КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400487 томов
Объем библиотеки - 524 Гб.
Всего авторов - 170308
Пользователей - 91026
Загрузка...

Впечатления

nga_rang про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Космическая фантастика)

Для Stribog73 По твоему деду: первая война - 1939 год. Оккупация Польши. Вторая, судя по всему 1968 год. Оккупация Чехословакии. А фашизм и коммунизм - близнецы-братья. Поищи книгу с названием "Фашизм - коммунизм" и переведи с оригинала если совсем нечем заняться. Ну или материалы Нюрнбергского процесса, касаемые ОУН-УПА. Вердикт - национально-освободительное движение, в отличие от власовцев - пособников фашистов.
Нормальному человеку было бы стыдно хвастаться такими "подвигами" своего предка. Почитай https://www.svoboda.org/a/30089199.html

Рейтинг: -2 ( 1 за, 3 против).
Гекк про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Космическая фантастика)

Дедуля убивал авторов, внучок коверкает тексты. Мельчают негодяйцы...

Рейтинг: +1 ( 4 за, 3 против).
ZYRA про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Космическая фантастика)

Судя по твоим комментариям, могу дать только одно критическое замечание-не надо портить оригинал. Писатель то, украинский, к тому же писатель один из основателей Украинской Хельсинкской Группы, сидел в тюрьме по политическим мотивам. А мы, благодаря твоим признаниям, знаем, что твой, горячо тобой любимый дедуля, таких убивал.

Рейтинг: -2 ( 3 за, 5 против).
Stribog73 про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Космическая фантастика)

Ребята, представляю вам на вычитку 65 % перевода Путей титанов Бердника.
Работа продолжается.
Критические замечания принимаются.

2 ZYRA
Ты себя к украинцам не относи - у подонков нет национальности.
Мой горячо любимый дедуля прошел две войны добровольцем, и таких как ты подонков всю жизнь изводил. И я продолжу его дело, и мои дети , и мои внуки. И мои друзья украинцы ненавидят таких ублюдков, как ты.

2 Гекк
Господа подонки украинские фашисты. Не приравнивайте к себе великого украинского писателя Олеся Бердника. Он до последних дней СССР оставался СОВЕТСКИМ писателем. Вы бы знали это, если бы вы его хотя бы читали.
А мой дедуля убивал фашистов, в том числе и украинских, а не писателей. Не приравнивайте себя и себе подобных к великим людям.

2 nga_rang
Первая война - Халхин-Гол.
Вторая война - ВОВ.
А ты, ублюдок, пососи у меня.

Рейтинг: +2 ( 6 за, 4 против).
ZYRA про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Начал читать, действительно рояль на рояле. НО! Дочитав до момента, когда освобожденный инженер-китаец дает пояснения по поводу того, что предлагаемый арбалет будет стрелять болтами на расстояние до 150 МЕТРОВ, задумался, может не читать дальше? Это в описываемое время 1326 года, притом что метр, как единица измерения, был принят только в семнадцатом веке. До 1660года его вообще не существовало. Логичней было бы определить расстояние какими нибудь локтями.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Stribog73 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

2 ZYRA & Гекк
Мой дед таких как вы ОУНовцев пачками убивал. Он в НКВД служил тоже, между войнами.
Я обязательно тоже буду вас убивать, когда придет время, как и мои украинские друзья.
И дети мои, и внуки, будут вас убивать, пока вы не исчезнете с лица Земли.

Рейтинг: +2 ( 6 за, 4 против).
Гекк про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Успокойтесь, горячие библиотечные парни (или девушки...).
Я вот тоже не могу понять, чего вы сами книжки не пишите? Ну хочется высказаться о голоде в США - выучил английский, написал книжку, раскрыл им глаза, стал губернатором Калифорнии, как Шварц...
Почему украинцы не записывались в СС? Они свободные люди, любят свою родину и убивают оккупантов на своей земле. ОУН-УПА одержала абсолютную победу над НКВД-МГБ-КГБ и СССР в целом в 1991, когда все эти аббревиатуры утратили смысл, а последние члены ОУН вышли из подполья. Справились сами, без СС.
Слава героям!

Досадно, что Stribog73 инвалид с жалкой российской пенсией. Ну, наверное его дедушка чекист много наворовал, вон, у полковника ФСБ кучу денег нашли....

Рейтинг: -2 ( 4 за, 6 против).

Николай II (fb2)

- Николай II (пер. Б. Г. Любарцев) (и.с. След в истории) 1.76 Мб, 326с. (скачать fb2) - Элизабет Хереш

Настройки текста:



Элизабет Хереш
НИКОЛАЙ II

Сильному человеку власть не нужна, слабого она раздавит.

Царь Николай II

ПРЕДИСЛОВИЕ

Май 1992 года: обнаружены останки убитой в 1918 году царской семьи. В связи с этим открытием внимание общественности вновь привлечено не только к смерти, но и к жизни последнего царя России, Николая II, а с ним — и к последнему этапу истории российской монархии.

Было ли крушение России неизбежным? Каким был человек, стоявший во главе ее, и какова доля его вины в случившемся?

Образ этого человека, сложившийся уже во время событий, известных как Октябрьская революция 1917 года, был. позднее устойчиво закреплен Советской властью. Николая II полагалось изображать лишь черными красками: как человека слабохарактерного, безвольного, как безжалостного деспота, жестоко подавлявшего всякое несогласие, как бездарного властителя прогнившей, нежизнеспособной империи, которую лишь революционеры избавили от власти Николая.

Здесь не находилось места правде. Нельзя было упоминать, что Россия при последнем царе совершила беспримерный рывок, а зарубежные наблюдатели предсказывали, что она скоро обгонит многие западные державы. Не допускались ссылки на то, что по инициативе царя Николая II уже в 1898 году была созвана международная конференция по мирному разрешению конфликтов и недопущению войн — прообраз современного Международного суда. И уж точно следовало молчать, что революционеры пришли к власти не демократическим путем и не на гребне «настоящей» революции, а посредством государственного переворота, который долго и тщательно готовился на деньги правительства кайзеровской Германии.

Эта книга — не обычная биография и не беспристрастный протокол жизни последнего российского царя. Здесь выстроена последовательность эпизодов, моментальных снимков, позволяющих судить, как складывалась судьба нашего героя и его страны. На пути сквозь исторический ландшафт мы будем останавливаться в тех местах, где происходили события, определявшие процесс, в результате которого власть выскользнула из рук правителя и укрепились позиции революционеров — события, вследствие которых не только пала династия, но и была разрушена богатая и гордая российская цивилизация.

Жизнеописание царя Николая II основывается на первоисточниках: его собственных дневниках и письмах, воспоминаниях окружавших его людей, на документах Центрального государственного архива Октябрьской революции и Архива министерства иностранных дел в Бонне, на протоколах следствия по делу об убийстве царской семьи, а прежде всего на показаниях свидетелей, которые лично знали Николая и были допрошены вскоре после его смерти. Среди этих свидетелей — бывшие солдаты русской армии, офицеры Ставки периода первой мировой войны, придворные и слуги, сыновья или дочери царских министров, лейб-врачи и другие. Некоторых из этих американских или французских эмигрантов я встречала еще несколько лет назад, когда восстанавливала события Октябрьской революции на основании свидетельств очевидцев. Их рассказы дополняются воспоминаниями других лиц, которых давно нет на этом свете, в том числе таких исторических личностей, как, например, председатель Временного правительства в 1917 году Александр Керенский.

Мною также составлен сборник иллюстраций и документов о состоянии Российской империи незадолго до ее крушения, когда при последнем царе она добилась невиданных экономических и культурных успехов, — «Царская монархия — блеск и закат», 1991 г. Логическим следствием должно было стать документальное расследование неестественной гибели империи, а заодно и рассказ о судьбе стоявшего во главе ее человека.

Известно, что Германия приложила руку к захвату власти Лениным. Здесь впервые обстоятельно, на документальной основе освещена многолетняя и разветвленная деятельность агентов кайзеровского правительства, ставивших целью при захвате власти революционерами обеспечить достижение сепаратного. мира на выгодных Германии условиях и вывести Русское государство из числа серьезных участников мировых отношений. Германский кайзер не питал ни малейших сомнений, что «от Ленина, после того как он сделает свою работу, можно будет легко избавиться», — близорукость, плоды которой скажутся в скором будущем. О том, что убийство царской семьи, в котором принимал участие Имре Надь — военнопленный и сотрудник ЧК, совпало по времени с желанием кайзера Вильгельма заполучить подпись бывшего царя Николая под Брестским миром, до сих пор не было известно. Постоянно реконструируемые на основании различных высказываний и находок обстоятельства гибели царской семьи позволяют заключить, что никто из нее не мог уцелеть; конец сомнениям положило разоблачение самозванки, выдававшей себя за Анастасию.

При первом посещении России не так давно скончавшимся наследником династии Романовых, великим князем Владимиром, осенью 1991 года его встречали в бывшей столице Петербурге не только монархисты с портретами последнего царя Николая II. Ситуация в России в начале 90-х годов не производила впечатления особой ностальгии по поводу провалившегося эксперимента. Ставились под сомнение догмы, эксплуатировавшие в качестве приманки вечную мечту о справедливом обществе и лучшем будущем для всех. Многие русские склонны пересматривать не только укоренившиеся ценности, но и свою историю.

Не только для русских, но и для западных наблюдателей государств — наследников российской, а затем советской страны знание исторической правды является важным условием для оценки их потенциала в настоящем и будущем, поскольку объективные факторы определяют преемственность внешнеполитического курса страны вне зависимости от того, кто ее возглавляет.

Важнейшие составляющие образа последнего царя — образцовый отец семейства и рыцарь-кавалер, но не в последнюю очередь и правитель всея Руси. Николай II поступал как русский патриот и глубоко верующий человек, чем и объясняется его всегдашнее хладнокровие. Он знал, чего хочет, и продуманными действиями, хотя редко наступательными, пытался противостоять натиску событий своего времени. Ему не удалось прорвать окружавший его информационный вакуум; именно механизм «измены, трусости и обмана», как выразился сам Николай, привел его к падению.

Сочетание политических и семейных передряг стало злым роком последнего царя могущественной державы. Их совокупное воздействие было столь неумолимо и непреодолимо, что можно лишь вопрошать: «Кому удалось бы избежать этого?».

Вена, май 1992 года

Глава 1 МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ НИКОЛАЙ

Санкт-Петербург, 1 (13) марта 1881 года. Небольшой кортеж экипажей следует по городу. Прохожие приветствуют полковника в зеленом мундире. Он обманчиво похож на царя Александра II; однако последний сидит во второй, закрытой карете. Царь следует в Кабинет министров: он должен там подписать манифест о даровании конституции и гарантиях основных гражданских прав[1].

Вдруг слышится приглушенный хлопок. Лошади пугаются, толпа кричит в ужасе. Кавалькада останавливается. Полковник в растерянности.

— Поезжай! — кричит адъютант кучеру.

— Нет! Стой! — доносится из задней кареты. Царь Александр II выходит узнать, не пострадал ли кто от взрыва бомбы.

— Ты меня слышишь, Федор Михайлович? — склоняется он над тяжелораненым.

— Слышишь? Спасибо тебе, Федор Михайлович, спасибо тебе…

Пока Александр держит голову умирающего, второй убийца внезапно продирается сквозь толпу и бросает бомбу в сторону царя. Александр падает на снег.

— Во дворец, умирать, — приказывает царь.

В затемненной комнате семья в сборе у постели умирающего. Александр, у которого раздроблены конечности, ожидает смерти как освобождения от боли. У ног царя безмолвно стоит его сын и наследник — теперь Александр III, за ним его жена Мария Федоровна с коньками в руке. Она слушает бледного мальчика в синей матроске.

Это Николай.

Николай — старший из пяти детей. Царь Александр II в честь рождения своего первого внука — будущего наследника сына — объявил широкую амнистию, распространяющуюся и на политических заключенных. Однако его обширная реформаторская деятельность, включающая освобождение крестьян от крепостной зависимости (за что он получил прозвище «царя-освободителя»), не могла сдержать распространения анархизма, целью которого была насильственная смерть царя. Трагическая гибель освободителя решающим образом повлияла на поведение его сына и наследника, царя Александра III. Это драматическое событие стало первым столкновением юного Николая с политическими реалиями своего времени.

Николай появился на свет в Петербурге б (18) мая 1868 года. Поскольку его отец еще не был царем, его не закутывали в пурпур: по византийской традиции, дети правящего монарха при рождении получали титул «порфироносных». 6 мая русская православная церковь отмечает день святого Иова. «Я родился в день страдальца Иова», — позднее приговаривал Николай.

До гибели деда детство Николая было почти безоблачным, лишь изредка его омрачали несчастья в семье. Родившийся после него Александр умер, не дожив до года. За ним появились на свет Георгий, Ксения, Михаил и Ольга.







Николай и брат Георгий, который младше его на три года, с раннего детства неразлучны, как и младшие в семье — Михаил и Ольга. Веселый характер Георгия доставляет Николаю такое удовольствие, что он даже записывает его выходки или особо комичные высказывания. Из них двоих Георгий кажется более способным. Николай, которому, как старшему, уготована роль наследника трона, иногда замечает: «Я не создан для трона — ты гораздо больше подходишь, чтобы стать царем!».

Уже в юности Николай и Георгий вынуждены расставаться — младшего из-за начинающегося туберкулеза часто отправляют на Кавказ, где он в конце концов и умирает от этой болезни, не дожив до тридцати лет.

В детстве оба мальчика вместе ходят на занятия, например, уроки английского языка. Преподаватель, холеный британец сэр Хит, вскоре начал жаловаться на недостойное поведение Георгия, который никак не хотел сосредоточиться и своими шалостями отвлекал вдумчивого Николая. Когда Георгий начал, словно попугай, передразнивать голос и интонации англичанина, почтенный мистер не выдержал. Он отказался заниматься с Николаем в присутствии Георгия.

Семья жила в Гатчине, к западу от Петербурга. Лишь через несколько лет после вступления на трон Александр III перенес свою резиденцию в Аничков дворец, что в центре столицы, предпочитая его интимную атмосферу Зимнему дворцу, в котором ему приходилось исполнять государственные обязанности. В Гатчинском дворце с его сотнями помещений дети занимали собственное крыло отдельно от родителей. С новорожденными их мать, Мария Федоровна, возилась сама, не подпуская кормилиц, но позднее уход и воспитание детей препоручались гувернанткам. К каждому из детей была приставлена няня, следившая за соблюдением их распорядка дня.

Богатство Гатчинского дворца, в котором были собраны сокровища, накопленные многими поколениями царей, в детском крыле никак не ощущалось. Александр, сам спартанец по натуре, требовал воспитывать детей согласно своим принципам: простота, дисциплина и почитание русских традиций.

— Я хочу иметь нормальных русских детей, а не комнатные растения, — решительно заявлял он. — Они должны хорошо учиться, знать Закон Божий и уметь молиться, в меру играть и смеяться. Будьте строги и не стесняйтесь наказывать, — в сердцах поучал он воспитательниц.

Детей действительно не баловали. Они спали, как их отец, на жестких матрацах, а по утрам обливались холодной водой. Завтрак был простым, как и все прочие трапезы. Распорядок дня, менявшийся с возрастом, был тщательно спланирован. Раз в неделю приглашали других детей. Трапезы, как и учебные часы, были точно расписаны, лакомиться в промежутках между ними было строго запрещено и практически невозможно. С родителями дети ели лишь изредка, и если их приглашали к обеду, это означало немалую похвалу. Хотя за взрослый стол дети попадали за хорошее поведение, они чаще всего оставались голодными. Сначала обслуживали родителей, затем гостей, а когда очередь, наконец, доходила до детей, отец уже вставал из-за стола — а после этого есть не полагалось. Однажды Николай был так голоден, что, вернувшись в свою комнату, принялся грызть крестик, который получил на крестины. Братьям и сестрам, которые смотрели на это разинув рты, он заявил, что крестик «аморально вкусен» — эти слова скоро стали крылатыми среди посвященных в строго хранимую тайну.

Дети не получали карманных денег — мало ли к чему это могло привести? Ввиду положения родителей им не разрешалось выходить за покупками. Родители получали все, что требовалось семье, от отечественных и иностранных поставщиков по присланным образцам. Так же выбирались подарки родственникам, друзьям и слугам. Дети получали множество подарков из России и со всего света. Если бы им разрешили, например, держать во дворце всех зверей, которых им присылали, составился бы недурной зоопарк с медведями, индийскими тиграми, экзотическими птицами и змеями. Однако держать было дозволено только пони, лошадей и собак.

Александр — воплощение патриархального отца семейства. Мужчина могучего сложения, он твердой рукой правил государством и собственной семьей. Он был дисциплинирован, вставал рано, после холодного обтирания облачался в простую русскую рубаху — в отличие от своих предшественников, которые даже за письменным столом сидели в роскошных мундирах, — и шел исполнять царские обязанности. Иногда он гулял в лесу, собирая грибы, словно простой русский крестьянин. Тогда он брал с собой самых любимых малышей.

При своей строгости и деспотичности Александр был очень привязан к детям. К Николаю — будущему наследнику трона, к которому предъявлялись особые требования, — он проявлял мало снисхождения в течение дня, зато с младшими детьми был поразительно добр. Только Михаил, любимец отца, мог позволить себе подставить ножку слуге, гордо вышагивавшему с огромным чайным подносом — и внушавший страх отец громко хохотал, когда мальчишке это удавалось (что, впрочем, не избавляло согрешившего от наказания). Ольге, самой младшей, разрешалось по утрам играть под письменным столом, за которым отец изучал государственные бумаги. Только ей, как утверждает Ольга в мемуарах, отец однажды показал с таинственным видом то, что было известно всей стране: как он одной рукой расплющивает вилку. Когда Ольга попросила родителя еще как-нибудь продемонстрировать медвежью силу, тот показал ей дверь, в которую никому не разрешалось входить — в первую очередь его жене, которую обычно не посвящали в подобные тайны. Дети обожали отца, и когда в три часа пополудни звонил дворцовый колокол, весьма оживлялись: это означало, что у него нашлось время на прогулку или выезд.

Не единожды камердинер замечал, как Александр, выйдя поздно вечером из кабинета, вдруг сворачивал в детские комнаты, склонялся над давно спящим «Ники» и целовал его.

Мать Николая, будучи полной противоположностью Александру, идеально дополняла мужа. Мария Федоровна — так ее звали с тех пор, как она, выйдя замуж за наследника трона, приняла православие, — была урожденной датской принцессой Дагмар, дочерью короля Кристиана IX. Обладавшая изящной фигурой, привлекательным обликом, красивой смуглой кожей, эта женщина благодаря своей любезности и обходительности пользовалась любовью придворных и друзей. В отличие от Александра, она обожала развлечения и до изнеможения танцевала на дворцовых балах — истинная царица в роскошных платьях, украшенных переливавшимися каскадами жемчуга, — пока царь не приказывал гасить свечи и разгонять музыкантов. В деликатных ситуациях Мария находила оригинальный выход. Например: разосланы приглашения на бал в честь открытия зимнего сезона — вершины светской жизни в российской столице Петербурге, как вдруг приходит известие о трагической смерти молодого наследника австрийского престола, кронпринца Рудольфа. По русскому этикету полагается отменить бал. Но Мария Федоровна спокойно рассылает дополнительные билеты, в которых объявляется Bal noir («черный бал») — и все танцуют в черном.

Мария была образцовой светской дамой, но ее собственная семья была обделена материнским теплом.

Внутри семьи она ставила во главу угла строжайшее соблюдение этикета. Поскольку младшая дочь явно выказывала больше доверия англичанке-гувернантке, чем родной матери, Мария Федоровна приказала уволить воспитательницу, хотя та — единственный человек, умеющий найти общий язык с ребенком. С другой стороны, для Николая мать, несомненно, к нему привязанная, — главнейший человек в семье. Всем, что Николай не решался сказать отцу, он делился с матерью, и именно через нее он высказывал свои просьбы — если только они были вообще осуществимы. Такие отношения сохранялись и позднее, когда встречи Николая с девушкой неподобающего происхождения вызывали неудовольствие строгого отца, тем более что родители (и сам он) впадали в полную растерянность из-за столь нежелательной невесты. Письма Николая к матери свидетельствуют, что она остается единственным человеком в его окружении, которому он открыто поверяет свои взгляды и политические убеждения и у которого, как молодой правитель, ищет совета. После отречения Николай чрезвычайно болезненно воспринимал разлуку с матерью, с которой не имел никаких контактов.

С детства семья родителей была для Николая образцом и надежной пристанью, которой позднее сделалась для него и собственная семья.

Среди гувернанток Николая была некая госпожа Олленгрен. Ее концепция воспитания строилась на английских образцах. На первом месте стояли обучение языкам и спортивная подготовка.

Любимым учителем Николая был упомянутый мистер Хит, с которым его связывала тесная дружба. Наследник разговаривал по-английски с таким отменным оксфордским произношением, что на разного рода встречах владетельных домов Европы его даже иногда путали с британским кузеном Георгом, с которым они были похожи, словно близнецы. Юный наследник престола проявил блестящие способности к языкам. Французским он владел в совершенстве, а изучение немецкого также шло очень легко, о чем свидетельствуют написанные им уже в детстве сочинения и письма на немецком языке.

Программа обучения Николая была составлена министром народного просвещения Григорием Деляновым[2] в 1877/78 годах. Вот как выглядело расписание занятий десятилетнего ученика:

9.00–10 часов: первый урок

10.30–11.30: второй урок

11.45–12.45: музыка или гимнастика

13.00–14 часов: обед

14.00–15 часов: третий урок

15.00–16 часов: прогулка на свежем воздухе

16.00–17 часов: четвертый урок


План был составлен таким образом, что занятия по научным предметам, например, естественным наукам, чередовались с рисованием, музыкой или физической культурой, что, по мнению педагога, способствовало необходимой сосредоточенности на уроках. Всего Николай занимался двадцать четыре часа в неделю, причем музыка или рисование в это время не входили. По предметам эти часы распределялись так: русский язык — 4 часа

арифметика — 4 часа

английский язык — 3 часа

французский язык — 3 часа

Закон Божий — 2 часа

естественные науки — 2 часа

рисование — 2 часа

каллиграфия — 2 часа

При детальном анализе вскрывается принцип построения этого учебного плана: обучение языкам и математике педагоги рассматривали в первую очередь как основу развития систематического и ассоциативного мышления и лишь затем как средство передачи базовых знаний.

При составлении этой программы они рекомендовали начинать изучение немецкого языка «как можно позднее, когда уже прочно сформируется ассоциативная память», постепенно увеличивать объем естественных наук за счет музыкальных занятий, «ибо последние служат только лишь развитию зрения и слуха». Преподавателем музыки у Николая был композитор Глинка, который также обучал его игре на фортепиано; прославившийся позднее композитор был типичным представителем русской школы, а Александр III выступал как поборник русских традиций и гонитель чужеземных влияний[3].

Юного наследника трона, в отличие от братьев и сестер, учили еще и каллиграфии, ибо считалось, что царская подпись — это лицо государства, и даже трехсотая за день подписанная императором бумага должна выглядеть красиво. Мальчик выписывал буквы в учебных тетрадях, разлинованных под строго определенным углом. Заодно он запоминал и исторические даты. Вот выдержка из его тетради по каллиграфии:

«476 по Р. X. — Падение Западной Римской империи. Завоевание ее Германцами. 1492 — открытие Америки Христофором Колумбом. XV век — Гуттенберг…».

Николай был довольно посредственным учеником, преподаватели нечасто хвалили рассеянного молодого человека. Заурядный прилежный мальчик послушно выполнял задания, но в аккуратно исписанных идеально заточенным карандашом тетрадях редко можно было найти положительную оценку. Ничем не интересуясь, он задумчиво глядел в окно. Из всех предметов, кроме иностранных языков, ему нравилась только история, а позднее военное дело. Тут он проявлял свои способности.

В 1880 году, в двенадцатилетнем возрасте, Николай сочинял сатирические рассказы, показательные с двух точек зрения. С одной стороны, они раскрывают уже сформировавшиеся черты погруженного в себя ученика. Просматриваются скрытый юмор, симпатии и антипатии автора и его лаконичный стиль. Эти способности с годами приобретают все большее значение, как видно из дневников и деловой переписки царя. На пространные записки и докладные своих министров он отвечал двумя-тремя фразами.

С другой стороны, в этих сочинениях заметен исторический фон — характер русско-германских отношений. Как видно уже из заголовка, основными персонажами служат «два немца», которых Николай именовал «Войномир» и «Головная боль». Эти негативные немецкие типы карикатурно изображаются в диалогах и ситуациях как мельтешащие, трусливые недотепы.

Чтобы понять смысл насмешек Николая, нужно вспомнить историческую обстановку того времени: за два года до их написания, в 1878 году, Берлинский конгресс, пересмотревший итоги Крымской войны (1854–1856), привел к заметному охлаждению русско-прусских отношений, что имело следствием переориентацию русской внешней политики в сторону укрепления связей с Францией[4].

Этот откат от союза с Германией наложил заметный отпечаток на русское общественное мнение. Задолго до 1914 года в нем стали укрепляться антигерманские настроения, несмотря на традиционное уважение русских к немцам, которые веками, вплоть до войны 1914 года, приезжали в Россию в качестве врачей, учителей и ремесленников. Бисмарка после Берлинского трактата прозвали «маклером Европы». Произведенные им (не в пользу России) изменения на политической карте Европы сильно навредили ему, мнение русских радикально изменилось, и в отказе от продления русско-германского договора о взаимных гарантиях в России винили одного Бисмарка.

Несколько лет спустя Николай сочинил еще одно сатирическое письмо, «от имени» Бисмарка и за подписью этого «князя тьмы». И здесь немцы представлены грубыми пиволюбами. Такие настроения — непростое наследие Александра III, в политике которого рациональные мотивы усиливались личной антипатией к Вильгельму II.

Ярче всего личность Николая проявляется по завершении письменных упражнений. Тетрадь с записями в классе и домашними заданиями увенчана словами: «Конец. Ура!».

После изучения общеобразовательных предметов Николай на семнадцатом году прошел специальный курс навигации и военного дела (военные законы, стратегия и тактика ведения боевых действий, военно-уголовное право), после чего два года стажировался в армии. В этой области он чувствовал себя гораздо легче и испытывал к ней неподдельный интерес, тогда как страницы его дневника пестрят жалобами на преподавателей других предметов («Леер опять меня страшно вымучил…»), да и преподаватели отзывались о нем подобным же образом.

В тетради Николая дается определение стратегии, постановки задач (подготовка средств ведения войны и их расходование), тактики и стратегии в ходе боевых действий в конкретных и общих условиях театра военных действий.

Заключительная страница написанного 12-летним Николаем в 1880 г. цикла рассказов «Два немца», за словом «Конец» следует «Ура!»

«Факторы, подлежащие учету при ведении боевых действий: опорные пункты, исходный пункт операций, коммуникации и пути подвоза, необходимость организации надежного обеспечения коммуникаций. (Наполеон в 1805 году оставил 3/4 своей 200-тысячной армии в арьергарде, в 1806 году 3/4 его 300-тысячной армии оставались в тылу).

Благоприятные географические и политические условия (Ганнибал в начале Второй пунической войны не оставил ни одного воина в арьергарде, рассчитывая на галлов — союзников).

Создание надежной базы: Александр Македонский до начала похода в Малую Азию занял все западное побережье, на что у него ушло три года; Густав Адольф потратил в Померании четырнадцать месяцев. Отсюда видно, какое значение в большой стратегии придается обеспечению операционной базы и коммуникаций, даже если оно связано с потерей времени и людской силы.

Сбор войск к полю боя происходит на пространстве, называемом операционным театром; их совокупность образует театр военных действий».

В первой мировой войне, приняв на себя летом 1915 года, по истечении первого года войны, верховное главнокомандование русской армией и флотом, Николай получил возможность применить на практике свои теоретические познания. Под его руководством положение решающим образом улучшилось; за короткий срок русские сумели добиться новых успехов на галицийском фронте.

При несомненном интересе к военной науке Николай особенно преуспевал в практической подготовке.

Он был доволен, что больше не нужно протирать штаны за партой, и в конце своего обучения написал:

«Учение мое пришло к концу — окончательно и навсегда!».

В августе 1887 года, девятнадцати лет от роду, Николай начал проходить практику в войсках. Он переселился из Аничкова дворца, где жила семья с тех пор, как Александр III вступил на престол (Зимний дворец служил преимущественно для проведения официальных церемоний), в казарму учебного батальона близ Красного Села и зажил жизнью офицера.

По настоянию отца Николай не просто изучал на практике военное дело, но должен был близко ознакомиться с различными родами войск и их задачами. Первый год Николай прослужил в унтер-офицерской должности, затем два года командовал 1-м и 2-м взводами 1-й батареи гвардейской конной артиллерии, после чего возглавил эскадрон лейб-гвардейского гусарского Его Императорского Величества полка. Наконец, он в чине полковника стал командиром роты гвардейского Преображенского полка — это элита русской армии. В форме этого полка Николай затем появлялся в особых случаях, например, во время своей коронации и на важнейших государственных праздниках. На бумаге он получил чин на год раньше, в шестнадцать лет: австрийский император Франц-Иосиф в 1885 году присвоил ему звание полковника, шефа 5-го австрийского уланского полка. Всю жизнь Николай оставался в чине полковника, присвоенном ему отцом[5].

Николай очень любил атмосферу военного порядка и товарищества. Рано укоренившийся в нем российский патриотизм сделался еще глубже в результате службы в русской армии — опоре империи. Армия была гордостью России и отличалась глубочайшей преданностью стране и ее правителю.

Русская армия выглядела весьма внушительно и потому служила символом необъятной, могучей и богатой царской империи. Гвардия представляла собой армию внутри армии. Патриотизм и верность Отечеству в ней были непоколебимы.

О том, с каким восторгом служили в гвардии, можно судить по воспоминаниям офицера Павловского полка[6], затем генерала и начальника дворцовой полиции Александра Спиридовича:

«Еще во время учебы в училище мне представился случай видеть царя Александра III. Это было зимой 1891 года во время парада перед Зимним дворцом. Мы начали экзерциции с раннего утра, чтобы подготовиться к параду, сохранить ноги в тепле, начистить сапоги и надраить пуговицы и кокарды.

Мы выстроились на Дворцовой площади. Наше училище расположилось на правом фланге построения, лицом к правому крылу дворца. Музыканты возвестили прибытие самодержца. Видно, как приближается блестящая кавалькада. Впереди импозантная фигура императора. Бросается в глаза его великолепный мундир. Вот оно, могущество России! В нем воплощается великая, могучая Русь!

Вот царь уже в нескольких шагах от нас. Он смотрит прямо на нас своими светлыми, ясными очами, его улыбка — ни с чем не сравнимая милость для нас. Мы ошеломлены и счастливы. Слышны его слова: «Здравствуйте, павловцы!».

Мы отвечаем на приветствие восторженным «Ура!», идущим из самой глубины груди. Звучит гимн «Боже, царя храни», и мы вопим во всю глотку, заходясь до экстаза. Наши крики «ура» подхватывают другие полки, и волна приветственного шторма прокатывается по всей площади.

Со всех сторон доносятся звуки гимна, наполненные силой и вдохновением… Неописуемый порыв охватывает всех, в эти мгновения мы готовы на что угодно; государь может потребовать от нас любого безумства — и если он прикажет нам прыгнуть в Неву, мы повинуемся без колебаний, не задумываясь ни на мгновение…».

В другой сцене ощущается такое же настроение: «Это было на плацу в Красном Селе. Государь прибыл во время экзерциций нашего батальона. Вскоре он подъехал к нам, гордо сидя в седле, в каскетке, с Георгиевским крестом на груди. Батальон выстроился шеренгами, застыв как мертвый.

После приветствия он наблюдал за нашими упражнениями. Затем поблагодарил батальон и обратился к нашей роте с вопросом: «А где командир?».

Командир роты мгновенно возник перед государем и застыл, как статуя. Государь отдал ему честь, поинтересовался, где живут его родители, в какой полк он намерен поступить, и пожелал успехов в службе.

Все это происходило в нескольких шагах от меня. Я ел глазами государя. До сих пор четко помню все детали его мундира; он стоит передо мной, как живой. Какое он производил впечатление! Какая мощь!

Наконец, государь пожелал посмотреть, как мы ходим скорым шагом. Земля сотрясалась под поступью батальонов, маршировавших перед самодержцем.

«Молодцы, павловцы!» — услышали мы, и над всем полем разнеслось ответное: «Рады стараться, Ваше Императорское Величество!».

Возгласы перешли в песню, столь же восторженную и счастливую. Полагаю, в тот день в Красном Селе не было людей счастливее нас…».

Указ императора Франца-Иосифа от 1885 г., которым 17-летний Николай назначается шефом 5-го австрийского уланского полка.

Это типичные примеры из бесчисленного множества подобных воспоминаний, которыми много лет спустя, в эмиграции, с неувядающим восторгом делились бывшие военнослужащие русской армии, особенно гвардейских полков.

Императорская гвардия состояла из бригад всех трех родов войск — пехоты, кавалерии и артиллерии. Все офицеры происходили из знатных дворянских родов. Кроме того, их подбирали и распределяли по полкам и батальонам в соответствии с внешним видом.

Служба в гвардии обходилась очень дорого, поскольку офицеры приобретали роскошную форму (несколько упрощенную при Александре III) и содержали себя за собственный счет. Только в Конногвардейском полку каждому офицеру полагалось иметь пять различных мундиров. Дороже всего стоили лошади, отбиравшиеся по строжайшим критериям.

Гвардейцы отличались особой корпоративностью, духом товарищества и честолюбием. Честь полка ценилась выше личных интересов. За поведение отдельных лиц отвечал полк в целом. Пропьянствовав, к примеру, ночь напролет, офицер обязан был с утра присутствовать на плацу или в манеже, ибо так требовала честь сословия. Служба царю и военная карьера почитались выше всех удовольствий. Родители молодых офицеров из кожи вон лезли, чтобы содержать своих отпрысков, обеспечивая им рост по службе.

Как правило, их продвижение предопределялось происхождением и принадлежностью к тому или иному полку. Предпочтение отдавалось тем, чьи отцы, деды или близкие родственники уже служили в данном полку. Происхождение из той или иной губернии, национальность также играли роль при распределении по частям. Так, в кавалергарды брали офицеров русского происхождения, тогда как в уланах служили преимущественно прибалтийские немцы. Солдат, набираемых в гвардию, тщательно «сортировали» по внешнему виду: блондинов направляли в Семеновский полк, высоких и стройных — в кавалергарды, а маленьких темноволосых — в гусары.

В этой-то среде, далекой от решения ответственных политических задач, в мире, где товарищество значило больше, чем интриги, где день проходил в физических и строевых упражнениях, состязаниях в ловкости, строгом порядке и дисциплине, а вечер — в карточных играх и развлечениях, Николай чувствовал себя, как рыба в воде. Он пунктуально участвовал во всех учениях и маневрах, стоял в караулах, как простой солдат, не требовал себе никаких привилегий и делал все, чтобы товарищи забыли, что он наследник трона. Он писал матери:

«Я сейчас счастлив, потому что полностью нашел себя; я совершенно свыкся с жизнью в лагере. Каждый день у нас с утра два-три раза стрельбы, а после обеда строевые учения, или наоборот. После ужина либо офицерские занятия, либо — бильярд, кегли, домино, карты или рулетка. Больше всего мне нравятся кегли, хотя кегельбан в жалком состоянии…».

С обратной почтой воспоследовали назидания царицы Марии Федоровны:

«Ты не должен забывать, что на тебя обращают особое внимание. Ты обязан всегда быть лучшим и подавать пример другим; будь со всеми дружелюбен, но не позволяй никому занимать себя пустой болтовней…».

Иногда Николай скучал по родственникам, о чем охотно пишет в дневнике. Он вспоминал своего молодого дядю Александра Михайловича по прозвищу «Сандро», с которым был близок с детства, любимую сестру Ксению, которая вскоре вышла замуж за Сандро, веселого мистера Хита.

Иногда, если не было учений, Николай сопровождал отца на рыбалку или на охоту. Тогда в дневнике появляются подсчеты убитой дичи. О гостях в военном лагере Николай сообщает лаконично, например, летом 1890 года: «Сюда прибыли германский император Вильгельм и его брат принц Генрих Прусский; в половине восьмого трапеза в зале…».

Первый удачный опыт обольстителя Николай приобрел во время летнего сезона в Красном Селе. В лагерь приехал петербургский Мариинский театр для развлечения военных. В составе его балетной труппы танцевала Матильда Кшесинская.

Летом 1890 года двадцатидвухлетний Николай влюбился в Матильду. До того девушки и женщины не играли в его жизни никакой роли; на балах он танцевал с обязательными партнершами сугубо из чувства долга, без малейшего удовольствия. В дневнике такая партнерша упоминается лишь однажды: «Она меня развлекла, но гречанка, княгиня Урусова, оказалась чересчур навязчивой» (запись от 4 февраля того же года). Гораздо большим оживлением веет от тех страниц, где он описывает вечера, проведенные с друзьями, особенно в присутствии артистов кабаре, певцов и цыганских музыкантов. Он охотно пишет и о посещаемых оперных, балетных и театральных спектаклях (он даже установил громкоговоритель в своей квартире в Красном Селе, чтобы слушать оперы), но о женщинах — ни слова.

Не вызывает сомнений, что Николай был не просто царевичем, но и привлекательным молодым человеком. Роста он был не очень большого — 1 метр 72 сантиметра, но подтянут и хорошо сложен; особенно сильное впечатление производили его огромные голубые глаза. Многие, даже видевшие Николая всего один раз, отмечают их «мечтательный» или «нежный» блеск. Все — включая мужчин — говорят о его простом и очаровательном обращении; само собой разумеется, что он хороший танцор (да и на фортепиано неплохо играет).

Однако до сих пор он предпочитал развлекаться с приятелями или двоюродными братьями, играть в рулетку и пить шампанское, нежели общаться с придворными дамами. Хотя мужчины, наблюдавшие молодого царевича, с сожалением отмечают его «маловыразительное лицо и невнушительную внешность» (другие члены семьи гораздо крупнее его), женщины находят его привлекательным.

Ранней весной 1890 года состоялся выпускной спектакль балетной школы при дворцовом театре. Присутствовали августейшая чета и наследник престола. По окончании спектакля балерин представили царю и пригласили за стол. Кшесиньска (так правильно звучит ее фамилия, поскольку она полька; старшая ее сестра уже была балериной, поэтому ее прозвали «Кшесинской 2-й») оказывается рядом с наследником.

Если Николай и не был восхищен легкостью ее танца, то веселое очарование и темные живые глаза юной балерины, бесспорно, произвели на него впечатление. Этот вечер бесконечен: обоим явно не хочется, чтобы он кончался…

Позднее Кшесинская вспоминала: «Я занимала немалое место в жизни царевича — и сейчас я вижу его направленные на меня большущие глаза, их оживленный мягкий блеск; после первых же сказанных слов он уже не был для меня царевичем, наследником трона, он был словно мечта, ставшая явью. Весь вечер он не отходил от меня, и казалось, будто мы знаем друг друга давным-давно…».

Тем не менее в дневнике Николая об этом вечере сказано коротко и сухо (после обстоятельного описания маневров в тот день): «Ездил в театр. Кшесинская 2-я произвела хорошее впечатление».

Поначалу эта встреча не имела никаких последствий, и только когда балерина появилась с труппой в Красном Селе, где Николай находился на маневрах, он после представления разыскал ее за кулисами и вступил в разговор. Нравилась ли она ему, Николай умалчивает. На следующий день он записывает: «Был на балу и долго танцевал». Почти через две недели после встречи с Матильдой, 17 июля, в дневнике между прочим упоминается: «Кшесинская 2-я мне положительно очень нравится». В дневнике Николая умалчивается о многом, поскольку это личный документ наследника престола. О встрече с балериной там не говорится ничего. Через неделю после упомянутой записи от 17 июля Николай отмечает: «Сегодня имел разговор с папой по известному вопросу…». Имеется в виду роман с Кшесинской.

Царь Александр упрекает сына за неподобающую связь и требует прекратить ее. Николай не идет на это, о чем свидетельствуют его комментарии в дневнике: «Разговаривал с маленькой К. перед окном» (30 июля); на следующий день: «Провожал Кшесинскую»; наконец, день спустя вместе выходят из Летнего театра: «Стоял у театра с Кшесинской».

Николай поступает, как ему велит положение. На первом месте у него военные обязанности. После производства в чин полковника он пишет в дневнике: «В Ровно на больших маневрах получил орден Святого Владимира 4-й степени!!!».

Связь Николая с Кшесинской развивается без особого накала, однако причина этого глубже, нежели преданность служебному долгу: у Николая уже много лет не идет из головы другая девушка, и он выжидает лишь подходящего момента, чтобы осуществить свои мечтания и планы. Настоящую свою любовь — Алису, принцессу Гессен-Дармштадтскую[7] — он впервые встретил шесть лет назад.

Тогда, в 1884 году, Николаю было шестнадцать лет, а Алисе — двенадцать. Он сразу же испытал влечение к ней. Подаренную им брошь застенчивая девочка на следующий день вернула, и разобидевшийся Николай передарил брошь ничего не подозревающей тетке Алисы. Три года спустя они встретились снова, и Николай танцевал с Алисой за полночь. Николай исполнял обязанности шафера на свадьбе ее старшей сестры Эллы (принцессы Елизаветы Гессенской) со своим дядей, великим князем Сергеем Александровичем. Тогда они с Алисой нацарапали свои имена на оконном стекле.

Сейчас, летом 1890 года, Алиса приехала в Россию навестить Эллу и Сергея Александровича на их даче в Ильинском под Москвой.

Но родители Николая давно заметили интерес наследника к Алисе и не хотят, чтобы он привел к серьезным последствиям. Николая не следует пускать в Москву.

Хотя Николай влюблен в Матильду Кшесинскую, этим летом, спустя две недели после (временного) расставания с балериной, он поверяет своему дневнику 20 августа: «Боже! Как мне хочется поехать в Ильинское, ведь Виктория и Аликс сейчас там; иначе, если я не увижу ее теперь, то еще придется, к сожалению, ждать целый год, а это тяжело!!!».

Николай уже знает, что ему предстоит надолго расстаться со своим окружением и с предметами своих вожделений: отец отправляет его в длительное путешествие по Ближнему и Дальнему Востоку. И хотя личная жизнь царевича пока не имела решающего значения, родители считали желательным надолго разлучить его с обеими девушками. Помимо того, что в царствующих домах Европы принято было направлять наследника в поездку с целью продолжить образование и завязать контакты с будущими внешнеполитическими партнерами (и противниками), царь Александр надеялся, что Николай за это время забудет два имени — Матильда и Алиса.

Хотя немецкая принцесса могла по своему положению рассматриваться как потенциальная супруга наследника российского престола — в противоположность Матильде, — установление прочных связей царствующего дома с Гессен-Дармштадтской династией не входило в интересы Александра. Низкий — всего лишь великогерцогский — ранг этой семьи и ее небольшой политический вес делали нежелательным для Александра III брак его сына с Алисой. Да и иные политические соображения. Например, гораздо выгоднее для Александра было бы породниться с королевским домом союзной Франции.

Лето, как всегда, завершалось охотой в заповедном угодье Спала. Николаю доставляло большое удовольствие охотиться вместе с родственниками, но (что типично для его характера!), он никогда не стрелял в живот, чтобы звери не мучались.

23 октября (старого стиля) 1890 года Николай на яхте «Память «Азова»[8] отправился в путешествие. Ему предстояло посетить Египет, Индию, Цейлон, Сиам, Сингапур и Японию. Его сопровождали князья Барятинский, Ухтомский, Волков, Кочубей и греческий наследный принц Георг, а также любимый брат Георгий.

В Египте яхта поднялась вверх по Нилу, останавливаясь для осмотра известных достопримечательностей. В дневнике Николая это почти не нашло отражения. Больше всего он интересовался исполнением танца живота, но в первый же вечер разочарованно записал: «Ничего особенного». Однако на следующий день отметил: «Снова ходили инкогнито на танец живота. На сей раз было лучше; они разделись и по-всякому обхаживали Ухтомского…».

Что касается дальнейших путевых впечатлений Николая, то, учитывая его уже сложившиеся симпатии и антипатии, не стоит удивляться тому, что в индийской столице он констатирует:

«Нестерпимо снова видеть кругом этих англичан и особенно их красные мундиры!».

В Сайгоне 16 (28) марта 1891 года французская колония оказывает Николаю торжественный и эффектный прием. Чиновники республики устраивают наследнику престола союзной России восторженную встречу: он проезжает под триумфальной аркой, перед ним дефилируют колониальные войска, в его честь устраиваются факельные шествия, балы и даже постановка французской комедии. Наконец, восхищенный Николай заявляет французскому губернатору, что чувствует себя как дома и крайне сожалеет, что не может оставаться дольше.

Однако в Японии происходит инцидент, в результате которого Николай вынужден был преждевременно прервать путешествие и возненавидел эту страну. После пребывания в старой императорской столице Киото в городке Оцу какой-то японец с возгласом «Я самурай!» внезапно набрасывается на едущего на рикше наследника российского престола, и только хладнокровное вмешательство греческого принца Георга в последний момент не дает нападавшему нанести второй удар мечом, так что раненый Николай остается жив. Мотивы этого покушения так и остались невыясненными.

Николая срочно кладут в госпиталь; чтобы сгладить инцидент, император лично навещает его. Депеши о состоянии его здоровья отсылают в Петербург. Ранение оказывается не таким страшным, как выглядело сначала, но вследствие этой раны Николай всю жизнь страдает от мигреней.

Озабоченные родители приказывают сыну немедленно вернуться вместе со свитой. На обратном пути Николай закладывает фундамент самой восточной станции проектируемой Транссибирской железной дороги во Владивостоке и через Омск возвращается в Санкт-Петербург. С тех пор Николай в дневнике называет японцев, которым никогда не простит покушения на свою жизь, не иначе как «макаками». Несомненно, это приключение определило в дальнейшем враждебность наследника трона России к японцам.

Вернувшись в августе 1891 года в Санкт-Петербург, Николай первым делом спешит в Красное Село. Его тянет в Летний театр, где снова гастролирует Матильда Кшесинская. После спектакля Николай является к ней домой и представляется своим другом, гусаром Волковым. Оказывается, она в этот вечер никого не принимает, ибо лечит травму[9]. Шутка удается. Матильда поражена и растеряна. «Я не верила своим глазам, — пишет она позднее, — эта неожиданная встреча оказалась такой волшебной и такой счастливой, что я ее никогда не забуду…».

С тех пор Николай посещает ее почти каждый день. По городу начинают ходить пересуды. Родители Матильды ничего не подозревают. Николай дарит своей подруге браслет с бриллиантами, украшенный огромным сапфиром. Ее уборная заполнена цветами, а на квартиру ей приходят любовные письма — лаконичные, в стиле Николая.

Наконец, Матильда решила приискать себе квартиру. Как она вспоминает, родители переполошились. «Ты же знаешь, что он на тебе не женится», — напоминали они дочери. Матильда отвечала: «Знаю. Но до сих пор я получила от него столько счастья, что хватит надолго».

Николай подарил ей на новоселье рюмки, инкрустированные нержавеющей сталью. Ими часто пользовались друзья, которых он приводил в квартиру, иногда в сопровождении певцов и музыкантов. Николаю было двадцать три, Кшесинской девятнадцать. Он подолгу засиживался у нее по вечерам. Зимой их слишком часто видят катающимися на тройке вдвоем. Николай постоянно ездит из Аничкова дворца на Английский проспект.

Со временем визиты Николая становятся все более редкими. Слишком часто ему приходится уезжать. Его положение будущего царя требует присутствия на различных семейных церемониях в столицах европейских царствующих домов. Он надеется на встречу с Алисой. В отношения с Матильдой Кшесинской Николай вкладывает то, что ему недоступно — любовь к Алисе.

В декабре 1891 года двадцатитрехлетний Николай записывает в дневнике свой разговор с родителями. Они повторяют его собственные слова: наследнику в самый раз жениться. Но на ком?

«Вечером обсуждали у мамы семейные вопросы и невольно затронули самую чувствительную струну моего сердца, — пишет Николай. — Разговор касался той мечты и той надежды, которыми я живу изо дня в день. Уже прошло полтора года со времени разговора с папой на эту тему, но ничего не изменилось, кроме того, что я еще больше и сильнее люблю Алису, с тех пор как она в 1889 году несколько недель была здесь. Я долго противился своим чувствам, долго убеждал себя, что эта мечта неосуществима. Между нами пропасть вероисповедания, после того как Эдди[10] получил отказ. Кроме этого барьера, нас ничто не разделяет — и я почти уверен, что чувство взаимно! Все в руках Божьих. Прошу его милости и спокойно смотрю в будущее…».

Такие же мучительные переживания спустя месяц после новых уговоров его матери:

«Сегодня утром в разговоре мама делала мне намеки насчет Елены Орлеанской, дочери графа Парижского, которые поставили меня в сложное положение. Я на перепутье — сам я хотел бы идти в одну сторону, но мама открыто настаивает, чтобы я шел в другую! Что из этого выйдет?».

Родители Николая считают, что он еще не созрел для принятия окончательного решения. Они дают ему срок подумать — еще два года. Родители надеются, что за это время он забудет об Алисе и сделает лучший выбор.

Идет декабрь 1891 года, и Николай уже твердо решил. «Моя мечта — жениться на Аликс», — записывает он в дневнике.

Срок, на который царь Александр определил сыну оставаться холостым, проходит быстро. Николай еще не обременен серьезными обязательствами. Ему, правда, приходится несколько раз в неделю присутствовать на заседаниях Совета министров, встречать делегации и отдельных высокопоставленных лиц, однако отец пока оберегает его от бремени правления. Хотя министры считают, что настало время наследнику трона всерьез вникать в дела государственного управления, Александр придерживается другого мнения. «Вы с ним когда-нибудь о чем-нибудь серьезном разговаривали?» — спросил самодержец министра Витте, который предложил назначить наследника престола председателем Комитета по строительству Транссибирской железной дороги или какой-нибудь другой организации. «Нет, Ваше Величество, еще не имел счастья», — насмешливо ответил Витте. На том и покончили. В 1890 году Александру всего сорок пять лет, он уже девять лет правит Российской империей и считает, что у него впереди достаточно времени, чтобы основательно подготовить наследника к исполнению его обязанностей.

Из писем Николая другу, ставшему сомнительным публицистом Мещерским, явствует, что царь Александр не только считал своего сына незрелым мальчишкой, но и обращался с ним соответственно. Он не давал сыну возможности проявить себя. Например, когда Николай заказал для одной роты своего полка самозарядные винтовки, отец заставил его отменить заказ. Такое обращение уязвило постоянно подавляемое чувство собственного достоинства, Николай отступил, чтобы при удобном случае снова попытаться и опять нарваться на отказ.

Проблемы Николая были типичны для всех сыновей авторитарных отцов, не позволяющих им самостоятельно стать на ноги. Иногда в дневнике он задается вопросом, хватит ли у него вообще смелости просить отца о чем бы то ни было, или его умственных способностей хватает лишь на участие в учениях гусарского полка.

Николай и сам не торопится раньше, чем будет необходимо, брать на себя царскую ответственность, цену которой хорошо знает. Уже в детстве он не раз обнаруживал, что не находит в себе способностей быть царем. Разве не он после преждевременной смерти отца и внезапного приема на себя непосильной роли в отчаянии признавался своему наперснику Сандро, что не хотел быть царем? И его пугала не столько сама царская должность, сколько олицетворявший ее отец — личность настолько сильная, что застенчивый молодой человек вроде Николая мог лишь безоговорочно подчиняться. Ему никогда не удавалось даже приблизиться к масштабам Александра.

Одного-единственного события, случившегося двумя годами ранее, было достаточно, чтобы понимание этого прочно отложилось в сознании Николая. Потерпел крушение поезд, в котором вся семья следовала с севера в Ливадию. В Борках, близ Харькова, раздался негромкий хлопок — и поезд сошел с рельсов. Это явно было покушение. Вагоны, в том числе вагон-ресторан, в котором в тот момент находились царь Александр, его жена и пятеро детей, скатились с насыпи и остановились у ее подножия. Крыша со скрипом подалась и угрожающе нависла над внутренностью вагона. Александр выпрямился во весь свой богатырский рост и уперся мощными плечами в крышу, пока вся семья не выбралась наружу[11]. И этому сверхчеловеку, должен был спрашивать себя Николай, я когда-то буду наследовать?

Никто не догадывался, что именно это происшествие и внутренние повреждения, причиненные тогда организму Александра, приведут к скорому заболеванию и фатально приблизят тот момент, которого и отец, и сын ожидали лишь в отдаленном будущем, — передачу трона.

Николай еще безоглядно отдавался удовольствиям элегантной столицы. Теперь он молодая, блестящая звезда «сезона» между Новым годом и Великим постом в Петербурге, этой «Северной Венеции». Он танцует на балах не только в Зимнем дворце — шедевре Растрелли, но и в других домах гордой итальянской архитектуры — на «белом балу» с дебютантками, на «розовом балу» сливок петербургского общества. Он то степенно катается на коньках, то носится в бешеном темпе в санях или верхом по занесенным снегом равнинам, то пьет шампанское бокал за бокалом в компании своих ослепительных двоюродных братьев или товарищей по военной службе в блистательных мундирах, то курит папиросу за папиросой за игрой в баккара или на бильярде, развлекается вместе с друзьями у Матильды Кшесинской, ужинает и танцует до рассвета и посещает театры.

В этот период впервые ставятся многие оперы и балеты Чайковского («Евгений Онегин»[12], «Щелкунчик», «Спящая красавица»), и маэстро лично аккомпанирует на репетициях своих произведений (он умер в 1893 году).

Балерина Кшесинская, которая благодаря своему выдающемуся таланту, а также общеизвестной связи с наследником престола, всегда получает главные роли и после премьеры поздравляет композитора в своей уборной.

Это было время блеска столицы, выставлявшей напоказ все богатство Российской империи: по вечерам на светских раутах рябило в глазах от сверкающих бриллиантов, разукрашенных орденами мундиров и золотых эполет.

Николай получал удовольствие от роли наследника трона, дожидающегося реальной власти. Поскольку ни к каким серьезным государственным делам его не допускали, он охотно выполнял представительские и благотворительные обязанности. Во время голода в начале девяностых годов Николай организовал фонды помощи голодающим, собрал немалые пожертвования и сделал ощутимый взнос из собственных средств.

В дневнике Николай предстает не только сибаритом, отдающимся соблазнам светской жизни или охоты, но и мягким, легкоранимым, уязвимым человеком, особенно если он сталкивался с нечестностью или несправедливым отношением. В любом случае — и этим он резко отличался от своих западный сверстников — благодаря своей истовой религиозности Николай воспринимал неприятности фаталистически (когда он впоследствии стал царем, это его свойство воспринималось как апатичность).

Осенью 1891 года смерть постигла многих из ближайшего окружения Николая. Особенно его потрясла смерть Алисы, жены его дяди Павла Александровича, прожившей всего двадцать один год.

«С 1 марта 1881 года (дня убийства деда, Александра II) я не переживал такого ужасного дня. Поднявшись утром к папе и маме, я получил печальное известие, что любимая, незабываемая Аликс ночью покинула нас! Я просто не мог поверить, что это действительно так, что это не кошмарный сон. Что должны чувствовать дядя Вилли, тетя Ольга и особенно бедный дядя Павел, как они должны страдать из-за этого! Я не мог без слез заглянуть в глаза Жоржу, Ники и Мине. Да! Настал конец! Бог жестоко явил свой гнев. Но, впрочем, он показал свою святую волю!.. Весь день мы бродили по комнатам и саду, как тени. Маленький итальянец[13] приехал так не вовремя и должен так неудачно вернуться…»

Два месяца спустя он пишет:

«Крайне печальный день. Сегодня в 3 часа мы потеряли лучшего друга, а папа и мама самого способного сотрудника — Оболенского[14]. Тяжелая, невосполнимая утрата! Не могу даже сказать, какую боль и какую печаль мне пришлось испытать!.. За считанные дни череда печальных известий. И вдобавок ко всему этому прибыл из Одессы молодой принц Альбрехт Вюртембергский с известием о смерти старого короля и восшествии на трон нового; неужели он думал, что мы без него об этом не знали?».

В конце 1891 — начале 1892 года смерти следовали одна за другой. В начале нового года Николай узнает, что его английский кузен Эдди (Эдуард), некогда отвергнутый претендент на руку Алисы, умер от воспаления легких.

«Течение и печальный исход болезни напоминают смерть Оболенского в Крыму. Всего несколько дней назад Эдди еще был женихом! Не знаю, что и думать — все в руке Божией!».

Несмотря на горе, Николай надеется, что ему не придется ехать в Лондон на эти похороны, и его избавляют от этой миссии: семью Романовых представляет один из родственников. Его мысли все чаще обращаются к гессенской принцессе Алисе. Год назад ее пригласили в Петербург, и она там не произвела хорошего впечатления. Ее сочли неэлегантной, невоспитанной, неопытной, постоянно краснеющей, она была застенчива, не умела должным образом держать себя в столичном обществе и на выказываемую ей холодность отвечала тем же, что воспринималось как высокомерие. Александр, как вспоминает министр Витте, «ни в коем случае не желал иметь ее своей невесткой, и его жена Мария Федоровна — еще меньше». Мать Николая вновь начала обсуждать Елену Орлеанскую и даже Маргариту Прусскую. Когда зашла речь о последней, Николай категорично отрезал: «Чем жениться на этой жерди, лучше постригусь в монахи!».

В 1893 году Николай по поручению отца ездил на свадьбу своего кузена Георга, герцога Йоркского и позднее короля Георга V, с принцессой Мари фон Тек. Ему очень понравилась молодая невеста: «Она гораздо милее, чем на фотографии!». К вящему его удовольствию британский дядя немедленно выделил ему портного, шляпника и сапожника, которые сотворили ему настоящий английский гардероб. Самым комичным, однако, было то, что его постоянно принимали за Георга, с которым они были схожи, словно близнецы. Однажды Георга спросили, приехал ли он в Лондон только на свадьбу или у него есть еще какие-то дела, другой раз у Николая выясняли, какие будут распоряжения на последний день «его» свадьбы.

Примечательно, что оба кузена почти одинаково вели дневники. Сочетание сухих перечней дел и бессвязных рассуждений с подробнейшими описаниями погоды характеризует записи и Николая, и Георга. Впрочем, если лаконичная точность в дневниках Георга восхищает потомков, Николай за то же самое подвергается критике: ему ставят в вину апатичность, отсутствие интересов, вялость чувств и недостаток темперамента, особенно отсутствие человеческих порывов.

Алиса Гессенская не приехала в Лондон — из-за Николая. Она знала, что ей трудно будет противиться его ухаживаниям. Кроме того, ей были известны опасения ее отца, что (после старшей сестры Эллы) и вторая дочь уедет в Россию и обратится в тамошнюю веру. Алиса всегда была послушной и уважала мнение отца — хотя его уже не было в живых.

В начале 1894 года состояние здоровья царя Александра III внезапно ухудшилось. Гордый самодержец вначале не обращал внимания на свое самочувствие. Но в глубине души его терзала мысль, что он может серьезно заболеть — а Николай еще не женат, и это обстоятельство может затруднить ему вступление на трон в соответствии с законом.

И Александр отступил: он позволил Николаю ехать свататься в Гессен-Дармштадт. Возможно, сыграло свою роль влияние умной и дальновидной Елизаветы, старшей сестры Алисы. Эта немецкая принцесса, которую, в отличие от Алисы, любили и в России, вышла замуж за дядю Николая, Сергея Александровича; благодаря своему любезному обхождению, а также благотворительной деятельности, которой Елизавета занималась без особого шума, она пользовалась большим уважением.

Сейчас, спустя годы, отец вдруг изрек: «Пожалуй, лучше маленькой принцессы Алисы Гессен-Дармштадтской жены для Николая не найти».

Николай окрылен. Он обещает отцу попытаться склонить Алису к обращению из протестантизма в православную веру, а если она не согласится, окончательно порвать с ней (Елена Орлеанская и Маргарита Прусская, со своей стороны, заявили, что и не помышляют об обращении, и это лишний раз убедило Николая в своей правоте).

Другим предлогом для поездки Николая служит очередная свадьба. В апреле 1894 года старший брат Алисы, великий герцог Гессен-Дармштадтский Эрнст-Людвиг, сменивший на троне их отца, великого герцога Людвига, женится на принцессе Эдинбургской Мелите-Виктории («Даки») в Кобурге. Там будут представлены многие королевские дома. Королева Виктория, бабушка жениха, несмотря на свои семьдесят пять лет, прибудет в Дармштадт из Лондона, а кайзер Вильгельм — из Берлина.

Николай выехал поездом 2 (14) апреля вместе с тремя дядями, кузенами, духовником своих родителей для обсуждения вопросов веры, преподавательницей русского языка и адъютантами.

Вот что записывает Николай в своем дневнике:

«5 апреля. Боже мой! Что за день сегодня! После кофе, ровно в 10 утра, мы идем к тете Элле в покои Эрни и Аликс. Она уже встала, но вид у нее необычно озабоченный. Нас оставляют наедине, и между нами начинается разговор, которого я так давно желал и в то же время боялся. Мы говорили до 12 часов, но безрезультатно, потому что она резко противится перемене веры. Бедняжка даже расплакалась.

Когда мы расставались, она уже более-менее успокоилась».

После описания всевозможных церемоний, приемов и парадов дневниковая запись Николая заканчивается замечанием: «Я сегодня душевно устал».

На следующий день Николай дает Алисе возможность самой принять решение. Конечно, двадцатидвухлетней девушке, глубоко проникшейся протестантской верой и к тому же склонной к мистицизму, трудно расстаться со своими убеждениями и погрузиться в мир православия, как того требует роль будущей русской царицы. Николай, который сразу же постарался расписать ей обряды своей религии в самом привлекательном виде, все же тактично дает созреть ее собственному решению. Ближайшее окружение частично выжидает, частично пытается избавить Алису от ригористических представлений, которые стали преградой на пути ее личного счастья. Вскоре никто уже не интересуется свадьбой, всех волнует, состоится ли обручение между будущим царем России и принцессой Гессен-Дармштадтской. Николай проводит время ожидания после первого объяснения в осмотре достопримечательностей и встречах с гостями.

