КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 415116 томов
Объем библиотеки - 557 Гб.
Всего авторов - 153388
Пользователей - 94557

Последние комментарии

Впечатления

кирилл789 про Кистяева: Дурман (Эротика)

читал, читал. мало того, что описывать отношения опг под фигой - оборотни, уже настолько неактуально, что просто глупо. но, простите, если уж 18+ - где секс?? сначала она думает, потом он думает. потом она переживает, потом он психует. потом приходит бета, гамма и дзета. а ггня и гг голые и опять процедура отложена!
твою ж ты, родину. если ж начинаешь не с розовых соплей, а сразу с жесткача - какого динамить до конца??? кистяева марина серьёзно посчитала, что кто-то будет в эту бесконечную словесную лабуду вчитываться?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
alena111 про Ручей: На осколках тумана (Современные любовные романы)

- Я хочу ее.
- Что? - доносится до меня удивленный голос.
Значит, я сказал это вслух.
- Я хочу ее купить, - пожав плечами, спокойно киваю на фотографию, как будто изначально вкладывал в свои слова именно этот смысл.
На самом деле я уже принял решение: женщина, которая смотрит на меня с этой фотографии, будет моей.
И только.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Вудворт: Наша Сила (СИ) (Любовная фантастика)

заранее прошу прощения, себе скачал, думал рассказ. скинул, и только потом увидел: "ознакомительный фрагмент".
мне не понравился, кстати. тухлый сюжет типа "я знаю, но тебе скажу потом. или не скажу". вудворт, своим "героям" ты можешь говорить, можешь не говорить, но мне, читателю, будь добра - скажи! или разорвёшься писавши, потому что ПОКУПАТЬ НЕ БУДУ!
я для чего время своё трачу на чтение, чтобы "узнать когда-нибудь потом или не узнать"? совсем ку-ку девушка.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
каркуша про Алтънйелеклиоглу: Хюрем. Московската наложница (Исторические любовные романы)

Серия "Великолепный век" - научная литература?

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
каркуша про Могак: Треска за лалета (Исторические любовные романы)

Языка не знаю, но уверена, что это - точно не научная литература, кто-то жанр наугад ставил?

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Звездная: Авантюра (Любовная фантастика)

ну, в общем-то, прикольненько

Рейтинг: -2 ( 2 за, 4 против).
кирилл789 про Богатова: Чужая невеста (Эротика)

сказ об умственно неполноценной, о которую все, кому она попадается под ноги, эти ноги об неё и вытирают. начал читать и закончил читать.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Русский Бертольдо (fb2)

- Русский Бертольдо (и.с. Научная библиотека) 5.6 Мб, 387с. (скачать fb2) - Галина Александровна Космолинская

Настройки текста:



Космолинская Галина Александровна РУССКИЙ БЕРТОЛЬДО Судьба итальянского комического романа в России XVIII века: рукописи, издания, читатели

От автора

Эта книга — во многом результат двух знаменательных встреч — отчасти, возможно, случайных, но от этого не менее важных.

Сначала — с маленькой, в 12-ю долю листа рукописной книжкой первой половины XVIII в., иллюстрированной забавными картинками. Ее неординарность сразу же обратила на себя внимание в потоке будничной работы по описанию Рукописного фонда Библиотеки Московского университета. Рукопись (титульный лист не сохранился) оказалась одним из первых русских переводов итальянского народно-комического романа о Бертольдо, созданного болонцем Джулио Чезаре Кроче в самом начале XVII в. и имевшего огромную популярность на протяжении нескольких столетий.

А затем — с замечательной работой известной польской славистки Элизы Малэк — «„Неполезное чтение“ в России XVII–XVIII веков» (Warszawa; Lodi, 1992). Небольшое по объему, но чрезвычайно содержательное исследование о русском секулярном чтении и сегодня, по-видимому, остается единственным в этой области. В нем дается блестящий анализ книжного обихода русского демократического читателя XVIII в., как раз в это время начинающего живо интересоваться литературой занимательного свойства, далекой от традиционного назидания. Неоднозначное восприятие им литературных произведений, вызывающих смех, — жадный интерес пополам с осуждением — во многом обусловленное особенностями консервативного православного сознания, представляет, пожалуй, один из наиболее непростых и в то же время увлекательных аспектов изучения русского чтения и русского читателя той эпохи.

Рукопись из университетской библиотеки как нельзя лучше подходила для такого рода исследования. Хотя многое в судьбе «русского Бертольдо» предстояло еще выяснить, сразу стало понятно — присутствие этого популярного итальянского текста в русской культуре XVIII в. открывает исключительные возможности для компаративного анализа его рецепции в России и на Западе. Уже предварительные разыскания обнаружили необычное многообразие форм бытования «Бертольдо» в России (рукописные и печатные переводы, издания на иностранных языках, оперные либретто, театральные инсценировки, литературные пародии, реплики и т. д.). Наличие этой забавной книжки в частных библиотеках образованных людей XVIII в. подтвердило, что мы имеем дело с редким образцом прочтения «народного» текста одновременно в «низком» и «элитарном» слоях русского общества эпохи Просвещения. Все склоняло к углубленному исследованию этого памятника, научная публикация которого обещала новый взгляд на такие проблемы, как «трансплантация» (термин Ю. М. Лотмана) чужого текста в новую языковую среду, литературная трансформация, читательское восприятие и многие другие. Наше знание о русском чтении XVIII в. и сегодня далеко не полно (до конца не выявлен даже книжный репертуар, в котором, как показывают наблюдения, переводная литература явно преобладала). Поэтому каждый новый, ранее неизвестный переводной текст, восполняя пробелы, должен способствовать созданию все более внятной картины русской культурной жизни той эпохи.


Считаю своим приятным долгом выразить благодарность всем коллегам и друзьям, оказавшим мне неоценимую помощь в этой работе: М. И. Афанасьевой, Е. Э. Бабаевой, Н. В. Брагинской, Н. А. Гаямовой, Б. А. Градовой, Ю. А. Грибову, Л. B. Евдокимовой, С. Я. Карпу, Н. Д. Кочетковой, Э. Малэк, Г. Маркеру, В. В. Мочаловой, Н. Ю. Плавинской, И. М. и Е. Б. Смилянским, И. Л. Фоминой, Б. Л. Фонкичу, О. А. Цапиной, М. Шиппану, Е. М. Юхименко — этот список далеко не полный!

Отдельная благодарность моим итальянским коллегам — Марии Ди Сальво, Кристине Брагоне, Сильвио Понс, Пии Пера, Кьяре Пезенти, Стефано Гардзонио, Роберте Сальваторе, которые постоянно интересовались ходом исследования о «русском Бертольдо», всячески поддерживали его и находили те или иные возможности ему содействовать.

Трудно переоценить помощь, которую, проявляя профессиональную солидарность, оказывали в моих разысканиях коллеги — хранители редких книг и рукописей Библиотеки Московского университета (где это исследование начиналось), Государственного исторического музея в Москве и Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге.

Обсуждения текста книги в процессе ее написания проходили в секторе Зарубежной литературы Института всемирной литературы РАН и в Научном центре исследований истории книжной культуры Акацемиздатцентра «Наука» РАН — все замечания и советы коллег были чрезвычайно полезны и с признательностью учтены автором.

Технические трудности, неизбежные при электронном воспроизведении большого массива иллюстраций, мне помогали профессионально решать Ю. А. Пелевин и Ю. Я. Ярин — без их помощи работа во многом бы не состоялась — приношу им свою сердечную благодарность.

Особую признательность автор выражает Российскому гуманитарному научному фонду и Американскому совету научных сообществ (American Council of Learned Societies), поддержка которых — огромная честь для любого исследователя.

Г. Космолинская

В оформлении форзацев использованы персонажи комедии дель арте из офортной серии Жака Калло «Balli di Sfessania» (1621) и «Gobbi» (1622).

Введение

Итальянский народно-комический роман о хитроумном и дерзком крестьянине по имени Бертольдо — «Le sottilissime astuzie di Bertoldo» — стал настоящим бестселлером XVII–XVIII вв., получив широкую известность во многих странах. Впервые предложенный публике в 1606 г.[1], «Бертольдо» был встречен по всей Италии с беспримерным энтузиазмом: сразу же последовали его многочисленные переиздания. На волне читательского успеха роман приобрел статус «народной книги», в то время как фигура его создателя — болонца Джулио Чезаре Кроче — почти полностью была вытеснена из коллективной памяти. Сегодня лишь немногие итальянцы помнят эту столь популярную когда-то забавную книжку, тем более — ее автора[2].

Джулио Чезаре Кроче (Giulio Cesare Croce, 1550–1609)[3] родился недалеко от Болоньи в местечке Сан Джованни ин Персичето в семье потомственных кузнецов, откуда он, не достигнув и двадцатилетнего возраста, перебрался в Болонью, где и провел всю оставшуюся жизнь. Здесь на городских улицах и площадях он исполнял свои произведения под аккомпанемент гитары, завоевав себе славу бродячего певца и прозвище «Кроче делла Лира». В итальянском литературоведении его имя знаменует собой зарождение болонской диалектной поэзии; ему приписывается до 300 (по другим источникам до 400) сочинений, написанных как литературным языком, так и на болонском диалекте[4]. Часть из них не была опубликована вовсе, другие изданы в виде скромных брошюрок, авторство и датировку которых теперь доподлинно установить трудно. Содержание этих дошедших до нас «летучих» изданий отражает весь спектр городской народной жизни конца XVI — самого начала XVII столетия: бытовые сценки, описания бедствий и праздников горожан вперемешку с остроумными пословицами, загадками и забавными песенками в бурлескном стиле[5]. Кроче испробовал себя во многих жанрах (он сочинял песни, комедии, сказки, произведения религиозного характера и т. д.), прежде чем написать свое самое известное сочинение — историю о простом итальянском крестьянине, которому удалось, благодаря необыкновенной остроте ума, стать первым советником короля.

Бертольдо — грубый мужик, неотесанный плебей, как водится, лукавый и дерзкий; к тому же от всех прочих его отличала по-истине монструозная внешность, придававшая ему сходство с неким фантастическим существом из мифологического бестиария. При всем том природа наделила его весьма незаурядной смекалкой: «где не хватало красоты, в избытке была живость ума» и готовность «на быстрые и весьма остроумные ответы»[6]. Однажды появившись при дворе короля Абоина (Альбоина), он смело вступает с ним в разговор и завоевывает его симпатию тем, что с легкостью разгадывает все королевские загадки. Разумеется, у Бертольдо немедленно появляются враги в лице завистливых придворных и самой королевы. Претерпев множество злоключений, ловко лавируя между королевой (злая жена) и придворными (завистливые лицемеры), он весьма успешно строит свои отношения с властью и, в конце концов, добровольно отдает свою горячо любимую свободу за место у трона. Однако резкая перемена в образе жизни оказалась пагубной для здоровья простолюдина, и Бертольдо смертельно занемог. Придворные лекари строжайше запретили ему употреблять привычную крестьянскую пищу; «не ведая его натуры», они насильно пользовали его такими лекарствами, «которые обычно дают господам и кавалерам придворным», простому же человеку приносящими один вред[7]. Все это вместе и ускорило кончину бедного Бертольдо.

Итальянская публика решительно отказалась мириться с утратой полюбившегося героя. Тогда ей в угоду Кроче создал простака Бертольдино, сына Бертольдо[8], а в дальнейшем, уже после смерти самого Кроче, стараниями Адриано Банкьери на свет появился Бертольдов внук — Какасенно[9]. Ни Бертольдино, ни довольно бесцветный Какасенно не могли серьезно конкурировать со своим прародителем, тем не менее издание, объединившее в себе все три части романа, — «Бертольдо», «Бертольдино» и «Какасенно» — положило начало дожившей до наших дней традиции публиковать трилогию Крочи — Банкьери под одной обложкой.

На протяжении трех столетий только в одной Италии «Бертольдо» выдержал огромное количество переизданий, оставаясь «вплоть до первых десятилетий XX в. главной компонентой так называемой народной литературы»[10]. Уже к середине XVIII столетия присутствие героя Кроче в итальянской культуре становится настолько ощутимым, что, в конце концов, он начинает восприниматься как некий навязчивый символ, от которого буквально некуда деться, но который нельзя не учитывать. (Вспомним Франческо Альгаротти, который с гордостью и не без просветительского снобизма писал о том, как он «приобщил Италию к Ньютону вместо того, чтобы копировать Петрарку и воспевать деяния Бертольдо»[11].)

Немалую популярность приобрел «народный» роман о Бертольдо и за пределами Италии. На протяжении XVII и XVIII столетий один за другим появлялись его переводы, переделки и пародии на разных языках — греческом, испанском, португальском, русском, хорватском, румынском, немецком, французском, английском, болгарском и др.[12] Причина такой популярности конечно же в узнаваемости фигуры протагониста — «народного мудреца» в маске придворного шута, вобравшего в себя весь спектр архетипических черт, присущих персонажам народной смеховой культуры со времен Античности. Действительно, родословная Бертольдо своими корнями уходит в глубокую древность: через средневековый народный эпос, обнаруживая себя в раннехристианском апокрифе и талмудическом диалоге, — к античному роману. Возрождение архетипа в образе итальянского Бертольдо произошло уже на совершенно иной исторической почве, что не могло не отразиться самым серьезным образом на характере протагониста[13]. Появившийся на излете Ренессанса герой Кроче в дальнейшем на протяжении более чем двух веков с легкостью будет менять маски и даже имена[14] в зависимости от требований времени и места. С одной стороны, трансформация образа Бертольдо в сторону национального своеобразия — неизбежное следствие перевода романа на другие языки. С другой, его обновление диктовалось самим духом времени — и в первую очередь теми идеями эпохи Просвещения, которые получили наиболее широкую популярность.

Сегодня забавная книжка о Бертольдо стала достоянием почти исключительно специалистов по народной культуре. Их усилиями вокруг «Бертольдо» с конца XIX в. была создана богатейшая, не затухающая по сей день историографическая традиция[15], в русле которой этот текст совершенно справедливо рассматривается как одно из ярких проявлений народной жизни и карнавальной культуры XVII–XVIII вв.

Стоит отметить многообразие научных подходов в работах итальянских ученых, посвященных «Бертольдо». Историко-филологические исследования не ограничиваются, как правило, рамками собственной методологии, которые существенно расширены обращением к философии, антропологии, психологии и другим областям гуманитарного знания. Характерный призыв «рассматривать сочинения Кроче, принадлежащие к раблезианской линии литературы, в комико-физиологическом ключе» подразумевает, что наиболее подходящий инструментарий для такого прочтения предоставляют нам именно антропология и психология[16].

Традиция научной публикации трилогии «Бертольдо», «Бертольдино» и «Какасенно» в Италии также не прерывается: от издания к изданию совершенствуются принципы текстологии, углубляется историко-лингвистический комментарий. Не менее значима и другая линия — параллельное прочтение «Бертольдо» и средневекового «Диалога Соломона и Маркольфа», что сегодня составляет прочную основу для изучения карнавала и народной культуры в целом[17].

Библиографический аспект изучения романа Кроче, как и других его сочинений, представляется не менее важным и трудоемким. Многочисленные издания популярной «народной» книжки о Бертольдо, выходившие на протяжении XVII–XVIII столетий в Италии и за ее пределами, с трудом поддаются учету (дело осложняется тем, что издания такого рода, как известно, плохо сохранялись). Для их выявления потребовались серьезные библиографические разыскания[18]. Однако библиография «Бертольдо» до сих пор не может считаться полной.

История переводов и переделок романа Кроче в итальянской историографии, пожалуй, наименее разработана; ее изучение в лучшем случае ограничивается библиографической регистрацией[19]. В то же время за рубежом картина совсем иная: в Германии, Румынии, Греции, Болгарии существует целый ряд серьезных исследований, посвященных адаптации «Бертольдо» в народных культурах этих стран в XVII–XIX столетиях[20]; большое внимание уделяется научной публикации его первых национальных переводов[21].

Что касается «русского Бертольдо», то, несмотря на глубинную связь героя с персонажами русской литературы и фольклора (в их числе, например, Китоврас), своего места в истории переводной литературы XVIII в. этот любопытный текст до сих пор не нашел. Нужно признать, что забыли о нем совершенно незаслуженно, поскольку именно в России, куда «Бертольдо» проник в 1740-е годы, встречается самая широкая вариантность его переводов и переделок. Тем не менее в литературе о нем упоминается лишь изредка и вскользь, прежде всего в связи со «Сказанием о Соломоне и Китоврасе»[22], которое является древнерусской версией «Диалога Соломона и Маркольфа».

Впервые «русский Бертольдо» коротко упомянут А. Н. Пыпиным в «Очерке литературной истории старинных повестей и сказок русских» (1857). Им рассматривается средневековая латинская редакция «Диалога Соломона и Маркольфа», породившая многочисленные переводы на немецкий, французский, итальянский, англосаксонский, датский, шведский, а также чешский, польский и др. славянские языки. «Особенное сочувствие нашла эта история в Италии, где, изменив собственные имена лиц, она сделалась любимым народным романом», — замечает ученый, имея в виду роман Кроче, и добавляет, что «одна переделка истории Бертольдо была переведена и у нас»[23].

Позже А. Н. Пыпин нашел и зарегистрировал список русского перевода «Бертольдо» из собрания П. П. Вяземского (РНБ ОР: Q 143), который предположительно датировал «первой половиной XVIII века»[24], указав также и на другой — из собрания И. А. Вахрамеева (ГИМ ОР: 186) — под названием «Италиянской Езоп», списанный в 1792 г. с издания французской переделки «Бертольдо» неким Стефаном Рубцом[25]. О существовании еще одного списка русского перевода «Бертольдо» середины XVIII в. (ГИМ ОР: Музейское собр. 839) упоминается в статье М. В. Сергиевского, посвященной изучению румынского перевода этого текста по рукописи ГИМ из собрания И. Е. Забелина (№ 328/230)[26]. Ученый с удивлением констатировал отсутствие «истории распространения повести [о Бертольдо] у различных европейских народов <…>, несмотря на то, что она пользовалась известной популярностью, особенно в XVIII в.». Призывая задуматься «о причинах этой популярности, равно как и о той среде, в которой повесть, главным образом, бытовала», он совершенно справедливо предвидел интересные результаты[27].

К сожалению, эти любопытные находки и наблюдения не смогли возбудить должного интереса к судьбе итальянского текста-архетипа, появившегося на русской почве в первой половине XVIII века. Бертольдо продолжали считать «фигурой менее у нас популярной и заметной», по сравнению, например, с польским Совизжалом (русским Совест-Драпом)[28] или Ванькой Каином[29]. И еще долгое время для многих он оставался явлением довольно ординарным — одним из тех многочисленных «переводов с французского», на которые столь богат был XVIII век. Так что ошибку М. Н. Сперанского, назвавшего рукопись «Бертольдо» из собрания П. П. Вяземского № 143 «переводом с французского»[30], следует считать всего лишь оговоркой, но — весьма характерной.

Действительно ли русский «Бертольдо» менее интересен, чем польский Совизжал[31], итальянский Арлекин[32], Бова-королевич[33] или, скажем, французская Мелюзина[34]?

Хотя роман Кроче не является в строгом смысле «бродячим сюжетом», возрожденным на русской почве, что всегда привлекательно особой усложненностью новой биографии протагониста, однако и «просто переводом» (как может показаться на первый взгляд) его тоже не назовешь. Одно то, что на протяжении XVIII столетия существовало несколько переводов романа и его переделок, является важным подтверждением непростой истории бытования этого литературного текста в новой языковой и культурной среде. Архетип Бертольдо — народного мудреца (как и сама древняя диалогическая основа романа), явно сближая героя Кроче с персонажами русского сказочного фольклора и балаганных игр, делает его присутствие в низовой письменности отнюдь не случайным.

В эпоху Просвещения текст популярной книжки о Бертольдо претерпевает ряд литературных трансформаций: процесс его обновления, начавшийся в 1730-е годы в кругах итальянских интеллектуалов Академии делла Круска, нашел свое логическое завершение во Франции. Здесь, начиная с середины столетия, появляются переводы-переделки романа в «философском духе», которые, по всей видимости, имели успех, так как незамедлительно переводились на другие языки, в том числе — на русский.

В контексте русской культуры XVIII в. «Бертольдо» интересен прежде всего разнообразием форм бытования — от низовых рукописных переводов и балаганной комики до придворных оперных версий и просветительских интерпретаций. Существуя одновременно в далеких друг от друга социальных слоях, этот текст, естественно, воспринимался по-разному. Если низовой читатель рукописных переводов «Бертольдо» привычно удовлетворялся двусмысленностью балаганного языка, понимание которого не составляло для него труда, то просвещенному читателю французских переделок романа Кроче уже нужна была рефлексия на актуальные темы эпохи Просвещения: «естественное равенство», «справедливый государь», «всемогущество разума» и т. д.[35]

Сегодня о переводах романа Кроче в России XVIII в. известно больше. Однако наиболее сложные вопросы — о языке оригинала, с которого был сделан первый русский перевод, об анонимных переводчиках этого своеобразного текста — все еще остаются. Первоначальное сопоставление рукописного перевода 1740-х годов с итальянскими изданиями «Бертольдо» XVII в. выявило лингвистические соответствия, которые выглядели настолько убедительно, что склонили к версии «итальянского оригинала»[36]. Однако в дальнейшем, когда удалось получить довольно редкие материалы, связанные с венецианскими изданиями новогреческого перевода итальянского романа, к этой версии добавилась другая — «греческая», которая будет рассмотрена на страницах этой книги.


Несколько слов о структуре книги. Помимо введения, она состоит из трех глав, заключения и двух приложений.

В первой главе «Родословная Бертольдо» речь идет об архетипе протагониста в контексте европейской культуры. Прослеживаются, начиная с Античности, родственные связи Бертольдо с персонажами мировой литературы, фольклора, народного театра (романный Эзоп, Маркольф из «Диалога Соломона и Маркольфа», Эйленшпигель, Санчо Панса, Ласарильо де Тормес и др.); излагается история переводов и переделок этого текста в Европе на протяжении XVII–XVIII столетий.

Вторая и наиболее обширная глава — «„Русский Бертольдо“: рукописи, издания, театральные постановки» — посвящена судьбе итальянского романа в России XVIII в, В ней рассматриваются генетические связи этого народно-комического текста с русским фольклором и повествовательной литературой, которые обеспечили ему широкую популярность в различной социальной среде; подробно разбирается вопрос об источниках анонимного перевода, дошедшего до нас в рукописи 1740-х годов; анализируются язык перевода и рисунки к тексту в сопоставлении с итальянским и греческим оригиналами романа.

В третьей главе «„Бертольдо“ и русский читатель XVIII века» собраны свидетельства читательской рецепции этого переводного текста в России; сделана попытка проанализировать редкий дошедший до нас материал в русле антропологии чтения.

В Приложении I впервые публикуется текст русского анонимного перевода романа о Бертольдо 1740-х годов. В основу публикации положена рукопись из собрания М. П. Полуденского, хранящаяся в Отделе редких книг и рукописей Библиотеки МГУ (№ 191). В подстрочных примечаниях, для уточнения смысла малопонятных слов и выражений и расширения словаря простонародной лексики XVIII в., привлечены другие списки того же перевода — РНБ (Собр. Вяземского Q 143) и ГИМ (Музейское собр. 839 и 3793), а также перевод с новогреческого, дошедший до нас в единственном списке РНБ (Q XV. 102). Кроме того, текст сопровождает специальный комментарий, призванный в первую очередь стать своеобразным ключом к умонастроению читателя эпохи Разума. В нем приводятся параллельные места из французских переделок «Бертольдо» как характерный образец просветительского прочтения «народного» романа. По мере необходимости дается также экскурс в историю русской книжности, что позволит представить базовый круг знания русского читателя XVIII в.

В Приложение II «Вокруг Бертольдо» вошли рукописные и печатные тексты, связанные с бытованием этого романа в России XVIII в., — читательские «дополнения» к рукописным переводам «Бертольдо», предисловия к его печатным переделкам и другие свидетельства. Все они в той или иной мере отражают то, как на протяжении столетия русским читателем воспринималась забавная книжка о крестьянине, которому удалось стать первым советником короля.

Важное место в книге отведено иллюстрациям, которые сопровождали «Бертольдо» с момента его рождения и были не менее популярны, чем сам роман. Существенно обновленные в 1720-е годы художником Дж. М. Креспи, они получили в Италии самостоятельное хождение. На протяжении XVII–XVIII вв. иллюстрации к «Бертольдо» претерпевали художественную эволюцию в том же «рационалистическом» направлении, в каком изменялся и сам текст романа.

Подборка иллюстраций состоит из рисунков к русскому переводу «Бертольдо», которые сохранились в единственной рукописи 1740-х годов из собрания М. П. Полуденского, и образцов западноевропейской книжной графики XVII–XVIII вв. Расположенные в порядке хронологии, они существенно дополняют историю итальянской «народной» книжки, являясь неотъемлемой частью исследования о Бертольдо в России XVIII в.

Собранный вместе материал о «русском Бертольдо» позволяет не только взглянуть на проблему трансплантации чужого текста в новую языковую среду с различных точек зрения, но и лучше понять процесс его литературной трансформации, который (при всем многообразии национальных почв, на которые попадал этот текст) шел в ногу со временем.

Судьба итальянского романа о Бертольдо в России, с одной стороны, своеобразна, с другой — типична. Впервые появившись здесь в первой трети XVIII в., эта «народная» книжка (как итальянский оригинал, так и ее переводы и переделки) до конца столетия довольно успешно циркулировала и среди малограмотной части русского общества, и в кругу образованных людей (не исключая даже Екатерину II!). Разумеется, успех «Бертольдо» объясняется прежде всего популярностью его античного архетипа, столь удачно воплощенного в фигуре итальянского протагониста. Однако ничуть не меньше успеху романа Кроче способствовали и те стилистические изменения, которые в духе Просвещения происходили как с самим текстом, так и с его иллюстрациями.

Благодаря каждому новому, ранее неизвестному памятнику смеховой литературы, наше представление о репертуаре русского «неполезного»[37] чтения XVIII в. неуклонно расширяется. Вместе с тем не менее важно в каждой отдельной книжной судьбе уметь разглядеть фигуру читателя, без которого жизнь самого текста оставалась бы под вопросом[38]. В силу известных причин источники изучения читательской рецепции крайне малочисленны, их трудно обнаружить — не всякий человек поверяет бумаге свои раздумья над книгой. Русский читатель XVIII в. определенно тянулся ко всему новому, прежде всего это — читатель переводной литературы, которая во все времена была и остается надежным посредником на путях межкультурного общения.

Автор «Бертольдо» — Джулио Чезаре Кроче (1550–1609).

Глава 1. Родословная Бертольдо. Переводы и переделки романа Дж. Ч. Кроче в XVII–XVIII веках

«Уже более двух сот лет <sic!> сей небольшой комический роман есть любезное чтение Итальянцов; все умеющие читать, читают Жизнь Бертолдову; дети знают ее наизусть; кормилицы и мамки рассказывают тем, кто еще грамоты не знают; и те, его которые не читывали, знают, по крайней мере несколько его пословиц. Бертолд в Италии славнее, нежели синяя борода или тому подобный роман во Франции»[39] — так преподносилось публике изрядно подновленное творение Джулио Чезаре Кроче — роман о Бертольдо — в сентябрьской книжке «Всемирной библиотеки романов» («Bibliothèque universelle des Romans») за 1776 год[40].

Парижская «Bibliothèque», выходившая с 1775 г. ежемесячно (за 14 лет вышло 224 тома), сразу же стала пользоваться большим успехом: издатели спешили переводить ее на другие языки[41], читатели — заказывать у книгопродавцев. Подчеркивая невероятную популярность «Бертольдо» в Италии, издатели французской «Библиотеки», естественно, старались отрекомендовать свою продукцию наилучшим образом, следуя обычной коммерческой тактике в отношении новинок. То же можно сказать и об анонимном издателе первой французской переделки романа Кроче — «Histoire de Bertholde»: представляя читателям новую книгу, он утверждал, что по всей Италии вышло уже более «тридцати или сорока изданий» этого романа…[42] И это, действительно, похоже на правду.

Установить точную цифру изданий популярной книжки всегда сложно, прежде всего (как это ни странно) — из-за редкости дошедших до нас экземпляров. Понятно, что народная книга не являлась бережно хранимым раритетом: часто переходя из рук в руки, она зачитывалась «до дыр». Вряд ли была возможна и регулярная библиографическая регистрация таких изданий, зачастую контрафактных, учитывая огромный спрос на них. Фонды даже итальянских библиотек далеко не полно отражают издательскую историю «Бертольдо». Тем не менее попытки дать хоть какое-нибудь представление о статистике изданий романа Кроче предпринимались не раз[43].

Наиболее полным и сегодня остается библиографический труд Моник Руш, в котором описано 185 экземпляров (почти все de visu!) изданий «Бертольдо», «Бертольдино» и «Какасенно» XVII–XX вв., включая их переделки и некоторые переводы на другие языки. В своем предисловии исследовательница признается, что библиография такого рода была и остается делом невероятно сложным, чтобы не сказать — невыполнимым[44]. Причина все та же — плохая сохранность дешевых «народных» изданий. Не претендуя на исчерпывающую полноту, М. Руш поставила перед собой вполне реальную задачу — описать издания «Бертольдо», «Бертольдино» и «Какасенно», которые ей удалось обнаружить в фондах шестнадцати обследованных ею библиотек Италии, Франции, Англии и США. Согласно ее разысканиям, на протяжении XVII–XVIII столетий существовало не менее тридцати пяти итальянских изданий «Бертольдо» (включая его «академические» и театральные переделки) и более десяти переводов на греческом, французском, испанском, португальском и английском языках[45].

Несмотря на довольно высокую репрезентативность собранного М. Руш библиографического материала, его анализ оказался проблематичным. Наличие многочисленных изданий «Бертольдо», вышедших в свет за пределами Болоньи, исследовательница справедливо связывает с неординарным и повсеместным успехом романа Кроче. Но другой ее вывод — о преимущественном распространении этой книжки на Севере и в Центральной части Италии при отсутствии каких-либо ее следов на Юге[46] — основан на той самой неполноте библиографии, о неизбежности которой предупреждала сама исследовательница. Дополнительные сведения — хотя бы только об одном неаполитанском (G. F. Pad, 1695)[47] и двух римских (М. Catalani, 1646; Mancini, 1661)[48] изданиях «Бертольдо» — уже способны изменить картину[49].

Библиографию Моник Руш, составленную более тридцати лет назад, сегодня, действительно, можно было бы заметно пополнить[50], но это, скорее всего, не решит вопроса окончательно. Во всяком случае, сведения издателя французской переделки «Бертольдо» о том, что в Италии к середине XVIII в. существовало уже «тридцать или сорок изданий» этой «самой старинной книги из всех на итальянском языке находящихся»[51], все же следует принять во внимание.

Триумф «Бертольдо» в итальянской литературе произошел, разумеется, не на пустом месте. Родственные связи итальянского персонажа, уходя корнями в глубокую древность, простираются далеко за пределы Италии[52]. Их украшают славнейшие имена Эзопа и Маркольфа (нем. Морольф, польск. Мархольт, русск. Китоврас), Эйленшпигеля (польск. Совизжал, рус. Совест-Драл) и Санчо Пансы, а также не менее прославленных героев плутовской литературы XVI–XVIII столетий — Ласарильо де Тормес, Гусмана де Альфараче, Жиль Блаза и многих других[53].

Разговор о «родне» Бертольдо мог бы быть бесконечным, поскольку четко очерченных национальных границ народно-смеховой культуры не существует. Ее фольклорные и литературные формы, находясь в вечном взаимодействии[54], обнаруживаются у разных народов в разные эпохи. Занимая пограничное положение между литературой и фольклором, герой Кроче совершенно естественно соотносится и с тем и с другим миром, с легкостью меняя маски и даже имена. Его нельзя не узнать в героях сказочного фольклора и популярных персонажах площадных театров, которых объединяет неизменная готовность к разного рода выходкам, порой довольно рискованным. В этой связи стоит особо упомянуть итальянских Дзанни (Zanni) комедии дель арте, грубоватого до скабрезности насмешника Карагёза из турецкого кукольного театра теней[55], а также русского балаганного Петрушку.

Сама фигура Бертольдо неоднозначна: грубый бунтарь, в конце концов превратившийся в придворного резонера. При этом его образ на протяжении двух столетий постоянно претерпевал литературную трансформацию, созвучную времени. Эпоха Просвещения увидела в нем прежде всего того самого «естественного человека» («доброго дикаря»), к которому с надеждой были обращены взоры многих европейских интеллектуалов «руссоистского» толка. Новый Бертольдо («Итальянский Эзоп») — не что иное, как воплощение этих идей — хорошо вписывается в один ряд с «Бедным Ричардом» Б. Франклина[56], «Сельским Сократом» Т. К. Гирцеля, «Диким человеком», изданным П. И. Богдановичем, и др. С другой стороны, «народный мудрец» в роли шута (или хитрый пройдоха-приживал?) — это еще одна тема для далеко идущих размышлений: достаточно назвать умно-проницательного и цинично-откровенного племянника Рамо из одноименного романа-диалога Д. Дидро[57], от которого недалеко и до «карнавального короля» Фомы Фомича Опискина из «Села Степанчикова»[58].

Но вернемся к прототипам Бертольдо. Среди них ближайшими, без сомнения, были двое, легенды о которых служили основой основ европейской смеховой культуры, — античный Эзоп романной традиции и средневековый Маркольф из европейских сказаний о Соломоне.

На явное родство Бертольдо с мифической фигурой античного мудреца Эзопа указал сам Дж. Ч. Кроче. Он прямо именует своего героя «другим Эзопом» («un altro Esopo»)[59], наполняет его речь басенными аллюзиями[60], оставляя в романе множество и других примет. Прежде всего это касается самого облика протагониста, столь схожего с портретом Эзопа, известного своим гротескным уродством (см. ил. 1). Предисловие («Proemio») к роману начинается с перечисления наиболее популярных сюжетов античной мифологии и истории (суд Париса, похищение Елены, разорение Трои, победы Александра Македонского и других великих полководцев, пиршества Лукулла и т. д.), в один ряд с которыми Кроче ставит и свой рассказ о Бертольдо[61].

Не удивительно, что первыми, кто «опознал» Бертольдо, были венецианские греки, которые поспешили перевести эту итальянскую версию хорошо знакомого им текста-архетипа на современный греческий язык, положив тем самым начало международной известности романа Кроче.

По мнению исследователей, тщательно проанализировавших линию Эзоп — Бертольдо, оба протагониста находятся в чрезвычайно близком родстве[62]. Действительно, читая описание Бертольдо, невозможно ошибиться в том, кто был его моделью; контраст между безобразной физической внешностью и острым природным умом лежит в сюжетной основе обоих произведений. Бертольдо, как и Эзоп, постоянно подвергается осмеянию из-за своего потешного облика, при этом происходящее нередко прямо отсылает к тексту греческого романа. Однако, считает Пападимитриу, это вовсе не говорит о «Бертольдо» как о «простом парафразе старинного греческого романа»: в литературных приемах Кроче обнаруживается стремление следовать образцу и одновременно скрывать это, по крайней мере — отходить от образца[63].

На протяжении долгих веков текст романа об Эзопе подвергался различным изменениям, ставшим особенно заметными в XV в., когда начинают появляться его многочисленные печатные переводы на европейских языках (немецком, французском, английском, итальянском, испанском и др.). Сам Эзоп при этом приобретает новые (или утрированные старые) черты, которые все больше сближают его с другим персонажем народного эпоса — средневековым Маркольфом. Так, итальянская версия «Жизнеописания Эзопа» Франческо дель Туппо (Napoli: Francesco del Tuppo, febbraio 13, 1485)[64] подчеркнуто усиливает не только монструозность в облике Эзопа, но и… гигантизм[65], ему вовсе не присущий, зато являющийся характерным признаком Маркольфа. Это, в свою очередь, повлияло на дальнейшее восприятие обоих персонажей — их образы перепутались. Даже знатоки иллюстрированной первопечатной книги не избежали этой «ошибки», трактуя фигуру огромного Маркольфа, изображенного на титульном листе венецианского издания «Диалога Соломона и Маркольфа» (J.-B. Sessa, 23 giugno 1502)[66], как персонаж, «внешним обликом и чертами лица напоминающий Эзопа»[67] (см. ил. 2,3).

Подобное явление обратного заимствования портретного сходства видим и в случае с парой Эзоп — Бертольдо. Так, по наблюдениям Пападимитриу, некоторые уродливые черты в портрете Бертольдо, столь тщательно прописанные Кроче, были, в свою очередь (как бы в оплату долга), возвращены первоисточнику, то есть Эзопу, в новогреческой редакции романа[68].

Здесь следует упомянуть и о метаморфозах другого рода, не менее характерных для народной литературы. Например, заимствовалось имя фольклорного героя, а тело текста оставалось неизменным, как это было в случае с хорватским переводом «Бертольдо», изданным в 1771 г. в Анконе[69]. На этот раз Бертольдо оказался переименованным в близкого ему по духу Ходжу Насреддина, легенды и анекдоты о котором, распространенные по всей территории Средней Азии и Ближнего Востока, уже давно перекочевали в Европу. Издатель из Анконы Петру Ферри пошел на адаптацию «чужой» модели, чутко уловив сходство эпического действия и характеров в двух текстах о «народных мудрецах». Нужно признать, что это был удачный ход, поскольку книга адресовалась в первую очередь низовому читателю, у которого имя Ходжи Насреддина было на слуху[70]. В 1799 г. тот же «издательский проект», видимо оправдавший себя, был повторен еще раз в Венеции[71].

Генетическая связь Бертольдо и безобразного «простака» («uomo selvatico») Маркольфа также была серьезно проанализирована во многих работах. Сопоставляя эпизод за эпизодом, исследователи убедительно доказывают, что именно этот средневековый персонаж, в котором явно проглядывают черты романного Эзопа, послужил ближайшим образцом для «Бертольдо» Кроче[72]. Не случайно имя Бертольдовой жены — Маркольфа. Параллельная публикация текста «Бертольдо» с «Диалогом Соломона и Маркольфа», как уже упоминалось, имеет глубокую научную традицию[73].

«Диалог Соломона и Маркольфа», возникший из раннесредневекового «маркольфического диспута», носившего изначально христианский вероучительный характер, со временем был профанирован и подвергся карнавальной перелицовке. Сочинение получило огромную популярность в Европе; несмотря на осуждение римским собором 496 г. (декрет папы Геласия «о книгах принимаемых и непринимаемых»), оно было переведено почти на все европейские языки[74]. В Италии латиноязычный «Диалог» переиздавался неоднократно на протяжении XV столетия, а в 1502 г. в Венеции был напечатан его первый итальянский перевод («El dyalogo di Salomon е Marcolpho»)[75].

Свободолюбивый, остроумный и находчивый Маркольф в разговоре с царем Соломоном ни в чем не уступает носителю «божественной мудрости». Он ловко низводит к тривиальности всякую высокую мысль Соломона, осмеливаясь подвергать осмеянию Священное Писание, а заодно и само книжное знание, и другие общепризнанные ценности. Действительно, между ним и Бертольдо много общего: от безобразной внешности полушута-полудемона, за которой скрывается острый ум и практическая смекалка, до многочисленных конкретных эпизодов в их историях (суд о двух женах, хитрость о семи женах на одного мужа, эпизод с лысым и др.). В то же время между двумя персонажами, как подчеркивает Моник Руш, есть одно весьма существенное различие. Кроче придает повествованию оборот (невозможный для создателей цикла о Маркольфе!), который, в сущности, разрушает оппонирующую сущность персонажа и самого повествования как «возражения» («contradictio»)[76]. Действительно, Бертольдо, прибывший к королевскому престолу «глашатаем человеческой свободы», в конце концов добровольно отказывается от своих прав и превращается в добродушного, патерналистского проповедника социального мира, покорного воздержания и фатализма[77].

И это понятно. Персонаж Кроче, будучи итальянской переделкой Эзопа/Маркольфа, появился уже на совершенно иной исторической почве. Прежде всего он не так откровенно, с еретическим оттенком богохульствует, как его средневековый прототип-насмешник. Пьеро Кампорези в своей ставшей теперь уже классической работе «Маска Бертольдо», посвященной карнавальной культуре XVI — начала XVII в., пишет, что Кроче потребовалось изобрести целую систему предосторожностей, чтобы нейтрализовать оставшиеся слабые протестные поползновения своего героя. А то, что автор сохранил в хитром, непочтительном и дерзком крестьянине, находило оправдание в карнавальной основе книги. Это — предписанная бесцеремонность и традиционная вседозволенность, узнаваемые в героях карнавала, в масках, в монстрах, гигантах, грубых мужиках, это присущая карнавалу свобода «изнаночного» мира[78]. Карнавальная маска Бертольдо легко угадывается в популярных персонажах итальянской комедии дель арте, галерея которых запечатлена в виртуозных офортах младшего современника Кроче — французского художника Жака Калло (1594–1635)[79].

Если обратиться к литературному контексту «Бертольдо», то здесь также нет недостатка в родне, прежде всего — по линии плутовского романа, который (наряду с авантюрным) является одной из ветвей «могучей и широко разветвленной жанровой традиции, уходящей <…> в глубь прошлого, к самым истокам европейской литературы»[80]. В первенцах этого жанра — Ласарильо де Тормес и Гусмане де Альфараче — явно видны признаки родства с романным Эзопом (Бертольдо)[81]. Испанский анонимный роман «Жизнь Ласарильо де Тормес, его невзгоды и злоключения» (1554)[82] имел успех, вполне сопоставимый с популярностью самого античного «Эзопа» или его итальянской версии начала XVII в. Почти сразу он был переведен на французский и английский, а в дальнейшем — на многие другие языки (в том числе русский). Сходство между «Ласарильо» и «Эзопом» исследователи обнаруживают как в целом (в структуре повествования), так и в частностях (эпизодах, характере героев, мотивациях); длинный перечень общих типологических черт героев постоянно пополняется[83]. Между двумя текстами, порожденными разными эпохами, существует и важное различие, не менее заметное, чем различие между «Маркольфом» и «Бертольдо». В данном случае основной контраст между протагонистами проявляется в степени цинизма, естественно присущего персонажам этого типа. Ласарильо, переменив многих хозяев из разных социальных слоев общества, с которыми он находился в постоянной конфронтации (впрочем, всегда успешной для него), испытав немало превратностей, «узнав жизнь», превращается в «настоящего пикаро»; Эзоп же таковым не становится, несмотря на свои (порой весьма сомнительные) поступки. Этот контраст, как отмечают исследователи, более резок, чем тот, который существует между Эзопом и Бертольдо[84].

Было бы странно, если среди родни хитроумного Бертольдо не оказалось бы Тиля Эйленшпигеля, героя-плута из немецкой народной книги начала XVI в. Визитной карточкой обоих может служить довольно непристойный, но выразительный жест, уже известный по «Соломону и Маркольфу», — демонстрация собственного зада в сторону власти. Действительно, веселый немецкий подмастерье и итальянский крестьянин в борьбе за выживание проявляют свою незаурядную смекалку в ситуациях, явно схожих[85].

