КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 421161 томов
Объем библиотеки - 570 Гб.
Всего авторов - 200931
Пользователей - 95653

Впечатления

кирилл789 про Эйта: Я вам не ведьма! (Юмористическая фантастика)

книга прочитана 650 раз и ни одного впечатления? и - оценки?
я лично дошёл до "блинчиков", побился головой об стену и закрыл файл. всё, кошёлки. ни про блины, ни про оладьи, ни по сырники я больше не читаю. слово "блинчики" в ваших текстах - индикатор тупого зажопинского провинциализма, без меня.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Обская: Принц под Новый год (Любовная фантастика)

никогда не мог этого понять: "ой, правда? ой, федькой его звать? а как у вас было? а в какой позе? а какой у него размер? а какой? ой, а поженитесь? ой, только вчера познакомились? ой ещё не знаешь надолго ли? ой, а познакомь, а?"
особенно блевать тянет, пардон за французский, вот от таких описываемых мамаш. и от "брутальных" папаш которые: "ты смотри у меня!".
да вчера познакомились! да сама в штаны полезла! да никто дуру твою и пальцем больше не тронет: с утра разглядел, чуть не стошнило, хорошо презервативы всегда с собой таскаю.
и что нужно "смотреть"? знаешь, что так "хорошо" воспитал, что скоро твой доченьке кулаком в рыло прилетит? или круг твоего общения подразумевает только таких: "бабе - кулаком!"?
***
я с такими сталкивался только опосредовательно. и всегда удивлялся: как вы живёте-то? без мозгов? на инстинктах: пожрал, поспал, размножился, с девственно чистым мозгом.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Медведева: Мой невероятный мужчина (Космическая фантастика)

перешла на тяжёлые наркотики, афтар?
хорошо, что заблокировано, не надо людям мозги ломать, ища вот в этом смысл, которого нет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Кошкина: Нежный свет. Невеста для архимага (Любовная фантастика)

"свали всё в кучу", смысл писули.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Полянская: Шепот сквозь пальцы (Фэнтези)

я прочитал первую главу.
её отправили в город на море, сказали - на юге, оказалось - у северного океана. отправили одну, родная тётя. без денег, а девка - богатая наследница. из всех денег - один кошелёк, который ей почему-то дала тётя. а документы на оплату тётиных долгов, учёбы тётиного сына в вузе, оплату долгов этого сына, девка-ггня подписывала. у неё счёт в банке? у поверенного? у гномов? у чёрта с куличек? ГДЕ ДЕНЬГИ богатой наследницы? и почему она подписывает документы, чтобы оплатить чужие расходы - значит, совершеннолетняя, НИ ХРЕНА НЕ ЗНАЕТ ГДЕ ЕЁ ДЕНЬГИ???
она отправляется в чужой город, одна, в дом оставшийся от родителей. ОДНА??? тёте влом дать сопровождающего? чтобы хотя бы чемодан тащил? ах, девка сама должна была нанять кого-то по прибытии? кого? портал одноразовый, не стационар, никто там не ждёт никого, чемоданы таскать. но всё-таки совершеннолетняя? и даже понятия не имеет, не посмотрела нигде - месторасположение родительского наследства?
эту девку в этом северном городе оскорбляют, принимают за шлюху, пытаются ограбить, покалечить, и это всё - только в первый вечер, и это - только первая глава. ладно.
СКОЛЬКО ДУРЕ ЛЕТ????????
не поинтересоваться где расположено жилище, где находятся твои наследованные деньги (кончатся из кошелька - ОТКУДА ВОЗЬМЕШЬ??? тебя отправили разовым порталом, вернуться нельзя никак), которые ты так щедро отписывала на тётенькины нужды, кто тебя встретит и встретит ли на новом месте, да просто - есть ли в том доме, где жить будешь, прислуга??? ты ж готовить не умеешь!
и. какой же нужно быть кретинкой, чтобы подписывая и подписывая документы на передачу денег тётке, наконец-то, в северном городишке всё-таки сходить в банк и узнать: а ты, в общем-то, и не богатая наследница. и даже не задаться вопросом - куда бабло делось?
в общем, промотал до 6 главы, так и не нашёл сколько лет олигофренке. зато всё-таки увидел то, что подобные афтарши лююююбят: "репутацию". то есть, пройти с соседом, чтобы он открыл захлопнувшуюся дверь, до крыльца - капец репутации. а приехать одной в незнакомый город, жить одной в доме, гулять одной по улицам, и (!), оказывается, ничего "такого" нет в том, чтобы иметь несколько любовников для описываемого общества. репутации это не вредит совсем. но вот помощь в открытии двери - капец.
что за дура это писала???

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Звездная: Город драконов. Книга третья (Любовная фантастика)

как сказала моя супруга: "знаешь, оценивать вот это, видимо, будут наши дети. взялась читать и вдруг поняла, что напрочь забыла о чём первые две!то есть, что приехала она в какой-то закрытый город, из которого выехать не может, помню, а вот подробности, и что там закручено - нет! и желания смотреть, не говоря о - перечитывать, тоже нет. ни времени, ни желания. я даже её "катриону", после первых двух, пролистывала: писать 6 книг, охренеть! и в конце последней тоже не поняла, муж этой гнилой катрионы делал ДЛЯ НЕЁ ВСЁ! а она зачем-то, века спустя к какому-то рыжему психу, который за эти века не мог не измениться напрочь, вернулась. и названо это "великая любовь"? по-моему, после успеха 8-ми томника адептки моча славы так ударила в голову звёздной, что даже регулярные посещения туалета анализы не улучшили. обалдела уже, никому не нужную уже фигню из грязных пальцев высасывать".

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Воск: Замок для рая (Современные любовные романы)

"творчески" переработанный опыт отношений русской маньки и хозяина ашота хачика с овощного рынка.)))
да, воск стеариновна, учтите, у работниц ашота тоже есть двери с глазками. в той деревне, где ты родилась, воспитывалась и до сих пор живёшь - до сих пор ни у кого нет?

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Чужие крылья – 2 (fb2)

- Чужие крылья – 2 (а.с. Чужие крылья-2) (и.с. СамИздат) 482 Кб, 266с. (скачать fb2) - Роман Александрович Юров

Настройки текста:



Роман Корд
Чужие крылья — 2
(Чужие крылья — 2)

Часть 2

Тройка Яков летела на высоте метров сто. Под ними стремительно неслось безбрежное земное море, устланное аккуратными зелёными квадратами полей, проплывали небольшие деревеньки, редкие рощи, сияющие зеркала прудов. Наконец впереди засеребрилась лента реки и Виктор снова глянул на карту. Вроде все правильно, река «Красная» там где и должна быть, а значит, они правильно идут по маршруту. Истребители ведомых — Шишкина и Пищалина, летели рядом, чуть сзади и выше. Игорь, увидев, что командир смотрит в его сторону, оскалил зубы в ухмылке. «И не поговорить в полете-то, — раздраженно подумал Виктор, — на весь полк десяток приемников и три передатчика. Хоть бы с земли догадались навести. Ага, дождешься от них! И зачем я таскаю в самолете приемник?» Вскоре показалась речка поменьше, с очень странным названием Жеребец. Где-то здесь, неподалеку от Купянска должен быть их аэродром. Виктор ни разу здесь не был, и по информации, аэродром ничем не выделялся на фоне полей. При подходе к Купянску он начал осматриваться более внимательно. Чуть южнее в небе повисли дымки сигнальных ракет. Видимо прилетевшие раньше однополчане, помогали им сориентироваться. Он снова бросил взгляд на карту. Действительно, аэродром должен быть здесь, у деревни Новоосиново. Сделав круг и, убедившись, что это действительно то, что им нужно, Виктор качнул крыльями, распуская звено, и пошел на посадку. Осторожно, на малых оборотах, подойдя к посадочному «Т», убрал газ и приземлился. Подрулив к одному из капониров, выключил мотор. Истребители Игоря и Артема уже бежали по траве аэродрома, гася скорость. Увидев у палатки, рядом с высоким сухим деревом, командира полка майор Дорохова и начальника штаба майора Яковлева, Виктор вылез из кабины и побежал докладывать:

— Товарищ майор! Звено старшины Саблина прибыло на фронт!

— Ну что ж, поздравляю прибытием, — улыбнулся уголком рта майор. — Почему задержались? Мы вас два часа назад ждали.

— На аэродроме не оказалось топлива. Ждали, пока БАО подвезет.

— Ладно. Как заправитесь, сидите в готовности? 1. Сигнал на вылет — зеленая ракета.

Виктор козырнул и побежал к самолетам. Сидеть в кабине, в реглане было очень жарко. Июньское солнце висело прямо над головой и немилосердно припекало. «Надо бы зонт сюда приспособить, — подумал он, обливаясь потом, — только где же его тут найдешь». Он как мог максимально расстегнул реглан и задумался, вспоминая недавние события. Явившись по указанному в строевом отделе адресу, они оказались в штабе триста шестьдесят шестого полка. Командиром его оказался тот самый майор, что расспрашивал их в ЗАПе про налет и количество вылетов. И сразу же были зачислены в штат полка, в первую эскадрилью. Командир сначала хотел было раскидать их по эскадрильям, но Виктор все же уговорил, мотивируя тем, что они уже слетались. Затем события завертелись очень быстро. На другой день они поехали на авиационный завод, принимать и облетывать самолеты. На это ушло целых два дня. Потом еще неделю полк провел под Саратовом, совершая редкие тренировочные вылеты и вот, позавчера, они наконец полетели на фронт.

К его самолету подошел командир первой эскадрильи, старший лейтенант Руслан Хашимов, невысокий щуплый татарин. Он задумчиво побарабанил пальцами по законцовке крыла Саблинского Яка и уселся рядом, в тени большого куста черемухи, о чем-то задумавшись.

— Вроде гудит, — наконец сказал он, сощурившись, рассматривая небо.

Виктор равнодушно пожал плечами, он ничего не слышал.

— Точно гудит, — обрадованно сказал Руслан. Подошли комиссар их эскадрильи — старший политрук Сергей Авдеенко, и летчики — сержанты Гармаш и Матвеев, расселись рядом.

В небе, со стороны фронта, появилась группа самолетов, шесть машин. По силуэтам было видно — Яки. Они шли беспорядочно на растянутых интервалах и дистанциях.

— Вели бой, — флегматично констатировал Виктор.

— Похоже, так и было, — думая о чем-то своем, согласился Хашимов.

Сержанты и Авдеенко вскочили и с волнением жадно всматривались в небо, им еще не доводилось драться с врагом и теперь они, должно быть, завидовали садящимся товарищам. Руслан лениво на них глянул, понимающе хмыкнул и невесело подмигнул Виктору. Ему уже довелось воевать против немцев, под Москвой и теперь он заслуженно гордился орденом Ленина. Однако, судя по внешнему виду, радости от того, что это придется делать снова, Хашимов не испытывал. Виктор тоже посмотрел в радостно-возбужденные лица необстрелянных летчиков, и ему стало грустно. Сколько их них останется в живых через пару недель? Да будет ли жив он сам?

Над деревней подходящие истребители спикировали к земле, видимо, чтобы не демаскировать аэродром, и начали заходить на посадку. Виктор привстал на своем сиденье — вдруг дадут ракету, чтобы прикрыть посадку группы. Но никаких сигналов не было, самолеты садились один за другим и рулили по полю к своим стоянкам. Аэродром заполнил рев моторов, перекрывающий громкие крики техников, началась неизбежная суета. Он снова плюхнулся на сиденье, его это все не касалось.

Отбой готовности дали только поздно вечером. Он выполз из кабины, одуревший от жары, мокрый, словно после бани. Пищалин и Шишкин выглядели не лучше. Солнце уже заходило, когда они, поужинав на аэродроме, пошли ночевать в деревню. Полк сегодня выполнил двадцать четыре боевых вылета, прикрывая наши войска. Летчики провели два коротких воздушных боя с мессерами, впрочем, с обеих сторон безрезультатных. Но это не мешало сейчас молодым летчиком оживленно размахивать руками, пересказывая по пятому перипетии схваток. Виктора эта болтовня уже раздражала, от перегрева разболелась голова.

Расположили их на постой в хате, где жили старые дед с бабкой. Разглядев в свете керосинки замызганные стены и разбегающиеся полчища тараканов, Виктор скривился и ушел спать на сеновал. Укрывшись регланом, он разглядывал сквозь щели в крыше звезды и вдыхал дурманящий запах разнотравья свежего сена. Вскоре к нему присоединился Шишкин. Он злобно что-то бормотал, непрестанно почесываясь, и развалился рядом.

— Завтра полетим, — сказал он после долгого молчания. — Черт, у них там клопы что ли? Всего искусали.

— Наверное, полетим, — согласился Виктор. — Ты, это, за Пищалиным тоже посматривай.

— Может ну его? Я же ему не нянька. Жить захочет — выкарабкается. И вообще, баба с возу, кобыле легче.

— Да ладно тебе, Игорь, хорош злобствовать! Жалко парня, пропадет ни за грош.

Они снова замолчали, Виктор уже собирался засыпать как Игорь, внезапно повернувшись к нему, зашептал:

— Тут болтают, что на фронте полная жопа. Под Харьковом немцы несколько наших армий окружили. А в сводках про это ни гу-гу. Только разговоры, про тяжелые бои на Юго-Западном направлении.

— Я знаю, — так же тихо ответил Виктор. — Они сейчас окруженных добивают, потом перегруппируются и, скорее всего, на юге попрут. Прямо на нас. Так что жди.

Игорь негромко выматерился и замолчал.

И снова под крылом мелькает земля, серебряной змеей виднеется Северский Донец. Внизу виднеются зигзаги траншей, беззвучно вздымаются черные фонтаны разрывов. Наша пехота ведет бой, а они прикрывают их с воздуха. Из эскадрильи на прикрытие направили шестерку. В том числе звено Виктора. Ведет Хашимов с ним, в тройке, летят старший сержант Кузьмичев и Гармаш. Хашимов взял в вылет самых боевых летчиков эскадрильи. Кузьмичев тоже успел поучаствовать в боях под Москвой. Поэтому на земле он хромает, в воздушном бою получил ранение в ногу. Из четырех имеющих боевой опыт летчиков эскадрильи, в небе сейчас были все четверо. В принципе оно и правильно, видимо комэск решил вводить в бои молодых летчиков постепенно, оставляя им больше шансов выжить.

Виктор глянул на приклеившегося слева Пищалина. Лицо того было белым, он все время беспокойно озирался по сторонам. Саблин усмехнулся, когда-то он тоже был таким, желторотым, головой крутил, но ничего-то и не видел. Время их патрулирования подходило к концу, когда в небе появились мессеры. Сперва подошла одна пара, и сразу ушла выше, в сторону солнца. Затем появилась еще четверка. Они немного покружили в стороне, а потом начали подходить ближе, стараясь занять позицию прямо над ними. Вскоре одна пара мессеров начала пикировать вниз, в атаку. Тройка Хашимова встретила их очередями в лоб, на горке и тут же на них, зависших без скорости, свалилась оставшаяся четверка. Этих пришлось отгонять звену Виктора. Дальше самолеты смешались в кучу. Виктор хотел атаковать одиночного мессера, но тот, имея преимущество в скорости, легко оторвался и ушел вверх. Как оказалось, его новый истребитель тоже проигрывал немецким в скороподъемности. Пока он гонялся за немцем, в хвост ему уже зашла пара мессеров, но их отогнал Шишкин. Бой завершился так же стремительно, как и начался. Через минуту, противники уже летели на свои аэродромы. Видимо у немцев горючее тоже было на исходе.

После посадки, без всяких разборов, отправились на обед. Кормили тут же, на аэродроме, в большой парусиновой палатке.

— Витька, — спросил Игорь, аккуратно дуя на ложку с горячим супом, — зачем ты за мессером погнался? У него же скорость, один черт выше была.

— Да он, гад, прошмыгнул рядом. Думал, достану из пушки.

— Ну и как, достал? — ухмыльнулся Шишкин, — К тебе сразу пара начала пристраиваться.

— Да я видел, — Виктор, обжигая губы, отправил в рот еще одну ложку вкусного супа. — Увернулся бы.

— Пищалин, — не унимался Игорь, — а ты чего видел?

Тот смущённо покраснел: — Да толком и не видел ничего. Только самолет с крестами мелькнул рядом и все…

— Это нормально, — пресекая дальнейшие разговоры, высказал свое веское слово Хашимов. — ты, главное, в первых полетах ведущего держись. Остальное со временем придет. Через это все летчики прошли, так что здесь смущаться нечему.

— Слушай, Руслан, — Виктор с Хашимовым давно перешли на «ты», — а чего бы и нам парами не летать? Ведь очень удобно. Мы так зимой, еще на МиГах летали. Перестраиваться — милое дело. А сегодня как вышло — решил мессера атаковать, сделал резкий маневр и у меня звено сразу распалось. Было бы радио, я бы и предупредил хоть. А так правый ведомый под меня ушел, чтобы не столкнуться, левый оторвался на развороте. И выходит, что гоню я мессера, а ведомые далеко сзади болтаются.

— Делай плавные развороты, — улыбнулся Руслан, — заранее сигнализируй. А ты своим колпаком закрылся и летаешь сам по себе.

— Так было-бы радио, предупредил.

— Опять ты со своим радио? Мы это в Саратове уже проходили. Ерунда получается и треск сплошной. Если тебе так передатчик нужен, то хрен с ним, забирай. Скажу инженеру, чтобы переставили. Только кто его тебе настраивать будет?

— Если механика по радио долго бить, — усмехнулся Виктор, — то он обязательно настроит. Вот в прежнем полку, был толковый. Гольдштейном звался. Сам метр с кепкой, — Виктор показал, какого роста был Гольдштейн, — зато радиосвязь как часы работала. А наш, Воропаев только и умеет, что ныть. То у него экранировка сети виновата, то еще чего… плохому танцору завсегда яйца мешают.

— Ты Витя, мне техников не калечь, понял? А насчет пары, ты хитро придумал. Вы с Шишкиным будете вдвоем геройствовать, а с молодыми кто?

— Так я не говорил, что с Шишкиным в паре буду, — сразу пошел на попятную Виктор. Игорь при этих слова надулся и обиженно засопел. — Могу с Пищалиным летать или еще с кем. И Игорю можно кого ни будь из молодых дать.

— Подумаем, — пожал Хашимов плечами, — это надо с командиром разговаривать…

…Следующий вылет они совершали на прикрытие наших штурмовиков Ил-2. Виктору еще не доводилось сталкиваться в небе с этими самолетами, и он с интересом наблюдал, как плывут над степью эти камуфлированные труженики войны. Девятка штурмовиков шла низко, почти на бреющем, и истребителям прикрытия пришлось спуститься ниже. Они шли на высоте восемьсот метров, шестеркой, во главе с капитаном Жуковым — начальником воздушно-стрелковой службы полка. Он с тройкой из Авдеенко и Гармаша шел слева от группы подопечных, Виктору и его неизменным ведомыми пришлось идти справа. Над линией фронта штурмовики немного набрали высоту, избегая обстрела. С земли потянулись тонкие трассы пулеметных очередей, но огонь был редкий и вскоре затих.

Виктор принялся беспокойно озираться, скоро стоило ожидать появления мессеров. Но небо было чистое, лишь над линией фронта оно темнело от дыма многочисленных пожаров. Километрах в пятнадцати от фронта они обнаружили транспортную колонну, машин в Штурмовики, сделав небольшую горку, устремились в атаку. Колонна огрызнулась пулеметным огнем, небо наполнилось ярко-красными шарами эрликоновских снарядов. Она из таких очередей прошла в опасной близости от его истребителя, и Виктор резко изменил курс и дал самолету небольшое скольжение.

Штурмовики уже работали по немецким машинам. Сверху было хорошо видна их атака, выглядела она очень красиво. Сперва они отработали бомбами, и головная часть колонны скрылась в дыму разрывов. После атаки строй Илов растянулся, и теперь они напоминали беспорядочный рой. На земле одна из атакованных машин горела, другая лежала перевернутая вверх колесами, несколько автомобилей столкнулись. Маленькие, серые фигурки вражеских солдат разбегались по полю, стараясь оказаться подальше от дороги. Зенитный огонь сразу ослаб и штурмовики вторую атаку проводили почти беспрепятственно. Из-под их крыльев вылетали хвостатые кометы РСов, пушки и пулеметы озарились частыми вспышками выстрелов. Иглы трассеров потянулись к замершим внизу автомобилям. Колонна снова утонула в дыму, в самом центре ее, внезапно показался сильный столб пламени и повалил густой черный дым, видимо зажгли бензозаправщик. К горящей автомашине добавились еще четыре.

Картина разгрома немецкой колонны радовала. Такое вот эффективное действие нашей авиации Виктор видел впервые. Штурмовики вышли из атаки и потянули домой, на восток. Они шли, сильно растянувшись, замыкающая машина вообще далеко отстала от группы. За ней тянулся еле видимый серый след. К недавней радости Виктора примешалось недоумение: — зачем уходить? Ведь боезапас далеко не расстрелян. Зенитки почти не стреляют, мессеров не видно — чем не полигон? Но ведущий штурмовиков думал иначе. Снова начались восьмерки и боль в глазах — ведущих на бреющем штурмовиков видно было очень плохо: сливались с землей. Да и небо забывать тоже не следовало — мессершмитты могли появиться в любую минуту.

И действительно, далеко на западе он разглядел темные точки спешащих самолетов. Но немцы опоздали. Под крылом у них уже мелькали окопы линии фронта, а спереди сиял отражающимся в воде солнцем Северский Донец. Едва перелетев реку, замыкающий штурмовик стал снижаться и сходу плюхнулся на пузо, подняв огромный столб пыли. Виктор увидел, как выбравшийся на крыло летчик машет им шлемофоном. Значит, жив и здоров.

Неподалеку от аэродрома они встретились с пятеркой Яков из второй эскадрильи. Приветственно покачали крыльями и разошлись каждый своим маршрутом. После посадки, едва заправили истребители, как вновь последовала команда на вылет. Опять утюжили воздух над позициями своей пехоты. Тем приходилось несладко — вели бой против танков. Сверху хорошо было видно, как в направлении наших траншей неторопливо позли маленькие букашки вражеских танков, перебегали цепи немецкой пехоты. Наши позиции то и дело скрывались в фонтанах разрывов, казалось, что там не может уцелеть ничто. Виктору хотелось им помочь, но чем? Снаряды его пушки против танков бессильны, а стрелять из пулеметов по атакующей пехоте — только переводить патроны. Эх, был бы у него сейчас штурмовик. Однако наша пехота, несмотря на ураганный огонь, неплохо справилась и сама — сперва задымила одна бронированная букашка, потом быстро загорелась другая. Остальные нерешительно принялись пятиться назад. Немецкой авиация снова не появилась и они, отлетав положенное время, вернулись на аэродром.

В ожидании нового вылета, спасаясь от солнца, летчики расселись прямо на траве, под крылом командирского Яка. Лениво переговаривались, обсуждая прошедший вылет, гадали, когда и куда придется лететь в следующий раз. Виктор в разговорах не участвовал, разлегшись на реглане, он задумчиво грыз травинку и думал про Таню. Очень хотелось ее увидеть и объясниться. Только где ее сейчас искать, Советский Союз — страна большая. Был бы адрес, он бы написал ей письмо. Но адреса не было, не было вообще ничего, даже ее фотокарточки.

Снова послышался гул моторов — возвращались летчики второй эскадрильи. Над Новоосиново их самолеты привычно спикировали к земле и начали заходить на посадку. Последний як отстал от группы и, возможно обрадовавшись, что он уже дома, а может еще почему, вместо того, чтобы садиться он закрутил петли. Его пилот, увлеченный пилотажем, не заметил, как из-за облаков в хвост его истребителя зашел мессершмитт. Порыв ветра донес до летчиков стрельбы звуки стрельбы. Як вздрогнул, свалился в штопор, но у земли выправился и потянул к аэродрому. Мессершмитт шел за ним сзади, как привязанный и короткими очередями расстреливал Яка, пока тот не рухнул за одним из капониров, взметнув к небу столб огня и дыма.

Летчики вскочили со своих мест, потрясенные. Пара яков, не успевших еще сесть, спешно убирая шасси, погналась было за обидчиком, но тот, издевательски крутанув победную бочку прямо над их аэродромом, быстро уходил. Оставив далеко позади своих преследователей, мессершмитт свечкой ушел к облакам и, сделав еще одну бочку, скрылся в их белой вате.

Сбитый Як горел долго, полыхая адским костром, выплевывая в небо густой черный дым. Тушить его даже не пытались — в огне пламени рвался нерасстрелянный боезапас. Виктор с остальными летчика ходил на место трагедии позже, когда огонь уже стих. От новенького, сделавшего всего несколько вылетов, самолета остался только искореженный трубчатый каркас да оплавленная кочерыжка мотора. От летчика осталась только горсть пепла на сиденье. Вот так глупо погиб штурман второй эскадрильи, старший лейтенант Балабаев, весьма опытный летчик. Виктор с ним был мало знаком, но смерть его оставила очень неприятный осадок и у него и у остальных летчиков полка, особенно молодых сержантов.

Вечером, Воропаев — механик по радио их эскадрильи, начал устанавливать на его истребителе передатчик. Виктор сидел с остальными летчиками неподалеку и наблюдал, как тот долго возиться в кабине. Работал Воропаев неторопливо, лениво, часто устраивал перекуры, балагурил с механиками. Вскоре его длинная сутулая фигура начала Виктора раздражать. Он решительно подошел к нему и сказал:

— Как успехи, Воропаев? Сделал уже?

Тот почесал кончик носа, нахмурившись буркнул: — Поставил, только толку с того…

— Поставил — это хорошо, теперь настрой. Чтобы с приемника Шишкина и Хашимова меня было отлично слышно.

— Так как я настрою, — снова начал свою песню Воропаев, — Тут металлизация проведена кое-как, экранировка зажигания вообще полное говно…

— Воропаев, — Виктор недобро улыбнулся, — меня не интересует металлизация и прочая хрень. Меня интересует устойчивая радиосвязь. — И видя, что тот пытается что-то возразить, жестко сказал, — Ты у нас механик по радио кто? Смотри, не будет связи, пойду ходатайствовать к командиру полка, чтобы тебя в пехоту перевели. Нахрен ты тут нужен, такой красивый, если радио не работает? Понял меня?

Воропаев ничего не ответил, он зло, исподлобья глядел на Саблина, лицо его пошло пятнами.

— Жора, — подошел Виктор к своему технику, — присмотри за этим типом. Не нравится он мне…

Жора Богуш, молодой парень лет девятнадцати, согласно кивнул, на лице у него расплылась щербатая улыбка. Своего командира он очень уважал и весьма гордился тем, что именно он готовит его самолет к вылетам…


…Девятка юнкерсов появилась внезапно. Еще несколько секунд назад стена наплывающих с запада облаков была чистой, а теперь на ее ослепительно белом фоне темнели точки фашистских бомбардировщиков. Это были пикировщики, прозванные на фронте «лаптежники», из-за своих неубирающихся, покрытых обтекателями, шасси. Причем выскочили не одни, вслед за ними из облаков вынырнула пара мессершмиттов, потом еще одна и еще. Виктор, сперва обрадованный такому везению, сник. Шестерка их Яков легко могла растрепать девятку лаптежников, но в бою против мессеров придется туговато.

— Саблин, — в наушниках Виктора раздался искаженный помехами голос Дорохова, — с Пищалиным атакуйте мессеров. Шишкин, с нами бьешь лаптежников. Атакуем!

Истребитель Игоря стремительно откололся от остального звена и бросился догонять ушедшую вперед тройку командира. Виктор поежился. Драться вдвоем против шести, да еще с молодым ведомым — верный способ не дожить до пенсии. Да и радиосвязи с Пищалиным нет, будет болтаться сзади, лишь бы не мешал. Но приказ выполнять надо и он обреченно сглотнув, начал сближаться с немецкими самолетами.

Немцы словно чувствовали себя хозяевами положения и сходу бросаться в бой не спешили. Одна пара отошла в сторону, набирая высоту, вторая явно нацелилась сорвать атаку командира на юнкерсы, третья пошла на Виктора. Самолеты сближались на бешенной скорости, Виктор сжался перед прицелом, готовясь открыть огонь, но немцы в лоб не пошли, резко отвернули и боевым разворотом ушли наверх. Тогда он сходу довернул на летящую чуть ниже пару, что пыталась спереди сверху атаковать звено их командира. Расстояние было великовато, да и ракурс кошмарный, но, тем не менее, он дал пару коротких очередей по ведущему мессеру. Впрочем, безрезультатно.

Сверху на его машину уже пикировала пара мессеров, пришлось боевым разворотом уворачиваться из-под их атаки. Истребитель Пищалина отстал и Виктор увидел, как в хвост его ведомому заходит другая пара фашистских самолетов. Помочь ему Виктор сейчас не мог ничем. Благо прямо впереди, над головой, оказалась стена облаков.

— Есть! Один горит! Шишкин, повтори атаку на юнкерсов, я прикрою, — командир охваченный азартом боя говорил быстро и невнятно, Виктор едва разбирал его фразы, — Саблин, держи верхних. Сколько можно держи.

Виктор нырнул в облака и, резко развернувшись в этой трясучей вате, выскочил обратно. Быстро осмотревшись, он с огорчением обнаружил, что Пищалина сзади не оказалось. Ниже него одна пара мессеров начинала пикировать вниз. Другая пара ходила выше, прямо над головой, впереди и немного ниже упрямо шли вперед юнкерсы. Правда, их некогда красивый клин распался, теперь они больше напоминали нестройную толпу. Вслед за юнкерсами тянула пара Яков, еще два наших истребителя клубком сцепились с парой мессеров. От юнкерсов к Якам тянулись дымные следы трассеров — стрелки явно не хотели оказаться под огнем советских истребителей.

Виктор сразу бросил свой самолет вниз, на разгоняющихся для атаки мессеров. Те видимо хотели сбить нашу пару, что атаковала юнкерсы. Скорость быстро росла, его истребитель начал немного подрагивать от нагрузки, однако догнать пикирующих мессеров Виктор не мог. Тогда, срывая их атаку, он принялся бить им вдогон из пулеметов. Это подействовало, мессеры вышли из пикирования и пошли по прямой. Он увидел, как внезапно один из юнкерсов загорелся, и, выбрасывая оранжево-черный язык огня и дыма, начал заваливаться на крыло. Остальные, торопливо сбрасывая бомбы, отворачивали.

Видя, что внизу все нормально, Виктор продолжил преследовать пару немцев, благо, что после выхода из пикирования дистанция между самолетами резко сократилась. К тому же, к великой его радости, немцы потянули вверх. «Сейчас я их на горке срежу, — подумал он, — сами подставились. Еще секунд десять и ведомому сзади прилетит пачка гостинцев». Но, к его удивлению, немецкие истребители вновь стали удаляться. Они плавно уходили вверх, а его Як стремительно отставал, несмотря на максимальные оборота двигателя. Понимая, что немцев уже не догнать Виктор опустил нос самолета, разгоняясь и, машинально, оглянулся по сторонам. Сзади, метрах в пятидесяти от своего хвоста он неожиданно увидел желтый капот мессера, враг уже водил носом, прицеливаясь. Желудок у Виктора неожиданно провалился куда-то вниз, ладони вспотели. Он резко свалил свой истребитель на крыло, дал ногу и ушел переворотом вниз, почти физически ощущая как совсем рядом, рвут воздух вражеские пули. Немец проскочил и ушел вверх, сразу же следом мелькнула тень его ведомого. А сверху в атаку на него заходила еще одна пара мессеров. С большим трудом увернувшись от их огня, трассы снова прошли над самой кабиной, Виктор начал тянуть к облакам. Требовалась хоть какая-то передышка.

— Все отходим, — донесся усталый голос командира. — Авдеенко, тяни на свою территорию, тут близко. Саблин, где ты есть?

Виктор увидел, как в стороне показалась беспорядочно летящая четверка Яков, один из них дымил и как-то неуверенно покачивался. Выше и чуть в стороне от них летели два мессера. Он довернул в сторону наших самолетов, пытаясь догнать своих, но очередная пара мессеров снова упала сверху, пришлось уходить в глухую оборону. Мессера играли с ним как кот с мышью, непрестанно атакуя с разных направлений. Они ходили над ним четверкой, поочередно пикируя и так же стремительно уходя вверх, а он ничего не мог с ними поделать. Если бы не хорошая маневренность Яка, Виктора уже давно бы сбили. Пока удавалось выживать, но долго так продолжаться не могло. Наконец улучив удобный момент, Виктор рванул в сторону ближайших облаков. На хвосте висела пара мессеров, он отчаянно бросал самолет из стороны в сторону, не давая им прицелится. Дымные трассы мелькали с разных сторон, иногда что-то щелкало, самолет слегка вздрагивал от попаданий, но Виктор все-таки успел. Его самолет влетел в облака, оставив врагов ни с чем.

Решив, больше не связываться с четверкой мессеров, Виктор пошел вверх, за облака, выставив истребитель так, чтобы он шел без кренов, с небольшим набором высоты. В облаках как обычно началась сильная болтанка, ему казалось, что самолет постоянно валится вправо и только усилием воли он заставлял себя не выравнивать его.

В наушниках часто раздавался голос командира, он вызывал Виктора по радио, сообщал что следует идти к аэродрому, но ответить ему Саблин не мог. Вообще с этим радио получилась глупая история, такая же, как и в прошлый раз. Воропаев все-таки настроил между собой приемник и передатчик, опробовав радиосвязь, Виктор остался доволен. Он полагал, что в бою сможет управлять хоть Шишкиным поскольку на истребителе Пищалина не было приемника, но вышло иначе. Про устойчиво работающую радиосвязь сразу узнал Дорохов, полетал на машине Виктора и ему понравилось. Какой нормальный командир откажется управлять своими подчиненными в бою? Как и следовало ожидать, волею командира, передатчик с истребителя Виктора сразу перекочевал на самолет Хашимова, хотя тот был от такого подарка не в восторге. А Воропаеву и механику по радио из второй эскадрильи сразу добавилось работы. Их усилиями были настроены на одну волну все три передатчика полка и двенадцать приемников, все что было. Вдобавок на самом аэродроме тоже установили радиостанцию, и теперь можно было надеяться что ситуация, случившаяся с Балабаевым, не повторится.

Внезапно его ослепило яркое солнце — он все-таки пробил облачность. Однако здесь его уже поджидала пара мессеров. Виктор грустно посмотрел на их приближающиеся силуэты и пошел обратно, в облака. Бензина оставалось уже совсем немного и он пошел вниз, снова пробив облака спикировал к земле и пошел на бреющем на восток.

Он шел на высоте метров двадцать. Цветущая степь пестрым ковром стремительно неслась под крылом, совсем рядом промелькнули серые ломаные линии траншей. Высоко в стороне показалась пара мессершмиттов. Но Виктора они так и не увидели, с набором высоты ушли куда-то вправо. Промелькнула лента реки — он пересек Северский Донец, теперь можно немного расслабиться, он был уже почти дома.

Виктор плавно набрал высоту и полетел разыскивать свой аэродром. Небо было чистое, мессера видимо не захотели пересекать реку и заходить на нашу территорию. Хотя памятую печальную историю с Балабаевым, бдительности терять не следовало. Неожиданно чуть ниже и в стороне он увидел кружащий над какой-то деревенькой одиночный самолет. Подлетев ближе, Виктор распознал в нем Яка, судя по бортовому номеру, это был Пищалин. Увидев чужой истребитель, тот шарахнулся в сторону, едва не сорвавшись в штопор, но потом быстро занял свое место за ведущим. Видно было, как Артем счастливо улыбается в своей кабине. На всякий случай, грозно погрозив ему кулаком, отчего улыбка Пищалина сразу стерлась, Виктор повел его на аэродром.

После посадки он немного посидел в кабине, отдыхая. После тяжелого боя гимнастерка промокла насквозь, ноги все еще подрагивали. Дорохов уже стоял возле КП, обсуждая прошедший бой с Шишкиным и сержантом Кузьмичевым. Рядом с ними стоял Жуков, и скучали оба комэска. Виктор свистнул Пищалину, и они пошли на КП, докладывать начальству.

Дорохов был в прекрасном настроении, весело улыбался, затягиваясь папиросой в длинном наборном мундштуке. Тем неожиданней оказался его выпад в сторону Виктора:

— Саблин, а ты в бою куда делся?

— Как куда делся? — возмутился он, — Я ваш приказ выполнял, с мессерами крутился, пока вы пару гоняли.

— Я команду давал на отход…

— Команду… меня четыре мессера гоняли. Какой отход? Если бы я прямо полетел — расстреляли бы через минуту. Хоть бы помог кто! Вы собрались и полетели, а меня четверо прессуют. Насилу облаками ушел…

— Один против четырех? А ведомый твой? — голос у командира сразу стал суровым, — Пищалин, где во время боя был?

— Так я это, — Артем побледнел, — За товарищем старшиной, ведомым шел… видел как он по немцам стрелял. А потом в облака залетели. А я и не летал в них никогда. Все белое, трясет… самолета командира не видно. Потом облака кончились, вижу истребитель вверху, думал это вы…

— Так у нас, — перебил его Виктор, — на хвосте пара худых сидела. Пришлось в облака заходить, чтобы сбросить. Там я развернулся, а тебя уже нет, — тут командир жестом приказал Виктору замолчать.

— Я начал к этому самолету пристраиваться, — продолжил Пищалин, — а он от меня удирает. Не пускает в хвост. Потом, смотрю, а у него кресты на крыльях, Тут в меня трассы полетели, второй немец сзади зашел. Я от них вниз, а там снова облака. Летал в них, летал, кое-как выбрался. В небе чисто, никого нет. Пошел аэродром искать, тут меня командир и нашел, — он говорил все тише, в ожидании неизбежного нагоняя, вжимая голову в плечи.

— Мда. — Дорохов мрачно покачал головой, — летуны, елки-палки. Как так можно? Саблин, почему у вас ведомый отрывается от командира и путает самолеты? Бардак… пусть берет схемы и учит. Спрошу в вас. И еще, Пищалин. С этого дня все передвижения по аэродрому и расположению только в компании Саблина. Ходи с ним как ведомый, отрабатывай взаимодействие на земле, — и комполка усмехнулся своим словам.

— Теперь по бою, — продолжил командир, — в общем и целом, воевали успешно. Несмотря на некоторые недостатки. В первой атаке, в лоб, я сбил одного лаптежника. Потом Шишкин с Кузьмичевым еще одного сожгли. Плохо стреляете, товарищи, плохо. Надо бить в упор, наверняка. Шишкин, это ты начал по немцам с километра стрелять? — Игорь кивнул, — послезавтра будешь сдавать Жукову теорию стрельбы, понял?

Шишкин мрачно козырнул. Судя по внешнему виду, он мечтал об этом всю жизнь.

— Товарищ майор разрешите? — Хашимов решил вставить свои пять копеек, — может, имеет смысл поставить пару самолетов на козелки, один напротив другого? Ну, чтобы потренироваться через прицел. Так молодым будет проще запомнить, с какой дистанции открывать огонь.

— Дельное предложение, — одобрил командир, — или можно еще проще сделать. Прицел снять и пусть ходят по аэродрому. Товарищ Жуков, — окликнул он начальника ВСС, — все слышали? Вы ответственный, сегодня же организуйте занятия. И еще, как вернется Авдеенко, лично проверьте у него технику пилотирования. Дожились, на Яке от мессера не могут в вираже оторваться…

Командир задумался и пару минут прищурившись смотрел вдаль. Остальные летчики молча переминались с ноги на ногу, но отвлекать его не рисковали. Наконец Дорохов сказал: — Тут у меня мысль интересная возникла, по итогам этого боя. Интересная штука может получиться. Но это все потом. Все свободны.

— Чего там было, в начале-то, — спросил Виктор у Игоря, когда разбор окончился. Они расположились в тени отцветающей сирени, ожидая пока подготовят и починят самолеты.

— Да чего, — Шишкин аккуратно разложил на траве реглан и разлегся на нем, — люлей вставлял. Командир инженера полка скипидарил, чтобы тот быстрее летучку готовил. Авдеенко до аэродрома не дотянул, в степи, на пузо сел. Вот он и накручивал, чтобы его оттуда быстрей эвакуировали. Потом и вы подошли, остальное ты слышал. Вообще, мне нравится…

Что ему нравится, Шишкин не сказал, и Виктор подумал, что ему нравится командир полка. Неизвестно, конечно, что будет дальше, но пока их бывший комполка — Мартынов проигрывал Дорохову по всем показателям.

— Ну а ты, — Игорю надоело лежать на спине, и он перевернулся на бок, — что скажешь? Как на Яке против мессеров драться?

— Драться можно, — Виктор опасливо покосился на сидящего рядом, меланхолически молчащего Пищалина, и, понизив голос, добавил, — только сложно. В общем, в горизонте мессер быстрее. Я снова пытался догнать, разогнанный был, а все равно ничего не вышло. Оторвались. Потом, на вертикали мессер тоже пошустрей будет. Наверх за ним не тянись, все равно не вытянешь. А вот на выходе из пикирования мессеров можно брать, Як из пике лучше выходит.

— Мне пушка нравится, — улыбнулся Игорь. — Я как дал по лаптежнику из нее, так только труха посыпалась. Сразу загорелся.

Виктор посидел еще немного в тени, потом ему надоело, и он пошел посмотреть, как готовят его истребитель к вылету. От Яка едко пахло эмалитом, Жорка заклеивал перкалью пробоины. Увидев Виктора, он улыбнулся и сказал:

— Уже заканчиваю. Восемь дырок было, но, к счастью, ничего не задело.

Он работал с голым торсом, и солнце уже успело окрасить его плечи красным.

— Смотри, сгоришь, — сказал ему Виктор.

— Я Сталинградский, — Жорка отмахнулся и снова улыбнулся, показав отсутствующий передний зуб, — мне здешняя жара нипочем.

— Саблин, — окликнул его оказавшийся неподалеку комполка, — иди сюда.

Дорохов уселся под крылом своего самолета и приглашающе махнул Виктору. Гимнастерка у командира темнела мокрыми пятнами, видимо, спасаясь от полуденного зноя, он обливался водой.

— Я вот, что подумал, — сказал он, вытирая голову полотенцем, — ты в бою был выше, так? И успел отбить две атаки на основную группу? Тем самым дал нам время, чтобы отогнать лаптежников. Удобно получается. Думаю, нужно и впредь нужно выделять звено или пару, чтобы ходили выше. Эта пара будет отбивать атаки на основную группу, на а если прижмет, то всегда могут вниз спикировать, под прикрытие основных сил. Сейчас снова вылет планируется, будем штурмовиков крыть. Думаю, без драки не обойдется. Так что группу я сам поведу, а ты выше пойдешь, будешь прикрывать. Понял?

— Передатчик второй надо, — пригорюнился Виктор, — без него тяжко. Вы тогда меня одного оставили и ушли. Крутись, как хочешь.

— Хватит канючить, — улыбнулся командир. — Сам виноват. Не нужно было за мессерами гоняться. Отбил атаку и сразу обратно. Летчик ты опытный, но увлекаешься. А этого не надо.

— Разрешите, я тогда хоть с Шишкиным пойду, — решил хоть что-то выторговать Виктор. — Пищалин конечно растет, прогресс есть. Но наверху жарко будет. Собьют парня ни за грош.

— Хорошо, — командир, задумался, решая одному ему известные задачи, — Хорошо, — повторил он, — Пищалин со мной полетит. Хашимова сюда позови, — сказал он, подразумевая, что разговор окончен.

Снова под крылом, на зеленом фоне степи мелькают маленькие силуэты самолетов. Семь илов идут грозным клином, выше их выписывают восьмерки стремительные Яки. Шестерку истребителей снова ведет командир полка. Еще выше, парой и чуть в стороне, расположились Игорь с Виктором. Сперва, он пытался держаться прямо над группой, но это оказалось неудобно. Самолеты терялись на фоне земли, приходилось постоянно класть истребитель на крыло, чтобы их увидеть. Тогда он ушел влево от подопечных, приказав Шишкину держаться правее. Осматриваться оказалось проще один взгляд вправо и все свои самолеты как на ладони. Больше времени остается на поиск вражеских самолетов и на ориентирование.

Вражеские самолеты не заставили себя долго ждать. Едва они подошли к линии фронта, как в стороне показалась четверка мессеров. Они некоторое время шли параллельным курсом, плавно набирая высоту. Виктор тоже начал постепенно подниматься вверх, отдавать преимущество врагам он не собирался.

Неизвестно, как долго бы это продолжалось, но штурмовики уже пошли в атаку и принялись обрабатывать бомбами невидимую с высоты цель на земле. На этом месте сразу поднялось облако пыли и что-то загорелось, добавляя в небо густой столб дыма.

Это для мессеров послужило сигналом, вся четверка сразу кинулась в атаку на пару Виктора. Первая пара шла прямо в лоб, но уже привычно, в последний момент, отвернула. Вторая заходила чуть сбоку и довольно ловко зашла им с Игорем в хвост. Пришлось их стряхивать «ножницами». Враги оказались настырные, атаковали часто и упорно. Вдобавок вторая пара регулярно поклевывала сверху, не давая нашим летчикам контратаковать. Едва только Виктор с Игорем сбрасывали у себя с хвоста назойливого немца и начинали сами заходить ему в хвост, как сверху на них уже пикировал одиночный, а то и пара мессеров.

Вот очередная атака. Сзади, на истребитель, Виктора зашел одиночный мессер, размалеванный полосками будто тигр. Заводил носом, прицеливаясь. Виктор ушел из-под его атаки размазанной бочкой и, в свою очередь, направил самолет на другого, заходившего в хвост Шишкину. Этот мессер сразу бросил преследовать Игоря и потянул вверх, набирая высоту. Позиция у Виктора была довольно выгодной, противник маневрируя вслед за Шишкиным потерял скорость и у Виктора были неплохие шансы его сбить. Вот, еще несколько секунд и ему можно будет стрелять, но сверху начал падение еще один месссер. Саблин небольшим виражем уклонился от вражеского огня, но сзади, снова появился «тигра». К счастью его атаку отбил Игорь, но у него на хвосте снова оказался худой.

— Саблин, — недовольство комполка слышалось даже сквозь сильный треск помех, — чего вы там телитесь? Отходите к нам. Хашимов, отсеки худых.

Игорь с Виктором синхронно развернулись и принялись пикировать вниз, к основной группе. Мессеры, сперва словно оторопевшие от неожиданности, вскоре бросились следом, постепенно настигая. Пришлось снова откручиваться на ножницах, пытаясь сбросить с хвоста прицепившихся наглецов. Но навстречу уже поднималась тройка Яков, мессершмитты отпрянули и с набором высоты отошли в сторону.

— Так, хорошо, — голос командира так и лучился самодовольством. Можно было подумать, что это он сейчас отогнал истребители противника, — Саблин, снова набирайте высоту. Под мессеров не лезьте, будьте в стороне. Вон еще четверка гадов идет, сейчас будет жарко.

Виктор услышал, как Хашимов ругнулся в эфир по-татарски и, проскочив над звеном командира, они снова полезли вверх, в сторону солнца. К немцам подошла еще одна четверка, потом еще. Они были выше и расходились по широкой дуге, стараясь охватить советские самолеты в гигантские клещи. Такого количества врагов в небе Виктор не видел ни разу. Он почувствовал, как между лопаток стекает тонкий ручеек пота, во рту пересохло.

Штурмовики наконец закончили свою работу и потянули домой. Строй их, как обычно растянулся. Для немцев это послужило сигналом к атаке, со всех сторон они кинулись вниз, разгоняясь. Одна четверка снова атаковала верхнюю пару наших истребителей, восьмерка провалилась ниже, заходя на отстающих штурмовиков.

— Хашимов, — голос Дорохова подрагивал от напряжения, — бей левую группу. Не пускай их к Илам. Саблин, держись там. Если что, отходи.

Завертелась громадная карусель. Самолеты ревели и даже визжали моторами стараясь зайти друг другу в хвост, воздух пропарывали пулеметные и пушечные трассы. Четверка, что заходила на Виктора снова отвернула, не желая идти в лобовую атаку. Враги ушли вверх и, рассыпавшись на пары, стали расходиться, обхватывая их с двух сторон. Внизу восьмерка врагов тоже рассыпалась, четверо схлестнулись с нашими истребителями, четверо же, тоже разбившись на пары, лезли вверх. Причем одна из пар набирала высоту в сторону Виктора.

Он решил не упускать такого шанса, Качнув крыльями Шишкину, Виктор бросился вниз. Немцы увидели пикирующие прямо на них советские истребители, но было поздно. Ведущий успел свалить машину на крыло, стараясь избежать атаки, ведомый же так и застыл, без скорости. Виктор решил атаковать ведущего, оставив второго Шишкину. Он открыл огонь метров с трехсот, отчетливо видя, как желтоватые огоньки трассеров проходят в каком-то метре от цели. Мессер ускользал из прицела, ракурс для стрельбы был неудачным, решение его атаковать было ошибочным. Виктор видя, что не попадает, продолжая поливать врага свинцовым дождем, отчаянно довернул, вынося прицел прямо перед носом врага. Самолет едва не развалился от такого обращения, но он все-таки попал. Пушечный снаряд оставил отчетливую вспышку разрыва прямо на желтом капоте врага, где-то рядом легли многочисленные светящиеся точки пуль из ШКАССов.

Он едва разминулся с мессершмиттом, чудом избежав столкновения, и сразу потянул в левый вираж. Сверху, очень близко уже виднелись желтые носы атакующей четверки мессеров. Перегрузка вдавила в сиденье, в глазах потемнело, и Виктор увидел мелькнувшую совсем рядом тень вражеского истребителя. Он чуть отпустил ручку и в ту же секунду самолет вздрогнул, получив сразу несколько попаданий. Что-то щелкнуло, в кабину ворвался поток воздуха и снова совсем рядом просвистел второй мессер. Виктор заполошно огляделся, боясь снова оказаться в огне горящей машины. Но самолет не горел, мотор работал исправно, только в плексигласе фонаря зияло два неровных отверстия. Истребитель Шишкина обнаружился чуть ниже, вроде целый, только лицо Игоря необычно сильно белело, выделяясь. Сзади и ниже летел горящий мессер. Виктор увидел, как отлетел в сторону фонарь его кабины и через секунду в небе закувыркался маленький человечек. За человечком потянулись какие-то тряпки и вот, он уже повис, качаясь, под куполом парашюта. Второй мессершмитт летел на запад, со снижением. За ним оставался серый шлейф.

«Одну пару мы оприходовали» — обрадованно подумал Виктор. У него было сильное желание добить парашютиста, но висящая вверху четверка мессеров на корню пресекала подобное. Бой внизу тоже закончился. На земле отчетливо полыхало два дымных костра, мессера отошли в сторону.

Они с Игорем вновь принялись пикировать вниз, щедро меняя оставшиеся крохи высоты на скорость, догоняя ушедшую вперед группу. Верхние мессера сразу бросились их настигать, но по команде командира от группы отделилась пара Яков и встречать мессеров в лоб и те отвернули.

— Саблин, будьте слева, немного выше. Немного, — в голосе командира Виктору почудилась усталость. Хотя возможно это почудилось сквозь всепроникающий треск помех. — Хашимов, вы справа будьте.

Та пара Яков, что прикрывала их с Игорем отход, послушно заняла позицию справа. Виктор завертел головой, пытаясь найти третий истребитель — вылетали две тройки: командира и Хашимова. Но Яков внизу оставалось только пять.

Сердце сжалось в нехорошем предчувствии. С Хашимовым сегодня вылетали Лукьянов и Гармаш. Кто из них остался дымных костром в степи?

— Заходят! — голос Руслана звучал предельно четко, но дальше в наушниках слышался только скрежет зубов и невнятные ругательства по-татарски. Он видимо забыл выключить передатчик и теперь забивал эфир всей группе.

Немцы действительно атаковали снова, но эту их атаку быстро отбили и они больше не рискнули лезть. Повисели немного сзади и вскоре ушли на запад. Лишь когда их силуэты растаяли в голубом небе, Виктор обнаружил, что он, оказывается, вцепился в ручку управления так, что свело пальцы. Гимнастерка под регланом было мокрая, хоть отжимай.

После посадки он с трудом выбрался из кабины, спросил у встревоженного Жорки:

— Вода есть?

Тот убежал и вскоре вернулся с полной флягой воды. Виктор разделся по пояс и с удовольствием облился чуть тепловатой водой, жалея только, что ее мало.

— Ты это, — сказал он своему механику, — где-нибудь ведро раздобудь, умываться после вылета. А то жарковато…

— А куда Гармаш делся? — Спросил Жорка, забирая флягу, обходя самолет в поисках повреждений.

— Сбили Гармаша, — мрачно ответил Саблин. — Но немцам тоже досталось. Я мессера ссадил. Шишкин тоже неплохо одному врезал. Сейчас пойду на разбор, детали узнаю.

Разбор полета провели быстро. Дорохов хорошенько разделал Хашимова за потерю ведомого. Но как понял Виктор, сильной вины комэска в этом не было. Руслан отбивал атаку пары мессеров на Илы и даже сбил одного из них. Гармаш же оторвался от группы и стал легкой добычей вражеских истребителей. Действия Виктора с Игорем Дорохов расхвалил, особенно упирая на то, что они вдвоем дрались против четверых и даже сумели двух мессеров сбить. Правда в конце добавил и ложку дегтя, раскритиковав за то, что увлекаются боями.

— Вы поймите главное, — сказал комполка, — ваша задача прикрывать основную группу. Вам не надо ввязываться в затяжные бои. Если видите, что враги давят, сразу пикируйте к нам. Мы мессеров отгоним, а вы вверх лезьте. Как маятник, понимаете. Только отходите в сторону, где врагов нет, а то будет как с той парой, что вы сегодня сбили…

По мнению Виктора, они сбили не пару, а только одного мессера. Второй, скорее всего, дотянул до аэродрома или сел где-нибудь в степи на вынужденную посадку. Но озвучивать свои мысли не стал. Раз начальство считает, что сбил — значит сбил. Начальству виднее…

Солнце уже начало клониться к закату. Было душновато, ветер совсем стих и нагретая за день земля щедро отдавала тепло. Пахло сеном и чабрецом. Виктор дремал, развалившись на траве, положив под голову свернутый реглан. Скорее всего, летать ему сегодня не придется — истребитель получил в бою более серьезные повреждения, чем он полагал. Оказались повреждены тяги рулей высоты, и теперь Богуш копался в самолете, исправляя повреждения.

В том бою, в его Як попал всего один снаряд и три пули. Снаряд оказался бронебойным и попал прямо в бронеспинку, под очень острым углом. На месте попадания осталась длинная полоска слизанного металла, да две дырки в перкалевой обшивке. Попади он сантиметров на двадцать ближе к носу самолета — вошел бы Виктору точно в бок. Одна из пуль попала в сдвижную часть фонаря кабины, пройдя в считанных сантиметрах от его головы. Но на эти повреждения можно было не обращать внимания, они могли оказаться смертельными, но лишь по счастливой случайности не оказались. Зато одна из пуль попала прямо в трос рулей высоты, почти его перебив. Это могло тоже могло окончиться очень печально — сажать самолет с помощью триммеров Виктору еще не приходилось, да и не факт что такое вообще возможно.

— Вставай, — растолкал Виктора Шишкин, — к командиру вызывают…

Пришлось снова лететь, на чужом самолете, прикрывать наши войска. Виктору достался истребитель Матвеева — сержанта из их эскадрильи. И тут он, что называется, почувствовал разницу… Внешне два одинаковых самолета, его и Матвеевский, изготовленные на одном и том же заводе, одной и той же серии. Но если к своему истребителю Виктор никаких нареканий не имел, то Матвеевская «семнашка» показалась ему тяжелым гробом. Истребитель был очень инертным, медленно разгонялся, и в полете его почему-то все время вело влево. Весь вылет Виктор боролся с норовистым самолетом, пытаясь привыкнуть к его поведению. Хорошо еще, что встреченная во время патрулирования четверка мессеров в бой не полезла. А иначе неизвестно чем бы все это могло кончиться.

С аэродрома, на ночлег, Виктор возвращался уже в сумерках. Группа летчиков ушла далеко вперед, а он ковылял далеко позади. День выдался настолько тяжелым, что идти не хотелось вообще никуда. Он даже начал задумываться, а не ночевать ли ему в дальнейшем на аэродроме? Ведь кормят все равно там. И не нужно будет каждый день таскаться туда-сюда за три километра.

У деревенского колодца он увидел, как какая-то женщина набирала воду. Она поставила привязанное к вороту, полное ведро на край сруба и потянулась за другим, чтобы перелить. В этот момент ведро соскользнуло и упало на землю, окатив водой стоящих рядом малышей — погодков. Немного воды плеснуло на шаровары и проходящему рядом Виктору. Вода была холодной и обиженные таким обращением, дети сразу заревели. Женщина ухватила их на руки, пытаясь успокоить, но это не помогало, обиженные дети голосили на всю округу.

Их крик раскалывал голову. Виктор пошарил по карманам и достал шоколадку. После зимней прогулки по немецким тылам, он всегда носил шоколад из бортпайка с собой. От жары тот растекся, превратившись из плитки в обернутый бумагой ком. Он отщипнул пару кусочков и принялся совать в рот орущим малышам.

— Что вы им суете? — женщина попыталась отгородить детей от Саблина.

— Да это просто шоколад. Он сладкий, они успокоятся.

И действительно, дети сперва пытались выплюнуть неизвестное угощение, но вскоре распробовали, зачмокали. Плач утих.

— Спасибо, — сердито ответила женщина. Она посмотрела на лежащие на земле пустые ведра, на прижимающихся к ней детей и тяжело вздохнула.

Виктор кинул ведро в колодец и быстро набрал воды, подхватив полные ведра, вопросительно посмотрел на женщину.

— Туточки недалеко. Спасибо, — тон у нее уже был другим, гораздо более радостным. — Вот тут поставьте, — сказала она, когда они зашли в ее двор, оказавшийся через дом от того места где жил Виктор. Двор был чистеньким, нигде не видно ни одной лишней травинки либо соринки, но чувствовалось, что здесь давно нет мужских рук. Плетень был покосившийся, словно строй пьяных алкоголиков, ставня в сарае болталась на одной петле, ступени крыльца были подгнившие и требовали замены. Женщина снова вздохнула и протянула: — с этими архаровцами прямо беда, не усмотришь. Зайдите, хоть чаем угощу.

Виктор хотел уже согласиться. Попить чаю в обществе довольно молодой, судя по голосу, женщины, было куда лучше, чем глазеть на темную крышу сенника. в попытке уснуть. Но меньший ребенок на ее руках снова заплакал. Женщина зашикала на него в попытке успокоить, но это не помогало. Его плач отозвался сильной болью в голове у Виктора. Он поморщился и потер виски.

— Спасибо, как-нибудь в другой раз.

— Вам спасибо, — ответила женщина и принялась успокаивать ребенка.

На другой день летчиков разбудили поздно. Солнце уже встало, но небо было затянуто облаками. С севера заходила огромная синяя туча, что-то отдаленно грохотало.

— Гроза будет, — Шишкин поежился, умываясь холодной колодезной водой.

— Может с фронта грохочет? — Пищалин уже умылся и ждал остальных.

Шишкин пренебрежительно хмыкнул и усмехнулся: — если бы фронт был так близко, нас бы тут уже не было.

Они пошли к аэродрому. Когда проходили по улице, женщина, что возилась в огороде, бросила пропалывать грядку и подошла ближе к плетню.

— Здравствуйте, — звонко сказала она.

Эта была та сама женщина, которой он вчера помог донести воду. В свете дня Виктор разглядел ее получше. Она была еще довольно молода и весьма красива, хотя тяжелая работа уже положила отпечаток на ее лицо. Они вразнобой с ней поздоровались, но она смотрела только на Виктора и улыбалась.

— Кто это? — буквально зашипел Шишкин, когда они отошли подальше. — Чего это она тебе улыбалась?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — попробовал отшутиться Виктор.

Но Игорь так просто не отставал. Видимо для него сама возможность того, что женщина могла улыбаться не ему, а Виктору казалась абсурдной. Он хотел с этим разобраться и выявить причины. Постепенно он вытянул из Виктора всю информацию и на секунду задумавшись, выдал:

— Ну и чего ты мнешься. Давай, отжарь ее. Неплохая краля.

До обеда вылетов не было. После построения летчики, под руководством штурмана полка зубрили карты с районом боевых действий. Зубрежка сменилась занятием по бомбометанию. Правда, чисто теоретическим. После, за воспитание личного состава взялся комиссар, все были вынуждены выслушивать почти часовую лекцию о международном положении. Когда начальственное рвение немного поутихло, все разбрелись по аэродрому кто куда. Виктор с Игорем и прицепившимся, словно банный лист Пищалиным, уселись в капонире. Друзья сидели на чехлах под крылом Саблинского яка, слушая как редкие капли дождя шумят по маскировочной сетке. Шум этот перебивался металлическим лязгом и тихими матерками — Жорка с мотористом ковырялись в потрохах истребителя, ремонтируя засбоивший мотор.

— А я вот думаю, правильное указание, — Пищалину надоело молчать, и он решил обсудить недавно вышедший приказ о бомбометании с истребителей, — ведь мы так больше немцев убьем.

Этот приказ этот им не зачитывали, как другие. Но благодаря солдатскому телеграфу летчики полка уже знали про недавно вышедший приказ Ставки о применении истребителей в качестве легких бомбардировщиков. Виктор когда узнал об этом, только лишний раз расстроился. Его Як и так проигрывал мессерам по скорости и скороподъемности, а бомбовые замки под крылом скорости отнюдь не добавят.

— А ты бомбить то умеешь? — сразу же встрял ехидный Шишкин, — Или будешь по ведущему кидать? Тогда конечно немцев много набьешь, только успевай свежих подвозить.

— Да уж отбомблюсь как-нибудь, — насупился Пищалин, — не зря же нам сегодня рассказывали. Завтра вон, обещают даже практические занятия провести.

— Обещать — не жениться, — зевнул Шишкин, — в бою научишься. Думаешь, будут на тебя бензин и моторесурс переводить? Витька, а ты чего скажешь?

— А чего тут говорить? — пожал плечами Саблин. — Наше дело телячье, обоссался и стой. Раз приказали бомбить, будем бомбить.

— Телячье, — фыркнул Игорь, — раз говорить не хочешь, так промолчал бы.

Дождь усилился, капли тяжело застучали по крылу барабанной дробью. Виктор несколько секунд вслушивался в их шум и, наконец, ответил: — Можно подумать, моя точка зрения кому-то интересна. Мы в армии, Игорь. Тут приказы не обсуждаются. Но если хочешь знать, что я думаю, то слушай: самолетов, штурмовиков, мало еще, вот потому и будем мы бомбы кидать. Как штурмовиков станет больше — снова перестанем. А вообще, хватит такие разговоры вести.

Игорь оказался прав, никаких практических занятий не было. В тот же день, едва погода чуть улучшилась, они снова полетели прикрывать штурмовиков. Только в отличие от прошлых вылетов под крылом истребителей были подвешены по две пятидесятикилограммовые бомбы. Несмотря на то, что самолеты полку были новые, недавно полученные на заводе, поломки следовали одна за другой. Техники не успевали устранять неисправности, да и запчастей был ощутимый дефицит. Вот поэтому из всей эскадрильи сумело взлететь только пять истребителей, под командованием Хашимова, больше в эскадрильи исправных самолетов не было.

Едва они набрали высоту, как показался строй илов, шесть машин. Они шли красиво, словно на параде, четко выдерживая интервалы и дистанции между машинами. Виктор невольно залюбовался. В их полку так летать не умели. Ведомые вечно ломали строй, плавали по высоте. Хотя, с другой стороны, такой четкий строй истребителям совсем не важен. Особенно, когда они прикрывают штурмовиков.

