комплимент. Я не успокоюсь, пока не узнаю, кто из моих блестящих родственников произвел на вас такое неизгладимое впечатление.

Легким поклоном он дал ей понять, что разговор окончен, но она не двинулась с места и по-прежнему пристально смотрела на него.

— Самое интересное, граф, говорят, вы тоже божественно играете на фортепьяно. Возможно, вас учил тот самый человек, которого я не могу забыть!

Улыбнувшись одними губами, он хотел было ответить, но заметил среди звериных масок знакомое лицо. Прелестные глаза Терезии де Кондиллак лукаво улыбались, как будто она от души наслаждалась его затруднительным положением.

— Ах вот вы где, граф! — выйдя вперед, воскликнула она и заговорщицки ему улыбнулась. — А я вас повсюду искала.

Последовали вежливые поклоны, реверансы и быстрое представление, после чего дама оперлась на почтительно подставленную руку Сен-Жермена и — коротко извинившись — бесцеремонно увлекла графа от его обескураженной мучительницы.

— Надеюсь, месье, вы не очень огорчены тем, что я похитила вас у столь страстной поклонницы, — сказала она, когда они скрылись среди гостей.

— Не уверен в использовании эпитета «страстная». Может, скорее «дряхлая»?

— Нельзя быть таким злым, граф. — Она рассмеялась. — Судя по ее цветущему виду, она вполне могла быть знакома с каким-нибудь вашим братцем, о существовании которого вы даже не подозреваете.

Они пробирались в шумной толпе, направляясь в сад, ярко освещенный факелами и фейерверками. Клубы дыма от пиротехники стлались по земле, закрывая из виду берег Сены. В обширном парке Версаля можно было видеть доставленных сюда из королевского зверинца слонов, зебр и целую стаю обезьян, предположительно символизирующих всемогущество своих господ королевской крови, которые, к счастью дня себя, забыли, что вид содержащихся в неволе диких животных прежде всего вызывает нежелательные ассоциации с рабством и угнетением.

Они нашли на набережной уединенную скамью под сенью высокого каштана. Сен-Жермен впервые увидел Терезию несколько недель назад, в доме ее дядюшки, страстного любителя Востока и обладателя крупного собрания рукописей из этого региона. Это не могло пройти мимо внимания графа, и он нашел случай познакомиться с ним. Второй раз они встретились в салоне мадам Жоффрэн. Он было подумал, что их встреча случайна, но Терезия не отпускала его от себя весь вечер, проявляя неподдельный интерес к его особе. Впрочем, он и не возражал против такого натиска — Терезия де Кондиллак, бездетная вдова, к тому же обладательница прелестной внешности и большого состояния, не испытывала недостатка в поклонниках и не отвергая их ухаживаний.

Они издали любовались толпой веселящихся гостей и обменивались остроумными замечаниями по поводу самых безвкусных костюмов. Костюм Терезии, такой же незамысловатый, как и у Сен-Жермена: наброшенная на скромное белое бальное платье шаль из белых перьев, придавал ей сходство с голубкой, а отнюдь не с какой-нибудь пернатой обитательницей джунглей. Явившийся без парика Сен-Жермен в черном облачении меньше всего напоминал пантеру, которую собирался представить.

— Мой дядюшка говорит, вы стали в его доме завсегдатаем, — наконец заметила она. — Ваше знакомство с историей Леванта произвело на него огромное впечатление. Знаете ли вы о его мечте вернуться в Константинополь?

Он обернулся к ней и увидел ее выжидающее лицо.

— Она мне, во всяком случае, понятна. Простота тамошней жизни очень благотворно влияет на душу, — сказал он, с легким презрением глядя на пеструю и шумную суету.

И вдруг, будто в насмешку над его словами, в толпе промелькнуло мимолетное видение.

Из кучки гостей в костюмах горилл и страусов на него сквозь стелющийся дым устремился горящий взор юноши, чье лицо было разрисовано коричневыми и золотыми полосами, на голове красовался парик из темно-рыжих завитых волос с торчащими звериными ушами, грудь и шея скрывались под пышной гривой меха. Он следил за графом из-за спин быстро перемещающихся людей, будто тигр за своей жертвой, скрывающийся в густой листве африканской саванны.

Группа хохочущих гостей загородила хищника, и когда они прошли дальше, тот уже пропал.

Сен-Жермен сморгнул и внимательно огляделся, но тигра уже нигде не заметил. Оглушенный шумом толпы и оркестра, он подумал, не привиделся ли ему зловещий хищник. Отмахнувшись от неприятного впечатления, он снова перенес внимание на свою даму.

Казалось, Терезия заметила его рассеянность, но не подала виду.

— Вполне допускаю, — ответила она. — Впрочем, я подозреваю, скорее его влечет туда возможность «mariage a la cabin», — пошутила она, имея в виду распространенный на Востоке обычай заключать с женщиной-христианкой временный союз сроком на месяц. — Что, если я не ошибаюсь, привлекает и вас, — уже серьезно добавила она.

Ее прямота застигла его врасплох.

— Полагаю, это является заманчивым для любого мужчины, — обронил он.

— Да, но в такой связи есть нечто безличное и не связывающее, что, как мне представляется, особенно вас устраивает.

Ее замечание больно укололо графа. Не потому, что было неожиданным. Он старательно создавал себе репутацию человека независимого и предпочитающего уединение, который, хотя время от времени и уделял внимание интимным радостям, не имел желания вступать с женщиной в прочную связь. Но ее интонация и этот понимающий саркастический взгляд! Казалось, она видит его насквозь. Это его насторожило.

— Право, не знаю, считать ваши слова комплиментом или упреком, — осторожно сказал он.

— Ни тем, ни другим, — весело улыбнулась она. — Просто мимолетным замечанием заинтригованного наблюдателя.

— Наблюдателя? Нужно ли это понимать так, будто меня изучают, как этих несчастных зверей? — Он указал на ближайшую клетку. Не желая признаться себе, он невольно посматривал, не появится ли снова в толпе тот зловещий тигр. Но нет, он словно пропал.

— Ну что вы, дорогой граф! — заверила она его. — Хотя, думаю, любой, кто вами заинтересуется, обречен на глубокое разочарование, принимая во внимание вашу склонность к уклончивым ответам на самые главные вопросы. Любопытно, знает ли вас по-настоящему хоть один человек в мире?

Вопрос вызвал у него невольную улыбку. Он хотел сказать, что и сам себя не знает, и — как ни странно — испытал желание признаться в этом Терезии, но даже мысль об этом тут же разбудила инстинкт самозащиты.

— Но куда девалась бы моя привлекательность, если бы я стал открытой книгой? — отшутился он.

— О, думаю, ваша привлекательность выдержала бы испытание откровенностью. Мне просто интересно, вы скрытны потому, что опасаетесь отпугнуть ваших поклонниц, или из страха впустить кого-либо в свою жизнь?

Он не торопился с ответом, греясь в лучах ее ясного взгляда и не зная, как оценивать ее настойчивость.

После того ужина в салоне мадам Жоффрэн он втайне навел справки о Терезии. Она снискала известность как женщина, любящая общество кавалеров — разумеется, удостоенных ее благосклонности, но в последнее время сильно изменилась. Уже несколько месяцев за ней не замечали романтической связи ни с одним из ее постоянных поклонников. Сен-Жермен был не настолько тщеславным и самодовольным, чтобы приписать это себе, тем более ее отказ от легкомысленных романов произошел задолго до их знакомства. И в то время, как с ним открыто флиртовали очень многие дамы — парижская аристократия славилась, мягко говоря, вольностью нравов, — в интересе Терезии угадывалось более серьезное чувство.

Тем самым она ставила Сен-Жермена в сложное положение.

Восхитительное сочетание ума и внешней красоты придавали Терезии де Кондиллак неотразимую привлекательность в глазах графа, но именно они делали ее слишком опасной, чтобы он решился связать с ней свою судьбу.

— Пожалуй, моя жизнь представляется вам куда более яркой и увлекательной, чем она есть на самом деле, — наконец проговорил он.

— А почему бы вам не сказать мне, какая тайна кроется в глубине вашей неприступной души, и не позволить мне самой о ней судить?

Сен-Жермен пожал плечами.

— Я никогда не позволил бы себе утомлять вас рассказом о моей скучной жизни. Но…

Как ни приятно было смотреть на ее прекрасное лицо, он невольно краем глаза посматривал вдаль, где среди пестроты живописных костюмов снова заметил тигра. Как и в первый раз, ряженый неподвижно стоял за хороводом танцующих гостей и смотрел прямо на него. И как тогда, почти сразу скрылся из виду.

Он невольно поежился, внезапно почувствовав себя разоблаченным и беззащитным перед опасностью.

На сей раз Терезия сочла необходимым отреагировать на рассеянность своего собеседника.

— Что-нибудь случилось, граф?

— Да, конечно. Уже поздно, и, боюсь, мне придется попросить у вас извинения и попрощаться. — Он поднес ее руку к своим губам.

Его намерение уйти заметно огорчило Терезию, и она принужденно улыбнулась:

— Опять поднимаете мост, граф?

— Пока не снимут осаду, — шутливо ответствовал он и с поклоном удалился, ощущая на себе ее взгляд, пока не смешался с толпой.


Настороженно поглядывая по сторонам, испытывая головокружение от беспорядочно мелькающих перед глазами диких звериных морд, Сен-Жермен торопливо протиснулся через толпу и быстро направился к главным воротам. Сердце его тревожно колотилось, когда он вышел из дворца и подозвал жестом своего кучера, болтавшего с собратьями у маленького костра. Тот быстро подал экипаж, и вскоре они покатили по улице Сент-Онор на восток, к дому Сен-Жермена на Иль-де-ла-Сите.

Он удобно расположился на бархатных подушках кареты и закрыл глаза. Ритмичный стук подков успокаивал его. Он упрекал себя за приступ малодушия, теперь казавшийся необоснованным. Возможно, его инстинкт самосохранения заглушило присутствие Терезии. Мысль о ней заставила его забыть об опасности и помогла овладеть собой. Он понял, что должен снова с ней увидеться, это было неизбежно. Он повернулся к оконцу и подставил лицо свежему ветру.

Экипаж свернул направо — на улицу дель-Арбр-Сек, и вскоре они катили через Понт-Нэф. Современным городским кварталам Сен-Жермен предпочитал район старого центра, снимая прекрасные апартаменты на правом берегу Сены с видом на реку. Струящиеся воды благотворно воздействовали на него, несмотря на плавающий в них мусор. Ветер, постоянно веющий над Сеной, рассеивал дурной запах отходов, которые выбрасывались прямо на улицу по отвратительной привычке «все из дома».

Пересекая мост, Сен-Жермен смотрел влево от себя. Стояла холодная осенняя ночь, и почти достигшая полной фазы луна лила холодный серебристый свет на крыши города. Ему нравился вид, открывающийся с моста, особенно поздно ночью, когда его покидали ремесленники и торговцы, а их место занимали праздные горожане. Желтое пламя костров освещало силуэты вытащенных на берег лодок. Дальше на север, за мостом Нотр-Дам серебрилось море крыш, в окнах мелькали бледные огоньки. А еще дальше, за островом, высилась величественная темная громада Собора Парижской Богоматери, ее двойные башни без шпилей устремлялись ввысь, в усыпанное мерцающими звездами черное небо, — это сооружение в знак всемогущества Бога воспринималось как проявление гениальности человека.

Коляска достигла западного конца острова и свернула на набережную Орлож, узкую улицу с домами по одной стороне и с низким парапетом по другой. Жилище Сен-Жермена находилось в старинном особняке, белеющем в дальнем конце набережной. Они были примерно в пятидесяти ярдах от въезда в усадьбу, как вдруг кучер закричал на лошадь и натянул вожжи. Карета остановилась, не доехав до места.

— Роджер! — крикнул Сен-Жермен кучеру, высунувшись в окно. — Почему мы здесь остановились?

Кучер ответил с непривычным для него испугом:

— Взгляните, месье граф. Нам загородили дорогу!

Сен-Жермен услышал ржание лошади и бросил взгляд вперед. В этот месяц улицы Парижа уже освещались, и в мутном свете масляных ламп он увидел перегородивших дорогу трех молчаливых всадников, стоявших вплотную друг к другу.

Тут послышался дробный топот копыт, приближающийся со стороны моста, и он обернулся назад. По набережной несся верхом еще один всадник, и, когда он промчался под фонарем, Сен-Жермен разглядел на его лице чередующиеся золотые и черные полосы, под колышущимся черным капюшоном производившие еще более грозное впечатление.

Сен-Жермен встревожился и обернулся к всадникам, стоявшим поперек дороги. Он всматривался в них при тусклом свете, и черты среднего всадника показались ему странно знакомыми. Не успел он соотнести его облик с воспоминанием, как в ночи раздался знакомый голос.

— Буона сера, маркиз! — Голос ди Сангро ничуть не изменился за прошедшие годы — все тот же хриплый, сухой и язвительный. — Или вас следует величать благородным графом?

Сен-Жермен кинул взгляд на приближающегося сзади всадника, отрезавшего ему путь к отступлению, чье разрисованное лицо внезапно всплыло у него в памяти. Он понял, почему вид молодого человека встревожил его, вспомнил, что за последние недели тот несколько раз мелькал перед ним в парижских кафе, вспомнил, где они познакомились. В Неаполе, много лет назад. Мимолетная встреча, когда он выходил из палаццо ди Сангро.

Тогда он впервые увидел сына ди Сангро. Однако воспитанный и учтивый подросток давно превратился в молодого человека, буквально источавшего угрозу.

Сен-Жермен взглянул на испуганного кучера.

— Вперед, Роджер! — решительно приказал он. — Правьте прямо на них!

Кучер закричал и стегнул лошадь, та мгновенно бросилась в галоп. Следивший за всадниками Сен-Жермен заметил, как они попятились, но вдруг один из них поднял предмет, угрожающе сверкнувший в лунном луче. Сен-Жермен мгновенно узнал арбалет, и не успел он предостеречь кучера, как всадник прицелился и спустил стрелу. Маленькая стрела с резким свистом пролетела в воздухе и врезалась бедняге прямо в грудь. Роджер издал громкий стон, сполз набок и рухнул с продолжавшего мчаться экипажа на мостовую.

Всадники рассыпались и бросились вперед, размахивая руками перед лошадью, метавшейся из стороны в сторону, но не прекращавшей бежать. Экипаж с уцепившимся в раму окна Сен-Жерменом грохотал по неровной мостовой, он отчаянно пытался найти выход из ситуации, и вдруг всадник с другой стороны от ди Сангро натянул тетиву и пустил стрелу в лошадь.

По пронзительному ржанию Сен-Жермен понял — лошадь ранена. Она резко попятилась, отчего экипаж сильно накренился. Очевидно, колесо зацепилось за край мостовой: Сен-Жермен повис на раме окна, когда экипаж качнулся вперед и, тяжело завалившись на бок, со скрежетом пролетел несколько ярдов и замер на месте.

Сен-Жермен встряхнул головой и стал настороженно прислушиваться к звукам, доносящимся снаружи. Ночную тишину нарушал лишь цокот лошадей, смыкающихся кольцом вокруг рухнувшего экипажа. Лежа спиной на закрытой дверце, он согнул ноги в коленях и с силой ударил ими по противоположной дверце, заставив ее распахнуться, затем с трудом подтянулся и вылез наружу, весь в ушибах от падения. Он спрыгнул на землю и огляделся. Посреди улицы неподвижной грудой темнело тело убитого кучера. Охваченный яростью Сен-Жермен выпрямился, преодолевая боль от ушибов.

К трем всадникам присоединился сын ди Сангро.

— Браво, рагаччо мио, — поздравил его ди Сангро. — Сей стато гранде. («Ты действовал великолепно!»)

Затем он обернулся к Сен-Жермену.

Теперь против Сен-Жермена стояло четверо всадников, на спины которых падал колеблющийся тусклый свет фонаря.

Ди Сангро заставил свою лошадь сделать несколько шагов, не отрывая взгляда от намеченной жертвы.

— Недурно вы здесь устроились, маркиз. Париж будет весьма огорчен, потеряв вас.

— Но потеря Парижа обернется выгодой для Неаполя, не так ли? — отпарировал Сен-Жермен.

Улыбнувшись, ди Сангро спешился.

— Не знаю, как для всего Неаполя, но для меня — безусловно.

Его сын также соскочил с лошади, тогда как двое других остались в седле. Князь подошел к Сен-Жермену ближе, рассматривая его, как будто видел впервые.

— А вы хорошо выглядите, маркиз. Даже очень хорошо. Может, на вас столь благотворно влияет отвратительный парижский воздух?

Сен-Жермен промолчал, и только взгляд ею метался от ди Сангро к его сыну. Их сходство казалось поразительным, особенно в глазах, что проявилось теперь, когда мальчик стал юношей. Сам ди Сангро за прошедшие годы заметно постарел: обрюзг, побледнел, кожа на лице и шее обвисла и покрылась морщинами. Граф проклинал себя за невнимательность — как же он не заметил бросавшегося в глаза сходства, не сообразил, кто этот молодой человек, когда впервые увидел его в кафе. Он всегда знал: когда-нибудь ди Сангро настигнет его, но последние несколько лет ему удалось прожить более или менее спокойно, хотя он и не терял бдительности. Теперь его жизни в Париже пришел конец — но чтобы в очередной раз обосноваться где-нибудь в другом месте под новым именем, ему следовало действовать без промедления.

Он отчаянно перебирал варианты спасения, но ничего не находил. Вдруг, казалось бы, полную безнадежность неожиданно, подобно яркому лучу бакена, осветила мысль, простое соображение, придававшее особый колорит его воображаемым стычкам с ди Сангро, которые он представлял себе все эти годы. Он нужен ди Сангро только живым! Угрозы убить его или разоблачить являлись пустым звуком. Ди Сангро приложит все силы, чтобы сохранить ему жизнь и потом любыми средствами выбить из него правду.

Однако подобное соображение имело и оборотную сторону. Для Сен-Жермена жизнь представляла ценность только в сочетании со свободой. А перспектива оказаться в плену, где его станут подвергать изощренным пыткам, откровенно страшила графа, особенно при одолевавших его сомнениях в своей способности и дальше продолжать служение возложенной на него миссии.

Он оказался в западне. Двое всадников застыли рядом с хозяином, перекрыв графу оба пути к бегству. Сам он стоял спиной к длинной стене особняка с находившимися дальше воротами, запертыми на ночь. А перед ним, за спиной ди Сангро и его сына, тянулся низкий парапет набережной.

Сен-Жермен обнажил шпагу.

— Вы знаете, я не могу пойти с вами, — спокойно заявил он противнику. — Следовательно, вам ничего другого не остается.

Холодно улыбнувшись, ди Сангро махнул своим людям:

— Не думаю, маркиз, что у вас есть выбор.

Он и его сын выдернули шпаги из ножен и нацелили их на Сен-Жермена, тогда как всадники перезарядили арбалеты.

Сен-Жермен двинулся в сторону, держа шпагу в вытянутой руке и не давая приблизиться к себе ди Сангро с сыном. Какой бы тяжелой ни казалась ноша, с которой граф скитался по континентам, не такого освобождения от нее он жаждал. Он не мог смириться с мыслью стать пленником ди Сангро и готовился сражаться до последнего вздоха, хотя и знал — если он умрет, с ним погибнет и его тайна. Не переставая обороняться, он подумал, будет ли такой исход правильным или он обязан во имя человечества сохранить своей тайне жизнь, даже если она окажется в руках такого неистового и алчного эгоиста, как ди Сангро.

Нет, он должен спасти свою жизнь и свободу, он еще не готов умереть. И только тут он понял — он больше не может в одиночестве охранять тайну. Это слишком опасно. Если на сей раз ему удастся выкрутиться и продолжить поиски, он обязан привлечь к своему делу других людей, как это ни опасно. Но ничего, он найдет таких людей, которым сможет полностью довериться.

Его охватила неистовая решимость, и он бешено ринулся на двоих противников. Как только их шпаги со скрежетом скрестились, Сен-Жермен заметил: ди Сангро заметно сдал со времени их последней встречи, зато сын более чем возмещал слабость отца. Молодой человек оказался умелым шпажистом. Он ловко отражал удары Сен-Жермена и, казалось, безошибочно предугадывал каждое его движение. Князь чуть отступил, удовлетворяясь тем, что преграждает Сен-Жермену путь к бегству, тогда как сын его неутомимо наскакивал на графа. Капюшон плаща соскользнул у него с головы, и в тусклом свете фонаря тигровые полосы на его лице выглядели дьявольскими, придавая его взгляду ярость хищника и раздражая Сен-Жермена.

Шпага юноши разрезала воздух все стремительнее и яростнее, Сен-Жермен парировал его удары, пытаясь отразить атаку. Они кружились в середине сточной канавы в ее мерзкой вязкой грязи. Уклоняясь от очередного удара, Сен-Жермен быстро нагнулся, споткнулся о торчащий в жиже камень и, потеряв равновесие, покачнулся. Молодой ди Сангро воспользовался моментом и бешено атаковал графа. Графу удалось выдернуть ногу и броситься вправо, но юноша настиг его кончиком шпаги и рассек ему кожу на левом плече. Несмотря на острую боль, граф успел вовремя поднять шпагу и отразить очередной яростный наскок. Затем он отпрыгнул назад, заняв правильную стойку.

Они кружили друг вокруг друга подобно разъяренным пантерам, сцепившись взглядами, лязг клинков сменило их учащенное дыхание. Уголки тонких губ юноши изогнулись в злорадной усмешке, и он взглянул на отца, ответившего ему поощрительным кивком. От Сен-Жермена не укрылась беспечная бравада юноши и гордость его отца. Он трезво оценивал свое положение. Рукав его камзола намок от крови, рана на плече остывала, значит, боль будет усиливаться, а мускулы терять гибкость. Медлить больше недопустимо, хотя он понимал — ему не выстоять против четверых.

Сен-Жермен знал, куда нанести удар.

Собрав последние силы, он с новой энергией обрушился на молодого ди Сангро, нанося ему удары со всех сторон и вынуждая его отступать, загоняя в сточную канаву с грудами мерзких отбросов. Стремительная атака Сен-Жермена застала юношу врасплох и, отражая неистовый град уколов и взмахов, он бросил на отца неуверенный взгляд, словно прося его поддержки. Сен-Жермен заметил замешательство юноши и сделал мощный выпад. Острие шпаги вонзилось сыну ди Сангро в бок, заставив того вскричать от боли.

Сын князя покачнулся назад с потрясенным, недоверчивым лицом, прижал к ране руку и поднял ее вверх, изумленно глядя на испачкавшую ее кровь. Ди Сангро увидел, как сын скользит по отвратительной жиже и кинулся к нему с криком «Артуро!» Тот пересилил боль, остановил отца жестом и обернулся к Сен-Жермену. Он поднял шпагу и шагнул вперед, но поскользнулся.

— Прендетело! Взять его! — вскричал ди Сангро своим людям и кинулся на помощь сыну.

Всадники мгновенно соскочили на землю и поспешили к Сен-Жермену, отрезая его с обеих сторон от улицы. В темноте сверкнули нацеленные на него арбалеты. Он оглянулся назад — низкий парапет набережной был совсем рядом. Занеся над собой шпагу, он метнулся к парапету и вскарабкался на него, преодолевая жгучую боль в плече. Оказавшись наверху, он выпрямился и крепко уперся ногами в низкую стену.

Под ним текла Сена, холодная и усыпанная мусором, только на сей раз ее медленные воды не вызывали в нем чувства покоя. Напротив, у него закружилась голова. Он втянул в легкие холодный ночной воздух и повернулся лицом к улице. Ди Сангро видел, что он стоит наверху. Их взгляды на момент встретились, и Сен-Жермен заметил в его глазах боль, ярость и крайнее отчаяние.

— Не валяйте дурака, маркиз! — заорал он.

Но Сен-Жермен не стал его слушать, а повернулся к реке, закрыл глаза и, шагнув в пустоту, полетел в воду.

Столкновение с поверхностью воды оказалось крайне болезненным, но в следующее мгновение он погрузился в зловонную темноту. Он перекувыркнулся через голову, сразу потерял ориентировку и не понимал, где верх, где низ. Он бесцельно молотил вокруг руками, уши у него заложило от перемены давления, легкие болели от недостатка воздуха. Он попытался успокоиться, но холод сковывал руки и ноги, и сознание его меркло. Вращаясь вокруг своей оси, он заметил какой-то проблеск, показавшийся ему отражением на поверхности, и бросился к нему, но намокшая одежда тянула вниз. Ему удалось стащить с себя мокрые туфли, но стянуть одежду мешали многочисленные пуговицы. Бриджи, рубашка, галстук, жилет и камзол плотно облепили его тело, сковывая движения.

Ему казалось, будто сам дьявол тянет его вниз, к смерти, и в этот краткий миг он успел подумать, что наконец-то все закончилось, и даже испытал странное облегчение. Но инстинкт самосохранения заставлял его сражаться за жизнь, и он беспорядочно молотил руками и ногами, отчаянно расталкивая воду, пока не вынырнул на поверхность.