В разговоре о родственных связях Бертольдо не может быть обойден и великий роман Сервантеса «Дон Кихот» (1605, часть 2-я — 1615), который нельзя строго причислять к жанру пикарески, но который имеет много общих черт с этой традицией, испытавшей на себе влияние греческого романа[86]. В фигуре благородного рыцаря нетрудно разглядеть того, кому единственно позволено говорить правду всем и везде, — безумца или шута. Именно так, без попыток серьезного проникновения в суть этого образа, Дон Кихот долгое время воспринимался в России[87]. Ощущение его полнейшей нелепости, по верному замечанию Ю. Айхенвальда, должна была оставлять у русского читателя басня И. И. Дмитриева «Дон Кишот» (1805): «<…> не витязь, не пастух, / Но просто — дворянин без глаза»[88].

Между тем, балансируя на грани между безумием и мудростью, герой Сервантеса (как и герой Кроче) затрагивает в своих речах серьезные темы — «социальная справедливость», «свобода», «золотой век» и т. д.[89] В его устах они звучат как «безумные» или «шутовские», так что отделить трагический накал от буффонады бывает почти невозможно. Недаром так много общего находят между «рыцарем печального образа» и комической фигурой его слуги[90]. Крылатые слова Дон Кихота о свободе («Свобода, Санчо, есть одно из самых драгоценных благ, какими Небо одарило людей…») можно было бы сопоставить с ответом Бертольдо на предложение короля остаться при дворе: «Природа меня свободным родила, и свободным я пребывать хочу». Но, разумеется, это совпадение будет только формальным — Бертольдо, в отличие от героя испанского романа, в конце концов, добровольно отказывается от своей свободы.

Понятно, что простому итальянскому крестьянину не пристало кичиться родством с благородным идальго. Да и типологически (прежде всего, своей комической внешностью) Бертольдо ближе к его оруженосцу Санчо Пансе[91]. И тот и другой немало позаимствовали у своего общего средневекового предшественника — Маркольфа[92]. Исследователи отмечают также причастность обоих к миру итальянских Дзанни, традиционных масок комедии дель арте[93]. Бертольдо и Санчо роднят не только плебейское происхождение, грубая комическая внешность, своеобразная мудрость при кажущейся простоте, но и схожий поворот судеб. Один неожиданно становится «первым советником» (по сути, шутом-советником) короля, а другой столь же неожиданно — «шутовским губернатором» собственного острова. Оказавшись в новой роли, они одинаковым образом пытаются реализовать свое «плебейское» представление о добре, равенстве и справедливости. Сходство биографий становится совершенно очевидным, когда во второй половине XVIII в. происходит встреча двух героев на сцене парижских театров.

Санчо Панса еще в начале XVII в. попал в протагонисты многочисленных комических опер и хореографических интерпретаций «Дон Кихота», где его характер приобрел самостоятельную линию развития. Произошло это именно благодаря разработке сюжета, изложенного в главе «О том, как премудрый Санчо Панса вступил во владение своим островом и как он начал им управлять» (т. 2, гл. XLV)[94], которой занялись, и довольно успешно, французские драматурги.

Монополию на этот сюжет долгое время держала комедия Даниэля Герена де Бускаля[95] «Губернаторство Санчо Пансы» («Gouvemement de Sanche Pansa», 1641). Популярность ее на парижской сцене была такова, что, когда через семьдесят лет другой драматург, Флоран Картон Данкур[96], осмелился выступить с комедией на тот же сюжет — «Санчо Панса — губернатор» («Sancho Pança, Gouverneur», 1712), — критика не замедлила вынести ей суровый приговор: она «почти слово в слово комедия Герена де Бускаля»[97]. Но интерес к этому сюжету еще долго не угасал. В 1738 г. появляется бурлескная поэма мадам Левек (Lévêque, Louise, 1703–1743) «Санчо Панса — губернатор»[98], а в 1762-м началось поистине «триумфальное шествие» оперы-буфф А. Пуансине (Poinsinet, Antoine Alexandre Henri, 1735–1769) на музыку Ф. Филидора (Philidor, François-André Danican, 1726–1795) «Санчо Панса на своем острове»[99]. Либретто оперы, которая впервые была представлена в этом году труппой Итальянского театра (сначала дважды в Париже, затем в Фонтенбло), переиздавалось до конца XVIII в. не менее десяти раз в различных городах и странах — от Парижа до Санкт-Петербурга.

Нет сомнения, что Санчо-губернатор сыграл важнейшую роль в успешном театральном дебюте своего итальянского собрата на парижской сцене. Бертольдо — «что-то вроде Санчо Пансы, которому, ради смеха, предлагается увидеть себя в богатстве и величии» — сообщалось публике по поводу первой постановки интермедии «Бертольдо при дворе» («Bertholde à la cour») в 1753 г.[100]. Точно так же, с расчетом на узнавание представляла Бертольдо своим читателям «Bibliothèque universelle des Romans»: «герой этой повести есть нечто вроде Эзопа или Санчо Пансы»[101].

В эпоху Просвещения популярность сервантесовского сюжета о губернаторстве Санчо Пансы порождала его новые версии. По одной из них герой даже превращался из губернатора собственного острова в «американского законодателя» («législateur en Amérique»), автора (вместе с «добродушным Ричардом») Конституции[102]. В то же время с романом Сервантеса происходили метаморфозы другого рода, обусловленные, напротив, его глубинной связью с народной литературой. Именно эту связь пытались отразить многочисленные интерпретации «Дон Кихота» в XVIII в. Наиболее заметной в этом ряду была версия немецкого просветителя К. М. Виланда (Wieland, Christoph Martin, 1733–1813), в которой роман Сервантеса ни разу даже не упоминался[103]. Знаменательно, что приключения дона Сильвио ди Розальво получили тем не менее в русском переводе название «Новый Дон Кишот»[104].

Виланд проявил известное новаторство в использовании приемов народной литературы, например использовав усиление типологических признаков героев. Особенно ярко это проявилось в описании внешности донны Мергелины, на которой тетушка дона Сильвио вознамерилась женить своего племянника. Созданный им довольно пространный гротескно-физиологический портрет «невесты» (этого «гнуснейшего животного») имеет характерный заголовок: «Картина во вкусе Остада»[105]. Описание, построенное согласно известному канону (лоб, рот, нос, губы, зубы, волосы, руки, ноги и т. д.), расцвечено лавиной невероятных подробностей, но что «должно было помрачить все сии красоты, то были груди» и т. д.[106] Разумеется, в «картине» заметно влияние Рабле — этого, кстати, Виланд и не скрывает, ссылаясь в предисловии на «Гаргантюа и Пантагрюэля» как на образец, в котором «истина сказывается со смехом»[107]; в книге есть также напоминание о родственной связи «Гаргантюа» и «Маркольфа»[108]. Все эти знаки должны были указывать читателю путь к типологической галерее замечательных образцов комического гротеска — Эзоп, Маркольф со своей женой, Гаргантюа, Бертольдо и др., — среди которых портрет донны Мергелины претендовал занять свое законное место.

Следует отметить, что моделирование «архетипических уродов» как одно из литературных увлечений эпохи Просвещения имело тенденцию к неумеренному многословию. Если оригинальные портреты Эзопа, Маркольфа или Бертольдо занимали не более одной страницы малого формата, то «Картина во вкусе Остада» еле умещается на десяти. То же можно сказать о просветительских версиях «Бертольдо», где описанию героя отводится уже не одна страница, зато острота народного юмора явно утрачивается[109].

Вопрос о соотношении «внешнего» и «внутреннего», внешнего уродства и внутреннего богатства в то время занимал многих. Возникая на страницах книг и журналов, в частной переписке и разговорах в модных парижских салонах, чаще всего он решался в духе времени — исходя из просветительской веры в безграничные возможности Разума. Хотя идеи философов, их тонкие интуиции, тиражируясь, неизбежно упрощались, они не становились от этого менее привлекательными для широкой публики. Мысль о том, что за грубостью языка и одежды, безобразным внешним видом или низким социальным положением может быть скрыто настоящее сокровище — Разум, который уравнивает всех[110], — конечно же была соблазнительна. Отсюда — множество псевдожизненных сценариев, в которых герой с помощью различных ухищрений достигает своего «законного счастья»[111]. Не удивительно, что в XVIII в. французские переделки популярного итальянского романа в полной мере отдали дань этим представлениям.

* * *

Но путь «Бертольдо» к широкой славе начался намного раньше. В 1646 г. в Венеции роман Кроче впервые появился на иностранном языке. Произошло это в среде многочисленной греческой диаспоры: благодаря стараниям венецианского издателя Джованни Антонио Джулиано (Giovanni Antonio Giuliano)[112] книжка о Бертольдо была издана на новогреческом языке (димотике)[113] (см. ил. 26). Выбор, по-видимому, не был случайным, поскольку двумя годами ранее тот же Джулиано напечатал современный греческий перевод классического романа об Эзопе.

Можно с уверенностью говорить о том, что «новый итальянский Эзоп», как сразу же окрестили «Бертольдо», стал любимым чтением среди не слишком взыскательной и в основном не слишком образованной греческой публики. Его успех подтверждается большой редкостью дошедших до нас первопечатных экземпляров греческого перевода[114], попросту «зачитанных», как это было и с его итальянским оригиналом[115]. Перевод «Бертольдо» неоднократно переиздавался, в том числе крупнейшими издательскими домами Венеции (Giuliano, Giuliani, Bortoli, Glykis, Theodosiou), продолжая циркулировать в книжном обиходе демократического читателя на протяжении нескольких столетий.

Современный греческий исследователь Алкис Ангелу, задавшись вопросом «Что же такое народное чтение в новогреческой культуре?», назвал венецианское издание «Бертольдо» 1646 г. не просто издательским проектом, но многогранным общественным феноменом[116]. Греческий перевод «Бертольдо» сыграл важную посредническую роль и в популяризации романа Кроче в России, а в дальнейшем — в странах Юго-Восточной Европы (Молдавии, Румынии, Хорватии, Сербии, Болгарии), которые еще длительное время продолжали испытывать греческое влияние[117]. Французские источники XVIII в. свидетельствовали (хотя и глухо, без уточнений), что «Бертольдо» оказался в «великой славе» не только в Греции, но и в Турции[118]. На протяжении XVIII в. один за другим появляются печатные переводы и переделки романа Кроче на европейских языках: португальском (Lisboa, 1743), испанском (Madrid, 1745), французском (La Haye, 1750), немецком (Frankfurt, Leipzig, 1751), русском (СПб., 1778), румынском (Sibiu, 1799) и других, многие из которых неоднократно переиздавались.

Европейской известности «Бертольдо» предшествовал новый всплеск интереса к и без того популярному роману на его родине в Италии. Архетип, столь удачно воссозданный Кроче на национальной почве в самом начале XVII в., через сто с лишним лет вновь привлек большое внимание итальянских художников, драматургов, литераторов и даже ученых.

Прежде всего в 1720-е годы был полностью обновлен весь корпус иллюстраций к трилогии «Бертольдо», «Бертольдино» и «Какасенно». Сначала известный художник Джузеппе Мариа Креспи (Crespi, Giuseppe Maria, detto «Spagnolo», 1665–1747) создал двадцать офортов, совершенно новых в стилистическом отношении иллюстраций, которые имели громадный успех. Они распространялись независимо от текста, затмив собой первые грубовато-наивные картинки народной книжки. Уже через несколько лет их потребовалось обновить по причине изношенности досок[119]. За эту работу, по предложению болонского издателя Лелио делла Вольпе (Lelio della Volpe, 1720–1749), взялся художник Лудовико Маттиоли (Mattioli, Ludovico, 1662–1747). Изменив некоторые детали в прелестных пейзажах с фигурками крестьян и сценках, передающих мирную атмосферу сельской жизни, он придал иллюстрациям еще больше (по сравнению с рисунками Креспи) изящества и благородства. Все эти изменения мало подходили к содержанию грубовато-забавной «народной» книжки, зато удовлетворяли изменившимся за столетие вкусам публики. Успех вдохновил Лелио делла Вольпе на дальнейшие шаги. Он решил подвергнуть капитальной переработке саму трилогию Кроче — Банкьери, инициировав написание нового, теперь уже стихотворного текста к иллюстрациям Креспи — Маттиоли. К осуществлению столь грандиозного замысла им были привлечены известные литераторы, члены основанной в XVI в. Академии делла Круска (Accademia della Crusca), составлявшие интеллектуальный и дружеский круг его общения[120].

Издание Л. делла Вольпе вышло в 1736 г. в Болонье и стало настоящим апофеозом трилогии «Бертольдо, Бертольдино и Какасенно»[121]. Теперь это была поэма, состоящая из двадцати песен, написанных к двадцати иллюстрациям двадцатью литераторами. Каждой песне предшествовало вступление, написанное двадцать первым литератором, двадцать второй сочинил к каждой песне аллегорию в прозе, двадцать третьему принадлежал ценнейший историко-лингвистический комментарий и, наконец, двадцать четвертому — обширное предисловие, предшествующее всей книге. Разумеется, все участники «проекта» были названы поименно, а само событие со всеми перечисленными подробностями не раз упоминалось в печати. Отныне эта поэтическая версия романа Кроче — Банкьери, изданная in quarto на дорогой бумаге, с прекрасно гравированными новыми иллюстрациями, должна была затмить ту маленькую, бедную, с наивными картинками «народную» книжку, написанную вульгарным языком, которой в свое время удалось завоевать столь широкую популярность (см. ил. 30 38).

Новая версия выдержала до конца столетия более десяти переизданий, в том числе значительно более скромных[122]; постоянно появлялись его дешевые перепечатки, особенно в Венеции (F. Storti, A. Savioli). Но самое главное — поэтическая трилогия Академии делла Круска дала новый импульс и послужила основой для последовавших вскоре переделок романа Кроче.

Первые театрально-литературные реплики поэмы появились почти одновременно — в Венеции и в Гааге. Во время венецианского карнавала 1749 г. публике была представлена музыкальная комическая драма («dramma comico») Карло Гольдони на музыку Винченцо Чиампи (Ciampi, Vincenzo Legrezio, 1719–1762) — «Бертольдо, Бертольдино и Какасенно»[123]. В предисловии к либретто Гольдони специально подчеркивал, что взял за основу не наивный текст «народной» книжки, когда-то предложенный Кроче, а новую версию — поэтический шедевр, созданный в 1736 г. известными литераторами и учеными Академии делла Круска[124].

В вышедшей в следующем году в Гааге анонимной прозаической переделке «Бертольдо» на французском языке — «Histoire de Bertholde» — также обращалось внимание на ее связь с поэмой, созданной «лучшими пиитами» Италии. Уже на титульном листе издания сообщалось, что читателю предлагается вольный перевод с итальянского книги «Джулио Чезаре Кроче и академиков делла Круска»; ниже он мог ознакомиться с подробным списком их имен[125].

Можно сказать, что XVIII век возродил «народную» книжку в новом, «академическом» стиле, в частности она стала сопровождаться обязательными для такого типа издания био-библиографическими сведениями: об авторе и шумном успехе его книги, об иллюстрациях и их художниках, о различных изданиях и театральных версиях итальянского романа. Все эти элементы присутствовали и в переделке «Histoire de Bertholde» (La Haye: P. Gosse, junior, 1750), которая преподносилась публике в качестве первого французского перевода «Бертольдо, Бертольдино и Какасенно»[126]; через два года тот же перевод был переиздан в Париже[127].

Имя французского переводчика ни в одном издании указано не было: сам он в предисловии называл себя «Переводчиком, Сочинителем и Издателем в одном лице»[128]. Можно с уверенностью отнести его к литераторам просветительского толка, которые безошибочно чувствовали в персонажах, подобных Эзопу и Бертольдо, благодатный материал для популяризации эпохальных идей. Под его пером текст итальянского комического романа претерпевает характерную трансформацию: на первый план вышла и отчетливо зазвучала тема «торжества Разума», центральное место заняли различные вариации мифов о «естественном человеке» и «золотом веке», критика человеческого неравенства и рассуждения об «идеальном государе». В сущности, забавный текст «народного» романа был полностью преобразован в духе Просвещения.

Свою работу французский редактор назвал переводом «парафразическим» («le nom de Paraphrase») или «улучшенным». Он поясняет, что не следовал в точности ни за одним из источников, выбирая из них «только самое лучшее» и прибавляя к этому «из собственной своей головы» («de mon petit fonds»)[129]. Подобная вольность по отношению к оригиналу, впрочем, была вполне традиционной: ведь и до него итальянские академики «из своего труда выпустили все, что в подлиннике им казалось не подходящим для читателя, напротив, ничего не упустив из того, что могло бы ему понравиться»[130].

Почти сразу «Histoire de Bertholde» была переведена на немецкий язык под названием «Итальянский Эзоп» («Der Itälienische Aesopus»)[131], что, несомненно, хорошо отражало саму суть романа, следуя уже сложившейся традиции обновления архетипа[132]. Превращение Эзопа в немца, итальянца или француза, с точки зрения русского переводчика, по-видимому, было вполне допустимым: его перевод, хотя и сделан с французского, имеет «немецкий» вариант названия — «Италиянской Езоп» (СПб., 1778). Когда «Histoire de Bertholde» вышла в третий раз (это произошло в Париже в правление Директории), на титульном листе издания появилось имя Эзопа — «Bertholde, ou Le nouvel Esope»[133]. Следует отметить, что к новому названию добавилась новая художественная стилистика, выразившаяся в изысканности и даже гривуазности иллюстраций. Достаточно сравнить гравированные фронтисписы изданий «французского Бертольдо» 1750, 1752 и 1796 гг. Если на первых двух герой изображен еще довольно уродливым, грубым крестьянином, то на фронтисписе ко второй части издания 1796 г. перед нами очаровательный маленький паж, которого сам король вводит в покои королевы, возлежащей под балдахином в соблазнительной позе (см. ил. 39–41). Недаром, по версии «Histoire de Bertholde», главный герой подозревался в тайной связи с королевой.

Вторая французская версия романа Кроче появилась под названием «Жизнь Бертольдо, его сына Бертольдино и его внука Какасенно» в составе многотомной «Bibliothèque universelle des Romans»[134]. Известно, что это издание имело огромный успех, особенно среди женщин-читательниц[135], к чьим вкусам и стремился в первую очередь адаптировать «народный» роман его анонимный редактор из числа «первых ученых Франции»[136]. «Бертольдо» пережил теперь уже вторую серьезную «перелицовку», в результате которой в нем почти не осталось ничего вульгарного. Наряду с «Эйленшпигелем» и «Гаргантюа» роман Кроче подавался читателям в разделе «Litérature populaire». Более того, он объявлялся «древнейшим памятником» итальянской литературы, несущим на себе «поучительнейшие следы нравов и обычаев тех времен». Издатели «Bibliothèque» сочли нужным дать сведения не только об авторе «Бертольдо», который, по их словам, был чем-то вроде парижских «Chanteurs du Pont-Neuf» (бродячих певцов с Нового моста)[137], но и о поэтической версии Академии делла Круска, о которой они отзывались с огромным пиететом, а также об истории распространения этой книги за пределами Италии. При том что язык романа подвергся строгой очистке[138], а многие эпизоды вульгарного характера и остроты в народном духе были смягчены или вовсе опущены, без пикантности все же не обошлось. Вполне в духе времени внимание читателей (читательниц) обращалось, например, на эротический подтекст выражения «la расе di Marcolfa» (примирение Маркольфы)[139].

Уже через два года «Bibliothèque» стала выходить на немецком языке в Берлине[140], затем в Риге, перепечатанная И. Ф. Гарткнохом[141]. К немецкому переводу обратился Василий Левшин, чтобы познакомить и русских читателей с популярным французским изданием, теперь — под названием «Библиотека немецких романов» (М., 1780)[142]. Известны случаи, когда переводы особенно популярных романов из французского собрания выходили отдельными изданиями. Именно так в Сибиу (Трансильвания) на свет появился румынский «Бертольдо» (1799) во французской редакции «Bibliothèque»; его издатель Петру Барт (Bart, Petru, 1745–1801) из Германштадта специализировался на распространении западноевропейских книг[143]. Одновременно имели хождение и более ранние рукописные переводы, что подтверждает устойчивый спрос на «Бертольдо» среди румынского (и молдавского) населения[144].

* * *

Театральная судьба «непревзойденного в популярности», как писали в XVIII в., романа Кроче оказалась не менее удачной. Первым выступил венецианец Карло Гольдони. Он упростил сюжет, чтобы придерживаться единства времени и места, и вывел на сцену все семейство — отца, сына и внука, хотя, согласно оригинальному тексту, Бертольдо уже не было в живых, когда появился на свет Какасенно. Комическая опера Гольдони «Bertoldo, Bertoldino е Cacasenno» (1749) на музыку Винченцо Чиампи[145] имела успех: помимо Венеции она прошла в других городах Италии; почти одновременно ее увидели в Брауншвейге (Новый театр оперы и пантомимы, ок. 1750)[146] и в Страсбурге (Новый театр, 1751)[147].

После того как Гольдони, сообразуясь со вкусами публики, сделал из своей «dramma comico» двухактную интермедию «Бертольдо при дворе» («Bertoldo in corte», 1750), она незамедлительно и с еще большим успехом пошла на многих европейских сценах. В Париже исполнение интермедии «Bertholde à la cour» (22.11.1753) труппой Эустакио Бамбини (Eustachio Bambini)[148] получило одобрение строгой парижской критики[149]. В репертуаре лондонского театра «Ковент-Гарден» комическая опера Гольдони — Чиампи появилась в середине 1750-х годов[150]; в начале 1760-х она еще шла на сцене Королевского театра[151]. В одной из ранних постановок интермедии Гольдони в Королевском театре в Потсдаме[152] Бертольдо был заменен на Бертольдино, что свидетельствует о сценических возможностях, заложенных в самой опере «Bertoldo, Bertoldino е Cacasenno»: выкраивать из ее текста интермедии на различный вкус, по-видимому, не составляло труда.

Частые представления «Бертольдо» на сцене порождали театральные вольности, которые допускали как либреттисты, так и композиторы. Многочисленные включения измененных или вовсе замененных арий сделали из оперы Гольдони образцовый случай пастиччо (pasticcio), что предвидел, впрочем, уже сам автор[153]. Восстановить оригинальную версию Гольдони — Чиампи сегодня почти не представляется возможным[154]. Кроме того, историкам театра приходится иметь дело с многочисленными имитациями и подражаниями, которые последовали за первыми постановками оперы.

Пародия на интермедию К. Гольдони «Bertholde à la cour» была представлена в Париже уже в 1754 г. — комическая опера Габриэля-Шарля де Латеньяна (Lattaignant, Gabriel-Charles de, 1697?-1779) «Бертольдо в городе» («Bertholde à la ville»)[155] вскоре пошла на сценах и других городов[156]. О том, как долго она продержалась, можно судить по дошедшим до нас изданиям ее либретто[157]. Успех комическая опера Латеньяна, по-видимому, имела, так как двадцать лет спустя факт ее постановки итальянской труппой на сцене Парижского оперного театра был все еще достоин упоминания[158].

Через год после первой постановки пародии «Bertholde à la ville» парижскому зрителю была представлена новая музыкальная комедия под названием «Любовный каприз, или Нинетта при дворе» («Le caprice amoureux, ou Ninette à la cour»)[159]. Комедия Ш.-С. Фавара (Favart, Charles-Simon, 1710–1792) на музыку E. P. Дуни (Duni, Egidio Romualdo, 1709–1775) также была написана в подражание гольдониевскому «Бертольдо при дворе», на что прямо указывалось в названии: «<…> parodiées de Bertholde à la cour». Ни у кого не вызывало сомнения, что образ Фабрицио (Fabrice), конфидента ломбардского короля Астольфа (Astolphe), в комедии Фавара напрямую связан с Бертольдо. «Ninette à la cour» исполнялась итальянской труппой в Париже в течение ряда лет, а ариетты из нее, особенно полюбившиеся публике, издавались отдельными книжками[160], что являлось обычной практикой театральной жизни. Известно, например, о существовании издания модных ариетт в связи с постановкой комической оперы Гольдони — Чиампи в Лондоне на сцене «Ковент-Гарден» (1755)[161]; ариетты Санчо Пансы были также не менее популярны[162].

В чем причина успеха «Бертольдо» на сцене?

С одной стороны, разумеется, в удачной адаптации этого текста ко вкусам эпохи. Так, не случайно в его театральных версиях появляется любовная интрига, несколько неожиданная для «народной» книги, но почти обязательная в современной драматургии. Отнюдь не сложная, она не выходила за пределы известной схемы: «опасная» матримониальная ситуация при дворе, грозящая подорвать устои общества, благополучно разрешалась благодаря стараниям придворного мудреца (в данном случае — Бертольдо, в других версиях — Фабрицио, Нинетт и т. д.). Наиболее характерным воплощением этой тенденции в драматургической истории романа о Бертольдо можно назвать пародию известного конкурента Гольдони, аббата Пьетро Кьяри (Chiari, Pietro, 1711–1785), где любовный/матримониальный аспект выносится на передний план уже в самом названии комедии — «Свадьба Бертольдо» («Le nozze di Bertoldo»)[163].

С другой стороны, сценический успех героя Кроче был, несомненно, обусловлен его архетипом. Узнаванию Бертольдо (что само по себе уже гарантировало радушный прием публики) прежде всего способствовал его ближайший прототип Маркольф, который не сходил с подмостков народного театра. Появление Бертольдо на парижской сцене было в неменьшей степени подготовлено другими его предшественниками — Эзопом и Санчо Пансой; к этому времени их собственная успешная карьера в театре — неоспоримый факт. О важной роли Санчо-губернатора в судьбе Бертольдо уже упоминалось. Еще больше способствовали продвижению итальянского романа в театре сценические версии «Эзопа». Среди них особо следует выделить комедию Э. Бурсо (Boursault, Edmé, 1638–1701) «Эзоп в городе, или Басни Эзопа» («Ésope à la ville, ou les Fables d’Ésope», 1690) и ее вариант «Эзоп при дворе» («Ésope à la cour», 1701), как наиболее известные и породившие немало подражаний.

В 1747 г. комедия Бурсо «Ésope à la ville» шла в итальянском переводе Гаспаро Гоцци (Gozzi, Gasparo, 1713–1786) в Венеции[164] и, по-видимому, имела успех. Уже через два года Гольдони решается предложить венецианской публике своих «Bertoldo, Bertoldino е Cacasenno», чуть позже — интермедию «Bertoldo in corte». Зеркальность названий интермедии Гольдони и комедии Бурсо подразумевает вольный или невольный расчет на ассоциацию осведомленного зрителя — ведь обе французские комедии имели колоссальный успех у парижской публики. «Ésope à la ville» шел на сцене Théâtre François более сорока раз[165]. Вышедшая уже после смерти автора и подвергшаяся некоторым цензурным сокращениям комедия «Ésope à la cour» также продержалась в театральном репертуаре почти до конца столетия[166]. В новой редакции ее жанр был уточнен как «героическая комедия» («comédie héroique») или «трагикомедия», что небезосновательно. Басни, которые Эзоп беспрерывно на протяжении пяти актов рассказывал королю, носили характер не развлекательный, а исключительно назидательный, в духе политических и философских наставлений монарху, столь популярных в эпоху Просвещения. Параллель между королевским министром Эзопом и Бертольдо во французской перелицовке была очевидна: оба любили поучать, играя при дворе роль мудрого наставника, оба были королевскими любимцами и противостояли тайным недругам в лице придворных, наконец, оба отличались неумеренным многословием. Сами их наставления имеют много общего: например, характерный совет королю — как достичь славы — вполне мог принадлежать как одному, так и другому. Это неудивительно — совет был продиктован духом времени:

Pour aller à la glorire il [Roi] suffit d’être juste.
Dans le sein de la paix faire de toutes parts
Dispenser la Justice, et fleurir les beaux Arts;
Protéger votre people autant qu’il vous revere,
C’est en être, Seigneur, le véritable père;
Et père de son peuple est un titre plus grand,
Que ne le fut jamais celui de Conquérant[167].

Преемственность между «Бертольдо» и «Эзопом»[168], которую чутко улавливали издатели, драматурги и театральные постановщики в разных странах, со всей очевидностью отразилась в характерных названиях новых версий романа Кроче: «Der Itälienische Aesopus» — «Италиянской Езоп» — «Bertholde, ou Le nouvel Esope»; «Bertholde à la cour» — «Ésope à la cour»; «Bertholde, à la ville» — «Ésope à la ville» и т. д. Без сомнения, те, кто брал на себя труд осуществлять знакомство Бертольдо с широкой публикой, уже априори и небезосновательно рассчитывали на благосклонный прием «нового» персонажа.

Глава 2. «Русский Бертольдо»: рукописи, издания, театральные постановки

Начало русской биографии «Бертольдо» отмечено сразу двумя рукописными переводами, появившимися почти одновременно в сороковые годы XVIII в. Оба перевода так и остались неопубликованными, что, впрочем, не помешало им циркулировать в низовой письменности вплоть до конца столетия[169].

В России популярность романа о Бертольдо (в русской традиции — «повести», «гистории»), в силу его очевидной связи с фольклором и площадным театром, представляется почти неизбежной. Сам архетип протагониста — «народный мудрец» (он же дурак, вор, шут, скоморох и т. д.)[170], поучающий и посрамляющий властей предержащих, — очевидным образом сближал хитроумного итальянского крестьянина с персонажами русского сказочного фольклора[171]. Уже начало повествования — беспричинное появление героя при дворе (Бертольдо движет простое любопытство) — обнаруживает мотив, весьма характерный для русских сказок, где нередко «в один прекрасный день» мужик бросает свою избу и отправляется «посмотреть на царя»[172]. Близкие параллели в сказочном материале, как русском, так и итальянском, находят многие царские загадки и задачи (например, наиболее известная: явиться ко двору ни голым, ни одетым)[173]. Отдельные эпизоды в «Бертольдо» были давно знакомы читателям разных стран[174]. Достаточно указать на один из них — «суд о двух женах из-за зеркала», который представляет собой не что иное, как перифраз библейского рассказа о споре двух блудниц из-за младенца (Третья Книга Царств. III. 16–28). В романе Кроче этот эпизод непосредственно восходит к апокрифическим «Судам Соломона», хорошо известным уже в Древней Руси и имевшим самое широкое хождение в демократической письменности XVII–XVIII вв.[175]; особенно успешно притчи о судах Соломона использовались в драматургии[176].

Сквозной сюжет «Бертольдо» — состязание в мудрости — также может быть отнесен к разряду древнейших сказочных сюжетов, известных как «состязание в мудрости переодетого (то же — в маске урода) героя с царем» или «шут и царь»[177]. Не случайно, хотя формально, Бертольдо не был шутом (эта должность при дворе Абоина была уже занята другим — Фаготом), низовой русский читатель упорно видел в нем именно «царского шута» как единственную персону, способную беседовать с царем «на равных»[178]. Характерное в этом смысле отношение к тексту демонстрирует один из переписчиков «Бертольдо». Посчитав за необходимое прояснить ситуацию с «двумя шутами», он уточняет, что Бертольдо — царский шут, а Фагот — царицын («шут, которой при царице стоял»)[179]. Тем самым логика древнерусского литературного канона, выраженного в оппозиции «добрый царь» — «злая царица», была восстановлена.

Важным обстоятельством, способствовавшим удачному включению романа Кроче в новый культурный контекст, явилось то, что и в России Бертольдо не был безродным. Его предшественники, своими путями оказавшиеся здесь каждый в свое время, — Эзоп, Маркольф, Эйленшпигель и другие — уже благополучно адаптировались, став неотъемлемой частью русского культурного ландшафта.

С ближайшим прототипом Бертольдо — грубым, но проницательным существом Маркольфом из средневекового «Диалога Соломона и Маркольфа» — был в родстве «дивий зверь» Китоврас. На Руси он стал известен, возможно, еще в XI–XII вв.[180] Подобно европейскому «Диалогу», славянская версия этой книги — «О Соломони цари басни и кощуны и о Китоврасе» — была осуждена и подлежала запрету как «богомерзкая» и «небожественная» (XIV в.)[181]; тем не менее в России XVIII в. она оставалась, наряду с легендарной биографией Эзопа, основой смеховой культуры.

Самые ранние тексты апокрифического «Сказания о Соломоне и Китоврасе» дошли до нас в составе Палеи (конец XIV в.) и дожили в многочисленных редакциях до конца XVIII столетия. От версии к версии сюжетная роль Китовраса претерпевала существенные изменения: «дивий зверь» становится царем и даже братом царя Соломона, то есть сыном царя Давида, сам похищает Соломонову жену вместо того, чтобы ее искать, и т. д.[182] Наконец, в одной из версий «Сказания» роль Китовраса уже полностью делегируется царю Соломону: сюжет «об увозе Соломоновой жены» трансформируется в рассказ о ее бегстве, и тогда на поиски своей неверной жены Соломониды отправляется сам Соломон/Китоврас.

В лицевом списке «Повести о рождении и похождениях царя Соломона» (1760-е годы)[183] обращает на себя внимание иллюстрация к эпизоду о том, как царь Соломон собирается неузнанным войти во дворец, где скрывается царица Соломонида: «снял с себя царское одеяние, оделся в плохую одежду и пошел в город»[184]. Перемены платья оказалось достаточно, чтобы произошло чудесное превращение царя Соломона… в безобразного героя итальянской народной книжки. В фигуре переодетого царя узнается тот же иконографический тип, который был характерен для иллюстраций первых дешевых изданий «Бертольдо», выходивших на протяжении XVII и начала XVIII столетия (ср. ил. 4 и, например, 11). Наглядность этой метаморфозе придает традиционная манера изображения, позволяющая совмещать в одном рисунке два повествовательных плана. Слева мы видим Соломона в полном великолепии царского облачения, который дает последние наставления своей дружине; справа — безобразного крестьянина, направляющегося в сторону виднеющегося города. Портретное сходство царя Соломона с Бертольдо в рукописи ГИМ, скорее всего, случайное. В таком случае, не является ли это проявление бессознательного свидетельством того, что «Бертольдо» уже достаточно укоренился в низовой читательской среде, а его образ стал привычным не только для восприятия, но и для воспроизведения?

Примитивные забавные картинки, которые охотно использовались первыми издателями «Бертольдо», в том числе издателями его переводов на новогреческий, хорватский и другие языки, примерно в 1740-е годы перекочевали и в Россию. Вполне вероятно, что здесь они имели распространение более широкое, чем представляется пока, на основании лишь одного лицевого списка русского перевода этого романа, который нам удалось обнаружить (НБ МГУ. Рук. 191).

Родство Бертольдо с Эзопом, несомненно, отразилось на «русской судьбе» героя итальянской «народной» книжки. Благодаря тому что апокрифическая биография Эзопа была широко известна в России XVIII в., можно сказать, что эта связь оказала итальянцу «протекцию» среди читателей самых разных социальных уровней.

Греческий роман об Эзопе, популярнейшая народная книга эллинистического Востока, в России получил распространение с 1607 г.[185] Именно тогда его текст в редакции византийского монаха Максима Плануда (1260–1310) был переведен с греческого переводчиком Посольского приказа Федором Гозвинским[186]. «Житие Езопа баснослова» не имело вначале самостоятельного хождения, распространяясь в составе рукописного собрания Эзоповых басен.

Книга «Притчи, или Баснословие Езопа Фриги» сразу же была оценена русским читателем как душеполезная, поскольку в древнерусских переводах басни приобрели откровенно назидательный характер[187]. Это обстоятельство в немалой мере способствовало тому, что и забавное «Житие Езопа баснослова» воспринималось первоначально в том же ключе[188]. Его первые издания, которые появились в Москве (1712) и Санкт-Петербурге (1717), отличались значительными купюрами именно «тех сцен, которые не могли служить воспитанию „доброй нравственности“»[189]. Настоящую популярность Эзоп — умный и хитрый раб глупого господина приобретает лишь в XVIII в., благодаря появлению печатных (особенно лубочных) изданий его плутовской биографии[190].

Общеродовыми чертами Эзопа и Бертольдо принято считать их кажущуюся простоту, природный ум, изворотливость и плутоватость, но визитной карточкой обоих была, разумеется, безобразная внешность. И грамотные, и неграмотные отлично знали, что Эзоп «чина был подлаго, а собою крайне безобразен»[191].

Эпиграммы на Эзопа, популярные на всех языках, в том числе русском, неизменно подчеркивали эту особенность его внешности, обыгрывая ее при помощи оппозиции «внешнее» — «внутреннее». Однако столкновение подчеркивающих антитез и сопоставлений могло иметь различную направленность. Так, в одном из ранних опытов «ученой поэзии» Ф. Гозвинского — «Виршах на Езопа» — это противопоставление только намечается, являясь мыслью, брошенной вскользь («Баснослагатель Езоп не украшен образом, <…> / Но душа в нем живущия зело изящна»[192]). Зато известная эпиграмма Антиоха Кантемира 1730-х годов «Хотя телом непригож, да ловок умишком…»[193] явно тяготеет к «демократической» трактовке Эзопа-баснописца, которая, по мнению исследователей, была ориентированной на «Дивное и потешное житие Езопа»[194]; в переводе с польского «Житие» появилось в России на рубеже XVII–XVIII вв.

Как уже упоминалось, Кроче прямо именует своего героя «вторым Эзопом», вдобавок он вводит в текст довольно прозрачные басенные аллюзии, как будто закрепляя эту родственную связь. Действительно, русский читатель без труда узнавал в «Скаске о раке и кавурье», рассказанной Бертольдо в качестве назидания царю, басню Эзопа о двух раках, которая имела широкое хождение в нескольких вариантах («О старом и младом раке», «Рак и мать его»); своеобразный вариант этой басни проник даже на страницы петровского календаря[195]. Уже начало сказки о раке и кавурье отмечено характерным «эзоповым знаком» — напоминанием о временах, когда звери умели разговаривать («когда скоты разговаривали»)[196]. Нет ничего удивительного, что русский низовой читатель безошибочно распознавал в Бертольдо «шута, которой почти во всем подобен Езопу» (запись на л. 4а форзаца), а печатный перевод французской переделки «Бертольдо» («Histoire de Bertholde») прямо подавался публике как «Италиянской Езоп» (СПб., 1778; 2-е изд. М., 1781).

Связь Бертольдо с другим персонажем плутовского типа — Тилем Эйленшпигелем — в контексте русской культуры XVIII в. оказалась не менее значимой. Герой немецкой народной книги начала XVI в. появился в России вслед за романным Эзопом в образе польского шута-плута Совизжала/Совест-Драла. Его «Похождения» были прочитаны, видимо, по-польски еще в XVII в., поскольку анекдоты о нем бытовали в устной традиции до появления первых печатных переводов «Похождений Совест-Драла»[197]. Устное бытование некоторых глав романа, являясь важным этапом усвоения литературного текста, дает основание утверждать, что «Эйленшпигель/Совизжал еще более органично, чем Эзоп, вписывается в русскую литературную культуру XVIII в.»[198].

Действительно, проделки «польского шута» некоторым образом подготовили русского читателя к восприятию плутовского романа, хотя в русской версии они и отличались по духу от того, что вытворял его немецкий прототип[199]. Знание сюжетных перипетий рождало литературные ассоциации, которые позволяли читателю заметить, что Эйленшпигель/Совизжал и Бертольдо действуют в непростых к тому же явно схожих ситуациях. К таким ситуациям можно отнести известный рассказ об Эйленшпигеле-«художнике», нанявшемся расписывать стены во дворце ландграфа Гессенского; данный эпизод (как и многие другие) изначально восходит к «Соломону и Маркольфу». В России этот анекдот, наделенный признаками плутовского архетипа, особенно пришелся по вкусу: он не только имел устное хождение[200], но и получил самостоятельную жизнь в других литературных формах[201]. Чтобы избежать разоблачения и наказания за невыполнение заказа, хитрый плут предупреждает незадачливого графа, а затем его жену и дочь, о необыкновенных свойствах написанных им картин, якобы недоступных глазам незаконнорожденных. Разумеется, все восхищаются его «творениями».

Этот анекдот легко узнается и в «Бертольдо», причем сразу в двух эпизодах. В первом («Хитрость бертолдова, чтоб не обмочен был он сзади») Бертольдо, разгадав замысел царицы, приказавшей своим придворным госпожам посадить его в лохань с водой, спешит объявить:

Всегда, когда обмочен бываю я сзади, то отгадываю всякую вещь, и знаю, буде которая женщина кого любит, и с кем и когда погрешила, и честна ли она или нечестна, и, коротко сказать, все отгадываю и, ежели б случилось здесь кто либы нибудь обмочил меня сзади, то б я узнал тот час всякое дело.

Разумеется, «никто не осмелился тамо учинить над ним никакой шутки, ибо все имели, по обшей пословице, щель на корме» (л. 16). Во втором эпизоде («Новая хитрость бертолдова, чтобы не был бит») герой вновь прибегает к тому же трюку. Он предупреждает придворных дам, готовых по приказу царицы обрушить на него палочный град: «Пусть из вас та, которая намерена отравить за столом царя, возмет прежде палку и меня ударит, то я буду доволен» (л. 16 об.). И опять выходит сухим из воды.

К середине XVIII в. переводные образцы плутовской литературы начинают активно усваиваться и адаптироваться к русским реалиям, воспроизводя, в свою очередь, новые национальные модели. Многочисленные вариации породил на русской почве сюжет о том, как господин собирается побить своего слугу, а тот хитростью избегает побоев. Версии расхожих сюжетов, близких к «Житию Езопа» («О господине со слугою», «О злой жене» и др.), особенно часто встречаются в «увеселительных» жанрах, получивших в России самое широкое хождение[202]. Низовой читатель явно симпатизировал герою, вынужденному в течение всей своей жизни спасаться, подобно Эзопу (Бертольдо), от угрожающих ему побоев («обмочения») — и всякий раз спасающемуся «собственным разумом».

Откликаясь на читательский спрос, анонимный русский автор начала XVIII в. создал компилятивную повесть, сюжетную основу которой также составляет один из эпизодов «Жития Езопа баснослова», — «О обретшем незнаемый путь и избегшем биения своим разумом» (известна также как «Повесть об Аквитане»)[203]. Связь «Повести об Аквитане» с фольклорной поэтикой и в то же время новые элементы жанра плутовской литературы, в сторону которой явно делает уклон ее автор, обеспечили ей успех в демократической читательской среде на протяжении столетия[204]. В 1780-е годы под пером Ивана Васильевича Новикова[205] «Повесть», еще более русифицированная и с заметно усиленным плутовским началом, возродилась под названием «О крестьянине Странжиле обманувшем господина и избавившем себя от побой»; она входит в состав сборника И. В. Новикова «Похождение Ивана гостинаго сына», рассчитанного на массового третьесословного читателя[206].

Хотя в качестве исходного образца Новиков и имел Эзопа, тем не менее, создавая своего «крестьянина Странжила», он отказался от важнейшего и давно зарекомендовавшего себя в народной литературе топоса — маски урода, за которой скрывается особая мудрость (хитрость) героя. Напротив, его русский бобыль Созонт наделен весьма благообразной внешностью: «костью складен, и лицем хорош»[207]; поселяне симпатизировали ему, называя его «Странжилом или Забавным». Эта «забавность» вызывала к герою необыкновенную любовь односельчан — мотив, который находит параллель в появившихся за несколько лет до сборника Ивана Новикова русских переводах французских переделок романа Кроче — «Италиянского Езопа» (1778)[208] и «Жизни Бертолда» (1780)[209]. В них также Бертольдо, вид которого причинял «страх невинным младенцам», пользуется в деревне всеобщей любовью именно за свою необыкновенную способность «забавлять»:

«Италиянской Езоп»:

<…> [Бертольдо] увеселял их своими шуточными речьми и замысловатыми выдумками, который крестьяне внятнее слушали, нежели самыя лучшия проповеди; он им делал также наставления в расказываемых им иногда изрядных повестях, и был, по священнике и Господине той деревни, более всех от них почитаем (с. 12).