«6 апреля. Встал рано и пошел пешком с дядей Владимиром на гору с замком, превращенным в музей старинного оружия. Вернулся в 1/2 10-го и пил кофе в большой гостиной. Потом появилась Аликс, и мы снова разговаривали, но вчерашней темы не затрагивали; однако хорошо и то, что она готова снова видеть меня и продолжать разговор…».

Между тем он готовится и к беседе с Вильгельмом: «Надели прусскую форму и поехали на вокзал встречать Вильгельма».

Как следует из дневника, о форме речь больше не заходила, как и о светских событиях вроде спектаклей и концертов, «потому что Вильгельм штатского не надевает», и Николаю пришлось приспосабливаться на ходу.




* женщины, передающие гемофилию

** больные гемофилией


7 (19) апреля, наконец, состоялась свадьба Эрнста-Людвига, брата Алисы.

«Мне пришлось идти петухом перед толпой на площади», — повествует Николай о своей недобровольной роли. Свадебную церемонию он рассматривает с точки зрения своего — еще не решенного — бракосочетания с Алисой, что явствует из дневниковых записей: «Пастор сказал хорошую проповедь, содержание которой удивительно подходило к существу переживаемого мной вопроса. Мне в эту минуту страшно захотелось заглянуть в душу Аликс».

8 (20) апреля дело Николая, наконец, находит разрешение. Вот как сам он рассказывает об этом:

«Чудный, незабвенный день в моей жизни! День моей помолвки с дорогой, ненаглядной моей Аликс. После 10 часов она пришла к т. Михен, и после разговора с ней мы объяснились между собой. Боже, какая гора свалилась с плеч; какою радостью удалось обрадовать дорогих папа и мама! Я целый день ходил, как в дурмане, не сознавая, что, собственно, со мною приключилось. Вильгельм сидел в соседней комнате и ожидал окончания нашего разговора с дядями и тетями. Сейчас же пошел с Аликс к королеве и затем к т. Мари, где все семейство долго на радостях лизалось. После завтрака пошли в церковь т. Мари и отслужили благодарственный молебен. Потом был устроен бал. Мне было не до танцев, ходил и сидел в саду с моей невестой. Даже не верится, что у меня — невеста».

Кайзер Вильгельм в своих мемуарах излагает эту сцену иначе, выпячивая свою роль посредника. Якобы он, чтобы ободрить робкого Николая, выхватил букет цветов прямо из вазы и вручил русскому наследнику со словами: «Возьми это, надень мундир с саблей и иди делай предложение!». Даже если эта версия также не соответствует действительности и избегает важного вопроса о перемене веры, не подлежит сомнению, что Вильгельм был заинтересован в браке Николая с гессенской принцессой, надеясь, что сумеет таким образом влиять на политику будущего царя.

Остальные дни в Кобурге прошли для обрученных как сплошной праздник. Поутру их будил цокот копыт почетного караула. Они просматривали растущую гору телеграмм со всего света, им желали счастья и делали подарки. Николай усердно строчил ответы, невеста безотказно принимала букеты цветов. Под их окнами тем временем располагались не только части герцогской гвардии, сменяемые британскими королевскими уланами, но и спешно прибывшие из России почетные караулы царских полков. Вечером пару официально представили королеве Виктории. «Во фраке, — подчеркивает Николай, — потому что Вильгельм отбыл»[15].

Столь же рьяно, как прежде царь Александр и Мария Федоровна противились настойчивому желанию Николая привезти Алису как свою супругу в Россию, они теперь поддерживают своего сына. Первым делом Николай молниеносно извещает их, что невеста согласна:

«Я передал ей ваше письмо, и после того она не могла уже спорить… Весь мир сразу изменился для меня: природа, люди — все мне кажутся добрыми, милыми и счастливыми».

Царица отреагировала быстро. «Какие камни особенно любит Алиса?» — запрашивала она в поздравительной телеграмме Николаю. Не дожидаясь ответа, она тут же выслала первый подарок невесте: изумрудный браслет и пасхальное яйцо Фаберже, переливавшееся бесчисленными драгоценными камнями на весеннем солнце.

Семейные фото, прогулки в каретах, сроки, отодвигаемые от одного пасхального обеда до следующего — и вот настал час расставания.

Алиса уезжает первой, сначала в Дармштадт, затем в Англию, к своей бабушке. Молодой жених не был бы Николаем, если бы на обратном пути с вокзала, погруженный в элегические мечтания, не нарвал бы любимые цветы для Алисы и не написал бы ей письмо:

«Эдинбургский дворец Кобург

В эту печальную среду 20 апреля (2 мая) 1894

Моя милая возлюбленная, дорогая Аликс!

Это было ужасно — произносить слова прощания, потому что столько людей смотрели со всех сторон! Не успел в моем сознании запечатлеться с печальной улыбкой Твой ангельский образ в окошке, как поезд тронулся! Как печально сознавать, что Ты должна провести 9 часов в этом крохотном купе почти одна, и я ничем не могу помочь! Более чем неприятно было возвращаться назад одному, и, очутившись в своей комнате, я не мог сдержать слез. Но затем — что за прекрасная неожиданность! — на столе в своей спальне я обнаружил строки от Тебя, моя возлюбленная маленькая девочка. Спасибо Тебе, спасибо за слова утешения, которыми Ты меня поддержала. Как мне хорошо, когда я смотрю на эти четыре строки! Знай, моя дорогая, что я поговорю с папой по этому вопросу, и прошу Тебя, всегда думай о том, что во всем, где я могу помочь, Ты можешь на меня положиться, что я буду на Твоей стороне и что одно любящее и благодарное сердце всегда будет биться в унисон с Твоим, моя любимая! Все эти дни я был переполнен радостью и счастьем от того, что был рядом с возлюбленной, так что я не в состоянии был высказать Тебе и сотой доли того, что мог, что хотел сказать. Когда я испытываю глубокое чувство, то не могу найти слов: это глупо и тягостно, но это именно так. Надеюсь, что робость, которой я всегда страдал, пройдет, и когда мы встретимся в следующий раз, то будем знать друг друга лучше, чем поначалу. С каким нетерпением я жду момента, когда смогу запечатлеть поцелуй на Твоем сладком, нежном личике! Аликс, любимая моя, Ты не знаешь, насколько Ты изменила меня, когда отдала мне Твою гордую руку и возвысила меня до Себя — как символ чистой любви и доверия! Нет, я не верю, что эти слова могут быть пустыми, они исходят из глубокого внутреннего чувства, поклонения, веры и любви, которой Ты наполнила меня.

Я должен повторить те же слова, что уже сказал Тебе, моя дорогая маленькая девочка, в дни нашего обручения — что вся моя жизнь всегда будет принадлежать Тебе и что я никогда не сумею полностью отблагодарить Тебя, любимейшая моя, за все, что Ты для меня сделала, делаешь и будешь делать! Да поможет Тебе Бог и да хранит он Тебя на труднейшем пути, который Тебе предстоит! Мои молитвы, мои благословения и мои мысли всегда с Тобой, милая моя малышка!

Они, конечно, все поехали в Розенау, а я застрял с оставшимися… Погода чересчур хороша для такого случая, ярко светит солнце, но я чувствую себя таким одиноким!!!! Надеюсь, Твое путешествие прошло благополучно, и моя сладкая маленькая совушка не пострадала и не слишком устала в пути. Передай мой самый сердечный привет Бабушке. А теперь до свидания, моя дорогая любимая Аликс. Благослови Тебя Господь еще раз! Моя душка!

Всегда Твой глубоко любящий и благодарный Ники».

Пока Николай в вагоне-ресторане поезда, который вез его обратно в Санкт-Петербург, рассматривал портрет своей невесты и размышлял, как непривычно выглядит новое кольцо у него на пальце, уже в Луге его встречала депутация офицеров его полка. В Гатчине в вагон поднялись его родители, братья и сестры (Георгия заменял Сандро), чтобы обнять новоиспеченного жениха.

Ему оставалось только распрощаться со своей подругой Матильдой Кшесинской. Официальное объявление о помолвке избавило Николая от личного объяснения. На прощание он написал Матильде:

«Что бы ни произошло в моей жизни, дни, которые я провел рядом с тобой, навсегда останутся самыми светлыми воспоминаниями молодости в моей памяти».

Они еще раз увиделись. Последняя их встреча произошла на удаленном полигоне в Красном Селе. Николай прискакал верхом прямо с учений, Матильда вышла из коляски.

«Слова застряли у нас в горле — как всегда, когда слишком многое нужно сказать», — вспоминала она позднее.

Слезы не давали говорить обоим, они только молча смотрели друг на друга. Николай ушел первым. Матильда смотрела ему вслед, пока окутанные облаком пыли всадник и лошадь не скрылись за горизонтом.

«Наше расставание было предопределено, неизбежно, — писала Кшесинская, — и потому моя боль была безграничной…»

«Без несчастной любви ты не смогла бы так хорошо танцевать свои роли», — утешал отчаявшуюся балерину Мариус Петипа. Между тем она не рассталась с домом Романовых: ее новый любовник — великий князь Сергей Михайлович — подарил ей домик на море. Наконец, она сошлась с более молодым великим князем Андреем Владимировичем, родила ему сына и впоследствии обвенчалась в Канне. До глубокой старости держала балетную школу в Париже, где и умерла в 1971 году.

Между тем Николай уже планирует следующую поездку — в Англию, за своей невестой. В июне императорская яхта «Полярная звезда» берет курс на Северное море. Николаю предстоит долгий летний месяц в обществе многочисленных родственников из английского королевского дома.

По прибытии Николай поражает Алису обручальным подарком своего отца — жемчужным ожерельем от Фаберже стоимостью 250 тысяч рублей, самым дорогим из всех изделий придворного ювелира. Сам Николай преподносит невесте кольцо и колье из розового жемчуга.

Жениха хорошо принимают при английском дворе. Николай появляется как раз к рождению сына у своего кузена Георга и его молодой жены Мэри (семейное прозвище Мэй). Это Эдуард, в будущем герцог Виндзорский и позднее король Эдуард VIII, который отказался от трона из-за любви к неродовитой американке Уоллис Симпсон. По просьбе Георга Николай и Алиса становятся крестными родителями маленького Эдуарда.

Перед завтраком Николай катается верхом, а по возвращении в его честь проводят учения части британской пехоты, кавалерии и конной артиллерии. Он принимает парады в мундире лейб-гвардии гусарского полка. Однако отклоняет приглашения на офицерские обеды, несмотря на свою любовь к обществу военных: он всецело поглощен невестой.

Как только Алиса убеждается, что Николай регулярно ведет дневник, она заводит привычку записывать туда размышления, стихи или восторженные любовные излияния; тем самым она дает понять будущему супругу, что вступает в права владения им и что ее наклонности именно таковы. Когда Николай рассказывает ей о своей прошлой связи с Кшесинской, Алиса весьма своеобразно «прощает» его: «Мы должны все испытать в этом мире, и пока мы молоды, не всегда в силах устоять перед искушениями, но пока мы в этом раскаиваемся, Бог нам отпускает грехи…». Однако в роли царицы Алиса так и не смогла освободиться от оков своего пуританского мира.

Вернувшись в Россию, Николай застал отца в плохом состоянии. Особенно раздражало царя, не привыкшего болеть, то, что он не сможет принять участие в осенней охоте, потому что силы быстро оставляли его. Срочно созвали консилиум; из Вены приехал знаменитый профессор Лейден. Диагноз: воспаление почек. Врач предписал покой и пребывание в теплом климате. Царь Александр собрался отплыть на остров Корфу. Поездка намечалась на октябрь 1894 года. Однако в ходе долгого путешествия на юг его состояние ухудшилось. Пришлось прервать поездку и уложить царя в постель в Летнем дворце в Ливадии. Возможности смягчить, а тем более излечить эту болезнь в то время были крайне ограничены.

Семья собралась у постели больного, которому становилось все хуже. Николай так нервничал, что не раз подумывал отказаться от пеших прогулок, чтобы не удаляться от дома. Наконец, срочно послали за невестой. Алиса приехала в Россию и в сопровождении царского адъютанта немедленно отбыла специальным поездом в Крым.

Когда наследник престола ехал с вокзала в открытой коляске, толпы на улицах приветствовали молодую пару; некоторые подготовились к встрече будущей августейшей четы и встречали ее хлебом-солью, другие бросали цветы.

Веселое настроение, царившее на улицах, залитых горячим осенним солнцем, резко контрастировало с атмосферой в царском дворце. Затемненные комнаты, приглушенный шепот, лихорадочная возня вокруг больного; из Петербурга приехал священник Иоанн Кронштадтский, наделенный чудесным даром исцеления, и бесконечно бормочет молитвы в покоях больного.

Александр в ожидании будущей невестки поднялся с постели, несмотря на плохое самочувствие, и даже нарядился в мундир. А как иначе мог приветствовать правитель такого ранга будущую жену своего сына и наследника?

Должно пройти десять дней — от надежды к отчаянию. Алиса, оставшаяся в одиночестве среди озабоченных домочадцев, поскольку Николаю сейчас не до нее, наставительно записывает жениху в дневник, как она мыслит его поведение в качестве будущего царя: «Ты должен следить, чтобы врачи в первую очередь докладывали тебе о состоянии твоего отца и советовались только с тобой, потому что ты будущий царь…».

Рядом находим записи самого Николая. Помимо тщательной регистрации событий дня, которые целиком сводились к состоянию царя Александра, здесь ощущается отчаяние Николая, призывающего Бога помочь отцу.

Между тем Николай выслушивает доклады министров. И отмечает, сколько времени Александр спал.

Пока сорокадевятилетний царь борется со смертью, разум его ясен. У него еще есть время передать сыну опыт своего тринадцатилетнего правления. За два дня до смерти он призывает к себе Николая и дает ему политические наставления.

Царь причащается святых даров. Исполненный отчаяния Николай записывает в дневнике:

«Боже мой! Боже мой! Что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого папа. Голова кругом, верить не хочется, кажется до того неправдоподобно, ужасная действительность! Все утро мы провели около него. Он тяжко дышал, пришлось дать ему кислород. В 1/2 3-го он причастился святых тайн. О, Господь! Больше часа стоял у его изголовья и держал за голову. Это была смерть святого! Боже, помоги нам в эти тяжкие дни! Бедная моя мама!».

Николай обнимает Сандро, с которым близок с детства, и выходит вместе с ним из комнаты. Когда они спускаются по лестнице, Николай вдруг взрывается:

— Сандро, Сандро, что мне делать? Что будет со мной, с тобой, с Ксенией, с мамой — со всей Россией? Я не готов быть царем! Я не хотел им быть! Я ничего не понимаю в управлении. Я понятия не имею, как обращаться с министрами…

Пораженный Александр Михайлович вспоминает далее: «Я увидел слезы в его голубых глазах. Он обнял меня, хотел что-то сказать, но произносил лишь что-то бессвязное. В этот момент он не мог здраво мыслить. Но он был императором — и под этим бременем овладел собой».

Выходя из дворца, Николай вздрогнул. Из Ялты доносились траурные залпы. Это было прощание с покойным царем. А внизу, в порту, развевались царские штандарты и слышались голоса матросов.

Они присягали новому царю — Николаю II.

Глава 2 БРЕМЯ ВЛАСТИ

Николай должен был навсегда запомнить слова, которые ему сказал отец за два дня до смерти: «Тебе предстоит принять тяжкое бремя власти с моих плеч и нести его до могилы, как делали я и наши предки. Я передаю тебе империю, которую Божья милость вручила мне. Я получил ее тринадцать лет назад от моего истекающего кровью отца.

Твой дед провел с высоты своего трона важные реформы, которые выражали волю русского народа. В благодарность он получил от русских революционеров бомбу…

В тот трагический день я задал себе вопрос: каким путем я должен идти? Тем, стать на который меня призывало так называемое прогрессивное общество, зараженное либеральными идеями Запада, или тем, который мне подсказывали собственные убеждения, высочайший святой долг и совесть. Я выбрал свой путь. Либералы осудили его как реакционный. Я считаюсь только с волей своего народа и могуществом России. Поэтому я стремился поддерживать внутренний и внешний мир, чтобы держава могла спокойно развиваться, процветать, богатеть и жить счастливо.

В самодержавии заключается историческая самобытность России. Если оно рухнет, от чего избави Бог, то распадется и Россия.



Если русская держава в ее исконном виде падет, настанет бесконечная эра раздоров и гражданских войн.

Завещаю тебе служить благу, чести и достоинству России. Храни самодержавие и всегда думай о том, что несешь ответственность за своих подданных перед Всевышним. Пусть вера в Бога и в святость твоего царского долга ляжет в основу всей твоей жизни.

Будь крепок и мужествен и никогда не выказывай слабости. Выслушивай всех, в том нет греха, но поступай так, как велит твоя воля и твоя совесть.

Во внешней политике держись независимой позиции. Не забывай — у России нет друзей. Величия нашей державы боятся. Избегай войны. Во внутренней политике прежде всего береги церковь. Она не раз спасала Россию в тяжкую годину.

Укрепляй семью, потому что это основа государства».


Русский двуглавый орел с изображением Георгия Победоносца в центре; в таком виде герб утвержден Александром III

Всякий раз, как Николаю попадалось на глаза это политическое завещание Александра III, в памяти молодого царя всплывали эти слова. Вряд ли кто еще так послушно следовал заветам своего отца и предшественника, как Николай.

Российская держава велика: когда на ее восточных границах занимается заря, на западных уже наступает вечер. Эта громадность, многообразие и унаследованные от Византии традиции отразились в церемонии коронации царя, когда Николай впервые предстал перед публикой в роли монарха.

Миновал год траура по царю Александру III. Николай принял его наследство сразу после смерти отца, в ноябре 1894 года. Еще в Летнем дворце в Ливадии, пока Александр III лежал на смертном одре, невеста Николая Алиса обратилась в православие и специальным указом была наречена великой княгиней Александрой Федоровной. После долгого путешествия траурного поезда из Крыма через многие российские города в Петербург, в течение которого везде служились поминальные молебны, а в Московском Кремле гроб был выставлен для прощальной церемонии, забальзамированное тело Александра нашло упокоение в родовой усыпальнице Романовых в Петропавловской крепости.

14 (27) ноября, когда траур был прерван на один день по случаю тезоименитства вдовы Александра Марии Федоровны, Александра Федоровна сменила черное платье на белое, расшитое серебром, и обвенчалась с Николаем (облаченным в гусарский мундир) в часовне Зимнего дворца. Александра надела украшенную бриллиантами венчальную корону. В Аничковом дворце мать царя встречала новобрачных хлебом-солью.

Николай занимался государственными делами в импровизированном кабинете в Аничковом дворце, пока готовилась его новая резиденция. Здесь он проводил первые деловые встречи и подписывал первые документы титулом «Мы, Николай II, император и самодержец всея Руси, царь Польский и великий князь Финляндский».

Коронация состоялась 14 (26) мая 1896 года. Традиция требовала проводить ее в Москве, где триста пятьдесят лет назад Иван Грозный первым принял титул — «царь всея Руси». Петр Великий заменил именование «царь» западным титулом «император», но Николай, подобно своему отцу Александру III, твердо придерживался русских традиций во всем. В том числе и в том, что коронация должна состоятся в Москве[16].

Николай хотел венчаться на царство в старинной, довольно скромной короне, которую за восемьсот лет до того носил Владимир Мономах, которая весила едва килограмм и была изготовлена в виде старинной шапки с опушкой из соболя. Однако церемониймейстер настоял на великолепной короне, изготовленной в 1762 году для Екатерины Великой: высокой, наподобие епископской митры, с усыпанным бриллиантами крестом, в середине украшенным огромным рубином, с сорока четырьмя крупными и множеством мелких бриллиантов, а также тридцатью восемью жемчужинами с обеих сторон; весила она несколько килограммов.

Николай и Александра приехали в Москву 9 мая, в день Николы Чудотворца, покровителя России, и остановились в загородном монастыре для молитв и смирения[17]. Утром 14 (26) мая колокола «сорока сороков» московских церквей возвестили начало коронации.

Улицы кишели людьми, понаехавшими со всей страны. Разве не говорят в народе, что недужные выздоровеют, а сирые заживут в достатке, узрев воочию коронованного царя, помазанника Божьего?

Церемония коронации, в обрядах которой был заложен мистический смысл, проходила строго по византийскому канону. Еще ни при одном королевском дворе не видано было такой демонстрации роскоши, как в России, — отмечали приглашенные в Москву представители всех европейских властителей и князей.

На многокилометровом пути к Кремлю выстроились войска по две шеренги с обеих сторон — во главе с гвардейскими гусарами Николая, сдерживая народные массы. Торжественной процессии предшествовали конные гвардейцы. За ними гарцевала кавалерия, потом казаки. Далее следовали дворянство и посланцы различных губерний империи, многие из них в пестрых экзотических одеяниях и головных уборах. Затем маршировал придворный оркестр, гвардейские егеря, многочисленные сановники, придворные и адъютанты, предвещал появление нового царя.

Из толпы донеслись ликующие возгласы: вот размеренным шагом едет Николай на сером в яблоках коне, поводья которого держит левой рукой, потому что правая поднята для приветствия. В отличие от спутников в роскошных мундирах, украшенных сверкающими на солнце эполетами и орденами, молодой царь о/щт в скромный мундир Преображенского полка и носит лишь знак ордена Андрея Первозванного. За Николаем следуют великие князья и конный эскадрон, далее монархи других стран, послы, затем позолоченная карета, в которой находится мать царя, по русской традиции считающаяся рангом выше его супруги, и сама царица. Вид любимой матери царя Марии Федоровны вновь вызывает взрыв восторга.

Процессия останавливается перед Успенским[18] собором в Кремле. Ступени покрыты красным ковром, украшенным цветами. Праздничную процессию встречает митрополит. Для Николая и Александры установлены в переднем пролете храма два трона: для Николая — украшенный бриллиантами и драгоценными камнями трон Алексея Михайловича, для Александры — трон из слоновой кости «порфирородной» византийской принцессы Софьи Палеолог. Мать царя занимает рядом третий трон. Храм освещается свечами, благодаря которым краски иконостаса кажутся сочными и живыми. Хор начинает выводить удивительные гармонии. Эта особенность — замена органа хором — резко отличает русскую православную церковь от западных. В ходе церемонии царь подходит к так называемым царским вратам, которые в процессе коронации открываются только для царя и священника, и они скрываются в святилище за иконостасом.

Здесь происходит помазание на царство. Затем митрополит на глазах присутствующих возлагает на царскую голову корону со словами:

«Сей видимый венец есть символ венца невидимого, коий возлагает на тебя как главу всея Руси Господь наш Иисус Христос, славный царь, благословляя тебя на самодержавное верховное правление твоим народом».

Здесь царь становится на колени и возглашает предусмотренную обрядом молитву:

«Поставленный царем и высшим судьей над Твоими подданными, склоняюсь пред Тобою, Господи, и прошу при исполнении сего великого бремени вести и направлять меня Своей мудростью».

Затем все присутствующие преклоняют колени и возносят молитву за царя, который один остается стоять. Наконец, Николай приносит присягу править империей и хранить самодержавие как «царь и самодержец всея Руси». После возложения короны Николай сам снимает ее, символически держит какое-то мгновение над головой Александры, затем заменяет другой короной, поменьше. «Как нежно он надевал на нее корону! — вспоминала позднее его сестра Ольга, — а обернувшись, долго смотрел на меня своими кроткими голубыми глазами…».

Следует литургическая часть. Церемония продолжалась много часов. По ее окончании мать царя и затем по очереди все присутствующие устремились к коронованной чете с пожеланиями счастья. Наконец, все торжественно выходят из собора. У ворот царь с царицей трижды кланяются собравшейся огромной толпе. В этот момент мощный перезвон всех колоколов заглушается звуками салюта, возвещающего всему городу о помазании нового царя. Бесчисленные толпы кричат «ура», и под звуки царского гимна процессия направляется в обратный путь.

Коронационная мантия царя из золотой парчи с горностаевой опушкой расшита романовскими орлами. По этому образцу Фаберже изготовил из золота и эмали коронационное яйцо, из которого выскакивала миниатюрная модель коронационной кареты.

Полный официальный титул Николая отныне звучит: «Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсонеса Таврического, Царь Грузинский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Карельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных земель Государь и Великий Князь Новагорода низовские земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и вся северныя страны Повелитель, и Государь Иверския, Карталинския и Кабардинския земли и области Арменския, Черкасских и Горских князей и иных Наследный Государь и Обладатель, Государь Туркестанский, наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарский, Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая». С коронацией царь также сделался главой Русской православной церкви.

Торжественный обед в честь коронации был накрыт на семь тысяч персон. Среди придворной знати, дипломатов и чужеземных королей находился один скромный гость — потомок крестьянина Ивана Сусанина, сыгравшего важную роль в истории династии Романовых. Когда поляки в начале XVII века намеревались узурпировать русский трон и с этой целью хотели захватить законного наследника Михаила Федоровича, первого царя из дома Романовых, Иван Сусанин помешал им. Он отказался под пытками сказать полякам, где находится Михаил, тем самым спас ему жизнь и способствовал воцарению Романовых[19].

Меню обеда включало черепаховый суп, пироги, соленую рыбу под раковым соусом, говяжье филе с корнеплодами, холодные закуски — рябчиков и гусиную печень, индеек и цыплят, салат, цветную капусту и зеленый горошек, а завершалось горячим ананасом с фруктами и мороженым.

Репертуар театров в эти дни состоял исключительно из русских произведений, без всяких западных влияний — оперы Глинки «Руслан и Людмила», национально-патриотических «Жизнь за царя» и «Ермак Тимофеевич, или Покорение Сибири»[20], а также балетных и цирковых представлений.

Назначенное на последний день народное гулянье, впрочем, должно было стать зловещим предзнаменованием для новоиспеченного царя. Ходынское поле за городом предназначалось для увеселения широкой публики. На огромной равнине, где за несколько лет до того проходила всемирная выставка, соорудили сто пятьдесят ларьков для раздачи бесплатного угощения и напитков. Разбили рундуки и киоски, театральные и концертные трибуны и цирковые шатры. Каждый посетитель получал на память монету с профилем нового царя.

Уже с полуночи выстраивались очереди. К утру ожидали входа полмиллиона человек — во много раз больше, чем ожидалось. В ожидании открытия толпа прорывала кордоны и штурмовала ларьки. Они сносили штакетник, которым были кое-как огорожены многочисленные ямы. Под натиском задних доски обламывались. Напиравшая толпа давила, растаптывала упавших. В конце концов погибло более двух тысяч человек, несколько тысяч получили травмы.

Когда царь узнал об этом, он хотел отменить все намеченные пункты программы и отправиться в монастырь молиться за погибших. Однако его окружение, в первую очередь трое дядьев, имевших на него сильное влияние с самого начала правления, отговорили его: ведь подобные несчастья имели место и при других коронациях, в Англии погибших было гораздо больше — и никого это не волновало. К тому же по политическим соображениям необходимо, чтобы Николай явился вечером на бал к французскому послу. Франция — в то время единственная союзница России — провела большие приготовления к этому событию. В Россию доставили дорогие ковры и горы серебряной посуды, из Прованса отправили сто тысяч роз.

Николай сдался. Достаточный повод для критиков укоризненно качать головой — ведь программой были предусмотрены и другие подобные мероприятия: последовали балы у британского и германского послов и представителей прочих государств.

Критически настроенные современники, как явствует из свидетельств очевидцев, усматривали в этой катастрофе, сообразно тогдашней склонности к мистицизму и суевериям, Божье знамение, которое отразится на всем царствовании Николая II.

Николай всячески пытается смягчить последствия. Он выделяет семье каждого погибшего по тысяче рублей из собственных средств — не из казны (некоторые источники называют цифру четыре тысячи) и принимает на себя все расходы по погребению — иначе пришлось бы хоронить жертв в братской могиле. Он распорядился организовать следствие для выяснения причин катастрофы. Ответственными за организацию гулянья были министр двора Воронцов-Дашков и великий князь Сергей Александрович, дядя царя и генерал-губернатор московский. Царь решил уволить обоих. Когда это его намерение стало известно, остальные великие князья пригрозили, что подадут в отставку, если Сергей не останется на своем посту. Николай сдался. Единственным виновником был объявлен Воронцов-Дашков.

Это событие наглядно показало, насколько подвержен был в начале своего правления двадцативосьмилетний царь влиянию старших членов семьи — особенно братьев отца. Их следует винить в попрании светлой памяти Александра III.

Молодой царь с женой жили в Петербурге в небольшом Аничковом дворце вместе с Марией Федоровной. Николай тогда еще часто советовался с матерью, но для Александры соседство со свекровью было труднопереносимо. Мать царя во многих отношениях пользовалась тем, что по русскому церемониалу имела преимущество перед молодой царицей, в частности, продолжала носить драгоценности царской короны.

Николай II, вплотную занявшийся сразу после смерти отца осенью 1894 года государственными делами, был тем самым втянут в семейные раздоры. Отношения несколько улучшились, когда молодожены перенесли свою резиденцию в Царское Село. Настороженное отношение свекрови к молодой царице разделялось придворными и привело к тому, что Александра постепенно отстранялась от них и все чаще под предлогом нездоровья отказывалась от светских обязанностей и участия в придворных балах. Пропасть между августейшей четой и высшим обществом углублялась, что также давало о себе знать в критические моменты царствования Николая.

То, что молодая царица временами действительно чувствовала себя не лучшим образом, имело свою причину — она ожидала первого ребенка. В 1895 году на свет появилась девочка, которую назвали Ольгой.

Первый ребенок — большая радость, и Николай повел себя не как царь, ожидавший наследника мужского пола, а просто как счастливый отец. После рождения Ольги в дневнике Николая в течение многих дней не упоминается ничего, кроме этого события и состояния ребенка и матери:

«3 (15) ноября, пятница. Вечно памятный для меня день, в течение которого я много выстрадал! Еще в час ночи у милой Аликс начались боли, которые не давали ей спать. Весь день она пролежала в кровати в сильных мучениях, бедная. Я не мог равнодушно смотреть на нее. Около 2 часов ночи дорогая мама приехала из Гатчины. Втроем с ней и Эллой находились неотступно при Аликс. В 9 часов ровно услышали детский писк, и все мы вздохнули свободно! Богом посланную дочку при молитве мы назвали Ольгой.

После того как наши хлопоты возымели действие и ужасные боли прошли, мы испытывали такое неописуемое счастье от происшедшего! Божьей милостью Аликс хорошо перенесла роды и к вечеру уже чувствовала себя крепче. Поздно вечером она поужинала с мамой и заснула, не успев дойти до кровати!». «4 ноября, суббота. Хотя Аликс ночью спала мало, она уже чувствует себя лучше. Сегодня присутствовал при купании нашей дочери. Она крупный ребенок, 10 фунтов весом и 55 сантиметров ростом. Не укладывается в голове, что у нас есть ребенок! Боже, какая радость!!! В 12 часов явились все родственники на благодарственный молебен. Я обедал вдвоем с мамой. Аликс весь день пролежала в сиреневом будуаре — там воздух лучше. Она уже себя чувствует хорошо, малышка тоже. Множество телеграмм!».

«5 ноября, воскресенье. Ночь прошла прекрасно, лихорадки больше нет. После купания дочери пошел гулять. Удивительно тепло 10°. Обедал с мамой. Аликс снова провела день во второй комнате, дитя при ней. Сегодня впервые попробовали кормить грудью, и Аликс это очень понравилось…»

«6 ноября, понедельник. Утром любовался нашей прелестной дочкой. Она кажется вовсе не новорожденной, потому что такой большой ребенок, с покрытой волосами головкой. Но дитя не берет грудь, придется искать кормилицу».

После коронации августейшая чета должна была наносить ответные визиты другим монархам: сначала в Вену к императору Францу-Иосифу, наследник которого пять лет назад побывал в Петербурге, затем в Бреслау к кайзеру Вильгельму И, после него к датскому двору (мать Николая была дочерью короля Кристиана IX) и, наконец, в самую дружественную страну и с 1892 года союзницу России, Францию.

Отношение Николая к принимавшим его главам государств просматривается, как в зеркале, в длительности его пребывания и в том, долгими или краткими были его обращения.

Вот буквально одна фраза, которую произнес Николай 15 августа 1896 года в Вене (по-французски, поскольку немецким он владел неважно), поднимая бокал за австрийского императора — опасного соперника России на Балканах:

«Выражая Вашему Величеству благодарность за любезный прием, который мне здесь оказан, поднимаю бокал за здоровье Вашего Величества, императора Австрии и короля Венгрии, и за императрицу и королеву».

Десять дней спустя царь говорил в ответ на речь германского императора Вильгельма, своего родственника и советчика в молодости, к которому Николай с самого начала испытывал антипатию:

«Благодарю Ваше Величество за только что высказанные слова и за прием, оказанный нам в Бреслау. Могу заверить Вас, сир, что мною движут те же неизменные чувства, что и Вашим Величеством. Пью за здоровье Вашего Величества и Ее Величества императрицы, ура!».

В то время лаконичный стиль Николая сохраняется и в его переписке — в полную противоположность безбрежным словоизлияниям немецкого кайзера. Его последующие пространные выступления во Франции отражают подлинно дружественные чувства царя к французскому (хотя и республиканскому) союзнику.

Конечно, на официальные выступления русского царя во время пребывания во Франции в декабре 1896 года повлиял триумфальный прием, который оказала Франция новому российскому царю: правительство выслало навстречу ему целую эскадру военных кораблей, которые торжественно сопровождали императорскую яхту в порт Шербур. Не считая короля Людовика XVI, Николай — единственная коронованная особа, посетившая эту военно-морскую базу, и суеверные люди впоследствии даже в этом усматривали предзнаменование, связавшее судьбы обоих властителей.

Николай, явно тронутый таким приемом, в адмиральском мундире произнес в Шербуре первую благодарственную речь французским хозяевам:

«Я глубоко взволнован любезным и сердечным приемом, который нам оказан здесь, в Шербуре. Я чрезвычайно тронут тем, что нас эскортировала целая эскадра, и на меня произвел огромное впечатление флагманский корабль, который сопровождал нас с момента входа во французские территориальные воды. Я разделяю чувства, которые движут Вами, господин президент, и поднимаю этот бокал в честь французской нации, французского флота и его замечательного личного состава. Благодарю президента республики за оказанный нам исключительно дружелюбный прием».

Прибытие в Париж вылилось в настоящий триумф — далеко не единственный в жизни русского царя, но и Париж «не видал ничего подобного с того дня, как наша армия вернулась с победой из-под Сольферино и Мадженты» (как выразился французский посол Морис Бомпар). После того как стихли приветственные выкрики жителей, размахивавших французскими и русскими флагами и заполнивших улицы, чтобы посмотреть на гостя, ехавшего в запряженной шестеркой лошадей карете в сопровождении республиканской гвардии, кирасир и драгун, в сознании французов надолго остались симпатия и уважение к русскому союзнику. Годовалая дочь Николая, которую везли в отдельной карете, еще больше подогрела добрые чувства. Во время посещения «Комеди Франсез», где Николай, подобно Петру Великому, желал посмотреть «обычный» спектакль, русскому гостю поднесли с пышными славословиями лавровый венок.

В самом деле, по поводу визита и его действительной причины почти не раздавалось критических голосов: ведь речь шла о предоставлении Францией крупного кредита России. Мало кто из наблюдателей мог предвидеть, что Россия проявит такую верность этому союзу и двадцать лет спустя свяжет боями на своей западной границе столько немецких дивизий, что потребуется пополнение с немецко-французского фронта, и тем самым Франция будет спасена от поражения. Николай заложил вполне в духе русско-французского союза, завещанного ему отцом, первый камень моста через Сену, который и поныне называется «мостом Александра III», затем присутствовал на маневрах в Шалон-сюр-Марн, а оттуда направился в Россию.

«Это ужасно, — записывал он в дневнике, — снова видеть унылые немецкие мундиры». Франкофильские и германофобские мотивы просматриваются не только во внешней политике царя.

Поначалу Николай занимался делами в Аничковом и Зимнем дворцах, но затем обустроил свою с Александрой резиденцию в Царском Селе, где ежедневно работал с документами и принимал доклады министров.

С 1897 года семья пребывала там почти постоянно. Недалеко от Большого Екатерининского дворца Николай и Александра облюбовали уютный Александровский дворец и поселились в нем. Рабочие и жилые помещения царя и его семьи находились за знаменитой (сохранившейся и поныне) Портретной залой и библиотекой, в левом крыле небольшого дворца, построенного Джакомо Кваренги в конце XVIII века. В этом крыле имелось два входа, через которые разрешалось проходить только членам императорского дома. Там постоянно несли караул лейб-казаки.

Бытовое обустройство царя не представляло особых сложностей, но с обеспечением его безопасности начальнику охраны Спиридовичу пришлось повозиться. Караульное помещение перед рабочим кабинетом царя было украшено, с одной стороны, знаменем личного «пехотного полка Его Величества», с другой — картиной Левитана и эмблемой Преображенского полка.

Кабинет Николая отделан красным деревом, на письменном столе стоит лампа с зеленым абажуром, кресла обиты кожей. Рядом с большим круглым столом для заседаний, между витринами с царскими коллекциями, пристроился диван; на стенах развешаны небольшие картины, гравюры, а больше всего фотографий; одна из них, где изображен Александр III, стоит на письменном столе. Все это освещается огромной хрустальной люстрой со свечами.

Здесь царь принимает посетителей, проводит совещания, выслушивает доклады. Множество документов аккуратно разложены стопками в шкафу. К удивлению сотрудников, Николай обходится без секретаря. Он придерживается мнения, что лишь в том случае сможет контролировать все дела, если сумеет «среди ночи в темноте на ощупь найти любую бумагу». Однако тут скрывается желание не упустить ничего из-под контроля и явное недоверие к министрам, интересы которых Николай старался учитывать как можно меньше.

Позади кабинета располагается императорская ванная, откуда можно пройти в плавательный бассейн. Помимо ежедневного плавания, Николай занимался и на гимнастических снарядах, которые были установлены также и в его литерном поезде. В гардеробной висела икона; на круглом столе всегда стоял графин с молоком, которое Николай то и дело пил.

В гардеробной постоянно находился камердинер. Из нее дверь вела в большое помещение, которое служило царю вторым кабинетом. Здесь он принимал делегации. В центре комнаты находился огромный круглый стол; письменный стол, шкаф царя и стулья — все из красного дерева, последние обиты кожей времен Петра. За письменным столом был вмонтирован сейф, в котором среди прочих документов хранился царский дневник; в нем подробно перечислялись посетители и время их приема, но подробности разговоров отмечались редко. На другом конце помещения стоял бильярдный стол. Позднее, после отречения, Николай замыкался в этом убежище и вместо того, чтобы играть, целыми днями рассматривал уже не нужные оперативные карты.

Следующая комната, заполненная сувенирами и фотографиями, служила для приема родственников, там он по вечерам занимался с детьми или просто играл с ними. Из нее по лестнице можно было через потайную дверь выйти в парк.

Покои царицы — они включали два кабинета, один из которых служил для приемов, — были отделаны светлым деревом. Царица занималась преимущественно благотворительной деятельностью, в годы войны покровительствовала организации Красного Креста, лазаретам и госпиталям. Обычно она лежа читала, вышивала, писала на диване в «сиреневом будуаре», там же принимала близких друзей; на большинстве семейных фотографий Александра запечатлена именно в этой позе. Перед диваном находился круглый столик с цветами обязательно сиреневого цвета; за чайным столиком семья неизменно пила чай в пять часов, причем Николай в это время просматривал газеты; в будуаре Александры имелось и пианино. Обедала семья в столовой, отделанной палисандром и красным шелком; из нее был вход в официальный салон царицы.

В спальне супругов висят фотографии Николая, Александры и ее отца, великого герцога Людвига Гессенского. Над кроватью много икон, среди них икона, написанная по традиции после рождения Николая на доске размером с новорожденного. В этой спальне появились на свет Ольга в 1895, Татьяна в 1897, Мария в 1899, Анастасия в 1901 и, наконец, сын Алексей в 1904 году.

За вторым салоном царицы располагается библиотека — гордость русских царей. Литература и чтение занимают особое место в жизни каждого русского. Отчасти убежище от реальности и иллюзия прекрасного, отчасти предохранительный клапан, отчасти острое оружие в борьбе против тиранических режимов, русская литература дает не только духовную пищу, но и служит активным фактором, иногда даже катализатором общественных процессов. Раз в неделю докладывают о вышедших новинках, и Николай заказывает все, что его интересует на русском и иностранных языках.

Многие великие классики русской литературы еще живы при воцарении Николая[21]. Его любимые писатели — Лесков, Гоголь и Тургенев, «Рассказы охотника» которого он всегда берет с собой в дорогу.

Много пересудов вызывает одно из произведений искусства, украшающих второй салон царицы: кроме батальной картины «Возвращение казаков» и портрета Александры работы Каульбаха, на стене помещения, убранного в стиле Людовика XVI, висит гобелен с картины «Мария-Антуанетта и ее дети» Виже-Лебрен. Наблюдатели склонны усматривать в присутствии этого гобелена неблагоприятное знамение. Нелюбовь царицы к позднейшему председателю Думы М. В. Родзянко (основывавшаяся на ее категорическом неприятии любых демократических институтов, ограничивавших самодержавие) также заставляла проводить параллели с Марией-Антуанеттой и ее ненавистью к Лафайету. Позже эти аналогии нашли подтверждение в трагической смерти Александры вместе с царем — логическом следствии революции. Эта картина служила своеобразным символом сходства судеб обеих государынь.

День Николая начинался в семь утра. После молитвы он посвящал двадцать минут плаванию, затем пил чай с молоком и печеньем. После этого принимал дежурного адъютанта, первого гофмаршала (в его царствование этот пост занимал граф Бенкендорф) и, наконец, коменданта дворца, который нес ответственность за безопасность августейших особ.

С 1905 года эта ответственность перешла к начальнику дворцовой полиции полковнику Спиридовичу, который оставил записанные воспоминания о повседневной жизни, быте царя и о его поездках по стране и за границу. Он и камердинер Николая Волков принадлежат к числу немногих, кто служил царю до конца и сумел избежать гибели от рук большевиков в 1918 году[22] (Волкову удалось буквально в последнюю секунду спастись от расстрела в ночном лесу под Екатеринбургом).

Ближе к полудню царь принимал министров. Если царь подходил к окну, он давал тем самым понять, что хочет закончить аудиенцию, хотя при этом делал вид, что внимательно слушает. Эту его особенность объясняли всем новичкам. Перед обедом он выходил на короткую прогулку, обычно со своими многочисленными шотландскими собаками, на обратном пути часто пробовал обед, приготовленный для солдат и прислуги, — эту привычку он позднее передал сыну, — а затем и сам обедал с семьей. Меню, утверждавшееся накануне царицей, включало на обед три, на ужин пять блюд. К обеду обычно приглашались гости — министры, советники или личные друзья.

Николай предпочитал чисто русскую кухню и часто требовал приготовить борщ или кашу. Икры избегал, потому что из-за нее у него однажды было расстройство желудка[23]. Выпивал бокал портвейна и больше никакого спиртного не употреблял, за исключением обедов с офицерами своего полка на парадах или маневрах.

После обеда царь продолжал заниматься делами с перерывом на прогулку, в пять часов пил чай с семьей, до восьми принимал делегации или министров, а после ужина работал примерно до одиннадцати. Наиболее высокопоставленных советников, в том числе председателей Совета министров (в первые годы царствования — Витте, позднее — Столыпина, Коковцова и, наконец, Голицына) или председателя Думы Родзянко, он принимал именно в эти поздние часы.

В свободные вечера Николай любил с семьей читать вслух произведения русской, а также французской и английской литературы.

Николай, приученный к военной дисциплине, ни разу не пропустил вечера, чтобы не сделать запись в дневнике. Здесь почти не отражается содержание его встреч и бесед — только имена принятых лиц и время аудиенции. Он редко выражает свои эмоции, лишь в исключительных случаях дает прорваться чувствам — радости (от военных успехов либо рождения очередного ребенка), горя, гнева или озабоченности от неудач на фронте, политических волнений или смертей близких. Зато охотно издевается над кем-либо — жертвами чаще всего служат дипломаты или кайзер Вильгельм II, с которым он поддерживал постоянные отношения. При сравнении этих записей с происходившими событиями или их последствиями неизбежно напрашивается вывод, что его дневник — это запись собственных размышлений, а вовсе не источник информации для посторонних. В то время ведение дневников в Европе было обычным делом, и Николай рассматривал это как долг, который послушно исполнял. Да и его отец соблюдал эту традицию, причем если в молодые годы Александр описывал свои впечатления довольно живо, то дневники царя Александра III сразу приняли сугубо казенный характер. Отсюда и у Николая склонность к отгадыванию загадок и попыткам истолкования событий, очень редко связанным с действительностью. Дневники кузена Николая, британского короля Георга V, на первый взгляд столь же поверхностны и сухи, однако в них не найдешь «бескрылости мысли и холодности чувств», которыми отличается, по мнению многих, дневник русского царя.

Очевидцы и министры времен царствования Николая описывают его поведение как очень спокойное, дружелюбное и учтивое (что часто вводило в заблуждение, поскольку многих после радушного, как обычно, приема ожидало уведомление об отставке), всегда ровное и выдержанное. Лишь однажды он открыто выразил недовольство супругой, которая слишком часто вмешивалась в назначения высших чиновников.

Спокойствие Николая часто выглядит необъяснимым, особенно в драматических ситуациях. Такое поведение Николая приписывают разным причинам — от равнодушия, апатии или фатализма до полного безразличия. Но он умел хорошо скрывать свои действительные чувства.

И тем не менее царствование Николая богато инициативами, особенно по прошествии нескольких лет. Поначалу он старается держаться строго в рамках поставленной Александром задачи, рассматривая ее как наследие. Исполнение святого долга перед покойным отцом было для Николая превыше всего. Но с течением лет он начинает понемногу отклоняться от предписанной линии, пытаясь найти золотую середину между преемственностью и новыми задачами политики. Царь взялся за осуществление поставленных целей решительнее, чем ожидали его министры и советники, зная его вялый, поначалу даже робкий характер.

Преемственность политики его отца, Александра III, в первые годы царствования Николая II обеспечивали министры, доставшиеся ему «в наследство». В важнейших областях это были министр иностранных дел Гире и министр финансов Витте, оказывавшие решающее влияние на принятие внешнеполитических и внутриполитических решений.

Во внутриполитических вопросах Николай по-прежнему следовал советам седовласого юриста Победоносцева, обер-прокурора Синода. Это был бескомпромиссный консерватор, всеми средствами старавшийся удержать Николая от малейших уступок политической самостоятельности земствам, дворянству и другим сословиям. «Парламенты служат лишь росту карьеры депутатов, а не государству», — внушал он царю.

В январе 1895 года царь впервые выступил с публичным заявлением. Под явным воздействием Победоносцева Николай вскоре после восшествия на престол дал отпор тем, кто связывал с ним надежды на изменение курса власти. Перед выходом с первой политической речью Николай заметно нервничал, что нашло отражение в его дневнике:

«17 января 1895. Сильно волновался перед тем, как выйти в Николаевский зал выступить перед депутациями от дворянства, земств и городов. Затем принял все депутации».

Николай достал заготовленный текст из шапки и зачитал вслух:

«Я рад видеть все слои общества, которые явились сюда засвидетельствовать мне свою верность. Верю в искренность этого чувства, которое присуще всякому русскому человеку. Однако мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекающихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земств в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель».

Реакция была бурной. В собраниях никто не отважился открыто протестовать, но отовсюду поступали письма с выражением недовольства. Не только для либералов, расколотых на многочисленные идеологические лагеря, но и для ярых революционеров этот отказ от введения начал демократии стал поводом для решительных действий. Политические эмигранты из-за рубежа слали памфлеты и открытые письма в столицу, чтобы через тамошние газеты повлиять и на позицию властей. Однако Николай остался непоколебим и в первые годы царствования хранил верность завещанным отцом основам, твердо удерживая в своих руках контроль над всеми сферами жизни.

После этого молодой царь более интересовался внутриполитическими спорами. Страна вступала в полосу реформ: экономические мероприятия тесно сплетались с внутри- и внешнеполитическими. Вдохновлял и координировал эти реформы министр финансов Витте.

Именно он до своего ухода с поста в 1903 году сумел заложить основы невиданного доселе в истории России экономического и промышленного развития.

Либерально мыслящий Витте — яркий пример того, что для царя Николая личные симпатии и антипатии не имели никакого значения, когда речь шла об интересах страны. Поэтому он доверял выполнение государственных задач людям, ему не близким и даже не приятным (в данном случае чувство было взаимным), если был уверен в их способностях и мог поставить их на службу Отечеству. И наоборот, он увольнял, как бы ни было это ему лично тяжело, других министров, например, верного премьера Коковцова, когда их время «истекало», то есть царь считал их задачу выполненной.

Витте понимал, что для процветания России необходим мощный экономический импульс. Для этого ׳*требовалось обеспечить подъем промышленности и модернизировать сельское хозяйство. Он заботился о форсировании экспорта продовольствия; вывоз зерна (прежде всего в Германию и Англию) утроился по сравнению с предыдущим десятилетием. Одновременно министр финансов защищал отечественное производство высокими таможенными тарифами. Вместо импорта промышленных изделий он способствовал развитию собственного производства за счет иностранных инвестиций. К 1900 году в стране действовало уже 270 иностранных акционерных обществ с французским, бельгийским, немецким и английским капиталом.

На рубеже веков 3 миллиона из 150 миллионов русских были заняты в промышленности; две трети населения еще оставались в деревне. На раннем этапе индустриализации Витте осуществил такие социальные мероприятия как ограничение рабочего времени и введение страхования для рабочих.

Развитие реформ Витте основывалось на накоплении золотого запаса за счет сокращения дефицита торгового баланса. Рубль стал конвертируемым, что способствовало привлечению иностранного капитала. Николай не только ввел золотое обеспечение рубля, но и дал право Государственному банку выпускать кредитные билеты на сумму 300 миллионов рублей без золотого покрытия, хотя пользоваться этим правом не пришлось: напротив, перед войной 1914 года золотой запас существенно превышал сумму денег в обращении внутри и вне страны.

Все это сделало возможным финансирование гигантских проектов, которые Николай считал важными по внутри- и внешнеполитическим соображениям, в первую очередь, строительства Транссибирской железной дороги. Осуществление проекта началось еще в 1891 году. Сам Николай, возвращаясь из путешествия на Дальний Восток, заложил первый камень крайнего восточного вокзала. Строительство велось одновременно от Владивостока и от Челябинска.

Эта проект был крайне важен с многих точек зрения — для подъема экономики страны (рост промышленности, увеличение выплавки стали и добычи угля и нефти), облегчения товарообмена на огромной, практически лишенной инфраструктуры территории, для заселения Сибири и Дальнего Востока и, наконец, для расширения торговли с Китаем. Транссибирская железная дорога служила также орудием стратегического продвижения России на Дальний Восток.

Китай и Корея к рубежу веков сильно отставали от западных держав и потому являлись привлекательными объектами для колониальной экспансии, в которую уже втянулись Англия и Франция (не говоря уже о Германии). Россия территориально была подготовлена к достижению этой цели: с середины XIX века она овладела северной частью острова Сахалин, основала город Хабаровск и отобрала у Китая полосу побережья между Амуром и Уссури. В 1881 году Китай по договору уступил России Китайский Туркестан[24]. Теперь Корея стала объектом политических вожделений: для маленькой, перенаселенной Японии — как мост в Китай, для России — как опорный пункт защиты своих интересов в Тихоокеанском бассейне. Александр III в 1884 году заключил торговый договор с корейским королем — вассалом Китая — и открыл при его дворе русское дипломатическое и консульское представительство.

Царь Александр III недаром послал своего наследника по завершении образования в 1890–1891 годах в путешествие на Дальний Восток: он хотел, чтобы тот своими глазами увидел потенциальные возможности этого региона. Теперь, на рубеже веков, требовалось закрепить достигнутое путем создания соответствующей инфраструктуры, создать предпосылки для хозяйственного освоения, прежде чем эти земли станут трамплином для достижения дальнейших политических целей.

Энергичное осуществление железнодорожного проекта, которого потребовал Николай в выступлении перед Комитетом по строительству Транссибирской железной дороги, отнюдь не запоздало: усиленно муссировались слухи об английском проекте прокладки железнодорожной линии через Маньчжурию. Это не только нарушало экономические планы России, но было крайне нежелательно с политико-стратегической точки зрения.

Дальневосточная политика царя строилась на прочном основании: уже в японо-китайской войне 1894 1895 годов ей пришлось выбирать, какую сторону поддерживать. Став на сторону Японии, Россия приобрела бы незамерзающий порт в Корее; поддержка Китая открывала возможность экономического, а значит, и политического влияния в Маньчжурии.

Россия выбрала второе. Тем самым она создала предпосылки для приобретения контроля над этой областью, следствием чего стала прокладка через нее железной дороги.

Именно русскому царю совместно с Германией и Францией удалось лишить победителя в войне, Японию, захваченных ею Ляодунского полуострова с незамерзающим портом Порт-Артур, Формозы и признания независимости Кореи[25]. Китай получил от России 400 миллионов рублей для выплаты контрибуции Японии (для этой цели в Петербурге был основан Русско-китайский банк). Поэтому Китай в том же году охотно заключил с Россией оборонительный союз и предоставил царю право на строительство Китайско-Восточной железной дороги через Маньчжурию от Читы до Владивостока, а в 1898 году — также и на строительство Южно-Маньчжурской железной дороги от Харбина до Дальнего.

Заключив с Китаем договор об аренде Ляодунского полуострова сроком на двадцать пять лет, Николай добился цели, которую ставил еще его предшественник: приобрел незамерзающую гавань Порт-Артур. Он стал базой для операций России на Дальнем Востоке.

Во время этих событий в дневнике появились записи, отражающие увлечение Николая Дальним Востоком — единственные записи политического характера. Перед тем как японцы уступили России китайский полуостров Ляодун, царь записывает 4 (16) апреля 1895 года:

«В половине третьего совещался с дядей Алексеем, Лобановым, Ванновским, Чихачевым и Витте о восточных событиях. Решили энергично настаивать на очищении японцами южной Маньчжурии и Порт-Артура. Если они не прислушаются, придется их к этому принудить. Лишь бы не втянули нас в войну!».

24 июля того же года он записывает с облегчением: «Достигнут долгожданный итог нашего соглашения с Китаем, который так долго оттягивался из-за интриг англичан и немцев в Пекине».

Николай еще не осознал, что японцы напуганы активностью русских и усматривают в ней угрозу, нависшую над их интересами. В первую очередь они усиленно укрепляют свой военно-морской флот, который гораздо современнее русского и потому может служить эффективным средством сдерживания русской экспансии.

Поглощенность азиатскими делами отвлекает Николая от Балкан, где Россия в это время и без того способна лишь поддерживать статус-кво после неудач подогреваемой идеологией панславизма политики предшествующего периода. Заключенный после Союза трех императоров (России, Германии и Австро-Венгрии) договор о взаимных гарантиях между Россией и Германией, невзирая на настоятельные обращения Бисмарка к кайзеру, не был продлен. С Австро-Венгрией царь заключил соглашение о разделе сфер влияния, подтвержденное обоими императорами в 1903 году. Однако во время кризиса 1898–1899 годов Николай не позволяет своим генералам, усматривающим удобный случай ударить по Турции, ввязываться в военные действия. С самого начала своего правления Николай ограничивается тем, чтобы внимательно следить за обстановкой на Балканах. 23 марта 1895 года он записывает в дневнике:

«После обеда принял Протасова и нашего военного агента в Вене Воронина. Последнему удалось достать подробный план мобилизации и сосредоточения австрийской армии у нашей границы».

Николаю нужно спокойствие на западной границе. Однако он не доверяет ни немецкому, ни тем более австрийскому соседу, хотя с последним в 1897 году заключает своего рода соглашение о моратории, подтвержденное шестью годами позднее как «заявление о статус-кво». Чтобы гарантировать безопасность в этом регионе, которую его отец сумел поддерживать на протяжении своего тринадцатилетнего правления, Николай решил выступить с инициативой.

Летом 1898 года царь обращается с нотой ко всем правительствам мира с призывом к «разоружению и миру во всем мире», который привел к созданию Международного третейского суда в Гааге. Со ссылкой на «хозяйственные, финансовые и моральные последствия гонки вооружений» царь предлагает созвать международную конференцию для обсуждения этих вопросов.

Возможно, Николая особенно беспокоило усиленное перевооружение артиллерии других европейских держав и известное ему отставание в этом России. Царя вдохновил на эту инициативу также русский публицист Иоганн Блох, который в объемистом исследовании показал разрушительные последствия возможной мировой войны и тем самым оказал влияние на Николая[26].

Европа поражена инициативой Николая. Одни правительства восхищаются царем, начинаются разговоры о «Николае Миротворце». Другие, в первую очередь Англия и Германия (кстати, также соперники России в Черноморских проливах и на Дальнем Востоке), лишь иронически усмехаются. «Величайшая глупость, какую мне не приходилось слышать», — бросает принц Уэльский. Германский кайзер дает выход своему темпераменту, давая понять, что для него неприемлема никакая мирная конференция, а допустимо разве что обсуждение военных проблем. «Ты только намекни монархам, — возмущенно телеграфировал Вильгельм Николаю по поводу идеи разоружения, — что им придется распустить овеянные вековыми традициями полки или отдать свои города во власть всевозможных анархистов и разгула демократии!» Тем самым Вильгельм зарубил на корню пацифистскую инициативу Николая, и разоружение не состоялось. Тем не менее, скорее из уважения к русскому царю, чем по убеждению, двадцать европейских государств наряду с США, Мексикой, Японией, Китаем, Сиамом и Персией приняли участие в конференции, которая была созвана в мае 1899 года, в день рождения Николая, в Гааге, в здании, называвшемся «палатой Международного третейского суда», в присутствии специалистов по международному праву. Николай выбрал столицу Нидерландов, потому что считал эту страну «нейтральнее всех прочих нейтральных государств». Правда, русское предложение заморозить гонку вооружений на существующем уровне не прошло, зато была принята конвенция о правилах ведения войны (защита гражданского населения и объектов, запрет отравляющих газов и т. п.). И по сей день Международный суд в Гааге занимается разрешением споров между государствами, с каждым днем представляя новые доказательства своей нужности.

В 1907 году состоялась вторая международная мирная конференция, принявшая дополнения к конвенции 1899 года. На этот раз ее подписали уже 44 страны. В третьей конвенции был сделан решающий шаг к осуществлению николаевской инициативы, ибо она предусматривала мирное разрешение международных конфликтов с помощью Международного третейского суда и посредничества нейтральных государств в случае войны. Соответствующий документ, подписанный странами-участницами, гласит: «С целью по возможности ограничить применение силы в международных отношениях государства, подписавшие конвенцию, обязуются прилагать все усилия к разрешению международных споров мирными средствами». Это подразумевало создание третейского суда, а также комиссий по примирению и расследованию.

Основательница движения за мир в Германии и Австро-Венгрии Берта фон Зуттнер пришла в такой восторг от инициативы Николая, что отпечатала и разослала открытку с текстом Манифеста мира и портретом царя. Другие известные деятели, вроде основателя Красного Креста Анри Дюнана, также возлагали большие надежды на царскую инициативу.

Самому Николаю пришлось прибегнуть к услугам основанного им учреждения — в 1905 и затем в 1914 году. Перед началом военных действий царь просил Вильгельма в качестве «посредника» в сербско-австрийском конфликте передать его на рассмотрение суда в Гааге, пока русский посол в Вене прилагал все усилия, чтобы продлить срок австрийского ультиматума Сербии. Однако Вильгельм не проявил ни малейшего интереса к этой форме примирения.

В громадном зале заседаний Гаагского суда помнят о выдающейся роли Николая в создании этого учреждения. По дипломатическим соображениям висящий там его портрет всегда скрывался за занавесом, чтобы его не видели советские делегаты, и посетителям давали взглянуть на царя лишь по специальной просьбе. Зато сохранился мемориальный стол, к которому прикреплена табличка со словами благодарности основателю суда Николаю II: он находится в здании ООН в Нью-Йорке.

В формировании внешней политики Николая II и политического ландшафта Европы решающую роль сыграли отношения между германским кайзером Вильгельмом II и его русским партнером. За два десятилетия, с 1894 по 1914 год, в первую очередь именно эти два императора создали международное положение, которое привело к первой мировой войне.

Вильгельма раздражал русско-французский союз: в нем он усматривал угрозу своим интересам как в Европе, так и на Дальнем Востоке, где Россия и Англия выступали в роли его потенциальных противников. Поэтому с момента их знакомства он направлял все усилия на то, чтобы любыми доступными средствами исподтишка оказывать влияние на Николая. Вот почему описание взаимоотношений этих двоих государей весьма поучительно.

Когда в 1894 году двадцатишестилетний Николай взошел на русский престол, Вильгельму было тридцать пять, и он уже шесть лет правил Германской империей.

Свидетельства современников об обоих императорах во многом перекликаются между собой. Если накладывать их друг на друга, получится пестрая головоломка, но в главном все источники сходятся.

Вот как описывает Вильгельма и Николая великий герцог Гессенский Эрнст-Людвиг, старший брат супруги Николая Алисы:

«Вильгельм был прирожденный интриган. В молодости он был влюблен в мою сестру Эллу, а поскольку она вышла за великого князя Сергея Александровича, дядю Николая И, то с тех пор он всячески злословил по адресу Сергея. Он обожал интриги, был нерешителен, легкомыслен, бесцеремонен и временами бестактен. Это проявлялось по отношению не только к Сергею, но и, например, к англичанам при малейшей возможности. Он был позером, походка его была твердой и размашистой, но на самом деле он был нестоек, трусоват, с трудом преодолевал помехи и был склонен к ревности. Он поддавался минутным настроениям, что было заметно и в его отношении к окружающим, и резко менял свои симпатии и антипатии. При этом он был весьма умен, отличался мгновенной реакцией и был непревзойденным оратором.