Он поднял голову и увидел, что плывет по Сене среди каких-то бревен и гнилых фруктов. Его несло в сторону от Иль-де-ла-Сите, он находился на середине реки, медленно продвигаясь назад, в сторону Тюильри. Он боролся с течением, захлебываясь грязной водой и с кашлем выплевывая ее, намокшая одежда по-прежнему тянула его вниз, руки слепо колотили по щепкам и мусору. Он боролся с таким отчаянием, какого никогда не испытывал, стремясь сохранить жизнь, остаться на плаву, стараясь приблизиться к правому берегу, выбраться на сушу. С каждым дюймом огни костров, которые жгли на берегу бездомные, становились все ближе, и к тому моменту, когда он ухватился за ржавое кольцо, торчавшее из каменного пирса, он уже потерял всякое представление о времени.

Он вылез из воды и упал на спину, жадно глотая воздух, ожидая, пока к нему вернутся силы. Он не знал, сколько прошло времени, но было еще темно, когда он услышал знакомый голос, окликнувший его. Ему показалось — он грезит наяву. Но через мгновение к нему склонилось нежное ангельское лицо Терезии, словно окруженное волшебным сиянием звезд, она что-то говорила ему, но он ничего не понимал.

Он чувствовал, как Терезия с помощью какого-то мужчины подняла его, вскоре его завернули в толстое одеяло и уложили на мягкие подушки роскошного экипажа, стремительно уносившего его по ночным улицам от крыс и врагов.

* * *
По дороге к дому Терезии Сен-Жермен засыпал ее вопросами и кое-как восстановил события.

Как выяснилось, она обратила внимание на тревогу графа и, когда он покидал дворец, заметила, что за ним спешил какой-то человек в маске тигра. Без графа ей стало скучно, и вскоре она тоже решила уйти. Ее кучер сказал, что за графом действительно вышел тот человек и последовал за его экипажем. Заподозрив неладное, Терезия поехала вслед за ними и, оказавшись на мосту, стала свидетельницей сражения на набережной, но вмешиваться побоялась. Когда Сен-Жермен прыгнул в воду, она решила, что он утонул. Но ее кучер разглядел в темноте, как графа несет течением по середине реки, и в конце концов привел ее к нему.

Сен-Жермен не все понял, но чувствовал себя счастливым оттого, что жив и находится рядом с Терезией. Конечно, это ненадолго, но сейчас ему не хотелось так думать. Он просто уютно устроился в ласковых объятиях Терезии и постарался забыть обо всем остальном.

Она привезла его в свой дом, расположенный в новом фешенебельном районе Марэ, и велела горничной приготовить горячую ванну. Помогла ему стянуть мокрую одежду и погрузиться в ванну, а потом, забинтовав его рану и накормив его, задула все свечи, оставив одну у кровати, и, позабыв обо всем, они предались любовным ласкам.

Он проснулся с первыми лучами рассвета и любовался спящей рядом Терезией. Рана на плече еще болела, но уже перестала кровоточить. Он осторожно гладил по спине прекрасную женщину, восхищаясь ее нежной бархатистой кожей, и с ужасом думал о предстоящем ему новом воплощении.

Глядя, как она безмятежно спит, он увлекся несбыточными мечтами о другой, более счастливой жизни, свободной от вынужденной лжи, от необходимости скрываться. Он задавал себе все тот же вопрос, не дававший ему покоя последнее время: стоит ли затрачивать на поиски всю жизнь, не пора ли отказаться от миссии и прожить оставшиеся годы мирно и беззаботно, как все смертные?

Вспоминая свою историю скитальца, он начинал сомневаться в окончательном итоге подвига, даже если ему удастся найти то, что он искал.

Одно дело — найти.

Но ведь предстояло объявить об удивительном открытии человечеству и обеспечить всем и каждому свободный доступ к его преимуществам. Он полностью осознавал все трудности предстоящей задачи.

Мир еще не готов принять великий дар, это не подлежало сомнению. Против него ополчатся все сильные мира сего, чтобы скрыть, утаить драгоценный дар от стремительно изменяющегося и открывающего перед собой все новые возможности человечества. Бессмертие — то есть духовное бессмертие человека — может даровать ему только Бог. Никто иной не смеет освободить его от ужаса перед призраком неминуемой и непобедимой смерти. Дар, который он ищет, по существу являлся святотатством, немыслимым кощунством. Церковь никогда этого не позволит. Кто он такой, чтобы одолеть столь злобное противостояние?

Его охватывало полное отчаяние, но вместе с тем в нем росла уверенность, что, несмотря на все трудности, будущее таит в себе надежду. С каждым годом в городах все сильнее ощущался ветер перемен. В салонах и кофейнях бурно обсуждались новые идеи, способы противостояния невежеству, тирании и религиозному суеверию. Гнет церковных догматов и гонения на их противников ослабевали. Руссо, Вольтер, Дидро и другие ученые воодушевленно трудились, отражая критические нападки вездесущих инквизиторов на свои трактаты. Людей поддерживали и вдохновляли сочинения великих мыслителей, утверждавших благородные качества человека, доказывающих, что счастье в этой, земной жизни, достигнутое благодаря социальному равенству и прогрессу в науках и в искусстве, является для него более важной и вдохновляющей движущей силой, чем надежда попасть в рай через раскаяние в совершенных грехах.

Они осмеливались ценить земную жизнь выше, чем загробную.

Но многое еще предстояло преодолеть. Главным образом нищету и болезни. Всем угрожала преждевременная смерть, и самые блестящие умы не оставляли попыток понять, как устроен организм человека, какие процессы в нем происходят. Открытие графа отвлечет их от важной работы, возможно, приведя к катастрофическим последствиям. Но главное — приходилось принимать во внимание неизлечимую алчность человека, его врожденный инстинкт к собирательству и единоличному владению богатством. В этом граф убедился на примере ди Сангро.

Сен-Жермен взглянул на спящую рядом женщину и легко погладил ее по обнаженному плечу. Он всматривался в ее лицо, даже во сне исполненное счастья и блаженства, и душа его разрывалась от боли.

Измученный долгими годами скитаний и тревог, он уже сомневался, что когда-либо сумеет разгадать великую тайну, временами поддавался соблазну отказаться от безуспешных попыток и подумать наконец и о самом себе.

И сейчас эта мысль доставила ему мимолетное удовольствие, но на смену ей пришли более неотложные проблемы.

Оставит ли он в будущем свою цель или нет, но ему необходимо срочно скрыться. Ему не привыкать менять имя и место жительства. К счастью, не так давно он согласился выполнить два весьма щепетильных поручения короля. Желая упрочить свое положение, его величество создал «тайную королевскую миссию», идея которой состояла в том, чтобы ее агенты тайно отправлялись в другие страны с целями, полностью противоречившими его публично провозглашаемой политике, в частности желании союза с англичанами. Сен-Жермен мог воспользоваться миссией, покинув Францию и втайне обосновавшись на новом месте под новым именем.

Скрепя сердце он признал — для него это единственный выход.

Как будто читая его мысли, Терезия пошевелилась и проснулась. Лицо ее осветилось счастливой улыбкой, и она тесно прижалась к нему разгоряченным во сне телом.

Казалось, она все поняла по его лицу, потому что сразу погрустнела и робко спросила:

— Тебе нужно уехать из Парижа, да?

Он не мог ей лгать и только кивнул, не отрывая от нее глаз.

Она ответила ему долгим любящим взглядом, затем потянулась, прижалась к его губам в томном поцелуе, а потом коротко сказала:

— Я поеду с тобой.

Сен-Жермен радостно улыбнулся.

Глава 33

В студенческом городке еще царила сонная тишина, когда Рамез боязливо выглянул из дверей корпуса и спустился в тенистую аллею, ведущую к Пост-Холлу.

Всю ночь он не спал и с гулко бьющимся сердцем следил, как стрелки отсчитывают час за часом, и к тому времени, когда небо озарилось первыми лучами восхода, он уже был не в силах оставаться один на один со своими страхами. Он торопливо шел к университету, на каждом шагу пугливо оглядываясь и высматривая малейшие признаки чего-нибудь необычного.

В столь ранний час в университете было тихо и пусто, самые дисциплинированные преподаватели должны были появиться только через полчаса. Он нервно расхаживал по своему кабинету, то и дело выглядывая во двор с могучими кипарисами, бросая настороженные взгляды на положенный на стол мобильник и терзаясь от нерешительности и страха.

Услышав в коридоре шаги своих коллег, он решил положить конец мучительным сомнениям и схватил телефон.

* * *
Хорек исподтишка следил за долговязым детективом, разговаривающим по телефону. По отрывочным репликам он догадался, в чем дело. Его подозрения полностью оправдались, как только напарник положил трубку и передал ему содержание разговора. Ему позвонил Рамез, коллега похищенной американки. По его словам, с ним связался иракский торговец древностями и сказал, что готов явиться в полицию и дать важные сведения, но прежде хочет получить гарантии своей безопасности, так как очень напуган.

Долговязый велел Рамезу оставаться на месте, пообещав скоро приехать к нему со своим напарником.

Он приказал Хорьку готовиться к поездке в университет, а сам достал из кармана мобильник. Хорек с удовлетворением отметил: напарник счел своим долгом сначала проинформировать о звонке Рамеза агента-американца. Нужно торопиться, подумал Хорек, ему платят не за безделье.

Он должен сообщить новость своим патронам и постараться задержать выезд полиции на место, чтобы те добрались туда первыми.

Сказав напарнику, что ему нужно в туалет, он вышел в коридор, нашел укромный уголок в одной из комнат для допросов, убедился, что его никто не слышит, и выбрал в меню телефон Омара.


Частые звонки мобильника разбудили крепко спящую Миа. Она села и потерла глаза, чувствуя себя будто пьяная, не соображая, сколько времени. В комнате с закрытыми ставнями было темно, и только пробивающийся в щель под дверью солнечный свет говорил о наступлении утра.

Она сразу вспомнила все случившееся накануне и поразилась тому, что это не помешало ей как следует выспаться. Слегка пригладив волосы, она натянула джинсы и побрела в кухню, где застала Корбена. Успевший одеться Корбен говорил по телефону, одной рукой запихивая в кейс какие-то бумаги, в том числе папку Эвелин.

Его хмурое, сосредоточенное лицо заставило Миа встревожиться.

Увидев девушку, Корбен слегка отвернулся от телефона и коротко бросил ей: «Нам нужно идти!» Миа поняла, что дело срочное и сейчас не время приставать к нему с вопросами.

Она наспех сунула ноги в туфли и поспешила за ним к лифту, спускавшему их в подземный гараж. По дороге к машине Корбен рассказал ей о содержании разговора по телефону, и через несколько минут они уже мчались к университету.

— Полиция направила туда двоих детективов, — пояснил Корбен, — но я предпочел бы, чтобы Рамез был у нас, когда ему позвонит Фарух.

Они одновременно взглянули на свои часы.

— Значит, Фарух должен звонить ему в двенадцать?

— Да. У нас в запасе около четырех часов.

— А почему же он не отвечал, когда вы звонили ему вчера вечером? Ему не пришло в голову, что это мог звонить Фарух? Может, он передумал или с ним что-нибудь случилось, и он хотел сообщить об этом Рамезу.

Корбен пожал плечами:

— Через четыре часа все узнаем.

— Но он должен был ответить! — настаивала Миа.

— Хорошо еще, что он вообще позвонил!

Миа откинулась на спинку сиденья, стараясь отмахнуться от укоренившейся привычки подробно анализировать ситуацию, но во всей этой истории было столько неизвестного и не поддающегося объяснению, что она не могла успокоиться.

— А если Фарух следит за Рамезом? Ведь мы можем его вспугнуть!

— Ничего страшного. Он сразу увидит вас и успокоится, может, даже выйдет нам навстречу.

Миа кивнула и стала смотреть в окно на пролетающие мимо улицы, недовольная тем, что Корбен не расположен продолжать разговор. Молчание давало простор для размышлений, усиливая ее опасения за мать. Пытаясь успокоить себя, она представляла благополучный исход поездки — они заберут Рамеза, ему позвонит Фарух, они его где-нибудь подхватят и либо будут действовать, исходя из его информации, выследят хакима и освободят Эвелин, либо получат контрабандные древности и обменяют на них Эвелин, и потом все заживут счастливо и спокойно. Но ум ее отказывался поддерживать эту игру, предлагая взамен картину огромных сложностей и даже смертельную развязку.

В конце улицы Абдель Азиза Корбен свернул направо и выкатил на кольцевую подъездную дорожку перед главным входом на территорию университета. Медицинские ворота, как их все называли, в любое время дня укрывала густой тенью древняя смоковница. Он подъехал к самым воротам. Въезд автомобилей на территорию кампуса строго контролировался из-за склонности местных жителей использовать машины, начиненные взрывчаткой, но на джипе Корбена красовался дипломатический номер 104, указывающий на принадлежность американскому посольству, а потому пользующийся особой привилегией. Сторож у ворот, конечно, увидел особый номер и, с любопытством заглянув в салон, пропустил машину.

Они въехали на парковку, окруженную стройными кипарисами, у выезда из Пост-Холла. Миа вышла из машины следом за Корбеном. Он оглянулся, чтобы убедиться, что за ними никто не следит, и поднял заднюю дверцу. Багажник был пуст, но на застеленном ковриком полу она увидела замок, который он отпер маленьким ключом. Еще раз оглянувшись, он откинул потайную дверцу. В углублении поместился целый арсенал оружия: аккуратно закрепленные в гнездах ружье, автомат, два пистолета и несколько коробок патронов. Миа еще больше насторожилась, когда Корбен вытянул из гнезда пистолет, набил патронами полный магазин и засунул его по куртку за пояс.

Он захлопнул багажник и, заметив ее напряженное лицо, сказал:

— Это просто так, на всякий случай.

— Неплохая идея, — пробормотала она, не зная, радоваться ли тому, что на этот раз он вооружен.

Они миновали двух студентов, болтавших и явно не торопившихся на занятия, и вошли в старое каменное здание. Дежурный в вестибюле отсутствовал — штат археологического факультета состоял всего из двух десятков преподавателей. Миа знала, что кабинет Эвелин располагается на верхнем этаже, и повела Корбена мимо пустующего лекционного зала и входа в музей вверх по лестнице.

Идя по коридору, они заглядывали во все комнаты, пока не добрались до кабинета Рамеза. Дверь была открыта. Когда они вошли, помощник преподавателя испуганно вздрогнул, но затем узнал Миа и смутился.

— Я дочь Эвелин, — улыбнулась ему Миа, стараясь его ободрить. — Мы с вами уже встречались, помните? В ее кабинете.

— Да, конечно.

Он перевел нервный взгляд на Корбена и хотел было что-то сказать, но тот заговорил первым.

— Я из американского посольства, — спокойно сообщил он Рамезу. — Мы разыскиваем Эвелин и надеемся на вашу помощь. Детектив из Фухуда рассказал мне о человеке, который встречался с вами вчера, о Фарухе. Нам необходимо с ним поговорить и выяснить, не сможет ли он помочь нам освободить Эвелин.

— Мы договорились, что он позвонит мне в двенадцать часов, — дрожащим голосом сказал Рамез.

Корбен кивком головы указал на мобильный телефон:

— По этому телефону?

Рамез кивнул:

— В полиции сказали, они приедут за мной и скажут, что ему говорить.

— Я предпочел бы перевезти вас в наше посольство, — возразил Корбен. — Там вы будете в большей безопасности, а как только мы встретимся с Фарухом, сможете спокойно уйти.

Глаза Рамеза округлились от страха, и он инстинктивно попятился:

— Что значит в большей безопасности?

— Это на всякий случай, — успокоил его Корбен. — Мы не знаем, какими связями в городе располагают похитители Эвелин, но, похоже, они чувствуют себя довольно уверенно. Они тоже разыскивают Фаруха, поэтому в любом другом месте я не могу гарантировать вам безопасность.

Он ждал, пока Рамез осознает сказанное.

Молодой человек помрачнел, следовательно, оценил ситуацию правильно.

— Нам пора. — Корбен забрал со стола мобильник и передал его Рамезу. Тот, с опаской посмотрев на него, засунул телефон в передний карман джинсов. — Я сообщу детективам, что вы уже с нами. — Заметив в глазах помощника преподавателя сильную тревогу, он сказал: — Все будет хорошо. Идемте.

Рамез посмотрел на Миа, ответившую ему ободряющей улыбкой. Он пожал плечами и неуверенно кивнул.

Они вышли из университета и вернулись к машине. Корбен оглядел тихий двор — университетский кампус являлся оазисом тишины даже в самые худшие времена, — затем пригласил Рамеза занять место на заднем сиденье. Через пару секунд створки огромных ворот снова разъехались в стороны, и большой серый «чероки» влился в шумный поток движения.

Корбен пропустил две машины, после чего развернулся на улице Блисс и, набрав скорость, помчался обратно, в сторону почти пустого перекрестка перед входом в университет. Он достал мобильник, собираясь позвонить в полицию, и бросил взгляд в зеркальце заднего вида на Рамеза. Тот с искаженным от страха лицом напряженно смотрел на дорогу. И вдруг в зеркальце промелькнула какая-то черная тень, послышался грозный шум двигателя, пронзительно взвизгнули шины, и через мгновение «чероки» содрогнулся от мощного удара в задний бампер.

Глава 34

Столкновение заставило джип резко дернуться, повисшие на ремнях безопасности Миа и Рамез испуганно вскрикнули, а Корбен судорожно стиснул руль и бросил взгляд в боковое зеркало. Большой черный «мерседес», в котором он сразу узнал машину, маячившую перед домом Эвелин, немного отстал от «чероки», по инерции пролетевшего вперед. Но не успел он выжать педаль, намереваясь оторваться от преследователя, как «мерседес» взревел и настиг его, на сей раз ударив сзади под углом, отчего тот отлетел в сторону и потерял управление. Проскользнув мимо припаркованных справа автомобилей, «чероки» задел один из них передним бампером и, обернувшись вокруг своей оси, влетел в узкий промежуток между двумя машинами; воздушные подушки с хлопком раскрылись и приняли на себя тела Корбена и Миа, по инерции дернувшихся вперед, а мощный джип со скрежетом протаранил бока машин и, взвизгнув шинами, остановился.

С момента первого столкновения прошло не больше пяти секунд.

У Корбена кружилась голова, в ушах звенело, и все-таки он сообразил: атаковавший их «мерседес» с визгом затормозил где-то рядом, слева от него. Он понял: если он промедлит, они погибнут. Сквозь покрывшееся трещинами ветровое стекло ничего не было видно, тогда он выглянул в боковое окошко и увидел, как дверцы «мерса» распахнулись, выпустив вооруженных людей. Один из них, бандит с изуродованным оспой лицом, которого он видел в глазок из квартиры Эвелин, громко выкрикнул какое-то приказание по-арабски. Корбен обернулся к Миа. Она, оглушенная, но невредимая, сидела, придавленная подушкой к спинке сиденья. Он достал пистолет и продырявил выстрелами обе подушки, сразу сплющившиеся, с хлопком выпустив воздух. Низко пригнувшись, он высунул руку в окно автомобиля и выпустил в бандитов несколько пуль, вынудив их рассыпаться в поисках прикрытия, и крикнул Миа: «Вылезайте отсюда скорее!», тыча пальцем в ее дверцу.

Миа отцепила ремень безопасности и стала отчаянно дергать дверцу, не поддававшуюся из-за перекосившейся от удара рамы.

— Дверцу заело! — крикнула Миа, изо всех сил толкая ее. — Я не могу открыть!

— Открывайте, или нам конец! — заорал Корбен, осыпая пулями пространство вокруг джипа, выигрывая тем самым еще несколько минут. — Рамез, выходите из машины и бегите подальше от улицы! — приказал он.

Он приподнялся, чтобы посмотреть назад, и увидел дрожащие кончики пальцев Рамеза, которыми тот цеплялся за спинку сиденья.

— Рамез! — снова крикнул он, но тот не отвечал, только что-то сердито пробормотал на арабском.

Миа еще раз ударила в дверцу плечом, и та с треском приоткрылась. Тогда Миа стала толкать и давить на нее всем телом, пока не протиснулась наружу.

— Все в порядке! — закричала она.

Корбен бешено махнул ей рукой:

— Уходите подальше и пониже пригнитесь!

Он выпустил в нападавших еще несколько пуль, затем, низко опустив голову, прополз по сиденью к дверце со стороны пассажира и вылез на тротуар.

— Рамез! — Он побарабанил по задней дверце, потом хотел заглянуть внутрь, но ему пришлось пригнуться, так как с противоположной стороны машины загремели выстрелы, но пули врезались в стену дома за его спиной.

Вожак банды крикнул по-арабски:

— Не убейте учителя, он нам нужен живым!

Через мгновение раздался пронзительный крик Рамеза:

— Я выхожу! Не стреляйте!

— Не надо! — заорал Корбен, но услышал, как задняя дверца открылась.

Он быстро обернулся к Миа и приказал ей не вставать, затем зажал пистолет обеими руками и выскочил из-за машины, держа палец на спусковом крючке, но Рамез уже шел, спотыкаясь, с поднятыми руками навстречу вышедшим из укрытия двум бандитам. Корбен поймал в прицел одного из них и произвел два выстрела подряд. Тот качнулся назад и заорал от боли, а его плечо окрасилось кровью. Корбен прицелился во второго, но на секунду задержался с выстрелом, так как на линии огня оказался Рамез, и прежде чем он успел выстрелить, вожак банды выскочил из укрытия и ответил огнем. Корбен мгновенно упал на землю, а пули со свистом ударялись в панели машины, летели мимо, скользили по крыше и попадали в стену.

Миа и Корбен присели на корточки за «чероки», прислонившись спиной к машине, Корбен смотрел то влево, то вправо, лихорадочно ища путь к спасению, а Миа следила за ним с бешено колотящимся сердцем.

Корбен услышал новые приказы вожака:

— Кончайте с ними, скорее, нам нужно ехать!

Он осторожно выглянул поверх дверцы и увидел, как к ним с обеих сторон приближаются два бандита, а вожак заталкивает Рамеза в большой седан. Корбен перевел дыхание, поднял палец, предостерегая Миа от движений, и, на слух определив, что бандиты уже близко, перекатился к заднику машины, не поднимаясь, вытянул руку с пистолетом и выстрелил из-под днища, целясь в ноги одного из бандитов, который находился уже в десяти футах от них, но промахнулся. Он крепче зажал рукоятку пистолета и сделал подряд три выстрела. Из щиколотки бандита брызнула кровь, он рухнул и завизжал от страшной боли.

Второй бандит явно растерялся. Он засуетился и стал беспорядочно палить по «чероки», вопя во все горло, пробивая пулями металл, спинки сидений, вдребезги разбивая оставшиеся стекла, пока вожак не приказал ему вернуться в машину. Обезумевший от ярости бандит стал отступать к «мерседесу», продолжая орать и стрелять.

Корбен стиснул челюсти, выжидая, когда он повернется, чтобы сесть в машину. И действительно, через пару секунд тот опустил автомат и полез в салон. Корбен мгновенно выскочил из-за «чероки» и выстрелил, но дверца уже захлопнулась. А тут еще раненный в ногу бандит повернулся к нему лицом и стал поднимать на него пистолет. Корбен быстро припал на бок и выпустил четыре пули ему в грудь и в голову, тогда как «мерс» сорвался с места и на бешеной скорости скрылся за углом.

Корбен поднялся на ноги, бешеный стук сердца, казалось, оглушал его. Он вышел на середину улицы и, осмотрев упавшего бандита, убедился, что он мертв. Корбен оглядел улицу, где после бешеной пальбы вновь воцарилась тишина, и окликнул Миа:

— У вас все в порядке?

Миа вышла из-за машины, вся покрытая пылью и с остановившимися от ужаса глазами, но невредимая.

— Да, — кивнула она, огибая искалеченную машину и подходя к Корбену.

Она была совершенно ошеломлена, тело ее словно онемело. Внезапное столкновение и оглушительная стрельба — ей казалось, что все это ее не касалось, будто это произошло с другим человеком. Она словно очутилась в центре внезапно налетевшего шквала и только чудом уцелела.

Увидев лежащего посреди улицы убитого бандита, она сначала отпрянула, но что-то заставило ее подойти ближе. Она долго и холодно смотрела на него — одна нога его была прострелена, кровь забрызгала асфальт — и на застывшее мертвое лицо, потом подняла взгляд на Корбена.

Он вопросительно смотрел на нее, как будто хотел понять, что она испытывает. Она не казалась опустошенной или испуганной, нет, ею владело другое состояние.

Миа была взбешена.

И стоя в середине пыльной улицы, глядя на лужицу крови и на пар, бьющий из-под «чероки», на настороженных жителей, появляющихся из-за углов, и в глубоком молчании столпившихся вокруг, она поняла: больше всего на свете ей хотелось одного. Ей хотелось, чтобы подонки, похитившие ее мать, убившие ливанских солдат, а теперь схватившие и Рамеза, чтобы эти одержимые психопаты, которые нагло разъезжают по городу, как будто это их поместье, с холодным безразличием сеют кругом боль и смерть, были схвачены и судимы со всем пристрастием — смысл этого выражения она только теперь оценила по-настоящему.

Глава 35

Корбен как раз тщетно закончил обыскивать тело убитого бандита в поисках мобильника или каких-нибудь следов, которые привели бы его к хакиму, когда на место происшествия примчалась полиция.

Копам предстояло увезти убитого и изуродованный «чероки», после чего Корбен мог удалиться. Времени у него было немного. До звонка Фаруха оставалось уже меньше четырех часов, а теперь, когда Рамез оказался в руках у бандитов, следовало действовать еще быстрее.