«Жизнь Бертолда»:

Он составлял забавнейшую особу в деревне Бретагнане в коей обитал. Соседи его слушивали нравоучения его лучше, нежели своего священника; ссоры их разбирал он удачливее своего помещика и судьи, а сверьх того побуждал их скорее к смеху, нежели по ярманкам бродящие крикуны и обезьяны, кои иногда таскались сквозь их деревню (с. 264).

И в повести «О крестьянине Странжиле», и во французских редакциях «Бертольдо» этот мотив любви окружающих к «забавному» герою незаметно переходит в другой — в любовь окружающих к непутевому герою. Оба протагониста живут в бедности, абсолютно не имея «к хлебопашеству и к домоводству никакой прилежности и заботы», а любовь поселян и к одному, и к другому от этого только усиливается! Единственно ради возможности иметь беседу с Бертольдо (так она им была «приятна и любезна»), крестьяне готовы были наложить «на себя подать, чтоб доставить ему пропитание и удержать его у себя»[210]. Подобным же образом проявляют свои чувства односельчане «забавного» Странжила, которого они «на перерыв друг пред другом из двора в другой таскивали и довольствовали, чегоб ему ни пожелалось»[211].

Заметим, что другой устойчивый мотив литературы авантюрно-плутовского жанра — «уход героя на поиски счастья» — также присутствует в обоих текстах, но различается своей модальностью. Согласно версии «Италиянского Езопа», Бертольдо отправляется «искать себе щастия инде» исключительно из благородных соображений: поскольку «не хотел быть им [крестьянам] в тягость»[212]. Напротив, мотивировка ухода из родного села Странжила — в надежде, «не сыщет ли себе лучше тогдашняго своего состояния»[213], — явно тяготеет к пикарескной традиции.

Учитывая незаурядный интерес Новикова к литературе «неполезного» свойства, а также знание им иностранных языков[214], представляется весьма вероятным, что, приступая к осуществлению своего литературного замысла, он уже был знаком с романом о Бертольдо или скорее — с его французскими переделками. Во всяком случае, французские версии романа Кроче своей разработкой отдельных мотивов, похоже, как подтверждают примеры, оказались совсем не бесполезными для творческой самореализации русского писателя.

Приобщению русского читателя к литературе плутовского жанра, окончательно состоявшемуся к середине столетия[215], немало способствовало его более раннее знакомство с «подвигами» Эзопа, Эйленшпигеля/Совизжала и того же Бертольдо[216]. Именно вслед за ними в русский книжный обиход вошли и прочно обосновались там «первенцы» европейской пикарески — Ласарильо де Тормес[217], Гусман д’Альфарачи[218], Жиль Блаз из Сантильяны[219], а также и другие персонажи этого типа. Круг читателей плутовского романа был достаточно широк, в него входили люди из самых разных слоев общества. Похождения плутов занимали не только малообразованного низового читателя, которому для знакомства с новым жанром к тому же необходим был посредник. Издания пикарескного романа на иностранных языках — совсем не редкость и в дворянских библиотеках: дань модному чтению отдавали и всесильный елизаветинский вельможа, и семнадцатилетний сержант[220]. То, что усвоение такого рода образцов происходило не только через переводы, но и благодаря работе литературных посредников (таких как Иван Васильевич Новиков), говорит о неуклонно возрастающем интересе к «неполезному» чтению.

Тем не менее в России роман о Бертольдо, как и большинство светских повестей XVII–XVIII вв., вряд ли мог конкурировать с «душеполезной» литературой, которой еще очень долго отдавал предпочтение массовый демократический читатель[221]. Если назидательные повести (такие как «Повесть о Варлааме и Иосафе», «Повесть о царице и львице» или «Повесть преславна и душеполезна о царе Аггее») дошли до нас в различных редакциях и сотнях списков, то о демократической литературе рекреативного свойства, как правило, нам известно лишь благодаря немногим, зачастую случайным, иногда плохой сохранности, рукописям. В единственных списках сохранились, например, «Повесть о Горе Злочастии», «Повесть о Карпе Сутулове» или «Сказание о роскошном житии и веселии».


Рукописи

Число рукописей русского «Бертольдо» также невелико: нами выявлено шесть списков, среди которых две самостоятельные редакции перевода 1740-х годов и копия с печатной переделки последней четверти XVIII в. Ниже приводятся краткие описания всех списков, хранящихся в следующих рукописных собраниях: Научной библиотеке Московского государственного университета (НБ МГУ), Государственном историческом музее (ГИМ) и Российской национальной библиотеке (РНБ).


1. НБ МГУ ОРКиР: Рук. 191 (старый шифр 5 Qi 182) — Роман о Бертольдо (рукопись без тит. л. и заголовка, текст начинается с л. 1 авторской фолиации). Первая половина XVIII в. (не ранее 1743 г.); 57 л. (15,5 х 10,6 см); аккуратная скоропись одного почерка черными чернилами, заголовки выделены более крупно. Бумага угличской рольной фабрики Максима Переяславцева — близкий тип у Клепикова[222] № 521 (1743 г.). Рисунки (перо, чернила) — 12 иллюстраций (л. 2, 2 об., 5 об., 20 об., 30, 32 об., 36, 37 об., 43 об., 45 об., 47 об., 50 об.) в тексте и концовка — плывущий корабль (л. 56). Отсутствует тит. л. и припереплетный в начале рукописи (сохранились фрагменты); нижняя половина л. 30 оторвана; следы старой, возможно XVIII в., реставрации (верх. угол л. 32); на л. 43, 47–49 чернила размыты. Переплет XVIII в. картонный, обклеен тонированной бумагой, углы и корешок кожаные.

Записи (коричн. чернила) крупной скорописью XIX в.: «В[опрос]. Писал Бог знает кто. И редко кто б мог бы отгадать. О[твет]. Никто» (л. 56 об.); «Благосклонный читатель! остановимся здесь, и увидем сего шута которой почти во всем подобен Езопу потому что ежели бы он был прост то б не мог давать такия остроумные ответы Царю» (л. 57). Шрифтовой экслибрис (наклейка) библиотеки М. П. Полуденского (л. 16 форзаца), штамп «Библиотеки им. Горького М. Г. У.» (л. 1 об.).

Рукопись получена университетской библиотекой в 1861 г. от М. П. Полуденского (1830–1868)[223]. Библиография: Перетц В. Н. Рукописи библиотеки Московского университета, самарских библиотеки и музея и минских собраний. Л., 1934. С. 16. № 153.

2. ГИМ ОР: Музейское собр. 3793 — «Гистория о Бертолде». Список первой половины XVIII в. (не ранее 1744 г.); 87 л. (19,5 х 16,0 см); скоропись разных рук, имеются значительные пропуски текста. Бумага фабрики Афанасия Гончарова — I Клепиков. № 681 (1744 г.). Текст ограничен внутренними и внешними полями; следы неумелых попыток (писца?) сделать иллюстрации (л. 1 об. — 2). Переплет XVIII в. картонный, обклеен тонированной бумагой, частично сохранился кожаный корешок; состояние ветхое.

Записи: 1) экономического крестьянина д. Потаповки Калязинского уезда Григория Слоботскова: «1825 года генваря 9 дня» о прочитанном (л. 1 об. форзаца), «Сия книга история славнаго шута Бердолда [sic] которой привлекал человек, как в опросах, так и в ответах» (л. 87 об.), «История о Бердолде [sic] царском шуте» (41 об.); 2) скоропись перв. пол. XIX в. (коричн. чернила): «Книга принадлежит Федору Карнееву Шабанову» (л. 1), (карандаш) о принадлежности Илье Шабанову в 1869 и 1873 гг. (л. 1, 39 об., 47 об.); 3) «Сия книха [sic] деревни <нрзб. 3 слова> Сергеева <нрзб. 2 слова> с кем книха читана!» (л. 41 об.), овальная печатка с вписанной в ромб монограммой «М» (?) (л. 87); 4) записи о покупке рукописи и цене (коричн. чернила): «99 р 20 к» (л. 87 об.), (синие чернила): «1914 г. апреля 10 куплено у М. Шепарева за 6 р. С. Долгов» (л. 3 форзаца).

Поступление в Рукописный отдел ГИМ 1955 г. без указания источника (Главная инвентарная книга ГИМ).

3. ГИМ ОР: Музейское собр. 839 — Роман о Бертольдо (рукопись без тит. л. и заголовка). Список 1751 г. (запись писца нал. 45: «дописана августа 13. д.[ня] 1751. Р.[?]»); 45 л. (32 х 19,5 см); скоропись нескольких рук. Бумага фабрики Афанасия Гончарова трех типов — близкий тип I Клепиков. № 29 (1752, 1754 гг.), № 681 (1744 г.), № 24 (1749 г.); припереплетные листы с филигранью «ГУБР» (без даты) — близкий тип I Клепиков. № 28, 220 (1749–1754 гг.). Переплет XVIII в. картонный, обклеен тонированной бумагой, из-под которой видны листы печати XVIII в. — «Воинского устава» (?) (верх, крышка), неизвестного издания с текстом перечня имущества (нижн. крышка); корешок и углы нижней крышки кожаные; состояние ветхое.

Следы чтения по всей рукописи в виде карандашных помет, отчеркиваний, знаков NB и записей одной руки: «Очень недурная книжка. АГ» (л. 1); «1856 года августа 25 числа читана мною сия книжка. Не замечая касательно слога ничего худого, [нрзб., 1 слово] оный пере[издан] в течение 165 лет, касательно содержания сей книжки можно сказать: Содержание ея нравоучительное забавно, вероятно для препровождения скучного времени; есть мысли заманчивые, которыя [нрзб. 2 слова] разум (?) [нрзб. 1 слово] возбуждающее в читателе нескучное расположение сердца вообще. 1856 августа 25 д.[ня] суббота. А. [Громов?]» (л. 45 об.); «Хранить с бережливостью» (там же, в верх, левом углу).

Поступление в Рукописный отдел ГИМ 1900 г. — «куплена у В.[И.] Силина за 3 рубля» (Главная инвентарная книга ГИМ).

4. РНБ ОР: Ф. 166. Собр. П. П. Вяземского Q 143 — Роман о Бертольдо (рукопись без тит. л. числится в описи под названием «Вертоград»; на л. 1 перед началом текста заголовок красным карандашом, крупным уставом с выносными буквами — «Бертолд»). Список середины XVIII в.; 75 л. (20 х 15,5 см); скоропись двух почерков (л. 1–38 об. и л. 39–75 об.). Бумага Ярославской фабрики Затрапезного 2-го и 3-го типов по Клепикову[224] — 1734–1748 и 1748–1751 гг. (с. 236–237). Текст ограничен внутренними и внешними полями; сохранность неполная: нет тит. л. и первых глав («Предисловие», «Извещение», «Описание красоты Бертолдовой»); начало: «Пришед во двор и прошедши мимо всех господ <…>» (л. 1, гл. «Смелость Бертолдова»), Переплет цельнокожаный.

Записи: библиотечная маркировка (припереплетные листы), означающая принадлежность рукописи собранию Вяземского.

Рукопись получена Публичной библиотекой в 1932 г. в составе рукописного собрания П. П. Вяземского (1820–1888). Библиография: Пыпин А. Н. Для любителей книжной старины. Библиографический список рукописных романов, повестей сказок, поэм и пр., в особенности из первой половины XVIII в. М., 1888. С. 7.

5. РНБ OP: Q XV. 102 — «Хитрости высочайшия Бертолдовы, в которых видится един мужик деревенской хитр и остроумен, который по различных и несносных страданиях случившихся ему, наконец, ради великаго и остраго его ума, бывает человек королева двора и королев советник, идеже и завет [завещание] его, который на конец жития своего зделал. / Творение новое и зело изрядное сложеное италийски от Иулия Кесаря, и ныне новопреведеная на еллинский простый язык, в благодать всем. / con licenza de superiori[225] / N. Б.[226] / Лета 1600, 804 [1684]. У Николая Сладкаго от Иоаннинов». Рукопись 1747 г. (запись на л. 1); [2], 84 л. (20 х 15,5 см); скоропись двух рук. Бумага русских фабрик: 1) Афанасия Гончарова — близкий тип II Клепиков. №. 79 (1730-е гг.), альбом с. 91; 2) Афанасия Гончарова и Карамышева — II Клепиков. № 655 (1734 г.); 3) Василия Короткого — II Клепиков. № 154 (1740 г.). Нал. [1–2] — «Оглавление вещей находящимся в книжке сей» с указанием листов (роспись доведена до л. 58). В тексте встречаются пропуски слов, которые на полях написаны по-гречески (л. 36 об., 40, 44 об., 46 об.). Переплет библиотечный — тонированный картон с кожаными углами и корешком; золот. тиснение на корешке: «Хитрости Бертолдовы», библиотечная маркировка, литеры «И. Б.» (Императорская библиотека) под двуглавым орлом; сохранность хорошая.

Записи: 1) владельческая: «Хитрости Бертолдовы, списанные 1747 года марта месяца. Семена Забелина» (л. 1), его же вирши[227] (л. 80–85 об.); 2) записи типа «проба пера» (л. 1 об., 75–78).

Получена Императорской библиотекой в 1892 г. — дар М. И. Быстрова (Вологда). Библиография: Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1892 год. СПб., 1895. С. 284–287[228].

6. ГИМ ОР: Собр. И. А. Вахрамеева 186 — «Италиянской Езоп или сатирическое повествование о Бертолде, содержащее в себе удивительныя с ним приключения, остроумныя выдумки, хорошее поведение при дворе, купно с его духовною. С французскаго языка переведена». Список 1792 г. (запись нал. 1, 131 об.); I–II, 133 л. (21 x 16 см), аккуратная скоропись — автограф Стефана Рубца. Бумага ярославской мануфактуры внуков Саввы Яковлева с датой «[17]89» (л. 83) — близкий тип I Клепиков. № 751 (1791–1807 гг.). Текст обрамлен простыми двойными рамками — список с издания «Италиянской Езоп» (СПб.,1778). Переплет XVIII в. картонный, обклеен бумагой «под мрамор», кожаный корешок с тиснением (растительный декор), углы ледериновые, припереплетные листы ярославской фабрики с филигранью «[17]92».

Владельческая запись: «Сия книга Стефана Рубца, коя им переписанна и оправленна. 1792 году, месяца Априля 29 дня» (л. 1, о том же на л. 131 об.); другие записи Стефана Рубца (л. I–II)[229]; его же (?), более крупным почерком: «Сколко есть на свете человеческих голов, столко и разномысленных в них умов. Угодить единому на мнение кажд[аго] отнюдь не возможно» (133 об.); записи 1820-х годов хозяйственного характера (л. 133); шрифтовой экслибрис (наклейка) библиотеки И. А. Вахромеева (оборот верх, крышки), печатка «Библиотека Ивана Афанасьевича Вахромеева [sic]» (л. I).

Рукопись получена ГИМ в 1909 г. в составе собрания ИА. Вахрамеева. Библиография: Титов А. А. Рукописи славянския и русския, принадлежащия <…> И. А. Вахромееву. [Вып. 1]. М., 1888. С. 119. № 186; Пыпин А. Н. Для любителей книжной старины. Библиографический список рукописных романов, повестей сказок, поэм и пр., в особенности из первой половины XVIII века. М., 1888. С. 8.


Преобладающую по численности группу (№ 1–4) составляют списки одного извода, восходящие к анонимному переводу «Бертольдо», авторитетным текстом которого может считаться рукопись из собрания М. П. Полуденского (НБ МГУ. Рук. 191). Между списками этой группы имеются незначительные разночтения, отражающие механическую и редакторскую контаминацию текста (пропуски, порча непонятых слов, внесение уточнений «от себя»), обычную при переписывании. Наиболее неисправным, со значительными пропусками текста является список ГИМ (Муз. 839). Ни в одном из списков этой группы имя автора «Бертольдо» — Джулио Чезаре Кроче — не упоминается; заголовки, которые переписчики добавили явно от себя, имеются только в двух списках — ГИМ (Муз. 3793) и РНБ (Вяз. Q 143).

Университетская рукопись из собрания М. П. Полуденского — единственная из вышеописанных, в которой есть иллюстрации[230]. Это — двенадцать рисунков к тексту, выполненных уверенным пером в традиционно-лубочной манере, наивно-безыскусных, но с подробно прорисованными деталями. Сюжеты рисунков, их общая стилистика и даже формат (как и формат самой рукописи) явно выдают наличие образца, восходящего к первопечатным изданиям романа Кроче, многие из которых сопровождались примитивными гравюрами в народном стиле[231]. Наличие печатного образца, на который ориентируются русские рисунки, дает серьезные основания принять текст университетской рукописи за исходный, возможно, даже созданный при участии самого переводчика, пожелавшего, чтобы рукописная книжка во всем походила на оригинал.

Попытаемся определить изобразительный прототип университетской рукописи, что должно помочь ответить на важнейший вопрос о языке оригинала, с которого был сделан русский перевод, и в конечном итоге расширить наше представление о путях проникновения иноязычного смехового текста в пространство русской культуры XVIII в.

Из восемнадцати итальянских изданий «Бертольдо» XVII в., которые учтены в библиографии Моник Руш, четырнадцать — иллюстрированные[232]; еще одно, ранее не учтенное (Roma: Mariotto Catalani, 1646), удалось обнаружить в фондах РНБ (Санкт-Петербург)[233]. Издания содержат одинаковый по составу набор гравированных иллюстраций, которые объединяет общий, с теми или иными особенностями, иконографический тип и стилистика западноевропейской народной книги XVI–XVII вв.[234]

Сопоставление иллюстраций римского издания Мариотто Каталани 1646 г. с рисунками университетской рукописи на первый взгляд подтверждает их бесспорное родство, но при внимательном рассмотрении различия между ними также очевидны. Прежде всего обращают на себя внимание декоративные, в национальном стиле, рамки русских рисунков, отсутствующие в итальянских иллюстрациях. Детали рисунков также выдают местный колорит народных картинок.

Отмечу наиболее выразительные различия в деталях. Античная статуя, украшающая интерьер королевского дворца, заменена в русской рукописи колонной (ил. «Бертольдо принес сад, хлев и мельницу по повелению царя»), В итальянском издании придворные изображаются в присутствии короля с обнаженными головами, в рукописи они в головных уборах (ил. «Разговор Бертольдо с царем»). Детали одежды (особенно головные уборы) всех других персонажей (солдата, стражи, придворных) также различаются. Наконец, непонятно: откуда в русской рукописи на голове у Бертольдо, вылезающего из «печуры» в платье, украденном у царицы, появляется корона? — ведь о ее краже в тексте ничего не говорится. В итальянской иллюстрации короны на голове Бертольдо также нет. В некоторых случаях в рисунках допущены композиционные перестановки (ил. «Бертольдо выпускает зайца перед собаками» и др.).

Не менее важно отметить расхождение, хотя и незначительное, в количестве иллюстраций и их иконографическом соответствии. Только одиннадцать из двенадцати сюжетов, воспроизведенных в университетской рукописи, соответствуют иллюстрациям итальянского оригинала; происхождение двенадцатого рисунка («Бертольдо сажают в мешок по приказу царицы») имеет, видимо, какой-то другой источник. Сюжеты двух из тринадцати итальянских гравюр («Бертольдо избегает побоев» и «Бертольдо и шут Фагот перед царем») вовсе не находят места в русской рукописи. Конечно, художник волен был на свой вкус выбирать иллюстрации или даже добавлять их от себя. Тем не менее он все же явно предпочитает следовать некоему образцу, что заставляет продолжить поиски более подходящего прототипа.

Как уже упоминалось, первый перевод «Бертольдо» на иностранный язык осуществили венецианские греки. Известный в Венеции типограф Джованни Антонио Джулиано позаботился о том, чтобы издаваемый им в 1646 г. первый новогреческий перевод романа был украшен такими же, как и в итальянском оригинале, забавными картинками[235]. Их изобразительный тип близок иллюстрациям римского издания Мариотто Каталани, вышедшего в том же 1646 г. Оба издания воспроизводят тринадцать сюжетов, но из-за того, что в венецианском издании Джулиано один сюжет («Разговор Бертольдо с царем») ошибочно повторен дважды, в нем оказалось четырнадцать гравюр. По сравнению с итальянским оригиналом греческие картинки еще более безыскусны; к тому же иллюстрации венецианского и римского изданий имеют сюжетные разночтения. Но именно эти различия сближают греческие гравюры и русские рисунки университетской рукописи.

При их сопоставлении оказалось, что и в русской рукописи, и в греческом (венецианском) издании не хватает одного и того же сюжета («Бертольдо и шут Фагот перед царем»), который воспроизведен в итальянском издании. В то же время другая иллюстрация, та самая, которую мы чуть не приписали прихоти русского художника («Бертольдо сажают в мешок по приказу царицы»), обнаружилась в венецианском издании, притом что в римском ее нет. И все же один сюжет из греческого набора иллюстраций — «Бертольдо избегает побоев» — в рукописи отсутствует. Кроме того, рисунки по отношению к греческим гравюрам воспроизведены зеркально, а самое главное — декоративные рамки из университетской рукописи не находят аналога в венецианском издании 1646 г.[236]

Тем не менее типология греческих иллюстраций не оставляет сомнения, что именно гравюры «венецианского» типа послужили ближайшим образцом для художника университетской рукописи. Мы вправе задаться вопросом: к какому именно венецианскому изданию новогреческого перевода «Бертольдо» восходят иллюстрации университетской рукописи?

Помимо первого греческого издания (Venezia, 1646), единственный экземпляр которого хранится в Британской библиотеке[237], известно о существовании и других, не менее редких сейчас венецианских изданий «Бертольдо» XVII–XVIII вв. на греческом языке[238]. В PH Б нам удалось познакомиться с изданием Андреа Джулиани (Venezia, 1684)[239], иллюстрации которого повторяют набор венецианского издания Джованни Антонио Джулиано 1646 г. Но напечатаны они были, очевидно, с других досок, и, самое главное, часть из них имеют дополнительные элементы рамочного декора (см. ил. 27). Именно такой принцип декорирования (но не стиль декора!) был использован художником в рисунках университетской рукописи.

Ближайший образец для русских рисунков был обнаружен благодаря монографии Марины Маринеску о народной книге и чтении в странах Юго-Восточной Европы. Опубликованные здесь гравюры к греческому переводу «Бертольдо» имеют элементы рамочного декора, наиболее соответствующие обрамлению рисунков университетской рукописи[240]. К тому же русские рисунки по отношению к этому образцу перестали быть «зеркальными», а некоторые характерные детали нашли свое соответствие в греческих картинках.

К сожалению, эта замечательная находка не смогла до конца прояснить вопрос о греческом оригинале русских рисунков. Атрибуцию, сопровождающую греческие картинки в книге М. Маринеску («Illustrationensatz der griechischen Ausgabe von Bertoldo aus dem Jahre 1646»), следует, по всей видимости, считать недоразумением[241]. Выяснить, о каком именно издании «Бертольдо» идет речь, к сожалению, не удалось по причине все той же редкости сохранившихся экземпляров этой книжки ранней печати[242]. Ясно одно: иллюстрации, воспроизведенные в книге уважаемой коллеги, — наиболее подходящий прототип для рисунков университетской рукописи. Иными словами, образцом для русского художника действительно послужило одно из венецианских изданий новогреческого перевода «Бертольдо» XVII в. (см. ил. 28).

Означает ли это, что тем самым установлен оригинал, с которого был сделан русский перевод?

Вопрос о языке оригинала перевода — всегда наиболее сложный. Первое сопоставление текста русского «Бертольдо» с двумя (учитывая разночтения) итальянскими изданиями — Bologna; Modena: G. M. Verdi, 1608 и Roma: M. Catalani, 1646 — обнаружило лингвистические соответствия, которые выглядели настолько убедительными, что склонили к версии об итальянском оригинале русского перевода[243]. После того как было установлено существование греческого изобразительного прототипа, потребовалось заново сопоставить между собой все тексты — итальянский, греческий и оба русских перевода[244].

Изучение текстов выявило, что в случаях разночтения переводчик университетской рукописи, действительно, чаще следует за своим греческим собратом. Приведу наиболее характерные примеры неверного прочтения итальянского текста греческим переводчиком, а вслед за ним — русским.

Простонародное слово «mostaccio» (рожа, морда), неоднократно встречающееся в итальянском оригинале, было прочитано греческим переводчиком как «mustacchio» (грен, «mustakion») — ус, что, естественно, породило смысловую несуразицу, повторенную, кстати, в обоих русских переводах[245]. Выражение «bello more» (fig. шутник; первое значение «элемент») в греческом переводе читается буквально как «добрый элемент» (греч. «kalos khymos»); так же — в русских переводах[246]. Неправильный перевод итальянского слова «gallone» (арх. край, бок) как «петух» (греч. «peteinos») перешел в русский перевод университетского списка, кстати, придав тексту еще бóльшую забавность[247].

Эти и другие примеры, естественно, склоняют чашу весов в пользу «греческой» версии происхождения русского перевода университетской рукописи. Но однозначный вывод сделать все же нельзя. В русском переводе обращают на себя внимание нередкие случаи калькирования итальянских слов независимо от греческого текста: «эксерциции»[248]итал. «esercito» (греч. «askēsis»); «натура» (л. 2 об., 5) — итал. «nature» (греч. «phusis»); «инвенции» (л. 24, 28) — итал. «invenzioni» (греч. «epheuremata»); «резоны» (л. 13 об.) — итал. «raggioni/cagione» (греч. «dikaion»); «десператныя» (л. 26 об.) — итал. «disperate» (греч. от глагола «apelpidzō») и т. д. — совпадения, которые вряд ли можно назвать случайными[249]. Отдельно следует отметить случаи, когда иностранные (итальянские) заимствования в греческом тексте переводятся на русский с помощью других, тоже иностранных эквивалентов: например, греч. «barbieros» (итал. barbiero) — «фелшер» (л. 67) от нем. Feldscher и др.[250], что свидетельствует в пользу широкой языковой компетенции русского переводчика.

Действительно, текст русского перевода буквально пестрит словами иностранного происхождения. Кроме «фелшер» здесь встречаются «экзерциции», «инвенция», «десператный», «резон», «афронтовать», «банкет», «елемент», «стат», «статура», «респект», «респектованный», «ординарной», «фактор», «министр», «практика», «келер мейстер», «тиран» и другие[251] — даже в тех случаях, когда ни итальянский, ни греческий вариант не дают для этого основания (например, словосочетание «келер мейстер» как дериват нем. Kellermeister — итал. «canevaro», грен, «kanavérou»[252]). В послепетровскую эпоху большинство из этих заимствований было уже достаточно усвоено в русском языке[253], но для низовой среды подобное новшество оставалось делом не вполне обычным. Во всяком случае, присутствие иностранных слов в тексте русского перевода «Бертольдо» причиняло почти всем его переписчикам определенного рода неудобства[254].

В целом язык университетской рукописи свидетельствует о русском анонимном переводчике как о человеке безусловно образованном и книжном. Он почти не испытывает затруднений при переводе встречающихся в тексте исторических и мифологических имен, а также названий литературных произведений (Ксеркс, Пирр, Марий, Бахус, вакханки, Орфей, Дедал, Гомер, Одиссей, Илиада и проч.) — чего нельзя сказать о переписчиках его перевода, которые коверкают незнакомые им имена или просто опускают их, как это часто видим в списке РНБ (Вяз. Q 143)[255]. Не вызывает сомнения и то, что переводчик «Бертольдо» обладал определенным литературным опытом. Видно, как он пытается сохранить ткань «народного» романа, состоящую из каламбуров и двусмысленных аллюзий, как более или менее удачно создает новые обороты или подбирает адекватные, уже имевшиеся в русском речевом обиходе. Сталкиваясь с трудностями, не обедняет и не упрощает свой перевод, но стремится к тому, что теперь мы называем русификацией текста с сохранением колористического модуля оригинала. Несомненной творческой удачей нужно признать его перевод словосочетания итал. «uomo schietto» (человек чистосердечный, искренний, прямой)[256] как «придворный»[257]. Здесь слышится ирония, которой нет в самом оригинале. Солдат, которого Бертольдо обманом заманил вместо себя в мешок, говорит: «Ежели б я не признавал за добраго тебя человека (итал. „galant’ uomo“) и придворнаго (итал, „uorno schietto“; греч. „anthrōpos sketos“)[258], то бы не допустил себя завязана быть в мешке, но вижу я, что ты самой человек богобоязливой» (л. 43 об.). Сам же Бертольдо, в чьем понимании «обман придворный не равен с деревенским» (л. 15), рекомендует себя следующим образом: «Человек я придворной („uomo schietto“ / „anthrōpos sketos“) и не умею лгать» (л. 42). В этой связи уместно напомнить справедливое замечание язвительного князя М. М. Щербатова о том, что слово «дворянин» / «придворный» в русском языке не имеет оценочного значения: «Дворянин по-французски называется gentilhomme, то есть хороший человек, заключая в себе все, то есть, как военныя, так и гражданския добродетели имеющаго человека. В России имя дворянина происходит от царского двора, при коем они [дворяне] всегда служили»[259].

Перевод университетской рукописи демонстрирует и то новое отношение к литературному тексту — не как к эталону, а как к реальности, — которое принесло раннее Новое время. Литература, в том числе переводная, стала заполняться современными ей реалиями и аллюзиями. Свое знание жизни привносит в работу над переводом итальянской народной книжки и русский аноним. Зарисовками с натуры выглядят некоторые наставления царю, которые Бертольдо оставил после своей смерти. Одно из них касается наиболее болезненной темы русской жизни — «неправедного судейства». Бертольдо советует королю оберегать беззащитных (вдов и тех, кто находится на попечении), защищая их интересы[260]. В русском переводе проблема конкретизирована: необходимо контролировать работу судей и защищать обиженных — «Сохранял бы праведной суд ко вдовам и сиротам и заступал бы их в обиде» (л. 55 об.). Картина «неправедного судейства» предстает еще живее, когда нужно обосновать, почему решать все «суды и тяжбы» должен справедливый государь: он не допустит «судящихся убогих людей вовсе разорится и таскатся, бегая повседневно с лесницы на десницу по приказам» (л. 55 об.; зд. и ниже выделено мной. — Г.К.)[261]. Примеры можно было бы продолжить, но приведу еще лишь один, как кажется, немаловажный для представления о человеке, который взял на себя труд перевести эту итальянскую вещицу.

На вопрос царя, почему Бертольдо не может ему поклониться, тот отвечает: «Для того, что я ел лапшу сушеную и не хочу ее переломать от наклонанья» (л. 29 об.). В итальянском и греческом оригиналах нет никакой «лапши», а есть — итал. «pertiche di salice» (ивовые жерди) и греч. «paloukia» (кол)[262]! Странно, что переводчик не воспользовался имеющимся в русском языке подходящим выражением «аршин проглотить». Но, может быть, «лапша сушеная», этот экзотический продукт, который с Петровского времени стали завозить из Италии, пришел ему на ум вовсе не случайно?

Действительно, поначалу этот продукт доступен был не всем[263]; многие, возможно, даже плохо себе его представляли. В «Новом лексиконе», который в 1767 г. был переведен в Академии наук, можно было прочитать такое определение «вермичелли»: «у Италиянцов мелко резаные лепешечки, из чего лапшу делают»[264]. Еще долго в России для заготовок лапши впрок, по-видимому, не было ни технологий, ни способов хранения[265]. Под названием «вермишель» и «макароны» ее завозили из «чужестранных земель» и продавали «ящиками». Только к концу столетия в газетах стали появляться объявления такого рода: «У приехавших Италианцов продаются деланные ими макароны и вермишели»[266]. Но в 1740-е годы, похоже, переводчик «Бертольдо» был одним из немногих, кто не понаслышке был знаком с одной из характерных реалий итальянской кухни.

Попытаемся представить себе этого не совсем обычного русского человека — образованного, владеющего по крайней мере двумя иностранными языками (греческим и итальянским), скорее всего, еще достаточно молодого, поскольку взялся за перевод забавной, местами «соленой», во вкусе низового читателя, книжки. Прежде всего — где он мог приобрести знание иностранных языков?

К концу сороковых годов XVIII в., как свидетельствует объявление в «Санктпетербургских ведомостях», от имени Академии наук приглашавшее переводчиков-добровольцев работать для академической типографии, «охотников» переводить книги с «латинского, французского, немецкого, итальянского, английского или других языков»[267] было уже немало. Приглашение к сотрудничеству начиналось словами: «Понеже многие из российских как дворян, так и других разных чинов людей находятся искусны в чужестранных языках <…>». При этом выбор книг для перевода, сообразуясь с общественной полезностью, определялся самой Академией: «<…> дана будет книга для переводу». Как известно, большинство откликнувшихся на призыв Академии переводили с немецкого или французского языка[268]; владеющих итальянским в это время, по-видимому, было меньше.

Начало распространения в России итальянского языка связано с именами европейски образованных греков братьев Иоанникия и Софрония Лихудов, которые согласно царскому указу в течение 1694–1699 годов обучали языкам детей бояр и других чинов людей[269]. Из пятидесяти молодых людей, отправленных в 1696 г. для обучения за границу, больше половины поехали в Италию[270]. Практика обучения одновременно греческому и итальянскому языкам, вызванная потребностями «ориентальной» дипломатии, всячески поощрялась царем, который был кровно заинтересован в наступательном союзе с Венецией против турок. По штату Посольского приказа 1689 г. числится только двое толмачей, владеющих одновременно греческим, итальянским и турецким языками[271]. В основанной Петром Коллегии иностранных дел (1718) языкам сразу же стали уделять большое внимание. Их обучением занимались также при заграничных миссиях, например при Константинопольской, где, помимо греческого, обязательным было обучение итальянскому и французскому. В Петровское время было учреждено первое консульство в Венеции (1711), просуществовавшее одиннадцать лет[272]. В начале 1730-х годов при Коллегии иностранных дел была открыта специальная школа для обучения «ориентальным» языкам, куда уже в 1732 г. были посланы из московской Славяно-греко-латинской академии шесть учеников. Обращает на себя внимание невысокий социальный статус учащихся, из которых предполагалось готовить переводчиков для службы при русских заграничных миссиях; тяжелое материальное положение, в котором они часто оказывались[273], вряд ли способствовало большим успехам в учебе и, следовательно, дальнейшей карьере на дипломатическом поприще. Многим, получившим образование при Коллегии иностранных дел и заграничных миссиях, пришлось пополнить штат скромных переводчиков с очень небольшим жалованьем; они, естественно, были вынуждены искать пропитания сторонними переводами.

Вполне вероятно, что к этой среде не очень удачливых служащих Коллегии иностранных дел мог принадлежать и переводчик «Бертольдо». Его выбор явно выдает коммерческий расчет, основанный на знании того необыкновенного успеха, который роман Кроче имел в Италии. Обращает на себя внимание и довольно свободное владение простонародной (ненормативной) лексикой. Это, с одной стороны, может свидетельствовать о том, что иностранные языки он осваивал не только в классах, но и при непосредственном общении; с другой — о его происхождении, скорее невысоком. Подчеркнем также особенность фонетики нашего переводчика (переписчика)[274], которая устойчиво проявляется в глаголах: «догадався», «освободився», «оборотився», «поосердився», «обернувся», «уведомився», «одевся», «разгневався»[275], что может указывать на его западно-южное происхождение.

Следует иметь в виду и то, что в 1730–1740-е годы популярная литература на греческом и итальянском языках не имела еще в России широкого хождения. Интерес к народной книжке на этих языках вряд ли мог быть проявлен в высших или образованных слоях русского общества. В руки же к менее взыскательному демократическому потребителю литература такого рода попадала от случая к случаю, благодаря тем немногим, кто побывал за границей, обычно в Венеции. Иными словами, переводить для низового читателя веселые книжки с итальянского или греческого если и были «охотники», то возможностей для этого у них было не так много.

Неоднозначность вывода о языке оригинала, с которого в начале 1740-х годов был сделан русский перевод «Бертольдо», предполагает как минимум два важных условия: знание переводчиком двух языков и то, что у него под рукой должны были находиться оба текста — новогреческий, с которого он переводил, и итальянский, с которым он сверялся в трудных случаях. Подобный набор в русском книжном обиходе демократического читателя XVIII в., конечно же, встречался не часто. Тем не менее практика «двойного» перевода все же существовала, о чем есть свидетельства. Переводчик переделки романа Кроче «с францускаго» обращался и к немецкому источнику, что подтверждается изменением названия «Histoire de Bertholde» на «Италиянской Езоп» («Der Itälienische Aesopus») или, например, появлением частицы «фон» в имени королевского нотариуса (Cerfoglio de Viluppi) — «Чертоллио фон Вилуппи»[276].

Все это дает основание разглядеть в смутной фигуре анонимного переводчика университетского списка «Бертольдо» черты, выделяющие его на общем фоне русской жизни той эпохи, следовательно, и его жизненный путь вряд ли был ординарным. Хотя об этом ничего доподлинно не известно, но все же в его судьбе угадываются более широкие горизонты, возможно простирающиеся и до Венеции.

Несмотря на скромное число выявленных нами списков «русского Бертольдо», нет оснований сомневаться, что читательский спрос на него был: сразу два перевода этой книжки появились почти одновременно. Помимо университетской рукописи, текст которой неоднократно переписывался, другой рукописный перевод дошел до нас в единственном списке[277]. В руках переводчика, как свидетельствует титульный лист рукописи, оказалось греческое издание «Бертольдо», вышедшее в 1684 г. в Венеции «у Николая Сладкаго от Иоаннинов» — то есть у Николая Гликиса из Янины (Эпир)[278]. «Хитрости высочайшия Бертолдовы» подавались как «творение <…> сложенное италийски от Иулия Кесаря»[279] — так впервые имя Джулио Чезаре Кроче стало известно и русскому читателю.

Список перевода с новогреческого точно датируется согласно владельческой записи некоего Семена Забелина: «Хитрости Бертолдовы, списанные 1747 года марта месяца»[280]. Несколько раз в тексте встречаются пропуски слов, вызвавших затруднение при переводе, которые воспроизведены по-гречески на полях[281]. Это может указывать на возможную причастность к созданию манускрипта того, кто трудился над переводом, но чье имя, к сожалению, остается неизвестным. Приписывать перевод владельцу рукописи Семену Забелину нет твердых оснований, тем более что его почерк отличается от тех двух, которыми написан текст. Хотя какое-то отношение к созданию этого списка он все-таки имел — иначе откуда бы ему знать, что текст «списан в марте 1747 года»?

В любом случае фигура Семена Забелина как читателя «неполезной» литературы представляется безусловно интересной, к тому же он был человеком не только книжным, но и не лишенным некоторого литературного дарования. Образцом его творчества являются вирши, записанные его рукой на последних чистых листах рукописи «Бертольдо»[282].

Вирши Семена Забелина представляют собой «забавную» биографию или, скорее, автобиографию поповича по имени Симеон, изложенную в традиционной для древнерусской литературы форме «алфавита»[283]. Как форма, так и само содержание свидетельствуют о хорошем знакомстве автора с литературой демократической традиции. В круг его чтения определенно входили и «Азбука о голом и небогатом человеке» («Истории о голом по алфабету»), и «Повесть о Горе Злочастии», и «Повесть о Савве Грудцыне», и другие популярные произведения.

Перед нами типично «барочная» история молодого человека, «именем Симеона впростоте суща: и от многих едва не дураком словуща»[284], который живет в Москве и в силу обстоятельств (смерть богатого дяди) становится хозяином не только наследства, но и своей судьбы. Такая ноша оказывается ему не по силам: в компании разудалых друзей наследство быстро и весело пускается на ветер, а несчастный герой остается в одиночестве. Симеон пытается изменить ситуацию, примеряясь к различным жизненным стратегиям, помышляя даже отправиться «за море в какую науку», но безрезультатно. Раздумывая о причинах «горести бедственней», он видит неизбежность всего происходящего с ним: «понеже природа во мне глупа и не постоянна»[285]. Ему ничего не остается, как сетовать на судьбу, проявляя в то же время готовность смириться, то есть вернуться на путь, ведущий к гибели, — так заканчивается «алфабит».

Возвращаясь к вопросу, мог ли Семен (Симеон) Забелин быть переводчиком «Бертольдо», обратимся к языку перевода и сравним его с языком виршей.

Несмотря на трудности, с которыми переводчику пришлось столкнуться в работе над текстом, осложненным просторечьем, его перевод получился достаточно внятным и одновременно живым[286]. Забота о художественной выразительности не была отодвинута им на второй план погоней за точностью смысла: текст, построенный на аллюзиях и каламбурах, требовал в большей степени чуткого уха, нежели циркуля и линейки. Архаизмы («паки», «рещи», «велми», «глаголет», «зело», «колми», «паче» и др.) в языке перевода встречаются весьма умеренно, как и иностранные слова, не считая заимствований из греческого («куриозитас», «цаф» и др.), которые также немногочисленны.

Язык виршей Семена Забелина совершенно иной. Наряду с очень немногими иностранными словами («алехир», «банкет», «фортуна», «партес»), он густо пестрит архаизмами: «мя», «ся», «бо», «есмь», «аще», «егда», «иже», «сице», «зело» и т. д. Для наглядности сравним отрывок из перевода (описание внешности Бертольдо) и текст концовки виршей:

«Хитрости Бертолдовы»:

Бедный Бертолд был також мал лицем, толст головою, весь кругл как пузырь, имел чело сморщено, глаза красные как огонь, брови долгие и дикие будто свиные щетины, уши ословы, рот велик и тот крив, губы повисли вниз будто у лошади, борода часта и зело подогнулась в подбородок и висяще будто у козла, нос у него крив и взнят [sic] вверх с ноздрями широкими, зубы как у дикой свиньи, толстые, три или четыре, которые, когда станет говорить, виделись, будто горшки как кипят, ноги имел козловые, долгие и широкие, будто у сатира, и все ево тело было волосато, чулки у нево были из толстой хлопчатой бумаги все в заплатах, башмаки же высокие и украшены толстыми лоскутками. Коротко сказать, сей был весь во всем противен Наркиссу[287].

Вирши Семена Забелина:

О, Симеон! Аще совета моего послушаешь благаго, / Во истину лишишися ругания злато. / Советую бо ти Кирилове [умерший богатый дядя. — Г.К.] имение все истощите, / И тем возможешь и недругов в любовь привлачити. / Много бо зде может не скупу человеку имение, / Егда им подщисся чинить в дому си увеселение. / В разные дни устрой пространны обеды / И напитки уготови доволно и на соседы, / И тако узриши себе отраду толику, / Яко и мне за совет сей воздаси почесть велику. / Аще же не тако, не отбудешь никако, / Пребудешь единако в поругателстве всяко[288].

Различия очевидны. Впрочем, нельзя не учитывать, что обилие архаизмов в виршах может оказаться лишь признаком более консервативной поэтической речи. К тому же Семен (Симеон) Забелин был выходцем из духовного сословия («рода левицка и племене, родихся от отца поповска семене»[289]), а значит, мог знать греческий язык. Во всяком случае, решая вопрос, кто был автором перевода «Бертольдо» с новогреческого, его кандидатуру полностью исключить нельзя.