Николаю были чужды интриги. Добродушие просматривалось в его больших, словно у верного пса, голубых глазах; поэтому он бывал очарователен, несмотря на свои ограниченные познания. Так что семейная жизнь у моей сестры (Алисы) складывалась отменно. Он был воплощенным долгом — черта столь же нетипичная для русских, как и его честность и самоотверженность. Хотя он не был глуп, вел дела осмотрительно и лишь после долгих размышлений, результаты он получал часто слишком поздно. Отсюда его всегдашняя нерешительность. Как пример его прилежания и тяги к справедливости припоминается случай: однажды в час ночи я застал его в охотничьем домике за изучением биографии гетмана. Он не уверен, сумеет ли надлежащим образом высказаться в нужном месте, пояснил он. На мое замечание, что есть кому поручить выяснение таких деталей, возразил: «Если я вижу их, своих подчиненных, только мельком, какие они все замечательные…».

«По характеру он скорее был конституционным монархом и не соответствовал своему времени…». Русский министр иностранных дел Извольский: «Различие темпераментов у обоих просто шокировало. Вильгельм воздействовал на царя своим необузданным характером, а тот не мог ему противостоять. При этом государь насквозь понимал комедиантскую манеру поведения Вильгельма. Тем не менее всегда нервничал, если Вильгельм находился поблизости».

Бессменный французский посол в Петербурге Морис Палеолог имел достаточно поводов наблюдать обоих императоров, особенно русского:

«Вильгельм был крупнее и вел себя величественнее Николая. Вильгельм любил импозантные выступления, театральные позы. На каждый случай они тщательно репетировались. Обожал внушительные, с помпой, выходы, явно склонялся к фанфаронству. Он располагал к себе подкупающей смышленостью и часто прибегал к блистательной риторике. В то же время отличался импульсивностью, бывал вспыльчивым и сварливым. Обожал парады, всевозможные празднества и спортивные состязания — для разнообразия и как возможность очередной раз пощеголять в другом одеянии.

Николай при небольшом росте был атлетически сложен. Спорт — ходьба, парусные гонки, теннис, верховая езда, велосипед, плавание — удовлетворял его потребность в физической деятельности. Никакая помпа, никакая сенсация для него не имели значения. Николай не был ослепителен. В самых торжественных случаях он надевал мундир полковника сообразно чину, в который его произвел отец. И в поведении, и по характеру он был скромен, спокоен, прост, добросовестен, даже застенчив, однако умел, если требовалось, быть остроумным и очаровательным, а иногда и сердитым. Он был неглуп и открыт, но не обладал особой дальновидностью или оригинальностью. Вид у него был такой, словно он не сумел поставить свои способности себе на пользу».

В то время как Вильгельм проявлял самые разносторонние интересы и без труда мог рассуждать о любом виде искусства, Николай интересовался в основном историей и военным делом. Оба государя отличались набожностью. Однако набожность Николая была глубокой, пронизанной мистицизмом православия, тогда как у немца она была респектабельной, такой, какую правоверные почитают хорошим тоном. Религиозность также отвечала его склонности к фатализму, уверенности, что все в руке Божьей и что Бог неусыпно следит за исполнением долга верующими.

Поэтому Вильгельм терпимо относится к другим религиям, даже к исламу, в том числе и к евреям, которым отдает должное в сфере искусства и интеллектуальных занятий. К сожалению, в оценке своей роли и Вильгельмом, и Николаем преобладает преувеличение «дарованной Божьим промыслом» самодержавной власти. В то время как Вильгельм не упускает случая подчеркнуть это обстоятельство, для Николая оно само собой разумеется и даже не стоит упоминания. Между тем самодержавие Вильгельма фиктивно: его конституция с рейхстагом и партийной системой делает попытку сопоставления немецкого самодержавия с русским абсурдной. Кроме того, по сравнению с королями Баварии, Саксонии и Вюртемберга, великими герцогами Гессена, Мекленбурга и Бадена германский император лишь первый среди равных, и они вовсе не считают себя вассалами кайзера или короля Пруссии.

Обоих объединяет ярко выраженная склонность к мистике, которая для русского склада ума столь же характерна, сколь и для немецкого. Как Николай уверовал, что Распутин обладает неземным, «божественным» даром, так и Вильгельм держит придворного, занимающегося оккультизмом и переселением душ, за что прозван «Калиостро немецкого императора». Правда, этого субъекта удалили от двора еще в 1908 году, тогда как Распутин держался до 1916 года, пока его не убили и причиненный им ущерб уже невозможно было возместить.

Поразительны различия в стиле работы обоих императоров, хотя объем деятельности вполне сравним. Вильгельм, если верить его камергеру фон Цедлицу, долго спал, часами завтракал, затем два часа выслушивал доклады, а после обеда находил время еще вздремнуть.

Николай, напротив, вставал рано и трудился допоздна, за день через него проходило несколько сотен документов, которые он должен просмотреть и подписать, а потом еще являлись министры и другие посетители. Нечему удивляться — самые незначительные решения в империи, населенной ста пятьюдесятью миллионами душ, вправе принимать только царь. Между тем записи в дневнике свидетельствуют, что он находит время для регулярных прогулок, правда, спать днем у него не получается.

Ярче всего различие между двумя государями проявляется в их переписке. Письма Вильгельма занимают много страниц, многословны и бесконечны, идет ли речь о поздравлениях, соболезнованиях, клятвах в верности или высказываниях. Ответы Николая Вильгельму (как и собственным министрам) кратки и лаконичны, редко занимают полную страницу. Только личные письма, например, Алисе в первые годы знакомства или матери, довольно пространны.

Предубеждение против Вильгельма Николай перенял еще от своего отца, который не выносил племянника. Александр III однажды написал германскому императору по поводу его эксцентричного поведения: «Довольно, довольно, загляни-ка в зеркало — увидишь там пляшущего дервиша!».

Тем не менее Вильгельм, который, со своей стороны, называл Александра III «варваром-мужиком» (а позднее в мемуарах не преминул едко заметить, что «возле него, в отличие от Николая, можно было буквально потеряться!»), написал Николаю по поводу смерти отца и предстоящего восшествия на трон в трогательном тоне:

«Мой дорогой Ники! Новый дворец, 8. XI. 1894

Тяжелая и ответственная задача, к которой предназначило Провидение, свалилась на тебя неожиданно и внезапно из-за скоропостижной и преждевременной кончины твоего любимого, горько оплакиваемого отца… Его внезапный уход столь напоминает потерю моего собственного дорогого папы, с которым усопший царь имел так много общего по характеру и доброте сердца… Беспрерывно молю Господа за тебя и твою удачу. Участие и искренняя боль, царящие в моей стране ввиду преждевременной кончины твоего глубокоуважаемого отца, поведают тебе, как силен монархический инстинкт и как Германия сочувствует тебе и твоим подданным…»

Неприязнь Николая к Вильгельму проявляется в его — отчасти явном, отчасти скрытом, но прослеживаемом при историческом анализе — отношении к Германии. Оно прорывается в сатирическом письме, сочиненном Николаем от имени Бисмарка:

«Буде Ваше Императорское Величество Вильгельм II князю Бисмарку посредством энергичного офицера, чертей отнюдь не боящегося, на большом листе пергамента приказ послать соизволит, дабы впервые в жизни чистую правду узнать, то оный князь при надлежащем с ним должном обращении также в письменном виде ответ пришлет.

Я, князь Отто Бисмарк, коий еще в бытность в университете Геттингенском, пивопитие и женопри-ставание штудируючи, красную шапку носил и про свое красное республиканство громогласно возглашал, сим заявляю, что есмь отнюдь не князь земной, а вовсе напротив, Князь тьмы собственною персоною.

В тот момент, когда некий кичливый прусский юнкер задался мыслию сына на свет произвести, внушила мне высшая сила, каковой противиться я не мог, в того юнкера вселиться и с истинно юнкерским бесстыдством историю в мировом масштабе творить взяться.

С удовольствием подчинился я тому приказу, смошенничавши, ибо и до того весь мир многократно за нос водить привык, и 1 апреля 1815 года в качестве дара первоапрельского под именем Бисмарк в колыбели старинного прусского дворянского рода и позднее, не без изящной иронии, в прусском мундире с сернисто-желтыми крагами, бесчинствовал, роль одного юнкера с бесшабашной естественностью играя, пиная монархию изо всех сил и сметая всех, кто становился на моем пути, в том числе королей Божиею милостью, коих всячески ненавидел и презирал, однако же всего более хотелось мне гогенцоллерновский и все прочие троны валить и мир со всех концов поджигать, и тут отловил меня в Нью-Йорке бывший прусский лейтенант Герделер, коего благочестивая жена, воистину образцовая немецкая Минхен, в своей Библии вычитала, кто я есть такой, и отправила меня Вашего Императорского Величества Вильгельма II верному другу, царю российскому Николаю II, с донесением, что он лишь комедию играл, дабы изловить старого мошенника, и что он, хоть и американский гражданин, в душе остался добрым немцем и верноподданным дома Гогенцоллернов. И тут я сдался на милость и немилость.

Впервые в жизни говорю истинную правду в уповании, что будут со мной обращаться достойно.

Честно сознаюсь, что это я в обличье Иуды Искариота Господа за 30 сребреников продал, в обличье Нерона Рим поджег и христиан зверям на съедение бросал, в обличье папы Григория VII святую церковь испохабил, в обличье императора Генриха IV над наместником Христовым издевательства творил, в обличье короля Гамбринуса немецкий дух в пиво, наивреднейший из всех опьяняющих напитков, привнес, и мой первый друг пивовар его не токмо из солода и хмеля, но также, скажем, в Америке из дубовой коры, соли (…) и прочих замечательных вещей сотворяет, в обличье кардинала Ришелье трон Бурбонов подрывал и французскую революцию готовил, ради 5 миллиардов, которые в Германию так и не попали, прекрасный Париж зажигательными снарядами обстреливал, королей и королев, в том числе царя Александра II, убивал, (…) и в старика Вильгельма I бомбы бросал, за взятку позволил мошеннику Генриху Хильгарду, он же Генри Виллард, простодушный немецкий народ обжуливать, предупредил Рихарда Герделера после его ухода из Северо-Тихоокеанской железной дороги об обмане, чтобы скрыть следы, как я за наличные основал 5 крупных американских страховых компаний, которые не допускали немецких конкурентов в Америку, не давая им слизывать масло с бутерброда и переводить в Германию тантьемы, и прочие, чисто американские жульничества сотворял (…), стравил между собой братьев Герделер, которые в душе остаются любящими братьями, пока старший, Рихард, ныне американский гражданин, в пылу битвы — а он бывает хитрым, если припечет, — не вызвал кайзера Вильгельма II на дуэль, а я тогда дал плохой совет запереть его в сумасшедший дом, признать его в прусском суде слабоумным и на протяжении 29 месяцев подвергать дьявольским мукам в ожидании, что он, выйдя на свободу, тут же бросится мстить кайзеру.

Это была явная ошибка.

В сумасшедшем доме Рихард осознал, что, будучи бывшим прусским офицером, никакого права не имеет кайзеру угрожать, ибо того великий дедушка всегда был ему, Рихарду, милостивым, законным и добрым государем, никакого права не имеет дом бросать и супругу с детками без забот оставлять; в сумасшедшем доме увидел он, что за сокровище его верная жена, которая, каждый день переживая ужасные секунды при виде супруга, запертого, словно дикий зверь, забыла, что он ее не любил так, как она того заслужила, и как он утверждал, будто любит, на Рождество 1878 года в городе Нью-Йорке дорогой подарок получил, и неутомимо, как никакая другая жена не смогла бы, а американка уж точно, за его освобождение с утра до вечера, днем и ночью боролась, пока ей не удалось вырвать мужа из когтей мучителей; в сумасшедшем доме научился он возносить молитвы и после долгой, ожесточенной борьбы изгнал Сатану из своего сердца вместе с прочими врагами, каковых я сам ему наслал, да еще и ниспослал глупых демонов его любезным родственникам, так что им больше нечего было от него опасаться, и дал ему коварный совет вернуться к семье в Америку, а тем временем мой верный слуга президент Грур Эберланд позаботился опасность для меня к минимуму свести, так что я этой шуткой весьма позабавился, когда он с земли республики перенесся во владения кайзера Вильгельма II, где господа прусские государственные эксперты приготовили ему всяческие каверзы.

Моего верного слугу Грура Эберланда тем временем допрашивали, имело ли достаточные основания берлинское правительство столь беззаконно обращаться с американским гражданином, в то время как двое светил американской медицины, д-р А. X. Коулет и д-р Джон Г. Герднер, тщательно обследовали господина Рихарда Герделера в Нью-Йорке и признали его вполне здоровым. Их гонорар получил этот великий патриот, который злоупотребил служебным положением, дабы сделать то, что надлежало, и который использовал самочинно выпущенный им без разрешения конгресса золотой заем, чтобы с помощью афериста Вилларда установить связь между административным судом и советником-землеустроителем Герделером в Мариенвердере, в Западной Пруссии, именно там, где тот упрятал брата в сумасшедший дом, дабы с помощью этого гениального юриста держать зверя на привязи, ибо, как сказано в Откровении Иоанна, XIX, 20, ложными пророками загатить надлежит серное болото.

Ложный пророк — это человек с ложным именем, в парике, с лживым взором, лживым языком и лживым сердцем, это аферист Виллард, который проповедовал летом 1892 года и был разоблачен в бесконечных брошюрах своим сообщником Карлом Шурцем (немецкий революционер), что упоминается великим святым реформатором Гровером Кливлендом (президент США), который на основе свободы торговли создаст эру такого процветания, какого Америка еще никогда не видела, и при этом вступление президента Кливленда в должность породит такой страх наводнения Америки дешевыми иностранными товарами у всех промышленников, что предстоят тяжелые времена, и что построенная на немецкие деньги Северо-Тихоокеанская железная дорога потерпит крах, и что планируется новое ограбление Германии с помощью очередных дутых акций, на чем мой верный слуга Гровер Кливленд через своего банкира Дж. Пирпонта Моргана рассчитывает хорошенько поживиться.

Америке президент Кливленд принес такое изобильное процветание, что оно оживляется лишь их теоретическими страстями, а столы им наполняет нечестивый Маммона, так что она воспоет «аллилуйя», когда избавится от сего бедствия.

Жена Рихарда, верная Минхен, вычитала в своей немецкой Библии о черном чудовище, которое вырыло могилу королю, а ее муж, который вовсе не спятил, тогда же узнал, что он, тогда еще лейтенант 36-го Магдебургского стрелкового полка, еще весной 1864 года получил знамение, что американская гражданская война не закончится, пока не будет отменено рабство, а Германию я захвачу с севера деньгами и солдатами, а с юга — прусским оружием за спинами королей и набью деньгами обе сумки.

Верная Минхен, которую все ненавидят и которая немало грехов совершила, одну вещь в Святом Писании вычитала правильно: война, о которой говорится в книге Исайи, XXX, 33, что де уже выкопана могила, имеет в виду, как она столь же верно догадалась, императора и короля Вильгельма II, о котором ее немецкое сердце подсказало, что король сей добр и не имеет иного желания, кроме как верным служением немецкому народу вести его путем счастья. Черное чудовище, вырывшее могилу сему доброму королю — это я, и я понимаю, что заслужил кару, однако поскольку мой дорогой друг Рихард Герделер, с которым мы обтяпали немало делишек, оказался честным христианином и джентльменом, а также доподлинно известно мне, что дьявол вовсе не так плох, как люди обычно представляют, и что в старике Бисмарке много хорошего имеется, за то что его чтут во всем мире, искренне надеюсь, что со мной будут обращаться достойно, без мелочной мстительности, сообразно с моим высоким положением. Я князь, не индийский там какой-нибудь, обладаю сословной честью, а потому имею все основания надеяться, что буду со всеми надлежащими почестями возвращен в свое отечество.

Крепость Шпапдау, апрель 1896
Князь тьмы Бисмарк»[27]

Дальнейшая переписка между императорами осуществляется на английском языке. Наступление нового 1895 года дало Вильгельму очередной повод заверить Николая в своей дружбе и сочувствии самым убедительным образом. Немецкий кайзер подарил Николаю на свадьбу дорогой фарфоровый сервиз, за что Николай его пространно поблагодарил. В середине года Вильгельм с семьей и министрами лично нанес визит в Санкт-Петербург. Из дневниковых записей Николая можно определить его отношение к Вильгельму.

«30 августа. Принял князя Гогенлоэ, германского канцлера. Принял флигель-адъютанта кайзера, Мольтке, с письмом и гравюрой для меня от докучливого господина Вильгельма», — показатель того, что Николай часто воспринимает германского кайзера именно так. Николай откровенно раздражен и непочтителен к своему немецкому кузену.

«18 сентября. Вечером явился к чаю дядя Владимир, говорили о содержании письма, полученного мною от Вильгельма!»

«15 октября. Дядя Миша приехал из-за границы и снова привез письмо от Вильгельма!»

«24 октября. После чая работал и мучился, сочиняя черновик ответа Вильгельму. Невыносимое занятие, когда имеешь столько других поводов для забот, которые и важнее к тому же».

Почему Вильгельм так часто писал Николаю, становится ясным при анализе его внешне- и внутриполитических интересов, которые делали Россию привлекательным, хотя и не самым незаменимым партнером. И для этого было много причин.

Внутренняя политика Вильгельма основывалась на стремлении к сохранению автократического режима, хотя имперская конституция существенно ограничивала его в этом отношении. Для Вильгельма царское самодержавие служило дополнительной гарантией его собственного. Он был одним из немногих, кто поздравил Николая с его много раз критиковавшимся выступлением перед земцами, когда царь отклонил их предложения: «…Одним словом, продемонстрировано: принцип монархии в ее полной мощи — прежде всего. Мне понравилась твоя великолепная речь тем, что ты незамедлительно дал депутатам ответ на известные предложения о реформах. Ты попал им не в бровь, а в глаз и произвел на них огромное впечатление…».

Принцип взаимной поддержки в сохранении существующего строя не нов: царь однажды, в 1849 году, уже приходил на помощь австрийскому императору в подавлении венгерского восстания, что было для всех уроком — никогда не ставить под сомнение абсолютистский режим. Австро-Венгрия отнюдь не отблагодарила за это Россию, как показало ее поведение во время Крымской войны. Благодарность — вообще не политическая категория. Правда, Меттерних ясно выразился: «Русские еще увидят, какими мы можем быть неблагодарными!».

Наряду с этим Вильгельм усматривал в Николае, скорее даже в его державе, щит против пугающей «желтой опасности» — эту идею он настойчиво внушал в письмах Николаю с самого его восшествия на престол в 1894 году.

Не в последнюю очередь германский кайзер подогревал в молодом царе зарождавшуюся склонность к авантюрам на Дальнем Востоке. Вовлеченность России в дальневосточные дела была выгодна для Германии: поглощенная Востоком, она не имела возможности вмешиваться на Западе. Если же она проиграет восходящей державе (Японии), то, ослабленная, опять-таки не сможет активно действовать в Европе. Эти взгляды Вильгельма разделял и австрийский император Франц-Иосиф, который на рубеже веков, когда Россия уже глубоко втянулась в азиатские авантюры, отдал приказ своей военной миссии в Китае: «Всячески поддерживать, это отвлекает царя от Балкан!».

Эти соображения реальной политики германский кайзер умел облечь в такую утонченную форму, чтобы они выглядели приемлемыми для русского партнера: ведь к интригам, особенно против Англии или Франции, Николай был равнодушен, поэтому Вильгельм взывал к его христианской совести и «дарованной от Бога» миссионерской задаче.

На упомянутой в дневнике Николая гравюре, присланной ему германским кайзером для вдохновения, был воспроизведен рисунок, сделанный по наброску Вильгельма: император Германии пытался навязать свой вкус императору России. В дневнике Николая от б июня 1894 года гравюра описана следующим образом:

«Там изображены европейские державы, каждая — с символом своего духа. Архангел Михаил как посланец Неба призывает всех объединиться под знаком креста против буддизма, язычества и варварства. Там же слова Вильгельма о святой миссии, заповеданной Богом, защищать крест и европейско-христианскую культуру от натиска монголов и буддизма… Правда, для него эта борьба означает одновременно борьбу против иных наших общих врагов: анархизма, республиканства и нигилизма…».

Поэтому Вильгельм обещает Николаю в следующих письмах (например, от 26.4.1895) защищать его «от возможных нападений в Европе» и «способствовать разрешению вопросов возможных территориальных аннексий в пользу России», а также выражает надежду, что царь «благосклонно» отнесется к тому, что Германия, со своей стороны, «приобретет какую-нибудь гавань там, где это тебе не будет мешать…».

Важный мотив подобных ухаживаний Вильгельма заключался в том, что для него русско-французское партнерство, учитывая его отношения с Францией, было бельмом в глазу. Вильгельма страшит возможность, что Франция с русской помощью когда-нибудь вернет себе Эльзас-Лотарингию. Тут действует бисмарковский принцип: что угодно, только не война на два фронта! Поэтому германский кайзер не упускает ни малейшей возможности в своих многочисленных письмах напомнить Николаю о «республиканской угрозе» со стороны французского союзника, чтобы поставить этот союз под сомнение. Вот, например, в письме от 25 октября 1895 года Вильгельм предупреждает об «опасности сближения с республикой», поскольку «в наших странах республиканцы по природе своей революционеры, и с ними надлежит поступать соответственно…».

Кроме того, германский кайзер поставил себе целью ни при каких обстоятельствах не допустить русско-английского сближения: в Англии он усматривает своего главного врага; Англия — потенциальный союзник Франции в возможном конфликте с Германией; Англия соперничает с Россией за контроль над Черноморскими проливами; Англия — конкурент в колониях и на Дальнем Востоке; и кайзер боится английского флота.

«Поведение Англии в Африке всегда подозрительно, — продолжает Вильгельм в письме от 25 октября 1895 года, — кроме того, прорисовывается подготовка англо-японского соглашения, — тут Вильгельм совершенно прав, — в результате чего Япония заняла столь упрямую позицию в отношении России…»

Из этой англофобии должен последовать русско-германский союз. Вильгельм уже в 1896 году высказывался в связи с присутствием на маневрах в Германии и Австро-Венгрии, на которые был приглашен русский генерал Обрухтин[28], в пользу желательности русско-германского союза против Англии. Теперь он снова муссирует эту идею.

Все перечисленные причины, побуждавшие Вильгельма к постоянным попыткам влиять на Николая, он маскировал психологическими ухищрениями: поэтому кайзер понемногу дозировал их, часто лишь мельком упоминал или преподносил строго подобранные — часто преувеличенные — факты в расчете на то, что получатель писем сам придет к нужным Вильгельму выводам.

Даже краткие извлечения из пространных писем Вильгельма иллюстрируют методы и тактику аргументации, к которым прибегал кайзер в попытках повлиять на молодого царя. В упоминавшемся письме от 25 октября 1895 года, изобилующем обвинениями в адрес Франции и Англии, Вильгельм не брезгует и расистскими утверждениями, когда речь идет о Франции, и использует предупреждения против союза с Францией для разжигания внутриполитических опасений у Николая:

«Твои и мои подданные отличаются большим здравомыслием, трезвостью и спокойствием, нежели, к примеру, южные народы или французы.

Галло-романская раса легче поддается внушению, и если она воспламенилась, становится опаснее для мира, чем тевтонская или русская раса. С другой стороны, в Англии пресса — это мундштук для общественного мнения, в отличие от континента, и она в большей степени служит интересам страны. (…)

Мы можем поддерживать хорошие отношения с Ф. Р. (Французской Республикой), но ни в коем случае не сближаться с ней. Я всегда боюсь, что мои люди, находясь во Франции, будут заражаться республиканскими идеями. Мне стало известно содержание одного разговора в некоем парижском салоне. На вопрос французского генерала, сможет ли Россия разбить немецкую армию, русский генерал ответил: «О, нас сметут в первом же бою, ну и что — зато у нас тоже будет республика!». Вот чего тебе следует бояться, дорогой Ники! Позаботься о том, чтобы твои генералы не тянулись к Ф. Р…».

Однако подобные заигрывания, направленные против французских союзников Николая и задевавшие честь русской армии, на него не действовали. Они привели лишь к тому, что унаследованное от отца отчуждение от Вильгельма стало еще глубже, а верность союзу укрепилась.

Замечания Вильгельма об англичанах также были направлены на то, чтобы пробудить беспокойство царя и отвратить его от возможных партнеров:

«Интересно то, что рассказывал мне Лобанов о Турции: у него есть основания подозревать, что за Дарданеллами стоит Англия; меня самого это поразило. Несомненно, английская политика (…) в высшей степени засекречена и непонятна, и та странная манера, в которой английский флот крутится около Дарданелл, показывает, что там что-то происходит. Если это так, то имеет место нарушение Берлинского трактата (о разграничении сфер влияния), чего они не должны делать, поскольку другие участники не давали на то согласия; однако это показывает, что они намерены изменить свою политику в Средиземноморье (…) Франции известно о планах Англии захватить Афганистан и разделить Персию. Я разделяю опасения Лобанова, что Япония заключила какое-то соглашение с Англией. Но я сказал ему, что, как велит мой долг, в случае, если Россия будет занята на Дальнем Востоке, предоставлю тебе свободу рук против кого бы то ни было в Европе…».

И тут Вильгельм подсовывает Николаю для укрепления доверия человека, через которого можно поддерживать контакты в обход дипломатического представительства:

«Не будешь ли ты против возобновления традиции наших предков и назначения с обеих сторон личных адъютантов для связи между нашими штабами? Мольтке тебя устраивает? Я охотно приму любого, кому ты действительно доверяешь, в своем генеральном штабе…».

Не Мольтке, а генерал-лейтенант фон Хелиус позднее, перед началом войны 1914 года, будучи приставлен к царю как адъютант Вильгельма, поставлял не Николаю, а своему кайзеру ценную информацию о настроениях при русском дворе.

Как бы ни действовали на царя интриги его чересчур умного партнера, на его союзных отношениях с Францией это не отразилось. Будучи убежден в их правильности, Николай рассматривал этот союз как нерушимый завет отца и собственный священный долг. В 1896 году, следующем за написанием рассмотренного документа, Николай нанес официальный визит во Францию в качестве нового главы Российской империи, чтобы лично подтвердить заключенный договор, и восторженный прием, оказанный французами, укрепил его в этом убеждении.

Кайзеру оставалось лишь смириться. Вскоре он с семьей и большой свитой нанес визит Николаю в Петербург, чтобы снова привязать царя к себе. В письме другу, графу Эйленбургу, германскому послу в Вене, сразу по возвращении из России в августе 1897 года он рассматривает эту поездку как попытку завязать дружбу с Николаем и привлечь его к осуществлению своих политических планов:

«Визит, вопреки ожиданиям, прошел хорошо, и я договорился с Ники по всем крупным политическим вопросам, так что, можно сказать, весь мир у наших ног! Возврат имперских территорий Франции с помощью России абсолютно, начисто исключен, так что войны с Галлией и Россией можно не опасаться, Ники взял такое обязательство. Континентальная блокада против Америки и, возможно, Англии — дело решенное. Тебе предстоит оторвать Вену от Лондона. Мы расстались верными друзьями…».

Николай рассматривает итоги встречи иначе. Как следует из его бесед с дядей, дневниковых записей и донесений французского посла Палеолога, царь вовсе не соглашался считать вопрос об Эльзас-Лотарингии навсегда решенным. Он много раз подчеркивал, что русско-французский союз ставит во главу угла не территориальные проблемы, а отражение возможного нападения Германии, что четко сформулировано в военной конвенции 1892 года. Николай всего лишь старался успокоить Вильгельма, когда обещал «следить, чтобы французы не выходили за рамки».

И о «мире у наших ног» Николай вовсе не говорил. Он вежливо выслушивал излияния Вильгельма, был явно обеспокоен, но Вильгельм сделал далеко идущие выводы исключительно из молчания Николая и его нежелания перебивать собеседника.

Когда Вильгельм уехал, Николай облегченно вздохнул. Своему дяде Алексею он откровенно признался, «насколько неприятны и болезненны бесконечные разговоры с этим занудой Вильгельмом». «Не пойму, — жаловался царь, — как он позволяет себе затрагивать вопросы, которые лишь накануне поднял, не давая мне возможности обсудить их с моими министрами и дать определенный ответ. Поэтому мне пришлось отвечать ему так, чтобы не брать никаких обязательств…».

Фотографию, на которой Вильгельм перед отъездом покровительственно обнимает Николая за плечи, кайзер собирался выпустить в виде открытки, так что Николаю пришлось ее немедленно уничтожить, включая фотопластинки. Такое поведение Вильгельма царь счел бестактным.

Николаю Вильгельм казался незрелым, но и не особенно опасным, поскольку он видел насквозь его внутреннюю сущность и замаскированные жестикуляцией действительные цели. Правда, не все. В одном отношении он не находил скрытого смысла в аргументации Вильгельма, потому что сам был увлечен этой идеей.

Речь идет об авантюрах на Дальнем Востоке.

«Я не сомневаюсь, — торжественно заявил Вильгельм, — что Господь доверил тебе водрузить крест Спасителя на берегах Тихого океана; надеюсь, ты понимаешь всю важность и святость этой божественной миссии, вверенной тебе…».

Даже если Николаю помпезность его немецкого доброжелателя казалась преувеличенной — на торжественное «До свиданья, властитель Тихого океана» при расставании он ответил трезвым «Гуд бай», — он тем не менее был одержим мечтой утвердить свои позиции в тихоокеанском бассейне, поскольку уже двигался в этом направлении.

Военные неустанно требовали от государя осуществления их планов. В 1897 году Николай отверг их притязания, когда они настаивали на том, чтобы, воспользовавшись греко-турецкой войной, осуществить цели России в проливах; вместо развязывания войны Россия заключила с Австро-Венгрией конвенцию о поддержании статус-кво на Балканах. Однако генералы оставили двери открытыми для осуществления военным путем уже подготовленной стратегически и политически экспансии на Дальнем Востоке.

С 1895 года Россия получила незамерзающую гавань Порт-Артур, оборонительный союз с Китаем и разрешение на строительство Китайско-Восточной железной дороги, дававшей практический контроль над Маньчжурией. Россия взяла в аренду Ляодунский полуостров и тем самым вторглась в сферу интересов Японии, против которой был направлен русско-китайский оборонительный договор 1896 года. С 1897 года Россия имела также опорные пункты в Корее, держала в Сеуле военного и финансового советников и армейское подразделение для их охраны.

События развивались своим ходом. В 1897 году были убиты два немецких эмиссара, после чего кайзер Вильгельм оккупировал порт Киао-Чао. В ответ Россия поставила гарнизоны в бухтах Порт-Артур и Талиенван (по-русски Дальний) и добилась от китайцев разрешения на продолжение русской железной дороги до этих пунктов; в Порт-Артуре строился торговый порт[29], туда устремились русские коммерческие компании. Тем временем англичане добавили порт Вэйхайвэй на Желтом море, а французы — Гуанчжоувань на юге Китая к уже имеющимся колониям.

В 1900 году терпение китайцев лопнуло. Вспыхнуло восстание против европейских оккупантов — так называемое «Боксерское восстание». Гнев повстанцев вылился на обитателей дипломатического квартала в Пекине, однако незамедлительно посланные войска вскоре подавили восстание. Под давлением США, Англии и Японии русским пришлось вернуть Маньчжурию (кроме полосы отчуждения железной дороги и ее административного центра города Харбина) китайцам и дать обязательство уйти из Кореи.

Россия тянула с выполнением последнего условия. Япония пошла дальше в своих притязаниях и поставила признание русского господства в Маньчжурии в зависимость от вывода оттуда русских войск и признания свободы передвижения японцев в Корее. Россия на это не согласилась. В 1902 году Япония, как верно предсказывал Вильгельм, заключила союз с Англией и начала усиленно вооружаться. Ситуацию усугубило то, что царь назначил генерала Алексеева генерал-губернатором восточной корейской провинции Квантун, а генерала Безобразова поставил управителем в Северной Корее[30]. Японские протесты не возымели действия.

Наступил 1903 год. В начале этого года Николай записал в дневнике: «Я только приступаю к собиранию сил». Витте предупреждал его об опасности ввязывания в авантюру. Однако генералы Куропаткин, Безобразов и прочие убедили царя, что он может опираться на могучую военную силу.

По мнению Витте, критика царской внешней политики, Николай дал полную волю Куропаткину, мечтавшему, что «Россия занимает Маньчжурию, аннексирует Корею, затем подчиняет Тибет, захватывает Персию и, наконец, Босфор и Дарданеллы». Царь доверяет советникам, знающим этот регион и обладающим военным опытом, как его генералы.

Безобразов, который возглавляет всю эту авантюру и защитником которого перед царем выступает не кто иной, как Вильгельм, добивается отставки министра финансов Витте, противящегося его дальневосточным планам. Николай удаляет не только своего самого одаренного советника Витте, но и министра иностранных дел Ламздорфа[31]. Для приема японской делегации, прибывшей в Петербург для переговоров, у него «не находится времени».

После срыва переговоров с Японией о Корее — при этом японский посол выехал из Петербурга — контр-адмирал Абаза, председатель Комитета по Дальнему Востоку, в письме царю от 25 января 1904 года представил ему на рассмотрение два варианта: наносить по Японии превентивный удар или нет:

«После разрыва дипломатических отношений, о чем объявлено в «Правительственном вестнике», я опасаюсь, что Алексеев[32] будет находиться в затруднении, если не получит телеграмму от Вашего Величества, учитывая высадку японцев в южной Корее.

Посему осмелюсь представить на рассмотрение две возможности: одну от моего имени и одну от имени Вашего Величества на случай, если Ваше Величество соизволит направить телеграмму. Мне ничего не известно о переговорах или соглашениях с великими державами, и потому не знаю, насколько Англия может присоединиться к нашим операциям в Корее или в ее территориальных водах, чтобы иметь основание заявить, что Россия в союзе с Кореей сражается против Японии, а следовательно, Англия, невзирая на союзный договор с Японией, будет оставаться на стороне последней, поскольку ей придется находиться в состоянии войны с двумя странами.

При наличии сомнений почитаю своим долгом представить вопрос на Высочайшее усмотрение.

Ваш верноподданный, Императорской Свиты Вашего Императорского Величества контр-адмирал Алексей Абаза.

Предложение № 1

Телеграмма Его Императорского Величества генерал-адъютанту Алексееву из Санкт-Петербурга от… января 1904 года:

Ввиду разрыва дипломатических отношений со стороны Японии во изменение моей телеграммы от 14 января принять меры по воспрепятствованию высадке японцев в Корее, когда сочтете нужным.

Предложение № 2

Телеграмма контр-адмирала Свиты Его Императорского Величества Абазы генерал-адъютанту Алексееву из Санкт-Петербурга от… января 1904 года: Ввиду разрыва дипломатических отношений со стороны Японии Его Императорское Величество соизволил приказать мне уведомить Вас, что ограничения, указанные в телеграмме Его Императорского Величества на Ваше имя от 14 января, настоящим отменяются и что Вы, если сочтете необходимым, вправе принять меры по препятствованию высадке японцев в южной Корее».

Эту просьбу о развязывании рук Николай отклонил, отказавшись тем самым от превентивного удара (что опровергает утверждения, будто царь не боялся войны с Японией).

Ночью 27 января 1904 года японские миноносцы атаковали русскую эскадру на рейде Порт-Артура. Николай записывает в дневнике:

«26 января. Утром провел совещание по японскому вопросу. Решили, что мы сами нападать не станем… Вечером получил телеграмму от Алексеева с известием, что японские миноносцы атаковали наш флот на внешнем рейде и повредили «Цесаревича», «Ретвизана» и «Палладу» — и это без объявления войны. Да поможет нам Бог!».

Дальнейший ход событий отражается в записях царя следующим образом:

«27 января. Утром новая телеграмма с сообщением о бомбардировке Порт-Артура 15 японскими кораблями и бое с нашей эскадрой. Немного пострадали «Полтава», «Диана», «Аскольд» и «Новик».

Незначительные потери. После обеда молебен в церкви. На обратном пути крики «Ура!». В основном — отовсюду трогательное единодушное выражение патриотических настроений и недовольство дерзостью япошек…».

«28 января. Без новостей с Дальнего Востока. В городе слухи, в том числе о якобы уничтожении японского флота. Днем производство кадетов в гардемарины…»

«29 января. Сегодня только одно известие, и то огорчительное: минный транспорт «Енисей», стоявший на якоре у Талиенвана, наскочил на мину и затонул, погибли командир капитан Степанов, 3 офицера и 29 матросов. Прискорбное несчастье!».

«30 января. Утром масса студентов со знаменами устроили шествие к Зимнему дворцу с пением гимна. (…) Трогательное выражение чувств людей, все было так упорядоченно и дисциплинированно…».

«1 февраля. Все еще под гнетущим впечатлением вчерашнего известия (русский крейсер «Боярин» натолкнулся на мину и пошел ко дну); это удар не только по нашему флоту, но и по престижу России!»

«2 февраля. Получил от Алексеева телеграмму, что наши крейсера возвращаются во Владивосток, где им предстоит отражать мощный штурм».

«8 февраля. Алексеев донес, что уезжает из Артура и возвращается в Мукден».

«11 февраля. Ободряющее известие об отражении попытки японцев потопить брандерами наши корабли у входа на рейд Порт-Артура. Наш «Ретвизан» уничтожил четыре брандера и отразил атаковавшие его миноносцы. Никаких потерь не причинено».

«12 февраля. Получил короткую телеграмму о многочисленных атаках японцев в Порт-Артуре и их успешном отражении».

Долгое время не поступало никаких известий. Затем одно испытание Иова за другим. Японцы, пользуясь преимуществом своего современного флота над устаревшими, ходившими еще на угле и оснащенными неподвижными орудиями русскими кораблями[33], заняли Корею; Порт-Артур пал, и японский клин все глубже загонялся в позиции русских.

В начале 1905 года Николай записывает:

«1 января 1905. Да благословит Господь наступающий год, да ниспошлет он России победоносное окончание войны, длительный мир и спокойную, тихую жизнь!».

В Маньчжурии, где главнокомандующим стал генерал Куропаткин, фронт протянулся на 65 км; 310 тысяч русских противостоят такому же количеству японцев в величайшей сухопутной битве до начала первой мировой войны[34]. Русские разбиты и теряют треть своей армии, потери же японцев относительно невелики.

Между тем прибывает адмирал Рожественский с двумя эскадрами. Они шли на Дальний Восток полгода, потому что англичане не пропустили их через Суэцкий канал и пришлось огибать Африку, к чему неповоротливые русские корабли не были приспособлены[35]. Когда, наконец, в мае 1905 года они достигли Желтого моря, адмирал Того окружил их в Цусимском проливе и уничтожил русский флот. Из дневника царя за 16 мая 1905 года:

«Сегодня стали приходить самые противоречивые вести и сведения о бое нашей эскадры с японским флотом — все насчет наших потерь и полное молчание о потерях противника. Такое неведение ужасно гнетет».

Затем пришли ошеломляющие известия. Два дня спустя Николай пишет матери:

«18 мая 1905 года

Дорогая мама!

Прости, что не написал раньше, вчера весь вечер был занят аудиенциями с Булыгиным и Треповым[36]. Поездка бедного Миши в Берлин пока что принесла мне мало друзей — между нами говоря. Пребывание за границей в эти дни для русского сплошная мука, особенно если ему приходится участвовать в каких-нибудь церемониях. Но нужно это рассматривать как тягостный долг. Кайзер Вильгельм — в этом я уверен — сделает все, чтобы облегчить роль Миши. Однако ускорить его отъезд, к сожалению, невозможно, потому что я вчера узнал, что Миша прибывает в тот же день, что дядя Владимир. Оттуда (из Японии) никаких новостей, насчет Рожественского тоже. Видимо, придется испить сию чашу до дна.

Храни тебя Бог, милая мама.

Любящий тебя Ники».

Днем позже уже не остается никаких сомнений (и никакой надежды), и царь записывает в дневнике: «19 мая, четверг. Теперь окончательно подтвердились ужасные сведения о гибели почти всей эскадры в двухдневном бою. Сам Рожественский, раненый, взят в плен».

Существуют разные версии о том, как царь перенес очередное испытание. Согласно одной, он получил телеграмму с этим известием во время игры в теннис, сунул ее в карман и продолжал играть; другие утверждают, что он катался на шлюпке и, получив сообщение, не прервал катание. Обе версии не могут быть правдивыми с учетом личности Николая и его отношения к русской армии и престижу России. Его сестра Ольга присутствовала при получении царем ужасного известия:

«В это время я по вечерам часто бывала у брата, когда являлись министры и командующие армиями. Я уверена, что брат не хотел этой войны, но поддался давлению так называемой военной партии из политиков и генералов, веривших в скорую и славную победу, которая принесла бы почет в первую очередь им, а затем и престолу. Я была во дворце, когда пришла телеграмма. Мы с Алиской сидели в ее комнате. Вдруг он вошел бледный, покачнулся и ухватился за стул. Алис-ка расплакалась. Весь дворец в этот день был в трауре».

Реакция австрийского императора Франца-Иосифа на падение Порт-Артура такова: он приказал немедленно усилить крепость Полу, «чтобы и нам не получить свой Порт-Артур!».

Для ведения мирных переговоров царь Николай принял предложение президента США Теодора Рузвельта о посредничестве. Вести переговоры с японцами в Портсмуте (штат Нью-Хэмпшир) царь поручил отправленному в отставку Витте, которого на посту министра финансов сменил Коковцов. Витте добился удивительно мягких условий мира, правда, после многократных угроз прервать переговоры; он строго придерживался своих позиций. Аренда Ляодунского полуострова была передана Японии, как и южная часть Сахалина и сфера влияния в южной Маньчжурии. Русские обязались уйти из Кореи и признать весь этот регион сферой политических, военных и экономических интересов Японии. Однако Россия не должна была выплачивать никакой контрибуции и сохранила свои позиции в северной Маньчжурии с Китайско-Восточной железной дорогой — в противовес японскому сопернику на Дальнем Востоке.

За столь благополучным исходом вскоре последовали договоры об экономическом и торговом сотрудничестве с Японией и Китаем и признание Внешней Монголии сферой русского влияния, которое еще усилилось после китайской революции 1911 года. В результате Внешняя Монголия приобрела автономный статус с предоставлением России права разработки ее природных богатств и, оставаясь под формальным протекторатом Китая, фактически попала в зависимость от России.

В дневнике Николая отразилось напряжение этих дней:

«17 августа, среда. Ночью пришла телеграмма от Витте с известием, что мирные переговоры завершены. Весь день был словно оглушен…».

«18 августа, четверг. Сегодня начал свыкаться с мыслью, что мир заключен, и это действительно хорошо, ибо так должно быть. Получил поздравительную телеграмму».

«25 августа, четверг. Присутствовал на благодарственной обедне в честь заключения мира. Должен признаться, при всем желании не мог по-настоящему радоваться…».

По престижу России нанесен удар, хотя реальные потери не очень велики. Неудачный исход войны, сопровождавшейся уже с 1904 года внутриполитическим кризисом, смягчался для царя личной радостью: он наконец-то получил сына:

«30 июля, пятница. Великий, незабываемый день для нас, кому Господь оказал столь великую милость: в 1 час 15 минут пополудни Аликс родила сына, которому наречено имя Алексей! Никакими словами не отблагодарить Бога за такую награду, ниспосланную в этот год тяжких испытаний…».

Летом 1905 года настал момент, которого дожидался германский кайзер Вильгельм, чтобы подтолкнуть русского царя к шагу, вынашиваемому годами — заключению русско-германского союза.

То, чего Вильгельм не мог добиться бесчисленными письмами и свиданиями с момента восшествия Николая на престол в 1894 году, предупреждениями (о планах англичан в сферах интересов России), иртрига-ми (против французов с их «ненадежностью и угрозой распространения республиканских идей»), заклинаниями, взывающими к Николаю как к христианскому монарху («Господь вверил тебе миссию») и панибратскими обращениями, словно при любовном обхаживании («мы протянули друг другу руки, твой любящий друг Вилли»), словно бы само упало к нему в руки в результате поражения России в войне с Японией.

После того как Франция безучастно наблюдала за трагедией Порт-Артура, а Англия вела себя как невоюющий союзник Японии, Вильгельму больше не нужно было доказывать, что Англия — извечный враг России, что эти две державы всегда противостоят друг другу. Если Вильгельм вступит в союз с Николаем, чего тот до сих пор боялся с учетом позиции Франции, этого будет достаточно, чтобы оценить преимущества направленного против Англии континентального альянса.

К мысли о желательности русско-германского союза склонялись уже и с российской стороны (этой идеей интересовался Витте, правда, в отличие от Вильгельма, он полагал, что союз должен был включать и США, а не быть направленным против них), так что она выглядела все более разумной. Если в свое время российская сторона хотела обезопасить себя со стороны Германии (для Витте от Германии исходила главная угроза, в его глазах она представляла собой фактор силы в противоположность французскому фактору денег), то теперь Германия превратилась в партнера; страх перед Англией и желание убрать руку России, простертую для защиты Франции в случае столкновения, толкали ее к союзу с Россией. Впрочем, именно из-за отказа немецкой стороны продлить старый русско-германский договор царь Александр III в 1892 году пошел на союз с Францией.

«Пусть все утрясется само собой», — предлагал Вильгельм Николаю в телеграмме, приглашая его на летнюю прогулку в финские фиорды. «Без министров, без адъютантов, только этикет и мундир…» Эта идея пришлась молодому царю по душе. 27 июля 1905 года сошлись яхта Вильгельма «Гогенцоллерн» и русская «Полярная звезда».

Вильгельм хорошо подготовился к свиданию, он был исполнен решимости развеять у Николая последние сомнения в том, что предлагаемый союз подрывает дух русско-французского альянса или может рассматриваться французским союзником как нелояльный шаг.

«Вильгельм при каждом свидании с Николаем выступал в какой-нибудь новой роли, — вспоминал позднее русский министр иностранных дел Извольский, — но какой бы она ни была, он всякий раз тщательно ее репетировал и приспосабливал к обстоятельствам данного момента».

Они наблюдали, как весьма эмоционально и подробно сообщает Николай в своем дневнике, совместные учения немецкого и русского флотов. Атмосфера была расслабленная, дружелюбная. Вскоре после своего появления Вильгельм небрежно бросает на стол какую-то бумагу. Это проект русско-германской коалиции.

«Франция, — пытается кайзер успокоить Николая, — может отнестись к этому спокойно, и я уверен, что ты сумеешь склонить к этому своего партнера».

Вильгельм описал эту сцену, исхода которой ожидал с таким напряжением, в письме канцлеру Бюлову. Она разворачивалась в каюте, которую раньше занимал царь Александр и которую Николай считает святилищем. Вот что кайзер рассказывает дальше:

«Я достал конверт с проектом из кармана, положил на письменный стол Александра перед портретом императрицы-матери и подал листок царю. Он прочел его раз, другой, третий. Я беззвучно молился Создателю, чтобы Он не покидал нас и направлял молодого государя.

Настало мертвое молчание; только море рокотало и солнце весело сияло в мрачной каюте, и прямо передо мной белел на волнах «Гогенцоллерн», а высоко в воздухе полоскался на утреннем ветру императорский штандарт; не успел я разобрать на его кресте слова «Бог с нами», как услышал рядом с собой голос царя: «Tath is quite excellent. I quite agree»[37]. Сердце у меня заколотилось так громко, что я это услышал; я собрался с духом и спросил небрежным тоном: «Should you like to sign it? It would be a very nice souvenir of our entrevue»[38].

Он еще раз перечитал листок. Потом сказал: «Yes, I will»[39]. Я открыл чернильницу, подсунул ему перо, и он твердой рукой расписался: «Николай», потом подал перо мне, я тоже подписал, а когда я поднялся, он обнял меня и произнес: «I thank God and I thank you, it will be of most bénéficient consequences for my country and yours»[40]. Слезы радости навернулись мне на глаза, правда, на лбу и спине выступил холодный пот, и я подумал: «Фридрих-Вильгельм III, королева Луиза, дедушка и Николай I — как бы они были сейчас рады! Спустись они на землю, все они были бы на седьмом небе»[41].

(…) Итак, утром 24 июля 1905 года в Бьёрке свершился поворотный пункт в истории Европы, хвала милости Божьей, и наступило великое облегчение для моего дорогого отечества, которое наконец-то вырвалось из гнусных галло-русских тисков».

Вильгельм недаром настаивал на встрече «без министров и придворных». Однако подпись Николая должна быть кем-то подтверждена. Кайзер приказал одному из своих адъютантов расписаться ниже себя. Николаю не оставалось ничего иного, как поручить эту непривычную задачу своему морскому министру. Адмирал Бирилев повиновался.

Германский император выбрал для своего предложения последний момент перед отъездом, чтобы Николай не успел ни с кем посоветоваться. Он знал, почему: не успел царь вернуться в Петербург, как все его министры встали на дыбы.

Договор гласил:

«Статья I. В случае нападения на одну из империй со стороны какой-либо европейской державы союзник обязуется поддерживать ее всеми своими сухопутными и морскими силами. В случае, если оба союзника предпримут такие совместные действия, Франция будет призвана к исполнению своих обязательств в соответствии с текстом франко-русского союзного договора.

Статья II. Высокие договаривающиеся стороны обязуются не заключать сепаратного мира с возможным общим противником.

Статья III. Обязательство о взаимном оказании помощи действует также в случае, когда обязательства, исполняемые одной из высоких договаривающихся сторон во время войны, например, поставки угля одному из участников войны, будут рассматриваться какой-либо третьей державой как мнимое нарушение нейтрального статуса».

В дополнении содержится обязательство русского царя побудить своего французского союзника присоединиться к договору.

Соглашение должно вступить в силу после заключения мирного договора между Россией и Японией. Однако сразу после возвращения Николая в Петербург министр иностранных дел Ламздорф и вернувшийся в правительство Витте сделали все, чтобы аннулировать этот договор (среди прочего под предлогом, что планируемое привлечение к нему Франции затянет ратификацию и т. п.). Берлин не отреагировал: ни кайзер Вильгельм, ни его министр Остен-Сакен не ответили на соответствующие письма. Позднее Вильгельм воззвал к «совести» и «дружбе» Николая в обычной для него манере («Бог был нам свидетель, подпись есть подпись…»); тем не менее кайзер не утратил надежду, что нератифицированная подпись будет иметь реальные последствия в соответствующих обстоятельствах, и русско-германские контакты на какое-то время прекратились.

Между тем Николаю приходилось бороться с внутриполитическими обстоятельствами в условиях, когда революционеры использовали поражение в войне с Японией, чтобы развернуть атаку на царский режим.

Вопреки шумным патриотическим демонстрациям, война с Японией была популярна далеко не во всех слоях общества. Военные неудачи оказались лишь последней каплей, взбудоражившей море социального недовольства, умело направляемого оппозиционерами.

Столь бурным оказался промышленный подъем с момента восшествия Николая на престол и столь блестящими выглядели экономические достижения его министра финансов Витте, что никто из «верхних эшелонов» не замечал, как мало выиграли от этих успехов трудящиеся в промышленности и в сельском хозяйстве. Социальные требования нового класса — промышленного пролетариата сделались горючим материалом в руках образованных лидеров оппозиции.

Поражение в войне с Японией стало идеальным аргументом против дискредитировавшего себя режима. Возникшая в 1902 году партия социалистов-революционеров (объявившая террор законным средством политической борьбы) сделалась становым хребтом и организационным центром революционной деятельности.

Начались рабочие волнения в новых промышленных центрах на юге страны — Баку, Ростове-на-Дону, Тифлисе, Киеве и Одессе. Теперь, в начале лета 1904 года, брожение распространилось на экипажи разгромленного флота, вернувшиеся после первых поражений в войне и ставшие знаменитыми благодаря фильму Эйзенштейна «Броненосец «Потемкин»[42]. В дневнике царя ход событий излагается следующим образом:

«15 июня. Получил потрясающее известие из Одессы, что команда прибывшего туда броненосца «Князь Потемкин-Таврический» подняла мятеж, перебила офицеров и захватила управление кораблем; существует опасность, что волнения перекинутся на город. Подумать только!».

«20 июня. Черт знает что творится на Черноморском флоте. Три дня команда «Георгия Победоносца» присоединилась к «Потемкину», но затем образумилась, успокоилась и выдала 67 зачинщиков. «Потемкин» сегодня ушел в Констанцу в Румынии. На «Пруте» были тоже беспорядки, прекращенные по приходе транспорта в Севастополь. Лишь бы удалось удержать в повиновении остальные команды эскадры! За то надо будет крепко наказать начальников и жестоко мятежников».

Три дня спустя:

«Дал бы Бог, чтобы эта тяжелая и срамная история поскорее окончилась».

Однако волнения не кончались так быстро. Тем временем к повстанцам присоединились, подстрекаемые революционерами, также и крестьяне на юге страны. Незадолго до того как новый министр внутренних дел Столыпин согласился на их требования и обещал далеко идущие реформы, снова восстал Черноморский флот. Это больно ранило Николая, гордившегося своими армией и флотом.

Царь пишет матери, которая в это время находилась в Дании у своего отца, короля Кристиана IX:

«17 ноября 1905 года

Царское Село

Милая дорогая мама!

Еще одна тяжелая неделя прошла. Крестьянские беспорядки продолжаются, в одних местах они кончаются, а в новых местностях начинаются. Их трудно остановить потому, что не хватает войск или казаков, чтобы поспевать всюду.

Но что хуже всего, так это новый бунт в Севастополе команд стоящих на якоре кораблей и частично гарнизона. Это настолько гнусно и позорно, что я даже слов не нахожу. Вчера, по крайней мере, генерал Меллер-Закомельский энергично пресек распространение мятежа; казармы морского экипажа и Брестского полка взяты, а крейсер «Очаков» подвергается обстрелу со стороны «Ростислава» и артиллерии с берега. Пока я не знаю, сколько новых жертв и погибших. Мучительна сама мысль, что это все наши люди! Изгнанный со службы офицер — некий бывший лейтенант по фамилии Шмидт — объявил себя командиром «Очакова», однако после боя бежал, переодевшись матросом, и был схвачен. Его, разумеется, следует расстрелять!

К сожалению, ничего нельзя добиться, раз команда «Потемкина» не покарана и может безнаказанно оставаться за границей.

В последнее время ведется особенно усиленная пропаганда в войсках, и противодействовать этому можно, только когда все находится под неусыпным наблюдением и когда есть внимание к солдатам со стороны офицеров, как это существует в гвардии.

Я хочу видеть полки здесь по очереди и начну с Семеновского полка. Георгиевский праздник будет тоже здесь в сокращенном виде, с большим завтраком вместо обеда.

У меня нет времени больше писать тебе, милая мама. Крепко обнимаю тебя и дорогого гросс-папа.

Господь с тобой! Всем сердцем твой Ники».

В разгар крестьянских бунтов в Саратов прибыл генерал Сахаров, адъютант царя[43]. Когда Сахаров завтракал в губернаторском доме, слуга доложил о визите некоей дамы, желающей говорить с Сахаровым. Незнакомка подала ему «рекомендательное письмо». Он начал читать — дама достала пистолет и выстрелила в генерала.

Можно было добиться успокоения в одном месте, но волна недовольства катилась дальше. Депутация от земств — давних органов общественного самоуправления на местах — явилась к Николаю с петицией о том, что настало время издать Основной закон о представительном правлении и гражданских свободах. Николай отпустил депутацию со словами: «Отбросьте ваши сомнения. Моя воля, воля царская, — созывать выборных от народа — непреклонна».

Царь действительно вынашивал мысль издать конституцию, предусматривающую созыв законосовещательного органа из выборных представителей народа.

Однако сознание того, что созывом подобного органа он нарушает данную при коронации присягу сохранять неограниченное самодержавие (и завет отца!) заставляло царя колебаться. То отговариваемый, то поддерживаемый своими министрами, за которыми стояли правые и левые группировки, под натиском новой волны беспорядков Николай никак не мог принять решение.

Оно было неизбежно после того, как 19 декабря 1904 года пришло известие о падении Порт-Артура. Последовали восстания и демонстрации протеста. Но одними репрессиями невозможно было восстановить спокойствие и порядок. Министр внутренних дел Плеве, символизировавший в глазах повстанцев полицейское государство, был убит, а вскоре та же участь постигла московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, дядю царя.

Сам Сергей настаивал перед Николаем на применении жестоких мер против забастовщиков и демонстрантов и получил отказ. Его вдова Элла, старшая (и любимая) сестра царицы Александры, посетила убийцу в тюрьме и поинтересовалась его мотивами. Она нашла в этом человеке «слепую ненависть к власти»; после этого великая княгиня просила царя помиловать убийцу, надеясь, что это приведет к примирению повстанцев с правительством. Николай отказался, считая, что тем самым он лишь поощрит других анархистов.

На самом деле лишь малая часть смуты была «настоящей», а в основном бунты «вызваны искусственно»: это работа агитаторов, которые подстрекают бедное население против правительства. Социальные проблемы рабочих и крестьян использовались революционерами в их интересах; на самом деле цель заключалась в свержении государственной власти. Один генерал докладывал Николаю по возвращении с Дальнего Востока, что после первого же поражения в войсках появилось множество агитаторов, державших подстрекательские речи перед солдатами. В программе всеобщей политической стачки, успешно осуществленной десятилетие спустя, можно найти утверждение, что многие революционеры стояли на этой точке зрения уже в 1903–1905 годах, занимаясь агитацией и провоцируя беспорядки. Денежные средства они добывали грабежом банков (на зажиточном юге, в Грузии, этим, в частности, занимался Джугашвили-Сталин). Позднее, в 1917 году, они усовершенствовали свою стратегию, исходя из опыта 1905 года. Татьяна Боткина, дочь придворного врача, пишет, что неизвестные люди на улицах совали в руки молодым парням пару рублей, чтобы те били стекла и устраивали беспорядки. Так создавались — и стимулировались — волнения. Падение Порт-Артура в декабре 1904 года вывело на политическую сцену не только матросов Цусимы, но и рабочие массы. В начале 1905 года стачка железнодорожников парализовала значительную часть транспортной сети. 9 января демонстрация рабочих под руководством священника Гапона направилась с лозунгами и портретами царя к Зимнему дворцу. Они хотели, чтобы царь выслушал их социальные требования. Они не знали, что царя там нет. Полиция потеряла голову и стреляла в толпу. Было множество жертв.

Николай в Царском Селе узнал о происшедшем, лишь когда все кончилось. В глазах населения ответственность несет он.

Этот день вошел в историю его царствования как «Кровавое воскресенье». Пропасть между государем и его народом углубляется. Страна охвачена гневом и горечью, в напряженной атмосфере вспыхивают новые волнения в других городах.

Министр Витте обращается к царю: «Ваше Величество имеет выбор: либо диктатура, либо парламентарная монархия с конституцией, которую требуют все». Даже Вильгельм пишет Николаю, что уступки необходимы. Николай опять отклоняет советы. В его дневнике читаем:

«17 октября 1905, понедельник. Годовщина крушения! В 10 час. поехали в казарму Сводно-гвардейского батальона. По случаю праздника отец Иоанн отслужил молебен в столовой. Сидели с Николашей и разговаривали, ожидая приезда Витте. Подписал манифест в 5 час. После такого дня голова сделалась тяжелой и мысли стали путаться. Господи, помоги нам, спаси и усмири Россию».

В этот же день, 17 (30) октября 1905 года, был опубликован высочайший манифест, провозглашающий «непоколебимою волей» царя введение конституции и законодательной Думы, гражданские права, отмену цензуры и т. п. Настал конец неограниченному самодержавию.

Готовились выборы депутатов в Думу, российский парламент. Выборы состоялись в феврале 1906 года, в апреле происходит торжественное открытие Думы. Пестрым и контрастным выглядит собрание в тронном зале Зимнего дворца. Рабочие блузы рядом с мундирами, шелковые цилиндры дворян рядом со сверкающими орденами министров. Сияющие лица — и озабоченные, исполненные надежды — и недоверчивые. В день торжества демократии, в день, когда царь изъял определение «неограниченное» из официального лексикона самодержавия, ничего похожего на единство не наблюдается.

«27 апреля, четверг, значительный день, — записано в дневнике царя. — Заседание Государственного совета и Государственной думы и официальное подтверждение существования последней. (…) В час пополудни зашли в Георгиевский зал. После богослужения я произнес приветственную речь, Государственный совет стоял справа, Государственная дума — слева от трона. В том же порядке вернулись в Малахитовый зал. (…) Вечером работал очень долго, но с облегченным сердцем после удачного завершения предшествующей церемонии».

Однако спокойствие, на которое надеется и о котором молится Николай, не наступает. В Государственной думе представлены все направления — от анархистов, социал-демократической рабочей партии, расколотой на правое (меньшевистское) и максималистское левое (большевистское) крыло, лидеры которых Ленин и Мартов уже тогда выступают за диктатуру пролетариата, интеллигентской партии социалистов-революционеров до кадетов (конституционных демократов), монархистов и крестьянской трудовой группы[44].

Найти общий язык в такой разношерстной компании нелегко, необходимое большинство в две трети голосов достигается крайне редко. В следующем, 1907 году, когда состав второй Думы[45] более или менее устоялся, места в этом избранном на пять лет учреждении распределяются следующим образом: центристская партия кадетов — 98, социал-демократы — 65, социалисты-революционеры — 104, трудовая группа — 104, октябристы — 54, поляки — 46, мусульмане — 30, казаки — 7, беспартийные — 50. К этому времени статус Думы повышен от «законосовещательного» до «законодательного»[46].

Для консерваторов манифест заходит слишком далеко в уступке полномочий самодержавия новому представительному органу; прогрессисты считают эти уступки недостаточными, а полномочия Думы чересчур урезанными. Кроме того, по английскому образцу над Думой учреждена верхняя палата — Государственный совет; после рассмотрения в обеих палатах парламента законопроекты представляются на утверждение царю. В отличие от выбираемой по сословиям Думы, 98 мест в Государственном совете занимают лица, назначенные царем, в том числе представители православной церкви, тогда как другая половина избирается[47].