Он достал из машины кейс и в надежде, что мобильник Рамеза мог выпасть у того из кармана, обыскал заднее сиденье, на всякий случай заглянул под машину, но его нигде не было. Проверив, надежно ли заперт тайник с оружием, и коротко посвятив детективов в события, он попросил их пока воздержаться от каких-либо заявлений для прессы и, отклонив предложение подвезти их с Миа, остановил такси и направился в Аукар, в посольство.

Они помчались в сторону Восточного Бейрута, и Миа через заднее окно смотрела на остающуюся позади улицу, где совсем недавно гремели выстрелы.

Она еще не совсем пришла в себя после происшествия, в голове ее мелькали обрывки страшных сцен, дыхание было стеснено, даже руки подрагивали. Но постепенно тихая арабская мелодия, звучавшая в салоне, и деловитый голос Корбена, говорившего с кем-то по телефону, помогли ей успокоиться. Взгляд ее рассеянно скользил по тесно застроенным старыми домами улицам, и она стала размышлять, куда могли увезти Рамеза бандиты. Она представила его в каком-нибудь мрачном помещении без окон, возможно, там же, где держали Эвелин, вспомнила о скором звонке Фаруха и сразу встревожилась, осознав его значение.

Когда Корбен выключил мобильник, а водитель, очевидно поняв, что недостаточно хорошо владеет английским, чтобы завязать разговор, сосредоточился на дороге, забитой шумным потоком движения, Миа решила — сейчас она вполне может поговорить с Корбеном.

— Нужно что-нибудь придумать, чтобы предупредить Фаруха! Если он позвонит Рамезу, он попадет в западню.

— Значит, вы считаете, им известно о его предстоящем звонке?

Она об этом не думала, но сочла такое предположение обоснованным.

— В противном случае зачем он им понадобился? Слишком уж вовремя они появились. Вряд ли это простое совпадение, вам не кажется? Я хочу сказать, Рамез сообщает полиции, что связался с Фарухом, и они тут как тут, хватают и увозят его к черту на куличках! — Эта мысль еще больше ее встревожила. Она понизила голос, помня о присутствии водителя. — Вчера вечером вы сказали, что не хотите говорить о Рамезе местным копам. У похитителей есть свой человек в участке, да?

Корбен предостерегающе указал ей на водителя, но тот не проявлял интереса к их разговору.

— Я бы очень удивился, если бы у них его не было, — приглушенным голосом ответил Корбен.

— А значит, им известно о предстоящем звонке Фаруха, — возбужденно шептала Миа. — Нужно как-то предупредить его. Может, поместить в газетах сообщение? Пусть местные радиостанции сообщат о похищении Рамеза, может, даже дадут Фаруху сигнал прийти или позвонить в полицию… Хотя нет, лучше к вам, прямо в посольство.

— Если Фарух узнает о похищении Рамеза, он наверняка сбежит. Он слишком напуган, чтобы поверить кому-либо. И просто исчезнет, растворится, и тогда мы потеряем единственный след, который может привести нас к Эвелин.

— Но он попадет в ловушку!

По сосредоточенному лицу Корбена она поняла, что он уже думал о таком варианте.

— Может, нам удастся этим воспользоваться.

— Как это? — озадаченно спросила Миа.

Корбен помолчал, затем решился заговорить:

— У нас может появиться возможность забрать Фаруха и одновременно засветить бандитов. — Он снова выразительно посмотрел в спину водителя. — Но пока нам лучше помолчать.

Миа не считала опасным говорить при водителе, однако послушалась Корбена и затихла, глядя в окно и волнуясь при мысли, что Фаруха могут использовать как приманку.

Такси мчалось вдоль берега моря, мимо новой пристани, где роскошные яхты в сто футов длиной соседствовали со старыми рыбачьими лодками, и вылетело на шоссе, ведущее в восточный Бейрут. В городе продолжалась обычная жизнь, которую не могла изменить внезапная жестокая перестрелка на его улицах, которая в любой другой стране стала бы предметом всеобщего возмущения. Машинально скользя взглядом по уносившимся назад лоткам с едой и фруктами, Миа чувствовала: ее все больше беспокоит вопрос, касавшийся — если не считать главной задачи спасти ее мать — глубинной причины всего происходящего.

Она снова обернулась к Корбену:

— Все-таки что его интересует? Зачем ему нужна заплесневевшая от времени книга?

— Не знаю, — коротко ответил Корбен.

— Но вы не могли не думать об этом! У вас наверняка есть какие-то предположения о содержании книги, о том, что его может в ней интересовать?

Корбен снова повел бровью в сторону водителя:

— Я уже сказал, может, она вообще не имеет отношения к похищению Эвелин.

— Что значит не имеет отношения?

— Вы пытаетесь применить логику и свой способ мышления к тому, что интересует безумца. Но это бессмысленно. Ведь дело касается очень больных людей с крайне расстроенной психикой. Саддам, его сыновья, его двоюродные братья… все они жили в ими же придуманном фантастическом мире. Жизнь человека в их глазах ничего не стоила. Вы наверняка слышали о детях, из любопытства отрывающих крылья бабочкам или взрывающих лягушек с помощью фейерверков. Так вот, этим типам присуща такая же бездумная жестокость, только им интереснее проделывать опыты с людьми, а не с какими-то лягушками.

— Я понимаю, но никак не могу постичь, зачем ему книга.

— Здесь можно выдвигать любую версию. Помните эксперименты Менгеле? Или страстный интерес Гитлера к оккультным наукам? Может, гм… наш герой чувствует свою связь с каким-нибудь древним языческим культом. Но главное — не забывайте — мы имеем дело с психически ненормальным человеком. Тогда можно предполагать все, что угодно. Во времена апартеида в Южной Африке некий ученый работал над биологическим оружием. И знаете, какую задачу он перед собой ставил? Создать биологическое оружие, чувствительное к этнографическим признакам. Он выращивал вирусы, способные поражать только чернокожих. Если заразить таким вирусом воду, все чернокожие стали бы бесплодными. Когда речь идет об убийстве людей, все достижимо. Сами-то вы как думаете? Мечтает ли наш герой найти какой-нибудь вирус старой чумы или яд, имеющий для него некую поэтическую притягательность? Или он просто сумасшедший маньяк, и его навязчивая идея приведет его к краху? Лично я склоняюсь к последнему.

Миа задумалась. Может, действительно книга никак не связана с похищением матери. Сейчас самое главное — поскорее спасти Эвелин, а если повезет, заодно выследить и арестовать хакима. И все-таки не могла успокоиться.

— Ирак, Персия и весь этот регион издревле славятся своими обширными медицинскими трудами, но ведь с тех пор прошла тысяча лет!

К ней вернулась способность мыслить более логично и последовательно, а разговор об истории возвращал ее в более привычное русло теоретических предположений, помогая ей отвлечься от жестокой действительности. Кроме того, Миа очень хотелось надеяться, что ее познания в этой области могут оказаться полезными.

— Вы знаете, сколько лет книге? — спросила она.

— Нет.

Она погрузилась в размышления, и вдруг ее осенило.

— Послушайте, я работала здесь с историком по имени Майк Боустани. Так вот, он настоящая ходячая энциклопедия во всем, что касается этого региона. Если я покажу ему полароидные снимки, он сможет определить возраст книги.

Корбен пожал плечами:

— Не думаю, что мы готовы показывать их посторонним людям, во всяком случае, пока они играют такую важную роль в нашем расследовании.

— Я уверена, что, если мы его попросим, он будет молчать. — Но Корбена ее слова не убедили. — Мы просто обязаны воспользоваться любой возможностью! Я уверена, мама именно этого ожидает от нас!

Корбен бросил на нее испытующий взгляд.

— Пожалуйста, почему бы и нет? А вы молодец! Но для вас лучше поскорее уехать отсюда. Подумайте об этом! — Она хотела что-то возразить, но он остановил ее жестом руки. — Я понимаю, вы считаете себя обязанной присутствовать в стране, и это естественно. Я тоже нуждаюсь в вашей помощи, ведь вы можете вспомнить что-нибудь очень важное. Но, как видите, ситуация быстро выходит из-под контроля. Вы стремитесь сделать все, что в ваших силах, лишь бы спасти свою мать. Но на мой взгляд, больше вы ничем ей не поможете. Вчера бандиты готовы были убить вас. Подумайте о своей безопасности. Мы, конечно, можем приставить к вам охрану, но я ничего не могу гарантировать. Не обязательно уезжать очень далеко, но даже на Кипре вам будет спокойнее, чем здесь. Я только прошу вас подумать об этом, хорошо?

У Миа больно сжалось сердце. Она понимала: за последние два дня она уже использовала все шансы на везение. Оставаться здесь значило и дальше искушать судьбу, и как ни было неприятно его предложение, оно определенно имело смысл. Но сейчас ей не до рациональных решений. Она не могла уехать, не могла, и все! Да, здесь ей угрожает опасность, и вряд ли она чем-то поможет спасти мать. Но Миа уже чувствовала себя связанной не только с Эвелин, но и с Рамезом, и с Фарухом, с их отчаянной борьбой за жизнь. Она успела почувствовать себя связанной какими-то непонятными узами с этим городом, его жителями и — не стоило отрицать — с той полной риска и невероятного возбуждения жизнью, когда вокруг свистят пули, вынуждающие ее бежать ради спасения от смерти.

Охваченная самыми противоречивыми чувствами, не зная, какому инстинкту лучше повиноваться, Миа сказала только:

— Тогда постарайтесь найти и спасти маму. О большем я не имею права вас просить.

— Вы меня поняли, — удовлетворенно кивнул Корбен. — Не волнуйтесь, мы обязательно вернем ее домой.

Но Миа чувствовала — его слова не являлись гарантией. Сердце ее сдавила безнадежная тоска, она отвернулась и стала смотреть на пролетающий мимо город, щедро залитый солнечным светом.

Глава 36

Корбен устроил для Миа рабочее место в маленькой свободной комнатушке, примыкающей к офису для прессы, где она могла воспользоваться телефоном и Интернетом.

Он объяснил ей, что ввиду важности ожидаемого звонка Фаруха и напряженного положения поручил одному сотруднику устроить ее в каком-нибудь отеле или в помещении посольства и что в обоих случаях ее будут охранять. Кроме того, как только он найдет время заехать к себе домой, он привезет вещи Миа, а пока попросил ее обращаться к нему, если ей что-нибудь понадобится.

Он оставил ее во флигеле и направился через двор в основное здание, собираясь встретиться с послом.

По дороге он размышлял об идее Миа обсудить снимки Фаруха с ее знакомым историком. Предприятие довольно опасное, но, пожалуй, без него не обойтись, решил он. Он даже предпочел бы согласиться на ее предложение в обмен на ее обещание уехать. Хаким и его банда действовали стремительно и явно ничего не боялись. А реальная польза от Миа заключалась только в том, что она могла помочь опознать Фаруха. Но вряд ли ему удастся уговорить Миа покинуть страну, и это вызывало в нем смешанные чувства.

Хотя они познакомились не при самых благоприятных обстоятельствах, Миа ему нравилась. Общение с хорошенькой и умной американкой вносило разнообразие в те мимолетные связи с местными девушками, к которым он время от времени прибегал с тех пор, как оказался в затерянном уголке мира. Бейрут не испытывал недостатка в женщинах, скорее их было слишком много, поскольку огромное количество мужчин покинули страну в поисках более приличного заработка и меньшего риска погибнуть под бомбежкой, а Корбен был привлекательным мужчиной. В то же время постоянная угроза боевых действий, прошлым летом вылившаяся в кратковременную, но жестокую войну, видимо, невероятно обостряла первобытные сексуальные инстинкты. И он буквально отбоя не знал от женщин. Но работа агента накладывала определенные ограничения на личную жизнь. Он никогда не позволял случайным знакомым нарушать эти границы и понимал: из связи с Миа ничего не получится, даже если бы они встретились при обычных обстоятельствах. Впрочем, его это вполне устраивало.

Он не из тех, кто стремится обзавестись семейным гнездышком.

Корбен поднимался по лестнице, ведущей к кабинету посла. Он предпочел бы сейчас не тратить время на подобные встречи, но перестрелка в центре города привлекла к себе слишком большое внимание, чтобы обойти ее молчанием, так что он обязан был доложить послу об утреннем происшествии. Он с трудом подавлял досаду, а потому с особым неудовольствием узнал, что, помимо самого посла, на встрече будут присутствовать глава разведки и Кирквуд. Следующие несколько часов обещали быть крайне важными, и меньше всего ему хотелось вмешательства посторонних.

Его сразу проводили в кабинет, где он поздоровался с присутствующими и уселся на стул перед громадным рабочим столом посла.

Корбен начал доклад, осторожно подбирая слова, к чему давно привык за годы работы в разведке.

Он рассказал о похищении Рамеза, обрисовал Фаруха как контрабандного торговца древностями, который разыскивал Эвелин в надежде, что она поможет ему продать реликвии. Умолчав о книге и ее связи с хакимом, он представил все таким образом, как будто некая соперничающая группа контрабандистов, стремящаяся завладеть коллекцией, схватила Эвелин и теперь охотится за Фарухом. Он упомянул об ожидаемом в двенадцать часов звонке Фаруха, рассказал о своем плане действий с целью опередить бандитов и первым встретиться с Фарухом, чтобы узнать о похитителях Эвелин и каких-либо средствах ее освобождения.

Ситуация представлялась ему далекой от идеальной, однако он действительно не хотел ничьей помощи. Еще меньше ему нравилось присутствие Кирквуда, чья роль внушала ему опасения, оставаясь непонятной. Внезапный приезд этого человека и проявленный им живой интерес к положению Эвелин заставили Корбена насторожиться. Он нутром чувствовал — Кирквуд не вполне с ними откровенен, но сейчас у него не было времени как следует в нем разобраться.


Стоя у окна на первом этаже главного здания посольства, Кирквуд смотрел вслед Корбену, возвращавшемуся во флигель, где находилась Миа.

Кирквуд уже приехал в посольство, когда послу сообщили о перестрелке неподалеку от университета.

Еще одна отчаянная попытка, опять среди бела дня, только на этот раз в людном месте.

События стремительно вырывались из-под контроля.

Ему нужно действовать крайне осмотрительно.

Накануне, когда в кабинете посла он познакомился с Корбеном, тот провел его к себе в кабинет. Он предполагал, что Корбен не станет с ним слишком откровенничать и не проявит готовности помочь, но, зная о его профессии, иного и не ждал. Наверняка Корбен постарается ввести его в заблуждение и скрыть важную информацию. Парни из разведки не горят желанием делиться сведениями даже с другими силами охраны порядка. Однако Корбен все же согласился показать ему снимки. Наличие среди них фотографии древней рукописи подтвердило подозрения Кирквуда. Два события — неожиданный звонок от разведчика в Ираке чуть больше недели назад, рассказавшего ему о книге, и последовавший всего через пять дней звонок Эвелин на коммутатор института Холдейн — определенно связаны друг с другом.

Обдумав все известные ему события, он пришел к выводу: неизвестного, похитившего Эвелин Бишоп, интересует то же, что и его самого. Каким-то образом загадочный незнакомец обо всем разнюхал и явно готов на все, лишь бы завладеть сокровищем. Для Кирквуда это означало серьезное осложнение.

У него на руках имелись сильные карты. Но его противники включили в игру обмен, а он даже не был уверен, удастся ли ему сыграть с ними без посредников.

Он достал из кармана мобильник и, убедившись, что рядом никого нет, нажал кнопку вызова некоего абонента. Понадобилось несколько секунд, чтобы сигнал переслали два спутника, после чего в трубке раздались далекие хрипловатые гудки. На третий гудок отозвался человек с низким рокочущим басом.

— Как дела? — спросил Кирквуд.

— Отлично, просто отлично. Правда, на пересечение границы ушло больше времени, чем мы с вами думали. Слишком много народу рвется отсюда. Но сейчас все в порядке. Я уже в пути.

— Значит, все идет по плану?

— Разумеется. Я буду на месте через несколько часов. Встречаемся завтра вечером, как и договорились?

Кирквуд подумал, стоит ли менять планы, но потом решил придерживаться уже согласованного порядка, опасаясь, что перенос встречи на более раннее время может привести к осложнениям.

— Да, увидимся на месте. Если возникнут проблемы, сразу звоните.

— Никаких проблем не будет! — хвастливо заверил его человек.

Кирквуд отключил связь, размышляя, правильное ли решение он принял.

Выглянув в окно, он снова вспомнил о Миа Бишоп. Он видел ее раньше, когда она вместе с Корбеном направлялась во флигель.

Зная о том, что ей довелось пережить, он поразился ее твердой и уверенной походке. Интересно было бы узнать, что происходит у нее в душе, как она восприняла историю с похищением Эвелин. А главное — он знал: она не способна понять свою мать. Насколько они близки? Доверилась ли ей Эвелин? Рассказала ли она все, что знает?

Нужно будет обязательно с ней побеседовать.

И желательно без Корбена.

Глава 37

Корбен быстро взбежал на третий этаж флигеля и направился в офис связи. Была уже половина десятого, и до звонка Фаруха оставалось меньше трех часов.

По дороге в посольство он позвонил Ольшански и попросил его заняться прослушкой мобильника Рамеза.

Встреча у посла прошла не так уж плохо: дело Эвелин по-прежнему оставили в его руках, что ему и требовалось. Да и Кирквуд вел себя довольно скромно и не приставал с расспросами.

Ольшански сидел в своем логове за столом с тремя плоскими экранами. Из микрофонов компьютера доносились приглушенные шумы и искаженные голоса. На среднем экране были открыты несколько окошек. На одном из них все улавливаемые звуки и шумы отражались волнообразным графиком. Под ним располагалось устройство, напоминающее телевизионный синтезатор, которым Ольшански управлял посредством клавиатуры.

— Как у нас дела? — спросил Корбен.

Взгляд Ольшански не отрывался от экранов.

— Мне удалось запустить «пирата» в его телефон, но пока, кажется, он торчит у кого-то в кармане. Слышно только что-то неразборчивое.

Предшественник Ольшански без особого труда получил доступ в обе службы провайдеров сотовой связи Ливана. Вероятно, не без содействия их сотрудников, которых он регулярно прикармливал. Корбен надеялся, что это даст им возможность слышать все, что происходит в зоне слышимости микрофона мобильника Рамеза при помощи «пиратского жучка» — дистанционно управляемого устройства прослушки телефонных разговоров. Технология являлась до смешного простой.

Большинство пользователей мобильников не подозревают — даже в выключенном состоянии их мобильники обесточиваются не полностью. Чтобы убедиться в этом, достаточно установить сигнал на выключенный телефон и подождать, когда загорится индикатор. ЦРУ совместно с Агентством национальной безопасности США изобрели технологию слежения — хотя и отрицают ее наличие, — позволяющую дистанционно загружать подслушивающую программу в большинство мобильников. Установленная программа в любой момент самостоятельно включает и выключает микрофон мобильника, дистанционно и втайне от пользователя, практически превращая телефон в «жучка», не важно, выключен телефон или нет. Чтобы загрузить эту программу в мобильник, даже не обязательно иметь к нему физический доступ. Фактически изобретение сводилось к усовершенствованию старой и очень простой технологии, впервые разработанной КГБ. Суть ее заключалась в том, что путем повышения напряжения в телефонной сети микрофон телефона включался даже в том случае, если трубка висела на рычаге.

Корбен вслушивался в шум и звуки, исходящие из телефона Рамеза. Казалось, микрофон трется о какую-то ткань, как если бы телефон лежал у кого-то в кармане. За шуршанием едва различались неразличимые голоса.

— Ты можешь усилить звук?

— Я уже пробовал. Искажение по всей линии. Я не могу их выделить. — Он пожат плечами. — Хорошо еще, хоть что-то слышно.


Рамеза сотрясала неудержимая дрожь. Ссадины на кистях рук, стянутых скотчем, саднило при каждом движении. Он ничего не видел из-за холщового мешка на голове.

Эти люди натянули ему мешок на голову сразу же, как только впихнули к себе в «мерседес», потом, хотя он и не думал сопротивляться, на всякий случай несколько раз с силой двинули ему по лицу и бросили на пол у заднего сиденья. Затем быстро уселись сами и поставили ноги ему на спину.

Хотя ему было очень страшно лежать, как куль, на дне машины с грязным вонючим мешком на голове, прижатым к полу их ножищами в тяжелых башмаках, и слышать приглушенные звуки пролетающего мимо города, он предпочел бы, чтобы поездка затянулась, ибо еще больше страшился неизвестности, ожидавшей его в конце путешествия.

Наконец его вытащили и погнали по какому-то гулкому помещению, потом вниз по лестнице, а там швырнули на стул и привязали к нему. Один из бандитов не смог удержаться и нанес ему еще один удар, который оказался тем более страшным, что его железный кулак обрушился на ничего не видевшего сквозь темный мешок Рамеза совершенно неожиданно.

Рамез слышал вокруг себя звуки шагов, приглушенные разговоры, еще чьи-то голоса чуть подальше. Люди говорили с четким сирийским акцентом, что не предвещало ничего хорошего — впрочем, и другие признаки не обнадеживали. Он слизнул с разбитой губы пот, смешанный с кровью. Мешок, пропахший гнилыми фруктами и машинным маслом, оказался не совсем непроницаемым. Сквозь грубое плетение ткани проникал слабый свет, к сожалению недостаточный, чтобы что-нибудь видеть и уловить момент, когда на него обрушится очередной жестокий удар, очевидно доставляющий его тюремщикам своеобразное удовольствие.

Услышав звук приближающихся уверенных шагов, он весь напрягся. Кто-то остановился совсем рядом, как будто рассматривая его. Тень человека упала на мешок, и Рамез оказался в полной темноте.

Человек молчал несколько секунд. Рамез закрыл глаза и сжался в ожидании нового удара. Ему никак не удавалось унять дрожь, она даже усилилась, а с ней стала ощутимее и жгучая боль в кистях рук.

Но удара не последовало.

Вместо этого человек наконец заговорил:

— Примерно через пару часов вам должен позвонить торговец из Ирака, с которым вы вчера виделись. Верно?

Рамеза охватил жуткий страх. «Как они узнали? Кроме полиции, я никому не говорил о нашей встрече!»

Его словно обухом ударило, когда он все понял: «У них свой человек в полиции. Значит, меня даже искать не будут!» В любом случае это была ложная надежда. За всю историю страшных событий в городе полиция не смогла освободить ни одного похищенного. Похитители либо сами отпускали их на свободу, либо нет — что происходило гораздо чаше.

Он даже не успел осознать свое отчаянное положение до конца, как человек схватил и крепко стиснул у запястья его левую руку. Рамез замер от страха.

— Вы должны будете сказать ему слово в слово то, что я вам прикажу. — Несмотря на спокойные интонации, голос человека звучал угрожающе. — Вы должны убедить его, что все в порядке. Он должен вам поверить, то есть поверить, что все действительно в порядке. Если вы сделаете это для нас, сможете вернуться домой. У нас нет к вам никаких претензий. Но для нас крайне важно, чтобы он вам поверил. Я хочу, чтобы и вы поняли, насколько это важно. Знайте же: если вам не удастся его убедить…

И вдруг совершенно неожиданно человек с силой отогнул средний палец Рамеза назад и стал гнуть все сильнее, выворачивая палец, пока он не коснулся тыльной стороны ладони.

У Рамеза слезы брызнули из глаз, он дернулся и закричал, едва не потеряв сознание от невыносимой боли, но человек, не ослабляя железной хватки, продолжал невозмутимо пояснять:

— Всего лишь маленький пример того, что вас ожидает, после чего мы позволим вам умереть.


Ольшански чуть не подпрыгнул на стуле, когда из громкоговорителя вырвался пронзительный крик.

Он продолжался несколько секунд, затем превратился в плач и постепенно затих. Даже Корбен испуганно вздрогнул, хотя и ожидал чего-то в этом роде. Он знал, что им нужно от Рамеза, понимал, что они постараются основательно запугать его, ведь он как можно убедительнее должен провести разговор с Фарухом.

— Боже милостивый! — в ужасе пробормотал Ольшанс-ки. — Что они с ним делают?!

— Вряд ли тебе захочется это знать, — хмуро сказал Корбен и тяжело вздохнул, представив себе сцену, разыгрывавшуюся в какой-то подземной дыре.

Визг и плач стихли, вместо них снова слышалось то же шуршание и шелест материи. Потрясенный Ольшански потер лицо, покачивая головой.

Корбен дал ему успокоиться, затем спросил:

— Сможешь определить местонахождение?

Он обернулся к левому экрану, где на карте Бейрута были показаны зоны всех сотовых связей, покрывающих город.

Ольшански с трудом сосредоточился.

— Они находятся вот в этом квадрате, — сказал он, показывая на карту. Действующие в густонаселенном Бейруте провайдеры сотовой связи обслуживали каждый территорию примерно в одну квадратную милю. И найти Рамеза в указанном Ольшански квадрате со сторонами в сто метров было все равно что искать иголку в стоге сена.

Корбен озабоченно размышлял. Рамез находился в южном конце Бейрута, на территории, контролируемой боевиками Хезболла. В этот район большинство ливанцев не смели и носа показать. А для американца, да еще с подозрительной должностью экономического советника, это была совершенно чужая планета. К тому же там у него не имелось контактов.