Среди перечисленных выше списков «Бертольдо» отдельно стоит рукопись из собрания И. А. Вахрамеева (ГИМ), являющаяся копией с печатного перевода французской переделки итальянского романа, вышедшего сначала в Санкт-Петербурге (1778), а затем в Москве (1782) под названием «Италиянской Езоп». Изготовил ее Стефан Рубец, который завершил свой труд 29 апреля 1792 г., записав, что «сия книга <…> им переписана и оправленна»[290].

А. А. Титов, а вслед за ним А. Н. Пыпин отмечали, что «эта рукопись имеет разницу против напечатанной» книги и что «переписчик <…> при переписке действительно ее оправил»[291], то есть дополнил текст от себя. Но к сожалению, эти многообещающие наблюдения не подтверждаются — напротив, можно сказать, что Стефан Рубец проявил редкую аккуратность при переписывании текста[292]. Его слова — «переписана и оправленна» — не следует понимать так, будто читателю предлагался новый, отредактированный им текст. Скорее речь идет о тех двух листах его собственных рассуждений, которые предваряют рукопись, как бы обрамляя («оправляя») ее, и которые представляются ему крайне важными (вот почему он и упоминает об этом). Для нас список ГИМ — еще одно ценное свидетельство интереса, проявленного русским читателем XVIII в. к переводной книжке забавного характера на новом этапе ее литературной трансформации[293].


Издания

Первые русские печатные переводы «Бертольдо» появились лет через тридцать после рукописных. Литературная ситуация к этому времени изменилась: отшумели первые споры о романе, характерные для рубежа 1750–1760-х годов, а русский читатель получил возможность шире знакомиться с литературными новинками этого жанра[294]. На волне читательского интереса к занимательной литературе путь к печатному станку оказался открытым и для «Бертольдо». Однако ни один из уже имевшихся рукописных переводов не был востребован. Тем не менее оказалось, что этот «народный» роман идеально подходил для разного рода просветительских интерпретаций, и французская литература-посредник предложила свой, иной образ Бертольдо, который был с готовностью воспринят на российском книгоиздательском рынке второй половины XVIII в.

В 1778 г. перевод французской переделки романа Кроче был напечатан в петербургской типографии Артиллерийского и инженерного шляхетного кадетского корпуса, содержателем которой в то время был Х. Ф. Клеэн[295]. Его новое пространное название — «Италиянской Езоп, или Сатирическое повествование о Бертолде, содержащее в себе удивительныя с ним приключения, остроумныя выдумки, хорошее поведение при дворе купно с его духовною» — содержало существенное для того времени уточнение жанра. Забавная «народная» книжка становилась «сатирическим повествованием». Таким же образом, под маркой сатиры во второй половине XVIII в. русский читатель получал и «Житие Езопа», и «Разговоры в царстве мертвых» Лукиана, и многое другое[296].

Имя переводчика «с францускаго», как нередко бывает в подобного рода изданиях, не названо; сведений о нем не дает и «Сводный каталог русской книги XVIII века»[297]. Мы лишь можем судить о его профессионализме: перевод выполнен довольно тщательно, и, несмотря на то, что стихотворные тексты заменены прозой, в целом со своей задачей русский переводчик справился. Искажение имен древних авторов, встречающихся в тексте, незначительно (хотя порой забавно)[298], что в общем позволяет видеть в нем человека более или менее образованного.

Французским оригиналом «Италиянского Езопа» послужила анонимная переделка романа Кроче, вышедшая в 1750 г. в Гааге под названием «Histoire de Bertholde»[299]. Весьма удачное с точки зрения читательской конъюнктуры изменение названия, как уже отмечалось, выдает знакомство русского переводчика с немецким вариантом той же французской версии — «Der Itälienische Aesopus» (1751)[300].

Из «Предуведомления» от французского переводчика (он же редактор и издатель) русский читатель мог узнать не только имя автора «Бертольдо», «славнаго в свое время Болонскаго стихотворца», но и о «славной» Академии делла Круска, которая

весьма доволна будучи сим сочинением Джулия Чезаря Крочия, <…> наложила труд на самых лучших Пиитов описать оное стихами; что и исполнено было с таким шастием, что вся Италия тем была довольна[301], —

то есть освещалась история создания стихотворной версии романа, инициированной и изданной Лелио делла Вольпе в 1736 г. в Болонье. Особо подчеркивалась необычайно широкая популярность романа:

Сия книга во всей Италии столь известна, сколь и любима, и кто в сем Государстве не читывал приключении Бертолда, Бертолдина и Какасенно, то есть: отца, сына и внука, тот почитается за сущаго невежду и за человека, не имеющаго вкуса[302].

В то же время читателю предлагалось не само сочинение Кроче и даже не его «академическая» версия, а новая переделка «Бертольдо» в просветительском духе. Под пером французского редактора забавные эпизоды «народного» романа оказались как нельзя более удобным поводом для современных философских рефлексий. Макаронический площадной говор «низкой» комедии был решительно вытеснен бесконечными рассуждениями о глубинной сущности описываемых явлений, о мотивах поступков персонажей и человечества в целом. Во всем этом видна попытка направить не слишком высокий читательский вкус в нужное русло. Действительно, читатель (в том числе русский), потянувшись за развлекательным чтением, по сути, получал в руки популярное изложение важнейших идей эпохи Просвещения.

Тема «торжества Разума», одна из наиболее актуальных, пронизывая весь роман, варьируется здесь на разные лады: «тонкой, здравой и проницательной разум» — самый щедрый дар природы человеку, «сокровище», «блистание необыкновенной остроты», скрытое за безобразным видом, грубостью языка, одежды и поступков; он важнее знания «обыкновений и обрядов» и даже может вывести человека «из подлаго и беднаго крестьянскаго состояния», сделав его «любимцем однаго из славных Государей». Плодом магического упования на Разум являлась мысль о недопустимости судить о человеке по его внешнему виду, к которой очень часто прибегает французский редактор в качестве некоего «философского» аргумента. В конце концов, он позволяет себе снизить накал и высказаться проще: «Естли б по виду человеческаго тела о разуме рассуждали, и о последнем по первому заключали, то бы я, конечно, не отважился представить моим читателям описываемую мною теперь особу»[303].

Рассуждения подобного рода становятся уже навязчивыми, когда они, целиком заполняя обширное «Предуведомление», переходят и на первую главу. Похоже, словесная стихия настолько захватила французского анонима, что, несмотря на неоднократный повествовательный зачин «Между тем я начинаю», ему никак не удается приступить к самому повествованию ни в первой главе, ни даже во второй. Прежде чем выпустить на сцену самого героя, он еще и еще раз делает попытку объяснить феномен «из грязи в князи», что, впрочем, ему плохо удается. В том, что богатый и знатный может достичь высочайших степеней счастья, рассуждает он, нет ничего удивительного, но чтобы «крестьянин, не имеющий друзей, ни одобрительных писем и ниже самаго малейшаго знакомства при дворе <…> ни какой другой помощи кроме своего собственнаго разума, до самаго высочайшаго степени чести дошел <…>» — короче говоря, «случай Бертольдо» представляется ему просто уникальным[304].

Свое развитие получает в «Италиянском Езопе» и другая, не менее острая тема эпохи — «естественное равенство»[305]. Известный разговор Бертольдо с царем об эгалитаризме, когда в качестве основного аргумента герой использует собственный зад, во французской версии подан в лаконично-смягченном пересказе, фактически лишенном своего комизма[306]. «Французский Бертольдо» серьезно озабочен поисками причин неравенства людей в обществе: с поистине просветительским оптимизмом он внушает читателю, что главная причина кроется в социальных амбициях людей, в их «безумном тщеславии», что различие между людьми состоит ни в чем ином, «как токмо во мнениях и мыслях человеческих»[307]. По сути, смех побежден резонерством. Забавно-грубоватый эпизод, который в «народной книжке» прочитывался как центральный, здесь полностью нейтрализован — впрочем, его судьба и без того была предрешена эстетикой прекрасного, господствующей в XVIII столетии. Неудивительно, что в другой переделке «Бертольдо», которая входила в состав «Bibliothèque universelle des Romans», специально предназначавшейся для дамского чтения, пикантный момент эпизода был вовсе опущен.

По версии «Италиянского Езопа», Бертольдо — само воплощение идеи равенства. Каждый его шаг удостоен авторской рефлексии: герой без страха входит во дворец — это потому, что он искренне убежден, что «все люди единым творцом и в совершенном равенстве сотворены»; смело обращается к царю — так как уверен, что «нет в свете ни одного человека, с которым бы не можно было откровенно общаться», и т. д.[308]

Образ такого человека, который не имел ни «другого учителя, кроме самой природы, ни других правил жизни, кроме предписываемых нам здравым разумом»[309], вполне естественно провоцировал рассуждения на другую столь же популярную тему — «золотого века». Эти не менее многословные рассуждения, разрастаясь все больше по ходу повествования, иной раз переходили в настоящие ностальгические стенания: когда-то монархи были доступны своему народу, они за «честь и несказанное удовольствие вменяли употреблять все свои силы к услугам своих подданных»; им и теперь полезно было бы иногда «забыть свое звание и Величество» и сравняться со своими подданными, но «о, счастливые времена! о, обычаи, столь соответствующие здравому разсудку, природе и самой истине, где вы ныне? увы, к нещастию нашему мы едва и напоминание о вас имеем!»[310] — и т. д. и т. п.

Таким образом, читатель плутовского романа получал урок популярной философии. Говорить о глубине просветительских концепций здесь, конечно, не приходится; тем не менее важен сам факт — зерна тех же самых идей, которые выдвигала эпоха, прорастали повсюду, даже в литературе развлекательного свойства. Тем не менее в России это не меняло критического отношения просветителей к несерьезному чтению. Оно зачастую оставалось прямо враждебным.

Рекреативной литературе инкриминировалось серьезное по тогдашним понятиям преступление — неполезность. В борьбе за русского читателя просветители всячески старались «обезвредить» сочинения, целью которых являлось только развлечение. Одним из способов было использование «старой песни на новый лад»: в качестве уступки недостаточно развитому читательскому вкусу в заглавии давалась мнимая установка на смех и развлечение, на самом же деле старый текст подвергался редактированию согласно горацианской концепции сочетания «приятного с полезным»[311]. Все эти условия были соблюдены и при издании «Италиянского Езопа»: эпиграф из Горация на титульном листе — «Смеясь, говорить правду кто запрещает?» — не оставлял сомнений, что читателю предлагалось сочинение «приятно-полезного» свойства.

Вскоре «Италиянской Езоп» был переиздан содержателем Сенатской типографии в Москве Фридрихом Гиппиусом[312]. Московское издание отличалось от первого тем, что вышло «с приобщением» четырех небольших сочинений: «О безпорочности и приятности деревенския жизни», «Храм земнаго увеселения во сне виденный», «Дворянин в деревне» и «О людях, обещаний своих неисполняющих». Все они в той или иной степени перекликались с содержанием притчи о мудром крестьянине во французской редакции. Первое — может быть, несколько больше других.

«О безпорочности и приятности деревенския жизни», принадлежавшее перу В. К. Тредиаковского, уже было опубликовано 25 лет назад[313], что отнюдь не смутило издателя. Он, по-видимому, счел это сочинение отличной парой к главе «Похвала деревенской жизни; сколь нега вредна здравию», введенной в текст «Италиянского Езопа» французским редактором[314].

Присутствие «деревенских» текстов в дополнении к «Италиянскому Езопу» вряд ли было простой случайностью. Характерный интерес к крестьянской тематике, не в последнюю очередь подогревавшийся идеями физиократов, в полной мере отразился в литературе и искусстве 1780–1790-х годов. Появился целый ряд сочинений наподобие «Сельского Сократа» Г. К. Гирцеля (М., 1789), «Учения добродушнаго Рихарда» или «Науки добраго человека Рихарда» Б. Франклина (СПб., 1784; М., 1791), в то время как сцены театров были заполнены «благородными поселянами», «сельскими философами» и «мудрецами»[315].

Поиски всеобщего счастья все чаще были обращены в сторону простой и разумной жизни тех, кто жил непосредственно своим трудом: «Какое бы было благополучие для нашего отечества, естьли бы дворяне наши преобратились в Клиогов [имя „сельского Сократа“. — Г.К.], а крестьян своих преобразовали в его детей!» Рецепт казался настолько универсальным, что в роли «сельского Сократа» можно было представить и самого государя: «Не худой бы был <…> Государь земледелатель; и естьли бы сие был Клиог, благополучным бы сделался тот народ, который бы им управлялся!»[316] В анонимной комедии «Сельской мудрец» сам король, умилившись тихими радостями крестьянской жизни, восклицает: «<…> естьлиб я не был Королем, то бы желал быть земледельцом Иваном»[317].

Между первым и вторым изданиями «Италиянского Езопа» свет увидела другая переделка романа Кроче: «Жизнь Бертолда, сына его Бертолдина и его внука Каказенна» в переводе Василия Левшина была опубликована в составе «Библиотеки немецких романов» (1780)[318]. Хотя источником перевода «Библиотеки», действительно, послужила берлинская «Bibliothek der Romane» (1778–1779)[319], за которой Левшин следует почти буквально, повторяя даже формат издания, однако назвать «немецкой» его русскую версию можно только условно, поскольку немецкий оригинал, в свою очередь, сам восходит к французской «Bibliothèque universelle des Romans» (1776)[320].

В предисловии к «Жизни Бертолда» («Повесть романа») русскому читателю напоминалось о родственной связи героя Кроче с Эзопом и Санчо Пансой[321], а его соседями по «Библиотеке» не случайно оказались Эйленшпигель и Гаргантюа. Однако текст романа, являясь переделкой, предназначенной для дамского чтения, вполне естественно, был подвергнут строгой цензуре: «многие острые замыслы» Бертольдо были сокращены, язык «вычищен от грубости» и переведен на «слог нынешний». Все это было сделано еще до того, как к нему обратился русский переводчик. Если перед анонимным французским редактором из числа «первых ученых» Франции[322] прежде всего стояла задача адаптировать «народный» текст к тонкому вкусу читательниц, то Левшин, в свою очередь, хотя и старался соблюсти приличия, заменяя отточиями некоторые «грубые» слова типа «урыльник», тем не менее вовсе отказываться от просторечья не захотел. Его перевод отмечен вульгаризмами, характерными для русского сказочного фольклора: «бабы», «молодушки», «девка», «мужички», «рожа» и т. д.

В то же время переживший серьезную перелицовку роман подавался читателям как публикация «древнейшего памятника» итальянской литературы, который несет на себе поучительнейшие следы нравов и обычаев тех времен[323]. Апелляция к древнему происхождению текста как к надежному гаранту его литературного достоинства (по крайней мере, нравственной ценности) — характерный прием европейской литературы Нового времени, хорошо знакомый русскому читателю.

Кстати, дань моде на древность отдавалась и в «Италиянском Езопе»[324]. Французскому редактору этой версии удалось убить сразу двух зайцев: избежать «опасных», дискредитирующих власть подробностей об исключительной роли Бертольдо-королевского советника в успешном правлении Альбоина — именно эти листы «древней рукописи» итальянского романа («более полутораста страниц»!) якобы были съедены мышами[325]; и от души поговорить на любимую тему о библиотеках[326], которые, как известно, были непременным атрибутом жизни эпохи Просвещения.

Прием перенесения «низкого» текста в разряд «литературного памятника» поучительной древности не исключал, однако, моментов пикантного свойства, столь характерных для литературы XVIII столетия. В расчете на непритязательный вкус массового читателя они обильно включены в текст «Италиянского Езопа»[327], но и в предназначенной для дамского чтения «Жизни Бертолда», как уже отмечалось выше, без них не обошлось. Эта «дань времени» в виде разного рода романных клише, отражающая характерный литературный быт эпохи, представляет большой интерес для истории повседневности и массового сознания.

Присущее архетипу свойство отзываться на вызов времени проявилось во всех версиях «Бертольдо» XVIII в. В России забавная история о «царском шуте», занявшем, несмотря на противодействие завистливого двора, место первого государева советника, появилась на фоне живейшего интереса к содержательной стороне придворной жизни, инициированном еще самим Петром I. В 1726 г. с подачи царя выходит перевод знаменитого трактата Самуэля фон Пуфендорфа «О должности человека и гражданина», ставшего, можно сказать, «настольным руководством для нескольких поколений русских просветителей»[328]. За ним последовали «Истинная политика знатных и благородных особ» Николя Ремон де Кура (1737), «Придворный человек» Бальтасара Грассиана (1741), анонимное «Наставление о хорошем поведении при государевом дворе», дошедшее до нас во множестве списков, и другие сочинения, переиздававшиеся и переписывавшиеся помногу раз. Роль придворного, его успех и ответственность в качестве советника государя, атмосфера двора, ее влияние на личность придворного и многое другое обсуждалось на страницах популярных западноевропейских трактатов, вошедших в жизнь русскоязычного читателя в 1720–1740-е годы; эти вопросы не переставали остро интересовать на протяжении всего столетия.

Было ли случайным совпадением появление «Бертольдо» в России на волне этого интереса? Во всяком случае, содержание романа Кроче, и особенно его французских переделок, имело много общего с перечисленными наставлениями. Прежде всего это касается определения двора. Рукописное «Наставление о хорошем поведении при государевом дворе» (перевод с французского Сергея Беклешова) использует образ волнующегося моря, чтобы описать опасности, которыми полон опутанный интригами двор:

Двор великаго государя лутчаго сходствия ни с чем так иметь не может, как с волнующимся морем, наполненным каменными порогами, где пребывают всеминутно в опасении, дабы не претерпеть разбития корабельнаго <…>[329].

В «Италиянском Езопе» размышления на тему «Что есть двор» также подтверждают это представление;

Двор есть место, в котором со всех сторон истинному чистосердечию гибель приуготовлена <…>. При дворе паче всего надобно остерегаться, чтобы любовию к истине не притти в немилость у Государя <…>[330].

И в популярных «Наставлениях», и в просветительских переделках романа Кроче, и в оригинальном тексте «Бертольдо», в сущности, говорилось об одном и том же, но разным языком с расчетом на разного читателя[331]. Если низовой читатель рукописных переводов «Бертольдо» воспринимал серьезные темы через смех над остроумными выходками «царского шута», то благородный читатель «Истинной политики знатных и благородных особ» не мог себе этого позволить. Правило 34 «О веселости и привычке к шуткам», содержащееся в этом трактате, бесконечно далеко разводило благородных и подлых:

<…> привычка к шуткам не прилична есть знатному и благородному человеку. Надобно оставить подлым людям, чтобы они веселили компании. <…> знатные люди чрез породу, или чрез достоинства унижают себя, когда они хотят шутить, и приходят в презрение тем, которые у них слушают. Должность сия очень подла и низка, чтобы смешить других[332].

Петровская отмена запрета на смех не могла отменить усиления охранительных тенденций в сфере смеховой культуры[333], а значит — и самоцензуры. Так, шут, который шутит буквально над всеми, над царем смеется все-таки реже и «чуть помягче, чем над остальными»[334]. Одновременно непочтительные по отношению к власти анекдоты подвергались цензурным изъятиям[335]. Ближе к концу столетия от шута все чаще требовалось умение «жить при дворе», то есть принимать незыблемость правил сословного общества. В противном случае его изгоняют, как это произошло в забавном стихотворном жарте из сборника «Фаболы о шуте-плуте», появившемся в России в 1720–1730-х годах, но не утратившем популярность до конца века. Царь прямо говорит провинившемуся шуту:

Я тебя любил и хотел любить,
Ты же не так у меня стал жить <…>[336].

Недаром в многословном заглавии «Италиянского Езопа» анонсируются не только Бертольдовы «хитрости», но и «хорошее поведение при дворе».

Таким образом, выходки Бертольдо, чередующиеся с рассуждениями на тему «Что такое двор», явно сближали плутовской роман с многочисленными в то время «Наставлениями» и «Науками» по придворному этикету. «Придворный» аспект в романе Кроче откровенно выходит на первый план в театральных версиях, что прямо отражено в названии — «Бертольд при дворе».


Театральные постановки

В России первые театральные версии «Бертольдо», широко распространенные во многих европейских странах с начала XVIII в.[337], стали известны после появления его рукописных переводов. В начале 1760-х годов, еще до того как русский читатель получил в руки печатные переделки романа Кроче, в которых герой представал скорее морализирующим, чем смеющимся, Бертольдо оказался на театральной сцене, где уже окончательно превратился в заправского придворного.

В апреле 1761 г. «Санкт-Петербургские ведомости» по меньшей мере трижды сообщали о том, что «на итальянском оперном театре представлена будет новая опера „Бертольд при королевском дворе“»[338] («Bertoldo in corte», либретто К. Гольдони, музыка В. Чиампи). Опера шла с успехом, о чем свидетельствуют очевидцы. Постановку «Бертольдо» как событие, достойное внимания, отмечают князь и княгиня Воронцовы в письме к дочери графине А. М. Строгановой, находившейся в то время за границей[339]. В декабре 1765 г. французская оперная труппа познакомила петербургских зрителей с комической оперой Ш. C. Фавара на музыку Э. Р. Дуни — «Любовный каприз, или Нинетта при дворе» («Le caprice amoureux, ou Ninette à la cour»). На одном из представлений (15 декабря) присутствовал будущий император Павел I, который, как пишет его наставник Семен Порошин, «очень много аплодировать изволил»; зал же при этом был переполнен («партер наполнен был смотрителями»)[340]. Следует напомнить, что опера «Le caprice amoureux» была не чем иным, как пародией на интермедию Г.-Ш. де Латеньяна «Бертольдо в городе» («Bertholde à la ville»), которая, в свою очередь, являлась пародией на интермедию Гольдони «Бертольдо при дворе» («Bertholde à la cour»). Многократное использование одного и того же сюжета свидетельствует о том, что интерес публики к нему не угасал.

Те, кому не удалось увидеть Бертольдо на сцене, узнавали о его театральной карьере, читая «Bibliothèque universelle des Romans» (1778) или ее русский перевод — «Библиотеку немецких романов» (1780). Здесь читателям сообщалось о том, что проделки Бертольдо широко «представляют на Италианских театрах», таким образом, о них «каждому почти известно»[341]; назывались успешные постановки итальянской труппой гольдониевой комедии (intermède) «Bertholde à la cour» в Парижской Opéra, а ее версии (imité) «Bertholde à la ville» — на сцене Comédie Italiene[342].

Так или иначе, Бертольдо — мудрый придворный, счастливо улаживающий любовный конфликт при дворе, умело расставляя всех участников по своим местам согласно социальной иерархии, — несомненно, сыграл свою роль в том, что образ «сельского мудреца» вскоре прочно укоренился на русской сцене.

Один такой персонаж по имени Нардо — «богатой мужик и от натуры философ» из комической оперы «Сельской философ», представленной «на Московском театре 1774 году»[343], — прямо заявлял о себе без ложной скромности: «Хотя я и крестьянскаго рода, и ничему не учился, однакож могу чрез тонкия разсуждения здраваго разума многих вещей причину познавать»[344]. Незатейливые рассуждения Нардо о жизни наполнены прозрачными аллюзиями, которые должны были, очевидно, внушить зрителям мысль о присущем ему врожденном достоинстве: его лопата — это «скипетр», на поле он «царствует», капуста и прочие растения — его «подданные»[345].

Очевидные параллели с романом Кроче читаются и в анонимной комедии «Сельской мудрец», которая в 1785 г., по сведениям составителя «Драмматического словаря», также была «представлена на Московском театре»[346].

Положительный и вполне состоятельный крестьянин Иван при всем своем уважении к верховной власти имеет (как и Бертольдо) самые что ни на есть эгалитаристские убеждения: «<…> какогоб кто знатнаго роду ни был, а в земле не займет более шести футов»[347]. Он пренебрегает предлагаемыми ему почестями, отказывается даже от получения дворянства и не испытывает ни малейшего любопытства к самой персоне короля («Чтоб я пошел смотреть короля!»)[348]. Если в «Бертольдо» после смерти героя «царь для вечной памяти такого великаго человека велел высечь на гробе его надпись золотыми словами», то в «Сельском мудреце» эпитафия заготовлена заранее самим Иваном, который предусмотрительно пожелал выразить свою жизненную философию:

Здесь погребен земледелец Иван, которой ни перед кем не унижался, никогда не бывал в городе и никогда не видывал Короля, хотя и почитал его. Он никогда ничего не пугался, и сам никого не устрашал; не зная ни нужды, ни ран, ни тюрьмы, и чрез шестдесят лет в доме его не приключилось ни нещастия, ни ссоры, ни болезней <…>[349].

Без «золота» и в этом случае не обошлось: «Эта эпитафия так хороша и замысловата, — воскликнул прочитавший ее король андалузский, — что я в жизни своей лучше не читывал. Она достойна начертана быть золотыми буквами»[350]. Чтобы заполучить Ивана (вместе с его прекрасными дочерьми!) ко двору, король также прибегает к хитрости, — правда, более изощренной, чем заниженный косяк двери в покоях короля Альбоина из романа Кроче. Зато мотив «поклона королю» обыгрывается здесь уже в духе «просвещенного» времени: крестьянину Ивану все же пришлось припасть к ногам короля, но сделал он это исключительно из сострадания к провинившемуся придворному, которому грозила смертная казнь.

Угадывается присутствие Бертольдо и в комической опере Екатерины II «Федул с детьми» (1790)[351], первое исполнение которой состоялось 16 января 1791 г. в Эрмитажном театре. Возможный образец этой оперы — интермедия К. Гольдони «Бертольдо при дворе» — был давно известен императрице. Еще в 1761 г. интермедия в ряду праздничных торжеств в честь ее дня рождения (тогда великой княгини) несколько раз шла на столичной сцене[352]; ее либретто, без сомнения, можно было найти в Эрмитажной библиотеке[353].

Все содержание оперы «Федул с детьми» (которая, разумеется, шла с огромным успехом) сводилось к любимой мысли императрицы — каждый человек должен быть счастлив на своем месте. Она была выражена предельно просто словами разумной дочери Федула, Дуняши: «Я крестьянкою родилась, / Так нельзя быть госпожой», и «Я советую тебе, / Иметь равную себе»[354]. Следует учитывать, что, помимо литературного прообраза, за этим незатейливым сочинением Екатерины II стояла реальная судьба актрисы придворного театра Елизаветы Урановой (Сандуновой), что придавало истории вокруг постановки оперы особую остроту[355].

Но прежде чем русский зритель увидел Бертольдо на сцене, он получил возможность косвенно познакомиться с одним из эпизодов романа Кроче. Летом 1759 г. «на привилегированном Публичном новом театре столичного города Москвы» была представлена комическая опера К. Гольдони «Обращенный мир», название которой на самом деле переводится как «Мир наизнанку, или Женское правление»[356]. Уже то, что составитель «Драмматического словаря» счел нужным отметить эту постановку, свидетельствует о проявленном к ней зрительском интересе.

Сюжет «комической драмы» Гольдони представляет собой вариацию на античную тему вражды женской и мужской половины, хорошо известную по «Лисистрате» Аристофана. В «Бертольдо» эта тема представлена как бунт женщин против мужчин за равные права в управлении государством. Логично предположить, что в «Обращенный мир» она перешла именно отсюда — из уже хорошо знакомого Гольдони источника его театральных версий. Текст московского издания либретто, по наблюдению Р. Гороховой, «значительно отличается от канонического», здесь все последовательно переведено в «сугубо лирический план»[357]: женщины боятся потерять вовсе не свою свободу или господство в государстве, а любовь своих мужей. Аналогичная трактовка «бабьего бунта» содержится и в обоих французских переделках «Бертольдо», где острота проблемы сводится к расхожей житейской морали — «единственно от мужей зависят добрыя и худыя поступки их жен»[358].

Столкновение мужского и женского начал, борьба между двумя половинами вызывала в обществе XVIII в. не только известный интерес, но и скепсис[359], который в литературе проявлялся в форме сатиры. В качестве характерного образца можно назвать утопию «Подземное путешествие Нильса Клима» («Nicolai Klimii iter subterraneum», 1741), написанную по-латыни знаменитым датским писателем и философом Людвигом Хольбергом (Holberg, Ludvig, 1684–1754) и переведенную на многие языки, в том числе на русский[360]. Как нечто невообразимое, в ней описывалось царство женщин на одной подземной планете:

Ужасное чужестранцам бывает тамо удивление <…> видеть хозяйку в кабинете с пером за пищим столиком сидящую, а хозяина, по поварне шатающегося и горшки с блюдами перемывающего <…>[361].

В «Италиянском Езопе» сатира на образованных женщин доведена до крайнего гротеска. Мало того что дочь короля Мустеликарпакса (из сказки о двух раках, которую Бертольдо рассказывает королю Албоину) «говорила по латыни, по гречески, по еврейски, по арабски, по сирски, по турецки, по немецки, по италиянски, по аглински, по французски: словом сказать, разумела все языки, как живые так и мертвые», она знала «все части математики, философии, богословия, чародейства, хиромантии, астрологии, мифологии, географии, истории, хирургии, медицины, музыки, химии, стихотворства, ботаники и политики». Дурная бесконечность в перечислении достоинств принцессы на этом не заканчивалась: «она также умела делать стихи, слабительное, календари, пилюли, романы, кружева, тализманы и всякия подобныя сим хорошия вещи». А чтобы у читателей не оставалось никаких сомнений в качестве столь широкой образованности, назван ее источник — «осел придворный доктор»[362].

Говоря о театральных постановках «Бертольдо» в России XVIII в., нельзя не вспомнить имя Санчо Пансы, с которым тогда прямо отождествляли героя романа Кроче. Закономерно, что именно В. Левшин, вскоре после своего перевода «Жизни Бертолда» (1780), обратился к нашумевшей комической опере Антуана Пуанзине (Poinsinet, Antoine Alexandre Henri, 1735–1769) «Санчо Панса на своем острове»[363]. В его переводе опера «Санха Панса, губернатором в острове Баратории» была представлена как сюжет, взятый из «Дон Кишота Гишпанскаго»[364]. Премьера состоялась 22 октября 1785 г. в Москве на сцене Петровского театра. В России интерес к сюжету о Санчо Пансе-губернаторе, который в романе Сервантеса есть не что иное, как сводка «фольклорных эпизодов о мудрых судах»[365], сохранялся еще долго. Другое «смехотворное зрелище» под названием «Губернаторство Санха Пансы на острове Баратории» (авторство приписывается Н. Н. Сандунову) дошло до нас в рукописи начала XIX в.[366] Сам архетип сюжета мог реконструироваться на разных уровнях сознания по-разному. Укажем на существующую перекличку между ним и известным анекдотом о шуте Петра I: итальянец д’Акоста получил за усердную шутовскую службу от русского царя остров Соммерс в Финском заливе, — правда, безлюдный и песчаный, но его владелец тем не менее стал носить титул «самоедского короля»[367]. В этой «царской игре», как и в «игре в царя», карнавальном проявлении массового народного самозванчества[368], явно просматриваются общие мифологические корни.

Во всяком случае, есть все основания полагать, что у русского читателя XVIII в., знакомого с романом Сервантеса еще задолго до появления его перевода (1769)[369], характеристика Бертольдо — «герой сея повести есть род Езопа или Санхопансы»[370] — находила полное понимание.

Узнавание героя происходило и в демократических (площадных) театрах. Здесь народ традиционно увеселялся играми о Гаере и о царе Соломоне, в которых Маркольф / Бертольдо появлялся в роли шутовских персонажей (маршалка, Гаер), ни во что не ставящих премудрого царя[371]. В этой среде Бертольдо, можно сказать, знали в лицо. Когда в первых рукописных переводах он предстал перед русским читателем во всей своей красе:

<…> малоличен, толстоголовой, весь кругл как пузырь, лоб морсливой, глаза красные как огонь, брови долгия и дикия как свиная щетина, уши как у вола, великоротой, криворотой, губа нижняя отвисла как у лошади, борода густая и гораздо ниже подбородка, похожа на Козлову, нос кривой и вверх поднялся с ноздрями широкими, зубы снаружи как у борова, ноги длинныя и толстыя как у лешаго, а тело же его все волосатое. Чулки у него были из толстого отрепья, все в заплатах, башмаки высокия, убранныя разными лоскутками и, коротко сказать, был он во всем не сходен с Наркизом[372], —

в нем безошибочно распознали и Маркольфа[373], и Эзопа[374], и других персонажей, скроенных по тому же канону, например — балаганного Гаера. Его автопортрет из популярной интермедии первой четверти XVIII в., опубликованной Н. С. Тихонравовым, явно сопоставим с «описанием красоты Бертолдовой»:

Гаер (сидя, бьет себя в голову): Голова моя буйна! куда ты мне кажешься дурна! Уши не как у людей, будто у чудских свиней; глаза как у рака, взирают нимака. Рот шириною в одну сажень, а нос на одну пядень; лоб как бычачий, а волосы подобны шерсти свинячей. Брюхо — волынка: е! диконька детинка![375]

Мотив «внешнего уродства — внутреннего богатства» был, несомненно, хорошо знаком русскому демократическому читателю/зрителю, как и выходки безобразного героя, которые узнавались с полуслова. Интермедия «Царь Соломон и маршалка», не сходившая со сцен рогожных балаганов на протяжении всего столетия[376], состояла всего из одного эпизода, минимизированного до голого буффонного гротеска, смысл которого объяснять не требовалось, — «сделать нос» власти, силе, всему, что «над». Маршалка (он же Гаер, Маркольф, Бертольдо) без лишних слов просто демонстрировал царю Соломону свой зад, да еще под аккомпанемент нескромных звуков (сжимая телячьи пузыри, подвязанные у него под мышками)[377]! Бертольдо, делая то же самое (без звуков), выступал поборником идеи естественного равенства, которую он отстаивал не только словесно в споре с властью, но и «приветствуя царя ледвеями» (не желая поклониться, он влезал в дверь, косяк которой был умышленно понижен, задом)[378].

Мирное сосуществование различных версий романа Кроче («народной» и «элитарной») в России XVIII в. придает особое звучание проблеме трансплантации чужого текста в новую языковую среду и его восприятия. Здесь особенно хорошо видно, как разошлись пути смеха. Если в «Бертольдо», по версии французской «Bibliothèque», предназначавшейся для дам, эпизод с приветствием царя «ледвеями» безоговорочно изымается, то в балаганной интермедии «Царь Соломон и маршалка» неприличный жест в сторону власти, доведенный до крайности, собственно и составляет все ее содержание.

Глава 3. «Бертольдо» и его русский читатель XVIII века

Касательно содержания сей книжки можно сказать: содержание ея нравоучительное забавно <…>

(Русский читатель о «Бертольдо»)[379]

Неприлежныя читатели любят только читать скверный любовныя повести, а прилежныя читатели ищут хороших нравоучительных или физических описаний; но я не нахожу и десяти прилежных читателей в тритцети тысячах неприлежных.

(Середина XVIII в., наблюдение современника)[380]

Вопрос о русском читателе итальянского комического романа о Бертольдо вовсе не такой простой, как может показаться. Эта забавно-двусмысленная, иногда откровенно дерзкая «народная» книжка, которую у нас на протяжении XVIII столетия неоднократно переводили с разных языков, совершенно неожиданно обнаруживается в очень далеких друг от друга слоях русского общества.

Нет ничего удивительного в том, что русский демократический читатель XVIII в. знал о «подвигах» Бертольдо — присутствие романа Кроче в народном чтении не было случайным. На Руси давно познакомились с ближайшими прототипами этого персонажа — античным Эзопом романной традиции и средневековым Маркольфом (Китоврасом) из европейских сказаний о Соломоне[381]. Сам плутовской архетип, воплощенный в итальянском протагонисте, распознавался в низовой среде без труда: глуповато-простоватая или крайне безобразная маска, за которой скрывается хитроумный герой, — привычный топос русского сказочного фольклора, в героях которого нельзя не узнать Бертольдо. Так же очевидна его близость к комическим персонажам площадных театров (Гаер, Петрушка, маршалка и др.), которые, в свою очередь, как показывают исследования[382], многими нитями связаны с итальянской комедией дель арте.

Гораздо более странно выглядит «Бертольдо» в библиотеках людей просвещенных, тем более высшей российской знати. Здесь следует сделать оговорку. Конечно же, речь не идет в первую очередь об оригинальном тексте романа Кроче начала XVII в. или о его русских рукописных переводах следующего столетия. Скорее в русских книжных собраниях XVIII в. можно обнаружить итальянские издания поэтической версии «Бертольдо, Бертольдино и Какасенно», созданной Академией делла Круска, разноязычные театральные либретто на тот же сюжет, французские переделки или же их русские печатные переводы. Очевидно одно — многогранность феномена «русский Бертольдо» обеспечивала этому тексту широту бытования.

Двойственность, присущая сознанию переломных эпох (в России этот перелом наступает с конца XVII в.)[383], не могла не отразиться на восприятии культурных новшеств во всех областях русской жизни. Менялось и отношение к рекреативной литературе, нацеленной, в отличие от традиционно-душеполезного чтения, на простое развлечение, забаву и смех. Она знакомит русского читателя с различными образцами европейского романа — авантюрно-любовного, рыцарского, плутовского, — уже с 1730–1740-х годов начиная составлять заметную часть его книжного обихода. Таким образом, обогащение репертуара низовой письменности новой беллетристической литературой происходило прежде всего за счет переводов. Большинство из них так никогда и не были напечатаны, но оставались востребованными вплоть до конца столетия.

Читатель, однажды испытавший на себе магию романа, неизбежно начинал проявлять интерес к художественному вымыслу[384] и, в конце концов, к литературе занимательного свойства, не имеющей в виду никакой пользы. Сдвиг читательских интересов в сторону «неполезного чтения» в России, по наблюдению Элизы Малэк, стал очевиден во второй половине XVIII столетия[385].

Однако изучение рукописной народной книги традиционного содержания (четьего сборника, не утратившего своего влияния на читателя на всем протяжении восемнадцатого и даже в девятнадцатом столетии) приводит, казалось бы, к совершенно противоположному выводу. Суть его в том, что народное чтение развивалось своими консервативными путями, мало связанными со светской тенденцией в литературе. И тогда, считают исследователи, возможно, стоит «пересмотреть наше представление о народной культуре и народной книге на Руси, традиционно связывающихся с фольклорной, сатирической и юмористической струей»[386].

Как совместить эти две основанные на серьезном научном анализе точки зрения на русского низового читателя XVIII в., который, с одной стороны, якобы жадно интересовался всем тем новым и даже запретным, что было привнесено в русскую культуру Западом, а с другой — смертельно этого боялся?

На самом деле здесь имеет место не столько противоречие, сколько сложнейшая проблема комплексного изучения человека переходной эпохи, оказавшегося перед неизбежным выбором между «старым» и «новым», «своим» и «чужим»[387].

Русский читатель, каким бы «консервативным» он ни был, уже в XVII в. знакомится с отдельными образцами западноевропейской смеховой литературы[388], а к середине следующего столетия более или менее свободно ориентируется в новом, достаточно обширном репертуаре рекреативного чтения[389]. Все чаще (о чем свидетельствует сам этот репертуар) ему в руки попадает увлекательный плутовской роман. То же подтверждают современники:

<…> ныне любезные наши граждане, не боятся за сие [т. е. за чтение неподобающих книг] пустаго древняго анафемическаго грому, не только благородный, но средняго и низкаго степени люди, а особливо купечество весьма охотно во чтении всякаго рода книг упражняются, с которыми я, имея не редкое обхождение, слыхал, как некоторые из них молодые люди, читая переведенную с Немецкаго языка книжку о Французском мошеннике Картуше, удивлялись мошенническим его делам, говоря при этом, будто у нас в России как подобных ему мошенников, так и других приключений достойных любопытнаго примечания не бывало[390].

Образ «нового» героя-плута, который смеется по-новому, предпочитая быть хозяином положения и всеми правдами и неправдами отвоевывать себе место под солнцем, скорее импонировал русскому читателю, чем его отталкивал. Ведь и сам он был теперь не тот, что прежде, как не без горечи признают приверженцы «доброй старины»:

Мы сделали страмной промен, променяючи бороду, которую мы нашивали тому полтораста лет, так и все наши добросердечие и нашу природную доброту, на пригожия мушки, на грубость и на плутовство[391].

Действительно, в России «Жиль Блаз»[392] популярностью не уступал самому «Телемаку»[393], которого в XVIII в. называли «непревзойденным».

Под каким же углом зрения читали в низовой среде роман Кроче в восемнадцатом и даже в девятнадцатом столетии? Это помогают понять в первую очередь записи, оставленные на полях рукописей теми, в чьи руки попадали русские переводы «Бертольдо». Для нас важно, насколько эти свидетельства отражают некоторые общие тенденции.

Прежде всего бросается в глаза, что все русские читатели упорно называли Бертольдо шутом (что, на самом деле, соответствует его архетипу), не придавая значения тому, что формально он был все-таки не шутом, а царским советником. Бертольдо назван шутом в записи безымянного читателя университетской рукописи[394]. Другой список 1740-х годов — «Гистория о Бертолде»[395] — получил от одного из читателей, экономического крестьянина д. Потаповки Калязинского уезда Григория Слоботскова, уточненное название: «История о Бердолде царском шуте»[396]. Тем же почерком на листе 87 об. еще раз подчеркивался шутовской статус героя: «Сия книга история славнаго шута Бердолда которой привлекал человек, как в опросах, так и в ответах». В фольклорном сознании обе эти роли — шут и царский советник — близки или, точнее, одна подразумевает другую. То, что шутов, которые смертельно враждовали между собой, в тексте оказывалось двое — Бертольдо и настоящий придворный шут Фагот, — русского читателя, по-видимому, не смущало. Он легко находил этому объяснение: один шут царский, другой царицын («шут, которой при царице стоял»). Именно так, следуя традиционной логике древнерусского литературного канона, выраженного в оппозиции «добрый царь» — «злая царица», расставил акценты один из переписчиков «Бертольдо»[397].

Переписчики рукописей — совершенно особая категория, их смело можно причислить к наиболее активным читателям. Чаще всего они оставались безымянными, но для нас это не означает — безличными. Прежде всего о них свидетельствуют сами рукописи: внешним видом, почерком, исправлениями, редакторскими маргиналиями и ремарками на полях. Текст, который они, казалось бы, просто копировали, на самом деле говорит о многом, являясь подчас единственным полноценным источником. Нередко в процессе работы над рукописью между переписчиком (заинтересованным читателем) и текстом устанавливалась особого рода эмоциональная связь, сродни творческому вдохновению[398], которая позволяла ему ощутить свою причастность к содержанию книги, а себя почти ее соавтором. Отсюда — то довольно непринужденное отношение к тексту со стороны переписчика, которое мы нередко встречаем в рукописях.

Об анонимном переписчике рукописи «Бертольдо» РНБ (Собр. Вяземского Q 143) можно совершенно определенно сказать, что он был страшным женоненавистником, превосходящим в своих чувствах даже то традиционное не слишком любезное отношение к женщине, которое бытовало на Руси[399] и которое, кстати, в достаточной мере присутствует в тексте самого романа Кроче. Везде, где это только было возможно, он старался усиливать антифеминистские выпады Бертольдо, добавляя собственные высказывания негативного характера, в которых явно сквозит личный, не слишком удачный жизненный опыт.