Несмотря на эти радикальные и исторически значимые шаги во внутренней политике, маятник продолжает качаться в обоих направлениях и желанное успокоение никак не наступает. Волнения, хотя и менее сильные, продолжаются. Николай подумывает об отречении. Очевидец, повышенный в это время от посла до министра иностранных дел Извольский, описывает примечательную сцену:

«Это было в июне или июле 1906 года, в утро, когда была распущена первая Дума[48]. Царское Село находится всего километрах в тридцати от Кронштадта. Когда мы разговаривали, из Кронштадта доносились выстрелы орудий кораблей Балтийской эскадры по восставшим в крепости. Был слышен буквально каждый выстрел. Император слушал меня с совершенно невозмутимым видом, и я не мог скрыть удивления. Я спросил государя, не следует ли прервать аудиенцию; он внимательно взглянул на меня и произнес: «Нет, нет, продолжайте спокойно — отчего это я должен смущаться? Я придерживаюсь глубочайшего убеждения, что моя судьба и судьба России только в Божьих руках, что Господь мне указал место, где я нахожусь. Какие бы знаки своего руководства Он ни посылал, я их смиренно принимаю…».

Николай сохраняет хладнокровие. Он убежден, что принятые политические меры в конце концов приведут к восстановлению спокойствия. После летнего плавания в финские фиорды[49] он пишет матери:

«Моя дорогая, милая мама!

Петергоф, 27 сентября 1906 Вот уже целая неделя, что мы вернулись из чудного плавания и скучаем ужасно по милому «Штандарту»! Теперь, когда мы опять дома и эта теплая погода продолжается, я должен сознаться, что мы напрасно вернулись так рано, тем более что никаких чрезвычайных обстоятельств не было, и мы спокойно могли оставаться еще. Но чувство долга или проклятая обязательность, как говаривал дорогой папа, было причиной нашего возвращения.

Действительно отмечается некоторое охлаждение, дело идет к наведению порядка и против смуты. Правда, отдельные вылазки анархистов будут повторятся, как бывало и прежде, и этим они ничего не добьются…».

Работа Государственной думы протекала с большими трудностями. Ее механизм и различные интересы депутатов блокировали принятие и осуществление внесенных законопроектов, как бы срочно они не требовались. И все же двое энергичных министров периода 1906–1912 годов благодаря своей энергии сумели осуществить важные реформы. Это были министр внутренних дел, а с 1907 года председатель Совета министров Столыпин[50] и министр финансов Коковцов.

Оба — либералы по мировоззрению, однако, в отличие от других министров, которые тогда же и после них охотно способствовали дискредитации монархической системы, преданы царскому режиму и укрепляют не только его репутацию, но и положение России среди великих держав того времени.

Финансовая политика Витте базировалась на прочной экономической основе с зачатками социальной защиты. Рубль крепок, с начала века Россия накопила валютные резервы на сумму в полмиллиарда рублей. Тяжелая и легкая промышленность и добыча нефти переживают расцвет, сахарная, текстильная и бумажная промышленность, а также зерновое хозяйство занимают ведущие места в мировом экспорте. Основываются учебные и научно-исследовательские учреждения для внедрения новых методов в земледелии и животноводстве. Выделяются значительные суммы на модернизацию сельского хозяйства.

В трудовом законодательстве вводятся новые нормы, которые по европейским понятиям могут считаться прогрессивными. Продолжительность рабочего времени регулируется законом[51], как и минимальный возраст для приема на работу и запрет ночного труда для женщин и молодежи до 17 лет; для последних предусмотрен также минимальный объем школьных занятий. Возмещение жертвам несчастных случаев на предприятиях выплачивается работодателями из сумм обязательного страхования. Введены расчетные книжки для правильного начисления зарплаты, фабричные инспекторы контролируют соблюдение законодательства и имеют право штрафовать за его нарушение. Право на забастовку ограничивается только в отраслях, важных для национальной безопасности.

Петр Столыпин по экономическим и внутриполитическим соображениям придает первостепенное значение укреплению позиций крестьянского сословия. Им пренебрегали со времен освобождения от крепостной зависимости и реформ Александра II, но теперь благодаря инициативе сорокачетырехлетнего премьер-министра в короткий срок происходят решающие изменения.

Столыпин усматривает в прикреплении крестьян к общине (прототипу колхоза) фактор, сдерживающий экономическое развитие, препятствующий эффективному и гибкому единоличному хозяйству. Поэтому он считает нужным создать законодательные и материальные предпосылки для освобождения отдельных крестьян от оков коллектива. Разрешен беспрепятственный выход из общины с землей, но свободная покупка ее мало кому доступна, поэтому крестьянские банки контролируют переход к образованию самостоятельных хозяйств.

Кто не хочет оставаться крестьянином, может отправляться с возмещением за проданную землю — а не с одной котомкой за плечами, как прежде, — на поиски работы в новые промышленные центры или крупные города.

Крестьянская реформа включает уравнение в правах и прочие юридические гарантии. В вопросах наследования Столыпин отдает преимущество личности перед общиной.

Идеи Столыпина осуществляются по-разному в зависимости от местных особенностей. Растущей пропасти между разбогатевшими и обнищавшими крестьянами Столыпин противопоставляет план переселения на целинные земли. На неосвоенные территории в Средней Азии и за Уралом на льготных условиях переселяются жители скудоземных губерний. Многие пользуются этой возможностью и не только находят на новом месте обеспеченное существование, но и способствуют хозяйственному освоению доселе пустовавших земель.

Иностранные делегации, посетившие Россию спустя всего несколько лет после начала столыпинской реформы, не могут сдержать удивления и восхищения потрясающим прогрессом этой еще на рубеже веков отсталой страны. Французский экономист Эдуар Тьери пишет: «Если развитие в Европе будет идти теми же темпами, что в период 1900–1912 годов, то к середине столетия Россия будет доминировать в Европе в политическом, экономическом и финансовом отношении». Немецкая делегация, интересовавшаяся экономическими вопросами, вернувшись в 1910 году из поездки в Россию, доносит кайзеровскому правительству: «Если так пойдет и дальше, то через десять лет Россия станет непобедимой». Кайзер Вильгельм, когда ему в 1905 году представили Столыпина, «совершенно очаровавшего всех присутствующих своим ростом и харизматическим обаянием» (по свидетельству Спиридовича), сказал Николаю наедине: «С такими людьми я мог бы завоевать всю Европу!».

Столыпин знает своих противников. Прежде всего слева — тех не устраивает его философия, его ставка на собственников, его деятельность, направленная на создание слоя крепких хозяев. Социал-революционеры противятся любым улучшениям, ибо это лишает почвы их пропаганду. Эго им он бросает на бурном заседании Думы: «Вам нужны великие потрясения — нам нужна великая Россия! Дайте стране двадцать пять лет спокойствия внутри и извне, и вы ее не узнаете״.». Как и царь-освободитель Александр И, он имел непримиримую оппозицию из экстремистской среды. И так же как тот царь, который в 1881 году был на пути к дарованию демократической конституции, он был разорван бомбой[52].

Но враги у Столыпина есть и справа, ибо его решительные меры подрывают привилегии дворянства, помещиков и ограничивают произвол губернаторов и высших чиновников.

Особенно боялись и ненавидели Столыпина в анархистских кругах. Хотя и иным образом, чем основоположник политики реформ Александр II, премьер-министр, одновременно занимавший пост министра внутренних дел, жестко расправлялся с зачинщиками беспорядков. Против революционных активистов и бунтарей он применил драконовские меры. Создавая прочную основу для страны, он искоренял все, что вело ее к дестабилизации.

Министр стремился не просто подавить любые симптомы сопротивления тогдашнему авторитарному режиму. Он пытался наряду с проведением реформ вырвать с корнем неповиновение.

Значительная часть революционных агитаторов происходила из евреев. Евреи были ущемлены в гражданских правах по сравнению с другими этническими и религиозными меньшинствами. Им запрещалось проживание в определенных местностях (в целях защиты менее предприимчивого русского населения) и занятие определенными видами деятельности. Например, в столице Петербурге их не принимали на юридический факультет.

Столыпин прежде всего занялся предоставлением им равноправия. Он также заботился о прекращении погромов. Если после террористических актов в районах их проживания вводилось чрезвычайное положение, Столыпин старался отменить его. В этом он разошелся с царем, занимавшим по отношению к евреям твердую (без уступок) позицию. В особенности после бунтов или убийств, весьма частых в это время, Николай склонялся взять назад уже данные послабления (по мнению Столыпина, это было ошибкой, поскольку провоцировало еще более резкую реакцию подпольщиков). Как-то министр вышел из царского кабинета со словами: «Ваше Величество, Ваше Величество, вы изнасиловали мою совесть!».

Неприязненное отношение царя к евреям объяснялось не только их ролью в революционном движении (она стала особенно явной в дни Октябрьского переворота 1917 года в составе первого большевистского правительства и команды, перебившей царскую семью). Нетерпимость Николая к еврейству имела более глубокую основу — религиозное сознание царя. Французский дипломат Морис Палеолог, хорошо знавший царя и вовсе его не идеализировавший, так объясняет позицию царя в этом отношении:

«Царя напичкали Законом Божьим согласно казенному православному катехизису, и ничего другого он не читал. То, чему учила святая православная церковь, церковь апостолов, церковь семи Вселенских соборов, для него было непреложной истиной. В этом он не испытывал и тени сомнения. Ничто не было ему более чуждо, чем попытки выработать собственные убеждения, и его покорный дух никогда не тревожил священные догмы недоуменными вопросами.

Мусульманская религия также не вызывала у него уважения, и даже без провокационных вопросов Вильгельма II, почему до сих пор Крест Спасителя не водружен над куполом Святой Софии и почему Голгофа и Гроб Господень находятся в руках неверных, он не мог испытывать к исламу никакого снисхождения.

Подобным же образом он был настроен против евреев. Разве мог он забыть, как они относятся к вечной истине? Мог ли он забыть, что над ними веками довлеет проклятье Божье? И мог ли царь-самодержец забыть, если его полиция старалась ему ежедневно напоминать о кознях, затеваемых во мраке гетто, и о том, что еврейский Бунд имеет наглость даже похваляться тем, что создал террористические организации убийц-фанатиков?».

Мало известно, что уже в царствование Александра III, отца Николая, предпринимались попытки разрешить проблему революционной деятельности евреев в России. Царь знал, что русское революционное движение уже в XIX веке получало поддержку от единомышленников за границей (прежде всего в США, Франции и Англии). Царь искал решения проблемы не только путем реформ, но и путем переговоров. В сейфе директора канцелярии кредитного отдела министерства финансов рядом с Зимним дворцом в Петербурге долгое время хранился документ, содержание которого свидетельствует об усилиях царского правительства привести к успокоению еврейское революционное движение путем переговоров. Содержание этого документа впервые опубликовал бывший банковский чиновник Артур Д. Рафалович в мемуарах, вышедших в Нью-Йорке в 1958 году[53].

Александр III обсуждал роль евреев в революционном движении со своим приближенным министром финансов Витте, женатым на еврейке[54]. Царь исходил из того, что евреи ведут постоянную борьбу с царским режимом, а значит, им требуется финансовая поддержка из-за рубежа.

Александр еще меньше, чем его наследник Николай и министр последнего Столыпин, склонялся к проведению либеральных мер. Он поручил Витте вести переговоры с заграничными спонсорами революционного движения. Их надлежало вести в строжайшей тайне от министерства внутренних дел и министерства иностранных дел.

По поручению Витте его агент в Париже завязал контакты с одним из ведущих представителей семьи Ротшильдов. Тот вполне благосклонно выслушал унизительное предложение, однако отослал агента к лондонским Ротшильдам. Нетрудно догадаться, что и они не стали принимать решения, а назвали в качестве последней инстанции знаменитого нью-йоркского банкира Шиффа, председателя Американского еврейского комитета.

Русское министерство финансов вышло на него через некоего Г. А. Виленкина, женатого на родственнице Шиффов госпоже Зелигман. Виленкин смог убедиться, что именно сюда сходятся каналы финансирования русско-еврейского движения и отсюда необходимые средства перекачиваются в Россию. Когда Виленкин представился как посредник в переговорах между Шиффом и русским правительством и потребовал отказаться от дальнейшей поддержки русских революционеров, Шифф отказался: дело зашло слишком далеко, Виленкин явился слишком поздно. И вообще, о мире с Романовыми не может быть и речи.

Подобным же образом завершились контакты другой посредницы русского министерства финансов в Париже[55]. Ее беседа с бароном Морисом де Ротшильдом, в которой речь шла о возможном соглашении с царским правительством, была прервана бароном со словами: «Trop tard, Madame, et jamais avec les Romanoff»[56].

В 1906 году было предпринято первое покушение на Столыпина. Его дача была разрушена, взрывом убило тридцать шесть человек, было множество раненых, включая детей министра. Самого Столыпина в это время не было дома.

Царь облегченно записывает: «Слава Богу, он невредим!». Встревоженный опасностью, которой постоянно подвергается Столыпин, царь предлагает ему апартаменты в охраняемом Зимнем дворце.

В 1911 году царь со Столыпиным и Коковцовым поехал в Киев. Они должны были открывать памятник Александру II — деду Николая и предшественнику Столыпина в деле реформ.

Во время гала-представления в киевской опере раздался выстрел. Столыпин смертельно ранен: прежде чем упасть на пол, он успел повернуться к царской ложе. Глядя на царя, он нарисовал правой рукой в воздухе крест; еле слышно он прошептал последние слова: «Боже, храни царя…».

Царь отменил распоряжение своего начальника охраны расставить казаков на виду у всего города, дабы их присутствие не выглядело провокационным. Не забыли упомянуть, что убийца Багров был еврейского происхождения[57]. Никаких столкновений не последовало.

Столыпину поставили памятник, который затем уничтожили большевики. Однако когда много лет спустя сын Столыпина Аркадий Петрович умер в парижском изгнании, многие молодые советские граждане приехали, чтобы нести его гроб и насыпать русскую землю на его могилу.

Столыпин был не только энергичным и дальновидным реформатором, но и надежной опорой царя. В отличие от большинства министров, ему Николай доверял.

Столыпин был единственным, на чьи предупреждения о том, что двор компрометируют контакты с Распутиным, царь как-то реагировал. Распутин сделался необходимым царице, потому что многократно спасал страдавшего заболеванием крови наследника Алексея с помощью природного целительского дара и — по свидетельствам очевидцев — гипноза. В глазах Александры это был «Божий человек», и она не принимала жалоб на этого шарлатана, более всего внимавшего зову радостей земных. Царю все чаще приходилось выслушивать жалобы на поведение этой сомнительной личности; он безрезультатно пытался отослать Распутина домой, в Сибирь — царица разгневалась, ибо в отсутствие «старца» никто не мог помочь Алексею.

— Вполне согласен с вами, — сказал Николай, когда Столыпин в очередной раз завел речь об этой темной личности, — но лучше десять Распутиных, чем одна истерика царицы…

Выстрел, оборвавший жизнь Столыпина, часто называют выстрелом в Россию. С ним оборвались надежды на «этап внутреннего покоя», который Столыпин рассчитывал установить в России, твердой рукой обеспечивая в стране стабильность. Теперь требовался лишь один удар извне, чтобы расшатать и без того неустойчивую Российскую империю.

Накануне первой мировой войны царь мог оглянуться на два десятилетия относительно успешного правления. Прочная основа экономического процветания и реформы выдающегося министра помогли стране устоять под ударами войны с Японией и мощной революционной волны 1904–1906 годов. Рост материального благосостояния обеспечил невиданный расцвет и многообразие культурной жизни, что нашло широкое международное признание. Либеральный политический климат после частичной отмены цензуры способствовал появлению тысяч газет и журналов, на страницах которых велись разнообразные дискуссии, в том числе и по вопросам искусства. Период от начала века до мировой войны называют в России «серебряным веком» (по аналогии с «золотым веком» времен величайшего поэта Пушкина[58]). В различных областях искусства сосуществует множество направлений. В архитектуре и изобразительном искусстве, а также в прикладном искусстве возник русский аналог западно- европейского «югендстиля»[59].

В театре, литературе и музыке осуществляются эксперименты с выразительными средствами, кубизм (режиссер Таиров)[60] наряду с хореографией находит отражение на сцене в использовании символически размещенных подсвеченных зеркал (режисер Мейерхольд). Россия широко открыта западным влияниям (уже в 1910 году в Москве выставляются работы Пикассо, в 1912 году появляются манифесты русских футуристов), которые принимают здесь собственные формы художественного выражения, позднее известные как русский авангард; правда, эти революционные авангардисты предшествовали политической революции, и мало кто уцелел после нее — кроме немногих, запряженных в пропагандистскую телегу. И в литературе ведутся поиски новых путей, чтобы отправиться в новый век, отталкиваясь от традиций прошлого, от «эпического реализма». Чехов, например, своими короткими рассказами пошатнул устоявшийся жанр эпического романа: он отдавал предпочтение психологическим моментам, которые и в его пьесах превалируют над действием как таковым, над сюжетом. В поэзии проводятся эксперименты с акустическими эффектами или графическим выражением (например, Бурлюк), а в музыке смелые гармонии молодого Прокофьева дают толчок новым идеям в разных областях искусства, даже когда публика (как при исполнении его Второго фортепианного концерта в 1912 году)[61] затыкает уши или в ужасе разбегается из зала.

Царь крепко сидит в седле после потрясений его системы правления в 1905 году отчасти благодаря учреждению Думы и реформам своих министров, отчасти благодаря подавлению анархизма твердой рукой[62]. Николай пользуется уважением. Министры и их подчиненные ценят его за простоту и честность; его добродушие иногда создает проблемы: царский камердинер Чермадуров[63] рассказывает, как многие бессовестно использовали склонность царя идеализировать других для достижения личных выгод. Реакции Николая непосредственны. Дворцовый комендант Спиридович вспоминает: «Как-то вечером, когда император уже отправился почивать, перед дворцовыми воротами начался беспорядок, так как какая-то женщина пыталась проникнуть внутрь. Когда шум сделался невыносимым, царь в пижаме вышел из своих покоев узнать, в чем дело. Оказалось, женщина пришла просить за своего мужа, которого назавтра должны были судить по обвинению в заговоре. Она уверяла, что он невиновен. Николай спокойно сказал, что его следует помиловать, и отправился спать».

В связи с этим Сазонов, министр иностранных дел в начале войны 1914 года, упоминает другое свойство царя: «Он был наделен даром схватывать суть дела не разумом, а интуицией».

Николай принимал своих министров без церемоний, усаживал их в кресло и предлагал папиросы.

«В одном отношении царь был нетерпим: это касалось евреев. Немцев он вообще не переносил», — рассказывает Чемодуров.

По сообщению его сестры Ольги, царь также был непреклонен во всех вопросах светского этикета. В качестве монарха, например, он должен был давать разрешение на брак членам царствующего дома. Когда избранница была несоответствующего происхождения или — что строго запрещалось Романовым, которые должны были являть образец благочестия, — разведена, или когда родственники сами хотели развестись, он согласия не давал. Из писем к матери явствует, что он вынужден был так поступать и с членами собственной семьи. В некоторых случаях он высылал нарушителей за границу. Не всегда его родственники женились на надлежащих избранницах; обычно принято было искать супругов в других царствующих домах, кроме католических династий Габсбургов, Бурбонов и португальского дома Браганса. Давая разрешение на брак, Николай руководствовался моральными соображениями, считая долгом каждого члена своего дома служить добрым примером обществу. На самом деле именно в царствование Николая многие Романовы не только заключили морганатические браки, но и вступали в неприличные связи. Тяжелее всего для Николая было аннулировать несчастливый брак своей сестры Ольги, чтобы она могла выйти замуж за другого. После нескольких лет ожидания он наконец согласился — лишь потому, что законный супруг Ольги оказался картежником и повесой и порочил репутацию семьи.

Царь вел себя скромно, в кабинете чаще всего носил простую русскую рубаху и на себя тратил немного.

Основная часть его весьма значительного состояния — не считая накапливаемых веками фамильных драгоценностей — заключалась в земельных владениях. Екатерина Великая скупила множество имений и тем обеспечила надежные доходы царской семье. В царствование Николая эти доходы составляли около 4 миллионов рублей в год; если бы эти имения, в число которых входили виноградники, имели лучших управляющих, они могли бы дать значительно больше. Содержание семьи с прямыми родственниками обходилось в 22 миллиона золотых рублей (около 25 миллионов долларов) в год. Так что царю мало что оставалось: на эти средства он должен был содержать двор, оплачивать труд нескольких тысяч слуг, ремонтировать семь дворцов и финансировать три театра в Петербурге (в том числе Мариинский театр оперы и балета) и два в Москве. Благотворительные пожертвования, квартиры и школы, подарки слугам также требовали немалых затрат, так что на приобретения самому себе Николаю оставалось не так уж и много.

Духовные интересы Николая ограничивались историей, военным делом, в небольшой степени искусством, зато он очень любил спорт. Царь колол дрова в своем парке или, подобно отцу, гулял в лесу, собирая грибы или ягоды. Почти каждый день он занимался спортом; помимо плавания по утрам, он ездил верхом, летом играл в теннис, катал детей на шлюпке по морю или Финскому заливу, ежедневно совершал прогулку, чаще всего с собаками. В конце лета вплоть до 1914 года он выезжал на охоту в польские владения России.

Многочисленные источники описывают Николая как примерного семьянина; фрейлина Анна Вырубова поражалась сердечности отношений родителей с детьми и между собой. Николай и Александра были связаны теснейшим образом; царица была явно энергичнее царя, и Николай доверил ей решение всех семейных и хозяйственных вопросов.

Царицу описывают как статную, элегантную женщину, брюнетку с синими глазами; из-за большого роста она ходила на низких каблуках; за модой она не следила, предпочитала элегантные длинные платья с мягко спадающими складками. Характер у нее был отзывчивый и благожелательный; она отличалась непреклонной волей и убежденностью. Как и Николай, она весьма — даже чересчур! — набожна и тоже склонна к простоте и незатейливости. Когда Николай по вечерам был свободен и читал детям, она занималась вышиванием или чем-то подобным. Она и дочерей к этому приучила: они всегда были чем-то заняты.

Четыре дочери, родившиеся с двухлетними промежутками между 1895 и 1901 годами, сильно различались между собой. Старшая, Ольга, внешне напоминала отца; у нее темные волосы, голубые глаза, как и у Николая, она довольно застенчива, начитанна и суховата в общении; она сдержаннее своих сестер. Когда ей исполнилось восемнадцать, родители хотели выдать ее за наследника румынского трона Кароля, но Ольга воспротивилась. «Папа сказал, что не будет принуждать меня к замужеству, которого я не хочу». Ольга настояла на своем, и Николаю пришлось отступить. Кроме того, девушка была так привязана к России, что ни под каким видом, в том числе и из-за брака, не хотела покидать Родину.

Татьяна самая высокая, статная, как и надлежит царской дочери. Она сероглазая шатенка с рыжеватым оттенком, энергичная, вечно занятая, из всех детей самая близкая к Николаю. Обе старшие дочери делят одну комнату, как и две младшие. Мария — крепкая девушка, веселая и жизнерадостная; охотно флиртовала, насколько это позволяли ограниченные возможности великой княжны, и только и рассуждала о том, как выйдет замуж и сколько у нее будет детей. Она насквозь пронзала собеседника своими большими голубыми глазами, и в нее, как и в ее сестер, влюблялись молодые люди, которым удавалось с ней познакомиться.

Анастасия, самая младшая, относительно небольшого роста; характер у нее озорной, она наделена незаурядным комическим талантом. Много лет спустя Гиббс, учитель английского языка царских детей, был приглашен для опознания якобы спасшейся Анастасии. Он сообразил, какой вопрос задать самозванке, выдававшей себя за Анастасию: какое на ней было платье, когда она явилась на урок в костюме после только что закончившегося бала-маскарада (хотя царица настаивала, чтобы девочка оделась «нормально»). Хорошо знавшая историю семьи самозванка на этот вопрос ответить не смогла, и всем стало ясно, что настоящая Анастасия должна была бы помнить этот случай.

Четыре сестры, возможно, из-за замкнутой жизни, обусловленной их положением, настолько тесно связаны друг с другом, что даже письма и подарки знакомым подписывали общими инициалами: «ОТМА». Все девушки набожны и ходили на богослужения вместе с родителями не по обязанности, а с радостью. Старшие являлись шефами отборных полков и на парадах выезжали в мундирах этих полков, хотя и в дамских седлах.

Разумеется, наследник престола и самый младший из детей, Алексей — любимец всей семьи. Его все баловали не только потому, что он наследник и единственный сын, но и в связи с его наследственной болезнью — гемофилией, которая сыграла роковую, роль в жизни последнего царя. Ведь именно из-за неизлечимости этой болезни, перед которой оказалась бессильна обычная медицина, двери царского дворца широко распахнулись перед проходимцами вроде Распутина.

Так, в 1912 году, во время охоты в Спале, развилась опасная стадия болезни и все боялись, что Алексей изойдет кровью, но Распутин предсказал скорое выздоровление и оказался прав. Этим он завоевал такое доверие у царицы, что та стала считать его «святым» и безоглядно уверовала в него. Было ли это случайным совпадением или здесь сыграли роль гипнотические или другие способности Распутина, не имеет значения — как бы там ни было, с этого момента Распутин занял чрезвычайно влиятельное положение. Но переоценивать его влияние не следует, оно было лишь одним из факторов в царствование Николая, приведших к катастрофическим последствиям.

Когда Алексей чувствовал себя хорошо, он шалил, как любой ребенок его возраста. Окружающих радовали его веселые проделки. В возрасте двух или трех лет Алексей развлекал гостей, обходя вокруг стола и с каждым вступая в разговор. На парадах, сидя у отца на коленях, он все время выкрикивал: «Браво, браво, бис!», пока родителям не удавалось его утихомирить.

Хотя старшие сестры выговаривают ему за это, Алексею очень нравится чувствовать себя наследником, и он всегда оживляется, когда семья показывается на публике. Почтение, которое ему выказывали, например, военнослужащие гвардейских полков, Алексей часто обращал в шутку: однажды он приказал одному офицеру прыгнуть в парадном мундире в воду — и тот вынужден был подчиниться. Наказаниям Алексей не подвергался. В крайнем случае отец отчитывал его; чтобы привести мальчика в чувство, достаточно было взгляда Николая, и тот мгновенно делал то, что от него требовали. Николай добивался от него соблюдения придворного этикета и усвоения норм светского поведения. Когда Алексей бросил из укрытия снежок в спину своей сестре, Николай немедленно усовестил его: «Никогда не поступай трусливо и бесстыдно». Алексей с малолетства был связан с армией и проникался ее духом. Зимой он предпочитал ходить в казацкой форме и папахе, летом — в матроске и бескозырке.

Детей воспитывали в простоте, без роскоши. Алексей, например, донашивал ночные рубашки, из которых выросли сестры. Правда, его задаривали игрушками, в том числе преподнесли самую дорогую в мире игрушечную железную дорогу. Как у любого мальчишки, карманы Алексея были набиты камешками и тому подобным, что он копил в огромных количествах, потому что «никогда не знаешь, что может понадобиться».

Владимир Булгаков, который служил в дворцовой охране и часто наблюдал за детьми, вспоминает: «Я часто подолгу стоял на часах, не имея права пошевелиться. Часто мимо пробегали великие княжны, легкомысленные и естественные, лакомясь виноградом и развлекаясь. Алексей появлялся незаметно и брал с меня клятву не рассказывать папе, что он строит из кирпичей печку, потому что тогда его спросят, откуда он их взял…».

«Царь был отменным семьянином. К сожалению, лучше бы ему было сидеть в поместье с семьей, чем на троне. Но отцом семейства он был чудесным», — вспоминает одна из фрейлин, годами наблюдавшая Николая вблизи.

Из всех времен года царь больше всего любил летние каникулы; он плавал с семьей под парусами в финских шхерах, выходя то тут, то там на берег, ходил с детьми на прогулки и наслаждался свободой, забывая о ежедневной ответственности. Очень охотно он проводил время в своем любимом Ливадийском дворце в Крыму; царской семье нравились южный климат и горный ландшафт. Здесь он играл в теннис, бродил пешком, катался на лошади, а иногда даже ездил с царицей за покупками, что в Петербурге было невозможно. Иногда Николай маршировал несколько километров по жаре с полной выкладкой, чтобы проверить, насколько удобна армейская форма[64].

На каникулах также составлялись фотоальбомы. Манией фотографирования была охвачена вся царская семья, у каждого был свой (немецкий) фотоаппарат; они постоянно снимали друг друга, поэтому осталось очень много фотографий царской семьи. Николай наблюдал, как его супруга вклеивает снимки в альбом, и педантично делал замечания, если она проливала клей.

Николай неплохо чувствовал себя и за границей: в Фридберге, близ Дармштадта, на родине его супруги, урожденной принцессы Алисы Гессен-Дармштадтской. Там он жил в собственном отреставрированном замке, ездил — что было немыслимо в Петербурге, — инкогнито со своей семьей или с зятем, великим герцогом Эрнстом-Людвигом, в пивную во Франкфурте и делал покупки в магазине, словно простой обыватель. Об этом вспоминает Эрнст-Людвиг (старший брат Алисы); он также сообщает, что идиллию нарушил внезапный приезд кайзера Вильгельма. Летний сезон царя завершался охотой.

Однако все эти приятные привычки отменило начало войны. Последние каникулы имели место в 1912 и 1913 годах. В 1912 году отмечалось столетие Бородинской битвы, в которой русские остановили победный марш наполеоновской армии. Поле битвы приведено в порядок. Под звуки гимна Николай объезжает его. К нему подводят старца, который еще юношей был свидетелем боя. Николай тронут. В письме к матери, в котором он рассказывает об этом событии, наглядно просматривается его патриотизм:

«Мы все были преисполнены великой благодарности и гордости за наших предков. Как описать мое глубочайшее впечатление, биение моего сердца, когда я оказался на земле, на которой пролита кровь 58 000 наших героев, которые пали или были ранены в этом бою. (…) Мы молились иконе, которая уже видела поле битвы… (…) Это были моменты, какие в наше время не часто встретишь! (…) А как потом пришел старец, которому 122 года, — ты только представь себе, каково разговаривать с человеком, который все это помнит!..».

На этих празднествах Николай присутствовал со всей семьей. Все семь ее членов явились на место и расписались в книге посетителей.

Год спустя празднуется трехсотлетний юбилей дома Романовых. Царь снова участвует в торжествах вместе с царицей и пятью детьми. После празднования в Петербурге и Москве венценосная чета объезжает все российские города и губернии, сыгравшие какую-то роль в истории династии. Николай впервые видит свою страну в таких масштабах. Каждый день, каждое событие или наблюдение отражено в его дневнике. Однако наследника приходится на официальных церемониях носить на руках, потому что он снова заболел. Многие граждане видят в этом плохое предзнаменование — неужели трон стоит на таких слабых ногах?

Николай сумел в 1908 году избежать войны, хотя после аннексии Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией вначале пришел в бешенство, сочтя это нарушением русско-австрийского соглашения.





Автографы царской четы и всех пятерых детей в августе 1912 г. в ознаменование столетия Бородинской битвы, в которой было остановлено продвижение Наполеона

На Балканах снова назревает кризис, и Николай обеспокоенно пишет Вильгельму из своего охотничьего угодья в Спале:

«Уверен, ты тоже с большим интересом следишь за Балканской войной. Я восхищаюсь замечательными боевыми качествами болгар, сербов и т. д., но турки, мне кажется, совсем утопли. Дай Бог нам всем не ввязаться в трудности под конец!

На твой вопрос, который ты задаешь в письме, насчет возможности подсоединения твоей железнодорожной ветки к линии от Сувалок с нашей стороны я не могу ответить. Несколько дней назад я обсуждал этот вопрос с Коковцовым и передал ему карту, которую ты прислал. Он обещал изучить вопрос с министром путей сообщения и позже представить мне доклад. (…)

С сердечным приветом от Аликс и меня,

мой дорогой Вилли.

Преданный тебе и любящий тебя кузен и друг Ники».

Вильгельм с давних пор представлял себя старшим другом и советчиком Николая, завоевавшим доверие молодого царя, который на самом деле воспринимал его скептично и даже отстраненно.

Однако скоро Вильгельм, виртуозно сыграв свою роль, сбросит маску. Игра окончена.

Глава 3 1914 ГОД

Выстрел, прозвучавший в Сараево 28 июня 1914 года, не только смертельно ранил наследника австро-венгерского престола и его супругу. Он спровоцировал лавину событий, в ходе которых были уничтожены три империи.

Сколь мало правительства прозревали последствия происшедшего, показывает их холодная реакция.

«Нечего печалиться», — пишет парижская «Фигаро». «Ужасный удар для доброго старого императора», — вот и все, что сказал по этому поводу английский король Георг V, кузен русского царя. Покушения и взрывы бомб — неотъемлемая часть политической атмосферы тех лет. Примечательно, что и представители обеих великих держав — России и Германии, стоящих за конфликтующими Австро-Венгрией и Сербией и влияющих на их поведение, поначалу не приняли покушение всерьез. Действительно, кайзер Вильгельм, который в это время года, как обычно, плавает на яхте, поручает канцлеру Бетман-Гольвегу выразить телеграммой «осуждение этого отвратительного преступления» и «потрясение до глубины сердца».

Совпадение: русский царь Николай тоже проводит каникулы на яхте. О том, что весть о покушении никак не взволновала его, свидетельствует его реакция на опасения французского посла Палеолога сразу по возвращении в Петербург. На замечание последнего, что это событие чревато войной, Николай после короткой паузы отвечает: «Не могу поверить, что кайзер Вильгельм хочет войны. Если бы вы его знали так хорошо, как я! Вы бы только видели, как театральны его жесты!». А когда Палеолог сообщает об озабоченности своего президента Пуанкаре, Николай добавляет: «Кайзер слишком дальновиден, чтобы втянуть страну в дикую авантюру, а единственное желание императора Франца-Иосифа — умереть спокойно…».

В Австро-Венгрии, естественно, на эту проблему смотрят иначе. Для ведущих министров убийство — желанный повод для объявления войны. Генерал Конрад фон Гетцендорф усматривает в нем еще одно проявление стремления Сербии собрать все югославские народы в мощную Великосербскую империю, направленного против австро-венгерской монархии; поэтому он настаивает на немедленной мобилизации и штурме Белграда.

Министр иностранных дел Берхтольд считает более разумным предъявить Сербии ультиматум, сформулировав его так, чтобы он был неприемлемым для любого суверенного государства. Это предложение одобрено правительством. Составленный 19 июля, этот документ вылеживается четыре дня, прежде чем его предъявляют Белграду. Ожидают, пока находящиеся с государственным визитом в Петербурге президент Франции Пуанкаре и премьер-министр и министр иностранных дел Вивиани, представители союзника России, отправятся в обратный путь. Тем самым исключалась возможность согласованных действий союзников.

В Берлине подход иной. Немецкий дипломат Риц-лер записывает в свой дневник:

«Хоэпфипов, 11 июля 1914 года.

Два дня в Берлине. В Австрии проявляются расхождения между Берхтольдом и Тисой[65] относительно способа действий. Вряд ли возможно, что их водят за руку из Берлина. Они хотят предъявить краткий ультиматум и в случае отказа Сербии — ударить. Похоже, им страшно нужно время для мобилизации. 16 дней, говорит Гетцендорф. Это очень опасно. Быстрый свершившийся факт и демонстрация дружелюбия к Антанте, потом можно будет выдержать удар. А с хорошим и убедительным материалом, который нельзя опровергнуть, выступить против сербских интриг…».

Три дня спустя Рицлер фиксирует дальнейшие соображения Берлина:

«14 июля 1914 года.

Для канцлера акция — это прыжок в неведомое, это тяжелейший долг. (…) Берхтольд обдумывает срок либо до, либо после визита Пуанкаре в Петербург. Лучше до, тогда больше вероятность, что Франция, застигнутая врасплох реальной угрозой войны, будет склонять Петербург к миру. Австрия сегодня тоже решилась. Но в Венгрии плод еще должен созреть.

Италия кокетничает с Россией. Ее цена — Трентино, п. 7 договора. Видимо, всего лишь за нейтралитет. Они непредсказуемы. В Петербурге все предано. Им известны состояние Австрии и русская подрывная работа среди славян. (…) Если в случае войны Англия тоже выступит, Италия не пойдет ни с кем, разве что в случае, когда победа будет обеспечена…»[66].

Однако австрийцы предпочли ждать, пока французы не уедут из России. Министр иностранных дел Берхтольд знал, что в интересах Германии лучше отреагировать быстро, и потому разъяснил причины своей отсрочки сначала германскому послу в Вене фон Чиршки, а лишь затем в письме австрийскому послу в Берлине графу Сечени:

«…Попытайтесь также секретно довести до сведения его превосходительства рейхсканцлера нижеследующее. Проведение предусматриваемой акции в момент, когда президент находится в России как гость царя, может быть воспринято как политическое оскорбление. (…) С нашей стороны было бы также неразумно предпринимать решительный шаг в Белграде, когда миролюбивый, сдержанный император Николай и всегда осторожный господин Сазонов (министр иностранных дел) находятся под непосредственным влиянием и подстрекателя Извольского (русского посла в Париже), и Пуанкаре…».

Вена твердо уверена в поддержке Германии. Разве недавно, 5 июля, австрийский посол Сечени не доносил в Вену после обеда с кайзером Вильгельмом: «Если мы ввяжемся в войну с Россией, то знаем наверняка, что Германия стоит за нами»? Вскоре после этого дипломат снова телеграфирует в Вену:

«На Вильгельмштрассе придерживаются мнения, что любая затяжка с открытием военных действий крайне опасна, ибо укрепит враждебные державы в решимости вмешаться. Нам настоятельно рекомендуют ударить как можно скорее, дабы поставить мир перед свершившимся фактом».

Между тем Россия демонстрирует озабоченность судьбой Сербии. Немецкий посол в Петербурге Пурталес телеграфирует в Берлин:

«Господин Сазонов просил меня сообщить, что те круги в Австрии, которые выступают за принятие мер против Сербии, по-видимому, имеют в виду не дипломатические шаги; их истинная цель — уничтожение Сербии».

Замечание кайзера на полях: «Это действительно было бы лучше всего!».

Между тем и Англия занимает в конфликте четкую позицию, как видно из донесения немецкого посла князя Лихновского из Лондона в Берлин:

«Британское правительство употребит все свое влияние для разрешения трудностей Австрии в Белграде при условии, что национальная независимость Сербии не будет ущемлена. Глава Форин Оффис выразил надежду, что мы не поддержим невыполнимые требования Вены, преследующие цель развязывания войны и использующие трагедию в Сараево исключительно для осуществления австрийских притязаний на Балканах».

Одновременно британский кабинет предлагает свои услуги в качестве посредника немецкому канцлеру Бетман-Гольвегу с просьбой передать предложение в Вену. Австрийского посла в Берлине ставят в известность об этом, и он доносит в Вену: «Статс-секретарь доверительно сообщил мне, что в ближайшее время Ваше Превосходительство будет поставлено в известность о предложении Англии о посредничестве, переданном через германское правительство. Германское правительство решительно заверяет, что не имеет ничего общего с этими предложениями, даже рекомендует их отклонить и передает их лишь для того, чтобы исполнить просьбу англичан».

Убийство в Сараево также обнажило договорные обязательства, которыми были связаны между собой и против друг друга европейские государства и Россия. Этот случай мог, как показывают приведенные рассуждения о предстоящих действиях, дать шанс осуществить скрытые притязания или цели. Для других, однако, союзнические обязательства были бременем, долгом, который подлежал исполнению. Россия считала себя заступницей балканских народов, и хотя в течение двух последних десятилетий она старалась избегать конфликтов на Балканах, допустить уничтожение последнего прорусского (и православного) бастиона она не могла. Еще в 1903 году Николай добился от Франца-Иосифа подтверждения статус-кво; тем не менее Австро-Венгрия в 1908 году аннексировала Боснию и Герцеговину и тем самым оскорбила Россию. Россия не могла терпеть ситуацию, наносящую ущерб ее престижу (и ущемления своей сферы влияния на Балканах до самых черноморских проливов). И тут раздался призыв сербов о помощи, еще больше обостривший ситуацию. Более того, союзница России Франция была встревожена, опасаясь привести Германию в состояние войны. Поэтому безопасность союзника стала важным дополнительным обязательством, возложенным на себя Россией.

Тем временем заканчивается торжественный визит французских лидеров. Прошли учения в различных мундирах, гордо продефилировали на параде русские полки на статных конях под звуки французского и русского гимнов, под придирчивым взглядом галопирующего рядом царя. Все это красочное зрелище давало понять, что Россия непобедима; отшумели торжественные банкеты в Петергофе и ужины на роскошной яхте царя и на борту французского линкора «Франс», где Николай в адмиральской форме 23 июля поднял прощальный тост за гостей.

Не успел мощный корабль исчезнуть в звездной ночи под гром салюта, как поступило сообщение об австро-венгерском ультиматуме Сербии. Политики, министры, дипломаты в Петербурге, Берлине, Париже и Лондоне переполошились. Летняя безмятежность нарушена, всюду кипит бурная деятельность. Однако сербское руководство, похоже, мало обеспокоено, и вскоре становится ясным, почему. Русский посланник в Белграде Штрандтман телеграфирует 10 (23) июля министру иностранных дел Сазонову в Петербург:

«Австрийский посланник в 6 часов вечера вручил министру финансов Пачу, заместителю Пашича, ноту с ультиматумом своего правительства, причем на принятие содержащихся в нем требований установлен срок в 48 часов. (Австрийский посланник) барон Гизль добавил, что в случае непринятия всех требований в установленный срок, он покидает Белград со всем персоналом миссии. После того как Пачу ознакомился с содержанием ультиматума, он попросил меня передать, что рассчитывает на помощь России, поскольку не только сербское правительство считает притязания Австрии неприемлемыми».

Текст ноты русский министр иностранных дел на следующий день получает также от австрийского посла в Петербурге. По мнению Сазонова, ультиматум направлен не только против Сербии, но и против России и знаменует собой начало европейской войны.

Созывается Совет министров под председательством царя. Решено оказать поддержку Сербии — вплоть до вступления в войну. Царь вынужден согласиться помогать Сербии и осуществлять подготовительные мероприятия перед мобилизацией. Министры предлагают изъять русские вклады из зарубежных банков.

Одновременно Николай пытается выиграть время. Он знает, насколько не подготовлена Россия к вступлению в войну. Сразу после заседания царь предлагает Сазонову добиться через посла в Вене продления срока ультиматума. В телеграмме в Вену от 11 (24) июля 1914 года говорится:

«Прошу передать австро-венгерскому министру иностранных дел следующее:

Вступление Австро-Венгрии в контакт с державами на следующий день после вручения ультиматума Белграду лишает их возможности за оставшийся краткий срок предпринять что-либо, что могло бы оказаться полезным для разрешения возникшего кризиса. Поэтому мы считаем целесообразным для предотвращения непредвиденных и ни для одной из сторон не желательных последствий, которые могут иметь место при нынешнем образе действий Австрии, чтобы последняя продлила установленный для Сербии срок (…), с тем чтобы державы могли принять свое решение. Австрия обещала сообщить державам основные пункты своих претензий Сербии; признав их обоснованными, державы смогли бы дать Сербии соответствующие рекомендации. Отклонение Австрией предлагаемого нами образа действий будет прямым нарушением международной этики и сделает представленные нам сегодня разъяснения бесполезными.

Копии направлены в Лондон, Берлин, Рим, Париж, Белград.

Сазонов».

Тем временем поступают возмущенные отклики европейских правительств. Из Англии немецкий посол Лихновский доносит 24 июля в Берлин, что сэр Эдуард Грей был «весьма взволнован необъяснимым ультиматумом»:

«Он утверждает, что в жизни не видел ничего подобного этому ультиматуму, и с его точки зрения государство, принимающее такие условия, перестает принадлежать к числу суверенных стран».

Вильгельм написал на полях записки красноречивые замечания: «Уничтожение Сербии? А зачем ей существовать? Сербия — не государство в европейском смысле, а банда разбойников». Кайзер не позволяет передать в Вену призыв к сдержанности. Он телеграфирует своему послу в Вене Чиршки: «Всячески избегайте впечатления, что мы сдерживаем Вену».

Николай предложил сербам согласиться со всеми приемлемыми пунктами ультиматума, не ставящими под сомнение суверенитет страны.

24 июля русский посланник в Белграде снова доносит в Петербург:

«Пашич вернулся в Белград. Он предложил дать Австрии ответ к установленному сроку, то есть завтра, в субботу, в 6 часов вечера, со ссылкой на приемлемые и неприемлемые пункты.

Направлена просьба к державам защитить независимость Сербии. Если потом, говорит Пашич, война станет неизбежной, мы будем сражаться.

Штрандтман».

На следующий день, 12 (25) июля 1914 года, посол Кудашев снова докладывает в Петербург:

«Граф Берхтольд находится в Ишле. Поскольку я не могу выехать туда даже ненадолго, я передал ему нашу просьбу о продлении срока ультиматума телеграфом и повторил ее на словах барону Маккио. Последний разговор состоялся вовремя, чтобы он успел передать его министру, однако привел лишь к тому, что барон с уверенностью предсказал, что наше предложение будет целиком отклонено.

Кудашев».

Несколько часов спустя он добавляет:

«В продолжение моей сегодняшней телеграммы. Только что получил, как и сказал Маккио, отрицательный ответ австро-венгерского правительства на наше предложение о продлении срока ультиматума.

Кудашев».

В тот же день, 12 (25) июля 1914 года, когда в 6 часов вечера истекает срок ультиматума, Николай записывает в дневнике:

«В четверг вечером Австрия предъявила Сербии ультиматум, восемь пунктов которого совершенно неприемлемы для этого государства. Срок истек сегодня в 6 часов. У нас все только об этом и говорят. С 11 до 12 я провел совещание с шестью министрами, обсуждали исключительно этот вопрос и какие предупредительные меры мы должны принять…».

Одновременно Николай телеграфирует принцу-регенту Сербии:

«Правительство внимательно следит за развитием сербско-австрийского конфликта, который не может оставить Россию равнодушной».

В тот же день немецкий посол в Петербурге Пур-талес вручает ноту министру иностранных дел России:

«Германия считает само собой разумеющимся, как союзница Австрии, что с ее точки зрения упор, делаемый венским кабинетом на его законных требованиях к Сербии, вполне оправдан».

На следующий день, 13 (26) июля 1914 года, сербский посланник в Петербурге телеграфировал в Белград:

«Могу уверенно доложить: вчера решено мобилизовать 1 700 000 солдат против Австро-Венгрии и немедленно двинуть их в энергичное наступление, как только Австро-Венгрия нападет на Сербию. Русский царь сказал, оскорбленный ответом Австро-Венгрии, что убежден, что сербы будут доблестно сражаться. Позиция Германии еще не ясна, однако русский царь считает, что Вильгельм может воспользоваться этим поводом, чтобы осуществить расчленение Австро-Венгрии (в противном случае он может присоединиться к французскому плану войны, так что и над Германией победа будет неизбежна?). № 64.

Спалякович»[67].

В тот же день, 26 июля, в Австро-Венгрии проводится частичная мобилизация. В Петербурге министр иностранных дел Сазонов вызывает австрийского посла Сапари на «откровенную беседу» и предлагает начать прямой диалог между Петербургом и Веной. Как объясняет Сазонову военный атташе Австро-Венгрии, возможности быстрой мобилизации России ограничены.

И в тот же день сербский посланник в Петербурге отправляет донесение в Белград, из которого становится ясно, почему Сербия, уверенная теперь в русской поддержке, реагирует чересчур спокойно. Можно воспользоваться положением:

«Меня официально заверили, что русская армия перейдет границу в тот самый момент, когда Австро-Венгрия нападет на Сербию, и потому имеет решающее значение, чтобы Вы действовали соответствующим образом.

Сейчас настал уникальный момент, когда Россия может двинуться вовне и исполнить свою историческую миссию. Мне кажется, для нас открывается блестящая возможность мудро воспользоваться удачным случаем и осуществить воссоединение всех сербов. Для этого необходимо, чтобы Австро-Венгрия напала на нас. Если так, то с Богом вперед. № 65.

Спалякович».

Между тем становится известным, что Сербия приняла ультиматум, правда, не все его пункты. Те, кто принимает решения в Европе, вздыхают с облегчением. Сам кайзер Вильгельм, который вел себя столь воинственно, изрекает: «Повода для войны больше нет». Николай записывает 14 (27) июля в дневник:

«Интересных новостей мало, но по донесению, полученному Сазоновым, австрийцы изрядно удивлены нашими военными приготовлениями, они чересчур открыто расхвастались».

В тот же день он телеграфирует сербскому принцу-регенту в Белград:

«Заверяю Ваше Высочество, что Россия в любом случае не останется безучастной к судьбе Сербии».

Русские вклады изъяты из зарубежных банков, тринадцать армейских корпусов мобилизуются против Австро-Венгрии. Юнкеров досрочно производят в офицеры, части отзывают с полевых учений в гарнизоны.

«Всякий случай» наступает. Немедленно по получении сербского ответа австрийский посланник барон Гизль покидает Белград. Позднее часто цитировали замечание его немецкого коллеги барона Эккардта, знавшего Гизля, когда тот был посланником в столице Черногории Цетинье, по случаю назначения барона в Белград: «Гизля в Белград! По мне, лучше его послать кем-нибудь на пороховой завод, он же беспрерывно курит!».

28 июля Австро-Венгрия объявляет войну Сербии. Уже следующей ночью артиллерия обстреливает Белград.

Так же как Германия поддерживает австрийскую позицию, Россия становится на сторону Сербии. Сразу после убийства в Сараево венгерский премьер-министр Тиса заметил: «Насколько людям дано предвидеть, нападение на Сербию навлечет на нас интервенцию России и приведет к мировой войне».

В генеральном штабе в Берлине все давно спланировано и соответствующие приготовления сделаны, пока кайзер еще плавает в море. В предвидении предстоящей войны можно воспользоваться случаем и напасть на Францию. Франция пытается вернуть себе Эльзас-Лотарингию, и это надо предотвратить. Мечта о взятии Парижа всегда была конечной целью. Правда, для этого требуется внезапность действий: немецкие войска не будут переходить франко-германскую границу, как ожидается, а ворвутся в Бельгию. Для осуществления плана Шлиффена необходимо наступать через Бельгию, что означает нарушение ее нейтралитета, но Германия предъявит ультиматум, чтобы Бельгия согласилась на это. Соответствующая нота, проект которой сочинил 26 июля генерал Мольтке, уже лежит в сейфе немецкого посланника в Брюсселе. Военные ждут только повода для ее вручения, и таким поводом должно стать вступление Германии в войну.

Поэтому генерал Мольтке вовсе не заинтересован, чтобы посреднические усилия других европейских правительств, например, английского, задерживали развитие событий, и в соответствующем духе ведет переписку со своим австрийским коллегой генералом Конрадом фон Гетцендорфом. Австрийский военный атташе в Берлине майор фон Бинерт телеграфирует 30 июля в Вену: «Отклоните новые миротворческие предложения английского правительства. Европейская война означает для Австро-Венгрии последний шанс: поддержка Германии нам абсолютно гарантирована».

Единственным, кто до сих пор не верит, что Австрия действует, опираясь на Германию, остается русский царь Николай. Он придерживается мнения, что Вильгельм, опасаясь Англии, воздержится от вступления в войну. Поэтому Николай реагирует спокойнее, чем члены его окружения, когда обстрел Белграда вызывает в России негодование и ужас. Перед французским послом Палеологом Николай в эти дни рассуждает:

«Я не верю, что Германия позволит Австрии дойти в сербской авантюре до крайностей, потому что она, конечно же, не хочет ввязаться в мировую войну ради прекрасных глаз Габсбургов. И не могу поверить, что Вильгельм хочет войны. Если бы вы знали, сколько шарлатанства скрывается в его сущности! Кроме того, он не осмелится нападать на Россию, связанную союзом с Францией, потому что знает, что Англия немедленно выступит на их стороне».

Когда германский кайзер возвращается с парусной регаты в Потсдам, между ним и царем Николаем с 27 июля по 1 августа происходит оживленный обмен телеграммами, и в эти дни обнажается истинная сущность отношений между ними, когда решается вопрос войны или мира.

27 июля 1914 года. Телеграмма Николая Вильгельму:

«Я рад, что ты вернулся. В этот серьезный час прошу у тебя поддержки. Постыдная война навязана слабой стране. В России кипит возмущение, которое я полностью разделяю; я предвижу, что скоро буду увлечен оказываемым на меня давлением и буду принужден принять самые жесткие меры, которые могут привести к войне. Чтобы избежать такого несчастья, взываю к нашей старой дружбе и прошу тебя сдержать твоих союзников, пока не стало слишком поздно».

28 июля 1914 года. Ответ Вильгельма Николаю:

«Я сознаю затруднительное положение твоего правительства, которое испытывает давление общественного мнения. Учитывая сердечную дружбу, узы которой нас связывают с давних времен, я употреблю все свое влияние на Австро-Венгрию, чтобы добиться честного, приемлемого для России соглашения».

29 июля 1914 года. Немецкий посол Пурталес передает угрозу Вильгельма осуществить мобилизацию против России, если та не прекратит военные приготовления (против Австрии).

Ответ русского министра иностранных дел:

«Если Австрия в понимании того, что ее конфликт с ербией принимает характер европейской войны, устранит из своего ультиматума пункты, которые означают ущемление суверенитета Сербии, Россия обязуется отменить свои военные приготовления».

18 часов 30 минут. Телеграмма Вильгельма Николаю:

«Прямое соглашение между твоим правительством и Веной возможно и желательно, и мое правительство прилагает все усилия для его достижения. Однако принятые Россией меры рассматриваются Австро-Венгрией как угроза и могут вызвать катастрофу, которой мы оба хотим избежать, и делают невозможной мою посредническую миссию, которую я после твоего призыва к нашей дружбе и моей помощи охотно исполняю».

23 часа. Николай ставит в известность военного министра и министра иностранных дел, что последняя телеграмма кайзера Вильгельма побуждает его к отсрочке мобилизации.

В тот же день адъютант Вильгельма при русском царе генерал Хелиус в телеграмме из Петербурга в Берлин сообщает о настроениях царя и его приближенных:

«Телеграмма Вашего Императорского Величества очень успокоила нас, потому что мы не хотим войны; и император Николай тоже ее не хочет… Надеемся, ваш государь повлияет на своего австрийского союзника, чтобы тот не перегибал палку, не испытывал добрую волю Сербии и привлек великие державы или Гаагский международный суд к решению спорных вопросов».

Читая эту телеграмму, Вильгельм рассержено подчеркивает слова «Гаагский международный суд» и неразборчиво надписывает: «Это же все фразы! Что за глупость!».

В тот же вечер министерство иностранных дел в Берлине шлет инструкции послу в Петербурге, чтобы он не позволил России выступить с инициативой созыва Гаагской конференции. Уже при учреждении Международного суда Николаем II в 1899 году Вильгельм однозначно высказал свою точку зрения на разрешение политических конфликтов: «В своей практике я полагаюсь только на Бога и свой добрый меч!». В телеграмме в Петербург говорится:

«Просим в беседе с господином Сазоновым разъяснить видимое противоречие между вашими словами и телеграммой Его Величества. Всякая мысль о Гаагской конференции в данном случае, естественно, исключена».

Николай все еще не раскусил двойную игру — или делает хорошую мину при плохой игре, чтобы спасти положение.

30 июля 1914 года. Телеграмма Николая Вильгельму:

«Благодарю за твою примирительную и дружественную телеграмму. В противоположность ей официальная депеша, переданная сегодня твоим послом моему министру, выдержана совершенно в ином тоне. Прошу тебя объяснить это противоречие. Целесообразно представить австро-сербскую проблему на рассмотрение Гаагской конференции. Верю в твою мудрость и дружбу.

Твой любящий тебя Ники».

В тот же день Вильгельм отклонил не только предложение о Гаагской конференции, но и предложение английского посла созвать конференцию четырех великих держав. Итак, центральные державы не принимают посредничества Петербурга, Лондона и Парижа.

В конце дня Вильгельм телеграфирует Николаю:

«Австро-Венгрия мобилизовала часть своей армии против Сербии. Если Россия, как видно, мобилизуется против Австро-Венгрии, то посредничество, которое ты мне предложил столь дружественным образом и па которое и согласился по твоему настоятельному желанию, становится затруднительным, если не вовсе невозможным».

13 часов 20 минут. Николай отвечает Вильгельму:

«Ныне осуществляемые военные приготовления носят сугубо оборонительный характер прочив приготовлений со стороны Австро-Венгрии. От всего сердца надеюсь, что эти меры не окажут влияния на твою посредническую миссию, которая для меня в высшей степени важна».

В 15 часов царь принимает министра иностранных дел, которого встревоженный военный министр настоятельно просил убедить Николая II в необходимости продолжения мобилизации, поскольку войска Австро-Венгрии «стоят практически на пороге России». Сазонов вспоминает эту сцену:

«Не верю, что Ваше Величество будет и дальше затягивать с приказом о мобилизации. Я считаю, что война неизбежна», — сказал я. Царь побледнел и произнес сдавленным голосом: «Подумайте над ответом, прежде чем советовать мне, как поступить. Подумайте, ведь это означает послать сотни тысяч русских на верную смерть!». Когда я объяснил царю, что с нашей стороны уже сделано все возможное для предотвращения войны, но тем не менее, Австро-Венгрия решительно настроена расширить свою сферу влияния, поработить наших естественных союзников на Балканах и тем самым ослабить мощь России, царь помолчал и произнес — видно было, какая в нем происходит внутренняя борьба: «Вы правы. Нам ничего другого не остается, как готовиться к возможному нападению Передайте мой приказ о неограниченной мобилизации».

31 июля 1914 года. Телеграмма Николая Вильгельму:

«Пока будут длиться переговоры с Австрией по сербскому вопросу, мои войска не предпримут никаких враждебных действий против нее, в чем даю тебе мое слово».

14.00 часов. Кайзер Вильгельм отвечает Николаю:

«Мир в Европе еще можно спасти, если Россия решится отказаться от военных приготовлений, которые угрожают Австро-Венгрии».

1 августа 1914 года. Телеграмма от Николая Вильгельму:

«Я понимаю, что ты считаешь себя вынужденным мобилизоваться, но в то же время не теряю убеждения, которое передал тебе, что эти военные меры сами но себе еще не означают войну, и что мы будем продолжать на благо наших обеих держав переговоры, столь близкие нашим сердцам».

18.00 часов. Немецкий посол в Петербурге граф Пурталес вручает русскому министру иностранных дел Сазонову ноту об объявлении Германией войны против России. Вскоре через курьера она попадает к царю.

Несколькими часами позднее, в 1 час 46 минут ночи с 1 на 2 августа, Николай получает еще одну телеграмму от Вильгельма.

«Я вчера указал твоему правительству единственный способ, каким можно избежать войны. Я ожидал ответа сегодня до полудня, по но сей час не получил от моего посла ׳голограммы, содержащей ответ твоего правительства. Поэтому я вынужден был мобилизовать мою армию. Немедленный утвердительный, ясный и недвусмысленный ответ твоего правительства — единственный способ избежать неслыханной катастрофы. До получения указанного ответа я, увы, не в состоянии обсуждать тему твоей телеграммы. Хотел бы просить тебя немедленно приказать твоим войскам ни под каким видом не пересекать пашу границу».

Когда Николай получил эту телеграмму, уже семь часов шла объявленная Вильгельмом война. Телеграмма осталась без ответа.

Министр иностранных дел Сазонов живописует сцену, когда немецкий посол в тот исторический вечер в последний раз посетил его кабинет:

«Он был бледен и заметно нервничал. Для начала он трижды переспросил у меня патетическим тоном: «Можете ли вы заверить, что Россия прекращает мобилизацию?». Когда я трижды ответил отрицательно, дипломат продолжал: «В ׳гаком случае я уполномочен моим правительством вручить вам эту ноту. Его Величество император, мой верховный властитель, от имени империи принимает вызов и настоящим объявляет состояние войны с Россией». Мертвенно бледный Пурталес не мог более справляться со своими чувствами. Он прислонился к окну и начал часто всхлипывать. «Кто бы мог подумать, что мне придется покидать Петербург в таких обстоятельствах…» Я поддержал его, мы обнялись на прощание, и я выпроводил его».

Насколько царь как политик и как личность был поражен объявлением войны Вильгельмом — к тому же он ведь ожидал ответа на свою телеграмму, — можно судить на основании всей приведенной выше переписки. Очевидец, начальник дворцовой охраны, вспоминает тот вечер, когда доставили телеграмму с объявлением войны:

«Семья вернулась с вечерни, ужин стоял готовый. Царица с детьми уже сидели за столом, когда вошел царь, до того пребывавший в своем кабинете, и тут граф Фредерикс доложил о прибытии курьера. Это было сообщение Сазонова, что Германия объявила нам войну. Царь потрясенно застыл на месте; потом пришел в себя и вызвал министров.

Он еще стоял в дверях, когда царица послала одну из дочерей позвать его за стол. Сдавленным голосом он сказал, что произошло. Царица разрыдалась. Перепуганные девушки присоединились к ней. Николай пытался их успокоить, как мог, а потом вернулся в кабинет, не притронувшись к еде. В девять вечера прибыли Сазонов, Горемыкин и другие министры вместе с французским и английским послами, Палеологом и Бьюкененом…».

Запись в дневнике Николая в этот вечер лаконична: «По возвращении с вечерни узнали, что Германия нам объявила войну».

Гораздо откровеннее Николай высказался по этому поводу в разговоре вскоре после получения телеграммы с французским послом. Палеолог для него не просто представитель союзной державы, но и друг, завоевавший доверие и уважение личностными качествами, высокой культурой, разносторонними интересами и остроумием.

«Для Николая, — замечает Палеолог, — последняя телеграмма кайзера Вильгельма обнажила то, что уже само собой стало очевидно после объявления войны — истинное лицо германского императора, его характер и намерения.

«Вильгельм не был честен ни единой секунды, — заметил мне царь, — под конец он уже сам запутался в сетях собственного бесстыдства и лжи. Под утро 2 августа я пошел в спальню. Выпил чаю с царицей и только собрался принять ванну, потому что очень устал, как в дверь постучал слуга и сказал, что у него очень важная телеграмма от Его Величества кайзера Вильгельма. Я прочел эту телеграмму, которая должна была попасть ко мне до объявления войны, перечитал еще и еще раз, затем прочел вслух — и все равно не мог понять ровным счетом ничего. Что вообще имел в виду этот Вильгельм, думал я, когда утверждал, будто от меня зависит, начнется война или нет? Он упрашивал меня не давать моей армии переходить границу!