— Что ж, по крайней мере теперь мы знаем, откуда они будут ехать, когда позвонит Фарух, — заметил Корбен и снова посмотрел на часы. Нужно срочно вернуться в город. Он встал, собираясь уйти. — Сообщишь мне, если что-нибудь услышишь?

— Не беспокойся. — Ольшански не отрывал взгляда от экрана. — Во сколько должен поступить звонок?

— В двенадцать. Я попросил Лейлу подняться к тебе, — добавил Корбен, имея в виду местную переводчицу посольства, — когда у тебя появится что-нибудь разборчивое.

— Хорошо, — глухо отозвался Ольшански.

Корбен уже направился к выходу, когда Ольшански спохватился:

— Кстати, помнишь того типа, про звонок которого ты спрашивал? Так вот, он — швейцарец.

— Что?

Видно было, что Ольшански все еще находился под впечатлением отчаянных воплей несчастного преподавателя.

— Я говорю про тот звонок на мобильник Эвелин, когда номер не определился. Ты просил меня узнать, откуда звонили.

Корбен совсем забыл о своей просьбе Ольшански проследить звонок на мобильник Эвелин, на который ответил Баумхофф.

— Вот я и говорю — звонили из Женевы, — пояснил Ольшански.

Корбен удивленно поднял брови.

— И заметь, — добавил Ольшански, — тот, кто звонил, очень не хотел, чтобы его вычислили. Звонок прошел через несколько международных серверов, каждый из которых прячется за межсетевой защитой.

— Но ведь перед твоим неподражаемым мастерством никто не устоит, верно? — Лишний раз не мешало польстить самолюбию искусного хакера.

— Только не этот бэби, — с сожалением признался Ольшански. — Я проследил его до женевского сервера, но дальше — полный облом. Речь идет об очень сложном коде, я не могу его взломать, поэтому не могу более точно определить его местонахождение.

— Значит, Женева?

— Ага.

— Что ж, дай мне знать, если тебе удастся хоть немного сузить район поиска, — ответил Корбен. — Не можем же мы весь город поставить на прослушку.

Он вышел, но в его ушах по-прежнему звенели душераздирающие крики Рамеза.

Глава 38

Когда Миа поведала куратору финикийского проекта о своих злоключениях, тот ужаснулся и стал извиняться, как будто на нее напали его родственники, потом заверил, что отлично понимает ее состояние и поддержит любое ее решение.

Выключив мобильник, она снова подняла взгляд на дисплей компьютера, вспомнив, что со времени последней встречи с Эвелин ни разу не заглядывала в электронную почту. Корбен попросил секретаря зарегистрировать ее в системе офиса прессы, но, уже потянувшись к клавиатуре, Миа решила продлить изоляцию от внешнего мира.

Обрушившиеся на нее события и наводящие ужас сведения о хакиме не давали ей покоя. Миа устремила взгляд в окно, на лесистые холмы, надеясь отвлечься созерцанием прекрасного вида. Но вместо этого вспомнила про уроборос и поймала себя на том, что машинально чертит символ в блокноте.

Наконец она отказалась от мысли избавиться от навязчивого образа, нашла в мобильнике нужный номер и послала на него вызов. На четвертый звонок отозвался Майк Боустани, историк, с которым она работала в проекте, и в его поначалу обрадованном голосе звучала искренняя тревога за Миа. Он еще не слышал о похищении Рамеза, и страшная новость буквально потрясла его. Еще больше его взволновал тот факт, что оба похищения, и Эвелин, и Рамеза, произошли на глазах Миа.

Что же это происходит, со страхом спросил он. Миа рассказала Майку о последних событиях, ничего не скрывая. Он внимательно выслушал ее, лишь изредка задавая вопросы, явно расстроенный случившимся с ней несчастьем.

— Я надеюсь, Майк, вы сумеете мне помочь, — добавила она в заключение. — У вас имеются хоть какие-нибудь сведения об уроборос?

— О так называемом «пожирающем свой хвост»? Его изображения встречаются в некоторых финикийских храмах. Вы про них?

— Нет, я говорю о более позднем изображении символа. Кажется, принадлежащему к десятому веку. — И она сообщила ему о находке символа в подземной камере и на переплете древней рукописи.

Оказалось, Боустани, достаточно осведомленный в отношении «Братьев непорочности», не усматривал здесь связи с уроборос. Миа решила умолчать о хакиме и его камере пыток, сказала только, что не совсем понимает значение символа, и поделилась с Боустани сведениями, почерпнутыми в трудах арабских и персидских ученых этого периода.

Историк оказался вполне сведущим человеком.

— И вот я никак не пойму одного, — заключила она. — Кто-то готов проливать кровь людей, стремясь завладеть книгой, но в целях, которые ставили перед собой эти ученые, не просматривается ничего злонамеренного. Так о чем же книга?

Боустани усмехнулся:

— Может быть, дело в «иксире».

— В чем?

— Речь идет о самой древней мечте человека. Понимаете, вы же смотрите на все с рациональной точки зрения.

— Мне это уже говорили.

— Вы читали о достижениях ученых-философов, которые легко объяснить и наглядно продемонстрировать. Но, как вам известно, они не ограничивались изучением какой-либо одной дисциплины. Их интересовало все, что известно человеку, они стремились овладеть таинственными силами природы и во всех областях науки стать путеводными огнями. Потому-то они изучали медицину, физику, астрономию, геологию… Их одолевала жажда знаний, помогавшая им совершать множество научных открытий. Они изучали анатомию человека, для чего производили вскрытие трупов; установили законы взаимодействия небесных тел в пределах Солнечной системы… Но рано или поздно каждый из них неизбежно приходил к увлечению алхимией.

— Алхимия?! Но ведь они были учеными, а не какими-нибудь шарлатанами!

— Алхимия и являлась настоящей наукой, — невозмутимо возразил Боустани. — Без нее мы до сих пор добывали бы огонь трением.

И он стал рассказывать о раннем периоде истории человечества, когда наука и религия находились в очень сложных отношениях, и о возникновении алхимии.

Боустани объяснил, как древние греки отделили науку — в те времена в основном сводившуюся к изучению астрономии и «хемеи», что означает «смешивание» различных материалов, — от религии, и рассказал о том, к каким поразительным результатам это привело.

— Науки обязаны своим процветанием пытливому уму ученых и мыслителей, стремившихся найти всему рациональное объяснение, — говорил ей Боустани. — Все изменилось после того, как Птолемей, один полководцев Александра Великого, захватил Египет. Александрия — город, основанный великим завоевателем и названный в его честь, — стала центром передовой науки, что подтверждает ее богатейшая легендарная библиотека. Захватчиков поразили знания египтян в области «хемеи», хотя в них отразились их религиозные представления и навязчивая идея о существовании загробной жизни. И в результате греки восприняли их науку и религию. «Хемея» стала переплетаться с мистицизмом, и тех, кто ею занимались, считали посвященными в темные тайны жизни и смерти. Астрологов и ученых, занимающихся «хемеей», стали бояться так же, как и жрецов. Ученые сочли нежданно-негаданно свалившуюся на них репутацию магов и колдунов довольно удобной и основали нечто вроде замкнутой касты, скрывая свою деятельность за завесой таинственности. А стремясь придать своим трудам еще больше мистики, они стали писать их символами, понятными лишь посвященным.

Вот так и слились воедино наука и магия.

И в результате наука — я говорю о серьезной науке — оказалась в весьма сложном положении. Подозрительное отношение окружающих вынуждало ученых работать изолированно, не делиться с другими своими достижениями, равно как и неудачами. Досаднее всего, подобная практика вызвала появление всякого рода мошенников и шарлатанов, которые еще больше компрометировали настоящую науку. Плутов больше всего соблазняла идея превращения в золото одного из основных металлов. Такими опытами занимались все кому не лень, размах их уже выходил из-под контроля, но появившиеся на арене Европы две силы положили конец развитию науки. Во-первых, император Диоклетиан, опасавшийся, что дешевое золото подорвет экономическую основу его правления, приказал сжечь все известные труды по «хемее». Второй силой явилось христианство, чьи адепты категорически отвергали науки, считая их еретическими, языческими учениями. Таким образом, христианская Римская империя отказалась от греческих учений, а Восток, напротив, подхватил и усвоил их.

В седьмом веке многочисленные арабские племена, обитавшие на полуострове Аравия, объединились под знаменем новой религии и начали наступление на Азию, Европу и Африку. Завоевав Персию, они обнаружили там разрозненные труды греческих ученых и прониклись к ним глубоким интересом. «Хемея» стала называться «ал-хемеей»: арабская приставка «ал» означает определенный артикль. Судьба вручила греко-египетскую алхимию арабским ученым, добросовестно служившим ей на протяжении пяти столетий и значительно продвинувшим ее вперед.

Золотой век окончился с вторжением варваров — монголов и турок. Затем настала эра великих Крестовых походов. Когда христианские войска Иберийского полуострова отвоевывали у мавров Испанию и Португалию, они попутно ставили перед собой задачу вернуть в Европу утраченные знания греческих и арабских ученых. Благодаря усилиям переводчиков, неустанно трудившихся в Толедо и в других средоточиях образованности, научное наследие Востока обрело новое рождение на Западе.

Ал-хемея стала называться алхимией и спустя столетия получила название химии, одной из самых важных наук.

— Ученые-философы достигли выдающихся успехов в области химии, — рассказывал Миа Боустани. — Они изобрели кислоты, сплавы металлов и синтезировали новые химические элементы. Но на протяжении веков наибольшие усилия они прилагали к тому, чтобы найти одно вещество.

— Золото, — подсказала Миа.

— Конечно, его. Заманчивая идея получить золото не покидала головы самых благоразумных и трезвых химиков. В определенный момент своей карьеры каждый из них всецело отдавался идее, больше всего интересовавшей их патронов, халифов и имамов, — идее превращения металлов в золото.

Миа задумалась. Находясь в квартире Корбена, она просмотрела краткую биографию Джабира ибн Хайяна, которого позднее европейцы называли Гебером. Считалось, что непонятные письмена, которыми были написаны его труды, и породили слово «тарабарщина». Он умел изготавливать сильнодействующие кислоты, но, кроме того, много и с успехом работал над превращением металлов. Тогда Миа не обратила на это особого внимания, поскольку считала — это, как любил говорить Корбен, не имело отношения к находкам в лаборатории хакима.

— Вряд ли здесь дело в золоте.

— Почему?

— Я вам не все сказала, — поколебавшись, призналась она. — Мы считаем, за всем этим стоит один человек. Он… Он проводил кое-какие таинственные медицинские опыты.

— Над людьми? — помолчав, спросил Боустани.

— Да.

Боустани помолчал, очевидно, обдумывая информацию.

— В таком случае, вполне возможно, он интересуется именно «иксиром».

— Опять вы про «иксир»! Да что это значит?

— Это древнейшая мечта человека. Ей посвящен «Эпос о Гильгамеше», самый древний памятник письменности. — Историк явно наслаждался, не отвечая прямо на вопрос Миа.

За время короткого знакомства она привыкла к его манере поддразнивать. И хотя в принципе не имела ничего против, сейчас она потребовала более подробных объяснений.

Боустани рассказал, что для Авиценны и других ученых философов недостающей частью головоломки по превращению металлов в золото являлся катализатор, который регулировал бы правильное соотношение основных металлов. Древняя традиция заставляла их считать, что катализатор представляет собой сухой порошок. Греки называли его «ксерион», что значит сухой. На арабском это слово звучало как «аль-иксир». Спустя столетия европейцы назвали так и не найденный «аль-иксир» эликсиром. И поскольку ученых того времени считали философами, а сухой порошок, как полагали, происходил из земли, то его стали называть «философским камнем».

— Алхимики склонны были приписывать этому загадочному веществу самые разные свойства, — продолжал Боустани. — Помимо свойства служить катализатором для создания немыслимого богатства, полагали, что он обладает способностью излечивать от всех болезней и даже подарить его обладателю бессмертие. В конце концов алхимики поставили себе задачу найти эликсир, способный превращать металлы в золото и одновременно подарить человеку бессмертие.

В представлении алхимиков эти две задачи были неразделимы. Ведь золото не подвергается коррозии, а следовательно, не стареет. Некоторые ученые нашли даже способ принимать его внутрь в виде обычного порошка, и ради мнимого свойства золота предотвращать старость поиски эликсира велись еще более неистово, чем прежде, когда оно привлекало алхимиков нетускнеющим сиянием или огромной денежной стоимостью.

Идея эликсира жизни, — продолжал Боустани, — основывалась на древней теории старения человека, причиной которого считали утрату какой-то жизненно важной субстанции его организма. Вот почему наше тело так ссыхается и сморщивается перед тем, как окончательно прекращает функционировать. Даосы называют эту субстанцию «чин» и описывают ее как важное дыхание жизни. Аристотель, Авиценна и бесчисленное количество ученых после них тоже полагали, что в процессе старения организм теряет «внутреннюю жидкость». Венский врач Евгений Стеймах утверждал: прерванный половой акт, который в наше время называется «васектомией», омолаживает его пациентов, помогая сохранить в организме жизненно важную жидкость. Другой хирург, Сергей Воронов, считал, что, поскольку репродуктивные клетки стареют не так быстро, как другие клетки организма, следовательно, в них должны содержаться некие гормоны, препятствующие старению. В попытке вернуть организму как можно больше магического эликсира, он прививал ткань яичек обезьяны к яичкам своего пациента и получал вполне предсказуемые результаты. Даже самые страстные и преданные апологеты счастливой потусторонней жизни не отказывались от поисков бессмертия. Так, в пятидесятых годах двадцатого века при стареющем папе Пие неотлучно дежурили шесть личных врачей. Швейцарский хирург Поль Ниханс вводил ему препарат с секрецией зародыша ягненка. Внушительный список клиентов швейцарца Ниханса в его больнице в Монтрё включал в себя королей и звезд Голливуда.

Так, — в заключение говорил Боустани, — за прошедшие столетия алхимики и шарлатаны изобрели множество всякого рода лекарств и эликсиров, источников вечной молодости, которые якобы могли пополнить или заменить потерянную «эссенцию» жизни. За последнее время на смену бродячим торговцам с их тележками пришли отделы супермаркетов по торговле различными пищевыми добавками и соответствующие сайты в Интернете, а вместо продавцов змеиного жира — назойливо рекламируемые псевдонаучные гормоны, минералы и другие чудодейственные средства, якобы гарантирующие восстановление энергии организма. И все это, по существу, без подтверждения медицинской практикой или с тщательно подтасованными данными исследований, вроде бы подтверждающими их свойства. Но ученые продолжают заниматься идеей бессмертия. Это последний барьер, который нам осталось преодолеть.

Миа язвительно усмехнулась:

— Следовательно, мы имеем дело с сумасшедшим?

— По-видимому, так оно и есть!

Попрощавшись с историком, Миа положила телефон на стол и с отчаянием подумала: определение «сумасшедший ученый», которое она старалась не применять к похитившему ее мать человеку, скорее всего не так уж далеко от истины.

Глава 39

Хаким довольно откинулся на спинку кресла, чувствуя невероятный прилив сил после утреннего приема тоника, который он уже на протяжении многих лет принимал раз в неделю. Он наслаждался бодрящим осенним воздухом, вдыхая его крупными жадными глотками, в то время как коктейль из гормонов и стероидов бурлил в его венах и вызывал на коже ощущение наэлектризованности. Стремительный приток крови прояснил его мозг и обострил все чувства. Ничего лучше этого возбуждающего средства он не мог и представить, тем более оно не влекло за собой потерю контроля, состояния, категорически им не переносимого.

Если б только люди знали, чего они лишены!

К тому же из Бейрута поступило обнадеживающее сообщение. Омару удалось схватить помощника преподавателя. Правда, во время захвата погиб один из его людей, а второй серьезно ранен — придется о нем позаботиться, ибо и речи быть не может, чтобы везти его в больницу, даже находящуюся в дружественном районе города, а для перехода границы он слишком слаб. Но в целом операция прошла успешно.

Просто возмутительно, но проклятый американец все еще на свободе! Этот вездесущий тип становится настоящей проблемой, с досадой подумал хаким. Он подошел слишком близко, а потому опасен. Омар доложил хакиму: американец забрал из квартиры Бишоп ее ноутбук и какую-то папку. Всего одну папку. Что это: обычная процедура для такого рода расследований или здесь кроется что-то иное? Понятно, похищена гражданка США, а американцы довольно серьезно относятся к таким преступлениям, и все-таки та смелость и упорство, которые демонстрирует американец, подразумевают личную заинтересованность в расследовании.

Неужели он знает, что на самом деле стоит на карте?

Хаким приказал Омару тщательно провести операцию по захвату иракца, чьего звонка ждали с минуты на минуту. Еще немного — и заветная рукопись окажется у него в руках!

Все шло хорошо. Даже отлично. С отчетливой ясностью, приданной ему новой дозой тоника, хаким осознал — на сей раз он действительно подошел близко к своей цели.

Закрыв глаза, он глубоко вздохнул и предался мечтам о скором успехе. Мысли его скользили свободно и плавно, и вскоре он погрузился в воспоминания.

Он вспоминал о родном доме.

О том, как он в первый раз обратил внимание на необычные приношения в часовне.

И как впервые узнал о своем уникальном наследии.


Конечно, он бывал в часовне и раньше. Он вырос там, в Неаполе, где до сих пор имя его предка произносилось лишь шепотом и с оглядкой. Но интерес к таинственному прошлому их семьи пробудило в нем посещение часовни в день его рождения, когда ему исполнилось девять лет.

В тот день его повел в часовню дед. Мальчику нравилось общество старика. В нем чувствовалось что-то крепкое и надежное. Даже в юном возрасте мальчик — тогда его звали Людовико — понимал, что его дед пользуется уважением окружающих. Ему и самому хотелось обладать такой же внутренней силой, особенно в школьном дворе, где старшие мальчишки дразнили его из-за происхождения.

В Неаполе герб ди Сангро являлся тяжкой ношей.

Дед учил его всегда держаться гордо и помнить о семейном прошлом. Как-никак они происходили из княжеского рода, а гении и фантазеры во все времена подвергались при жизни осмеянию и преследованиям. Отца Людовико совершенно не интересовало прошлое его семьи: слабовольный, он стыдился своего происхождения. Людовико сильно отличался от него, и подметивший это дед заботливо пестовал его гордость. Их предок совершил множество удивительных открытий, рассказывал он мальчику. Да, его называли как угодно — чародеем и алхимиком, служащим дьяволу. Ходили слухи, будто он проделывал жуткие эксперименты над неразумными существами. Некоторые считали, что эти опыты преследовали цель создать еще более совершенных кастратов, незаконно кастрированных певцов, пленявших своим искусством слушателей и прославивших итальянскую оперу в XVII и XVIII веках. Некоторые заходили еще дальше, уверяя, что по приказу князя были убиты целых семь кардиналов, осуждающих его занятия, из костей и кожи которых он повелел изготовить себе кресла.

По словам деда, все досужие разговоры были признаком ограниченного интеллекта и бедного воображения и основывались на злобной клевете завистников Раймондо ди Сангро. Ведь их предок, член престижной Академии делла Крусца, клуба крупнейших литераторов Италии, изобрел новый тип оружия, например заряжаемое с конца дула ружье, а еще вращающийся фейерверк. Он создал водонепроницаемую ткань и усовершенствовал технику окрашивания мрамора и стекла. Но самое главное — он создал бессмертный памятник: капеллу Сан-Северо в центре Неаполя, ставшую его личной часовней.

Хаким на всю жизнь запомнил то судьбоносное посещение часовни вместе с дедом. В наружных стенах часовни были прорезаны низкие зарешеченные окна в подвал, где когда-то находилась лаборатория князя. Внутри маленькая часовня, выстроенная в стиле барокко, поражала уникальными росписями и произведениями искусства. Мраморные статуи, самой знаменитой из которых была «Лежащий Христос в плащанице» скульптора Саммартино, очаровывали изяществом работы — тела и лица изображенных персон отчетливо проступали из-под тончайшей вуали из мрамора. До сих пор специалисты гадают, как можно было добиться такого эффекта.

Дед подвел мальчика к статуе Кьероло «Разочарование». Еще один шедевр с мраморным покровом изображал отца князя, пытающегося выпутаться из сети с помощью крылатого юноши. Дед объяснил: статуя в аллегорическом виде представляет человека, старающегося высвободиться из пут неверных представлений, а юноша с крыльями олицетворяет его интеллект.

В подвале хранилось еще много других работ из мрамора. Оттуда узкая спиральная лестница вела вниз, в лабораторию князя, где в двух стеклянных витринах находились знаменитые «анатомические машины» — тела мужчины и беременной на позднем сроке женщины, чьи вены, артерии и все внутренние органы безукоризненно сохранились благодаря использованию до сих пор неразгаданной технике бальзамирования.

Год за годом дед посвящал юного Людовико в дальнейшую историю жизни его предка. Князем владела идея совершенствования людей. Кастраты были совершенными певцами. Анатомические машины помогали ему создать совершенное человеческое тело. На надгробной плите высекли соответствующую надпись: «Замечательный человек, рожденный для любых свершений». Надгробие возвышалось над пустой могилой: тело князя похитили. Но в какой-то момент жизни его интересы круто изменились. И дождавшись, когда Людовико исполнилось восемнадцать лет, дед поведал ему, какая идея овладела воображением его знаменитого предка.

Он дал ему прочесть дневники Раймондо ди Сангро и подарил предмет, которым бесконечно дорожил: талисман в виде медальона с изображением змеи, пожирающей собственный хвост. Людовико никогда не снимал с себя цепочку с талисманом, она и сегодня была на нем.

Рассказ вдохновил Людовико выше самых великих ожиданий деда или самых страшных опасений.

Сначала все шло довольно благополучно. Людовико преуспевал в учебе и отправился продолжать обучение в университет в Падуе, по окончании которого ему с почестями присвоили ученую степень доктора наук гериатрической медицины и молекулярной биологии. Блестящий генетик с серьезной репутацией, он руководил щедро финансируемой исследовательской лабораторией по изучению стволовых клеток, гормонального развития и распада клеток. Но со временем он утратил интерес к традиционной науке и стал нарушать общепринятую этику биологических исследований. Его эксперименты становились все более рискованными и необычными.

По горькой иронии судьбы именно тогда скончался его дед. Родители стремились вырастить Людовико добрым католиком, поэтому дома и в церкви ему внушали, что смерть человека зависит от воли Бога, только он один может одарить человека бессмертием. Дед всеми силами старался ослабить их влияние, и в день его похорон верх взяло все, чему он учил своего внука. Кончина деда заставила Людовико понять — он не способен смириться со смертью, не может ей покориться. Без борьбы он не сдастся, и могила — его собственная и его любимых — может подождать.

Любовь не способна победить смерть. Зато это под силу науке. Идея борьбы со смертью вынудила его решиться на еще более смелые эксперименты, которые не могли встретить одобрения. Вскоре его опыты нарушили рамки закона. Под угрозой предать суду его уволили из университета. Теперь ни одна лаборатория на Западе не осмелилась бы принять его на работу.

Выручило хакима вовремя подвернувшееся приглашение Багдадского университета. И сейчас его долгая, кропотливая и неустанная работа должна была увенчаться — во всяком случае, он на это надеялся — раскрытием тайны, всю жизнь преследовавшей его предка.


Пребывая в необыкновенно бодром и приподнятом настроении благодаря принятому лекарству, он вновь стал обдумывать события последних дней, стараясь взглянуть на них с новой точки зрения. Хотя все его существо, казалось бы, было поглощено взволнованным ожиданием сообщения о захвате иракского торговца и заветной книги, он все же помнил о бесследно исчезнувшем возлюбленном американки. Мысль о нем мешала его безоблачному настроению, как будто где-то в глубине его не срабатывал какой-то сенсор.

И в возбужденном состоянии перед его внутренним взором вдруг ярко высветился еще один кусочек головоломки, доставив ему необыкновенную радость.

«Как же я раньше не сообразил?!»

Он мысленно подсчитал годы. Из информации Омара относительно примерного возраста дочери американки, казалось, все сходилось. И не казалось, а именно так и было!

«Ах ты, старая мошенница, — подумал он. — Все-таки ухитрилась утаить от меня важную информацию!»

Он вскочил на ноги и стремительно покинул кабинет, на ходу приказав помощникам сопровождать его в подвал.


Услышав, как в скважине заскрежетал ключ, Эвелин испуганно выпрямилась.

Она не знала, сколько часов провела в камере, не знала даже, день сейчас или ночь. Полная изолированность лишала ее способности ориентироваться во времени. Правда, она понимала, что находится здесь не так уж долго и что, хотя известные ей случаи похищения в Бейруте раскрывались достаточно быстро, лично ей на это надеяться нечего.

Дверь распахнулась, и в камере появился ее инквизитор. То, что сейчас он был без своего белого халата, показалось Эвелин слегка обнадеживающим. Он быстро оглядел маленькую камеру придирчивым взглядом управляющего гостиницы, желающего убедиться, что его гостю удобно в номере, затем уселся на край кровати.

Глаза его горели маниакальным огнем, и Эвелин встревожилась.

— Мне кажется, во время нашей последней беседы вы забыли упомянуть об одной небольшой подробности, — с некоторой игривостью сказал он.

Она понятия не имела, что он имеет в виду, но, судя по его восторженному состоянию, это определенно было не к добру.