Так, ему показалось, что на вопрос царя «Какая та кошка, что спереди тебя лижет, а сзади карапает?» Бертольдо отвечает грубо, но недостаточно точно: «Курва и блядь»; тогда он добавляет: «<…> и жена льстивая»[400]. А в ответ на царскую загадку «Которыя болезни суть не исцелимы?» привносит свое знание жизни, добавляя к словам Бертольдо «Безумие, раковая опухоль и долги» как итог грустных раздумий: «<…> равно тому и жена неудашная»[401]. Пожар женоненавистнических чувств перекинулся и на другую, вполне невинную загадку — «Что то за детище, которое зжет язык у матери?»; его приписка к ответу — «Светилня в свече» — несет в себе все ту же горечь мыслей: «<…> и злое дитя девица» (л. 2 об.). Вопрос Бертольдо царю «А ты разве вериш женским слезам?» он уточняет: «<…> словам и слезам?» (л. 8 об.), а к гневному окрику царя в сторону разбушевавшихся женщин — «Что говорите вы, безумныя <…>» — прибавляет характерный штрих: «Что говорите вы, безумныя, с великим шумом <…>» (л. 13). Другое сердитое восклицание царя — «О, какое сокрушение, какое смятение учинили сии безумные и вспылчивые <…>» — приобретает под его пером грубоватый оттенок введением в него слова «бабы» (л. 14 об.).

Даже в тех случаях, когда этому несчастному приходится переписывать царские панегирики в адрес женщин, в его истинных чувствах сомневаться не приходится. Он становится вдруг очень «невнимательным», начинает пропускать слова и целые фразы, уменьшая количество прекрасных эпитетов, как будто рука отказывается ему служить. Так, в выражении «человек без жены как виноград без огороды» пропало значимое слово «виноград» (л. 16), вовсе исчезла метафора мужа без жены как «дерева без сени» (л. 16 об.), и, совсем уж по Фрейду, начав писать фразу «в любви она верна», он «забывает» дописать слово «верна» (л. 9 об.). Видно, как его раздражение в адрес женщин растет и наконец прорывается (правда, не совсем к месту) грубоватой репликой: «однако ж в народе между протчим пословица происходит якобы у семи баб одна козья душа! Да каб правдиво разсудить и того много» (л. 16 об.).

На примере чрезвычайно популярных в XVIII в. сборников фацеций, пришедших в Россию через Польшу из Италии, исследователи уже отмечали, что русскому книжнику нередко по разным причинам приходилось вторгаться в текст развлекательного характера. Делалось это прежде всего для того, чтобы приспособить забавное содержание и смелый натурализм выражения переводной новеллы к традиционным читательским вкусам[402]. Это было непросто, а зачастую даже в ущерб смысла художественного образа[403]. Рассмотренные выше примеры вторжения в текст со стороны переписчика рукописи «Бертольдо» из собрания Вяземского (РНБ) имеют скорее интимный, чем идеологический характер. Его добавления, может не столь значительные сами по себе, тем не менее позволяют увидеть «частный случай» — отражение эмоций человека, который при соприкосновении с текстом захотел привнести в него свою «правду»[404].

Что касается коллективного портрета переписчиков «Бертольдо», следует отметить, что часто это были люди не слишком хорошо образованные, несмотря на, казалось бы, «интеллигентный» род их занятий. Упоминаемые в тексте «Бертольдо» достаточно популярные имена античных исторических деятелей и мифологических персонажей, географические и прочие названия у многих из них вызывали трудности прочтения. Это не может не показаться странным, имея в виду, что в России знание, например, мифологии имело в то время самое широкое распространение[405].

Так, все тот же переписчик рукописи РНБ (Вяз. Q 143) воспроизводит имя «Орфей» как «Алфей» (л. 20); возможно, имея смутное представление о «дедаловых крыльях», он называет их «дедесовыми» (л. 64 об.); а название поэмы Гомера («Илиада») предпочел опустить вовсе (л. 75 об.)[406]. В рукописи ГИМ такого рода проблемы еще более очевидны: Карфагенскую битву переписчик переделывает в «Порфагенскую», Лукулловы пиры — в «Лукеловы», Пиррову победу — в «Кирилову», Нарцисса — в «нарцыга»[407] и т. д. Зато, нужно отдать должное, с именами Эзопа и Александра Македонского, как правило, все справлялись отлично[408].

Характерной особенностью списков «Бертольдо» является то, что контаминация имен собственных и отказ от употребления иностранных заимствований в них связаны напрямую. Как правило, тот, кто не справляется с непонятными именами, не приемлет и иностранных заимствований в языке, предпочитая заменять их русскими соответствиями («инвенции» — «вымыслы», «статура» — «стать», «респектован» — «быть в почтении», «афронтован», «афронтовать» — «обесчестить» и т. д.[409]) или произвольно искажать («елемент» — «елеменск», «ординарной» — «ординалной» и т. д.[410]). И уж, разумеется, на все лады коверкались выдуманные имена: «Церфоллий Виплупов» — «Церфора/Церфира Вилутов», «Имбралей» — «Амбрул» и т. д.[411]

Не менее близко соприкасался с текстом, как показывают наблюдения над рукописями нерелигиозного содержания, и низовой читатель. Записи в рукописях «Бертольдо» нередко свидетельствуют, с какой легкостью он, например, включался в игровую ситуацию забавной книжки. Загадки и пословицы, которые и составляли преимущественно содержание итальянского романа, как бы провоцировали продолжить игру в вопросы и ответы. Так, анонимный читатель университетского списка записал на последнем листе рукописи свою загадку с ответом: «В[опрос]. Писал Бог знает кто. И редко кто б мог бы отгадать. О[твет). Никто»[412]. Он даже попробовал свои силы в литературе, предлагая новую версию эпитафии на смерь Бертольдо:

Благосклонный читатель! остановимся здесь, и увидем сего шута которой почти во всем подобен Езопу потому что ежели бы он был прост то б не мог давать такия остроумные ответы Царю[413].

Отметим и характерные свидетельства узнавания архетипа русским читателем: упоминается имя Эзопа, а Бертольдо назван шутом.

Замечательный документ включенности русского читателя в игровую ситуацию инокультурного текста дошел до нас в списке «Бертольдо» РНБ (Q XV. 102): его владелец некий Семен Забелин оставил на последних листах рукописи собственные вирши[414]. Это соседство забавных виршей с плутовским романом вряд ли стоит считать случайным — очевидно, «подвиги» Бертольдо если и не прямо вдохновили на подражание не очень уверенного в себе автора («Ибо не есмь доволен к писанию и слогу»[415]), то определенно развязали ему руки.

Есть все основания видеть в герое виршей по имени Симеон самого автора — Семена Забелина. Пытаясь вырваться из круга жизненных обстоятельств, он искренне хочет перехитрить судьбу, выбрать себе путь самостоятельно, готов даже пойти на крайность — отправиться учиться в дальние края («Ерзнул бы я и за море в какую науку»[416]); но все его попытки оказываются тщетными, разбиваясь о непреодолимую косность бытия. В итоге герою ничего не остается, как вернуться к разгульной жизни — именно таким советом (исходящим, надо понимать, прямо от «врага человечества») заканчиваются вирши. Мотив «дурного совета», дьявольского наущения, которому человек не в силах противостоять, хорошо известен в древнерусской литературе: «Ты пойди, молодец, на царев кабак: / Не жали ты, пропивай свои животы!»[417] Ответственность за все несчастья ложится на судьбу, горе-злочастие, дьявола и т. д. и т. п., но только не на самого человека. Убежден в этом и Симеон: «Чорт мне дал и к ремеслу великую леность / а дьавол напустил в глупости моей смелость»[418].

А между тем рядом, на соседних страницах, действует герой совершенно иного типа — самоуверенный, хитрый, как сам дьявол, дерзкий, способный достигать цели. В отличие от несчастного Симеона, Бертольдо не жалуется на свой ум — напротив, именно в нем он видит свое главное богатство, к которому и прибегает как к последнему спасению в самых критических ситуациях. Ни у кого нет сомнения, что необыкновенная хитрость Бертольдо «от лукавого», да и сам он кажется окружающим едва ли не дьяволом. Солдат, впервые увидев его, сразу понимает: «вот какой собою дьявол адской»; да и двор уверен, что Бертольдо «такой лукавой деревенщина, которой имеет в себе беса», что он «бутто бы капдун» или «чорт из ада»[419]. Определенных подозрений, очевидно, не мог не испытывать и низовой русский читатель XVIII в. — а как же иначе простой крестьянин смог стать первым царским советником?

Характерный для европейской литературы XVII–XVIII вв. интерес к «дьявольской» теме становится все более заметным и в России. В книжном репертуаре середины XVIII столетия нет недостатка в модных французских сочинениях типа «Le diable hermite», «Le diable confondu», «Le diable boiteux» или «Dialogue entre le diable boiteux et le diable borgne», издания которых можно было приобрести, например, через Академическую книжную лавку[420]. Особым успехом у русских читателей пользовался роман А. Р. Лесажа «Хромой бес» («Le diable boiteux», 1709)[421]; его русский перевод, появившийся впервые в 1763 г., переиздавался впоследствии неоднократно.

Занимательное чтение (и особенно, как отмечают исследователи, западноевропейский плутовской роман), находя живой отклик и понимание у русского читателя XVIII в., все же не могло одновременно не вызывать опасений, связанных с традиционным отношением к смеху как к чему-то греховному[422]. До нас дошло немало свидетельств тех разноречивых чувств, которые вызывало чтение или переписывание подобной литературы. Так, насмеявшись вволю над проделками хитроумного Бертольдо, образованный читатель мог сделать на полях рукописи назидательную приписку на латыни: «Per risum multum poteris agnoscere stultum» («По частому смеху узнаешь глупца»)[423].

Разумеется, среди читателей «Бертольдо» были и такие, кто хорошо понимал, что смех не всегда безопасен, что некоторые слова лучше не произносить, тем более не записывать. Это касалось прежде всего непочтительного упоминания имени Государя. А ведь именно так — возмутительно-непочтительно — Бертольдо разговаривал с царем. Их диалог о равенстве, в котором дерзкий крестьянин дает царю урок плебейского эгалитаризма, заканчивается типично карнавальным, но от этого не менее оскорбительным жестом[424], восходящим к «Соломону и Маркольфу» (хотя там он, нужно признать, намного натуралистичнее[425]). Не менее известен этот трюк был и в исполнении Эйленшпигеля. Однако в России при определенных обстоятельствах подобный — даже литературный — жест мог оказаться весьма опасным. Во всяком случае, в университетском списке «Бертольдо» текст «спора о равенстве» старательно изъят: половина листа, на котором он был написан, оторвана, притом что сама рукопись довольно хорошей сохранности[426]. Любопытно, что иллюстрация на том же листе рукописи, бессловесно передающая суть спора, осталась нетронутой.

Как ранее уже упоминалось, тот же эпизод, доведенный до голого буффонного гротеска, с предельным минимализмом разыгрывался в интермедии «Царь Соломон и маршалка». В контексте русских реалий XVIII в. выразительный карнавальный жест, естественный для народной культуры, читался на грани пикантного и крамольного, а уж подкрепленный дерзкими словами, явно оказывался ближе ко второму. Может быть, поэтому текст с «опасным» эпизодом необходимо было изъять из университетской рукописи? Смеяться на площади в безличной толпе балаганного театра было, разумеется, намного безопасней. Двоякое отношение к смеху, прежде всего в народной среде, сохранялось до конца столетия, чему есть немало свидетельств, которые удается обнаружить даже в материалах следственных дел[427].

Представить себе русский «мир веселья» раннего Нового времени и самого человека, причастного этому миру, отчасти помогает широкий спектр бытовавших тогда разнообразных смеховых форм: народная комика и комическая литература, разного рода травестия, анекдоты, игры, балаган и просто всяческое «валяние дурака». Его оборотная сторона — «мир страха» — не менее важная составляющая человеческой жизни, в которой оба эти «мира» одинаково неизбывны и неразделимы[428]. Если рассматривать «русский смех» XVIII в. как естественное проявление внутренней оппозиции к господствовавшему порядку вещей (для чего есть достаточно оснований[429]), то нельзя не согласиться, что очень часто мы имеем дело с подсознательным проявлением страха. Следует учитывать, что предмет работы политического сыска в России до правления Екатерины II[430] состоял почти исключительно в расследовании дел о произнесенных кем-то «непристойных словах» или насмешках, оскорбляющих честь государя, о недонесении об этих словах теми, кто их слышал (а может быть, и смеялся), а также о мифических «непристойных словах», то есть ложных доносах. Если бы не эти дела, утверждает Е. В. Анисимов, «то никакого бы политического сыска и не было»[431].

Другое дело, что смех создавал иллюзию свободы, и за чтением забавной литературы страх, побежденный смехом, мог отступать, а мог и уступать место другому, более глубинному — «страху Божьему». Разумеется, никакие преобразования, хотя и существенно обновившие картину русской жизни, не могли быстро и кардинально изменить вкусы и привычки «человека нового типа», чье формирование так или иначе происходило в русле традиционной православной культуры. Чтение книг назидательно-религиозного содержания (Псалтирь, Пролог, Минея четья, Великое Зерцало) продолжало составлять неизменную часть житейского обихода демократического читателя, служа внутренним, подсознательным заслоном тому «соблазну», который несла в себе светская «неполезная» литература.

Случай Стефана Рубца[432], просвещенного читателя, прилежно переписавшего полностью «Италиянского Езопа»[433], — один из ярких тому примеров.

Завершив 29 апреля 1792 г. свой немалый труд, Стефан счел необходимым дополнить его собственными рассуждениями — или, как он сам выразился, «оправить»[434]. Из них мы узнаем почти исповедальную историю еще молодого, по-видимому, человека, получившего образование за границей, который вернулся в Россию окрыленный приобретенными знаниями («упоен был мечтою о моих знаниях») и верой в безграничные возможности Разума («на разум мой надеяние из мер выходило»). Сразу представился и «случай к возвышению». Но счастье, казавшееся столь близким, неожиданно изменило: внезапный «апоплехтический» удар лишил его «руки, ноги и части употребления языка». Сразу резко пошатнулись позиции «торжествующего Разума»: в тот момент, когда потребовалось найти основания, чтобы просто продолжать жить, полученные знания оказались малопригодными, уступив место традиционным православным ценностям. Все случившееся он объясняет с величайшим смирением, как и подобает христианину:

Всевидец, зная, что таланты мои могут быть более вредны, нежели полезны, отнял у меня способы изъяснится словами и писменно, и просветил меня в разсуждении меня самого, с благо[го]вением ношу я наложенный на меня крест и непрестан[у] до конца жизни моей восклицать: Господи, благо мне, яко смирил мя еси[435].

Нет сомнения — человек вернулся к себе, к своим истокам, к тем мировоззренческим основам, на которых он оставался, несмотря ни на что.

Однако не может не показаться странным: почему, пережив столь трагический «метаморфозис», физический и нравственный, он вместо того, чтобы, например, идти в монастырь или переписывать какую-нибудь «повесть зело душеполезну и страшну», берется за развлекательное чтиво? Почему в восприятии несчастного Стефана «Италиянской Езоп» оказался не более забавен, чем, скажем, «Екклесиаст»?

Разумеется, прочитанное не равнозначно содержанию книги, и есть все основания утверждать, что «текст существует лишь постольку, поскольку существует читатель, способный придать ему смысл»[436]. Парадоксально, но из плутовского романа образованному (подчеркнем это) православному читателю XVIII в. удалось вычитать (или вчитать в него) все те же «вечные истины»: о суетности мира сего и справедливости божьей воли, о преходящей славе перед лицом смерти, которая уравнивает всех, «несмотря ни на титлы светлости, ни на силу знатности, ни на блеск сокровищ»[437].

Действительно, такого рода рассуждения при желании можно найти в «Италиянском Езопе». Даже, как ни странно, в уже упоминавшемся наиболее забавном эпизоде спора Бертольдо с царем о равенстве: «Мы все из земли произошли, и все паки в нее возвратимся <…>», «оба мы сотворены одною рукою и одинаким образом омуравлены», «рука сотворшаго всех нас, когда оной угодно, сокрушает нас, яко скудельник соделанныя им чаши», «<…> вспомним свой конец, котораго, мы видим, всякой день подобные нам достигают <…>» и т. д.[438] То, что спор заканчивался в традиционно-карнавальном духе (хотя и изрядно смягченном французским редактором), Стефана, по-видимому, не смущало. Им были добросовестно переписаны почти двести страниц книги, которая, по сути, никак не предназначалась для душеполезного чтения, но на деле оказалась вовсе не такой уж бесполезной.

Итак, просвещенный русский читатель конца XVIII века принял переделку забавной народной книжки за полезное наставление в духе времени. Усилия французского редактора оказались не напрасны: «глупый» смех народной комики удалось потопить в дружном хоре назидательной сатиры, а глубинная смеховая стихия «Бертольдо» была нейтрализована. То, что не смог сделать Кроче, перекраивая Бертольдо из средневекового Маркольфа, удалось довершить эпохе Просвещения, отношение которой к смешному, пожалуй, как нельзя лучше отражает известный оксюморон Вольтера: «смех — дело серьезное».

Позиция Вольтера, считавшего смех Рабле дурным вкусом[439], разделялась российской критикой, в чьих глазах народная литература, даже в перелицованном под эпоху Просвещения виде (с набором расхожих идей, с маркировкой «сатирическое повествование» и с эпиграфом из Горация), все же оставалась моветоном. Как писал «Санктпетербургский вестник» (1778), «Италиянской Езоп» — книга не для «людей тонкого вкуса»:

Сей италианский Езоп, нам кажется, не родился ни хорошим, ни весьма приятным, а от переездов своих из Италии во Францию, а из сея в Россию, так подурнел, что люди тонкаго вкуса, не уповательно, чтобы захотели с ним время свое делить[440].

Никакие просветительские ухищрения не смогли, по мнению рецензента официального вестника, в корне изменить его «низкий» характер и предназначение — «забавлять людей своего [подчеркнуто мной. — Г.К.] состояния, к чему он имеет прямые способности»[441].

Установка на читателя «своего состояния» нередко сохранялась у русских писателей XVIII в. в качестве внутреннего барометра. Даже Василий Иванович Майков (1730–1778), известный своей любовью к народным нравам и литературным вульгаризмам автор бурлескной поэмы «Елисей, или Раздраженный Вакх» (1771), с помощью различных оговорок упорно старался дистанцироваться от низких народно-карнавальных элементов, обильно переполнявших его поэму[442], — имевшую замечательный успех у публики, между прочим, не в последнюю очередь благодаря именно этим элементам.

На иных позициях стоял переводчик «Библиотеки немецких романов» (1780) Василий Алексеевич Левшин (1746–1826), взявший на себя труд познакомить русского читателя с лучшими образцами литературы народно-комической традиции в контексте мировой культуры — «Эзопом», «Эйленшпигелем», «Бертольдо» и др.[443] В предисловии к роману «Совьязеркало» («Eulenspiegel») содержится пояснение, чрезвычайно важное для понимания процессов культуры: «Каждый народ имеет своего Совьязеркала. Езоп собственно был не иное что, как Совьязеркало Греков и в первой части сей Библиотеки включили мы Бертолда Италианскаго, коего в сей же клас [sic] считать должно»[444]. На страницах «Библиотеки» можно найти не менее ценное для думающего читателя указание на родство Бертольдо с Эзопом и Санчо Пансой[445].

Впрочем, духовными властями этот культурный посыл не был оценен должным образом. Напротив, «Библиотека немецких романов» вместе с «Русскими сказками», а также «Собранием народных песен» и тому подобными изданиями попала в число двадцати трех «сумнительных книг» во время антимасонской и антиновиковской кампании в Москве. Ревизовавший их архиепископ Московский Платон (Левшин) сделал следующее заключение: поскольку в них «ничего полезного не заключается, то потому они и печатаны быть не заслуживали»[446]. Нужно добавить, что сам архиепископ, кажется, был совершенно чужд смеху, однако с его именем связан анекдот совсем в духе Бертольдо, имевший место в 1782 г. и получивший огласку.

Почтенному старцу, архимандриту Симоновского монастыря Амвросию (Андреевскому) неожиданно от имени архиепископа Платона было велено «кланяться политичным образом пониже». Видимо, Платон не усматривал в своем приказании ничего комического, зато многих эта вышедшая наружу история насмешила. Ответное, довольно язвительное письмо Амвросия от 2 декабря долго переписывалось и ходило по рукам[447]. Абсурдное приказание Платона кланяться, пусть даже и иерарху, «пониже» архимандрит парирует не хуже Бертольдо, не желавшего никому кланяться, таким образом как бы встраиваясь в ставший уже хрестоматийным забавный дискурс: «<…> сам Бог положил заповедь сию Господу Богу твоему поклонишися, а того чтоб, низко или пониже кланяться не предписал»[448]. Разумеется, Амвросий не забывает, согласно традиции, и апеллировать к равенству всех перед Богом.

Круг распространения народной книжки о Бертольдо в России XVIII в., как уже отмечалось, не ограничивался низовой читательской аудиторией. При этом благородный русский читатель явно предпочитал оригинальному тексту XVII в. его современные итальянские или французские переделки, которые гораздо чаще встречаются в составе частных книжных собраний.

Так, в описи 1744 г. парижской библиотеки известного италофила князя Антиоха Кантемира, составленной после его смерти, числится: «Bertoldo con Bertoldino е Cacasenno in Venezia 1739, 8°»[449], то есть поэтическая версия Академии делла Круска, напечатанная впервые в Болонье в 1736 г. Лелио делла Вольпе и переизданная Франческо Сторти в Венеции[450]. Одно из многочисленных изданий этой академической версии, не менее популярной, чем оригинальный текст, — Venezia: A. Savioli, [1772] — находилось в библиотеке графа С. М. Воронцова[451]. До нас дошел также экземпляр издания «Histoire de Bertholde» (La Haye, 1750), анонимной французской переделки итальянского романа, который принадлежал князю А. Н. Голицыну[452]; другой — из библиотеки подмосковной усадьбы Орловых-Давыдовых «Отрада», основанной графом В. Г. Орловым во второй половине XVIII века[453]. Не столь именитый владелец библиотеки, некий Иван Тишков, оставил на страницах петербургского издания «Италиянского Езопа» (1778) свое имя с пометой: книга «записана по регистру № 37.7»[454]. Примерный ход мысли неизвестного читателя «Histoire de Bertholde» (La Haye, 1752) можно угадать по его записи на нижнем форзаце одного из экземпляров этого издания: «La laideu[r] aimable» (милое уродство)[455].

Другая французская переделка «Бертольдо» («Vie de Bertolde») входила в состав многотомной «Bibliothèque universelle des Romans» (Paris, 1775–1782), которая, хотя и предназначалась преимущественно женской читательской аудитории, но пользовалась самой широкой популярностью. В России парижское издание «Bibliothèque» сочли нужным приобрести такие персоны, как генерал П. И. Панин[456], первый куратор Московского университета И. И. Шувалов[457] и даже сама Екатерина II[458].

Екатерина, как свидетельствует ее статс-секретарь А. В. Храповицкий, вообще была неравнодушна к сказкам, в которых, по ее словам, находила отдохновение от напряженной умственной работы[459]. Известно, что в тревожные годы русско-турецкой войны именно с этой целью она выписывала пословицы и прибаутки Санчо Пансы. О любви тогда еще великой княгини Екатерины Алексеевны к романам упоминает в своих записках и секретарь французского посольства в Санкт-Петербурге Ж.-Л. Фавье[460]. Русская императрица сама сочиняла комедии, где высмеивались пороки общества, но где, на самом деле, было мало смешного. Тень Бертольдо несложно уловить в ее комической опере «Федул с детьми» (1790), тем более что знакомство императрицы как с французской переделкой «Бертольдо» в составе «Bibliothèque universelle des Romans», так и с его театральными версиями не вызывает сомнений[461]. Но и без «Федула» присутствие Бертольдо на русской сцене было достаточно заметным[462] и давало массу возможностей для знакомства с ним даже тем, кто не читал романа Кроче ни в каком виде.

И все же, несмотря на многочисленные свидетельства широкой популярности «Бертольдо» в России XVIII в., довольно сложно дать более точный ответ на вопрос: как именно воспринимался этот непочтительный и дерзкий плебей «людьми тонкого вкуса», образованными представителями высших слоев русского общества? Различные издания романа Кроче, дошедшие до нас в составе русских частных библиотек XVIII в., содержат, к сожалению, слишком мало письменных свидетельств непосредственной рецепции этого текста «благородным» читателем.

Гораздо чаще впечатления о «русском Бертольдо» обнаруживаются в составе рукописей, которые еще долго оставались востребованными в книжном обиходе демократического читателя. Его незамысловатая, но всегда искренняя реакция на прочитанное зафиксирована в записях, которые направлены на то, чтобы дать оценку книге и даже шире — понять смысл и назначение книжного знания. Конечно, эти записи не всегда внятны, зачастую противоречивы и даже как бы не о том, но интенцию высказывания за всем этим все же угадать можно.

Например, один из читателей рукописного «Италиянского Езопа» (1792), затрудняясь определить свое отношение к французской переделке, но явно чувствуя неоднозначность этого, казалось бы, забавного текста, предпочел высказаться «философски»: «Сколко есть на свете человеческих голов, столко и разномысленных в них умов. Угодить единому на мнение кажд[аго] отнюдь не возможно»[463]. Более определенно выразил свои впечатления читатель XIX в. — некий А. Громов, в чьих руках оказался список «Бертольдо» (1751)[464], который он изучал буквально с карандашом в руках, оставив многочисленные пометы и сделав несколько записей оценочного характера. Его читательский вердикт однозначен: «Очень недурная книжка» (на первом листе) — «Хранить с бережливостью» (на последнем). В то же время другая, более развернутая запись, сделанная его рукой, обнаруживает уже знакомый феномен традиционалистского сознания: в «Бертольдо» он ищет и находит забавную книжку с назидательным содержанием[465]. Как видим, и через сто лет русский читатель все так же нуждается во внутреннем оправдании «неполезного» чтения.

Заключение

Русская судьба итальянской «народной» книжки о хитроумном Бертольдо дает еще одну замечательную возможность расширить наше знание о низовой письменности и смеховой культуре в России XVIII в., на этот раз — в контексте взаимодействия иноязычных культур.

Нет сомнения, что «Бертольдо» должен по праву занять место в истории переводной литературы этого столетия. Характеризуя репертуар народной книжности, значение данного текста трудно переоценить. В нем затронуты вечные (как и в русском сказочном фольклоре) и одновременно наиболее актуальные темы эпохи — власть, социальное равенство и справедливость, личная свобода, гендерные отношения. Важно подчеркнуть — роман Кроче, как и его версии, неоднократно переводился на русский язык, что придает картине интеркультурных контактов того времени, в частности между Россией и Италией, существенное дополнение. Наконец, мы имеем дело с довольно редким явлением прочтения популярного смехового текста западного происхождения одновременно в «низком» и «элитарном» слоях русского общества и, следовательно, можем наблюдать, как на протяжении более чем полувека по отношению к этому тексту происходила смена читательских установок на разных социальных уровнях.

Прежде всего обращает на себя внимание неоднозначность восприятия «Бертольдо» в России — жадный интерес пополам с осуждением; обусловленная особенностями консервативного православного сознания, она была присуща почти всем русским читателям XVIII в., независимо от их социальной принадлежности. Даже неизбежная под напором времени трансформация текста, в процессе которой народная комика превращалась в просветительский конструкт, мало повлияла на эту двойственность. Вспомним горестные размышления европейски образованного Стефана Рубца над «Италиянским Езопом»!

Проблема «русского Бертольдо», несмотря на свой, казалось бы, частный аспект в историографии, заставляет задуматься и над более общими вопросами. Почему именно эта забавная книжка, появившаяся на излете Ренессанса и ставшая своего рода «бестселлером» в итальянской, прежде всего народной среде, «пришлась впору» эпохе Просвещения? Почему постренессансная модель, воссозданная Кроче на основе архетипа, оказалась для новой эпохи неиссякаемым источником идейного конструирования?

Если рассматривать фигуру Бертольдо в европейской ренессансной перспективе, как это делает Пьеро Кампорези, то следует признать, что перед нами «явление компромиссное»[466]. Компромисс между свободной личностью и властью был изначально заложен в романе Кроче: Бертольдо добровольно отдает свою свободу за место у трона, поскольку справедливому монарху необходим хороший советник. Так в самом начале XVII в. решалась эта вечно актуальная тема — взаимоотношения человека и власти. Именно в такой «компромиссной» трактовке она получит дальнейшее развитие в следующем XVIII столетии: сначала усилиями болонских интеллектуалов Академии делла Круска, затем — стараниями французских просветителей, чутко уловивших в «Бертольдо» богатые возможности для манифестации новых идей эпохи.


В контексте русской культуры XVIII и даже первой половины XIX столетия фигура Бертольдо, напротив, явно выделяется своим вольнолюбивым протестным характером, знаменуя собой здоровую и отнюдь не безопасную оппозицию традиционным представлениям о сакральности власти, об исключительно сословной трактовке личности, а заодно и о «греховности смеха» и «неполезности» смеховой литературы.

Как известно, чтение «Бовы-Королевича» или «Еруслана Лазаревича» в век Просвещения презирается как пустое. «Бертольдо» легко мог попасть в ту же категорию, но его судьба в России оказалась иной. Глубинная протестная сущность архетипа, взятого Кроче за основу для создания своего героя, позволила продлить жизнь этому тексту, интерес к которому сохранялся и в следующем столетии. Переделки «Бертольдо» — «Италиянской Езоп» и «Жизнь Бертолда» оказались очень удачно вписанными в русло просветительской сатиры, становление которой, происходившее в это время в России, затронуло все литературные жанры. С конца 1760-х годов многочисленные элементы обличительной сатиры проникают, пусть ненадолго, даже в лубок[467]. В самом названии новой версии «Бертольдо» сатирический подтекст выступает на первый план: «Италиянской Езоп или Сатирическое повествование о Бертолде…»[468]. Содержание тоже обновилось: теперь в нем можно обнаружить отголоски идей, которые будоражили умы. На примере литературной трансформации текста «Бертольдо» можно наблюдать, как происходила повсеместная работа по вульгаризации идей Просвещения за пределами собственно просветительского движения, иными словами, как создавалась иллюзия того, что философия в XVIII в. присутствует буквально везде, а на самом деле — нигде[469].

Смех сатиры «на нравы» (кстати, санкционированный самой Екатериной), направленный на искоренение пороков общества и тем самым на его улучшение, имел мало общего с так называемым народным смехом «без причины», с его карнавальным, «подрывным»[470], по определению М. Бахтина, характером. Время от времени дружный хор просветительской сатиры все же нарушался диссонансными звуками «дурацкого» смеха — смеховая литература, по сути отверженная эпохой Разума, упорно пробивала себе дорогу. Редкими отчаянными героями можно было бы назвать людей, которые, подобно М. Д. Чулкову, В. А. Левшину, И. В. Новикову, В. Березайскому и другим, большей частью анонимным авторам и издателям XVIII века, отваживались утверждать ценность рекреативной литературы, а значит — право на вольный смех[471]. Ведь это означало идти против общественного мнения: одно дело сатира «на нравы» с целью их улучшить, другое — просто «валяние дурака». Но так ли беспричинен был смех народной комики? — смех, способный, на самом деле, неожиданно ниспровергнуть всех и вся.

Литературно-издательские усилия по «раскрепощению» русского смеха оказались не напрасны — популярность развлекательной литературы неуклонно росла. Это, естественно, не могло не вызывать беспокойства и осуждения со стороны ревнителей старины. Уже к середине столетия перемены стали очевидными; один из наблюдателей с горечью свидетельствовал:

Неприлежныя читатели любят только читать скверныя любовный повести, а прилежныя читатели ищут хороших нравоучительных или физических описаний; но я не нахожу десяти прилежных читателей в тритцети тысячах неприлежных[472]

статистика весьма красноречивая!

Итак, через чтение «неполезной» литературы русский человек XVIII в. учился смеяться «по-новому». Все чаше задумывается он и над самим феноменом смеха, отношение к которому начинает меняться: от резкого неприятия и осуждения («привычка к шуткам не прилична есть знатному и благородному человеку»[473]) к менее резкому («не смеятся тому, что смеху не заслуживает»[474]). Через робкие попытки преодолеть традиционно-подозрительное отношение к смеху дорога вела к компромиссу, примиряющему различные точки зрения в горацианской формуле: сочетать приятное с полезным[475]. Эпиграф из Горация «Ridentem dicere verum / Quid vetat?»[476] («Смеясь, говорить правду — кто запрещает?») украшал и титульный лист «Италиянскаго Езопа» (СПб., 1780).

То, что французские переделки «Бертольдо» оказались для русских переводчиков предпочтительнее итальянского оригинала двухсотлетней давности, говорит о стремлении соответствовать этому новому литературному эталону. Но преподносились ли при этом читателю под видом дурачества просветительские идеи, или шла контрабанда вольного смеха под покровом назидательных рассуждений — не вполне очевидно. В России рекреативная литература, действительно, нередко использовалась для пропаганды просветительских взглядов[477], но ведь справедливо и то, что смех во все времена был и остается естественной реакцией на абсурд жизни.

Как бы то ни было, многогранность феномена «русский Бертольдо» в XVIII в. свидетельствует о том, что судьба романа Кроче в России оказалась скорее счастливой. Во многом это произошло благодаря на редкость своевременному появлению этого текста в поле зрения русского читателя, который, в свою очередь, уже к середине столетия начинает явно интересоваться литературой развлекательного свойства и все чаще отдает ей предпочтение перед чтением морально-назидательным. Несомненной удачей в судьбе «Бертольдо» стало и то, что на русской почве этот роман оказался одинаково близок, с одной стороны, сказочному фольклору и древнерусским повестям, еще долго востребованным низовым читателем, а с другой — литературной культуре эпохи Просвещения, неотвратимо идущей на смену старине.

Иллюстрации

1. Эзоп («Aesopus») — гравюра на дереве, фронтиспис в издании «Esopi appologi sive mythologi cum quibusdam carminum et fabularum additionibus Sebastiani Brandt» (Basileae: Jacob Wolff von Pfortzheim, 1501).


2. Маркольф — гравюра на дереве в издании «Salomonus е Marcolphi Dialogus» (Venezia: J. B. Sessa, 23 giugno 1502).


3. Маркольф с женой перед Соломоном — гравюра на дереве в издании «Il dialogo di Salomone е Marcolpho» (Venezia: В. & A. Bindoni, 6 dec. 1524).


4. Царь Соломон, переодевшись, отправляется в город за своей неверной женой Соломонидой — иллюстрация (раскрашенный рисунок) к рукописной «Повести о рождении и похождениях царя Соломона», 1760-е годы (ГИМ: Собр. Забелина 336).


5. Китоврас — «золотые» врата Софии Новгородской, 1336 г. (воспроизведено по: Лазарев В. Н. Русская средневековая живопись. М., 1970. ил. между с. 204–205).


6. Китоврас — каменный рельеф Георгиевского собора в Юрьеве-Польском, первая половина XIII в.; фото автора.


7. Кентавр (слав. Китоврас) и царь Соломон — мраморный барельеф (фрагмент), начало XI–XIII в.; Византийский музей (Афины); фото автора.


8. Титульный лист издания «Novella di Cacasenno» (Padova: S. Sardi, 1648).


9. Маркольфа, жена Бертольдо и бабушка Какасенно — гравюра в издании «Novella di Cacasenno» (Padova: S. Sardi, 1648).


10. Титульный лист издания «Astutie sottilissime di Bertoldo» (Roma: M. Catalani, 1646).


Иллюстрации (гравюра на дереве) в издании «Astutie sottilissime di Bertoldo» (Roma: M. Catalani, 1646)

11. Портрет Бертольдо.


12. Разговор Бертольдо с царем.

13. Бертольдо едет на старой кляче к царю.


14. Бертольдо избегает побоев (вместо него бьют лакеев).

15. Бертольдо и шут Фагот перед царем.


16. Бертольдо в рыболовной сети перед царем.

17. Бертольдо приветствует царя «ледвеями».


18. Бертольдо принес сад, хлев и мельницу по повелению царя.

19. Бертольдо выпускает зайца перед собаками.


20. Бертольдо сажает солдата в мешок вместо себя.

21. Солдата обнаруживают в мешке вместо Бертольдо.


22. Царь находит Бертольдо, спрятавшегося в «печуре».

23. Бертольдо на смертном одре.

* * *

24. Воспроизведение титульного листа издания «Бертольдо» (Venezia: G. A. Giuliano, 1646) в книге: Γιυλιο Χεσαρε Δαλλα Χροχε. Ηο Μπερτο΄λδοσ και΄ ηο Μπερτολδι΄νοσ / Αλκĩσ Αγγέλου. Άτηĩ΄να· Έκδ. Ηερμισ, 1988.


25. Иллюстрации (гравюра на дереве) в издании греческого перевода «Бертольдо» (Venezia: G. A. Giuliano, 1646):

— Портрет Бертольдо.

— Разговор Бертольдо с царем (повторена дважды).

— Бертольдо едет на старой кляче к царю.

— Бертольдо избегает побоев (вместо него бьют лакеев).

— Бертольдо в рыболовной сети перед царем.

— Бертольдо приветствует царя «ледвеями».

— Бертольдо принес сад, хлев и мельницу по повелению царя.

— Бертольдо выпускает зайца перед собаками.

— Бертольдо сажают в мешок по приказу царицы.

— Бертольдо сажает солдата в мешок вместо себя.

— Солдата обнаруживают в мешке вместо Бертольдо.

— Царь находит Бертольдо, спрятавшегося в «печуре».

— Бертольдо на смертном одре.


26. Титульный лист издания греческого перевода «Бертольдо» (Venezia: A. Giuliani, 1684) — экз. РНБ: 6.34.11.17.


27. Иллюстрации (гравюра на дереве) в издании греческого перевода «Бертольдо» (Venezia: A. Giuliani, 1684):

— Портрет Бертольдо.

— Бертольдо едет на старой кляче к царю.

— Бертольдо избегает побоев (вместо него бьют лакеев).

— Разговор Бертольдо с царем.

— Бертольдо в рыболовной сети перед царем.

— Бертольдо приветствует царя «ледвеями».

— Бертольдо принес сад, хлев и мельницу по повелению царя.

— Бертольдо выпускает зайца перед собаками.

— Бертольдо сажают в мешок по приказу царицы.

— Бертольдо сажает солдата в мешок вместо себя.

— Солдата обнаруживают в мешке вместо Бертольдо.

— Царь находит Бертольдо, спрятавшегося в «печуре».

— Бертольдо на смертном одре.


28. Иллюстрации (гравюра на дереве) в венецианском издании греческого перевода «Бертольдо», XVII в.

Воспроизведено по: Marinescu М. Mythologikon Syntipas, Bertoldo, Genovefa… Frankfurt (Main), 1992. S. 196.


29. Титульный лист издания хорватского перевода «Бертольдо» (Ancona: P. Ferri, 1772).


30. Титульный лист издания «Bertoldo con Bertoldino е Cacasenno in ottava rima» (Bologna: L. della Volpe, 1736).


Иллюстрации (офорт) в издании «Bertoldo con Bertoldino e Cacasenno in ottava rima» (Bologna: L. della Volpe, 1736)

31. Детство Бертольдо.

32. Бертольдо едет на старой кляче к царю.


33. Бертольдо несет сад, хлев и мельницу по велению царя.

34. Бертольдо идет во дворец к царице с зайцем.


35. Солдат развязывает мешок, в котором сидит Бертольдо.

36. Бертольдо сажает солдата в мешок.


37. Бертольдо прячется в печи.

38. Деревенский пейзаж — концовка.

* * *

39. Гравированный фронтиспис и титульный лист издания «Histoire de Bertholde» (La Haye: P. Gosse, junior, 1750).


40. Гравированный фронтиспис и титульный лист издания «Histoire de Bertholde» ([Paris: S. Jorry, J.-F. Mérigot], 1752).


41. Гравированный фронтиспис к 2-й части издания «Bertholde, ou Le nouvel Ésope» (Paris: Ve Thionville, 1797) — экз. BNF. 8 Y2–9713.

Приложение I. Роман о Бертольдо в русском рукописном переводе 1740-х годов

Археографическое предисловие

Итальянский комический роман о Бертольдо в русском анонимном переводе начала 1740-х годов публикуется впервые. Текст и иллюстрации воспроизводятся по рукописи из собрания М. П. Полуденского, хранящейся в Отделе редких книг и рукописей Научной библиотеки Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова под номером 191 (старый шифр: 5 Qi 182).

Текст передается согласно правилам публикации литературных памятников[478] — с соблюдением орфографии (сохраняется пестрота в написании одних и тех же слов, ь в средине слова не восстанавливается), но без сохранения графических особенностей текста, таких как слитное написание слов (в том числе частиц не и ни с глаголами / существительными и т. д.), выносные буквы, слова под титлами, вышедшие из употребления буквы (в том числе i и ъ в конце слова), явные описки, а также двоеточие вместо точки. Пунктуация оригинала приближена к современной; заглавные буквы восстановлены. Сокращения (Ц., Б., С. и др.) раскрыты согласно орфографии памятника — Царь, Бертолд, Салдат и т. д.

Утраты текста и отсутствующие заголовки восстановлены по другим спискам и даются в квадратных скобках со ссылками на источник. Квадратные скобки используются также (без ссылки на публикатора) для введения в текст пропущенных слов или слов, необходимых для прояснения смысла, а также нумерации глав (в соответствии с итальянским оригиналом 1608 г., опубликованным Джампаоло Доссена) и для восполнения пропусков букв.

Текст сопровождается комментарием двух типов.

Первый тип (подстрочный) — комментарий лингвистический, служащий в основном для прояснения смысла малопонятных слов и выражений, для сравнения вариантов перевода, а также для расширения словаря русской простонародной лексики XVIII века. С этой целью были привлечены, прежде всего, рукописные переводы «Бертольдо» по спискам РНБ (Q. XV. 102 и Вяз. Q 143) и ГИМ (Муз. 839 и 3793). Оригинальные тексты романа Кроче — итальянский (Bologna; Modena: Gio. Maria Verdi, 1608 и Roma: Mariotto Catalani, 1646) и греческий (Venezia: Andrea Giuliani, 1684) — использовались для восстановления исходных слов и выражений в случаях, затруднительных для перевода, а также для выявления источника иностранных заимствований. В качестве дополнения привлекались издания «Италиянского Езопа» (СПб., 1778) и «Жизни Бертолда» из «Библиотеки немецких романов» (М., 1780), современные лингвистические пособия и словари. Случаи архаизмов и диалектных особенностей языка итальянского оригинала, повлиявшие на перевод, объясняются со ссылкой на комментарий Дж. Доссена к тексту «Бертольдо» 1608 г.

Второй тип комментария (в конце текста) — комментарий идеологический, нацеленный на включение романа о Бертольдо в контекст русской культуры XVIII века. Все встречающиеся в тексте памятника имена мифологических персонажей, античных авторов или исторических лиц, названия литературных произведений или сюжетов комментируются с учетом их присутствия в обиходе русского читателя этого столетия. Пространное цитирование «Италиянского Езопа» и «Жизни Бертолда» — попытка воспроизвести параллельное прочтение одного и того же текста в различных культурных регистрах, «низовом» и «просветительском». Данный прием синхронизации разноуровневых текстов позволяет расширить поле читательской рефлексии, которое мы изучаем, за счет внесения в него новых смыслов, понятий и трактовок. Тем самым может быть уточнено и наше представление о русском читателе и чтении эпохи Просвещения.