Неужели я внезапно сошел с ума? Неужели не мне больше шести часов назад курьер доставил известие об объявлении войны, которое перед тем немецкий посол вручил Сазонову?

Я повернулся к царице и прочел ей вслух телеграмму. Она сразу спросила: «И после этого ты еще будешь ему отвечать?» — «Нет, конечно!»

Несомненно, эта странная и бессмысленная телеграмма должна была сбить меня с толку и подтолкнуть на какой-то абсурдный и бесчестный шаг. Но она оказала лишь обратное действие. Я вышел из спальни царицы, и мне стало ясно, что между Вильгельмом и мной все кончено навсегда. Я хорошо спал, а когда проснулся в обычное время, у меня словно камень упал с души. Моя ответственность перед Богом и людьми огромна, но теперь я точно знал, что должен делать».

На следующий день — в России это было 20 июля, а в других странах 2 августа — царь подписал в Малахитовом зале Зимнего дворца манифест об объявлении Россией войны Германии. Затем он был зачитан в Николаевском зале. Царь лично составил текст своей речи, как накануне — телеграммы кайзеру Вильгельму:

«Манифест об объявлении войны

Божией милостью

Мы, Николай Второй,

Император и самодержец Всероссийский,

Царь Польский, Великий князь Финляндский,

и прочая, и прочая, и прочая

Объявляет всем верным нашим подданным:

Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования. Презрев уступчивый и миролюбивый ответ сербского правительства, отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда.

Вынужденные в силу создавшихся условий принять необходимые меры предосторожности, мы повелели привести армию и флот на военное положение, но. дорожа кровью и достоянием наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.

Среди дружественных сношений союзная Австрии Германия, вопреки нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению нашему, что принятые моры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну.

Нам предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди великих держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту русской земли; дружно и самоотверженно встанут все наши подданные.

В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом и да отразит Россия, поднявшись, как один человек, дерзкий натиск врага.

С глубокою верою в правоту нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий промысел мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска наши Божье благословение.

Дан в Санкт-Петербурге в двадцатый день июля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатого, Царствования же нашего в двадцатое.

На подлинном собственною
Его Императорского Величества
рукою подписано — Николай».

Затем царь показывается народу с балкона Зимнего дворца. Бесчисленные толпы на Дворцовой площади, как только он появляется, воодушевленно приветствуют его.

Председатель Думы Родзянко вспоминает: «В день манифеста о войне с Германией огромная толпа собралась перед Зимним дворцом. После молебна о даровании победы государь обратился с несколькими словами, которые закончил торжественным обещанием не кончать войны, пока хоть пядь русской земли будет занята неприятелем. Громовое «ура» наполнило дворец и прокатилось ответным эхом в толпе на площади.

После молебствия государь вышел на балкон к народу, за ним императрица. Огромная толпа заполнила всю площадь и прилегающие к ней улицы, и когда она увидела государя, ее словно пронизала электрическая искра, и громовое «ура» огласило воздух. Флаги, плакаты с надписями «Да здравствует Россия и славянство» склонились до земли, и вся толпа, как один человек, упала перед царем на колени…

Выйдя из дворца, мы смешались с толпой. Шли рабочие. Я остановил их и спросил, каким образом они очутились здесь, когда незадолго перед тем бастовали и чуть не с оружием в руках предъявляли экономические и политические требования. Рабочие ответили: «То было наше семейное дело. Мы находили, что через Думу реформы идут очень медленно. Но теперь дело касается всей России. Мы пришли к своему царю, как к нашему знамени, и мы пойдем с ним во имя победы над немцами».

Действительно, рабочие выступления внезапно прекратились. На Путиловском заводе рабочие отказались от перерывов и трудились днем и ночыо, чтобы выполнить военные заказы не за 23 дня, как положено, а за 11…».

У Татьяны Боткиной, дочери личного врача царя, остались подобные впечатления:

«Офицеров, известных деятелей, но также и людей из низших сословий приглашали в Зимний дворец на торжества с государем. Полицейского контроля почти не было, и чудовищно огромные толпы проникали в вестибюль и на дворцовую лестницу. В первых рядах держали огромные портреты царствующих особ, бесчисленные флаги полоскались на ветру. Во внутренних помещениях дворца дьякон после молебна зачитывает манифест о вступлении России в войну, затем царь выходит к собравшимся в зале. Он подхватывает старую формулу, с которой еще в 1812 году Александр I обращался к российскому воинству: «Сражаться с мечом в руке и с крестом в сердце».

Он благословляет воинов и продолжает: «Я никогда не подпишу мира, пока хоть один вражеский солдат будет попирать русскую землю!»[68]. Эти слова императора вызывают неописуемую бурю восторга. Катится многократное «ура», затем звучит гимн «Боже, царя храни», и все подпевают.

Пренебрегая правилами этикета, люди окружают августейшую чету, целуют руки государю и платье государыни, которая не может сдержать слез. После молебна царь выходит на балкон, следом за ним царица. Огромная толпа на площади падает на колени, приспускается знамя с гербом Романовых; тысячи голосов, как один, повторяют молитву «Спаси, Господи, люди твои». После страстного призыва даровать победу России все осеняют себя крестным знамением».

Во время одной из этих демонстраций патриотического единства над куполом Исаакиевского собора вздымались первые клубы дыма. Он шел от близлежащего здания немецкого посольства. Кто-то его поджег — посольство горит.

Генерал Лукомский: «Демонстрация перед Зимним дворцом отражала чувства русского народа. Никто не станет утверждать, что людей загоняли туда силком или что манифестацию организовывала полиция. Нет, чувствовалось, что все обыватели слились в одно целое и хотят в едином порыве навалиться на врага, который угрожает их Родине.»

Даже социал-демократ, позднее председатель Временного правительства в 1917 году, Александр Керенский[69], не разделявший монархических восторгов, сходным образом описывает энтузиазм единения:

«Тут объявили войну, и произошло чудо. Ничего не осталось от баррикад, от уличных демонстраций, от забастовок и вообще от революционного движения ни в Петербурге, ни во всей необъятной империи. Буквально в течение часа изменилось настроение всего народа. Мобилизация прошла с точностью и порядком, которые всех поразили. Этот патриотизм не имел ничего общего с осуществлением мечты водрузить крест над Константинополем или с сокрушением германского милитаризма и прочими идеологическими соображениями. Война, которая шла за сохранение места России среди борющихся за гегемонию в мире держав, народом рассматривалось как навязанное извне зло, от которого следует поскорее освободиться. Цель войны для девяти десятых русского народа сводилась к одному слову — оборона…».

Когда царь стоял на балконе, вышеописанная сцена вызвала у него слезы, он опустил голову и закрыл лицо руками. Так тяжело далось ему решение подписать манифест («Мне не следовало так терзаться», — признался он потом воспитателю царевича Жильяру), что поддержка народа не только взволновала, но и подкрепила его.

Был и еще один последовательный противник вступления России в войну — бывший министр Витте. Он находился за границей и, встревоженный, вернулся в Петербург, надеясь удержать Россию от втягивания в эту войну. Палеолог так излагает его позицию:

«Эта война — безумие! За что должна сражаться Россия? За наш престиж на Балканах, наш священный долг, помощь кровным братьям? Ото романтическая, старомодная химера. Ни одному человеку здесь, но крайней мере мыслящему человеку, нет никакого дела до этого задиристого тщеславного балканского народца, сербов, в крови которых на самом деле нет ничего славянского, это просто турки, окрещенные ложным именем! Пусть сербы понесут наказание, которое заслужили. И это стало поводом к развязыванию войны!

А теперь поговорим о выгодах и преимуществах, которые нам может принести война. Чего можно от нее ожидать? Расширения территории? Боже милостивый! Разве империя Его Величества недостаточно велика? Разве у нас нет в Сибири, Туркестане, на Кавказе и в самой России огромных пространств, которые еще предстоит открыть? Что нам завоевывать из того, что мельтешит перед глазами? Восточную Пруссию? Разве у государя и без того не слишком много немцев среди подданных? Галицию? Там же полно евреев! Константинополь, чтобы водрузить крест на Святой Софии, Босфор, Дарданеллы? Настолько безумно, что об этом и помышлять не следует. И даже если мы выберемся из всеобщей войны, а Гогенцоллерны и Габсбурги ׳гак. измельчают, что пойдут по миру и согласятся на все наши условия, — это будет означать не только конец немецкого господства, но и насаждение республик по всей Европе! Это будет одновременно означать и конец царизма.

Лучше помолчу о том, что нас ждет в случае нашего поражения… Мой практический вывод таков: нам следует как можно быстрее покончить с этой дурацкой авантюрой».

Хотя реформы этого старого министра носили революционный характер и обеспечили России процветание, его слова остались неуслышанными. Скептик Витте оказался в странной компании. Распутин, человек, попавший ко двору благодаря своим сверхъестественным способностям в лечении больного наследника, тоже предсказывал всяческие катастрофы в случае вступления России в войну, и его тоже не услышали.

«Балканы не стоят войны״, — говорил он еще в ПКЖ году, когда аннексия Боснии и Герцеговины Австрией чуть не привела к вооруженному конфликту. Сейчас он предупреждал царя телеграммой из своего сибирского села, в котором лечился после покушения[70]: «С войной придет конец России и тебя самого, и ты потеряешь всех до последнего человека». Анна Вырубова, фрейлина и наперсница царицы, сама принесла царю эту телеграмму; как она вспоминает, Николай на ее глазах порвал ее на кусочки. Но Распутин не отступался. Он взял большой лист бумаги и нацарапал печатными буквами свое пророчество:

«Милый друг,

повторяю, что большущая туча, полная горя и несчастий, нависла над Россией; она темная, и никакой свет через нее не проходит. Прольется море померенное слез и еще больше крови. Нет слов для неописуемых ужасов. Знаю, войну тебе навязали, а они не знают, что она значит неминуемую гибель. Тяжка Божья кара, если к разуму прислушаться. Царь-отец не должен позволить безумцам уничтожить себя и свой парод. Даже если победим немцев — что будет с Россией? О таком великом бедствии никто не помышлял с начала времен, когда Россия умоется кровью. Страшная гибель, и горю не будет конца.

Григорий».

Даже если среди гражданских подданных бытуют сомнения относительно исхода начинающейся войны, военные заражают царя оптимизмом, офицеры и солдаты охвачены подъемом. Толпами идут записываться в добровольцы. Николай традиционно благословляет выступающие на фронт войска иконой, ибо царь в России является и светским, и духовным главой государства. Верховным главнокомандующим вооруженными силами царь назначает своего дядю, великого князя Николая Николаевича — «до моего прибытия в Ставку…».

В кабинете царя собрались военный министр Сухомлинов, министр внутренних дел Маклаков, министр иностранных дел Сазонов, министр путей сообщения Рухлов, военно-морской министр Григорович, министр финансов Барк и председатель Совета министров Горемыкин. Однако вскоре начнется быстрая смена министров.

Уже через несколько дней проясняются обстоятельства, которые имеют решающее значение для операций на фронте.

Через два дня после впечатляющей демонстрации с молитвой, 22 июля (4 августа), царь записывает в дневнике:

«Германия объявила войну Франции, чем вызвала большой шок. Горемыкин, Сухомлинов и Сазонов являлись ко мне с докладами».

На следующий день:

«23.7. Утром получил хорошую новость:

Англия объявила войну Германии, а та вторглась во Францию и бессовестным образом нарушила нейтралитет Люксембурга и Бельгии. Кампания не могла бы начаться в лучших внешних обстоятельствах для нас. Весь день принимал; последним — французского посла Палеолога, который официально известил меня о разрыве между Францией и Германией».

Наконец, 24 июля (6 августа):

«Сегодня мы, наконец, объявили войну Австрии. Теперь положение совершенно прояснилось. С 11 до 15 часов Совет министров у меня здесь…».

Население вступает в эту войну с энтузиазмом, движимое высокими идеалами. Молниеносно развертываются лазареты, готовые к приему раненых. Молодые женщины осаждают краткосрочные курсы сестер милосердия. Значительная часть женского населения оказывает помощь в производстве военных материалов и в уходе за ранеными. Знать и богачи отдают под госпитали свои дворцы. Среди дочерей аристократов считается хорошим тоном работать в госпиталях. Пример подает царская семья: царица и обе старшие дочери в качестве сестер милосердия помогают при сложных операциях.

Царица пишет Николаю из госпиталя: «Ольга вчера ассистировала при операции. Она помогала извлекать пулю из руки раненого. Для нее это было тяжело, но она хорошо держалась, а молодой солдат терпел невыносимую боль с большим мужеством. Надеюсь, мы смогли ему помочь».

И сам царь посещает лазареты и беседует с ранеными. О том, что это оказывает не только психологическое воздействие, свидетельствуют дневниковые записи, в которых видна его вовлеченность в дела армии. Именно в это время, в начале войны (1914–1915 годы), солдаты действительно составляют опору трона. Они еще не заражены революционной пропагандой, которая впоследствии подорвет их боевой дух. Представители военно-политического руководства еще не испорчены личными амбициями, интригами и дрязгами.

С каким энтузиазмом все начиналось! Патриотический подъем увлек собравшихся на площади перед Зимним дворцом, становившихся перед царем на колени с пением гимнов и молитв. Татьяна Боткина вспоминает о своем расставании с молодым добровольцем:

«Мы сидели в саду, был теплый вечер, пахло жасмином и сиренью, и в чудесной тишине, окружавшей нас, мы прислушивались к молитве, которую пели хором солдаты. Сначала «Отче наш», затем «Господи, спаси люди твои». Нам нравятся эти мелодичные напевы, исполняемые сотнями мужских голосов, которые наплывают на нас, а когда хор растворяется в сумерках, к нам поворачивается дядя Петр: «Такие люди заслуживают только победы…»

Мы в своем юном легкомыслии были охвачены восторгом: наша доблестная армия в союзе с французами и англичанами скоро уничтожит германский империализм. В победе у нас не было ни малейших сомнений. Донельзя возбужденный Юрий объявил нам, что записался добровольцем. Он ворвался в комнату, когда дядя Саша сообщал последние новости по телефону. Когда разговор закончился, Юрий объявил отцу о своем решении пойти простым солдатом на фронт. Отец поцеловал его. «Хорошо, — сказал он, — ты смельчак, и я вполне понимаю твои намерения». Когда я увидела, как просветлел Юрий, мне стало обидно, что я женщина и не могу, как он, участвовать в этом величайшем испытании, которому подвергается Россия».

Энтузиазм касался в первую очередь «защиты земли русской» и был направлен против германского врага. Хотя австрийское нападение на Сербию тоже сыграло свою роль, в сознании народа господствует убеждение, что «немцы всему виной». Поскольку именно Германия объявила войну России, в глазах русских немцы были главным противником. Кроме того, все понимали, что без Германии, стоявшей за спиной, Австро-Венгрия не вела бы себя так агрессивно по отношению к Сербии — как и сербы не чувствовали бы свою силу без поддержки России.

Многие русские офицеры в боевой лихорадке хотели взять с собой на фронт парадные мундиры для «парада победы на Унтер-ден-Линден» и соглашались оставить их лишь под гарантию, что мундиры пришлют с курьером. С возгласами «Вильгельма — на Святую Елену!» и «Мы уничтожим Пруссию! Долой Пруссию! Долой Германию!» пехотные полки маршировали на вокзал, чтобы отправиться на фронт, по улицам Санкт-Петербурга, который тогда же получил русское название Петроград.

Британский консул в Москве Брюс Локкарт описывал такую сцену: «Я видел солдат в серой форме, плотно набитых в телячьи вагоны; огромные толпы на перронах, напутствовавшие их на прощание; бородатых отцов, бесчисленных жен и матерей, мужественно сдерживавших слезы; пузатых попов, благословляющих уходивших на фронт. Одно последнее пожатие рук, одно последнее объятие. И вот — резкий гудок паровоза, и после многочисленных толчков и рывков перегруженный состав приходит в движение и постепенно растворяется в московских сумерках. Провожающие безмолвно стоят с обнаженными головами, и пение людей, которые больше не вернутся, скоро перестанет быть слышным».

От побывавшего на фронте английского военного атташе Локкарт узнал, что многие солдаты, попав на позиции, отрешенно говорили: «На войну ведет широкая дорога, а обратно домой лишь узенькая тропинка».

Для многих частей путь на фронт составлял больше тысячи километров (немецким и французским солдатам ехать нужно было двести — четыреста километров) и занимал иногда больше двух недель, потому что приоритет воинских перевозок далеко не всегда соблюдался. Огромный вклад, который Россия внесла в войну, — это прежде всего «человеческий материал». Армия численностью в четыре с половиной миллиона, а за три года войны она еще утроилась[71], готова была пожертвовать собой «за царя и Отечество». В западной прессе был распространен термин «русский паровой каток».

Царь внимательно следит за ходом военных действий. Начало дает основания для оптимизма. Он записывает в дневнике 29 июля (11 августа) 1914 года: «27 июля наши 10-я и 11-я кавалерийские дивизии одержали верх в стычке на границе с австрийскими войсками».

10 (23) августа:

«Пришло радостное известие, что наша армия в двухдневном сражении с 2,5 прусскими корпусами взяла верх; пруссаки отступили на запад».

При посещении госпиталя Николай встречается с солдатом, который был ранен в Восточной Пруссии, и записывает:

«Встретили первого раненого, который сражался в Восточной Пруссии. Из шести человек пять ранены легко, один — тяжело — квартирьер 2-го драгунского полка из Пскова. Действительно смелый парень, он был в состоянии четко вспомнить все детали боя и даже хотел рассказать, что происходило в разведывательных частях. Затем посетили еще госпиталь, открытый земцами и дворянскими собраниями…».

Военное счастье изменчиво, точнее, делится пополам: успехи на Юго-Западном фронте русских сопровождаются поражением от немцев на северном участке фронта. Здесь русское наступление остановлено в битве под Танненбергом 26–30 августа. 150 000 русских убито, 93 000 в плену[72].



Карта русского Западного фронта против Германии и Австро-Венгрии

Царь записывает 18 августа:

«Сегодня поступило печальное известие, что немцы превосходящими силами атаковали наши 13-й и 15-й корпуса и почти полностью уничтожили их мощным артиллерийским огнем; генерал Самсонов погиб».

Этот генерал сам застрелился при виде разгрома. Зато на галицийском фронте русским везет больше — или ими лучше командуют. Генерал барон Врангель ловким маневром сумел отбить местечко Каменец[73] на пути в Черновицы и тем открыть дорогу на Львов. 21 августа (4 сентября) Николай может записать: «Получил в течение дня чудеснейшее известие: Львов и Галич взяты! Хвала Богу!».

Толпа, которая каждый вечер собирается у здания редакции ведущей газеты «Русское слово» в ожидании новостей, обнажает головы. Огромными буквами написано: «ЛЬВОВ ВЗЯТ!».

«Львов снова славянский!» — в один голос возглашают собравшиеся.

Новая волна патриотизма охватывает русское население. Объявлен сбор пожертвований, выпущен военный заем, разворачивается производство — все для фронта, в тылу население готово к большим жертвам.

Дневник царя за 30 августа (12 сентября):

«Хорошая новость касается победы на австрийском фронте на юге Люблинской губернии, где мы взяли около 30 000 пленных…».

В первый год войны царь Николай, прибывая в Ставку, регулярно выезжал на фронт. После взятия крепости Перемышль, считавшейся неприступной, он решил осмотреть ее и удивился «прочности фортификаций» и усилиям, которые понадобились для овладения ей. В глубине души царь — солдат, и ему явно тяжело было наблюдать за развертыванием событий из далекой столицы:

5 (18) сентября:

«Телом я здесь, но вся моя душа там, с нашими героями, которые исполняют свой тяжкий долг с честью и без жалоб».

Неделю спустя царь собрал банкиров и промышленников и призвал их жертвовать на военные нужды. Запись: «В 2 часа 30 минут принимал директоров разных банков, которые внесли два миллиона на нужды войны». Для реальных потребностей этого недостаточно. Царь решил пожертвовать для нужд войны личным имуществом, чтобы преодолеть нехватки и перебои со снабжением; правда, его подарок не очень помог. Дело в том, что перебои порождались скорее организационными, чем материальными причинами, а именно — безответственностью органов военного управления. В дальнейшем ходе войны это неизбежно привело к неудачам. В следующем году Николай забрал из-за границы свои личные деньги, которые традиционно предназначались на приданое царским дочерям. Царь еще раз успел порадоваться успехам своей армии, прежде чем военное счастье отвернулось от него. 20 сентября (3 октября) он записывает:

«Встретился с офицером, унтер-офицером и рядовым солдатом 41-го пехотного полка, которые захватили вражеское знамя 2-го Тирольского полка. В 2 часа 30 минут простился с родными и отбыл поездом на фронт. Мое давно лелеемое желание — быть там, ближе к событиям, наконец, осуществляется, хотя оставлять семью нелегко».

Царь однако не мог изменить ход событий — они давно приобрели собственную динамику. Немцы, напуганные ударом русских в Восточной Пруссии и их продвижением на южном участке фронта, немедленно перебросили войска с Западного фронта (из Франции) на северо-восточный участок Восточного фронта. Бои у подножья Карпат прекратились, а западнее Варшавы стороны не могли одолеть друг друга. Ошибку генерала Мольтке, который сосредоточил все силы на Западе, а на Востоке ограничивался сдерживанием русских, следовало исправить. Поздней осенью 1914 года Гинденбург был назначен главнокомандующим войсками Восточного фронта. Благодаря его стратегии окружения удалось выбить русских из Восточной Пруссии, не допустить их в Венгрию, а уже весной 1915 года вытеснить из Галиции и Буковины. Затем немцы повели наступление в Литве и Курляндии. Болезненнее всего для русских оказались их дальнейшие удары в Польше: в июле — августе 1915 года последовательными действиями были захвачены Варшава, Ковно, Брест-Литовск и Вильно; немецкое наступление удалось остановить лишь осенью под Тарнополем.

Все это значило больше, чем победа и поражение, захват и потеря. Для немцев победа под Танненбергом означала также реванш за разгром, которому подверглись их предки, тевтонские рыцари, на том же месте пятьсот лет назад от славянского воинства.

Несомненными победителями на этом этапе войны оказались французы. Их фронт устоял только благодаря тому, что немцы вынуждены были отправить часть войск на Восток, против русских, и остановиться у ворот Парижа. Сокращение численности немецкой армии позволило свершиться «чуду на Марне». «Это было нашим спасением, — признался начальник французского генерального штаба Жоффр, — от такой ошибки, какую совершил Мольтке в 1914 году, его предки должны перевернуться в гробу». Когда французский военный атташе выражал сочувствие русскому верховному главнокомандующему Николаю Николаевичу по поводу понесенных потерь, тот ответил: «Это был наш союзнический долг». Так же говорил и министр иностранных дел Сазонов французскому послу, благодарившему за «огромную поддержку со стороны России». Во французской исторической литературе эти слова редко вспоминают. Только предоставив после 1917 года убежище уцелевшим остаткам русской армии, эмигрировавшим во Францию, французы хоть как-то отблагодарили их за спасение Франции от немецкого вторжения.

После первоначальных неожиданностей, которые русская армия преподнесла немецкой, генеральный штаб под руководством Людендорфа[74] совместно с министерством иностранных дел Германии решил для достижения своих целей пользоваться наряду с чисто военными еще и другими методами.

Это становится ясным из секретного меморандума, который уже 27 ноября 1914 года — после осознания того факта, что русский фронт не удастся поставить под контроль так быстро, как намечалось, — составило министерство иностранных дел в Берлине и который генеральный штаб во главе с Людендорфом принял как руководство к действию. По мнению статс-секретаря министерства иностранных дел Циммермана, целью немецкой политики должно было вбить клин между Россией и Антантой и как можно скорее принудить либо ту, либо другую сторону к сепаратному миру. При этом инициатива должна исходить не от Германии, а от самого противника, потому что малейшая попытка Германии предложить сепаратный мир будет, как следует ожидать, воспринята в штыки. Основной противник — Франция. К сепаратному миру с Россией немедленно стремиться не следует хотя бы с учетом позиции Австро-Венгрии. Война разжигается панславистскими притязаниями России. Россия, пока не потерпит от Германии серьезного поражения, будет по-прежнему продолжать не только панславистскую агитацию, но и традиционно враждебную Турции политику. Тем самым ставится под угрозу и сфера влияния Германии в Малой Азии. Германская армия должна занять Польшу и очистить от русских Галицию, только после этого можно всерьез рассчитывать на полное поражение России. При таком курсе действий Германия сможет привлечь на свою сторону нейтральные страны, вроде Болгарии, Румынии, возможно, даже Швеции. Кроме того, ей также можно делать ставку на успешный исход попыток вызвать революцию.

Секретный меморандум германского министерства иностранных дел от 27 ноября 1914 г. о целях войны

Секретный меморандум

«Цель нашей политики, разумеется, состоит в том, чтобы завершить нынешнюю войну с ее неслыханными жертвами миром, который был бы не только приемлемым, но и длительным. Для достижения этой цели желательно стараться вбить клин между нашими врагами и по возможности принудить того или иного противника к заключению сепаратного мира. Поэтому я исхожу из предпосылки, что подобная инициатива сепаратного мира должна исходить не от нас, а оставаться на долю наших противников. Любая малейшая попытка предпринять подобную инициативу с нашей стороны будет воспринята как признак слабости, и наши противники лишь теснее сомкнут ряды и станут воевать еще энергичнее. Следует настоятельно подчеркнуть, что в настоящее время единство наших врагов весьма прочное и нет никаких признаков того, чтобы кто-то из них склонялся к сепаратным переговорам… Сепаратный мир будет иметь то очевидное преимущество, что мы сможем перебросить не только наши, но и австро-венгерские войска против Франции, открыть путь через Турцию в Египет и легко, одним ударом подавить попытки выступления Италии или Румынии.

Пока наша наступательная мощь не ставится под сомнение, считаю безотлагательной необходимостью бросить все наши имеющиеся силы, до последнего резервиста, в самое ближайшее время против Сербии. Сербия, как мне представляется, — именно то место, где мы могли бы резко улучшить свое военно-политическое положение и при минимальном расходе сил добиться наибольшей выгоды.

Берлин, 27.11.1914 Циммерман».

Инициатива сепаратного мира должна исходить от России. Это будет возможно после поражения Сербии. Добившись такого сепаратного мира, Германия сможет направить свои и австрийские войска против Франции.

Такие соображения изложены в меморандуме статс-секретаря Циммермана от 27 ноября 1914 года. На этих принципах с конца 1914 года немецкое военное руководство строило свою стратегию. Напрашиваются параллели со второй мировой войной. Однако осуществить их можно было лишь путем сочетания военных методов с политическим давлением, что стало возможным лишь к концу существования германского Восточного фронта, когда удалось добиться дестабилизации Российской империи как фактора силы и воспользоваться падением ее правительства.

Немецкий генеральный штаб стремился в 1915 году покончить с войной на Востоке. Наряду с тайными подрывными действиями он готовил мощный военный удар, чтобы заставить русских отказаться от победного марша на запад.

В марте — апреле 1915 года, пока русская армия почти без сопротивления готовила удар по австрийцам в Галиции и Карпатах, немецкие генералы в строгой тайне стягивали войска и артиллерию в южную Польшу. 2 мая 1 500 немецких орудий открыли убийственный огонь по узкому участку русского фронта[75]. За несколько часов по русским позициям было выпущено 700 000 снарядов. Огненные вспышки были видны за многие километры. Русская артиллерия, более слабая, как обычно, в этой войне, практически не отвечала. Ее огневые позиции были сметены с лица земли. От защищавшей этот участок русской дивизии нормальной численности — 16 000 человек — уцелело менее 500.

Русский фронт начинает разваливаться. Подкрепления бросают в бой прямо из вагонов, солдат обучают под пулями. 3-й Кавказский корпус с 40 000 человек сокращается до 6 000, да и из этих уцелевших многие попадают в плен в последней штыковой атаке. 3-я русская армия практически обескровлена. 2 июня крепость Перемышль, взятая с таким трудом, вновь потеряна. Львов пал 22 июня. «Бедный Никола-ша (прозвище верховного главнокомандующего Николая Николаевича), — пишет царь Александре из Ставки, — он сидел в моей комнате и плакал, а в промежутках просил заменить его более способным человеком…».

При отступлении русская армия потеряла огромное количество вооружения. Эту нехватку было труднее восполнить, чем даже заменить солдат в дивизиях. Во многих боях солдаты сидели в окопах, осыпаемых снарядами, и ждали, пока убьют их товарищей, чтобы забрать у них винтовки. Оставалось также ожидать, пока поступят боеприпасы из союзной Англии. Неудержимо катящаяся на восток волна немецкого наступления подминала под себя русские части, которые разбегались. Снова на устах у немцев крылатая фраза Вильгельма: «Завтрак в Париже, обед в Петербурге».

Боевой дух русских подорван окончательно. Летом 1915 года была уничтожена половина действующей армии. 1 400 000 человек убиты или ранены, 976 000 попали в плен. Мощная немецкая артиллерия сметает русские позиции участок за участком. Русским часто приходится сражаться одними штыками.

5 августа немцы вступают в Варшаву, столицу русской Польши. Это тяжелейший удар для армии, России и царя. Для главного командования вопрос теперь не в том, удерживать ли Варшаву или Польшу, а в том, чтобы спасти остатки русской армии. Подобно Кутузову сто лет назад, Николай Николаевич решается на общее отступление, чтобы сохранить армию[76].

Известие о падении Варшавы застает Николая в Царском Селе. «Царь был бледен как мел и у него дрожали руки, когда он принес телеграмму царице, — вспоминает Вырубова. — Он был подавлен болью и унижением. «Так больше не может продолжаться», — неуверенно произнес он».

В середине 1915 года военного министра Сухомлинова сменил Поливанов. Теперь важнейшим вопросом стало вооружение и снабжение армии. Николай созывает Особое совещание но обороне с участием министров, представителей Государственного совета и Государственной думы[77]. Он сам является на заседание и обращается к собравшимся с призывом к совместной работе и разрешению неотложных проблем войны.

Наконец, он решает терзавшую его дилемму: поскольку столица слишком далека от фронта, он сам примет на себя верховное главнокомандование. Сейчас, когда армия доведена до крайности, Николай считает своим долгом быть с ней, самому видеть положение и принимать меры к его исправлению.

Почти все министры возражали против этого решения. Основной аргумент: отождествление царя с успехами, а в равной мере и с неудачами армии может в конечном счете породить угрозу для династии. Кроме того, постоянное отсутствие главы государства создаст затруднения для правительства.

Николай выслушивает речи членов кабинета. Одно выступление пессимистичнее другого. Покрывшись испариной, царь, наконец, поднимается и произносит: «Благодарю вас, господа. Утром я отъезжаю в Ставку».

Оставалось еще отправить в отставку верховного главнокомандующего, дядю царя великого князя Николая Николаевича. Это деликатная задача для племянника, который относится к дяде с большим уважением. Чтобы не расстраивать родственника, Николай направляет ему письмо, в котором объявляет об отставке великого князя и одновременно делает ловкий дипломатический ход:

«Ваше Императорское Высочество!

С начала войны политические соображения препятствовали мне в моем желании возглавить свою армию. Поэтому я доверил Вам верховное главнокомандование всеми российскими сухопутными и морскими силами.

В глазах всей России в ходе войны Ваше Императорское Высочество проявляли непреклонное мужество, которым в глазах моих и всех русских завоевали глубочайшее доверие и с которым были связаны величайшие надежды, связывающие Ваше имя с моментами крупнейших военных успехов. Теперь, когда враг вторгся глубоко в пределы моей державы, возложенный на меня Богом долг перед Отечеством состоит в том, чтобы я принял верховное командование вооруженными силами на себя, делил бремя войны со своей армией и помогал ей защищать землю русскую от нашествия врага.

Пути Провидения непостижимы, однако мой долг и собственная воля подкрепляют меня в решимости, порожденной заботой об общем благе.

Вражеское вторжение, которое на Западном фронте с каждым днем распространяется все дальше, требует В' первую очередь как можно большего сосредоточения всей гражданской и военной власти, единства командования в ходе войны и, наконец, оживления деятельности всех государственных служб. Однако все эти обязанности отвлекают наше внимание от Южного фронта, и в этих обстоятельствах я испытываю необходимость в Вашем совете и Вашей помощи на этом фронте. Поэтому назначаю Вас главнокомандующим доблестными войсками Кавказской армии.

От себя и от всей страны выражаю Вашему Императорскому Высочеству глубочайшую благодарность за Вашу службу в годы войны.

Николай».

Николай Николаевич испытывает облегчение. Как и союзные Англия и Франция, которые уже опасались, что царь захочет выйти из войны, они ожидают — как оказалось, правильно, — что с принятием царем верховного командования положение улучшится. Для немцев смена командования означает признание катастрофы и, следовательно, триумф. «Ведь великий князь был действительно великим солдатом и стратегом», — вынужден был позднее признать генерал Людендорф. Русские солдаты жалеют о смещении популярного главнокомандующего.

Зато его удалением довольна царица. Любимый в армии дядя царя давно уже стал для нее бельмом в глазу, к тому же он открыто презирает Распутина. Не он ли на телеграмму с просьбой допустить Распутина в Ставку ответил: «Пусть приезжает, но его тут же повесят»?

23 августа (5 сентября) 1915 года Николай обнародует свое решение:

«Высочайший приказ по армии и флоту.

С сегодняшнего дня мы принимаем верховное командование всеми сухопутными и морскими силами, которые находятся на театре военных действий.

С твердой верой в милость Божью и непоколебимой уверенностью в конечной победе считаем мы нашим священным долгом крепить оборону Отечества и беречь землю русскую от бесчестия.

Императорская Ставка, 23 августа 1915 года.

Николай».

Это решение, возможно, укрепило чувства долга и добавило надежды, но никак не оптимизма. Это видно хотя бы из слов, сказанных Николаем Палеологу перед отъездом из Петербурга:

«Я сейчас должен ехать туда, где я, по крайней мере, нужен. А если для спасения России потребуется жертва, то этой жертвой буду я».

Глава 4 НАЧАЛО КОНЦА

5 сентября 1915 года царь прибывает в Ставку[78]. * Предыдущий верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич после отступления из Галиции перенес ее в Могилев. Близ этого города в Белоруссии сто лет назад русская армия дала бой Наполеону при его наступлении на Москву.

Николай разместился в доме губернатора на холме близ берега Днепра. Ежедневно в половине девятого утра он является в штаб-квартиру. После обеда, на котором присутствуют начальник штаба Ставки, до тридцати офицеров и иностранных военных представителей, он регулярно выезжает с инспекцией на фронт; он также хочет вдохновить солдат.

Его присутствие производит эффект. Авторитет царя еще не утратил силы.

Один из солдат, несших охрану в Ставке, и много десятилетий спустя продолжал восхищаться простой и дружелюбной манерой поведения царя:

«Он часто уезжал в Царское Село и не раз встречался со мной, когда вскоре возвращался. Он носил простую солдатскую форму. Однажды он хотел войти в свои покои, но я принял его за двойника и не пустил. Он был в простой солдатской форме. Сначала он удивился, потом заметил мое смущение, и пока я, покраснев как рак, бормотал извинения, он засмеялся и спросил меня: «Ты женат? Дети есть? Сколько лет? Передай от меня наилучшие пожелания!».

Сестра Николая Ольга в годы войны служила медсестрой в киевском госпитале. Однажды ее брат приехал туда и навестил раненых, за которыми она ухаживала. Она рассказывает:

«Возбуждение, которое вызвала весть о приезде к нам Николая, было неописуемо. Похоже, одно известие о его появлении породило прилив патриотизма и восторга. Тяжелораненые ни в малейшей степени не не замечали боли. Его спокойные, простые манеры, ласковое выражение глаз — все были им покорены. Когда Николай вошел, он как будто принес ауру единения с ним — царем и верховным главнокомандующим, готовность к самопожертвованию, поклонение. Я была потрясена: вот она, та крепчайшая нить, что связывает простого солдата с царем, и в то время она казалась неразрывной. Один калека попытался встать, чтобы показать, какой он здоровый. Все хотели казаться здоровыми, как могли, чтобы скорее вернуться на фронт и внести свой вклад в избавление России от супостата.

Среди раненых был один дезертир. Его приговорили к расстрелу. Мы все испытывали к нему сочувствие: молодой человек отличался таким разумным поведением, таким ровным и совсем не трусливым характером, что все мы с ужасом ожидали дня исполнения приговора. Николай пожелал его увидеть. Молодой человек встал на колени; мой брат положил ему руку на плечо и спросил: «Почему ты это сделал?». Тот пробормотал, что патроны кончились и ему пришлось безоружному выдерживать вражеский артобстрел; тогда его охватил безоглядный страх, и он побежал. Николай задумался; после паузы он объявил: «Ты свободен». Молодой человек потерял дар речи. Он упал на колени и хотел поцеловать царский сапог. Среди присутствующих не было никого, кто мог бы удержаться от слез».

Царь отправился на фронт в тяжелый момент, прекрасно зная о кризисе боевого духа войск после понесенных неудач — ведь первоначальная победа над австрийцами здесь была сведена на нет после того, как появились немецкие подкрепления. То же происходило и городах.

В целом к лету 1915 года Россия потеряла 1,4 миллиона человек убитыми и ранеными и 976 000 пленными. Жители Петрограда собирались теперь, чтобы получить сведения об убитых или пропавших без вести, а не праздновать успехи, как прежде.

Горе населения, еще недавно столь патриотически настроенного, в результате неслыханных жертв первого года войны, и разочарование ввиду огромных потерь полностью уничтожили первоначальный энтузиазм и радость от первых успехов, и тем сильнее было озлобление против немецкого врага. Развернулась невиданная антинемецкая кампания. Она смела все, что имело немецкое происхождение: германское посольство, пекарни, школы, фабрики были разрушены и разграблены, запрещались даже рождественские елки — эту традицию приписывали немецкому влиянию. Произведения немецких композиторов — Баха, Бетховена и других — не исполнялись. Антинемецкие настроения проявились и в резкой критике царицы-немки, которую обвиняли в симпатиях к врагу. Анти-австрийская кампания была значительно скромнее. В одной газете было опубликовано открытое письмо с поношением Артура Шницлера — австрийского писателя и драматурга, популярного в России перед войной. Типичен для тогдашних настроений ходивший по гостиным анекдот, в котором царевич Алексей говорит: «Когда бьют русских, плачет папа, когда бьют немцев, плачет мама, а мне когда же плакать?».

Царицу не любили всегда, но подобные обвинения не были обоснованы. Она была немкой из Гессена, а не пруссачкой, и ее династия не раз воевала против господства Гогенцоллернов. К тому же, будучи царицей, она рассматривала войну с Германией с русской точки зрения и была не меньше Николая возмущена объявлением войны Вильгельмом, о чем говорила воспитателю своих детей и доверенному лицу семьи Пьеру Жильяру: «Пруссия — несчастье и Германии, и России. Гогенцоллерны всех ведут к гибели. Я не узнаю свою родину. Всем предстоят большие несчастья…».

Присутствие царя на фронте возымело действие. Начальником штаба Ставки был способный генерал Алексеев, отличившийся еще в операциях в Галиции осенью 1914 года: Наконец-то положение улучшилось. Эта задача была не из легких, потому что тыл был не в состоянии быстро нарастить производство. Снова пришлось растрачивать огромный человеческий капитал. За относительно короткий срок большие потери личного состава армии были восполнены.

Вера в царя стимулировала подъем боевого духа. Царь поддерживал его при малейшей возможности, общаясь с ранеными в лазаретах и с солдатами на передовой, с офицерами Ставки, причем для усиления психологического эффекта брал с собой одиннадцатилетнего сына Алексея.

Между Николаем и его солдатами было полное взаимопонимание. Царь имел на фронте верных, преданных подданных и соратников. Это было резким контрастом столичной атмосфере, пропитанной сварами, дрязгами, амбициями и интригами. Такое настроение сквозит в его письме семье из Ставки в сентябре того же года: «Если бы я мог доверять своим генералам так, как доверяю солдатам, можно было бы вести войну до полного поражения Германии! И разве нехватка снарядов, сыгравшая на руку врагу, не была желанна представителям наших высших кругов, которые, сидя на денежном мешке, явно хотели моего поражения״.». Еще в Царском Селе царь открылся Жильяру, почему он хочет принять верховное командование на себя: «Они не могут понять, как тяжело мне сидеть тут в тылу; мне кажется, самый воздух здесь размягчает и портит характеры. Здесь заняты одними интригами и заговорами и живут ради эгоистичных интересов, а там люди сражаются и погибают за Родину…».

Царь теперь надеется на работу органов, специально созданных для обеспечения потребностей войны, — Особых совещаний. Министры как представители правительства и члены парламента должны совместно с назначенными туда членами общественных организаций решать возникающие вопросы (снабжения, транспорта, продовольствия, устройства беженцев) и координировать свои действия в соответствии с обстановкой в тылу. Нового военного министра Поливанова порицают за многочисленные упущения и безответственность при организационной работе в армии. Пламенным призывом к плодотворной совместной работе в общей борьбе против врага за победу России царь надеется улучшить положение. Что касается боевых действий, здесь он может положиться на способности начальника штаба Алексеева.

Кроме того, благодаря тому, что немецкие войска выдохлись, а русская армия вновь укрепилась, австро-немецкое продвижение останавливается на линии Рига — Двинск — Черновцы, примерно на триста километров восточнее линии фронта в мае того же года. Новая линия фронта почти точно совпадает с западной границей бывшего Советского Союза до 1939 года.

Вскоре немцы отводят большую часть артиллерии и значительную часть пехоты, чтобы возобновить натиск на французском фронте, откуда они весной сняли тридцать корпусов против России.

Николай предпринимает инспекционные поездки на разные фронты, а также на Балтийский и Черноморский флоты, чтобы вручить Георгиевские кресты отличившимся в боях. Он, очевидно, встревожен, когда на вопрос, многие ли воюют с самого начала, в каждой роте поднимается лишь несколько рук. Царь ценит своих солдат — в отличие от многих генералов, которые нередко бросают части на явную гибель (например, для спасения Румынии или в новом весеннем наступлении в Восточной Пруссии, когда множество солдат утонуло в болотах)[79]. «Нас много» — таков их лозунг. Поэтому Николай сначала отказывается, когда совет Георгиевских кавалеров Юго-Западного фронта решает наградить царя Георгиевским крестом — он ведь не сражался в бою. «Я вас не достоин», — отвечает Николай и сдается лишь тогда, когда старый друг Барятинский вручает ему орден от имени армии. С тех пор царь постоянно носит Георгиевский крест и снимет его лишь после запрета тюремщиков, оставив одни погоны. После убийства царя то и другое будет найдено.

Между тем начинает активно действовать «тайный фронт», который Германия создает параллельно с открытым, — подрывные и «дипломатические» акции против России.

Военно-политическое положение России между 1914 и началом 1917 года на фоне международных событий можно обрисовать следующим образом.

После вступления Австро-Венгрии в войну против Сербии и, следовательно, против России русские вторгаются в австрийскую Галицию и немецкую Восточную

Пруссию; переброска немецких частей с французского фронта нейтрализует этот успех, зато Франция спасена на Марне; флот союзников действует в северных водах, а также у Дарданелл и в Персидском заливе.

1915 год — поворотный: Италия отказывается от Тройственного союза с Германией и Австрией, переходит на сторону союзников и присоединяется к России в военном противостоянии с Австро-Венгрией.

Болгария вступает в войну на стороне Центральных держав против России. Пораженный царь говорит в Ставке: «Если бы кто-то предсказал такое, я бы счел его сумасшедшим. Болгарский народ поймет, насколько он далеко зашел в своем безумии, когда будет слишком поздно». Союзникам удается, несмотря на турецкие обстрелы, удержать русское Черноморское побережье, что соответствует русским и английским интересам, направленным против немецкого присутствия в этом регионе. Путь в Персию свободен[80]. Однако сербская армия полностью разгромлена немцами и болгарами (еще один удар по престижу русского царя после потери русской части Польши).

Теперь, в 1916 году, Румыния вступает в войну против Австрии и Германии. Русские напрасно пытаются прийти на помощь румынам. Если в южной Армении они добиваются успеха, то Брусиловский прорыв в середине года в Галиции и Буковине после первоначального успеха на Волыни заканчивается неудачей. Умирает австрийский император Франц-Иосиф, трон наследует эрцгерцог Карл. Характерная деталь: в русских госпиталях, где лечатся также австрийские и немецкие пленные, русские товарищи выражают врагам — австрийцам соболезнование в связи со смертью их монарха.

В 1917 году немцы уже нигде не имеют успеха. Поэтому кайзер Вильгельм объявляет неограниченную «подводную войну». На русском фронте немецкие войска отражают наступления Брусилова и Керенского в Буковине[81], а на севере захватывают Ригу. После этого немцы вполне могут угрожать столице России. США вступают в войну на стороне союзников. Впервые в 1917 году на русско-германском фронте наступает затишье в связи с мирными переговорами в Бресте.

Хотя в 1915 году нельзя было предвидеть такое развитие событий, немецкое и австрийское военно-политическое руководство, видя безвыходность чисто военных действий, начинает искать иные способы ослабления противника, чтобы быстрее поставить его на колени или принудить к миру. Для этого используются отдельные миссии, угрозы или посулы; однако в первую очередь с немецкой стороны сказывается целенаправленное психологическое воздействие на противника.

Агенты стараются вовсю. Русский царь, видимо, один из многих, кто стремится достичь мира исключительно путем военных усилий. Он вступил в войну, полный решимости не заключать мира, пока последний вражеский солдат не покинет русскую территорию. Поэтому поступающие предложения о мире он даже не рассматривает. Николай, всегда рассматривавший армию только как ударную силу (хотя эта сила уже ослаблена прогрессирующей деморализацией), сидя в Могилеве, обращает мало внимания на соперничество в своем правительстве, хотя те, кто стоит за кулисами, пользуются его отсутствием и зависимостью от здоровья и нездоровья армии для всемерного подрыва его режима. Он не ведает, насколько его политическое, а с 1916 года и военное окружение заражено враждебными настроениями, а то и прямым шпионажем и что делается все для дестабилизации его фронта, его управленческого аппарата и в конечном счете для его личного крушения.

Это началось в 1915 году. Германия видит, что война развивается гораздо труднее и продолжается гораздо дольше, чем намечалось. Мечта через несколько недель вступить в Париж развеяна, как и надежда мигом перебить русскую армию массированным артиллерийским огнем. Несмотря на военные неудачи, царь, чтобы пресечь распускаемые немцами слухи, будто Россия стремится к заключению мира, в своем новогоднем приказе подчеркивает, что остается верным союзническим обязательствам и будет продолжать борьбу, пока «ни одного вражеского солдата не останется на русской земле».

Немецкое руководство понимает, что царь является единственной объединяющей силой в стране и что ослабление его власти — единственный путь, позволяющий ввергнуть ее в хаос и беспорядок. И вот в германском генштабе и министерстве иностранных дел созревают планы подрыва боевого духа русских и целенаправленной подготовки революции в России — параллельно с дальнейшими военными ударами, чтобы побудить к мирным переговорам. Любое другое правительство, кроме царского, считают они, можно было бы усадить за стол переговоров на немецких условиях.

Словно бог (или дьявол) из машины, в этот момент, весной 1915 года, в немецком консульстве в Константинополе появляется подходящий человек. Турция воюет на стороне Германии, и этот человек, уже занимающийся в Турции денежными операциями и поставками оружия, легко находит путь к ответственному чиновнику посольства. Его зовут Александр (Лазарь Израиль) Парвус, а для серьезных собеседников он представляется доктором Гельфандом (или Гельфгемдом). Он — выходец из России с революционным прошлым и соответствующим отношением к царскому режиму.

После предварительных бесед в Константинополе его принимает статс-секретарь министерства иностранных дел Циммерман в Берлине. Парвус предлагает именно то, что требуется измученному войной немецкому правительству, — программу революции в России.

В этом плане заложено все, что необходимо для организации массового движения и придания ему нужного политического направления: агитация в столицах — Петрограде и Москве, в первую очередь среди наиболее затронутых войной слоев рабочих и промышленного пролетариата, а также в промышленных центрах Сибири и юга России. Предусмотрено все: образование революционного комитета, подбор главных фигур внутри и вне страны, известных своей респектабельностью и оказывающих поддержку революционному движению в отношении социальных и пацифистских требований, а также методы организации искусственного дефицита в снабжении населения и армии, порождающего хаос и беспорядки, что будет способствовать вспышкам массовых восстаний.

В этом руководстве по созданию политической нестабильности можно прочесть, как оказывать политическое давление путем поджога нефтяных скважин; как доставлять в страну удобную в обращении взрывчатку для разрушения мостов и железнодорожного полотна; как режиссировать кампании в печати и т. п. В сравнении с этим обычные методы анархистов выглядят старомодными.

Парвус также предложил поддерживать для ослабления империи национальные и сепаратистские движения, например, в Украине и Финляндии; в сочетании с социальными волнениями это наиболее эффективный путь к революции. Здесь, правда, нет ничего нового: с самого начала войны немецкие и австрийские правительственные круги поддерживают печатные издания с сепаратистскими тенденциями в Украине и Финляндии, финансируют их выход. Действительно, поддержка сепаратистских национальных движений как средство ослабления русского противника продолжалась и во вторую мировую войну, особенно с учетом антисоветизма нерусских народов[82].

Главой революционного движения Парвус называет Ленина, который в это время в Цюрихе готовится к роли руководителя революции, пока сугубо теоретически.

Составленная Парвусом совместно с министерством иностранных дел (и с учетом опыта «неудавшейся» революции 1905 года) программа оказалась достаточно привлекательной, чтобы немецкое правительство готово было осуществить ее по пунктам, указанным Лениным, на случай захвата им власти: провозглашение республики, отказ от аннексий и контрибуций (соответственно не требуя их от Германии), сохранение Турции и отказ от притязаний на Дарданеллы и Константинополь, заключение мира без согласования с Францией (союзницей России), автономия для всех народов, конфискация крупных земельных владений и т. п.

Немецкая сторона убеждена Парвусом. Выделен стартовый капитал в два миллиона золотых марок (соответствует 20 миллионам марок нынешних). Никто, включая и наживающегося на этой сделке «купца революции», как позднее прозвали Парвуса, не знает, что потребуется во много раз большая сумма и немало времени и терпения, чтобы два года спустя достичь поставленной цели.

Парвус создает в Копенгагене «Институт международных экономических исследований» и оттуда раскидывает свою сеть до Петрограда, Берлина и находящихся пока в Швейцарии русских революционеров.

Теперь немецким дипломатам, офицерам политического отдела генштаба и сотрудникам дипломатических представительств приходится привыкать к сотрудничеству с темным миром шпионов и русских революционеров. Движущей пружиной этой деятельности в период 1915–1918 годов и связанных с ней решений выступает немецкое министерство иностранных дел по соглашению с генералом Людендорфом с ведома кайзера (как свидетельствуют частично приводимые здесь документы).

Операции осуществляются из нейтральных стран — Швейцарии, Швеции, Норвегии и особенно Дании. С немецкой стороны в секретной переписке фигурируют имена статс-секретаря министерства иностранных дел Ягова и его заместителя и преемника Циммермана, Людендорфа и Мольтке, консульского агента, советника посольства в Стокгольме Рицлера, Буше, агента Штейна (Штейнвакса), позднее высокопоставленных дипломатов Брокдорф-Ранцау и Ромберга, а в разгар этой деятельности в 1917–1918 годах статс-секретарь фон Кюльман поддерживает связь с немецким послом в Москве графом Мирбахом.

Вершина успеха: позднее фон Кюльману после достижения цели доводится вести в Бресте мирные переговоры с представителями им самим приведенного к власти большевистского революционного правительства. К сожалению, он лишен удовольствия поведать читателям своих мемуаров предысторию этих событий.

Основная работа с агентурой и организация финансовой стороны дела приходится на долю сотрудника министерства иностранных дел в ранге посланника Диего фон Бергена, который находится в постоянном контакте с Парвусом. Дипломаты вращаются в кругах политиков-единомышленников, журналистов, банкиров, предпринимателей, знати и ученых. В основном они поддерживают контакты с русскими, которые благодаря революционному образу мыслей оказались за границей или постоянно находятся в разъездах между Петроградом и Западной Европой. Агенты поставляют информацию о положении в Петрограде, организуют там соответствующую пропаганду, действуют также во фронтовых частях и среди русских военнопленных в Австрии и Германии. Они сотрудничают с журналистами революционных изданий. Кроме того, Парвус сотрудничает с австрийским подданным польского происхождения Карлом Радеком, некогда судимым за воровство[83]. Их сообщники — Якоб Фюрстенберг, он же Ганецкий, и эстонец Кескюла, который в Швеции и Швейцарии борется за независимость своей страны от Российской империи. Кескюла сначала осуществляет связь между немецким посольством в Швейцарии и революционной группой Ленина, затем продолжает свою деятельность в Стокгольме вместе с агентом Штейнваксом.

26 марта 1916 года немецкий посредник Фрелих направляет Бергену в Берлин первый отчет о передаче денег:

«Касается: доктора Александра Гельфанда-Парвуса. Германский банк направил мне переводный вексель на 500 000 марок, который прилагается. Позвольте обратить Ваше внимание на мое письмо от 20 марта, в котором я отвечал, что Гельфанд требует один миллион минус комиссионные за перевод векселя, и что такие комиссионные, уже оплаченные в Копенгагене, Бухаресте и Цюрихе, равно как и прочие затраты, должны возмещаться нами.

Прошу Вас попытаться произвести соответствующий перевод через Дойче банк, чтобы я мог выплатить Гельфанду разницу.

Ваш Фрелих».

Уже два месяца спустя из Берлина в Цюрих и Петроград через Парвуса переведены пять миллионов, и требуется еще. Австро-Венгрия также оплачивает, хотя и в скромных размерах, затраты на агентов, которые ведут в России революционную и пацифистскую пропаганду, как и среди русских военнопленных в Австрии, и поставляют информацию. Об этом свидетельствует письмо сотрудника немецкого посольства в Берне Ромберга своему начальнику в Берлине от 26 августа 1916 года. В нем речь идет о некоем русско-еврейском социал-революционере по фамилии Шивин, которого ему рекомендует австрийский военный атташе барон Геннет как «ценного посредника» для определенных видов деятельности («на австрийских военных в Вене он также произвел хорошее впечатление»).

В результате Шивин получает от немцев и австрийцев значительную сумму в швейцарских франках, а за это предоставляет информацию о военно-политическом положении в России, где ведется революционная пропаганда. В этой атмосфере на ниве подрывной деятельности подвизаются и другие сомнительные личности из России.

Так, в Стокгольме появляется некий господин Колышко из Петрограда, бывший личный секретарь министра Витте[84]. Он публицист и просит сотрудников немецкой дипломатической миссии оказать содействие в финансировании его издательства, обещая взамен вести революционную пропаганду в интересах Германии.

Положение прессы, формирующей в те годы духовный климат в России, дает такую возможность: печать пользуется свободой, о которой в послереволюционное время можно только мечтать. Цензура не допускает лишь те публикации, которые открыто выступают против продолжения войны или затрагивают личную жизнь царской семьи. Пацифистская пропаганда также должна проводиться в подполье. Поэтому Ленину приходится засылать финансируемую немцами «Правду» в Петроград из-за границы, поскольку в ней открыто обсуждается заключение мира[85].

В то же время предпринимаются попытки склонить русского царя к мирным переговорам. Для непоколебимой воли царя воевать до победного конца решающую роль играли оскорбленная объявлением войны Германией национальная гордость и нерушимая верность союзным обязательствам перед Францией и Англией. И оба союзника не упускали случая постоянно напоминать царю об этом; их военные и дипломатические представители участвовали в работе Особых совещаний, чтобы иметь представление о состоянии русского снабжения и транспорта. Однако в отсутствие царя завертелась министерская чехарда[86]. Способных министров сменяли другие, менее пригодные к выполнению ответственных задач и принятию серьезных решений. Это рождало у союзников сомнения, способна ли Россия эффективно исполнять свою роль.

Ходили слухи, что английский военный атташе в ужасе покинул одно заседание, на котором военный и морской министры не могли ответить на элементарный вопрос, какой тоннаж для каких перевозок заказывать.

Одновременно начали сказываться последствия решения нового, крайне не популярного председателя Совета министров Штюрмера (которого и без того подозревали в измене в связи с немецким происхождением) о передаче продовольственного снабжения в ведение министерства внутренних дел. Теперь проблемы данной сферы стали острыми политическими проблемами.

Франция в середине 1916 года направила в Петроград своих министров Вивиани и Тома, чтобы обеспечить отправку нескольких сот тысяч солдат во Францию, а также убедиться, что Россия будет согласовывать с Францией свою политику в отношении Польши и Румынии и что она способна оказать последней военную поддержку (как выяснилось, это было не так).

Английский король Георг обратился к русскому царю, своему кузену, с личной просьбой официально опровергнуть распространяемые немцами слухи, будто Россия устала от войны и не в состоянии исполнять союзные обязательства. При этом Георг упомянул, насколько сложно положение с военными поставками (морской путь был возможен только через Владивосток и Архангельск, с марта 1916 года также и через Мурманск).

Демарши относительно переговоров о сепаратном мире поступали по различным каналам. Так, король нейтральной Дании Кристиан X сначала связался с германским кайзером через банкира Андерсена. Тот указал на непрекращающееся военное давление и прочную финансовую основу и дал понять, что сепаратный мир с Россией ему не нужен.

Одновременно, несмотря на самонадеянный отказ Вильгельма, советник немецкой дипломатической миссии в Стокгольме пытался обсуждать возможность сепаратного мира с находившимся там проездом заместителем председателя Думы Протопоповым.

От имени Германии и Австрии прощупывала почву княгиня Мария Васильчикова, фрейлина царицы, находившаяся в то время в Вене, которая привезла в Петроград письма австрийских и германских политиков о прямых мирных переговорах.

Вопреки высокомерной позиции кайзера, немцы дважды предпринимали попытки войти в контакт с русской дипломатической миссией в Стокгольме. Они делались в условиях строгой секретности через директора Дойче банка М. Монкевица (о чем доносили русские дипломаты в телеграммах в Петроград от 20 и 28 июля 1915 года).

Наибольший интерес представляет попытка самого кайзера Вильгельма возобновить многолетнюю переписку с Николаем через своего гофмаршала графа Эйленбурга. Кайзер хотел воспользоваться старой дружбой Эйленбурга с русским министром двора графом Фредериксом. Он дал Эйленбургу указание в письме Фредериксу поднять вопрос о «необходимости сближения наших государей, которому нужно способствовать». В заключительном абзаце этого письма адресату напоминают о «старой дружбе между русским царем и императором Вильгельмом И». Когда Николай прочел эти строки, как сообщил позднее Фредерикс, он жирно подчеркнул всю фразу и написал на полях: «Эта дружба мертва и похоронена».

Одним актом правительство Германской империи исключило всякую возможность путем переговоров достичь мира с царем: 6 ноября 1916 года оно признало независимость Польши. Ни от одного законного российского правительства нельзя было требовать, чтобы оно просто так уступило значительную часть своей территории — разве что Германия купила бы ее.

Однако и за большие деньги вопрос решался не так-то просто. Во-первых, помимо огромной суммы, чтобы случилось невероятное, должны были независимо друг от друга фатальным образом сойтись многие обстоятельства. Внутриполитические и личные, военные и внешние факторы вместе порождали цепную реакцию, которая должна была смести царский режим. В интересах Германии было ослабить Россию военными и невоенными средствами. Причем Россия еще должна быть готова к свержению царского правительства путем переворота, а революционное правительство должно было согласиться на немецкие условия мира. Затем требовалась воля русских революционеров в эмиграции захватить власть путем революции при содействии врага.

Й сама внутриполитическая (обусловленная войной) обстановка в России использовалась теми и другими для достижения своих целей: расстройство снабжения, дезорганизация и безответственность на многих фронтах, военные неудачи, порожденные не только тактическим превосходством немцев, но и развалом русского транспорта.

Меры, проводимые царем из Ставки, сводились на нет внутренней борьбой и интригами в правительстве и тонули на более низких ступенях аппарата управления. Решение царя принять верховное командование положительно сказалось на фронте, но привело к потере контроля над административным механизмом. Теперь имя царя отождествлялось со всеми военными неудачами, что порождало разброд и деморализацию в армии и среди населения. Находясь далеко от столицы, Николай не представлял реально, что происходит в тылу. Кроме того, противник теперь мог избавиться от главнокомандующего русской армией, только свергнув русского царя. При постоянном отсутствии царя в Петрограде решение многих вопросов, в первую очередь кадровых, перешло в руки царицы. Первоначально Александра старалась держать Николая в курсе текущих событий, но затем все больше стала склоняться к тому, чтобы принимать решения вместо мужа — или хотя бы настойчиво пытаться это делать.

Катастрофическую роль здесь сыграло то, что Александра находилась под влиянием Распутина, в чью мудрость, пророческий дар и «ниспослание Богом» неколебимо верила, в отличие от Николая. Это непонятное убеждение основывалось на ее склонности к мистицизму и набожности; большую роль играла бесспорная способность Распутина к гипнозу и в некоторой степени дар предсказания. Правда, нужно еще понять положение матери и царицы, от которой настоятельно требовали родить государству наследника мужского пола. Когда он наконец появился на свет (после четырех дочерей), оказалось, что у него неизлечимое заболевание крови. Царица своими глазами видела, как никому не известный «простой сибирский мужик» необъяснимым образом поднял с постели тяжело больную фрейлину и подругу царицы Анну Вырубову, а присутствующие при этом врачи только хватались за голову. С тех пор очень часто мужик сидел у постели больного Алексея, бормоча непонятные заклинания, и пронзительным взглядом вытаращенных глаз каждый раз совершал то, что выглядело чудом: кровотечения, вызываемые малейшей царапиной, прекращались. Этот человек, считала царица, наделен неземной силой.