Начался очередной полет к линии фронта. В небе была сильная облачность, пришлось идти под облаками на высоте полтора километра. В таких условиях эшелонирование невозможно, они лишь заняли высоту чуть повыше илов, под самой кромкой, разделившись на две группы. Погодные условия были дрянные, земля еле просматривалась, и Виктор невольно забеспокоился. В таких условиях ударить по своим войскам — плевое дело, да и мессера могут появиться в любой момент, заранее их не увидишь. Однако над линией фронта оказалось большое «окно», земля оказалась видна как на ладони и штурмовики сходу пошли в атаку.

Неожиданно сильно заработала вражеская зенитная артиллерия, десятки огненных пунктиров потянулись к самолетам. Кажется, заглядись на них — и тебя прошьют насквозь. Виктор дал ногу, уводя самолет от неожиданно близко пролетевшей трассы и обеспокоенно оглянулся на ведомого. Пищалин был на месте, усиленно крутил головой в разные стороны. Наверное, он недоумевал, откуда в небе взялись эти разноцветные, оранжевые, серые, коричневые, желтые шары. Под такой сильный зенитный огонь он попал впервые.

Штурмовики отбомбились успешно, покрыв черными разрывами весь передний край. Сбросив бомбы, они сразу пошли в разворот с набором высоты. Немецкие зенитчики, притихнувшие после бомбежки, снова принялись свирепствовать, настала очередь сбрасывать свой груз истребителям. Виктор направил самолет к земле. Внизу росли клубы дыма, хорошо хоть пыли не было, а то разглядеть что-либо было бы вообще невозможно. Сверху он увидел позиции зенитной батареи, активно ведущей огонь. Может это была игра воображения, но ему показалось, что он наблюдает, как из тонких стволов вылетают облачка дыма и суетится расчет, подавая боеприпасы.

Он загнал обнаруженные зенитки под капот и, сбросив бомбы, заложил боевой разворот, беспокоясь только, чтобы не отстал ведомый. Но Пищалин уверенно висел сзади, бомб под его крыльями уже не было. Чуть в стороне вынырнула еще тройка яков и они вновь заняли свои позиции над штурмовиками. С земли продолжали вести огонь, но уже далеко не такой яростный. Стреляли, скорее, больше для самоуспокоения. В сопровождении редких разрывов зенитных снарядов, группа спешно отходила домой….

— Ну что, Артем, — насмешливо спросил Виктор после посадки, — много немцев бомбами убил?

Тот побледнел, забормотал что-то маловразумительное: — Да я и не видел ничего, — выдавил он в конце концов. — Вижу ты бомбы скинул и я тоже сбросил.

— Вот такое оно, бомбометание. Привыкай, — усмехнулся Виктор. — А если серьезно, то мы бомбили позиции зенитной артиллерии. Там три зенитки было, по нам стреляли. Попали мы по ним или нет, я не знаю, но стрелять они перестали. А сколько при том немцев погибло, про это только в небесной канцелярии знают. — Виктор поднял вверх указательный палец и, поглядев в небо, резюмировал: — Ну вот, очередная туча наползает. На сегодня уже налетались.

Полетов действительно больше не было. Хотя над аэродромом только изредка срывался мелкий моросящий дождь, все вокруг было синее от грозовых туч. Начальство организовало очередные занятия по изучению матчасти, которые продолжались до самого ужина. Лишь потом, отяжелевшие от еды и слегка веселые после ста грамм, летчики отправились в деревню ночевать.

— Витя, а чего ты сто грамм не пьешь? — Спросил его Михайлов, сержант, на истребителе которого Саблину довелось летать. — И фляга, в которую переливаешь, у тебя интересная. Покажи!

— Неприкосновенный запас коплю, — неохотно ответил Виктор. — Вдруг случится чего, а водки нет. Сегодня вылет не сложный был, пить не охота.

Он достал из кармана трофейную флягу, и она сразу пошла по рукам. Летчики рассматривали диковинку, удивленно цокали языками.

— А где ты такую красоту взял? Ты глянь, какая чеканка? И кабаны тут и собаки, — не унимался Михайлов. — Неужто купил?

— У немца взял, — Виктору не хотелось рассказывать историю своих похождений по вражеским тылам, и он ограничился кратким пересказом: — Сбили мы одного немца весной, а следом и меня подожгли. Вот я с этим немцем дуэль на пистолетах и устроил. С него флягу и забрал.

— Так ты сам немца застрелил? Ого! Силен! — летчики засмеялись.

— А чего ты пистолет себе не взял? — у Михайлова загорелись глаза. Наверное, он уже считал, сколько трофейных фляжек и пистолетов можно будет стрясти со сбитых немецких летчиков. — У начштаба немецкий пистолет, красивый такой, маленький. Я видел!

— Не нашел в снегу, — хмуро буркнул Виктор. Историю, как он дрался против двух немцев, с одним патроном в пистолете и ножом, он до сих пор вспоминал с содроганием.

За разговорами они незаметно подошли к деревне. Неподалеку от колодца Виктор увидел знакомую женщину. Она шла с пустыми ведрами, но уже без детей. Мелкий дождь снова утих и сельчане высыпали на улицу, активно занимаясь хозяйственными делами. Женщина тоже увидела летчиков и стала на краю дороги, напротив колодца, ожидая пока они пройдут. Видимо не хотела переходить им дорогу с пустыми ведрами.

— Чего вылупился? Не тупи, — тихо зашипел Шишкин и больно ткнул Виктора локтем в бок. — Иди, помоги ей воды набрать. Давай, действуй. Не зря же она тебе сегодня улыбалась.

Напутственный указующим толчком Игоря в спину и сопровождаемый ухмылками летчиков, Виктор направился к женщине.

— Вам помочь, — почему-то робея, спросил он.

— Помогите, если не затруднит, — женщина мило улыбнулась и протянула ему ведра.

Пока он набирал воду и нес к ее дому, они разговорились. Женщину звали Аня, муж ее, как и почти все мужчины деревни был на фронте. А она работала в колхозе, жила с матерью мужа и воспитывала двоих детей.

Однако в этот раз чаю ему не предложили. Виктор неловко потоптался на месте и хотел было уже идти не солоно хлебавши, но что-то его удержало: — Может вам по хозяйству чем помочь? — спросил он, — а то сегодня из-за погоды летал мало, силы осталось хоть отбавляй.

При этих словах Аня как-то нервно усмехнулась, но работу нашла, попросив поправить покосившийся плетень. Уйдя в сарай, вернулась оттуда с кувалдой и показала где брать заготовленные для ремонта колья. Виктор принялся за дело. Под ударами кувалды колья легко входили в землю, потом он привязывал к ним плетень, выпрямляя. Работа спорилась быстро и хотя уже были сумерки, он рассчитывал успеть до темноты.

На шум из дома вышла пожилая женщина. Она была в грязной юбке и поношенной кофте, сильно сутулая. В сморщенных, коричневых ладонях она держала младшего ребенка. Аня забрала у нее ребенка и ушла в дом, а женщина осталась сверлить Виктора неприязненным взглядом, наблюдая, как он работает.

Он обратил внимание, что вчера у Ани была такая же грязная юбка, как у свекрови, а сегодня она щеголяла в новой, чистой. Если это не случайно, то навевает на определенные размышления. Видимо, тяжко женщине без мужика. Он усмехнулся своим мыслям и решил, что выводы делать пока рано.

Вскоре вновь показалась Аня и о чем-то заговорила со свекровью. Виктор не слышал разговора, только короткие обрывки фраз, но было видно, что обе женщины злятся друг на друга. Они говорили пару минут и старшая, злобно плюнув под ноги, ушла в дом. В результате его работы плетень стал более ровный и выглядел куда как получше. Аня подсела рядом и помогла ему подвязать последний кол. Они случайно соприкоснулись руками и так и замерли. Она посмотрела на него снизу вверх, сглотнула и тихо сказала: — Спасибо вам большое. Не знаю, как и благодарить.

Она была так близко, что Виктор слышал как бешено стучит ее сердце и, несмотря на наступившую темноту, увидел в ее расширенных глазах очень странное выражение. Эта была какая-то гремучая смесь страха, надежды и чего-то еще, непонятного, но знакомого.

Без лишних слов он принялся ее целовать. Губы у Ани оказались горячие нежные и она сразу задрожала, когда он ее обнял. Они целовались сидя на корточках под плетнем. Близость женского тела, запах цветущих лип и поздней черемухи одурманил голову. Виктор захотел ее прямо здесь и сейчас. И плевать, что у нее двое детей и муж на фронте, что за стенкой дома невестку ожидает злая свекровь. Это не имело никакого значения.

Он судорожно принялся расстегивать на ней кофту, пытаясь добраться до груди. Под кофтой оказалось повязанное вокруг полотенце. Он сдвинул его вниз и наконец нащупал искомое. Груди у нее оказались большими горячими и удивительно упругими. Раньше, в прошлой жизни, он никогда таких не встречал.

— Не здесь, не здесь, — зашептала Аня, когда он начал задирать не ней юбку, — увидят.

Она встала и, схватив его за руку, повела к большому сараю. Там оказалась непроглядная темень, сильно пахло свежим сеном и немного пылью. Виктор почувствовал, как ее руки расстегнули его брючный ремень, и вовсю орудовали над пуговицами шаровар. Он тоже, путаясь в завязках, попытался снять с нее юбку, но никак не получалось. Аня тихо засмеялась его бесплодным попыткам и, шурша сминаемым сеном, скользнула в сторону, а Виктор обнаружил, что его шаровары и трусы уже находятся где-то на уровне лодыжек. Она принялась быстро раздеваться, бесстыдно обнажая белеющее в темноте тело, а затем, с довольным смешком, увлекла его вниз, на себя. Сено кололо голые ноги, ногти Ани царапали ему спину, но Виктор не обращал на это никакого внимания. Он наконец дорвался до женского тела.

Однако, долго это не продолжилось. Через пару минут Виктор, захлестнутый удовольствием, захрипел и обмяк. Аня разочарованно протянула:

— Ну ты быстрый…

Снова зашуршало сено, и она принялась вытирать живот его шароварами.

— А бабы болтали, что летчики о-го-го… — в ее голосе сквозила обида, — а тут обычный скорострел.

Несмотря на блаженно разливающееся тепло удовольствия, Виктор почувствовал, что у него начинают гореть от стыда уши.

— Погоди ты, — хрипло ответил он, — сейчас наверстаю. Воздержание долгое было… — Виктор потянулся к ней, пытаясь снова подмять под себя, но Аня отстранилась.

— Стой, — прошептала она, — черт, да не шурши ты.

Она вслушивалась в окружающую темноту, а потом принялась суетливо одеваться.

— Вот же карга старая, — услышал Виктор ее недовольный голос. — Вот же неймется ей кровопивце. Когда же она, прости господи, окочурится. Ты смотри, — тихо сказала она, — ты обещал. Я скоро вернусь. Обожди пока, только подальше отойди, в уголок.

Она подхватила охапку сена и быстро выскользнула из сарая. Виктор услышал скрипучий голос ее свекрови:

— Ты где шляешься, курва. Опять за кобелями ухлестываешь?

— Вам мама черти еще не мерещатся? Я сено скотине набирала. Сколько вы его корове положили-то? Может, вместо сена, будете ей газету читать?

Сцепившиеся в сваре, женские голоса стремительно удалялись. — «А ведь, рога у Анькиного мужа видать давно наросли» — подумал Виктор, — «возможно даже до призыва в армию. Слаба евонная жинка на передок…». Он взгромоздился на кучу сена, в дальнем углу сарая, и стал ждать, предвкушая повторение.

Разбудил его скрип давно несмазанных петель. Светлая фигура юркнула к нему в сарай и нерешительно остановилась на входе.

— Витя. Витя, ты тут? — услышал он Анин звенящий шепот.

— Тут, — он завозился, потягиваясь спросонья. Аня скинула ночную рубаху на кипу сена у входа и, не закрывая дверь, пошла к нему. Освещенная пробивающимся в проем лунным светом, она казалась изваянной из белого мрамора богиней. Красивая, что называется «в теле», ладно скроенная, темнота скрывала и дорисовывала все остальное.

Она подсела рядом, и Саблин, почувствовал, как шаровары снова начали сползать по ногам. Груди ее дразнящее мелькнули перед самым лицом Виктора, и затем Аня уселась на нем верхом. Замерла на несколько секунд, словно прислушиваясь к ощущениям, потом качнулась, раз, другой и груди ее тяжело заколыхались в такт движениям.

— Ну, посмотрим, каковы нынче летчики, — сказала она на выдохе и голос этот зазвучал словно мурлыканье дорвавшейся до сметаны кошки…

Вылет с самого начала начал складываться неудачно. Сначала, вскоре после взлета, засбоил мотор у Кузьмичева. Его Як очень уж плавно отвернул от группы и, оставляя едва видимый серый след, снижаясь, полетел к аэродрому. Потом повстречали двоих, очень уж наглых немцев-охотников. Эти два мессера сковали боем верхнюю пару из Шишкина и Саблина. И хорошо бы, если бы они просто закрутили воздушную карусель, когда ты можешь быть сбитым, но можешь и сбить сам. Нет, немцы хотели действовать наверняка, без лишнего риска, вовсю используя преимущество своих машин в скороподъемности. Они атаковали сверху, на большой скорости и так же стремительно уходили обратно. Уклоняться от этих атак не составляло большого труда, но они были уж слишком частыми. Чуть зазеваешься и тут же получишь жменю стали и свинца. Догнать их на горке на Яке было невозможно. Мало того, что их истребители уступали вражеским на вертикали, так немцы, разогнанные на пикировании, имели куда большую скорость. Виктор попытался было один раз догнать особо наглого противника, когда тот атаковал Шишкина. Разогнав истребитель, он потянул вслед за мессершмиттом вверх, но вскоре бросил это гиблое дело. Догнать на горке не получилось — враг, удаляясь, стал немного уменьшаться в размерах. На Виктора тут же принялся пикировать второй мессер, и ему сразу стало не до атак, свою бы шкуру спасти. Хорошо еще, что Шишкин встретил этого мессера на горке и, атакой в лоб, заставил отвернуть. Вдобавок ко всему, двигатель на истребителе Саблина начал плеваться маслом и вскоре козырек кабины покрылся мутной пленкой, сильно мешающей обзору.

Вдвойне обидно Виктору было то, что основные силы ничего не предпринимали для того, чтобы им помочь. Три наших истребителя барражировали ниже и далеко в стороне, виднеясь на фоне неба маленькими черточками. Для Виктора было непонятно, почему они так спокойно там летают, когда верхняя пара ведет бой. Ведь, казалось бы, что сложного набрать высоту и самим атаковать? Но видимо, для штурмана полка, капитана Крапивина это была все-таки непосильная задача… В конце концов, плюнув на все, Виктор качнул Игорю крыльями и увел пару под прикрытие основной группы. Однако сильно легче от этого не стало. Немцы ушли наверх, а затем опять принялись атаковать, не давая паре Виктора набрать высоту. Звено К… так и летало рядом, на установленной высоте, видимо сохраняя выгоднейшую для патрулирования скорость. Скоро Саблина уже трясло от злости. Он злился на своих однополчан, спокойно летающих в стороне. Злился на свой собственный истребитель, который не мог на равных тягаться с вражескими. Злился на немецких летчиков, которые, вместо того чтобы лететь по своим делам, раз за разом бросали свои истребители в пике, атакуя. Было сильное желание сломать этому капитану после посадки ноги. Но на деле об этом оставалось только мечтать.

К счастью мессеры вскоре отошли на запад, видимо заканчивалось топливо. Виктор тоже прильнул к плексигласу фонаря, пытаясь разглядеть показания приборов и матернув фантазию конструктора, который разместил топливомеры в крыльях. Бензина оставалось мало. В бою, на повышенных оборотах двигателя, он расходовался особенно быстро. Согласно приказу, они должны были патрулировать еще пятнадцать минут. Только в этом случае, горючего на обратный путь скорее всего уже не останется. Он снова огляделся. Небо было чистое, только ниже, на фоне редких косм облаков, проплывала тройка Яков основной группы. Решение было вполне естественным — нужно уходить домой. Он снова качнул крылом Игорю и два Яка отвернули на восток, навстречу аэродрому.

— Ну, что Жорка, — сказал он своему механику после посадки, — хреново работаешь. Опять масло гонит, вон, весь козырек заляпало…

— Товарищ командир, — несмотря на загар, Жорка умудрился покраснеть, — да я только вчера новый сальник поставил.

— Ну ты тогда посмотри, чего оно, — Виктору было некогда разговаривать, у КП уже маячила фигура комполка и пора было спешить на доклад.

Дорохов дожидался на новом КП, сидя за переносным столиком в тени кустов сирени. Комполка давно облюбовал это место, предпочитая простор тесной землянке, отсюда открывался прекрасный вид на весь аэродром и окрестности. Полк оказался под постоянным колпаком недреманого командирского ока и часто с КП доносился матерок Дорохова, костерившего кого-то на стоянке или в небе. По его указанию там недавно установили радиостанцию, подвесив раструб динамика на вкопанный рядом столб, и подвели телефоны…

— Где остальные? Почему вас только двое? — ледяной тон Дорохова не предвещал ничего хорошего. — Я вас по радио вызывал, почему Крапивин молчит?

— Вели бой с мессерами, топливо вышло. Группа бой не вела, продолжает патрулирование, скоро должны вернуться.

— Это как? — брови командира удивленно взлетели верх, — что за ерунда?

— При патрулировании были атакованы парой мессершмиттов. Дрались с ними минут двадцать, те сверху атаковали, мы за ними не вытягивали.

— А почему под группу не ушли? — комполка посмотрел на часы и хмыкнул, — чем остальные занимались? Команды по радио слышали? ВНОС передавало, что севернее немецкие бомбардировщики прошли, я вас минут пять вызывал…

— Ничего по рации не слышал, — ответил Виктор, а Игорь отрицательно замотал головой. — Наши были далеко в стороне и сильно ниже. Если бы они хотя бы к нам поднялись или на стороне в высоту полезли, а так… Мы потом к ним спикировали, но без толку. Хоть бы помогли, ведь видели, что мы бой ведем. Не хочу я больше с Крапивиным летать…

— Слышь, умник, — командир начал багроветь, — ты мне еще тут поговори. Каждая сопля будет решать с кем ему летать, а с кем нет. Прикажу — с утюгом полетишь и без парашюта прыгнешь. Ясно? Идите с глаз моих… Сергей Яковлевич, — окликнул он проходящего инженера полка, — проверьте остаток топлива на машинах Саблина и Шишкина и пришлите механика, пусть снова радио настроит. И еще, пусть каждый день с утра проверяет их работу. А то ерунда какая-то…

Отходя, они услышали фразу командира про топливо и у Игоря на лице заиграли желваки. Он сердито плюнул под ноги, пошарил по карманам ища портсигар и негромко спросил: — Это что же, выходит не верят нам?

— Не знаю, — Виктор и сам был удивлен фразой комполка, — похоже на то. Да черт с ним, пускай проверяют. Один хрен у нас баки почти сухие. Вот чего наши в бой не полезли, я никак не пойму.

— Козлы, — резюмировал Игорь, и друзья, в ожидании нового вылета пошли отдыхать. Однако едва они уселил в тени, в компанию остальных летчиков эскадрильи, как вдалеке послышался гул авиационных моторов, и вскоре над аэродромом появилась тройка Яков. Это наконец-то вернулась с задания основная группа. У Виктора отлегло от сердца. Если бы немцы сбили кого-то из этой тройки, то их с Игорем потом затаскали бы. И попробуй, докажи что ты не верблюд. Наши истребители сходу пошли на посадку и только тут Виктор увидел, что у одного из них торчит выпавшая нога шасси. Вели воздушный бой? В ожидании неприятностей засосало под ложечкой.

Два истребителя сели нормально, а вот третьему не повезло. При посадке выпавшая нога сложилась, самолет уткнулся крылом в траву, и во все стороны брызнула разбитая в пыль земля, мотор захрипел и замолчал. Спустя секунду сложилась и вторая стойка шасси, Як заскользил на животе и вскоре остановился, подняв огромное облако пыли. Когда пыль рассеялась, они увидели живого и невредимого Авдеенко, растерянно выглядывающего из кабины.

— Опять комиссар на пузо сел, — сказал Шишкин, — наверно по привычке…

— Ага, — подтвердил Виктор, — еще пару таких посадок и Авдеенко станет большим специалистом в этой области. Будет с гастролями по фронтам ездить, показывать.

— Отставить разговорчики, — Хашимов вступился за своего комиссара, — сами не лучше сели.

Авдеенко, комиссара их эскадрильи, друзья дружно не любили, и было это взаимно. Он был очень уж наглым и хамоватым, что никак не соответствовало ни его летным навыкам, ни занимаемой должности. Неприязнь их началась еще в Саратове, когда они только прибыли в полк. Там, в первый же день, Авдеенко, на правах старшего по званию, попытался забрать у Виктора трофейные очки. Дело едва не окончилось мордобоем но вмешался Хашимов и инцидент замяли. Однако осадочек у сторон, как говорится, остался. На другой день в полку выполнялись тренировочные вылеты, и Виктору выпало провести учебный бой именно с Авдеенко. Он не знал, было ли это случайно или комиссар специально все так подстроил, чтобы наказать строптивого новичка. Но бой состоялся, и Авдеенко на глазах всего полка был позорно бит. За полчаса боя, они пять раз сходились в лоб и после пытались перекрутить друг друга, и все пять раз Виктор быстро заходил противнику в хвост и висел там как привязанный. Спустя пару дней комиссар как-то выступил перед комполка с инициативой отобрать у Виктора с Игорем неположенные им регланы. Однако Дорохов подобное рвение не одобрил и Авдеенко снова потерпел фиаско. Сейчас, на фронте, он притих, но Виктор был уверен, что пакости от него еще последуют. Не тот это человек, чтобы забывать обиды.

К непривычно лежащему на земле самолету уже потянулся аэродромный люд. Хашимов ушел первым, за ним потянулись и остальные летчики.

— Чего ты расселся, пойдем тоже посмотрим? — обратился Игорь к неподвижно сидящему Виктору. — Заодно сходим, послушаем, что Крапивин на разборе полетов скажет.

— Не, не хочу. Я лучше посплю часок. Чего-то ночью не выспался.

— А чем это ты ночью занимался, что до сих пор улыбка на пол лица и засос на шее? Гы-гы-гы. Отжарил ее? Давай, рассказывай…

— Сам ты отжарил. Я делом занимался, — Виктор сложил реглан, улегся и положил его под голову как подушку, — налаживал связь между фронтом и тылом.

— И сколько раз ты ее наладил? — казалось, что от улыбки у Игоря сейчас треснут щеки.

— Я не помню, — Виктор зевнул и накрыл лицо пилоткой, — раза четыре… или пять. Связь хорошая, устойчивая… сегодня, наверное, снова пойду…

Через час его растолкали и пока летчики шли на КП и ждали командира, Игорь успел рассказать ему последние новости.

Оказалось, что Крапивину в вылете стало плохо. Настолько плохо, что он после посадки он едва выбрался из кабины и его сразу отвезли в лазарет. На обратном пути тройку Яков внезапно атаковала пара мессеров-охотников. Но стреляли они неточно и сумели повредить только истребитель Авдеенко.

— Тот на разборе на нас начал выступать, мол, мы группу бросили, — шептал Игорь, недобро поглядывая на сидящего невдалеке комиссара — так командир его матюгами укрыл. У нас на Яках баки почти пустые были. С твоего слили литров пятьдесят, а с моего едва три ведра набралось…

…Виктор лежал на мягкой перине, блаженствуя. Рядом, ткнувшись грудью в бок, и задумчиво водя кончиками пальцев по его животу лежала Аня. Ее волосы щекотали шею, левая рука, служившая ей подушкой, сильно затекла, но он не обращал внимания. Было хорошо, ночной воздух потихоньку охлаждал разгоряченное тело, и сон все сильнее смыкал свои объятия.

Аня внезапно зашевелилась и громко зашептала: — Вить, а Вить, ты не спишь? — Не дождавшись ответа, она затеребила его плечо и, поднявшись на локте, требовательно заглянуло в лицо: — ну Вить…

— Чего тебе? — Виктор открыл глаза. «Если она хочет еще раз, то к черту, сколько же можно, — раздраженно подумал он, — завтра летать, а я опять буду как зомби ползать. Так и накрыться недолго».

Но она не приставала, как обычно, а глядя в лицо, жалобно спросила: — Вить, а дальше что будет?

«Это она о чем? Неужто хочет за меня замуж? — удивленно подумал он, — Нифига себе! Вот это фантазия у бабы! Да ее полдеревни перетрахало. У мужа на фронте никакая каска на голову не налезет, там уже не рога, а Царь-рога. Любой лось от зависти удавится». Однако озвучивать это он не стал, лишь немного подозрительным тоном поинтересовался: — Ты о чем?

— Фронт близко-то, — грустно сказала она, — немцев сюда снова пустите или дальше погоните? — Она пристально вглядывалось в его лицо, при этом глаза у нее были чем-то похожи на коровьи, такие же добрые и глупые.

Виктор думал не долго. В конце концов, от этой женщины он получал только ласки и молчать сейчас было бы черной неблагодарностью.

— Если есть куда идти — уходи. Запрягай в телегу корову, хватай детишек, свекруху и уходи. Только идти нужно сразу за Волгу. Если там нет никого, то тяжко придется, если есть родня, то зиму перебедуете и весной обратно вернетесь. Времени на это неделя. Это максимум.

— За Волгу, — ахнула она, — как же так? Откуда ты знаешь такое?

— Да вот так. Мы летчики много знаем. Только ты не трепись, а то посадят обоих. Скоро тут немцы будут. Потом мы их прогоним. Совсем прогоним, но с полгода они тут пограбят. Так что, если идти некуда, то прячь что осталось.

— Ох, горюшко-то какое, — вздохнула Аня, — за что же беда такая? — Она снова улеглась рядом, что-то тихо бормоча себе под нос, прикидывая, что же ей дальше делать. Под это бормотание Виктор уснул…

Солнце едва показало свой край, когда сонные летчики торопливо шли к аэродрому. Шли молча, лишь тяжело бухали сапоги по утоптанной траве, да богатырские зевки нарушали утреннюю тишину. Над степью витала серая дымка, в балках висели редкие клочья тумана. Утренняя прохлада заставляла поеживаться, напрочь отбивая сон, но и говорить никому не хотелось. Наконец начала просыпаться оставшаяся позади деревня. Послышались голоса перекликающихся хозяек, рев скотины, защелкал кнут пастуха. Начинался новый день войны, со своими страхами и надеждами. Люди просыпались, чтобы провести его в окружении повседневных рутинных хлопот или смертельной опасности. Кому что доведется. Кому-то, весьма везучему повезет, и нынешним вечером он будет любить мягкую жену на семейной кровати. Кто-то будет засыпать в тесной прокуренной землянке, под храп однополчан и редкую перестрелку. Кто-то, проснувшийся утром полный сил и надежд, не увидит захода уже никогда.

Вскоре пшеничное поле кончилось, и начался аэродром. Он тоже пробудился ото сна, взревывали опробуемые двигатели, суетились техники, проводя регламентные работы, царила обычная аэродромная жизнь. У крайнего капонира, наполовину затянутый маскировочной сетью, стоял истребитель Шишкина. Раскапотированный, со снятым вином, он напоминал не боевой самолет, а огрызок. Техник, весь серый от усталости, заголив по локоть руки, бренчал в ведре с бензином сливными краниками, промывая. Лицо Игоря разочарованно вытянулось, видимо он рассчитывал, что за ночь на его истребитель успеют поставить новый мотор.

На утреннем построении Дорохов в хлам разнес инженерно-техническую службу. Как полагал Виктор, было за что — из восемнадцати остававшихся в полку самолетов, исправными были только десять. Плохая организация работы техников была налицо. С другой стороны, количество заводского брака и недоделок просто зашкаливали. Добрая половина полка были свидетелями, как в Саратове, во время приемки самолетов, старший техник первой эскадрильи на спор нашел в новеньком, только с завода, истребителе семьдесят недоделок и неисправностей. Такое было качество советского авиапрома. Вдобавок основная часть техсостава была недавними выпускниками ШМАСов и имели крайне мало опыта. Тем не менее, орал командир долго и стращал страшно. К концу его монолога и Сергей Яковлевич — инженер полка и подчиненные ему технари имели вид жалкий и напуганный.

После построения летчики собрались на КП, ожидая указаний и очередности вылетов. Дорохов после утреннего разноса видимо еще не выпустил весь пар, ронял слова, словно свинцовые блямбы:

— Я приказывал… в вылетах использовать радиосвязь. Почему… в эфире тишина? — он показал рукой на торчащую на столбе тарелку репродуктора. — Это прямая обязанность… ведущего группы, руководить по радио подчиненными… руководить боем. Вы два раза мяукните… и тишина. Буду наказывать. Вяло… вяло деретесь. На весь полк три-четыре агрессивных летчика. И это не всегда командиры. Вчера… вторая эскадрилья вела бой с юнкерсами. Почему… никого не сбили?

— Тащ, майор, — вскочил щеголеватый старший политрук Евсеев, командир второй эскадрильи, — не было возможности прорваться. Мессера сковали боем, не дали атаковать.

— Я об этом и говорю, — Дорохов поморщился и Виктор понял, что этой ночью командир не спал, очень уж измученный был его вид, — была плохая организация. И это ваша прямая вина, товарищ Евсеев… и ответственность за нее будете нести вы. Вас пара мессеров сковала боем. Пара! А вас было шестеро… Я весь ваш бой слушал… только почему-то не слышал. Не было управления… не было маневрирования парами и звеньями… не было руководства. Это товарищи не годится. Или выводы сделаете вы… или их сделаю я.

Командир немного помолчал, оглядел притихших летчиков и продолжил: — По сегодняшним делам: Евсееву двумя экипажами провести разведку войск противника по маршрутам…, — он говорил названия городков и деревень, отщелкивая их словно метроном, после добавил — потом у начштаба уточните. Одно звено пусть ожидает в готовности номер два. Только что пришел приказ из дивизии, разведка обнаружила большое скопление танков, по ним будут работать Илы. Хашимов, это задача вашей эскадрилье, обеспечите шестью экипажами прикрытие.

— У нас только пять исправных яков, самолеты Лукьянова, Шишкина и Авдеенко до сих пор в ремонте.

— Возьмете Як из звена управления. Но не мой. Немцы сейчас активизировались, так что, думаю, будет жарко, пусть идут более опытные летчики: Саблин, Кузьмичев, Шишкин, Лукьянов и Авдеенко. Вылет примерно через полчаса. Илы должны появиться над нашим аэродромом, как пролетят — взлетайте следом. Идите выше их метров на четыреста-пятьсот. Не забывайте про эшелонирование. Пусть пара Саблин-Шишкин идет сверху, метров на пятьсот выше группы. Они на этом уже собаку съели…

Тяжелогруженные Илы шли неторопливо и весьма низко, Виктору сверху казалось что они вот-вот зацепят землю своими винтами. Неторопливость объяснялась вооружением — под крыльями у штурмовиков висели выливные авиационные приборы — ВАП, длинные трехметровые трубы, похожие издалека на канализационные. Заряженные белым фосфором и залитые водой для безопасности, они были страшным оружием. Только вот неизвестно кому было страшнее, немцам, на которых с неба проливался негасимый фосфорный дождь или пилотам Илов. ВАПы очень сильно снижали скорость штурмовиков, а о противозенитных маневрах и оборонительных «ножницах» можно было забыть. Вдобавок максимальная высота сброса фосфора составляла метров двадцать, что позволяло обстреливать Илы из всего оружия, вплоть до табельных пистолетов.

Танковая колонна фашистов обнаружилась быстро, по густому облаку пыли. Была она большая, наверное, с батальон танков и до сотни машин сопровождения. К тому же она оказалась весьма неплохо прикрыта ПВО, и идущих в атаку штурмовиков встретило буквально море огня. Кем считали себя пилоты Илов Виктор не знал, но сам полагал их смертниками с железными яйцами. Большого мужества требовалось, чтобы вот так, на бреющем, идти навстречу плюющейся огнем и свинцом смертью.

Под ураганным обстрелом строй илов распался. За одним из штурмовиков потянулся густой белый шлейф. Поврежденный Ил начал подниматься было вверх, как вдруг вспыхнул, завалился на крыло и упал. На месте его падения поднялось большое облако белого дыма — горел фосфор. Однако остальные прорвались к цели, и теперь белое облако накрыло уже колонну. Земля сразу превратилась в филиал ада и скрылась в клубах дыма. Черный чад горящей резины и бензина смешивался с пылью и дымом от фосфора и почти скрыл цель. Илы носились над этим облаком, поливая огнем расползающиеся в стороны букашки машин и танков, свинцом и сталью мстя за погибшего товарища. С колонны пробовали огрызаться, но уже как-то вяло.

Неожиданно, чуть в стороне Виктор увидел летящую мимо тройку лаптежников Ю-87. Видимо для немецких пикировщиков такая встреча с русскими истребителями тоже оказалась неожиданной, они резко, со снижением рванули в сторону и исчезли в дымке. С севера, значительно выше, показалась восьмерка наших двухмоторных бомбардировщиков Пе-2. Виктор сразу узнал их по характерным хвостам с двумя килями. «Как-то тесновато в небе стало-то», — подумал он. Штурмовики уже закончили свои атаки и теперь собирались домой, выше штурмовиков с большим интервалом между парами летела четверка Яков основной группы. Все было спокойно, никаких немцев. Еще пятнадцать минут полета, и они будут дома…

— Саблин, вы под атакой. Саблин, уклоняйтесь, — голос Хашимова зазвучал тревожным набатом. Виктор суетливо оглянулся и оторопел, четверка «пешек» немного растянувшись по высоте, пикировала на их пару. Увернулись они с Игорем в последнюю секунду, уйдя переворотом вниз. Пешки проскочили совсем рядом и продолжили пикирование на основную группу, Виктор увидел у них на крыльях кресты. Сверху пикировала еще одна четверка. Они с Игорем снова уклонились от атаки, однако в этот раз враги разделились. Пара насела на Игоря с Викторам, а другая спикировала вниз. «Да это же не пешки, — запоздало подумал Саблин, — это стодесятые мессершмитты, тяжелые истребители. Вот это влипли…».

Бой принял характер безобразной свалки. Эфир сразу оказался забит матюгами и командами Хашимова, пытающегося управлять группой. Внизу носились мессершмитты, мелькали юркие силуэты Яков, загорались огоньки пушечных и пулеметных трасс. Вверху дела обстояли неважно: истребитель Шишкина куда-то пропал и теперь пара немцев атаковали Виктора. Один из них висел сзади, постреливая, второй падал сверху на скорости и тут же уходил обратно. Виктор попытался стряхнуть с хвоста назойливого противника, но это не удавалось. Несмотря на кажущуюся неуклюжесть мессер держался цепко, и едва Виктор начинал от него отрываться, как падающий сверху второй противник тут же восстанавливал статус-кво. Положение спас Шишкин, Виктор увидел, как его истребитель вынырнул откуда-то снизу и, стуча пулеметами, погнался за уходящим вверх сто десятым. Второй по-прежнему висел у Саблина на хвосте, его хищный нос, с нарисованной там осой был довольно близко. Решив долго с ним не возиться, Виктор ушел в вираж, полагая, что тяжелый истребитель неминуемо отстанет. Однако фашист, почему то так не думал и охотно последовал следом и вскоре начал догонять. Саблин тянул ручку изо всех сил, с оконцовок крыльев его Яка уже срывались белые жгуты воздуха, но желто-черная оса не отставала. Он не понимал в чем дело: тяжелый истребитель должен иметь худший вираж, это как азбука, однако на деле получалось иное. Нос фашиста озарился вспышками, и воздух в считанных сантиметрах от Яка загудел, раздираемый свинцом. У фашистского истребителя носовое вооружение две пушки и четыре пулемета, зацепит хоть краем и конец. Понимая, что жизнь повисла на волоске, Виктор отжал ручку управления и, немного разогнавшись, резко потянул вверх. Лишенный скорости на вираже Як набирал высоту неохотно, трясясь и в любую секунду готовясь сорваться в штопор. Но это было спасение. Немец, так ловко перекрутивший его в виражах, пошел за ним вверх следом и теперь беспомощно завис без скорости, метров на двести ниже.

Боясь поверить своему счастью, Виктор плавно, боясь срыва, переложил самолет на крыло и упал на своего противника сверху. Тот сдаваться не собирался. Осознав свою ошибку, немец начал опускать нос, набирая скорость, его стрелок зашелся в истошной очереди, рискуя расплавить ствол, но было поздно. Разрывы шваковских снарядов заплясали на крыле у мессершмитта и тут же показались оранжевые язычки пламени. Мессешмитт наконец-то разогнался вниз, уходя на запад, но одно крыло у него пылало, разгораясь все сильнее. Через несколько секунд видимо взорвались баки, сильно пыхнуло, и стодесятый закувыркался вниз.

Вверху было спокойно: наблюдался один-единственный истребитель противника, которого весьма успешно гонял Игорь. Зато внизу был хаос. Илы стояли в круге, отбивая наскоки пары стодесятых, другая четверка врагов дралась с Яками. На его глазах мессер зашел в хвост стоящему в вираже советскому истребителю и открыл огонь. Як буквально перерубило пополам. В пламени горящего топлива к земле кувыркалось хвостовое оперение с красной звездой, крыло, куски фюзеляжа. Выяснять, кто же погиб в этой машине не было времени. Пользуясь преимуществом в высоте, Саблин направил свой истребитель на врага.

Атака вышла неудачной, немец увернулся от его огня, ловко подставив Виктора своему стрелку. Тот сделал в Яке пару лишних пробоин, но ситуация для немцев перестала быть благоприятной, они синхронно вышли из боя, уходя на запад. За одним из мессеров тянулся шлейф дыма, Хашимов сумел его подловить и влепить пару снарядов. Однако добить теряющего высоту подранка не вышло, немцы быстро развернулись, встречая Яки в лоб. Пришлось отходить. Стороны покидали поле боя, недовольные его исходом и ожидающие реванша…

Виктор садился последним. Он привычно зарулил на свою стоянку и, выключив мотор, облегченно развалился в сиденье. По ушам ударила оглушительная тишина. Солнце уже поднялось в зенит и начало припекать, даже в открытой кабине было жарко. Недовольно морщась, он начал ерзать, отстегивая привязные ремни. На крыло вскочил Жорка, принялся помогать, спросил настороженно:

— Бой вели?

— Да, — Виктор наконец-то освободился от парашюта и, быстренько скинув шлемофон и реглан, подставил мокрую от пота голову солнцу, — мессера сбил, сто десятого.

— Сбил? — Жорка засиял, — А Авдеенко где? Опять на пузо плюхнулся?

— Сбили Авдеенко. Взорвался в воздухе.

Улыбка у Жорки вмиг окривела и превратилась в оскал. Обогнув застывшего соляным столбом техника, Виктор спрыгнул на землю. С дальней стоянки доносились негодующие крики Игоря, запылила полуторка, везя на аэродром обед, оружейники тащили к самолетам набитые пулеметные ленты. Все было как обычно, только Авдеенко не вернулся.

Он сплюнул под ноги, буркнув тихонько под нос: — Помер Максим, да и хер с ним, — и крикнул все еще задумчивому технику: — Шевелись Жорка, шевелись. Тут с немца пару гостинцев прилетело. Посмотри…

Жорка что-то ответил и приступил к осмотру, а Виктор дождался Игоря и они вместе пошли на КП. Хашимов и остальные летчики были уже там.

— Ты чего на оружейника орал? — спросил он Шишкина, когда они немного отошли.

— Да пушка разок стрельнула и все. Перезаряжал ее, а без толку. Немец-то был вот где, — Игорь оттопырил ладонь, показывая, где был вражеский истребитель, — а она, зараза такая, молчит. Пулеметами его причесал, а толку-то. Как этого сбили, видел?

— Да, видел. Мессер его на вираже срезал.

— Лопух, — Игорь презрительно сощурил глаза, — летать ни черта не умел, только гадил. Это же надо виражем от мессера не уйти…

— Да не скажи. Сто десятый, собака, на вираже меня едва не срубил. Вцепился как клещ.

Игорь недоверчиво посмотрел на него, но ничего не ответил. Дальнейший путь они молчали.

Разбор был краткий. Дорохов расспросил участников вылета, немного попенял Хашимову на плохое руководство. Здесь же, на КП, они быстро написали рапорта о прошедшем бое. Когда все уже разобрали по полочкам, Виктор задал мучающий его вопрос:

— Товарищ командир, спросил он, — Авдеенко сбили в вираже. Я от своего тоже уходил виражем, но едва не был сбит. Как такое может быть? Ведь мессер гораздо тяжелее!

— А как ты увернулся? — Дорохов выглядел лучше, чем утром, и Саблин решил, что пока они летали, он успел немного поспать.

— Когда понял, что меня сейчас расстреляют, немного разогнался и ушел на вертикаль. Немец внизу остался, не вытянул. Вот я его и зажег, — Виктор жестами показывал, элементы прошедшего боя.

— Ну, правильно. Мотайте на ус. Пилот двухмоторного самолета при выполнении виража может убрать обороты одного мотора и тем самым резко уменьшить радиус разворота. Долго такой фокус не сделает, сильно упадет скорость, но вот довернуть и обстрелять — это самое то. Так что, если деретесь против такого противника — поступайте как товарищ Саблин и тоже будете иметь на счету сбитых фашистов. Кстати, — командир неожиданно улыбнулся, — тут приказ хороший пришел. Хашимову присвоили очередное воинское звание капитана. Поздравляю!

— Служу Советскому Союзу! — Хашимов вытянулся по струнке, в глазах у него сияло счастье…

Вечером друзья уходили с аэродрома слегка пьяные и веселые, к наркомовским ста граммам добавились и Хашимовские, за первую шпалу. Помимо большей порции водки была еще одна причина. После обеда, комполка подключил к боевой работе вторую эскадрильи, и те отличились, сбив четыре фашистских самолета. Поэтому, несмотря на гибель Авдеенко, летчики все же больше веселились, чем грустили. Размен шесть за одного нашего устраивал всех: и Дорохова и зеленых сержантов.

По дороге их нагнал Костя Кузнецов, летчик из второй эскадрильи. Сегодня он сбил свой первый вражеский самолет и видимо хотел поделиться этой новостью со всем миром.

— Куда это вы так несетесь, — сказал он, — как наскипидаренные.

— До баб, до баб, всегда до баб, — пропел Шишкин и засмеялся.

— А шо, тут еще и бабы есть? — спросил Костя. — Как вы их нашли? Уходишь на аэродром еще темно, возвращаешься — уже темно.

— Места надо знать, — наставительно сказал Игорь, — и чтобы прикормка правильная была. Баба она не на все клюет.

— Ха, — усмехнулся Костя, — у меня снасть такая, шо любая клюнет, только покажите. Кстати, — сменил он тему, — Слыхали, как я сегодня бомбера сбил? Как дал ему сверху, так у него мотор и вырвало. Представляешь? Горел как цистерна с бензином. Полнеба в огне…

— Да, да. Ты рассказывал, — торопливо сказал Виктор. Он уже слышал эту историю за ужином дважды.

— Тут болтали, — зашептал Костя, — шо в штабе наградные оформляются. Слышал, шо на вас двоих документы уже сделали и отправили. Наверное, по итогам сегодняшних боев тоже оформят. Это дело такое… — глаза у него лихорадочно заблестели.

Тем временем они уже вошли в деревню и Кузнецов не прощаясь, свернул к ближайшему дому, где он квартировался. Отходя они услышали, как Костя сказал кому-то невидимому в темноте: — Здорово, дядь Мить. Представляешь, я сегодня вражеский бомбардировщик сбил. Как дал ему…

— Бедный дядя Митя, — тихо засмеялся Виктор, — ему сегодня не позавидуешь.

— Ага, — подхватил Игорь. — Слышал за награды? Хорошая новость. Неплохо было-бы если бы Знамя дали, хотя две Звезды тоже ничего…

— Посмотрим. Что будет, то будет.

— Ты сейчас к своей? Везет…

— Да, — ответил Виктор, — свекруха ее вчера к сестре уехала, дня на три. Так что моя пользуется моментом… по полной программе.

Игорь хлопнул его по плечу и завистливо вздохнул. Потом, немного подумав тихо сказал: — помнишь, ты говорил, что немцы скоро на нас попрут? Может ты ошибся?

— Может, — так же тихо ответил Виктор, — В любом случае, в июле точно узнаем…

Июль выдался очень жарким. Солнце висело над головой раскаленным утюгом, выжигая своими лучами все, до чего могло дотянуться. Степь стремительно выгорела и от радующего глаз июньского разнотравья остались жалкие огрызки. Зеленый цвет степи и колхозных полей сменился разнообразными оттенками желтого. Разогретый воздух дрожал горячим маревом, превращая линию горизонта в неясную зыбь.

Летчики понуро сидели в тени истребителя Сергея Лукьянова, нового командира эскадрильи. Капитан Хашимов погиб, облетывая самолет после ремонта. Тогда, на посадке, при третьем развороте на его Яке внезапно остановился мотор. Хашимов пытался спасти машину и посадить ее на шасси, однако самолет попал колесами в укрытую травой яму и перевернулся. Руслана раздавило в кабине. В новом звании он успел побыть всего шесть дней. Как назло, на следующий день прилетел комдив, награждать отличившихся летчиков. Русланов орден Боевого Красного Знамени так и остался лежать в маленькой коробочке, получить свою заслуженную награду он не успел. На полк тогда щедро пролился золотой дождь наград. Из начальства наградили Дорохова, Жукова, Яковлева. Виктор тоже получил орден Красного Знамени, а Игорь орден Красной Звезды. Шишкин ходил гоголем, два одинаковых ордена, расположенные рядом смотрелись солидно.

Однако это было две недели назад, с тех пор случилось многое и почти ничего хорошего. Немецкие механизированные части пробили брешь в нашей обороне и как нож в масло, устремились вперед. Фронт рухнул и война, пыля проселочными дорогами, снова покатилась на восток. Все попытки нашей армии удержать оборонительные рубежи оказались безуспешными, войска отходили с боями, оставляя врагу свою территорию. В небе господствовала вражеская авиация, и редкий вылет обходился без встреч с противником. Полк кочевал, отступая и меняя уже третий аэродром.

В общем, про бывшего комэска-один все уже успели давно забыть. Сегодня причина печали была уже другая — утром в бою с мессерами был сбит сержант Костя Матвеев и не вернулся Гаспарян. Пятерка наших истребителей дралась под Ростовом против четырех мессеров и пятерки бомбардировщиков Ю-88. Бой протекал довольно успешно, сперва наши истребители заставили юнкерсов отбомбиться, не дойдя до цели, потом лейтенант Лукьянов сбил одного мессера. Враг обратился в бегство, однако после преследования противника сержанты Матвеев и Гаспарян отстали от группы и не вернулись на аэродром. Никто даже не видел, куда они пропали. Через два часа позвонили из дивизии и сообщили, что неподалеку от Ростова упал Як, у мертвого летчика оказались документы на имя Константина Матвеева. Судьба Гаспаряна была пока неизвестна…

Вот потому летчики и сидели смурные. Полк стачивался. Пусть это было и медленно, но верно. После гибели Хашимова, не вернулся с боевого вылета сержант из второй эскадрильи Жирнов, получил новую рану и теперь где-то лечился Кучьмиев. Посылать на задание самолеты поэскадрильно уже не было возможности, вторую неделю полк летал сборной солянкой. Самолетов оставалось все меньше, а число неполадок не уменьшалось. Вдобавок на новом аэродроме начались перебои с топливом. Поговаривали, что при отступлении наши войска сожгли крупные запасы бензина, чтобы те не достались немцам. Так это или нет, Виктор не знал, но было похоже на правду.

Все в полку сильно переживали создавшееся на фронте положение, народ стал хмурым, озлобленным. Даже Виктору передалось это состояние. Он знал, что все будет хорошо и что враг будет разбит, но поневоле заражался черной меланхолией. Как мог гнал это чувство, но не всегда побеждал. Сердце зачастую оказывалось сильнее разума. Иногда ему даже казалось, что он сошел с ума и вся его жизнь в будущем не более чем фантазия. Настолько резко это сытое и безопасное далёко контрастировало с окружающей действительностью, что казалось нереальным. И в такие моменты ему становилось очень страшно…

Дорохов появился внезапно. Оглядел свое встрепенувшееся воинство, хмыкнул:

— Чего это вы тут расселись, сопли распустили, носы повесили? Вы еще «Черного ворона» затяните, курицы мокрые. А ну смирна! — рявкнул он, — Вы чего это? А ну веселее глядеть! Форму привести в порядок! Побриться и подшиться! Шишкин, ты в своих сапогах навоз выгребал? Немедленно почистить. Через три часа танцы, чтобы выглядели орлами.

— Какие танцы, товарищ майор? — спросил Евсеев.

— Обыкновенные. В соседней деревне госпиталь стоит, а там медсестры и врачи. Женщины. Ну, вы наверное, когда-то их видели. — Дорохов при этом непроизвольно улыбнулся, — Так вот, сегодня вечером едем туда с визитом, на танцы. Вести себя прилично, не нажираться. К врачихам не приставать и руки не распускать, а то знаю я вас. Саблин, тебе особое задание. Возьмешь в БАО машину и мчи в ближайший райцентр, привезешь цветов. Чем больше, тем лучше. Вот тебе, на всякий случай деньги, — комполка дал ему несколько купюр, — но лучше обойтись без них. — Летчики при этих словах засмеялись, — Ищи, где хочешь, делай что хочешь, но чтобы цветы были.

Цветы нашлись. Нашлось и несколько бутылок вина и шоколадные конфеты для угощения. Впрочем, Виктор особо не видел, чтобы кто-то из летчиков пил это вино и ел эти конфеты. Мало кто обращал внимание, что стены колхозного клуба ободраны после недолгой оккупации, что старенький патефон хрипит и иногда соскакивает, повторяя одно и тоже. Это не мешало. Главное было ощущение, что война отодвинулась куда-то далеко. Какая может быть война, когда ты молод, слегка пьян, а вокруг красивые женщины. А их было множество и на любой вкус и молоденькие медсестрички, совсем юные, зачастую вчерашние школьницы и женщины-врачи, уже постарше щеголяющие шпалами в петлицах и даже начальник госпиталя, седеющая женщина лет пятидесяти — военврач первого ранга. Нельзя сказать, что появление летчиков произвело фурор среди персонала госпиталя, от недостатка мужского внимания они явно не страдали, скорее наоборот. Но у летную братию еще с довоенной поры окружал героический ореол, а сияющие золотом и серебром награды этот ореол подчеркивали. Так что холодная неприступность у медичек продержалась недолго и вскоре стены клуба ходили ходуном, звонкий смех перебивал музыку, все общались, плясали и радовались жизни.

Танцевать Виктору вскоре надоело. Вначале он и не собирался, поскольку танцевал с грациозностью пьяного медведя, но местные красавицы этого не знали и охотно приглашали скромного летчика. Видимо их привлекал высокий рост Саблина и приятный блеск двух орденов. Правда после того как Виктор пару раз наступал им на ноги дамский энтузиазм куда-то испарялся, но соискательниц оперативно заменяли новые. Скрипели полы под десятками танцующих людей, пыль взметалась к самому потолку, менялись мелодии, лица, запахи.

Вскоре он вышел на улицу. Здесь было куда как получше — вечерняя прохлада выгодно отличалась от душного зала клуба. В ночной тьме мелькали огоньки папиросок, слышались приглушенные голоса и тихий смех. Народ активно пытался узнать друг друга поближе. Неподалеку он увидел весело беседующую с Лукьяновым девушку — медсестру. Ее лицо показалось знакомым.

— Привет, Ульяна, — сказал ей Виктор, — не узнаешь?

— Нет, — она скользнула по нему равнодушным взглядом, на секунду задержавшись на орденах.

— В марте, в Марьевке. Ты еще с подружками была. Одна такая рыженькая, а вторая кажется Вика.

— Точно, — она прищурилась, вспоминая, — точно. Летчик-герой. И не узнать тебя, — Ульяна засмеялась, и в ее прищуренных глазах появился слабый интерес.

— Вот еще у нас случай был…, — Лукьянов не собирался сдавать свою новую знакомую без боя. Одновременно, принялся яростно сигнализировать глазами, намекая, что Саблин тут лишний. Виктор понимающе усмехнулся и, подмигнув Ульяне, отошел в сторону. Соперничать из-за нее со своим комэском он не собирался.

Обратно они возвращались уже в одиннадцатом часу. Уставшие, пропотевшие, но довольные, приободренные. Пусть на короткий вечер, но летчики забыли всю горечь поражений и тяжесть отступления. Война ушла в сторону, на второй план, молодость взяла свое.

— Шишкин, — спросил Дорохов, когда они уже подходили к «своей» деревне, — а ты куда пропадал-то? Видел, как ты с одной врачихой танцевал пару раз, а потом исчез. Что за дела?

— Я эту врачиху того… жарил, — от гордости Игорь надулся как индюк.

— Да иди ты, — пока Дорохов переварил информацию, встрял в разговор Евсеев, — как такое может быть? Ты же сержант, а она военврач третьего ранга.

— Какая разница, она же женщина, — философски ответил Игорь, — что простая колхозница, что военврач — все у них одинаково. Теперь я это точно знаю.

— Она же старше тебя чуть ли не вдвое и выше на голову, — захихикал Виктор, — как ты с ней целовался-то?

— На цыпочки стал…

— Шишкин, но как? — Дорохов наконец обрел дар речи и хотел выяснить у предприимчивого подчиненного подробности. — Как такое может быть? Ты что ее раньше знал?

— Сегодня увидел впервые в жизни.

— Шишкин, — засмеялся комполка, — я тебя под арест посажу, если не расскажешь, как все было.

— Да просто все, товарищ майор, я с ней танцевал. Гляжу, а она на меня так смотрит… гм, странно. Так дети на мороженное смотрят. А потом приобняла, думал, что задушит и снова смотрит. Я тогда сразу все понял и говорю: — «А можно с вами поближе познакомиться? Очень вы мне нравитесь». И все, — довольный Игорь растянул рот в ухмылке — она сама меня в какой-то сарай отвела и там с ней почти два часа знакомился.

— Ну, ты и дурак, Шишкин, — со смесью зависти и удивления сказал Дорохов. — А если бы ты ее не так понял? Мог бы и по морде получить, а то и похлеще. Закатила бы она скандал, всем бы праздник испортил.

— Не закатила же. Я знал, что выгорит, — под осуждающим взглядом командира Игорь лихо сдвинул пилотку на бок. — Пусть теперь вспоминает летчика, может и не залетит. Гы-гы-гы.

— Старший сержант Шишкин, — тон майора стал официальный, — как выйдем из боев — пойдете под арест. Суток на десять. За неуважительное отношение к старшим по званию. И за дурость. Совсем распоясались.

Шишкин козырнул. В темноте не было видно его лица, но Виктор не сомневался, что он ничуть не раскаивается в содеянном. До ареста еще нужно дожить, а военврач, настоящая и теплая женщина, уже была и возможно еще будет…

Небо наполнилось чужим басовитым гулом, и вскоре над головой возникла пятерка легких одномоторных бомбардировщиков Су-2. Прямо над аэродромом, сохраняя строй, они заложили широкий плавный вираж, ожидая взлет истребителей прикрытия. Подтверждая их ожидания, с КП стартовала зеленая ракета — команда на вылет. Четверка Яков начала разбег.

Прикрывать бомбардировщики Виктор не любил. Тяжкое это дело — прикрытие. Летишь, выписываешь восьмерки над подопечными, что тащатся на черепашьей скорости и все норовят потеряться на фоне земли. При этом очень любят растянуть строй, часто теряют ведомых, а потом во всех бедах и потерях винят истребители. Впрочем, пилоты этих Су-2 были исключением. Виктор уже четырежды летал на прикрытие летчиков этого полка, и впечатления оставались самые положительные. Дрались они храбро, своих не бросали, и это немного подслащивало пилюлю от неприятного задания. Хотя, пожалуй, прикрывать штурмовики он не любил больше. Там, вдобавок ко всем вышеперечисленным проблемам, есть еще и огонь земли. По бомбардировщикам тоже стреляют зенитки, но по штурмовикам стреляет вообще все, что может стрелять. И зачастую, не особенно разбирая, в кого оно лупит. Так ведь и сбить ненароком могут. Истребителю ведь много не надо, иногда достаточно одной пули, чтобы вывести его из строя.

Наконец-то показалась цель: перечеркнувшая изгиб реки тоненькая ниточка переправы. От нее уже километров на пять вглубь нашей территории ползла длинная пылящая «змея» немецкой мотострелковой колонны. Переправа работала, на обоих берегах сновали подъезжающие и отъезжающие машины и маленькие коробочки танков. Немцы торопились, переправляя войска, стараясь не потерять темп наступления. В небе над переправой сразу появились серые комочки разрывов: заработали вражеские зенитки. Однако, стреляли они недолго и вскоре замолкли — в небе появились истребители противника. Бомбардировщики сбросили бомбы, и вокруг тонкой ниточки взметнулись высокие белые столбы воды. Часть разрывов накрыла готовящиеся к переправе войска, и на правом берегу реки разгорелись дымные костры горящих машин.

Впрочем, Виктор всего этого не видел. Истребители уже схлестнулись с четверкой мессеров и завертелись клубком. Стало не до разглядывания красот бомбежки. Теперь только успевай снимать особо наглых врагов с хвоста однополчан, да и самому атаковать. Бой был короткий, после нескольких атак противники разошлись по сторонам. Выполнившие свою работу бомбардировщики отходили домой, на юг. Один из мессершмиттов полетел было вслед отходящим, однако, попав под плотный огонь пяти стрелков, шарахнулся в сторону и пикированием ушел на северо-запад. Остальные мессера последовали его примеру.

Только сели, только успели пообедать и заправить самолеты, как снова пришла команда на вылет. Опять пришлось прикрывать Су-2 при ударе по вражеским войскам. Бомбардировщики ссыпали на колонну сотни осколочных бомб, прикрывающие их истребители тоже добавили, сбросив по паре двадцатипяток, но это не помогало. Черные разрывы накрывали колонну. На некоторое время она останавливалась, укутанная дымом, в ней долго что-то горело, но она упрямо и невозмутимо ползла вперед. И это пугало.

Едва летчики немного передохнули, а техники успели подготовить истребители, как опять поступила команда вылетать. Для прикрытия семерки Илов Дорохов сумел наскрести шесть истребителей и сам повел группу. Для Виктора это был третий вылет за день. Снова тяжелят истребитель подвешенные под крыльями две двадцатипятикилограммовые бомбы, и желтеет припорошенная пылью и затянутая дымом от пожаров степь. На ее фоне мелькают нагруженные под завязку Илы. Небо сегодня было чистое-чистое, голубое, с белыми нитями облаков. «Какая может быть война, когда такое небо», — отстраненно подумал Виктор. Подумал и забыл, думать стало некогда. Впереди показалась узкая полоса деревьев вдоль дороги, по которой по четыре-шесть в ряд двигались машины и танки. Ведущий Илов закачал крыльями, подавая сигнал «внимание» и пошел в набор высоты.

— Небо чистое, — раздался в наушниках голос Дорохова, — Истребители, атакуем! Саблин, как сбросите бомбы, разрешаю провести еще один заход, и уходите вверх, прикрывать.

Виктор качнул Пищалину крыльями и следом за Илами пошел в атаку. Колонна встала. От нее навстречу пикирующей группе потянулся огненный веер эрликоновских снарядов, а между машин заметались маленькие серые фигурки.

В прицеле у Саблина оказалась косо бегущая под самолет, разбухшая от людей и техники, дорога. Илы уже отбомбились, и часть дороги скрывалась в дыму и облаке пыли. Виктор тоже сбросил бомбы и потянул ручку, выходя из пикирования, отметив про себя, что ведомый летит слишком уж близко. Дав мотору полную мощность, он полез прямым разворотом вверх, чтобы уже со стороны солнца повторить свою атаку. По-хорошему, нужно было бы здесь, наверху, и оставаться, забить на приказ командира и прикрывать группу, мало ли что. Но и соблазн был велик, не часто удавалось пощипать такую жирную колонну. Он завертел головой и, убедившись, что кроме них в небе больше никого нет, повел Пищалина в новую атаку. Истребитель снова устремился вниз — в новое пикирование. В прицеле стремительно увеличивался угловатый приземистый бронетранспортер. Застучала пушка, зашлись в треске пулеметы, и земля вокруг бронетранспортера вскипела фонтанами пыли. Самолет зло задрожал от этих очередей. Мелькнули под крылом деревья, крыши машин и истребитель, выходя из атаки, взмыл над колонной…

Когда Виктор третий раз за день вылез из кабины, солнце уже начало клониться к закату. Над степью стояла сушь и жара, хотелось выпить холодного пива и искупаться. И желательно в море. Но ни пива, ни моря на аэродроме не было. Из всех развлечений было только черное от загара озабоченное лицо техника, да теплая горьковатая вода. Виктор с большим удовольствием напился этой пахнущей тиной воды прямо из ведра и, вылив на себя остальное, одел гимнастерку на мокрое тело. Стало легче.

После посадки обнаружилось, что в водяном радиаторе самолета Пищалина застрял кусок мяса. Летчики обступили машину, пересмеиваясь и подначивая бедного Артема. Подошел Дорохов, удивленно поглядел и весело приказал: — Доктора позовите. Это по его епархии.

Когда прибежал запыхавшийся военврач, ему вручили напильник и заставили выковыривать мясо из радиатора.

— На вкус, на вкус попробуй, — сложившись в хохоте, посоветовал комэск-два Евсеев, — вдруг это говядина? Бульон сварим…

— Может это лошадка была, на махан пойдет.

— Теперь с мясцом будем. Тут его считай с фунт, смело можно на рынке торговать.

— Артем, а за что тебя немцы на мясное довольствие поставили?

Доктор наконец выковырял кусок, задумчиво осмотрел его и ковырнув его пальцем, под смех присутствующих, резюмировал: — Арийское мясо. В пищу непригодно.

С этими словами он отдал злосчастное мясо Пищалину.

— Прикопай подальше, — прокомментировал действия врача Дорохов. — Близко за ведущим шел, вот и попал под разрыв его бомб. Впредь наука будет.

Виктор немного удивился сам себе. Раньше подобная новость повергла бы его в шок. А теперь факт того, что кусок убитого им врага находят в самолете ведомого, дает лишь повод для веселья. Определенно, он изменился. Вот только неизвестно в какую сторону.

Вылетов на сегодня больше не было. На аэродроме кончился бензин и летчики, ожидая ужина, забились в тень, отдыхать. День заканчивался. Солнце склонялось за горизонтом, и усиливающийся ветер доносил запах гари. Горели зажженные бомбами и снарядами хлебные поля и всю ночь над степью полыхали зарницы далеких пожаров…

Солнце уже поднялось довольно высоко и начало понемногу припекать, моментально высушив утреннюю росу. Ночная прохлада быстро и незаметно сменилась привычным зноем. Ветер стих, солнце висело над головой, и все живое спряталось, избегая его палящих лучей. Летчики расположились в небольшой роще, на краю аэродрома. Здесь был неплохо. Деревья давали тень, небольшой заболоченный ручей дарил прохладу, и поэтому сюда перебрался почти весь полк. Даже перетащили большую часть самолетов, вырубив на окраине рощи стоянки. Так было безопаснее, потому что БАО до сих пор не успел построить капониры. Бензина в полку не было, летчики после скудного завтрака расслаблялись ожиданием и ничегонеделанием.

Полк в очередной раз сменил свое базирование, отойдя за реку Маныч. Такая рокировка аэродромов постигла всю их воздушную армию, севернее Дона уже были фашисты. Остатки наших войск спешно покидали правый берег реки, подвергаясь яростным атакам на переправах. Немцы же захватили плацдарм на нашем берегу и теперь быстро насыщали его войсками. На Донских переправах стало очень жарко.