При цитировании печатных источников их орфография, за исключением случаев явных опечаток, также полностью сохраняется, в том числе — неустойчивое написание одних и тех же слов (радоватся — радоваться и т. д.) и личных имен (Албони — Албоин, Бертолдо — Бертолд). Пунктуация приближена к современной; устаревшие буквы i и ъ в конце слов не воспроизводятся.


Список сокращений, использованных в комментариях

Рукописи:

СпСЗ — список «Бертольдо» 1747 г., принадлежавший Семену Забелину, перевод с новогреческого; РНБ OP: Q. XV.102.

СпВяз — список «Бертольдо» середины XVIII в. с рукописного перевода «университетской» редакции; РНБ ОР: Собрание П. П. Вяземского Q 143.

СпМуз. 839 — список «Бертольдо» 1751 г. с рукописного перевода «университетской» редакции; ГИМ ОР: Музейское собрание 839.

СпМуз. 3793 — список «Бертольдо» 1740-х гг. с рукописного перевода «университетской» редакции; ГИМ ОР: Музейское собрание 3793.

СпВахр — список «Италиянского Езопа» 1792 г.; ГИМ ОР: Собрание И. А. Вахрамеева 186.

Издания:

ИталЕ — Италиянской Езоп или Сатирическое повествование о Бертолде, содержащее в себе удивительныя с ним приключения, остроумныя выдумки, хорошее поведение при дворе купно с его духовною. Переведена с французскаго. СПб.: [тип. Артиллер. и инж. кадет, корпуса], 1778.

ЖизньБ — Жизнь Бертолда, сына его Бертолдина и его внука Каказенна // Библиотека немецких романов. Переведена с берлинскаго 1778 года издания, Всл. Лвшнм [Василием Левшиным]. М.: Унив. тип. у Н. Новикова, 1780. Ч. 1 (раздел: «Романы иностранные»). С. 261–308.

Dossena — комментарии Дж. Доссена к изданию «Бертольдо» 1608 г.: Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo le piacevoli e ridicolose simplicita di Bertoldino / Introdizione e commento di Giampaolo Dossena Milano: Biblioteca Universale Rizzoli, 1994.

Литература:

Camporesi — Camporesi P. La maschera di Bertoldo. Le metamorfosi del villano mostruoso e sapiente. Aspetti e forme del Carnevale ai tempi di Giulio Cesare Croce. Milano: Garzanti, 1993.

Баркли — Баркли Дж. Аргенида: Повесть героическая <…> с латинскаго на славенороссийский переведенная и митологическими изъяснениями умноженная от Василья Тредиаковскаго профессора элоквенции и члена Имп. Академии наук. СПб.: При Имп. Акад. наук, 1751. Т. 2.

Берков — Берков П. Н. Овидий в русской литературе XVII–XVIII вв. // Вестник Ленинград, ун-та (Серия: История. Язык. Литература). 1973. № 14. С. 88–92.

Биржакова — Биржакова Е. Э., Войнова Л. А., Кутина Л. Л. Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII века. Языковые контакты и заимствования. Л., 1972.

Буланин — Буланин Д. М. Античные традиции в древнерусской литературе XI–XVI вв. München, 1991.

Грасиан — Грасиан-и-Моралес Б. Грациан придворной человек, с Францусскаго на российский язык переведен <…> Сергеем Волчковым. [СПб.]: при Имп. Акад. наук, 1741.

Гребенюк-Державина-Елеонская — Гребенюк В. П., Державина О. А., Елеонская А. С. Античное наследие в русской литературе XVII — начала XVIII века // Славянские литературы: VIII Междунар. съезд славистов (Загреб-Любляна, сентябрь 1978). М., 1978.

Даль — Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. I–IV. М., 1955.

Державина — Державина О. А. Фацеции: Переводная новелла в русской литературе XVII века. М., 1962.

Дерюгин — Дерюгин А. А. Вергилий в древнем славянском переводе Хроники Иоанна Малалы // Античность и Византия. М., 1975.

Егунов — Егунов А. Н. Гомер в русских переводах XVIII–XIX вв. М.: Индрик, 2001. Гл. 1–3.

Живов-Успенский — Живов В. М., Успенский Б. А. Метаморфозы античного язычества в истории русской культуры XVII–XVIII вв. // Античность в культуре и искусстве последующих веков. Мат-лы научной конференции, ГМИИ 1982. М., 1984.

История русской переводной литературы — История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь. XVIII век. Т. 1: Проза / Отв. ред. Ю. Д. Левин. СПб., 1995.

Клейн — Клейн И. Пути культурного импорта: Труды по русской литературе XVIII века. М., 2005 (Studia philologica).

Кнабе — Кнабе Г. С. Русская античность: Содержание, роль и судьба античного наследия в культуре России. М., 1999.

Луппов, 1973 — Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XVIII века. Л., 1973.

Луппов, 1977 — Луппов С. П. Кто покупал книги в Петербурге во второй четверти XVIII века // История книги и издательского дела. Сборник научных трудов. Л., 1977. С. 122–155.

Назаревский — Назаревский А. А. Библиография древнерусской повести. М.; Л., 1955.

Никанорова, 1985 — Никанорова Е. К. Жанры апофегмы и анекдоты в массовой литературе XVIII века (Сборник «Апофегмата» Б. Будного и его судьба в русской литературе) // Проблемы изучения русской литературы XVIII века: Метод и жанр. Межвуз. сб. науч. тр. Л., 1985.

Никанорова, 2001 — Никанорова Е. К. Исторический анекдот в русской литературе XVIII века. Анекдоты о Петре Великом. Новосибирск, 2001.

Николаев, 1985 — Николаев С. И. Овидий в русской литературе XVII в. // Русск. литература. 1985. № 1. С. 205–211.

Николаев, 1996 — Николаев С. И. Литературная культура Петровской эпохи. СПб., 1996.

Пекарский — Пекарский П. П. История Имп. Академии наук в Петербурге. СПб., 1870–1873. Т. 2.

Сазонова — Сазонова Л. И. Литературная культура России. Раннее Новое время. М., 2006.

Сапунов — Сапунов Б. В. Античная литература в русских библиотеках XVII в. и московское барокко // Русские библиотеки и их читатель (Из истории русской культуры эпохи феодализма). Л., 1983. С. 70–80.

Соболевский, 1903 — Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIX–XVII веков (Библиографические материалы). СПб., 1903.

Соболевский, 1908 — Соболевский А. И. Из переводной литературы Петровской эпохи: Библиографические материалы. СПб., 1908.

Творогов, «Повесть» — Творогов О. В. «Повесть о создании и попленении Тройском» // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в.). Л., 1989. Ч. 2: Л-Я.

Творогов, «Троянская история» — Творогов О. В. «Троянская история» Гвидо де Колумна // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в.). Ч. 2: Л-Я.

Черняев — Черняев П. Н. Следы знакомства русского общества с древне-классической литературой в век Екатерины II. (Материалы для истории классического образования в России в био-библиографических очерках его деятелей былого времени). Воронеж, 1911 (оттиск).

Юсим — Юсим М. А. Макиавелли в России. Мораль и политика на протяжении пяти столетий. М., 1998.

Текст[479] [ХИТРОСТИ БЕРТОЛДОВЫ][480]

[1.] ПРЕДИСЛОВИЕ

Здесь, любопытный читатель, не повествую я тебе ни суда Парисова, ни похищения Елены, ни разорения троянскаго{1}, ниже переходу Енеева во Италию{2}, ни великих заблуждений Одисеевых, ни волшебных дел Керкинских{3}, ни разорения Карфагенскаго[481], ни эксерциции[482] Ксерксовой, ни [искитея?][483] Македонскаго Александра, ни силы Пирровой, ни торжеств Мариовых, ни удивителных банкетов[484] Лукуловых, ни великих удачь Сципионовых, ниже триумфов цесарских, ни щастия Октавианова{4}; ибо самыя те истории таковыя дела нам показывают чтением их со многою сладостию. А [я] хотя и представляю пред тебя одного поселянина дурного и уродливаго, однако тщаливаго[485], хитраго и преумнаго, так что сравниваю; и уподобляя дурность тела с красотою души его, можеш ты сказать, приятный мой читатель, что подобен он мешку посконному[486], изнутри наполненному шелковыми и золототканными материями. Здесь имееш ты услышать хитрыя вымыслы, поступки, решения, доказателства, притчи и воевания, то есть хитрости военныя превысокия, которыя не токмо кого либо приводят во удивление, но и чужда учиняют вероятности. И тако, читай // (л. 1) сию книжку, из которыя можеш услышать приятныя забавы, потому что и дело весма приятно есть и забавное{5}.

ИЗВЕЩЕНИЕ

Во время Абоина, царя Логобатского[487], которой владел почти всею Италиею{6} и имел царской престол в Вероне, явился при дворе его некоторой поселянин имянем Бертолд{7}, которой был человек злообразной и дурной, но однако ж где не доставало красоты, тамо преизлишествовала живность ума, отчего был скороспособнейшей ко ответам. Кроме же остроты ума был еще лстив и лукав, как от болшей части из поселян находится{8}, а собою был он таков как зде напротив сего изображен. // (л. 1 об.).

[2.] ОПИСАНИЕ КРАСОТЫ БЕРТОЛДОВОЙ{9}

Господин Бертолд был такой малоличен[488], толстоголовой, весь кругл как пузырь, лоб морсливой[489], глаза красные как огонь, брови долгия и дикия как свиная щетина, уши как у вола, великоротой, криворотой, губа нижняя отвисла как у лошади, борода густая и гораздо ниже подбородка, похожа на Козлову, нос кривой и вверх поднялся с ноздрями широкими, зубы снаружи как у борова, ноги длинныя и толстыя как у лешего, а тело же его все волосатое. Чулки у него были из толстого отрепья, все в заплатах, башмаки высокия, убраныя разными лоскутками и, коротко сказать, был он во всем не сходен с Наркизом{10}. // (д. 2).

[3.] СМЕЛОСТЬ БЕРТОЛДОВА

Прошедчи господин Бертолд мимо всех господ и баронов, которые были при царе, не сняв шляпы с себя и не учиня поклона, пошел прямо и сел близ царя{11}. Которой царь был природою человек милосердой и увеселялся придворными превращениями и шутками; подумал об нем, что он был какой нибудь лунатик и слабоумной[490], понеже натура[491] обыкновенно многажды в таковых уродах[492] наливает некая дарования, каковы обще всякому не удаются{12}. Чего ради без всякой отмены начал так приятно и склонно спрашивать его, говоря ему. // (л. 2 об.).

[4.] РАЗГОВОР МЕЖДУ ЦАРЕМ И БЕРТОЛДОМ НАЧИНАЕТ ЦАРЬ

ЦАРЬ: Кто ты таков? когда родился? и ис которой страны?

БЕРТОЛД: Я человек, родился тогда, когда меня мать родила, а страна моя на сем свете{13}.

ЦАРЬ: Кто таковы суть восходящие твои, сиречь прадеды твои, и исходящие от тебя, то есть внучата твои?[493]

БЕРТОЛД: Бобы, которыя, когда варятся на огне восходят и нисходят вниз и вверх в горшке.

ЦАРЬ: Есть ли у тебя отец, мать, братья и сестры?

БЕРТОЛД: Есть у меня и отец, и мать, и братья, и сестры, да все померли.

ЦАРЬ: Как же ты их имееш, когда они все померли?

БЕРТОЛД: Когда я вышел из дому, то их оставил всех спящих, и того то ради сказываю тебе, что они все померли, ибо спящаго с мертвым мало я разню, потому что сон называется братом смерти{14}. // (л. 3).

ЦАРЬ: Что есть наискорейшая вещь?

БЕРТОЛД: Ум.

ЦАРЬ: Что то за вино, котораго лутче нет?

БЕРТОЛД: То, которое пьется в чужем доме.

ЦАРЬ: Что то за море, которое не насыщается никогда?

БЕРТОЛД: Ненасытство скупова и сребролюбиваго человека.

ЦАРЬ: Что хуже всего молодому человеку?

БЕРТОЛД: Непокорение и ослушание.

ЦАРЬ: Что хуже всего старому?

БЕРТОЛД: Блудодейство.

ЦАРЬ: Что хуже всего купцу?

БЕРТОЛД: Ложь.

ЦАРЬ: Какая та кошка, что спереди тебя лижет, а сзади карапает?

БЕРТОЛД: Курва и блядь[494].

ЦАРЬ: Что то за огонь, котораго болше в доме быть не может?

БЕРТОЛД: Лихая жена и злой язык холопской. // (л. 3 об.).

ЦАРЬ: Которыя болезни суть неисцелны?

БЕРТОЛД: Дурачество, каркин и долги[495].

ЦАРЬ: Что то за детище, которое зжет[496] язык у матери?

БЕРТОЛД: Светилня в свече.

ЦАРЬ: Как бы ты мог мне подать воду в решете, чтоб она не вытекла?

БЕРТОЛД: Подождал бы зимы и тогда б тебе подал[497].

ЦАРЬ: Какия те вещи, что люди ищут, да сыскать времянем не могут?[498]

БЕРТОЛД: Вшы в рубашке и дирявые подошвы.

ЦАРЬ: Как бы ты мог поймать зайца без бежания за ним?

БЕРТОЛД: Подождал бы, как ево сварят, и тогда б поймал{15}.

ЦАРЬ: Ты хорошой разум[499] имееш, ежели б оной виден был.

БЕРТОЛД: И ты б был бы один доброй елемент[500], ежели б не кушал[501].

ЦАРЬ: Проси у меня что хочеш, ибо я с охотою дам тебе то, что ни попросиш.

БЕРТОЛД: Кто не имеет своего, не может дать другим. // (л. 4).

ЦАРЬ: Чего ради не могу я дать тебе всего того, что ты желаеш?

БЕРТОЛД: Я, ходя, ищу счастья, котораго ты не имееш, и того ради онаго дать мне ты не можеш.

ЦАРЬ: Коли так, то я ль несчастлив седя на царском сем престоле?

БЕРТОЛД: Кто сидит на высоком месте, тот опасен есть падения и разбиения.

ЦАРЬ: Видиш ли, сколко господ и министров[502] около меня сидят, слушаяся и почитая меня?

БЕРТОЛД: Так и великие муравьи окружают дикую грушу и точут кору ея.

ЦАРЬ: Я сияю в сем дворе подобно яко же солнце между малыми звездами.

БЕРТОЛД: Истинну ты говорит, но вижу я многия звезды темнее песьей [песьен?][503].

ЦАРЬ: Хочеш ли ты быть у меня придворным?[504]

БЕРТОЛД: Волной не желает быть связан{16}.

ЦАРЬ: Коли так, что тебя понудило притти суда?

БЕРТОЛД: То, что надеялся я быть царя болше других человек десятью или двенатцетью фунтами[505] и что он превосходит других так, как высокия колоколни [превосходят] домы, однако ж я вижу, что ты, хотя и царь, но также ординарной[506] человек, как и другие{17}. // (л. 4 об.).

ЦАРЬ: Правда, что ординарной я человек, как и другие по виду, но по власти и богатству превосхожду других человек не токмо десятью фунтами, но стами или тысячью аршинами. Однако ж скажи мне, кто тебя научил чинить такие разговоры?

БЕРТОЛД: Жеребец фактора твоего[507], то есть того, кто твою волю исполняет.

ЦАРЬ: Какое дело жеребцу факторову до величества двора моего?

БЕРТОЛД: Понеже жеребец прежде твоей и двора твоего бытности ржал еще за четыре тысячи лет напереди.

ЦАРЬ: Ха, ха, ха! и сие смеху есть достойно.

БЕРТОЛД: Смех всегда излишествует во устнах безумных[508].

ЦАРЬ: Ты — один лукавой деревенщина.

БЕРТОЛД: Натура[509] моя есть такова.

ЦАРЬ: Слышиш ли, я тебе повелеваю, чтоб ты сего ж часа вышел от меня, иначе же я повелю, что ты выдеш отсюду со вредом и стыдом.

БЕРТОЛД: Я ль выду, однако ты ведай, что мухи имеют такую натуру, хотя и выгоняют их, они опять возвращаются, чего ради буде ты велиш // (л. 5) меня выгнать, я паки возвратяся, стану тебя задирать.

ЦАРЬ: Теперь поди, и ежели не возвратится ко мне таким образом, как чинят мухи, то велю с тебя голову снять{18}.

[5.] [ХИТРОСТЬ БЕРТОЛДОВА][510]

Отшедчи Бертолд от царя, как прибыл в дом свой, то взял одну старую лошадь, у которой был весь хребет ободран и изъеден мухами от самых подмышек, которую Бертолд оседлавши, возвратился паки во двор царской, имея с собою в товарыществе с целой милион мух и шерсней, которыя все купно казалися как бы великой облак, так что чють виден был из за них Бертолд и, когда он прибыл к царю, то стал ему говорить:

БЕРТОЛД: Вот, царь, я возвратился к тебе. // (л. 5 об.).

ЦАРЬ: Не приказал ли я тебе, что, ежели ты не возвратишся ко мне, как чинят мухи, то велю голову твою сорвать?

БЕРТОЛД: Мухи налетывают ли на стерв?[511]

ЦАРЬ: Да, налетывают.

БЕРТОЛД: Теперь возвратился я к тебе на стерве ободранной полной мухами, как ты сам видишь, что почти уже ее всю, а с нею вместе и меня, изьели. Однако ж я терплю, чтоб в слове своем устоять и обещанное исполнить.

ЦАРЬ: Великой ты человек, теперь тебя прощаю, токмо возми ее съеш.

БЕРТОЛД: Кто не окончает своего дела, тому еще не время есть.

ЦАРЬ: Для чево? Разве еще имееш мне нечто говорить?

БЕРТОЛД: Еще я не начал.

ЦАРЬ: Отодвинь к стороне эту стерву и ты поусторонись немного, ибо вижу я, что идут две женщины ко мне, про которых кто может ведать, о чем хотят мне бить челом, и как я их разсужду, тогда станем опять разговаривать. // (л. 6).

[6.] ТЯЖБА ЖЕНСКАЯ{19}

И тако пришли две женщины пред царя, из которых одна у другой украла зеркало, и хозяйка, чье то было зеркало, называлась Аурелия, а другая, что украла, Лисса, которая имела в руках своих означенное зеркало{20}. И Аурелия, прося суда пред царем, говорила:

АУРЕЛИЯ: Известно буди тебе, государь, что сия женщина была вчера в моем доме и украла то хрусталное зеркало, которое держит теперь в руках у себя. Я многажды онаго у нее назад просила, а она в нем запирается и не хочет мне ево возвратить.

ЛИССА: Неправда то, ибо я давно уже купила то зеркало на свои денги и не знаю, как она имеет такую смелость просить не своего.

АУРЕЛИЯ: О Боже праведнейший! не верь, государь царь, ея словам, ибо она явная воровка, которая не имеет совести, и да будет известно вашему величеству, чтоб я не пришла просить не о своем добре ни за все золото, сколко есть на свете. // (л. 6 об.).

ЛИССА: О какая совесть лукавая! ведает каким образом она внушать, что б могла причтена быть за правдивую. И кто тебе, сестрица, поверит, ежели б ты знала, то б иным образом лутче сыскала, однако ж мы теперь стоим пред таким судьею, которой узнает мою невинность, а твою ложь.

АУРЕЛИЯ: О земля! как ты не пожреш сию беззаконницу, которая с толиким безстыдством запирается в моем добре, а наипаче, что старается себя показать правдивою, а меня лживою. О небо! об[ъ]яви истинну сего дела.

[7.] ПРАВЕДНОЕ РЕШЕНИЕ ЦАРСКОЕ

[ЦАРЬ]: Подите помиритеся, и теперь я вас разведу. Возмите то зеркало, разбейте в мелкие куски, и пусть возмет всякая из вас тех кусков поровну, и тако будете доволны обе.

ЛИССА: Да, государь царь, я благодарствую, ибо таким образом кончится тяжба наша, и не будем болше ссорится между собою.

АУРЕЛИЯ: Нет, нет, пусть лутче отдано будет ей, ибо не утерпела б я никогда видеть // (л. 7) разбито такое хорошее зеркало. Еще ж, кто ведает, что, может быть, когда нибудь она, признав совесть свою, мне оное возвратит, чего ради пусть она возмет ево целое в дом свой, и здесь пресечется ссора наша.

ЛИССА: Решение царское мне угодно, пусть ево разобьют, ибо впредь о том не будем между собою ссорится, и на том пусть дело [наше][512] будет.

[8.] РАЗСУЖДЕНИЕ ЦАРСКОЕ

[ЦАРЬ]: Постой, я подлинно знаю, что оное зеркало тое женщины, которая не хочет, чтоб оно разбито было. Понеже плаканием, слезами, прощениями, каковы она чинит, показует жалостнейше, что она того зеркала хозяйкою, а другая — та, что у нее украла. И тако пусть отдано будет зеркало ей, а другая пускай пойдет со стыдом.

АУРЕЛИЯ: Я благодарствую вам попремногу, милостивейший государь, понеже, уведав разумом вашим лукавство ее, решил праведно, яко праведный судия, за что буду просить всегда у неба, да сохраняет тебя и да дарует всякое благополучие по желанию вашему. // (л. 7 об.).

[9.] БЕРТОЛД, СМЕЯСЯ СЕМУ РЕШЕНИЮ, ГОВОРИТ:

БЕРТОЛД: Сие разсуждение не довольнаго ума, о царь.

ЦАРЬ: Для чего не довольнаго ума?

БЕРТОЛД: А ты разве вериш женским слезам[513]?

ЦАРЬ: Для чего ж им не верить?

БЕРТОЛД: Не знаеш ли ты, что плаканье их есть лесть, и что они ни делают, ни говорят, то все под притвором чинят. Ибо они глазами хотя и плачут, но сердцем смеются, издыхают[514] пред тобою в очах, а за очи над тобою насмехаются, говорят противное тому, о чем разсуждают. Чего ради слезы их и биения и лицеизменения все суть лестию, коварством и хитростию[515], которыя произходят из ума их, дабы исполнили ненасытное свое желание{21}.

[10.] ПОХВАЛА ЖЕНАМ ОТ ЦАРЯ

Такую доброту, чин и разум имеют жены, что, в чем ты их ни порицает, все то неправедно, а ежели по случаю некоторая от немощи и погрешит, то достойна есть отговорки, понеже // (л. 8) она весма слаба и поползновенна впадать в те пороки, нежели как мущина. Но скажи ты мне, не называется ли тот мертвым, кто живет без жены? Во первых, жена любит мужа своего, призирает детей, вскармливает[516] их, обучает и показует все добрыя поступки. Жена порядочно дом содержит, сберегает имение, распложает фамилию, побуждает на дело челядинцов и предвидит[517] все непорядки, каковы могут случится в доме. Жена молодым людем веселье, старым утеха, детем радость, увеселеньем во дни и забавою в ночи, в любви она верна, в сообщении кому либо приятна, в разговаривании благородна, в прикосновении чиста и в повиновении[518] разсудителна, в послушании усердна, в выбирании честна, в походке чинна, в ястии целомудренна, в питье умеренна, с домашними смирна, с посторонними обходителна. Одним словом сказать, жена у мужа может назватся алмазом, брилиантом, вставленным в чистое золото, и ежели б некоторая в какое либо безумие или мнение превращенное и впала, то напротив сто честнейших и добрых находятся, и того ради я держу учиненное мною // (л. 8 об.) решение за праведное.

БЕРТОЛД: Поистинне видно, что ты очень любишь жен, и для того столь многими словами их выхваляеш. Однако ж что [б][519] ты сказал, ежели я то зделаю, что ты все то, что на защищение их ни сказал заутра[520], на вечер, прежде нежели как спать ляжеш, инако перемениш?

ЦАРЬ: Когда б ты это зделал, я бы сказал, что ты первой человек на свете, а ежели не зделаешь, тот час велю тебя повесить.

БЕРТОЛД: Добро, завтра свидимся.

Между такими разговорами наступил вечер, и царь пошел в покои свои. А Бертолд, как отужинал, пошел спать в тот вечер в конюшню{22}, думая себе сыскать какую либо дорогу, чтоб учинил царю запеть иное, противное тому, что он говорил на похвалу женам. И как выдумал хорошую хитрость, то начал засыпать, ожидая дня, чтоб произвел то в действо. // (л. 9).

[11.] ХИТРОСТЬ БЕРТОЛДОВА

Как расцвело, Бертолд, вставши с соломы, пошел к той женщине, которую царь на суде оправдил, и стал ей говорить.

БЕРТОЛД: Не знаеш ли ты, что присудил царь?

АУРЕЛИЯ: Я ничево не знаю, буде ты мне не скажеш.

БЕРТОЛД: Он велел зеркало разбить, как прежде сказал, и дать половину из нево другой, потому что она перепросила. Чего ради царь, чтоб не слышал болше ссоры и клевет, склонился удоволствовать и одну, и другую.

АУРЕЛИЯ: Как, царь ли присудил разбить мое зеркало, которой сам прежде велел мне отдать оное в целости? Вот обманываеш ты меня, пошел, делай свое дело{23}.

БЕРТОЛД: Я тебя не обманываю, подлинно слышал я от уст ево.

АУРЕЛИЯ: О горе мне! что то я слышу! Или он то делает для того, чтоб удоволствовать тую безделницу? О какие праведные суды[521]! О какия благородныя и царския дела! О бедная правда, как ты упала[522]! Ныне болше верят лжи, нежели истине. О бесчастная я! Однако ж надлежит ли мне // (л. 9 об.) видеть тебя в тысяче кусках, любезное мое зеркало? Нет, нет, нет!

БЕРТОЛД: Еще бы тебе не было хуже того.

АУРЕЛИЯ: И что хуже того может мне быть{24}?

БЕРТОЛД: Царь выдал такой указ, чтоб всякой муж брал по семи жен. Теперь ты разсуди, какое бесчастие[523] имеет быть в домах с толиким числом жен?

АУРЕЛИЯ: Как, такой ли он указ издал, чтоб всякой муж брал по семи жен? То еще хуже того, что хотя б велел все зеркала, сколко ни есть в городе, перебить. Но какое то дурачество, что ему так вскочило в голову{25}?

БЕРТОЛД: Я не знаю иного тебе сказать — сказал тебе все то, что я слышал. Теперь в вас, жены, состоит защищать себя, пока злое не упредит.

По таких разговорах, как посадил оную блоху ей в ухо[524], пошел оттуда и пришел во дворец, ожидая прежде наступления вечера какой либо новины[525]. // (л. 10).

[12.] БУНТ[526] ЖЕНЩИН ГРАДСКИХ ОТ ТОЙ ЛЖИ

По отшествии Бертолда, поверя Аурелия, что якобы то состоялося подлинно, тот час пошла она к соседкам своим и расказала им все то, что слышала от Бертолда. Которые, услышавши такое дело, вступили в ярость и гнев, так что росклали огонь везде[527], и почти в один час пронеслась такая новина по всему городу. От чего собралися в одно место болше тысячи женщин, которые, говоря между собою о таковом деле, присудили итти прямо к царю, пред которым крычать и чинить такое смятение, пока он от них принужден будет опять сызнова перевершить, чтоб тот указ не был действителен впредь. И тако все исполнены гневом и яростию пошли во дворец и, как во оной вступили, то почали стучать и крепко крычать, так что царь стал как безумной, не ведая причины такого смятения женскаго, пришел весь в смущение и вне ума своего. И не возмогши более стерпеть толикаго безчиния, побуждался от гнева и ярости, принужден был отложить терпение на сторону{26}.

[13.] ЦАРЬ ГНЕВАЕТСЯ НА ЖЕН,
А БЕРТОЛД РАДУЕТСЯ

Оборотився царь к женщинам лицем смутным[528], // (л. 10 об.) начал им говорить:

ЦАРЬ: Что то за новизна, что я слышу? и откуду происходит сей бунт[529], кто вас привел на толикую ярость? откуду раждается такой стук, для чего причиняете толикую вредность, не взбесились ли вы? кой дьявол вас привел, скажите, в злой час ваш, дьяволские жены[530]?

ЖЕНЫ: Что за новизна у тебя, о царю, какое дурачество вскочило тебе в голову? — ответствовала из них одна из смелых и сердитых, говоря: какое безумство побудило тебя издать такой указ, чтоб всякой муж брал по семи жен? Какой хорошой вымысел от разумнаго царя! Однако ведай, что не сбудется намерение твое{27}!

ЦАРЬ: Что говорите вы, безумныныя[531]? Говорите по тише, чтоб я выразумел, и на то вам ответствовал.

ЖЕНЫ: Тише ли нам говорить? Что бы надлежало тебя[532] с престола царского, на котором ты сидиш, сбросить и глаза твои выколоть{28}!

ЦАРЬ: Какую обиду вам я зделал? Скажите мне яснее и не сердитесь столко, как сабаки бешеныя[533].

ЖЕНЫ: Не сказали ли мы тебе уже однажды[534]? // (л. 11).

ЦАРЬ: Я не очень выразумел, скажите сызнова.

ЖЕНЫ: Нет глушее того, кто не хочет слышать. Однако ж мы тебе сызнова говорим, что ты ученил великое погрешение, а имянно, учредил такой устав, чтоб всякой муж брал по семи жен. Тебе надобно попечение иметь о интересе своем и о государстве, а не мешатся в такие дела, которые не касаются до тебя. Выразумел ли ты теперь? Лутше бы ты учинил, чтобы всякая жена брала по семи мужей, и то бы приличнее было{29}. Однако ясно видится, что у тебя ни мало мозг нет и что ты совершенной дурак[535].

[14.] ЦАРЬ ОТГОНЯЕТ ЖЕН И ПОРИЦАЕТ ЖЕНСКОЕ ОБХОЖДЕНИЕ

О роде неблагодарный и неразсудный! когда я ль выдал такой указ? Прочь, прочь от меня подите, проклятыя и безчеловечныя[536], ибо я теперь явно узнал, что жена не показует инаго, кроме вреда, и женской род сеет плевелы и несогласия. И от кого она // (л. 11 об.) отходит, то тащит за собою граблею, что ни возможет, а куда входит, то вносит пламя и огонь[537], сердцем есть исполненным л[е]сти и измены. Сей род есть пропастию мучения, в котором слышатся часто плаканья и жалкости[538] несчастливых мужей, сей род есть вредностию отцам, мучением матерем, жезлом братьям[539], стыдом свойственником, разорением в домах и, одним словом, жены суть мукою и скорбию всему роду человеческому. Подите все в злой час и более не приходите ко мне, духи адския и лукавыя, каковы вы. О какое сокрушение, какое смятение учинили сии безумные и вспылчивые[540] за ничто! Но ежели б я узнал, кто был зачинщик сего дела, то б наградил ево по достоинству. Вот однажды пошли в злой час сии безстыдницы[541], которые мало что не выкололи мне глаз своими пальцами.

Как ушли женщины{30}, и царь немного от гнева поусмирел, то Бертолд, которой стоял издали, слушал все и видел, что весма хорошо исполнилась ево хитрость, смеючись // (л. 12) подошел к царю и стал ему говорить:

БЕРТОЛД: Что ты говоришь, о царю! Не сказал ли я тебе, что прежде нежели ты сего дни ляжеш спать, будеш читать книгу наизворот против того, как вчерась в похвалу женам говорил? Теперь посмотри, как они тебя выценили[542].

ЦАРЬ: О какой мозг дьяволской[543]! что выдумали — бутто бы я велел всякому мужу брать по семи жен, чего никогда ни в уме своем не имел, ниже во сне видел. О какое злое семя! О какой немилосердной род!

БЕРТОЛД: Знаеш ты договор, каков мы имеем между собою?

ЦАРЬ: Ты весма прав, за что взойди сядь со мною вместе на царском троне, ибо сия честь тебе надлежит.

БЕРТОЛД: На одном сем троне не могут уместится четыре ледвен[544]. // (л. 12 об.).

ЦАРЬ: Я велю подле себя зделать еще другой такой же, на котором ты сядеш и будеш судить так же как и я.

БЕРТОЛД: Любовь и господство не хотят между собою товарыщства, и того ради управляй ты сам как государь{31}.

ЦАРЬ: Я признаваю, не ты ли был производителем сего смятения?

БЕРТОЛД: Ты загадал о том еще сперва, и не можеш никакого наказания за то мне учинить, ибо я то выдумал, чтоб привесть в совершенство все то, что ни обещал.

ЦАРЬ: Добро, когда ты выдумал сие смятение, в том прощаю тебя. Но скажи мне, как ты начал производить сию хитрость?

БЕРТОЛД: Я пошол и сыскал ту женщину, которой ты отдал зеркало, и внушил ей, что ты паки намерен ево разбить и отдать половину супернице ее. Еще ж прибавил, что издал ты указ, чтоб всякой муж брал по семи жен. И того ради она собрала толикое многое число жен с собою, которыя учинили такой шум, как ты сам слышал. // (л. 13).

[15.] ЦАРЬ СТАЛ РАСКАЯВАТСЯ, ЧТО ОЗЛОСЛОВИЛ ЖЕН,
ЧЕГО РАДИ ПЕРЕВЕРНУВСЯ ПАКИ СТАЛ ИХ ВЫХВАЛЯТЬ

ЦАРЬ: Ты учинился великим выдумщиком, однако ж хитрости, и чють не довел ты сего дни до великаго бесчестия[545], и имели они тысячю резонов[546], а не один, так на меня сердится; и я б не мог поверить, что женской род так безумен, чтоб склонился ко учению[547] такого великаго смятения без болшаго резона[548]. Но какую причину болше сей могл бы ты им дать к раздражению на меня? тако ж и к побуждению меня на поношение тех жен, чего б я никогда ни для всего света[549] не сказал? Того ради весма о том сожалея и раскаяваися, опять переговариваю: что человек без жены, как виноград без огороды, гулбише бес пруда, река без лодки, сад бес цветов, колос без зерен, дерево без плода, город без площади, крепость без караулу и тюрма без сторожа, башни без лесницы, роза без благовония, перстень без дорогого камня, древо без сени, море без рыбы, луг без травы и, одним словом сказать, // (л. 13 об.) кто лишен такого сладкого сообщения, может назван быть зеркалом без света и алмазом без сияния.

БЕРТОЛД: Да. И лошадь без оброти[550].

ЦАРЬ: Ты — безстыдной скот.

БЕРТОЛД: Ты признал меня с начала. Впротчем, понеже я вижу, что ты сам содержит в голиком почтении жен, того ради не хочу болше говорить о них, и что прошло, то прошло[551].

ЦАРЬ: Кто хочет мне друг быть, тот бы не порицал жен, ибо они не вредят никого, не держат при себе ружья, не ищут ссор, но все смирны суть, веселы, милосердны, любовны и украшены всякою добродетелию, чего ради не побуждай болше меня за них на гнев, ибо я велю воздать тебе достойное наказание.

БЕРТОЛД: Я не касаюсь болше до струн тех гуслей[552], но станем разговаривать о другом и тако будем любезными приятелями. // (л. 14).

ЦАРЬ: Да, как на то есть и прискаска: не протився и болшему тебе, и не спорься с силным человеком, и стой далее от текущей воды.

БЕРТОЛД: Еще тихая вода и человек, которой молчит, мне не угодны.

[16.] ЦАРИЦА ПОСЫЛАЕТ ПРОСИТЬ У ЦАРЯ БЕРТОЛДА,
ЖЕЛАЯ ЕГО ВИДЕТЬ

По разговорех домашних[553] царя с Бертолдом, пришел посланной от царицы, которой царю говорил, что царица желает видеть Бертолда, прося его величество к ней его прислать. И понеже она известилась, что он забавлялся насмешкою над женами, вознамерилась высечь его хорошенко. Чего ради царь, как услышал прошение царицыно, оборотился к Бертолду и стал ему говорить:

ЦАРЬ: Царица прислала просить тебя, вот послан, которой пришел нарочно, что она желает тебя видеть.

БЕРТОЛД: Так для добра, как и для худа бывают посолства.

ЦАРЬ: Совесть недобраго человека всегда угрызает. // (л. 14 об.).

БЕРТОЛД: Обман придворной не равен с деревенским[554].

ЦАРЬ: Чистой проходит свободно через пушки.

БЕРТОЛД: Гневливая жена, горяшей огонь и дирявая сковрода суть великим убытком дому.

ЦАРЬ: Часто случается непотребному человеку то, чего он боится.

БЕРТОЛД: Гарица[555], вспрыгивая часто с сковроды, чтоб освободилася, попадает на уголья.

ЦАРЬ: Кто сеет беззаконие, жнет злая.

БЕРТОЛД: Под шапкою часто у тебя прячется моль.

ЦАРЬ: Кто выткал полотно, тот пусть и разотчет[556].

БЕРТОЛД: Худо может разоткано быть, когда концы в сетках[557].

ЦАРЬ: Кто сеет терн, тот пусть не ходит без обуви.

БЕРТОЛД: Жестоко кому нибудь прясть противу жала[558].

ЦАРЬ: Не опасайся ни от кого никакого зла.

БЕРТОЛД: Не болит голова у добраго человека.

ЦАРЬ: Разве ты опасаешся царицы, чтоб тебя не оскорбила?

БЕРТОЛД: Жена гневлива, как море без берега.

ЦАРЬ: Царица есть вся милосерда и желает тебя видеть, чего ради поди радостно и ничего в уме своем не держи. // (л. 15).{32}

[17.] БЕРТОЛД ПРИВЕДЕН К ЦАРИЦЕ

Таким образом, Бертолд приведен к царице, которая будучи известна, как выше упомянуто, о насмеянии, учиненном чрез него женщинам прешедшаго дни, заранее приказала изготовить батожья и повелела своим фрейлинам[559] запереть его в камору и вытрясть хорошенко пыль из платья его. И в тот же час, как она его увидела, смотря на то ужасное лице, стала быть и наипаче неукротима, говоря ему{33}:

ЦАРИЦА: Смотри, какая рожиша устрашителная[560], как тебя кличут[561]?

БЕРТОЛД: Я не кличу никого!

ЦАРИЦА: Как тебя зовут[562]?

БЕРТОЛД: Кто меня позовет, тому я ответствую.

ЦАРИЦА: Как тебя называют или имянуют?

БЕРТОЛД: Я не назывался никогда, как памятую[563].

Когда царица вопрошала Бертолда, то одна из служителниц ея принесла лахань полную воды, чтоб во оную ево посадить{34}, но деревенщина лукавой догадався о том, стоял весма с опасением и тот час выдумал новую хитрость. А царица следовала своей речи. // (л. 15 об.).

[18.] ХИТРОСТЬ БЕРТОЛДОВА,
ЧТОБ НЕ ОБМОЧЕН БЫЛ ОН СЗАДИ

ЦАРИЦА: Как чиниш ты такие хитрости и кажешея бутто бы калдун[564].

БЕРТОЛД: Всегда, когда обмочен бываю я сзади, то отгадываю всякую вещь и знаю, буде которая женщина кого любит и с кем и когда погрешила, и честна ли она или нечестна. И, коротко сказать, все отгадываю и, ежели б случилось здесь кто либы нибудь обмочил меня сзади[565], то б я узнал тот час, тот час всякое дело.

[19.] БЕРТОЛД УБЕГАЕТ ОБМОЧЕНЬЯ

В тот час та служителница, которая принесла воду, чтоб ево обмочить, услышавши такие слова, взяла ее оттуды потихонку, опасаяся, чтоб не вышла наружу какая либо проступка. И никто не осмелился тамо учинить над ним никакой шутки, ибо все имели, по общей пословице, щель на корме{35}. Однако ж царица, которая чрезмерно на него была гневна, приказала, чтоб всякая из служителниц, взявши по палке, выбили его хорошенко. И они сбежались к нему с великим напором, чтоб над ним не совершить дионисиевской гнев, как над несчастливым Орфеом[566]. Так что бедной Бертолд, видя себя в такой // (л. 16) великой беде, возвратился паки на обыкновенную свою хитрость и, оборотясь к ним, стал говорить.

[20.] НОВАЯ ХИТРОСТЬ БЕРТОЛДОВА,
ЧТОБ НЕ БЫЛ БИТ

БЕРТОЛД: Пусть из вас та, которая намерена отравить за столом царя, возмет прежде палку и меня ударит, то я буду доволен.

В тот час стали они смотреть друг на друга и говорить между собою: «Я не думала никогда о таком важном деле». Ответствовала и другая: «Ниже я». И тако от одной до другой пришло до самой царицы, так что побросали палки на сторону, а он, доброй Бертолд[567], сицевым образом[568] от тех страшных побой на тот час избыл.

[21.] ЦАРИЦА ВСЯКИМ ОБРАЗОМ ЖЕЛАЕТ БЕРТОЛДА БИТЬ

Царица, у которой отчасу болше разгарался гнев на Бертолда{36}, послала с приказом к гвардии[569] своей, что как станет выходить на двор Бертолд, то б без всякой пощады его били, при том провожали его четверо из лакеев ее, которые б после дали ей ведомость, что над ним зделается. // (л. 16 об.).

[22.] ХИТРОСТЬ БЕРТОЛДОВА,
ЧТОБ НЕ БЫЛ БИТ ОТ ГВАРДИИ

Когда Бертолд увидел, что никоим образом не мог себя освободить, то паки стал убегать ко обыкновенному своему судье[570], то есть к хитрости[571] и, оборотяся к царице, стал говорить: «Понеже я вижу явно, что ты хочеш видеть меня побитого, того ради прошу учини со мною такую милость, ибо прошение мое весма легко и можеш то учинить без всякой тебе противности. А именно: прикажи тем лакеем, которыя идут меня провожать, дабы они сказали салдатом, чтоб берегли толко мою голову, а с протчим бы без пощады управлялись».

Царица, не выразумев подлогу, приказала им сказать гвардии, чтоб берегли голову, а с протчим бы управлялись, как хуже могут. И тако лакеи провожали его прямо до гвардии, которая почти совсем в строю стала и дубины изготовили, чтоб исполнить повеление. Бертолд же стал выступать наперед перед другими несколко подалее. И, когда провожатые // (л. 17) увидели гвардию в строю, готовых на повеление, и Бертолд стал доходить до строю, то стали те провожатые издалека крычать, чтоб берегли голову, а с протчим бы управлялись, как хуже могут, для того, что царица так повелела.

[23.] ЛАКЕЕВ ПОБИЛИ ВМЕСТО БЕРТОЛДА

Гвардия, видя Бертолда напереди перед другими и, думая, что он у них головою, пропустили его без всякаго повреждения. А как дошли до них лакеи, то начали их так бить, что переломали им дубьем и руки, и ноги. И, коротко сказать, не осталось у них живова места, где бы дубина не побывала. И тако все побитые и переломаные возвратились к царице, которая, услышавши, что Бертолд таковою хитростию свободился и что вместо его побиты лакеи, разсердилась на него пуще и закляла себя не оставить его без отмщения. Однако ж на тот час скрыла гнев свой, ожидая новой притчины. А между тем велела лечить лакеев, которые (как выше помянуто) были // (л. 17 об.) на праздник отделаны по общей пословице[572].

[24.] БЕРТОЛД ВОЗВРАТИЛСЯ К ЦАРЮ,
ЧИНИТЬ НОВОЙ ВЫМЫСЕЛ НАД ШУТОМ[573]

Как наступил другой день и начали по обыкновению во двор царской собиратся кавалеры и министры[574], то и Бертолд непреминул притти туда ж по обыкновению своему, котораго, увидя, царь призвал к себе и стал ему говорить:

ЦАРЬ: Хорошо ли и как ты обошелся с царицею?