Трезво и без мистификаций описал это редкостное явление очевидец, который впоследствии стал жертвой магического дара Распутина. Тогдашний министр внутренних дел Маклаков описывал, как он имел дело с Распутиным, который пользовался своим даром для извлечения личной выгоды, то есть устраивал протекцию чиновникам:

«Однажды Распутин пришел ко мне в кабинет. Он часто протежировал кому-то. Мне этот человек был противен, и я заставил его ждать в приемной. Я уверен, что он сразу почуял мое отношение. Усевшись напротив меня, он сразу же заговорил о каком-то чиновнике, для которого хотел повышения.

Я придерживался мнения, что указанное лицо не годится для такой должности, и затребовал его формуляр. Подняв глаза от документов я почувствовал, что у меня слегка кружится голова. Тут я заметил, что Распутин пристально уставился на меня своими выпученными, светло-водянистыми глазами — это был взгляд гипнотезера. Я возмущенно сказал ему: «Со мной такие игры не проходят!». И, не вдаваясь в рассмотрение дела, выпроводил его из кабинета.

На следующий день я был отстранен от должности».

Скорее всего, Николай не был об этом поставлен в известность. Авторитет Распутина у царицы был настолько велик, что она, естественно, без ведома Николая, поверяла этому, как она говорила, «божественному чудотворцу» щепетильные политические вопросы, прося у него совета и благословения. Не обладай Распутин искусством в критические моменты спасать жизнь наследника, вряд ли вера Александры в его мудрость была бы настолько безоговорочной. Понятно, что Распутин извлекал выгоду из столь безграничного доверия — как и все, кто был к нему близок.

Ни предупреждения уважаемых министров, ни рассказы сестры Эллы (великой княгини Елизаветы) и других царских родственников о похождениях Распутина не могли поколебать этой веры царицы. Чем страшнее доклады об образе жизни «старца», чем больше он дискредитирует царскую семью, тем упорнее Александра считает все это клеветой и интригами.

Николай, когда ему докладывают об этом, злится и требует доказательств. В данном вопросе он бессилен и не может влиять на супругу. В целом нельзя сказать, что Николай был под каблуком у жены. Ее бесчисленные письма в Ставку показывают, что царь вовсе не поступал согласно ее указаниям. Проблема для Николая в этот период заключается в недостатке информации, а также в неумолимо набирающей обороты динамике разрушения режима.

Распутина, словно ребенка, пьянит власть, которой он пользуется уже много лет благодаря своей близости к царице. Для довольно-таки примитивного человека он неплохо устроил свои дела. Он принимает просителей, которые хотят, чтобы «старец» устроил им протекцию или устранил мешающего противника, или сделал что-то еще, и держит для них уже подписанные листы, которые нужно только заполнить. На мелочную торговлю о размерах вознаграждения Распутин не тратит времени. Располагая гораздо большими деньгами, чем может потратить, он щедро швыряет их на то, что ему в данный момент приходит в голову. От женщин-просительниц он без стеснения берет то, что ему предлагают, так что слухи о его распутном поведении, ходящие в Петрограде и Москве, в значительной мере обоснованы. Он виртуозно играет двойную роль — святоши с огромным крестом на груди и развратника — в одно и то же время. Он часто повторяет: «Души наши принадлежат Богу, но телом мы распоряжаемся сами!».

Напрашивается мысль, что Распутин — с учетом его критического отношения к вступлению России в войну — стал орудием немецких шпионов. Юсупов утверждал, будто Распутин сам ему в этом сознался, но вряд ли тот действовал как агент в прямом смысле слова, хотя при своем образе жизни и привычке в пьяной компании выбалтывать деликатные вопросы вряд ли мог миновать искусно сплетенные сети шпионажа. Во всяком случае, то, что Распутин действовал в интересах немецких агентов, неоспоримо. Оказывая протекцию разным людям и влияя на царицу, Распутин сам был игрушкой в руках тех, кто использовал его для достижения своих целей.

Именно эту сторону дела имел в виду воспитатель царских детей Пьер Жильяр:

«Дом Распутина находился под наблюдением полиции во избежание возможных выпадов возмущенного населения, но следили за ним и агенты представленных в Думе социал-революционеров, которые понимали, что он работает в их пользу. Я не верю, что Распутин действительно был платным агентом Германии, но он определенно был удобным орудием в руках немецкого генерального штаба, в интересах которого было сохранять столь ценного помощника в своем деле. Поэтому дом был окружен еще и немецкими шпионами, которые попутно охраняли жизнь Распутина».

Князь Феликс Юсупов, племянник царя и убежденный монархист (в дальнейшем участник убийства Распутина), так обосновывает свое убеждение в шпионской деятельности Распутина: «Распутин выступал за сепаратный мир с Германией, и немцы ему платили. Он, несомненно, был вражеским агентом. Его положение при дворе и зависимость, в которую он поставил министров и даже генералов, давали ему точное знание положения армий и перемещений войск. Он передавал эти данные немцам, что, естественно, имело следствием поражения русской армии, которых можно было избежать».

Французский дипломат Палеолог, к этому времени посол в Петрограде, суммирует впечатления от этого периода отсутствия царя в столице:

«Тому, что русская политика направлялась камарильей царицы, нечего удивляться. Но кто воплощал эту камарилью? От кого она получала программу и направление? Конечно же, не от царицы, которая для этого, была слишком эмоциональной, недостаточно здравой и трезвой духом, чтобы планировать и руководить политической системой. Она — политическое орудие заговора других людей. Это было очевидным. Таковы же, как она, и лица, которые ее окружают — не более чем орудия: Распутин, Вырубова, генерал Воейков, Танеев, Штюрмер и другие — они лишь статисты, послушные интриганы и марионетки. А хуже всех — министр внутренних дел Протопопов, в котором вообще нет ничего нормального.

Я уверен, что роковую политику, за которую императрица и ее клика ответственны перед историей, навязали ей четыре человека: крайне правый председатель Государственного совета ГЦегловитов, митрополит Петроградский Питирим[87], бывший начальник департамента полиции Белецкий и банкир Манус. Кроме этой четверки, я вижу лишь игру анонимных, рассеянных и противоборствующих сил, которые, возможно, пытались спасти дело царизма и в то же время неизбежно его разрушали».

Палеолог столь критично настроен, занимая лояльную позицию. Теми же мотивами руководствуется председатель Государственной думы Родзянко. Он пытался изложить все это Николаю на аудиенции и был выставлен из кабинета. Тогда и у него открылись глаза. В полуторачасовой беседе 8 марта 1916 года Родзянко не сдерживался:

«Я говорил обо всем с полной откровенностью, рассказал об интригах министров, которые через Распутина спихивают один другого, о том, что по-прежнему нет сильной системы, что повсюду злоупотребления, что с общественным мнением и народом не считаются, что всякому терпению бывает предел. Я упомянул об авантюрах Д. Рубинштейна, Мануса и прочих тыловых героев, об их связи с Распутиным, об его кутежах и оргиях и о том, что близость его к царю и царской семье и влияние его на все существенные вопросы государственной жизни в дни войны доводят до отчаяния честных людей. Участие Распутина в шпионаже, как агента Германии, не подлежит сомнению.

Если бы министры Вашего Величества, сказал я, были независимые люди и преследовали единственную цель — благо Родины, — присутствие такого человека, как Распутин, не могло бы иметь значения для дел государства. Но беда в том, что представители власти держатся им и впутывают его в свои интриги. Я опять должен доложить Вашему Величеству, что так долго продолжаться не может. Никто не открывает вам глаза на истинную роль этого гнусного старца. Присутствие его при дворе Вашего Величества подтачивает доверие к верховной власти и может пагубно отразиться на судьбах династии и отвратить от государя сердца его подданных.

На все тяжкие истины государь либо молчал, либо выражал удивление, но, как всегда, был любезен и приветлив. Когда я прервал свой доклад, он обратился с вопросом: «Как вы думаете, чем окончится война?.. Благополучно ли для нас?». Я сказал, что за армию и народ можно отвечать, но командный состав и внутренняя политика затягивают войну и мешают победе».

В Думе сложились силы, которые пользовались военно-политическими неудачами для дискредитации монархии и стремились к смещению царя. В середине 1916 года могущественный военный промышленник Путилов походя обронил изумленному французскому послу между двумя затяжками своей толстой сигары: «Будет революция».

Это должна была быть революция сверху.

Царь во время войны отклонял требования о созыве Учредительного собрания для выработки новой конституции. Он ни при каких обстоятельствах не пошел бы на открытое признание ослабления режима в глазах противника. Поэтому царь препятствовал деятельности обеих крайних группировок в Думе: в то время как одни требовали мирных переговоров с Германией независимо от положения на фронте, что было возможно только без этого царя, другие желали добиться военной победы — но от своего имени, а не от имени царя, которого опять-таки нужно было убрать. При этом первые не понимали, что играют на руку врагу, а вторые давно уже с ним сотрудничали. С момента открытия Думы нового созыва в 1912 году в ней были представлены крайне левые, так называемые социал-революционеры. Они расходились во мнениях с умеренными и консерваторами по вопросу о незаконности террористического подполья. Либералы и социалисты, пришедшие к власти в феврале 1917 года, составляли всего четверть от общей численности Государственной думы. Лагерь консерваторов образовали различные группировки, вплоть до праворадикальных. Многие из них, в целом лояльные к царю, объединились с либералами в протесте против господствующих отношений во властных структурах и засилья клики царицы (а также назначенных по ее инициативе министров Протопопова и Штюрмера). Царица, вмешиваясь в государственные дела, также постоянно предостерегала Николая в отношении принятия новой конституции: «Мы не созрели для конституционной монархии».

Немецкое министерство иностранных дел из донесений своих агентов было хорошо осведомлено о процессах в Государственной думе. В телеграмме немецкого посла в Копенгагене Брокдорф-Ранцау рейхсканцлеру Бетман-Гольвегу от 26 января 1916 года в Берлин отмечается, что царь сумел воспрепятствовать оппозиционному курсу благодаря перестановкам в правительстве. Критики власти стремились к ответственным постам, чтобы придать ускорение правительственной машине и укрепить сотрудничество с депутатами. Кратковременные меры по улучшению снабжения лишили революционную пропаганду, хотя и ненадолго, почвы — к огорчению немецкого правительства.

«Доктор Гельфанд, который вернулся в Копенгаген после двухнедельного пребывания в Стокгольме, где встречался с русскими революционерами, доверительно сообщил мне следующее.

Полученная им сумма в миллион рублей передана дальше, поступила в Санкт-Петербург и доставлена по назначению. Гельфанд настаивал на том, чтобы приступить к действиям 22 января, однако его доверенные лица решительно отказались, сочли немедленные выступления преждевременными и обрисовали текущее положение следующим образом. Продовольственное снабжение благодаря принятым чрезвычайным мерам улучшилось, что препятствует развертыванию революционных действий. (…) Необходимо выжидать, пока благоприятное развитие событий гарантирует успех революции. (…) Пропаганда мира некоторыми консерваторами препятствует ходу революции в нашем понимании. Дело не просто в том, чтобы вывести массы на улицы, а в том, чтобы контролировать их в нужном направлении. Положение министра внутренних дел Хвостова неясно. Он теснейшим образом сотрудничает с реакционными партиями, но в доверительном разговоре признался, что является самым прогрессивным революционером России и считает важным отречение царя. Кроме того, на съезде партий правого крыла зашла речь о договоре Антанты. Имеется в виду пункт, согласно которому в случае угрозы царскому трону со стороны какого-либо врага или вспыхнувшей революции Россия приобретает свободу рук в отношении сепаратного мира. (…)

Брокдорф-Ранцау».

Ошибочные решения, которые дезинформируемый Николай принимает в далекой Ставке, особенно сказываются, когда проходит время наносить главный удар, способный принести победу и положить конец войне. Черчилль писал: «То, что произошло, заслуживает особого внимания. Россия была близка к победе. Русский корабль затонул, когда гавань уже была видна».

В июне — августе 1916 года происходит первое наступление. Сначала оно развивается успешно. Русские отбивают часть Галиции и теснят австрийцев за линию Днестра. Однако другие генералы на Северо-Западном и Юго-Западном фронтах не поддерживают удар[88]. Управление войсками неэффективно, а тактика и оснащение артиллерии у немцев оказываются лучше. Сказывается и то, что множество резервистов обучены слишком поспешно и не готовы к бою. Надежды, возлагавшиеся на план генерала Брусилова, терпят крах, и последующие наступления осенью и зимой также безрезультатны.

Не в том ли причина поражения, что Распутин — по утверждению Юсупова — перед началом операции видел секретную карту, которая и в Ставке-то имелась в одном экземпляре, а второй царь доверчиво послал царице? И та, невзирая на то, что царь умолял ее никому не показывать карту, дала ее рассмотреть Распутину и передала его благословение (в прямом смысле слова).

С утраченными надеждами и огромными, бессмысленными жертвами армия деморализуется, ее боеспособность и воля к борьбе исчезают. В тылу распространяются пораженческие настроения, многочисленные агитаторы пользуются случаем для усиленной пропаганды мира и революции.

Близится момент для пробы сил оппозиции. Уже в середине 1916 года британский посол сэр Бьюкенен телеграфирует в Лондон: «Если государь сохранит своих нынешних соратников, боюсь, что революция неизбежна».

Николай назначает нового председателя Совета министров Трепова, но не удаляет известного своей бездарностью министра внутренних дел Протопопова. Он готов это сделать, но, подавленный последними неудачами на фронте, не в силах справиться с давлением жены. За спиной Протопопова стоит Распутин и соответствующим образом воздействует на царицу; умнейшим из еще остающихся министров, таким как Сазонов, Кривошеин, Самарин или Игнатьев[89], не удается убедить царя прогнать Протопопова, хотя тот явно склоняется к этому. После всех предшествующих интриг Николай уже совершенно не представляет, кому действительно можно доверять. К этому моменту единственным человеком, кому он верит, остается Александра; а доверие этой женщине, в которой ограниченность сочетается со склонностью к мистике и неслыханным упрямством, оказывается катастрофическим. Итак, она становится ключевой фигурой во всех процессах, которые вскоре приведут к таким бедам.

В декабре 1916 года убивают Распутина, деяния которого порождают невиданную еще ненависть к царской семье в широких кругах населения. Юсупов приглашает его к себе на ужин и отравляет вином и пирожными, подмешав туда цианистый калий. Приходится долго ждать, пока сработает яд, доза которого должна убить нормального человека за считанные секунды; создается впечатление, что в этом мужике действительно сидит обладающее сверхъестественными силами чудовище, как пишет Юсупов в своих мемуарах об убийстве. Только после выстрелов из пистолета, сброшенный в Неву (причем вскрытие показывает, что несколько выстрелов не были причиной смерти), этот человек расстается с жизнью. Зато стрельба привлекла внимание полиции и дала ключ к раскрытию убийства.

Когда Николай в Ставке получает известие о смерти «старца» (в России так называют святых мудрецов), он, по свидетельствам многочисленных очевидцев, не может скрыть облегчения; на словах он осуждает убийство и наказывает преступников, но ему ясно, что убийцы (его родственники и друзья) действовали из патриотических побуждений. Но уже слишком поздно исправлять последствия беды, причиненной Распутиным.

Секретное донесение посланника Брокдорф-Ранцау рейхсканцлеру Бетман-Гольвегу от 26 января 1916 года о положении России

«Секретное донесение Копенгаген, 26 января 1916 года

Секретно, через курьера!

Д-р Гельфанд, который возвратился в Копенгаген после трехнедельного пребывания в Стокгольме, где он вел консультации с русскими революционерами, доверительно сообщил мне следующее.

Представленная в его распоряжение сумма в один миллион рублей передана по назначению, уже поступила в Петербург и доставлена по назначению. Поэтому Гельфанд настаивал, чтобы действия были начаты 22 января, но его доверенные лица со всей решительностью рекомендовали не спешить, сочли немедленные действия преждевременными и представили такую картину нынешнего положения.

В организации принято решение приступить к революционной акции…».

К концу катастрофического 1916 года Николай, очевидно, сломлен. Различные свидетели, видевшие его в начале 1917 года, отмечают у него явное нервное расстройство. Бывший министр финансов Коковцов вспоминает о встрече с царем в январе 1917 года в Царском Селе:

«19 января (1 февраля) 1917 года я поехал в Царское Село. В Александровском дворце за прошедший год ничего не изменилось. Стража и лакеи все те же. И тем не менее этот визит мне никогда не забыть. Более всего меня поразил вид государя. За год, что мы не виделись, он изменился до неузнаваемости. Лицо его опало, глаза потускнели, темные зрачки сделались серыми, бесцветными и безжизненными, они бегают туда-сюда, тогда как прежде он всегда смотрел прямо на собеседника. Почему-то он встречает меня у двери и остается стоять там в продолжение разговора, чего раньше не делал; дверь кабинета, вопреки обычаю, полуоткрыта, и я не мог справиться с подозрением, что за ней кто-то стоит. Я тут же осведомился о его здоровье. Государь, однако, отклонил мой обеспокоенный вопрос относительно его болезни или переутомления. С вымученной улыбкой он пояснил, что в последнее время мало гуляет на свежем воздухе, как привык. К моему большому беспокойству, мое предложение представить ему на рассмотрение дело, которое мы за два дня до того обсуждали с министром иностранных дел, повергло его в затруднение. Он, всегда отличавшийся исключительной памятью, некоторое время никак не мог понять, в чем дело. Опять-таки с вымученной улыбкой он переспросил меня, о чем идет речь, а после моих объяснений ответил: «Да, я говорил об этом с Покровским (министром иностранных дел), но еще не готов к этому вопросу. Я вам напишу». С этими словами он распахнул дверь, одарив меня той же болезненной улыбкой. Я ушел с убеждением, что царь тяжело болен и что болезнь, возможно, затронула не только нервы, но и психическую сферу».

В последние недели после возвращения из Ставки царь заперся в своем кабинете. Он сильно нервничал и искал покоя в четырех стенах. Николай в это время пытался найти политическое решение для общего курса, а министры идут с вопросами о военном положении, снабжении боеприпасами, с делами, касающимися миллионов его солдат и подданных. Николай превратил бильярдную в оперативный кабинет и часами простаивал перед огромными картами, разложенными на бильярдном столе. Уходя из этого помещения, куда допускался только слуга-абиссинец (традиция, идущая от Петра I), он запирал дверь и прятал ключ в карман. Вечером он садился с женой и читал вслух. Ни о чем серьезном он не разговаривал».

Донесение немецкого агента Штейнвакса от 8 мая 1916 г. послу в Берлин с росписью расходов на русских агентов

Донесение агента Штейнвакса

Берлин, 8 мая 1916 г.

Полученный мною в конце сентября 1915 г. на русскую пропаганду кредит от министерства иностранных дел на сумму 130 000 марок по состоянию на 28 апреля 1916 г. не только полностью израсходован, но и образовался дефицит в размере 1011,93 марки, который мне сегодня будет возмещен из представительских сумм кассой министерства иностранных дел.

Ваше Превосходительство затем выделило в декабре 1915 г. еще 60 000 марок, которые следовало перечислить тремя месячными выплатами по 20 000 марок г-ну Кескюла на ведение пропаганды в России. Мне пришлось покрыть 50 000 марок экономией по кредиту на 130 000 марок. Остаток в 10 000 марок мне пришлось оплачивать в основном из собственных средств. За счет кредита впредь будут оплачиваться многие более или менее успешные мероприятия, о которых я буду время от времени отчитываться устно.

Наконец, по согласованию с Его Превосходительством начальником политического отдела генерального штаба подготовлено 2 000 рублей и 1 500 швейцарских франков на предприятие князя Мачабели. В настоящее время и в ближайшие месяцы предстоят значительные затраты на следующие мероприятия:

Первое: Кескюла, который в последние месяцы завязал многочисленные связи с Россией, неоднократно направлял скандинавских социалистов в Россию, где они беседовали с лицами, разъяснявшими им ситуацию, а затем представляли отчеты различным социалистическим кругам Севера. Далее он наладил ценные контакты с Лениным в Швейцарии и получал через него от его доверенных лиц в России сведения о положении там, однако в будущем па сто работу необходимо предусмотреть соответствующие средства. При особо неблагоприятных курсах валют месячные затраты на его поддержку могут достичь 20 000 марок.

Второе: Личев провел все подготовительные работы (бюро в Стокгольме, а также в Хапаранде) и подобрал проживающих в разных городах Скандинавии русских революционеров с целью использования их специфических возможностей. Он отпечатал в Стокгольме большое количество очень эффективных листовок и надежными путями переправил в Россию. Убедительно прошу выделить ему по 6 000 марок на каждый из следующих 3 месяцев.

Третье: Клейн успешно переправил в Россию многие важные сообщения и листовки и организовал на вокзале в Стокгольме наблюдение за русскими, возвращающимися из Америки и Канады, пытаясь вовлечь их в агитационную работу в рядах русской армии, при этом на случай, если они провалятся, убеждал их рассказами и фотографиями в том, что с русскими пленными в Германии обращаются хорошо. С этой целью, а также для распространения в русских окопах изготовлена примитивная книжка с многочисленными рисунками, изображающими жизнь военнопленных в немецких лагерях, и короткими рассказами об условиях их содержания там. Клейн получает пособие 300 марок в месяц. На расширение его работы требуется дополнительно 700 марок в месяц. На печатание указанной книги массовым тиражом убедительно прошу выделить 3–4 тысячи марок.

Четвертое: Затраты на собственно типографию в Стокгольме, которая в этом месяце начинает действовать, я оцениваю в 800000 1 марок в месяц. Эта типография будет печатать также все, что будет необходимо Клейну, Личеву и Кескюле.

Пятое: Перевод и печатание на многих языках книги о положении в России, составленной из выступлений депутатов Думы, воспроизведенных дословно, должно стоить 10 000 марок.

Прошу Ваше Превосходительство утвердить и выделить следующие суммы:

1. Кескюле на конец марта, апрель, май, июнь 70 000 марок

2. Личеву на апрель (зачеркнуто), май, июнь, июль 18 000 марок

3. Клейну на апрель, май, июнь 7 000 марок (проживание, организация, книга)

4. Типография в Стокгольме, май, июнь 2 000 марок

5. Дума — речи депутатов 10 000 марок

6. Мелкие расходы, командировки, разовая печать и т. п. 23 000 марок

Итого 130 000 марок

Убедительно прошу Ваше Превосходительство перевести указанную сумму в Дойче банк в депозитную кассу А.

Штейнвакс.

Проект новогоднего приказа по армии генерал Гурко сочинил в сугубо патриотическом духе, но Николай слушал его невнимательно, словно погруженный в мечтания, которые к тому времени уже не имеют ничего общего с действительностью: «Время для мира еще не настало. Россия еще не выполнила возложенную на нее задачу. Занятие Константинополя и морского пути через него, восстановление свободы Польши еще не свершилось… Однако мы остаемся неколебимыми в своей уверенности в победе. Бог благословил наше оружие. Оно будет покрыто славой и обеспечит нам мир, достойный наших геройских подвигов. Моя славная армия, это будет мир, за который будущие поколения вознесут тебе вечную благодарность!».

Французский посол Палеолог сообщает, что гости на новогоднем приеме были шокированы видом царя и распространили слух, что царица пичкает его наркотиками; он также вспоминает посещение Царского Села:

«Николай был любезен, дружелюбен и прост, как всегда, и даже создавал некую непринужденную атмосферу, но бледное, вытянувшееся лицо выдавало его внутреннее состояние. Он давал мне личную аудиенцию, и я был потрясен. Его долгие паузы, мрачный взгляд, полное отсутствие живости и координации утвердили меня во мнении, что Николай настолько раздавлен событиями, что потерял веру в свое предназначение; в душе он уже отрекся и сдался катастрофе».

В дневнике Николай не позволяет ничему проявиться. Лаконично, как в протоколе: «Принял Гурко, беседа с Алексеевым, сегодня очень холодно…».

Приезд для доклада председателя Государственной думы Родзянко 7 (20) января 1917 года описан в его дневнике более подробно:

«Из моего второго доклада вы, Ваше Величество, могли усмотреть, что я считаю положение в государстве более опасным и критическим, чем когда-либо.

Настроение во всей стране такое, что можно ожидать самых серьезных потрясений. Партий уже нет, и вся Россия в один голос требует перемены правительства и назначения ответственного премьера, облеченного доверием народа. Надо при взаимном доверии с палатами и общественными учреждениями наладить работу для победы над врагом и для устройства тыла. К нашему позору, в дни войны у нас во всем разруха…».

Переходя к вопросу фронта, я напомнил, что еще в пятнадцатом году умолял государя не брать на себя командование армией и что сейчас, после новых неудач на румынском фронте, всю ответственность возлагают на государя. «Не заставляйте, Ваше Величество, — сказал я, — чтобы народ выбирал между вами и благом Родины. До сих пор понятия царь и Родина были неразрывны, а в последнее время их начинают разделять…»

Государь сжал обеими руками голову, потом сказал: «Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?».

В дневник в тот вечер царь ничего не записывает׳ об этом примечательном моменте, когда его откровенно ткнули носом в реальное положение и его собственные ошибки: «Беляев делал первый доклад после назначения военным министром. Затем принял Родзянко».

Насколько встревожены были определенные круги власти и населения, которые в эти дни еще не потеряли чувства ответственности и верности трону, показывают появляющиеся в первые недели 1917 года инициативы, направленные на предотвращение приближающегося хаоса. На попытки спасения и добрые советы Николай не реагирует.

Среди родственников царя, которые давно уже напрасно уговаривают его воспрепятствовать влиянию жены в правительственных назначениях, идут споры, составляются планы. Тех великих князей, которые пользуются доверием и симпатией Николая, посылают к нему, чтобы раскрыть царю глаза на создавшееся положение и подтолкнуть к созданию нового правительства с широкими полномочиями (что, как считала царица, ограничило бы ее самодержавную власть). Указаний на вред, причиненный единолично назначенными Александрой (с подачи Распутина) в его отсутствие бездарными министрами[90], царь слушать не хотел, не верил им и требовал доказательств. Не раз Николай напоминал критикам, что наиболее ненавистного им министра внутренних дел Протопопова он взял из среды думских депутатов, чтобы укрепить их доверие.

Среди двоюродных братьев царя, озабоченных положением в стране, а также движимых ненавистью к царице, личной злобой и болезненным честолюбием, вызревают планы заговора. Предполагается при удобном случае принудить царя к отречению, а царицу запереть в монастырь и тем самым обезвредить. К счастью, этот план преждевременно выболтан и потому не осуществляется. Мать Николая, Мария Федоровна, которая с начала войны поселилась в Киеве, пытается в письмах воздействовать на сына. Она умоляет его как можно скорее прислушаться к ее советам, помиловать убийц Распутина, которые стремились лишь спасти царя и Россию, и, наконец, навести порядок в политических делах. К Александре она в последние годы относилась весьма скептически. Царица это чувствовала: когда она входила в комнату, где Николай разговаривал с матерью, те умолкали.

Но и материнские уговоры ничуть не помогают.

Наконец, великий князь Александр Михайлович, младший из дядей Николая и его зять (муж его сестры Ксении), решается на серьезный разговор. Разве не с ним Николай дружил с детства, не он обнимал наследника, когда умер царь Александр? Не он ли, Сандро, выручал разумными советами Николая, когда на того внезапно свалилась власть, к которой он не был готов? И вот Сандро приезжает в Царское Село. Он и с Александрой условился о встрече. Та вышла к нему, едва встав с постели, и встретила очень холодно, потому что понимала, о чем он будет говорить. В присутствии Николая Александр начинает увещевать обоих.

Александра (как давняя причина недовольства в адрес государя) должна воздерживаться от вмешательства в политику, а Николаю следует немедленно сформировать новое, приемлемое для Думы правительство. Пока Николай курит одну папиросу за другой, Сандро, косясь на Александру, продолжает: «Твое вмешательство в назначения министров вредит престижу Ники. Я твой друг уже двадцать два года, и как друг должен тебе объяснить, что против твоей политики выступают все слои населения. У тебя такие замечательные дети, почему ты не занимаешься ими и не предоставляешь государственные дела своему мужу?».

На возражения Александры, что самодержец не может уступить всю власть парламенту, Сандро парирует: «Ты в корне ошибаешься, Аликс. Твой муж перестал быть самодержцем 17 октября 1905 года»… В тот день Николай издал манифест о созыве Государственной думы — российского парламента.

Эта попытка спасти режим обречена на провал. В ходе разговора, вращающегося вокруг деятельности царицы в период пребывания Николая в Ставке, князь распаляется: «Подумай, Аликс, тридцать месяцев с тех пор, как царь принял верховное командование и уехал в Ставку, тридцать месяцев я не говорил ни слова о недостойных делах в нашем правительстве, вернее сказать, в твоем правительстве, но сейчас мне ясно, что ты на краю гибели, и твой муж тоже — а что будет с нами? Ты не имеешь права увлекать родственников и всю страну в пропасть!». Тут Николай спокойно прервал излияния Александра и выпроводил его. Вернувшись к себе в Киев, тот завершил свою речь письмом: «…Царь один таким государством, как Россия, править не может… Твои советчики продолжают вести Россию и тебя к верной гибели… Правительство сегодня тот орган, который подготавливает революцию. Народ ее не хочет, но правительство употребляет все возможные меры, чтобы было как можно больше недовольных, и в этом оно преуспевает. Мы присутствуем при небывалом; зрелище: революция сверху, а не снизу».

Царь болезненно реагирует на обвинения против своей жены, ибо считает своим долгом защищать ее. Ему не приходит в голову, что великие князья, министры и дипломаты выражают настроения широких масс. В первую очередь, однако, он придерживается принципа — никаких серьезных изменений государственного строя во время войны; он не хочет показать свою слабость или скомпрометировать себя.

Так что все попытки в этом направлении ничего не дают. Сами члены Думы подталкивают сначала французского, затем английского послов на откровенный разговор с царем. Палеолог и Быокенен аккредитованы лично при царе, обоих он уважает. Они в качестве представителей союзников России в войне заинтересованы в том, чтобы никакие внутренние трения не тормозили механизма военных усилий, тем более, чтобы в это не вмешивались внешние силы.

После бесплодной беседы француза Палеолога, в которой, как отмечалось выше, царь при всей своей учтивости выглядел растерянным и не мог обсуждать ничего конкретного, настала очередь сэра Джорджа Уильяма Бьюкенена. Проведя семь лет в России, этот пожилой джентльмен чувствует себя измученным донельзя. К Бьюкенену с его безупречными манерами, сединой в висках и неизменным моноклем здесь относятся с глубоким почтением, в том числе и царь. Недавно он стал почетным гражданином Москвы и теперь просит Николая об аудиенции.

К вящему удивлению дипломата, его принимают не в кабинете, как обычно, а в холодном, неприветливом зале для приемов. Испросив разрешения говорить откровенно, он переходит к делу. Россия срочно нуждается в новом правительстве, которому народ доверял бы. «У Вашего Величества остается, — продолжает он, — только один спасительный выход, а именно — ниспровержение преграды, отделяющей вас от народа, чтобы заново завоевать его доверие».

Царь сурово смотрит на англичанина и задает встречный вопрос: «Объясните, это я должен заново завоевать доверие народа или народ должен вернуть мое доверие?».

«То и другое, сэр», — не теряется Бьюкенен. Он заводит речь о Протопопове, заявив, что «мое королевское величество считает по зрелом размышлении»: этот человек поставил страну на грань развала. Но возражения царя, что Протопопов взят из думской среды, англичанин парирует, говоря что революция назревает не только в Петрограде, но и во всей стране, и если она все же случится, армия может изменить династии. Он заканчивает свои рассуждения выводом:

«Мне хорошо известно, что посол не имеет права в этой беседе перечить Вашему Величеству, и я со всей печалью вынужден признать, что делаю это. Но когда Я вижу, как мой друг заблудился в темной чащобе и вот-вот свалится в пропасть, не является ли моим долгом, сэр, предупредить об опасности? И не является ли также моим долгом предупредить Ваше Величество о грозящей вам гибели?».

Царь явно тронут этим обращением и долго жмет руку послу, как бы благодаря его. Однако отпускает Бьюкенена, ничего не ответив ему.

Председатель Думы Родзянко еще раз является к Николаю. Однако он наталкивается на явно враждебный прием и вскоре откланивается со словами: «Считаю своим долгом заметить: у меня складывается впечатление, что это мой последний доклад Вашему Величеству».

Николай не столь слеп в этой ситуации, как кажется. Он дает понять Родзянко, что после войны сделает «все необходимое», чтобы перестроить самодержавный строй и изменить образ правления. «Но не сейчас, во время войны, — нельзя выказывать слабость врагу. И вообще, я не могу делать две вещи одновременно. Сейчас у меня война».

То, что все эти обращения все-таки произвели на него впечатление, доказывает малоизвестное обстоятельство, упоминаемое также в мемуарах Родзянко: царь был на волосок от требуемой отовсюду смены правительства, которая уже вряд ли спасла бы положение.

21 февраля (6 марта) Николай снова отбыл в Ставку готовить весеннее наступление, а перед этим принял основных министров во главе с новым председателем Совета министров Голицыным. К их величайшему изумлению, он заявил, что назавтра явится в Думу и там объявит о формировании ответственного министерства. Но в тот же вечер Голицына вновь вызвали в Царское Село, и там он узнал, что предполагаемое событие не состоится и что царь немедленно уезжает в Ставку: «Я изменил свое решение». Каким образом это получилось и сам ли он упустил свой последний шанс, уже не узнает никто.

Когда Протопопов обеспокоенно заметил, что в складывающейся ситуации присутствие царя может оказаться необходимым, Николай сказал, что пробудет в Ставке не четыре недели, как предполагал, а три и, заметив встревоженное выражение на лице Протопопова, добавил: «Если получится, вернусь через неделю».

Но и такое обещание у него еле вырвали.

Пока Николай едет в Могилев, немецкий генеральный штаб получает донесение от своих агентов в России, что члены Думы склоняются к тому, чтобы объявить царя недееспособным. Теперь оставалось лишь подтолкнуть события в нужном направлении, к которому готовились революционеры, дожидавшиеся своего звездного часа. Результат сам падал в руки экстремистам и их немецким вдохновителям.

Зима 1917 года холодная. При минус тридцати градусах население замерзает. Сказывается вызванное войной расстройство снабжения продовольствием и топливом. Поезда стоят. Паровозные котлы замерзают и лопаются. Транспорт частично парализован. Заводы останавливаются или вынуждены сокращать производство. За хлебом выстраиваются очереди. Депутаты Думы валят вину за возникший кризис на отдельных лиц, ответственных за продовольственное снабжение, будто бы они создали дефицит в своих личных интересах. Из-за повального призыва запасных многие крестьянские хозяйства не засевают землю. Все для фронта, все для победы…

Но народ не вдается в тонкие рассуждения. Для человека с улицы во всем виновно правительство, сформированное, по его убеждению, царицей. Тут и там вспыхивают беспорядки, раздуваемые агитаторами. В день памяти «Кровавого воскресенья» 1905 года, когда была безжалостно расстреляна демонстрация, раздаются первые крики протеста: «Хлеба! Долой войну! Долой правительство! Долой немцев!».

Примечательно, что на транспарантах не встречается ни единого слова против царя.

В донесении петроградской полиции за этот день можно прочитать:

«С утра в Петрограде ходили слухи о возможных беспорядках. Около часу дня в рабочих кварталах Нарвской, Коломенской и Александро-Невской частей становится известно, что забастовщики на всех заводах взяли верх над противниками стачки, и протесты против войны находят поддержку…».

Силы порядка не могут устранить причины беспокойства и хаоса. Они впрочем, еще способны уследить, чтобы кризисом не воспользовались подстрекатели и анархисты. В Петрограде не хватает времени для подготовки к наведению порядка и дисциплины, потому что составлявшие прежде гарнизон столицы отборные части отправлены на фронт, а их сменили крестьяне-запасники, которым недостает не только образования, но и верности царю. Как вскоре окажется, начальник гарнизона Хабалов не сможет рассчитывать на этих собранных с бору по сосенке солдат, когда их помощь потребуется.

В одной из мерзнущих очередей за продуктами у людей лопается терпение. Одни бьют стекла, другие врываются в лавки и хватают, что попадется. На некоторых заводах начинаются стачки, другие присоединяются к ним. Революция витает в воздухе.

Первые события происходят 25 февраля (10 марта) 1917 года. Комендант города Хабалов[91] телеграфирует в Могилев, где находится царь:

«Докладываю, что ввиду недостатка хлеба 23 и 24 февраля на многих заводах возникли стачки. 24-го бастовало до 200 000 рабочих, которые насильственно изгнали работавших. Уличное движение было остановлено рабочими. 23-го и 24-го днем часть рабочих прошла по Невскому проспекту, где они были остановлены. Насильственные действия выражались в битье стекол в лавках и остановке движения. Войска не прибегали к применению оружия. Четыре полицейских участка были разгромлены. Кучка демонстрантов рассеяна казаками. Утром полицмейстеру Выборгского района сломали руки и нанесли ранения в голову. Вахмистр Крылов убит при разгоне сборища. К подавлению беспорядков привлекались, помимо частей Петроградского гарнизона, пять эскадронов 9-го запасного кавалерийского полка из Красного Села, сотня Павловского лейб-казачьего полка[92] и пять эскадронов Гвардейского запасного кавалерийского полка».

Один офицер, приехавший с Западного фронта в Петроград на приемку бронепоезда, вспоминал о поведении коменданта в тот день:

«По прибытии мне сразу бросилось в глаза, что что-то тут не так. Очереди за хлебом и нервозная атмосфера. Когда мы 26-го были готовы, я отправился в Петроградское управление военных сообщений. Офицеры волновались, что не принимается никаких мер против начинающих волнений и беспорядков. Командующий округом генерал Хабалов, с которым я лично разговаривал, униженно выпрашивал на глазах другого офицера — Георгиевского кавалера — броневики из Гатчины для патрулирования города. Генерал убеждал его, что не о чем беспокоиться, полиция в полной готовности, а вводить регулярные части не нужно и по политическим соображениям нежелательно — это унижает офицерскую честь. И закончил: идите и спокойно работайте!».

Другой очевидец тех дней, сын убитого в 1911 году премьер-министра Столыпина, так комментирует действия Хабалова: «Он спас офицерскую честь и отдал столицу восставшим…».

Царь ответил Хабалову телеграммой:

«Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, нетерпимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией.

Николай».

Николай еще не понимает, насколько серьезны события. Во-первых, это просто беспорядки, считает он, подавлять которые — дело привычное, во-вторых, пусть этим занимаются комендант и министр внутренних дел, им положено. Однако последний, пресловутый Протопопов, не решается раскрыть государю глаза на истинное положение дел и тем дискредитировать себя.

На следующий день, 26 февраля (11 марта), Родзянко телеграфирует царю:

«Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. Вообще беспорядки продолжаются. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Частью войска стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца.

Родзянко».

Царь все еще не понимает. Протопопов ничего подобного не сообщает, поэтому Николай говорит Алексееву: «Этот истерик Родзянко, видимо, сошел с ума!»[93].

Поэтому он решает отправить генерала Иванова с одним надежным полком с фронта на подкрепление в столицу[94]. 27 февраля (12 марта) — решающий день. Как всегда, во внутриполитических кризисах определяющую роль играет позиции армии. Все больше солдат под воздействием революционной агитации переходит на сторону восставших и, вместо того чтобы рассеивать их, вместе с ними толпами устремляется к Государственной думе. Это молодые, неопытные запасники из низших слоев населения, которые легко поддаются призывам к восстанию и уговорам агитаторов[95]. Офицеров, которые пытаются навести дисциплину в своих частях, просто убивают. Очевидец рассказывает:

«Армия начала переходить на сторону народа. Никто уже не чувствовал себя в безопасности под охраной жандармов и полиции. Всюду толпы, крики: «Хлеба, хлеба!». Повсюду драматические сцены. Батальон Семеновского полка получил приказ очистить Невский от повстанцев. Он выступает туда и наталкивается на батальон Волынского полка, который только что перешел на сторону народа. Неуверенность — что же будет? И вдруг совершенно седой пожилой офицер, командующий гвардейцами, выпрямляется в стременах и кричит своим людям: «Солдаты, я не могу вам приказать стрелять в ваших братьев, но я слишком стар, чтобы нарушить присягу!», — приставляет к виску револьвер и стреляется. Его тело заворачивают в знамя, а солдаты сливаются с народом».

Тут уже и Хабалов вынужден донести царю, что даже отборнейшие части — Павловский, Волынский, Преображенский и другие полки — нарушили присягу и отказываются стрелять в восставших. Даже если это не кадровые военные, а резервисты, носящие форму самых гордых частей русской армии, дела это не меняет: поддерживать далее порядок в столице нет возможности.

Подожжен Дворец правосудия. Разграблен Арсенал. Огромные массы людей стекаются к Думе. В тот же день солдаты выбирают депутатов в собственный орган — Совет солдатских депутатов. Все собираются у Таврического дворца, где проходит чрезвычайное заседание Думы. Образуется Временный исполнительный комитет. Туда входят еще верный царю Родзянко, революционно настроенный Керенский, умеренный социал-демократ Чхеидзе, либеральный монархист Шульгин и министр иностранных дел Милюков, председатель конституционно-демократической партии (кадетов)[96].

В результате событий этого понедельника 27 февраля (12 марта) 1917 года, возникло двоевластие: с одной стороны, Временный комитет Государственной думы, с другой — Совет рабочих и солдатских депутатов. Первый опирался на поддержку государственного аппарата, тогда как самовооружившиеся рабочие (красногвардейцы)[97] вместе с солдатами угрожали штурмом Думы. Дворец правосудия[98], Петропавловская крепость и телеграф были оккупированы солдатским Советом.

Вечером этого дня царь встревоженно записывает в дневнике: 27 февраля, понедельник.

«В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство! Быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия! Больше не хочу получать доклады, решил сегодня же выехать в Царское Село».

Но такое понимание — а с ним и решение — пришли слишком поздно. К вечеру этого дня в Петрограде уже все решилось. Царский поезд отправляется только в 3 часа утра 28 февраля (13 марта), потому что Николай еще согласовывает с генералом Ивановым подробности его экспедиции с войсками в Петроград. На основе обрывочной информации и исходя из общего принципа, он доверяет больше военным, чем любому политику. Выбирается маршрут, на котором создана зеленая улица для воинских эшелонов.

Однако его поездка, и без того с самого начала наталкивающаяся на препятствия, прерывается в 150 километрах от цели: восставшие уже заняли железную дорогу от Петрограда и не пропускают царский поезд[99]. Петроградский гарнизон и даже охраняющие Царское Село гвардейцы и казаки перешли на сторону восставших. Оказывается, даже двоюродный брат царя, великий князь Кирилл, командующий гвардией в Петрограде, и тот расхаживает с красным бантом[100]. Реакция председателя Думы Родзянко такова: возмущенный граничащим с изменой поведением члена царствующего дома и открыто высказанным тем в газетном интервью подозрением, что царица является пособницей германского кайзера, он обвиняет Кирилла в политических играх из ревности представителя боковой линии Романовых к линии, наследующей трон: «Следовало бы напомнить великому князю, что отвратительные обвинения против Марии-Антуанетты, предъявленные в революционном трибунале, впервые прозвучали на элегантном приеме у младшего брата Людовика XVI, графа д'Артуа…».

Генерал Алексеев уже отрекся от оставленного повстанцами генерала Иванова и не стал посылать подкреплений в столицу — в этом уже не было смысла. Солдаты позднее считали начальника штаба предателем. Один из них, Владимир Булгаков, до последних своих дней в Париже называл Алексеева пособником революции и соучастником свержения династии Романовых.

Николаю пришлось изменить маршрут и направиться в Псков, где находился штаб главнокомандующего Северо-Западным фронтом[101] генерала Рузского.

По прибытии в Псков царь получил убийственные новости из столицы и с ними последнюю телеграмму от Родзянко. В ней требовалось ответной телеграммой подтвердить реорганизацию правительства. Рузский спешно дал телеграмму. Некоторое время спустя пришел ответ Родзянко: «Слишком поздно». В эти часы власть самого Родзянко таяла, словно снежная баба на солнце. Под давлением революционного комитета он вынужден был арестовать бывших министров и произвести новые назначения во Временном комитете во избежание кровопролития[102]. Милюков остался министром иностранных дел, Керенский стал министром юстиции и представителем крайне левого Совета[103] в правительстве, Гучков — военным министром, а председателем правительства вместо Родзянко назначили либерала князя Львова.

Родзянко должен был сообщить о назначении Гучкова Алексееву в Ставку, пока царь еще находился в поезде: «Во избежание насильственного свержения и ради блага династии государю не остается ничего иного, как отречься в пользу своего сына». Позднее это решение было оспорено: некоторые члены правительства настаивали, чтобы Николай сначала утвердил его состав, а потом уже отрекался.

Николай потрясен. Но он понимает, что выхода у него не осталось. Прежде чем пойти на такой значительный шаг, как безвозвратное отречение, он хочет знать мнение тех, кому еще доверяет — мнение военных. Перед решением он также должен опросить командующих фронтами.

Рузский заходит в салон-вагон царя с кипой телеграмм. Высказываются Алексеев, Брусилов, Непенин — командующий Балтийским флотом, который с огромным трудом удерживает экипажи кораблей в повиновении, затем другие генералы — Эверт с Северного фронта*, Сахаров и последним — великий князь Николай Николаевич с Кавказа. Все отвечают одно и то же: согласны на отречение, если это необходимо. Позднее Алексеев сознался, что так сформулировал запросы командующим, что они считали отречение делом уже решенным (так утверждает в своих воспоминаниях генерал Рузский).

Николай был бледен, как мел. Политики могли его предать, но генералы…

Он отворачивается от Рузского и подходит к окну вагона, чтобы выглянуть наружу. Можно лишь догадываться, что происходило в эти минуты в душе царя, но ясно, что мнение одного-единственного генерала для него значило много крат больше, чем высказывания Родзянко или других политиков-предателей. С армией его связывали куда более прочные узы, чем с любой другой силой в стране. С любым солдатом Николай чувствовал себя лучше, нежели с гражданским министром в столице. Привести страну к военной победе над врагом для него важнее, чем улучшить собственное положение. Никаких шансов у него нет, колесо повернулось: если уж собственная гвардия покинула его, рассчитывать в открытой борьбе с силами революции больше не на кого. А о гражданской войне для него не могло быть и речи, тем более перед лицом противостояния с внешним врагом, которому оставалось лишь радоваться. В эти минуты полнейшего молчания в вагоне царила чрезвычайно напряженная атмосфера. Вдруг Николай резко повернулся, перекрестился (присутствующие последовали его примеру) и твердым голосом нарушил молчание:

«Я решил уступить трон своему сыну. Благодарю вас, господа, за безупречную и верную службу и надеюсь, что вы продолжите ее при моем сыне».

Документ, заготовленный генералом Алексеевым еще с вечера, был подписан царем Николаем 2 (16) марта 1917 года в 15 часов.

Этот проект, который в таком виде не был опубликован, содержал формулу отречения «в пользу моего сына» при регентстве великого князя Михаила, брата царя, до совершеннолетия Алексея.

Однако в это время двое членов Временного комитета Думы, Гучков и Шульгин, находились в пути из Петрограда в Псков. Комитет постановил, что государственный акт такого значения должен подписываться в присутствии двух членов Государственной думы в качестве свидетелей. Их поезд также то и дело останавливался, поэтому они добрались в Псков лишь поздно вечером, когда Николай уже отрекся. Так что Николай располагал временем, чтобы спокойно обдумать свое решение. Он вызвал врача Федорова и задал ему прямой вопрос о болезни Алексея и о том, сколько тот может прожить. Результат этого разговора заставил Николая изменить свое решение: по словам Федорова, гемофилия, по тем временам, была неизлечима[104], Алексей будет крайне ограничен в своей жизнедеятельности, а его воспитание становится проблематичным, поскольку родители его после отречения вряд ли смогут оставаться в России. Воспитанный же за границей, Алексей не будет приемлем в роли русского царя…

Когда в десять часов вечера уполномоченные Думы зашли в салон-вагон императорского поезда, обитый зеленым шелком, царь уже изменил свое решение и явился с заготовленным новым документом.

Генерал-адъютант Данилов, начальник штаба Северного фронта, присутствовавший при всех беседах в Пскове, так описывает заключительный акт царствования Николая II:

«Государь был одет в простой кавказский бешмет с погонами пластунского батальона Его Величества. На черном кожаном поясе с серебряной пряжкой висел форменный кинжал. Гучков долго описывал положение в Петрограде, обращаясь к императору, пока тот не прервал его (по другому свидетельству, Рузский прошептал ему на ухо, что все уже решено): «Сегодня в три часа дня я по собственной воле подписал отречение, и мое решение окончательно. Сначала я полагал нужным передать трон моему сыну Алексею, однако потом, по зрелом размышлении, пересмотрел свое решение и намерен теперь отречься от трона за себя и за сына Алексея в пользу моего брата Михаила. Я сохраню сына при себе и уверен, — тут его голос дрогнул, — что он поймет чувства, которые одолевают меня…». После краткого всеобщего молчания император поднялся и надолго вышел. Мы тоже встали и молча, исполненные благоговения, последовали за уходящим монархом.

Наконец, император вернулся с машинописным листком в руке. Это был текст манифеста. Насколько я понял, это был подготовленный в Ставке проект с несколькими поправками. После того как депутаты внимательно прочли текст, они предложили внести туда несколько пояснительных слов. Царь охотно согласился. Затем император подписал два указа правительству[105]: о повторном назначении великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим и об утверждении князя Львова председателем Совета министров.

Последнее соответствовало высказанному пожеланию депутатов. После того как император обменялся с нами несколькими словами, он дружески пожал всем нам руки, и дверь за ним закрылась. Больше я никогда уже не видел императора…».

Примечательно, что уполномоченные Думы придавали значение тому, что царь подписал заготовленный Алексеевым документ, датированный 15 часами 2 марта, то есть до их появления, а значит, они не оказывали на него давления.

Как утверждает депутат Шульгин, он прошел за царем в конец вагона, на вопрошающий взгляд царя робко произнес, еще не придя в себя от предыдущей сцены:

«Ваше Величество, если бы вы…» — но продолжать не мог. Царь ответил ему с удивительным бесстрастием: «Вы думаете, обошлось бы?»[106].

По другому свидетельству, царь якобы снял шапку перед иконой в вагоне и сказал: «На все Божья воля, я давно должен был это сделать…».

Отречение государя не только за себя, но и за наследника не было предусмотрено русской традицией и поначалу вызвало сомнения уполномоченных Думы[107].

Однако им ничего не оставалось, кроме как принять отречение царя в пользу своего брата. Генерал Рузский, который был с царем на протяжении всего времени его пребывания в Пскове, в своих воспоминаниях писал, что царь, сопротивляясь поначалу требованиям об отречении, признался, что ему надоело приносить России несчастья, но что он сомневается, сумеет ли новый правитель спасти положение и не будет ли жертва бессмысленной. Сам Рузский в долгом ночном телефонном разговоре с Родзянко выразил надежду, что с созданием нового правительства требования Петрограда в достаточной степени удовлетворены и отречение не нужно. Из этого разговора генерал вынес впечатление, что либо Родзянко больше не контролирует положение, либо обманывает и Рузского, и царя. Поэтому генерал, подобно многим тогдашним офицерам, которые прожили долгую жизнь и в недавние годы лично делились воспоминаниями с автором этой книги, упрекает Алексеева за самоуправство, поспешность и нарушение присяги, когда тот разослал командующим телеграммы с утверждением, что отречение необходимо. Рузский обвиняет также Родзянко в сокрытии истинного положения вещей.

До прибытия депутата Шульгина, который был лояльным защитником династии, и Гучкова, который к царю относился критически, но был здравомыслящим политиком, Рузский надеялся, что отречение еще можно отменить, и послал об этом телеграмму в Петроград. Он приказал при появлении уполномоченных Думы доставить их к нему, чтобы обсудить положение до их встречи с царем. Однако вышло иначе: царь, не подозревая о распоряжении Рузского, велел вести депутатов прямо к нему, как и произошло.

Манифест об отречении явился одновременно и последним патриотическим призывом:

«Ставка. Начальнику штаба

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил для скорейшего достижения победы, и в согласии с Государственной думой признали мы за благо отречься от престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут им установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему вместе с представителями народа вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

Николай
Псков, 2 марта 1915 года, 15 часов 5 минут Министр императорского двора Генерал-адъютант граф Фредерикс».

Для сравнения текст отречения императора Вильгельма, которое произошло через полтора года после отречения царя Николая

«Настоящим отрекаюсь на будущее от прав на корону Пруссии и связанных с ними прав на корону Германской империи. Равным образом освобождаю всех государственных служащих Германской империи и Пруссии, а также всех офицеров, унтер-офицеров и рядовых флота, прусской армии и воинских контингентов союзных государств от присяги, принесенной мне как императору, королю и верховному главнокомандующему. Ожидаю, что они будут помогать восстанавливать порядок в Германской империи лицам, к которым перейдет фактическая власть в Германии, защищать немецкий народ от грозящих ему анархии, голода и иноземного господства.

С подлинным верно: подписано Его Величества собственной рукой и скреплено императорской печатью.

Дано в Амеронгене 26 ноября 1918 года»

Николай в последний раз отправился в Ставку в Могилев, чтобы проститься с армией. В ночном поезде, сидя один в вагоне, сорокадевятилетний монарх заносил в дневник события последних часов:

«Рузский пришел утром и дал прочесть запись его долгого разговора с Родзянко. Положение в Петрограде таково, что образованное Думой министерство не может что-либо сделать, так как с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2 1/2 часам пришли ответы от всех. Суть их та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я поговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена, и трусость, и обман!».

Глава 5 ПРОЩАНИЕ С ПРОШЛЫМ

Когда Николай едет в Могилев, он уже не царь России. Но и не свободный человек, который может распоряжаться своим хотя бы ближайшим будущим. Он рассчитывает поселиться с семьей в Ливадии в Крыму или, если ему этого не разрешат, уехать к родственникам в Англию. Мог ли он знать, насколько иллюзорны эти мечты? Сейчас он хотел, по крайней мере, попрощаться с армией и еще раз призвать ее к борьбе с врагом на благо России.

3 (16) марта он телеграфирует своему брату, великому князю Михаилу Александровичу, в чью пользу вчера отрекся:

«Его Императорскому Высочеству Михаилу

Псков, 3 марта 1917 года

События вчерашнего дня побудили меня к этому бесповоротному шагу. Прости, что перекладываю эту ношу на тебя и не смог этому воспрепятствовать. Однако остаюсь твоим верным и преданным братом. Возвращаюсь в Ставку и надеюсь, что через несколько дней смогу уехать в Царское Село. Усердно молю Бога за тебя и твою державу.

Ники».

Василий Орехов находился на вокзале в Петрограде, когда уполномоченные Думы вернулись из Пскова с документами об отречении:

«Я стоял в огромной толпе, ожидавшей делегацию у вокзала. Из здания вокзала вышли Гучков и Шульгин и прошли совсем рядом со мной, направляясь в свой вагон. Как сейчас вижу: Шульгин размахивает над головой листом бумаги и кричит: «Его Величество царь отрекся, да здравствует царь Михаил Второй!».

Многого уже не припомню. Хотя этого и можно было ожидать, и я, и все прочие были потрясены. Но ведь известие об отречении царя в пользу своего брата означало, что монархия сохраняется. Чувства перемешались — подавленность возникшим положением, усталость от войны, так что следовало принять любое решение».

Между тем новоиспеченный царь Михаил созвал совещание. По соображениям безопасности оно проходило на частной квартире в Петрограде, куда Михаил спешно перебрался после получения телеграммы от брата. В нескольких шагах от Зимнего дворца он встретился с членами Временного правительства, которые должны были стать его будущими министрами.

С тех пор как триста лет назад взошел на трон первый Романов, шестнадцатилетний Михаил Федорович, на Руси ходило поверье, что при царе Михаиле II будет захвачен Константинополь. Брату Николая Михаилу было тридцать девять лет; он не интересовался ни властью, ни политикой. Он был военным и, командуя войсками в Галиции, заслужил Георгиевский крест.

Теперь он сидел во главе длинного стола с депутатами Гучковым, Милюковым, Шульгиным, Керенским и Родзянко[108].

У них еще стоят в ушах громкие крики членов Совета: «Не может быть и речи о замене одного царя другим! Никаких Романовых, только республика!».

Великий князь Михаил не был уверен, должен ли он принимать доставшийся ему трон. Его решение зависело от согласия сидевших напротив депутатов.

В ходе последующего обсуждения Милюков (министр иностранных дел и председатель партии конституционных демократов)[109] и Гучков внушали Михаилу: монархия — единственная объединяющая сила, без нее Россия развалится. Не менее убедительно звучали аргументы противоположной стороны. Как ни удивительно, дотоле верный царю Родзянко высказал опасение, что новый царь не удержится без явно выраженной воли народа и он, Родзянко, в этих обстоятельствах не может гарантировать его безопасности (на самом деле председатель Думы никакой властью и не располагал).

Решающий удар нанес Керенский, министр юстиции, «адвокат революции». Ему давно уже был известен Циммервальдский большевистский манифест ленинцев[110], и когда вспыхнуло Февральское восстание, он безапелляционно заметил: «Похоже, революционеры пока еще не готовы». «Зато готовы все прочие», — возразил ему Шульгин. Для царя в мировоззрении Керенского не было места. Взяв слово, он разразился своей знаменитой блестящей риторикой. С оглядкой на позицию Совета Керенский уговаривал Михаила не принимать корону. «Я никоим образом не могу гарантировать вам жизнь!» — завершил он свои рассуждения. Сможет ли он гарантировать Михаилу безопасность, если великий князь откажется от короны, Керенский тоже не знал, и в тот момент его это меньше всего интересовало. Впоследствии Михаил будет убит, как и другие члены дома Романовых.

Великий князь попросил время на размышление и удалился в соседнюю комнату[111].

«Он ходил взад-вперед, словно лев в клетке, — описывала позднее эту сцену его жена, княгиня Брасова[112]. — Наконец, он подошел к окну, из которого видна была Английская набережная. Если бы он увидел там хоть одну дисциплинированную роту, он бы еще подумал, что делать. Но за окном кишели лишь бесчисленные толпы с красными повязками. Поэтому он усмотрел единственный выход в сдаче».

Несколько минут спустя Михаил вернулся в гостиную. «Я решил отречься от престола, — заявил он, — если только Учредительное собрание не призовет меня принять корону».

«Вы благороднейший патриот!» — вскричал Керенский.

В классах школы по соседству детям в доступной форме объявили об отречении.

Царствование великого князя Михаила продолжалось менее суток и не успело дойти до сознания общественности. Поэтому реакция внутри страны и за границей имела место лишь на отречение Николая II.

Для армии, стоявшей вне политики, первостепенной задачей было выиграть войну. В военной среде распространялись слухи о царице — предательнице России, игравшей своей политикой на руку врагу, что подогревало ненависть к дому Романовых. За это царь должен был нести ответственность. Не успели эти слухи распространиться до каждой роты, как появились агитаторы (явно оплачиваемые немцами), призывавшие брататься с противником, потому что только без царя можно было помышлять о мире без достижения военной победы. Революционная пропаганда привела к тому, что разговоры о рабочем контроле и разделе земли вместо военной победы подтачивали дисциплину и боеготовность, основывавшиеся прежде всего на боевом кличе «За веру, царя и отечество». Поэтому многие солдаты не только в окопах, но и в столице легко свыкались с новым положением «без царя» и сбивали романовских орлов с фасадов зданий.

Старослужащие солдаты и генералы думали иначе. Для них была приемлема передача трона сыну или брату царя, но не полное устранение династии. Многие из них, прежде всего солдаты на Южном[113] и персидском фронтах, куда не доходила революционная пропаганда из столицы (немецкая агентура была сосредоточена на Западном фронте и в Петрограде), отказывались присягать новому Временному правительству. По свидетельству очевидцев, одни убегали с этой церемонии, другие стрелялись, третьи думали: «Если скинули царя, можно с тем же успехом служить и султану…».

Граждан России отречение поразило, как громом. Население недоумевало, как это царь мог отречься; в первую очередь бедные слои и крестьяне не могли этого понять. Нравился ли им лично Николай или нет, он был царь; недовольство было направлено в первую очередь на правительство, затем на деятельность царицы. На демонстрациях несли лозунги: «Долой правительство!». О царе не было ни слова.

Многие очевидцы сообщают, что после отречения царя их слуги целыми днями ходили в слезах. Бывший тогда подростком сын либерального адвоката ночами дежурил (напрасно) возле своей гимназии, чтобы не дать вынести портрет царя. Правда, он же рассказывал, что так называемая интеллигенция очень быстро прониклась революционными идеями и мечтала о наступлении нового времени. «Нам нацепили на гимназическую форму красные повязки, и мы носили их, не думая, что они означают», — закончил он свое повествование.

Одним словом, в народе всегда отличали правительство от самого царя, и отречение Николая не отвечало нуждам и требованиям широких слоев населения.

Царские министры критиковали отречение. Бывший министр иностранных дел Сазонов высказал мысль, что царь не имел права отрекаться ни за себя, ни тем более за сына. Другой согласился с ним и добавил, что симпатия населения к малолетнему наследнику наряду с деятельностью нового правительства могли бы внести успокоение.

Родственники царя менее всего понимали решение Николая. «Он выжил из ума! — воскликнул его дядя Александр Михайлович. — Разве миллионная армия — не достаточная поддержка, когда она в твоем распоряжении?»

Реакция за рубежом отражала представления о России того времени и о царе.

«Царь принес величайшую жертву», — телеграфировал французский министр Альбер Тома Керенскому, передавая «пожелания удачи и дружеские приветы».

Положительная реакция Америки выражалась не только на словах, но и на деле: не прошло и недели после отречения царя, как США официально признали Временное правительство. Это было следствием не только традиционного демократического мышления американцев, но и их желания не стоять в войне с Германией, в которую они собирались вступить, на стороне монархии, каковой до сих пор была Россия. Парадоксально, но теперь и американские спонсоры поддерживали, как и немецкие, русскую революцию, хотя и руководствовались противоположными мотивами. Президент Вильсон в своей речи в Конгрессе 2 апреля 1917 года рассыпался в похвалах «чудесным, радующим сердце событиям, которые за последние две недели произошли в России и привели к свержению самодержавия…».