Но это было далеко, почти на сто километров севернее, а пока они отдыхали. Шишкин спал, положив под голову кулак и тихо сопя. Пищалин читал фронтовую газету, хмурясь и недовольно кривя губы. Сергей Лукьянов достал из планшета тоненькую пачку писем и принялся их перечитывать, улыбаясь. Когда он улыбался, на щеках у него появлялись ямочки и Виктор подумал, что их новый комэск наверняка нравится девушкам. Самому Виктору заняться было нечем. Он тоже просмотрел газету, но читать написанную там ерунду было неинтересно. Лукьянов прочел одно письмо и, используя планшет вместо стола, принялся писать ответ. На минуту отвлекшись, чему-то улыбнулся и спросил сидящего рядом Артема: — Пищалин, а у тебя невеста есть?

Тот скорчил недовольную гримасу и буркнул: — Нет!

— Почему? — искренне удивился Сергей.

— Война идет, какие могут быть невесты, — как-то нервно ответил Артем и покраснел.

— Ну, это ты зря, — голосом мудрого дедушки ответил Сергей. — Это же хорошо, когда тебя там, — он показал рукой на восток, — кто-то ждет.

— Меня мама ждет, — мрачно ответил Артем, — и две сестры младшие. А на войне нужно воевать, а не про невест думать.

Виктор удивился. Насколько он помнил, это была самая длинная речь его ведомого и он захихикал: — так вот чего ты на танцах сычом сидел? А я уж подумал, что у меня ведомый — ахтунг. Летать боялся, а ну как с заду подойдет, сотворит чего. А оно вот как, — он тихо засмеялся.

Лукьянов с Пищалиным непонимающе посмотрели на Саблина, но ничего не сказали.

— Да ты просто женщин еще не нюхал, — ответил Артему Шишкин. Он незаметно проснулся и широко зевнув, приподнялся на локте. — Это лечится. Я знаю, я тебя научу.

— Идите к черту, — злобно огрызнулся Пищалин, — хватит нести всякую ерунду.

В глазах у Игоря разгорелся охотничий азарт. Он уже открыл было рот, чтобы ущучить Артема посильнее, но тут прибежал посыльный и позвал всех на КП. Привезли бензин и летчики окружили Дорохова, словно цыплята курицу-наседку, торопливо перерисовывая на карты наземную обстановку. Раз привезли бензин, значит скоро лететь в бой…

Станица Константиновская горела, пачкая небо бело-черными облаками дыма. В районе переправы наших войск тоже все было окутано дымом. Там был ад. Вражеские бомбардировщики подходили группами и пикировали вниз, сбрасывая свой смертоносный груз на тоненькую нить переправы, на головы беженцев и переправляющихся войск. Вода в реке бурлила от разрывов, сверху воды Дона, обычно голубоватые, казались пенно-огненными. Однако переправа работала: по реке сновали лодки и катера, по переправе двигались букашки машин и безликая человеческая масса. Двигалась, невзирая на падающие с неба, воющие сиренами вражеские бомбардировщики и смертельный свист осколков. Появление шестерки советских истребителей оказалось очень своевременным, к переправе подходила девятка хейнкелей.

— Спереди слева ниже девятка бомбардировщиков, — голос Дорохова раздался внезапно, — атакуем в лоб, после разворачиваемся боевым и заходим сверху. Саблин, вы после атаки прикрываете.

Бомбардировщики стремительно увеличивались, приближаясь. Виктор торопливо загнал в прицел крайний левый самолет, нажал на гашетки и сразу отвернул в сторону, избегая столкновения. Не попал — трасса легла чуть выше и в стороне. Спустя миг и вражеские самолеты остались позади, перегрузка вдавила в сиденье и Яки полезли вверх.

Со стороны уже пикировала четверка мессершмиттов, но они немного не успевали. Пара Виктора кинулась им наперерез, издалека поливая пулеметным огнем. Немцы отреагировали и вчетвером кинулись в смертельную карусель.

Попавшие под повторный удар и оказавшиеся без прикрытия, хейнкели сбросили бомбы не доходя до переправы и торопливо разворачивались. За одним из них тянулся четкий серый след, а вокруг злыми осами носились наши истребители.

— Саблин, вниз уходите, мы сейчас поможем, — приказ Дорохова прозвучал своевременно. У Виктора на хвосте уже сидел вражеский истребитель, второй вцепился в Пищалина. Он короткими очередями отогнал с хвоста ведомого мессершмитта и кинул свой Як вниз. Мессер за его хвостом не отставал. Виктор инстинктивно вжался в сиденье, опасаясь что в бронеспинку сейчас застучат пули, дал ногу и резко дал ручку в сторону. Як завертелся волчком, снижаясь, вокруг замелькали дымные шнуры трассирующих пуль.

— Крути, крути, — закричал комполка, — крути. Сейчас я его срежу. — Евсеев, вы верхнюю пару берите.

Мессершмитт сзади отстал, потянул было в сторону, но тут в него впилась трасса и самолет загорелся.

— Готов, готов гад, — торжествующе закричал Дорохов, — Саблин, хватит, собирай пару.

Виктор остановил вращение и потянул вверх. Увидев сбоку приближающийся Як Пищалина, чуть довернул, уступая ему место в строю. Тройка мессершмиттов набирая высоту, спешно уходила в сторону. Четвертый уже упал и только сносимый к Дону парашют да тающий дымный след говорили о падении самолета.

Противника такой исход не устраивал. Один мессершмитт ушел в северо-западном направлении, но на смену ему подошло шесть истребителей, а на горизонте замельтешила очередная девятка вражеских бомбардировщиков. Мессера старались занять положение выше, чтобы было удобней атаковать. Яки тоже полезли вверх, не желая сходу отдавать инициативу.

Бой разгорелся внезапно. Четверка мессеров пыталась согнать с высоты забравшихся выше всех Евсеева с ведомым — сержантом Дегтяревым, но сами прозевали атаку пары Саблина. Впрочем, Виктор тут же оказался атакован двумя мессерами. Завертелась карусель. Истребители, на максимальных оборотах, носились друг за другом в гигантском хороводе, стараясь загнать противника в прицел и не попасться самим. Небо наполнилось ревом моторов, треском пулеметов и грохотом авиапушек.

— Саблин, — услышал Виктор в наушниках, — немедленно атакуйте бомбардировщики. Не дайте им отбомбиться.

Он увидел, как ниже и чуть в стороне, красивым ровным клином проплывала девятка пикирующих бомбардировщиков — Ю-87. Они шли к переправе. Шли красиво, неторопливо и невозмутимо. Как на параде, четко выдерживая строй и интервалы. Прикрытые пулеметными стволами и истребителями, они наверное были уверены в своей безнаказанности и неуязвимости.

Виктор бросил свой Як вниз, и следом сразу пристроилась пара мессеров. Одному из них в хвост вцепился Шишкин и мессер бросил преследование, потянув вверх, но второй остался. Стрелка альтиметра быстро двигалась, отсчитывая потерю высоты, мотор выл, самолет уже начал подрагивать от скорости. Мессершмитт не отставал, напротив он даже сократил дистанцию и теперь готовился открыть огонь. Строй юнкерсов оказался уже вверху и немного впереди, он проскочил их на пикировании. Избегая атаки вражеского истребителя, Виктор резко потянул ручку на себя и одновременно крутнул штурвальчик триммера высоты, уходя вверх. Чудовищная сила перегрузки едва не размазала его по сиденью, глаза застила тьма.

Когда он пришел в себя, мессера за хвостом не оказалось — видимо был где-то ниже. Его истребитель почти вертикально поднимался вверх, заходя на юнкерсы снизу. Он быстренько довернул, загоняя в прицел самолет ведущего вражеской группы, и зажал гашетки. Красно-белые огоньки скользнули перед самым носом фашиста, несколько уткнулись в мотор и, чуть наискосок побежали к хвосту, оборвавшись на крыле, возле торчащего, покрытого обтекателем, шасси. Як за счет остатков былого разгона выскочил немного вверх, оказавшись прямо бомбардировщиками. Их красивый клин распался. Впечатленные внезапной атакой на своего ведущего, немцы смешали строй и начали отворачивать, сбрасывая бомбы в пустую степь. Самолет их командира горел, выпав из строя, снижался в направлении на север. Часть немецких бомбардировщиков летела за ним, часть отходила в сторону. Однако если вражеские летчики и были впечатлены и обескуражены повреждением самолета своего командира, то видимо на их стрелков это не распространялось. Они буквально неистовствовали, торопясь расстрелять зависший без скорости истребитель и в небе вокруг Яка замелькали частые дымные трассеры. Виктор торопливо свалил машину на крыло, почти физически чувствуя, как остроносые пули рвут перкаль обшивки и Як начал разгоняться, изредка мелко вздрагивая от попадающих в него пуль.

Виктор снова начал пикировать вниз и едва не столкнулся с заходящим от земли мессером. Тот атаковал его в лоб, на горке и Саблину стоило больших усилий увернуться. Разогнав истребитель, он хотел было повторить свою удачную атаку и сбить одного из удирающих бомбардировщиков, но сзади снова обнаружился упрямый мессер. Пытаясь его сбросить, Виктор дал самолету крен и потянул ручку на себя. В вираже противник стал отставать, но упрямо висел сзади. С его крыльев срывались белые жгуты «усов», но немцу это не помогало, он все сильнее проигрывал «угол». Выше сцепившихся в поединке двух самолетов, буквально прямо над их головами, дрались наши Яки против мессеров. Бой там напоминал безобразную свалку — натуральный собачий бой, самолеты сильно перемешались, пары рассыпались.

На четвертом витке виража истребитель Саблина начал уверенно заходить в хвост мессершмитту. За немцем потянулся отчетливый дымный след — вражеский летчик включил форсаж двигателя и выйдя из виража полетел прямо. Виктор обрадовался — тот сам подставил ему хвост. Очередная победа была почти в кармане, лишь бы враг не удрал пикированием. Немец удирать не собирался, вместо этого он начал плавно набирать высоту. Это был подарок судьбы. Виктор сразу потянул за ним, мысленно представляя, как снаряды ударят в зависшего без скорости противника. При таком ракурсе его не спасет даже хваленое немецкое бронирование, любая пуля может оказаться смертельной. Он склонился перед прицелом, стараясь довернуть еще чуть-чуть, совсем немного, но мессер как заколдованный, уходил выше. Неожиданно Як затрясся, словно в лихорадке и резко сорвался в штопор, увлеченный преследованием фашиста Виктор, не заметил, как потерял скорость. Пытаясь управиться со штопорящим истребителем он, не увидел, как немецкий летчик положил мессера на крыло и свалился на него сверху. Все произошло очень быстро. Виктор едва остановил вращение машины, как несколько жестких ударов сотрясли самолет. Законцовка левого крыла превратилась в лохмотья, и Як снова сорвался вниз, кружа, словно сорванный ветром лист.

Из штопора он вышел низко, едва не зацепив винтом землю при просадке и подняв с земли тучу пыли. Скорее всего, эта пыль его и спасла. Враг видимо принял ее за дым упавшего самолета и не стал добивать подраненного противника, уйдя куда-то в сторону. Это было весьма кстати, подбитый Як норовил свалиться на дырявое крыло, и у него появилась очень неприятная поперечная раскачка. Рация молчала, поврежденная, в простреленный фонарь кабины задувал ветер. Однако самолет летел, послушно набирал высоту и Виктор, мысленно перекрестившись, повернул в сторону аэродрома. Воздушный бой вверху уже окончился, там осталась четверка наших истребителей. Было очень интересно, почему их осталось только четверо и куда делся пятый, но это интерес был скорее праздный. Все равно узнать это сейчас было невозможно.

Юнкерсы он обнаружил можно сказать случайно. Набирая над переправой по спирали высоту, Виктор увидел, как из-под крыла вынырнули три серые тени с белыми крестами на крыльях — бомбардировщики Ю-87. Они шли не высоко, на высоте около километра и видимо, остались невидимы для остальных наших летчиков. Возможно, это была часть разогнанной ими группы, возможно, новая. Но, тем не менее, три бомбардировщика летели прямо к переправе, и помешать им особо было некому. Разве что огонь нескольких уцелевших после бомбежек зениток, но смогут ли они сорвать атаку звена вражеских пикировщиков — еще неизвестно.

Он с надеждой огляделся но, но охотников подраться с тройкой бомбардировщиков не находилось. Однополчане снова ввязались в карусель боя с четверкой мессеров, а других самолетов в небе видно не было. Лишь далеко на северо-западе мелькали какие-то далекие точки — пылинки, но очень уж далеко, да и скорее всего это были уходящие немецкие самолеты.

Они были очень удобно для атаки — почти под ним и метров на пятьсот ниже и Виктор решился. Плавно опустив нос, он принялся пикировать на вражеские самолеты, ловя в прицел ведущего. Стрелки на бомбардировщиках не дремали, и стволы пулеметов засверкали злыми длинными вспышками огней и в сторону Виктора потянулись разноцветные пунктиры пулеметных пуль. Он не оставался в долгу, несмотря на тряску и частые попадания, его трассы тоже несколько раз утыкались в головной бомбардировщик, вырывая куски обшивки при пушечных попаданиях.

Пушка перестала стрелять, когда до бомбардировщика оставалось метров пятьдесят. Виктор потянул было ручку от себя, стараясь уклониться и пройти за хвостом атакуемого самолета, но в эту секунду взорвался прицел. Что-то острое впилось ему в лицо, обжигая резкой глаза, и он закричал от боли и неожиданности, задергался в кабине. Самолет вдруг весь содрогнулся, двигатель заскрежетал предсмертным хрипом умирающего железа и истребитель начал трястись. Тряска была такая, что казалось, потрескаются зубы. Виктор заполошно тыкался в кабине, не видя ничего, глаза болели адским огнем. Он попробовал было открыть фонарь, но тот не поддавался, заклиненный. Понимая, что жить осталось всего несколько секунд, он машинально нащупал ручку управления и потянул ее на себя, чувствуя, как перегрузка придавливает к сидению. Самолет все же слушался управления. Он так тянул, пока не понял, что истребитель перестал падать и теперь летит прямо. Он понял это буквально задницей, по поведению самолета по отсутствию перегрузок и по всем, что может понять слепой летчик. Мотор все еще скрипел, надсадно и противно и было обидно умирать вот так, слепым, в трясущемся душераздирающем скрежете.

Сорвав зубами левую перчатку, Виктор попробовал протереть глаза. Прикосновение к левому вызвало сильную боль, и бровь и лицо были липкими от крови, зато правый глаз все-таки начал видеть. Пусть это было больно, мучительно больно, но он все-таки видел. Самолет летел параллельно реке, на высоте метров триста. Это все что он успел разглядеть, за жалкую секунду, и снова зажмурился от боли. В этот момент двигатель взвыл особенно противно и замолчал. Сразу перестало трясти, и наступила необычайная тишина. Виктор услышал, как, как завывает ветер в пробоинах кабины и поскрипывает самолет в воздухе. Внизу мелькнула узкая песчаная полоса берега, она была низко, очень низко, он снова потянул ручку на себя, стараясь уменьшить угол планирования.

Земля приближалась. Он размытым серо-желтым ковром степи беззвучно проносилась под крылом, но было невозможно понять насколько же она близко. Боль в глазу немного поутихла, он уже почти нормально мог им видеть, но никак не мог определить, сколько же осталось высоты. Чего-то, не хватало.

— Сейчас, — хрипло сказал он сам себе, — сейчас. Еще наверное метр… или два.

Эти слова совпали с ударом о землю. Виктор почувствовал, что Як начинает поднимать хвост, переворачиваясь, и резко взял ручку на себя. Самолет неожиданно оторвался от земли и взмыл вверх. Боясь упасть с высоты без скорости, он толкнул ручку от себя. Истребитель снова ударился, задрал было хвост, но он уже не взлетал, а принялся вспахивать землю носом. Плексиглас фонаря моментально забросало мусором, а кабину заволокло пылью. Виктора мотало по ней так, что если бы не привязные ремни, то его выкинуло бы еще при первом ударе. Наконец самолет замер, опустил хвост, и наступила тишина. В ушах у Виктора стоял звон. Запоздало спохватившись, он перекрыл пожарный кран, хотя особого смысла это уже не имело. Фонарь почему-то легко открылся, и в кабину сразу приятно пахнуло легким ветерком. В небе, прямо над головой звонко заливался жаворонок, и казалось, будто нигде нет никакой войны…

Он с трудом вылез из кабины и осмотрел самолет. Як лежал на животе, оставив позади себя длинную, метров пятьдесят борозду. Лопасти винта загнулись рогами, машина была забросана землей и изорванной травой, а сквозь эту маскировку проступали пробоины. Их было много. Вверху, сразу за кабиной, в фюзеляже зияла черная дыра, верхняя треть руля высоты превратилась в лохмотья, и весь истребитель словно оспины покрывали отметины пулевых попаданий. Сильно пахло бензином — из-под левого крыла потихоньку натекала лужа.

Только сейчас Виктор почувствовал, что очень устал. Внезапно задрожали ноги и он, отойдя немного в сторону, уселся на траву. В голове была совершенная пустота и гул. Кровь из левого глаза все еще сочилась, капая на реглан, но это не имело никакого значения. Не было ни сил, ни мыслей, ни желаний. Ничего. Он улегся прямо на землю, рядом со своим самолетом и моментально провалился в беспамятство. Ему казалось, что он оказался на море, как когда-то давно в прошлой-будущей жизни. Снова на море, на теплом, ласковом Черное море. Где пляж, загорелые девчонки в купальниках и ощущение безграничной свободы…

Глава??

— Да вот он где! Вроде живой, дышит

Эти слова, сказанные отчетливо над самым ухом, словно обухом ударили по голове и вернули Виктора к действительности. Он захлопал здоровым глазом и увидел склонившегося над ним капитана, с саперными топориками в петлицах и двоих запыленных солдат с карабинами. Слышался шум автомобильного мотора, доносился грохот артиллерийской канонады. Капитан позвал кого-то невидимого, а сам принялся ощупывать тело Виктора: ноги, туловище. Дойдя, до головы поцокал языком и крикнул уже громче.

— Ляхов, ну где ты шляешься?

Подошел еще один солдат, с жидкими усами и санитарной сумкой, видимо фельдшер. Прищурившись, он принялся разглядывать рану Виктора, осторожно касаясь головы холодными пальцами.

— Вот это бой был, пятерых гадов сбили! Всегда бы так! — снова заговорил капитан, — Хорошо дрались! А ты прямо герой, старшина. Молодец! Ловко его затаранил.

«Затаранил?» — в голове у Виктора словно что-то щелкнуло. — «Так вот почему так сильно трясло, я винт погнул» — догадался он. Давешняя отупляющая апатия начала потихоньку рассасываться. Он пошевелился, пытаясь улечься поудобнее, попробовал приподняться.

— Не шевелись, — неожиданно громко крикнул фельдшер и очень крепко вцепился Виктору в волосы. Что-то щелкнуло, левый глаз обожгло болью, и на лице медика появилась улыбка.

— Достал осколок, — весело сказал он, и Виктор только сейчас увидел в его руках пинцет. — Ты, старшина в рубашке родился. На пару миллиметров ниже и без глаза бы остался. А то и вовсе того, — фельдшер поднял глаза вверх. Говоря все это, он не забывал ловко бинтовать Саблину голову.

— А что с глазом? — спросил Виктор. Спросил и сам поразился слабости своего голоса.

— Не знаю, — пожал плечами тот. — Я ведь не врач, я так. Вроде не пострадал твой глаз. Бровь рассечена, веко тоже порезано. Чего же ты очки не одел? Вон, на голове болтаются. Глядишь, целый бы был.

— Что, старшина, трясет еще? — ухмыльнулся капитан, — на вот, глотни.

Водка полилась по пищеводу водой, даже не обжигая, но стало легче. Опираясь на фельдшера, Виктор кое-как поднялся. Ноги противно подрагивали.

— Вон твой немец лежит, — капитан показал рукой на вздымающийся вдалеке клуб черного дыма. — Он сразу упал. Летчик прыгнул, мои орлы ловят.

— Там двое в экипаже, — высказал Виктор, ощупывая плотную повязку, — летчик и стрелок.

— Ну, не знаю, — равнодушно пожал плечами капитан, — вроде один прыгал. Один еще раньше прыгнул, не знаю чей. А твой самолет летать еще может? Это Як, если не ошибаюсь?

— Як, — Виктор приковылял к своему самолету и нежно погладил его по капоту, выпачкав руку маслом. Чертыхнувшись, оттер об траву. — Эвакуировать надо, в мастерские. Крепко досталось.

— Это потом, давай, забирай чего там у тебя можно забрать, и поехали отсюда.

Когда Виктор полез в кабину за парашютом, он сильно удивился. Коллиматорного прицела не было, пол был усыпан битым стеклом, всюду зияли пробоины. Только в козырьке фонаря было четыре дырки, приборная панель тоже белела рваным металлом, часть приборов оказалась разбита. Он хотел снять часы, но они оказались продырявлены пулей, пришлось забрать только парашют. Только сейчас, глядя на исковерканную пулями кабину, он понял, что остался жить только благодаря чуду. Смерть прошла буквально в волосках.

Потом новенькая трехтонка отвезла их к переправе, где у большого блиндажа, напоминающего силосный бурт, Виктор нос к носу столкнулся с Дороховым.

— О, Саблин, так это ты был, — удивился командир, — а я почему-то думал, что Шишкин таранил. Что с головой? — правая рука у комполка тоже была перебинтована.

— Пуля прямо в коллиматор попала. Хорошо, что я уже не стрелял.

— Черт, — командир поежился, — Глаз видит? Отлично! Хороший бой провели, хороший. Неплохо немцев потрепали и пехота довольна, — он улыбнулся и заговорщицки зашептал Виктору. — Я ведь буквально на голову армейскому командарму приземлился. Он как раз на переправе был, наш бой наблюдал. Очень доволен был, что хейнкелей разогнали. Только меня к командарму привели — с неба мессершмитт падает. Через пару минут, ты бомбера протаранил. Тут такое ликование началось, ты не представляешь, — и, вспомнив, что общается с подчиненным, Дорохов посуровел и спросил, — Як твой как? Целый?

— В решето самолет. Весь в дырах, живого места нет.

— Черт. Совсем мало в полку машин осталось, — комполка о чем-то задумался и замолчал.

Виктор хотел расспросить командира про то, как его сбили, но было почему-то неудобно. Сам же Дорохов рассказывать это по понятным причинам тоже не хотел. Так они и стояли молча у обочины степной дороги. Мимо проносились пыльные грузовики, телеги, фургоны и шли люди. Жиденьким потоком шла отступающая армия, в изношенных, выгоревших на солнце и просоленных потом гимнастерках. За армией тянулись уходящие вслед гражданские. Пыльные, испуганные, навьюченные нехитрым домашним скарбом. Пылили эвакуируемые колхозные стада. Над дорогой поднималось облако пыли, рев непоеной скотины заглушал скрип телег и гул автомобильных моторов.

Потом они обедали в этом самом блиндаже, в компании капитана и его командира — низенького подполковника, с застарелыми ожогами на лице. Ели вкуснейший борщ из говядины и свежей капусты, пили спирт. Потом он впервые в жизни закурил. Папиросы прыгали в трясущихся с сорванными, окровавленными ногтями пальцах, а Виктор взахлеб рассказывал капитану, что он не хотел таранить, а во всем виноват проклятый коллиматор. Что одноглазому летать нельзя — убьешься, а Танька — сучка. Капитан понимающе кивал и соглашался, добродушно улыбаясь. Он много повидал, этот капитан, воюя от самой границы, и потому понимал переживания трясущегося от пережитого стресса летчика-старшины

После за Дороховым прилетел полковой У-2, управляемый Жуковым и командир улетел, велев Виктору дожидаться второго рейса или ждать машину с техниками. У Виктора мелькнула запоздалая мысль, что командир мог бы и потесниться в кабине и они улетели бы вдвоем. Но мысль была сильно запоздалая — самолет уже бежал по земле, разгоняясь. Видимо ни Дорохову ни Жукову такая мысль в голову не пришла и поэтому Виктор остался на правом, оставляемом нашими войсками берегу Дона.

Дорохов улетел, а Виктор завалился спать. Проснулся он под вечер от грохота бомбежки. Самочувствие было неважным. Все тело, куда не ткни, представляло собой источник боли — сказывались последствия вынужденной посадки. Правда боль эта только начинала зарождаться, намекая, что завтра будет хуже, но тем не менее. Вдобавок в голове шумело, и рана воспалилась, пульсируя болью в такт движениям. Напившись воды и чувствуя, как по телу снова растекается отупляющая волна опьянения, Виктор вышел из блиндажа.

Вокруг грохотало так, что вздрагивала земля, над переправой клубилось черное облако дыма и вверху, над этим дымом, разворачивалась пятерка уже знакомых за сегодня Ю-87.

— Все-таки разбили мост сволочи, — откуда-то сбоку подошел давешний капитан-сапер и мрачно посмотрел на реку, — теперь только паромами возить. А вы чего? Куда делись? Один раз прилетели, постреляли и все, дорогу забыли? — зло спросил он.

Виктору на этот справедливый упрек ответить было нечего. Он бы мог рассказать, что лететь или не лететь, это не от него, Виктора, зависит. Будь его воля, он бы прилетел и прикрыл. Вот только у командования зачастую есть свои резоны, и свои приказы и что самолетов в полку мало, как и бензина. Но говорить он этого не стал, только стыдливо отвел взгляд в сторону и неожиданно увидел мертвых. Они лежали ближе к дороге, десятка два тел, вперемешку и военные, и в гражданской одежде, все лежали рядом.

Капитан увидел его взгляд и пояснил: — Это при бомбежках побило народ. Сперва хоронили, а теперь и некогда, — он снова уставился на реку, прикидывая размеры ущерба, а потом неожиданно спросил, — Кстати, а почему ты до сих пор на этом берегу? Жить надоело?

— Так за мной прилететь должны, — угрюмо ответил Виктор, — или техники приедут Як эвакуировать, с ними переправлюсь.

— Эх, молодость, оптимизм и вера в людей, — хмыкнул капитан, — Ладно, сам разбирайся, некогда мне еще и с тобой возиться. У меня тут своя жопа, — с этими словами он быстро зашагал к переправе. Туда же, нагруженные инструментом и бревнами уже спешили саперы — восстанавливать разбитое бомбежкой. Переправа должна была работать.

Он ждал до самой темноты. Налетов больше не было, но вокруг частенько ухали снаряды — немцы били по переправе. С севера слышался треск пулеметных очередей, мелькали далекие огоньки трассеров. Виктор до последнего надеялся, что с того берега все же приедет трехтонка с Жоркой и оперативной бригадой техников полка. Но время шло, а никто так и не приехал. На левый берег уходили войска, беженцы, а на правый не спешил никто.

Совсем рядом мелькнула тень, и он услышал знакомый голос капитана, — Летчик, ты почему все еще здесь? Ты еще здесь? Вот дурак. — Наверно капитан разглядел узнал его по реглану и по белеющей повязке, — Сейчас паром будет, давай, переправляйся. Немцы уже близко. Говорили, до них километров пять или шесть.

— Так близко, — удивился Виктор, — Тогда я действительно, наверное, пойду. Спасибо. Только что с самолетом делать? — неожиданно вспомнил он, — Он, конечно, побит крепко, но все равно думаю можно починить.

— О, проспался-таки! — в голосе сапера послышались ехидные и одновременно сочувственные нотки, — вспомнил про самолет? Я всегда говорил вашему брату — не умеете пить спирт — пейте воду. И закусывайте ее картошкой. Откуда я знаю, что тебе делать с твоим самолетом.

Они немного помолчали. Мимо в темноте проходили невидимые люди, позвякивало оружие. Вдалеке слышался шум автомобильный моторов и мелькал синий свет фар.

— Где ты его будешь искать ночью? — сказал наконец капитан, понявший, почему Виктор не уходит на паром, — До него отсюда километра четыре. Да и как ты его найдешь? Темно же. У тебя приказ какой был? — спросил он, немного подумав, — ждать когда за тобой прилетят? Вот и жди себе. Только лучше на том берегу жди. Ведь ночью за тобой не прилетят, так?

— Не прилетят, — грустно ответил Виктор. — Жалко самолет-то. Если до немцев километров пять, то они его захватить могут. — Он немного помолчал, потом осененный идеей спросил, — У вас машина есть? Его можно погрузить и попытаться вывезти…

— Ну, ты насмешил, — коротко хохотнул его собеседник, — нет у меня машины, все на том берегу. Да и была бы — не дал. Глупая это затея. Не найдешь ты сейчас, ночью, машину. Да если даже и найдешь, то никто ее тебе не даст, чтобы где-то искать какой-то самолет. Попал ты, братец. А что, за самолет сильно спросят? Хотя, чего это я спрашиваю, — он хмыкнул, — может спалишь его? Ну, чтобы немцам не достался.

— Спалить можно, — в голосе у Виктора энтузиазма не было ни на грош. Меньше всего ему сейчас хотелось идти и искать свой истребитель. Слепому на одни глаз, с побитым организмом, искать ночью, хрен знает где, возле самых немецких позиций. Великолепнейшая перспектива! Формально его можно было и не искать — никто не давал ему приказа охранять истребитель, было велено ждать. Но и оставить все как есть — тоже было чревато. Мало ли, как отнесутся к тому факту, что его Як попадет в руки к врагам? Повернуть ведь могут и так и этак. Да и приказ номер 227, как он помнил, должен был появиться со дня на день. А это тоже может добавить кое-кому аргументов. И объясняться с особистами не хотелось. С другой стороны, он вроде как герой, а героем допустимы некие поблажки.

Несколько секунд Виктор боролся сам с собой и наконец, с усилием выдавил: — Надо бы поискать. Если немцам достанется, то по голове точно не погладят. Вот же черт! Знаете, как в том анекдоте:- «Водку? Теплую? Из мыльницы? Конечно буду!» Вот так и я, — сказал Виктор, — с этим связался… — Может бойца мне дадите? — попросил он, — из тех кто на месте моей посадки был. Чтобы долго не искать…

Однако это предложение никакого энтузиазма со стороны капитана не встретило. Тяжко вздохнув, тот сказал: — Нет, бойца я тебе тоже не дам — сейчас на переправу пик нагрузки. Но помогу чем смогу. У тебя же компас есть? Вот смотри, твой самолет был примерно вон там…

Через десять минут Виктор уже ковылял по степи. Вся помощь выразилась в том, что ему дали винтовку с одной запасной обоймой. Помощь эта была весьма сомнительная — одной винтовкой много не навоюешь, да и Саблин больше предпочитал пистолет, но эта тяжелая длинная дура вселяла уверенность, вдобавок ее можно было использовать вместо посоха. Чем дальше он отходил от станицы в степь, тем меньше нравилась вся эта затея. Какой смысл блукать в темноте, рискуя поймать свою пулю? Ради избитого и искалеченного самолета? Да какой с него прок? Будь даже он целым, то все равно представлял бы собой сомнительную ценность для немцев, наверняка они уже захватывали исправные самолеты этого типа. А уж в нынешнем состоянии, он мог послужить им только фоном для фотографий. Как пляжная обезьянка.

Он шел уже почти час, однако никакого самолета не попадалось. Позади над переправой слышался грохот разрывов и висели люстры САБов, ярко освещая ночь. Впереди было тихо и темно, только изредка щелкал одиночный винтовочный выстрел или стучала короткая пулеметная очередь. Ходить с одним видящим глазом оказалось весьма сомнительным удовольствием — мир резко сузился и стал каким-то плоским

Искал самолет он долго, часа два, совершенно выбился из сил, пока наконец не разглядел в лунном свете темнеющее вдалеке пятно истребителя. Обрадованный, он поспешил туда и вскоре уже стоял рядом, всматриваясь в знакомый силуэт. Самолет было жалко. За то время, что Виктор провел в его кабине, он уже успел сродниться с этой некогда грозной, а теперь беспомощной машиной. Но ее нужно было добить, хотя бы из милосердия.

Бензиновая лужа под крылом уже успела испариться, но трава там вспыхнула лихо, сразу осветив окрестности. Пламя начало лизать крыло, сжигая перкаль обшивки, расползалось все сильнее. Он отошел подальше опасаясь взрыва баков.

Над головой засвистело резко и зло. Виктор даже не успел испугаться, рефлекторно упал на живот и лишь потом услышал резкий треск пулемета. Пулемет бил короткими очередями, пули свистели совсем рядом, с легким треском выкашивая бурьян, стучали по земле. Самолет разгорелся вовсю, широко освещая степь и Виктор, пополз по траве, стараясь оказаться как можно дальше от освещенного круга.

К первому пулемету присоединился второй, но это уже был знакомый голос нашего «максима». Пару минут они бодались, посылая в темноту свинец и заставляя Виктора врастать в сухую жесткую землю, но вскоре оба затихли. Он сразу стал на четвереньки и в такой позе заковылял в ту сторону, откуда стрелял наш пулемет. На четвереньках оказалось быстрее, чем ползком, но все равно ничего не видно — высокая трава не позволяла ничего разглядеть. Но это было все же лучше чем вставать во весь рост.

Позади бабахнуло, осветив степь яркой вспышкой — взорвались топливные баки. Пулеметы сразу же ожили и принялись истерично долбить в темноту, снова вынудив Виктора вжиматься в землю. На Яке тоже начали рваться остатки боезапаса к шкасам, добавляя шума. Пару минут он выжидал, распластавшись, прежде чем все затихло.

Он еще долго полз на четвереньках, прежде чем решился встать во весь рост. Встал и сразу же увидел буквально в нескольких метрах от себя невысокий холмик со стоящим на нем пулеметом «максим». Около пулемета неподвижно лежало два человека, судя по ровному дыханию спали. Он пригляделся внимательно, но спящие, скорее всего были нашими.

«Однако номер, — подумал он, — Ну и порядочек в войсках. Пулемет что ли украсть? Интересно где его можно продать, а главное почём?» Виктор представил себя стоящим за рыночным лотком с пулеметом и хрипло рассмеялся.

Один из спящих зашевелился и, приподнявшись, замер, смотря на направленную ему в грудь винтовку.

— Ты хто? — наконец хрипло прошептал он, и этот шепот в тишине прозвучал криком.

— Это ты кто? — не удержавшись, переспросил Виктор. Винтовка в руках была аргументом в пользу того, что вопросы здесь должен задавать он.

— Красноармеец… Гнедых-х, — проснувшийся запнулся и принялся кашлять, с клекотом всасывая воздух. Откашлявшись, он несколько секунд хрипел и снова сказал: — Гнедых Иван Власович. Красноармеец.

— А чего это вы, товарищ, спите?

— А чего мне, песни петь? — зло просипел красноармеец. Второй тоже проснулся и, приподнявшись на локте, рассматривал Виктора.

— Я свой, летчик, — Виктор отвел винтовку и, используя ее как палку, уселся на землю рядом с ними. — Самолет поджигал, чтобы немцам не достался. Обратно к переправе шел и на вас наткнулся.

— Это тебя к комбату надо, — второй красноармеец неопределенно махнул рукой в темноту, в сторону станицы, — так это самолет горел, а мы гадали…

Виктору искать комбата было лень. Ему вообще было лень куда бы то ни было идти. Больше всего на свет ему хотелось спать. Но идея спать на переднем крае наших войск была в общем-то идиотской, однако мысль о том, что сейчас нужно встать и идти к переправе вызывала еще меньше восторга. Организм, обрадованный нежданной передышке, тут же напомнил обо всех болячках и дал понять, что в ближайшие часов десять он никуда идти не желает. Однако все его терзания вскоре разрешились. В ночи послышались голоса, и вскоре к пулеметчикам подошел их командир роты. Коротко переговорив с Виктором, он отправил его в сопровождении бойца в тыл, к командиру батальона.

КП стрелкового батальона располагался, на самой окраине Раздорской. Красноармеец буквально втолкнул Виктора в небольшую хату на окраине и зашел следом. В комнате, куда они попали, было довольно светло от керосинки, но очень уж душно и накурено. Обитатели ее, в большей части уже спали, в отсутствии кроватей развалившись на полу, но двое сидели за столом и что-то писали. Одни из пишущих, в грязной нательной рубахе, мельком глянул на вошедших и возвратился к работе, зато второй, старший политрук, отложил химический карандаш и уставился на Виктора. Стекла его пенсне зловеще отблескивали.

— Товарищ старший политрук, — отрапортовал красноармеец, — доставил летчика. Вышел в расположение роты. Лейтенант Меняйленко сказал к комбату отвести. — Тот кивнул, красноармеец вышел из хаты, а политрук продолжил равнодушно рассматривать Виктора.

— Старшина Саблин, представился он, — сегодня в воздушном бою над переправой мой истребитель получил повреждения, был вынужден совершить вынужденную посадку. Поскольку эвакуировать самолет оказалось невозможно, то пришлось сжечь. Сейчас следую к переправе.

Политрук немного помолчал, пожевал губами и наконец, сказал: — Ваши документы? — голос у него оказался скрипучий, словно старые рассохшиеся полы.

Виктор протянул ему документы. Тот бегло на него посмотрел, вернул и снова заскрипел: — Комбат спит. Будить его сейчас не будем.

— Да не нужен мне ваш комбат, — изумился Виктор, — мне на переправу надо.

— Не положено, — снова проскрипел политрук, а второй, в грязной рубахе, на секунду оторвался от писанины и с любопытством посмотрел на Саблина, — комбат проснется, он и будет решать, куда вас.

— Да вы что издеваетесь? — Виктору показалось, что он попал на театр абсурда, — да тут все паромщики видели, как я сегодня юнкерса таранил. Командир понтонного батальона меня лично знает. Давайте с кем-нибудь сходим до переправы, они подтвердят.

— Не шумите, — политрук даже не изменил интонации, — есть порядок. Ждите решения комбата.

— И где мне ждать?

— Да прямо здесь и ждите. Винтовку свою поставьте, никто ее не тронет.

Виктор поставил винтовку у стены и ошарашенный уселся на пол. Нельзя сказать, что ему уж так вот, прямо кровь из носу нужно было попасть на другой берез реки, но идиотизм ситуации зашкаливал. Посидев немного, он понял что проголодался. Политрук и второй снова что-то писали, не обращая на Саблина никакого внимания. В комнате было настолько жарко, что Виктор не выдержал и снял реглан, положив его на пол вместо одеяла. Политрук ненадолго оторвался от своих бумаг и поглядел на его ордена, однако ничего не сказал. В следующий раз он отрывался от работы, когда Виктор шелестел оберткой шоколада из бортпайка, но и это осталось без комментариев. Вскоре Саблин уснул.

Разбудил его близкий взрыв. Он подскочил с перепугу, испуганно озираясь. От вчерашнего многолюдья комнаты почти никого не осталось, лишь на кровати кто-то спал в одном исподнем, укрыв лицо пилоткой. С улицы доносилась частая стрельба. Второй взрыв ахнул ближе, так что зазвенели стекла. Виктор принялся одевать реглан. Спавший на кровати тоже подскочил и уже торопливо натягивал гимнастерку. Им оказался тот самый вчерашний политрук.

— Быстрее, — заскрипел он, — там за домом щель.

Виктор выскочил во двор, и действительно увидев узкую траншею, сходу спрыгнул в нее. Следом туда же ловко свалился уже одетый и перепоясанный ремнями политрук. На шее у него болтался ППШ, а в руках была винтовка, которую он протянул Виктору, скрипнув презрительно: — Вы забыли свое оружие.

«Ну, забыл и забыл, — без малейшей тени вины и раскаяния подумал Виктор, — что уже теперь, стреляться из-за этого? Мне эта винтовка нужна как зайцу стоп-сигнал». Однако говорить этого он не стал и, взяв оружие, привалился к торцевой стенке окопа. Еще трижды раздавались взрывы, а потом наступила тишина.

Осмелев, они вылезли из окопа. На улице уже светало, хотя солнце едва показало свой край из-за горизонта. Притихшая на время обстрела станица встрепенулась, отовсюду послышались голоса, захлопали двери. Все смелее разгорался собачий перебрех. На другой окраине что-то разгоралось, это было видно тянущемуся вверх дыму и отблескам, освещающим далекие крыши. Неожиданно вокруг оказалось довольно много красноармейцев. Они подтягивались по дороге, небольшими группами деловито выныривая из-за окутавшего степь утреннего тумана, выходили из хат и из сараев. Большая их часть организованно ушла в сторону переправы, оставшиеся принялись быстро копать окопы.

Политрук на минуту зашел обратно в дом, где они ночевали, а потом куда-то ушел. Виктор тоже было хотел уйти, ждать непонятно чего и непонятно зачем как-то не входило в его планы. Он и так потерял кучу времени с этим дурацким ожиданием комбата. Видя, что политрука нигде нет, а значит, некому предъявить ему какие либо претензии, он быстро пошел по улице к переправе. Однако, едва успел пройти десяток шагов, как разорвавшийся неподалеку снаряд резко изменил его планы и заставил забиться обратно в щель.

Как понял Виктор уже потом, обстрел был не то чтобы долгим или сильным. Снаряды рушились нечасто, где-то пару раз в минуту, но взрывы были весьма впечатляющие, резко били по ушам. Куда до них тем минометным минам, под обстрел которых он попал в марте. Эти взрывы раздавались на всей площади станицы, земля вздрагивала, поэтому идти на переправу было страшновато. Он лежал в щели, гадая, куда же упадет очередной снаряд и как скоро это случится. Снаряды исправно взрывались, осколки с визгом разлетались окрест, наконец, время когда должен упасть очередной чемодан, вроде бы уже вышло, но взрыва все не было. Однако вместо тишины, поднялась стрельба, причем стреляли совсем близко, буквально в нескольких метрах. Выглянув из-за дома, Виктор увидел лежащего в мелком окопчике за плетнем красноармейца. Тот вырезал у плетня низ, словно своеобразную бойницу и теперь неторопливо выпускал пули куда-то за станицу. Он был такой не один — слева и справа тоже бахали выстрелы.

От дальнего кукурузного поля, по нескошенной пшенице, перебегали маленькие серые фигурки. Их было очень много, и Виктор не сразу понял, что эти крохотные фигурки, не похожие даже на игрушечных солдатиков — уж больно маленькие, и есть враги. Из-за расстояния они казались совсем не опасными. Что может быть опасного в том, что где-то, метрах в четырехстах, бегут, падают и снова встают, малюсенькие серые букашки? Он даже не сразу понял, отчего вдруг посыпались ветки с растущей неподалеку сирени. Лишь когда с плетня посыпалась труха, засвистели пули, а лежащий в окопчике красноармеец резко съежился на дне. Виктор догадался, что в них тоже стреляют.

Он, резонно полагая, что пуля стену не пробьет, а значит тут безопаснее, сразу забежал в хату. В комнатах уже никого не было, только еще не выветрившийся табачный запах говорил о том, что здесь недавно ночевали наши солдаты. Увидев окно, выходящее в сторону поля, Виктор одернул занавеску и картинно, словно в кинофильмах, выбил стекло прикладом.

Вид из окна оказался неважный. Росшие перед домом яблони скрывали большую часть обзора, однако в узком видимом секторе, он все равно увидел двигающихся короткими перебежками вражеских солдат. Уперев ствол винтовки в подоконник, Виктор начал ловить в прицел их серые силуэты. Получалось плохо. Враги быстро падали, а потом вскакивали в совершенно другом месте, и никак не удавалось прицелиться наверняка. Он быстро расстрелял обойму без всякого видимого результата и немного отодвинулся в сторону, чтобы перезарядиться. Неожиданно, чуть в стороне, что-то глухо стукнуло в стену и на побелке образовалось крупная рыжая выбоина, заклубилось облачко пыли. Такая же выбоина, только гораздо меньше украшала и противоположную стену.

«Ни хрена себе защита от пуль, — с удивлением подумал Виктор, отодвигаясь от окна подальше и — рассматривая дыры. — Да они весь дом прошивают…».

В эту же секунду окно словно взорвалось стеклом и щепой, стена задрожала, и комнату моментально заволокло пылью. Мгновенно позабыв про перезарядку, Виктор забился в дальний угол и распластался на полу, пытаясь стать как можно меньше. Снова что-то часто простучало по стене, оглушительно просвистев над головой. Ближайшая к окну лавка вздрогнула и отлетела на середину комнаты. Лицо и открытые руки обожгло разлетающимся мелким мусором. Через несколько секунд снова что-то глухо стукнуло в стену, а через некоторое время еще. Виктор понял, что идея зайти в хату оказалась не самой лучшей.

На улице раздался мерный перестук нашего «максима», потом еще одного и бой принялся набирать обороты. Пыль в комнате начала немного оседать и проступили очертания изуродованного пулями окна и украшенных пробоинами стен. Виктор резко выскочил из дома и снова прыгнул в спасительную щель. Тут было безопасно. Видимо пули все же не могли пробить весь дом насквозь. Он так и сидел некоторое время, не видя ничего кроме беленой стены хаты, только слыша выстрелы и посвист пуль. Мимо него, едва не наступив на голову, пробежали два красноармейца с винтовками. Они забежали за угол, и вскоре оттуда донеслись хлопки выстрелов. Появление красноармейцев подвигло Виктора на какие-то действия, и он решился вылезти из своего укрытия и снова выглянул из-за угла. Красноармеец у плетня уже не стрелял, а шипя оскалился от боли, его выцветшая гимнастерка расцветала на плече бурым пятном. Он задом провалился в окоп высунув наружу ноги и голову и от боли загребал своими ботинками по траве. Лицо его было белое белое, а глаза дико вращались. Другой красноармеец, с обвислыми усами, пытался его перебинтовать. Получалось у него плохо, когда рядом грохотал выстрел, он вздрагивал, роняя бинт, испуганно втягивая голову в плечи. Повязка была слабая и расползалась кое-как. Увидев Виктора, усатый оживился, крикнул чтобы помог и потянул раненного из окопчика за поясной ремень. Виктор подскочил, потянул со своей стороны, и они быстро оттащили упирающегося бойца за стену. Здесь усатый немного успокоился и начал накладывать повязку уже нормально, недоуменно посматривая на Виктора. Его удивление было понятно — откуда на передовой взялся тип с винтовкой, в кожаной куртке, с перевязанной головой и шлемофоне с очками? Причем шлемофон у этого типа на голову не налезает, а болтается на затылке. В общем, странноватое зрелище на передовой.

Виктор и сам не знал, что он тут делает. Надо было поскорей отсюда уходить. Он летчик, его работа драться в небе, а не погибать в бою на окраине забытой богом деревушки. Однако, просто так быть сторонним наблюдателем не хотелось В конце концов, вокруг шел бой, от исхода которого могла зависеть и его — Виктора, жизнь.

— Патроны есть? — спросил он раненого. Тот видимо уже немного пришел в себя, страдальчески морщась, он расстегнул подсумок и начал доставать снаряженные обоймы. Виктор почему-то обрадовался. Раненый дал ему тридцать патронов в шести обоймах, а он был рад так, как будто ему дали НСВТ и Т-90 в придачу. Самочувствие видимо стало под стать настроению, видимо ночной сон пошел на пользу. Глаз болел уже не так сильно, лишь изредка покалывал, отдохнувшее тело забыло про вчерашние болячки, и в принципе было не против чего-нибудь совершить. Он зарядил винтовку и, быстро выскочив из-за угла, плюхнулся в тот самый окопчик перед плетнем.

Немцы уж отступали. Видимо хотели захватить станицу с наскока, малыми силами, и получив нежданный отпор, предпочли отойти. Впрочем, их отступление было временно, никуда Раздорской не деться. Это было понятно даже Виктору — с севера станицу окружали высокие холмы, которые враг оседлал еще ночью, отсюда видно все окрест. Сейчас подтянут артиллерию и наши сами отойдут.

Но это будет потом, а сейчас немецкая пехота, под прикрытием пулеметов и парочки бронетранспортеров откатывалась к кукурузному полю. Виктор принялся снова стрелять по перебегающим по полю фигуркам. Но те немцы, что он полагал убитыми снова поднимались и отбегали к полю. Глядя на это безобразие он очень сильно пожалел, что до сих пор не изобрел автомат Калашникова.

Немцы как-то резко исчезли из видимости, и стало тихо. С их стороны постреливал невидимый пулемет, наши ему еще отвечали, но это было уже не то. Бой окончился.

Виктор с победным видом приподнялся в своем окопчике. Было приятно созерцать оставшееся за нами поле, на котором лежали убитые тела врагов. И пусть их, скрытых неубранной пшеницей, было не видно, но он не сомневался, что они там были.

Свист мины послышался внезапно, в самое неподходящее время. Пришлось ничком броситься в окоп и тут же, где-то совсем рядом, резко ударив по ушам, рвануло. Завизжали осколки, застучали по стенам домов, посыпались срезанные ветки деревьев. Следом рвануло еще и еще. Виктор уткнулся лицом в окопчик, врастая в него, а вокруг бушевала смерть. Мины рвались часто и густо, буквально засыпая окраину станицы. И визг каждой из них порождал в организме липкий страх, который растекался от позвоночника по телу, парализуя волю. Когда разрывы прекратились, он еще несколько минут лежал, опасаясь повтора. Однако было тихо, ничего не взрывалось, даже пулеметы замолчали. Виктор опасливо выглянул в свою амбразуру, опасаясь увидеть подбегающих немецких пехотинцев. Но по полю никто не бежал, оно было окутано дымом разгорающегося пожара. Разгоралось оно с нашей стороны, видимо зажжённое упавшей миной, и теперь огонь вяло перетекал в сторону немцев и на восток. Дым застилал горизонт, слепя вражеских наводчиков, и Виктор, решив, что грех упускать такой шанс, быстренько побежал в тыл.

На переправу Саблин попал без особых проволочек. Поспособствовал уже хорошо знакомый капитан. У него быстро проверили документы, зарегистрировали и вскоре он уже стоял на мокрой палубе парома. Народ здесь оказался самый разнообразный. Больше было конечно красноармейцев из какой-то пехотной части. Толи усиленная рота, толи потрепанный батальон. Вторую часть — поменьше составляла группа зенитчиков. Правда, ни пушек, ни пулеметов у них не было, лишь пара больших зеленых ящиков. Остальные представляли собой разношерстный сброд, что называется каждой твари по паре. Были танкисты, артиллеристы, связисты, и даже несколько гражданских, резко выделяющихся на фоне выцветших гимнастерок своими темные пиджаками. Все эта разномастная толпа сгрудилась на небольшом пятачке палубы, с надеждой всматриваясь в противоположный берег.

Когда паром выплыл на середину Дона, немцы начали минометным обстрел. Это оказалось куда как страшнее чем совсем недавно, когда пришлось пережидать его в окопе. Укрыться было негде — вокруг только река, да кожа реглана, а это слабая защита от осколков. Мины поднимали высоченные столбы воды, подбираясь все ближе и ближе, каждая могла стать последней. Это ужасающее ожидание, когда вокруг свистит смерть, а от тебя ничего не зависит, слепило из десятков стоящих на понтоне людей один организм. Слыша вой очередной мины, этот организм испуганно замирал, чтобы затем облегчённо выдохнуть, когда мина рвалась в стороне. Напряжение на понтоне росло с каждым ударом весла понтонеров, с каждым сантиметром пройденного расстояния. От него некуда было деться, оно буквально висело в воздухе над их злополучным понтоном. Даже вздох облегчения, когда мина рвалась в стороне, скоро превратился в истерический многоголосый стон.

Едва паром уткнулся в заросший ивами противоположный берег, толпа народу с него хлынула подобно морской волне, стремясь оказаться как можно дальше от опасного места. Правда, далеко разбежаться этой волне не дали. На небольшой поляне, за переправой, укрытой от глаз немецких наблюдателей деревьями, переправившихся поджидало около взвода красноармейцев, во главе с высоким лысым майором. Началась процедура проверки. Впрочем, пехоту и зенитчиков выпустили сразу, а вот одиночек и гражданских немного помурыжили, проверяя документы. И видимо проверяли не зря, потому как несколько человек из их разношерстной толпы отвели в сторону и оставили под конвоем. У Виктора тоже проверили документы, отобрали винтовку и благополучно отпустили.

Он шлепал по пыльной дороге, тяжело переставляя ноги и глотая сухую пыль. Солнце уже начало подниматься в зенит, припекая, пришлось снять реглан и нести его на руке. Но все равно, от жары во рту пересохло, а пить было нечего. Не пить же от жажды водку? Вода была где-то впереди, где среди желтого фона степи, в зелени садов белели белые стены хат, но до нее еще нужно было дойти…

Переправу Виктор прошел три часа назад и с тех пор без остановок двигался на юг. Там позади, еще что-то громыхало, но это было уже далеко, не страшно и не опасно. Расплатой за пройденное расстояние была усталость. Сил почти не осталось, вчерашняя вынужденная посадка давала о себе знать. Все мышцы словно объявили забастовку и теперь отзывались болью на каждое движение. Глаз тоже покалывал, но это было нормально. Виктор специально развязывал повязку, чтобы проверить, цел он или нет. Глаз оказался цел, видел все, но веко пришлось поднимать руками, лицо на том месте сильно отекло. Обратно повязку он замотал вкривь и вкось, но это не имело значения — главное, что он видел.

Далеко в стороне и высоко пролетела от Дона четверка мессеров. Воздух наполнился тонким гудением моторов, истребители немного покружи и ушли на северо-восток, под солнце.

Наконец Виктор догнал бредущую впереди подводу. В пустой телеге сидел сгорбившийся, немолодой красноармеец. Кляча еле тащилась, но ездовой предложил:

— Садись, летчик, подвезу…

Саблин уже еле переставлял ноги и охотно подсел в телегу.

— Куда путь держишь? — спросил он, устраиваясь поудобнее.

— За снарядами для батареи.

— Снаряды дело нужное… слушай, а воды у тебя нету?

Красноармеец протянул ему фляжку и Виктор с большим удовольствием напился теплой невкусной воды. Она сразу проступила потом на гимнастерке, но стало немного легче. Он вдруг почувствовал, что как будто там, где-то в глубине его тела, ослабляется туго взведенная пружина. Веки стали словно свинцовые, мышцы налились тяжестью и Виктор, не спрашивая разрешения, улегся на дно телеги и задремал.

Проснулся он довольно скоро, солнце почти не переместилось на горизонте. Телега застыла неподвижно неподалеку от придорожного колодца. Красноармеец смазывал дегтем сбитую хомутом холку лошади. Кляча стояла понуро, словно неживая, нижняя губа отвисла. Она даже не отмахивалась хвостом от мух. Видно много рейсов без корма и отдыха пришлось ей сделать.

— Гнедая-то совсем оплошала, — сказал Виктор, — как бы не померла.

— Кому сейчас легко? — огрызнулся солдат, — я вижу, авиация наша нынче тоже не летает, а больше в пыли бредет. Вот и лошадка моя — фуража нет, трава выгорела, а сена не наклянчишься.

— Ну а вон ток колхозный проехали, там бы и набрал.

— Я ходил, пока ты спал, не дают. Мол, колхозное добро…

— Охренеть, — удивился Виктор, — они там совсем уже? Ведро зерна не дали? А ну-ка пойдем еще раз, — сказал он нащупывая в кармане ТТ, — и пару мешков захвати. Пистолетом и добрым словом можно выпросить что угодно.

Толи возымел свою убедительную силу пистолет, толи уговоры, что здесь все равно скоро будут немцы и все зерно достанется им, но обратно они возвращались уже навьюченные полными мешками. Пока повеселевшая лошадь хрупала ячмень, Виктор успел искупаться в колодезной воде и вволю напиться. Холодная вода ломила зубы, но казалась удивительно вкусной. Вскоре они поехали дальше, только уже повеселее.

Монотонно, покачиваясь в такт неровностям дороги, скрипела телега, неспешно топала лошадь. Мимо проплывали запорошенные пылью придорожные лопухи, виднеющаяся далеко впереди машина почти не приближалась — телега ехала со скоростью медленно идущего человека. Такое вот неторопливое движение навевало неторопливые мысли. Виктор глядел на колхозные поля, на медленно проплывающие степные курганы и думал, что вся эта земля скоро достанется врагу. И это было обидно. Разумом он понимал, что мы все равно победим, но горечь поражения и отступления была слишком горькой, чтобы от нее отмахнуться. Он честно дрался в небе с немцами. Сбивал, горел, снова сбивал, но изменить ход войны он был не в силах. Она была слишком велика для одного человека. И как не уговаривал Виктор сам себя, как не гнал прочь мысли, но все равно временами он признавался сам себе, что всего этого отступления, разгрома наших войск под Харьковом, могло бы и не быть.

Если бы он еще тогда, сразу после попадания, принялся бы писать Сталину, Жукову, да любому облеченному властью — тому же Хрущеву, то у него был бы шанс. Но он не стал ничего делать и теперь жестоко корил себя. Ведь можно изменить историю. Пусть и чуть-чуть, но можно. Вдруг это спасет немного жизней? Наш народ и так настрадался в двадцатом веке, так почему бы немного не помочь советом из будущего и сберечь немного жизней. Вот только что будет потом? Мало того что сам наверняка помрешь, так вдруг таким вмешательством еще и третью мировую накличешь? И это Виктора останавливало. Правда в последнее время останавливало все слабее и слабее. ь

Лошадь неспешно дотрусила до стоящей на обочине трехтонки, поравнялась. Виктор равнодушно скользнул взглядом на меняющих колесо вояк. Лица их показались знакомыми.

— Тпру-у, тормози, — сказал он красноармейцу и выскочил из телеги. — Здравия желаю, товарищ старший техник, — он разглядел среди столпившихся у машины людей старшего техника их эскадрильи — Агафонова, — Вы случайно не по мою душу?

— Саблин, — удивился тот, — вот так дела! Действительно по твою. А самолет где оставил?

— Да где? Где сел, там и оставил. Только я его того… сжег сегодня ночью.

— Как так сжег? — опешил Агафонов, — что ты мелешь?

— Что я мелю? — взорвался Виктор? — Да вы должны были вчера вечером приехать! Когда еще были шансы его вытащить. Я как дурак ждал, только время зря потерял, потом, пришлось в бою, под носом у немцев свой самолет поджигать. Чуть не пристрелили.

— Да не кипятись ты, — примиряюще сказал техник, — ну не получилось, — и пояснил. — Машину за твоим Яком выслали еще вчера. Сразу как Дорохов телеграмму дал, так и выслали. Техник твой с двумя механиками ездил. Только на дороге их кто-то обстрелял. На машине мотор разбило, одного из механиков ранило. Они сегодня утром обратно вернулись, вместе с Дороховым и Жуковым.

— Как? Дорохов же вчера с Жуковым на самолете улетал?

— Не долетели, — мрачно скривился Агафонов, — мессера перехватили, и давай гонять. Жуков у какой-то посадки сел и они в ней спрятались, а самолет на земле сожгли. Так что наш командир только утром вернулся ну и сразу нас послал, чтобы твой Як вытащить. А тут еще колесо лопнуло…

— Дела-а, — протянул Виктор, — а я думал… а оно вона как.

— От тож, — усмехнулся техник, — отпускай своего извозчика, — сейчас колесо накачаем и обратно поедем…

На аэродром они добрались лишь вечером. Едва Виктор выпрыгнул из машины, как увидел, что к нему быстрым шагом идет майор Дорохов. Он хотел доложить ему о прибытии, но командир не стал слушать, обнял и, не отпуская, долго хлопал по спине. А потом спросил: — Как глаз? Уже лучше? — получив утвердительный ответ, обрадовался, но тут же отправил Виктора к врачу.

Возвращение было праздничным. Летчики и техники поздравляли Виктора с тараном, жали руку, хлопали по спине. Потом полковой врач долго осматривал ему рану, то улыбался, то хмурился, потом чем-то помазал и обнадежил, сказав, что рана не опасна и глаз не пострадал. После, уже в темноте, Виктор съел три порции ужина и измученный похождениями и их красочным пересказом, блаженно развалился на сене. Рядом спали остальные летчики полка. В крови все еще гуляла водка, организм, наконец-то дождавшийся заслуженного отдыха, быстро отключался на сон. Виктор последним усилием разлепил глаза и посмотрел в небо. Там перемигивались звезды, мелькнул короткий росчерк метеора. Все было так, как обычно.

— Что же мне делать? — спросил он у этого черного бесконечного безмолвия. Небо как обычно отмолчалось. Вновь мелькнул метеорит, но Виктор его уже не увидел, он спал.

Глава??

Глаз нормально открылся на второй день. Он еще был припухший, окруженный иссиня-черным синяком, но рана почти не беспокоила, и Виктор мог видеть обоими глазами. А значит, мог летать. Последствия вынужденной посадки тоже остались в прошлом. Если на другой день после возвращения в полк Виктор лежал пластом, то теперь его состояние улучшилось весьма и весьма значительно.

Словно из солидарности с Виктором, полк тоже два дня почти не летал, не было бензина. Скорое отступление наших войск за Дон нарушило управление и логистику Воздушной армии и многие полки оказались на некоторое время прикованы к земле. Однако это было явление временное, по словам Дорохова, этой ночью уже должны были доставить бензин, а значит, уже завтра возможно предстояло вновь встретиться в небе с мессерами.

Ужинали, да и ночевали летчики в последнее время под открытым небом. До ближайшей деревни было далековато, а сидеть в нагретой за день душегубке палатки никто не хотел. Вот и сейчас все нехотя ковыряли ложками пшенную кашу. После перебазирования начались перебои не только с топливом, но и продовольствием. О булочках с масло и какао на завтрак оставалось только мечтать.

Пара Яков показалась с северо-западного направления. Они закружили в стороне, что-то высматривая, но тут со старта аэродрома вверх полетели сигнальные ракеты и истребители повернули к ним. Сделав круг над взлетной полосой, самолеты начали строить заход на посадку.

— Интересно кто это? — задумчиво спросил Лапин, командир звена из второй эскадрильи. Его вопрос остался без ответа, но на лицах присутствующих проступила заинтересованность. Не каждый день на полковой аэродром прилетали чужие самолеты. Вряд ли это начальство — комдив прилетал в полк один раз, но делал это на «утенке». По слухам, ни на чем другом он и не летал? Может это кто-то заблудился? Но ведь искали именно их аэродром…

— А это другие Яки, не такие как у нас, — заметил глазастый Шишкин.

— Может новая модификация? — глаза у летчиков разгорелись. Про ужин уже никто и не думал, все равно по такой жаре нет никакого аппетита. Не сговариваясь, они побросали недоеденную кашу, и отправились в сторону новых самолетов.

Тем временем, вслед за Яками появился и тихоходный По-2. Он сел сразу возле того места, где приземлились истребители и буквально через десять минут, взлетел обратно. Летчики полка еще даже не успели дойти до стоянки, увидели только, что в задней кабине самолета сидит двое.

— Это что, — спросил Шишкин, — он уже и летчиков Яков увез? Ничего не понимаю…

Загадка разрешилась, когда все уже добрались до стоянок. Там уже расхаживали Дорохов и Тархов. Большая часть техников полка тоже толпилась тут осматривая новые машины. Они действительно немного отличались от привычных Як-1, но именно, что немного. Было удивительно, как Шишкин сумел разглядеть отличия.

— Саблин, иди-ка сюда, — сказал Дорохов. Когда Виктор подошел, тот начал издалека: — Видишь, какое дело. Передали нам два новых самолета — Як-7. Самолеты почти новые, воевали недолго. Летчики что их перегнали — расхваливают. Да я и сам слышал, что машины эти хорошие, как-никак это наши новейшие истребители. Скорость и скороподъемность лучше, чем у наших единичек, а вооружение вообще блеск: два крупнокалиберных пулемета и пушка.

— А к чему это вы мне говорите, товарищ командир?

— А к тому, — улыбнулся Дорохов, — что решил я один из этих истребителей за тобой закрепить. Сперва думал, комэскам раздать, но… в общем бери тот, что с номером одиннадцать.