— Этот ваш странствующий Казанова, — сказал он с презрением, — Том Вебстер. Я восхищен тем, что вы до сих пор питаете к нему такие сильные чувства, даже стремитесь защитить его. Особенно принимая во внимание положение, в каком он вас покинул.

Он нагнулся к ней, глядя на нее с наслаждением, как будто его веселили ее испуг и озадаченность, и Эвелин заметила в вороте его рубашки медальон. Достаточно было одного беглого взгляда, чтобы узнать на нем символ уроборос, и только теперь она поняла, как много он — и Том тоже — скрывал от нее о древних обитателях подземных камер в Эль-Хиллахе.

— Я имею в виду — беременной, — прошипел хаким. — Я прав, верно? Следовательно, Миа — его дочь, ведь так?

Глава 40

Мужской голос отвлек Миа от грустных размышлений.

— Вы, должно быть, Миа Бишоп?

Она обернулась и увидела незнакомого мужчину.

— Меня зовут Билл Кирквуд. Я искал Джима. — Он протянул ей руку.

Пожимая ее, Миа рассматривала его лицо. Довольно симпатичное, но в его манере держаться была какая-то осторожность, даже почти настороженность, смутившая ее.

— Я не знаю, где он, — сказала она. — Он оставил меня здесь примерно час назад.

— Ага. — Он помедлил, затем добавил: — Очень сожалею в связи с бедой, случившейся с вашей матушкой.

Не зная, как реагировать, Миа пробормотала:

— По-моему, здесь это вполне обычное дело.

— Да нет, в последнее время, напротив, довольно редкое. Во всяком случае, в Ливане. Похищение ошеломило всех нас. Тем не менее я уверен, что с ней все будет в порядке.

Миа кивнула, и в комнате повисла неловкая пауза.

— Насколько я слышал, вы пережили еще одно приключение в духе Дикого Запада, — заговорил он.

Миа пожала плечами:

— Видно, у меня особый дар попадать в неприятности.

— Что ж, может быть. Но то, что вы оказались свидетельницей похищения Эвелин и смогли сообщить обо всем полиции, может спасти ей жизнь.

Ее лицо просветлело.

— Надеюсь. Вы знакомы с моей мамой?

— Немного. Я работаю в ЮНЕСКО, и мы финансируем некоторые ее раскопки в Ливане. Она замечательный человек, и все мы испытываем к ней глубокое уважение. Все, что с ней произошло, просто ужасно. Скажите, Миа… Простите, я могу вас так называть?

— Конечно.

— Какой она вам показалась?

— Что вы имеете в виду?

— Ведь вы были последней, кто видел ее до похищения. Она нервничала из-за чего-то? Может, о чем-то тревожилась?

— Да нет, не очень. Ее немного взволновал Фарух… Вы знаете, это иракский торговец. Она никак не ожидала увидеть его в Ливане. Но в остальном… — Она замолчала, заметив, что он поглядывает на листок блокнота с ее заметками во время телефонных разговоров и эмблемой уроборос.

Кирквуд с интересом наклонил голову.

— Такой символ изображен на одной из книг, — полувопросительно-полуутвердительно сказал он. — На тех, что из Ирака.

Миа смутилась.

— Да, — коротко ответила она, удивленная его осведомленностью.

— А вы знаете, что это за символ?

— Он называется уроборос. — Не зная, что можно ему говорить, она ограничилась фразой: — Мне о нем мало известно.

Она улыбнулась одними губами, гадая, заметил ли он ее растерянность.

— Вы думаете, именно за этой книгой и охотятся похитители?

Миа пришла в полное замешательство. Видимо, он это заметил, потому что поспешил ее успокоить:

— Все в порядке, не волнуйтесь. Я вместе с Джимом стараюсь освободить Эвелин. Он рассказал мне о вашем разговоре, о вашем приключении на квартире вашей матушки. Мы здесь все на одной стороне, — с легкой улыбкой заметил он, нагибаясь и рассматривая ее записи.

Она успокоилась и кивнула.

— Этот знак связывает Эвелин, подземные камеры, книгу и хакима. Думаю, все это неспроста.

— Хакима? — озадаченно спросил Кирквуд.

Миа поняла, что проболталась, и сердце у нее ёкнуло. Пытаясь как-то выбраться из неловкого положения, она искала подходящие слова, но в голову не приходило ничего путного.

— Он… Видите ли, он в Багдаде… Может, вам лучше спросить у Джима… — растерянно лепетала она.

К счастью, в этот момент появился Корбен. Его сопровождал еще один человек, незнакомый Миа. Моложе Джима, с короткими темно-каштановыми волосами, крепкого сложения, в синем костюме, но без галстука. Корбен коротко кивнул Кирквуду, явно удивленный его присутствием. Кирквуд ответил ему таким же сдержанным кивком, и Миа поймала промелькнувшее на лице Корбена неудовольствие, когда он скользнул взглядом по ее раскрытому блокноту с рисунками уроборос.

Корбен указал на вошедшего с ним человека.

— Это Грег, — представил он его Миа. — Когда вы будете готовы, он отвезет вас в отель и останется с вами там. Мы хотим поселить вас в «Альберго», маленьком отеле в Ашрафие, христианском районе города. Там вам будет спокойно.

— О’кей, — кивнула Миа Корбену.

— Я тоже в нем остановился, — заметил Кирквуд и обернулся к Корбену: — Как прослушка? Есть новости?

— Пока нет, — коротко ответил Корбен.

— Что же вы намерены делать? — спросил Кирквуд.

— Я возвращаюсь в город. Попытаюсь быть поближе к месту встречи. — Корбен пожал плечами. — Может, успеем перехватить Фаруха. — Он обратился к Миа: — Я позвоню вам позже, чтобы узнать, как вы устроились.

— Спасибо, не беспокойтесь.

Корбен внимательно посмотрел на нее, затем кивнул Грегу, как бы говоря: «Передаю ответственность вам».

Когда Корбен собрался уходить, Кирквуд сказал:

— Желаю удачи. И держите нас в курсе.

— Сообщу, как только что-нибудь узнаю.

Почему-то Миа показалось, что Корбен вовсе не собирался это делать, более того, он держался с Кирквудом весьма сдержанно и настороженно.

А значит, ей стоило последовать его примеру.


Кирквуд налил себе кофе из кофейного аппарата в вестибюле флигеля и осторожно сделал глоток. К его удивлению, кофе оказался вполне приличным.

Размышляя о разговоре с Миа, он пришел к выводу: она, а следовательно, и Корбен знают гораздо больше того, что говорят. Докладывая послу, Корбен ничего не говорил об особом интересе похитителей к артефактам, а о книге и вовсе умолчал, не говоря уже об открытых Эвелин подземных камерах. Однако Миа знала и о том, и о другом.

И он совершенно уверен — Корбен ни слова не проронил о хакиме, хотя, видно, именно он и являлся главным действующим лицом истории с похищением Эвелин.

Еще интереснее то, что, по словам Миа, хаким находится в Багдаде. Кирквуд знал — по-арабски хаким значит доктор, и ему стало не по себе.

Общая ситуация заставила его встревожиться. Существовали какие-то проблемы, о которых он ничего не знал. И тот торговец из Ирака… Ведь нет никаких гарантий, что он не окажется у похитителей. Необходимо срочно разобраться во всем, и начинать следует с Корбена, но этот орешек будет нелегко расколоть. В ООН у Кирквуда имелись свои люди, и весьма надежные, но его связи в разведке оставались довольно слабыми. Правда, ООН — иногда намеренно, иногда случайно — принимала значительное участие в иракской войне, особенно во время всей этой шумихи в связи с оружием массового уничтожения. Нужно воспользоваться контактами в ООН и посмотреть, что даст это направление, а тем временем найти какой-нибудь доступ к секретным файлам агентства.

Хорошо бы еще подробнее ознакомиться с биографией Миа, но тогда ему придется прибегнуть к совершенно другим средствам. Впрочем, это будет нетрудно.

Он отпил еще кофе, выудил из кармана мобильник и нажал кнопку вызова абонента.

Глава 41

Корбен уточнил время: без четверти двенадцать.

До звонка Фаруха оставалось пятнадцать минут.

Он уже полчаса сидел в «ниссан-патфиндер», как обычно, пользуясь ожиданием, чтобы все тщательно продумать и прикинуть возможные варианты развития событий. Ему необходимо было иметь запасной вариант, так как в его профессии далеко не всегда все идет по плану.

Он потянулся, расправляя затекшие конечности, допил двойной кофе-эспрессо и, смяв бумажный стаканчик, швырнул его на пол к заднему сиденью. Приятно было ощутить прилив сил от кофеина. Впрочем, возбуждение могло вызвать и предвкушение схватки.

Скосив глаза на соседнее сиденье, Корбен подумал и вынул из футляра «ругер МП-9» — довольно неуклюжий на вид пистолет-пулемет, зато надежный и эффективный. Он проверил магазин, заполненный до отказа. Тридцать два патрона. Корбен нажал на верхний картридж, чувствуя, как подается пружина, слегка прокрутил его, чтобы убедиться, что он сидит надежно, и вернул магазин на место. Потом проверил — оружие установлено на режим автоматической стрельбы. Это позволит выпустить весь заряд меньше чем за три секунды. Окажись оружие в руках необузданного безумца, он попусту истратит большинство патронов, если не все. Но Корбен, достаточно опытный стрелок, мог положить в цель каждый выстрел.

В футляре находились еще три запасных обоймы, все полные. Кроме того, на поясе в кобуре у него имелся «глок 31», правда, всего с семнадцатью патронами, зато с пулями 357-го калибра, пробивающими панель автомобиля, как картонную.

Да, ему пригодится надежное оружие.

Перед тем как отправиться на операцию, Корбен все тщательно взвесил и решил действовать в одиночку, несмотря на большой риск. Ему удалось убедить в этом шефа, объяснив, что Фаруха легко спугнуть, поэтому подойти к нему нужно будет очень быстро и вместе с тем крайне осторожно. А если он увидит целую группу иностранных агентов, то просто сбежит.

Поначалу он хотел захватить с собой Миа, но быстро передумал. Понятно, что Фарух будет ожидать на месте встречи ливанских полицейских и наверняка испугается, если вместо них появится незнакомый ему американец. Если же рядом с ним он заметит Миа, которую видел во время похищения Эвелин, это его успокоит. Однако Корбен отдавал отчет в опасности предстоящей операции и предпочел избавить от нее Миа — ей и так уже здорово досталось. К тому же она будет его сковывать, когда настанет момент соображать и действовать без промедления.

Он также решил обойтись без помощи полицейских, поскольку не знал, кому из них можно доверять. Он допускал, что на место встречи примчится целая куча вооруженных бандитов, но надеялся встретить Фаруха раньше их, чем помешает превратить место убежища Фаруха в очередной стрелковый тир.

Главный вопрос — где Фарух скрывается, откуда будет звонить? Судя по сигналу телефона Рамеза, похитители находились в южном районе города Маллаба. Корбену следовало занять такую позицию, откуда он мог бы первым добраться до Фаруха. Он изучил карту города и исключил несколько районов, считая их неподходящим местом для убежища бедного нелегального иммигранта с сильным иракским акцентом. Одним из таких мест являлся восточный Бейрут. Богатый центр тоже не шел в счет. Южная часть города была настоящим феодальным владением, недоступным для чужаков.

Оставался Западный Бейрут.

Корбен решил занять пост у киноцентра «Конкорд». Центр располагался на основной магистрали, наискось пересекающей Бейрут, и рядом с другими трассами, которыми он мог воспользоваться в случае необходимости, надеясь быстро проехать через весь город. Если звонок последует из района университета, где Фаруха видели в последний раз, то Корбен окажется к нему ближе, чем бандиты, и у него появится хороший шанс опередить их. При условии, что они не выдвинули туда своего человека.

Он получил на складе оружие, выписал бронированный жилет «Кевлар», который, судя по тому, как одеревенела у него спина, определенно предназначался не для комфорта его пользователя. Кроме того, он воспользовался машиной без посольского номера, чтобы в случае каких-либо проблем полиция не смогла быстро установить ее принадлежность.

В наушнике его мобильника послышался голос Лейлы:

— У нас кое-что есть!

— Похоже, они наконец достали телефон Рамеза оттуда, где он торчал все это время, — добавил Ольшански.

На заднем фоне смутно слышались голоса, говорившие по-арабски, — голоса похитителей, проходящие через микрофоны ловушки Ольшанского.

Один голос будто приблизился, стал отчетливее. Корбен решил — это говорит вожак похитителей, тот рябой бандит, которого он видел на улице у дома Эвелин.

Лейла быстро переводила, вставляя фразы во время пауз вожака:

— Он говорит Рамезу, что уже почти время… Спрашивает, хорошо ли он понял, что должен сказать Фаруху… Рамез говорит, что все понял. Его не очень хорошо слышно, но у него испуганный голос… Он напоминает лидеру, что тот обещал отпустить его, если он все сделает как следует… Клянется, что будет молчать, что ничего никому не скажет… все в этом роде. — Последовала пауза, затем снова послышались голоса. — Этот тип успокаивает его, говорит, все будет в порядке. Но чтобы он был внимательным, не допустил никаких ошибок. Сейчас его судьба в его же руках. Все зависит от него самого.

Мужчина помолчал, затем снова что-то сказал.

Лейла перевела:

— Он велел своим людям приготовить машину.


За последние полчаса Фарух уже в четвертый раз спросил у сидящего рядом человека, который час.

Он сидел в маленьком кафе в Баста, в разрушенном бомбежкой многолюдном районе города, далеко от сверкающих мрамором небоскребов и «Макдоналдса» со стоянкой для его клиентов. Лабиринт узких улочек загромождали кое-как припаркованные автомобили, разбитые тележки с продуктами, дешевой одеждой и пиратскими ДВД. Здесь было полно торговцев антиквариатом, разложивших свои товары прямо на тротуарах, вынуждая пешеходов спускаться на проезжую часть улицы. Фарух знал здешний район по прошлому приезду, когда он продал артефакты из Месопотамии паре местных дилеров, с которыми с тех пор не виделся и не рискнул связаться.

В путанице улочек, заполненных толпами людей, легко затеряться.

Он забыл, когда в последний раз мылся, и очень стеснялся пропахшей потом одежды. После встречи с Рамезом он не стал возвращаться в парк Санай, опасаясь дважды ночевать в одном и том же месте. Вместо этого он скитался в переулках Басты, ненадолго присаживаясь в старых кафе, чтобы дать отдых ногам, заглядывая на базар древностей и время от времени подкрепляясь лепешкой и соком, которые покупал у разносчиков. Ночь он провел, свернувшись калачиком у стены склепа на ближайшем кладбище, и почти не спал, волнуясь за исход предстоящей в полдень встречи.

Сосед по столику, куривший кальян, от которого приятно пахло медом, раздраженно сообщил ему, что сейчас двенадцать.

Он поблагодарил его, встал и зашаркал мимо игроков в триктрак к стойке, слыша, как сердце колотится о ребра. Он спросил у владельца кафе, толстого круглого человечка с огромными усами, можно ли воспользоваться телефоном — он уже спрашивал разрешения, — вновь заверив его, что звонок будет местным. Хозяин смерил его настороженным взглядом, затем протянул ему трубку без проводов.

Фарух отвернулся, нашел в кармане скомканную бумажку с телефоном Рамеза, расправил ее на стойке, жадно затянулся сигаретой и набрал номер.


Считающему секунды Рамезу казалось, что время остановилось.

Он по-прежнему сидел привязанный к стулу, с вонючим мешком на голове, не пропускающим воздух, и в голове у него будто молотом бухало. Не имея возможности пошевелиться и сменить позу, он весь измучился от ожидания и молился, чтобы Фарух позвонил в обещанное время.

В дополнение ко всем его страданиям у него страшно разболелся низ живота, так как ему позарез хотелось в туалет, но сейчас он не смел и заикнуться об этом.

Он понимал, что бандитам придется снять с него мешок, если и когда… Нет, нет! Никаких «если»! Не может быть никаких «если»! Когда поступит звонок. Не думают же они, что он станет разговаривать с Фарухом через мешок. Возможно, им придется подсказать ему какие-нибудь инструкции во время разговора. Поэтому он решил, что не станет открывать глаза, лишь бы они не опасались, что он сможет их опознать, или будет смотреть в пол и постарается не встречаться с ними глазами. Он старался даже не думать о том, что с ним будет, если им покажется, что он сможет их выдать.

Внезапно раздавшийся телефонный звонок заставил его вздрогнуть всем телом. В следующее мгновение с него резко сдернули мешок.

Его глаза медленно привыкали к ослепительному неоновому свету, заливавшему помещение без окон. В человеке, чем силуэт маячил перед ним, он как будто узнал того, кто запихивал его в машину. Этот человек внимательно смотрел на экран мобильника Рамеза, продолжавшего трезвонить. Наверное, хотел убедиться, что возникший на экране номер не из телефонной памяти — Рамез не заносил туда телефон Фаруха.

Рамез встретился глазами с этим человеком и уже не мог оторвать от него взгляда, сразу забыв о своем намерении смотреть в пол. Человек — с черными, коротко остриженными волосами и с невероятно жуткими глазами — посмотрел на него с такой молчаливой яростью, что Рамез едва не задохнулся от ужаса, Он предостерегающе поднял палец, метнул на него взгляд, означающий «Внимание!», и нажал кнопку соединения, после чего поднес трубку к уху Рамеза.

— Уста Рамез?

Рамез облегченно вздохнул. Это был Фарух — во время их предыдущего разговора он тоже называл его «уста», что значит преподаватель. Преисполнившись надежды, он кивком дал знать своему тюремщику, что звонит Фарух. Тот в ответ подбадривающе кивнул, сделал знак говорить и нагнулся к телефону, слушая Фаруха.

— Да, Фарух. — Голос Рамеза прозвучал слишком взволнованно, и он сдержал волнение, пытаясь не выдать своего страха. — Хорошо, что вы позвонили. У вас все в порядке? — У него пересох рот, слова выталкивались изо рта, словно ватные шарики. Он облизнул губы.

— Вы уже с ними говорили? — с отчаянием спросил Фарух.

— Да. Я разговаривал с детективами из участка Хобейш, которые занимаются этим делом. И передал им все, о чем вы меня просили.

— И что?

Рамез искоса посмотрел на тюремщика. Тот успокаивающе кивнул.

— Они готовы выполнить вашу просьбу. Ваши проблемы их не интересуют, и они не собираются высылать вас в Ирак. Им позарез нужна ваша помощь для освобождения Эвелин.

— Правда? А вы разговаривали с ответственным работником?

— Да, да, я говорил с начальником детективов, — заверил его Рамез. — Он дал мне слово. Пообещал не предъявлять вам никаких обвинений и предоставить полную защиту до тех пор, пока все не кончится. А потом вы сможете поступить как пожелаете. Если все получится, они даже готовы помочь вам получить документы на жительство.

В ответ послышалось молчание, и Рамез с тревогой подумал, не перестарался ли он. Сердце у него замерло, и он поспешил добавить:

— Они просто в отчаянии, Фарух. Ее нужно спасать, и вы их единственная надежда. Вы им очень нужны.

— Спасибо! — ответил Фарух. — Спасибо вам, уста Рамез. Чем мне вам отплатить? Вы спасли мне жизнь!

— Пусть это вас не беспокоит, — сказал Рамез, испытывая огромное чувство вины и не меньшее облегчение.

— Что я должен сделать?

Рамез кинул взгляд на своего тюремщика. Настал самый ответственный момент.

Тот кивнул. Пора уже выманить этого щенка.

— Просто оставайтесь там, где вы находитесь, и никуда не уходите. Они ждут моего звонка, — сказал Рамез, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Они приедут и заберут вас. Они ждут, когда я позвоню и скажу, куда ехать. — Он проглотил комок в горле и спросил: — Где вы сейчас находитесь, Фарух?

Последовавшие четыре секунды молчания были самыми ужасными за всю жизнь помощника преподавателя.

Наконец Фарух заговорил.

Глава 42

Корбен уже завел двигатель, слушая испуганный голос Фаруха и перевод Лейлы.

— Он в Баете, сидит в кофейне. Нужно ехать по кольцу и свернуть с него перед эстакадой.

Корбен оглянулся назад, увидел, что между ним и приближающейся машиной разрыв около пятидесяти ярдов, выкрутил руль и нажал на газ. Взвизгнув шинами, «патфиндер» вылетел со стоянки, развернулся на сто восемьдесят градусов и помчался в противоположном направлении.

Мчась в сторону старого радиовещательного центра, Корбен мысленно представил себе карту города и выругался. Если он не ошибается, то он и банда от Басты примерно на одинаковом расстоянии.

Значит, счет шел на секунды.

— Лейла, вам удалось точно установить место, откуда поступил звонок? — спросил Корбен, понимая, как трудно будет пробираться по узким многолюдным улочкам.

— Да, он будет ждать у входа в большую мечеть. Скажите, когда съедете с кольца, а оттуда я буду вам подсказывать направление.

— А что там с Рамезом?

— Он велел Фаруху сидеть на месте и ждать, скоро за ним подъедут. — Она помолчала и добавила: — А мобильник они выключили.


Рамез с тревогой следил, как тюремщик отключил мобильник и приказал своим людям выходить. Их было двое, один старше, а другой моложе своего шефа. У обоих — одинаково холодные бесстрастные глаза, начисто лишенные человеческого выражения. Они быстро покинули комнату, оставив Рамеза наедине с его тюремщиком.

— Все прошло хорошо, правда? Я сделал все так, как вы велели, верно? — часто дыша, спросил Рамез.

— Азим, — коротко ответил человек, что означало «отлично».

У Рамеза слезы навернулись на глаза. Тюремщик кивнул, потом небрежно закрыл мобильник, прижав к своему колену. Рамез посмотрел на телефон, потом поднял на тюремщика робкий взгляд, нервно улыбаясь и весь сжавшись от невероятного нервного напряжения, пытаясь убедить себя, что вопреки всем доводам здравого смысла его развяжут и отпустят, прямо сейчас…

Жалкая, слабая надежда рухнула, когда тюремщик достал из-за пояса пистолет, приставил дуло прямо ко лбу Рамеза и спустил курок.


У сквера Санай «патфиндер» стремительно обогнал старое такси, и тут в наушниках у Корбена один за другим прогремели два выстрела, и через секундную паузу — третий.

Понятно, контрольный выстрел, чтобы уж наверняка.

Корбен скрипнул зубами: «Сволочи проклятые!»

Он понимал неизбежность такого конца. Он уже проиграл в уме всю ситуацию и не питал иллюзий относительно этих негодяев. После того как помощник преподавателя преподнес им Фаруха на серебряной тарелочке, они больше в нем не нуждались. Раз уж он попался им в руки, живым от них он уйти не мог. Единственное, что от него зависело — сколько принять мучений, прежде чем согласиться ответить на звонок Фаруха.

Корбен услышал плач Лейлы, затем голос Ольшански:

— Джим, ты слышал?

— Слышал!

Он понимал, каково услышать такое, но утешать Лейлу было некогда.

— Лейла, мне скоро понадобятся твои указания.

Через пару секунд он услышал шмыганье носом и дрожащий, полный слез голос Лейлы:

— А где вы сейчас?

— Как раз въезжаю на кольцо. — Впереди виднелась эстакада, связывающая Западный и Восточный Бейрут.

— Сразу после туннеля сворачивайте на первый съезд с эстакады, — более ясным и твердым голосом подсказала она.

Ему оставалось проехать пару минут.


Сидя рядом с водителем в бешено летящей машине, следовавшей по недавно проложенной через город трассе, Омар напряженно смотрел вперед.

Он должен схватить Фаруха во что бы то ни стало.

Последние два дня прошли хуже некуда. Он всегда гордился своим профессиональным мастерством и самообладанием, считая себя стилетом среди тупых топоров. Заказы вроде тех, которые поручались ему с самого начала этой истории, являлись для него делом привычным и не представлявшим труда. Но вот он уже потерял двоих людей, точнее, троих, если считать раненого в плечо, — хотя все они заменялись так же легко, как разбитая в столкновении автомашина, — а идиот иракец все еще находился на свободе.

И еще проклятый американец! Он расстроил его планы, а это недопустимо и непростительно. Но ничего, Омар как-нибудь достанет его. Способ он найдет, но главное — время. Он дождется подходящего момента, допустим когда в стране разразится очередной политический кризис. Тогда его разборка останется незамеченной — для посторонних, но, конечно, не для тех, чьим мнением он дорожил.

Впереди показался поворот в сторону антикварного рынка, и он приказал трем сообщникам проверить оружие.

Он не собирался возвращаться с пустыми руками.


Выскочив из туннеля, Корбен ударил по тормозам, чтобы не врезаться в стоявшие автомобили.

Четырехполосная эстакада была основной артерией, связывающей оба района города. Любое происшествие: ожесточенная ссора двух водителей, древний грузовичок с барахлящим двигателем, машина, покалеченная выстрелом снайпера — вынуждало остальных двигаться по одной полосе. Неожиданные и частые заторы являлись характерными для движения в Бейруте. Привыкшие к ним автомобилисты изобретали разные способы, лишь бы выбраться из них. Одним из способов было выскочить на сторону с встречным движением. На кольце этому мешал высокий разделительный барьер.