БЕРТОЛД: Сверху платья до подолу мало разности.

ЦАРЬ: Море не очень ли волновато было?

БЕРТОЛД: Кто знает парусы порядочно управлять, то переезжает всякую глубину без опасности.

ЦАРЬ: Небо не угрожало ли великим градом[575]?

БЕРТОЛД: Град выпал, да на других.

ЦАРЬ: Чаешь ли ты, что опять вёдро разгулялось?

БЕРТОЛД: После меня осталось небо весма облачно.

[25. БЕЗЧИНИЯ НЕКОЕГО ОБЖОРЫ[576]]{37}

В то время один шут, которой при царе стоял // (л. 18) и шутил смешные забавы[577], и назывался Фаготом, то есть прожора[578], потому что человек был толстой, мал возрастом[579], плешив{38}, сказал царю: «Яви государь ко мне милость, повели мне поговорить с сим деревенщиною, ибо я ево начисто отделаю».

Царь ему сказал: «Говори, что хочеш, толко смотри, чтоб не пострадал ты того ж, как некоторой другой, что пошел брить, да самого выбрили». «Нет, нет — ответствует Фагот — я его не боюся». И оборотився к Бертолду как бы рожею превратною, чтоб ему говорить{39}:

ФАГОТ: Что ты говорит, бородач, которой выпал из гнезда[580]?

БЕРТОЛД: С кем ты говорит на бескрылном месте[581]?

ФАГОТ: Сколко миль от неба до земли[582]?

БЕРТОЛД: Сколко шитаеш ты от горшка щей до корыта с кормом[583]?

ФАГОТ: Для чего курица черная несет яйца белыя?

БЕРТОЛД: Для чего завяски у царя черные, а на тебе башмаки красные[584]?

ФАГОТ: Сколко которых болше, турков или жидов?

БЕРТОЛД: Сколко ис тех болше, что у тебя в рубашке или в бороде // (л. 18 об.).

ФАГОТ: Деревенщина и лошадь родились в одних родинах.

БЕРТОЛД: Обжора и свинья ядят оба из одного корыта.

ФАГОТ: Сколко тому, как не было на тебе батожья[585]?

БЕРТОЛД: Сколко тому, как тебе дали скуфью[586]?

ФАГОТ: Бык ли ты или козьол?

БЕРТОЛД: Не мешай в збор своих[587].

ФАГОТ: Долго ли тебе не покинуть своих хитростей?

БЕРТОЛД: Долго ли тебе лизать поваренныя блюды[588]?

ФАГОТ: Деревенщине не давай палки в руки.

БЕРТОЛД: Свинье и лягушке не чисти грязи[589].

ФАГОТ: Ворон никогда не принашивал добрых вестей.

БЕРТОЛД: Грачи и вороны всегда гоняются за стервою[590].

ФАГОТ: Я доброй человек и весма чинной.

БЕРТОЛД: Кто хвалится, тот марается.

ФАГОТ: Деревенщина — худая скотина[591].

БЕРТОЛД: А потаковщик[592] — дурной урод.

ФАГОТ: Не бывало никогда деревенщины без лукавства.

БЕРТОЛД: Не бывало никогда петуха без брудей[593] и без гребня, и шута без похлебства[594].

ФАГОТ: Башмаки твои разинулись[595].

БЕРТОЛД: Смеются они тебе, что ты скотина. // (л. 19).

ФАГОТ: Чулки твои в заплатах{40}.

БЕРТОЛД: Лутче чулки в заплатах, нежели такой ус[596], каков у тебя.

Имел сей шут многия дурныя знаки на лице, чего ради видя, что Бертолд касается до насмехания над его телом, не ведая, что ему ответствовать, покраснел, как огонь, от стыда. А болше тогда, как все придворныя стали смотреть на сию отмену, и тако начал молчать и рад бы был вытти, ежели б те кавалеры ево не удержали.

А Бертолд от долгаго говоренья имел рот свой полон слюн и, не зная куда плюнуть, потому что двор весь был украшен и убран шелковыми и золотыми материями, сказал царю: куда повелит ему плюнуть? Царь ему сказал, что б плюнул на порожнее место[597]. Тогда оборотясь Бертолд к Фаготу (которой, как выше упомянуто, плешив был), плюнул ему на голову, за что он, осердясь, стал жаловатся царю о учиненной обиде. Бертолд же, оправдая себя, говорил: «Мне царь дал повеление // (л. 19 об.) плюнуть на порожнее место. И где лутче порожнее место, как твоя голова[598]? Нет ли пословицы, что плешивая голова вшам площадь? И тако я не погрешил нимало, что наплюнул на порожнее место по повелению царскому».

По сем весь двор оправдал Бертолда, а Фагот, бьючи[599] свою голову, принужден был терпеть. И лучше б быть ему голодну[600], нежели мешатся когда нибудь с ним. Чему все обрадовались, потому что он показывал себя за разумнаго человека[601] и над всеми насмехался, а тогда от стыда своего не смел ни взглянуть и чють с серца своего не удавился[602]{41}. И понеже уже было позд[н]о, то царь бояр своих распустил, а Бертолду приказал, чтоб он к нему наутре пришел ни наг, ни одет{42}.

[26.] ХИТРОСТЬ ПРЕИЗРЯДНАЯ БЕРТОЛДОВА
О ВОЗВРАЩЕНИИ ЕВО К ЦАРЮ ПО ПРИКАЗУ ОТ НЕГО ДАННОМУ

Как наступил день, то Бертолд явился к царю, // (л. 20) обернувшись в мрежу[603] рыболовную, и царь, увидев его, стал ему говорить:

ЦАРЬ: Для чего ты явился предо мною так?

БЕРТОЛД: А не приказал ли ты мне, чтоб я возвратился к тебе сево дни так, чтоб ни наг был, ни одет?

ЦАРЬ: Да, приказал я так.

БЕРТОЛД: И вот я обернут сею мрежею, которою одна часть удов моих накрыта, а другая наруже видна.

ЦАРЬ: Где ты был до теперешняго времени?

БЕРТОЛД: Где я был, там уже не стою, и где я стою, другая не могут стоять, кроме меня.

ЦАРЬ: Что делает отец твой и мать, и брат твой с сестрою?

БЕРТОЛД: Отец мой из одново убытка делает два, // (л. 20 об.) мать моя помогает соседке своей в том, в чем уже болше помочь не может, брат мой сколко ни найдет, столко убивает, а сестра моя плачет о том, чему смеялась во весь инешней год.

ЦАРЬ: Растолкуй мне сию загатку.

БЕРТОЛД: Отец мой в поле, желая загородить дорогу, положил творну[604], так что те проезжия, которыя привыкли тою дорогою ездить иногда по одну, а иногда по другую сторону тово творну, зделали, вместо одной, две дороги. Мать моя сжимает глаза у соседки своей умершей, чего уже впредь не зделает. Брат мой, стоя на солнце, бьет вшей, сколко ни нашел в рубашке. Сестра моя во весь инешней год отдалася в забаву с мужем своим[605], а ныне плачет на постели, ожидая тяшких родин.

ЦАРЬ: Кой день изо всех других долее?

БЕРТОЛД: Тот, в которой кто нибудь пробудет неетчи[606].

ЦАРЬ: Какая та глупость, каковой не бывает болше у человека?

БЕРТОЛД: Ставить себя за разумнаго.

ЦАРЬ: Для чего седеет скорее голова, нежели борода? // (л. 21).

БЕРТОЛД: Для того, что волосы на голове выросли прежде, а не на бороде.

ЦАРЬ: Какое то детище, что огаливает[607] бороду у матери?

БЕРТОЛД: Веретено.

ЦАРЬ: Что то за трава, которую узнавают и слепыя?

БЕРТОЛД: Крапива.

ЦАРЬ: Что то за вещь[608], которая танцует по воде, а никогда ног своих не вымывает?

БЕРТОЛД: Лодка.

ЦАРЬ: Кто то таков, что прячет сам себя?

БЕРТОЛД: Червь шелковой.

ЦАРЬ: Какой то цвет, котораго нет хуже?

БЕРТОЛД: Тот, которой выходит из бочки, когда ренское уже на дрожжах[609].

ЦАРЬ: Что то за вещь, которая ни в чем стыда не имеет?

БЕРТОЛД: Ветер, которой подходит и под подол к женщинам. // (л. 21 об.).

ЦАРЬ: Что то за вещь, которой никто не хочет видеть в своем доме?

БЕРТОЛД: Проступка, то есть вина[610].

ЦАРЬ: Что то за кривая вещь, которая подрезывает ноги всех равных?

БЕРТОЛД: Серп, которым жнут хлеб.

ЦАРЬ: Сколко тебе лет?

БЕРТОЛД: Кто считает свои годы, тот производит счет с смертью.

ЦАРЬ: Что белее всего?

БЕРТОЛД: День.

ЦАРЬ: Белее ли и молока?

БЕРТОЛД: Белее и молока, и снегу.

ЦАРЬ: Ежели ты мне сево не покажешь, то я велю тебя без пощады сечь.

БЕРТОЛД: О несчастия и бедства придворнаго[611]!

[27.] ХИТРОСТЬ ВЫСОЧАЙШАЯ БЕРТОЛДОВА, ЧТОБЫ ОТБЫТЬ ЕМУ ОТ БАТОГОВ

Пошел Бертолд и взял кувшин молока, которой тайно пронес в камору царскую и скрыл в ней все окна в самый полдень. // (л. 22) И как токмо вошел царь в тое камору, то поткнулся об тот кувшин молока, и все оное пролил и чють что сам не упал. От чево весма разсердился и приказал растворить окна и увидел то молоко, пролитое наземь, и что он о кувшин споткнулся, стал крычать, говоря:

ЦАРЬ: Кто поставил кувшин с молоком в моей каморе и закрыл окна, чтоб я споткнулся?

БЕРТОЛД: Я то зделал, дабы тебе показать, что день всячески белее и чище молока[612], ибо ежели б молоко было белее дни, то бы оно светило тебе в каморе, и ты бы не споткнулся о кувшин, как теперь учинил.

ЦАРЬ: Ты — лукавой деревенщина и всякаго вымысла изобретатель. Но кто то таков, идущий сюда? Подлинно посланной от царицы, как я вижу, и держит писмо в руке. Поотсторонись ты к месту, дай мне время выслушать, зачем он пришел.

БЕРТОЛД: Я отойду прочь, и не допускает ли Бог какого зла на меня[613]? // (л. 22 об.).

[28.] МНЕНИЕ, ВСКОЧИВШЕЕ В ГОЛОВУ ЖЕНАМ ГРАДСКИМ{43}

Пришел посланной пред царя, которому отдал достойной респект[614], подал писмо от царицы содержания следующаго{44}: что госпожи градския, а имянно шляхетныя[615], желают и позволении просят от царя, дабы могли и они вступать в советы и правления градския так, как бы и мужья их, и решили бы дела и производили суды с определением. И, одним словом сказать, все бы то чинили и они, что чинят сенаторы и министры, приводя на то доказательство, что были и другая жены такия ж, которыя управляли государства и владетелства столь разумно, что в мимощедшия годы[616] не могли того учинить многая государи и что еще выходили на войну и защищали земли свои и государства мужественно. Чего ради не надлежит царю в том им отказать, но прошение их принять за праведное и все пожелания их исполнить, ибо им признавается за великую обиду, что мущины употребляются во всякия государственныя дела, а они почитаются за ничто. Заключая свою речь в том, что в нужных делах будут и они так содержать секрет, как и мужья и, может быть, что // (л. 23) еще болше их, чего для царица очень о том старалася, прося царя попремногу о сем деле. Как прочел царь писмо и выразумел безумное прошение сих жен, не знал за какую дорогу принятся[617]. И тако оборотився к Бертолду, расказал ему о том деле. Которой [Бертолд] начал очень смеятся, за что царь, поосердився, стал ему говорить:

ЦАРЬ: Смеешся ль ты, палачь?

БЕРТОЛД: Смеюсь я подлинно, и есть ли бы кто теперь не смеялся, тому надлежало все зубы выбить.

ЦАРЬ: Для чего?

БЕРТОЛД: Для того, что те жены тебя признали за бабика[618], а не за Албуина. И того то ради они тебе учинили толь безумное прошение.

ЦАРЬ: В их воли состоит просить, а в моей воли пожаловать.

БЕРТОЛД: Плоха та сабака, которая допускает себя за хвост ловить. // (л. 23 об.).

ЦАРЬ: Говори яснее, чтоб я выразумел.

БЕРТОЛД: Бедныя те домы, где курицы ростятся[619], а петух молчит{45}.

ЦАРЬ: Ты, как солнце мартовское, которое греет, а не растаивает.

БЕРТОЛД: Разумному человеку не много слов надобно.

ЦАРЬ: Вынь мне вдруг из мешка[620].

БЕРТОЛД: Кто хочет дом иметь чистой, тому не надобно держать ни птиц, ни голубей.

ЦАРЬ: Кто мешается с бездельем, толко лиш поварн[621] коптит{46}.

БЕРТОЛД: Одним словом, што ты хочеш от меня?

ЦАРЬ: Хочу твоего совета в сем деле{47}.

БЕРТОЛД: Муравей ли просит теперь хлеба от сверчка?

ЦАРЬ: Ведаю я, что ты умьон и обогащен многими инвенциами[622], сиречь вымыслами[623], и того ради всю трудность сего дела на тебя полагаю.

БЕРТОЛД: Ежели ты положиш ту трудность на меня, то не держи у себя ничего в уме, я скоро ее сыму с тебя. Пусть я // (л.24) буду делать, что знаю, и буде они вперед станут тебе говорить о сем долге[624], то буду я сабака.

ЦАРЬ: Поди, старайся, как бы скорее их с той дороги свести.

[29.] ХИТРОСТЬ РАЗУМНАЯ БЕРТОЛДОВА,
ЧТОБ ВЫВЕСТЬ ИЗ ГОЛОВЫ НАМЕРЕНИЕ ВЫШЕОЗНАЧЕННЫХ ЖЕН

Пошел Бертолд на рынок и купил одну птичку, которую посадил в шкатулку и принес ее к царю, сказав ему, чтоб он отослал оную к царице так, как она заперта, а царица бы отдала тем женщинам с таким приказом, чтоб отнюдь ее не открывали и чтобы наутре пришли к царю, принесши с собою и шкатулку запертую. И тако потом царь обещается учинить с ними ту милость, о чем они просили. Царь по такому совету бертолдову тое // (л. 24 об.) шкатулку отослал к царице с нарочно посланным, И оную приняв, царица отдала вышепоказанным боярыням[625], которыя были в ее каморе, ожидая ответу с таким приказом от страны царской[626], чтобы оную ни под каким образом не открывали и на завтрешней бы день ее возвратили, и что они получат все желание свое от царя. И тако все с радостию разъехались от царицы{48}.

[30.] ЛЮБОПЫТСТВО ЖЕНСКОЕ[627]

Как вышли показанные жены от царицы, то пришло им превеликое желание видеть оное, что было положено в шкатулке{49}. И начали друг другу говорить: «Хочете ли посмотреть, что заперто в шкатулке?» Одни говорили, что открывать не надобно, ибо отдан нам крепкой приказ, чтоб никак не открывать, понеже, может быть, что положена там какая нибудь нужная вещь царская. А другая боярыни любопытнейшия говорили: «От того, что мы и посмотрим, ничего не зделается, и ежели мы ее откроем и посмотрим тово, что бы в ней ни было».

[31.] ПРИГОВОР ЖЕНСКОЙ

Напоследок по многих разговорах и замешателствах[628] // (л. 25), каковы между собою они чинили, приговорили ее открыть. И тако что стали ее открывать и еще совсем крышки не подняли, то птичка, бывшая тамо, вдруг выпархнула и вон на двор вылетела. От чего все остались смратны[629] и печалны, а наипаче в том, что не могли усмотреть, какая то птичка была, ибо с такою скоростию из глаз их улетела, что не могли разсудить, воробей ли или щегленок был{50}. Понеже, ежели б ее усмотрили, то бы старалися приискать такую ж другую птичку, подобную ей, и на завтрешней бы день принесли ее к царю так, как была, и от того бы никакого зла им не приключилось.

[32.] ПЕЧАЛЬ ВЫШЕОПИСАННЫХ ЖЕН, О УЛЕТЕНИИ ПТИЧКИ

Затужившись и запечалившись, все те бедныя боярыни, о потерянии птички, стали обличать свое любопытство и говорить: «О бедныя мы, с каким лицем появимся мы к царю! понеже не сохранили повеления его, ниже могли на одну ночь удержать запертую птичку. Бедныя и безнадежныя мы! Какая радость // (л. 25 об.) и какая смелость[630] будет нам завтра поутру»? Так они всю ту ночь препроводили в грусти и печали и не знали, что им назавтра делать, итти ли прямо к царю или отстатся у себя в доме.

[33.] ПРИГОВОР МУЖЕСТВЕННЫХ ЖЕН

Как пришла ночь, и наступил день светлой, то они встали и собрались все вместе и, как десператныя[631], не знали, за какую дорогу принятся и куда итти — наперед, к царю ли прямо об[ъ]явить о своей вине, или к царице. Иная говорила так, а иная инак; иная говорила, что итти, а иная, что не ити. Напоследок, по многих словах вышла одна из них изо всех, якобы наисмелейшая, и стала говорить: «Для какой притчины теряем мы столко времени в непотребных разговорах между собою? Проступка наша уже учинилась и невозможно ее утаить ниже исправить, кроме того, что просить прощения у царя и сказать ему, не обинуяся, все то, что произошло. А он, как по природе человек милосердой, а наипаче к женам, ту вину нам простит. И пойду я первая к царю перед вами, а вы будьте великодушны и подите за мною, понеже, что ни будет, за сие не казнят смертью, что одна птичка ценою в две денешки вылетела. Подите со мной и ничего не бойтесь».

А иныя опять разсуждали, что царь примет за презрение себе учиненное их преслушание и поставит так за велико, якобы у нево из садов и лугов все фазаны и рябчики выпущенны были. После того всего положили намерение итти наперед к царице и об[ъ]явить ей подробну все свое дело.

[34.] ПОШЛИ ЖЕНЫ К ЦАРИЦЕ, А ОНА ИХ ПРИВЕЛА К ЦАРЮ{51}

Услышав царица о таком деле, весма затужилась и опечалилась, и не знала, что сказать и что делать, понеже испужалась от такого безчиния. Однако ж напоследи осмелилась и пошла к царю со всем собранием жен, которых было до трех сот, и все шли со страхом и со стыдом. Когда пришла царица во двор царской и поздравила царя, то он принял ее поздравление с радостию и потом посадил подле себя, и спросил ее, какую добрую ведомость[632] к нему принесла с толиким множеством жен. // (26 об.).

[35.] ЦАРИЦА ОБ’ЯВЛЯЕТ О УЛЕТЕНИИ ПТИЧКИ

Ответствовала царица: «Известно буди вашему величеству, что пришла я к вам с сими благороднейшими госпожами за получением ответа на прошение мое, тебе учиненное, а имянно, чтоб и они вступали в самыя те дела и управления, которые исправляют сенаторы. И ваше величество послал к нам шкатулку с непременным повелением, чтоб ее не открывать ни каким образом, но возвратить б так, как им отдана. Но из них одна перед другою будучи весма любопытливее, желая видеть, что в той шкатулке положено, ее открыли, из которой вдруг вылетела птичка. О чем они так затужились и опечалились, что не смеют ни головы поднять, ниже смотреть на ваше царское лице от великаго своего стыда в преступлении вашего повеления. Но ваше величество, как всегда бывал милосерд и милостив ко всем, прости их (прошу тебя) в такой вине, понеже они не для преслушания вашего величества, но от любопытственнаго своего желания то учинили. Вот они здесь пред вашим величеством в раскаянии и печали просят всенижайше прощения». // (л.27).

[36.] ЦАРЬ ПОКАЗЫВАЕТ ВЕСМА СМУТНА И ПОНОСИТ ЖЕН ЗА ТАКОЕ ДЕЛО,
ПОТОМ ИХ ПРОЩАЕТ И ОТПУСКАЕТ ПО ДОМАМ

В тот час показуя себя царь, что возимел от них презрение в таком деле, оборотился к ним гневливым лицем и говорил: «Вы, толи что выпустили птицу из шкатулки, скажите, о безумные и малоумныя жены! — а потом еще принимаете смелость вступать в тайныя советы двора моего? Теперь скажите мне, как бы вы могли содержать секретно то дело, в котором зависит интерес государства моего и жизнь человеческая, когда на один час толко не могли удержать шкатулки, которую я вам дал с таким наикрепчайшим приказанием? Впротчем, подите управляйте дело свое, которое состоит в прилежном старании о фамилии и добром содержании домов ваших, как вы обыкли, а оставте управлять государство мужьям{52}. Я знаю теперь, что бы дела пошли наизворот, когда б проходили чрез руки ваши, никакое б дело у вас не было тайно, которое б в один час не пронеслось по всему городу. // (л. 27 об.) Подите отсюда, подите в домы свои, а я вас прощаю. И впредь в такую глупость не вступайте, а царице даю позволение проводить ее до покоев многим кавалером».

И тако бедныя те жены вышли от царя печалны и никогда уже болше о вступлении в советы и суды государственные не вступали, понеже они сами осуждены тем судом, однако ж чрез содействование Бертолда хитраго, х которому оборотився царь, стал смеятся и говорить:

ЦАРЬ: Сия еще выдумана новая инвенцыя[633] и произошла весма изрядно.

БЕРТОЛД: Добро, пусть пойдет коза хромая, пока волка встретит.

ЦАРЬ: Для чего ты сие говориш?

БЕРТОЛД: Для того, что жена, вода и огонь везде принуждают ко уступлению им места.

ЦАРЬ: Кто сидит в крапиве, часто его обжигает.

БЕРТОЛД: Кто плюет против ветра, тот плюет себе на бороду[634].

ЦАРЬ: Кто ссыт на снег, то всегда оное место видно остается[635].

БЕРТОЛД: Кто моет голову у осла, тот теряет толко труд и мыло. // (л. 28).

ЦАРЬ: Не про меня ли ты сие говорит?

БЕРТОЛД: Нарочно про тебя говорю, а не про других.

ЦАРЬ: В чем ты можеш жаловатся на меня?

БЕРТОЛД: В чем же могу и похвалится тобою?

ЦАРЬ: Скажи мне, в чем ты от меня озлоблен?

БЕРТОЛД: Я тебе учинился спомощником в таком твоем нужном деле, а ты, вместо тово, чтоб охранят жизнь мою, надо мною насмехается.

ЦАРЬ: Я так не неблагодарен, чтоб не признавал о твоем награждении.

БЕРТОЛД: Признавать тебе мало, сила вся в том состоит, чтоб награждение учинить.

ЦАРЬ: Молчи, и я награжду тебя так, что будет стоять прямо на ногах[636].

БЕРТОЛД: Стоят прямо на ногах повешенныя.

ЦАРЬ: Ты все наизворот толкует.

БЕРТОЛД: Кто говорит о худом, тот почти всегда отгадывает.

ЦАРЬ: Ты говорит о худом и делает худо.

БЕРТОЛД: Какое худо делаю я во дворе твоем?

ЦАРЬ: Ты не имеет ни благородных поступков, ни учтивства.

БЕРТОЛД: Что тебе в том, учтив ли я или неучтив? // (л. 28 об.).

ЦАРЬ: Весма мне то надобно, ибо ты чрезмеру по деревенски обходится со мною.

БЕРТОЛД: Скажи мне тому притчину.

ЦАРЬ: Понеже ты, когда приходит ко мне, то никогда не сымаеш шляпы и не кланяется.

БЕРТОЛД: Человеку не надобно наклонятся пред другим человеком.

ЦАРЬ: По обхождению человеческому надобно употреблять учтивство и поклоны.

БЕРТОЛД: Все мы от земли — ты от земли, я от земли, и все возвращаемся в землю. Однако ж земля никогда не наклоняется пред землею.

ЦАРЬ: Правду ты говорит, что все мы от земли. Но какая разность есть между мною и тобою? — не иная как сия, что от одной самой земли делают сосуды разныя, ис которых часть употребляется на положение дорогих закусок и благовонных мастей, а другая часть на деревенския дела и на последния нужды. Таким образом и я нахожусь одним судном[637] из тех, в которых держится балсам и другия благоуханныя вещи, и дорогия закуски, а ты — таким судном, в которой ссут[638] и еще хуже того делают. Хотя все мы от единой руки и единой земли сотворены.

БЕРТОЛД: Тово я не отрицаюсь, но крепко подтверждаю, что так подлежит разбитию один, как и другой сосуд, и когда оба бывают разбиты, то черепки их выметывают на улицу, как одного // (л. 29), так и другаго судна, без всякой разности.

ЦАРЬ: Добро, что ты ни говори, да я хочу, чтоб ты передо мною наклонялся.

БЕРТОЛД: Я того никак учинить не могу, как ты ни изволиш{53}.

ЦАРЬ: Для чего не можеш?

БЕРТОЛД: Для того, что я ел лапшу сушеную[639] и не хочу ее переломать от наклонанья.

ЦАРЬ: А, дурной деревенщина, я поневоле тебя заставлю кланятца, когда приходит ко мне{54}.

БЕРТОЛД: Все может статся, однако ж весма мне трудно тому поверить.

ЦАРЬ: Завтра покажется оное действо. А теперь поди домой.

[37.] ЦАРЬ ВЕЛЕЛ ОПУСТИТЬ ВЕРХНЕЙ КОСЯК У ДВЕРЕЙ В СВОЕЙ КАМОРЕ И ИХ ПОНИЗИТЬ,
ЧТОБ ПОНЕВОЛИ БЕРТОЛД НАКЛОНИЛСЯ, ВХОДЯ В ТЕ ДВЕРИ

Когда вышел Бертолд, то царь велел понизить дверь у каморы своей так, что кто бы ни стал в нее входить, то бы поневоли принужден был наклонится при входе своем, и тако бы поневоли поклон учинил. Чего ради ожидал дня, увидеть случай того дела. // (л. 29 об.).

[38.] ХИТРОСТЬ БЕРТОЛДОВА,
ЧТОБЫ НЕ НАКЛОНИТСЯ ЕМУ ПЕРЕД ЦАРЕМ{55}

На завтрешней день пришел Бертолд во дворец по обыкновению и, увидя что так дверь обнижена, тот час обратился к своей хитрости[640] и дознался, что царь учинил для нево, дабы он, наклонясь, [в ту камору вошел. Чего ради, вместо того, чтоб наклонился головою, оборотился он спиною и вошел в камору таким образом, что вместо отдания поклона царю, оборотил к нему зад свой и отдал ему честь ледвеями[641]. Тогда царь узнал, что он самой из хитрых хитрой, и тот ево вымысел ему весма приятен был, однако ж показал себя, якобы то ему противно, и стал ему говорить: ЦАРЬ: Кто тебя научил так по деревенски входить в каморы?

БЕРТОЛД: Рак.][642]

ЦАРЬ: Для какой причины? Подлинно ты имееш у себя добраго наставника.

[39.] СКАСКА О РАКЕ И КАВУРЬЕ[643], СКАЗАННАЯ ОТ БЕРТОЛДА{56}

Известно тебе буди, что у отца моего было десять сыновей, а был он убогой человек, как и я{57}, и понеже многократно недоставало у нас хлеба на ужин, то он, вместо накормленья, клал нас голодных спать и обыкновение имел сказывать нам скаски с тем намерением, чтоб нас усыпить. И тако мы привыкали препровождать себя до другаго дня. Чего ради между протчими слышанными от него скасками одна у меня осталась в памяти и, ежели тебе не противно ее от меня выслушать, то [не неприятна тебе покажется, а потом уже будем о деле разговаривать.

ЦАРЬ: Сказывай, мне очень будет приятно.

БЕРТОЛД: Сказывал отец мой, что когда скоты разговаривали, то в то время рак и кавурья, друзья между собою попремногу любезныя, согласились ходить по свету, дабы могли видеть, как живут в других краях (рак тогда ходил наперед головою, как и протчая рыба[644], тако ж и кавурья не ходила боком, как чинит ныне.) И тако по отлучению их][645] из отеческих домов, ходили они многое время по свету и были в птичьем царстве[646], потом прошли в границы царства комарья[647], тако окружив болшую часть земли и видев разныя государства и разныя обхождения между теми гадами. Напоследи пришли в село кунье на вечер. И понеже у куниц с соболями[648] была тогда великая война, как у пограничных между собою, за некоторое подозрение измены, того ради были все вооружены — и одна сторона, и другая. По прибытии сих двух товарыщев, рака и кавурьи, в то место, где караулные были на стороже, признали их за шпигунов[649] и поимали их в тот же час и, связав, привели к капитану своему, которой, распросив их подробну, иной причины за ними не нашел, кроме того, что они ходят видеть свету и пришли в те страны, не зная ничего, как чужестранцы, и что желают себе свободы для возвращения во свое отечество. А буде их не освободят, то бы определить их в солдаты и давать им жалованье, как и другим, а они станут им на войне служить с верностию.

Как капитан по распросу никакой опасности за ними не признал, то немедленно их освободил, и понеже показалось ему, что они делные, потому что имеют столко ног и клещей, то принял их в службу. И одново из них, а имянно рака, послал шпигуном выведать, // (л. 31) что делается у неприятелей. Рак, как вновь захожей того места[650], ходил весма тихо, однако ж храбро пошел в лагерь неприятелской, где, застав караул спящей, прошел прямо в шатер к соболям посмотреть, не спят ли и там. Но по несчастью своему застал там не спящих, но сидящих и играющих[651]. Чего ради, толко что бедной рак впустил туда голову[652], то вдруг увидел ево один из тамошних салдат, встал очень тихо от игры, котораго рак не догадался и, ухватив кол, ударил ево однажды по голове, так что показался он мертвым и, ежели б не было у него на голове обыкновенного оружия[653], то б и мозг у него вышел[654].

И тот салдат, которой ево ударил, не ведая про нево, что он шпигун, но якобы так к ним зашел, ибо не имел уса шпигунскаго[655], и думал, что [рак] уже мертв, взял ево за хвост и выкинул в ров, а сам без всякаго опасения опять стал играть. И тако бедной рак чють мог поднять голову от так великаго удара, отчего заклял себя, что впредь уже ни в какое место входить наперед головою не станет, но будет ходить задом. Ибо, хотя ево батогами высекли, то бы лутче он вытерпел по спине, нежели по голове. И как возвратился оттуды к куницам, то им донес о всем подробну, что караул спит, а в шатре не спят. И тако капитан с самою тихостию вступил в строй, пошел со всем войском своим на неприятеля, котораго победил и, взяв шатер, всех бывших в нем побил, и учинил отмщение за побои раковы. Которой [рак], чтобы впред за такую беду ему не попасть, сказал кавурье: «Пойдем мы домой[656], ибо война не по нас». «А как нам убежать? — сказала кавурья — ибо нагонят нас по следу». Ответствовал рак: «Ты поди боком, а я задом, и тако пройдем без опасности». Угодно то слово стало быть кавурье и, немедленно вставши он[657] на ноги[658], пошел по боярски, как петух[659], и так скоро, что рак чють за ним мог идти. Таким образом вышли оттуды, и никогда не могли дознатся, куда они ушли, за отменную их ходбу. А по прибытии в домы свои расказали о всех своих бывших бедах и оставили всем протчим по них наследником завещание, чтобы они от тогдашнего времени вечно ходили так, как они возвратились в домы свои. И тако поныне то видим, что рак ходит задом, а кавурья боком. А понеже рак был ударен палкою в голову во время входу ево головою в шатер, я то затвердил и содержу в памяти своей всегда, // (л. 32) и для тово то вошел в камору твою задом, ибо пусть лутче выбито будет мне гузно, нежели голова. Теперь что ты скажеш, не хороша ли эта скаска?

ЦАРЬ: Да, подлинно хороша, и учинился ты великим человеком. Поди теперь домой, а завтра возвратись ко мне так, чтоб я видел тебя и не видел, и принеси с собою сад, хлев и мелницу.

[40.] ХИТРОСТЬ БЕРТОЛДОВА,
КАК ЯВИЛСЯ ОН К ЦАРЮ ПО ВЫШЕПИСАННОМУ ПРИКАЗУ

На завтрешний день Бертолд велел матери своей зделать круг свеколной, свалявши с маслом коровьим, с сыром и с мукою. Потом взял решето и понес перед собою и тако пришел к царю, которой увидев ево таким образом стал смеятся и говорить: // (л. 32 об.).

ЦАРЬ: Что значит сие решето, которое перед собою держиш?

БЕРТОЛД: Не приказал ли ты мне сам, чтобы я пришел к тебе так, чтобы ты меня видел и не видел?

ЦАРЬ: Да, приказал я так.

БЕРТОЛД: Вот я теперь из дирочек сего решета виден тебе и не виден.

ЦАРЬ: Ты умен человек, да где ж сад, хлев и мелница, которую приказал я тебе принесть?

БЕРТОЛД: Вот сей круг, в котором свалены три вещи, а имянно: свекла, которая значит сад[660], сыр и масло — хлев, а мука — мелницу.

ЦАРЬ: Я никогда не видал, ниже сам имел такого острого ума, каков ты имееш. Того ради исправляй ты всякую нужду от двора моего.

[41. ПОТЕХА БЕРТОЛДОВА][661]

Услышав Бертолд от царя сии слова, поотшед от него немного, опять к нему возвратился и скинул портки своя[662], показывая, якобы хочет опорожнятся, что увидя, царь стал крычать, говоря ему:

ЦАРЬ: Что ты хочеш делать, палачь[663]?

БЕРТОЛД: Не сказал ли ты мне, чтобы я исправлялся во всякой моей нужде от двора твоего? // (л. 33).

ЦАРЬ: Да, сказал я так. Но что ты хочеш делать?

БЕРТОЛД: Я по твоему повелению хочу свою нужду исправить, выпорожнить свое брюхо, которое так меня отягчило, что не могу уже более в себе держать.

В то время от гвардии царской салдат поднял палку и хотел ево ударить, выговоря ему такое слово: «Поди, свинья, в хлев, куды ходят равныя твои, а не делай такого безчиния пред царем, буде не хочеш, чтоб я переломал ребра твои палкою». X которому обернувся Бертолд, стал говорить:

БЕРТОЛД: Поди, братец, прочь от меня и не показывай себя умным. Ибо мухи, летающия по головам червивым[664] не летают ли и по столу царскому и серут[665] в самое кушанье и питье царское? Однако ж царь оное кушает. И когда так чинят мухи, то не могу ли и я исправить свою нужду на полу, наипаче, что и сам царь мне дал позволение, дабы я исправлял всякую мою нужду от двора ево? И какая бы так болшая нужда мне приключится могла, как настоящее дело{58}?

Узнал царь обиняк[666] бертолдов, снял немедленно // (л. 33 об.) самой богатой перстень с руки своей и оборотився к нему, сказал:

ЦАРЬ: Возми сей мой перстень от меня в подарок, а ты, казначей, поди принеси тысячу рублев денег немедленно ему ж в отдачю{59}.

БЕРТОЛД: Я не хочу, чтобы ты разбил мой сон.

ЦАРЬ: Для чего мне разбить тебе сон?

БЕРТОЛД: Для того, что ежели б у меня был сей перстень и толикое число денег, то б я не имел себе никогда покоя, но бродил бы ум мой туда и сюда, и был бы я всегда во мнении[667] и неспокойстве. Еще же к тому говорится и пословица: кто что-нибудь у другого берет, тот сам себя продает. Природа меня волным родила, и волен я пребывать хочу.

ЦАРЬ: Чем же мне тебя возблагодарить или наградить?

БЕРТОЛД: Тот многое награждение дает, кто добродетель познавает[668].

ЦАРЬ: Но не довольно того, чтоб признавать толко кому добродетель, надобно и награждать каким либо удоволствием.

БЕРТОЛД: Доброжелание честнаго человека совершенным есть награждением. // (л. 34).

ЦАРЬ: Не надобно болшему повиноватся меншему в милости и милосердии[669].

БЕРТОЛД: Не надобно меншему принимать того, что болше заслуги ево.

[42.] ЦАРИЦА ПОСЫЛАЕТ ПАКИ ПРОСИТЬ БЕРТОЛДА

Между сими их разговорами пришел посланной от царицы с писмом, в котором было написано, чтобы царь непременно послал к ней Бертолда. Понеже она не очень домогает, того ради хочет препроводить свое время от ево забавы. Однако ж намерение у нее все было противное. Ибо она всячески старалась лишить ево жизни с того времени, как известилась, что чрез его совет предупомянутыя госпожи от царя афронтованы[670], за что весма были на него так злобны, что ежели б было можно, то б каменьем из рук своих ево побили. Царь, показуя верность царице, по прочтении того писма оборотился к Бертолду и говорит:

ЦАРЬ: Царица опять прислала тебя просить, об[ъ]являя, что не очень домогает, и чтоб ты ее своими шутками немного позабавил, дабы у ней миновало ее мнение. // (л. 34 об.).

БЕРТОЛД: Лисица часто притворяется болною для уловления птиц.

ЦАРЬ: К чему ты говориш?

БЕРТОЛД: К тому, что ни бобр[671], ни жена никогда не оставались без отмщения.

ЦАРЬ: Прочти писмо, буде умееш грамоте.

БЕРТОЛД: Практика мне служит за грамоту[672].

ЦАРЬ: Гнев благородной жены скоро минуется.

БЕРТОЛД: Уголья покрытыя содержат еще горячей пепел.

ЦАРЬ: Не слышиш ли ты тех слов, которыя она послала тебе объявить?

БЕРТОЛД: Добрыя слова да худыя дела обманывают и умных, и безумных.

ЦАРЬ: Кому куда итти, тот пусть идет, ибо вода не сабля.

БЕРТОЛД: Кто однажды от горячего кушанья ожегся тот и на студеное[673] дует.

ЦАРЬ: Ничья услуга никогда не пропадает.

БЕРТОЛД: Услуга, да со вредом, Бог да подаст тебе злую годину[674].

ЦАРЬ: Не бойся ничево во дворе моем.

БЕРТОЛД: Лутче птица лесная, нежели клетошная. // (л. 35).

ЦАРЬ: Поди, не мешкав, ибо сколь болше прошение бывает продолженно, толь менше бывает услуга приятна.

БЕРТОЛД: Беден тот, кто даст пример другому[675].

ЦАРЬ: Кто мешкает долго, тот замедлится болше.

БЕРТОЛД: Кто спускает карабль на море, стоит сам на берегу.

ЦАРЬ: Поди, куда я тебя посылаю, без опасения.

БЕРТОЛД: Когда быка ведут в бойню, то он спереди потеет, а сзади дрожит.

ЦАРЬ: Имей сердце[676] лвово и поди смело.

БЕРТОЛД: Не может тот лвова сердца иметь, кто имеет сердце[677] овечье.

ЦАРЬ: Поди без опасности, ибо царица не имеет уже на тебя сердца[678], но прошла прежняя шутка в смех, и не мешкай, для того, что мешкота бывает вредна.

БЕРТОЛД: Добро, я пойду, ибо сам ты мне велиш. Пусть что ни будет, то будет, надобно мне или через двери, или дверми туда войти[679]. // (л. 35 об.).

[43.] БЕРТОЛД ИЗРЯДНОЮ ХИТРОСТИЮ
СВОБОЖДАЕТСЯ ОТ ПЕРВАГО НАПАДЕНИЯ ЦАРИЦЫНА

Когда Бертолд пошел к царице (а известился, что она велела псарям своим при входе к ней на двор выпустить на него сабак для растерзания ево немилостиво), то идучи мимо рынка, увидел одного мужика, которой нес живова зайца, и онаго у нево купил и спрятал у себя под платье. Когда же он вошел на двор и выпустили на него сабак, который напали на него, как голодный, чтобы растерзать ево до смерти страшными своими зубами, то он, увидя великую свою // (л. 36) беду, немедленно выпустил зайца. Котораго [зайца] увидев, те сабаки оставили кусать Бертолда и побежали за зайцом по их природному обыкновению, а он тем избыл и остался без вреда от немилосердых зубов страшных тех сабак. И тако пришел к царице, которая весма удивилась, видя ево жива и незаедена теми сабаками, от чего вся исполнилась гнева и стала ему говорить{60}:

ЦАРИЦА: Еще ли ты здесь, дурной осел?

БЕРТОЛД: Впредь бы мне такову не быть, каков ныне[680].

ЦАРИЦА: Как ты свободился от моих сабак?

БЕРТОЛД: Природа предуведала случай.

ЦАРИЦА: Вору не всегда удается[681].

БЕРТОЛД: Кто идет на мелницу, тому нелзя не обмучится.

ЦАРИЦА: Кто имеет первыя случаи, тот не выходит празден[682].

БЕРТОЛД: Кому приидет, тот подымет.

ЦАРИЦА: Тебе придет ныне.

БЕРТОЛД: Не ошибается тот, кто тому верит[683].

ЦАРИЦА: Придет ли скотина или возвратится — все одна ж скотина.

БЕРТОЛД: Не надобно было входить, сказала лисица волку. // (л. 36 об.).

ЦАРИЦА: Однако ж ты пришел, что теперь ты, лукавой, зделаеш?

БЕРТОЛД: Быть так, сказал волк ослу, таков пойдет на свадбу, каков не пойдет за стол[684].

ЦАРИЦА: Всякой год приходит тому, кто может ево дождатся.

БЕРТОЛД: Однако ж счастья и старости будет столко[685].

ЦАРИЦА: После грому обыкновенно бывает град.

БЕРТОЛД: Болшая рыба ест малу.

ЦАРИЦА: Всякой петух не узнавает бобов[686].

БЕРТОЛД: Всякая змея имеет отраву[687] в хвосте, а гневливая жена оную содержит во всю свою жизнь.

ЦАРИЦА: Ты никак ныне от нее [ «отравы»] не освободишся, сколко бы ты хитрости своей ни употребил. И ведай, что я уже не допущу до того, что бы ты до утра болше воевал над женами.

БЕРТОЛД: Кто не дойдет до одного случая[688], тот дойдет до другова, и кто дойдет скорее, тот обманет товарыща[689]. Однако ж разреши меня одиножды[690], пусть что ни будет, то будет{61}. Как говорит крестьянину лисица, что, ежели б мы бегали тысячю лет, то не будем смотреть друг на друга кротким взглядом, ниже когда твердой // (л. 37) желудок[691] между нами быть имеет.

[44.] ЦАРИЦА ПОВЕЛЕВАЕТ БЕРТОЛДА В МЕШЕК ПОСАДИТЬ

Тогда царица, вся разгневавшись, велела, взяв ево, накрепко связать, потом отнести в камору, которая была близ ее спални. И понеже она опасалась, чтоб опять он не убежал, как и прежде учинил своими хитростми, того ради приказала посадить ево в мешек и приставить к нему караулного салдата[692] до утра с намерением, чтобы потом послать ево в реку утопить или другое что над ним учинить, дабы не мог уже болше вымыслов над нею чинить. И тако бедной Бертолд // (л. 37 об.) остался в мешке посажен и никогда прежде не боялся смерти, кроме сего случая. Однако ж выдумал еще новую хитрость к освобождению своему, которую весма удивително и благополучно произвел. Была же та хитрость нижеследующая.