— Ну и главное, — продолжил командир, — бензина там полбака есть. Давай, пока еще светло, беги, изучай кабину и вылетай. Двадцать минут можешь над аэродромом покрутиться, опробуй самолет. Я бы сам полетел — Дорохов невесело усмехнулся и потряс все еще перебинтованной кистью, — да за ручку толком не взяться…

Знакомство с кабиной нового Яка не заняло много времени, она почти не отличалась от старой. Виктор быстро просмотрел инструкцию по пилотированию и через десять минут уже был в воздухе. Мотор исправно рычал, вращая винт, истребитель послушно откликался на движения ручки, быстро набирая высоту. Он снова вернулся в небо. Прежде чем начать пилотаж, Виктор тщательно осмотрелся. Мессер-охотник мог подкрасться с любой стороны, а увлеченный пилотажем субъект для такого не просто добыча, а настоящий презент. К тому-же радио еще на строено на волну полка, а значит, с земли не предупредят. Но в воздухе небыло ничего подозрительного и Виктор принялся за дело. Новый истребитель был неплох, на скорость он его не проверял, однако вверх лез немного лучше, чем его бывший — Як-1. Правда, в маневрах он показался Виктору более тяжеловатым, выполнял их вяло и в этом немного уступал. Но существенным плюсом было то, что тут стоял передатчик и приемник. А это перевешивало многое. Правда на посадке Як-7 все же показал свой норов — очень уж сильно тянул нос вниз, не давая пользоваться тормозами, и из-за этого очень долго катился по летному полю, мотая своему пилоту нервы. Перед самым концом полосы, истребитель все-таки остановился, и мокрый Виктор наконец перевел дух.

— Тяжелый самолет, — сказал он Дорохову после посадки. — По мне так Як-1 даже лучше.

— Думаешь? — командир с сожалением посмотрел на бинты и огорченно скривился, — все хвалят.

— Да что я, первый раз замужем? — обиделся Виктор, — Скороподъемность у него лучше, это да. Но ненамного. Вот по маневренности проигрывает. Не то чтобы сильно, но есть. Какой-то туповатый, разгоняется медленно, тормозит тоже медленно…

— Других самолетов у нас нет, — Дорохов внимательно посмотрел на истребитель и на свою забинтованную руку, — будем летать на этих.

— Может его облегчить? — предложил Виктор. Что-то такое он читал в интернете. Да и случай, когда мессер легко «сделал» его на горке, а потом атаковал сверху никак не шел из головы. — Ну, хотя бы баллоны кислородные снять, все равно ими не пользуемся. Ну и еще там по мелочи. Пулемет снять можно, а то и оба.

Командир задумался. Пару минут он молчал, потом сказав Виктору: — Хорошо, иди отдыхай, — позвал Тархова и начал что-то с ним живо обсуждать…

Еда рассвело, а на аэродроме уже вовсю царила суета. Ночью на аэродром привезли бензин, и полк засуетился, готовясь к боям. Техники и механики осматривали самолеты и приборы, пытаясь проверить все, чтобы не дай Бог ничего не случилось и не отказало в бою. Солдаты из БАО, носились как наскипидаренные, выполняя свои обязанности. Только летчики вяло переговаривались, сидя возле столовой и прихлебывая бледный чай. С аэродрома донеслось взрыкивание очередного опробуемого мотора. Но после проверки, мотор не заглушили, неожиданно для всех истребитель покатился по стоянке и вдруг, взревев всей мощью двигателя, пошел на взлет.

Он быстро набрал высоту, сделал пару кругов и прямо над аэродромом принялся крутить пилотаж. Но какой это был пилотаж. Петли сменялись виражами, виражи бочками, фигуры следовали одна за другой, и концовка предыдущей фигуры являлась началом следующей. Это было красиво! Виктор замер завороженный красотой воздушного акробата. Он так не умел, а его вчерашний пилотаж по сравнению с тем, что он видел сейчас, выглядело как выступление школьной команды против сборной страны.

— Интересно, а кто это? — спросил он.

Летчики озадачились. Вроде как весь летный состав полка был на месте.

— Наверное, это Лившиц! — насмешливо сказал Шишкин. Лукьянов погрозил Игорю кулаком, но глаза при этом у него смеялись. Ухмылялись все летчики. Комиссар полка Георгий Яковлевич Лившиц не летал вообще и все это знали.

Наконец самолет пошел на посадку и к удивлению присутствующих из кабины вылез Дорохов.

«Однако, зверь наш командир, — уважительно подумал Виктор, — если он с простреленной кистью так летает, то страшно подумать, что же он сможет, когда поправится».

Дорохов был мокрый от пота и веселый, хотя его веселье казалось немного показным.

— Есть еще порох в пороховницах, — заулыбался он, — а ты Саблин вчера говорил, что самолет тяжелый, да он как пушинка. Эх летчики — налетчики.

— А что с него сняли? — недоверчиво спросил Виктор.

— Это тебе Тархов расскажет, — улыбка комполка стала еще шире, — бери эту машину. А вторую пока дам Шишкину. Временно. По блату.

— А почему это новые самолеты им? — недовольно спросил комэск-два Евсеев. — У нас в полку и получше летчики есть.

— Может и есть, — каким-то скучающим тоном ответил командир, — только больше всех немцев сбил почему-то Саблин, а Шишкин от него несильно отстает. Да и в паре они хорошо работают. Кто везет, того и грузят. Ясно?

Разговор этот слышали все летчики полка, и он оставил у Виктора двоякое впечатление. С одной стороны командир перед всеми признал его заслуги, а это дорого стоило. Но с другой стороны, взгляд, с которым потом на него смотрели Евсеев и Жирнов, назвать добрым мог только слепой. Виктору ссориться с начальством тоже не хотелось, но тут от него ничего не зависело. Хорошо хоть, что машина его теперь будет быстрее и скороподъемнее, пусть за это пришлось заплатить тем, что сняли фюзеляжный бак, оба пулемета и кислородные баллоны. За все хорошее приходится платить…

— Слушай сюда орлы, — командир начал каждодневную постановку задачи, — у нас на сегодня нужно прикрыть переправы через Дон в районе Ростов, Аксай и Батайск. Вылет через полчаса. Состав такой: Евсеев-Константинов, Лапин — Дегтярев, Турчанинов — Жирнов. Сегодня Женя, — сказал Дорохов Евсееву, — придется твоим отдуваться. Идите, готовьтесь.

Летчики второй эскадрильи посерьезнели. В их взглядах, движениях, во всем появилась какая-то скрытая напряженность. Они обступили своего командира и, достав карты, принялись что-то негромко обсуждать.

— Теперь по вам, — грустно обратился комполка к очень уж короткому строю пилотов первой эскадрильи, — эх и мало-то вас осталось. Сейчас немного бензина есть, и окошко образовалось небольшое, можно будет успеть хоть какие-то учебно-тренировочные бои провести. Такое возможно не скоро повторится, так что грех не воспользоваться. Значит так, паре Саблин — Шишкин облетать новую матчасть и провести учебный бой. Время тридцать минут. Во время полета не забывайте про радиосвязь. Если у кого-то вдруг снова приемник «откажет», то пусть он лучше в там небе и остается. После, если позволит ситуация, летят Лукьянов и Пищалин. Только на двадцать минут, вам привыкать к самолетам не надо. Потом готовьтесь в бой, помогать первой эскадрилье…

Слева под крылом показался Ростов. В центре города, на северной окраине и на железнодорожном вокзале полыхали пожары. Небо от них было в дымке, и даже на высоте четырех километров в кабине чувствовалась гарь. Вокруг города уже вовсю шли бои и, судя по всему, он был обречен. Они шестеркой патрулировали небо над Ростовом, сменив группу из 88 истребительного полка.

Вылет с самого начала проходил довольно напряженно. Сперва, вскоре после взлета привязалась пара немцев-охотников. Они атаковали всего один раз, причем безрезультатно, идущих вверху группы пару Виктора и Игорем, но после атаки не ушли, а почти весь маршрут до Ростова висели в стороне, раздражая своим присутствием. Когда немцы наконец улетели, спокойнее не стало — в северном направлении в облаках мелькали чьи-то самолеты, но к городу не походили, держась на расстоянии.

Провисев над городом минут десять Жирнов повел группу немного севернее. В это же время, как по заказу, на фоне облаков впереди показались силуэты «Хейнкелей».

— Саблин, — донесся в наушниках голос командира группы, — снижайтесь. Атакуем вместе, в лоб!

Увидев, что на них спереди заходит шестерка советских истребителей, немцы занервничали, их строй заколебался. В небе засверкали огни трассирующих пуль и снарядов и один из «Хейнкелей» как бы споткнулся в воздухе, накренился и, оставляя в небе черную дымную спираль, понесся к земле. Бомбардировщики рассыпались, но от своей задачи все еще не отказались, прорываясь к цели звеньями и поодиночке.

После атаки Яки боевым разворотом вышли вверх и теперь словно коршуны над добычей, висели над разрозненной толпой Хейнкелей. Виктор впервые попал в такую ситуацию — это было словно в тире. Можно было почти безнаказанно, огонь стрелков не в счет, падать сверху и бить любой самолет, на выбор. Если бы еще оружие помощнее. Одной пушки против бомбардировщиков оказалось маловато. В лобовой атаке он попал в одного из Хейнкелей и отчетливо видел пару разрывов снарядов у того на крыле. Но враг полетел дальше…

Уже готовясь бросить машину в очередную атаку, Виктор привычно осмотрелся. Вроде всё нормально, сзади чисто, только Шишкин скалится, летя чуть в стороне словно привязанный. Четверка Жирнова, парами, уже начала падать вниз. Оттуда тянулись цепочки огоньков — стрелки бомбардировщиков нервничали и начали стрелять издалека. Все было нормально, но отчего так тревожно? Он снова и снова завертел головой, щуря глаза, и, наконец, увидел. Опасность оказалась совсем не там где ожидал. Он искал вражеские истребители сзади выше, а они нашлись спереди, на нашей стороне, на фоне солнца.

— Мессеры четверка, спереди выше. На солнце, — закричал он по радио, радуясь тому, что все-таки их увидел и может предупредить остальную группу. — Игорь, атакуем на встречных.

Они разошлись с немцами в лобовой, едва не столкнувшись плоскостями. Возможно, это была игра воображения, но ему показалось, что он даже успел разглядеть лицо вражеского летчика: безусое и совсем молодое, чуть ли не юношеское.

Мессер после схождения пошел вверх, и Виктор тоже потянул ручку на себя, чувствуя, как размазывает по бронеспинке перегрузка. Мессера закончили боевой разворот чуть повыше и теперь снова разгонялись, но в атаку не пошли, проходя чуть стороной. Их было всего двое, вторая пара провалилась куда-то вниз.

— Жирнов, — закричал Виктор, — к вам «худые» падают, пара.

Жирнов что-то буркнул, но что именно Виктор не разобрал, эфир утонул в разрядах помех. И сразу же ему стало не до связи, мессера снова проскочили рядом и опять потянули вверх и вбок, стараясь оказаться выше и сзади.

Они закружились с ними в этом своеобразном вальсе, сходясь и снова, с набором высоты расходясь в стороны. Но Виктор скоро понял, что они не успевают, немцы все равно оказались быстрее и скороподъемнее. С каждым таким схождением, они выигрывали пятьдесят-сто метров высоты, а ведь у них с Игорем новейшие, максимально облегченные истребители. Итогом такого танца стало то, что они забрались километров на шесть. На такой высоте уже начала ощущаться нехватка кислорода. Голова еще не кружилась, но Виктору было не комфортно. Немцы оказались метров на пятьсот выше и похоже собирались атаковать.

— Снижаемся, — сказал Саблин своему ведомому и истребители, синхронно перевернувшись через крыло, устремились вниз. Пара мессеров сразу помчалась следом, догоняя.

Положение было неважное. Слишком уж Виктор увлекся, тягаясь с немцами на вертикалях. Теперь предстояло расхлебывать результаты своих ошибок. Помочь было некому — основная группа воевала где-то внизу.

— Расходимся шире, еще шире, — частил Виктор по радио, забивая эфир всей группе, — не разгоняемся. Не забудь радиатор прикрыть. Газ прибери, вперед вырываешься. Еще шире. Затяжели винт. По команде выходи из пикирования и в вираж, на меня.

Мессершмитты, видя, что пара советских самолетов разделилась, решили атаковать одного — Шишкина.

— Игорь, они на тебя пошли. Теперь левее бери. Еще левее. Как близко подойдут, пробуй на вертикаль уйти. Только резко делай. Я сейчас попробую огнем отсечь.

Шишкин, разумеется, не ответил. Его Як сейчас был уже довольно далеко, и Виктор видел только темное пятно его Игорева шлемофона в кабине, но он был уверен, Шишкин смотрел назад, на догоняющих мессеров, вычисляя расстояния и скорости. Слушать ценные указания своего командира сейчас ему было некогда.

Виктор тоже чуть довернул, стараясь успеть вписаться в траекторию мессеров. Ведущий мессер уже вышел на дистанцию стрельбы, одновременно Як Игоря резко взмыл вверх, и сразу же завалился на бок, потянув в правый вираж. Ведущий, разогнанный в пикировании, не успел довернуть для атаки и проскочил, уйдя вверх. Ведомый, при атаке сильно приотстал, и теперь заводил носом выцеливая советский истребитель. Мессершмитт летел пересекающимся курсом к Виктору, и его как-то нужно было остановить.

Он опередил врага на пару секунд, взяв упреждение корпусов в шесть и начав стрелять метров с четырехсот. Это было далеко, это было совершенно неэффективно, но иного способа помочь Игорю не было. Белесые огоньки трассеров замелькали вокруг вражеского истребителя, проходя то сзади, то спереди, то ниже. Мессер тоже открыл было огонь, но в этот момент у него на фюзеляже что-то пыхнуло. Было очень далеко, и Виктор не был уверен, что ему не привиделось это попадание, однако вражеский истребитель сразу перестал стрелять, поспешив за своим ведущим.

Шишкин сразу приклеился к своему ведущему, заняв место справа и они продолжили снижаться, уходя от оставшейся вверху пары мессеров. Видимо Виктор все-таки попал и попал неплохо, потому противники вместо того чтобы атаковать висели наверху ничего не предпринимая. Это оказалось весьма на руку.

Внизу дела были похуже. Бомбардировщики были уже далеко, на недосягаемом для атаки расстоянии. Чуть в стороне, коптя форсируемыми моторами, удирала другая пара мессеров. Видимо появление над головой пары советских истребителей стало для них неприятным сюрпризом. Советские истребители были тут-же, но их было почему-то трое. Правда, четвертый нашелся быстро, Виктор увидел характерный силуэт Яка на фоне пшеничного поля. Видимо один из наших истребителей все-таки был подбит и сумел сесть на вынужденную посадку.

Дальше уже было проще. Немецкие истребители шныряли поблизости, но в бой не вступали, выжидая удобного момента. Провисев положенное время, советские самолеты взяли курс на свой аэродром.

Солнце пыхало жаром, прилипало к открытой коже, нагревая все и вся. Степь превратилась в гигантскую сковородку, на которой ползали, глотая пыль, изнуренные жарой люди. Ветра не было, и зной заполнил все вокруг. Летчики апатично развалились в тени деревьев, пытаясь хоть как-то отдохнуть, но даже здесь донимала жара. Было тихо, только где-то далеко кричала дурная кукушка, да похрапывал во сне Шишкин. Остальные летчики молчали: утренние вылеты, бои под Ростовом, сбитого Хейнкеля и подбитый Як Константинова обсудили уже давно и говорить никому не хотелось. Летчики развалились в жидкой тени деревьев и хлебали из фляг воду.

От этой теплой, пахнущей тиной, местной воды, Виктору хотелось уже блевать. Он пил ее безмерно, но вода эта совершенно не утоляла жажду, моментально выступая потом на гимнастерке. Но кроме этой воды пить больше было нечего. Все эти прелести будущего в виде сплит систем, кока-колы со льдом появятся тут еще не скоро. И это сильно злило. Он завидовал спящему Шишкину, но сам заснуть почему-то не мог. И это тоже злило.

Подошел Дорохов. Летчики было зашевелились, делая вялые попытки подняться, но командир замахал рукой укладывая всех на место. Он присел рядом, смахнул пыль со своих некогда начищенных до блеска хромовых сапог и стянул с головы фуражку. На лбу его виднелись крупные капли пота.

— Скоро уже душевые сделают, — сказал он после недолгого молчания, — к вечеру обещают. Так что потерпите, завтра будет легче. А то я вижу, совсем расклеились, Шишкин вон уже помирать собрался, — с этими словами командир легонько толкнул Игоря ногой.

Тот что-то неразборчиво буркнул, недовольно открыл один глаз и, увидев прямо перед собой командира полка, попытался вскочить по стойке «смирно». Летчики засмеялись.

— Лежи уже, — благодушно сказал Дорохов, — хотя надо было бы тебя сейчас заставить кросс бежать. Это же надо, умудриться в первом же бою испортить новейший истребитель и привезти дыру в лопасти. Вредитель…

Шишкин не ответил. Спросонья он не понимал, чего сейчас хочет командир и не собирался ломать над этим голову. Он хотел спать.

Дорохов видимо тоже это понял и резко сменил тему.

— Через пятнадцать минут вылет, — сказал он, — будем прикрывать бомбардировщики. Константиновскую переправу будут бомбить. Одну переправу прикрывали, а другую разбомбим, хотя река одна и та же. Вот так вот.

Комполка замолчал, рассматривая летчиков, выбирая кандидатур для выполнения задания и, наконец, добавил:

— Сейчас сделаем так, из второй эскадрильи полетят Турчанинов — Дегтярев, а из первой Саблин и…, — он задумался, рассматривая все еще сонного Шишкина.

— Товарищ командир, разрешите мне, — Пищалин вытянул руку вверх, словно был учеником на уроке. Под удивленно насмешливыми взглядами летчиков, он вмиг покраснел.

— И Пищалин, — закончил свою фразу комполка. — Ведущий группы… Саблин. Пора товарищу уже самостоятельно группу водить.

Виктор похолодел, водить в бой что-либо больше пары ему еще не доводилось, да и желания особо не было. Оставшееся до вылета время он посветил суматошной подготовке к полету.

Только уже взлетев и набрав высоту Виктор немного успокоился. Все-таки, в небе переживать особо некогда. В небе постоянно есть работа, вдобавок усугубленная тем, что думать нужно не только за себя, но и за всю группу. Пусть даже она состоит всего из четырех самолетов. Под крылом привычно мелькали выгоревшая от солнца земля, проплывали балки и поля. С воздуха казалось, что все внизу дышало спокойствием и тишиной. Однако это было далеко не так — над дорогами поднимался бесконечный шлейф серой пыли, это отступали наши войска, беженцы, эвакуировали скот и колхозное имущество. Сверху объем отступления был хорошо виден и ужасал своим размахом.

Вылет проходил нормально. Тройка бомбардировщиков «Пе-2 висела ниже Яков, на высоте в два с половиной километра. Пищалин исправно летел слева-сзади. Еще левее виднелась пара Турчанинова. Виктор вспомнил, как того корежило на предполетном инструктаже, и криво усмехнулся. Турчанинов видимо не рассчитывал, что старшим группы назначат именно Саблина и испытывал явный дискомфорт, что придется подчиняться младшему по званию.

„Интересно, что имел командир в виду, когда говорил, что мне пора водить группы, — в очередной раз подумал Виктор, — ведь у нас в полку ведущих пока хватает“. Однако весьма быстро стало не до размышлений, на горизонте показалась пара приближающихся точек.

— Спереди — слева два самолета, усилить внимание, — передал он по радио остальной группе и сразу увидел как „заплясал“ самолет Артема. Может из-за нервного напряжения, а может из-за слабой летной подготовки, но истребитель Пищалина вдруг начал проваливаться то вверх, то вниз и немного гулять по курсу. Пришлось его одернуть по радио, только тогда Артем снова начал лететь нормально.

Точки быстро увеличились в размерах и превратились в пару мессеров. Обнаружив большее количество советских истребителей мессершмитты в бой вступать не стали и отошли в сторону. Однообразный полет над желтой, выгоревшей степью продолжился.

Пара мессеров-охотников снова появилась слева, но теперь они были выше. Пешки также неторопливо ползли на север, до двух мессершмиттов им не было никакого дела. Впереди уже показалась лента реки, и бомбардировщики немного изменили курс, заходя на переправу. Этот мост являлся пуповиной, по которой снабжался вражеский плацдарм на нашем берегу реки. И эту пуповину нужно было срочно перерезать. Мессера тоже начали заходить в атаку на пару Турчанинова, пришлось отбивать. Немцы ушли вверх, но повторять атаку не стали, вися в стороне и выжидая удобный момент.

В небе, чуть ниже их курса появился рыжий дымовой шар, потом еще один и еще и вскоре они стали впереди стеной. Бомбардировщики невозмутимо нырнули в эту стену, и Виктору показалось, что они словно растворились в ней. Но нет, они показались снова, такие же, словно связанные невидимые нитями, невозмутимые и непоколебимые. Впереди и ниже темнела тонкая черточка моста — переправы через Дон и сейчас штурманы бомбардировщиков прилипли к окулярам, загоняя эту переправу в тонкое перекрестие нитей прицела. А значит, их пилоты должны четко выдержать точный курс и высоту, иначе весь этот вылет пойдет насмарку. Вот и ярились немецкие зенитчики, стараясь сбить, помешать, согнать с курса советские машины, раз за разом посылая в небо сталь и свинец.

Бомбардировщики отбомбились и сразу же ускорились, стремясь выйти из зоны действия зениток. Бомбы подняли огромные столбы воды, но лишь один из взрывов пришелся в мост. Хорошо, но мало. Виктор закусил губу, рассматривая вражескую переправу. Правый берег реки сплошь заставлен вражескими танками и машинами. Можно кидать не целясь, все равно не ошибешься. А мост… да тут столько людей, что поврежденный мост починят через час.

Зенитчики видимо решили перенести огонь на истребителей, поскольку совсем рядом пролетели красноватые шарики тридцатисемимиллиметровых снарядов. Виктор машинально дернул ручкой, меняя курс и привычно огляделся. Бомбардировщики так и летели внизу, пара Константинова занимала свое привычное место. Мессера болтались далеко сзади. Все было нормально, еще секунд двадцать и они выйдут из зоны работы зениток. Пищалин тоже был рядом, шуровал в своей кабине руками и ногами, удерживая место в строю. Поймав взгляд своего ведущего застенчиво улыбнулся.

В эту же секунду под его Яком пыхнула яркая вспышка, и тут же белой струей повалил дым, на крыле показались огоньки пламени. Они быстро расширялись, вот уже крыло загорелось, и белый дым обратился черным, похоронным.

— Артем, ты горишь, горишь, — закричал Виктор по радио, — ты не ранен?

Пищалин ответить не мог, у него на самолете не было передатчика, он только отрицательно замотал головой.

— Прыгай давай, прыгай, чего ты машешь, дурья твоя голова, — рискуя разорвать связки заорал Саблин, — сейчас баки взорвутся. Прыгай скорее.

Артем ничего не ответил. Он как-то грустно улыбнулся, помахал рукой и резким переворотом свалил истребитель в пикирование. Огонь на крыле у него не погас, как надеялся Виктор, а наоборот, разросся, достигая уже хвоста, за самолетом тянулся жирный черный след. Он стремился к земле к только что пройденной ими переправе и все вооружение на его истребителе озарились вспышками. Его Як представлял собой уже громадный клубок огня, но Артем стрелял, расстреливая плотно стоящую вражескую технику. Высоты чтобы прыгнуть у него не оставалось, времени, чтобы успеть сесть на вынужденную посадку тоже. Но Артему все это было и не нужно. Огромный огненный метеор, продолжая поливать все под собой свинцовым дождем, пролетел над вражеским берегом, уткнулся в стоящую на мосту машину и исчез в ослепительной вспышке.

Когда немного рассеялся дым, стало видно, что у моста отсутствует изрядный кусок. Ниже по течению плыл какой-то мусор, вода в этом месте потемнела. От истребителя ни осталось ничего. Виктор сидел в своей кабине ни жив, ни мертв. Почему-то стало жарко, все тело покрыла испарина, хотя раньше, на такой высоте было довольно комфортно летать реглане. Горло душила обида. Он только что видел самый настоящий подвиг, но на душе была жуткая тоска.

Слева, где всего минуту назад висел истребитель Артема, было пусто. Все остальные, и бомбардировщики и пара Турчанинова, были на месте, не было только его ведомого. И эта пустота на месте самолета была немым укором ему, Виктору.

Когда Саблин докладывал о выполненном задании командиру, то ему казалось, что он слышит свой голос со стороны. Слова при этом получались какие-то глупые, никчемные. Да и все вокруг было каким-то не таким как раньше. Он бродил по стоянке, не зная, что делать и чем себя занять, потом, взяв у Шишкина пачку папирос, уселся в сторонке и закурил.

Солнце уже склонялось к горизонту. Легкий ветер не только сносил табачный дым в сторону, но и принес долгожданную прохладу. Летчики потянулись в столовую, ужинать, механики возились с самолетами, а он все сидел и думал. Есть не хотелось, разговаривать с кем-либо тоже. Прежние случаи гибели друзей уже успели немного сгладиться из памяти. Смерть Нифонта или Вадима Петрова была очень болезненной, но это было давно. Смерть же Пищалина ударила куда как больнее, чем гибель Хашимова или того же Гармаша. Видимо он успел привязаться к своему нескладному ведомому.

И было еще оно, что Виктор для себя понял. Он все еще отличался от местных. Было это хорошо или плохо, он не знал, но это точно было. И это было итогом его послезнания. В отличие от своих однополчан, от жителей всей многомиллионной Советской страны, от всего мира, он точно знал, что СССР в этой войне победит. И это знание не позволило бы ему умереть так, как умер Пищалин. Он бы не смог и не стал бы таранить. Он сам себе признался, что у него бы не хватило на это духа. Он бы тянул подальше от переправы, он бы постарался сбить пламя, он бы выпрыгнул с парашютом. А Пищалин смог и стал. Нескладный, худой, неумело летающий. У него хватило силы духа, и он сделал. Сгорая живьем дрался до последнего и разменял свою жизнь на чужие, выполнив задание всей их группы. И мысли об этом упрямо лезли в голову.

Подошел Игорь, уселся рядом и сунул в руки теплый котелок.

— Может хватит сопли тут развешивать, — зло спросил он, — страдалец несчастный. Пищалин погиб, это плохо, но жизнь продолжается.

Видя, что Виктор не реагирует, он снял с пояса флягу, открыл ее и хорошенько приложился. В воздухе запахло алкоголем.

— Вовремя бензин кончился, так что самое время причаститься. На вот, хлебни, дурилка, — немного осипшим голосом сказал он и, достав из-за голенища ложку, принялся закусывать кашей из котелка.

Виктор отхлебнул. Водка оказалась теплой, противной но по мозгам ударила быстро, разгоняя сомнения и печали. Он ошалело потряс головой и приложился еще.

— Ты гляди не налегай сильно, — пробурчал Игорь с набитым ртом, — тут твоих только сто грамм было, остальное мое.

Виктор запил водку водой и закурил новую папиросу, Игорь последовал его примеру. Несколько минут они молчали, пуская дым, потом Шишкин с сожалением взболтнул остатки водки в фляге и вновь передал ее Виктору.

— Июль кончается, немцы на юге прут, все как ты говорил, — сказал он после того как они допили содержимое фляги, — А дальше что будет?

— Дальше? — Виктору уже все было безразлично, с голодухи водка крепко ударила в голову, — Дальше приказ будет. Я номера не помню, двести двадцать какой-то. Вроде как „Ни шагу назад“ называется.

Игорь напрягся, словно кот готовый броситься на свою добычу, в прищуренных глазах его горел охотничий азарт.

— Чего ты Игорек напрягся то так? — захихикал Виктор, — прямо как собака охотничья. Можешь уже стучать своему куратору из НКВД или откуда он там. Только учти, гнить потом в одной яме будем.

— Какому куратору, — удивился Шишкин. Охотничий азарт с него мигом спал, сменившись непониманием и растерянностью.

— Простому куратору, — прошипел Саблин, — который велел за мной шпионить.

— Знаешь что? — Игорь побледнел от обиды, — иди ка ты Витя на хер.

Он резко встал и быстро пошел прочь, но сделав несколько шагов вернулся и зло бросил в лицо:

— Ты ведь знаешь, что дальше будет. Так почему не расскажешь, не напишешь товарищу Сталину. Ты что не видишь, что кругом творится? Эгоист хренов. Раньше ты таким не был, — глаза у Игоря горели, а ноздри бешено раздувались. — И еще! Я никогда и никому ни на кого не стучал. А ты, Витя, мудаком стал. Все. Я знать тебя не желаю.

Шишкин развернулся и ушел, не оглядываясь, а Виктор остался сидеть. Солнце уже заходило за горизонт и от деревьев рощицы на стоянку легли длинные тени. Аэродром затихал, засыпая. Через несколько часов должно было начаться новое утро, а значит ранний подъем не за горами.

В голове у Виктора была каша из мыслей и желаний, а в пустом желудке гулял ветер. Он доел оставленный Игорем котелок с кашей и выкурил предпоследнюю папиросу из пачки. Мысли о погибшем ведомом ушли на второй план, голову заполнила размолвка с Шишкиным. С ним нужно было помириться и объясниться. В том, что Игорь никому не стучит, он уже вроде убедился, но обиженный, Шишкин мог натворить дел, а этого лучше было не допускать. Посидев еще немного и более-менее протрезвев, Виктор пошел мириться…

Однако примирения не вышло, Шишкин уже спал на своем месте в душной палатке и Саблин решил его не будить. Объясниться можно было и завтра. Вдобавок это можно будет сделать на трезвую голову, да и для подготовки будет больше времени. Тайна долго жгла Виктору душу, и ему хотелось с кем-нибудь ей поделиться. А Шишкин в этом плане идеальный вариант, и товарищ надежный, и посоветовать что-нибудь дельное сможет…

С утра подвезли бензин и вновь начались полеты. Едва показалось солнце, как над аэродромом показалась пятерка бомбардировщиков Су-2. Навстречу им подняли пятерку Яков, и несколько минут над полем стоял рев моторов, а трава сгибалась под ветром, поднятым работающими винтами. Но это все быстро затихло, истребители пристроились к бомбардировщикам и улетели. Оставшиеся на земле летчики принялись „добирать“ все, что не успели за короткий ночной сон, техники копаться в самолетах либо ждать, если их самолет сейчас в воздухе. Виктор тоже пытался заснуть, но не мог, в голову лезли всякие мысли. Пообщаться с Игорем не вышло — все время вокруг толкались другие люди, а потом тот на своем старом Яке улетел на задание ведомым у Лукьянова. Саблина это злило, он ругал себя за вчерашнюю несдержанность и слишком длинный язык. Как сейчас было-бы проще, если бы он ничего Игорю не говорил.

От размышлений его оторвал посыльный — его вызывали к командиру полка. Дорохов был почему-то в реглане и с летным шлемом в руках.

— Саблин, — недоуменно спросил он, — какого хрена? Ты почему еще не готов? Летим через пять минут, будешь у меня ведомым.

Тон командира не располагал к оправданиям своей неготовности, и Виктор побежал за регланом, а затем на стоянку. Через пять минут они уже были в воздухе.

Сегодня ему пришлось лететь на Яке без передатчика, на котором вчера летал Игорь. Если между этими истребителями и были какие-то различия, то Виктор их не заметил. Обе машины были легки в управлении и легко набирали высоту. Набрав над аэродромом три тысячи метров, они полетели на север.

В небе Виктору стало удивительно спокойно. Редкая невысокая облачность и хорошая видимость давала надежду обнаружить противника заблаговременно и избежать внезапной атаки. Да и ведущий тоже внушал уверенность, с таким в бою не пропадешь. Над Большой Орловкой их неожиданно обстреляла зенитная артиллерия. На карте эта территория была отмечена как наша и тем неожиданней оказались замелькавшие неподалеку ярко-красные шарики снарядов.

Наконец в лучах солнца заблестел могучий Дон. Дорохов сразу взял курс на запад, оставив реку по правому крылу, для удобства наблюдения. Может, немцы переправляли свои войска ночью, а может еще как, но Виктор никаких переправ не видел. У Семикаракорской они обнаружили стоящую на южном берегу одинокую баржу. У Раздорской на правом берегу реки стояла еще одна, другая баржа двигалась вниз по реке. Зато сама станица оказалась буквально забита вражескими войсками, он насчитал более двухсот автомобилей и сбился со счета. Зенитная артиллерия немцев открыла сильный огонь, и пришлось взять южнее, однако он успел рассмотреть, как фашисты готовят понтоны.

Переправу они нашли возле Мелеховской, но она оказалась разведенной, а немецкие зенитчики шквальным огнем отогнали слишком уж любопытных советских истребителей от станицы. Видя густой лес разрывов, Дорохов решил не рисковать и с набором высоты повел свою пару дальше, на запад.

Все еще покрытый дымками затухающих пожаров, впереди показался Ростов. Покрытый черными проплешинами пепелищ и руинами разбитых домов, город проплывал под крылом горьким укором. Совинформбюро рассказывало про бои на Ростовском направлении, но в полку уже знали, что город захвачен. Вчера тут еще дрались наши войска, но сегодня в городе уже хозяйничали немцы.

Зато на левом берегу Дона уже вовсю разгорался Батайск. Немцы захватили плацдарм и с этого плацдарма пытались захватить город. Наши войска отчаянно сопротивлялись, пытаясь сбросить противника в Дон, и вокруг Батайска кипел ожесточенный бой.

Ниже показалась девятка немецких бомбардировщиков. Тяжело груженные бомбами, они неторопливо ползли к позициям советских войск. Дорохов чуть изменил курс и Виктор понял, что его командир решил атаковать. Они принялись маневрировать так, чтобы зайти на бомбардировщики со стороны солнца, но тут на горизонте показалась шестерка мессершмиттов, и пришлось быстренько удирать. Мессера некоторое время гнались за советскими истребителями, но дистанция изначально была весьма большой и они вскоре отстали.

Путь домой показался короче. Наблюдать за землей уже не было необходимости, и Дорохов отчего-то разогнался чуть ли не до максимальной скорости. На высоте четырех километров было не очень приятно дышать, но зато истребители неслись вперед подобно бешеным мустангам, быстро покрывая расстояние. Вот уже темным пятном показалась станица, возле МТС которой, на краю редкой рощицы, расположился их аэродром. Виктор уже мысленно представил, как полезет под душ после вылета и снова начал прокручивать в голове предстоящий разговор с Шишкиным.

Впереди и ниже он увидел четверку самолетов. Они неспешно разворачивались над их аэродромом, и Виктор решил, что это возвращаются с задания улетевшие утром летчики. Однако почему так поздно и почему их только четверо. Вели воздушный бой?

Як Дорохова начал неожиданно забирать южнее, и в наушниках раздался его недовольный голос:

— Сирень. Сирень. Сирень, ответь первому.

Сиренью был радиопозывной их КП. Этот позывной появился, когда командный пункт находился еще среди сиреневых зарослей и с тех пор крепко прилип. Однако КП молчал. Комполка крепко выматерился прямо в эфир и зачастил:

— Витька, смотри сюда. Впереди ниже, чуть левее, четверка ходит. По-моему, это мессера. Сейчас попробуем от солнца зайти.

Два истребителя повернули на юг, обходя аэродром по широкой дуге. Четверка самолетов так же невозмутимо висела в небе. Вели они себя совершенно мирно, не предпринимая ничего, однако Виктор увидел, что на земле, прямо в районе их летного поля, начал подниматься черный столб дыма.

— Пора, — истребитель Дорохова провалился вниз, разгоняясь и нацеливаясь на четверку самолетов. Теперь стало хорошо видно, что это именно мессеры, их характерные силуэты сильно отличались от советских.

— Надо сбить, Витька. Кровь из носу, надо сбить хоть одного, — голос командира звенел от нервного напряжения, и Саблину даже показалось, что он слышит, как у Дорохова скрипят зубы. Враги вроде как прозевали их атаку, по крайней мере, ничего пока не предпринимали. Он немного приотстал от своего ведущего, разглядывая немного растянувшуюся в развороте вражескую четверку и решил бить того же врага, что и командир. От носа командирского яка потянулись тусклые огоньки трассеров и замелькали рядом с левым ведомым мессером. Вроде как его ведущий попал, но Виктор не стал бы это утверждать наверняка. Мессера резко ушли переворотом вниз, пормкнув в стороны, словно стая испуганных воробьев, лишь один, которого обстрелял Дорохов, задержался. Его летчик тоже начал переворачивать самолет вниз, но делал это очень уж медленно, словно нехотя.

Виктор атаковал, когда тот закончил переворот, зайдя сзади-сверху, суетливо довернув свой истребитель на противника, он вывел перекрестие нитей прицела перед его носом и зажал гашетку. Як противно затрясся, в кабине завоняло сгоревшим порохом. Ракурс был очень удачный для стрельбы, и первый же снаряд ударил противника в нос, прямо между кабиной и коком винта. Было еще несколько попаданий в фюзеляж за кабиной, но тут из мессера словно вышибло длинный язык пламени и самолет противника неожиданно принялся разваливаться на куски. Виктор потянул ручку на себя, выходя из пикирования и стараясь избежать столкновения с обломками вражеского самолета. Перегрузка сильно придавила к сиденью и почти потухшим от перегрузки зрением, на расстоянии метров пятьдесят слева от себя он увидел свою жертву. У мессершмитта в буквальном смысле не было носа. Он почти отвесно падал вниз, медленно разгораясь.

Они с Дороховым снова набрали высоту и, свалив самолеты на крыло, осматривали поле боя. Падающий мессер разгорался все сильнее, чем ниже он опускался, тем больше походил на небольшую комету. На аэродроме дымных костров прибавилось, и Виктор рассмотрел серые тени, а потом уже и различил четверку тяжелых истребителей Ме-110. Они как раз выходили из атаки, обстреливая что-то на стоянке. Подстреленный мессер наконец достиг земли, короткой вспышкой положив финал своему существованию и оставив на месте своего падения еще один дымный столб.

Чуть в стороне вверх лезла пара мессершмиттов, третий куда-то подевался. Четверка стодесятых внизу начала строить новый разворот, готовясь повторить атаку аэродрома. Дорохов бросил свой Як на поднимающуюся пару, но немцы уже были начеку, своевременно уклонились и, разгоняясь, уходили на север пикированием.

— Обосрались, гады, — восторженно закричал комполка, — Давай, атакуем стодесятых.

Они принялись пикировать на заходящие для очередной атаки немецкие тяжелые истребители. Те сразу передумали штурмовать аэродром и попытались сомкнуться, стрелки издалека принялись поливать огнем заходящие для атаки истребители. Дорохов идти против восьми пулеметов не захотел, поднырнув ниже строя мессершмиттов, попытался атаковать их сзади-снизу, куда не доставал огонь стрелков.

Это было одновременно и красивое и страшное зрелище. Четверка камуфлированных, красиво-хищных машин распласталась ниже перед ними, и из открытых кабин стрелков в сторону Яков тянулись разноцветные ниточки трассирующих пуль, пытаясь поймать и заплести в свою паутину. Миг, и вся эта иллюминация исчезла — советские истребители оказались в „мертвой зоне“, недоступны для вражеского огня. Вслед за ведущим, „стодесятки“ принялись снижаться, пытаясь перейти на бреющий полет, но им не хватило буквально пару секунд.

Здоровенная туша „стодесятого“ сама вползла в прицел и Виктору оставалась только нажать гашетку. Снаряды рванули у фашиста на левом крыле, возле мотора, вырывая клочья обшивки и оставляя четко различимые дыры. Немецкий истребитель вздрогнул, немного просел по высоте и сразу потянул обратно вверх, давая возможность стрелку обороняться. Его пулемет, доселе молчащий, сразу же озарился холодными вспышками выстрелов. За малым не получив пулю — первая очередь прошла очень уж близко — видимо спешка помешала стрелять наверняка, Виктор рванул ручку от себя. Едва не зацепив винтом землю, он проскочил под „стодесятым“ и увидел перед собой, чуть в стороне снижающийся вражеский истребитель. Эта машина видимо была атакована Дороховым — Ме-110 летел чуть опустив нос, с небольшим креном, а на левом крыле плясали огоньки пламени. Пулеметы в его задней кабине торчали вверх, словно зенитные пушки, видимо стрелок был ранен или убит. Стрелять в этого мессера было уже поздно — слишком он оказался близко, да и разница в скорости была велика.

Виктор быстро нашел командирский Як — тот боевым разворотом выходил из атаки впереди и выше. Боясь быть расстрелянным оставшимися сзади вражескими истребителями и повторить судьбу горящего немца, он сразу потянул за Дороховым. Горящий мессер проплыл совсем рядом, кабина его оказалась разбита и залита кровью. Стрелок барахтался на своем месте, пытаясь открыть изорванный осколками фонарь, Виктор даже успел перехватить его полный страха взгляд, а вот пилот завалился вперед, уткнувшись лицом в приборную панель.

Саблин боевым разворотом лихо вышел верх, оставив противника внизу. Тройка „стодесятых“ убегала на бреющем, распластавшись почти на самой землей и поднимая с нее клубы пыли. Четвертый самолет все также медленно снижался, наконец, зацепился за землю и закувыркался по степи огненным клубком.

— Не отставай! Атакуем, атакуем еще раз, — вид поверженного вражеского самолета и азарт боя захватили Дорохова с головой. Он снова бросил свой истребитель вниз, Виктор хотел уже последовать за своим командиром, но по привычке решил осмотреться.

Прямо над головой, прикрывшись ярким полуденным солнцем, на него пикировала пара Ме-109, видимо, та самая, которую они пару минут назад успешно гоняли. Даже не успев ничего подумать, на одних рефлексах, он свалил истребитель на крыло и из-за всей силы потянул ручку на себя. Грудь сдавило, а в глазах заплясали чертики, а он тянул и тянул, ничего не видя, только мучительно ожидая смертельный треск вражеских попаданий. Треска не было, зато в наушниках послышались матюги командира:

— Саблин… твою мать… ты какого х… клювом щелкаешь… пи… — связь пропадала, трещала и хрипела, но Виктор почему-то понял все, что хотел сказать ему командир. Он вышел из виража и сразу увидел мессеров, они парой поднимались вверх.

— Прикрывай меня, я подбит, — за истребителем Дорохова тянулся серый шлейф, — буду садиться. Сирень, сирень, твою мать, — громко закричал он в эфир, — поднимай пару. Поднимай, кого можешь. Какого хрена ты молчишь?

Истребитель комполка начал заходить на посадку и Виктор снова, как когда-то зимой (ему казалось, что это было давным-давно) оказался один против пары врагов. Схожесть ситуации была налицо. Хотя и не совсем — зимой он был совсем еще зеленый, вдобавок на тяжелом МиГе, а сейчас же у него новейший Як, да и сам он кое-чему научился. Правда немцы тоже пересели на новые, более скоростные истребители. Зимой его спасли Шубин с Шишкиным — сейчас тоже осталось дождаться взлета Игоря или любого из его однополчан.

Мессера снова пошли в атаку на Саблинский Як. Он встретил их в лоб, они отвернули вверх, с набором высоты, однако стоило Виктору с ними разминуться, как ведущий вражеской пары резким маневром сел ему на хвост. Виктор попытался его стряхнуть — но враг вцепился словно клещ, а второй принялся клевать сверху, наглухо хороня все попытки спастись. Ситуация оказалась поганейшая — он в общем-то мог сбросить с хвоста вцепившегося противника, но в этом случае легко мог стать жертвой верхнего мессера, а уклоняясь от атаки верхнего, вцепившийся сзади „клещ“ быстро отвоевывает свои позиции. В считанные минуты Виктор взмок и пыхтел словно паровоз.

С аэродрома до сих пор никто так и не взлетал, только оседала пыль, поднятая севшим на брюхо Дороховым. Это было очень и очень плохо, срочно требовалась помощь — бой выдался тяжелый и быстро расходовал силы. Нужно было сделать что-то необычное, что-то способное обмануть противника, выиграть время.

Как раз, в этот же момент верхний противник предпринял очередную атаку, пришлось выходить из виража и уклоняться. „Клещ“ снова привычно вцепился в хвост, вися позади, в полусотне метров. Врагу оставалась секунда, чтобы открыть огонь.

И Виктор решился. Вместо того, чтобы снова уходить в вираж, уклоняясь от летящего позади противника, он резко прибрал рукоять газа и, закручивая истребитель в нисходящие бочки, крутанул вентиль посадочных щитков.

Мир закрутился в стремительном калейдоскопе, самолет затрясся, все хуже слушаясь рулей и тут, совсем рядом, мелькнула тень вражеского самолета. Не ожидавший такой пакости, „клещ“ не успел погасить скорость и оказался впереди Яка. Немецкий летчик тут же постарался исправить ситуацию и потянул на безопасную вертикаль, но Виктор, решив, что это последний шанс, сразу же погнался следом. Он толкнул сектор газа до упора, отчего двигатель заревел и плавно, боясь сорвать машину в штопор, потянул ручку за себя. Истребитель задрожал, но все-таки поднял нос и немецкий истребитель на секунду оказался под капотом. Раздумывать и прикидывать упреждение было некогда, он зажал гашетку, выпаливая боезапас пушки в белый свет.

Мессершмитт появился в прицеле очень эффектно, спустя буквально пол секунды. Он сам влетел в выпущенную по курсу его полета пушечную трассу и когда Виктор увидел его снова, на нем как раз плясали огоньки разрывов осколочных снарядов. Такой привет оказался для вражеского летчика весьма неприятным и неожиданным, его самолет замер, а потом начал валиться на крыло, словно пытаясь уйти в вираж.

Чувствуя, что еще секунда и его Як станет неуправляемым, Саблин дал еще одну очередь, чуть ли не в упор. Попадания пришлись в правое крыло мессершмитта, вражеская машина вздрогнула, и тут он увидел, как пораженное крыло неожиданно оторвалось. Немецкий истребитель еще долю секунды так и летел, без одной плоскости, но вдруг резко крутнулся через оставшееся крыло и закувыркался вниз. Это было настолько неожиданно, что Виктор некоторое время растерянно хлопал глазами, не веря тому, что только что увидел. Он даже хотел посмотреть падение сбитого им самолета, но Як уже не реагировал на ручку управления. Мотор его истребителя работал на полную мощность, однако машина бессильно застыла без скорости, медленно опуская нос. Спохватившись, он быстро убрал посадочные щитки, и истребитель клюнул вниз, разгоняясь. Это случилось более чем вовремя — сзади приближался мессер, и Виктору стоило больших трудов увернуться от его атаки. В районе аэродрома поднималось пыльное облако, и он засмеялся, глядя как немецкий летчик поднимает свой истребитель вверх для новой атаки. Он вдруг понял, что совершенно не боится ни этого летчика, ни его красивого хищного самолета с крестами. Виктор стал четко уверен, что если немец сейчас продолжит бой, то он его собьёт.

Вражеский летчик бой продолжил. Он атаковал снова и снова, словно в исступлении, не замечая, что давно растерял весь свой запас высоты и скорости. Спохватился он только тогда, когда Виктор сам сел ему на хвост. Тогда за мессершмиттом потянулся темный след форсажа, и тот, опустив нос к земле, принялся удирать. Саблин пытался стрелять ему вслед, благо расстояние позволяло, но пушка, выплюнув один снаряд, замолчала, он расстрелял весь боезапас. Трассер пролетел в каком-то полуметре выше вражеского самолета, и Виктору оставалось грустно наблюдать, как уменьшается в прицеле его силуэт. Стало обидно — он мысленно уже сбил еще и этот самолет и ходил в героях.

Неожиданно слева, очень близко, показался Як и принялся длинными очередями лупить вдогон улепетывающему мессершмитту. Судя по номеру на борту, это был Як Лукьянова, и Виктор испытал легкий укол ревности — он фактически выиграл бой, а плодами победы будут пользоваться другие. Впрочем, стрелял Лукьянов неважно, трассы все время проходили в стороне от мессершмитта, а расстояние увеличивалось все сильнее. Тем сильнее было удивление Виктора, когда у мессершмитта вдруг исчез сплошной круг винта и стали видны мелькающие лопасти. Они быстро стали нагонять немецкий истребитель, только Лукьянов почему-то уже не стрелял. Немец вдруг свалил свой самолет на крыло и скользнул к земле. Разогнанные, они с Лукьяновым проскочили вверх над планирующим вражеским самолетом, а когда развернулись, тот уже скользил по земле, поднимая огромное облако пыли…

После посадки Виктору стало ясно, почему так долго ждал вылета наших истребителей. Сначала, заходя на глиссаду, он увидел густой дым костра за пределами летного поля, но подумал, что это один из сбитых ими мессеров. Обломки мало походили на обломки мессера, но Виктор не сразу придал этому значение. Озадачился он только когда увидел лежащий возле самого посадочного „Т“ Як. Истребитель лежал на спине, вверх торчала одинокая „нога“ шасси, толпился народ. Это был точно не Дорохов — он отсюда видел лежащий на поле самолет майора, значит это кто-то из его однополчан. Сердце сжалось в нехорошем предчувствии.

Жорка привычно запрыгнул на крыло и Виктор порулил на свое место на стоянке. Когда он выбрался из кабины, то увидел в глазах своего техника смесь страха и восторга. Он хлопнул Жорку по плечу, чувствуя противную дрожь в ногах огляделся.

Неподалеку горел бензовоз. Громадный столб дыма поднимался вверх, по краям черного выжженного круга горела трава и несколько солдат из БАО пытались ее тушить. В районе КП была какая-то нездоровая возня, слышались крики, куда-то неслись люди с носилками. После напряжения воздушного боя вся эта земная суета казалась какой-то глупой, непонятной.

Он вспомнил лежащий вверх ногами як и спросил:

— А кто там, у старта, плюхнулся?

Страх в глазах у техника усилился.

— Взлетали Евсеев и Шишкин. Евсеев первый был, он прыгнуть успел, я парашют видел, — Жорка отвел глаза и тихо прошептал, — а Шишкина на взлете расстреляли.

Так быстро на такую дистанцию Виктор еще не бегал никогда. До старта было больше километра, но он махом преодолел это расстояние. Однако, не добежав метров двести, по позам и жестам однополчан обступивших Як, догадался, что уже можно не спешить, все было кончено. Но он все равно бежал словно наскипидаренный, не обращая внимания на готовое разорвать грудь сердце и задыхающиеся легкие. Надеялся, что глаза его обманывают.

Глаза не обманули.

Игорь лежал на спине, на заалевшем щелке распустившегося парашюта, маленький, грязный, ощеривший окровавленные зубы в скорбной ухмылке. Можно было бы подумать, что он живой, только Шишкин не дышал, да и крови на парашют из-под него натекло очень много. Виктор почувствовал, будто его ударили под дых. Удушье сдавило ему горло, и, чтобы легче было дышать, он рванул ворот гимнастерки, не замечая, как разлетелись пуговицы.

Он упал возле Игоря на колени и замер, тихо покачиваясь. К горлу подкатил ком, а в глазах потемнело от обиды и величайшей несправедливости, окружающий мир почему-то вдруг стал расплываться. Он вдруг вспомнил, как они с Игорем радовались, когда стали курсантами школы пилотов — истребителей. Это было бесконечно давно. Это было настолько давно, что казалось ненастоящим, словно красивый сон, такой же сон, как и вся его жизнь в будущем. Он только сейчас понял, как была прекрасна вся его довоенная прошлая и будущая жизнь. Там все было впереди, там не нужно было так часто передавать жуткую боль утраты близких. Виктор стоял на коленях и глаза у него были мокрые от слез.

В чувство его привел чей-то голос. Голос этот сперва бубнил где-то на краю сознания, фоном, совершенно не воспринимаясь. Сначала Виктор его игнорировал, но голос был настырен, он бубнил и бубнил, щедро разливая слова. Слова были странно знакомыми, они говорили о чем-то важном, что могло иметь значение, Виктор не хотел слушать, но некоторые фразы все-таки оседали в голове:

— Один снаряд… сквозь бронеспинку… был бы фугас, а этот… перевернулся… пришлось подкапывать… прямо в спину…

Игорь был мертв. Можно было рыдать, рвать на себе волосы, заламывать руки, но в этом не было никакого смысла, Игорь все равно был мертв. Нужно было просто осознать этот факт и жить дальше. Саблин потер виски, пытаясь вспомнить только что мелькнувшую мысль. Мысль эта казалась очень важной и своевременной, вот только в голове, заслоняя все, крутилось только что услышанное „Прямо в спину“.

— Что в спину? — тупо спросил он, — кому?

— Дык Шишкину-то, я же только что говорил, — снова раздался бубнящий голос. Как оказалось, голос принадлежал бывшему технику Хашимова — Шульге. Тот удивленно посмотрел на Саблина и принялся повторять.

— Он как раз разбегаться начал и тут мессер двухмоторный сзади выскочил и давай стрелять. А Як дальше едет, не горит. Мы думали, что все хорошо, немец промазал, только вот Игорь все не взлетает и не взлетает, а потом и вовсе перевернулся. Пока прибежали, пока подкопали — там фонарь раздавило, а Шишкин умер уже. Я в кабину смотрел — там только одна пробоина в бронеспинке. Прямо между лопаток. Был бы снаряд фугасный, наверное, и обошлось, а так… — Техник немного помолчал, выжидающе посматривая на Виктора, а потом продолжил, — А Евсеев успел взлететь. Метров, наверное, триста высоты набрал, а тут ему сзади другой мессер как дал. Так он сразу загорелся, но успел выпрыгнуть. Да вон, его уже в лазарет везут — Шульга показал рукой на пылящую по аэродрому полуторку.

Машина остановилась у палатки, где был медпункт и несколько красноармейцев принялись спускать с кузова лежащее на парашютной ткани тело. Видимо, дела у Евсеева шли неважно, но он, по крайней мере, был жив. Виктор потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок, потрогал ворот гимнастерки и с удивлением обнаружил оторванные пуговицы. На подбородок Шишкину села крупная синяя муха. Саблин прогнал ее и, порывшись в карманах, достал свой шелковый шарф, накрыл им лицо Игоря.

— Несите уже, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — сколько ему тут лежать?

Сказав это, бездумно пошел по летному полю. Ноги привели его в палатку, где ночеваллетный состав. Сейчас там никого не было, лишь скучал солдат-дневальный. От вида аккуратно заправленных коек стало тошно и почему-то очень захотелось курить. Он порылся в их с Игорем тумбочке, выудил пачку папирос и побрел на свое излюбленное место в тени, на краю самолетной стоянки.

На аэродроме царила суета, носились люди. Бензовоз уже почти догорел, осев на обода сгоревших колес, и теперь вяло коптил. Начавшиеся было пожары, уже почти потушили, теперь пятерка бойцов из БАО закапывали несколько мелких воронок на летном поле. В голове неожиданно прояснилось, и Виктор подумал, что при посадке он эти воронки не видел и только чудом в них не угодил. На месте КП продолжалась нездоровая суета, слышался мат Дорохова. Оттуда понесли кого-то на носилках. Судя по положению тела и по тому, что несли его вперед ногами, человек этот был мертв.

Но Виктора все это касалось мало. Суета на аэродроме проходила мимо него и добровольно принимать в ней участие он не собирался. В голове все еще был сумбур, мысли путались. Он сидел в теньке, безучастно наблюдая за царящей неразберихой.

Он сидел так долго. Суета на аэродроме улеглась, в небо уже успела поняться и благополучно вернуться пара истребителей, а он все сидел, покуривая папиросы и прихлебывая теплую воду. Его никто не трогал, все про него словно забыли. Лишь перед ужином прибежал посыльный и передал, что Виктора желает видеть командир полка. Пришлось идти.

В землянке КП все еще воняло тротилом. Немцы отбомбились довольно метко — в саму землянку не попали, но небольшая воронка у входа говорила, что бомбы легли очень рядом. Выглядел комполка уставшим, под глазами залегли тени, лоб пересекли морщины. Махнув рукой на уставное приветствие Виктора, показал тому на стул и, достав пачку „Казбека“, угостил папиросой и закурил сам.

Несколько минут командир пускал дым, что-то сосредоточено обдумываю, потом невесело хмыкнул и сказал:

— Хотел тебя я Витька отпекать на разборе полета. Ой, как хотел. Что же ты, подлец такой, команды ведущего не слушаешь? Я же тебе сказал: — „Не отставай!“ А ты чего? Когда четверку атаковали, зачем назад оттянулся? Надо было наоборот, ко мне ближе подойти, чтобы сразу, вдвоем бить. Это конечно хорошо, что ты подранка добил, а если бы я промазал, и подранков не было? Тогда бы вся наша атака впустую. Странно, что приходится тебе объяснять такие очевидные вещи… — Дорохов распекал его лениво, без запала. По лицу было видно, что командир сильно устал, — А потом ты что творил? Почему я перед атакой оборачиваюсь, а там, почему-то не ты, а мессер? Это вообще… как ты ведомым-то летал раньше?

Виктор эту нотацию пропустил мимо ушей. Как он летал утром и почему их не сбили, это сейчас казалось совершенно незначительным и глупым: — Зачем вы подняли пару? — с вызовом спросил он то, что волновало его последние несколько часов, — ребят посбивали ни за грош.

— Чего? Да как ты… — начал закипать Дорохов, но неожиданно замолчал и, после небольшой паузы, сказал уже нормальным тоном:

— Игоря жалко, да и с Евсеева тоже, непонятно еще, что с ним будет. Ты же с Шишкиным дружил крепко? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Обидно, получилось, елки палки. Когда четверка мессеров над аэродромом появилась, на КП Лифшиц был, он и приказал пару поднять. Я не знаю почему, а его уже и не спросишь.

— Почему не спросишь? — перебил командира Саблин.

— Ты вообще, где был-то? — оторопел Дорохов, — покажи мне это замечательное место, где можно так долго оставаться в счастливом неведении — видя, что Виктор непонимающе хлопает глазами, пояснил. — Убило его при бомбежке. Его и еще механика по радио вашего. Как его… — он прищелкнул пальцами, — Воропаева.

Командир замолчал, принявшись разглядывать Виктора, словно решая, стоит ли говорить с ним дальше или нет. Видимо, решил, что стоит:

— С КП видели только ту четверку мессеров, что вверху ходила. Против них Лифшиц пару и поднял. Зачем поднял, это другой вопрос. А стодесятые подошли на бреющем. Одна пара атаковала взлетевших, а вторая по аэродрому ударила, прямо по КП. Всех кто на нем тогда был или ранило или убило. Рацию разбило. Так что никого я тогда поднять не смог. Это потом уже, когда плюхнулся и до стоянки пробежался, тогда только поднял Лукьянова с Кузнецовым. Но если бы было нужно, — неожиданно жестко сказал он, — то поднял бы любого, как миленького. И Шишкина поднял бы и тебя. И сам бы взлетел, — сказав это, он пристально посмотрел Виктору в глаза.

Виктор не выдержал и отвел взгляд. Ругаться с командиром оказалось незачем и не о чем. Такая понятная и простая картина случившегося сегодня утром разлетелась вдребезги. Плечи у него поникли.

— Жукова ранило, — продолжил свою речь Дорохов, — Евсеев спину повредил сильно и ноги сломал. Лапин тоже ранен. И все за сегодня. В общем, тяжелая обстановка. Поэтому тебя прошу. Не приказываю, а по-человечески прошу, чтобы ты сейчас не раскисал, а держался, как подобает советскому человеку и комсомольцу. Вас в эскадрилье всего двое осталось, во второй еще трое, но двое из них сержанты зеленые, — комполка пренебрежительно шевельнул пальцами, — в общем, несладко придется. Тем больше сейчас будет зависеть от тебя. Понимаю, что тебе сейчас тоже нелегко: вчера Пищалин погиб, сегодня Шишкин. Я-то знаю, каково это друзей терять, случалось. Но ты соберись. Впереди еще будут тяжелые бои, так что постарайся голову не терять и на рожон понапрасну не лезть. Жизнь-то не окончена, у тебя все впереди. К тому же, — Дорохов немного картинно понизил голос, — мы уже подали документы на присвоение тебе следующего воинского звания и на повышение в должности. А это елки-палки серьезная ступенька. И для полка, тем, что сумели воспитать в коллективе своих командиров и для тебя. Вдобавок (может ты и не знал), ты у нас первый кандидат на получение Золотой звезды. Это открывает замечательные, широчайшие перспективы. Так что теперь, дело за тобой. Постарайся, не подведи старших товарищей.

Виктор командирские разглагольствования слушал вполуха. Дорохов говорил в принципе правильные и понятные вещи. Разумеется, будет тяжело — ведь от полка остался огрызок, а немец прочно захватил свое господство в воздухе. И, разумеется, что на него теперь нагрузка возрастет. Кто везет, того и грузят — эта старая пословица верна, так было, так и будет. А у него сейчас больше всех сбитых в полку. Только какой с этого прок? Разумеется новое звание это неплохая ступенька для начала карьерного роста. Это очень пригодится для нормальной жизни в дальнейшем, после войны. У военных неплохая и стабильная зарплата, пенсия Золотая звезда это тоже прекрасно и престижно. Вот только какой в этом всем смысл? Зачем награды и звания мертвецу? Только что. совсем неожиданно для себя Виктор понял, что ему не суждено выжить на этой войне. Слишком часто ему везло и это не могло продолжаться долго. В этом он успел убедиться, потому что уж слишком много уже хороших людей погибло вокруг.

Только в столовой, за ужином, Виктор узнал все новости. А они были нерадостные, настолько нерадостные, что в пору плакать. Когда зажгли Евсеева, высота для прыжка оказалась слишком маленькой, купол парашюта не успел наполниться воздухом и комэск-два сильно ударился о землю. Полковой врач тут был бессилен и его сразу повезли в госпиталь. Там Евсеев и умер во время операции, так и не приходя в сознание. Об этом сообщили прямо перед ужином. Во время утреннего вылета ранило Лапина — в короткой и безрезультатной стычке с месерами, в его истребитель попала одна пуля. Причем самолет практически не пострадал — всего-то и дел механику, что латку поставить, а вот летчик, с перебитой рукой, надолго выбыл из строя. При бомбежке, той же бомбой, что убила Лившица, был ранен капитан Жуков. Погиб Шишкин, расстрелянный мессерами на взлете. Сразу четырех летчиков потерял полк, причем не зеленых сержантов, а уже опытных, успевших повоевать.

И поэтому и настроение было похоронное, приняв двойную порцию водки народ в столовой за малым „Черного ворона“ не пел. Такие потери полк не нес еще ни разу. Теперь Виктору стала понятна причина столь странного внимания Дорохова к своей персоне. Видимо, пытался командир, как мог и умел, укрепить боевой дух оставшихся летчиков. Отсюда и двойная норма водки и разговоры. Как оказалось, комполка лично разговаривал со всеми оставшимися летчиками.

Этим вечером Саблин напился. Двойной наркомовской нормы оказалось слишком мало чтобы заглушить тоску и заснуть, да и спать в душной палатке ему не хотелось. Он лег на улице, на небольшом стожке сена. Но и здесь сон все равно не шел, зато захотелось выпить, и он выпил всю свою заначку из трофейной фляги. Сам, ни с кем не делясь, запивая теплую водку теплой же водой. Напившись, он плакал, жалея себя и Игоря, жалуясь ночному небу на свою несчастную судьбу…

Утром у Виктора сильно болела голова, а вид был словно у не очень свежего утопленника. Дорохов это заметил и после похорон жестко вздрючил на построении. Комполка рвал и метал, Саблин ни разу не видел его таким разгневанным и результат не заставил себя ждать. Лукьянов с Кузнецовым улетели на задание, Турчинский, и Дегтярев ждали у самолетов, а только он, Виктор, маялся несусветной дурью. Под глухие команды заместителя начальника штаба он занимался строевой подготовкой. Приходилось маршировать и тянуть носок, под жгучим солнцепеком, с дикой головной болью и сушняком. Но куда болезненней воспринимались насмешливые взгляды техников и механиков, которые Виктор ощущал буквально кожей. Наказание Дорохов придумал воистину жестокое. Саблин был в бешенстве и одновременно сгорал от стыда. Он, самый результативный летчик полка, вынужден маршировать, словно зеленый сопляк при прохождении КМБ.