Корбену не было видно, из-за чего образовался затор. Он оглянулся назад. Довольно далеко по соседней полосе ехали две машины, но непосредственно за ним никого не было. Он включил задний ход и нажал газ.

Седан дернулся и снова нырнул в туннель. Туннель был довольно коротким, так что водители даже не трудились включать фары, и переход от ослепительного света к полной темноте мешал ему разглядеть, есть ли на его полосе приближающиеся машины. Через мгновение глаза его привыкли, и он сразу увидел автомобиль, летевший прямо на него.

Выругавшись, он снял ногу с педали газа и прижался как можно ближе к стене. Приблизившийся автомобиль резко затормозил, стараясь избежать столкновения, и потом, возмущенно сигналя, промчался мимо. Корбен снова нажал на газ и погнал машину назад, едва разминувшись с еще одной машиной, после чего наконец выкатил из туннеля.

Он продолжал двигаться задом наперед, пока не достиг верхней развязки, ведущей к перекрестку над туннелем, потом притормозил, переключился на передний ход и вылетел на развязку.

— Мне пришлось вернуться назад по туннелю! — крикнул он в свой микрофон. — Сейчас еду в сторону главной площади за ним.

Лейла ответила сразу:

— Хорошо. Свернете в первый поворот направо, а потом сразу налево. Потом поедете прямо и справа от себя увидите пожарное депо.

Корбен последовал ее инструкциям, но ему пришлось снизить скорость. Движение замедляли множество поставленных у тротуара машин и тележки продавцов, и езда превратилась в гонку с препятствиями. Драгоценные секунды складывались в минуты, пока он пробирался сквозь всю неразбериху, крича на пешеходов и водителей, непрерывно сигналя и жестами призывая машины посторониться, когда ехал наперерез потоку. Наконец впереди показалось пожарное депо.

— Вижу депо! — крикнул он в микрофон.

— Сверните направо и езжайте по этой улице, — ответила Лейла. — Слева от вас будет стена кладбища. Как только она закончится, сворачивайте направо и там, в конце улицы и справа от вас, ярдах в пятидесяти увидите старую мечеть. Там он и должен ждать.

Корбен торопился, расталкивая капотом передние машины, и вскоре увидел торчащий над антикварным базаром минарет мечети. Поравнявшись с ней, он сбавил скорость и медленно катил вперед, оглядывая улицу в поисках Фаруха, которого он себе представлял по снимку, найденному в папке Эвелин, и банды хакима.

Вот он!

Иракский торговец стоял на месте, как ему было велено, и нервно поглядывал по сторонам.

Глава 43

Это был точно Фарух, хотя внешне ничем не выделялся среди окружающих. Его выдавали настороженный вид и тревожные взгляды, которые он украдкой бросал по сторонам.

Корбен посмотрел в заднее зеркальце, опасаясь появления банды, и подкатил к мечети. Остановив машину, он опустил стекло.

Фарух посмотрел на него и, поймав пристальный взгляд Корбена, сразу встревожился, взглянул в другую сторону, как бы ища спасения, и попятился назад, стараясь смешаться с толпой.

Корбен вылез из машины и пошел к нему, стараясь не торопиться, чтобы не напугать его, и жестом показывая, что ему нечего бояться.

— Фарух, я друг Эвелин. Приехал за вами.

Фарух стрельнул взглядом по сторонам, продолжая пятиться, а тревога на его лице сменилась выражением полной паники.

— Выслушайте меня, Фарух. Сегодня утром Рамеза похитили те же люди, которые забрали Эвелин. Это ловушка. За вами приедут вовсе не копы, а бандиты. Они уже едут сюда.

— Нет, — пробормотал Фарух, повернулся и бросился бежать по улице.

Корбен кинулся вслед ему, расталкивая прохожих. Фарух бежал не очень быстро, и вскоре Корбен уже нагонял его. Оглянувшись назад, Фарух неожиданно метнулся на базар. Корбен за ним.

В небольшой пешеходной зоне задние стены лавок, попасть в которые можно было только с базара, образовывали узкие проходы, вроде коридоров, заставленные мебелью и прилавками со всякими вещами, порой действительно старинными, но в большинстве своем искусными подделками под старину. Корбен увидел, как Фарух исчезает в темноте слева от него. Он бросился за ним, опрокинул столик с турецкой мозаикой и стулья в стиле Луи XVI, промчался мимо ошеломленных торговцев, дружно осыпавших его проклятиями. Добежав до перекрестка, он заметил справа от себя иракца, торопливо идущего по узкому коридору, приближаясь к другому, откуда можно было попасть на боковую улочку. Собрав все силы, Корбен прибавил ходу и догнал Фаруха на углу перед проходом. Тут он прыгнул, схватил его и толкнул в сторону, прижав к стеклянной витрине с коврами.

— Что вы делаете? — заорал он, тряхнув его за воротник. — У нас нет времени для таких гонок. С минуты на минуту они будут здесь. Я пытаюсь спасти вас, понимаете?!

Фарух смотрел на него глазами, полными ужаса, и еле выговорил дрожащими губами:

— Но Рамез…

— Рамез погиб, — прошипел Корбен. — Вы что, хотите быть следующим?

Фарух опустил глаза и только покачал головой.

— Пойдемте, — приказал Корбен и указал на главный выход.

Не успели они свернуть в проход, чтобы выйти на улицу, Корбен заметил рябого киллера. Он стоял на тротуаре напротив базара, высматривая в толпе свою жертву.

Корбен оттолкнул Фаруха назад, за большой шкаф, торчавший в проходе, и вытащил пистолет. Он дал знак Фаруху затаиться и осторожно выглянул из-за шкафа. Рябой оставался на том же месте, с хмурым, возмущенным видом осматривая прохожих.

Мало того, что он мог их заметить, он еще загораживал дорогу к машине Корбена. Оглянувшись, Корбен убедился — в проходе бандитов нет — и толкнул Фаруха назад, на базар. Они миновали площадку с мебелью и свернули в боковой проход, по которому бежали раньше.

— Идемте, — поторопил его Корбен и повел его назад, к замеченному им боковому выходу на улицу.

Выглянув из-за угла, Корбен убедился, что узкая улочка свободна, и стал пробираться между тесными прилавками с товарами. Прищурив глаза от яркого света, он пробирался по разбитому тротуару, поглядывая, не отстает ли Фарух, опустив руку с пистолетом, стараясь не привлекать внимания.

Добравшись до конца переулка, он выглянул и бросил взгляд в сторону мечети. «Патфиндер» стоял на расстоянии полублока от него, в дразнящей близости. Дальше, примерно в пятнадцати ярдах от машины, по тротуару расхаживал рябой, не удаляясь от главного входа на базар. На другой стороне улицы, ближе к себе, Корбен заметил «мерседес-седан», припаркованный во втором ряду. Рябой посмотрел на водителя, в ответ отрицательно покачавшего головой. Где-то должен находиться по крайней мере еще один бандит, но Корбен его не видел.

Он немного подождал и, выбрав момент, дернул Фаруха за руку и вывел из укрытия. Он быстро шел, следя, чтобы Фарух не отставал, прячась за спинами прохожих, зорко поглядывая по сторонам и крепко сжав рукоятку пистолета.

Ему оставалось пройти до машины всего несколько шагов, когда из кофейни справа вышел молодой парень с бегающими глазками и тонко сжатыми губами. Они мгновенно узнали друг друга. Парень выхватил пистолет и метнулся назад, за пожилую женщину, только что вышедшую из двери кофейни. Рука Корбена застыла в воздухе, ловя на мушку парня, прячущегося за женщиной. Та испуганно вскрикнула и, метнувшись вбок, прижалась к стене. Корбен, который по-прежнему не мог стрелять, не снимал палец с спускового крючка, а потом вдруг вытащил Фаруха из-за своей спины и прижал дуло к его шее.

— Вы этого хотите, да? Хотите, я убью его? — заорал он бандиту.

Корбен подтолкнул Фаруха вперед, а сам встал за ним. Боковым зрением он увидел: стоявший за «патфиндером» рябой услышал крики и выхватил оружие. Преимущество Корбена могло продлиться не больше пары секунд. Он быстро подошел к своему «седану» и тут увидел, что молодой парень вышел из-за спины женщины и остановился на виду в полном замешательстве и растерянности. Корбен мгновенно перевел на него пистолет и выпустил ему в грудь две пули. От удара пуль триста пятьдесят седьмого калибра бандит взлетел в воздух и рухнул спиной на столы и стулья.

— Скорей в машину! — крикнул Корбен Фаруху, толкая его к пассажирской дверце.

Люди бросились врассыпную. Заметив бегущего к ним рябого, Корбен сделал в его сторону пару выстрелов, потом рванул на себя дверцу и вскочил внутрь.

Корбен включил мотор и, нажав на педаль газа, пригнул голову Фаруха, велел ему не подниматься и помчался в сторону «мерса». Он не мог уехать, оставив бандитов со средством передвижения. В этой путанице узких улочек он легко может застрять в пробке, и тогда им ничего не стоит схватить его. Он должен был сохранить свое преимущество.

Как только «патфиндер» поравнялся с «мерсом», он с силой нажал на тормоза, заставив огромную машину с визгом остановиться. Вытащив «глок», он повел вокруг стволом, извергая огонь. Перепуганный водитель нырнул вниз, и Корбен трижды выстрелил по передним шинам «мерса», отчего тот сразу тяжело осел. Это даст ему немного времени. Он снова нажал на газ и двинулся дальше, но пока машина набирала скорость, из переулка со стороны Фаруха выскочил четвертый бандит, поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Пули с грохотом врезались в правый бок машины, и Корбен увидел в заднее зеркальце, как к стрелку подбежал рябой и стал на него орать. Корбен догадался — он разносит сообщника зато, что он мог ранить Фаруха, который нужен хакиму только живым. Именно поэтому Корбен и заслонился несчастным иракцем.

Он посмотрел вперед, стараясь вспомнить кратчайший выезд из лабиринта, и тут услышал стон Фаруха.

Повернув голову, он увидел, как Фарух извивается от боли, а на боку у него расплывается кровавое пятно.

Глава 44

Корбен проехал примерно с милю, лавируя между машинами в потоке движения, в этот дневной час еще сравнительно свободном. Рядом, следуя его совету и зажимая рану руками, корчился и стонал Фарух, горько жалуясь на свою судьбу.

Корбен постоянно поглядывал в заднее зеркальце, но преследователей не было видно. Он понимал страдания Фаруха, однако сейчас не мог заняться его раной. Прежде необходимо было убедиться, что их не преследуют. Недалеко от широкого бетонного русла пересохшей сейчас реки Бейрут он свернул с магистрали, прогрохотал по булыжникам переулка и заглушил двигатель у каких-то заброшенных гаражей.

— Дайте-ка взглянуть, — сказал он и еще раз внимательно осмотрел рану иракца.

Рана оказалась сквозной. Пуля вошла в правый бок и вышла чуть выше бедра. Фарух лишь стонал, но не кричал от боли и даже не потерял сознания, значит, пуля не задела ни аорту, ни печень с желудком. Но Корбен знал: вполне возможны какие-то другие внутренние повреждения, и видел, что Фарух теряет кровь, хотя и не слишком быстро.

Нужно было решать, что делать.

Часто и прерывисто дыша, Фарух со страхом смотрел на Корбена:

— Ну как?

— Кажется, главные органы невредимы. Не бойтесь, все обойдется. — Корбен окинул взглядом салон, но не нашел ничего, чем Фарух мог бы прикрыть рану. — Не отнимайте рук от раны, это поможет остановить кровотечение.

Фарух прижал к боку обе руки и скривился от боли. Лицо его покрылось потом, и он едва выговорил прыгающими губами:

— Вы знаете, где здесь ближайшая больница?

Именно об этом сейчас и думал Корбен.

— Не хочу подвергать вас риску, — спокойно объяснил он. — У этих бандитов повсюду свои осведомители, так что они легко доберутся до вас и в больнице. Лучше отвезу вас в посольство, это всего двадцать минут езды.

Растерянность на лице Фаруха сменилась облегчением. В посольстве он будет в безопасности, и наверняка там самые хорошие врачи.

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, уйдя в себя.

Корбен включил мотор и двинулся дальше.

— Мне нужно кое-что у вас узнать. Кто за вами гоняется?

— Не знаю, — ответил Фарух, дернувшись от боли, когда машину подкинуло на ухабе.

— Ну, должны же вы хотя бы предполагать. Как эти люди узнали о коллекции? Как они нашли вас?

Фарух сполз пониже и слабым голосом рассказал свою печальную историю. О том, как Абу Барзан пригласил его в компаньоны для продажи коллекции, пообещав поделиться выручкой, как Хаджи Али Салум нашел какого-то покупателя, пожелавшего купить всю коллекцию, включая книгу, которую Фарух запретил ему продавать, после чего к Али пришли какие-то бандиты и пытали его электрической дрелью, пока он не скончался.

— А почему вы не хотели продавать книгу? — спросил Корбен.

Лицо Фаруха отуманилось выражением угрызений совести и сожаления.

— Я знал, что ее захочет купить ситт Эвелин и за это поможет мне устроиться жить в Ливане.

Корбен кивнул.

— Вы работали с ней в Ираке, когда она обнаружила подземные камеры, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал он.

Сначала Фаруха поразило, что Корбен знает об этом, но, вспомнив, что Корбен — друг Эвелин, он успокоился.

— Да. Она затратила много времени и трудов, чтобы установить, что означает этот символ. И когда бандиты убили Хаджи Али, мне пришлось сбежать, я догадался, что им нужно, только не понимал зачем.

Корбен быстро обдумал полученную информацию. Он и раньше догадывался, из-за чего загорелся весь сыр-бор, но лишь теперь все окончательно встало на свои места. Кроме одного.

— Ну и где же она?

— Что? — растерянно спросил Фарух.

— Я про книгу. Где она сейчас?

— Как где? В Ираке.

— Что?! — пораженный уставился на него Корбен.

— Вся коллекция по-прежнему у Абу Барзана, а где же еще? — быстро и отчаянно говорил Фарух. — Он ни за что не даст мне ни единой вещицы, пока не получит от меня денег. Он даже в Багдад их не принес, слишком опасно носить их при себе. Они у него в Мосуле.

— Но вы же сказали Рамезу, что вещи у вас!

— Ничего подобного! Я сказал только, что продаю их, — запротестовал Фарух. — Это он так решил. Но вещи-то чужие, как же они могут быть у меня!

Задумавшись, Корбен угрюмо смотрел на дорогу. Он это предполагал, но почему-то думал, что скорее всего Фарух принес коллекцию в Ливан и где-нибудь спрятал, пока разыскивал Эвелин.

— А Абу Барзан, он в Ираке?

— Наверное, — слабым голосом отвечал Фарух. — Или уже вернулся в Мосул.

Корбен лихорадочно соображал. Значит, все варианты, которые он рассматривал до встречи с Фарухом, полетели к чертям!

— У вас есть его телефон?

— Конечно.

Корбен достал свой мобильник:

— Какой номер?

Фарух испуганно уставился на него:

— Что вы хотите ему сказать?

— Я — ничего. Это вы будете с ним говорить. Скажете ему, что вы нашли покупателя. Ведь он об этом вас просил, верно? Так какой у него номер?


Пока Корбен набирал номер, на Фаруха вдруг напал страх. Он боялся американца, спасавшего его от бандитов, во всяком случае, уверявшего его в этом. А ведь недавно он приставил к его голове пистолет и блефовал его жизнью.

Голова у него закружилась, веки отяжелели, и жжение в области живота стало еще сильнее. Он проклинал свое невезение, свою судьбу и самого Аллаха и жалел, что невозможно повернуть время вспять. Лучше бы он никогда не вспоминал про Эвелин и про ее интерес к проклятой книге! Лучше бы он продал целиком всю коллекцию Али, поцеловал бы его в лоб в знак благодарности и благополучно забрал деньги. Даже Багдад был лучше, чем его теперешнее положение.

Корбен послушал мобильник и передал его Фаруху, который принял его трясущейся рукой и прижал к уху. В ней слышались длинные гудки.

Наконец ответил голос Абу Барзана, хриплый голос заядлого курильщика:

— Кто это?

— Это я, Фарух. — Голос Абу Барзана звучал более ясно, чем обычно, и в трубке приглушенно слышалось радио. Наверное, он ехал в автомобиле.

— Фарух! — как всегда весело отозвался Абу. — Где ты находишься, черт тебя подери? — Он добавил несколько непристойностей для описания своего друга. — Я пытался с тобой связаться, но твой номер не отвечал.

— Я у покупателя, — отвечал Фарух, следуя инструкциям Корбена. — Он готов купить коллекцию.

Корбен искоса посмотрел на него. Каким-то образом Фаруху удалось изобразить улыбку.

— Опоздал, братец, — со смешком сообщил ему Абу Барзан и прибавил еще одно крепкое словцо. — Я уже ее продал.

— Что значит продал?! — потрясенно переспросил Фарух.

— Вот еду в машине, везу ее покупателю.

Настроение у Фаруха поднялось.

— Значит, они еще у тебя?

— Разумеется, прямо здесь, со мной.

— Так я же говорю тебе, что у меня нашелся покупатель. — Фарух увидел, что Корбен обернулся к нему, и испугался его реакции. Он постарался взять себя в руки и обнадеживающе кивнул ему головой.

— Так продай ему что-нибудь еще! — говорил Абу Барзан. — У тебя же полный подвал всякой всячины.

— Послушай, — прошипел Фарух, стараясь не выдавать своего волнения. — За книгой, которую ты продаешь, охотятся очень опасные люди. Они уже убили Хаджи Али и еще нескольких человек, понимаешь?! Из-за нее они похитили одну женщину, моего друга, и в меня самого уже стреляли, слышишь?

— В тебя стреляли?! — Последовал очередной залп проклятий, только на сей раз не в адрес Фаруха.

— Да, да!

— Но ты в порядке?

Фарух осторожно откашлялся.

— Во всяком случае, жить буду.

— Так кого же похитили?

— Одну американку. Она археолог, работает здесь, в Бейруте.

— А ты что, тоже в Бейруте?

— Да, — теряя терпение, ответил Фарух. — Послушай, эти парни настроены очень серьезно. Они придут и к тебе.

— Сочувствую твоим переживаниям, но меня все это не касается. Завтра вечером я встречусь с покупателем, отдам ему товар, заберу денежки, и пусть это будет его проблема. Но спасибо, что предупредил. Я буду настороже.

Фарух скривился и с трудом перевел дыхание, чувствуя, как внутри у него что-то переливается. Безразличие Абу Барзана его не удивило. Абу Барзан был не просто негодяем, а настоящим подонком, готовым продать собственных детей, если бы нашел покупателя, который не испугался бы их на-следственности после того, как хоть раз увидел бы Барзана.

Фарух попросил Абу Барзана не отключаться, затем повернулся к Корбену с перекосившимся отболи и разочарования лицом:

— Он говорит, что уже продал вещи. И сейчас как раз едет, чтобы передать их покупателю.

Не отрывая взгляда от дороги, Корбен подумал и спросил:

— А книга пока у него?

Фарух спросил о книге Абу Барзана, дав ее подробное описание. Тот ответил, что книга у него, ведь он договорился с покупателем о продаже всей коллекции.

— Спросите его, сколько он получит за всю партию, — велел Корбен Фаруху.

Тот сразу понял, что ход верный, кивнул и спросил приятеля.

— А что, у твоего покупателя толстый бумажник? — рассмеялся Абу Барзан.

— Да, — из последних сил отвечал Фарух.

— Триста тысяч долларов наличными.

Он передал цифру Корбену и состроил печальную мину, означавшую «слишком много».

Подумав, Корбен сказал:

— Я дам ему четыреста.

Изумленно вытаращив глаза, Фарух передал предложение.

Абу Барзан удивился:

— Быстро реагирует. А этот парень не шутит?

— Нисколько.

— Лучше бы ему не шутить, — уже серьезно отвечал Абу Барзан. Когда дело доходило до денег, он не терял время попусту. — Скажи-ка мне, что такого в этой книге?

— Не знаю и знать не хочу! — сердито буркнул Фарух. — Я только пытаюсь спасти жизнь этой женщине.

— И сбить мне уже законченную сделку, да? — Абу Барзан с хрипом вздохнул. — Ладно, ты меня заинтересовал. Но я должен позвонить своему покупателю. Я же должен дать ему шанс перебить предложение твоего парня.

Фарух сказал об этом Корбену, и тот попросил уточнить, сколько времени это займет.

— Он уже звонил мне сегодня, — ответил Абу Барзан. — Я сейчас же ему позвоню. Какой у тебя номер?

Корбен велел передать, что они сами перезвонят ему через пять минут. Фарух передал его слова Абу Барзану и выключил мобильник, а «патфиндер» свернул с автострады, которая тянулась вдоль побережья. Вдали уже видны были холмы, огораживающие посольство.

Фарух скорчился на сиденье и с силой втянул воздух, стараясь не обращать внимания на боль в животе и утешаясь тем, что, может быть, вопреки всем ожиданиям для него все окончится лучше, чем для его друга Али.

Глава 45

Сидя на скамье во дворике флигеля, Кирквуд досадовал: драгоценное время уходит, а он вынужден ждать, пытаясь выяснить то, что представляет для него такой интерес. Он в очередной раз посмотрел на часы, и тут раздался сигнал его мобильника.

Увидев номер абонента, он озадаченно нахмурился, встал, огляделся и включил связь.

— Мне только что позвонил интересный покупатель, — раздался в трубке голос Абу Барзана. — Он предлагает мне больше, чем вы, друг мой.

— Мне казалось, мы уже с вами договорились, — раздраженно заметил Кирквуд.

— Да, конечно. Но предложение очень интересное, а я человек деловой.

Что это, действительно конкурент или просто игра, подумал Кирквуд, но время подстегивало его вступить в эту игру.

— И сколько же он предлагает?

— Четыреста тысяч.

Кирквуд с досады крякнул про себя. Откуда он свалился, этот конкурент? И ведь предлагает, куда больше, чем стоит вся коллекция! Уступать нельзя, ни в коем случае! Если он из той банды, что похитила Эвелин, то, заполучив древности, они могут ее убить. Не говоря уже о том, что он не даст завладеть коллекцией кому бы то ни было.

— Я дам вам пятьсот, но при одном условии: что это наш окончательный уговор. Вы хотите быть уверенным, что вы будете в безопасности, верно? И знаете — со мной у вас проблем не будет. Но существуют весьма опасные люди, которые…

— Об этом меня уже предупредили, — отбросив усмешку, серьезно подтвердил Абу Барзан. — И вот что я вам скажу: пусть будет шестьсот, и вся коллекция ваша, включая и книгу.

У Кирквуда перехватило дыхание. Он и не предполагал, что продавец знает о том, какую ценность представляет книга. Кирквуд опасался попасться на удочку и вместе с тем не хотел создавать впечатление, что ему ничего не стоит выложить такую сумму. Выждав паузу, он сказал:

— Что ж, ладно, пусть будет шестьсот. Но коллекция таких денег не стоит, и вы это отлично понимаете.

— О, понимаю, можете мне поверить. Значит, встречаемся завтра вечером.

— А вы можете мне что-то сказать об этом новом покупателе? — быстро спросил Кирквуд.

Абу Барзан сипло засмеялся:

— К сожалению, ничего особенного, мой друг. Просто еще один ненормальный американец вроде вас. Мечтает заиметь эту книгу. Может, мне лучше договориться с ним, как думаете?

— Я бы вам не рекомендовал, — выразительно сказал Кирквуд, еле сдерживая возмущение.

Абу Барзан снова захохотал:

— Успокойтесь, я пошутил. Судя по тому, что я слышал, похоже, эта книга несет на себе проклятие. Так что я буду рад от нее избавиться. Не забудьте захватить всю сумму.

И с этими словами он отключил связь.

Кирквуд посмотрел на мобильник, затем медленно убрал его в карман, размышляя о странном совпадении по времени звонка от нового покупателя. Он явно интересуется именно книгой. Связаться с Абу Барзаном могли только похитители Эвелин и торговец из Ирака. Но ведь его должен был перехватить Корбен. Неужели он потерпел неудачу, и торговец попал в лапы бандитам?

Он направился в основное здание и поднялся в кабинет посла. Секретарь сообщила ему, что посол присутствует на каком-то совещании и вернется примерно через час. Поблагодарив ее, Кирквуд покинул виллу и вернулся во флигель, в комнату для прессы.

Миа по-прежнему сидела перед компьютером и увлеченно читала какой-то текст, содержание которого он не смог разобрать из-за слишком мелкого шрифта.

— Корбен не звонил? — спросил он.

— Нет. — Вздрогнув, она взглянула на свои часики.

Кирквуд уже знал — сейчас половина первого. Он встретился с ее встревоженным взглядом.

Торговец из Ирака уже должен был позвонить.

Скоро они все узнают.


«Патфиндер» свернул с оживленной автострады, тянущейся вдоль берега моря, и стал подниматься к Аукару.

Вскоре широкое и гладкое шоссе сменилось узкой проселочной дорогой с бесконечными поворотами, змеей поднимавшейся вверх по горе Ливан. Мотор натужно рычал, преодолевая крутые подъемы. Вдоль дороги были беспорядочно разбросаны жалкие лачуги, но чем выше, тем реже, и в просветы между ними вдали виднелся густой лес.