А как реагировало германское правительство? Ведь революционные агитаторы получили значительную немецкую помощь, сопровождаемую пацифистской пропагандой в русской печати. Однако Февральское восстание привело к неожиданным результатам, и его вдохновители утратили контроль за ходом событий. При всей своей удовлетворенности событиями уже и немцы начинали беспокоиться, что революционное движение перекинется за пределы России.

Уже в марте деньги на политическую пропаганду хлынули в Россию потоком. Немецкий посланник в Берне передает информацию своего агента Вейса о сложившимся в России положении руководству в Берлине и выдвигает предложения о дальнейшем образе действий Германии.

Из ответа, очевидно, вытекает решение немецкого министерства иностранных дел продолжать финансирование движения, «чтобы обеспечить желаемые результаты в апреле» (письмо от 6 марта 1917 года).

8 (21) марта посланник Брокдорф-Ранцау направляет аналитическую записку в Берлин:

«Гельфанд, с которым я обсуждал события в России, пояснил, что существует конфликт между умеренно либеральным и социалистическим направлениями. Он не сомневался, что последнее возьмет верх. Победа социал-демократов будет означать мир. Милюков и Гучков могут продолжать войну и стараться закончить ее до созыва Учредительного собрания, потому что после того вопрос о войне исчезнет сам собой. На вопрос о состоянии русской армии Гельфанд ответил, что среди офицеров, особенно высших, преобладает желание продолжать войну, но масса нижних чинов желает мира, и примечательно, что солдаты братаются с рабочими.

Как только войдет в силу амнистия политзаключенным, появится возможность работать против Гучкова и Милюкова путем прямых контактов с социалистами».

Итак, и в Германии понимали, что следует делать. Для семьи Николая отречение стало потрясением. Александра лишь после нескольких дней пугающего неведения узнала, где находится Николай. Она не хотела верить, что он отрекся. Она считала, что это только слухи, и поверила лишь тогда, когда ей это подтвердил дядя царя Павел Александрович. Когда прошел первый шок, она вздохнула: «Если он считает, что так правильно, пусть будет так». Теперь уже бывшая царица решила сама сообщить об этом дочерям[114], а сын Алексей должен был узнать печальное известие от учителя и друга семьи, Жильяра. Последний излагает этот разговор в своих мемуарах.

Алексею, до сего дня теоретически наследнику престола, еще не было тринадцати лет. Для начала Жильяр сказал ему, что его отец больше не главнокомандующий армией. Это Алексею не понравилось, потому что он очень любил, когда отец брал его с собой в Ставку. «Вы знаете, Алексей Николаевич, он, возможно, больше и не царь», — продолжал Жильяр. Он с интересом наблюдал за своим юным собеседником, потому что хотел видеть его реакцию. «Почему, как?» — «Потому что он очень устал и в последнее время пережил много трудностей» — «Ах, да, мама мне говорила, что он ехал сюда и его поезд задержался. Но папа снова будет царем?». Тут Жильяр объяснил мальчику, что царь отрекся в пользу своего брата Михаила Александровича, а тот, в свою очередь, тоже отказался от трона. «Но кто же тогда будет царем?» — последовал вопрос. Ни слова о себе или о своих правах на трон. Покраснев, Жильяр отвечает: «Не знаю — пока никто!». После долгой паузы Алексей спрашивает: «Но если нет царя, кто же тогда будет править Россией?».

В тот же день двери дворца оказываются запертыми. Старой охраны больше нет. Временное правительство заменяет ее другой, предоставленной Советом. Но она не защищает царскую семью, а стережет ее.

Николай на пути из Пскова в Могилев не знает, что его семью едва не захватили петроградские повстанцы — они уже находились на пути в Царское Село, но были задержаны. О том, что прямой опасности нет, царь знал из телеграммы, которую Род-зянко, правда, послал царице, но гофмаршал в Царском Селе, не показывая ей, тут же переправил телеграмму в Могилев, предвосхищая вопросы царя. Родзянко утверждал, что царская семья не подвергается опасности вне бушующей столицы.

Царь распорядился готовить поезд; семью следовало переправить в Гатчину, в старую резиденцию семьи, или везти ему навстречу в сторону Могилева.

Однако царица отказалась. Дети только что переболели корью, которой Алексей заразился от своих товарищей по играм. Александра не понимала всей серьезности положения и не последовала старой мудрости, сформулированной Родзянко: «Si la maison brûle, il faut sortir les enfants» («Когда дом горит, нужно забрать оттуда детей» — франц.).

Вскоре после этой попытки Родзянко последовало распоряжение перекрыть железнодорожную ветку между Петроградом и Царским Селом.

Тем временем царь ехал из Пскова в Могилев, в Ставку. Какова будет его реакция, когда он узнает, что брат не принял престола?

3 (16) марта Николай записывает в дневнике:

«В 8 часов 20 минут прибыли в Могилев. Все офицеры Ставки были на перроне… Принял Алексеева в вагоне… Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой (всеобщее, равное, прямое и тайное голосование) для выборов через 6 месяцев Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились — лишь бы так продолжалось дальше».

Несколько дней спустя царь официально расстался со своей армией, издав прощальный приказ, в котором призвал солдат верно служить новому правительству:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и сына моего от престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему.

Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия.

Да поможет Бог вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага. В продолжение двух с половиною лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его — тот изменник Отечеству, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же ваш долг, защищайте нашу доблестную Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников.

Помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе святой великомученик и победоносец Георгий.

Николай.
Ставка, 8 марта 1917 года».

Однако этот приказ не публикуется новым правительством; оно не хочет допустить, чтобы в войсках горевали по царю. На прощальную церемонию в Ставке собираются все, кто не в наряде. Кроме генералов и офицеров, присутствуют солдаты, уже сражавшиеся на фронте, среди них немало инвалидов. Присутствуют и иностранные военные представители. Генерал Тихмеев[115] много лет спустя описывает эту сцену:

«Он и сейчас стоит перед моими глазами в серой солдатской черкеске, на которой светится белый Георгиевский крест. Вижу его левую руку, которой он держится за саблю. Правая, рука у него повисла; она слегка дрожит, и время от времени он по привычке механическим жестом подергивает себя за усы. Четко вспоминаю его лицо — бледное, вытянувшееся, усталое и вялое. Его глаза то янтарного цвета, то вновь серые, прежде всегда ярко светившиеся, сейчас горестны и печальны. А больше всего помню его улыбку, которой он пытался ободрить нас, и хотя он старался держать каменное лицо, он еле сдерживал слезы.

Это был страдающий человек, и тем не менее каждой черточкой Его Императорского Величества, каким он был для нас — государь всея Руси. Он страдал не за себя, а за нас, а в нашем лице за армию и Россию. Не случайно те, кто принудил его отречься, спрашивали: «Справимся ли мы потом с народом?». И как они были правы в своих сомнениях: они не справились с этим народом. К сожалению, он один из немногих понимал, на каком основании покоится Россия.

В один из немногих дней, что государь провел в Ставке, состоялся молебен. Государь пришел в штабную церковь и стал одесную священника. Церковь была переполнена. По ходу службы настал момент ектеньи, которую священник из алтаря должен быть начать словами: «За всеблагого, всемогущего великого государя, царя нашего…». Эту формулу, ставшую вследствие отречения незаконной, мы на сей раз не услышали. Вместо нее прозвучала другая, вообще не предусмотренная каноном, и в этот момент я подумал о нашем штабном священнике, отце Владимире. В этих обстоятельствах нельзя было поминать государя ни обычными, ни необычными словами. И тем не менее он был упомянут. «Я должен был не включать его в чин литургии, — пояснил потом отец Владимир, — ибо он уже не был моим самодержцем и моим государем. Но не мог же я называть его по-другому. И не мог же я не отметить, что он стоит тут, у алтаря, как стоял на каждом молебне целых полтора года в качестве нашего главнокомандующего».

В тот момент то, что сделал этот человек, было очень рискованно. Но он не испугался риска.

Вечером 7 (20) марта поступила шифрограмма от министра путей сообщения из Петербурга. В ней сообщалось, что наутро прибывают четыре члена Государственной думы, чтобы задержать государя и доставить его в Петроград. Отправление из Могилева назначалось на девять часов. Запрещалось до тех пор связываться с кем бы то ни было. Приказано было готовить паровозы к отъезду императора. Цель этого позорного режима секретности была ясна: не оставить государю времени подготовиться к отъезду и попрощаться с офицерами. Чего они там в Петрограде боялись, я так и не понял.

Донесение немецкого посланника

«Берн, 28 февраля 1917 года

Секретно! Крайне срочно!

Наше русское доверенное лицо Вейс позавчера представил мне отчет о поездке в Швецию и Норвегию. В апреле должна быть предпринята попытка сместить нынешнее русское правительство как неспособное и сформировать временное правительство из представителей различных революционных партий России. Поскольку в этой попытке соучаствует военная организация, основные события произойдут в Санкт-Петербурге и Москве. Кроме того, опорой движения станет Саратовская губерния.

Насколько успешным окажется этот переворот, судить, разумеется, трудно. Однако следует надеяться, что если он и провалится, дезорганизация будет настолько велика, что уцелевшее русское правительство встретится с величайшими трудностями при продолжении своей политики. Вейс полагает, что в любом случае оно не сможет продержаться больше года.

В кадетской партии должен произойти раскол. Часть придерживается мнения, что против нынешнего правительства законные средства ничего не дадут, и поэтому они подумывают, не будет ли целесообразно строить планы партии на нелояльной основе и принять помощь указанных революционных партий, как в 1904–1905 гг. Сам Милюков полностью разделяет эту точку зрения. Революционерам такой раскол среди кадетов, конечно, на руку.

Существующее русское правительство должно ясно осознавать угрозу себе со стороны революционных партий и направить все имеющиеся у него силы на подавление революционного движения.

В начале нашей беседы я дал понять г-ну Вейсу, что не смог доставить запрашиваемые им 30 000 франков и что дальнейшая его финансовая поддержка, естественно, зависит от результатов его поездки и доставленных новостей…»


«Секретно!

Нижайше прошу Ваше превосходительство санкционировать выделение министерству иностранных дел для политической пропаганды в России суммы в пять миллионов марок согласно ст. 6, разд. II чрезвычайной сметы. Буду благодарен, если удастся по возможности ускорить ассигнование.

Статс-секретарь»
Еще одно доказательство финансирования немцами революции в марте 1917 г.

Чем мог так уж навредить петроградским правителям человек, который добровольно принес такую жертву стране?

Телеграмма предназначалась не мне. Ко мне она попала случайно, и я должен был доложить о ней начальнику штаба. Я сделал это сам. Он выполнил мое требование, и государь был уведомлен. Впрочем, петроградские уполномоченные из-за своих бесчисленных речей в пути опоздали.

В 10.30 8 (21) марта я узнал, что государь перед отъездом желает проститься с чинами штаба и что начальник штаба призывает всех собраться в 11 часов в комнате дежурного генерала. Именно этого хотели избежать в Петрограде.

Ровно в одиннадцать государь вошел в зал. После того как его приветствовал начальник штаба, он обошел солдат и казаков лейб-гвардейского Его Величества полка и Георгиевского батальона и поздоровался с ними тихим голосом, как всегда делал в закрытых помещениях. «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!» — рявкнули в один голос нижние чины.

В тогдашних газетах вы прочтете, что солдаты революционной армии в сознании своей революционной гордости отвечали презрительным молчанием на приветствие Николая Романова. Это все выдумки лакеев революции.

Внешне все было спокойно, только дрожь правой руки выдавала его волнение. Продолжая стоять, государь помолчал несколько мгновений, а потом заговорил ясно и отчетливо, как всегда. Его волнение ощущалось в неестественных паузах посреди речи. Первую его фразу я запомнил дословно: «Сегодня я вас вижу в последний раз. Такова воля Божья и последствия моего решения».

Он сказал, что его отречение воспоследовало по воле России и что он уповает на победоносный исход войны. Поблагодарил нас за верную службу Отчизне и наказал служить Временному правительству не за страх, а за совесть и любой ценой довести войну против «жестокого, подлого врага» до победного конца. Государь замолк. Его правая рука больше не дрожала. В помещении царила мертвая тишина. Никто не осмеливался кашлянуть; все пристально уставились на государя. Никогда в жизни я не ощущал такой давящей, мертвой тишины в зале, где собралось несколько сот человек.

Слегка поклонившись, государь отошел к начальнику штаба. Оттуда он начал обходить присутствующих, старшим чинам, генералам пожимал руки, а прочим кивал. Когда он удалился от меня на несколько шагов, я почувствовал, что напряжение спадает. За спиной у государя кто-то вдруг порывисто всхлипнул. Этого оказалось достаточно, чтобы в разных местах находившиеся доселе во власти напряжения мужчины начали рыдать.

У многих просто катились по щекам слезы. Среди всхлипов и сморканий послышался шепот: «Тихо, от этого государю делается еще тяжелее!». Однако унять взрыв чувств было уже невозможно. Государь повернулся вправо, затем влево, затем снова в сторону, откуда доносилось всхлипывание, и выдавил из себя улыбку. Но улыбка была не к месту, она даже исказила его лицо. В глазах у него стояли слезы. Однако он продолжил обход.

Приблизившись ко мне, государь остановился и показал на моих подчиненных: «Это ваши?».

Я тоже был крайне взволнован и заметил, что стоящий справа от меня генёрал Егорьев явно не может справиться с собой; я подтолкнул его за талию и ответил: «Мои… а это комендант». Государь протянул ему руку и задумался. Потом посмотрел мне в глаза и сказал: «Подумайте, Тихменев, над тем, что я вам всегда говорил: армия должна иметь все, что ей нужно. И сейчас это самое главное. Повторяю: я не могу спокойно заснуть, если знаю, что армии чего-то не хватает»[116].

Государь пожал руки мне и Егорьеву и пошел дальше. Подойдя к офицерам Георгиевского батальона, только что вернувшимся из неудачной экспедиции в Петроград, он пожимал руку каждому. Теперь всхлипывания слышались уже безостановочно. Офицеры отборного батальона, из которых многие были ранены по нескольку раз и еще не оправились от ран, держались из последних сил, двое упали в обморок. В тот же момент упал здоровенный бородатый кубанский казак, стоявший напротив меня.

Государь, который все это время со слезами на глазах поворачивался во все стороны, более не выдержал. Он прекратил обход и скорым шагом направился к двери. Все бросились за ним. В сутолоке я не расслышал слов начальника штаба, обращенных к государю. Только последние слова, которые генерал Алексеев произнес сдавленным голосом, мне удалось разобрать:

«А теперь позвольте пожелать Вашему Величеству доброго пути, а затем — смотря по обстоятельствам — счастливой жизни».

Государь коротко обнял генерала Алексеева, дважды расцеловал его и быстро вышел. Больше я его не видел».

В газетах писали, что бывший царь переносит свое новое положение «с достоинством и сдержанностью». Британский военный атташе[117] генерал Хэнбери-Уильямс, который присутствовал в Ставке вместе с другими представителями союзных армий, вспоминает свое прощание с Николаем:

«Николай был в защитной форме и выглядел бледным и усталым. У него были темные круги под глазами. Когда я вошел, он с улыбкой поднялся из-за стола приветствовать меня, а затем сел вместе со мной на кушетку.

Соображения посланника в Берне

«Берн, 27 марта 1917 года.

Совершенно секретно

Я подробно обсудил с Вейсом дальнейшую тактику в связи с революцией в России. Он особенно хотел знать, имеет ли для нас смысл в данных условиях поддерживать реакционную контрреволюцию, как многократно утверждали и усиленно внушали наши враги, либо принимать всерьез пацифистские устремления революционной партии, либо только пытаться воспользоваться вызванной революцией дезорганизацией и снижением боеспособности русской армии в военных целях. Неблагоприятное впечатление на революционеров произвела статья в считающейся официозом газете «Локальанцайгер», где утверждается, что переворот в России представляет серьезную угрозу Германии. Если Германия хочет укреплять пацифистское течение в России, ей следует избегать всего, чем смогут воспользоваться поджигатели войны в России и Антанта. Антанта будет всячески настраивать русское население против нас. Примечательно, что в прессе Антанты уже ведется кампания запугивания. Поэтому крайне желательно, чтобы руководящие круги Германии сделали что-нибудь с целью убедить русских революционеров, что и в Германии наступают новые времена; для нас сегодня нет ничего опаснее лозунга, что Германия остается последним оплотом реакции, который необходимо сокрушить. Особенно удачно получится, если под каким-нибудь предлогом объявить в Германии амнистию политзаключенным и разрешить выезд разумным представителям крайне левых, например, Ле-дебуру, для организации контактов с русскими революционерами, потому что с такими людьми, как Шейдеман, революционеры разговаривать не будут[118].

Вейс с полной уверенностью гарантирует, что в ходе революции уже весной пацифисты возьмут верх при условии, что с нашей стороны не будет допущено слишком грубых ошибок. Я ответил г-ну Вейсу, что с нашей стороны должны предъявляться точно такие же требования. От их поведения будет зависеть и наше поведение. Мы вовсе не заинтересованы препятствовать развитию революции или использовать ее для наступления на фронте, если получим убедительные доказательства, что она осуществляется пацифистскими силами. До сих пор мы не проявляли никаких желаний, кроме как жить в мире с восточными соседями; если мы имели дело в первую очередь с императорской семьей, то это потому, что в прежние времена у нее и практически только у нее мы находили понимание и поддержку нашей политики добрососедства. Если мы встретим подобное понимание у крайне левых, да и у правых также, мы будем придерживаться такого направления политики, которое способно привести к миру. С другой стороны, однако, в условиях войны нельзя требовать от нас, чтобы мы просто безучастно наблюдали, как укрепляется в России новый режим, пока неизвестно, будет ли он нам на пользу. Поэтому им следует убедить нас в благоприятном развитии событий. Г-н Вейс полностью согласился со мной, он будет в интересах своей партии рекомендовать решительные действия, поскольку, как он выразился, мирная тенденция сама собой не укоренится. Он верит, что уже в мае будет совершенно ясно, к чему идет дело.

На мой вопрос, что думают в его партии об условиях мира, он ответил: продолжать войну ради Эльзас-Лотарингии не будут и ради Курляндии тоже. Для Польши предлагается нейтральный статус под гарантии соседних держав, чтобы Россия утратила Польшу без соответствующего усиления Германии. Далее они настаивают на интернационализации проливов.

В заключение мы разобрали с Вейсом вопрос о продолжении наших контактов. Он объяснил, что кадеты в союзе с Антантой располагают неограниченными средствами для своей пропаганды. Поэтому революционеры в борьбе с ними будут сталкиваться с большими трудностями.

До сих пор он запрашивал от нас ничтожные суммы, хотя бы потому, что обладание большими деньгами сделало бы его подозрительным для собственных товарищей по партии. Эти соображения сейчас уже не играют такой роли. Чем большие средства мы предоставим в его распоряжение, тем больше он сможет совершить для дела мира. На первый случай г-н Вейс настоятельно запрашивал на апрель 30 000 франков, которые он использовал бы в первую очередь для организации отъезда в Россию важных руководителей партии. Это позволило бы также оживить связи между немецкими социалистами и русскими революционерами, а затем можно было бы ставить вопрос о финансировании движения за мир в более широких масштабах. Тогда станет ясно, будем ли мы дальше нуждаться в сотрудничестве с г-ном Вейсом. Пока что я считаю неразумным в этот решающий момент отказываться от него и тем самым обманывать его партию. Факты показывают, что он в каждом случае поставлял нам достоверные сведения и, как мне кажется, давал ценные рекомендации. Насколько это окажется успешным на практике, я, естественно, не могу судить, но и стоили наши с ним отношения пока недорого. Осмелюсь просить выделить Вейсу до 1 апреля 30 000 франков и предусмотреть последующие субсидии. Я снова встречаюсь с ним 5 апреля.

Ромберг

Касается беседы с нашим русским доверенным лицом Вейсом».


«Берн, 2 апреля 1915 года. Расшифровано.

По получении местной телеграммы № 376 от 1-го сего месяца имею честь доложить, что сегодня получил для Вейса 30 000 (тридцать тысяч) франков в Швейцарском Национальном банке.

Ромберг»

Он сказал, что хотел продолжать реформы, но события развивались слишком быстро, а теперь уже поздно. Решение уступить трон Алексею и назначить регента было неприемлемо, потому что он не вынес бы разлуки с сыном, да и царица этого не хотела бы. Он выразил надежду, что его не вынудят покинуть Россию и что никто не сможет возражать, если он поселится в Крыму; если же это невозможно, он уедет в Англию или еще куда-нибудь. Он говорил, что поддерживает новое правительство, потому что это единственный шанс для России остаться в союзе с Антантой и выиграть войну, однако опасается, что революция может развалить армию. На прощание он добавил: «Помните, самое важное — победить Германию!».

Пока солдат приводили к присяге новому правительству, Николай предупредил соответствующее распоряжение собственным приказом — снять с мундиров царскую монограмму «Н II» (Николай II).

Мать Николая, Мария Федоровна, приехала в Могилев. Она была потрясена отречением сына. Это было самое большое унижение в ее жизни, вспоминала ее дочь Ольга, и в глазах Марии Федоровны Александра была главной виновницей происшедшего.

Вскоре после свидания Николая с матерью в ее поезде он встречается также со своим дядей, великим князем Александром Михайловичем (Сандро), который прибыл вместе с ней. Он видит, как Мария Федоровна навзрыд плачет в кресле, а Николай молча выслушивает ее и курит одну папиросу за другой.

После прощальной церемонии в Ставке Николай идет проститься с матерью. В тот же день его объявляют арестованным. Дума направляет в Могилев четырех уполномоченных, чтобы сопровождать бывшего царя в Царское Село. Поезд Николая отбывает через несколько минут после отправления поезда его матери, и, глядя в окно, как тот трогается от противоположного перрона, бывший царь пытается изобразить улыбку со слезами в глазах, рисуя в воздухе крест. Оба не знают, что виделись в последний раз.

В дневниковой записи Николая за этот день почти никак не отражены эмоции, которые он переживал еще многие часы после расставания со своей армией и матерью:

«8 марта. Последний день в Могилеве. В 10 1/4 ч. подписал прощальный приказ по армиям. В 10 1/2 ч. пошел в зал дежурства, где простился со всеми чинами штаба и управлений. Дома прощался с офицерами и казаками конвоя и Свободного полка. Сердце у меня чуть не разорвалось! В 12 ч. приехал к маме в вагон, позавтракал с ней и ее свитой и остался сидеть с ней до 4 1/2 ч. Простился с ней, Сандро, Сергеем, Борисом и Алеком. В 4.45 уехал из Могилева, трогательная толпа людей провожала. Мне не позволили взять с собой беднягу Нилова. 4 члена Думы сопутствуют в моем поезде! На сердце у меня тяжело, мне больно, и я глубоко опечален».

В тот же день объявлено, что семья Николая в Царском Селе посажена под домашний арест. В бурные дни, когда петроградские повстанцы уже двинулись на Александровский дворец в Царском Селе, семья была спасена решительными действиями охраны, предотвратившими катастрофу.

Генерал Корнилов, казак и преданный династии офицер, был назначен военным комендантом Петрограда[119]. Это было возможно только при Временном правительстве, потому что после захвата власти Лениным осенью того же года все гражданские и военные чиновники старого режима были уволены, и тех, кто не соглашался на сотрудничество, ликвидировали. Однако в то время сохранение армейской структуры, уже заметно подорванной революционной пропагандой, считалось необходимым для продолжения войны и поддержания внутреннего спокойствия.

Корнилову было поручено объявить царской семье, что они считаются арестованными. От имени правительства он также должен был удалить придворных и слуг, которых насчитывалось несколько сот. Он собрал всех в одном из залов дворца и объявил, что они могут считать себя свободными. Те же, кто хотел продолжать службу царской семье, должны были делать это на свой страх и риск. Тут началось такое массовое бегство, что Корнилов, глядя на это, процедил сквозь зубы: «Лакеи…».

Позднее некоторые из тех, кто сохранил верность бывшему государю, погибли насильственной смертью, разделив его судьбу до конца.

Не успел поезд Николая остановиться у царскосельского вокзала, как его свиту словно ветром сдуло. Одним из немногих, оставшихся с ним в будущем, был генерал-майор свиты князь Долгорукий[120]*. Ему довелось вместе со своим тестем графом Бенкендорфом в последние месяцы пребывания семьи царя в Царском Селе, как и врачу Боткину и воспитателю царевича швейцарцу Жильяру (тот из-за войны не мог вернуться на родину), оказывать ей помощь и моральную поддержку. Они были вместе почти до самого конца.

В Ставке с бывшим царем обращались тактично, соблюдая не обязательные уже нормы этикета, чтобы не расстраивать его по мелочам. Однако в Царском Селе Николай встретил уже совсем другое отношение.

Царь подъехал к воротам дворца. «Кто там?» — грубо спросил часовой. «Николай Романов!» — отвечал шофер. После долгих проволочек бывшего хозяина впустили в дом. Солдаты глазели на него, некоторые выкрикивали ругательства. Это могло шокировать Николая, но он сделал вид, что ничего не замечает. Напротив, он приветствовал охрану, стоявшую вразвалочку, в неряшливой форме, с папиросами в зубах, и направился внутрь Александровского дворца, навстречу другим столь же расхлябанным личностям, механически отдавая им честь, на что они не ответили. Седовласый гофмаршал граф Бенкендорф с моноклем известил Александру о прибытии царя так, словно старый порядок еще был в силе: «Его Величество император!».

Он открыл дверь, и в следующее мгновение Николай и Александра бросились в объятия друг другу. Ощутив себя в теплой атмосфере семьи, царь сбросил с себя дотоле державшие его оковы сдержанности и вместе с Александрой дал волю слезам. «Прости меня…», «Это моя вина…» — повторяли оба.

Николай записал в дневник первые впечатления по возвращении; вид встреченных им солдат русской армии, некогда гордости России, совершенно потряс его:

«Скоро и благополучно прибыл в Царское Село в 11 1/2. Но Боже, какая разница, на улице и кругом дворца внутри парка часовые, а внутри подъезда какие-то прапорщики! (…) Но потом свидание с семьей, с Долгоруковым, немного походил в саду, потому что дальше мне запрещено!».

Примечательно, что царь не протестовал против своего содержания под стражей (хотя конституция вовсе не предусматривала лишения свободы для отрекшегося царя) и не жаловался на распущенность охраны. Видимо, он считал, что с этим уже ничего не поделаешь.

Возможность быть в кругу семьи смягчила, по крайней мере, для самого бывшего царя, его неприятное положение. Все наблюдатели отмечают, что царь Николай был идеальным, любящим отцом семейства, что лучше всего он чувствовал себя в кругу семьи. Здесь он черпал силы, помогавшие ему переносить неудобства нынешнего существования. Правда, это пока были лишь первые, еще безвредные предвестники ужасного конца, предстоявшего ему и его семье.

Охрана была назначена солдатским Советом — революционным крылом Временного правительства, считавшим себя олицетворением победы революции[121]. Солдаты тешились обретенной властью над совсем недавно всемогущим царем, словно малые дети. Им нравилось издеваться над царем и его семьей, врываться в жилые комнаты. Однажды фрейлина царицы Анна Вырубова наблюдала с кровати, как солдат среди ночи стал у ее стола и рылся в ее вещах.

При каждом выходе из дворца, даже в сад, где царской семье разрешалось гулять, приходилось просить ключ от дверей. Наконец, им вообще запретили выходить из здания. Только оставшемуся при них домашнему врачу доктору Боткину удалось добиться разрешения на короткую прогулку.

Как-то среди ночи одному из солдат позарез захотелось посмотреть на Алексея; воспитатель Жильяр встал у него на пути и защищал своего подопечного. Когда Николай долго гулял в саду, его прогоняли грубыми окриками. Когда он садился на велосипед, новые господа развлекались, втыкая штыки между спицами, чтобы бывший царь упал. По ночам они устраивали шумные загулы в винном погребе.

Больше всех возмущался обращением с бывшим царем его сын Алексей. Для тринадцатилетнего мальчика Николай был высшим авторитетом, он единственный мог одним взглядом урезонить шалуна или смягчить боль. Теперь ему приходилось видеть, что авторитета. у отца не стало никакого, зато он вынужден подчиняться приказам и терпеть унижения; от всего этого Алексей временами впадал в отчаяние.

Чем наглее становилась охрана, тем спокойнее и дружелюбнее вел себя с ней Николай. Ему, видимо, было понятно, что они развращены соответствующей пропагандой. Он заводил разговоры с солдатами, пытаясь понять мотивы их поведения и критическими замечаниями завязать дискуссию.

Некоторые изменили отношение к нему, поняв, что Николай, возможно, вовсе не был кровожадным чудовищем, каким его представляли. Кое-кто даже помогал ему и членам семьи в садовых работах, которыми они занимались ежедневно.

Бывшая царица сохраняла достоинство и сдержанность, но в душе терзалась. Дети также терпели, стараясь держаться вместе. Старшая дочь Ольга выражала в стихах печаль семьи. Решающую роль для условий содержания и дальнейшей судьбы семьи играли решения министра юстиции Керенского.

Керенский в первом составе Временного правительства был министром юстиции, а в начале лета 1917 года заменил Львова на посту председателя правительства и стал также военным и морским министром. Адвокат по профессии, он был талантливым оратором и сумел, мгновенно анализируя ситуацию и действуя решительно, во время февральских событий перехватить инициативу и осуществить свое давнее стремление к власти. Убежденный революционер и известный масон, Керенский в период своей деятельности во Временном правительстве постоянно балансировал между либералами из Думы и крайне левыми в Советах.

Чтобы создать запоминающийся образ, Керенский одевался в фантастическую форму и наполеоновским жестом закладывал руку за отворот френча. На публике его всегда сопровождали двое адьютантов. Такой же двойственной была и его роль в решающие месяцы российской истории в 1917 году, в том числе и в отношении судьбы Романовых. В то время как Керенский успокаивал Советы, которые считали отречение Николая недостаточной мерой и требовали его заключения в Петропавловскую крепость и казни, он заявил во время дебатов о смертной казни: «Я за полную отмену смертной казни — единственное исключение делаю для царя!»[122].

Вскоре после прибытия бывшего царя в Царское Село Керенский решил лично выяснить положение. До того он с царем не встречался. Керенский не скрывал своей ненависти к Николаю, разъезжая в лимузине из царского гаража с тем же шофером. После пламенной революционной речи перед охраной и служащими, которым напомнил, что они служат не бывшему царю, а народу и революции, он проинспектировал помещения и потребовал к себе царя. Сам Керенский так описывает их первую встречу:

«Я очень хорошо помню мое первое свидание с бывшим императором, которое состоялось в середине марта в Александровском дворце. (…) Я сделал все, что было в моих силах, для его свержения, когда он был всесилен. Но мстить поверженному врагу я не мог.

Напротив, я хотел создать впечатление, что революция великодушна и гуманна к своим врагам. Если проводимое следствие представит доказательства, что Николай перед войной или в ходе ее изменил Отечеству, тогда он, естественно, предстанет перед судом. Однако без всяких сомнений было доказано, что в таких преступлениях царь не виновен. Я ожидал встречи с глазу на глаз с бывшим императором с некоторой опаской, потому что боялся, что не смогу совладать с собой.

Первое же впечатление от сцены, когда я вошел к царю, полностью изменило мое настроение. Вся семья сгруппировалась в беспорядке вокруг маленького столика около окна. Человек среднего роста в военной форме, отделившись, нерешительно двинулся мне навстречу со слабой улыбкой на устах. Это был император. У порога комнаты, где я его ждал, он остановился, будто колебался, что ему делать. Он не знал, как я поступлю. Должен ли он был принять меня как хозяин дома или же ожидать моего обращения к нему? Протянуть ли руку или ожидать моего поклона?

Я почувствовал его затруднение, как и всей семьи, перед «страшным революционером». Я быстро подошел к Николаю II и с улыбкой протянул руку, назвав себя. Он с силой пожал мне руку, улыбнулся и, заметно успокоенный, провел меня к своей семье. Александра Федоровна держалась чопорно, гордо и высокомерно. Сдержанно, словно по принуждению, протянула мне руку. Это было типично для разницы в характерах и темпераментах супругов. Вскоре я убедился, что Александра Федоровна, тогда подавленная и озлобленная, обладает сильной волей. За эти немногие секунды я понял, какая трагедия разыгрывалась годами за стенами дворца.

(…) Я просил их не беспокоиться, не огорчаться и положиться на меня. Они благодарили меня, и я начал прощаться. Николай II осведомился о положении на фронте и пожелал мне успехов в моем новом и трудном ведомстве. Всю весну и лето он следил за военными событиями. Он внимательно читал газеты и расспрашивал каждого посетителя…».

После этой и следующих встреч Керенский полностью пересмотрел свое мнение о Николае как о царе и человеке и позднее вспоминал:

«Так я встретился с Николаем «Кровавым». После ужасов большевистского господства это прозвище утратило всякий смысл. Его образ мыслей и внешние обстоятельства просто лишали его, царя, всякого общения с народом, и он узнавал о крови и слезах тысяч людей уже задним числом…

В сравнении с нынешними «друзьями народа», чьи руки по локоть в крови, царь выглядит человеком, вовсе не чуждым обыкновенных человеческих чувств, однако его природа совершенно извращена средой и традициями».

И, наконец, Керенский подробно анализирует ту сторону жизни Николая, которая представляет интерес независимо от субъективного взгляда:

«После первого разговора с ним я был крайне взволнован. В противоположность его жене, о которой я получил вполне четкое представление, Николай с его чудными голубыми глазами, с его внешностью и поведением был для меня загадкой.

Пользовался ли он сознательно своим искусством очаровывать, унаследованным от деда, Александра II? Был ли он искусным актером или вкрадчивым хитрецом? Или слабохарактерным человеком, целиком находящимся под каблуком у жены и легко поддающимся влияниям?

Казалось невероятным, что этот скромный человек с медлительными повадками, выглядевший так, словно носит костюм с чужого плеча, был императором всея Руси, царем Польским, великим князем Финляндским и прочая, и прочая, что он двадцать пять лет правил необъятной империей! Не знаю, какое впечатление произвел бы на меня Николай И, будучи монархом, но когда я его встретил через месяц после революции, ничто не обнаруживало в нем, что еще месяц назад столь многое зависело от одного его слова.

У меня сложилось впечатление, что он снял с себя царский сан, словно парадный мундир, и с облегчением вздохнул, освободившись от этого бремени. За маской дружелюбия, мне кажется, я разглядел одиночество и разочарование. Разочарование от столь многих измен…».

Николай отметил эту встречу в дневнике кратко:

«21 марта (3 апреля). Сегодня днем внезапно приехал Керенский, нынешний министр юстиции, прошел чрез все комнаты, пожелал нас видеть, поговорил со мной минуть пять, представил нового коменданта дворца и затем вышел. Он приказал арестовать бедную Аню (Вырубову) и увезти ее в город вместе с Лили Ден (другой фрейлиной царицы). Это случилось между 3 и 4 час., пока я гулял».

Керенский в своих мемуарах ни слова не говорит об аресте и его причинах. Назначение нового дворцового коменданта он обосновывает так:

«Я хотел разрешить загадку этой странной, хотя и разоруженной личности. Я подобрал в Александровский дворец нового коменданта, человека, которому мог доверять. Я не хотел оставлять с императорской семьей верноподданных Бенкендорфа, Нарышкину, Долгорукова, Боткина, Буксгевден, Шнейдер и других, а также гвардейцев из охраны. Кроме того, ходили слухи о «контрреволюционном заговоре» после разоблачения одного офицера, доставлявшего царской семье вино к обеду. Нам срочно требовался надежный и умный посредник во дворце. Я выбрал военного юриста полковника Коровиченко. Мое доверие оправдалось.

Он полностью изолировал арестованных и сделал все, чтобы внушить им доверие к новым властям».

Правда, он добавляет, что бывшего царя пришлось изолировать от семьи, с которой он встречался только за столом, где присутствовал дежурный солдат, обязанный слушать разговор, который полагалось вести только на русском языке.

Николай понимает, что за этим кроется, и записывает в дневнике:

«…Керенский просил ограничить наши встречи временем еды и с детьми сидеть раздельно; будто бы ему это нужно для того, чтобы держать в спокойствии знаменитый Совет Рабочих и Солдатских Депутатов! Пришлось подчиниться во избежание какого-нибудь насилия».

Пока что настроение семьи довольно неплохое. После нескольких запросов Керенскому о разрешении выехать в Крым они в начале 1917 года тешат себя иллюзией, что скоро отправятся в Англию, поскольку просьбы бывшего царя позволить ему проживать как частному лицу в своей летней резиденции в Ливадии были отклонены.

Из дневника Николая:

«Сегодня привел в порядок свои бумаги и книги и начал готовиться на случай отъезда в Англию».

Действительно, русское правительство передало через британского посла сэра Джорджа Уильяма Бьюкенена запрос, будет ли принята в Англии царская семья. На этот запрос от 6 (19) марта 1917 года четыре дня спустя пришел положительный ответ. Кроме того, кузен Николая английский король Георг V направил телеграмму российскому правительству, осведомляясь о положении Николая. Однако положение в стране, как позднее писал Керенский, было настолько неконтролируемым, что не было возможности без смертельного риска доставить царскую семью в Мурманск. А в то время из другого места нельзя было добраться до Англии. Из этой затеи ничего не вышло[123].

Между тем колесо политических событий вращалось все быстрее. Возможности маневра для Керенского становились все более ограниченными. Другой человек действовал более решительно, чем рыхлое правительство Керенского, для достижения своих целей. Это был Ленин.

Этот дожидавшийся в эмиграции своего шанса революционер готовил почву для захвата власти. Февральское восстание привело радикальных революционеров в правительство. Они продолжали свою пропаганду, направленную на устранение еще остающихся в правительстве буржуазных элементов.

Основным лозунгом их пропаганды было заключение мира. Нерадикальные члены правительства настаивали на продолжении войны и соблюдении союзных обязательств по отношению к Англии и Франции, от которых также поступали крупные средства.

Тем временем министерство иностранных дел и генеральный штаб Германии финансировали агитаторов за мир. Тем самым они добивались подрыва боевого духа на фронте перед тем, как перейти в наступление. Агенты информировали немцев о планах русского наступления, что лишало последнее всяких шансов на успех.

Время работало на Ленина. Ему срочно нужно было попасть в Петроград. Было уже начало апреля. От партийных товарищей в Петрограде Ленин получает телеграмму: «Приезжайте скорее». Сотрудники немецкой миссии в Берне и консульства в Цюрихе выделяют Ленину и его спутникам-революционерам закрытый вагон для проезда под охраной через территорию Германии, известный впоследствии как «пломбированный вагон».

С той же целью немецкие дипломаты добиваются от Швеции разрешения на проезд революционеров через ее территорию. В противном случае кайзер готов был, как он сам заявил в своей ставке, доставить Ленина в Россию прямо через линию фронта. Козырем в руках Ленина, столь много значившим для Германии, был лозунг: «Мира!». Каковы бы ни были цели кайзера, Ленину он служил лишь средством для захвата власти и совершения революции, которая не должна была остаться в границах России, а распространилась бы на весь мир.

Ни Керенский, ни Николай в то время не подозревали, что «красное колесо», как назвал Солженицын это поворотное явление в русской истории, уже провернулось и скоро задавит их обоих. Русский министр иностранных дел Милюков тайно сообщил английскому послу, что Ленин с группой революционеров направляется в Россию по маршруту, организованному немцами. Он сказал: «Как только станет известно, каким образом и с чьей помощью приехал Ленин, он будет настолько дискредитирован, что не станет представлять никакой опасности».

Поезд Ленина семь часов простоял в Берлине на запасном пути. Здесь знаменитый революционер встретился с чиновниками министерства иностранных дел[124].

Донесение немецкого генерального штаба о прибытии Ленина

Ставка, 21 апреля 1917 года

Его Превосходительству советнику МИДа. № 551 Верховное командование вооруженных сил передает следующее сообщение политического отдела генерального штаба в Берлине: «Штейнвакс телеграфирует из Стокгольма 17 апреля 1917 года: «Ленин благополучно прибыл в Россию. Работает полностью согласно нашим желаниям. Поэтому и ярые нападки стокгольмских сторонников Антанты — социал-демократов. Платтен[125] не пропущен англичанами на границе, что вызвало здесь большую сенсацию».

Подписал: Грюнау.

В Мальме в Швеции он обсудил с Парвусом финансовые и организационные вопросы. Когда Ленин неузнанным пересек русскую границу и произнес в столице пламенную речь, умеренные социал-демократы с большим разочарованием отошли от него ввиду его отказа сотрудничать с другими партиями и призыва к взятию власти Советами. Немецкий генштаб удовлетворенно телеграфировал в МИД:

«Ленин благополучно прибыл в Россию. Работает полностью согласно нашим желаниям».

Немецкий посланник в Стокгольме Люциус позднее хвастался причастностью к этому делу, хотя он только добился шведской транзитной визы. Несколько позже русский посредник Ленина Парвус, составивший проект программы революционеров, в признание своих заслуг перед правительством Германской империи получил прусское гражданство; это необычное для русского известие Парвус получил 9 мая 1917 года от немецкого посланника Брокдорф-Ранцау в Копенгагене.

Пропасть между совместной деятельностью немецкого правительства и русских революционеров, с одной стороны, и (вынужденно) бездейственным существованием ничего не подозревающей царской семьи, с другой стороны, была огромной. В мае в Вене прошло совещание немецкого и австрийского генеральных штабов, на котором вырабатывались совместные политические меры для свержения правительства. К этому времени деятельность немцев, направленная на приведение к власти революционеров во главе с Лениным, достигла широкого размаха, а семья царя, находившаяся под домашним арестом в Царском Селе, пассивно ожидала своей участи.

Николай возился в саду, дети помогали ему, а Александра смотрела на них или читала. Алексей занимался с отцом историей и географией, уроки французского и английского языков ему давали учителя Жильяр и Гиббс. Бывший царь следил за ходом военных действий по газетам, которые, правда, получал нерегулярно. По вечерам он читал с семьей или один свои любимые книги («Христос и Антихрист» Мережковского, «Историю Византийской империи» Успенского[126], «Долину гнева» К. Дж. Дойла или романы обожаемого им Лескова).

Изоляция семьи и ограничение ее свободы — вовсе не пустая формальность. Члены семьи, как и сам Николай, не имеют права принимать посетителей; письма и посылки вскрываются; на протяжении многих месяцев Николай не может связаться со своей матерью в Киеве. Пакеты с подарками приходят взломанными или поврежденными.

К этому добавляется разочарование в друзьях или слугах, которые не осмеливаются более сохранять верность опальной семье. Матрос Деревенько, который с трехлетнего возраста опекал Алексея в качестве «дядьки», играл с ним и носил ребенком на руках, когда тот болел, сначала остался во дворце. Но вдруг он изменил свое поведение, стал командовать тринадцатилетним мальчиком и грубить ему. Видимо, он проникся духом революции и стал считать себя хозяином над своим юным подопечным. Через некоторое время Деревенько был удален[127].

Николай записывает в дневник банальные повседневные дела — вроде прививки деревьев или пилки дров; на основе своих расчетов он привязывал к той или иной дате какое-то событие и размышлял над ним в своих записях. Конкретный повод тем самым приобретал важное значение: так, в дни рождения и дни ангела своих детей он записывает пожелания им (например, «желаю ей мира и лучшей жизни» для одной из дочерей); в день смерти отца он посвящает ему теплые слова и заканчивает словами: «Боже, спаси Россию!», а себе желает не быть еще раз призванным к служению стране.

По поводу годовщин обручения и свадьбы Николай отмечает в дневнике, что «благодарен за счастье», и, похоже, его привязанность к Александре стала теперь еще теснее. Естественно, в дневнике Николая отмечены все дни, чем-то важные для его многочисленных полков, а юбилейные события прокомментированы. И дни отречения и домашнего ареста нашли отражение; мысли Николая по этим поводам рассеяны между строк дневника.

Там нет ни слова о приезде Ленина и его деятельности. Николай явно живет в информационном вакууме. Записи носят преимущественно бытовой характер:

«Мы прервали садовые работы, потому что у решетки собралась толпа зевак», «За нами ходят по пятам шесть часовых с офицером, зачем, не знаю…», «Лица солдат и их развязная выправка произвели на всех отвратительное впечатление» и, наконец, «Узнали, почему вчерашний караул был такой пакостный: он был весь из состава солдатских депутатов. Зато его сменил хороший караул от запасного батальона 4-го стрелкового полка». Этот полк был Николаю особенно близок, поэтому он записал 16 (29) апреля: «Сегодня был праздник 1-го и 2-го гвардейских стрелковых полков. Но до нас не доносилось никакого шума, песен, никакой музыки, как в прежние времена…».

18 апреля (1 мая) Николай упоминает первомайскую демонстрацию, не зная, что она проходит под лозунгами ленинской пропаганды: «Сегодня за границей 1 мая. Но и здесь нашлась пара идиотов, которые решили в этот день маршировать по улицам с музыкой и красными флагами. Заходили и в наш парк и возложили венки на могилы «жертв революции».

Две недели спустя он анализирует перестановки в высших эшелонах власти, почти растоптавшие не угасавшую в нем надежду, что новое правительство наведет порядок:

«1 (14) мая. Вчера узнал, что генерал Корнилов снят с должности командующего Петроградским округом, а сегодня, что Гучков подал в отставку; все это вызвало дезориентацию и брожение среди военных, которые открыто переходят на сторону Совдепов и еще более крайних левых.

Что еще задумало Провидение для нашей бедной России? Господи, Твоя воля!».

После этой фразы Николай нарисовал крест.

Тем временем события в Петрограде шли своим ходом. Керенский, теперь премьер и военный министр, повел наступление на фронте. Ему было ясно, что только военный успех может успокоить тыл и лишить почвы пропаганду пролетарской революции Лениным и Троцким. Керенский сам объехал все участки фронта, воспламеняя солдат призывами к «спасению (демократической) революции». Но не успевал он отправиться дальше, как вслед за ним являлся большевистский оратор и от имени Советов агитировал протянуть руку немецкому врагу. Бывший офицер Василий Орехов пишет:

«Приехал некий Котенев, с ним эсер Познер и социалист Вирша. Собрали полторы тысячи солдат. Оратор рисует совершенно другую картину, чем его предшественник. Война — это гибель России и народа. Она нужна только империалистам. «Мы выступаем за братство народов и призываем вас справедливо разделить землю между крестьянами. Мы отберем у капиталистов фабрики и все прочее. Образуем рабочие комитеты, которые станут управлять промышленностью.

Чтобы закончить войну, нужно подписать справедливый мир. Германия уже устала, у них происходит то же, что и у нас. Мы помиримся с немецким народом, и армии больше не понадобятся…»

Хлопают, кричат «ура». Некоторые офицеры демонстративно уходят. Но к этому времени командиры уже утратили авторитет. Комиссара фронта Станкевича прогоняют с трибуны. Он отчаянно протестует, но уже слишком поздно».

Керенский предусмотрительно назначил выборы в Учредительное собрание на ноябрь, рассчитывая привлечь на свою сторону общественное мнение и подавить экстремистские элементы и радикализирующиеся Советы. О более ранней дате не было и речи: ясно было, что пока на повестке дня стоит вопрос продолжения войны, Керенский, не решив его, не сможет больше ничего сделать. Он надеялся, что в случае серьезного успеха на фронте сможет оправдать дальнейшее ведение войны.

То, что боевая мощь утрачена, Керенский понял из общения с генералами: революционный приказ № 1 Совета полностью развалил дисциплину. Для укрепления боевого духа Керенский сформировал женский батальон. Удивительно, эти женщины в форме отличались храбростью как на фронте, так и в Петрограде при обороне Зимнего дворца[128].

Однако наступление 6 (19) июня 1917 года закончилось катастрофой. Многие командующие были назначены Керенским буквально за считанные дни до начала боев. Солдаты воспользовались своим новым правом обсуждения приказов (предусмотренным в разработанной Парвусом программе развала воинской дисциплины); еще утром они дискутировали по вопросу наступления и в конце концов решили не выполнять намеченный план. Единственным исключением была дивизия генерала Брусилова[129].

На следующий день после начала наступления командующие 10-й и 11-й армиями доносили о неподчинении и дезертирстве. Немцы смогли почти без сопротивления прорвать фронт. На юге пал Тарнополь, Галиция и Буковина были потеряны. Рига пала под натиском немцев. Немецкий флот был готов двинуться на Петроград. В Ревеле, Нижнем Новгороде и Харькове вспыхнули восстания[130].

Этот ожидаемый исход наступления стал сигналом для большевиков. Воспользовавшись настроением масс, они могли попытаться путем путча захватить власть. Провоцировались перестрелки, захватывались ключевые пункты, анархисты подложили бомбы на Николаевском вокзале, с которого солдаты отправлялись на фронт, кое-где заговорили пулеметы. Советы призвали матросов из Кронштадта для поддержки мятежа[131].

Однако новый министр внутренних дел принял жесткие меры. Дошло до стрельбы перед Таврическим дворцом, где заседала Дума. Пехота, гвардейцы, юнкера и казаки расположились перед Зимним дворцом, где была резиденция нового правительства. Стычки происходили у Петропавловской крепости, биржи и телеграфа. Однако план большевистских боевиков провалился.

Бюро большевиков было обыскано. События выглядели столь скандально, что разъяренный министр юстиции Переверзев вместо того, чтобы немедленно арестовать Ленина, сначала передал в печать державшуюся в секрете информацию:

«Ленин — агент немецкой разведки. В его кабинете обнаружены соответствующие доказательства. По данным следствия и полученной информации, тайными агентами Ленина в Стокгольме являются большевики Якоб Фюрстенберг, известный под именем Ганецкий (также Ханецкий), и Парвус (доктор Гельфанд).

В Петрограде это большевики Козловский, мадам Суменсон, родственница Ганецкого, которая вела с ним дела, и некоторые другие. Козловский — основной получатель немецких денег, которые поступали из Берлина через банк «Дисконто Гезелшафт» на «Ниа-банк» в Стокгольме, а оттуда на Сибирский банк в Петрограде, где в данный момент на счете имеется более двух миллионов рублей. Кроме того, военная цензура обнаружила постоянный обмен телеграммами между немецкими и большевистскими агентами».

На следующий день газеты писали:

«Ленин — предатель. Получал деньги от немцев через некоего Ганецкого в Стокгольме. Они переводились из «Ниа-банка» в Сибирский банк».

Это известие вызвало огромное возмущение. Гнев обратился против революционеров и их лозунгов. Керенский, вернувшись из поездки на фронт, приказал немедленно задержать Ленина, Каменева, Зиновьева и Суменсон. Редакция «Правды» была закрыта.

Но арестовать Ленина не удалось. Незадолго до публикации адвокат Каринский позвонил своему знакомому Бонч-Бруевичу, известному впоследствии как друг Ленина. Он сообщил, что обнаруженные документы политически компрометируют Ленина и очень опасны. Бонч-Бруевич спросил: «Что там такое?». Каринский ответил: «Он, видимо, шпионит на немцев». Бонч-Бруевич: «Это чистейшая клевета…». Каринский: «Я вам сообщаю как давнему другу, что на основании полученных документов мы должны предъявить обвинение. Больше ничего сказать не могу. Поторопитесь…».

Бонч-Бруевич поторопился. Уже на следующий день Ленин скрылся вместе со своим ближайшим последователем Апфельбаумом (псевдоним Зиновьев).

Так еще один государственный служащий содействовал бегству Ленина. Вскоре этот революционер сумел организовать второй, успешный переворот, который привел к уничтожению нарождавшейся российской демократии. Друг Ленина Бонч-Бруевич получил высокий пост в первом Советском правительстве — секретаря Троцкого в Народном комиссариате иностранных дел[132].

Первая попытка Ленина совершить переворот провалилась. Правительство сразу же приняло меры по защите города, поэтому обошлось почти без кровопролития[133].

Для немецких генералов, которые, видимо, вместе с Лениным выбрали момент для путча, это было тяжелым ударом. Неужели они переоценили Ленина? Теперь нельзя было терять времени. Фельдмаршал Гинденбург еще 5 апреля 1917 года в письме рейхсканцлеру Бетман-Гольвегу выразил убеждение, что сепаратный мир с Россией необходимо заключить до зимнего наступления. Даже если это случится весной, будет слишком поздно для достижения главной цели войны — разгрома англо-французского фронта.

Большевики, которым удалось избежать ареста, продолжали агитацию в подполье. Они поддерживали контакт со своим вождем, который скрывался в шалаше у финской границы.

Ленин, самозваный выразитель интересов пролетариата, как назло, находившийся на службе врага, с которым Россия воевала с такими большими потерями, оскорбил тех, кто доверял этому революционеру и мог быть привлечен к осуществлению задуманного им плана переворота. Однако работавшие в подполье товарищи немедленно выступили с опровержениями («Эта бесстыдная клевета служит для того, чтобы дискредитировать нас») и были поддержаны в Германии. Из Берлина и Стокгольма также последовали энергичные опровержения.

Телеграмма о разоблачении Ленина

«Копенгаген, 10 августа 1917 года. № 1044

Расшифровано. Совершенно секретно!

В русской газете «Речь» от 20 июля опубликовано сообщение, что двое офицеров германского генштаба, Шидицки и Люберс, рассказали русскому подпоручику Ермоленко, что Ленин — немецкий агент. Посредниками между большевиками и имперским правительством в качестве немецких агентов выступали Якоб Фюрстенберг и д-р Гельфанд. (Парвус). Желательно срочно выяснить, существуют ли в действительности офицеры генштаба Шидицки и Люберс, и, по возможности, категорически опровергнуть сообщение «Речи». «Речь» также поместила телеграфное сообщение из Копенгагена, будто социал-демократический депутат германского рейхстага Гаазе в интервью русским журналистам заявил, что Гельфанд является посредником между имперским правительством и русскими большевиками и переправлял им деньги телеграфными переводами».

Призывы к наведению порядка нашли поддержку у населения. Генерал Корнилов призвал на помощь надежные части с Северо-Западного фронта, присутствие которых должно было не допустить повторных попыток путча со стороны войск, поддерживавших большевиков. Однако появление войск Корнилова вызвало у Керенского подозрения: не захватит ли власть сам генерал? Керенский не хотел рисковать. А Корнилов в Москве уже призвал к установлению военной диктатуры для поддержания порядка. Керенский действовал быстро: он объявил стоявшего под Петроградом Корнилова изменником и приказал арестовать его. Его адъютанта, генерала Крымова, он вызвал к себе и расстрелял[134]. В войсках распространился слух: Крымов покончил самоубийством.

«Мы не могли себе представить, чтобы Крымов, толстый, добродушный и жизнерадостный человек, мог покончить с собой, — вспоминает Владимир Булгаков, находившийся в составе его войск. — Ординарец хотел защитить его. Он набросился на человека в приемной Керенского, который только что застрелил генерала, — это был морской лейтенант. Крымов приехал лишь после заверения Керенского, что с его головы не упадет ни волоска. Все дело было в том, что Керенский хотел распоряжаться войсками, но без авторитета Корнилова, в обход его. Крымов ничего не подозревал, потому что сам был масоном, а масоны обычно не причиняют вреда друг другу. Как только ординарец Еремеев набросился на убийЦу, Керенский выбежал из кабинета и закричал: «Ни с места, а то и тебя прикончу!». Еремеев отпустил убийцу, но потом не мог простить себе малодушия. Возможно, его тоже притесняли масоны. Он вернулся домой и застрелился.

Это был наш Еремеев из 9-го Донского полка, ординарец генерала Крымова, высокий, широкоплечий, гордый мужчина, доблестный солдат Отечества».

Лето 1917 года. Керенский пока еще сохраняет власть, но столица, а значит, и вся Россия отданы на откуп большевикам. У него не остается надежных сил, которые могли бы воспрепятствовать планам большевиков.

Последний шанс Керенский усматривал в осеннем наступлении. В случае удачи оно должно было вызвать подъем патриотических настроений и лишить революционеров предлога для мятежа.

Сформировано много ударных частей, налажено их снабжение. Однако более половины солдат теперь не кадровые военные, а запасники, не имеющие ни подготовки, ни психологической мотивации. На Юго-Западном фронте в назначенный день поднимается в атаку практически один женский батальон, сформированный Керенским. Артиллеристы вскоре после успешного начала подготовки должны прекратить огонь, потому что свои пехотинцы, зараженные революционными идеями, отобрали у них снаряды. Итак, Россия побеждена не только на политическом, но и на военном фронте.

Николай довольно слабо осведомлен о бурных событиях этих летних месяцев. Хотя Царское Село не далеко от столицы, он изолирован там. Газеты и письма приходят нерегулярно, и ориентироваться в обрывочной информации затруднительно. Во время наступления он так комментирует в дневнике военные события:

«Бог милостив! Наши войска Юго-Западного фронта на Золочевском направлении после двухчасовой артиллерийской подготовки прорвали вражеские позиции и захватили 170 офицеров, 10 000 нижних чинов, а также 6 тяжелых и 24 легких орудия. Если бы и дальше так пошло!».

На следующий день: «20 июня. Наступление успешно развивается. За два дня нами взято 18 600 пленных. Мы здесь присутствовали на благодарственном молебне».

«26 июня. Наши войска еще глубже вклинились во фронт противника и взяли 131 офицера и 7 000 нижних чинов в плен, захвачено 48 легких и 12 тяжелых орудий».

«28 июня. Вчера взят Галич. 3 000 пленных и 30 орудий. Слава Богу!».

О катастрофе царь узнает с опозданием. Видимо, ему стало известно о перестрелках во время июльского мятежа, но, не зная подоплеки событий, он не понимает, что это уже предвестники ленинского Октябрьского переворота.

«5 (18) июля. В Петрограде в эти дни происходят беспорядки со стрельбою. Из Кронштадта вчера туда прибыло много солдат и матросов, чтобы идти против Временного правительства! Неразбериха полная. А где те люди, которые могли бы взять это движение в руки и прекратить раздоры и кровопролития? Семя всего зла в самом Петрограде, а не во всей России».

На следующий день с облегчением:

«К счастью, подавляющее количество войск в Петрограде осталось верно своему долгу и порядок на улицах снова восстановлен».

Теперь царь узнает и о поражении на фронте, причины которого ему ясны:

«13 (26) июля. За последние дни нехорошие сведения идут с Юго-Западного фронта. После нашего наступления у Галича многие части, насквозь зараженные подлым пораженческим учением, не только отказывались идти вперед, но в некоторых местах отошли в тыл даже не под давлением противника. Пользуясь этим благоприятным для себя обстоятельством, германцы и австрийцы даже небольшими силами произвели прорыв в южной Галиции, что может заставить весь юго-западный фронт отойти на восток. Просто позор и отчаяние! Сегодня наконец объявление Временным правительством, что на театре военных действий вводится смертная казнь против лиц, изобличенных в государственной измене. Лишь бы принятие этой меры не явилось запоздалым».

День спустя, в августе (по русскому календарю еще июль), в дневнике появляется любопытная запись бывшего царя. Николай озабоченно заносит в дневник:

«25 июля. Сформировано новое Временное правительство под председательством Керенского. Остается ждать, проявит ли он большую хватку, чем его предшественник. Его неотложные задачи — восстановить дисциплину в армии, вернуть боевой дух и навести порядок внутри страны».

Чувствуется, что Николай не настроен против новых правителей, во всяком случае, не выражает этого; ни слова критики или упрека по поводу его собственного положения; видимо, он давно уже со всем смирился. По поводу третьей годовщины объявления войны Германией в августе Николай записывает:

«Сегодня три года с тех пор, как Германия объявила нам войну. Мне кажется, за эти три года я прожил целую жизнь! Господи, приди нам на помощь и спаси Россию!». После этой фразы в дневнике нарисован крест.

Между тем уже принято решение о переезде царской семьи. Оба главных союзника России — Франция и Англия — более не считают себя друзьями бывшего царя и его семьи.

«Английский королевский дом взял назад уже данное согласие на прием русских родственников. Правительство признало «невозможным» предоставление убежища бывшему царю. Оно напугано демонстрациями солидарности английских рабочих с русским пролетариатом. Британский посол в Петрограде сэр Джордж Уильям Бьюкенен рекомендует Форин Оффису попытаться договориться о приеме во Франции. Однако другой англичанин дезавуирует попытки в этом направлении. Это английский посол в Париже лорд Фрэнсис Берти, который, узнав о подобном предложении, немедленно пишет письмо своему начальнику, британскому министру иностранных дел: «Я не верю, что бывшего царя и его семью здесь ожидает теплый прием… — начинает он и продолжает, — царицу они не только по рождению, но и по сути относят к проклятым бошам. Она, как вам известно, сделала все для достижения соглашения с Германией. Ее считают преступницей или душевнобольной, а бывшего царя — преступником, в то же время полностью находящимся у нее под каблуком и делающим то, что она внушает.

Искренне Ваш Берти».

Нетрудно было предсказать, как воспримут в Лондоне такое письмо — демарша в Париже не последовало. Значит, и Франция отпадает — во всяком случае, Англия в этом направлении ничего не предпринимает.

Тогдашний премьер-министр Ллойд Джордж, который некоторое время спустя в палате общин потребовал бросить на произвол судьбы сражавшуюся против Ленина белую армию, когда она уже стояла у ворот Москвы[135] («Вы что, хотите снова иметь сильную Россию?»), — этот самый Ллойд Джордж энергично настаивает на том, чтобы не допускать царскую семью на британскую землю.

Под давлением своего премьера и других подобных политиков и дипломатов король Георг, любимый кузен Николая («Джорджи»), вынужден продиктовать своему секретарю письмо британскому министру иностранных дел: «Его Королевское Величество может лишь довести до Вашего сведения свое сомнение в целесообразности, с учетом трудностей переезда, предоставления здесь возможности проживания русской императорской фамилии…».

Если английский король боялся утратить свою популярность из-за критики слева, то Ллойд Джордж руководствовался враждебными чувствами. «Российская империя — это неспособный к плаванию корабль», — говорил он (вопреки реальности). «Каркас прогнил, и команда не лучше. Капитан мог ставить паруса только в штиль… А царь был всего лишь короной без головы», — завершил он свою оценку. Позднее, после убийства царской семьи, от холодно писал: «За эту трагедию наша страна не может нести ответственности».