Душила злоба собственного бессилия. Каким бы хорошим летчиком Саблин не был, но формально он не сильно отличался от любого другого красноармейца, то есть существа совершенно бесправного. И никто не заставлял его, Виктора, вчера нажираться, так что тут он сам себе злобный Буратино. Дорохов был в праве его наказать. Но все равно было обидно. Он понял бы, посади командир его под арест, но эта шагистика была унизительной.

Лишь после обеда комполка над ним сжалился и его отпустили. Как ни странно физические упражнения пошли на пользу, после того как он напился и поел, то чувствовал себя уже нормально, словно и не было жестокого похмелья. Только некуда было деться от злобных шуточек летной братии, причем злились летчики не на то, что он пил, а на то, что пил сам. Но как раз в это время на аэродром притащили сбитый Лукьяновым мессершмитт, и всем стало не до Виктора.

Мессер был практически цел. Его пилота поймали еще вчера и куда-то увезли, а вот до истребителя руки дошли только сегодня. Снаряд с Лукьяновской пушки отбил ему половину лопасти винта, и вражеский летчик посадил машину в степи. Причем, толи от большого ума, толи наоборот, он не стал сажать свою машину на живот, а посадил нормально, на шасси. В таком виде его и привезли на аэродром. Трофейный мессершмитт был красив, но красота его отличалась от привычной красоты Яков. Она была чужая. Сразу бросались в глаза и иные „не наши“ формы, и вид камуфляжа. Летчики по очереди сидели в кабине, осматривались, выискивая слепые зоны, щупали приборы. Виктору она показалась узковатой, но по сравнению с Яком, немецкая кабина поражала богатством приборов и удобством. Особенно понравилась ему ручка управления, позволяющая стрелять одной рукой.

Лукьянов с помощью техников раскапотировал вражеский самолет и с победным видом отодрал от него заводскую шильду. Как он сказал: — „На память“. Виктор взял у него посмотреть этот маленький кусочек металла. Шильда, новенькая, блестящая, выгодно отличалась от той, что он нашел в лесу, на охоте. Он вгляделся в чужие буквы. Большая часть написанного была непонятна, но наименование самолета он разобрал легко: — „Bf 109 G2“.

— А что, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, — разве у немцев не на „Ф“ мессера были?

— Какой еще ЭФ? — недобро спросил Дорохов. После утреннего разноса он старался Виктора не замечать.

— Ну „ЭФ“, — быстро заговорил Виктор, поняв, что нашел что-то важное, — „Фридрих“. Раньше у них были мессера модификации „Е“, ну те, у которых квадратные законцовки крыльев. Потом „эфки“ появились, я один такой сбил зимой. У него, на такой же жестянке, было написано „Bf 109 F2“. А этот уже „G“ — новая буква, а значит новая модификация.

— Дай сюда, — Дорохов буквально выдернул шильду из рук и всмотрелся. — Действительно новый, — сказал он с довольной улыбкой. И целый почти, — глаза у командира заблестели, — Сергей Яковлевич, — позвал он инженера полка — давай-ка сюда своих орлов. Пусть обратно прикрутят все, что с мессера уже отвинтили. Эх, жалко летчика вчера сдали, надо было его вместе с самолетом отправлять. Ладно, чего уж, пойдем бумаги писать, думаю, с этим мессером изведем их изрядно.

— А ты Саблин, — сказал он Виктору, — смотри мне. Еще раз такое повторится, то ты наркомовские сто грамм только во сне увидишь. Будешь у меня аэродром подметать, голыми руками…

Солнце уже взошло, но на земле все еще царили сумерки. Небо с ночи закрылось тяжелыми тучами, было очень сыро и противно. Ливень прошел около полуночи, но и сейчас тучи эти периодически разрождались холодной влагой, заставляя застывших людей морщиться. Выстроенный поэскадрильно полк, представлял собой отличную мишень для мелкого моросящего дождя. В первом ряду стояли малочисленные летчики, за ними разливалось гораздо более обширное море техников в промасленных комбинезонах, и замыкали строй младшие авиаспециалисты: прибористы, оружейники, мотористы. С утра пораньше, не свет ни заря прибыл комиссар дивизии, и теперь приходилось торчать на построении. Виктор, как и все стоял в строю эскадрильи, топча мокрый желтый бурьян и ежась каждой упавшей на голую шею капле воды. Стояли уже долго, минут десять, и он успел не раз пожалеть об оставленном в палатке реглане. Наконец раздался хриплый от натуги голос начальника штаба:

— К выносу знамени!

По строю прошла волна шепотков и переглядов. Обычно для чтения приказов и различных служебных бумажек такая торжественность не требовалась. И значит, комиссар прибыл неспроста, а с наградами. Раньше ордена и медали вручал комдив, но мало ли, комиссар это тоже неплохо. Вот только то и дело срывающийся дождь немного портил настроение. Если дождь не прекратится, то не будет и полетов, а не будет полетов то и наркомовские сто грамм не положены. Шепот в строю усилился, и начштаба пришлось прикрикнуть, утихомиривая страсти.

Показался комиссар в сопровождении Дорохова. Прибывший гость был невысок, лысоват, но выглядел орлом, сияя новеньким регланом и скрипя ремнями портупеи. С него можно было лепить скульптуру летчика, несмотря на то, что на самолетах он летал только в качестве пассажира. Комполка, в своем уже потертом реглане смотрелся несколько менее представительно. Вот только обязательного к награждению, покрытого красным и заставленного грамотами и коробочками с наградами стола никто не принес и строй разочарованно выдохнул. Награждение отменялось.

— Товарищи, — голос у комиссара оказался низкий и глухой, плохо подходящий к его невысокому росту, — вы все знаете, что положение сейчас тяжелое. — Он достал бумажку и дальнозорко щурясь, принялся читать ее с вытянутой руки:

— Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами…

„Ну вот, дожил я до приказа, — подумал Виктор, — надо бы номер запомнить. Хотя зачем мне этот номер? Чертям в аду рассказывать? Странно получается, Шишкину этот приказ был интересен, а он умер. Мне на него плевать, только я почему-то жив“. Хотя, в глубине души, он понимал, что на приказ ему не совсем плевать. Отступление наших армии немного давило на душу и приказ, должный это отступление остановить, был очень нужен. Только вот смерть Игоря заслонила собой все остальное. Одна смерть заслонила собой десятки тысяч других. Комиссар все еще продолжал монотонно зачитывать текст приказа, говоря вполне очевидные и понятные Виктору вещи, тем удивительней была реакция на этот приказ однополчан. Обычно в строю всегда слышались шепотки, едкие комментарии, но сегодня люди застыли словно каменные, жадно вслушиваясь в каждое слово. Изменилось даже настроение строя. Если изначально оно было лениво-расхлябанное, то теперь в воздухе буквально витала мрачная решимость.

Он сравнил этого монотонно бубнящего комиссара дивизии с покойным комиссаром полка Лившицем. Сравнение было не в пользу первого. Лившиц, тот умел говорить красиво, так, что все им сказанное воспринималось близко, как свое. Он превратил бы такое чтение в стихийный митинг. Но сейчас никакого митинга не случилось, лишь зря выносили знамя. Правда, уже к концу церемонии, оказалось, что Виктор мок не напрасно. Его вызвали из строя и, зачитав приказ командарма, присвоили очередное воинское звание младший лейтенант. Дорохов с кислым лицом протянул ему маленькие зеленые кубики. Он уже, наверное, успел пожалеть о своей инициативе — с присвоением Сабину звания младшего лейтенанта. Виктор козырнул, гаркнув: — Служу Советскому Союзу, — и на этом все кончилось. Он снова стоял в строю, сжимая в мокрой ладони колючее металлическое подтверждение своего нового статуса.

Не сказать, что он испытал разочарование или какую-то великую радость. Нет, что-то такое шевельнулось в глубине души, но тут же погасло придавленное многотонной тяжестью безнадеги. Что приятнее, умирать старшиной или младшим лейтенантом? А то, что умирать придется, он уже не сомневался, это знание крепло с каждым днем все сильнее. Впервые он это понял, когда разговаривал с Дороховым. Понимание своей скорой смерти вцепилось темными когтями в душу, с каждым днем терзая ее все сильнее. Тогда же он напился. Алкоголь помог и на другой день, несмотря на похмелье, Виктор чувствовал себя более-менее нормально. До самых похорон Игоря.

Когда он увидел Игоря уже в гробу, украшенном цветами и хвоей, то все вчерашние тревоги и страхи усилились стократно. Он смотрел в большую разверстую могилу, слушал, как стучит земля по крышкам и понимал, что очень скоро в одном из таких же гробов захоронят и его. С кладбища он уходил белый как мел. Потом его вздрючил Дорохов. Унижение и злость, которые он испытал, маршируя по аэродрому, заставили немного встряхнуться. Немного подвинули страхи. Вот только тем же вечером сбили Дегтярева. Это стало той соломинкой, что ломает спину верблюду. Виктор понимал, что верой в скорую смерть убивает себя сам, но сил, чтобы встряхнуться уже не было. Все стало лень, какие либо действия стали казаться бессмысленными, иногда даже он думал, что сошел с ума…

После старшинской „пилы“ кубари в петлицах смотрелись сиротливо. Такой же сиротой чувствовал себя и Саблин. Недавно он понял, что остался совершенно один во всем этом огромном мире. У него не было родни и не осталось близких друзей. Где-то далеко-далеко была Таня, но он уже четыре месяца не получал от нее никаких вестей. Раньше Виктор был уверен, что у него есть невеста, потом после долой разлуки эта невеста трансформировалась в девушку, а сейчас он не считал ее вообще никак. Иногда он даже сомневался, а была ли эта Таня на самом деле?

Вечером он обмыл свои кубари, выпив положенные наркомовские сто грамм. Душа буквально требовала еще, жаждала напиться так, чтобы забыть свою нынешнюю жизнь, превратив ее в страшный сон, но Дорохов в столовой косился на Виктора уж очень пристально. Впрочем, после ужина он распил с летчиками бутыль мутноватого самогона. Оказалось мало, только достать алкоголь было негде. Далековато от населенных пунктов оказался новый аэродром. Ложился спать Виктор злобным на весь мир. Наверно поэтому ему всю ночь снился лежащий в гробу мертвый Игорь. После гибели Шишкина этот сон преследовал его каждую ночь…

Утро было красивым. В полях пересвистывались суслики, в голубом небе заливались безмятежные птахи, свежий ветерок, настоянный на пряных степных запахах, приятно ласкал ноздри. Все кругом словно переливалось прозрачными красками. Но летчикам на эти красивости было наплевать. Возможно, они заразились от Виктора, но почему-то с утра все были неразговорчивы, только часто курили, в ожидании задания на боевой вылет.

Пришел с КП Лукьянов. Он был задумчив, густые брови его сомкнулись, обозначив на переносице вторую глубокую складку.

— Полетим скоро, — сказал он, — Саблин, пойдешь во второй паре с Кузнецовым. Будем бомбардировщики прикрывать.

Виктор кивнул. Комэск присмотрелся к нему внимательней, брезгливо сморщился:

— Витька, у тебя подворотничок уже от гимнастерки не отличается. Ну, какого хрена? Опять перед Дороховым подставить хочешь?

— А мне подшивать нечем, — соврал Виктор.

— Не бреши. Давай бегом. У тебя есть пять минут.

Виктор лениво потрусил в палатку. Лукьянов зло посмотрел ему в след, зло плюнул под ноги и буркнул: — Раньше был нормальный летчик, а стал дурак дураком. Вот почему обратного не происходит?

Слышавшие эту фразу Турчанинов и Кузнецов хмыкнули.

— Когда вылетаем, — спросил Турчанинов?

— Минут через двадцать. Давай-ка еще раз помозгуем по взаимодействию.

— Женя, тебе не надоело еще? Сколько можно?

— Столько сколько нужно, — отрезал Лукьянов, — если хочешь жить и побеждать. Или ты уже как Витька стал? — он кивнул в спину удаляющему Саблину, — что уже все знает, все умеет и вообще завтра помирать и меня не трожьте. Я вот помирать несогласный, потому мы сейчас еще раз проработаем полет.

— Ну а что, разве Витька не умеет? — осторожно спросил Кузнецов, — Как он тогда, против двух дрался…

— Может и умеет, — ответил Лукьянов, — но не хочет. Он сейчас все время как сонный ходит, все ему до лампочки. Нельзя так. Как Шишкина сбили… — он махнул рукой и замолчал.

— Давайте с ним поговорим, объясним, — встрепенулся Кузнецов.

— Тебя еще там не хватало, — грустно усмехнулся Турчинский, — думаешь, не говорили? Без толку все…

Из палатки показался Саблин, и они замолчали.

— Витя, — спросил Кузнецов после долгого молчания, — не хочешь после вылета на пару пресс покачать?

— Нет

— Ну может на турник сходим? Кто больше подтянется?-

— Не хочу, — снова коротко ответил Виктор.

— Слушая, ну ты чего, — не унимался Кузнецов, — ты же раньше спорт любил, каждый день занимался. А теперь…

— Саш, иди к черту, — зло огрызнулся Виктор и отвернулся, — Чего пристал?

Кузнецов обиженно надулся и замолчал. Губы Турчанинова скривились в злой и печальной усмешке, такие разговоры с Виктором он уже вел.

Глухо зазвонил укрытый фанерным грибком телефон. Лукьянов взял трубку, вслушался, брови у него снова сомкнулись.

— По самолетам, — бросил он летчикам, — бомбардировщики уже близко.

Виктор подхватил лежащий на земле реглан и побежал след однополчанам. Впереди был очередной боевой вылет этой долгой войны.

В телефонах наушников потрескивали разряды, заглушая рев двигателя, мелькали под крылом деревеньки. Спереди наплывали разорванные слоистые облака. Они громоздились ярусами, громадные, словно горы и Виктора это немного беспокоило. Бомбардировщики принялись снижаться, пытаясь выйти на цель под облаками. Мессеров пока не было и только это вселяло некую уверенность.

Внизу, от станицы Егорлыкская пылила громадная колонна. Несмотря на недавние дожди, стояла столбом пыль, дорога казалась черной от техники. Тройка Пе-вторых немного растянулась, и малюсенькими каплями от бомбардировщиков вниз полетели бомбы. В небе словно раскрылись коробочки хлопка — повисли белесые комья разрывов зенитных снарядов. Они рвались чуть ниже и группа вскоре вышла из под обстрела, повернув домой.

Облака начали редеть и расступаться. Мотор работал ровно, пробоин не было, а значит все хорошо. Бензина на аэродроме было мало, а это означало, что сегодня они скорее всего никуда не полетят. И это тоже было хорошо. Это означало, что они вечером выпьют наркомовские сто грамм, а потом еще добавят. Вчера он договорился с одним шофером из БАО, и тот купил в деревне и привез литр самогона. Сейчас этот литр, заботливо укрытый, лежал у Виктора в вещмешке, ожидая своей участи. Задание было почти выполнено, они уже пересекли линию фронта, оставалось немного.

Он привычно огляделся. Небо было чистое, если это можно было сказать об окруживших самолеты облаках. Виктор загляделся на пешки, выделяющиеся на фоне проплывающего под ними облака. Они были красиво-стремительны в совершенстве своих форм…

Самолет вздрогнул. Лицо и левая нога выше колена вдруг вспыхнули резкой болью, причем боль в ноге была такой сильной, что он заорал от боли. Дикий порыв ветра ударил по глазам, он ослепленный, заметался по кабине, пока наконец, не догадался натянуть на глаза очки. Все вокруг воспринималось словно в замедленной съемке. Он увидел, что плексиглас кабины покрыт темными каплями и не сразу сообразил, что это его кровь. Мотор его истребителя работал нормально, вот только правое крыло было охвачено огнем.

Пыль над степью стояла столбом. Серая, мелкая, противная, с запахом полыни и слез. Она поднималась вдоль нечастых дорог, под копытами овец и свиней, лошадей, коров, под телегами беженцев, под стоптанными ботинками красноармейцев, колесами грузовиков и штабных автобусов. Огромное пространство между Волгой и Доном покрылось пылью. Людское море по тонким линиям рек-дорог пылило, растекаясь, уходя от страшного врага.

Не стала исключением и неприметная дорога за рекой Ея. Женщины, дети, старики и старухи с котомками на спинах шли по ней на юг. Катились телеги, коляски, ползли, переваливаясь с боку на бок арбы, плелся колхозный скот. Очередная волна беженцев, сдернутая от прежней жизни войной, торопилась, неся свою беду дальше. В испуганных глазах их одна мысль: уйти подальше от грохота и огня. Уйти от немцев. Обгоняя, рассекая людскую реку, на юг пылила и армейская автоколонна. Тяжелые машины прижимали беженцев к обочине, те недовольно ворчали, пропуская грязные запыленные грузовики, зло посматривая на сидящих в кузовах красноармейцев-артиллеристов. Бойцы были такие же грязные и усталые, равнодушные к недовольству толпы.

С севера послышался далекий гул авиационных моторов. Сотни глаз с тревогой уставились в небо, обшаривая его, словно это могло как-то помочь. Когда из облаков показались стремительно приближающиеся самолеты, движение колонны замерло, все кинулись врассыпную в степь, вжались в сухую землю, пытаясь стать маленькими, невидимыми. Облако страха повисло кругом, слилось с пылью, ширясь и усиливаясь ежесекундно. Колонна остановилась. Красноармейцы тоже побежали в степь, смешиваясь с беженцами, не помышляя даже организовать оборону. Всех, военных и гражданских обуял страх и чем ближе были самолеты, тем страшнее было замершим внизу. Всю эту позорную картину прервал звонкий женский крик:

— Трусы! Трусы, куда же вы все? Это же наши-и!

Действительно уже было можно различить мелькающие среди облаков бомбардировщики Пе-2 и эскортирующие их Яки. Народ потянулся обратно к дороге, причем пристыженные военные спешили быстрее всех, стараясь не глядеть в глаза штатских. Вверх уже почти никто не смотрел, люди пытались оказаться как можно дальше от страшного места. Поэтому почти никто не видел, как из облаков вынырнула еще одна пара самолетов. Ветер донес далекий пушечно-пулеметный перестук, и появившаяся пара, заложив торопливый боевой разворот, снова скрылась в облаках.

Советские самолеты пару секунд так и продолжали лететь, потом за одним из них — истребителем, показался дымный шлейф. Шлейф становился все длиннее и вот уже самолет начал заваливаться набок, показалось пламя. Як заваливался все сильнее, огонь охватил все крыло, и машина заштопорила к земле. Примерно на полпути от истребителя отвалилась темная точка, и забелело облачко парашюта, а самолет исчез в огромном клубке огня. На землю падали уже обломки. Замершая было на минуту, колонна продолжила свой путь. Большинству людей не было никакого дела до разыгравшейся в небе трагедии. Посмотрели и пошли себе дальше. Упади обломки самолета ближе, возможно и побежали бы туда неугомонные мальчишки, но они рухнули за несколько километров от дороги. Только полуторка отделилась от колонны и отчаянно пыля, двинула в степь, за выпрыгнувшим пилотом.

Нашли его быстро. Погасший купол парашюта ярко выделялся на фоне желтой выгоревшей травы и являлся прекрасным ориентиром. Красноармейцы сгрудились вокруг сбитого летчика, рассматривая страшноватую картину. Тот был без сознания, дышал редко и с хрипом, запрокинув голову и подставив солнцу черное, обожжённое лицо. Из-под шлемофона сочилась кровь, шаровары летчика обгорели, местами обнажив опаленные и залитые кровью ноги. Реглан его был весь иссечен осколками и немного покоробился от огня. Старший среди бойцов, воевавший еще в финскую старшина-сверхсрочник, даже подумал, что этот пилот уже не жилец. Очень уж много крови натекло из издырявленных ног, очень уж много ожогов. Словно подтверждая его мысли раненный что-то прохрипел, выгнулся дугой и зашаркал по земле пяткой правой ноги, оставляя на ней борозду. Левая нога у него темнела пулевой дыркой и была выгнута под необычным углом. Выгибался и шаркал летчик недолго и вскоре затих и обмяк. Но к удивлению присутствующих, это была не агония — он продолжал дышать, только из плотно зажмуренных глаз, а только они остались целыми на обожженном лице, показались слезы. Старшина расстегнул на нем реглан и удивленно присвистнул, увидев у того на груди два ордена.

— Заслуженный, — сказал он, вынимая документы и свинчивая награды. Летчик по-прежнему дышал и прямо сейчас умирать вроде не собирался, поэтому старшина рявкнул на ушлого, принявшегося уже пластать на тряпки парашют, красноармейца, и вскоре перебинтованный пилот занял место в кузове полуторки. Машина тронулась, догоняя ушедшую далеко вперед колонну…

…Боль смешивалась со звуками и запахами. Сперва пахло пылью и бензином, а боль была постоянная и невыносимая. Любое движение, любое колебание причиняло боль, а когда пахло пылью и бензином колебалось и двигалось вокруг. Это было величайшее несчастье и величайшее спасение, потому что иногда она становилась совсем невыносимой, и тогда все пропадало: и боль и запах и звук. Пропадал весь мир.

Потом появился запах сенокоса и нежного аромата подсыхающей травы. Запах был чистый, свежий. Такой вкусный и нежный запах мог исходить только от трав, только что взятых с поля. Еще пахло конским потом, колесной мазью и дорожной пылью. Трясти стало немного сильнее, но как-то мягче. Боль стала не такой острой, как раньше, но она стала монотонно-постоянной. Любой посторонний шум, любой скрип усиливал ее стократно, она смешалась с одуряющим запахом травы, заполнила собой весь мир. Время потеряло всякий смысл, все измерялось только болью.

Запах снова изменился: пахло медикаментами, карболкой, бензином, грязными человеческими телами и страданиями. Тряска прекратилась, остался только неразборчивый гул голосов. Он накатывал подобно морскому прибою, то пропадая вовсе, становясь далеким неразборчивым шепотом, то вдруг взрывался набатом, заслонял собой боль и сам становился ей. Набат в очередной раз принялся стихать и плавно трансформировался в усталый женский голос:

— Летчик… пулевое ранение левой… перелом голени… травма головы… перелом ключицы… ожоги… ожог… осколочные ранения…

Голос слабел, обратился в едва различимый шепот и растворился, а вслед за ним вернулась боль. Она была столь резкой и невыносимой, что мир в очередной раз растаял, чтобы снова вернуться изменившись.

К запаху медикаментов примешивался еще почти позабытый запах дыма. Причем дыма паровозного. Снова трясло, но уже не так как раньше, слышался полузабытый стук колес о стыки рельсов, невнятные голоса. Боль была, тягучая, но уже не острая, а беззубая, привычная. Гораздо сильнее боли оказалась жажда. Язык, казалось, прирос к гортани, а губы срослись, и разлепить их не было сил. Виктор вздрогнул. У него был язык, ему хотелось пить, а резко проявившаяся боль говорила, что он все еще жив. Жив? В глаза словно пыхнули солнцем. Корчась от боли и чувствуя что мир снова расплывается в ничто, он все же разобрал появившиеся где-то на краю сознания чужие слова:

— Дывысь сестрыця, ось цей зараз очи видкрывав…

Очень сильно хотелось пить. Жажда буквально сводила с ума, но он не мог ничего сделать. Не мог шевелиться, не мог говорить, не мог ничего. Он не мог даже думать, потому что жажда убила даже это. Перед глазами мелькали светлые пятна, а вокруг слышался странный настораживающий шум. Слева и справа был слышен топот бегущих людей, кто-то отдавал распоряжения. Потом издалека послышался гул авиационных моторов. Моторы гудели тонко, по чужому и сразу же, резко и хлестко ударили зенитки. Они стреляли где-то неподалеку, от каждого залпа пространство вздрагивало и отдавалось болью. Что-то тихо позвякивало на краю сознания.

Рокот моторов в небе усилился, стал угрожающим, страшным и все вокруг содрогнулось и задрожало, ударило по ушам. Зенитки продолжали стрелять, но их стрельба тоже ушла на периферию, перестала восприниматься. И тут что-то горячее, мутное и грозное ударило по всему телу, резануло по ушам. Что-то обваливалось, рушилось и клокотало. Боль обрушилась страшной силой, свет пропал, вокруг все наполнилось теменью и зловонным дымом, мазутной пылью и звоном в ушах. Нос и горло словно растерли наждаком.

Вскоре слух вернулися. Вокруг по-прежнему была вонючая темень, но уже слышались понятные и привычные человеческие звуки. Кто-то невидимый и неизвестный истерически смеялся, кто-то стонал, кто-то плакал навзрыд, как маленький ребенок, а совсем рядом кто-то затейливо матерился. Звуки слились в какофонию. Только он уже не обращал на это никакого внимания. Виктор увидел перед собой, светлое пятно вагонного окна, дощатый край верхней полки, потолок вагона. Он понял, что жив и может видеть. Он еще не понял, хорошо это или плохо, это просто было. Впрочем, это сейчас было совершенно не важно, потому что хотелось пить.

Стрельба и вой моторов утихли, только слышался топот ног и кто-то снаружи закричал:

— По ваго-нам! Ухо-дим!

Паровоз дал свисток, зашипел парами, лязгнули буфера, и поезд медленно поехал. Дым в вагоне постепенно рассеивался, но дышать легче не стало — горячий воздух при каждом вздохе обдирал горло, сводил с ума. Вскоре паровоз зашипел, и эшелон снова остановился. Снаружи послышались голоса, лязг металла, внутри тоже начались метания, засновали санитары и врачи. Это две бригады: поездная и медицинская принялись осматривать свое. Одна паровоз и вагоны, ремонтируя повреждения от бомбежки. А вторая человеческие тела.

Когда очередь дошла до Виктора, он сумел сделать очень важное дело. Он сумел открыть рот. Это оказалось жутко больно, губы ожгло, а на языке почувствовался солоноватый вкус крови. Крови было совсем немного и это подстегнуло жажду до невозможного. Поэтому когда появился осматривающий врач, он, собрав все силы, все что можно, прохрипел-прорычал:

— Пи-ить.

Санитар, здоровый мужик с рябым лицом, принес ему кружку чая и принялся буквально по капле вливать его Виктору в рот. Это было мучительно. Левая рука у Саблина не двигалась, он одной правой вцепился санитару в кисть и умудрился влить себя кружку. Рука отозвалась болью, он увидел как скривилось лицо санитара, почувствовал как лопаются пузырей ожогов на ладони, но это того стоило. Ничего вкуснее он не пил никогда в жизни. Сразу стало легче. Он почувствовал, как застучало сердце, разгоняя кровь по жилам, как затухает дикая, невозможная жажда. Санитар освободил свою руку и злобно бурча, принялся растирать запястье, но еще один стакан чая дал.

Дальше начались странные невообразимые события. Виктор снова дрался в небе, любил роскошных женщин, искал сокровища, кого-то убивал, за кем-то гонялся и от кого-то убегал. Все было по-настоящему интересно и захватывающе, только иногда эта интересная реальность менялась на обшарпанные потолки госпиталей и стены вагонов. Во время одной из таких изменений он услышал короткое слово „тиф“. Тело Виктора сотрясал жар, а сам он в это время был далеко-далеко. Раз за разом интересное беспамятство сменялось явью, серые госпитальные будни великолепными галлюцинациями.

Все окончилось внезапно. Он как раз отстреливался от целой банды зомби, что гоняла его по зданию школы, где Саблин когда-то учился, как неожиданно раздались странные голоса. От этих голосов все вкруг начало сереть и Виктор, неожиданно для себя, увидел, что он лежит в больничной палате на семь или восемь коек. У соседней кровати стояло несколько человек в белых халатах, осматривали соседа. Увидев, что Саблин пришел в себя, они обратили свое внимание на него.

— Как вы себя чувствуете? — спросил один из врачей, маленький, морщинистый с седыми усами.

— Нормально, — свой голос показался Виктору хриплым.

Врачи принялись задавать ему кучу вопросов, он отвечал, с трудом шевеля языком. Беседа оказалась очень тяжелой, и Виктор вскоре заснул обессиленный, оборвав свой ответ на полуслове. Но за это время Виктор узнал главное — в бреду он провалялся больше трех недель и сейчас он был в Туапсе.

После пришла молодая медсестра и накормила его с ложечки манной кашей. Он пытался есть самостоятельно, но попросту не смог удержать ложку. После оставалось только лежать, потихоньку шевелить головой, осматривать комнату, слушать разговоры соседей и думать. При этом любое движение отнимало кучу и без того скудных сил. Зато выяснилось, что бинтов на нем поубавилось. Он помнил себя в госпитальном поезде, тогда его тело больше напоминало вытащенного из гробницы древнеегипетского фараона. Теперь он выглядел немного получше, по крайней мере, правая нога от бинтов освободилась и краснела пятнами заживших ожогов. С левой ногой все было хуже, она до сих пор была в гипсе, и противно ныла. В гипсе были и предплечье с левой рукой. Левый бок украшали многочисленные розовые рубцы. А вот шея и лицо по-прежнему скрывали под бинтами язвы ожогов. Они почти не болели, но Виктор понял, что красивым ему уже не быть. Хорошо, что хоть правая рука зажила и кисть розовела тонкой пленкой новой кожи. На правой же руке оказались и его часы. Кто их туда перевесил и когда, осталось для Виктора загадкой.

Но самое удивительное было в том, что в прикроватной тумбочке лежали его личные вещи. И мыльно-рыльное и блокнот и несколько фронтовых фотографий и, что самое удивительное, трофейная серебряная фляжка. Как она очутилась здесь, и почему ее до сих пор не украли, оказалось загадкой. Откуда взялись эти фотографии и личные вещи никто не знал. Лишь одна из медсестер вспомнила, что вроде приходил недели две назад какой-то техник-сержант, но на этом все и закончилось…

Ночью началась бомбежка. Все ходячие больные и санитары ушли в бомбоубежища. Виктора и одноногого капитана-артиллериста, оставили, переносить их было сложно и для них и для санитаров. За окном хлопали зенитки, мелькали лучи прожекторов, тонко гудели авиационные моторы. От свиста бомб холодело в животе, казалось, что вот-вот и они попадут в здание госпиталя. Сыпалась штукатурка от взрывов, звенели стекла, по крышам стучали осколки снарядов. Виктор с одноногим капитаном то смотрели за окно, то друг на друга. И хотя в палате было темно, но он четко видел все, и настороженно насмешливое выражение на лице капитана придавало ему уверенности. За все время бомбежки они не сказали ни слова.

Наконец все закончилось. Стих гул моторов, перестали стрелять зенитки, погасли прожектора, только за окном все равно было светло, небо освещалось пламенем пожара. Госпиталь наполнился шумом шагов, взволнованными голосами: возвращались раненые. Они приходили возбужденные, шумно обсуждали: где и как рвануло, как вздрагивало здание при бомбежке. Утром разговоры продолжились, все обсасывали вражеский налет, рассказывали о пережитом. Виктор и капитан в этих разговорах не участвовали.

Город бомбили еще несколько раз. Это стало привычно, как и ежедневные процедуры, как регулярное питание, как длинная и размеренная жизнь в госпитале. Здесь появилось очень много времени чтобы подумать, просто потому что больше ему делать было нечего. Читать он еще не мог, при покидании самолета Виктор сильно ударился обо что-то головой, буквы начинали плясать перед глазами, и все это отдавалось сильной болью в затылке. А больше делать было совершенно нечего, разве что думать. Этим он и занимался.

Он долго размышлял, как так получилось, что его сбили и решил, что его, скорее всего, срубил мессер-охотник. Не нужно было любоваться на летящие на фоне облаков „пешки“, целее был бы. Это объясняло и пулевое ранение в левую ногу, и жменю осколков левом боку и горящие баки левого же крыла. Он разговаривал с врачом и, судя по каналу раны, пуля попала в него чуть сбоку, сзади снизу и стреляли не с земли. Мессер вынырнул из облаков и дал очередь сзади-снизу. Ведомый помешать не смог или не сумел, ведущий группы, скорее всего или не увидел или не успел предупредить. А может и радио засбоило. В итоге получилось именно то, что получилось, он скорее всего уже инвалид и впереди хорошего мало. Виктор вспомнил, как в кабину рвалось пламя, и как он пытался выпрыгнуть и задрожал. Стало страшно, очень страшно и сильно захотелось жить…

Повязки с головы и шеи ему сняли, и он теперь часто ощупывал лицо, аккуратно разминая рубцы ожогов. Зеркало ему так никто и не принес, впрочем, Виктор и не просил. Смотреть на свое новое лицо ему было страшно. А вот с ногой все было плохо. Врач стал все чаще и чаще задерживаться у его койки при обходе, взгляд у него становился сосредоточенный. Нужно было делать еще одну операцию и однажды с утра Виктора понесли в операционную. В лицо бил яркий свет лампы, внутри у него все тряслось от страха, но он старался мило улыбаться молодой медсестре.

В себя он пришел вечером. Болела голова, его мутило, но настроение было чудесным. Нога жутко болела, дергая ежесекундно, но она была на месте, никто ее не отрезал. И это было хорошо. А еще через три дня он увидел Таню.

Это случилось совершенно неожиданно даже несколько буднично. Его и еще нескольких раненных перевозили в другой госпиталь. Все переводимые были тяжелые, никто из них не мог передвигаться самостоятельно. На телегах их довезли до Туапсинского вокзала, где расположили прямо на земле в ожидании санитарного поезда.

Вокзал в жил в своем собственном ритме, встретив раненных сутолокой, шумом и полной неопределенностью. Вокруг бушевал людской круговорот. Люди, словно приливная волна выплескивались из вагонов на землю, весенним паводком заполняли пространства между составами и станционными постройками и так же стремительно растекались ручьями по дорогам. Составы разгружались и загружались, приходили, уходили. Они привозили новые людские волны и увозили другие, и движение людей на станции было подобно морскому прибою.

Виктор лежал с краю своего ряда и, чуть повернувшись, увлеченно рассматривал все вокруг. После надоевших стен больницы, он готов был любоваться чем угодно. Народу на вокзале было много, но вокруг раненных словно образовалось кольцо отчуждения. К ним старались не подходить близко и лишний раз не смотрели в их сторону. Он замечал в глазах проходивших мимо людей страх. Страх оказаться таким же искалеченным, беспомощным…

Его внимание привлекла группа девушек-зенитчиц, что стояли в стороне, видимо ожидая старшего. Он сначала довольно равнодушно рассматривал одетых в военную форму женщин, но незаметно залюбовался ими, жадно ловя обрывки фраз. Их веселые голоса, прически, улыбки, проливались на сердце бальзамом. К стоящему на станции эшелону ломанулась очередная волна военных, видимо какого-то одного подразделения и разделила его с девушками. Виктору оставалось только злобно чертыхаться, глядя на мерно шагающий в трех шагах от него лес ног, истоптанных сапогов и ботинок. Когда толпа прошла, зенитчиц на месте уже не было, ему показалось, что даже солнце немного потускнело.

— Ушли, — грустно сказал своему соседу, крупному костистому раненному с черной кудрявой бородой и без обеих ступней.

— Хе, — ухмыльнулся тот, — насмотришься еще.

В толпе ходящих туда-сюда военных мелькнуло знакомое лицо. Виктор бы так его и не заметил, но человек этот на ходу ел яблоко, чем и привлек к себе внимание. Это был Синицын — врач истребительного полка, где он служил до весны. Саблин приподнялся на носилках так, что закружилась голова, но Синицын уже растворился среди привокзальных построек. Виктор заозирался, надеясь найти еще однополчан, и буквально в нескольких шагах от себя увидел неспешно идущую куда-то Таню.

Если бы она не была так близко, то он никогда бы ее не узнал. В военной форме Таня выглядела еще красивей. Ей очень шла и темно-синяя юбка и хромовые сапожки и ушитая, ладно сидящая гимнастерка и берет. Рядом с ней прогулочным шагом шел высокий летчик-капитан с орденом Красного Знамени.

— Таня? — голос прозвучал хрипло, каркающе.

Она остановилась и недоуменно посмотрела на Виктора. В ее изумительных глазах мелькнуло удивление и спрятанный страх. С таким страхом здоровые люди смотрят на тех, кому не повезло, на тяжелобольных и калек. Капитан немного выдвинулся вперед, словно пытаясь ее заслонить.

— Что, не узнаешь? — голос по-прежнему хрипел. Он увидел на петлицах ее гимнастерки маленькие треугольники младшего сержанта. Наверное, дядя постарался.

Таня растеряно посмотрела на своего путника и недоуменно пожала плечами. Она не могла понять, что хочет от нее этот худющий обгоревший старик. Она могла поклясться, что видит его впервые в жизни.

— Ладно, — Виктор почувствовал, как защипало в носу, — не узнала и ладно, — голос предательски дрогнул, — хотя ты меня раньше знала. Меня тогда называли Витей Саблиным.

— Витя? — Таня охнула, лицо ее стало белым-белым. Капитан сузил глаза и, выпятив челюсть, еще сильнее выступил вперед.

— Как же это? — спросила она, пытаясь понять, как же мог сильный и симпатичный парень за полгода превратиться в это. От прежнего Виктора остались одни глаза. В ее взгляде, кроме безмерного удивления и страха, он уловил все усиливающиеся нотки отвращения. Отвращения к его новому лицу.

— Ви-итя, — голос у Тани задрожал, она закусила губу, всхлипнула и вдруг зарыдала. Слезы хлынули из глаз ручьем. Капитан бросил на Виктора полный недоумения и ненависти взгляд и, подхватив ее под руку, принялся быстро уводить в сторону. Таня покорно шла за ним, не сопротивляясь, снующие люди быстро скрывали их из виду.

— Хе, — выдохнул бородатый сосед, — подружка? Хе-хе.

Виктор растерянно кивнул. Свою возможную встречу с Таней он представлял не такой, случившееся не укладывалось в голове.

Неожиданно появились санитары и, подхватив его носилки, куда-то быстро понесли. Нога сразу отозвалась болью, но Виктор, не обращая внимания, вытягивал шею, пытаясь снова и снова рассмотреть Таню. Санитары заслоняли весь обзор, и щедро материли своего излишне вертлявого пассажира. Меньше чем через минуту он уже лежал на втором ярусе кригера, а еще через несколько минут поезд тронулся. Таню Виктор так и не увидел и не услышал, а поезд, набирая ход, шел и шел через горы и через степи в далекий Кировабад…

В Кировобадском госпитале Виктор первое время ни с кем не общался, уйдя в себя, налитый злобой и желчью. Злило поведение Тани, злило наличие у нее явного жениха. Бесило собственное бессилие, беспомощность, а главное, как он думал, бессмысленность. Все это сливалось в его душе в гремучий коктейль. Внешне это никак не выражалось — Виктор просто стал совершенно апатичным, ни с кем не разговаривал, не жаловался на боль, на вопросы врачей отвечал односложно, изучая потолок. Потолок радовал обилием трещин, там было за что зацепиться глазу, занять мозг расшифровкой темных линий. Но в душе скребли кошки, порожденные крушением всего. Карьера летчика-истребителя, на которую он возлагал такие планы, оказалась под вопросом, любимая девушка бросила. Он помнил мелькнувшее в Таниных глазах выражение страха и отвращения, и сразу представлялась грустная перспектива остаться обезображенным одиноким калекой. Калекой без работы, без специальности, у которого здесь нет вообще никого, не то что дома, а даже близких людей. Лишь два ордена, а проку с этих железяк? Их даже пропить толком нельзя. Знание будущего, которым он владел, на поверку оказалось ненужным в этом мире. Что проку в том, что он помнит дату окончания войны или сортамент и цены на трубы Таганрогского металлургического завода? Для людей из прошлого это бесполезный шлак. Разумеется, есть и крупицы полезной, интересной информации, но уж больно ее мало да и вся она разношерстная. Он оказался неудачником, полным ничтожным нулем. От собственных печальных перспектив бросало в дрожь, хотелось заранее пустить себе пулю в лоб. Два дня Саблин лежал молча, страдая в душе, под неодобрительными взглядами врачей и соседей, игнорируя попытки растормошить. Первое время с ним еще пытались заговорить, но быстро плюнули, посчитав Виктора чем-то вроде мебели. Так и жили. Соседи, лечились, получали письма, общались, пытались флиртовать с медсестричками. Виктор молчал и смотрел в потолок. А далеко от этих мест бушевала война.

Госпитальная палата для тяжелораненых это отдельный микрокосм, ограниченный стенами. Здесь все знают все про всех. Здесь ты всегда на виду и никуда тебе не деться и не скрыться. Здесь все имеет отличную от внешнего мира ценность. В мире могут происходить поистине грандиозные вещи, греметь грозы чрезвычайно важных событий, но в палате все эти грозы будут проходить глухими, далекими отголосками. Зато события, по внешним меркам мелкие и совершенно ничтожные, зачастую для группы замкнутых в ограниченном пространстве палаты людей, имеют значение мирового масштаба.

Идущее в полном разгаре, тяжелейшее сражение под Сталинградом, обсуждалось даже меньше, чем адресованные лейтенанту Костюченко улыбки медсестры Гали. А актуальность открытия второго фронта резко погасла, после того как компот из урюка внезапно заменили клюквенным киселем. Разговоры шли на самые различные темы, буквально обо всем, и поневоле Виктор начал слушать. Очень живо обсуждались и вести, что раненные получали в письмах из дому. И слушая эти истории, глядя на своих коллег по несчастью, Виктор начал понимать, что у него не так все страшно. У Лемехова, тяжело контуженного, однорукого майора-танкиста умерла в тылу дочь. У старшего лейтенанта Торопеева вся семья погибла в оккупации в сорок первом, а ему оторвало ногу по самое бедро. Когда он услышал про приключившиеся с ними несчастья, то все свои проблемы стали казаться мелкими, незначительными. Он начал потихоньку участвовать в спорах, понемногу разговорился. И это каждодневное, вынужденное общение, постоянное присутствие других людей, что-то сдвинули в душе у Виктора. Он словно оттаял, понял, что можно и нужно жить дальше, не оглядываясь на былое, не страдать от несбыточных надежд. Жаль, конечно, и Игоря и Пищалина, жаль, что Таня вряд ли уже когда-нибудь посмотрит в его сторону, но разве Таня одна такая? Понимание этого словно включило второе дыхание, и Виктор резко пошел на поправку.

…Лечение и время делали свое дело, разбитые кости левой ноги срастались. Правда, нога стала на два сантиметра короче, но Виктор не думал, что это настолько страшно. Гипс с руки ему уже сняли, и он теперь рассекал по госпиталю, грохоча о паркет костылями. Здоровье и силы постепенно возвращались, головные боли беспокоили все реже, на горизонте замаячила выписка. После фронтовых скитаний условия в палате казались верхом комфорта, соседи практически не раздражали. Все было однообразно и размеренно, в общем, не жизнь, а сказка. В палате он вскоре сделался своим: также, как и все излечивающиеся, участвовал в госпитальных пересудах, пытался приударять за медсестричками. Правда, в отличие от лейтенанта Костюченко, Виктору скорее всего ничего не светло. Костюченко мог рассчитывать, по крайней мере когда заживут сломанные кости таза, получить свое от Гали. Виктор — вряд ли. Медсестры в большинстве вообще старались держаться от пациентов немного в стороне, четко выдерживая дистанцию между собой и раненными. Но те, кто эту дистанцию иногда нарушал, шарахались от Саблина как черт от ладана.

И их можно было понять. Виктор и раньше не был красавцем с обложки журнала, а теперь вовсе: правая сторона физиономии, от скулы до челюсти превратилась в переплетение рубцов, Левая сторона к счастью пострадала меньше, но огонь и там оставил несколько пятен. Кожа лица приобрела красно-розовый оттенок. До Фредди Крюгера ему было далеко, но любование своей рожей не доставляло ни малейшего удовольствия. По уверениям врачей, рубцы должны были сгладиться, стать менее заметными, но Виктор им не очень-то и верил. Неприятным моментом оказалось и то, что он сильно поседел. Когда он впервые посмотрел на себя в зеркало, он ужаснулся не ожогам на лице (врачи насчет шрамов могут оказаться и правы), а обильной седине, покрывшей отрастающие после тифа волосы. Он слышал про такое и не раз, но никак не ожидал, что подобное приключится с ним.

С улучшением здоровья пессимистические взвизги „Все пропало“ отошли на задний план, но вопрос „Что делать?“ остался. Нужно было определиться с дальнейшей жизнью. Виктор вспомнил свои планы быстро насбивать побольше немцев, чтобы стать знаменитым и невесело усмехнулся. Больничная палата развеяла последние остатки иллюзий. Но с другой стороны эта же палата и подарила некую надежду, ведь уже скоро год, как он попал в прошлое, но до сих пор жив. И шансов выжить у него теперь немного больше, потому как, по его мнению, самое тяжелое время войны было уже позади. Призрак неизбежной смерти растаял, а заботиться о будущем следовало уже сейчас. После войны будет демобилизация, и было бы обидно внезапно оказаться на улице, без работы, имея только парочку орденов и голую задницу. Хотя… он вдруг вспомнил слова Дорохова в тот день, когда погиб Игорь. Майор тогда что-то говорил, про первого кандидата на звездочку Героя и этим кандидатом был он, Виктор. Эта мысль показалась ему чрезвычайно интересной и занимательной, учитывая количество сбитых. Сколько он сбил вражеских самолетов, Виктор помнил назубок и их количество уже вполне тянуло на присвоение звания с вручением Золотой Звезды. Только вот оформлять и подавать документы, скорее всего никто не стал и уже не будет. Для полка Виктор уже отрезанный ломоть, да и жив ли сам полк? Возможно давно уже на переформировании, а то и вовсе разгромлен или расформирован. Виктор сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев, да не пялься он тогда на этих чертовых „пешек“ и поверни голову чуть влево, ничего этого уже не было бы. А был бы он в полку и скорее всего, получал бы сейчас в глубоком тылу новую матчасть. Вот только Игоря это никак не вернуло бы. При мысли о Шишкине снова, как обычно испортилось настроение…

Значит, как это ни банально звучит, нужен план. План выживания в условиях войны и, что не менее важно, послевоенного мира. Наиболее простое и логичное решение — это получить звание Героя Советского Союза. Это звание пусть и дорогого стоит, но сходу закрывает множество будущих проблем. Оно поможет устроиться после войны — вряд ли Героя демобилизуют без пенсии, словно нашкодившего кота, да и нормальную престижную работу на гражданке найти будет проще. В войну звание тоже может помочь — никто не пошлет Героя на убой, просто так. Потому как потом за это могут спросить. Да даже просто в быту — какая разница насколько сильно обожжено у него лицо? Да у него может не быть лица вовсе, и все равно, многие красивые женщины будут желать быть с ним. Золотой блеск звезды спрячет ожоги.

И что самое приятное — теперь это звание было гораздо ближе, чем год назад. Теперь он умел летать, был уже опытным и умелым бойцом. Да и в войне наступил перелом, а значит, должно быть полегче. Золотая звезда манила своей доступностью: она была довольно близко, нужно просто сбить несколько вражеских самолетов и быть в нормальных отношениях с командованием. А значит, для начала нужно вновь оказаться на фронте, на новом самолете и находиться в прекрасной физической форме. А вот тут начинались проблемы. Виктор с тоской поглядел на свое тело: тонкие худые руки, ребра торчат, словно зубья расчески. Тиф и долгое беспамятство не прошли даром и до Геракла ему далеко. Следовательно, для начала нужно стать Гераклом…

Через несколько минут обитатели палаты тихо охренели, глядя как Саблин, просунув здоровую ногу в спинку железной кровати, качает пресс. Падает обессиленный, отдыхает и начинает снова. На удивленные расспросы Виктор отшучивался. Тренировки стали для него неким ритуалом. Он ругался с врачами и медсестрами, менял упражнения, пыхтел, превозмогая боль в натруженных мышцах. Цель всего этого стоила…


…Виктор отложил палку и немного враскачку пошел к дверям, за которыми заседала медицинская комиссия. Большой стол, накрытый зеленой материей, яркий свет ламп и словно стремящиеся заглянуть прямо внутрь глаза врачей. У Виктора что-то неприятно засосало под ложечкой, непоколебимая уверенность, что все будет хорошо, потускнела.

— Истребитель, — прогудела мясистая глыба председателя комиссии — военврача первого ранга, — это хорошо. А чего это у нас голубчик с волосами? Да и тощой больно…

Больничная физкультура пошла Виктору на пользу, он немного нарастил мышечную массу, хотя все равно худые ребра выступали.

— Наш самый злостный нарушитель, — ставил свое и сидящий в комиссии врач, что его лечил, — причем нарушитель своеобразный. Другие водку пьют или в самоходы бегают, а этот физкультурой занимается. Запрещали, боролись с ним, так он ночью…

Председатель удивленно хмыкнул и вопросительно посмотрел на Виктора.

— Готовлюсь к будущим воздушным боям.

Председатель усмехнулся и принялся просматривать лежащую перед ним историю болезни. По мере чтения лицо у него немного вытягивалось. Наконец он обиженно протянул:

— Ну-с, голубчик, ну какие еще бои. После такой травмы и в истребители… тяжелое сотрясение мозга, трещина в черепе, одна нога короче. С таким состоянием в истребители вам нельзя.

Виктор почувствовал, что его ударили под дых. Все планы, все надежды последних недель внезапно рассыпались в прах. Впереди замаячили очень мрачные перспективы.

— Да как же это, — жалобно спросил он, видя, как врач итоговым приговором примеряется поставить свою резолюцию на документе, — погодите.

Мозг лихорадочно работал, прокручивая сотни аргументов и доводов. Как назло, ничего весомого в голову не приходило.

— Нельзя меня списывать, — все, что смог сейчас сказать он. Прозвучало это жалко, неубедительно.

— Ну зачем же списывать, голубчик, — терпеливо, словно объясняя прописную истину несмышленому детенышу, улыбнулся председатель, — В ВВС есть масса другой работы, не всем обязательно летать на истребителе. Я думаю, легкобомбардировочная авиация для вас вполне подойдет по здоровью. Впрочем, если сильно настаиваете, то можно подумать и о штурмовиках…

— Погодите, — упавшим голосом сказал Виктор, видя, как перо уже касается бумаги, — как же меня? Ведь как же… ведь сейчас под Сталинградом сопляки зеленые дерутся. Совсем зеленые, ничего не умеют. Они там пачками гибнут, в мясорубке, а меня… да я же ас, — он впервые вслух сказал это слово, удивившись, насколько оно приятно ласкает слух.

— У меня сбитых больше десятка, — видя, что перо нерешительно замерло, Виктор воодушевленно продолжил, — я же не в тыл прошусь, а на самолет. Я драться могу, я буду сбивать. От меня на истребителе толку больше всего будет. Сотрясение это… да я про него забыл уже, голова не болит давно. Подумаешь, трещина была какая-то. А что одна нога короче другой, так это вообще ерунда. В Англии вон, безногий летчик дрался, совсем безногий, на протезах. Его сбили, но он перед этим успел фашистов двадцать ухайдакать, а тут всего одна нога да и то. Да если сильно мешать будет, так скажу механику, чтобы он высоту педалей отрегулировал, это не сложно. — Виктор по глазам понял, что почти убедил, хотел немного дожать, но аргументы иссякли.

— Ну что с таким делать? — в глазах председателя заплясали озорные огоньки, — сам похож на негра с плантации, седой, замученный, худой как щепка, а истребитель ему вынь да положь. Хе-хе. Ладно, может, в отпуск его отправим? — шутливо обратился он к остальным членам комиссии, — пусть хоть отъестся, подлечится немного…

— Не надо мне отпуск! — испугался Виктор, — у меня родни нет, ехать некуда. — Слоняться неопределенное время в тылу, без цели, без денег его не прельщало

— Посмотрите на него, — довольно захохотал председатель, — в отпуск не хочет. Уфф, — он даже побагровел от смеха, — уважаю… уважаю. Ладно, а давай-ка сделаем так…

…Вареная курица пахла божественно, разнося свой аромат на весь поезд. Виктор сперва отворачивался, пытаясь рассмотреть что-либо за черным, покрытым изморозью окном, но это не помогало. Запах игнорировал все блокады, проникая прямо в мозг, вызывая острое желание вцепиться зубами в это сочное вкусное мясо. И не то, чтобы Саблин сильно хотел есть, у него еще оставалось полбуханки пайкового хлеба, но хлеб это не мясо. Он неприязненно глянул на своих увлекшихся ужином новоявленных соседей, двоих профессорского вида пожилых мужчин, которые неспешно поглощали аппетитно пахнущую пищу и, не выдержав, вышел в тамбур. Тамбур встретил его вонью махорочного дыма и холодом. Это было чудесно, курица досюда еще не добралась.

Он привалился к заиндевелой двери и, достав папироску, закурил. Папирос оставалось всего восемь штук, он не собирался сегодня больше курить, но этот проклятый запах спутал все планы, подпортил настроение. Мысли потекли вдаль, далеко от плетущегося в декабрьской ночи поезда, в прошлое.

С прошлым полком ему все-таки повезло, Дорохов оказался по-настоящему заботливым командиром. Это было и в ходе боев, это выявилось и в госпитале. Сперва это проявилось в том, что все его личные вещи, бритвенные принадлежности оказались при нем. Это означало, что кто-то из полка привез эти вещи, и сделано это было явно с разрешения командира части. Потом Виктор был поражен, когда получал обмундирование. К уже потертой и застиранной гимнастерке ему дали его собственные синие командирские бриджи. Эти бриджи вообще не были на него записаны, а в крайнем вылете спокойно лежали в тумбочке. Их появление в госпитальных стенах было похоже на чудо. Выходит, благодетель привез не только фотографии с мыльно-рыльным, но и их. Причем не только привез, а еще и сдал на госпитальный склад, и так сдал, что их не украли. Но по настоящему Виктор поразился, когда ему выдали деньги по денежному аттестату. Получив на руки четыре с половиной тысячи рублей, он сильно удивился и проникся к Дорохову еще большей симпатией. Желание вернуться в свой бывший полк выросло стократно.

Но дорога в небо оказалась несколько более длинной, чем он полагал ранее. Госпитальная комиссия направила его на дальнейшее лечение. Месяц, проведенный под Баку, в небольшом санатории ВВС, оказал воистину волшебное действие. И пусть была уже поздняя осень, купаться в море мог только очень закаленный морж, а солнце зачастую скрывалось тучами, но все равно здесь было хорошо. Свежий морской воздух, обильное питание, фрукты и лечебные процедуры с физкультурой делали свое дело. Он окреп, под кожей стали перекатываться тугие мышцы, а выступающие ребрами бока округлились. Раненная нога стала гораздо меньше болеть, он уже мог передвигаться без палки, головные боли не беспокоили. На память о ране осталась все еще не прошедшая хромота, ожоги и небольшая раскачка в походке. Следующую врачебную комиссию Виктор прошел уже без проблем и был допущен к полетам на истребителе.

А вот после началось долгое путешествие в Москву. Сперва через весь Кавказ, попутным самолетом в Астрахань, оттуда в Самару и наконец через пять дней скитаний он попал в управление кадров ВВС. Голодный как собака, без копейки денег, зато в новеньком реглане.

С этим плащом вообще вышла занятная история. Старый реглан, издырявленный и покоробившийся при пожаре, ему не вернули, и это повергло Виктора в траур. Реглан в авиации был не только красивой и статусной вещью, при пожаре в самолете он мог сыграть роль спасательного круга, последнего шанса. И упускать этот шанс Виктору не хотелось. В госпитальном складе, помимо одежды и белья, ему выдали старенькую шинель и кирзовые сапоги. Ходить в таком виде казалось настоящим наказанием и, очутившись в Астрахани и имея немного свободного времени он пошел на рынок. Деньги, полученные аттестату, создавали иллюзию сказочного богатства, правда рыночные цены очень неприятно удивили. Сапоги он нашел, новенькие, хромовые, отлично сидящие на ноге. Правда торговец, жуликоватого вида мужичок, просил за них тысячу рублей, но Виктора и такая цена устраивала. Уже собираясь ударить по рукам, он в шутку спросил продавца, насчет реглана. Торговец заюлил, глазки его забегали, и он почему-то шепотом сказал, что реглан есть. Правда, чтобы посмотреть на товар, пришлось идти в какие-то закоулки, и Виктор даже решил, что его будут сейчас грабить. Однако страхи оказались напрасными. Мужичек забежал в какой-то неприметный барак и вернулся оттуда с новеньким, пахнущим краской и кожей регланом. Размер оказался подходящий, вот только запросил за него торговец столько, что складывалось впечатление, будто шил его лично сам Диор, а ассистировал ему Слава Зайцев. После отчаянного получасового торга, Виктор все же купил и сапоги и реглан, однако это обошлось в четыре тысячи двести рублей, да в довесок пришлось отдать свои кирзачи. Впрочем, покупка того стоила. В прошлый раз он выжил только благодаря кожаному реглану, а вспоминая, как горел самолет и рвался в кабину огонь, хотелось купить еще один. Так, на всякий случай.

Из управления кадров Виктора отправили под Саратов, в 8й запасной авиационный полк. Зачем понадобилось гонять его туда-сюда по стране, он так и не понял. Но без лишних разговоров оформил все документы и, получив на продовольственном складе две селедки с двумя буханками хлеба, поехал на восток.

Хлопнула дверь и в тамбур вошли две девушки. Они мельком взглянули на курившего Виктора и о чем-то зашептались. Эти девушки сели в поезд вместе с любителями курицы, и от этого неприязнь Виктора частично перекинулась и на них. В тамбуре было холодно, девушки скоро стали зябко ежиться, но обратно не спешили. Виктор докурил папиросу, но возвращаться в тепло вагона не хотелось, он демонстративно стал так, чтобы тусклый свет освещал обожженную щеку. Девушки перестали шептаться и теперь таращились на него из полумрака. Он уже привык к реакции людей на свои ожоги. Сперва злился, когда женщины внезапно принимались пристально изучать его лицо, потом привык. Да и шрамы немного сгладились, стали не так сильно заметны.

— Товарищ, а вы с фронта? — наконец спросила одна из них. Вторая на нее удивленно покосилась.

Виктор чуть не поперхнулся. Он как раз обдумывал, как бы заговорить с девушками, но отчего-то смущался.

— С фронта, — не стал уточнять он.

— Правда? — отчего-то обрадовалась спрашивавшая, — а под Сталинградом вы были?

Сталинград в последнее время стал главной темой, его обсуждали везде и всюду. Защитники города считались героями уже по умолчанию.

— Нет, — он огорченно развел руки, — не довелось. А сами вы откуда?

— Мы студентки, из Саратовского медицинского, — ответила ему девушка. — Я Нина, а это Тома, — вторая подружка так и не проронила ни слова, обиженно поджав губы.

— А меня Виктор зовут, — как можно более искренне улыбнулся он, но девушки желание общаться видимо уже израсходовали и ушли обратно. Хотелось курить, но он переселил себя, папиросы следовало поберечь. Стоять одному в промерзлом тамбуре было глупо, и он тоже направился следом.

На предыдущей остановке большая часть Викторовых соседей вышла, зато их места заняла солидных размеров толпа молодежи, как он уже понял студентов-медиков, и эти два куроеда. Пока он курил, его новоявленные соседи уже успели отужинать, перезнакомиться и теперь живо что-то обсуждали, сбившись в плотную кучу. Говорили про Сталинградский котел, что наша армия недавно устроила немцам. Верховодил один из „профессоров“, в пенсне, он что-то живо рассказывал, активно размахивая руками. Виктор услышал обрывок его речи:

— … она горит как солома. Жарко, но быстро. Раз, два и все. А больше там ничего нет, голые степи. И морозы. Я прекрасно знаю эти края, участвовал в обороне города под началом самого товарища Сталина. Я так полагаю, что счет пошел на дни.

Увидев Виктора, он завертел руками словно ветряная мельница: — Вот и товарищ военный, — закричал он, близоруко щурясь поверх очков, — Подключайтесь к нам, в ряды умудренных жизнью людей. У нас здесь увлекательный спор, опыт против задора, юность против убеленных седин.

Его слова потонули в смехе. Студенты наперебой загалдели, выдвигая свои версии того, кто же победит в споре и что важнее. Он увидел среди них Нину. Она тоже веселилась, раскраснелась, глаза ее блестели.

— Что же вы, — снова закричал „профессор“, видя, как Виктор нерешительно мнется — заранее готовьте доводы и контрдоводы. Вместе мы покажем этим зеленым юнцам, что означает седина помноженная на житейский опыт, — и он залихватски подмигнул Виктору. По рядам студентов прошла волна веселого ропота.

— Не знаю, — выдавил Виктор. Пронизанный добрым десятком взглядов, он почувствовал себя очень глупо. — Не думаю, что я буду спорить… и про опыт… мне ведь всего двадцать один год.

Смех звучал еще наверное секунду, а потом словно обрезало.

— Извините, — „профессор“ словно съежился и просительно прижал руки к груди, — право, я не хотел вас обидеть. Извините, пожалуйста.

Да не, ничего, бывает, — от направленных на него жалостливых взглядов Виктору стало тошно. Как назло разболелась нога и он, плюнув на приличия, похромал обратно в тамбур, курить.

Вскоре грохнула в дверь и в тамбур снова вернулась Нина. Несколько секунда она молчала, потом несмело пролепетала:

— Вы извините, что так получилось. Мы действительно думали, что вы старше.

— Да ничего, — равнодушно бросил Виктор, — привыкну.

Они долго молчали, но Нина все никак не уходила, переминалась с ноги на ногу, поеживалась от холода. Сейчас он рассмотрел ее получше: она была невысокая, темноволосая, более чем на голову ниже Виктора, кареглазая и очень изящная, хрупкая.

— Вы летчик, да? — наконец спросила она. — Ребята сказали. А скажите, вам страшно летать в небе?

— Страшно? — Виктор усмехнулся, он вспомнил, что уже говорил какой-то девушке про небо, вот только это было так давно. — Как может быть в небе страшно? Это же… там все другое…это… это голубая бездна, без краев. Это простор, это свобода. Это благодать. Только в нем понимаешь, насколько все на земле мелкое, неважное, суетное. Там, в небе, ты видишь перед собой вечность.

— Красиво, — тихо сказала Нина, — везет вам. У вас такая красивая и героическая профессия.

Виктор хмыкнул и машинально потер рубцы ожогов. Девушка смутилась, даже в полумраке было видно, как покраснело ее лицо.

— Извините, — сказала она, запинаясь, — я не подумала…

— Да ладно вам извиняться, — улыбнулся Виктор, — к тому же я считаю, что профессия доктора не менее героическая, но гораздо более важная.

— Я вообще-то на детского врача учусь, — несмело улыбнулась Нина, — что уж тут героического?

Они незаметно разговорились. Нина оказалась хорошим рассказчиком и слушателем. Общаться с ней приносило Виктору удовольствие.