Корбен позвонил Ольшански и, назвав номер мобильника Абу Барзана, попросил определить его местонахождение. По его прикидкам, торговец должен находиться на севере Ирака. Он предупредил: сейчас номер скорее всего занят — этим нужно воспользоваться и выяснить, кто и откуда звонит торговцу.

До посольства оставалось ехать минут десять, и Корбену следовало быстро определиться с дальнейшими действиями. Ему нужно было перезвонить Абу Барзану, и, хотя он догадывался, что тот ответит, он не хотел говорить с ним при посторонних, чего в посольстве не избежать.

Он увидел отходящую в сторону знакомую дорогу и свернул туда. Машина следовала по узкой дороге с разбитым асфальтовым покрытием, подпрыгивая на ухабах, мимо изредка попадающихся домишек, вскоре сменившихся сосновым лесом. Здесь дорога немного выровнялась, а потом стала спускаться вниз извилистыми поворотами. Удалившись от основной трассы примерно на милю, Корбен выехал на небольшую поляну и выключил двигатель.

Они оказались на уединенном месте под кронами огромных деревьев, сквозь которые лишь местами прорывались палящие лучи солнца. Вокруг царила неестественная тишина, подчеркиваемая непрерывным звоном тысяч цикад.

Фарух посмотрел на лес, затем растерянно спросил у Корбена:

— Почему мы здесь остановились?

— Я не хочу звонить из посольства.

— Почему?

— Предпочитаю покончить с переговорами прежде, чем мы окажемся там, — спокойно сказал Корбен. — Не волнуйтесь. Мы задержимся всего на две минуты и приедем в посольство так быстро, что вы даже не заметите.

Он взглянул на часы. Пора. Он открыл крышку мобильника, нажал кнопку предпоследнего разговора и послал вызов. Ответ последовал сразу же.

Услышав голос Абу Барзана, он передал трубку Фаруху.

Фарух выслушал его и обернулся к Корбену с раздосадованным лицом.

— Его покупатель предложил шестьсот тысяч!

Корбен нисколько не удивился. Он понимал — нечего и пытаться поднимать цену еще выше. Реликвии не стоили и половины этих денег, а значит, тот покупатель стремится завладеть той же вещью, что и он сам, и готов предложить любую сумму, лишь бы ее не упустить. И все-таки он решил поторговаться. Другое дело — наберется ли у него столько наличных. Он хотел ответить, но увидел, что Фарух внимательно слушает Абу Барзана.

— Он говорит, чтобы вы не предлагали ему больше денег, — еще более помрачнев и тяжело дыша, сообщил Фарух. — Говорит, его клиент знает, что вся коллекция при нем. Выходит, если кто-то убивает из-за них людей, то это точно не его покупатель. И цена его вполне удовлетворяет. Он благодарит нас за то, что мы помогли ему поднять цену, но сделка уже завершена.

Корбен нахмурился. Книга ускользала из рук. Нужно добиться перевеса в свою сторону, а его единственная карта была слабой: она могла выиграть, но могла и проиграть в зависимости от политических убеждений Абу Барзана, выяснять которые сейчас было некогда, и от его смелости.

И все-таки Корбен решил рискнуть.

— Он говорит по-английски?

Фарух кивнул.

— Дайте мне телефон.

Фарух попросил Абу Барзана не отключаться и передал Корбену телефон, липкий от его крови.

— Я не могу перебить своего конкурента, — сказал Корбен Абу Барзану, — но предлагаю вам рассмотреть мое предложение.

— Простите, друг мой, — прохрипел Абу Барзан. — Мой покупатель — человек серьезный, и я знаю, что завтра получу свои денежки и вернусь в Мосул богачом, а про вас мне ничего не известно. И по-моему, вам кажется, будто вы у себя в Америке. У вас ведь там считается, что деньги все могут и что можно одурачить кого угодно, верно?

— Я только прошу вас кое о чем поразмыслить, — спокойно отвечал Корбен. — Дело не в деньгах. Но я работаю на американское правительство, поэтому допускаю — ситуация, когда мы вынуждены просить вас об услуге, может кардинально измениться. Судя по тому, как обстоят дела в Ираке, мы там долго еще пробудем. И в один прекрасный день вам может очень пригодиться приятель в нашей системе. Вы понимаете меня?

Абу Барзан помолчал, а когда снова заговорил, в его тоне вместо легкой насмешки прозвучало ледяное презрение и возмущение.

— Вы считаете, что, если вы работаете на американское правительство, я захочу вам помочь? Думаете, вы сможете сделать для меня что-то в Ираке?

Реакция Абу Барзана стала ясной.

— Уверен, для вас же лучше, если мы будем у вас в долгу, — небрежно бросил Корбен, хотя уже понимал: на Абу Барзана это не подействует.

— Вы что, угрожаете мне?! — взревел Абу Барзан и обрушил на него поток ругани.

Корбен недослушал и отключил связь.

— Что он сказал? — испуганно спросил Фарух.

— Что мое предложение его не интересует.

— Значит, вам не на что будет обменять ситт Эвелин, — сокрушенно вздохнул он.

Он был прав. Зато теперь Корбен знал, у кого находится книга, и знал телефон ее владельца.

Абу Барзан сказал, что едет передать коллекцию покупателю и что завтра вечером получит за нее деньги. Значит, у Корбена чуть больше суток, чтобы выследить его. Абу Барзан находится в пути и должен связываться с покупателем, следовательно, ему будет некогда поменять сим-карту, и Ольшански сможет определить его местонахождение.

Поразмыслив, Корбен пришел к выводу, что все складывается не так уж плохо. Конечно, наличие другого покупателя осложнило положение. С другой стороны, оно вывело на сцену незнакомца, который тоже очень заинтересовал Корбена. Неожиданно возникший покупатель так долго и ловко скрывался в тени, что до сих пор Корбен и не подозревал о его существовании. Значит, даже хорошо, что он себя обнаружил.

Итак, оставалось подумать о Фарухе.

Тот скорчился рядом и непрерывно стонал, заливая кровью взятую напрокат машину.

Корбену приходилось видеть такие ранения. В телебоевиках врачи уверяли раненых, будто им повезло получить рану «всего лишь в мякоть», и через несколько дней их показывали с толстой повязкой на месте ранения. Но в действительности все выходило гораздо серьезнее. Чаще всего человека приходилось оперировать, а рана оказывалась инфицированной. И такая рана, как у Фаруха, требовала госпитализации на несколько месяцев. Но и потом он мог всю жизнь страдать от ее последствий. А все обстоятельства вместе создавали проблему.

Он не обманывал Фаруха, когда сказал, что в больнице до него может добраться хаким, имевший надежных осведомителей в ливанской полиции. Кроме того, Корбен не хотел, чтобы хаким узнал о ранении Фаруха. И хотя людям хакима не удалось первыми схватить Фаруха, когда они доберутся до него в больнице и доставят к хакиму, он выбьет из него все, что стало известно Корбену. И тогда на руках у Корбена не останется ни одной козырной карты.

В дело вмешаются детективы полиции, начальник агентства и пресса. Корбен окажется под пристальным вниманием. Посол и ливанское правительство, конечно, тоже не останутся в стороне. Если они узнают о коллекции Абу Барзана и сумеют ею завладеть, они договорятся с хакимом и обменяют на нее Эвелин. Хаким получит то, о чем мечтал, и скроется, а Корбен останется в дураках и с горами бумажной работы.

Следовательно, больница категорически исключается.

Но и в посольство Фаруха везти нельзя. Там нет условий для лечения раненых. Плохо, если Фарух умрет в больнице, но если он скончается в посольстве… Посол, принципиальный и честный человек, не станет скрывать присутствие Фаруха в посольстве ни от госдепартамента, ни от местных властей. Смерть иракца на американской территории приведет к шумихе, которая все испортит.

Корбен не получит того, за чем охотится.

Бесстрастно рассматривая ситуацию, Корбен пришел к выводу — Фарух ему больше не нужен. Парень попал в эту историю совершенно случайно, и теперь, когда через него Корбен узнал про Абу Барзана, он сделался попросту лишним.

Мало того, он стал обузой.

Как ни поверни, выходило, что если Корбен привезет его в посольство, это вызовет только бесконечные вопросы, сомнения и осложнения, которые в результате поставят под удар его цель.

По существу, сложившаяся ситуация не оставляла ему выбора.

Корбен обернулся посмотреть на Фаруха. Тот заметно ослабел, свернулся клубком, как раненый зверь, и истекал кровью. Усеянное крупными каплями пота лицо приобрело пепельно-серый цвет. Он дрожал всем телом и зажимал рану руками, покрытыми толстой коркой застывшей крови. Он посмотрел на Корбена испуганными, потускневшими глазами и пошевелил сухими потрескавшимися губами, желая что-то сказать, но Корбен жестом попросил его лежать тихо. Он наклонился к нему и сказал:

— Мне очень жаль.

В глазах Фаруха появилось легкое недоумение.

Корбен одной рукой обхватил сзади его голову, а другой зажал ему нос и рот.

Глаза иракца расширились от ужаса, руки взлетели вверх и бессильно упали. Корбен сильно ударил его в бок, прямо рядом с раной. Бедняга согнулся пополам и приглушенно застонал. Корбен плотно прижал его спиной к сиденью, не давая вздохнуть. Фарух закашлялся и стал извиваться, издавая глухие клокочущие звуки, глаза его почти выкатились из орбит, глядя на Корбена с непередаваемым ужасом. Корбен стиснул его еще сильнее, чувствуя, как иракец слабеет, как его покидают последние признаки жизни. Наконец Фарух перестал сопротивляться и затих.

Глава 46

Из окна флигеля Миа увидела «патфиндер» с Корбеном за рулем, который вел машину на крытую стоянку, удаленную от основного здания посольства — дополнительная предосторожность против смертников на автомобилях.

Сердце ее взволнованно забилось, она вскочила из-за стола и, выглянув наружу, стала всматриваться в машину, но не могла разглядеть, есть ли в машине еще кто-нибудь. Прошло несколько минут, показавшихся ей бесконечными, прежде чем Корбен появился из-за похожего на бункер гаража.

У Миа упало сердце. Он шел один.

Хуже того, похоже, его одежда была в крови. Мрачное лицо Корбена подтверждало то, о чем она уже догадалась: операция провалилась.

Миа вздрогнула, бессильно опустилась на стул и в отчаянии закрыла лицо руками.

Нет Фаруха! Без него они не смогут достать книгу. Без книги им нечего предложить бандитам в обмен на маму!


Корбен стоял под горячим душем, смывая с себя грязь и усталость. Душевая кабина при спортивном зале без окон, устроенном в глубоком подвале флигеля, давала возможность Корбену побыть наедине с самим собой и полностью расслабиться после самого тяжелого дня за все время его пребывания в беспокойном городе.

Он тщательно продумал, что скажет руководству — директору агентства и послу — прежде чем по пути в посольство позвонить им и сообщить основное. Фарух скончался по пути в больницу из-за смертельного ранения, полученного от бандитов. Корбену пришлось сделать так, чтобы они не узнали о смерти Фаруха. В противном случае они решили бы, что с его смертью рухнула и надежда узнать, где находятся реликвии, а если так, значит, мы ничего не сможем предложить им в обмен на свободу Эвелин.

Он не мог привезти мертвого Фаруха в посольство, являющееся территорией США. Не мог передать его копам. Принимая во внимание их связь с похитителями, последние сразу бы узнали о смерти иракца. Фарух должен был просто исчезнуть. Во всяком случае, на некоторое время, пока Корбен не найдет другой способ для освобождения Эвелин.

Поэтому он поехал в лес и захоронил его в самой глубине. Никаких свидетелей вокруг не было. Если его тело когда и обнаружат, Корбена и посольство сочтут непричастными к его смерти. Да, он уехал с Корбеном, но во время перестрелки был ранен и, когда машина застряла в пробке, выскочил из нее и скрылся. Можно будет почти с уверенностью утверждать — его схватили те самые люди, которые преследовали его и похитили Эвелин. Но вряд ли его обнаружат раньше, чем закончится история с похищением Эвелин, а к тому времени все забудут и думать о судьбе, постигшей нелегального иммигранта, тем более иракца.

Решение покончить с Фарухом нелегко далось Корбену, но у него действительно не оставалось иного выхода. Или пойти на это, или перечеркнуть все свои труды. А поступить так он не мог. Слишком велика была его цель.

Он отбросил тяжелые мысли и начал размышлять над более позитивными проблемами. Ольшански уже примерно установил местонахождение Абу Барзана. Оказалось, он находился вовсе не в Ираке, а где-то на востоке Турции, недалеко от границы с Сирией. Потребуется еще немного времени, чтобы более точно определить координаты его мобильника, но в успехе Ольшански не сомневался. Что касается человека, звонившего ему, это будет сложнее, сказал Ольшански и в объяснение начал сыпать какими-то специальными терминами насчет несовместимости сети, от чего у Корбена голова пошла кругом.

Местонахождение Абу Барзана не стало для Корбена полной неожиданностью. Поразмыслив, он пришел к следующему выводу: иностранный покупатель не рискнул бы ехать за коллекцией в Ирак, а Мосул, из которого выехал Абу Барзан, находится как раз недалеко от Турции. Корбен довольно хорошо знал тот район. Там, как и в Мосуле, по обе стороны границы население состояло в основном из курдов. Вероятно, передача товара состоится в Батмане, Мардине или в Диярбакыре. Все три города имели аэропорт, принимавший местные и чартерные рейсы, и каждый из них находился на расстоянии нескольких часов езды от турецко-иракской границы.

Корбен не собирался пропустить момент обмена.

Информация Фаруха о покупателе, готовом уплатить любые деньги за маленькое сокровище Абу Барзана, поставило под сомнение все планы Корбена. До этого его главной целью являлся хаким — как он предполагал, единственный человек, кто с такой беспощадной целеустремленностью жаждет обладать предметом своей мечты. Но таинственный покупатель заинтересовал Корбена не меньше хакима? Каким-то образом ему удалось дважды обскакать хакима: он раньше узнал о ценности книги и имел куда больше шансов завладеть сокровищем. Черт побери! А вдруг он вообще знает о книге гораздо больше хакима. Вопрос в том, достаточны ли его знания, чтобы Корбен мог оставить хакима в покое, или его работа еще не закончена? Сумел ли он определить формулу снадобья, или для превращения мечты в реальность ему понадобятся огромные возможности хакима?

Теперь у Корбена две цели. Одна из них — хаким. Он непременно пожелает связаться с Корбеном, считая, что у него находится Фарух и, следовательно, книга, поэтому предложит заключить сделку. Вторая — неизвестный покупатель, который должен будет поехать на место тайной встречи с продавцом где-то на востоке Турции. Корбену необходимо оказаться там, но непременно без свидетелей из посольства и только на своих условиях. На данный момент о предстоящей сделке известно лишь загадочному покупателю и самому Абу Барзану. Корбен предпочитал, чтобы пока так и оставалось, по крайней мере до тех пор, пока он не доберется до Турции. Следовательно, ему придется разговаривать с руководством крайне продуманно и осторожно, не возбуждая подозрений.

В любом случае конец игры приближался.


Слушая доклад Корбена, Кирквуд напряженно всматривался в его лицо.

Все прошло не так, как планировалось. Корбену пришлось действовать экспромтом. У него не было гарантий, что они смогут перехватить звонок Рамезу, тем более забрать Фаруха раньше бандитов. Однако Корбену удалось забрать Фаруха, и все кончилось бы хорошо, если бы не проклятая перестрелка, во время которой бандиты смертельно ранили Фаруха.

Кирквуд взглянул на присутствующих. Посол и Хэйфлик, глава агентства, внимательно слушали, как Корбен по-военному четко излагал свои соображения.

— Так что же у нас есть? — спросил посол. — Нам известно, где он спрятал вещи, за которыми охотятся похитители Бишоп?

Корбен покачал головой:

— Я не успел его расспросить. Он потерял сознание и до самого конца бредил на арабском, нес что-то совершенно непонятное.

Посол мрачно кивнул.

Кирквуд не отрывал от Корбена пристального взгляда, пытаясь понять, известно ли ему, что Фарух явился в Ливан без коллекции. Звонок Абу Барзана сильно встревожил Кирквуда, а раз бандитам не удалось захватить Фаруха, следовательно, второй покупатель не из их числа. Следовательно, это кто-то другой. И совпадение по времени звонка казалось слишком подозрительным, чтобы исключить вероятность, что это человек, связанный с Корбеном, если не он сам. А это наводило на тревожные размышления.

Во-первых, Корбен вполне мог быть в курсе предстоящей сделки в Турции. Во-вторых, принимая во внимание его тщательно скрываемые замыслы, освобождение Эвелин вовсе не представляет для него приоритета.

— Вы думаете, похитители вступят с нами в контакт? — рискнул спросить Кирквуд.

— Должны, — предположил Корбен. — Сейчас они думают, будто Фарух находится у нас, поэтому считают, что мы забрали и его коллекцию, которая, собственно, и интересует их. Я думаю, они позвонят и предложат отпустить Эвелин в обмен на древности. Во всяком случае, я на это надеюсь. Думаю, сейчас это единственный шанс освободить Эвелин.

В кабинете воцарилась гнетущая тишина.

«Плохо», — подумал Кирквуд. Ему не нравились ни тактика выжидания, ни потенциальная опасность, которой подвергалась Эвелин в случае раскрытия бандитами обмана — если они вообще позвонят. Необходимо ускорить события.

— Нужно подать им какой-нибудь сигнал, — предложил он. — Дать им понять о нашей готовности. — Он обернулся к послу: — Может быть, вы сделаете заявление для прессы? Что-нибудь вроде: «Мы ожидаем известий от похитителей, рассчитывая договориться и предложить им то, что им нужно, с целью закончить дело, к обоюдной выгоде…»

Лицо посла помрачнело.

— Вы знаете, как мы относимся к открытым переговорам с террористами. Я не могу отправиться на телевидение и предложить им совершить обмен!

— Они не террористы, — напомнил ему Кирквуд. — Они занимаются контрабандой запрещенных к продаже артефактов.

— Оставьте, Билл. Это тонкость, которой никто не заметит. Большинство телезрителей расценят мое выступление как переговоры с террористами.

Кирквуд расстроился, но затем оживился:

— А что, если к ним обратится дочь Бишоп? Понимаете, дочь умоляет похитителей освободить ее мать, а?

— Пожалуй, здесь я проблемы не вижу, — уступил посол. — Хорошо, я что-нибудь устрою. Но нам придется нелегко — не забывайте, у нас в руках нет интересующих их древностей.

— Если они позвонят и согласятся на обмен, мы непременно вырвем у них Эвелин, — заверил его директор агентства. — Не сомневайтесь — преимущество будет на нашей стороне.

Кирквуд обернулся к Корбену, и ему показалось, что по его лицу пробежало недовольное выражение. Но тот сохранял прежнюю невозмутимость и лишь коротким серьезным кивком одобрил предложение Кирквуда.

Исподволь Кирквуда постоянно преследовал один тревожный момент, и он все больше осознавал — избежать его не удастся. Он и его партнеры единодушно договорились об условиях его поручения. «Сделайте все возможное для освобождения Эвелин, не раскрывая проект. Но если придется, используйте книгу». Не имея возможности увидеть книгу, он не был уверен, что, отдав ее людям хакима, тем самым выдаст им тайну. Но, без сомнений, такой поворот событий очень осложнит работу ему и его партнерам и подвергнет опасности наследство, завещанное ему сотни лет назад. Правда, пока он мог избежать такого решения. Во всяком случае, до тех пор, пока похитители не вступили с ним в контакт. Он почувствовал в кармане легкую вибрацию и вынул мобильник. Взглянув на определитель, он понял — звонит его основной связной из ООН.

— Простите, мне нужно принять звонок, — извинился он перед присутствующими, встал и отошел подальше от стола.

Его человек перешел прямо к делу.

— Тот вопрос, которым вы просили меня заняться, — сказал его связной в ООН. — Хаким. Кажется, у меня для вас кое-что есть.


— Он ускользнул от нас, муаллим. Его перехватил американец.

Хаким зарычал от ярости и возмущения. Как мог Омар потерпеть неудачу?! Ему предоставили все — людей, связи, оружие, и все-таки он опять проиграл!

Омар что-то бормотал в свое оправдание, но разъяренный хаким велел ему заткнуться. Ему не нужны подробности. Его интересуют только результаты. И ему необходимы люди, которые смогут достать для него то, что нужно. Как только с этим делом будет закончено, он потребует убрать Омара, а ему дать более надежного профессионала, умеющего справляться с порученным заданием.

Он заставил себя успокоиться и принялся обдумывать дальнейшие шаги. Козырная карта по-прежнему у него. Он не сомневался — за эту женщину он получит то, что ему нужно. Но сделка будет опасной, и, принимая во внимание последние провалы Омара, нужно как следует подстраховаться, чтобы не оставить следов. Освобождение заложников для каждой из участвующих сторон всегда представляет весьма щекотливую и рискованную задачу.

Мысль об американце невыразимо терзала его самолюбие. Проклятому янки в очередной раз удалось унизить людей хакима, а значит, и его самого. Он нанес ему личное оскорбление, что недопустимо и непростительно. Наглость американца должна быть наказана. Необходимо восстановить порядок.

— Позвони своим людям, слышишь?! Я хочу все знать об этом американце! — с яростью прошипел он. — Повторяю, абсолютно все!

Глава 47

Заперевшись в гостиничном номере, Миа сидела на диване перед телевизором. Передавали ее обращение к похитителям Эвелин. Перед записью Корбен вручил ей текст старательно составленной мольбы и передал ее пресс-атташе посольства. И сейчас на нее с экрана смотрело ее собственное лицо, и губы ее шевелились, повторяя текст. Но мысли Миа витали где-то далеко, взгляд заволакивали слезы, и ей казалось, она смотрит фильм о сюрреальном, параллельном земному мире и находится не в гостиничном номере, а в киноцентре вроде «Матрицы». Вместе с тем умом она сознавала — это не так и все происходит на самом деле, в ужасающей своей реальностью действительности.

С тяжелым сердцем Миа заставила себя перед выпуском новостей позвонить в Нахант Аделаиде, сестре матери. Судя по обрадованному голосу тетки, та еще не читала о похищении Эвелин. Какое-то время Миа через силу беззаботно болтала с ней и только потом осторожно сообщила о случившемся. Разговор, естественно, получился тяжелым, но ее тетушка отличалась сильным духом, поэтому восприняла известие стоически, хотя и очень встревожилась. Миа предупредила ее о предстоящей телепередаче, заверила, что для спасения Эвелин принимаются все меры, и пообещала соблюдать крайнюю осторожность. Наконец она положила трубку и вновь предалась отчаянию.

Она убавила звук и в который раз стала размышлять о безрадостном отчете Корбена. Фарух погиб, реликвий нет, следовательно, им нечего предложить бандитам в обмен на освобождение Эвелин. Она хотела вернуться в квартиру Эвелин и попытаться найти там какую-нибудь другую книгу или еще что-нибудь с изображением уроборос, чтобы вовлечь бандитов в сделку, но Корбен сказал, что уже побывал там и все перерыл, но не нашел ничего, чем они могли бы заменить книгу из коллекции Фаруха.

Впрочем, что толку, даже если бы они что-то и нашли. Ведь похитившие Эвелин подонки до сих пор не вышли на контакт.

В глубине души она ждала их звонка и молилась, чтобы это случилось поскорее. Они должны позвонить! Зачем же они выкрали Эвелин, если не для обмена на что-то важное и ценное?

Ведущий программы перешел к другим сообщениям. Миа выключила телевизор и, оглядела комнату, чувствуя себя неуютно в полном одиночестве, и невольно вспомнила ночь, проведенную в квартире Корбена. Хотя она едва его знала, с ним она чувствовала себя спокойнее. Они познакомились считанные часы назад, но Миа провела рядом с ним больше времени, чем с любым другим своим знакомым. Ей очень хотелось позвонить ему и спросить, появились ли какие-нибудь новые сведения, но, подумав, она сочла эту мысль неудачной.

Взгляд ее остановился на кровати. Какой уж тут сон, безнадежно подумала она, забрала со стола гостевую карточку с ключом, мобильник и направилась к выходу.


Корбен выключил телевизор и через полутемную гостиную прошел в спальню. Тяжелый сегодня выдался день, пожалуй, самый тяжелый за все последнее время. Весь день его поддерживало возбуждение, но сейчас каждая клетка его тела молила об отдыхе, и Корбен не собирался бороться с усталостью.

Он улегся в постель и выключил свет. Жалюзи отгораживали его от внешнего мира, и он позволил себе расслабиться, но его мозг продолжал упрямо работать над предстоящей операцией.

Мысли его вернулись к звонку Эвелин Бишоп Тому Вебстеру. Корбен попросил аналитика из Лэнгли ввести это имя в систему поиска. На дисплее возникло множество сносок — оно оказалось удивительно распространенным. Тогда Корбен назвал аналитику примерный возраст Вебстера и некоторые сведения о его прошлом, но тот предупредил — потребуется время, чтобы по имеющимся данным найти нужного человека.

Значит, с этим придется подождать, а пока следует обдумать главное. Последние данные Ольшански показали: Абу Барзан остановился наночь в Диярбакыре, маленьком городке на юго-востоке Турции, примерно в пятидесяти милях от границы с Сирией. Корбен предполагал, что он направится в Мардин, расположенный ближе к иракской границе. Оба этих города имели аэропорты, но аэропорт в Диярбакыре был крупнее, как и сам город, и приезжие привлекали в нем меньше внимания. Используя трехмерную карту, Ольшански сумел определить местонахождение торговца с точностью до пятидесяти ярдов в радиусе, что было достаточно для такого небольшого городка, как Диярбакыр.