Примечательна совершенно противоположная оценка России тогда еще молодым Уинстоном Черчиллем, который в годы войны сменил лорда Маунтбэттена (из-за его немецкой фамилии Баттенберг!) в качестве первого морского лорда (морского министра)[136]. Он тоже предоставлял Россию в корабельных образах:

«Трагедия состояла в том, что русский корабль затонул, когда гавань уже была видна. Русская армия в первой мировой войне проявила уникальную способность — в кратких промежутках между боями она полностью восстанавливала свою боевую мощь. Расстояния, обстоятельства — кто бы мог это исправить? Заслуги царя оценены недостаточно. Как бы его ни критиковали, кто еще на его месте сделал бы лучше?».

Николай и его семья 30 июля 1917 года узнали, что на следующий день им предстоит отъезд. «По соображениям безопасности», — как им сказали. Но не в Англию, а в неназванное место России. Ехать четыре-пять дней, и следует брать теплые вещи. Николай все понял. Согласно мемуарам Керенского, он сам сообщил бывшему царю о предстоящем переезде. Если верить Николаю, который постоянно отмечал в дневнике все посещения Керенского и разговоры с ним, было вовсе не так (очевидно, Керенский не нашел смелости), а узнал царь об этом от графа Бенкендорфа, которого Керенский вызывал к себе. Как следует из письма Николая к сестре Ксении, он много раз пытался выпросить у Керенского разрешение на переезд в Крым.

Вечером в день отъезда Керенский разрешил великому князю Михаилу попрощаться с братом. «Я обязан был присутствовать при этом разговоре, было крайне неприятно, но таков был мой долг», — пишет Керенский в своих воспоминаниях, не объясняя, в чем заключался его долг.

Николай записал в дневнике: «После обеда ждали, когда нам сообщат время отъезда, которое многократно переносилось. Вдруг вошел Керенский и сказал, что приезжает Миша. Около 10.30 действительно появился наш дорогой Миша и вошел вместе с Керенским и комендантом. Мы были вне себя от счастья, что свиделись, но очень неудобно было разговаривать в присутствии посторонних…»[137].

У братьев в глазах стояли слезы. Ни слова о том, что Михаил своим отказом занять трон положил конец династии Романовых. Оба были счастливы, что встретились после долгого перерыва, и оба, возможно, понимали, что видятся в последний раз.

Через несколько минут Керенский прерывает свидание. «Крайне сожалею, но у меня больше нет времени». Действительно, к шести утра семья, не ложившаяся всю ночь, с маленькой группой сопровождающих села в поезд. Было уже 1 (14) августа 1917 года.

Они направляются в Тобольск — в Сибирь.

Поезд идет несколько дней, прежде чем семья, немногие сопровождающие и многочисленная охрана сходят с него в ожидании парохода. Окна поезда закрашены, чтобы любопытствующие не могли увидеть бывшего царя и не допустить демонстраций за и против монархии. Семья, черпая силы в своей сплоченности, ехала навстречу неизвестной судьбе.

Так же, как Александра (из-за недальновидности или упрямства) отклонила предложение Родзянко выехать в Могилев, подальше от петроградских повстанцев и их Совета[138], Николай не поступился своими принципами, когда представилась подобная возможность: генерал Маннергейм, ставший губернатором Финляндии, предложил вывезти его из Царского Села прямо в Финляндию, в обход опасного Петрограда, если Николай готов признать автономию финских территорий, в противном случае его присутствие может вызвать волнения[139]. Но Николай не согласился: как бывший царь он считал, что не может отдавать территорию

Российской империи в обмен на свою личную безопасность. К тому же он был уверен, что не сможет существовать в отрыве от детей, тем более от Александры. Поэтому дальнейшая судьба семьи оказалась неразрывно связанной с ее главой.

В Тобольске семья поселилась в губернаторском доме, а сопровождающие в соседнем доме купца Корнилова. Теперь с ними остались только Долгорукий (его тесть граф Бенкендорф и графиня Нарышкина по состоянию здоровья остались в Царском Селе), врач Боткин, домашние учителя Жильяр и Гиббс, графиня Гендрикова, баронесса Буксгевден и несколько слуг, добровольно пошедших в ссылку с царской семьей.

День, как и в Царском Селе, проходил в занятиях с детьми и садовых работах, если их разрешала новая охрана. Тогдашнее политическое положение в городе сказывалось, хотя и с опозданием, и на положении царской семьи. Ей полновластно распоряжался комендант, который действовал в соответствии с преобладающим соотношением сил в Петрограде.

Вскоре свобода передвижения семьи и друзей была еще больше ограничена, усилились придирки со стороны охраны. Во время еды солдат мог вырвать у Николая из рук вилку со словами: «Ты уже и так наелся». Днем и ночью они врывались в незапиравшиеся спальни и ванные с непристойными замечаниями. Снабжение продуктами было урезано, семью посадили на солдатский паек.

В дневнике Николай предавался воспоминаниям. Как прежде, он размышлял о полках, чьи праздники приходились на тот или иной день, и задавал себе вопрос: «Где бы ты сейчас мог быть и в каком состоянии?».

7 (20) октября он вспоминал крушение под Борками в 1888 году, когда его отец спас всю семью, удерживая на плечах крышу вагона, пока не выбрались все дети и царица Мария Федоровна[140]: «Из всех нас, кто тогда был в поезде, только я сегодня здесь…». 20 октября Николай отмечает, как и каждый год, годовщину смерти своего отца, Александра III, и спрашивает: «Что же будет с Россией?».

23 октября — день его отъезда на Дальний Восток, и пристрастие к датам заставляет Николая вспомнить, что сегодня он «ровно шесть месяцев в заключении», и что «мама приезжала ко мне в Могилев, и я ее видел в последний раз».

К собственной судьбе Николай относится довольно хладнокровно, его волнуют события, играющие важную роль в дальнейшей истории России. Поэтому он высказывает мнения или критикует тех, кого считает ответственными за нынешнее положение бывшего царя и его семьи. Он не пытается оспаривать правомочность своего заключения или его условий.

Только раз он не выдерживает: когда комендант требует от него снять шашку, полагающуюся к казацкой форме, и погоны, удостоверяющие полученный от отца чин полковника, он осмеливается протестовать. Только под угрозой унизительного насилия он сдается. Николай и тут находит решение: за пределами своей комнаты он носит черкеску, к которой погоны не положены.

В дневнике это отмечено так:

«Свиньи — это вам даром не пройдет!»

Николая обидело не столько унижение чина, сколько оскорбление памяти об отце. Он хранит погоны вместе с Георгиевским крестом; после убийства их нашли в Екатеринбурге.

Осень 1917 года. Не только Россия, но и Германия с Австро-Венгрией ослаблены и истощены войной. Множатся требования сепаратного мира. Немецкое правительство напугано затишьем на фронте и провалом революционного мятежа, опасаясь, что Ленин не сумеет осуществить свои планы свержения власти в России.

Поэтому немецкая Ставка перевела с северо-запада свой флот и двинула его при массированной поддержке с воздуха против России. В конце сентября (середине октября) 1917 года начались боевые действия с русским Балтийским флотом. Эта битва в последний раз показала боевые возможности русской армии. Русские моряки относительно долго сдерживали в Моонзунде многочисленного и вооруженного до зубов противника. Затем береговые батареи и дамбы подверглись авиационной бомбардировке и были захвачены немецким десантом, высаженным на острове Эзель и других. Это открывало немцам путь на Кронштадт и Петроград[141].

Несколько дней спустя, 12 (25) октября, большевики создали после решения о насильственном перевороте Военно-революционный комитет при Петроградском Совете. Официально он был созван для «защиты от немецкого вторжения», а на самом деле вел организационную подготовку к вооруженному свержению правительства.

Ленин, который из своего убежища в Финляндии призывал к восстанию, поручил Троцкому организационную, а Каменеву — психологическую его подготовку (отвлечение внимания правительства и населения от истинных целей большевиков).

Солдатам и вооруженным рабочим, называвшим себя «красногвардейцами», внушали, что Керенский «предал идеалы революции» и «продает честь и свободу немцам». Необходимо свергнуть это правительство и установить диктатуру пролетариата. Только она будет истинной «защитницей свободы» и принесет мир, труд и землю всем обездоленным.

Мятеж был назначен на 25 октября (6 ноября) 1917 года.[142] Ленин должен был сыграть на озлоблении после очередного поражения на фронте. Впрочем, на выбор момента Лениным повлияли и другие факторы, которые его товарищи по заговору, учитывая бдительность правительства, рассматривали как чистое самоубийство:

— 20 октября (2 ноября) агенты в Стокгольме донесли о предложении сепаратного мира, которое Австро-Венгрия сделала Керенскому без ведома немцев. Керенский и раньше неоднократно вел зондаж через посредников по поводу сепаратного мира. Однако это предложение было официальным, хотя и секретным, и исходило непосредственно от правительства; предлагалось начать переговоры 3 (16) ноября в Париже.

— На 15 (28) ноября были назначены переговоры о сепаратном мире России с Турцией и Болгарией. Обе страны воевали на стороне Германии.

— 7 (20) ноября в Петрограде собирался съезд Советов для подготовки назначенных на 12 (25) ноября выборов в Учредительное собрание[143].

Ленин прекрасно понимал, что его партия не завоюет на выборах убедительного большинства и никаких перспектив получения власти демократическим путем нет. Кроме того, он хотел взять власть единолично и не допускал «никаких компромиссов с другими партиями». Поэтому он должен был сделать решающий ход обязательно до выборов.

«Наивно большевикам рассчитывать на формальное большинство. Никакая революция этого не ждет. История нам не простит, если мы сейчас не возьмем власть», — призывал он своих соратников.

Остальное известно. За ночь осуществляется прекрасно спланированный переворот. В гарнизонах распространяются заранее заготовленные призывы большевиков. Начинается восстание. Керенский вызывает войска с фронта для защиты столицы. Они не попадают в Петроград — железные дороги уже заблокированы восставшими. Молниеносно захвачены ключевые пункты столицы.

Красная ракета, выпущенная 25 октября в 9 часов вечера из Петропавловской крепости, послужила сигналом для выстрела с крейсера «Аврора». По этому сигналу революционные части двинулись на штурм Зимнего дворца по набережной Невы. Они должны были арестовать во дворце кризисный штаб Временного правительства. Повстанцы перешли мост и мгновенно разоружили юнкеров, которые, замерзнув после долгого стояния в караулах, грелись у костров. По тыльным лестницам они врываются во дворец и пробиваются к залу заседаний. Распахнув дверь, их предводитель Антонов-Овсеенко объявляет перепуганным министрам: «Вы арестованы. Ваше время истекло!». Керенский, шестым чутьем ощутив угрозу, скрывается через заднюю дверь[144].

На протяжении всех этих событий большая часть жителей города ни о чем не подозревает.

Наутро по Петрограду расклеены листовки, в которых новое правительство объявляет свой состав и программу:

«К гражданам России!

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ — немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства — победило.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян! Военно-революционный комитет Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

26 октября 1917 года, 10 часов утра».

Уже 26 октября немецкий посланник в Стокгольме Люциус восторженно телеграфирует своему начальнику Бергену в Берлин:

«Изыщите еще два миллиона на запрашиваемые цели».

Вскоре еще 15 миллионов марок переводятся Ленину прямо в Россию.

А генерал Людендорф благодарит германское министерство иностранных дел за помощь русской революции.

В Тобольск эта новость поступает не сразу. Среди населения здесь преобладают мещане и крестьяне, привязанные к традиционным ценностям и не настроенные революционно, а пролетариата в городе почти нет.

Это выражается и в поведении горожан по отношению к знатным ссыльным: люди крестятся, проходя мимо дома, где живет царская семья, многие пытаются передать им свежие продукты через врача или слуг, живущих в соседнем доме.

Таким же образом заключенные иногда получают письма; приходят и предложения об их освобождении, правда, ни одна попытка не осуществляется. Жители столицы, в том числе и иностранные дипломаты, жертвуют немалые суммы на освобождение царской семьи. Однако один из таких «спасителей», некий Соловьев, который был женат на дочери Распутина и потому пользовался слепым доверием Александры, присвоил себе большую часть доверенной ему суммы в сто тысяч рублей, но никаких действий не предпринимал. Он сбежал в Европу и на эти деньги открыл в Берлине ресторан.

Уже 17 (30) ноября в дневнике Николая отражается новое политическое положение:

«Сердце болит, когда читаешь в газетах, что произошло две недели назад в Петрограде и Москве! Это хуже, чем во времена Смуты!».

По одному письму можно заключить, что Николай был лучше информирован, чем можно было бы судить на основании дневника. В его письме сестре Ксении от 5 (18) ноября 1917 года, переданном через доверенных лиц, без всяких комментариев приводится список настоящих фамилий новых большевистских вождей, выступавших под псевдонимами:


«Ленин — Ульянов (Цедерблюм)

Стеклов Нахамкес

Зиновьев Апфельбаум

Троцкий Бронштейн

Каменев Розенфельд

Горев Гольдман

Меховский Гольденберг

Мартов Цедербаум

Суханов Гиммер

Загорский Крахман

Мешковский Голендер».[145]


Тем временем Ленин жестокими мерами укрепил свою власть в Петрограде и Москве. Поскольку итоги выборов в Учредительное собрание, отменить которые он не отважился, оказались для него неблагоприятными, он просто разогнал депутатов и опечатал здание. И без того чахлой российской демократии пришел конец.


Телеграмма из немецкой Ставки

«Господину статс-секретарю. Генерал Людендорф телеграфирует:

Приношу благодарность министерству иностранных дел за то, что оно не только консультациями при ведении пропаганды на фронте, но и поддержкой, оказываемой в сотрудничестве с политическим отделом, в частности, путем передачи денежных средств, способствовало тому, что успехи в ведении военных операций на Восточном фронте подкреплялись действиями подрывных элементов, прежде всего в Финляндии. Продолжение беспорядков в Финляндии я считаю крайне важным. Поэтому необходимо всеми имеющимися средствами поддерживать подготовку восстания в Финляндии. Я нисколько не исключаю благоприятного для нас исхода в случае занятия Аландских островов Швецией и вместе с господином начальником Адмирал-штаба давно одобрил возможную операцию против Аландских островов. Однако вопрос о ней может быть поставлен только после оказания соответствующего давления на Швецию. Если Ваше превосходительство располагает возможностями в этом отношении, я могу представить свои соображения».

Ленин приказал верховному главнокомандующему генералу Духонину объявить прекращение огня на всем фронте и приступить к мирным переговорам с противником. Духонин отказался, заявив, что может это сделать лишь по указанию законно избранного правительства. Он понимал, что подписывает себе смертный приговор. Однако он, как и многие патриоты в те дни, не хотел становиться орудием унижения России. Он имел возможность бежать, но оставался на своем посту, пока не был убит по приказу Ленина[146].

Союзники России выделили большое количество денег, продовольствия, оружия, прислали военных советников и обещали дополнительные субсидии, чтобы удержать Россию, управляемую Лениным, в войне. Но Ленин игнорировал их посулы. Он мог себе это позволить: кроме Германии, Ленин уважал только США. Оттуда революционеры получали существенную помощь от симпатизировавших им кругов: сам Троцкий прибыл весной 1917 года прямо из Америки, где знакомые помогли ему быстро получить въездные и выездные визы.

В предыдущих главах упоминалось, что Американский еврейский комитет в Нью-Йорке оказывал финансовую помощь революционному движению в России. Пришедшие к власти большевики, правительство которых почти целиком состояло из евреев, оказались, однако, неблагодарными: Советское правительство обращалось с евреями еще хуже царского.

Однако и неевреи-американцы поддерживали советский режим. Некий Уильям Томпсон, прибывший в Россию во главе миссии Красного Креста, почему-то решил (хотя и слышал много аргументированной критики), что большевистское правительство преследует идеалистические, демократические, миролюбивые цели и заслуживает самой широкой поддержки. С точки зрения мировой политики, его готовность к помощи основывалась на убеждении, что расширение большевизма не только на всю Россию, но и на Германию и Австро-Венгрию «необходимо», поскольку «ослабляет немецкое влияние» и «кладет конец германскому милитаризму». Кроме того, американская финансовая помощь России освобождала ее рынок от «немецкой хватки»[147]. Этот аргумент настолько подействовал на банкиров и предпринимателей с Уолл-стрит, что они охотно давали деньги, поступавшие в Петроград через «Сити бэнк», и через Томпсона оказывали давление на американского государственного секретаря Лансинга, требуя скорейшего признания ленинского правительства.

Мирные переговоры в Брест-Литовске оказались для Ленина труднее, чем ожидалось. Его программа на случай захвата власти, с которой он еще в Цюрихе ознакомил немецкие МИД и генштаб, уже не устраивала немецкую сторону. Хотя он уже в 1915 году наряду с внутренними преобразованиями предусматривал заключение мира на условиях отказа от претензий на Босфор, Дарданеллы и Константинополь, а также предоставление автономии всем республикам (Украине, балтийским государствам, Финляндии и т. д.), что отвечало немецким интересам, теперь он столкнулся с более жестокими требованиями.

Русские должны отдать уже занятые немцами территории, а также Эстляндию и Лифляндию, а Финляндия и Украина становятся самостоятельными. Немцы получают четверть добычи нефти в Баку, Батум отходит к Турции. Ленин должен уступить немцам Донбасс с угольными шахтами.

Дополнительно Россия обязана выплатить Германии контрибуцию в 6 миллиардов марок, из них четвертую часть золотом, к осени 1918 года (в современном денежном исчислении это 60 миллиардов марок). Германия устанавливает протекторат над Украиной, а поставки продовольствия из России осуществляются до весны 1920 года.

Экономика России поставлена на колени. С утраченными территориями она теряет четверть пахотных земель, четверть добычи угля и железной руды, указанную долю нефтедобычи, треть текстильной промышленности и четверть железнодорожной сети.

Сам Ленин в Брест-Литовске не появлялся. Его представителем был Иоффе, затем Троцкий. Немецкую делегацию возглавлял дипломат Кюльман, затем генерал Гофман, участвовали также представители Австро-Венгрии и Турции.

Участники переговоров относились друг к другу с презрением и цинизмом. Русская сторона, использовав немецкого противника для захвата власти, теперь стремилась к его уничтожению; следующими объектами большевистской мировой революции должны были стать Германия и Австро-Венгрия.

Немецкая сторона с удовольствием пользовалась возможностью путем диктата поставить на колени русского противника, которого не смогла победить на поле боя. Она знала, что разложенная пропагандой, политически разбитая русская армия не способна бороться против неприемлемых немецких условий мира. Даже союзница Германии Австро-Венгрия была выставлена на посмешище.

В апреле 1917 года, когда немецкая поддержка подрывной деятельности Ленина достигла апогея, австрийский император Карл и его супруга Зита посетили кайзера Вильгельма в его ставке. Однако кайзер не собирался посвящать союзника в свои планы достижения сепаратного мира.

Ничего не сообщил об этой деятельности и германский министр иностранных дел своему австрийскому коллеге графу Чернину, который в ноябре 1917 года, через три дня после ленинского переворота, направил ему наивное письмо, предлагая предпринять некоторые шаги для заключения мира. Теперь сам Чернин, понятия не имевший о подоплеке русско-германских отношений, сидел за столом переговоров в Брест-Литовске.

Поучительны дневниковые записи участников переговоров с обеих сторон, отражающие их взаимоотношения и тактику советских представителей.

Фон Кюльман: «В зале заседаний, где прежде находился офицерский клуб Брестского гарнизона, был поставлен подковообразный стол. Напротив меня сидел глава русской делегации — сначала Иоффе, близоруко рассматривавший партнера через пенсне; позднее Троцкий, главный сподвижник Ленина, завзятый спорщик; рядом с ним блондин Каменев и историк Покровский. За ними с обеих сторон немцы и русские, подключавшиеся к обсуждению…».

Напротив графа Чернина сидела революционерка Бисенко[148], когда-то застрелившая царского министра и освобожденная революцией из тюрьмы: «Она напоминала хищника, который уже выследил жертву и готовится к прыжку, выжидая удобного момента…».

Фон Гофман посмеивался над смешанной русской компанией, буквально понимая термин «рабоче-крестьянское правительство»: она включала одного рабочего и одного крестьянина, подобранного буквально на улице по пути с вокзала. Немецкий генерал так изображает обстановку:

«Я никогда не забуду первый обед с русскими. Я сидел между Иоффе и Сокольниковым, тогдашним наркомом финансов[149]. Напротив меня сел рабочий, явно испытывавший затруднения с множеством ножей, вилок и тарелок. Он пробовал и то, и се, но вилкой пользовался исключительно для того, чтобы ковырять в зубах. Наискось от меня, рядом с князем Гогенлоэ, заняла место террористка Бисенко, подле нее крестьянин, истинно русский тип с длинными седыми космами и окладистой бородищей. Он вызвал улыбку у официанта, когда на вопрос, красное или белое вино подать, ответил: «Что покрепче».

Иоффе, Каменев, Сокольников производили вполне приличное впечатление. Они воодушевленно рассказывали о стоящей перед ними задаче — вести русский пролетариат к вершинам счастья и благоденствия. Это произойдет, когда весь народ усвоит принципы марксистского учения, в чем они нисколько не сомневались. Им казалось, что все люди замечательные, а некоторые — к ним Иоффе скромно причислял себя — еще лучше. Правда, все трое не скрывали, что с русской революцией сделан лишь первый шаг к счастью человечества. Коммунистическое государство не сможет удержаться в капиталистическом окружении, поэтому оно должно стремиться к мировой революции. Как правило, каждое заседание русские открывали потоком пропагандистских речей и обличений в адрес «империалистов».

Атмосфера изменилась, когда русские наотрез отказались согласиться с немецкими требованиями, а поскольку военное решение исключалось, Троцкий изобрел формулу «ни мира, ни войны» вопреки мнению Ленина, Сталина, Бухарина, Каменева и Зиновьева, заявив, что хочет закончить войну, не подписывая мирного договора. Чернин:

«Перед полуднем появились русские во главе с Троцким. Они тут же пожелали извиниться, что не будут на обеде. Ничего другого они не сказали, и похоже, подул совершенно иной ветер, чем в прошлый раз…».

Кюльман о Троцком:

«Уже на следующее утро состоялось пленарное заседание делегаций. Картина совершенно изменилась. Троцкий был сделан из иного материала, нежели Иоффе. Его не особенно большие, но пронзительные глаза за сильными стеклами очков критически буравили собеседника. Весь вид Троцкого показывал, что больше всего ему хотелось бы раз и навсегда положить конец неприятным переговорам, швырнув пару гранат на зеленое сукно стола, раз они не развиваются в соответствии с его общей политической линией. Заметив, что Троцкий особенно гордится своей диалектикой, я решил всячески избегать того, что могло бы дать Троцкому материал для агитации среди немецких солдат…».

А вот Троцкий:

«Кюльман был умнее Чернина и, как мне кажется, всех других дипломатов, с которыми мне приходилось иметь дело. Следует отметить черты его характера — практичность, постоянное присутствие духа и большую долю ехидства, которое обрушивалось не только на нас, если мы оказывали противодействие, но и на собственных союзников.

При обсуждении проблемы оккупированных территорий Кюльман бил себя в грудь и кричал: «Слава Богу, у нас в Германии нет никаких оккупированных территорий!». Тут Чернин вздрогнул и позеленел: Кюльман явно метил в него. Его поведение было весьма далеким от дружеского.

Между тем генерал Гофман вносил в конференцию свежую струю. Он не любил дипломатических уверток и часто задирал свои солдатские сапожищи на стол переговоров. Мы быстро поняли, что единственное, что следует принимать всерьез за этим туманом красноречия, — сапоги Гофмана.

Иногда генерал снисходил до чисто политических дискуссий, причем делал это весьма своеобразно. Наскучив затянувшейся болтовней о праве наций на самоопределение, он однажды явился с кипой вырезок из русских газет, присовокупив к ней устные обвинения, что большевики уничтожили свободу слова и принципы демократии. Он, по всей видимости, одобрял публикации террористической партии эсеров[150] и подобных русских группировок, а затем заявил, что наше правительство держится на насилии. Слушать его было интересно… Я ответил Гофману, что в классовом обществе любое правительство держится на насилии. Разница только в том, что генерал Гофман прибегает к насилию в защиту крупных помещиков, а мы — в защиту рабочих…».

О том же Чернин:

«Гофман произнес неудачную речь. Он работал над ней несколько дней и страшно гордился успехом…».

Гофман о Троцком:

«Троцкий, красноречивый, образованный, энергичный и циничный, производил впечатление человека, который не останавливается ни перед чем и всегда добивается своего. Иногда я спрашивал себя, намерен ли он вообще заключить мир или пользуется переговорами лишь как трибуной для большевистской пропаганды. Все же я уверен, что, хотя эти соображения играли существенную роль, он пытался прийти к какому-то соглашению, а когда Кюльман загнал его в угол столь же хитрой диалектикой и его сценарий провалился, и Россия не могла согласиться с мирными условиями центральных держав, он не сходя с места заявил об окончании войны и о прекращении переговоров».

Кюльман так комментирует этот тактический ход Троцкого:

«Внезапное заявление Троцкого, исключавшее возможность обсудить возникшую ситуацию между членами нашей делегации, отнюдь не облегчало мою задачу как руководителя. Именно поэтому он настаивал на том, что все выступления должны стенографироваться и затем публиковаться. Это не оставляло возможности для каких-то контактов или обсуждений. Не-редактированные стенограммы будут немедленно распространены по всему миру. Это была крайне тяжелая нагрузка в условиях, когда мы выступали от имени четырех центральных держав, не имея возможности обменяться мнениями с ними.

Троцкий хотел спровоцировать меня на откровенно диктаторский подход, чтобы я ударил кулаком по столу и пригрозил военными действиями. Я не мог предоставить в его руки такое опасное оружие, чтобы меня разорвали на куски левые партии в Германии. Мое пространство для маневров между требованиями армейского командования о явных аннексиях и требованиями рейхстага о мире без аннексий и контрибуций было крайне ограничено. Поэтому я мог только вести с Троцким дискуссии о праве наций на самоопределение и на этом основании требовать территориальных уступок. Чтобы подействовать на него, я должен был, как подсказал один из его людей, прекратить наконец «это ужасное мучение» и открыто выступить с немецкими требованиями…».

Троцкий о Гофмане:

«Когда я в ответе на очередной выпад Гофмана нечаянно упомянул германское правительство, генерал прервал меня полным ненависти голосом: «Я представляю здесь не германское правительство, а главное командование германской армии!». Я ответил, что не мое дело определять взаимоотношения между правительством Германской империи и ее главным командованием, я уполномочен вести переговоры только с правительством. Кюльман, скрежеща зубами, согласился со мной…».

Троцкий считал, что своей показной неподатливостью (ибо военной силой он не располагал) сможет затянуть решение вопроса до тех пор, пока организуемые в России революционные волнения не перекинутся на Германию, что даст возможность смягчить немецкие условия. Однако Людендорф не стал больше ждать и, зная о слабости русских, прорвал их фронт. Разложение дисциплины в русской армии теперь бумерангом ударило по революционерам. Ленин вынужден был принять немецкие условия и 3 марта 1918 года подписать договор. Вместо Троцкого это сделал Сокольников. Ленину пришлось еще раз поставить Совет перед необходимостью решения сложной проблемы. Теперь в связи с подписанием этого договора, в принципе неприемлемого для России, он очутился в деликатной ситуации и должен был преодолевать энергичное сопротивление в собственных рядах. Он решил эту проблему, созвав заседание Совета в три часа утра, так что, естественно, пришла лишь часть делегатов. Протокола на этом заседании не велось[151]. Затем Ленин заявил во всеуслышание, что вопрос решен «подавляющим большинством делегатов».

Николай узнавал о мирных переговорах в Брест-Ли-товске лишь то, что появлялось в официальной печати; 7 февраля 1918 года он записал в дневнике:

«Из телеграмм можно понять, что война возобновлена после истечения срока принятия мирных условий; но на фронте мы, очевидно, ничего не имеем, армия деморализована, оружие и запасы брошены на произвол судьбы и попадают в руки наступающего врага! Стыд и позор!».

И 12 февраля:

«Сегодня пришла телеграмма с сообщением, что большевики, или Совнарком[152], вынуждены принять унизительные условия мира ввиду того, что вражеские войска наступают и их нечем сдержать! Кошмар!».

Наконец, 2 марта:

«В эти дни думаю о Пскове и дне, который я там провел в поезде![153] Доколе будут внутренние и внешние враги рвать и терзать наше несчастное Отечество? Иногда кажется, что нет больше сил терпеть, и больше не знаешь, на что надеяться, чего хотеть…». Вскоре при царской семье в Тобольске появляется новый человек — чрезвычайный уполномоченный из Москвы Яковлев. Он прислан Свердловым, председателем Исполнительного комитета нового (ленинского) правительства[154], чтобы доставить бывшего царя в Москву.

Донесение немецкого посла Мирбаха

«Москва, 16 мая 1918 года.

Сегодня имел продолжительную беседу с Лениным об общем положении дел. Ленин в целом непоколебимо верит в свою звезду и, как всегда, выражал самым настойчивым образом свой беспредельный оптимизм. Вместе с тем он признал, что, хотя его система пока остается нерушимой, количество ее врагов увеличилось и положение требует более пристального внимания, чем месяц назад.

Его уверенность зиждется на том, что господствующая партия прочно контролирует организацию власти, тогда как все прочие не вступают в правительство при существующей системе, а разбегаются в разные стороны и ни одна из них не имеет у себя рычагов воздействия, сравнимых с большевистскими. Все это не следует принимать слишком всерьез: безусловно, тон, которым Ленин говорил о слабости своих врагов, был слишком уж пренебрежительным.

Далее Ленин дал понять, что отныне его врагов следует искать не только в партиях, занимающих более правые позиции, но и в его собственном лагере. Сложившаяся левая оппозиция упрекает его в том, что Брестский мир, который он заключил без малейших попыток обороняться, оказался ошибкой: у России отобраны новые принадлежащие ей земли, мирные договоры с Украиной и Финляндией так и не заключены, гражданская война не только не остановлена, но и разрастается с каждым днем, короче говоря, до мира, который заслуживал бы этого названия, еще очень далеко.

К сожалению, он должен признать, что известные события последнего времени свидетельствуют о правоте его противников. Поэтому все его помыслы сейчас направлены на то, чтобы как можно быстрее внести ясность на севере и юге, и он прежде всего просит нашего содействия и употребления нашего влияния в Гельсингфорсе и Киеве с целью установления мира.

Ленин говорил жалобным, едва не плачущим тоном, однако избегал намеков, что если существующее положение продлится еще долго, ему придется склониться к другой группе держав, чтобы иметь возможность выпутаться из трудностей, в которые он попал.

Мирбах»

В заключение телеграммы № 56.

Совершенно секретно.

«Положение в Петербурге, по надежным источникам, крайне трудное. Антанта тратит огромные суммы, чтобы привести к власти правых эсеров и возобновить войну. Матросы с линкоров «Республика» и «Заря», а также крейсера «Олег» якобы подкупили солдат бывшего Преображенского полка и передали запасы оружия с Сестрорецкого завода в руки эсеров. Большевики не могут найти центр, видимо, хорошо законспирированной организации. Она установила связь с Дутовым и сибирскими повстанцами, ведет усиленную агитацию. Учитывая старания Антанты поддержать силы, действующие против большевиков, в сложившейся обстановке считаю нужным выделить более крупные средства на сохранение у власти большевиков и их поддержку. В случае возможного переворота положение большевиков станет почти безнадежным.

Мирбах»

«Ввиду сильной конкуренции Антанты необходимо около 3 000 000 марок ежемесячно. В случае почти неизбежных изменений наша политическая линия будет стоить гораздо дороже.

Мирбах».

В телеграмме от 3 июня 1918 года Мирбах требует для Ленина три миллиона марок. Очень скоро Мирбах будет убит


«Москва, 10 июля 1918 года.

В заключение телеграммы № 233.

Прошу перевести 3 миллиона за июль на счет Главной немецкой комиссии в Дойче банк с извещением Главной комиссии для перевода указанной суммы в рубли.

Рицлер».

Подтверждение получения затребованных в телеграмме от 3 июня трех миллионов марок на поддержку правительства Ленина. Эту сумму получил уже Рицлер как преемник убитого посла Мирбаха


«Берлин, 11 июня 1918 года.

Дорогой Кюльман!

На Ваше письмо от 8-го сего месяца, которым Вы препроводили платежное поручение № 2562 относительно России, заявляю, что готов согласиться на представленный без объяснения причин запрос о выделении 40 миллионов марок на сомнительные цели».


Уведомление имперского казначейства министерству иностранных дел о выделении дополнительно 40 миллионов марок (400 миллионов нынешних марок)


Немецкий посол граф Мирбах по поручению имперского правительства беседует со Свердловым. Мирбах имеет основания рассчитывать на взаимопонимание. После нескольких личных встреч с Лениным, содержание которых он немедленно передает министру иностранных дел в Берлин, он предлагает ввиду затруднительного положения революционеров (после подписания Брестского мира многие вышли из партии, что сильно ослабило ее) выделить миллионные суммы на их поддержку. Сохранение политического влияния Ленина чрезвычайно важно, пока Брестский мир не будет ратифицирован, а его условия — выполнены.

Теперь Мирбах является с просьбой. Он хочет встретиться с бывшим царем. О главном он умалчивает: кайзер Вильгельм хочет, чтобы мирный договор был дополнительно подписан еще и бывшим царем, что даст возможность сильно дискредитировать молодой советский режим в Германии. Вильгельм считает, что правительство Ленина в условиях интервенции армий союзников и русских белых армий, состоящих из верных царю солдат и казаков, долго не протянет. «Им скоро конец», — роняет он в ставке. Кроме того, в Германии боятся, что «бацилла революции», которой заразилась Россия, перекинется и на немцев.

Вильгельм имеет в виду восстановление монархии во главе с бывшим царем. Если у Николая это не получится, кайзер поставит на нем крест.

Свердлов явно пошел навстречу желанию Мирбаха и сказал, что распорядится доставить Николая в Москву.

После прибытия агента Свердлова в Тобольск Николай, которому Яковлев ничего не говорит о цели предстоящего переезда, догадывается, в чем дело. Жильяру он говорит: «Если дойдет до подписания мира, я скорее дам руку на отсечение, чем подпишу такую постыдную бумагу!».

В доме в Тобольске, где живет царская семья, царит беспокойство. Боятся, что Николая увозят на казнь.

Дети в отчаянии, они делятся этими опасениями. Александра оказывается в безвыходном положении: с одной стороны, она не хочет отпускать Николая одного, с другой — Алексей болен и не может ехать. Наконец, она решается сопровождать мужа вместе с дочерью Марией, тогда как старшие дочери и немногие слуги, а также Жильяр и врач останутся при Алексее. Второй врач, доктор Боткин, которого Николай уговаривает вернуться к своей семье, отказывается: «Я до конца жизни останусь при вас». «Но подумайте о своих детях!» — возражает Николай. «Мое место при вас, пока я жив», — настаивает Боткин.

Когда рано утром «поезд» из кошевок под усиленной охраной приходит в движение, Боткин еще раз оборачивается на освещенные окна домов, где стоят его дочь Татьяна и ее брат, чтобы бросить последний взгляд на уезжающего отца. Они последовали за ним в Тобольск, но оказались под домашним арестом и не могут сопровождать его. Старик протягивает руку и крестится в ту сторону.

У всех чувство, что больше они не увидятся. Николай тоже ощущает, что его конец близок, хотя его везут вроде бы в Москву. Детям он говорит, что надеется, что они больше не будут страдать. И добавляет, что уже простил своим убийцам. Когда розвальни скрываются во тьме, Жильяр возвращается в дом. Александра просила его сразу после их отъезда присмотреть за Алексеем. Войдя в комнату мальчика, Жильяр видит, как тот лежит в кровати, отвернувшись к стене: еще никогда на памяти воспитателя ребенок так горько не плакал.

После отъезда Николая Совет сводит счеты с теми, кто во время пребывания семьи бывшего царя в этом маленьком городке выказывал ей сочувствие. Так, епископа Тобольского, который, несмотря на запрет районного Совета, продолжал служить молебны за их здравие, живьем привязали к колесу парохода.

Николай не попал в Москву. В Омске путь оказался перекрытым, и его поезд последовал в противоположном направлении, в Екатеринбург. Свердлов распорядился после прибытия поезда в Екатеринбург поставить его под охрану Красной гвардии. Николая, Александру и их дочь Марию помещают в конфискованный Советом дом Ипатьева, который с этого момента называется «домом особого назначения». С самого начала именно в этом доме под контролем дружественного Москве екатеринбургского Совета намечается убийство царской семьи.

На просьбу Мирбаха Свердлов лишь беспомощно пожимает плечами. «В это бурное время, — вздыхает секретарь ЦК, — я, по существу, не властен над тем, что происходит в Сибири…».

С того момента, как бывший царь не нужен более для поставленной кайзером Вильгельмом цели, немцы утрачивают всякий интерес к его дальнейшей судьбе. Когда в конце июня, за две недели до убийства царской семьи, русские монархисты осаждают немецкого посла, чтобы он принял меры к спасению семьи, имеющей все-таки немецкое происхождение, Мирбах холодно отрезает:

«Царь находится в Екатеринбурге. Сейчас он в руках своего народа, — и, умывая руки (по выражению просителя), посол роняет, — горе побежденным! Если бы нас победили, мы были бы не в лучшем положении…». Неделю спустя Мирбаха убивают умеренные эсеры[155]. А еще менее чем через полгода кайзеру Вильгельму тоже приходится отречься от престола.

Итак, в апреле 1918 года в Москве принято решение о судьбе царской семьи. Однако до уничтожения Романовых Ленин производит несколько шахматных ходов, чтобы испытать реакцию общественности внутри и вне страны.

Ленин и Свердлов единодушны в отношении того, как поступить с семьей бывшего царя и еще находящимися в России представителями дома Романовых. Поэтому Советы требуют отдать бывшего царя и его жену под «народный суд», который приговорит обоих к смертной казни. Троцкий хотел бы использовать этот процесс в пропагандистских целях и транслировать его по радио на всю страну. Но из этого ничего не выходит[156].

Собранные при Керенском сведения о правлении Николая П кладутся в основу обвинения, как и показания на допросах бывших царских министров, которые все еще содержатся в Петропавловской крепости.

Время не терпит; бывшего царя следует как можно скорее доставить в недоступное для немцев место, тем более что военное положение ленинского правительства отчаянное: так называемая белая армия из патриотов-добровольцев, собравшихся на Дону под руководством генерала Алексеева и оказывающих сопротивление ленинской Красной Армии, уже захватили обширные территории на юге и северо-востоке страны[157]. Нельзя допустить, чтобы хоть один член царской семьи достался этим белым в качестве живого символа. Однако решение об убийстве принимается не только по этой причине: оно состоялось еще 12 апреля[158].

Екатеринбург был опорой Советов. Вряд ли какой-то другой регион был так широко охвачен большевистской пропагандой, как этот промышленный центр с многочисленным рабочим классом. Екатеринбургский районный Совет, послушный Свердлову, пользуется грозным орудием — ЧК. ЧК означает «Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией», и служащие в ней — отъявленные головорезы — занимаются очисткой страны от «враждебных революции элементов».

Председателем Уральского областного Совета был друг детства Свердлова Шая Исаакович Голощекин; Янкель Исидорович Вейсбарт (псевдоним Белобородов) был председателем Исполнительного комитета, а член исполкома Янкель, он же Яков Хаимович, Юровский — начальником местной ЧК[159]. Им всем Свердлов мог доверять. Как явствует из опубликованного позднее белыми обмена телеграммами между Екатеринбургом и Москвой, перечисленные лица действовали в строгом соответствии с указаниями Свердлова, согласованными с Лениным. Не случайно и то, что родственники Николая были убиты в Перми и Алапаевске, также подчинявшихся Уральскому Совету.

Свердлов не был лишен коварства, что видно из его обманных маневров: он водил немецкого посла Мирбаха за нос, утверждая, что бывшего царя скоро доставят в Москву, в то время как его везли в Екатеринбург. Замышляя убийство царской семьи, Свердлов сначала распорядился арестовать брата бывшего царя, Михаила. Его доставили в Сибирь и убили в Перми (вместе с тремя слугами, добровольно выехавшими с ним)[160]. В Москве Свердлов распускал слухи об убийстве царя; тем самым генеральный секретарь ЦК[161] проверял реакцию в стране и за рубежом и в то же время отвлекал внимание от жертв грядущей расправы — Николая и его семьи. Однако никакой реакции не последовало.

Других членов дома Романовых также вывезли в Сибирь. Среди них была проживавшая в Москве сестра бывшей царицы Елизавета Федоровна — после убийства своего мужа, великого князя Сергея Александровича, она постриглась в монахини и занималась благотворительностью. Ей предлагали бежать за границу, но она отказалась. Среди пытавшихся спасти ее был кайзер Вильгельм, который в молодости, в Германии, был ее горячим поклонником и до самого конца не мог простить, что она отвергла его, германского императора, и вышла замуж за русского. Теперь ее вместе с двоюродными братьями Николая, великими князьями Иваном Константиновичем, Сергеем Михайловичем, Константином Константиновичем, великим князем Владимиром Павловичем Палеем[162], одним слугой и одной монахиней отправили в Алапаевск близ Екатеринбурга, а после месяца заключения ночью вывезли на лесную поляну. Только Сергея Михайловича убили выстрелом в голову, когда он пытался броситься на убийц, а остальные подверглись мученической казни: их оглушили прикладами, сбросили в открытый шурф и забросали гранатами, но никто не умер сразу.

Один из крестьян наблюдал эту казнь издали и затем рассказал все белогвардейцам. До конца своих дней он читал молитвы над этой ямой. Потом он показал белым место казни. Голова Ивана Константиновича была повязана носовым платком Елизаветы Федоровны, которая до последнего дыхания пыталась помогать другим.

В Петрограде, в Петропавловской крепости, были расстреляны другие родственники Николая — великие князья Павел Александрович, Дмитрий Константинович, Николай Михайлович и Георгий Михайлович. Сестры бывшего царя, Ксения и Ольга, вместе с матерью находились в Украине, где Свердлов не мог их достать; затем они уехали за границу. До самой своей смерти Мария Федоровна не верила, что Николай убит, и все ждала, что он даст о себе знать.

Теперь доставлены в Екатеринбург остальные члены семьи — Ольга, Татьяна и Алексей — с частью сопровождающих. Путь лежит мимо Покровского, где жил Распутин до того, как попал в Петербург. Получилось так, что конвойные остановились сменить лошадей поблизости от его дома. Возможно, Александра, проезжая это место, вспомнила одно из мрачных пророчеств Распутина. На его предупреждение летом 1914 года, что война ввергнет Россию в беду, Николай на глазах у курьера порвал телеграмму. Или корявые строки, написанные Распутиным Александре в 1916 году, незадолго до его убийства: «Если со мной что случится или ты меня оставишь, не пройдет и полгода, как ты потеряешь корону, а твой сын умрет…». А если осуществится и это пророчество Распутина, как уже много раз сбывалось все, что он предвещал?

Сопровождавших царских детей Татищева, Долгорукова, Чемодурова и графиню Гендрикову сразу по прибытии в Екатеринбург отделяют от семьи и отправляют в тюрьму. Все они были расстреляны*. Татищев, предок которого двести лет назад основал город Екатеринбург, предчувствует, что не выберется живым из Сибири. Он говорит Жильяру: «Я не боюсь конца, молюсь только о том, чтобы меня не отдалили от государя и его семьи».

Жильяра и английского учителя Гиббса, которые хотят вернуться к царской семье, не пускают к ней, но, как иностранных подданных, оставляют в живых. Жильяр пытается прибегнуть к заступничеству, обращаясь к английскому и шведскому консулам в Екатеринбурге (французский находился в отпуске), напирая на то, что их ждет насильственная смерть. Те только качают головой: «Разве с ними что-то должно случиться?».

Жильяру и Гиббсу удается в последний раз пройти мимо строго охраняемого дома, где содержится царская семья. Они видят, как поваренка и матроса Нагорного, дядьку Алексея, сажают в машину. Нагорный протестовал против того, что часовые отобрали у Алексея икону, у которой он молится на ночь. Тем самым Нагорный подписал себе смертный приговор, вскоре его расстреляли в тюрьме. Когда его увозят, Жильяр, Гиббс и врач Деревенько, единственный, кто поддерживает связь между царской семьей и внешним миром, проходят мимо Ипатьевского дома. Нагорный ни словом, ни жестом не показывает, что узнал их, чтобы не подвергать опасности, и молчит, пока машина не скрывается за углом. Жильяр впоследствии пишет, что никогда не забудет этот взгляд.

Сам он, не допускаемый больше к царской семье, но остававшийся на свободе, отправился в Тюмень, уже занятую белыми и управляемую генералом Колчаком (бывшим адмиралом Черноморского флота)[163]. Когда белая армия несколько дней спустя вошла в Екатеринбург, Ипатьевский дом, где находилась царская семья, оказался пустым. Вид разоренных комнат и подвала с пулевыми пробоинами и пятнами крови позволял предположить худшее.

Для выяснения судьбы царской семьи Колчак назначил следователя; его преемник, прокурор Соколов[164] на многие месяцы погрузился в кропотливую работу, чтобы установить обстоятельства гибели последнего царя и его семьи и местонахождение их останков. Идентификация и упорядочение найденных в доме доказательств была возможна только с помощью Жильяра и Гиббса.

Члены Екатеринбургского Совета, чекисты и участники расстрела бежали перед падением Екатеринбурга. Поэтому удалось разыскать и схватить лишь отдельных причастных к убийству лиц. На основании их показаний картина гибели царской семьи прояснилась; с помощью крестьян удалось также найти лесную поляну близ деревни Коптяки, где останки семьи были сброшены в шахту.

Комендант «дома особого назначения» Юровский оставил машинописный документ, нечто вроде протокола. Там описаны все детали казни вплоть до уничтожения следов, а также мер, принятых для того, чтобы тела нельзя было найти и опознать. Фамилии участников он вписал от руки. По политическим соображениям Юровский не дал этому документу официального хода (об исполнении казни он донес своим начальникам в Москву шифрованной телеграммой); после смерти Юровского документ хранился у его сына, который скончался в 1991 году в Ленинграде, переименованном в том году снова в Петербург[165].

Поэтому в мире распространялись всевозможные мистификации и версии убийства царской семьи, в том числе о якобы уцелевших жертвах бойни. В начале девяностых годов в Москве появились публикации, имеющие целью реабилитировать первое Советское правительство, несмотря на несомненно доказанную причастность Ленина и Свердлова к расправе над семьей царя. Вместо этого предпринимались попытки возложить всю вину на Екатеринбургский Совет, который действовал якобы самочинно (что опровергается приводимыми здесь документами), или приводились показания мнимых свидетелей, которые видели отдельных членов семьи в Сибири после момента убийства. Как ни удивительно, эти бессмысленные попытки оправдания и в наше время находят поддержку в некоторых западных публикациях. Дело в том, что обвиняемый в убийстве комиссар действовал с санкции Московского ЦК и Свердлова. Это подтверждает телеграмма, найденная после бегства областного Совета на екатеринбургском телеграфе.

Начальник ЧК, образованный часовщик Янкель Юровский, приступил к исполнению приказа после основательной подготовки. Он был одним из доверенных лиц нового Советского правительства в Екатеринбурге, где сделал политическую карьеру благодаря своей дружбе со Свердловым. Не случайно дорогое кольцо одной из великих княжен вскоре после убийства оказалось на руке сестры Троцкого. Значительная часть вещей и ценностей убитых, которыми не успел распорядиться Юровский, досталась участникам расстрела, которые устроили целый склад, как показывает опись фонда Соколова.

Юровский тщательно отобрал двенадцать человек в отряд особого назначения. Награду за исполнение приказа им выдали заранее. В убийцы пошли главным образом чекисты, среди которых было много военнопленных. Кроме винтовок и штыков, членам отряда выдали наганы. Сам Юровский вооружился двумя пистолетами — «кольтом» и «маузером» (позднее они демонстрировались в Политехническом музее в Москве, директором которого Свердлов назначил Юровского после преступления; сейчас, правда, их убрали)[166].

На собрании отряда особого назначения было определено, кто и как будет стрелять. Убийство бывшего царя и наследника цесаревича Юровский взял на себя. После этого стрелки открывали огонь в определенной последовательности: сначала в царицу, затем во врача, в дочерей… Некоторые русские на этом собрании отказались стрелять в великих княжен. Видимо, поэтому убить их досталось чекистам нерусского происхождения. Это очевидно не только из фамилий убийц, но и из показаний арестованных впоследствии русских, что некоторые из членов отряда не говорили по-русски. В Ипатьевском доме были найдены газеты да немецком языке, явно принадлежавшие германским или австрийским пленным (в том числе венграм). Примечательно и изречение, написанное на стене помещения, где произошло убийство.

Список убийц из отряда особого назначения: Имре Надь, Хорват Лаонс, Ансельм Фишер, Исидор Эдельштейн, Эмиль Фекете, Виктор Грюнфельд, Андраш Верхази,[167] Сергей Ваганов, Павел Медведев, Никулин и комендант Янкель Юровский.

Часовых в Ипатьевском доме и вокруг него по указанию Свердлова сменили. Нельзя было рисковать, что кто-то из них вдруг придет на помощь царской семье.

У часовых на улице отобрали оружие и приказали не реагировать на выстрелы. Посты в соседних года домах либо сняли совсем, либо отпустили на вечер. В день убийства малолетнего поваренка Седнева прогнали из дома. Для отвлечения внимания было заказано большое количество продуктов, якобы для царской семьи. На самом деле запасы предназначались отряду особого назначения. В дом Ипатьева послали женщин вымыть полы. Позднее они говорили следователю, что великие княжны им помогали. Бывшая царица держалась гордо и сдержанно и производила тяжелое впечатление. Царь, по словам одного из часовых, оставался спокойным и дружелюбным; борода у него заметно поседела.



Схема окрестностей Екатеринбурга: после расстрела тела членов царской семьи сбросили в шахту близ деревни Коптяки (слева вверху, близ озера), размозжили, сожгли и захоронили

Семья будто не замечала приготовлений к расстрелу — просто атмосфера стала более враждебной с момента, когда Юровский сделался комендантом дома. Они, правда, удивились, почему убрали Седнева, но поверили объяснениям. В принципе семья давно была готова к насильственной смерти и черпала силы в своей сплоченности и набожности. В молитве, записанной на клочке бумаги, старшая дочь Николая Ольга просила «терпения вынести предстоящее» и «сверхчеловеческих сил, чтобы молиться за своих палачей».

Одна из последних дневниковых записей Николая свидетельствует о том, что он не догадывался о близости конца. Все его мысли направлены на здоровье сына Алексея, лежащего с компрессами в постели: «Алексей принял первую ванну после Тобольска…». Вскоре Николаю показалось странным, что на окнах комнат, занимаемых его семьей, поставили решетки. В дневнике читаем:

«Сегодня без предупреждения поставили решетки на наши окна. Этот Юровский мне нравится все меньше».

В полночь с 16 на 17 июля 1918 года семью разбудили. Надо немедленно собрать вещи, сказали им. Через полчаса семья готова к отъезду. Алексей так крепко спит, что Николай несет его на руках. Всех отводят в подвал. Семья ждет. Через некоторое время Николай просит стул для царицы. Приносят стулья, на них садятся супруги — Николай с Алексеем на руках. Все остальные — четыре дочери, доктор Боткин, Алексей Трупп, горничная Анна Демидова и повар Харитонов — стоят позади царской четы.

Внезапно врываются чекисты.

«Нам приказано расстрелять вас!» — объявляет Юровский и без всякой паузы спускает курок.

«Царь привстал и хотел что-то сказать, — показывал позднее на допросе Медведев, — он закрывал семью своим телом и смотрел на Юровского. Левую руку он протянул в сторону царицы, правой еще поддерживал Алексея. Юровский прицелился сначала в царя, потом в Алексея. Царь свалился на пол. После этого все открыли огонь, сначала в царицу и доктора Боткина. Дочери, видя, как на их глазах убили родителей, разрыдались. Одна из них успела наскоро перекреститься, прежде чем ее настигла пуля. Наконец, застрелили Труппа, Харитонова и Демидову. Последняя прожила дольше всех, потому что держала подушку, приготовленную царице в дорогу; пули отскакивали от нее, а она бегала с визгом. Наконец, ее прикончили штыками. В Анастасию стреляли много раз, потому что она еще двигалась; наконец, ее искололи штыками, и она перестала подавать признаки жизни. Алексей потерял сознание, затем пришел в себя и застонал. Юровский схватил его за голову и выстрелил в ухо. Его собаку забили прикладами…»[168]

Николай погиб на пятидесятом году жизни вместе со всей семьей. Его отношение к предстоящей смерти, в каком бы виде она ни наступила, видно из письма старшей дочери Ольги. Она писала подруге незадолго до расстрела:

«Отец просил меня сказать всем, кто остался ему верен, и всем, на кого это еще может подействовать, что они не должны мстить за него: он всем простил и молится за всех; они не должны мстить и за себя; им необходимо подумать, что таким образом зло, царящее в мире, только прибавится. И потому нельзя злом победить зло, только любовью…».

Список отряда особого назначения:
пятым идет Имре Надь

Имре Надь был среди австро-венгерских военнопленных, которые поступили на службу в ЧК. Родился в Капошваре в 1898 году. Попав во время первой мировой войны в плен, он вместе с Белой Куном вступил в коммунистическую партию и затем в Красную Армию. Воевал в 1-м Камышловском полку интернациональных бригад[169] и оставался в Советской России до 1921 года. Вместе с несколькими другими венграми принимал участие в расстреле царской семьи. Позднее входил в состав венгерского Советского правительства. При диктатуре Хорти эмигрировал в СССР. В 1944 году вернулся в Венгрию и занимал высокие партийные и государственные посты. После смерти Сталина и децентрализации советского блока Надь стал премьер-министром вместо Ракоши и проводил либеральный курс, пока группа Ракоши в 1955 году не свергла его. Во время венгерского восстания 1956 года Надь снова возглавил правительство и проводил идеи социализма, окрашенного в национальные цвета. Свергнут 4 ноября 1956 года в результате интервенции советских войск. Скрывался в югославском посольстве в Будапеште. Когда вышел из убежища, был схвачен и после тайного суда в Румынии расстрелян.

ЭПИЛОГ

Тела членов царской семьи переворачивают, чтобы убедиться в отсутствии признаков жизни. Драгоценности и часы снимают. И украшения, зашитые в одежду, тоже. Затем тела заворачивают в сукно и несут к ожидающему грузовику, который все это время ревел мотором, чтобы заглушить шум выстрелов. Пол посыпают опилками, чтобы они впитали кровь. Несколько солдат остаются убирать помещение.

Ночью же трупы отвозят на заранее выбранную поляну близ деревни Коптяки; там растут три дерева, которые местные жители именуют «Три брата»[170]. Тела кромсают и сжигают, лица до неузнаваемости обезображивают, обливая соляной кислотой. Эта процедура продолжается два дня, пока останки не предают земле. «Дом особого назначения» больше не охраняется, и у жителей не остается никаких сомнений, что царской семьи больше нет.

Юровский отчитывается перед Советом и через комиссара Белобородова шлет телеграмму в Москву: «Генеральному секретарю[171]: сообщаю, что царя постигла та же судьба, что и его семью. Официально все погибли при попытке к бегству».

Комиссар Войков, которому поручено скрыть тела убитых, еще на лесной поляне по завершении работы гордо восклицает: «Теперь мир никогда не узнает, что произошло в эту ночь».

Как ни возмутительно, впоследствии Войков стал советским послом в Варшаве. Там он был убит русским патриотом в 1925 году*. Свердлов мог бы гордиться: в ознаменование его заслуг в. уничтожении династии Романовых город Екатеринбург был позднее переименован в Свердловск. В 1991 году ему возвращено прежнее название.

После переговоров с Москвой Екатеринбургский Совет выпустил сообщение:

«Экстренный выпуск По распоряжению областного исполнительного комитета Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и революционного штаба бывший царь и самодержец Николай Романов расстрелян [вместе с семьей]

17 июля 1918 года.

[Трупы преданы погребению].

Председатель исполкома Белобородов г. Екатеринбург, 20 июля 1918 года 10 часов утра».

Царская семья — внутри и вне страны некоторое время было известно об убийстве только самого царя — еще долго играла роль политической приманки, посредством которой генеральный секретарь Свердлов с подачи Ленина играл в покер с немецким правительством. Это показывает бурная деятельность в июле 1918 года, сразу после расправы в Екатеринбурге. Началась она в июне, когда за границей считали, что всю семью еще можно спасти. Любопытно, что в то же время немецкое правительство еще продолжало поддерживать Ленина.

Ниже приводится сводка событий июня — июля 1918 года:

9 июня: Датский посланник в Москве передает официальный запрос своего правительства и просит Иоффе, сменившего Троцкого на посту наркома иностранных дел[172], дать заверения, что царская семья находится в безопасности и ей ничего не угрожает (напомним, что мать бывшего царя происходит из датского королевского дома).

11 июня: Статс-секретарь министерства финансов Германии Редерн уведомляет статс-секретаря министерства иностранных дел Кюльмана о выделении дополнительно 40 миллионов марок золотом (в нынешних ценах около 400 миллионов марок) на поддержку Ленина и его большевистского правительства, чтобы позволить ему устоять против поддерживаемой Антантой оппозиции.

20 июня: Незашифрованная телеграмма из Москвы от секретаря Бонч-Бруевича[173] комиссару Уралсовета Белобородову (Вейсбарту) с целью обмана общественности: «Действительно ли царь расстрелян, как утверждают слухи?». Ответ: «Полная ложь» (хотя брат царя Михаил уже убит).

21 июня: Немецкий посол в Москве граф Мирбах телеграфирует своему правительству, что ввиду наступления белых и чехословаков на Екатеринбург царская семья находится в опасности.

22 июня: Фон Кюльман сообщает из Берлина немецкой миссии в Дании, что обеспокоен ответом Иоффе, который не исключает угрозы жизни царской семьи «со стороны населения» и не может защитить ее.

24 июня: Шифрованная телеграмма из Москвы Уралсовету провести учет жителей домов, прилегающих к дому Ипатьева, где содержится царская семья.

25 июня: Посол Мирбах в письме в Берлин описывает положение большевиков как «тяжелое, если не безвыходное», и предлагает переориентироваться на кадетскую партию.

26 июня: Мирбах доносит в Берлин, что по заявлению члена ЦК Чичерина[174], контрреволюция на Урале отражена, так что опасности для царской семьи больше нет.

В тот же день комиссар Белобородов сообщает секретарю Свердлова Горбунову[175], что золото и платина с Урала отправлены в Пермь (первая мера предосторожности против наступления белой армии).

4 июля: Белобородов докладывает в Москву, что в соответствии с указаниями полностью заменена охрана царской семьи (Свердлов требовал этого шифротелеграммой в порядке подготовки к ее уничтожению) и комендантом дома особого назначения поставлен Юровский. Запрашивает у Свердлова «дальнейших указаний».

Запись в дневнике Николая: «Сегодня произошла смена коменданта… Днем до чая они со своим помощником составляли опись золотых вещей… Новый комендант производит тревожное впечатление».

6 июля: В Москве убит немецкий посол Мирбах. Мотив: немцы помогали Ленину в захвате власти (и продолжают до сих пор). Сменивший его Гельферих через десять дней покидает Москву. Московское правительство получает 40 миллионов марок из Берлина. Затем приезжает Рицлер[176].

15 июля: Юровский заказывает большое количество продуктов, якобы для бывшей царицы. На самом деле они предназначены для отряда особого назначения. Он заранее получает крупные суммы денег за осуществление убийства.

16 июля: Охрана вооружена пистолетами. После обеда увозят поваренка. После полуночи царскую семью будят, вместе с врачом и слугами отводят в подвал и расстреливают.

17 июля: Белобородов шифром доносит в ЦК в Москву информацию о выполнении задачи. В тот же день он заказывает большое количество серной кислоты для того, чтобы сделать неузнаваемыми лица свезенных в лес убитых.

18 июля: Белобородов сообщает Свердлову и Ленину в Москву, а также Зиновьеву и председателю ЧК Урицкому в Петроград, что интернированные в Алапаевске члены дома Романовых похищены. Эта дезинформация, в отличие от других телеграмм, не шифруется, чтобы ее могли прочесть все.

19 июля: Немецкий поверенный в делах после убийства Мирбаха Рицлер (до 1917 года занимался в Берлине организацией финансирования Ленина) сообщает в Берлин: «Вчера на заседании ЦК[177] Свердлов заявил, что раскрыт белогвардейский заговор, вследствие чего Уральский Совет вынужден был принять решение о расстреле царя [именно так долгое время официально оправдывали убийство], а семью «вывезти в безопасное место». Их дневники и письма будут переправлены в Москву».

На самом деле предполагаемое бегство царя было вымыслом; опубликованная московским ЦК в подтверждение этой лжи переписка между бывшим царем и «неким офицером белой армии» выполнена на одинаковой бумаге (находится в московском ЦГАОР).

Хотя Рицлер настаивает, чтобы Берлин предпринял новый демарш в защиту царицы как германской принцессы, относительно Алексея он высказывается так: «По мнению большевиков, было слишком опасно: монархисты рассматривали наследника престола в роли потенциального правителя. Они бы отнеслись к нему с недоверием; из-за откровенных заявлений генерала Краснова в этом направлении недоверие большевиков ввиду поддержки Германией контрреволюции еще усилилось».

20 июля: Белобородов говорит со Свердловым по телефону (запись разговора впоследствии найдена): Екатеринбург скоро падет, что делать? Курьер с щекотливыми документами уже на пути в Москву.

В тот же день, когда опубликовано известие об убийстве бывшего царя, Рицлер телеграфирует в Берлин: «Вчера заявил Радеку и Воровскому, что весь мир резко осуждает расстрел царя и что следует предотвратить дальнейшие подобные действия. Воровский сказал, что царя расстреляли потому, что иначе он попал бы в руки чехов. Радек высказал свое личное мнение, что можно обсуждать вопрос о выезде принцесс германской крови; возможно, было бы целесообразно освободить цариц