В вагон они вернулись закоченевшие, поздно ночью. Здесь давно утих гомон голосов, народ сладко спал, заняв все что можно, даже на багажных полках. В вагоне витал теплый дух множества людей, портянок, кисловатый запах хлеба. Размеренно перестукивались стыки рельсов и поезд мчался сквозь ночь в Саратов…

…Привычно навалилась перегрузка, вдавила в сиденье, прикрыла „шторки“ глаз. Як рванул в небо, рассекая его прозрачную синь боевым разворотом. Рядом промелькнул второй истребитель — командира их эскадрильи майора Товстолобова, он потянул влево вверх, заходя в хвост. Виктор тоже положил свой истребитель на крыло, потянул ручку, пытаясь перекрутить, но, как обычно, отстал, остался ниже. Товстолобов вышел на горку и лихо развернувшись, начал заходить в атаку сверху. Виктор привычно увернулся, проводил взглядом уходящий на очередную горку истребитель командира и поморщился. Формально учебный бой был уже проигран, он даже знал, что будет дальше — командир проведет еще одну атаку, а после только имитацию, а сам повиснет на хвосте. Можно конечно было бы с ним покрутиться на максимальных перегрузках, но в прошлый раз, это отзывалось сильной головной болью вечером. Повторения не хотелось, вдобавок начала ныть нога, предчувствуя непогоду. Боль в ноге неожиданно добавила злости. Он снова привычно уклонился от атаки, а когда командир попытался в наглую сесть на хвост, резко крутанул размазанную бочку — „кадушку“. Не ожидавший такого поворота, Товстолобов проскочил вперед и Виктор загнал силуэт его истребителя в прицел. Если бы это был бой реальный, то в машину комэска уже прилетел бы добрый килограмм свинца и стали. Самолеты снова разошлись и неторопливо пошли на посадку.

— Ловко, ловко, — добродушно засмеялся Товстолобов, когда Виктор докладывал ему о выполнении задания — провел старика. Вот что значит фронтовая закалка. Начало боя у тебя, как обычно, вялое, но потом удивил. Вот чую же, можешь когда хочешь…

Виктор не стал говорить командиру, что у него старенький истребитель, самых первых серий, изношенный, битый-перебитый курсантами. И не на такой рухляди тягаться против новейшего командирского Яка, с улучшенной аэродинамикой и более мощным мотором. В таких условиях, при боях на вертикали против хорошего пилота у Виктора не было ни единого шанса. Товстолобов был хорошим пилотом.

— Ты в Саратове был? — неожиданно спросил майор, — знакомые там есть?

— Был, — удивился Виктор, — весной оттуда Яки перегоняли. Есть… знакомая.

— Хорошо, — командир хлопнул его по плечу и широко улыбнулся, — завтра туда поедем, самолеты перегонять. Еще Васюков и Дронов. Ты тоже поедешь.

Эта новость обрадовала: за месяц, проведенный в резервной эскадрилье запасного авиаполка, ему тут все надоело. Отправка на фронт была не за горами, так что внеплановая поездка в город пришлась весьма кстати. Он там мог повидаться с Ниной, а это грело сердце. Не то, чтобы он ждал от встречи с ней чего-то особенного, но она оказалась первой девушкой, которая не шарахалась, завидев его ожоги. Да и после ее писем…

Распорядок в ЗАПе оказался весьма насыщенным, много зачетов по матчасти, потом и полеты начались, в общем, он уже начал было забывать о коротком знакомстве в поезде. Тем неожиданней оказалось пришедшее, исписанное мелким убористым почерком, письмо от Нины. И ничего в этом письме не было особенного: интересовалась как дела, сообщала о своих, но Виктор его перечитывал раз сто. Это было первое письмо, что он получил в своей новой жизни, но больше его взволновал и обрадовал тот момент, что на этом свете есть человек, который помнит о нем. Он сразу принялся писать ответ, написав громадный, сбивчивый опус, на шести листах. Отправил и испугался. Вдруг она, получив такое письмо, не захочет с ним общаться. Но через неделю снова получил от нее письмо. В этот день Виктор был самым счастливым человеком. Завязалась оживленная переписка, он почти каждый день получал от нее письма и слал ответы. Благо соседом у Нины оказался водитель с авиазавода, по долгу работы ему приходилось бывать в Багай-Барановке почти каждый день, он и служил им почтальоном.

— Ты еще и думаешь? — спросил майор, — совсем совести нет? Давай, беги документы оформляй, да заодно в финансовый отдел заскочи.

В Саратов прибыли замерзшие как собаки. Сперва их не пускали на заводской аэродром, потом началась долгая канитель с приемкой самолетов. Товстолобов постоянно куда-то убегал, звонил из дежурки по телефону, жутко ругался. Наконец пришел, демонстративно хлопнул зажатыми в руке перчатками по планшету.

— Перелет отменяется, — буркнул он, хотя глаза при этом были довольные, — собираем вещички и дуем отсюда. Погоды нет, на завтра обещают.

С неба срывался мелкий снежок, облака были низко-низко. Лететь по такой погоде, когда облака сливаются со снегом, не хотелось.

— Ну что, — спросил майор, — в общагу?

Дронов демонстративно закашлялся, а Васюков состроит умилительное лицо: — Товарищ майор, может, как в прошлый раз сделаем?

— Можно как в прошлый, ухмыльнулся Товстолобов. — Только Саблина тогда с собой забираете, головой за него отвечаете. Чтобы завтра, в семь утра были на этом самом месте. Живые и здоровые. И трезвые. Ясно? — немного повысил голос майор. Он еще немного постращал и ушел. Они остались втроем.

— Ну вот, навязался нам, — недовольно протянул Дронов. Он вообще был все время чем-то недоволен, то обедом в столовой, то снегом, то боковым ветром.

— Я вам не навязывался, — огрызнулся Виктор, — надо было раньше рот открывать, пока Товстолобов не ушел.

Дронов плюху проглотил молча. Виктор был хоть и младше его по званию, но был фронтовиком и орденоносцем, а это что-то, да и стоило.

— Слушай, но нельзя тебе с нами, — примиряюще сказал Васюков, — у меня тут… жена… ну сам понимаешь. А свободного места просто нет. Всем неудобно будет. Может, ты в общагу пойдешь, а? А с нас потом будет причитаться.

Виктор обрадовался. У него появился замечательный шанс прогуляться по городу. О такой самостоятельности он мог только мечтать.

— Разберемся, — сказал он, полагая, что прийти в летную общагу успеет всегда. — Завтра буду здесь, в семь.

Ему повезло. Попутная машина добросила от аэродрома до самого центра, так что не пришлось сбивать ноги. Гулять по городу оказалось очень приятно. И пусть на его пути не встречалось завлекательных огней реклам, веселых и пьянящих клубов, роскошно одетых женщин и шикарных машин, пусть город был грязноватым, засыпанным снегом, и пусть смотреть тут толком было не на что, но все равно, свобода манила. Он шел по заснеженным тротуарам, вглядывался в редких прохожих — в основном скромно одетых женщин, на старые дома центральных улиц и радовался. Он мог идти куда пожелает и делать что угодно. Свобода опьяняла, сейчас он даже пожалел, что когда-то отказался от отпуска.

Это великолепное ощущение немного подпортил голод. Уже наступил обед, а Виктор с утра был в дороге и не завтракал, продукты выдали сухим пайком. Желудок принялся все сильнее напоминать о себе, уводя возвышенные мысли на сугубо материальное. У него была с собой банка мясных консервов и два соленых огурца, но возникала проблема, где это все можно съесть. С неба продолжал сыпать снежок, было довольно холодно и мысль о пикнике на природе не вызывала ни малейшего энтузиазма. В летном комбинезоне и унтах было тепло, но одно дело прогуливаться, а другое грызть мерзлые огурцы. Незаметно ноги принесли Виктора на рынок.

В отличие от казавшегося сонным города, здесь жизнь кипела. Люди сновали подобно муравьям, ходили, смотрели, приценивались, торговали. Еще осенью, по пути в Москву, Виктор насмотрелся на такие рынки. На них торговали всем, чем можно, все, что не встретишь на полках магазинов. Правда, цены немного пугали, да вместо денег больше господствовал натуральный обмен.

С деньгами у Виктора было не густо. В финансовом отделе ему выдали пятьсот рублей, да еще сто он настрелял по знакомым, но это были не те деньги, чтобы чувствовать себя здесь уверенно. Купил за пятьдесят рублей полбуханки хлеба, купил пачку папирос и зеленая заверещала, вцепившись в горло. Время тикало, и Виктор все-таки решился сходить в гости к Нине. Об этом он думал еще вчера, надеясь, поэтому и занимал деньги, но в глубине души в такую встречу не верил, отчего-то робея.

Цены на рынке даже не кусались, а буквально грызли. Он купил грамм двести конфет, почти ополовинивших его скромный бюджет, купил картошки и несколько луковиц. В кармане осталась сиротливая купюра с летчиком. Отщипывая на ходу кусочки хлеба, он направился по указанному на Нининых письмах адресу. Встречи с ее родителями он не опасался, в письмах она упоминала, что живет не с ними.

Дом Нины нашелся довольно быстро — пузатый, деревянный, двухэтажный с тусклыми старыми окнами. Он был превращен в коммунальную квартиру, в одной из комнат, за тонкой фанерной дверью и был своеобразный мини-филиал женского общежития. Когда Виктор постучал и услышал за дверью шлепанье ног, внутри у него все похолодело.

— А Нины нет, — сообщила высокая светленькая девушка, с короткой мальчишеской прической и в свитере поверх платья, — она сейчас в госпитале. — А вы, наверное, Виктор? Да? — В ее глазах прямо таки плескалось любопытство.

Услышав ответ, она буквально вцепилась ему в рукав и затащила в комнату, — Заходите, заходите. Она скоро будет. Тома, сходи чайник поставь.

Тому он узнал, это она была с Ниной в тамбуре поезда. Комната девушек оказалась маленькая и весьма скромная. Большую ее часть занимали две стоящие бок о бок кровати, и письменный стол, заваленный тетрадями и учебниками. Обшарпанные, потертые стены и пожелтевшие занавески на окне, придавали комнате какой-то холостяцкий вид.

— Вы присаживайтесь, — девушка уже подвигала Виктору стул, — у вас время еще есть? Мы что-нибудь придумаем, сейчас ее позовем.

— А у вас где-нибудь можно покурить? — спросил он. После фиаско с Ниной курить захотелось неимоверно.

— Так на кухне.

Выходя на перекур, он услышал за спиной злой девичий шепот, потом снова бухнула дверь и уже одетая в пальто Тома куда-то заспешила. Вторая девушка тоже вышла, видимо развлекать гостя.

Пока он курил, на кухню успело наведаться все население коммуналки. Такое впечатление, что у них у всех появились неотложные дела именно в этой комнате, хотя явно было, что приходили только с целью поглазеть на нежданного визитера. Причем если старушки и женщины хотя бы делали вид, что приходят сюда по делам, то дети просто сбились в кучку у дальней стены и тихо переговариваясь, таращились.

Девушка щебетала как птичка, успев за короткое время вывалить на него гору информации. Звали ее Вика, и была она однокурсницей Нины и Томы. Она рассказала, что их общежитие превратили в госпиталь, и они теперь они вынуждены все жить здесь, у родственников Томы. Что они втроем после учебы работают в госпитале, и что работать и одновременно учиться очень тяжело.

— Долго ждал? — Нина вошла бесшумно, наполнив комнату запахами лекарств. — Привет. — Улыбка у нее была немного настороженная.

— Привет, — Виктор обрадовался ее появлению, — а я вот… случайно в городе оказался, думаю, дай в гости заскочу….

Пока она снимала пальто, Виктор рассмотрел свою случайную знакомую получше. При свете дня Нина показалась ему не такой красивой, как в ночном тамбуре, но она все равно оказалась весьма хорошенькой. Невысокая, изящная, с выразительными карими глазами и тонкими, словно у музыканта пальцами. Ему показалось, что ее фигуру немного портит некрасивое зеленое платье, впрочем, тут нужно было более детальное изучение. Он мечтательно улыбнулся. Нина перехватила его взгляд и в свою очередь оценивающе осмотрела Виктора, немного задержавшись на лице.

— Хорошо, что зашел. Может чаю? — предложила она.

В комнате повисло неловкое молчание. Девушки переглянулись, и молчание превратилось в какую-то звенящую напряженность. Виктор подумал, что в гости ему идти, наверное, не стоило.

— Только у нас кроме чая угостить нечем, — отчаянно покраснев, добавила Нина.

— Вот я олух, — Виктор хлопнул себя по лбу и принялся развязывать вещевой мешок, — я тут прикупил… по случаю.

Напряженность в комнате моментально испарилась, а уж когда он достал кулечек с конфетами, даже превратилась в энтузиазм. Их радость при виде конфет или той же банки тушенки показывала, что жизнь в тылу явно не сахар.

— Может, ты все же снимешь свою… куртку? — Нина неловко улыбнулась.

Когда он стянул свой комбинезон, в комнате снова повисла тишина, только на этот раз восторженная. Виктор успел перехватить завистливый взгляд Вики на Нину. В глазах этой девушки золотой блеск наград уже затмил ожоги.

— Ого, — сказала она, — а расскажите, за что вас наградили?

— Летал, стрелял, — махнул он рукой, но увидев у них в глазах огонек разочарования, принялся рассказывать. Девушки чистили картошку, а он разливался соловьем, вспоминая о проведенных боях, о сбитых немцах, безбожно привирая и рассказывая только веселые или позитивные моменты. Выступление его умело оглушительный успех, они не сводили с него восхищенных взглядов, первоначальный ледок настороженности и недоверия растаял.

— А ты на фронт больше не полетишь? — спросила Нина.

— Ну почему-же, скорее всего полечу и довольно скоро. Я тут… как бы это объяснить… возвращаю летные навыки. После долгого перерыва в полетах необходимо восстановление, наработка моторики. А поскольку я уже почти в форме, то значит скоро обратно, — он им подмигнул.

— А невеста у вас есть? — спросила вдруг Вика. Нина на нее покосилась, но ничего не сказала.

— Невеста, — Виктор машинально потер щеку, настроение подпортилось. — Раньше я думал, что у меня есть невеста. Только потом потерялась куда-то, а когда я ее уже через полгода увидел, с женихом… вернее, это она меня увидела… вот таким вот, как сейчас, то заплакала и убежала. Поэтому, я не могу сказать, что у меня есть невеста.

Значит, она вас не любила! — безапелляционно заявила Вика. Нина посмотрела на нее неприязненно, но ответа Виктора ждала с любопытством.

— Не знаю, не хочу ее судить. Сложно все получилось. Возможно, для нее это я пропал… в общем, непонятно все, не хочу я об этом говорить.

Вика пошла жарить картошку и они остались в комнате вдвоем. Нина сразу засмущалась, сложила в руки на коленях, словно отделилась.

— А куда Тома подевалась? — чтобы хоть как-то поддержать беседу спросил Виктор.

— Она в госпитале, меня подменяет, — коротко ответила она. Ее былая веселость и общительность, проявленная ранее в поезде, куда-то подевалась. Пауза в разговоре затягивалась.

— Наверное, я зря пришел, — вздохнул Виктор.

— Нет, нет, — вскинулась Нина, — не зря. Просто я подумала… мы не сможем часто видеться. У меня работа в госпитале и в институте лекции еще, я просто не смогу. Я тут-то ночую раз в неделю, больше на работе все… Тебе, наверное, не нужна такая…

Виктор увидел, как ее лицо заливает бледность, а широко открытые глаза смотрят куда-то сквозь него, в пустоту. „Отмазывается, — подумал он, — не хочет. Вот блин, ну почему мне так не везет?“ Настроение испортилось окончательно.

— Разумеется, не сможем, — ответил он. — Я в Саратов можно сказать случайно попал. Может, еще буду приезжать, а может, и нет. Когда на фронт пошлют, то уж точно не увидимся. А какая мне нужна девушка, то это только мне решать. — Виктор немного помолчал, и добавил: — ты если не хочешь, то так и скажи. Я уйду без всяких обид. Мне обижаться не на что.

Нина молчала. Виктор подумал, что в летное общежитие лучше идти сейчас, пока окончательно не стемнело. Он тяжело поднялся с жалко заскрипевшего стула, нога привычно заныла.

— Нет, не уходи, — Нина схватила его за руку, — пожалуйста.

Пальцы у нее оказались горячие, обида моментально пропала, желание уходить тоже.

— Я просто… не знаю… останься, — глаза у нее были испуганные.

„Да ей меня просто жалко, — вдруг пришло ему в голову, — из жалости привечает, поэтому и оставила“. Мысль эта была неприятна, но поразмыслив, он смирился. Из жалости, не из жалости — какая разница. Война идет, надо жить сегодня и сейчас, потому что завтра может и не быть. Он накрыл ее ладонь своей, чуть сжал. Нина слабо улыбнулась.

— Тебя до которого часа отпустили? — спросила она.

Он неопределенно пожал плечами: — завтра в семь улетаю, так что на сегодня я птица вольная.

Картошка поспела аккурат к приходу Томы. Письменный стол освободили от учебников и чуть подвинули из угла, чтобы всем хватило места. Главное украшением его служила большая сковорода жареной картошки и бутерброды из перемешанной с луком, измельченной тушенки. Когда уже хотели садиться девушки пошептались, и Вика поставила на стол маленькую бутылочку.

— Вот, для вас, — сказала она, — мы слышали, что летчики любят водку пить — Она по-прежнему называла Виктора на „вы“.

— А я слышал, — удивился Виктор, — что студенты, а особенно медики, любят пить не меньше, особенно спирт.

— Это спирт и есть, — рассмеялась Нина, — разбавленный немного. Только мы не пьем.

— Не пьет одна сова, — в свою очередь улыбнулся Виктор, — я думаю, вы поддержите мой тост! За победу!

„Непьющие“ тост поддержали. Спирт оказался действительно слабо разбавленным, градусов в шестьдесят и лихо ударил в голову. Девушки сразу раскраснелись и принялись уплетать картошку за обе щеки, Виктор не отставал. Такой вкуснятины он не ел давно. Подогретый спиртом ужин проходил очень весело. Очень скоро он общался с девушками так, словно был их старым другом и знал их сто лет.

После ужина, пока заваривался чай, он пошел курить. Нина увязалась следом. На коммунальной кухне какая-то старушка варила на примусе кашу, другая мыла в тазике посуду. Виктор предметом их самого пристального изучения, поглядывали в его сторону скорее одобрительно. Он легонько подтянул к себе Нину за руку и тихонько приобнял, как бы заявляя на нее свои права. Она не сопротивлялась и довольно улыбаясь, запрокинула вверх голову. Глаза у нее были чуточку пьяные и если бы не посторонние, Виктор давно бы ее целовал.

Бабка у примуса, чуть кашлянула и неожиданно сильным голосом спросила: — А сколько же тебе лет, сынок.

— Двадцать один, бабуля, — он сильнее прижал к себе девушку, отчего та возмущенно пискнула и поспешно освободилась.

— Вот же война проклятая, — закачала головой бабка, — а я уж думала, глаза подводят. Лицо молодое, а сам как мой старик. — Бабка широко закрестилась, отчего Нина презрительно сжала губы.

Курить Виктору сразу расхотелось, и он потянул Нину обратно. Едва они вышли из кухни, в узенький безлюдный коридорчик, он остановил ее и, подхватив на руки, принялся целовать. Она откликнулась охотно, довольно умело и с нешуточной страстью. Он даже в первые несколько секунд растерялся.

В комнату они ввалились минут через пять, ошалевшие, с покрасневшими от поцелуев губами. Не сговариваясь спешно оделись, и пошли на улицу. За окном давно было темно, периодически срывался редкий мелкий снег, а они все гуляли вдвоем по нечищеным заснеженным тротуарам, целуясь и разговаривая.

За полуторачасовую прогулку они сделали уже несколько кругов по кварталу и снова подошли к их домику. От такой вроде бы незначительной нагрузки больная нога разнылась не на шутку. Он все сильнее хромал и делал все более длительные перерывы для поцелуев. Это заметила Нина.

— Болит, — участливо спросила она.

Отрицать очевидное было глупо, и он кивнул.

— Бедненький, — она прижалась к нему и после небольшой паузы сказала: — Я не хочу, чтобы ты уходил.

— Я и сам не хочу, — ответил он, — мне с тобой хорошо.

Виктор не стал говорить, что в общежитие идти скорее всего нет никакого смысла и ничего хорошего кроме неизбежных неприятностей он там не найдет. Да и не факт, что с разболевшейся ногой он сможет туда добраться.

— Может, останешься у нас? — выдохнула она.

— Что? — Виктору показалось, что он ослышался.

— У нас, — криво улыбаясь, ответила Нина, — на ночь.

„Даст“, — подумал Виктор.

— Да я с удовольствием, — внутренне ликуя, согласился он, — вот только твои подружки… как поместимся?

— Поместимся, — улыбнулась она и, заговорщицки понизив голос, зашептала, — у Томы жених ночевал так один раз. Он у нас в госпитале лечился… — она засмущалась и оборвала себя на полуслове. — Просто куда тебе ночью с такой ногой идти. Переночуешь, отдохнешь…

„А может и не даст“, — задумался он и, утопив ее ладошку в своей руке, похромал к дому.

Коммуналка уже погрузилась в сон. В кромешной темноте они пробрались в комнату, слушая сопение Таниных подружек, сняли верхнюю одежду.

— Спят, — прошептала она, — не шуми, пожалуйста. Ляжешь на полу, укроешься комбинезоном. Если хочешь, могу и свое пальто дать, так теплее будет.

„Не даст, — огорчился Виктор, — при спящих подружках… не даст“.

Она приготовила ему постель сама, в комнате была темнота, хоть глаз выколи, потому Виктор больше мешал, натыкаясь на предметы.

— Ну вот, — сказала она, — спокойной ночи. — Рука Нины при этом коснулась его бедра и там и осталась.

Он хотел было ее привлечь к себе, но она отстранилась. Но отстранилась странно, оставшись на месте. У Виктора мозги заскрипели он напряжения.

— Погоди, чего-то курить захотелось. Проводишь, а то я тут заблужусь впотьмах.

Она согласилась и за руку повела его на темную ночную кухню. Там все еще стоял слабый запах дыма и чего-то кислого, неприятного, но никого уже не было, дом спал. Нина зашарила на стене, ища выключатель, Виктор перехватил ее руку, притянул к себе, обнял. Она словно ждала это, жадно принялась целоваться. Поняв, что девушка вовсе не рвется спать, он начал действовать смелее, давая волю рукам, тиская ее грудь, задрав подол платья, залез ей в трусики. Она позволяла ему буквально все, и Виктор, одурев от ее близости и вседозволенности, стал действовать нагло, без долгих прелюдий. Повернув Нину к себе спиной, он решительно задрал на ней платье до самых подмышек и, нащупав резинку трусиков потащил их вниз. Она чуть вздрогнула, но позволила и это. Чуть толкнув в спину, он заставил ее склониться вперед. Нина наклонилась, уперлась руками в подоконник и покорно замерла. В темноте белым мрамором сияли ее голые ягодицы. Трясущимися руками он расстегнул бриджи. Пуговицы кальсон выскальзывали из пальцев, не желая расстегиваться, сердце безумно бухало. В комнате была абсолютная тишина, слышалось только их тяжелое дыхание. Оглушительно щелкнула об пол оторванная пуговица, грохоча и дребезжа, покатилась. Он пригнулся, приноравливаясь к ее невысокому росту, подался вперед. В голове металась одна — единственная мысль: — „Дала“…

Потом он все-таки покурил, рассевшись на подоконнике. Умиротворенный, довольный, расслабленный. Нина стояла рядом, уткнувшись лицом ему в грудь, и Виктор лениво гладил ее волосы. Мысль, что у него появилась своя женщина, приятно грела душу…

Разбудила его Вика, аккуратно потрепав за плечо: — Вставай, вставай, тебе пора.

Он тяжело поднялся. В комнате было холодно, прикрученная керосинка погружала ее в полумрак. В затылке неприятно ломило от недосыпа, тощий матрас отпечатал все неровности пола на спину. Он потянулся, пытаясь хоть как-то размяться, подошел к Нине. Она спала на боку, на краю их девичьего ложа, приоткрыв во сне рот. Подсев рядом, Виктор принялся ее гладить. Вчера он хотел с ней еще раз и пытался уложить на пол, на свою лежанку, но она больше не дала и, потрепав ему волосы и пожелав спокойной ночи, ушла спать к подружкам. Засыпая, он слышал, как она все еще ворочалась на кровати.

Нина шевельнулась во сне и проснулась. Несколько секунд она растерянно хлопала глазами, потом улыбнулась. Он тоже улыбнулся и, склонившись, поцеловал ее в лоб.

— Чай кто будет? — хлопая тапочками о пол, вернулась Вика. Он глянул на часы, до сбора оставался час, времени на чай у него уже не было.

— Мне пора, — грустно улыбнулся он, — не провожай.

Но она все равно поднялась и стоя босыми ногами на холодной полу, в одной ночнушке, наблюдала, как он одевается.

— Ну… я пойду, — сказал он.

— Я провожу, — Нина вдруг всхлипнула.

Она босиком прошла с ним по коридору, до выхода.

— До свидания, — Виктор, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, торопливо чмокнул ее в щеку, толкнул дверь и ушел в темноту. Она стояла перед закрытой дверью и, не обращая внимания на холод и лужи талого снега на полу, о чем-то думала.


Виктору хотелось в Саратов. Многие люди желали оказаться в этом, замечательном во многих отношениях городе, но Виктор особенно. Здесь жила Нина. Он рвался в город со всей душой, готов был делать что угодно, чтобы там очутиться, но все было тщетно. После той ночи, прошло всего четыре дня, но он уже извелся. В город выбраться не получалось, а письма уже не приносили удовлетворения, да и свежее письмо было всего одно.

Он поглядел на плановую таблицу полетов, скривился, увидев свою фамилию в конце списка. Невольно покосился на пятерку стоящих неподалеку курсантов из другой эскадрильи. Эти еще пороху не нюхали, попали в ЗАП сразу после училища. Худые, тонкошеие молодые парни, не имеющие толком ничего, обученные лишь взлетать и садиться. Один из таких курсантов заходил на посадку и слишком высоко начал выравнивать самолет. Его инструктор размахивал руками, пытаясь подсказать, со стороны казалось, будто он пытается взлететь. Руководитель полетов сразу принялся громко орать по микрофону. Обрывки матюгов долетали и до Виктора. Все было как обычно.

По старательно очищенной от снега дорожке шел какой-то худощавый летчик, майор. Его черный реглан резко контрастировал на фоне снега, острые черты показались удивительно знакомыми. Виктор прищурился, солнце, отражаясь о снега, слепило, резало глаза. Летчик подошел ближе, остановился.

— Охренеть, тута, две давайте! Витька, твою маму за ногу! Живой! — летчик широко раскинул руки и шагнул навстречу.

— Дмитрий Михайлович?! — Саблин кинулся в объятья своего бывшего комэска.

— Где тебя так покарябали? — спросил Шубин, после приветствия, — Немка поцеловала? Бородой замаскировался, ишь ты… партизан. Еле узнал. Ты как тут оказался то?

— Да как… после госпиталя…

— Постоянный состав? — быстро спросил Шубин и, услышав отрицательный ответ, повеселел. — Это хорошо. Мне, тута, как раз хороший ведомый нужен. Пойдешь?

— Вообще-то я звеном командовал, — осторожно ответил Виктор. Летать с бывшим комэском хотелось, но роль вечного ведомого несколько угнетала.

— Будет тебе звено, — Шубин широко рубанул рукой воздух, — это я порешаю!

— Ого, — поразился Саблин, — даже так?

— А то, — засмеялся бывший комэск, — думаешь чего я тут? — Он демонстративно расстегнул реглан, и Виктор увидел у него на груди новенькую сияющую звезду Героя.

— Ну, Дмитрий Михайлович, поздравляю, — искренне обрадовался Виктор, — и с героем, и с майором.

— Высоко залетел, — снова засмеялся свежеиспеченный Герой, — больно падать придется. Я тута теперь полк формирую. Так что давай ко мне. Должность будет, это я выбью. Ты кстати, куда пропал тогда? И Шишкин где? Вы же вместе…

— Нету больше Игоря, Дмитрий Михайлович. В июле погиб. На взлете мессера расстреляли.

Шубин помрачнел и стянул с головы шапку, Виктор последовал его примеру. За то время, что они не виделись бывший комэска облысел еще сильнее и былые залысины превратились в небольшую плешь.

— А перевели нас в триста шестьдесят шестой, к майору Дорохову…

— Дорохову? — перебил его Шубин, — так я его знаю! Здоровый такой? Хе. Это однокашник тута мой, по „Каче“. — Он улыбнулся, — тесен глобус, тесен.

— Да, к нему, — подтвердил Виктор, — у него два месяца дрались. Сперва над Донцом, потом над Доном, а после и южнее. Когда меня сбили, в полку уже летчиков почти не оставалось.

— Ну, тогда всем досталось, — ухмыльнулся новоявленный командир полка, — нас тоже быстро растрепали. Но теперь-то в воздухе все по-другому будет. Значит все, пойдешь ко мне в полк, — как о чем-то уже решенном сказал он. — Благо тебя там еще помнят.

— Так вы командир сто двенадцатого? — озарило Виктора. — Вот дела! А начштаба прежний?

— Зачем тебе начштаба? Или… из-за Таньки? Да? — Шубин засмеялся, — Не ссы Витя, ничего он тебе не оторвет. Этот Прутков вот у меня где, — он показал сжатый кулак, — вздохнуть боится. Хотя, про Таньку уже забудь… ладно, это все херня, тута. Порешаем. Ты, кстати, скока насбивал уже?

— Девять личных и два в группе.

— И все еще младший лейтенант? А ну-ка, орденами похвастайся. Один „боевик“ дали? Эх, Витя, говорил я тебе когда-то: — „Меня держись“. А ты, тута, за юбкой погнался. Видишь, что вышло? Ладно, сейчас мне некогда, после поговорим. У тебя кто сейчас командир? Покажи.

— Майор Товстолобов, — Виктор указал на стоявшего в отдалении комэска.

— Хорошо. Я с ним договорюсь, чтобы тебе увольнительную дали, зайдешь ко мне. Я в Сенной живу, запоминай адрес. Вечером зайдешь…


Нужный дом Саблин нашел быстро. Кинув снежком в заходящуюся брехом дворнягу, зашел. Шубин жил с размахом, снимая две комнаты. В одной из них Галка уже накрывала на стол.

— Галя, — изумился он, — добрый вечер. — Виктор никак не ожидал, она сумеет до сих пор будет с Шубиным.

— Витенька!? — охнула Галка. — О Господи! А чего это ты с бородой? И седой совсем… я бы и не сразу признала.

— Врачи прописали, — усмехнулся Виктор.

— Она всмотрелась в его лицо, погрустнела.

— Храни вас Бог, — сказала тихо. — Молодые такие…

— Хватит тута причитать, — из полумрака комнаты показался Шубин. — Садись Витька. Поговорим сегодня как раньше, как летчики. Потому как больше у нас не получится.

На столе чудесным образом материализовалась бутылка водки, сковорода жареной картошки с тушеным мясом, тарелка с солеными огурцами. Шубин разлил водку, буркнул:

— Давай, за встречу. Рассказывай, как ты до жизни такой дошел.

— Да что мне рассказывать, — выдохнул Виктор, — я тогда пламя сбил и над самыми крышами вышел. Рули в хлам.

— Это я знаю, — покосился Шубин на молчаливо сидящую в углу Галку, — дальше что было?

— Так а чего там дальше-то? Нас сменили через несколько дней. Я тогда же мессера завалил, прямо над аэродромом. Ну и на переформирование поехали. А там Прутков, скотина такая, нас на сторону продал.

— Причем здесь Прутков? — хмыкнул Шубин.

— А кто еще? Он сам к нам Дорохова привел, тот расспрашивал. А на другой день хлоп, и приказ вышел. Ни Гусева ни Мартынова в части не было. Да и еще… я его за Таню спрашивал, так он на говно изошел…

— Я тебе уже говорил, ты, Витя, про Таню забудь, понял тута? Бабу уже успел завести? — спросил бывший комэск. Галя при этих словах возмущенно фыркнула.

— Успел.

— Вот и хорошо. Про Пруткова… хрен его знает, но, тута, думаю, такие вопросы были не в его компетенции. Хотя косвенно, наверное, мог поспособствовать. Как приедет, расспрошу про эту историю. Если не забуду.

— Я-то думал, он из полка ушел давно, — немного расстроился Виктор.

— Ха! Ушел! — засмеялся Шубин. — Это наш брат-летчик меняется с завидной регулярностью, а уходит больше вперед ногами. А остальным-то чего? Совершенно бесполезные животные, зато все на месте, все при деле. Довольствие денежное получают, паек… Баженов, правда, на повышение ушел, Шаховцев за него. А остальные тута все в наличии. Вот летчиков старых, тех уже, считай и нет никого. Пожалуй, только один Соломин Лешка да я.

— А Вахтанг? — Спросил Виктор, — неужели погиб?

— В госпитале твой Вахтанг, — буркнул Шубин. — Неприятности тута одни из-за него. Сперва, в июле еще, где-то триппер подхватил. Его за это с эскадрильи сняли, он тогда за Васина-покойного исполнял обязанности. А это, уже неделю назад, в Астрахани, к бабенке одной побежал. А там, толи притон был бандитский, толи еще что, не знаю. А может, — засмеялся он, — муж той бабенки вернулся не вовремя. В общем, тута, сделали из Вахтанга нашего отбивную. Вдобавок сломали челюсть и руку. Там дело целое завели. Милиция… эх. — Он потянулся к бутылке.

— Меня с госпиталя поставили сразу замом по ВСС. Два месяца тута на фронте, пока не сточились в ноль. Хотя костяк полка сохранить удалось — самолеты кончились. Месяц по тылам болтались, потом снова сюда на три недели и опять на фронт, под Сталинград. Там-то Витя хлебнули. За две недели полк сгорел. Меня два раза тута сбивали, прыгал. Потери жуткие, правда почти все из молодежи. Мартынов тоже там погиб… глупо так. Сержанта одного облетывал, тот ему винтом хвост отрубил. Оба упали. У тебя до скольки увольнительная? — неожиданно спросил он.

— На сутки, — удивленный резкой переменой темы ответил Виктор.

— Хорошо, — улыбнулся Шубин, — завтра уже в моем полку будешь, я договорился. Тут переночуешь, чтоб ночью в снегах не блукать. Ну а теперь рассказывай тута, в красках и с деталями, как ты докатился до жизни такой, что очутился в ЗАПе да еще и с меткой на роже? Летать еще не разучился?

На следующий день Виктор попал в жернова военной бюрократической машины. В обед его вызвали в строевой отдел и объявили о переводе в сто двенадцатый истребительный полк. Началась беготня. Впрочем, с оформлением документов он управился довольно быстро, а вот с обмундированием вышло ЧП. Старшина их эскадрильи, здоровенный упитанный сверхсрочник, принял от него летный комбинезон, выдал шинель, а вот сданный на хранение реглан не вернул.

— Нету вашего реглана, товарищу младший лейтенант. Украли! Вчера возле каптерки крутились Гаврилов с Михайлюком, на них думаю, больше некому. Они как раз должны сегодня на фронт улетать, может, успеете их перехватить? — Старшина искренне горевал и сочувствовал. Да он едва не плакал, рассказывая, как обокрали его каптерку, как он искренне жалеет об украденном реглане младшего лейтенанта.

Виктор сперва растерялся. От сочувствующих взглядов других летчиков, от причитаний старшины. Гаврилова и Михайлюка он помнил смутно, слишком уж много людей проходило через резервную эскадрилью, не в каждом полку было столько. Реглана было жаль, как будто отдал кусочек себя. Он не хотел сдавать его на хранение, но летать в комбинезоне и реглане было очень уж неудобно, а в одном реглане холодно. Постепенно растерянность сменилась безудержной яростью.

— Ладно, — сказал он, — Ладно. Хрен с ним. Слушай, а у тебя фуражка командирская есть?

— Да откуда, — вытаращил честные глаза старшина.

Виктор достал из кармана трофейную флягу, задумчиво покрутил в руках, глянул на старшину: — Может, договоримся? — ярость затопила Саблина целиком, требовала немедленного выхода.

В глазах у старшины осторожность боролась с алчностью. Виктор кивнул ему на двери каптерки, подмигнул: — Пойдем, обсудим, что да как?

Алчность победила. Едва старшина закрыл за собой дверь, Саблин врезал ему с правой в челюсть, добавил левой, но чуть промазал, угодив в нос. Старшина устоял, ошалело хлопая глазами, принялся разевать рот. Виктор вцепился в него и толкнул на дальнюю стену, разворачивая и снова ударил, в затылок. Голова старшины с глухим стуком врезалась в стену, он медленно сполз на пол, оставляя на фанерной обивке каптерки кровавый потек. Виктор увидел аккуратно разложенные на табурете тоненькие поясные ремни, подхватил один и накинув старшине на горло, натянул.

— Где реглан?

Старшина хрипел, царапал горло ногтями. Шея его сперва побагровела, потом начала синеть.

— Сука, где реглан? Кончу, мразь!

Он чуть попустил ремень, и старшина с хлюпаньем втянул немного воздуха. Удавка снова впилась в шею.

— Где! Реглан! Сволочь!

Старшина забулькал, захрипел и Виктор снова чуть сбавил давление.

— В шкафу, — разобрал Виктор сквозь тяжелое сипение, — в шкафу висит.

Бухнула дверь и в каптерку ворвался молоденький красноармеец — дневальный.

— Вон! — рявкнул Саблин, и красноармеец испуганно выскочил обратно.

Забрав у поверженного противника ключи, он открыл шкаф и сразу увидел свое, жадно схватил. Старшина уже умудрился подняться на четвереньки и Виктор, словно по футбольному мячу пробил с ноги в живот. Тот рухнул обратно, скорчился и неожиданно принялся блевать. Саблин хотел добавить ему еще разок, но побоялся испачкаться в рвоте. Ярость сгорела бесследно, лишь руки чуть подрагивали.

Снова бухнула дверь, и в каптерку, лапая кобуру, влетел дежуривший сегодня по эскадрилье Дронов. С ужасом посмотрел на разгром в комнате, спросил:

— Что тут происходит?

— Представляешь, — криво ухмыльнулся Виктор, — реглан мой нашелся. Вот так удача! А старшина… что-то не то за завтраком съел. Верно? — Он легонько пнул лежачего ногой. — Хотя, если тебе эту мразь не жалко, можешь доложить Товстолобову и тогда наш упитанный друг пойдет кормить вшей в штрафной роте. — Дронов скривился так, словно проглотил кислятину. На его лице огромными буквами было написано: „Но почему именно в мое дежурство?“.

— Впрочем, — добавил Виктор, — я думаю, что наш старшина все-таки чем то отравился. Да? — тот захрипел и принялся кивать.

— Вот и хорошо, вот и ладушки. Ладно, Васька, — сказал он Дронову, — я в полк и на фронт, вы тут не скучайте.

— У тебя кровь на лице, — сказал Дронов, разглядывая пытающего встать старшину.

— Это бывает, — ухмыльнулся Виктор. Недавняя вспышка ярости оставила после себя опустошенность и вялость. Он шутливо козырнул и пошел искать Шубина. На сегодня было еще много дел.


Денег не было, причем совсем, и от этого становилось очень грустно. Виктор печально поглядел на выданный старшиной сухой паек на три дня: двести грамм сахара, ржавая селедка, пара буханок хлеба и большая банка овощных консервов. Этого явно не хватало для трехдневного времяпрепровождения в компании с девушкой. Зарплата ожидалась еще не скоро, а деньги нужны были прямо сейчас, пока внезапно не оборвалась так неожиданно свалившаяся свобода.

С переформированием полка у Шубина начались какие-то проблемы, старый личный состав застрял где-то в дороге и под это дело, Виктор буквально выклянчил у командира увольнительную. Шубин долго не соглашался, видимо имел на Саблина какие-то свои планы, но, в конце концов, сдался. Теперь уже озадачился Виктор — что ему делать в городе, когда нет денег? Окрыленный радостью от предстоящего отдыха, он сходу попытался было занять денег у Шубина. Командир такую инициативу не оценил, и Виктор был послан далеко и надолго. Оставалось что-то продавать.

Собственно вещей для продажи у него было тоже небогато: часы, фляга и реглан. Синие бриджи уже вписали в книжицу вещевого довольствия, да и продать их не поднималась рука. Идею продажи реглана он отмел сразу. Вряд ли за него удалось бы получить нормальные деньги, а вещь эта на фронте, несомненно, нужная. Часы нужны, впрочем, как и фляга. Часы вобще вешь необходимая и статусная, командир без часов смотрелся как-то несолидно. Фляга давно стала предметом его гордости и черной зависти остальных летчиков. Он думал и так и этак но так и не смог прийти ни к какому решению, жалко было все.

Город встретил его ярким полуденным солнцем, слепящим снегом и серым дымом печных труб. Прохожие на него засматривались, а он шел неспешным шагом короля жизни и улыбался. Направляясь в увольнительную, Виктор специально оделся как можно нарядней и сейчас, в начищенных хромовых сапогах, синих командирских бриджах и реглане весьма сильно напоминал образцового летчика с предвоенного агитационного плаката, привлекая собой внимание прохожих, особенно молоденьких женщин. Немного портила внешний вид шапка-ушанка: в фуражке он смотрелся бы гораздо представительней, а в шлемофоне более героически. Но в фуражке бродить по февральскому Саратову чревато, а в шлемофоне глупо.

В этот раз он решил не терять время, рассматривая городские достопримечательности, а сходу пошел в комиссионный магазин. Пытался продать там часы, но за них предложили всего триста рублей и оскорбленный Виктор ушел. Потолкался по рынку, но там потенциальных покупателей не наблюдалось. Решил продать их позже. Благо впереди было еще три дня.

Потом, прикинув время, и расспросив у прохожих дорогу, направился к медицинскому институту. По его прикидкам Нина должна была быть там. В институт пустили без проблем. Старенький вахтер почтительно на него покосился, но ничего говорить не стал и Виктор, принялся бродить по пустым коридорам. Из-за плотно прикрытых дверей слышались голоса — шли лекции. Он зашел в деканат и, представившись братом Нины, узнал где ее искать. До конца лекции оставалось ещё полчаса и это расстраивало. В деканате он стал объектом милых улыбок уже не очень молодой преподавательницы, она даже предложила ему чаю. Виктор, на свою беду, согласился — реглан оказался не лучшей одеждой для долгого зимнего путешествия и он изрядно замерз. Расплачиваться за чай пришлось ответами на пару сотен вопросов и все это под милую улыбку собеседницы. Впрочем, эта милая улыбка только подчеркивала лошадиные зубы ее хозяйки, а взгляд ее вызывал ассоциации между детьми и мороженным. Он даже подумал, что если бы они сидели не в помещении деканата, а в какой-нибудь вечерней квартире, то быть ему изнасилованным.

В принципе, это даже радовало, означая, что уродство со временем сгладилось. А в совокупности с сединой, бородой и орденами, придавало ему в женских глазах геройский вид. Но проверять это пока не хотелось, у него уже была женщина и ему хватало.

Спасительный звонок прозвенел неожиданно и он, провожаемый очень грустным взглядом, пулей вылетел из деканата. В коридоре образовалось обилие студенток, и он даже растерялся. Нина нашла его сама, кинулась на шею, повисла, радостная, цветущая.

— Надолго прилетел? — спросила она, когда страсти немного улеглись и Нина, вспомнив о приличиях, наконец, его отпустила.

— На три дня. Отпроситься сможешь?

— Сложно будет, — задумалась девушка, — я попробую, хотя тря дня… вряд ли.

— С лекций сегодняшних уйти сможешь? — спросил Виктор. Ему хотелось, чтобы она была дома одна, без подружек.

— Еще две лекции, — Нина улыбнулась, видимо, разгадав его мысли, — со следующей никак не могу, ты извини. Семинар будет. А потом постараюсь. Ты если, что подождешь?

— Подожду.

Мимо ходили студенты и преподаватели, удивленно рассматривали Виктора, косились на его девушку. Они не обращали на прохожих внимания, торопясь выговориться. Звонок, возвещающий финал их короткого свидания прозвенел внезапно, и он вновь остался в одиночестве. Минуты текли медленно, он слонялся по коридорам, успел покурить в туалете, а занятие все не кончалось. Он даже подумал о прогулке по окрестностям института, но идти на мороз не хотелось. Как и не хотелось идти в деканат, на чай. Преподавательница тогда активно зазывала.

Когда до конца лекций оставалось минут двадцать, хлопнула дверь аудитории и показалась Нина.

— Отпросилась, — почему-то шепотом сказала она и, воровато оглянувшись, ринулась целоваться.

— Пойдем, на лестнице постоим, — предложил он спустя некоторое время. В коридоре, где в любой момент могли оказаться посторонние люди, он чувствовал себя как голым.

Нина пошла за ним, но сделав несколько шагов, вдруг покраснела и решительно остановилась.

— Нет. Нет, ты что, — возмущенно зашептала она, — не сейчас. Я не буду там… да как ты вообще…

Виктор недоуменно посмотрел на нее, потом понял: — Да просто там постоим, — развеселился он, — я покурю заодно. Но ход твоих мыслей мне нравится.

Нина не ответила, красная как рак она неодобрительно смотрела, как он курит, видимо полагая курение в стенах своего института святотатством. Когда прозвенел звонок возвещающий конец занятия, она вдруг засуетилась, критически осмотрела Виктора, спросила: — тебе не жарко?

Саблину было не жарко, но она настояла, чтобы он расстегнул реглан и, ухватив его за руку и гордо задрав нос, продефилировала к какой-то аудитории. Там кучковалась солидных размеров толпа студенток и появление Саблина в компании Нины произвело небольшой переполох. Виктора буквально просветили рентгеном десятки оценивающих женских глаз и видимо, большинство девушек признали товар годным, поскольку многие смотрели на Нину с завистью. Виктор чувствовал себя очень неуютно, его подруга же купалась в лучах славы. Впрочем, длилось это недолго, он постарался как можно скорее покинуть столь назойливые стены.

— Пойдем, покажу тебе город, — когда они вышли из института, Нина снова преисполнилась важности и чинно ухватила его за локоть.

— Может, к тебе? — у Виктора были немного другие планы на ближайшее время.

— Потом, — она надула губки и вдруг отчаянно покраснела. — Томы и Вики сегодня дома не будет. Они после лекций зайдут покушать и уйдут. И завтра… — Нина не договорила, он притянул ее к себе и прервал благодарным поцелуем.

Потом они бродили по городу, она выступала в роли гида, рассказывая обо всем. Виктор видел большую часть зданий еще в свой прошлый визит в город, но такая прогулка все равно оказалась интересной. Они полюбовались интересным зданием цирка, который, несмотря на войну, все еще работал. Нина объяснила, что удививший Виктора своей странной архитектурой кинотеатр „Пионер“, раньше был католическим храмом. Правда в кино они не пошли. Прогулка по городу длилась часа полтора, Виктор даже захромал, лишь устав и намерзшись, они направились в коммуналку.

К Нине домой он летел словно на крыльях. За спиной висел набитый продуктами вещмешок, рядом, держась за руку и улыбаясь, шла его девушка. В низу живота у Виктора приятно свербило в предвкушении и он знал, что скоро, очень скоро, завершится его, в этот раз недолгое воздержание. В голове было ожидание чего-то хорошего и светлого, ожидание праздника. Окончательное понимание того, что сейчас именно праздник, пришло позднее, когда Нина закрыла дверь, и они оказались вдвоем в маленькой комнате. Оставшись с ним наедине Нина смущенно потупилась, примолкла. У Виктора почему-то начались трястись руки. Почему-то в прошлый раз, такого не было. Он со значением посмотрел на аккуратно заправленную кровать, Нина покраснела. Сердце Виктора начало колотить пулеметную дробь, а ладони вдруг вспотели. Раньше он так не нервничал никогда.

Отдав ей на ревизию свой вещмешок, он пошел на кухню, успокоиться и покурить, она такому повороту явно обрадовалась. На кухне не было никого, остался лишь знакомый, неприятно кислый запах. Достав флягу и хорошенько приложившись, он закурил, с удовольствием вдыхая ароматный дымок. Мир вокруг стал замечательно-великолепным, добрым и хорошим. Он выпил еще и неприятная дрожь прошла бесследно, волнения и тревоги испарились. Все стало простым и понятным.

Вернувшись в комнату, он оторвал от восхищенного созерцания богатств его вещмешка Нину, впился губами ей в шею, наслаждаясь запахом. Нащупав на талии поясок, развязал его, расстегнув пуговицы платья, покрыл поцелуями плечи. В ее глазах было желание, но Нина неловко переступая с ноги на ногу, безуспешно пыталась привести свою одежду в порядок и тихо лепетала, что подружки скоро вернутся с лекций. Виктор знал, что у них в запасе примерно минут пятнадцать, поэтому не обращал на слова никакого внимания. Наконец ему надоело это слабое сопротивление, и он чуть ли не силой стащил с девушки платье

— Ну не сейчас, потерпи, — смущенная Нина ладонью прикрыла черный треугольник волос, трусики ее болтались в районе колен. Он бы стянул их вовсе, но мешали подвязки чулков. Бюстгальтер был задран до самой шеи. Она принялась одной рукой его поправлять, и Виктор рассмотрел симпатичные заостренные груди с крупными розовыми сосками. Это послужило последней соломинкой, сломавшей хребет его терпению. Подхватив Нину на руки, он понес ее на кровать…

Когда с лекций вернулись подружки, в комнатенке витал отчетливый запах секса. Нина натужно веселилась, то начинала глупо хихикать, то беспрестанно поправляла одежду и словно не замечала, как Вика и Тома переглядываются и морщат носы. Виктор сидел с шальными глазами и бездумно улыбался. Несмотря на полный сумбур мыслей, он был счастлив.

В часть Саблин попал вовремя. За плечами болтался пустой сидор, и он чувствовал себя таким же, полностью опустошенным, высосанным досуха. Он получил от Нины столько, сколько смог и даже больше, пытаясь за эти жалкие три дня наесться на будущее, восполнить грядущую нехватку женского тепла.

— Явился, кот блудливый, — выдал Шубин вместо приветствия. Он был в своем крохотном кабинете, весь обложенный какими-то папками, бумажками, тетрадями. — Ну ты, Витя, стахановец. Это как же нужно было уработаться, чтобы тута за три дня на лице одни глаза остались?

— Старался… — со скромным видом ответил Виктор.

— Старался он тута… Да ты сейчас похож на спущенный, воздушный шарик. А часы где? Что, все в дырку ушло? — Шубин захохотал. — Стоило оно того?

— Стоило, Дмитрий Михайлович. Спасибо за увольнительную.

— Ха. Спасибо! Теперь отрабатывать будешь, — комполка с хрустом потянулся, — чтобы сделал свое звено лучшим в полку! Понял?

— А инструктора там есть? — Виктор глянул на гору папок с личными делами летчиков, лежащих на командирском столе, вытянул руку, словно попрошайка, — давайте их мне! Тогда сделаю!

— Раскатал тута губу, — снова засмеялся Шубин, — запросы прям как у меня. Скромнее надо быть, Витя, скромнее. На все про все, нам дают по десять часов на машину. По сравнению с прошлой весной это тута много. Для того чтобы сколотить крепкий полк — мало. Занятия будут, все как обычно… но ты своими все равно займись дополнительно. Чтобы я потом за тебя не краснел. Программа подготовки уже утверждена, так что тута больше на теорию напирай. Ладно. Вали тута отсюда, не до тебя.

С этого дня события завертелись с угрожающей быстротой. В обед прибыли остатки летного и технический состав полка и Палыч долго мял в объятиях своего бывшего командира. От обилия знакомых лиц кружилась голова: Соломин, Синицын, Гольдштейн, Шаховцев, Пащенко. Он обнимался со знакомыми, радостный от встречи хлопал по спинам, веселился. И вдруг увидел Таню.

Она стояла одна, на проторенной в снегу тропинке, в хорошо подогнанной шинели, раскрасневшаяся от мороза, красивая. Он подошел, спросил недобро:

— Здравствуй, Таня.

Она чуть дернула шеей, прищурилась: — Здравствуй… Витя.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спросил он.

— А может, ты мне расскажешь? — зашипела вдруг она. — Как в любви мне признавался, а сам в это время по б…м бегал. Как пропал и даже строчки не оставил. Я как дура…

— Это кто еще пропал? — задохнувшись от возмущения, перебил ее Виктор, — уехала неизвестно куда, даже попрощаться не зашла.

— Я записку оставила, не могла зайти никак. А ты мне врал все время. Скажи еще, что по девкам не бегал.

— Да не бегал я никуда, — возмутился он, — ты лучше дядю своего спроси, куда это я пропал. Он все расскажет. И записку я не получал.

— Опять ты врешь, — как-то неожиданно поникнув, грустно выдохнула она. — Дядю зачем-то приплел. Мне про тебя все рассказали, так что можешь не стараться. Ты теперь для меня пустое место. Дай пройти.

Он посторонился. Она прошла рядом, гордо задрав голову и обдав ароматом духов, ослепительная, грустная, чужая. Виктор длинно сплюнул ей в след. Оправдываться было бесполезно, да и просто лень. Трехдневные кувыркания с Ниной позволяли относиться ко всему совершенно равнодушно. Хотя и было над чем поразмыслить.

В тот же день в полк прибыл командир третьей эскадрильи. Был он, по летным меркам, уже немолод для своего капитанского звания, плотный, с совершенно лысой головой. На приветствие Виктора, он сунул ему руку с короткими, толстыми пальцами, представился: — Егор-ров. — Голос у комэска оказался басовитый, с нажимом на „р“. Виктору он показался человеком спокойным, рассудительным, в общем, оставил о себе приятное впечатление. Как моментально разнесло солдатское радио, комэск на фронте еще не был. Штурманом эскадрильи назначили Лешку Соломина. Был еще старший сержант Демченко, один из немногих рядовых пилотов, уцелевших в Сталинградской мясорубке крайнего тура полка. Остальными летчиками эскадрилье предстояло еще обрасти.

Этим и занимался ЗАП. В него из всех уголков страны стекались пилоты. Одни приходили из различных госпиталей, отмеченные шрамами и наградами, другие с дальнего востока, жадные до войны, оббившие пороги начальства с рапортами, третьи из состава разбитых полков. Все они были разные, но они были именно летчики и здесь надолго не задерживались. Однако в ЗАПе большинство было тех, кого назвать летчиками язык просто не поворачивался. В этом полку самой большой популяцией была многочисленная армия сержантов — вчерашних выпускников многочисленных советских авиашкол. Вчерашних недоученных курсантов быстро подучивали летать на Яках и щедро сыпали в полки, немного разбавляя ветеранами и уцелевшими. Все работало так четко и быстро, что через несколько недель новый боеготовый полк отправлялся на фронт. Конвейер работал невозмутимо, шлепая воинские части, словно пирожки. Полки уходили на фронт, возвращались разбитыми, иногда совершенно без летчиков, но ЗАПу, казалось, нет до этого никакого дела. Все равно в установленный начальством срок переформирования, полк, подобно птице Феникс, снова возрождался. Качество у таких частей было зачастую сомнительным, но предложить другое, страна тогда просто не могла…

Такая же участь постигла и сто двенадцатый истребительный. Полк потихоньку начал пополняться летчиками.

Один из них прибыл в тот же вечер и сразу же был назначен в звено Саблина. Виктору от такого подарка командиров хотелось или плакать или смеяться. Новенький оказался невысокого росточка, круглый, словно сдобная булка, с розовыми, покрытыми белым пушком щеками.

— Товарищ младший лейтенант, сержант Рябченко прибыл под ваше командование, — Голос у сержанта оказался звонкий, в глазах восторг и собачья преданность. Еще бы — новый командир оказался дважды орденоносцем, да вдобавок, с обгорелым лицом. Явный герой. У Виктора от этого взгляда заболели зубы.

— Где учились, — спросил он, — какой налет?

От ответа зубы разнылись еще сильнее. Нет, Виктор ничего не имел против Армавирской летной школы, но налет в пятьдесят два часа из которых только шестнадцать на истребителе? И с такими кадрами ему нужно делать лучшее звено? Да командир-то оказывается юморист похлеще Петросяна.

Потом пилоты повалили так, словно где-то прорвало плотину. Появилось и политическое руководство, на должность заместителя командира эскадрильи по политической части прибыл капитан Левушкин. В один день прибыли сержанты, Саша Ковтун и Саша Максимов. Похожие, словно братья-близнецы, голубоглазые, с одинаково белобрысой прической а-ля полубокс. С Дальнего востока прибыл лейтенант Вячеслав Ильин, невысокий крепкий, с крючковатым носом и холодными серыми глазами. Максимова направили в звено Виктору, а Ковтун и Ильин достались Соломину. Виктор от такого пополнения впал в черную меланхолию. Он даже ходил жаловаться Шубину, но в ответ наслушался таких матюгов, что быстро пожалел. Комполка был злобный, нервный и задерганный: процесс переформирования шел полным ходом. Прибывали летчики и в другие эскадрильи, вскоре полк пополнил летный составов до штатной численности.

Наконец и его звено укомплектовали полностью. На должность старшего летчика прибыл старшина Сергей Кот. Был он довольно невысок, кряжист, нетороплив, видом своим напоминал крепкий небольшой дуб. И к неописуемой радости Виктора Кот имел боевой опыт, о чем свидетельствовала медаль „За Отвагу“. Прошлой весной он совершил шестьдесят семь вылетов на И-16. Вылеты были в основном на штурмовку, но все равно, это был уже боевой летчик, на которого можно было положиться.

Слаживание полка началось начался на Саратовском аэродроме, куда они вскоре перебазировались. Проводились занятия: по радиосвязи, матчасти, тактике. Начались первые полеты: полку выделили два стареньких Яка и Ут-2. После занятий Виктор занимался со своими подчиненными. Объяснял, показывал на пальцах, ужасался их бестолковости и снова объяснял. Они не были глупыми, все схватывали на лету, просто чтобы понять некоторые вещи, нужно было хоть немного побольше налетать.

Наконец полк получил боевые самолеты. Однако вместо местных, саратовских Яков, прибыл целый эшелон истребителей из Новосибирска. Их быстро облетали, и процесс боевого слаживания пошел: полеты в составе пары, звена, эскадрильи. Тогда-то Виктор схватился за голову. Его сержанты не умели буквально ничего. Они неплохо держались за ручку, могли взлететь на самолете, могли его посадить. Но на этом их многочисленные таланты заканчивались. Маленькие модельки самолетов прочно заняли место в карманах реглана, зачастую научить их боевому маневрированию по-другому он не мог. Каждой минуте проведенной его подчиненными в воздухе, предшествовали десять на земле, с зажатым в руке самолетиком. Он буквально вбивал им в головы все, что знал сам.

При этом Виктор понимал, что в принципе ему еще повезло. Его подчиненные получили все же лучшую подготовку, чем тот же Пищалин. Они, по крайней мере, умели кое-как выполнять на самолетах недавно введенный по программе обучения высший пилотаж, умели пользоваться радиосвязью, потихоньку учились видеть небо. Но все равно, его сержанты еще не были полноценными летчиками. Они были сырой глиной, и нужно было приложить много трудов, чтобы вылепить из этой глины опытных воздушных бойцов.

В свой новый истребитель Виктор влюбился. Легкий, скоростной, маневренный, он был лучшей машиной из тех, на которых ему приходилось летать. Конструкторы внесли изменения в уже знакомый ему Як-7, значительно его улучшив. Снизили гаргрот и, установив сзади бронестекло, улучшили обзор из кабины. Уменьшили число бензобаков, убрали один из крупнокалиберных пулеметов. Других, не столь заметных Виктору изменений тоже хватало, но в результате конструкторских усилий, родился превосходный самолет — Як-9, значительно превосходящий своего прародителя. Вдобавок, все полученные машины были оснащены радиоприемниками, а на каждой третьей стоял радиопередатчик. И пусть этого все еще было недостаточно для нормального взаимодействия в бою, но все равно было заметно, что в ВВС идут перемены к лучшему. И это начинало радовать.

Механиком у него снова был Палыч и Виктор не знал, кто из них двоих рад этому больше. А еще, к его удивлению, мужчин в полку осталось немногим больше половины. Вначале он даже и не понял, почему Шаховцев распекает группу одетых в военную форму девчат, пока хитро ухмыляющийся Соломин не поведал, что это их полковые мотористы. Девушек оказалось много, они были всюду: мотористы, оружейник, парашютоукладчики и механики по радио и приборам — со всеми этими должностями они уже вполне успешно справлялись. Две девушки оказались даже в его экипаже. Дебелая, чем-то похожая на ломовую лошадь оружейница Зина Ложкина и худенькая, белокурая Оля Смирнова — мотористка. Зина вечно была поглощена своими мыслями и казалась рассеянной. Оля же старалась всячески понравиться начальству, даже такому невеликому как Виктор и регулярно пыталась подольститься. Правда, Виктор, окрыленный наличием у него Нины, на своих однополчанок не засматривался, но что-то ему подсказывало, что очередной боевой тур будет несколько более приятным, чем предыдущие.

Таню он видел всего несколько раз, эпизодически. Ни она, ни он никакого желания объясниться не изъявляли, держась подчеркнуто холодно. У Виктора появилась Нина, а Таня, по словам Лешки, была с капитаном Быковым. У них был очень красивый роман, который раньше служил предметом обсуждения всего полка, правда, вместе их Виктор еще не видел. Быков ему сразу не понравился. Рослый блондин, с правильным красивым лицом и ямочкой на подбородке. Мечта женщин. Не с его покарябанной рожей тягаться с таким красавцем. Выбор Тани стал понятен, и это вызывало сильное раздражение.

Причем Быков, похоже, тоже знал про старого Таниного ухажера и относился к Виктору несколько враждебно. Явно это выразилось только в настойчивом желании провести с Виктором учебный бой и громадной настойчивости выйти из этого боя победителем. Бой получился тяжелейший, но, не смотря на все усилия, на все хитрости и уловки, Виктор проиграл. Самолюбие в этой схватке жестоко пострадало — за боем наблюдал весь полк, но комэск второй эскадрильи оказался тем самым ломом, против которого никакие приемы не помогли. Виктору оставалось лишь бессильно злиться, лелея надежду на реванш. Сейчас он даже не мог позволить себе потренироваться в пилотаже — за исключением воздушного боя, все отпущенный полетный лимит уходил на сколачивание звена.

Десятого февраля им выдали погоны. Это все восприняли по-разному. Некоторые летчики откровенно плевались, поминая гражданскую войну и офицеров. Некоторые радовались, полагая, что форма стала красивее или бормоча услышанные обрывки приказа: что-то про связь времен и преемственность армейских традиций. Для Виктора слова „преемственность традиций“ почему-то активно связывалась с армейской „дедовщиной“, которую он краешком зацепил в армии. А гражданская война и белые офицеры были не более чем словами. Он нацепил погоны практически без всяких эмоций, лишь сожалея в глубине души, что просвет всего один, да и звездочка тоже одна и та маленькая.

Накануне отправки на фронт Шубин расщедрился и наконец-то дал ему еще одну увольнительную в город. До этого Виктор изводил своего командира регулярно, так же регулярно получая плюхи и отказы, но попыток не оставлял. Слишком близко была Нина и поэтому очень уж тяжело воспринималась разлука. Командирские отказы он считал величайшим самодурством. Ну, убудет ли от Шубина, что он, Виктор, будет ночевать не в летном общежитии, а у своей девушки? Командир страданий подчиненного упорно не понимал, и раздосадованный Виктор как-то раз даже рванул ночью в самоход. Тогда желаемого получить не удалось — Нина оказалась на ночной смене в госпитале. Вдобавок на обратном пути он не там свернул, и полночи, опасаясь патрулей, блукал темными переулкам. И вот, наконец, счастливый момент настал.

Время было уже позднее, рынки не работали, так что свою девушку он смог порадовать лишь двумя заранее запасенными банками мясных консервов и выпрошенным у старшины куском мыла. По военным меркам это было богатство. Никакого попутного транспорта не попалось и Виктору пришлось идти пешком. Пока он добрался до их дома, то весь вымотался, вдобавок начало темнеть.

К его радости, Нина была дома, занимаясь в компании Вики стиркой. Комнату покрывали многочисленные веревки, с развешенной сохнущей одеждой и бельем. Увидев Виктора, Нина вспыхнула, радостная и смущенная одновременно.