Корбену следовало обмозговать, как оказаться там, не привлекая внимание своих коллег к тому, что он может там обнаружить. У агентства были свои люди в этом регионе, но Корбен не хотел перепоручать им дело. Нужно поступить так, чтобы ни Хэйфлик, ни кто-либо другой не разузнали о его действительных целях. Пожалуй, поездку можно будет оправдать, сказав, что Ольшански выслеживает чей-то телефон. Якобы человека, которому Фарух звонил из кафе. Человека, заинтересовавшего Корбена. До Диярбакыра всего триста миль. Полет на легком самолете займет не больше пары часов. Нужно будет уладить этот вопрос с самого утра, чтобы оказаться вовремя на месте, когда там появится таинственный покупатель.

Мысль о предстоящей встрече порадовала Корбена, и он погрузился в столь необходимый ему сон.


Находившийся в гостинице двумя этажами выше Миа, Кирквуд оторвал взгляд от ноутбука и успел посмотреть по телевизору половину ее обращения. Он уже видел его по другому местному каналу. Работники пресс-центра посольства потрудились так же хорошо, как и Миа; похитители ее матери наверняка слышали обращение.

Он вернулся к дисплею ноутбука, где высветилась неприятная информация, пересланная его связником в ООН. Он уже наспех пробежал глазами материал, но хотел изучить его внимательнее.

Файл о хакиме.

В файле упоминался и Корбен, как агент, которому поручено найти хакима. Сам Корбен казался человеком надежным. На Среднем Востоке он выполнял обычные задания агентства, ничего особенно грязного или порочного. Но информация о хакиме буквально потрясла Кирквуда.

Его иракский контактер упомянул: за последние годы кто-то несколько раз запрашивал про уроборос, но он не смог установить, кто стоял за расспросами. При Саддаме люди боялись говорить. А в данном случае еще больше.

Содрогаясь от отвращения, он еще раз просмотрел досье. Обнаруженные в Ираке факты потрясали душу. Вскрытие нескольких трупов, обнаруженных после обыска подземелья хакима, с ужасающей точностью показывало, над чем работал хаким. Теперь в целях хакима можно было не сомневаться.

Многие его эксперименты проводились над лабораторными животными, в основном на мышах, и достигали различной степени успеха в омоложении животных или в продлении их жизни. Но весь ужас заключался в том, что хаким не ограничивался мышами. Те же самые эксперименты он проделывал над людьми.

Подобный опыт, как известно, в начале девяностых годов провели итальянские и американские нейроученые. Он заключался в пересадке ткани, взятой из шишковидной железы молодой мыши, старой, и наоборот. В результате старые мыши молодели, а молодые старели. Первые выглядели крепче и здоровее, с удивительной энергией бегали по клетке, вращали колесо и жили дольше мышей своего возраста. Последние утрачивали подвижность и становились такими слабыми и вялыми, что не могли выполнять даже самые простые трюки, с которыми легко справлялись до пересадки ткани; и умирали они раньше своих сверстниц. Вскрытие животных с пересаженной молодой тканью показало поразительные признаки омоложения их внутренних органов. Поскольку шишковидная железа отвечает за выработку гормона мелатонина, омоложение связали с повышением уровня мелатонина у животного с пересаженной тканью, ускорившей производство этого гормона.

Однако в целом результаты экспериментов не обнадеживали. После тщательного изучения ученые выяснили: мыши, подвергшиеся эксперименту, имели генетический дефект, практически не позволявший им производить мелатонин. Следовательно, совершенно нелепо связывать их улучшенное физиологическое состояние с мелатонином. Но отрицая роль мелатонина в улучшении их состояния и продлении жизни, нельзя было игнорировать сам факт результата опыта — мыши действительно выглядели помолодевшими и позднее умирали. Следовательно, здесь крылась какая-то другая причина, а не мелатонин.

Вскрытие показало — некоторые эксперименты хакима преследовали цель установить, давала ли такие же результаты пересадка ткани шишковидной железы людям. Произведение подобных опытов на людях имело свои трудности. Шишковидная железа человека, размером с горошину, находится в коре мозга. Она работает активно до наступления половой зрелости, по мере взросления известкуясь и, как полагают, полностью прекращая функционировать. Выходит, ее можно брать только у детей или подростков, а эндоскопическая микрохирургия, позволяющая добраться до желез, очень сложная, деликатная и подвергает доноров огромному риску.

Но для хакима, не испытывающего недостатка в поставках «детского материала», это не стало препятствием.

Вторая существенная проблема заключалась в следующем: в основном эксперименты по продлению жизни проводились на животных и насекомыхс непродолжительным сроком жизни, что давало возможность наблюдать и документировать изменения в пределах разумного времени. Идеальными подопытными являлись веснянки и майские мухи, живущие всего один день. Широко использовались черви нематоды, продолжительность жизни которых составляет примерно две недели, и лабораторные мыши, хотя их двухлетний жизненный цикл делает их далекими от идеала. Но за человеком приходится наблюдать гораздо дольше, чтобы стали заметны какие-то значительные признаки изменений. А это означало — люди, прооперированные хакимом, должны были содержаться в заключении долгие месяцы и даже годы, прежде чем проявятся результаты эксперимента.

Также установили: хаким экспериментировал не только с шишковидной железой. Он занимался опытами с гипофизом и тимусом, с яичками мужчин и женскими яичниками. В некоторых случаях он ограничивался изучением воздействия на организм человека различных гормонов и энзимов и добился значительных успехов в продолжительности действия таких продуктов, как теломераза и лишь недавно открытый протеин ПАРП-1. В его распоряжении находилось самое современное оборудование и инструменты, и сам он, бесспорно, был искусным хирургом и талантливым микробиологом.

Но все прооперированные им люди неизбежно умирали мучительной смертью. Мужчины, женщины и дети, привозимые в его операционную, использовались им лишь для извлечения нужных ему органов, после чего просто выбрасывались. Другие, которым эти органы пересаживались, обречены были жить, пока он наблюдал за результатами зверских экспериментов, и когда, не выдержав страданий, они умирали, он без малейшей брезгливости вскрывал их тела, стремясь выяснить причину ошибки, после чего их истерзанные останки бесцеремонно сбрасывали в общую могилу.

Кирквуда тошнило, грудь сжимало от ярости и возмущения. Он знал: некоторые ученые перебираются в страны, где они могут спокойно проводить чудовищные исследования, не опасаясь преследования со стороны обществ по этике. Но то, чем занимался хаким, превосходило самые страшные картины, которые только мог вообразить человек.

Это было дьявольским грехом.

Больше всего Кирквуда поразило то, что, судя по досье, Корбен получил задание найти хакима.

Не уничтожить, а всего лишь найти!

Его блестящими способностями хотели воспользоваться!

Такое происходило не в первый раз. Власть имущие готовы простить любые преступления, даже самые страшные, лишь бы завладеть ценным изобретением или подчинить своим целям важные научные исследования. Одним из первых по такому пути пошло правительство США. Оно привлекало к себе на службу ученых-нацистов по ракетостроению. Приглашало русских специалистов по ядерному, химическому и биологическому оружию. Видимо, так же оно собиралось поступить и с хакимом.

Корбен получил задание найти и доставить хакима в надежное место, где с ним станут беседовать высокопоставленные особы. Похищение Эвелин дало агенту предлог вступить с ним в связь. Отсюда следовало — для них она всего лишь разменная монета, средство для достижения цели.

И этот неожиданный звонок Абу Барзана. Конкурент, будто с неба свалившийся… Как раз в тот момент, когда смертельно ранили Фаруха… И когда он находился рядом с Корбеном. Еще до того, как умер.

«Насколько далеко они готовы зайти?»

Придется внести в план кое-какие изменения, решил Кирквуд.

Любопытно, кто еще в этом замешан? Хэйфлик, глава агентства? Вполне возможно. Посол? Скорее нет. Кирквуд не чувствовал, чтобы от него исходило напряжение, хотя что такое работа дипломата? Бесконечная искусная ложь и различные увертки да уловки.

Нужно непременно позвонить друзьям и рассказать о том, что он узнал. Кирквуд заранее знал — они одобрят его решение. Он должен помешать Корбену выполнить задание, даже если это погубит их проект. От этого зависит жизнь Эвелин и множества невинных людей, которые могут оказаться на операционном столе дьявола-хирурга.

Весь день его воображение преследовали образы жертв хакима, и он знал — отныне он долго не сможет спать спокойно.


Глухие звуки ударов внезапно разбудили Корбена.

Он вскочил, мельком отметив, что электронные часы показывают 2.54, спросонья пытаясь осмыслить едва слышный шум: звуки приближающихся быстрых шагов в его квартире.

Он все понял и сунул руку в ящик столика, но не успел схватить пистолет, как дверь в его спальню распахнулась, и внутрь ворвались трое мужчин с неразличимыми в темноте лицами. Один из них метнулся к нему и с размаху задвинул ящик, больно прищемив Корбену кисть руки. Корбен взвился от боли и, обернувшись, увидел, как поднятая вверх рука человека, описав в воздухе дугу, стремительно опускается на него.

Он успел заметить в руке пистолет, а через долю секунды сильный удар по черепу лишил его сознания.

Глава 48

Царившие в кафе на крыше отеля «Альберго» тишина и спокойствие составляли приятный контраст по сравнению с постоянным шумом и толкотней в баре «Коммодора».

Миа пришла сюда впервые. В вознесенном на огромную высоту оазисе с кустами жасмина и карликовыми фиговыми деревьями небольшими группками прогуливались люди, любуясь сверху на крыши города и сверкающее за ними море. Она нашла уютный уголок и заказала себе мартини с виски марки «Е. Б. Уайт», коктейль под названием «Эликсир покоя», как раз то, что ей и требовалось.

Девушка настолько погрузилась в свои мысли, что даже не заметила, как бар опустел. За прошедшие двое суток произошло много событий, и ей было о чем подумать.

Она оглядывалась в поисках официанта, чтобы заказать новую порцию мартини, когда к ней присоединился Кирквуд. Они вместе выпили и несколько стесненно поговорили об удобствах и прелестях отеля и о контрастах Бейрута. Миа видела — мысленно ее собеседник находится где-то в другом месте. В глазах Кирквуда читалось серьезное беспокойство, его явно что-то угнетало.

Он первым перевел разговор на мрачные темы их теперешнего существования.

— Я видел вчерашний выпуск новостей. Вы говорили очень хорошо. Думаю, это подействует. Хаким наверняка слышал ваше обращение, и бандиты позвонят.

— И что тогда? Нам нечего им предложить, а пытаться их провести… — Она безнадежно вздохнула.

— Ребята из посольства знают свое дело, — успокоил ее Кирквуд. — Они все тщательно подготовят. Ведь сумел же Корбен первым добраться до Фаруха, верно?

Миа видела, что он тоже не в восторге от перспективы такой сомнительной сделки, и все же испытала к нему благодарность за попытку утешить ее.

— Да, но чем это закончилось!

Кирквуд принужденно улыбнулся:

— Я попросил моих знакомых в Ираке найти что-нибудь подходящее. Уверен, они это смогут.

— Но что? Что они могут найти такого, чтобы изменить ситуацию к лучшему?

Ему нечего было ответить. Подошел официант и быстро наполнил им блюдечки морковными палочками и фисташками. И вдруг Кирквуд удивил ее новым поворотом разговора.

— А я и не знал, что у Эвелин есть дочь!

— Понимаете, я жила не здесь, а у моей тетушки, в Бостоне, точнее, недалеко от Бостона.

— А ваш отец?

— Он умер еще до моего рождения.

— Простите, не знал. Очень сожалею.

Она пожала плечами.

— Они с мамой вместе работали в Ираке, в той самой подземной камере. А через месяц он погиб во время крушения самолета. — Она подняла взгляд на Кирквуда и тусклым, безжизненным голосом сказала: — А этот «пожирающий свой хвост»… Он является эмблемой удачи, счастья, да?

Кирквуд хмуро кивнул.

— Мне непонятно, чем занимается этот тип? — возмущенно заговорила Миа. — Он что, пытается воскресить вирус какой-нибудь библейской чумы или действительно надеется обнаружить магическое средство, позволяющее ему жить вечно? Как вы могли даже начать переговоры с таким отъявленным негодяем?!

Кирквуд удивленно поднял брови:

— Вы полагаете, хаким ищет какой-то источник вечной молодости? Откуда эта идея? Я видел его досье. В нем не говорится ни о чем подобном.

Миа махнула рукой и с насмешкой пересказала свой разговор с Боустани относительно эликсира.

Взвешивая ее слова, Кирквуд медленно отпил коктейль. Затем поставил бокал и посмотрел на девушку.

— Что ж, вы же генетик по специальности. Вот и скажите: это действительно совершенно безумная идея?

— Бога ради! — насмешливо фыркнула Миа.

Но он сохранял серьезность.

— Так вы на самом деле хотите знать, может ли человек жить вечно?!

— Я только хочу сказать — всего несколько лет назад мы считали невозможной пересадку лица, а теперь это делается. Если подумать о том, какого прогресса достигла медицина за последние годы, то это просто потрясает. И каждый день происходят какие-нибудь новые, уникальные открытия. Мы вычислили геном человека. Клонировали овцу. Научились создавать ткани сердца из стволовых клеток. Так что кто знает, может, и это когда-нибудь станет возможным.

— Конечно, нет! — решительно ответила Миа.

— Однажды я видел документальный фильм. Про русского ученого, работавшего еще в пятидесятых годах — кажется, его фамилия Демихов. Он занимался пересадкой головы. Стремясь доказать, что это возможно, он пересадил взрослому мастифу голову и верхнюю часть туловища щенка, таким образом получив собаку с двумя головами. Поразительное создание весело бегало по комнатам и прожило целых шесть дней. — Он пожал плечами. — И это только один опыт, о котором нам известно.

Миа подалась вперед с убежденным огнем в глазах.

— При трансплантации органов необходимо заново соединить все нервы и кровяные сосуды. Я согласна, может быть, когда-нибудь научатся проделывать такую операцию и со спинным мозгом. Но здесь совсем иная проблема. Чтобы предотвратить старение, необходимо остановить повреждения, ежеминутно происходящие с нашими клетками, с нашей ДНК, с нашими тканями и органами. Речь идет об ошибках в реакции ДНК, о молекулах нашего тела, которые подвергаются атакам свободных радикалов и неправильно развиваются и со временем просто деградируют. То есть о проблеме изнашивания.

— Но именно об этом я и говорю! Речь идет не о годах, а веках! — упрямо возразил он. — Вы говорите, наши клетки подвергаются вредному воздействию и вследствие этого погибают, но это вовсе не значит, что они запрограммированы на определенный срок жизни, а затем должны погибнуть. Например, вы купили пару новых кроссовок. Вы носите их, прыгаете в них, бегаете, подошвы снашиваются, верх протирается, и в результате кроссовки разваливаются. Но если их не носить, а хранить в коробке, то они и через несколько лет будут в отличном состоянии. Проблема износа и разрушения. Ведь поэтому мы и умираем, разве не так? Но не существует часов, которые говорят, что срок жизни нашего тела подходит к концу, понимаете, нет! Мы вовсе не запрограммированы на смерть.

Миа смущенно поерзала:

— Всего лишь один взгляд на проблему.

— Но сегодня ученые смотрят на нее именно так!

Миа это знала. Одно время она немного интересовалась вопросом продления жизни, но обнаружила — о нем избегают говорить, будто о родственнике с дурной репутацией, и занялась другим направлением. Биогеронтология — наука о старении — переживала тяжелые времена, начиная еще с юрского периода.

В официальных кругах считали — данное направление науки недалеко ушло от шарлатанства алхимиков и знахарства продавцов змеиного жира. Серьезные ученые, придерживающиеся традиционной точки зрения о неизбежности старения, настороженно относились к опытам, обреченным на неудачу, и даже боялись подвергнуться насмешкам, если бы сами решились исследовать эту проблему. Правительственные организации не субсидировали такие изыскания. Они отвергали их как фантастические мечты и не желали оказывать финансовую поддержку проектам, которые их электорат не считал достижимыми из-за того, что им втолковывали средства массовой информации. Даже если отдельные энтузиасты представляли убедительные аргументы и доказательства, толстосумы отказывались поддерживать их вследствие глубоко укоренившихся представлений о том, что человеку предназначено стареть и умирать. Так устроен мир. Таким создал его Всевышний. И пытаться нарушить божественный закон бессмысленно и аморально. Смерть — благословение, понимаем мы это или нет. Конечно, доброта становится бессмертной, но только на небесах. И не вздумайте оспорить неизменный постулат с советом президента по биоэтике. Вам ответят — предотвращение старения является еще большим злом, чем «Аль-Каида» угрожающим достойному существованию человека в будущем.

Все, вопрос закрыт.

И все-таки в продлении жизни человека ученые достигли поразительных результатов. Жизненный цикл — среднее количество лет, которые может прожить человек — на протяжении большей части истории человечества составлял от двадцати до тридцати лет. Основной причиной этого являлась детская смертность. Из троих-четверых младенцев удавалось уберечься от смерти во время чумы, других эпидемий или войн всего одному, зато впоследствии он доживал до восьмидесяти лет. Прогресс в области гигиены и медицины — чистая вода, антибиотики и вакцины, — позволив людям доживать до взрослого состояния, серьезно увеличил продолжительность жизни за последние сто лет, что считается первой революцией в проблеме продления жизни. В XIX веке средняя продолжительность жизни достигла сорока лет, к 1900 году — пятидесяти, а сейчас в развитых странах составляет уже восемьдесят лет. В то время как на ранней стадии эволюции шанс человека дожить до ста лет составлял один к двадцати миллионам, сейчас он составляет один к пятидесяти. Фактически с 1840 года средняя продолжительность жизни ежегодно увеличивалась на четверть года, то есть на три месяца. Демографы утверждают: верхний предел ожидаемой продолжительности нашей жизни будет постоянно отодвигаться.

Крайне важно, что увеличение срока жизни было достигнуто благодаря изобретению различных вакцин и антибиотиков, не имеющих отношения к самой идее продления жизни, а направленных на борьбу с болезнями. То есть ученые ставили перед собой в высшей степени гуманные и моральные цели. Этот нюанс необходимо подчеркнуть. И лишь недавно в отношении медицинского сообщества к проблеме старения произошел значительный сдвиг. Старение стало рассматриваться не как неизбежный и предопределенный процесс, а как менее роковое явление, то есть болезнь.

Простейшим примером служит тот факт, что до недавнего времени диагноз болезнь Альцгеймера применялся лишь к людям, страдавшим этой формой слабоумия, которая поражала их в определенном возрасте — приблизительно в шестьдесят лет. Люди более старшего возраста, но не страдающие этой болезнью, назывались просто дряхлыми, и считалось, что здесь уже ничего не поделаешь. Таков процесс старения. Это воззрение изменилось в 1970-х годах, когда слабоумного девяностолетнего старика лечили теми же средствами, как и сорокалетнего больного с диагнозом болезнь Альцгеймера — обоих рассматривали как пациентов, страдающих болезнью, которую упорно пытаются понять и лечить ученые медики.

Таким образом, старость все чаще рассматривается как болезнь. Очень сложная, многоликая, трудно поддающаяся лечению, но все-таки болезнь.

А болезнь можно лечить.

Основным толчком, позволившим найти новый подход к проблеме старения, послужил простой ответ на фундаментальный вопрос «Почему мы стареем?» Для краткости ответ можно выразить в нескольких словах: «Потому что в природе ничто не вечно». Или, более точно, почти ничто.

На протяжении тысяч лет — практически на протяжении всей истории человека — в дикой природе, лишенные достижений цивилизованного мира, люди и животные едва достигали старческого возраста. Они погибали от хищников, болезней, голода или стихий.

Они попросту не имели возможности дожить до старческого возраста.

И главной целью природы всегда было обеспечение репродукции, чтобы не прекращалось существование отдельных видов и особей. То, что требовалось от нашего организма, для чего мы были предназначены с точки зрения эволюции, — это достигнуть репродуктивного возраста, родить детей и вырастить их до того возраста, пока они не смогут самостоятельно выжить в дикой среде. И все. Только это и интересовало природу.

Выполнив свою задачу, мы становились лишними, ненужными — и люди и животные одинаково. После этого клеткам нашего организма было нецелесообразно поддерживать в нас жизнь.

А поскольку у нас не было шансов прожить намного дольше возраста репродукции, то природа сосредоточила свои усилия — и совершенно правильно — на том, чтобы увеличить наши шансы дожить до нужного возраста и размножиться. Решая вопрос естественного отбора, природа заботилась лишь о том, чтобы мы достигли репродуктивного возраста, и — опять правильно и снова к огорчению тех, кто хотел бы пожить дольше — она определила нам короткий срок жизни для воспроизведения, потому что так было намного эффективнее. Недолгая жизнь означала небольшой разрыв между поколениями, большее смешение генов, дававшее большую приспособляемость к окружающей среде с ее опасностями. Все вышесказанное означает — процесс старения, практически никогда не заявлявший о себе в природе, в диком мире, не мог развиться генетически.

Хотя мы рождены природой, сама она не знает, что такое старение. Другими словами, старение в нас генетически не запрограммировано.

Это привело к радикально новому взгляду на проблему старения. Если мы не запрограммированы умирать, если наш организм погибает вследствие изношенности — такие сейчас приводятся причины старения и смерти, — следовательно, можно осторожно предположить, что мы можем жить, не старея.

Глава 49

Резкий запах нюхательной соли привел Корбена в сознание.

Он сразу ощутил сильную боль в затылке и странный дискомфорт. Оказалось, что его руки и ноги связаны за спиной таким образом, что колени загнулись назад, как у зародыша, свернувшегося наоборот. На нем по-прежнему были только трусы. Ртом и одной щекой он был прижат к чему-то жесткому и шершавому вроде наждачной бумаги, в горле першило. Он инстинктивно облизнул губы, но вместо слюны на языке оказалась земля. Он выплюнул ее и закашлялся.

Корбен скосил глаза и понял — он лежит на боку в каком-то открытом месте, похожем на поле. Кругом царила полная тишина. На него падал яркий свет фар стоящей неподалеку машины, но вокруг темно, значит, еще ночь, хотя справа, за горами, обозначились первые проблески рассвета.

Горный хребет. На востоке. Значит, где-то в долине Бекаа. И если рассвет только начинается, значит, его выволокли из квартиры не меньше двух часов назад. А это совпадало со временем езды из Бейрута, особенно ночью, когда дороги свободны.

Постепенно по всему телу стала пробуждаться боль от избиений. Он поерзал, пытаясь изменить положение на более удобное, и получил в ребра очень болезненный пинок сапогом.

Он попытался свернуться клубком, но мешали стягивающие руки и ноги нейлоновые наручники, и в результате только еще глубже зарылся боком в рыхлую почву. Приподняв лицо, он увидел ухмыляющегося рябого вожака.

— Халас! — услышал он приказ. «Довольно».

Боковым зрением он уловил какое-то движение. Сквозь слепящий поток света от фар приближался человек, которому принадлежал этот голос. Корбен видел только его обувь — дорогие кожаные мокасины — и темные брюки.

Человек остановился совсем рядом, так что его ноги оказались в нескольких дюймах от лица Корбена. Медленно и неуклюже он попытался перевернуться вверх лицом, но этому препятствовали согнутые назад ноги. Человек стоял над ним, разглядывая, как какое-нибудь насекомое. Корбен видел, что человек этот худой и высокий, без бороды и усов, с длинными седыми волосами, но лица рассмотреть не мог.

Он мучительно осознавал свою беспомощность. Как бы желая подчеркнуть его жалкое состояние, человек занес ногу над его лицом, потом медленно опустил ее на нос Корбену, чуть помедлил и затем с силой придавил его, расплющив ему башмаком нос и щеку, вдавив голову в землю так, что его пронзила острая боль.

Корбен попытался вывернуться, но человек крепко прижимал его к земле. Корбен приглушенно застонал, умоляя прекратить пытку.

Продлив мучения Корбена еще несколько секунд, человек убрал ногу.

— У вас есть то, что мне нужно, — с высокомерным презрением произнес он.

Корбен выплюнул песок и землю.

— И у вас есть то, точнее, тот, кто нам нужен.

Человек снова угрожающе поднял свою ногу, но Корбен не шелохнулся. Подержав ногу на весу, как если бы собирался раздавить мокрицу, человек убрал ее.

— Не думаю, что вы находитесь в том положении, чтобы играть с нами, — холодно сказал он. — Мне нужна книга. Где она?

— У меня ее нет. — Несмотря на свое состояние, Корбен быстро определил акцент человека. Южный европеец, возможно, итальянец. Он запомнил это.

Человек кивнул кому-то за спиной Корбена. Он не успел увидеть, кто это, как мощный удар в бок заставил его вскрикнуть от боли.

— Говорю вам, нет ее у меня, черт бы вас побрал!

Человек удивился.

— Так я вам и поверил! Разумеется, она у вас. Вы ведь забрали иракца.

— Нет ее у меня еще, понятно? Я получу ее только завтра! — с яростью заорал Корбен. Он пытался разглядеть лицо человека, но п