Немного поговорив, и поняв, что своим присутствием мешает девушкам закончить работу, он ушел курить. Кухня все еще утопала в клубах пара, видимо там кипятили белье. Жители коммуналки по-прежнему косились на Виктора, но уже без прежнего любопытства. За те три дня, что он здесь провел, к нему успели привыкнуть.

Подошла Нина, довольно улыбнулась.

— В комнату пока не заходи, — шепнула она, покосившись на готовящих ужин соседей, — там Вика моется, она уйдет скоро. Представляешь, она в госпитале с капитаном одним познакомилась, так он ей предложение сделал. Они расписаться собираются, — лицо у нее приняло мечтательное выражение. Соседи, наконец, вышли из комнаты, и он притянул Нину к себя, впился в ее мягкие, вкусные губы. В коридоре вновь зашаркали шаги, она недовольно оторвалась от поцелуя и положила голову ему на плечо, прижалась. Зашла какая-то старушка, очень неприязненно посмотрела на обнимающуюся пару, поджала губы. Нина покраснела, загрустила: — Опять будут обсуждать, — шепнула она, — как же я их ненавижу. Соберутся на кухне и начинают… — Он крепче прижал ее к себе, успокаивающе погладил по волосам, задумался.

Надо было уже как-то остепеняться, определяться с дальнейшей жизнью. И Нина его вполне устраивала как будущая жена: симпатичная, стройная, хозяйственная, с неплохой профессией. Впрочем, главное было то, что она его любит. Жаль, конечно, что он был у нее не первый, но это, в общем-то, мелочи. Правда, не мешало бы узнать ее получше, хотя, время еще есть, его же никто под венец не гонит…

Нина тронула его бороду.

— Когда ты ее уже сбреешь, — хихикнула она, краснея, — она же у тебя колется, ты меня всю уже исколол. Потом ощупала рукав его гимнастерки, брезгливо вытерла пальцы, нахмурилась.

— Давай я тебе одежду постираю.

Больше в этот вечер ему курить не довелось. В доме у девушек не было ничего, в чем он мог бы выйти на кухню…

В комнате было убрано, ужин съеден и Виктор, вымытый, лежал на свежей простыне и с удовольствием наблюдал, как Нина расчесывает волосы. Она была полностью раздета и бесстыдно ему улыбалась. Он смаковал взглядом ее тело, предвкушая и пытаясь запомнить каждую секунду этого времени.

Наконец она закончила вою работу, но вместо его объятий, уселась на краю кровати, требовательно заглянула в глаза.

— Скажи, — спросила она, — а когда ты будешь в городе в следующий раз?

— Не знаю, — Виктор не хотел ее расстраивать, — не скоро.

— Ну почему, — все-таки огорчилась Нина, — вы же прямо здесь, на окраине. Может, на денек отпустят?

Он попытался дотянуться до нее, чтобы хоть таким образом прервать этот разговор, но Нина отстранилась.

— Ну почему? — настойчиво повторила она.

— Потому что послезавтра на фронт.

Она замолчала, потом плечи ее затряслись и Нина зарыдала. Виктор пытался ее успокоить, но она отшвыривала его руки, не позволяя к себе прикасаться. Он растерялся, не зная, что делать.

— Слушай, — наконец сказал Виктор, — Не надо меня заранее оплакивать, хорошо? Ну чего ты плачешь?

Она немного успокоилась, лишь периодически всхлипывала.

— Я… я…, — выдавила Нина и плечи ее вновь затряслись. — Мне кажется… я беременна.

Он поднялся, нашарил на столе папиросы, закурил. Она молча наблюдала.

— Это наверно после того раза? — спросил он. Нина пожала плечами.

— А долго уже? — спросил Виктор?

— Вторую неделю задержка — выдохнула она.

Он вновь задумался. То, что у Нины от него будет ребенок, пока не укладывалось в голове. Мысли метались, но никакого толкового решения пока не приходило. Он вдруг подумал, что его могут сбить и что тогда? Узнает ли будущий ребенок, кто был его отцом?

— У тебя документы здесь? С собой? — спросил он.

Нина кивнула.

— Тогда завтра идем в ЗАГС.

Она снова заплакала, но уже без прежнего надрыва, облегченно. Он вновь улегся на кровать, притянул к себе Нину, обнял. В голове все еще метались мысли, но мягкое женское тело под боком успокаивало. Вновь вернулось желание. Он развернул ее поудобнее, засмеялся: — Ну что, невеста? Пускай жениха…


Пожениться им не довелось, ЗАГС оказался закрыт. На двери криво висел лист бумаги, с надписью „Буду после обеда“ и все. Виктор барабанил в окна здания, дергал дверную ручку, но все оказалось напрасно. У Нины глаза стали вдруг мокрыми.

— У вас еще ЗАГСы есть?

Она пожала плечами. Потом успокоилась, вытерла слезы и даже слабо улыбнулась.

— Пойдем гулять, — сказала она. И они пошли, а что еще было делать?

День был солнечный, мороз немного спал, и они неспешно прогуливались по городским тротуарам. Нина привычно выступала в роли гида, рассказывая ему про город. Она опять стала веселой и смеющейся. По дороге они зашли в фотоателье и сфотографировались вместе на память. Выходя из помещения, буквально нос к носу столкнулись с Таней и капитаном Быковым.

Виктор козырнул Быкову и непроизвольно глянул на Таню и удивился, с каким, полным ненависти взглядом та смотрела на Нину. Впрочем, думать об этом у Виктора не было ни малейшего желания. Его мысли сейчас вращались вокруг беременности своей невесты.

— Это твои… однополчане? — почему-то спросила Нина, когда они отошли.

— Да. Теперь вместе служим.

Она помолчала, кусая губы, и снова спросила:

— У тебя с ней что-то было?

— Ничего такого, — деланно улыбнуться Виктор, — о чем я бы не смог рассказать на комсомольском собрании!

Девушка снова замолчала, плечи ее поникли. Спросила:

— Это она? Твоя бывшая невеста?

Виктор подумал, что нашел замечательного кандидата для телешоу „Битва экстрасенсов“. К сожалению, экскурс в память не сумел помочь с ответом.

— С чего это ты придумала? — жалко проблеял он.

Но она вдруг остановилась и снова заплакала. На них смотрели удивленные прохожие, а Саблин стоял рядом растерянный, не понимая, что делать дальше и кляня тот момент, когда решился идти в это проклятое фотоателье.

— Да, — наконец выдавил он. — Именно ее я считал своей невестой. Но это было год назад. С тех пор мы виделись один раз, и она от меня тогда отвернулась. А теперь снова оказались в одном полку. — Видя, что плечи у нее затряслись сильнее, торопливо добавил, — У меня с ней ничего не было. Да там вообще было пару свиданий и все, потом меня в другой полк перевели

Нина успокоилась, вытерла слезы, спросила вроде бы даже скучно:

— У тебя много было женщин до меня?

Отвечать не хотелось. Если вспомнить весь Саблинский опыт, то, в общем, выходило скромно. Про Чемикосовский опыт он решил не вспоминать, поэтому ответил относительно честно:

— Одна была. Не эта… другая. Случайно можно сказать. Мы на постое в одном селе стояли, и… так получилось… — он замолчал, не зная, что еще можно добавить.

Она грустно вздохнула, взяла Виктора за руку, прижалась к его плечу и неожиданно заговорила:

— У меня был один. Собирались свадьбу сыграть, а его в армию забрали. Он старше был на три года, хирургом начал работать, а его забрали. Одно только письмо получила, весной еще… Он где-то под Ленинградом служил, деревню упоминал, какой-то Мясной Бор. Я ее потом по карте нашла. И все, ни единой весточки больше… пропал…

Виктор поморщился. Слышать о своем предшественнике, пусть даже скорее всего уже покойнике, оказалось очень неприятно. Слишком уж давно и прочно он считал Нину своей собственностью. Что такое Мясной бор он толком не помнил, но почему-то это слово ассоциировалось с большой кровью. Она заметила его эмоции, спросила:

— Ты что-то знаешь?

Он неопределенно пожал плечами, ответил: — Страшное место… кровавое. Так, слыхал где-то краем уха.

Знаешь что? — сказала вдруг Нина, — иногда мне кажется, что ты другой. Вообще другой, как будто с луны свалившийся.

Он не ответил.

— Извини, пожалуйста, — Она вздохнула и потянулась к нему, просительно заглядывая в глаза, — Извини. Я просто боюсь.

Возникшее между ними напряжение сгладилось, рассосалось.

— Не надо бояться, — улыбнулся он. — Я всегда возвращаюсь. Ты только жди и пиши почаще. Хорошо?

Они неспешно пошли к аэродрому, время увольнительной заканчивалось. Уже подойдя к КПП, он вдруг вспомнил, про так и не потраченные вчера деньги, выгреб все из бумажника, отдал Нине.

— Держи, ты сейчас должна хорошо питаться.

Она криво улыбнулась и неловко сунула купюры в карман.

— Аттестат на тебя перепишу, будешь по нему деньги получать. И не забывай письма писать. Фотокарточку вышли, а то я взять забыл. — Видя, как истекают последние минуты увольнения, принялся жадно ее целовать. Потом пошел, но, не выдержав, обернулся. Нина стояла у ворот, маленькая, похожая в своем сером пальто на воробушка и махала ему рукой. По лицу ее текли слезы.


Зимняя степь скользила под крыльями. Внизу все было белым-бело, лишь мелькали забитые снегом балки, темные пятна хуторов и деревень, да выделялись тонкие линии дорог. По дорогам медленно тянулись маршевые колонны наших войск, ползли коробочки танков и автомашин. Армия, разгромившая врага под Сталинградом, уперлась лбом в укрепления Миус-фронта и подтягивала резервы.

Виктор поежился. Чем сильнее приближалась линия фронта, чем ближе была конечная цель их маршрута, тем неспокойнее становилось душе. Что-то неосознанно давило, не давало нормально управлять самолетом. Он в очередной раз зашарил взглядом по небу, но как обычно не увидел ничего, лишь матюгнулся на слишком близко подобравшегося ведомого. Тот уже сам заметил свою оплошность, пытался увеличить дистанцию, но это не могло вызвать такую тревогу в душе. Он снова огляделся, но опять не обнаружил никакой опасности, вокруг были только свои самолеты — десяток Яков их эскадрильи и два транспортных Ли-2 с техперсоналом. Ли-2 одновременно исполняли роль их лидеров — вели эскадрилью по маршруту, но они же служили им подопечными. В случае воздушного боя их нужно было прикрывать любой ценой.

Наконец в голове словно щелкнуло — загадка разрешилась сама собой. У эскадрильи был слишком плотный строй, и не было никакого преимущества по высоте над транспортниками. В первой половине перелета это оказалось очень удобно, но теперь, возле линии фронта, такой строй превращался в ловушку. Любая пара охотников, упав сверху, могла совершенно безнаказанно атаковать практически любую цель.

— Двадцать первый, — вызвал Виктор комэска, — разрешите занять позицию выше группы. Вдруг мессеры…

— Р-разрешаю, — Егоров не стал задавать лишних вопросов.

— Кот, будьте слева, метров пятьсот.

Четверка краснозвездных истребителей с плавным набором высоты отделилась от общего порядка и разбилась на пары. Избавление от оков тесного строя подействовало, словно глоток свежего воздуха. Появилась возможность активно маневрировать, атаковать и защищаться. Виктору сразу стало спокойнее на душе.

Степь кончилась, и начался Ростов. Город чернел внизу громадной махиной, дымил все еще не погасшими пожарами, зиял руинами разбитых кварталов. В кабине завоняло гарью. Мимо их строя пролетела четверка чужих Яков, и транспортники сходу пошли на посадку. Перелет полка на фронт завершался.

На земле царила суета. На аэродроме оказались два полка из различных дивизий, и началась неизбежная неразбериха и путаница. БАО сбивался с ног, но справиться с дефицитом топлива был не в силах. По чьей-то ошибке полк оказался прикованным к земле.

Виктору и пилотам его звена удалось выбраться в город. Зрелище потрясло. Саблин видел Ростов довоенный, утопающий в зелени садов с работающими заводами гигантами. Он хорошо помнил Ростов из будущего: шумный, суетной, сияющий огнями, с вечными автомобильными пробками. Сейчас город напоминал полуразложившийся труп. Многие дома были сожжены, другие лежали громоздкими закопченными обломками. В некоторых местах все еще бушевали пожары, и густой удушливый дым застилал улицы. Воняло гарью, и чем-то еще, страшным, зловонным. Вдобавок, немцы при отступлении пожгли немало своей брошенной техники, и она все еще стояла на улицах, смердя жженой резиной. Часто встречались трупы: лежали убитые немцы, румыны, наши. Уборкой их пока никто не занимался, видимо не было сил, зато на переправах через Дон уже звенели топоры и суетились саперы.

В центре города собралась большая толпа людей, слышали крики. Оказалось, что в этом здании располагалась тюрьма, где фашисты держали большое количество арестованных горожан. Уходя из города, они расстрелял всех, кто здесь был. Родственники погибших, выносили трупы, пытались отыскать своих, над толпой витал плач и вой. Виктор смотрел, как выносят убитых, как растут ряды лежащих прямо на земле покойников. К своему ужасу, среди убитых он увидел и женские тела и даже детей. Немцы убили их всех, и мужчин, и женщин, и стариков, и школьников. Иные тела были обезображены, изуродованы, иные обгорели, видимо фашисты пытались поджечь здание. Над всем этим витал страшный, тошнотный запах.

Рябченко скорчился в три погибели, выблевывая завтрак. У Саблина желудок тоже подступил к горлу, но он кое-как сдержался, смотря и запоминая. Вся его сущность наполнилась дикой злобой и ненавистью. Хотелось рвать зубами, душить, жечь этих нелюдей, совершивших такое.

— Пiйдемо, командир, — Кот мягко тронул его за плечо, — пiйдемo звiдси.

Они ушли, но увиденная картина навсегда врезалась в душу, снясь по ночам и не давая покоя.

Вместо пары часов, полк просидел в Ростове целые сутки. Потом наконец-то подвезли бензин, и часть спешно перелетела на север, на небольшой аэродром у деревни Дьяково.

Аэродром оказался необорудованным колхозным полем, на котором силами БАО кое-как прикатали снег. Взлетная полоса получилась весьма неровной и коротковатой, вдобавок отсутствовали самолетные капониры и щели, на случай вражеской бомбардировки. Летчики, оставив свои машины, спонтанно собрались у самолетной стоянки. Кто-то, принеся хвороста, распалил небольшой костер, потекли разговоры „за жизнь“, под папиросный дым активно полилась „баланда“. Разбившись на группки пилоты обсасывали новости, делились впечатлениями. Как все уже успели узнать, из БАО на аэродроме присутствовал лишь один начальник и пара красноармейцев, бензина тут тоже не было. Полковой техсостав только выехал из Ростова и появиться здесь мог не ранее чем завтра, так что вылеты, скорее всего, отменялись. По сути, они прилетели в пустое место.

Идиллию ничегонеделания испортил злобный Шубин, появившийся в кампании белого и растерянного начальника БАО. Командир орал, исходя на пену, начальник бледнел, лопоча что-то оправдательное, Шубин выслушивал доводы и начинал орать еще сильнее. Увидев столпившихся летчиков, он задумался и сразу же ценные указания полились, словно из рога изобилия.

Делегация летчиков отправилась в деревню за шанцевым инструментом. Оставшиеся, ведрами, принялись таскать и переливать топливо из одних самолетов в другие. Виктору и его звену выпала задача прикрывать аэродром в готовности номер один. Он сидел в кабине, ерзая чтобы не замерзнуть и наблюдал, как суетятся однополчане, выдалбливающие щели в мерзлой земле. Впрочем, радовался он зря, на следующий день лопатой пришлось помахать и ему.

Шубин проявил кипучую энергию и заставил работать всех. В строительстве принимали участие не только работники БАО и техники полка, но даже летчики. Среди солдатских шинелей мелькали платки и шубы мобилизованных на работы жителей деревни. Даже его любимица — Галка, бегала с ведрами наравне с остальными. И эта командирская энергия пошла на пользу, через два дня полк был надежно укрыт, все самолеты получили индивидуальные капониры, были построены землянки, вырыты щели. Силами полка, в близлежащих деревнях были организовано три поста ВНОС. Из истребителей слили топливо, что позволило заправить и сделать боеготовыми по одному звену в каждой эскадрилье. Установили полковую радиостанцию. Летчики, в свободное время зубрили район боевых действий, их принимал лично комполка. Здесь Виктору пришлось легче, он хорошо помнил эти места еще по прошлогодним боям. Также, в эти дни случилось два приятных события. По случаю очередной годовщины Красной армии, ему присвоили очередное воинское звание — лейтенанта. Он ни на минуту не сомневался, что это подсуетился Шубин, выдав своеобразный аванс. Как тот сумел пробить такое решение в столь короткий срок, для Виктора осталось загадкой, но за такого командира стоило держаться руками и ногами. А вторым событием оказалось то, что Рябченко, его ведомый, не пьет. Это не стоило бы и выеденного яйца, но Рябченко объявил об этом в столовой, а также заявил, что жертвует свою порцию своему командиру — Саблину. Увидев, как позеленела от зависти физиономия Соломина, Виктор понял, что хоть какой-то толк от ведомого уже есть…

Мотор ревел на низких оборотах, молотя винтом воздух, смешанный со снегом ветер проникал в открытый фонарь, обжигал лицо лютым холодом. Саблин как мог, прикрывался перчаткой, но холод все же добирался, терзая застарелые ожоги, отвлекая. Он чуть приподнялся из-за козырька, опасливо выглянул. Четверка истребителей уже набирала высоту, пара других разгонялась по полосе. Пилот одного из ожидающих взлета Яков, высунувшись из кабины, махал кому-то рукой. Стоящая у КП фигурка в шинели, махала в ответ, и, приглядевшись, Виктор опознал в ней Таню. Поднятый винтами снег, запорошил глаза, и он торопливо плюхнулся обратно. Почему-то стало грустно.

— Пошли, — голос Шубина прозвучал в наушниках резко, неожиданно. Саблин плавно толкнул сектор газа и истребитель, затрясся, запрыгал, разгоняясь по неровностям аэродрома.

Над заснеженной линией фронта оказалась грозная сила — сразу двенадцать Яков полетели на ознакомительный облет района боевых действий. В небе была вторая эскадрилья, и эта был второй вылет Виктора за день. По непонятным причинам Шубин решил лично контролировать облет, и они с Виктором шли парой чуть в стороне и выше основных сил.

Снова лететь с Шубиным оказалось настоящим удовольствием. Все перестроения получались словно сами собою, без всяких команд. Оба вылета он летел рядом с командирской машиной, словно привязанный и, заходя на посадку, Виктор даже успел заметить довольную улыбку комполка. Сели они синхронно, заставив наблюдающих летчиков завистливо переглянуться.

Третий вылет комполка почему-то решил не делать, оставив на земле и Саблина. В полет вместо Виктора поднялся начальник воздушно-стрелковой службы полка, капитан Земляков. Десятка Яков ушла в небо, а Саблин остался, хотя летела именно его эскадрилья. Удивившись командирской логике и немного послонявшись без дела, Виктор пошел помогать Палычу.

Помощь оказалась весьма кстати. Палыч как раз раскапотировал самолет, и, предусмотрительно отойдя в сторону, свернул козью ножку, и теперь шарил по карманам в поисках зажигалки. Виктор достал свою и довольный механик, задымил, выпуская клубы сизого махорочного дыма. Саблин составил ему кампанию.

— Заяц нужен, командир, — Палыч одной руке держал самокрутку, а другую сразу сунул в истрепанную замасленную тряпку.

— Если получится, то достану. — Виктор не сразу опознал в тряпке муфту, что техник сделал прошлой зимой из заячьей шкуры.

Мимо них с важным видом прошли две девушки-оружейницы. Мужчины машинально прервали разговор, поглядели им в след.

— А девчонки в экипаже как? — спросил Виктор? — Нормально? Работать умеют?

— Бабы, — Палыч сплюнул на снег желтым, — куда им? Их дело ноги раздвигать, да борщ варить. А они к самолету лезут, будто тут медом намазано…

— Чего-то ты Палыч бука, — засмеялся Виктор, — или они тебе не улыбаются?

— Чего мне эти свиристелки? — буркнул Палыч, — у меня дочка, старшая, их лет. Это тебе думать надо. Выглядишь как дед старый. Мало что седой, так еще и бороду эту нацепил, партизанскую. Тебя кстати дедом и прозвали уже. Не слыхал?

— Нет, — удивился Виктор. Известие, что у него появилось прозвище, оказалось немного неприятным. До этого он прекрасно обходился без него.

— Значит, услышишь, — отмахнулся механик. — О. Красавцы наши идут. Шерочка с машерочкой.

От КП взявшись за руки, неспешным, прогулочным шагом шли Быков и Таня.

— Красиво идут. Прямо как вы с командиром сегодня, когда садились.

— Палыч, перестань, — Виктора подначка механика начала злить.

— А чего ты? — деланно удивился Палыч. — Сам девку проворонил, а теперь бесишься.

— Я не проворонил. И вообще у меня невеста есть. В Саратове ждет.

— Ну, раз есть, — хитро усмехнулся механик, — то тогда конечно…

— Слушай, — обрывая неприятный разговор, сказал Виктор, — мне нож нужен. Такой как ты раньше мне дарил. Можешь сделать? Мой потерялся, когда сбили.

— Сделаю. А как тебя сбили-то? Рассказал бы.

— Да устал я тогда, Палыч. — Виктор вяло махнул рукой, показывая, что не хочет говорить на эту тему. — Просто устал… — Вдалеке послышался гул авиационных моторов, появились черточки возвращающихся истребителей. Он, щуря глаза, пересчитал самолеты и довольно улыбнулся. Возвращались все. Это было хорошо, это было правильно.

Маленькие деревянные самолетики летели над землей. Они то сходились вместе, то вдруг рассыпались в разные стороны, делали перестроения, набирали высоту и стремительно пикировали вниз. Саблин и все его звено, словно малые дети, ходили друг за другом и воевали. Воевали зажатыми в руках, любовно вырезанными самолетиками, серьезные, сосредоточенные. Виктор скупо, словно по радио, давал вводные, командовал. Остальные летчики, поскольку радиопередатчиков на их машинах не было, не отвечали, лишь, комментировали свои действия. Шла интересная и очень важная игра „пеший по летному“ или „розыгрыш полета“. Конечно, было бы гораздо эффективнее отрабатывать все это в небе, но больно уж дорогое получалось удовольствие. Вот и приходилось воображать себя воздушным бойцом, стоя на земле.

Полк летал мало. Погода была неважной, с топливом тоже были частые перебои, вот и приходилось доучивать свое звено хоть так. Другие летчики уже посматривали на его подчиненных с сочувствием, мол, командир дурачок — ребятам спокойно жить не дает. Да и сами подчиненные давно уже не блистали энтузиазмом, такие вот тренажи, перемежаемые с частыми бессистемными лекциями, надоели им хуже горькой редьки. Но комэск и командование против подобной муштры пока не возражали, а на остальное можно было и не обращать внимания. Жизнь стоила дороже насмешливых взглядов, а его жизнь теперь могла оказаться и в руках его подчиненных…

От штабной землянки раздался резкий перезвон колотящейся о рельсу железяки. Дежурный телефонист, сидящий на связи с КП, увязая в снегу, кинулся к Егорову, крича:

— Бомбардировщики летят, приказано перехватить. Курс двести двадцать, высота три тысячи.

— Эскадрилья на вылет!

Все тренировки оказались моментально забыты, летчики, надевая парашюты, кинулись к своим самолетам.

— От винта!

Заревели моторы. Самолеты заскакали по полосе, разгоняясь, оставляя за хвостами перемешанную с землей снежную пыль. Внизу осталась застывшая неподвижно машина Ковтуна из звена Соломина, вокруг уже суетились техники. От летной землянки к стоянке бежали летчики первой и второй эскадрилий. Аэродром сверху напоминал встревоженный муравейник.

— Двадцать первый, как слышно? На связи первый! — Первый это позывной Шубина. Виктор сразу представил его на КП, встревоженного, напряженно всматривающегося то в небо, то в карту.

— По информации ВНОС идет до двадцати Юнкерсов, с прикрытием, — голос у командира оказался на удивление спокойный. Ну да, он сейчас не в кабине, а за столом, сидит на уютном раскладном стульчике…

Сперва на горизонте показались едва заметные точки. Они стремительно росли в размерах и вот уже стали видны фюзеляжи, тоненькие черточки крыльев, моторы. Так, постепенно вырастая в размерах они превратились в бомбардировщики Ю-88. Повыше строя бомбардировщиков, словно купаясь в небе, шла восьмерка мессеров, выше летело еще одно звено. Нижняя восьмерка вражеских истребителей ринулась наперерез Якам, проскочила на встречных, обменявшись короткими пулеметными очередями, ушла вверх. Мессера, пользуясь изначальным преимуществом в скорости, принялись наседать. Они действовали мастерски, используя сильные стороны своих самолетов, не давая советским истребителям подойти к охраняемым бомбардировщикам. Те спокойно прошли стороной, словно воздушный бой их не касался.

Виктор взмок буквально в секунды. Прежние бои показались детским лепетом. Тогда приходилось отвечать только ха себя и одного ведомого. Теперь же приходилось смотреть за всем звеном. От этого голова шла кругом. Как просто было бы одному, можно было-бы потихоньку выйти из боя, набрать в стороне высоту и… хотя кто мешает это сделать и сейчас?

— Рябый, не отставай, — Виктор довернул самолет, уклоняясь от очередной атаки немца и одновременно поворачивая в сторону ближайших облаков: — Командир, я сейчас. В стороне высоту наберу. Кот, Максим, держитесь там.

Рация прохрипела что-то неразборчивое, потом донеслись матюги Соломина. Эскадрилья вела бой.

Облака оказались неожиданно близко. Внешне мягкие, пушистые, но эта мягкость была обманчива: внутри началась сильная тряска.

— Рябый, — Виктор наконец вспомнил про своего ведомого, — иди прямо по курсу, никуда не отклоняйся…

— Ниже, ниже, сильней закручивай, — перебили его фразу торопливые вскрики Соломина. И сразу же, забивая эфир, раздался чей-то возбужденно-радостный вопль: — Вижу! Вижу! Бомбардировщики прямо по курсу!

Радио утонуло в какофонии бессвязных команд, криков, матюгов и треска. К счастью облака быстро кончились и Виктор с облегчением увидел своего ведомого. Тот висел сзади, приотстав, и был белый как мел.

Они быстро полезли вверх. Виктор уже сам был не рад, что взялся за реализацию своей идеи. Стоило послать пару Кота, правда сумел бы Кот реализовать его задумку? Он торопился, боясь, что пока они тут прохлаждаются, кого-то из их эскадрильи успеют сбить. И тогда его выход из боя, можно будет расценить совсем иначе.

Они успели. Советские истребители снизились где-то до полутора километров и, образовав оборонительный круг отходили на свою территорию. Мессеров осталось только шестеро и они летали выше, поочередно, парами, атакуя. Бомбардировщики уже почти скрылись из виду, но там, куда они ушли уже кипел бой. Эфир был забит, но забили его уже летчики первой и второй эскадрилий.

Мессера приближались быстро. Они были внизу, видные как на ладони, безопасные. Пара Саблина, укрытая солнцем, пока оставалась для них невидимой. Виктор выбрал себе жертву, выходящую из атаки вверх пару вражеских истребителей. Толкнул ручку вниз, почти отвесно падая на свою цель. На несколько секунд гомон в эфире стих:

— Смотри Рябченко, — не смог удержаться Виктор от похвалы в свой адрес, — вот так надо выигрывать бои.

Мессера он решил расстрелять в упор. Завел вражеский силуэт в прицел, зажал гашетку и к своему стыду промазал. Траса прошла буквально в полуметре от вражеского самолета. Мессера рванули в стороны, а Виктор потянул обратно, надеясь повторить атаку.

Едва их пара снова набрала высоту, как откуда-то сверху на них свалились еще два вражеских истребителя. Весь Викторов план рухнул. Бой начал принимать очень неприятный оборот. Сверху их клевала пара врагов, снизу поднималась четверка, и все это было очень печально. Уклонившись от очередной атаки, он успел увидеть, как их эскадрилья, целая и невредимая, преспокойно отходит на восток.

— Двадцать первый, — закричал он, — лезьте вверх. Я сейчас немцев под вас стащу.

Его словно не услышали, эскадрилья быстро удалялась, не предпринимая ничего. Мессера подтянулись, подсобрались и Виктор понял, что сейчас их с Рябым будут убивать.

— Рябый, — закричал он, — отходим.

Тот не реагировал. Он летел за мессером, пара врагов заходила ему в хвост, но ведомый, увлеченный погоней, их не видел. Нос его истребителя озарялся вспышками выстрелов и короткие росчерки трасс и тянулись к мессеру. К сожалению, проходили они чуть ниже, чем нужно.

— Рябый, Рябый, — закричал он, — сзади пара.

Ведомый не реагировал, продолжая увлеченно гнать своего противника.

— Ну, олень, твою мать, — Виктор кинулся выручать своего подопечного. Сзади к нему тоже пристраивалась пара мессеров, вот только отгонять их было некому.

Дистанция была велика — метров четыреста, но он все-таки дал пару коротких очередей. Попал или нет, было не понятно, но мессера вдруг боевым разворотом ушли вверх, ведомый оказался в безопасности. Зато задняя пара подобралась очень близко, пришлось резко маневрировать. Мессера ушли вверх, для новой атаки, а ему оставалось лишь бессильно скрипеть зубами. Ведомый благополучно оторвался на пару километров и за ним снова тянулась пара врагов. Сверху, на Виктора заходило два мессера и еще один, в ожидании, висел в стороне. Атаковали они поочередно и умело. Видно пилоты были опытные. Виктор уклонялся от атак, старался оттягиваться в сторону аэродрома и при первой возможности контратаковал сам. Пока это помогало, мессера стали действовать настороженно, поняв, что дерутся с опытным противником. К ним подошел еще один, интенсивность атак возросла. Виктор вымотался, обессилел, а враги, мешая друг-другу, все атаковали и атаковали. Он огрызался огнем, крутился ужом, стараясь не упускать из виду ни одного из противников. Если бы он был на другой машине, на МиГе или своем старом Яке, то давно был бы сбит. Хорошая маневренность девятки пока позволяла держаться. Время пропало, осталось только бесконечное маневрирование и тяжесть перегрузок.

Спасительное облако он увидел чуть ли не случайно. Глаза давно застилал пот, мышцы сводило от усталости и это облачко показалось ему райским оазисом посреди пустыни. Он потянул к нему. Мессера словно осатанели, уже одна пара висела сзади, другая атаковала сверху. Дымные трассеры то и дело пролетали в опасной близости от самолета, но пока попаданий не было. Виктор держался из последних сил, выжимая из самолета немыслимое. Облако встретило его белой мутью и жестокой тряской. Он едва успел обрадованно расслабиться, как оно неожиданно кончилось. Сверху, очень некстати оказалась пара мессершмиттов, и Виктору стоило больших трудов уклониться от их атаки. Он резко развернулся и потянул обратно, в белую мглу. Снова влетев в облако, он попытался стать в вираж. Получалось плохо, несколько раз он снова оказывался в чистом небе, уворачивался от мессеров, но каждый раз успевал юркнуть обратно.

Когда он вывалился в очередной раз, то мессеров вокруг не оказалось, они едва заметными точками темнели на западе. Саблин полетел домой.

Посадку Виктор произвел на последних каплях горючего, мотор заглох при пробеге. Вокруг все было словно в тумане, он кое-как открыл фонарь, попытался вылезти, не получалось. От стоянки к нему уже ехала машина, бежали какие-то люди. Он все-таки выполз из кабины и, поскользнувшись на крыле, плюхнулся на землю. От удара сбило дыхание, но холодный снег немного освежил и Виктор кое-как поднялся. Ноги дрожали.

Первым из машины спрыгнул Синицын, за ним Шубин. Врач сразу кинулся его осматривать, но Виктор отрицательно замотал головой.

— Где Рябченко? — жестко спросил командир.

Виктор снял шлемофон и отер голову снегом. Стало немного легче.

— Не знаю, — ответил он. — Дрались с шестеркой. Рябченко мессера гнал, на команды по радио не реагировал. Ушел с небольшим снижением на юго-запад, за ним пара мессеров летела.

— Почему вышли из боя, когда дралась эскадрилья? — тону Шубина мог позавидовать любой прокурор.

— Я предупредил по радио, — сказал Виктор. — Специально в стороне набрал высоту и немцев атаковал. Они на меня переключились, а эскадрилья спокойно ушла. Хотя я их вызывал, чтобы помогли.

— Я был на КП, тебя в эфире вообще не слышал.

— Дмитрий Михайлович, — устало ответил Виктор, — если вы мне не верите, то сажайте под арест. Или вы думаете, я затем из боя выходил, чтобы потом вдвоем с шестеркой драться? Я не мазохист. Запросите войска, если хотите, я прямо над нейтралкой крутился.

— Ладно, — тон Шубина немного смягчился, — запрошу тута.

Палыч закончил осмотр самолета, показал Виктору два пальца. Видя его недоумевающий взгляд, пояснил: — В левом крыле две пробоины, ближе к законцовке.

Виктор кивнул, и устало поплелся в землянку. Шубин крикнул ему в след: — Зайди в штаб, рапорт о бое напиши.

Штаб поразил приятным теплом. Сновали какие-то малознакомые люди, трещали телефоны. Он принялся писать. Получалось плохо, слова никак не хотели складываться в предложения, получалось криво, убого, неубедительно. Внеся с собой холодный воздух с улицы, в помещение вошла Таня. Неприязненно посмотрела на Виктора, молча уселась за соседний стол и принялась что-то печатать. Все ее фигура высказывала отчуждение.

Снова хлопнула дверь, и появился Прутков. Виктор чуть замешкался, вставая, и майор обрушил на него начальственный гнев.

— Ты что ослеп, лейтенант? А ну встать! Что ты тут каракатицей беременной ползаешь? Ты что, мразь, думаешь на тебя управы не найдется? Да ты дерьмо…

Виктор почувствовал, как его захлестывает волна гнева.

— Закрой пасть, гнида, — прошипел он.

— Что-о? — Прутков едва не задохнулся от негодования.

— Ну, давай, вякни еще что-нибудь… — Виктор почувствовал, как пальцы легли на рукоять ножа, — Шишкин умирал недолго, я тебя так же… — левая нога его за что-то запнулась, он дернулся, освобождаясь, и Прутков вдруг отпрыгнул к двери. С майора мигом слетела вся спесь, он побледнел, и неожиданно, на месте грозного начальника штаба Виктор увидел небольшого, смертельно перепуганного человечка.

Такое мгновенное превращение вызвало у Саблина оторопь, но Пруткова это уже не интересовало, хлопнув дверью, он мигом выскочил наружу.

— Герой, — насмешливо сказала Таня, — может, ты и меня зарежешь? — В отличие от Пруткова она почему-то покраснела, зеленые глаза возбужденно заблестели. Голос ее потушил ярость, и Виктор снова почувствовал жуткую, неподъемную усталость.

— Да не собирался я никого резать, — буркнул он и вдруг понял, что до сих пор держится за рукоять ножа. С трудом отлепил пальцы, принялся разминать. Сильно захотелось спать.

— Летчик, — фыркнула Таня, — Да какой ты летчик? Бандит уличный… — Она, бросила печатать и теперь рассматривала его так, как будто бы увидела впервые.

— Казалось бы, причем здесь дядя? — хмыкнул Виктор. — Хотя… чего я буду бисер метать? Какое мне до всего этого дело?

Он вышел из ставшего вдруг душным штаба на улицу, закурил. Арестовали его прежде чем Виктор успел докурить вторую папиросу.


Виктора конвоировали двое автоматчиков и начальник связи полка — капитан Локтионов. Пистолет у него отобрали, нож тоже. Сопротивляться он даже не подумал, вдобавок автоматчики, хоть и выглядели несколько испуганно, но оружия держали наготове, а поймать дурную пулю не хотелось.

На КП толпились летчики, нервно вышагивал Шубин. Прутков семенил следом за начальством, что-то втолковывая. Виктора Шубин смерил злобным взглядом, на лице у него заиграли желваки:

— Саблин, твою маму тута? Совсем охренел?

— А я что, Дмитрий Михайлович? Я ничего… — после вспышки гнева Виктор стал апатичным.

— Ничего, — взревел Шубин, — С ножом на людей кидаться, это уже ничего?

— Я не кидался.

— Да весь штаб слышал, как ты меня… — встрял Прутков, но Шубин повелительно махнул рукой и начштаба сразу замолчал.

— Если бы я хотел эту гниду убить, то давно бы…

— Молчать, — заорал комполка.

— Видите, — торжествующе встрял Прутков, — опять. Это отъявленный бандит. Его под трибунал надо…

— Но он не кидался с ножом, — вдруг, откуда-то из-за спин, донесся голос Тани.

— Молчать, — еще громче заорал комполка. — Смирна! А ну ты, — позвал он девушку, — иди сюда. Рассказывай.

Выслушав ее, он нахмурился, и желваки заиграли еще сильнее. Виктор понял, что Шубин в бешенстве и приготовился к длинному бессвязному матерному монологу. Однако вместо ругани, командир, неожиданно для всех, достал из кармана портсигар и закурил. Пока он пускал дым, никто в собравшейся на НП толпе не проронил ни слова, все смотрели на начальство, словно кролики на удава.

— Гамлеты доморощенные, — сказал Шубин. Видимо курение пошло ему на пользу, он успокоился и даже повеселел. — Этого, — комполка указал взглядом на Виктора, — под домашний арест, суток на семь. Найдите в деревне самую холодную хатенку и тута переселите. Пусть посидит, подумает. А чтоб ему там не скучно было, караульного поставьте. А то знаю я орлов наших. Приказ составьте сейчас же… А вам, товарищ майор, — Шубин обратился уже к начштаба, — я запрещаю тута приближаться к Саблину, если на то нет прямой служебной необходимости.

— Я это так не оставлю, — неожиданно влез Прутков. — Я сегодня же подам рапорт.

— Рапорт? — завизжал вдруг Шубин. Все его спокойствие испарилось, лицо командира пошло пятнами. — Рапорт? Да в жопу засунь свой рапорт. Ты за него летать будешь? Развелись тута… дармоеды. — Вдруг, словно увидев, что вокруг него толпа народу, он закричал: — Хрена уши развесили? Работы нету? Вон отсюда!


Крыло полыхало. Из дыр вытекал горящий бензин, обшивка таяла на глазах, и огонь уже прорвался внутрь кабины, впился в тело. Виктор скорчился от ужаса, вот только вместо жара оказался жгучий холод. Он хотел выпрыгнуть, но тело совершенно не повиновалось. Парашюта на месте почему-то не оказалось, не оказалось даже кабины лишь холодная мгла вокруг. Он хотел закричать, но вместо этого проснулся.

Вокруг была уже знакомая холодная темень его новой комнаты. Сердце все еще гулко стучало и он сел на своем топчане. Руки и ноги уже закоченели, и Виктор принялся неторопливо разминаться, согреваясь.

Ставни вдруг скрежетнули и в комнате стало чуть-чуть светлее. С улицы послышалось тихое невнятное бормотание и что-то негромко постучало в стекло. Он вдруг понял, что кто-то открыл наружные ставни и теперь стоит прямо за окном. На миг стало страшно и даже возникло желание забарабанить в дверь и разбудить спящего у печки красноармейца-охранника. Мысль такая мелькнула и пропала, какой враг полезет ночью к арестованному?

Он подошел к окну, пытаясь разглядеть того, кто же прячется за темными узорами изморози:

— Кто там?

Бормотание стало вроде более радостным, вот только слова разобрать все равно не получалось. Потом наступила пауза, окно слабо задрожало, что-то несколько раз глухо стукнуло в раму и стекло вдруг качнулось и исчезло в темноте. Образовавшуюся дыру моментально затянуло облачком пара.

— Товарищ лейтенант, — услышал Виктор взволнованный голос, — товарищ лейтенант.

— Рябченко? — он не поверил своим ушам, — ты что ли? Ты что творишь? Как ты здесь оказался?

— Я, товарищ лейтенант. Я! — голос ведомого зазвенел от радости.

— Ты что здесь делаешь? Тебя же сбили.

— Так я это… — наступила пауза, — товарищ лейтенант… Простите меня. Я больше не буду. — Виктор вдруг услышал, что его ведомый плачет, — я не хотел. Простите. Честное комсомольское… он близко вдруг, я стрельнул и попал. Я не хотел так, а он загорелся, я дым видел… я погнался… я виноват. — Рябченко говорил непонятно, взахлеб, глотая слова, и Виктор понимал едва половину.

— А ну соберись, — прошипел он, но Рябченко словно не услышал.

— А потом… я не понял… разбили. Приехали наши, меня на аэродром подкинули. Шубин… Шубин, — ведомый захлюпал носом и запричитал совсем неразборчиво, — говорит меня под трибунал, а вас арестовали… я виноват.

— Колька, — Виктор вдруг все понял, — ты много выпил?

— Я не знаю, — снова затрясся тот, — привезли. А Шубин говорит: — пойдешь под трибунал. А потом говорит: — Пей.

Мда, — толку от откровений пьяного ведомого было мало.

— Ишь ты, воркуют, — раздался со стороны шепот Лешки Соломина. — А что это вы тут делаете? Водку пьянствуете? А мне нальете? С меня закуска. — В оконную дыру протиснулся солдатский котелок, и Виктор увидел белозубую Лешкину улыбку. — Давай, тута, шамай. — сказал он передразнивая командира и засмеялся, — Рябченко, скажи, как ты так ловко научился окна открывать?

— Так я раньше стекольщиком работал, — ведомый толи моментально протрезвел, то ли еще что, но ответил довольно четко.

— Да? Интересно. Ладно, погуляй тут пару минут, потом стекло на место вставишь…

— Ну шо, Витя, набедокурил? — Саблин увидел как блеснули в темноте Лешкины зубы. — Проявил свою недобитую бандитскую сущность. Ха-ха. Начштаба чудом избежал смерти.

— Козел штабной. Я его и пальцем не тронул.

— Ха-ха. Да это понятно. Я тут слыхал (по старой памяти от Галки), шо арест твой через пару дней отменят, но пока придется померзнуть. На держи, под котлеты хороша.

Водки во фляге было немного, но чтобы согреться хватило. Он быстрее заработал ложкой, доедая удивительно вкусную кашу. Спросил с набитым ртом:

— Как бой прошел?

— Да как, — снова ухмыльнулся Лешка, — немцы нам хвоста надрали. Зато, пока мы с мессерами дрались, Быков отличился — Юнкерса сбил и Бессикирный с Подчасовым из первой, еще одного сняли. Кому-то шишки, а кому и пряник. У тебя, кстати, передатчик накрылся. Вроде как умформер сгорел. Но я это точно не знаю, там Гольдштейн умничал, я что запомнил…

— А ведомый мой…

— Проспится… Его Шубин запугал немного, шоб ума набирался. Сел на пузо, до аэродрома километров семь не долетел. Крылья в дырах, баки пустые. Его привезли, а он слова связать не может, трясется весь. На нервной почве заклинило. — Лешка хихикнул.

— Блин… бывает.

— Ага. Ну, на него еще Шубин наорал сперва, так тот вообще… водкой отпоили, вроде в себя приходить начал.

— У нас командир прям Макаренко, — сказал Виктор, — всех воспитывает.

— Это точно, — Лешка засмеялся, и еще сильнее понизив голос, зашептал, — он, Егорова на разборе буквально порвал. За потерю управления боем и вообще… Так что смотри. Комэск у нас мужик вроде нормальный, но хрен знает что он себе в голову втемяшит. Твою атаку никто из наших толком и не видел, немцы тогда нажимали как бешенные, а тут раз… и отстали. Ну, мы сразу ноги в руки и тикать. Кто же знал, что это ты геройствуешь? В общем, глупо вышло…

— Когда у нас умно получалось? Так, а чего с моим ведомым вышло? Я и не понял толком…

— Да чего… я сам-то думаешь, понял? Насовали ему мессера, да не добили. А он с перепугу еще и заблудился. Сел на вынужденную, его пехотинцы на аэродром привезли. Ладно, ты тут не скучай и котелок верни. Рябченко, где ты там? — раздался в ночи звенящий Лешкин шепот, — стекло за тебя я вставлять буду?


Пара истребителей летела на высоте метров четыреста. Тяжелые свинцовые облака, простирающиеся чуть выше, не давали возможности идти вверх, превращали середину зимнего дня в сумерки. От них к земле кое-где тянулись косые полосы падающего снега, и казалось, что даль скрывается за густой дымкой.

Под крылом потянулась тонкая нить железнодорожных путей, мелькнул переезд, и зазмеилась грязным снегом дорога. Она была пустой, лишь ползла пара подвод и все. Тратить время и боеприпасы на такую жалкую цель не было желания. Вот вдали проявились крыши, зачернели пятна городских кварталов — показался оккупированный врагом Орджоникидзе. Яки взяли чуть в сторону, избегая огня немецких зенитчиков. Виктор в очередной раз скользнул взглядом по городу, какое-то мельтешение зацепило внимание, он всмотрелся.

— Первый, первый, — вызвал он Шубина, — слева ниже самолет.

Командир не ответил, но по тому, как чуть накренился его истребитель, было ясно, что он внимательно ищет цель.

— Атакуем!

Як Шубина чуть ли не вертикально лег на крыло, и, снижаясь, устремился к городу, Виктор последовал за ними. На бреющем полете земля слилась в одну мелькающую полосу, и было невозможно разобрать, сколько же до нее метров. Он рефлекторно чуть „подпрыгнул“.

— Не ссы, Витя. Тут еще высоко, — командир засмеялся. — Неужели тебе не нравится? — его Як опустился еще ниже, буквально на пару метров.

Впереди показался самолет, и Виктор легко опознал в нем немецкий связной „Шторьх“. Самолет летел невысоко, на высоте метров пятьдесят, но они шли еще ниже, под крылом замелькали крыши пригорода, голые сучья деревьев. От Шубинского Яка потянулась огненно-дымная трасса, на секунду коснулась вражеского самолета, внося в его конструкцию необратимые изменения.

Истребители резко потянули вверх, уходя. С облаков посыпал снег, но сквозь мглу на белом фоне земли проступило клубящееся ярко-оранжевое пламя, скрывающееся в черных клубах дыма…

— Ха, — Шубин хлопнул Виктора по плечу, — хорошо, тута. — После посадки командир был радостно возбужден, видимо адреналин все еще бурлил у него в крови. — Как я его, а? Сергей Валерьевич, — обратился он к стоящему неподалеку Пруткову, — Товарищ Саблин, своими умелыми действиями обеспечил уничтожение вражеского самолета. Подобное требует поощрения. Думаю, будет правильным освободить его из-под ареста. Подготовьте приказ.

Прутков позеленел, но беспрекословно козырнул.

— А ты смотри мне, — сказал комполка Виктору, — еще раз такое отчебучишь — сгною в штрафбате. Сейчас иди в штаб, рапорта напиши, я тута потом почитаю. — Шубин поискал в отирающейся на стоянке толпе Галку, подмигнул ей и свирепо оскалился. Та зарумянилась и направилась к командирской землянке.

С неба послышался гул, и показалась четверка Яков из второй эскадрильи. Они принялись заходить на посадку, и внезапно крайний из них крутанул нисходящую бочку и, взметнув тучу снега, уткнулся в землю. Все произошло так быстро, что никто даже не успел толком среагировать. Вот, только что в небе летели четыре самолета, и вдруг их осталось три.

— Бегом машину! Врача! Быстро! — веселость с командира пропала бесследно. Он ждал, когда подъедет полуторка, исподлобья, затравленным волком, рассматривая место падения. В кузов машины летчики сыпанули гурьбой и та рванула. Однако можно было и не спешить. Летчик второй эскадрильи — сержант Звягин сидел среди остатков кабины, уткнувшись лицом и грудью в окровавленную приборную доску.

Шубин взглядом отыскал среди столпившихся Быкова, зло плюнул под ноги и буркнул, ни к кому не обращаясь: — Ну вот, долбодятлы. Долетались…мля тута.

Письмо грело пальцы. Виктор снова и снова перечитывал скупые строчки и улыбался, это было первое письмо от Нины, полученное им после двух недель пребывания на фронте. Он написал ей уже штук пять, и вот от нее тоже пришла первая ласточка. Начитавшись, достал вложенную в конверт фотокарточку. Нина положила ту фотографию, где они снялись вдвоем в фотоателье, после неудачи с ЗАГСом. Они там оба были строгие, серьезные. Он вздохнул, подумав, что нужно было уговорить ее прислать фотографию в купальнике. А еще лучше вообще без ничего… Эх мечты. Виктор потряс головой, прогоняя глупые и несбыточные мысли.

— Саблин, к командиру! — посыльный появился неожиданно, прервав мечтания. Пришлось прятать письмо и бежать на КП.

Шубин был краток: — Где-то здесь, — его палец ткнулся в карту, — находится немецкая арт-батарея. Через десять минут подойдут штурмовики, своим звеном обеспечь сохранность. Они тута пойдут так, — желтый от никотина ноготь скользнул по карте, отмечая невидимую линию. — Смотри в оба, напрасно не рискуй. Пусть твои орлы пробздятся, а то эти модельки деревянные им уже в ночных кошмарах снятся. Ладно, беги тута…

— Кот, — Виктор говорил быстро, пытаясь вывалить сразу кучу информации, — вы вдвоем пойдете рядом со штурмовиками. Метров на триста-пятьсот выше. Так… солнце у нас на юге, значит, к цели идем справа от илов, на обратном пути переходим налево. Я буду чуть выше вас и в стороне. Когда Илы начнут работать, к ним в пекло не лезьте, но смотрите в оба. Немцы мастаки те еще, могут подойти прямо над самой землей. М-м-м, что еще? Маршрут все запомнили? Если что вдруг случиться — тяните на восток, главное Миус пересечь. Сейчас первым делом радиосвязь проверим, буду вызывать каждого — руками помашите, что меня слышали. И давайте без детских ошибок, а то не дай Бог включите один бак, и потом будете кувыркаться как Звягин…

Илов была пятерка. Их силуэты скользили так низко, что казалось будто они вот-вот зацепят винтами землю и лишь бегущие по земле тени, говорили, что у штурмовиков имеется хороший запас высоты. Истребители летели выше, все было как и оговорено.

Промелькнул заснеженный извилистый Миус, проплыли под крылом изрезанные траншеями и утыканные ДОТами, высоты по его правому берегу, началась степь. Линию фронта пролетели спокойно, словно на параде. Никто и не подумал стрелять по девятке советских самолетов.

Гаубицы они так и не нашли. Может, ошиблась разведка, а может немцы оказались замечательными мастерами маскировки, однако никаких артиллерийских позиций в квадрате не оказалось. Обнаружили лишь, пяток грузовых машин, замаскированных в балке. По ним илы и сделали два захода, сперва обработав балку бомбами, потом обстреляв РС. Виктор даже подумал, что с вылетом повезло, он прошел спокойно…

Радовался он зря. Почти перелетев линию фронта, илы вдруг лихо повернули и принялись обстреливать позиции немецкой пехоты, поливая пулеметно-пушечным огнем траншеи. У Саблина такая инициатива вызвала только дикий приступ злобы. Илы вытянулись в цепочку и неторопливо, словно на полигоне, атаковали, выпуская свинец в землю. Кого они собирались так убить, было непонятно, немцы явно попрятались по блиндажам, даже не ведя ответного огня.

Мессера появились как обычно неожиданно. Четверка подошла с запада, прошла стороной и, взяв курс на нашу территорию, принялась набирать высоту. Штурмовики видимо их не видели и так же продолжали свои атаки.

— Кот, внимание! Справа выше четверка мессеров. Лезу вверх, оставайтесь со штурмовиками. Рябый, смотри…

Мессера с разворота устремились в атаку и, не приняв лобовой, разошлись, заходя с разных сторон. В кабине стало жарко.

— Кот набирайте высоту, — больше всего Виктор сейчас жалел, что больше ни у кого в звене не было передатчика. Одна пара мессеров зашла сзади, другая готовилась атаковать сверху. Ситуацию нужно было срочно исправлять.

— Кот отходим под вас, лезьте вверх. Рябый, пошли…. Рябый, на тебя заходят, отбиваю.

Мессера бросились вдогонку удирающим советским истребителям, настигая. Пара пошла за истребителем ведомого, тот, сотни раз отработанным на земле маневром, скользнул чуть в сторону, подставляя врагов под оружие Виктора. Мессера разгадали нехитрый маневр, отвернули. Сразу же Саблин с ведомым поменялись местами и теперь уже Рябченко выбивал вторую пару мессеров с хвоста ведущего.

Увидев, что вторая пара Яков захватила высоту, немцы прекратили атаки и снова отошли в сторонку. Короткая стычка окончилась безрезультатно.

Илы похоже только сейчас увидели вражеские истребители и, сильно растянув строй, улепетывали на свою территорию. У Виктора возникло сильное желание сопроводить их до самого аэродрома, сесть, а после переломать руки их лидеру. Мессера, уныло уходившие на запад, развернулись и словно воспрянули духом. Одна пара пошла в атаку на Кота, другая разогналась на замыкающего ила. Виктор потянул им наперерез и принялся отсекать короткими заградительными очередями. Мессера отвернули и снова полезли вверх. У Кота дела обстояли нормально, с мессерами он разошелся без видимых последствий и теперь те висели выше и чуть в стороне.

— Кот. Кот, атакуйте нижних, — закричал Виктор.

Кот с ведомым пошли в атаку, а Виктор во все глаза наблюдал за летящей выше всех парой мессершмиттов. Они зависли там подобно Дамоклову мечу и, имея высоту и скорость, были свободны в выборе цели. Их атаку нужно было отбить. Мессера словно с некоторой ленцой перевернулись через крыло и, разгоняясь, устремились вниз. Как он и думал, заходили они на Кота.

— Кот, на вас атака, бросайте этих. — Виктор чуть опустил нос своего истребителя, пытаясь выжать еще хоть немного скорости. Она сейчас решала все. Он мчался наперерез немцам, но не за ними, а чуть вперед, срезая траекторию. Виктор угадал, ведомый мессер оказался от него всего метрах в ста пятидесяти. И пусть скорость у вражеского истребителя была выше раза в полтора, но несколько секунд у Саблина было. Он дал короткую очередь, чертыхнулся, промазав. Чуть довернул и врезал длинной, выстрелив за раз треть боезапаса. До вражеского истребителя было уже метров триста, но Виктор четко увидел пару небольших разрывов у того на фюзеляже. Мессер продолжил лететь ровно, удаляясь. Его ведущий обстрелял истребитель Кота и потянул наверх, а ведомый продолжил прямолинейный полет. При этом он постепенно заваливался на левое крыло, все сильнее и сильнее и вдруг, перевернувшись на „спину“ резко устремился к земле. Падения его Саблин не видел — совсем рядом пролетела пара, которую ранее гонял Кот.

Потом вдруг все как-то стихло. Тройка мессеров собралась вместе и висела чуть в стороне и выше, не предпринимая пока ничего. Илы тоже, наконец, изобразили подобие строя. Внизу была своя территория, и это вселяло надежду на успешное возвращение.

Мессера отстали километров за десять до аэродрома. Может они испугались взлетевшего дежурного звена, которое Виктор предусмотрительно выпросил по радио, а может у них кончался бензин. В общем, дальнейший полет прошел без осложнений.

— Так что говоришь, — спросил Шубин на разборе, — метров с трехсот стрелял? Далеко…

— Да, где-то так. Думаю, летчика убил или ранил тяжело…

— Ну что же, наконец-то и ты разговелся, хе-хе. А падение кто-нибудь видел? — спросил командир.

Виктор пожал плечами.

— Я видел, — выступил Максимов. — Только не сразу понял. Его, наверное, еще раз развернуло, и он боком упал. Смотрю, какая-то ерунда кувыркается, снега целая туча поднялась.

— Может, — предложил Виктор, — если мессер не сильно разбился, на аэродром его привезем. Пусть пилоты молодые посмотрят, пощупают.

— Это, тута идея, — Шубин поднял вверх указательный палец, — Николай Николаевич, — сказал он к Шаховцеву, — организуйте. А ты герой, — снова обратился он к Саблину, — когда бороду сбреешь? У меня тута не партизанская бригада.

— Как женюсь, товарищ майор, так сразу сбрею. — Видя, что Шубин багровеет, торопливо добавил, — еще одного гада собью и тогда. Хорошо?

— Ладно, — усмехнулся командир. — Хе-хе. Ладно, тута.

Вечером, уже после ужина к Виктору подошел Соломин, заговорщицки подмигнул:

— Ну ты как? Проставляться за крестника будешь?

— Блин, — Виктор скривился, — я без денег сейчас.

— А куда же ты успел потратить? — удивился Лешка, — своей переслал? Ты хоть бы показал ее. — Получив в руки фотокарточку, он удивленно поднял брови. — Ничего так, хорошенькая краля.

Мимо них прошла Оля Смирнова, улыбнулась, стрельнула глазками. Соломин замер с открытым ртом, провожая ее взглядом.

— Вокруг такие девушки ходят, а ты с карточкой…

Виктор буквально вырвал фотографию из рук друга.

— Тю на тебя, Витька, ты чего? — удивился Лешка, — я ж шутканул. — Он снова поглядел вслед Оле, залихватски сдвинул шлемофон на затылок. — Интересные у тебя в экипаже мотористки. Пойду, поближе познакомлюсь. Виктор остался стоять на стремительно темнеющей улице. Знакомиться ему ни с кем не хотелось, ему хотелось в Саратов. Он тоскливо посмотрел на темное небо и тяжко вздохнув, пошел в общежитие, писать очередное письмо.

Дни были похожи один на другой. Ранний подъем, умывание, завтрак и поездка в скрипучей полуторке на аэродром. Здесь проводилось построение, а потом личный состав подвергался различным командирским фантазиям, направленным на его (личного состава) обучение и воспитание. Летали мало. Не баловала погода, да и обстановка на фронте стабилизировалась, бои переместились севернее — под Харьков. Летчики периодически проводили учебные вылеты и лишь изредка летали на боевые задания. Зато теория пошла часто и густо. То вдруг сам Шубин или Земляков проводили занятия по тактике, это сменялось очередным изучением матчасти, радиосвязи, вооружения, района боевых действий. Занятия перемежались с частыми зачетами, так что скучно не было. Вдобавок замполит разнообразил обучение многочисленными лекциями на самые различные темы. За всем этим незаметно наступил март. Снег еще держался, но это было последнее издыхание. Впереди была весенняя распутица, а значит перерыв в полетах или переезд на новый аэродром.

Занятий в этот день почему-то не было, и летчики разбрелись кто куда. Виктор с летчиками своего звена уселись неподалеку от его истребителя

— Зря вы все в бой рветесь, — Виктор сидел на расстеленном брезенте в компании подопечных и чесал языком, — наоборот, пользуйтесь моментом. Вы на фронте, тренировки регулярные, вылеты бывают. Даже с немцами пару раз встречались, — Рябченко при этих словах покраснел. — Чем дольше таковое продлится, тем лучше для вас. Вот если бы еще часиков по сто на брата налетать — было бы вообще шикарно. А вам прямо сейчас бой подавай. Рано. Немец — мужчина серьезный, опытный, на него нахрапом кидаться нельзя. Вот, Колька как ты в первом бою — мелькнули рядышком кресты, пальнул вдогонку, дым увидал и позабыл все на свете.

— Мессер на форсаже дуже коптыть, — усмехнулся Кот.

— Во-во, — подтвердил Виктор. — А чтобы сбить, надо стрелять в упор.

— Так ты, командир, по мессеру издалека стрелял, — недоверчиво протянул Рябченко.

— Ну так я попал, — засмеялся Виктор, — а ты нет. Вы сбивать рветесь, а это неправильно. Я это сто раз говорил, но повторю еще: — ваша задача сейчас, — сказал он ведомым, — это прикрывать меня и Сергея. Воздушный бой это не кабацкая драка — это своего рода шахматы. Только вместо фигур здесь выступают пары истребителей и чем более слетанная пара, тем большая ценность у фигуры…

— Вот наш крайний бой, — продолжил он. Лица ведомых стали сразу кислыми, этот бой разбирали уже раз двадцать. — Мы илами связаны так? Значит, ни убежать не можем, ни вверх уйти. Остается только взаимодействовать между парами и внутри пары. Ведь все просто — мы с Колькой с немцами завязались, а вы, — он подмигнул Максимову, — вверх лезете. Мы под вас уходим, вы немцев отгоняете, а вверх лезет уже наша пара, потом, имея запас высоты, помогаем. Ну и внутри пары тоже важно Вот нас четверка атаковала а ничего не добились, а почему? Потому что Колька все правильно делал… Вот у вас так немного не получилось, в итоге у Сереги три пробоины…

— Да це рази пробоины, — усмехнулся Кот, — це семечки.

— Получается, — протянул Сашка, что и немцы так действовали. Пара пару прикрывала.

— Верно, — улыбнулся Виктор, — они же тоже не дураки. Просто ведущему верхней пары сильно сбить захотелось. Ему бы сперва меня с Колькой вниз прессануть, а потом уже на Серегу кидаться, а он пожадничал. Не учел, что мы разогнаться успели. Вот я его ведомого и подловил.

— Теория это хорошо, — упрямо гнул свое Максимов, — но все равно нужно больше летать на боевые…

От КП показался Егоров в окружении летчиков эскадрильи.

— Ну вот, — протянул Кот, — начальство з» явилось. Мабуть зараз вашi мрii здiйсняться.

Однако мечты не сбылись. Молодежь в небо не пустили. Егоров властным движением руки согнал их с брезента, уселся, задумчиво поглядел в небо.

— Р-разведчик зачастил, — сказал он после некоторой паузы, — в одно и то же вр-ремя ходит. Высотник. Пр-риказали сбить. — Он некоторое время смотрел на Демченко, — своего постоянного ведомого, — потом неожиданно хмыкнул и сказал: — С Саблиным слетаю.

Перед самым вылетом комэск вдруг сказал: — ты там если чего… не молчи, говори сразу — Выглядел при этом Егоров смущенным. Виктор молча кивнул.

Разведчика они ждали на семи километрах, так высоко Виктор еще ни разу не поднимался. В такую высь самолет забирался долго и вел себя здесь словно больной. Мотор явно задыхался от недостатка воздуха, истребитель сделался вялым, непослушным. Зато отсюда открывался шикарный вид, а знакомые и сотни раз изученные ориентиры казались непривычно маленькими и оказалось их очень уж много.

В паре комэском Виктор летал впервые и удивился, с какой точностью и четкостью тот пилотировал самолет. Его истребитель шел ровно, словно по нитке, послушный твердой руке и воле. Саблин так летать не умел, его Як постоянно «плясал», он то бросал машину в крен, чтобы посмотреть, что твориться внизу, то увлекаясь осмотром, выпрыгивал чуть выше ведущего, то проваливался вниз. Видимо поэтому первым увидел разведчика именно он. Вражеский самолет появился на горизонте едва видимой точкой и быстро начал расти в размерах. Однако обнаружив перед собой комитет по встрече, немец развернулся и стал удирать на юго-запад. Яки устремились в погоню. Гнали его долго, минут пятнадцать. Немец, судя по силуэту Ю-88, шел с набором высоты и Виктор даже подумал, что это какой-то новичок. Однако, несмотря на то, что расстояние между самолетами сокращалось, разрыв по высоте рос с каждой минутой, почему-то вражеский разведчик набирал высоту гораздо лучше чем их Яки. Советские истребители тянули вверх из последних сил, но было тщетно.

— Хватит, — сказал вдруг Егоров, — не догоним.

Виктор был совершенно с ним согласен. Юнкерс оказался выше их метров на пятьсот и, казалось, совершенно не собирался останавливаться на достигнутом. К тому же они залетели вглубь территории противника километров на шестьдесят, а драться на таком расстоянии от линии фронта было чревато — одно попадание в двигатель и вместо родного полка мог ждать лагерь военнопленных. Обратно летели с небольшим снижением, экономя горючее. Внизу мелькали такие же балки, такие же хутора и рощицы, но земля внизу была другая, оккупированная врагом. И оказаться на этой земле было смертельно опасно.

Самолеты первым обнаружил Виктор. По привычке оглядев небо, он дал небольшой крен, чтобы осмотреть то, что твориться внизу и увидел вдруг какие-то пляшущие по снегу пятнышки. Сказал по радио Егорову и тот тоже наклонил машину, всматриваясь.

— Мессера, — сказал комэск. Раскатистость в его голосе куда-то пропала.

— Давай атакуем, — предложил Виктор. Шестерка мессеров летела к линии фронта, и явно не видела пару идущих с тыла советских истребителей, висящих высоко вверху, со стороны солнца.

Егоров молчал.

— Командир, — Виктор почувствовал, что уплывает отличный шанс, — да такое бывает раз в год. Они же котята сейчас. Еще чуть протянем и на голову упадем. Они обосрутся…

— Атакуем. Бью левого крайнего — выдохнул комэск. Его Як грязно-белой птицей скользнул через крыло и почти отвесно упал вниз. Виктор устремился следом.

Они пикировали почти вертикально и шестерка мессеров словно рванула им на встречу, увеличиваясь в размерах. Ниже их, чуть в стороне, Виктор увидел еще какие-то двухмоторные самолеты, но они мелькнули в сознании размазанным эпизодом, не опасные, а значит ненужные сейчас. «Его» мессер вписался в прицел, белые кресты на крыльях заскользили по прицельной сетке, Виктор чуть потянул ручку, загоняя врага под капот, и зажал гашетки. Истребитель затрясся, огненные росчерки помчались к заснеженной земле и вдруг уткнулись во внезапно вынырнувший из-под капота вражеский истребитель, прошивая его от кока до киля. Як просвистел от мессершмитта самолета в каком-то десятке метров.

— Драпаем, командир, драпаем — перегрузка вдавила в сиденье со страшной силой, истребитель вышел из пикирования и теперь подобно молнии мчался вперед.

— Сбит, сбит, — заорал вдруг Егоров, — Гор-рит сука. Оба. Оба падают. — Его Як оказался рядом, чуть ниже.

Шестерки мессеров сзади больше не было. Виктор увидел лишь одинокий штопорящий самолет и траурно-черный след от другого, горящего. Остальные испуганной стаей рванули в стороны и пока пребывали в панике.

— Скорость держим и тикаем, — закричал Виктор. Он испугался, что командир, окрыленный победой, захочет погеройствовать.

Но комэск геройствовать не рвался.

— Собр-рались, — услышал Саблин его голос, — за нами тянут. Первый. Первый. — Но радио молчало, до КП пока было слишком далеко.

Мессера отстали у линии фронта. Они так и не сумели догнать советских истребителей, хотя и значительно сократили расстояние. Слишком велика оказалась первоначальная фора.

После посадки Егоров достал из кармана пачку «Беломора», надорвав угол, угостил папиросой Виктора.

— Р-рисковый ты парень — сказал он. — Я слышал что сирота?

— Сирота, — подтвердил Виктор. — Невеста есть.

— Невеста, — ухмыльнулся комэск, — вот будет у тебя трое ребятишек, я посмотрю, как ты будешь рваться в бой против шестерки, — он хохотнул, — когда до нашей территории километров сорок. Там кстати еще летели Хейнкели, шесть штук. Видел?

Виктор кивнул.

— А р-разведчика мы упустили. Думаю, надо было еще выше лезть и на солнце уходить.

— Можно было его на обратном пути ловить, перекрывая дорогу или вдогон, — добавил Саблин.

— Пр-равильно, — он снова хохотнул, — ну как мы их пр-ричесали, а? До сих пор тр-рясет. О, Шубин идет. Да еще и с делегацией.

От штаба действительно шла толпа во главе с Шубиным. Егоров отрапортовал, и лицо командира скривилось, словно он съел лимон.

— Я думал, что вы разведчика хлопнули, а вы тута дурью маялись. Слышал вас.

— Не смогли, товарищ майор. До самого Сталино за ним гнались. На обратном пути атаковали шестерку мессеров. Двух сбили.

— Двух? — хмыкнул Шубин, — если бы не слышал ваших воплей по радио, не поверил бы.

— Так точно, двух, — подтвердил Виктор. — Мы с превышением были, атаковали. Мессера нас и не видели, мы почти отвесно падали.

— Хе. Хорошо тута. Пишите рапорта, утвержу — потом Шубин посмотрел на Виктора, ухмыльнулся. — Ну что Витька? Что ты там про бороду говорил? Чтобы завтра тута никакой растительности на лице не было… Хе-хе. Пришлю тебе своего ординарца, он вроде парикмахером раньше был? Вот пусть потренируется…

По полосе, разрывая винтами воздух, промчалась пара истребителей. Поднявшийся ветер обжег холодом, заставив Виктора сморщиться и прикрыть лицо рукой. Истребители оторвались и пошли в набор высоты. Сегодня охотиться на вражеского разведчика предстояло пилотам из первой эскадрильи. Виктор задумчиво глядел им вслед, пока самолеты не растаяли в голубом небе. Мороза не было, но щеки все равно неприятно холодило и пощипывало, с голым лицом было холодно и непривычно. Он скривился и, оторвав от подбородка очередной клочок газеты, выбросил в снег. Парикмахером Шубинский ординарец оказался откровенно хреновым и изрезал Саблина знатно. Без бороды он почему-то чувствовал себя некомфортно, вдобавок обожженная щека вновь явилась на всеобщее обозрение. Правда это уже не было таким сильным поводом для переживания, былые ожоги показались ему не таким уж и страшными — раньше они выглядели куда хуже. Виктор побродил по стоянкам и подошел к своей машине. Самолет был раскапотирован, Палыч копался в его потрохах, Зина ему помогала, Оля крутилась рядом, имитируя бурную деятельность. Увидев Саблина, она удивленно захлопала глазами, заулыбалась:

— Товарищ командир, вы так помолодели…

Виктора от ее слов перекосило. Палыч неторопливо обернулся на стремянке, пригляделся и довольно, крякнул: — Ну вот, узнаю своего Витьку. А то все дед какой-то лазил, древний.

Оля при этих словах захихикала, а Виктор снова поморщился. Потом задумчиво побродил вокруг своего самолета. Як был красив в совершенстве своих форм и плавности линий. Его не портил даже уродливый, наполовину облезший камуфляж из побелки. Однако чего-то в его машине не хватало.

— Палыч, — спросил Виктор, — а у тебя трафарет звезды есть? Хочу сбитых нарисовать….

— Чего? — удивился тот, — что еще за трафарет? Зачем?

— Оля, — обратился он уже к мотористке, — дело на сто миллионов! — Оля сразу расцвела, всем своим видом выражая готовность исполнить любой командирский каприз, — найди, пожалуйста, картонку какую-нибудь и вырежи в ней звезду. Сантиметров семь высотой, главное чтобы ровная была. Палыч, красная краска есть? Срочно надо.

Пока озадаченный экипаж выполнял его просьбы, Виктор ходил вокруг самолета, выбирая место, но ничего лучше, чем у кабины на левом борту не нашел. Потом, вооружившись тряпкой, принялся смывать побелку. Рисовали звезды всем экипажем, переругиваясь и примеряя картонку буквально по миллиметрам, чтобы получилось ровно. Постепенно подтянулись другие механики и летчики, скоро вокруг самолета образовалась небольшая толпа, посыпались шутки и комментарии.

Наконец работа была закончена, звезды были нарисованы в два ряда по семь и шесть штук. Глядя на это, кто-то из толпы пошутил: — На весь полк нарисовали? — Толпа ответила на эту шутку смехом, но видно было, что большинству такая живопись нравится. Палыч тот и вовсе сиял, словно начищенный самовар.

Подошли командир с замполитом и командир первой эскадрильи — старший лейтенант Иванов. Выглядели они нервными, постоянно, с какой-то обреченностью посматривали в небо. Глядя на встревоженное начальство, Виктор только сейчас понял, что взлетевшая пара до сих пор не возвратилась, хотя топливо должно было давно кончиться. Забава с рисованием звезд почему-то показалась ему пиром во время чумы, несусветной глупостью. И пусть с вылетевшими — лейтенантом Волковым и сержантом Алиевым он был знаком больше шапочно, но тем не менее… Они были его однополчане, они были такими же как он, ели с ним в одной столовой и спали под одной и той же крышей. Война вновь напомнила о себе, пронзительно сдавив сердце.

Шубин невидяще смотрел сквозь разукрашенный Як, потом вздрогнул, удивленно заморгал. Задумчивое выражение с его лица пропало. Он прищурил глаза, словно что-то вспоминая и спросил:

— А чего это тута, тринадцать звезд? Всех в кучу смешал?

— Ну… у меня две в группе. Могу как-то особо их выделить.

— Выдели, — комполка прищелкнул языком. — Ишь ты, херой-художник. Прямо как у Баранова, правда у того больше было. Хе-хе. Маскировку испортил … нехорошо. И что интересно, без всякого тута разрешения… Хотя, инициатива хорошая, поддерживаю. Чтобы немцы боялись, да и своим полезно знать будет…

— Согласен с вами, Дмитрий Михайлович, — замполит закивал китайским болванчиком — это можно сказать наглядная агитация. Но думаю, на самотек такое пускать нельзя, а то знаю я наших…

— Это да, — Шубин наконец скорчил некое подобие улыбки, — Витька, считай что конкретно тебе я разрешил. Тринадцать значить… так ты у нас на третьем месте тута…

Комполка вскоре ушел, толпа тоже рассосалась, у самолета остались только Виктор с Палычем. Отойдя в сторонку, курили, гордо посматривая на самолет. В сером небе неподвижно висели подкрашенные солнцем облака. На аэродроме было тихо и как-то спокойно.

— Ну что, Витька, — спросил Палыч, улыбаясь, — а еще столько же набьешь?

— Хрен его знает, — Виктор задумчиво сдвинул шлемофон, — война впереди еще долгая, так почему бы и нет?

Шубин нервно прохаживался вдоль строя летчиков, желваки на лице командира перекатывались, зажатый в левой руке прутик нервно похлестывал по голенищу сапога. Повод для начальственного гнева был очень весомый — сегодня утром не вернулся с боевого вылета сержант Шерстобитов — летчик первой эскадрильи. Четверка Яков эскадрильи, прикрывая разведчика, провела воздушный бой с мессерами. Отличился комэск-один Иванов — второй Герой в полку, заваливший своего пятнадцатого врага. Однако в скоротечной схватке куда-то запропал и истребитель молодого сержанта. Куда он подевался, так никто толком и не видел. Потеря четверых летчиков за неделю сильно ударила по Шубину, он имел очень неприятный разговор с комдивом, и поговаривали даже, что его могут снять с полка. И теперь, злобный после выволочки, командир, расхаживал перед своими подчиненными.

— Асы, мля, — продолжил он монолог, — звезды тута рисуют, о наградах мечтают. Работа ваша где? — заорал он, — Решили меня под монастырь подвести? Я вам покажу… Герой советского Союза, — вроде успокоившись, начал он пафосно, — летчик ас. Где ведомый? Где мля ведомый твой? — перешел командир на крик, — тебе этого немца нужно было обязательно сбивать? Да лучше бы ты за своим подчиненным присмотрел, у тебя же радио… Но нет, нам еще одну блямбу намалевать на фюзеляж тута важнее… Другой умник, — Шубин снова поуспокоился, — франт в реглане тута… Самолет звездами изрисовал, уже места нету, а не может ведомого научить ориентированию на местности, над аэродромом тута блукают. Орденов тута ждете? А вот хрена вам, а не орденов, пока от вас выхлопа не будет…

Он замолчал, обводя подчиненных злым взглядом. В строю все молчали, боясь вызвать гнев на себя.

— Полк потерял четырех летчиков и четыре самолета, еще два Яка получили серьезные повреждения в боях, — командир заговорил тихо, и приходилось вслушиваться. — Из этих шести самолетов на пяти летали сержанты. Сержанты! — тут он сорвался на крик. Это значит что недоучили, это тута недоглядели. Это ваша вина, вина командиров эскадрилий и звеньев, вина штурманов, это лень ваша. Я их всех научить не смогу, а вы тута блядствуете, дурью маетесь или увлекаетесь личным счетом… Драть… драть буду нещадно…

Прут, зло свистнув, снова врезался в многострадальное голенище, а командир взял небольшую паузу, набирая воздух.

— Вчера ночью летчики второй эскадрильи учинили пьянку, — новый заход комполка начал едва не шепотом. — Приказываю прибыть командиру эскадрильи, а его тута нет. У бабы. Сливки снимает. Его заместитель по политчасти вообще неизвестно где. Это вообще как? — он затряс прутом в воздухе, — Как? Командира второй эскадрильи и его заместителя под домашний арест, на трое суток. Приказ чтоб сейчас же был. Чтобы они тута подумали, чтоб они тута полностью, чтобы все силы отдавали службе. Чтобы не расходовали их на б…й. Есть мнение, — обратился он к замполиту, — что партийно-политическая дисциплина в полку захромала. Я не хочу лезть не в свою епархию, но, может имеет смысл рассмотреть некоторые такие вопросы на партийном собрании? Потом доложите свои соображения…

По строю прошел шепоток. Скосив глаза, Виктор увидел, как исказилось от злости лицо Быкова.

— Ну и штаб, — Шубин уже выдыхался, говорил лениво, по инерции — труженики тута пера и печатной машинки. Это тута клиника… Товарищ Прутков, я вам тута раз приказал, другой. Вам уже мало одного выговора? Третий раз вам я ничего говорить не буду, я туда напишу, — прут ткнулся в небо. — У меня ведущие тута в истерике бьются уже неделю, а штаб все никак не может согласовать частоты радиостанций, хотя на верхах этот вопрос давно решен. Это либо служебное несоответствие, либо тута саботаж…

Он замолчал, и остановил тяжелый взгляд на красном Пруткове. После недолгой паузы, медленно, с расстановкой сказал:

— Через час будем прикрывать штурмовиков, снова какую-то батарею нашли. Пойдет, — командир прищурился, — вторая эскадрилья, шесть экипажей. Группу поведет Быков. Я полечу тоже, но отдельно. И еще — Шубин нехорошо улыбнулся, — если я еще вдруг услышу фамилии в радиопереговорах, то лично оторву болтуну яйца. Это особенно тебя, Витька, касается. Вылетающим экипажам собраться на КП, через пять минут …

Черные фонтаны расцвели на земле, оставив после себя дым и снежную пыль. Шестерка штурмовиков после бомбометания потянула вверх, пройдя немного, заложила широкий вираж. Теперь из-под крыльев «горбатых» срывались огненнохвостые кометы, они взрывались среди траншей и орудийных капониров. Встретивший первую атаку штурмовиков зенитный огонь ослаб, и илы, растянувшись цепочкой, методично утюжили немецкие позиции.

— Орелики, еще заход, — раздался в эфире бас их ведущего, — Васька, не отставай.

Забивая штурмовика, в наушники ворвался напряженный голос Быкова:

— Первый, первый, мессера идут, восьмерка.

— Хорошо, — Шубин говорил спокойно, и словно лениво. — Оставь одну пару с илами, остальные вверх.

Повод для спокойствия у Шубина был, они с Виктором летели в десятке километров южнее группы и на три километра выше.

— Орелики, отходим. Слева, слева заходит… В лоб его, суку, в лобешник, — эфир забили короткие команды, ругательства.

— Седьмой, седьмой, — принялся вызывать командир Быкова, — оттягивайтесь с илами, сейчас поможем.

Они, разгоняясь, пошли к схватке, подходя от солнца и с превышением. Ниже сцепились клубком самолеты. Мессера, используя численное превосходство, наседали, вынуждая наших обороняться, одна из вражеских пар уже выскользнула из боя и устремилась к беззащитным илам.

— Атакуем, бей ведущего, — Як командира уже пикировал на отдельную пару мессершмиттов, поднырнув под них, зашел сзади-снизу. Шубин атаковал лихо. Он сблизился с ведомым метров на пятьдесят и только тогда начал стрелять. Разрывы легли по мессеру кучно, снизу, в районе мотора, и вражеский истребитель сразу же окутался черным дымом. Все это воспринималось Виктором отстраненно, он сосредоточился на атаке своего противника, вымеряя упреждение и стараясь действовать не хуже командира. Его мессер оказался более опытным, в последнюю секунду он рванул в сторону и трасса, должная чуть ли не распилить его пополам, лишь скользнула по краешку крыла. Виктор, ожидавший явно другого исхода закусил губу от злости. Мессер ушел куда-то вниз, под капот, а Саблину пришлось догонять ушедшего вверх командира.

Горящий мессершмитт с траурной лентой дыма перечеркнул небо и уткнулся в землю, оставив на месте падения черный клуб дыма. Это зрелище подействовало на летчиков второй эскадрильи лошадиной дозой допинга. Они начали действовать гораздо агрессивней, напористей. Мессерам же наоборот, соседство двух советских истребителей над головой явно не понравилось. Они потихоньку стали оттягиваться на запад.

— Атакуем, — земля вновь рванула на встречу. Виктор вдруг увидел, косые изломы немецких траншей, черные воронки от бомб. Ему даже показалось, что он разглядел уцелевших вражеских артиллеристов, что задрав голову вверх, наблюдали за боем. На фоне снега также проступили два серых хищных силуэта мессеров, принялись расти в размерах. К сожалению, немцы тоже видели их заход и красиво уклонились. Вновь навалилась перегрузка, и вместо мессеров впереди оказалось лишь голубое небо и командирский Як.

— Горит сука. Есть! — Виктор услышал радостный голос Быкова, его перебил отчаянный вопль штурмана второй эскадрильи: — Лешка слева, слева ниже. Отбейте! Отбейте! Твою мать… Лешка живой? Лешка…

Земля вновь косо перечеркнула фонарь кабины, потянулась навстречу. Показалось улепетывающее звено мессеров, летящие за ними две пары Яков. Третья пара советских истребителей отходила на восток, вслед илам. За ведущим самолетом тянулся белесый шлейф вытекающего топлива.

Разогнанные за счет высоты, Саблин с командиром принялись настигать четверку мессеров.

— Первый, слева выше пара. Идут на нас. — Виктору увидел приближающиеся, выкрашенные в желтый цвет, коки немецких самолетов.

— Бросаем, — Шубин отвернул под атакующих немцев. Те проскочили выше и командир, боевым разворотом, потянул наверх, надеясь, что немцы тоже развернутся. Не развернулись. Видимо потеря второго самолета окончательно подорвала боевой дух вражеских летчиков и мессершмитты, дымя форсируемыми моторами, удирали на запад.

На обратном пути Виктор плевался и ругал сам себя. Мессер был как на ладони и начни он стрелять чуть пораньше, то наверняка бы сбил его или очень сильно искалечил. Желание сбить врага как и Шубин, в упор, оказалось ошибочным…

Первым садился Быков. Заходил он очень уж осторожно и Виктор подумал, что пробитым бензобаком дело не ограничилось. Так и оказалось. Видимо еще была повреждена и тормозная система, потому что капитанский Як долго катился по полосе, пока не замер, уткнувшись в сугроб. Остальные сели без проблем.

На разбор приходили довольные, преисполненные чувства выполненного долга. Вид удирающих врагов радовал, дарил уверенность в собственных силах. Тем неприятней ударили слова командира:

— Дерьмо тута. Взаимодействие ни к черту. Почему тута позволили немцам сразу захватить инициативу? Ну и что, что их больше? У тебя тута было три пары. Это силища! — разносил Шубин комэска. Тот стоял белый от злости и сквозь зубы оправдывался. Шубину его оправдания были не интересны.

— Управление тута где было? Одни вопли по радио. И еще, я не понимаю, зачем было атаковать противника в лоб.

— Я его сбил в лобовой! — Быков выпятил челюсть.

— Сбил, — согласился Шубин, — и тут же подставился другому. И еще, зачем ходить в лобовую, когда преимущество у нас и бой на чужой территории? Я такого тута не понимаю.

Быков угрюмо молчал. Командир смотрел на него, зло перекатывая желваки.

— Значит, сейчас повторим этот бой на земле. Первая эскадрилья за немцев, илов опустим. Хотя нет, Кот, иди, будешь илов изображать, на них заход был…

Пока летчики собирались, Шубин буркнул стоящему рядом Виктору:

— А ты тоже тютя. Какого хрена при первой атаке оторвался? Надо было ко мне впритирку идти чтобы одновременно бить. И потом, чего тута со стрельбой тянул? Ты же стрелок хороший? Подарил немцу три секунды и все. Эх, Витька…

Наступила весна. Дыхнуло теплом, и чем-то приятным, радостным, дыхнуло весной. Снег съежился и растаял, открывая жирный чернозем, дороги превратились в непроходимое болото, полк завяз в грязи, ожидая, когда же подсохнет.

Виктор шел по стоянке, стряхивая с сапогов налипающую квашню и матеря погоду. Дождь с утра размочил землю, и любое перемещение превращалось в едва ли не заплыв по грязи. Настроение было паскуднейшим, а необходимость идти на стоянку из-за сущей ерунды, его отнюдь не улучшала. На стоянке было безлюдно — все кто мог давно попрятались в теплых палатках, и он грустно заозирался, пытаясь высмотреть фигуру инженера полка. Увы, безрезультатно. Вдалеке уныло маячил часовой, а вокруг были лишь вновь отстроенные капониры. Старые, сделанные из снега, приказали жить еще в самом начале весны и весь полк, а аварийном порядке буквально слепил из грязи новые. Тогда же перебрались из затопленных землянок в палатки. На всякий случай он пошел проверить свой самолет. Его «двадцатьчетверка» выглядела уныло. Побелка с истребителя почти смылась, исчезая подобно снегу с полей, и теперь камуфляж подставлял из себя причудливо-уродливый гибрид. Обнаружив сидящую под крылом на брезенте целующуюся парочку, подошел. Услышав шаги, парочка отпрянула друг от друга, и он узнал Олю и Соломина. Увидев его, Оля вспыхнула и отвернулась, в руках у нее мелькнул букетик подснежников. Соломин скривился и скорчил зверскую физиономию, давая понять, что Саблин тут явно лишний.

— Шаховцева не видели? — на всякий случай спросил Виктор.

Судя по выражению лица, Соломин с удовольствием не видел бы и самого Саблина.

— Ладно, — вздохнул Виктор. — А хотите анекдот? В тему!

Лешка никаких анекдотов слушать не хотел. Лешка хотел, чтобы его друг убрался отсюда как можно скорее.

— Злые вы, — снова вздохнул Виктор, — уйду я от вас. Кстати, сегодня вечером танцы. Явка строго обязательна…

Замес грязи продолжился, но уже в обратном направлении. Проходя мимо стоянки второй эскадрильи, он обратил внимание на истребитель капитана Быкова. А точнее на его окраску. Раньше, комэск-два был ярым противником рисовать что-либо на самолетах, о чем неоднократно и публично заявлял. Злые языки (в лице Виктора) полагали, что это от скудости воздушных побед, сбитый в крайнем бою мессер был на счете комэска четвертым. Впрочем, после того, как Шубинский Як украсили отметки девятнадцати сбитых, Быков притих. Притих, чтобы поступить по-своему.

На борту его Яка большими красными буквами было написано «Танюша» и был нарисован какой-то затейливый цветок. Виктор задумчиво посмотрел на эту надпись и вспомнил, как когда-то гулял с Таней заметенными улицами забытого Богом хутора

— Была когда-то девка, — буркнул он себе под нос, — да сплыла. Ну и хер по ней.

Однако рисунок на капитанской машине чем-то ему понравился, и Виктор отправился искать Палыча.

— Не страдай дурью, — отмахнулся техник, — ты сбивай больше, вот и украсишь заодно. Зачем еще что-то? И так почти весь полк завидует, больше сбитых только у Шубина и Иванова. — Палыч довольно улыбнулся.

— Ну так это звезды, а я хочу нарисовать что-нибудь такое… для души.

— Чего?

— Девушку какую-нибудь. Или тигра. Или вообще дракона.

— Етить твою, — Палыч сплюнул. — Я в твои годы по девкам бегал, а ты дурью маешься. Лучше тигру рисуй, а то баба на самолете к беде. Я этих-то, двоих, еле терплю, а ты еще одну хочешь.

— Нарисую, — Виктор уже загорелся идеей, — русалку. Во!

— Тьфу, — техник снова сплюнул.

— Палыч, где художника можно найти? Кто Быкову цветок рисовал?

— Где? Где? В Караганде! Я в такой ерунде тебе не помощник.

В общежитии было накурено хоть топор вешай. Щелкали кости домино, травилась баланда. Полк сидел на земле, и летный состав маялся дурью, отсыпаясь, отдыхая и строя планы.

— Цэ шо сало було? — выступал Кот, — то нэ сало. Кабанчика треба видмыти, обшмалить, ще раз видмыть. А потим ще раз обшмалить з сином. Ось тоди будэ сало!

— А чего это вы его осмаливаете? — спросил Колька, — ведь мясо будет дымом вонять…

— А ще кажуть деревня, — засмеялся Кот, — Уся деревня в городе обитае. Нычого ты нэ розумиешь. С дымком вкуснее. Так от надергаешь в огороде лучку свежего, яиц сваришь пяток, да з салом. И еще хлебушка свежего. Да под стопочку. Вкусно.

— Как говорил один классик: «Из всех видов сельхозпроизводства, я предпочитаю самогоноварение» — засмеялся Виктор, — Под стопочку что угодно будет вкусным.

— А что это за классик такой? — раздался вдруг Танин голос. Виктор даже не заметил, как она зашла в их барак.

— Это зарубежный, — ответил он, — по-моему, поляк.

— Странно, — Таня, сузив глаза, изучала Саблина, — никогда ничего такого не слышала.

— На свете многого такого, друг Горацио, — успокоил ее Виктор, — о чем не ведают в отделе…, — он замолк на полуслове и добавил, — в общем, еще услышишь.

Таня вспыхнула и сделала вид, что в комнате Виктора больше нет.

— Скажите, — спросила она у доминошников, — Где Егорова найти, его Шубин ищет.

— Егоров в лазарет пошел, спину прихватило, — опередив всех, ответил Виктор и спросил тихо, — а кто Быкову машину разрисовывал?

Таня презрительно фыркнула, окинула Саблина уничижительным взглядом и вышла из барака.

— Витька, а что ты ей сказал? — усмехнувшись, спросил Ильин. — Сейчас сюда Быков не прибежит с дубьем?

— Не боись, Витька, не дадим тебя в обиду. Гуртом побьем Быкова и дрючок евонный отберем, — протянул Соломин. — Мы же третья эскадрилья, мы всех бьем.

— Всех бьет вторая, — засмеялись со стола доминошников, — вы третьи вообще с заду всегда…

В бараке разгорелся обычный шутливый спор, в котором принимали участие летчики уже всех трех эскадрилий.

— Так что ты ей сказал? — повторил вопрос Ильин, — чего она вся прям…

— Да ничего… спросил, кто Быкову машину расписал.

— Тю, — влез в беседу Кот, — а шо ты раньше не спросил?. Тож Ленка малевала… стенгазетчица.

Виктор тщательно очистил сапоги, постучал в дверь, и, дождавшись разрешения, зашел. В женское общежитие нужно было входить только так. Небольшой барак, уставленный деревянными нарами с грубыми соломенными матрасами, почти такой же, как у летчиков. Только здесь была чистота, выстиранные и выглаженные занавески на окнах, и отсутствовали неистребимые клубы табачного дыма. Это было женское царство, и Виктор моментально оказался под прицелом десятков изучающих глаз. Художник полковой стенгазеты — Лена Шульга оказалась на месте и как раз выводила какой-то сюжет. Услышав просьбу Виктора, и увидев нарисованный им проект рисунка (техникой исполнения, сей прожект напоминал известную картину «Сеятель» художника О. Бендера), возмущенно фыркнула. Слушавшие их беседу девушки захихикали.

— А что тут такого? — удивился Виктор. — Сложно красивую девушку нарисовать? Лицо если хочешь свое изобрази, будет красиво. Себя не хочешь — нарисуй любую другую красавицу.

— Я такое не могу. — Лена даже покраснела.

— Ну а что здесь сложного? Русалка обыкновенная…

— Но она же голая…

— Э-э, — Виктор впал в ступор. — Ну и что? Разве это голая? Там только си… э-э… грудь… Ты же такое уж явно видела. — Сказав это, смутился уже Виктор, своими формами художница напоминала гладильную доску.

— Я не знаю, — Лена явно растерялась.

— Слушай, да я заплачу, или может надо чего? Достану…

Уговаривал он художницу долго и все-таки добился своего. Договорившись, он уже собирался идти обратно, как на улице вдруг пошел дождь. Пришлось задержаться.

— А чего это наши летчики намокнуть бояться? Сахарные стали? — язвительно спросила Мая, оружейница первой эскадрильи. Виктор тяжко вздохнул. Бойкая и задиристая Мая Веретельникова была известная полковая острословка. В любом споре всегда оставляла за собой последнее слово и никому не давала спуску. Поговаривали, что она пару раз ругалась даже с Шубиным, а замполит боялся ее как огня. До армии она уже успела побывать замужем, и была куда опытней, чем большинство ее однополчанок. Сейчас она лежала на нарах, укрывшись одеялом, и своими черными змеиными глазами изучала Саблина.

— Мая, спи уже, — ответил Виктор.

— Да с кем тут спать? — деланно возмутилась она, — покажи мне мужика нормального!

— Ой, напросишься Майка, ой напросишься, — засмеялся он.

— Да когда уже? — она окинула Виктора полным ехидства взглядом, — Только ты для меня староват будешь. Или ты потому и бороду сбрил, что молодишься? — спросила Мая. — Ты седину-то ваксой натирай сапожной. Хоть и старый, а чернявеньким будешь — за жениха сойдешь. Тут тебе и невесту подберем заодно, глянь какие девки вокруг…

В бараке послышался откровенный смех, а Виктор подумал, что дождь не такой уж и сильный и насквозь промочить не успеет.

— Чего это наш дед замолчал, — снова засмеялась Мая, — испугался?

— Чего мне тебя бояться? — удивился Саблин.

— Тогда, сыпь на тюфяк, — она чуть сдвинула одеяло в сторону и на пару секунд продемонстрировала Виктору живот и крупные голые груди, — и мокнуть не придется.

— Эх, Манька, — голос у него едва не дал петуха, — не могу сейчас. Вот завтра пойдешь в караул, приду ночью проверять — доставлю хоть тридцать три удовольствия сразу.

— Совсем наш дед плох стал, — засмеялась та, — ничего уже не может, ничего уже не помнит. Как с таким жить-то? Я ведь завтра в караул не иду.

— Я постараюсь, чтобы пошла, — буркнул Виктор и, оставляя за собой последнее слово, пулей вылетел из барака. Становиться предметом обсуждения доброй полусотни злых девичьих языков не хотелось.

Рисунок получился что надо, на творение художницы сбежался посмотреть весь полк. А смотреть там было на что: Лена нарисовала выныривающую из воды русалку, держащую в руках красную звезду на георгиевской ленте. Идущие чуть выше два ряда красных звезд — отметки о победах — дополняли картину. Русалка вышла как живая, она словно застыла в движении, разлетались брызги морской воды, мокрые волосы налипли на плечи. Но больше всего народ впечатлили ее обнаженные груди. Лена видимо реализовала все свои комплексы и огромные буфера (по-другому не скажешь), наверное, пятого или шестого размера, вопреки всяким законам физики задорно торчали вверх.

— Срамота, — сплюнул Палыч, когда увидел законченное творение. Оля мило покраснела, а Зине, такое впечатление, все было по барабану.

Моментально началось стихийное паломничество. Сперва народ просто смотрел, потом подключили начальника разведки, и началось фотографирование. Техники, летчики — все хотели иметь свою фотографию на фоне такой примечательной машины. Виктор, на правах хозяина самолета, сфотографировался первым. Прекратил такое безобразие командир полка. Шубин долго рассматривал рисунок, потом одним взмахом руки разогнал всех, поманил пальцем Виктора.

— Витька, — грустно сказал он, — ты чего творишь тута? В штабе замполит ножками сучит, все стены слюной забрызгал. Левушкин ваш уже ногти сгрыз (я уж не знаю почему), а крайний опять тута Саблин.

— Так а что здесь такого? — удивился Виктор. — Простой рисунок. Ведь красиво же, правда?

— Ты скажешь красиво, — вздохнул командир, — а другой скажет порнография. А третий тута напишет. Смекнул?

Виктор промолчал.

— Я вот не пойму, нахрена оно тута тебе надо? — продолжил Шубин. — О тебе родина заботиться, хе-хе, в полк столько девок красивых напихала, а ты херню малюешь. Неужто никого себе найти не можешь? Ладно, раньше, когда на пару полков было с пяток девах из БАО, так теперь их с полсотни. Да ты помани, половина побежит…

— Да не надо мне, Дмитрий Михайлович, у меня невеста есть.

— Невеста, тута и не узнает ничего, а у тебя дурь из башки пропадет…

— Не хочу я. Она там ребенка ждет, а я тут буду…

— Невеста в Саратове? — спросил Шубин. Услышав ответ, закрыл лицо рукой. — Ой, тута, дурак, — протянул он. — Это ты за те увольнительные успел?

Виктор кивнул.

Командир задумался, а потом вдруг начал смеяться. — Я тебя Витя не тому учил, — хихикал он. — Я учил маневрировать, стрелять, сбивать… а надо было тута научить как на бабу правильно залазить. Это ж надо умудриться: всего три дня тута свободы было, а уже сострогал. — он уже не смеялся, а хохотал, — Вот только… только… как учить то? С наглядными пособиями хреново. Уф-ф.

Виктору было не до смеха, но он все же улыбнулся.

— Буржуи, — сказал он, правда не уточняя где и когда, — вполне себе выпускают баб резиновых. Надувных. Для этих целей.

— Правда? — Шубин затрясся в беззвучном хохоте, хлопая себя по бедрам, — надо… надо такую затрофеить. Тута пополнение молодое вводить… вводить, — Он снова сложился в приступе смеха. Потом кое-как отдышался, вытер выступившие слезы, протянул: — Ну ты Витя дал. Уф-ф.

— В общем, то, что я тебе говорил — забудь! Считай, что ничего не говорил. Но головой своей тута подумай, ясно? К невесте небось рвешься, да?

Виктор снова кивнул.

— Отправить тебя тута не могу, но если будет какая оказия — вдруг за самолетами пошлют, то ты будешь первый кандидат. А с этой… — командир вновь глянул на рисунок и задумался, — ишь сисястая какая. Ну, приодень ее, что ли…

Данильчук, техник из первой эскадрильи лихо наяривал на своей гармони. Пальцы его быстро перебирали по клавишам, меха раздувались, и затейливая мелодия заполняла темный просторный сарай. От неровного света коптилок на стены ложились причудливые тени танцующих людей, столбом стояла пыль, звенел смех. Полк плясал.

Красиво кружились Быков и Таня. Галка, в танце, положила голову на плечо Шубину, рядом неловко топтался красный Соломин, видимо в очередной раз, наступивший на ногу Оле. Кот плясал с какой-то невысокой оружейницей из второй эскадрильи и что-то нашептывал ей на ухо. Рука Сергея уже покоилась чуть ниже ее талии, а та все смеялась, показывая мелкие острые зубы

Виктор не танцевал. Во-первых, он толком и не умел, а, во-вторых, разнылась нога. Ее всегда крутило на непогоду, однако, судя по болевым ощущениям, на завтра ожидался не просто дождь, а град с камнями и ураган с вьюгой одновременно. Он расселся на лавочке и, потягивая папиросу, наблюдал за танцующими. Ему было хорошо: в такой позе нога болела не так сильно, в желудке плескалось почти триста грамм водки, и жизнь, в целом, была неплоха. Алкоголь настраивал на лирический лад, хотелось чего-нибудь хорошего, красивого. Из красивого в сарае были только танцующие пары, на них он и пялился. Таких как он, сидящих по лавкам вдоль стен, было чуть-ли не половина полка.

— Товарищ лейтенант, а можно вас? — подошла к нему Мая. В глубине ее черных глаз таилась скрытая до поры насмешка.

— Сыпь сюды, — Виктор хлопнул по лавке, — посидим, покурим…

Он думал, что она что-нибудь съязвит и уйдет, но та плюхнулась рядом и с вызовом посмотрела на него.

— Ну, — сказала она, — папиросы где? Летчицкие давай, раз покурить предложил. Не буду же я махрой травиться…

— Так чего наш герой не пляшет? — сделав первую затяжку, спросила Мая. — Хорошо-то как, а то махра уже в печенках сидит.

— Старый я уже, — засмеялся Виктор, — в наше время такое не плясали. Был бы тут какой-нибудь «Марлезонский балет», или там «Мазурка» с «Полонезом».

Мая шутку оценила, хихикнула.

— Ну а если серьезно? — спросила она, — пойдем, потанцуем. Просто.

— Да не умею я, — расстроился он.

— Да ладно, — она вдруг прильнула к нему, коснулась губами уха, прошептала, — пойдем. Или ты меня боишься?

Или Виктор был пьян или из-за первой причины, но плясалось удивительно легко и весело. Он кружился с Маей, все движения получались точными и умелыми. Это было прекрасно. Хотелось, чтобы это вращение теней ни когда не прекращалось. Потом, как-то незаметно, танцы кончились, вокруг оказалась ночь — полк шел спать. Мая вела его за руку, рядом шли такие же пары, слышались перешептывания, смех, веселье. Она потянула его за руку в какой-то переулок, они замерли в тени забора. Мимо в каком-то десятке шагов проходили люди, но их не замечали.

— Давай покурим, — сказала она, — до поверки еще полчаса, не хочу в этом курятнике сидеть.

Они закурили. Майя смотрела на него снизу вверх оценивающим взглядом, чему-то улыбаясь, потом вдруг тихо спросила:

— У тебя шелк есть? Ты ведь немцев сбивал, у нас падали. Неужели не осталось ничего?

— Так это когда было? — улыбнулся он. — Вспомнила! У нас только один упал, тот, что сейчас на аэродроме валяется. Но до него поздно добрались, там пехотинцы и местные выгребли все. Говорят, летчика в одном исподнем оставили. Наши пытались разыскать что-то, но без толку.

— Плохо, — погрустнела Мая, — потом вдруг стрельнула на него глазами и спросила:

— А что у тебя с Танькой было? Рассказал бы. А то бабы плетут языками такое, что на голову не натянешь. Ах, — подражая кому-то, жеманничая, сказала она, — такая красивая история, словно в старинном романе. Он как рыцарь, весь в ранах, а она уже с другим…. — Мая захихикала. — Сказать кто твои поклонницы? Уже есть пара дурёх, что на тебя спокойно глядеть не могут…

— Не надо.

— И правильно, — она снова засмеялась, — а то ведь я совру — недорого возьму.

Она отвернулась, вглядываясь в темень переулка. Улица стихла, лишь неподалеку в тени сарая раздавался приглушенный шепот, и слышалось боязливое хихиканье, да вдалеке все еще доносился смех и веселые голоса.

— Чудной ты какой-то, — сказала она, — другой бы меня давно уже лапал в темноте… Или не брешут бабы и ты действительно до сих пор эту рыжую любишь?

— Причем здесь Таня? — Он хлопнул ее по обтянутому шинелью толстому заду. — Ой допросишься, Майя, ой допросишься…

— Да все жду, когда же ты решишь обещанные тридцать три удовольствия доставишь, — тихо засмеялась она.

Он задержал руку на ее попе, слегка помял. Майя не возражала. Вокруг была тишина и темень, лишь все еще шумели у бараков, да притаившиеся в темноте у сарая соседи вовсю развлекались поцелуями. Виктор подумал, что при настойчивости и желании Майю сейчас можно будет не только потискать.

— Ты не ерзай, — Майя развеселилась, — не ерзай. Понравилось мое угощение? — Глаза ее были полны ехидства. — Хочешь? — Улыбка и ехидство медленно сползли с ее лица. Она стала строгой и серьезной.

— Хочу, — хрипло ответил он.

— Шелк нужен, — обольстительно улыбнулась она, — Найдешь шелк, мне приноси. Я отблагодарю.

— А если не за шелк?

— Не терпится? — она снова улыбнулась и медленно покачала головой. — Дурных нет. Я свое сказала.

Виктор подумал, что реклама в Советском Союзе все-таки была и что неплохо бы обзавестись куском трофейного парашюта. Так, на всякий случай. Из темноты сарая донеслось рассерженное шипение и злое невнятное бормотание. Майя прислушалась, довольно усмехнулась:

— Это Любка хахаля учит, — сказала она, — Ладно, хорошего понемножку. Пойдем, что ли, — она вязла его под локоть, — проведи девушку до дома. А то тут темно и хулиганы…

Весна катилась с юга. Ее стойкий пьянящий аромат, настоянный на оживающих степных травах, заполнил небо, проник в кабину. Виктор принюхался и криво улыбнулся. Весна всколыхнула душу, наполнила ее тоской. Хотелось гулять вечерами, сжимая в руке узкую девичью ладонь. Хотелось любви, хотелось секса. В принципе он мог получить и то и другое, выклянченный у Палыча кусок парашютного шелка давно лежал в загашнике, а на танцах его несколько раз приглашала художница Лена Шульга. Но связываться с Маей он немного опасался, не зная, что она может выкинуть после. Лена же хоть и таращилась на Виктора влюбленными глазами, но была совершенно не в его вкусе. Хотелось в Саратов, к Нине.


— Мессеры, мессеры, — истошный вопль совпал с мелькнувшей зеленой искрой ракеты.

— Палыч, от винта, — крикнул Виктор и плюхнулся на сиденье. В голове было удивительно пусто, а руки сами делали сотни раз повторенные и заученные движения, запуская самолет. Под колесами запрыгало неровное поле аэродрома, и в этот момент он увидел их — появившуюся из-за облаков россыпь точек. Виктор криво улыбнулся — несколько мессеров, это было слишком мало для полка. Он пошел в набор высоты, увидев, как пристраиваются остальные самолеты его звена, бывшего сегодня в готовности номер 1. Сверху было хорошо видно, как бегут к стоянкам летчики и кое-где уже начинают запускаться самолетные моторы.

За первой шестеркой врагов выскользнула еще одна, потом еще. Немецкие самолеты представляли собой громадный рой. Виктор смотрел, как накатывают, увеличиваясь в размерах, вражеские истребители и ему стало страшно. Против такого количество врагов драться еще не приходилось.

— Двадцать четвертый, двадцать четвертый, — раздался в наушниках голос Шубина, — задержи их, задержи. Три минуты дай. Давай, Витька.

Он повел свое звено в лоб ближайшей шестерки немцев. Видя, как те рассыпают строй, уклоняясь от атаки, закричал:

— Проскакиваем, проскакиваем. Заходим на вторую шестерку.

Первая группа немцев уже заложила боевой разворот, заходя сзади, но это было уже неважно. Спереди были такие же хищные акульи силуэты вражеских истребителей. Они тоже немного отворачивали, избегая лобовой. Из облаков вынырнула еще одна группа сомалетов:

— Серега, Серега, — сказал он Коту, — вцепляйся в хвост ближайшему. На виражах деритесь, на виражах. Чистим хвосты!

Едва Саблин повернул на ближайший вражеский самолет, как страх куда-то пропал, осталась только злость, и желание дотянуться до одного из истребителей с крестами. Перегрузка вдавила в сиденье, а в глазах замелькали силуэты самолетов. Низкая облачность ограничила маневр по высоте, и теперь на относительно небольшом пятачке сгрудилось два десятка машин. Мессера были везде, атаковали со всех сторон, мешали друг другу. Он увидел, как в хвост Яку заходит пара худых, рванул наперерез, дал очередь по ведущему. Те отвалили и сразу же пара мессеров обнаружилась уже в хвосте у Виктора. Этих отогнал Колька, и тотчас уже Саблину пришлось чистить хвост своему ведомому. Потом он отгонял наглого, пятнистого мессера от Яка Кота, потом снова защищал Кольку. Им только и оставалось, что обороняться, отбивая атаки. В этой дикой мешанине собачьей свалки любая попытка управления была обречена на провал. Виктор сперва пытался, но это оказалось бесполезно, врагов было слишком много, они были везде… Он как-то очень быстро потерял в этом хаосе ведомого и теперь крутился отгоняя вражеские силуэты от краснозвёздных самолетов. То же самое делала и его четверка. Одному мессеру он врезал хорошо, четко увидел попадания в крыло, подбитый враг запарил простреленным радиатором, отваливая в сторону. Потом увидел дымящий Як, который, однако, продолжал бой. Потом уже попали и в Виктора: в кабине вдруг рвануло, правую ногу словно ошпарило кипятком, а в борту засияла дыра. Он увидел кровь, но самолет продолжал лететь, нога слушалась, а боль можно было и потерпеть…

Совсем рядом, в каком-то километре проплыла девятка пикирующих бомбардировщиков Ю-87, но подойти к ним у Виктора не получалось. Сзади висело два истребителя, а отбивать их атаку было некому. Пришлось крутить на максимальной перегрузке, до черноты в глазах, сбрасывая их с хвоста. Потом вдруг увидел полосу густого черного дыма и длинный огненный шлейф, тянущийся за Яком. За пылающим факелом несся мессершмитт и увлеченно расстреливал горящий самолет. У Виктора от злости потемнело в глазах, он рванул наперерез, пытаясь хоть как-то помочь. От Яка отделился черненький комочек, вспыхнуло облачко парашюта и сразу же погасло сожранное огнем. Комочек полетел вниз, а мессер крутанул победную бочку и плавно пошел вверх. Виктор кинулся за ним, в голове было лишь желание догнать и покарать, дикая злость застилала глаза. Но сзади, очень некстати, оказалась еще пара врагов, и остатки разума заставили уйти в вираж…

Потом как-то все стихло, нигде не мелькали кресты, никто не норовил зайти в хвост. В эфире была подозрительная тишина — видимо приемник в очередной раз умер. На земле пылало несколько дымных костров, где-то вдалеке мелькали самолеты, а вокруг не было никого. Виктор вдруг подумал, что там внизу догорает все его звено…

Як он увидел почти случайно. Лежащий на черной земле камуфлированный силуэт был плохо заметен, но в этот момент там вдруг вскипели фонтанчики пыли, и скользнула хищная тень с крестами. Он быстро развернулся и оторопел от увиденного — одинокий Ю-87 добивал севшего на вынужденную Яка.

Дальнейшее было делом техники: разворот и падение сверху на увлекшуюся расстрелом беззащитного Яка цель. Жертва увидела его в последний момент, дернулась в сторону, стрелок ожил и пунктир пулеметных трасс за малым не впился в лицо и истребитель задрожал попаданий. Виктор тоже не промахнулся, острые иглы крупнокалиберных пуль ударили в левое крыло врага, стегнули по кабине. Он потянул вверх и перевернувшись сделал новый заход. Немец прекратил атаки подбитого Яка и теперь удирал. Стрелок, оказался жив и здоров и встретил Виктора плотным огнем. В последний момент вражеский пилот заложил крутой вираж и Виктор проскочил вперед. Пришлось уходить наверх для повтора.

Новую атаку Виктор построил поумнее, врезав короткой очередью издалека. Пикировщик клюнул на уловку и шустро ушел в вираж и Саблин, довернул и сумел всадить в него еще одну жменю свинца. В третьей атаке пулеметчик уже не стрелял, толи раненный толи убитый, стволы пулеметов, задранные в зенит, были неподвижны. За пикировщиком тянулся отчетливый дымный след, однако от атаки он уклонился весьма ловко… Впрочем, в этом уже не было нужды, оружие Яка молчало. Виктор смотрел как, в каком-то десятке метров летит вражеский самолет, на дыры в его крыльях и развороченную, окровавленную кабину стрелка и его душила злоба. Хоть доставай ТТ пали немцу в кабину. Раздосадованный, он отвернул с набором высоты и сразу же, буквально в нескольких сотнях метров от себя увидел одинокий Як. Пилот истребителя видимо тоже только что обнаружил Виктора, потому что самолет вдруг принялся покачивать крыльями. Это оказался Колька. Живой и невредимый Колька.

— Колька, Колька, — закричал Виктор, ты меня слышишь?

Тот покачал крыльями и пристроился, занимая свое место.

— Колька…давай за мной.

Он ринулся в пике в том направлении, куда уходил подбитый Юнкерс, увидев врага обрадовался:

— Не уйдешь, сука. Колька выходи вперед! Вон Юнкерс, бей его. Ближе, ближе подходи.

Юнкерс снова ушел от атаки, уйдя в вираж. Як ведомого проскочил вперед.

— Уходи вверх, вверх уходи, — закричал Виктор, — сверху бей и снова уходи. Давай за мной, я имитирую, ты бей!

Юнкерс крутился с отчаянностью обреченного и имением опытного аса. Они снова и снова атаковали его то вместе, то поодиночке, а он умудрялся уворачиваться и все тянул к виднеющимся уже неподалеку Миусским вершинам. Наконец, после очередной Колькиной атаки, мотор вражеского самолета остановился, Юнкерс снизился и запрыгал на неровностях заросшего бурьяном поля.

— Колька, врежь еще разок. Может он симулирует…

Но ведомый лишь разводил руками в кабине. Боеприпасы кончились не только у Виктора.

— Поздравляю с победой! Пойдем домой….

Только сейчас Виктор вдруг понял, что жутко устал. Что лицо заливает пот, в глазах пляшут черные мухи, а гимнастерка под регланом мокрая, хоть выжимай. Он направил истребитель вверх, немного радуясь, что все кончилось и он по-прежнему жив. Перебивая эту радость, черной занозой в душе сидело зрелище сгоревшего парашюта одного его пилота и судьба другого, расстреливаемого Юнкерсом.

Мотор кашлянул раз, другой и вдруг замолчал. Виктор остолбенел, на спине выступила очередная порция пота, но тренированное тело уже жило собственной жизнью: выключая зажигание, подыскивая подходящую площадку, выпуская шасси. Наступила непривычная, пугающая тишина. Земля оказалась на редкость неприветливой, самолет отчаянно закозлил подпрыгивая, но, в конце концов, замер. Вверху, в десятке метров промчался Як ведомого и Виктор даже успел рассмотреть его перепуганные глаза.

— Колька, давай домой, — он бросил взгляд на карту, глянул на упершиеся в «0» стрелки обоих топливомеров. — У меня бензин вышел. Курс семьдесят, примерно тридцать километров.

Ведомый качнул крыльями и улетел на восток, Виктор остался один. Сперва он вылез было наружу, осмотрел повреждения, но весенний ветер оказался на редкость сильным и холодным. Нога все еще слабо кровоточила, хотя внешне ранение казалось россыпью очень глубоких царапин. Идти в деревню за помощью не было сил и он, наскоро перебинтовавшись, забрался в кабину, и задремал, резонно полагая, что подмога скоро подоспеет сама.

— Летчик, летчик, ты живой? — ручка управления ударила по ногам, и Виктор вскинулся, приложившись головой о плексиглас фонаря.

— Живой! — трясущий элерон красноармеец, смугловатый, с густыми обвислыми усами и медалью «За оборону Сталинграда», широко осклабился. В десятке метров от самолета стояла полуторка, в кузове сидело еще четверо бойцов и таращились на русалку. Вырезанный из фольги лифчик перед вылетом был снят, и она предстала во всей красе.

— Старшина Попов, — он козырнул Виктору, — помощь требуется?

— Лейтенант Саблин, — Виктор выбрался из кабины. — Там, километрах в пяти восточней, Юнкерс подбитый. Туда бы съездить, а то вдруг немец удрать успел.

— Так уже, — Попов осклабился еще сильнее и махнул рукой. Сидящие в кузове подняли с пола и вытолкнули вниз высокого, атлетического вида человека, в немецкой летной форме. Летчик был основательно избит, сплевывал кровью, но смотрел зло и нагло.

— Эк вы его.

— Хотел в степи спрятаться, — скривился старшина, — как догнали, отстреливаться пытался, а потом драться кидался. Пархоменко вон в глаз засветил.

Один из бойцов щеголял здоровенным фингалом.

— А второй где?

— Второй в кабине остался, убитый. Полголовы оторвало. А этот в степь убежал. Ну мы то на машине, быстро нагнали. — Попов достал из кармана шинели серую книжицу с нарисованной эмблемой «Люфтваффе», открыл. — По немецки понимаешь? — Он всмотрелся в чужие буквы, — Эк понаписали-то, хрен разберешь. Какой-то Ридел наверное.

— Стрелка я хлопнул, — Виктор зло ощерился, — крутился сука, как балерина. — Он достал папиросы, протянул пачку старшине. Подошедшие бойцы мигом ее ополовинили. — А потом бензин кончился, покойничек успел баки продырявить. Кстати, а чего вы немца так ободрали? Где его пистолет, парашют, часы?

— Так это наш пленный, — лицо старшины было как у каменного истукана, — что хотим, то и делаем…

— А сбивал его я, — Виктор от трофеев отказываться не собирался. — Себе можете барахло стрелка забрать.

Попов поджал губы, и скоро на крыле Яка лежали аккуратно сложенные вещи немецкого летчика. Увидев часы, Виктор решил, что этим трофеем он делиться ни с кем не будет. Взял немецкий пистолет, передернул затвор и в траву упал маленький желтый патрон.

— Хитро он отстреливался, — усмехнулся Саблин

— Пальнул пару раз, — в свою очередь улыбнулся Попов, — мы очередь над головой дали, так он сразу руки задрал. А Пархоменко с него крест снял, тот в драку и кинулся.

— Куда вы его сейчас? В расход?

— Да в штаб отвезем, — вздохнул старшина. — Только расписочку напишите, что вещи пленного забрали.

Немец вдруг приосанился и начал что-то говорить. Поза у него при этом была такая гордая, словно это они все были его пленниками.

— Закрой пасть, — процедил Виктор, — моего летчика на земле добивал, мразь.

Даже помятый и ободранный пленный вызывал в нем не жалость, а ненависть. Немец разразился новой лающей тирадой. Высокий, плечистый, с мужественной челюстью, он даже в таком плачевном виде производил впечатление сильного и опасного человека. Он вдруг указал на самолет Виктора, показал жестом, как заходит ему в хвост, изобразил стрельбу и, махнув рукой, очертил падение сбитого.

— Чего это он, — спросил старшина?

Пленный разразился новой лающей тирадой, из всех его слов Виктор разобрал только «Як» и «капут».

— Капут? Капут? Ах ты сука, — разъярился он, — Вот тебе капут! — выстрел хлопнул резко и зло. Пуля попала немцу прямо между глаз, он нелепо взмахнул руками и завалился на спину, забился на земле, нелепо вздрыгивая ногами.

— Товарищ лейтенант, вы чего? — старшина выглядел ошарашенным. — Это же пленный… его нельзя…

— Да пошел он, — Виктор и сам не понял, почему выстрелил. — Еще и дразнится, сученок.

В воздухе повисла напряженная пауза.

— Товарищ лейтенант, проедем с нами, — предложил наконец Попов. Красноармейцы поддержали его одобрительным гулом.

— Да никуда я не поеду, — огрызнулся Виктор, — сейчас сюда мои прилетят.

Старшина угрюмо замолчал, нехорошо посматривая на Виктора. Красноармейцы сгрудись за его спиной. Конфликт нужно было как-то гасить.

— Летчик мой, на вынужденную сел, вот так же как я сейчас. А этот гандон, — он мотнул головой в сторону затихшего немца, — его из пулеметов добивал. Да какого хера, — заорал он, — какого хера жалеть их? Они нас жалеют? Я звеном против шестнадцати дрался сегодня, и все…нету у меня больше звена. Пацанам по девятнадцать лет было… Сдох сука и правильно… всех… всех их кончать…

Виктор выдохся. К свинцовой тяжести навалившейся после боя прибавилась опустошенность и апатия. Он устало уселся там же где и стоял, зашарил по карманам в поисках курева. Старшина вернул ему его же пачку, ловко вытянув себе еще одну папиросу.

— А мне что теперь делать? — спросил он, — ты стрелял, ты и думай теперь. Расписку напишешь?

— Расписку? — Виктор едва не проглотил папиросу, — да ну нахрен! Убит, при попытке к бегству?

— Немец живой был нужен, — старшина словно хлебнул уксуса, — может медаль дали бы…

— Ага. Орден Сутулого. Тебе какое дело до командирских наград? Или, думаешь, в штабе про тебя вспомнили бы?

Старшина вздохнул.

— Документы забирайте, — расщедрился Виктор.

— Э-э. Давай лучше ты с нами поедешь, — снова предложил Попов, — сам нашему командиру все и расскажешь…

— У меня в кабине, в НЗ, фляжка с водкой есть. Дарю. — Виктор зашел с козырей. — Можно парашют поделить. Вы же в деревне стоите, верно? За шелк любая баба даст. Отдал бы весь, да обещал уже одной. Целый у вас отцы-командиры отберут, а вот кусками…

— Не учи, лейтенант, — Попов наконец улыбнулся и уселся рядом с Виктором. — Эх, зря я вообще сюда ехал, — засмеялся он, — ограбили только. Твой самолет? — спросил он. — Звездочки это сбитые?

— Все мое, — Виктор достал из кармана свою заветную флягу, отхлебнул и протянул старшине. Тот повертел ее в руках, тоже приложился и цокнул языком.

— Надеюсь, нам ты не эту мензурку обещал? — усмехнулся он, — Красивая вещь, хорошо вам, летчикам…

— Хорошо там, где нас нет, — буркнул Виктор. Вставать не хотелось, но пришлось лезть в кабину и доставать флягу из НЗ.

— Вот и договорились, — засмеялся старшина, — ладно, бывай летчик. Если что, мы вон в той деревне…

Полуторка пыля и подпрыгивая покатила вдаль и Виктор в который раз остался один. О визитерах напоминал лишь часы с пистолетом, лежащий на крыле немецкий шлемофон, перевязанный стропой кусок шелка и босоногий мертвец. Когда с него успели снять сапоги Саблин так и не увидел. Он оттащил немца подальше и вновь стал ждать. Посвистывал ветер, низкие облака летели и летели по небу, казалось, им не будет ни конца не края. Бурьян шелестел, и окружающее спокойствие расслабляло, вновь клоня в сон. Вновь разбудило его тарахтенье мотора У-2.

В полк Виктор прилетел уже ближе к вечеру, на своем самолете. Его Як на скорую руку подлатали, привезли бензина, и он сразу перегнал его на аэродром. Впрочем, новости он узнал раньше и они не радовали.

Звена у него больше не было. Горящий Як — это была машина Саши Ковтуна, это его парашют сгорел. Впрочем, по словам Синицына, он выпрыгивал почти мертвым — две пули пробили ему грудь. Кот, с простреленными ногами, угодил в госпиталь. Он посадил подбитую машину на живот, но спустя буквально несколько минут подвергся атаке Юнкерса. Тот сделал на избитый Як три захода и окончательно добил истребитель. Сергей спасся только тем, что при второй атаке спрятался за двигателем, суме переползти.

Погиб также штурман второй эскадрильи, старший лейтенант Больных, сбитый мессерами. Эти потери были велики, но если бы немцам удалось застать полк на земле, то они были бы куда больше. Звено Виктора сделало свое дело, буквально на пару минуту — две сумев задержать вражеские самолеты. Звено выиграло время полку, но и само уменьшилось вдвое.

Сжатые сверху облаками, растрепанные в бою с Саблинской четверкой, немцы оказались не готовы драться с превосходящими силами взлетевших советских истребителей. Потеряв две машины, они дрогнули и стали уходить облаками. Громадный бой разбился на множество мелких схваток, протекающих то внизу, то среди облаков. В одной из таких стычек и сбили Больных. Но врагу досталось тоже, наши летчики сумели сбить шесть вражеских самолетов: три Мессершмитта и три Юнкерса.

Отметились Егоров и Ильин, завалившие по лаптежнику. Снова отличился сержант Подчасов из первой, заваливший мессера, по истребителю сбили также капитан Земляков и лейтенант Гаджиев. Бой позволил отличился многим, но и забрал немало. Кота уже увезли в госпиталь, а Ковтуна и Больных должны были похоронить завтра…

Заходящее солнце подсвечивало затихший аэродром. Отревели свое натруженные за день моторы, перестали пылить заправщики. Лишь на стоянке лязгали железом техники, там полным ходом шел ремонт поврежденных днем самолетов. Но Виктора это не касалось, он слонялся по стоянке не зная куда себя деть. Летчики стопились в сторонке, обсуждая прошедший день. Отличившиеся в боях пилоты были веселы, собравшись кучкой, они отчаянно жестикулировали, раз-за-разом обсасывая подробности боя. Остальные из энтузиазма не разделяли: гибель двоих пилотов давила, заставляя примерять на себя их судьбу. Виктор отошел в сторону и бессмысленно наблюдал за заходом солнца. В голове была каша, накатившее после боя отупение и апатия никак не проходили.

— Ты чего тута? — Шубин неожиданно появился из-за спины, немного испугав.

— Да так, Дмитрий Михайлович. Не знаю. Муторно что-то. Давит. — Он помолчал и вдруг торопливо, словно кто-то его перебивал, заговорил. — Я немца убил. Сегодня. Пехотинцы привезли летчика сбитого, того что Колька добивал, а я его из пистолета, прямо в лоб. И ведь специально сделал… я хотел эту суку убить, а ведь он пленный… Я раньше убивал, но те с оружием были, а этого так…

— И с чего это ты решил исповедаться? — Шубин удивленно поднял бровь.

— Не знаю, — Виктор поник, — просто больше и поговорить-то не с кем. Я ведь раньше таким не был, а тут человека убил, как высморкался. И еще раз убил бы. Что-то со мной случилось. Злой стал. Ненавистный. Может из-за Сашки? Он горел уже, а его мессер всё сзади поливал. Так может и выпрыгнул бы…

— Водки выпей все пройдет, — раздраженно сказал командир. — Война идет, а ты тута в Достоевщину ударился. Последствия того, что ты пленного стрельнул будут? Если нет, то забудь. Скажу, чтоб тебе двойную норму дали и завтра до обеда в расписание не ставили. Отоспись, отдохни. Заслужили тута. Неплохо своих натаскал, хорошо дрались.

— Дрались хорошо, — буркнул Саблин, — только кончились все.

— На то она и война, — Шубин тяжело посмотрел на Виктора. — Вытри сопли и привыкай быть командиром. Новых пришлют, будешь их учить, они летать будут. На войне оно всегда так, так что давай тута без соплей и истерик. Вы хорошо дрались, — повторил он, — две шестерки связали, третья и так не успевала. Молодцы, не многие бы так сумели.

Шубин прищурился, размышляя и словно что-то для себя решив, сказал:

— С комдивом по телефону разговаривал. Завтра прилетит. Во-от… сегодняшним боем сам Хрюкин интересовался, ясно тута? Говорит: «Мол тута не ожидал столь высокой эффективности». Так что…, — Шубин самодовольно ухмыльнулся, — поживем еще. Значит, скоро дождик просыплется, серебряный. Только ты вот что, — он неожиданно вдруг оглянулся, словно опасаясь, что их подслушивают, и понизил голос, — на орден губу пока не раскатывай, понял тута? На меня, одна падла серая, недавно донос написала.

— А я тут при чем? — удивился Виктор.

— Как ты там любил своим говорить? — Шубин прищурился, вспоминая, — А! Вспомнил! Не тупи, Витя. Ты там тоже фигурируешь, так что… И не надо делать такие удивленные глаза, хе-хе. В общем, долго рассказывать, но тебя пока лучше тута не высовывать. Да ты не дуйся, — командир рассмеялся, — тебе вместо ордена кой-чего получше будет…


Оглавление

  • Часть 2
  • Глава??
  • Глава??