Бертольдо по приказу царицы сажают в мешок.{62}


[45.] ХИТРОСТЬ УДИВИТЕЛНАЯ БЕРТОЛДОВА О СВОБОДЕ СВОЕЙ{63}

Будучи бедной Бертолд завязанной в мешке под караулом, выдумал изрядную хитрость, показуя, якобы разговаривает сам с собою, начал, порицая себя, и говорить: «О проклятое счастье, как ты забавляется смятением как богатых, так и убогих людей! О беззаконства каково ты мне наводиш! Лутче бы мне было, когда б отец мой меня оставил бродить по миру, то б я не пришел в такое несчастливое состояние. Что мне от того ползы учинилось, что я нарочно одевался в худое плятье и ходил в отрепье, дабы показать себя убогим человеком? — а ныне вышло то наружу, что я богат. И тово ради сии тираны[693] от сребролюбия имения моего[694] хотят сосвататся со мною{64}. Но пусть что ни будет, то будет, я никак // (л. 38) намерения не имею ее за себя взять, затем, что я человек дурной[695] и ведаю, что она не вся моя будет. А ежели царица приневолит меня на ней женится, то что нибудь да будет».

[46.] КАРАУЛНОЙ САЛДАТ НАЧАЛ В СЕТЬ ВПАДАТЬ[696]

Услышав те слова, караулной салдат, и желая уведать, от чего происходит такой разговор, к тому ж еще что был по природе сожалетелен, начал Бертолду говорить:

САЛДАТ: О чем ты разговаривает? За что тебя, беднаго, в мешок посадили?

БЕРТОЛД: Э братец, тебе не надобно знать о моей беде, о которой пусть я один тужу, а ты исправляй свою службу.

САЛДАТ: Хотя я и салдат, однако такой же человек и сожалею о несчастии людском, и ежели не могу тебе в беде твоей помочь, то хотя словами тебя утешу.

БЕРТОЛД: Малую ты мне утеху можеш учинить, понеже уже определенной к моей погибели срок приближается.

САЛДАТ: Разве тебе хотят ноздри вырвать[697]?

БЕРТОЛД: Хуже того. // (л. 38 об.).

САЛДАТ: Не кнутом ли сечь?

БЕРТОЛД: Хуже и того.

САЛДАТ: Не на каторгу ли сослать?

БЕРТОЛД: Еще хуже.

САЛДАТ: Не подвесить ли или четвертовать?

БЕРТОЛД: Гораздо хуже.

САЛДАТ: Не в струбе ли сожечь?

БЕРТОЛД: Еще тысячю раз хуже того.

САЛДАТ: Кой дьявол могут тебе учинить хуже того?

БЕРТОЛД: Хотят за меня невесту выдать.

САЛДАТ: И то ли хуже тебе вышепомянутых пяти вещей? О, какой ты дурак! Я подлинно чаял, что ты к смерти приговорен, а сия весть так добрая (о которой ты сказывает), что б надобно было на скрыпке[698] заиграть.

БЕРТОЛД: Не в той силе я тебе сказал, что взять мне невесту хуже вышепомянутых казней, но случай, каким образом за меня хотят ее выдать, то то[699] меня весма оскорбляет, пуще всего того, что ты мне ни сказал.

САЛДАТ: А каким образом хотят учинить? скажи мне подлинно. // (л. 39).

БЕРТОЛД: Нет ли кого здесь с тобою? Понеже бы я не хотел никому того слышать и о пол бы разбился[700].

САЛДАТ: Никаго другова нет, кроме меня, говори смело.

БЕРТОЛД: Для Бога, не зделай надо мною шпигунства[701].

САЛДАТ: Ничего того в уме своем не держи, ибо я никогда такого промыслу не чинил, ниже теперь чинить буду.

БЕРТОЛД: Добро, я тебе верю, понеже из разговору твоего, признавая, что ты доброй человек[702]. А потом — что ни будет, того не миновать.

САЛДАТ: Ну, сказывай мне все, я буду слушать.

БЕРТОЛД: Ведай ты, что я человек богатой, и всего у меня доволно, но очень лицом дурен, как самой урод. О котором моем богатстве уведомився некоторой шляхтич[703], у котораго дочь самая красавица; (презрев то все, что я крестьянин и собою дурен) [он] намерение принял за меня ее выдать и неоднократно многих ко мне сватов засылал, не для тово, что я ему понравился, но для великаго богатства, каково я имею. Ибо о животе моем, я чаю, не порадеет // (л. 39 об.) он, как об одной чесноковке, или скорее пожелает меня на висилице видеть.

САЛДАТ: Так ты богат?

БЕРТОЛД: Очень я богат: и в скоту, и в пожитках, и во всячине.

САЛДАТ: [С]колко можеш иметь доходу?

БЕРТОЛД: Я могу иметь, счисляя один год с другим, по шести тысячь грошей и еще болше.

САЛДАТ: Ой! Ой! Ой! Самыя бояры[704] не имеют столко! А тот шляхтичь[705], которой дочь свою сватает, богат ли?

БЕРТОЛД: И он богат же, однако передо мною весма скуден.

САЛДАТ: Сколко доходу, например, имеет?

БЕРТОЛД: Около тысячи грошей.

САЛДАТ: Ну, и он не таков убог, как ты сказывает, к тому же и фамилия ево шляхетная.

БЕРТОЛД: Да, самая шляхетная.

САЛДАТ: Хочет ли он тебе за нее дать приданое?

БЕРТОЛД: Ежели ты хочеш, то я все тебе роскажю, понеже толко нас с тобою двое, но не могу говорить в мешке, буде ево не развяжет, // (а. 40) чтобы толко голову мне выставить наружу, а потом опять завяжеш, как умееш.

САЛДАТ: Вот я с охотою развязал{65}. Говори, что хочеш, без опасности. Лихо у тебя ус дурен[706], а ежели и всем телом подобен ты лицу[707], то похож ты на страшнаго палача.

БЕРТОЛД: Вынь меня всею из мешка и тогда то увидиш мою прекрасную статуру[708].

САЛДАТ: Добро, но надобно опять, как окончит разговор, возвратится тебе в мешок и завязать мне тебя, как был прежде.

БЕРТОЛД: Сего я не отрицаюсь, и не держи ты тово в голове своей.

[47.] САЛДАТ ВЫНИМАЕТ ИЗ МЕШКА БЕРТОЛДА

САЛДАТ: Ну, полезай вон.

БЕРТОЛД: Вот, как тебе кажется моя красивая статура[709]?

САЛДАТ: Поистинне ты самой пригожей кавалер. Ей, ей я не видал отроду моего такого дурного урода, как тебя. А видала ль тебя невеста? // (л. 40 об.).

БЕРТОЛД: Она меня еще никогда не видала и, чтоб и впредь не увидела, нарочно для того посадили меня в мешок. И хотят, ее привезши в сию камору, обвенчать со мною без огня, а потом, как обвенчаемся, тогда меня ей покажут, и уже она в то время поневоли принуждена будет мною доволна быть, понеже так постановлено. А после того немедленно оточтут мне две тысячи червонцав, которыя пожаловала царица, чтоб такое счастливое дело не пресеклось.

САЛДАТ: Подлинно, доброе твое счастие[710]. О, какой хорошенкой молодчик достанется пестовать невесте на коленах[711]! О проклятое счастье, сколких убогих людей ты минуеш? Вот, какой собою дьявол адской[712], а что имеет богатство, то первыя шлахтичи с ним сватаются. По сему велми схожа та пословица, что богат[ство] червиваго и смердящаго ставит в окне[713]. А мне убогому (хотя я и не урод, как сей дьявол) не случилось такого счастья, всему же тому проклятое богатство притчиною.

БЕРТОЛД: Ежели б ты был доброй человек[714], то б я тебя в нынешнею ночь зделал богатым. // (л. 41).

САЛДАТ: Каким бы образом зделал ты меня богатым?

БЕРТОЛД: Я намерение положил всяким образом не брать тое невесты за себя, ибо я слышал, что она так прекрасна, как солнце{66}, от чего разсуждаю, что она не будет вся моя[715]. К тому же, как она меня такого урода увидит, то может меня отравою опоить и вон ногами выслать[716]. Того ради, буде ты хочеш войти в сей мешек вместо меня, то я поступаюсь тебе сим счастьем{67}.

САЛДАТ: Разве бы несмысленная скотина учинила сие дурачество, ибо вместо тебя как меня увидят, то не иное мне воспоследует, как в поле прямо на ногах поставят, сиречь повесят[717].

БЕРТОЛД: Да и ногами мотать неприятно повешенным.

БЕРТОЛД: Не сумневайся о сем, ибо прежде венчанья тебя не увидят, а как обвенчают и увидят, что ты такой хорошей молодец, наипаче невеста, применяясь ко мне, не может сказать того, что тебя не любит и тобою не доволна. А хотя б и пожелала, то уже развенчатся не можно, и что зделается, тому быть так. Сверх же того получиш ты две тысячи червонных и будеш наследником в тестевском имении, ибо отец невестин уже стар и не долго может жить. И тако ты впредь можеш жить в доволстве и чести, не труждаяся уже в сем безпокойном и тяжком // (л. 41 об.) салдатском чину{68}.

САЛДАТ: О счастье моем весма ты легко разеуждаеш, однако ж я не хочу отважится, полезай ты сам опять в нево.

БЕРТОЛД: О, прямой ты, бесчастной[718], не разеуждаеш того, что тебе говорят? — ибо отважному человеку не безполезно отведать своего счастья. Что худова от того тебе приключится может? Или ты думает, что отец ее, как ты обвенчается с нею, учинит тебе обиду? Или она скажет, что тебя в мужа иметь не хочет? Или царица, которая так есть щедра, не захочет тебе денег отдать от скупости? Все то не сбудется, когда Бог похочет, но пройдет с тихостию, и ты пойдет в дом невестин, где со временем будеш хозяином во всем, и имееш быть респектован от всех господ[719]. Порадей и постарайся узнать такое великое счастье, и разеуди, что не повседневно такия случаи удаются. И тако полезай в мешок, не разеуждая более ни о чем, ибо ежели б была какая опасность, то бы я тебе объявил, понеже человек я придворной[720] и не умею лгать. Заключаю сим, что завтра около обеда вспамятуеш ты меня, буде я не хотел тебе ползы.

[48.] САЛДАТ НАЧИНАЕТ УВЯЗЯТЬ В СЕТЬ[721]

САЛДАТ: Ты мне так хорошо расказываеш, что чуть чуть не склонил уже ты меня в мешок влесть. // (л. 42) И по совету твоему я признал, и от многих слышал, что, кто не отважится, то счастья не получит. Кто про то знает, авос либо, Бог[722] про меня такое счастье приготовил?

[49.] БЕРТОЛД СТАЛ ПОКАЗЫВАТЬ СЕБЯ, БУТТО БЫ УЖЕ ОН НЕ ХОЧЕТ,
ЧТОБЫ САЛДАТ ПОЛЕЗ В МЕШОК, ДАБЫ ЕМУ ТЕМ БОЛШЕЕ ЖЕЛАНИЕ ПРИДАТЬ[723]

БЕРТОЛД: Я не умею болше тебе расказывать врак. Кто не признавает своего счастья, когда к нему приходит, тот после за ним ходит, да уже ево не сыщет. Когда небо[724] хощет учинить с тобою такую милость, то для чего ты оной отрицается? Но я крепко знаю, что ежели б ты хотел узнать мое к себе чистосердечие, то бы ты столко не противился. Теперь, братец, делай то, что тебе угодно. Я уже более не хочу трудится тебя уговаривать. Вот, опять я лезу в мешок, поди завязывай, я болше не буду тебе говорить ни за все золото, сколко есть на свете{69}.

САЛДАТ: Погоди еще, пожалуй, немного, ибо еще осталось время влесть в мешок.

БЕРТОЛД: Кто имеет время, тот пусть не ожидает времени. Я вижу, что ты не признаваеш // (л. 42 об.) своего счастья, и того ради не хочу ожидать и громом в твою голову ударять[725]. Ибо безумен тот, кто хочет кому делать добро поневоли.

[50.] САЛДАТ СОГЛАСИЛСЯ ВЛЕСТЬ В МЕШОК

САЛДАТ: Ну, истинно я признал, что сии твои слова, происходят от чистосердечной любви, какову ты ко мне имееш, и вижу, что ты по премногу старается о мне, за что и я не премину отслужить. Вот я охотно лезу в мешок и зделаю все то, что ты ни приказал. Ибо, как уже я с нею обвенчаюсь, то она уже и поневоли будет моя, и все протчия не могут спорить.

БЕРТОЛД: Не хочу уже я болше ожидать, я сам лезу. Ну, пошел, завязывай мешок.

САЛДАТ: Для самого Бога[726], не лиши меня такого счастья, ибо признаваю я то за милость. // (л. 43).

БЕРТОЛД: Добро, я не хочу лишить тебя такой милости, хотя ты меня и привел на сердце[727]. Полезай же в мешок и не мешкай болше, а ожидай того, что будет завтра, и увидит, какое дело для тебя я учинил.

САЛДАТ: Ежели б я не признавал за добраго тебя человека и придворнаго[728], то бы не допустил себя завязана быть в мешке, но вижу я, что ты самой человек богобоязнивой[729].

БЕРТОЛД: Бог[730] тебя наставил теперь говорить так. Ну, сядь хорошенко, прижми другую руку, наклонись немного вниз головою, для того, что ты выше меня и не мошно мне завязать мешка.

САЛДАТ: Ох, тяжело мне, перегнул я шею. Ну, завяжи как нибудь, пока не застанут нас, как ты мне сказал. // (л. 43 об.).

БЕРТОЛД: Чрез два или много что через три часа ты освободится. Ну, теперь я тебя завязал, сиди смирно и ничего не говори болше. Пусть что ни будет, то будет.

САЛДАТ: Я уже не буду говорить болше. Прислони ты меня к стене, ибо мне тяжело так сидеть.

БЕРТОЛД: Вот я прислонил. Хорошо ли тебе так?

САЛДАТ: Изрядно.

БЕРТОЛД: Теперь молчи и ничего не говори, и знай себя управлять, когда будет нужда[731].

САЛДАТ: Я уже ничего не буду говорить, так же и ты молчи, пусть придет невеста.

[51.] БЕРТОЛД, ОСТАВЯ САЛДАТА, УШЕЛ[732]

Как Бертолд посадил безумнаго салдата в мешок, то сам немедленно выдумал бежать, никак не дожидаясь граду[733], которой по утру имел на него выпасть. И понеже надобно было перейти ему через покои царицыны, то он прикладывал ухо свое многократно и слушал, все ли спят. И не слыша ни одной души в тех каморах (понеже были все в первосонье), отворил двери потихоньку ис той каморы, где он был, и вышел на двор[734], а оттуда в спалню к царице. // (л. 44) И пришед к ее кровати, застал ее спящую и в тот час опять новину[735] выдумал, а имянно: взял весь убор ее платья и одевся в нево, как женщина, пошел через другия покои[736], где все фрейлины[737] спали ж. А ключи от всех дверей нашел в головах у постелницы[738], которыми двери без всякаго препятствия отпер и вышел вон из палат. А понеже в тое ночь выпал снег, от чего опасен он был, чтоб не видно было ево следу, тово ради, как хитрой, надел башмаки задами наперед так, что казался след во двор, а не со двора. И напоследи дошел до печуры городовой стены[739], в которую влез и спрятался.

[52.] ЦАРИЦА, НЕ НАШЕДЧИ СВОЕГО ПЛАТЬЯ, ВОЗИМЕЛА ПОДОЗРЕНИЕ НА САЛДАТА, ЧТО ОН У НЕЕ УКРАЛ,
И В НАДЕЖДЕ, ЧТО СТАЛА ГОВОРИТЬ С БЕРТОЛДОМ, ТО ГОВОРИТ С САЛДАТОМ

По утру вошли фрейлины[740] одевать царицу и, не нашед того платья, которое они приготовили было ей с вечера, весма тому удивились и испужались. Потом приказала царица // (л. 44 об.) принести себе другое платье и встала весма гневна и, ничего не умешкав, пошла в ту камору, где был Бертолд в мешке. И не увидев тамо караулу, несум[н]енное подозрение взяла на салдата, что он украл у нее платье и ушел. И тако себя клятвою закляла, что ежели ево поймают, то немедленно велит повесить. Потом подошла к мешку и стала говорить: «Еще ли ты, доброй человек, в прежнем своем состоянии?»

САЛДАТ: Никак, государыня, готов я, как скоро можно, ее за себя взять.

ЦАРИЦА: Что ты хочеш взять, не лекарство[741] ли?

САЛДАТ: Ужели ее снарядили?

ЦАРИЦА: Снарядим ее тотчас, тотчас.

САЛДАТ: Сколь скорее меня свободите[742], толь болшую милость ко мне покажете.

ЦАРИЦА: В непродолжителном времени будеш ты обрадован.

САЛДАТ: Кажется мне, что не дождусь уже я того часа, чтоб получить мне сию радость. Ну, прикажите ее привесть, не мешкав.

ЦАРИЦА: Я тебе сказываю, что скоро ее приведем, подожди немношко. // (л. 45).

САЛДАТ: Когда договор наш состоит, чтоб невеста пришла сюда в камору, и я бы с нею тайно обвенчался и взял бы две тысячи червонных, то по обвенчании с нею, что мне делать, не к ней ли итти? Лучше прикажите, чтоб она пришла, и я с нею зделаю то, что надобно.

ЦАРИЦА: Что этот деревенщина говорит о невесте и о червонных[743]? Вынте ево вон из мешка, чтоб я посмотрела на ево рожу.

[53.] САЛДАТ ВЫХОДИТ ИЗ МЕШКА ВМЕСТО БЕРТОЛДА,
А ЦАРИЦА, ВЕСМА РАЗГНЕВАВШИСЬ, СТАЛА ГОВОРИТЬ

ЦАРИЦА: Кто тебя, безделник, в мешок посадил?

САЛДАТ: Тот, которой имел быть зятем. Понеже // (л. 45 об.) он, не хотя ее сосватанную от вас за себя взять, уступил мне тем счастьем. Чего ради прикажите притти невесте и выдать червонные, ибо все то я учинить, что надобно, готов.

ЦАРИЦА: О какой невесте, о каких червонных говориш ты? Раскажи мне ясно, чтобы я выразумела.

САЛДАТ: О той невесте, которую вы хотели выдать за придворнаго своего человека, крестьянина[744]; с двумя тысячами червонных.

ЦАРИЦА: Он ли то тебя удостоверил о сем неслыханном деле?

САЛДАТ: Да, он мне то сказал от великой своей хитрости и посадил меня в мешок нарочно, а сам убежал. Однако ж допросите меня, пока я в разуме, чтобы все подробну сказал.

[54. ЦАФА ПОБИЛИ И ПОТОМ ПОСАДИЛИ В МЕШЕК И ПОСЛАЛИ БРОСИТЬ ЕВО В РЕКУ НАПРАСНО][745]

ЦАРИЦА: Тот час, тот час велю принесть червонные[746], и ты готовся их принимать.

САЛДАТ: Тово то я и ожидаю, и один час мне кажется за год, пока их сочту. Но изволте ведать, что я не полновесных примать не буду{70}.

ЦАРИЦА: Ты их сочти прежде, и буде явятся неполновесные, я велю их переменить, и которыя покажутся тебе легки, ты мне скажи. // (л. 46).

Сие толко царица выговоря, приказала вдруг войти четырем лакеям с батожьем, которыя немедленно, разложив, стали бить беднаго салдата. И услышав он выпадающь такой град на себя, напрасно начал крычать и просить пощады{71}, но ничто ему не пособило, ибо оставили ево почти мертва. А царица еще тем не удоволствовавшись, приказала ево по прежнему в мешок посадить и в реку бросить{72}. И так он, бедной, потащил с собою полновесные червонные, то есть немилосердые побои[747], и вместо женитбы сыграл свадбу в реке, утонувши.

[55.] БЕРТОЛД В ПЕЧУРЕ СИДИТ,
А ЦАРИЦА ВЕЗДЕ ЕВО ИЩЕТ

Как повели беднаго салдата топить, то он всяким образом старался Бертолда сыскать, но за следами, протоптанными взад и вперед, не могли узнать, кто сошел з двора. А царица велела по всем местам ево искать с непременным намерением, чтоб ево повесить, понеже вымысел ево в покраже ее платья и обмане салдата весма досаден был.

[56.] БЕРТОЛДА В ПЕЧУРЕ СТАРУХА УВИДЕЛА,
И ВЕЗДЕ СЛУХ ПРОШЕЛ, ЧТО ЦАРИЦА В ПЕЧУРЕ

Бедной Бертолд, сидя в печуре, слышал все // (л. 46 об.) то и начал очень боятся смерти. И раскаялся, что пошел он в тот двор, однако не могл вытти ис печуры вон, чтобы пойман не был, ведая, что царица зло о нем думает, а особливо ныне за платье и за салдата, без всякаго милосердия прикажет ево повесить. А понеже платье царицыно было ему очень долго, конец остался наруже висящей ис печуры. То по несчастью ево случилось пройти мимо той печуры одной старухе, которая, признавши платье царицыно, положила в уме своем, что сама царица заперта в той печуре. И тако пришед немедленно к соседке своей, сказала, что видела царицу в показанной печуре. Она пошла опять туды с старухою и, увидевши царицыно платье, сказала другой, другая — третьей. И тако друг от друга пронеслась еще в самое утро по всему городу новая ведомость, что царица в печуре городовой стены{73}.

[57.] ЦАРЬ ПОДОЗРЕНИЕ БЕРЕТ НА БЕРТОЛДА, ЧТО ОН ПОСАДИЛ ЦАРИЦУ В ПЕЧУРУ,
И ПОШЕЛ ИЗВЕСТИТСЯ О СЕМ ДЕЛЕ{74}

Услышав царь такую новину, принял подозрение на Бертолда, что не он ли посадил царицу в тое печуру, ибо так ево признавал хитра, что чаял всему or него статся, а особливо прежния ею // (л. 47) хитрости прибавляли ему подозрение. Чего ради немедленно пошел в камору к царице, которую, как увидел весма гневну и известился от нее о уносе платья, то в тот же час велел себя весть к печуре, где, увидев ево [Бертолда] обернута в царицыно платье, немеденно приказал ево вытащить вон оттуда, грозя ему смертью. И тако с беднаго Бертолда сорвали платье, и остался он весь оборван кругом так, что кроме дурности ево природной еще и ус[748] у нево был вымаран в той печуре, и казался подлинно как бы дьявол адской[749].

[58.] БЕРТОЛД ВЫХОДИТ ВОН ИС ПЕЧУРЫ,
А ЦАРЬ ВЕСМА РАЗГНЕВАВСЯ, ГОВОРИТ

ЦАРЬ: До теперешняго времени терпел я тебе, // (л. 47 об.) беззаконной деревенщина, а ныне уже никак не отбудеш, разве бы ты был самой дьявол[750].

БЕРТОЛД: Кто не по тебе, пусть к тебе приходит, а кто по тебе, пусть раскается[751].

ЦАРЬ: Кто чинит непотребное, тому случается то, чего не надеется[752].

БЕРТОЛД: Кто к тебе не придет, тот пред тобою не провинится, а кто провинится, тот не востанет чист.

ЦАРЬ: Кто смеется в пятницу, тот плачет в воскресение.

БЕРТОЛД: Освободи с виселицы повешеннаго, а после он же тебя повесит.

ЦАРЬ: Между телом и перстнями никто тебя не ущипнет.

БЕРТОЛД: Кто во оскудении, тот и в подозрении[753].

ЦАРЬ: Язык не имеет костей, да ломает плеча.

БЕРТОЛД: Правде надобно быть наверху[754].

ЦАРЬ: Иногда и в правде молчат.

БЕРТОЛД: Кто не хочет, чтоб говорили, тому надобно дел не показывать.

ЦАРЬ: Кто в чюжее одевается, тот скоро и разденется. // (л. 48).

БЕРТОЛД: Лучше отдать шерсть, а не овцу.

ЦАРЬ: Грех старой, раскаяние новое.

БЕРТОЛД: Выссись чистенко неспящей перед доктором[755].

ЦАРЬ: Трогать руками не приятно и вшам[756].

БЕРТОЛД: Да и ногами мотать неприятно повешенным.

ЦАРЬ: Скоро и ты будешь между ими.

БЕРТОЛД: Сперва слепой, а не калдун.

ЦАРЬ: Ну, покинем мы разговоры на сторону. О ты, президент юстиции[757], и все протчие служители, возмите ево и подите повесте, чтоб я болше про нево не слыхал{75}. Он такой лукавой деревенщина, которой имеет в себе беса, и пришло бы к тому, что б он когда-нибудь разорил стат мой[758]. Ну, скоро поведите ево и не мешкайте болше.

БЕРТОЛД: Скорое дело никогда не бывает добрым.

ЦАРЬ: Очень тяжка та обида, какову ты учинил царице.

БЕРТОЛД: Кто имеет хотя малое оправдание, тот крычит крепче[759]. Допусти ты меня оправдатся.

ЦАРЬ: Трежды иной в дорогу съездит, а ты болше четырех раз привел меня афронтовать[760] их [женщин]. Ну, поди скоро. // (л. 48 об.).

БЕРТОЛД: Заправду ли надобно мне умереть? Боже мой, не буди так немилосерд ко мне.

ЦАРЬ: Ты весма знаеш ту пословицу, которая говорится: слыши, смотри и молчи, буде хочеш жить покойно. И кто хочет добро госпоже, то — и господину. Однако ж более не скучай мне, ибо сколь болше просиш, то на ветер мечеш слова свои и напрасно толчеш воду в ступе.

[59. ВОЗЗВАНИЕ БЕРТОЛДОВО О УКАЗЕ, КОТОРЫЙ ВЫДАЛ КОРОЛЬ НА НЕВО][761]

Ну, как говорится пословица: или служи как раб, или уходи как олень, потому что олени у оленей[762] не выкалывают глаз, и свои, хотя режутся ножами, однако ж не зарежутся. Того ради не все то, что кажется золотом, бывает золото, и кто не зделает, тот и не согрешит. Слово сказанное, как камень брошенной, которой не может возвратится назад, ибо и корень капустной бывает виною смерти многих мух, а такой изустной смех и по готову имеет под исподом бритву[763]. Того ради лучше один золотник волности, нежели десять фунтов золота[764], сказать одним словом, волк не поедает волка. И для того, когда хотел запеть ворон, то выронил сыр из роту[765], как и я теперь, хотя заплакать горестно, попался в рот коту. Не унесут меня ни дедаловы крылья[766], потому что царь теперь учинил решение, и слово ево не может уже назад возвратится, хотя // (л. 49) времянем и говорится, что кто может зделать, тот может и переделать.

[60.] ПОСЛЕДНЯЯ ХИТРОСТЬ БЕРТОЛДОВА,
ЧТОБ ОСВОБОДИТЬ ЕМУ ЖИВОТ СВОЙ ПРОДОЛЖЕНИЕМ СВОЕЙ РЕЧИ

[БЕРТОЛД: ] Ну, Бертолде, теперь тебе надобно иметь сердце лвово и показать великодушие в таком случае. Понеже столко держит болезнь, сколко медлит смерть. И что не может продатся, тому надобно подарится. Вот я, государь, готов тому последовать, что ты повелел. Но прежде смерти желаю у тебя одной милости, которая будет последнею, что ты мне учиниш.

ЦАРЬ: Я готов то учинить, о чем ты попросит, но говори поскорее, ибо я уже скучился твоими раскасками[767].

БЕРТОЛД: Прошу тебя, прикажи сим служителем, чтобы они меня не вешали, пока я не найду угоднаго себе дерева и тако приму смерть со удоволствием.

ЦАРЬ: Пусть будет тебе сия моя милость. Ну, возмите ево скоро и не вешайте по тех мест, пока он найдет себе угодное дерево, во знак моего недоволствия[768]. Хочеш ли ты еще что от меня?

БЕРТОЛД: Иного ничего не прошу и благодарствую по премногу. // (л. 49 об.).

ЦАРЬ: Ну, счастливой путь, Бертолде, и потерпи на сей час.

[61.] БЕРТОЛД НЕ НАШЕЛ ДЕРЕВА УГОДНАГО СЕБЕ,
И СЛУЖИТЕЛИ, СКУЧИВСЯ ИМ, ЕВО ОТПУСТИЛИ

Царь, не выразумев обманства[769] бертолдова, чего ради служители царские взяли ево и повели в рощу полную разными деревами, и там ему ни одно не показалось, потом повели во все леса италианские и никак не могли сыскать никакого дерева, ему угоднаго{76}. От чего они, скучився от долгаго хоженья, а особливо узнали ево великую хитрость, ево освободили и пустили на волю{77}. И как возвратились к царю, о всем ему росказали, которой весма ево разуму и глубокому остроумию удивился, содержа его за самаго разумнаго человека.

[62.] ЦАРЬ ПОСЫЛАЕТ ИСКАТЬ БЕРТОЛДА И, КАК ЕВО СЫСКАЛИ,
ТО ПОШЕЛ ОН К НЕМУ САМ И ПРОЩЕНИЯМИ И ОБЕЩАНИЯМИ ПРИНУДИЛ ЕВО ВОЗВРАТИТСЯ ВО ДВОРЕЦ

Как минулся гнев царской, то послал он искать Бертолда и, как сыскали, то приказал ево просить о возвращении по прежнему во дворец{78} // (л. 50), и все ему будет прощено. А Бертолд послал к нему с ответом, что разожженныя[770] лошеди и примиренная любовь[771] никогда в прежнее состояние не приходили и что не было еще на свете такого золота, чтоб оплачивало волность{79}. Сего ради сам царь поехал туды и ево просил, котораго напоследи (хотя и поневоли) привез во дворец и склонил царицу ево простить{80}, и всегда при себе держал и никакого дела без ево совета не делал и сколко он ни жил в том дворе, то все произходило от лутчаго в лучшее{81}. Но понеже он по природе привык есть деревенское кушанье и лесные плоды, то скоро, как начал вкушать деликатное кушанье[772], занемог насмерть и умер{82}, с великою печалию царя и царицы, которые по смерти ево препровождали житье злое и несчастливое.

[63.] СМЕРТЬ БЕРТОЛДОВА И ПОГРЕБЕНИЕ // (л. 50 об.)

Доктора, не ведая ево натуры, давали ему те лекарства, которыя употребляют господам[773] и кавалером придворным. А он, ведая натуру свою, просил у них гороху с луком и репы пареной, ибо знал он, каким кушаньем вылечивался. Нодокторы никогда в том удоволствовать ево не хотели. И тако бедной Бертолд скончал свою жизнь, которой был равной Есопу при всех других отменной[774], и плакал по нем весь двор{83}, а царь повелел ево схоронить с великою честию, тако ж и докторы напоследи раскаялись, что не позволяли ему давать того, чего он у них просил, и признали, что он умер от неудоволствия их[775]. А царь для вечной памяти такого великаго человека велел высечь на гробе его надпись золотыми словами и приказал надеть всему своему двору черное по нем платье так, как бы первая персона того двора умерла.

[64.] НАДПИСЬ НАДГРОБНАЯ БЕРТОЛДОВА{84}
В сем темном и мрачном гробе
Лежит поселянин дурногрубый,
Которой хуже медведя, а не человека образ имевый,
Но так высокохитрый ум содержавый,
Что натура и все люди ево трепетали.
В живых именовался он Бертолдом,
При милости царской век свой прожил,
Но страшною и тяжкою болезнью умерл
                                     от того,
Что не ел репы и гороху. // (л. 51).
[65.] АПОФТЕГМАТА ИЛИ НРАВОУЧИТЕЛЬНЫЙ СТИХИ,
ИЗДАННЫЯ ОТ БЕРТОЛДА ПРЕЖДЕ ЕВО СМЕРТИ
Кто привык есть репу, пусть не ест ушнова[776].
Кто привык работать киркою, пусть не принимается за копье.
Кто привык жить в поле, пусть не входит во двор.
Кто побеждает свое желание, тот будет великим генералом.
Кто не ест с обеих концов, тот не добрая обез[ь]яна.
Кто смотрит прямо на солнце, да не чхает, берегись от него.
Кто повседневно надевает обнову, ссорится по всяк час с портным.
Кто оставляет свои дела, да ходит за чужими, у того мало ума.
Кто хочет поздравлять всякаго, скоро шляпу издерет.
Кто бьет жену, принуждает шептать соседей.
Кто щитает свои денги, тот не будет убог.
Кто чешет коросту другова, нежит свою.
Кто обещает в поле, тому надобно содержать свое слово и в городе.
Кто боится птиц, пусть не сеет пшеницы.
Кто едет в дорогу, пусть возмет хлеба запазуху и палку в руку.
Кто верит снам, надежду кладет на ветер. // (л. 51 об.).
Кто уповает на землю, удаляется от неба.
Кто ленив к трудам[777], пусть не ходит за стол.
Кто советует, а не помогает, тот не надежный друг.
Кто мучит суку, то кобель отбегает.
Кто подражает муравью летом, тот не занимает хлеба зимою.
Кто мечет камень вверх, возвращается оной и в голову ударяет.
Кто в танце идет, да танцовать не умеет, лишь толко место занимает,
   а другаго ничего не делает.
Кто берет жену за диковину, у того мужа мешек убывает[778].
Кто полагает попечение домашнее на жен, у того всегда у дверей
                                                                                       люди[779].
Кто не может держать кожи своей, тот всегда несчастливая овечка.
Кто употребляет имение свое на худое, тот при смерти увидит свой
                                                                                       порядок.
Кто хвалит жену, не искусивши ее, часто лжет сам на себя.
Кто подает хлеб чужим сабакам, скоро облаян бывает от своих.
Кто не платит мзды наемнику, тот неправедной человек.
Кто ест по вкусу другаго, тот не ест в свою ползу.
Кто содержит себя за незнающаго ничего, тот всех разумнее.
Кто хочет исправить других, пусть даст пример самого себя.
Кто убегает земных хотений, тот яст плоды небесныя. // (л. 52).
Кто находится без друзей, тот как тело без души.
Кто употребляет язык прежде разсуждения, тот не имеет разума.
Кто при выходе из дому разсуждает о том, что ему делать,
   по возвращении имеет уже окончано свое дело.
Кто отдает скоро, что обещает, тот дает вдвое.
Кто согрешает, да еще приводит к такому ж согрешению и другова,
   тот должен два наказания в один раз претерпеть.
Кто не добр себе, ниже к другим может быти таков.
Кто хочет поступать добродетелно, тому надобно злобу прогнать.
Кто просит о том, чего получить не надеется, отрицается себе
                                                                                      милости.
Кто имеет хорошее вино в доме, у того всегда бутылка в дверях.
Кто ездит по морю чувствия, выгружается при береге несчастия.
Кто о чюжем дворе печалится, другая беде ево смеются.
Кто имеет за наставника добродетель, отходит надежен в путь свой.
[66.] ЗАВЕЩАНИЕ ИЛИ ДУХОВНАЯ БЕРТОЛДОВА,
КОТОРАЯ НАШЛАСЬ У НЕГО ПО СМЕРТИ ПОД ИЗГОЛОВЬЕМ{85}

Все вышеизображенныя стихи приказал царь написать золотыми словами на картине и поставить // (л. 52 об.) ее над воротами царскаго своего двора, чтобы мог всякой их видеть и не могли перестать от печали[780] о таком разумном человеке. Служители, которыя были приставлены к бертолдовой каморе для перестиланья ево постели, где он обыкновенно спал, нашли у него под изголовьем одну свяску лоскутков писанных и тако немедленно принесли оную постелю пред царя, которую приказал царь вытрясть. И как стали вытрясать, то выпала оттуду духовная, изготовленная Бертолдом за несколко дней прежде смерти, не сказав и не показав того никому, для причины, дабы не узнали, какова он роду и от куду вышел. Чего для приказал царь немедленно призвать того писца, которой ту духовную писал, для прочтения публичнаго. И тако писец того ж часа пришел и, отдав достойное почтение царю, говорил: «Вот я, государь, готов то исполнить, что мне повелиш».

ЦАРЬ: Ты ли духовную бертолдову писал?

ПИСЕЦ: Я, государь.

ЦАРЬ: Давно ли?

ПИСЕЦ: Около уже трех месяцов.

ЦАРЬ: Возми ж ее и прочти, ибо такого писма, что почти все по обыкновению вашему под титлами писано, не могу я разобрать[781].

ПИСЕЦ: Я, государь, не умею инак кроме сего простова писма писать, понеже никогда не могл выучится // (л. 53) правописанию[782], хотя и учился в школе 22 года, и того ради не в ином чем упражняюсь, как токмо в деревенских и пахотных делах[783].

ЦАРЬ: Как твое имя?

ПИСЕЦ: Имя мое Церфоллий Виллупов[784], готов всегда ко услугам вашим.

ЦАРЬ: Подлинно хорошо твое имя, а еще прозвание и того лутче. Но мне кажется, чтобы тебе приличнее надлежало имя Имбролей[785], потому что опутываеш ты очень людей. Ну, взойди наверх и читай с радостию, господин Церфоллий, и говори крепко и не торопясь, чтобы мог я разуметь.

[67.] ЦЕРФОЛЛИЙ СТАЛ ЧИТАТЬ ДУХОВНУЮ[786]

Во имя добраго начала или да будет в доброе слышание, ведаю я, Бертолд, сын бывшаго Борделаца Оралай Бертуцова, Бердинова и Бертолинова из Бретании[787], что все мы смертны и что человек по вступлении в семдесятой год, как я ныне нахожусь, может сказать, а что он уже при дватцети трех часах и что может подождать еще, как ударит дватцать четвертой час, а потом — добра вам ночь. Однако ж я, пока у меня немного соли в тыкве (сиречь пока в чувстве)[788], хочу привесть дела мои в состояние сим моим наипоследнейшим завещанием, так для моего удоволствования, как для возблагодарения свойственников // (л. 53 об.) и друзей моих, которым я нахожусь должен[789]. Чего ради, по моему упрошению, писал сию духовную господин Церфоллий.

Во-первых, отказываю сапожному мастеру Бартолу Чаватинову[790] башмаки мои о четырех подошвах, восемь денежек ходячей монеты, понеже он весма мне был приятен и давал мне многократно на подержанье шила для починки моей обуви и для протчих моих нужд. Еще отказываю пажу придворному[791] Амвросию Евстолову[792] десять денежек, понеже он многократно приводил ко мне портнова для шитья штанов[793] и протчей, надобной мне работы.

Еще отказываю Барбе Самвукову[794], садовнику шляпу мою соломинную за то, что давал мне по свяске луку[795] по утрам для укрепленья моего желудка[796] и для апетита[797].

Еще Аллегрету келлер мейстеру[798] отказываю ремень мой долгой с мошною за то, что наливал мне всегда фляшку вина и другие исполнял мои нужды.

Еще Мартину повару отказываю нож мой с ножнами за то, что часто мне пекал он репу на угольях и варил мне кушанье из фасулей с луком, полезное моей натуре, лутше всяких птиц и рябчиков, и ушных[799].

Еще отказываю тетке моей Пандоре Бутагаровой[800] перину мою, на которой я спал, да две простыни распущеные и три аршина холстины за то, что многократно мыла она мое платье и держала в чистоте мою посуду. // (л. 54).

Еще отказываю Фиккету лакею придворному 25 галздуков[801] с хорошим ремнем за то, что провертел мой урилник[802] и принудил меня ссать[803] на кравать, и повесил у меня за краватью надпись наругателную[804], и другая многая насмешки мне учинил, и желаю, чтоб ему выдано то было прежде всех, понеже он самой пропащей человек.

ЦАРЬ: Сие будет исполнено, однакож читай еще, господин Церфоллий, досталное.

Еще об[ъ]являю, когда я прибыл сюда, чтоб не быть мне голодну[805], то оставил жену мою Марколфу с сыном моим именем Бертолдином, которому теперь около 10 лет, и не дал им знать, где я обретаюсь, дабы не приехали за мною[806]. И понеже имею я некоторой пожиток и несколкое число скота, того ради оставляю ее, Марколфу госпожею хозяйкою во всем моем имении, пока сын мой будет возрастом 25 лет, и от тогдашнего времяни да будет он сам хозяином во всем с таким договором, что ежели он оженится, то бы исполнял нижеписанное, а имянно:

Не тягался бы с болшими себя.

Не причинял бы убытку соседям своим.

Не шутил бы с болшими себя.

Ел бы, сколко имеет, и работал бы, сколко может.

Не принимал бы совету от тех людей, которыя пошли за худым.

Не допускал бы себя лечить лекару болному. // (л. 54 об.).

Не допускал бы себе крови пускать фелшеру[807], у котораго рука дрожит. Отдавал бы всякому должное[808].

Был бы неусыпен в деле своем.

Не полагался бы на то, чего не сбудется.

Не торговал бы тем, в чем силы не знает.

А сверх всего был бы доволен состоянием своим и не желал бы болше, разсуждая то, что многажды наперед отходит ягненок, нежели овца, сиречь, что смерть имеет косу[809] в руке своей для подсечения так молодых, как и старых. И ежели все вышеписанное будет содержать в памяти своей, то никогда, никогда вреда себе не претерпит и будет счастлив до кончины своей.

Еще. Понеже у меня другаго ничего не находится, для того что не хотел я никогда и ничего принимать от царя, которой не оставлял меня уговаривать, чтоб я от него принимал перстни, сукна, денги, платье, лошади и другая подарки, ибо от таких богатств могло бы приключится, чтоб я не имел никогда себе покою, и мог бы учинить бесчисленныя непотребности и возненавиден быть от всех, как некоторый из простых и деревенских людей, восходя по счастию на великия и высокия чины, с которых не выходят без грязи, от которой они созданы. А я доволен умереть в скудости, ведая, что не обык я с государем моим поступать похлебственно[810], но всегда советовал ему верно во всяких оказиях[811], когда он меня ни призывал, говоря ему смело, // (л. 55) как я знал, а не инако. Для показания же и еще при последнем моем конце, имеющейся моей к нему любви оставляю ему нижеследующия малыя нравоучения, которыя, уповаю, что не презрит, но приимет и будет содержать все вместе[812], хотя и выходят из уст грубаго крестьянина.

Держал бы он вес равной, так для богатаго, как и для убогаго.

Разсматривал бы накрепко вины прежде наказания.

Не решил бы ни одного дела, когда бывает гневен.

Был бы милосерд и милостив к подданным своим.

Награждал бы добрых и добродетелных[813].

Наказывал бы повинных.

Прогонял бы льстивцов и шепотников[814], которыя раскрадывают огонь во дворе ево[815].

Не отягощал бы подданных.

Сохранял бы[816] праведной суд ко вдовам и сиротам[817] и заступал бы их в обиде.

Решал бы суды и тяжбы и не допускал бы судящихся убогих людей вовсе разорится и таскатся, бегая повседневно с лесницы на десницу по приказам[818].

Ежели сохраниш ты сии малочисленныя завещания, то проживеш в радости и доволствии и будеш от всех содержан за милоствейшаго и праведнаго государя. И сим заключаю.

Как выслушал царь сию духовную и разумныя наставления, ему оставленныя, то не мог удержатся, чтоб не заплакать, разсуждая о великом разуме, обитавшем в нем, и о любви и верности, // (л. 55 об.) имевшейся к нему не токмо при жизни, но и по смерти ево, бертолдовой{86}. И тако повелел выдать писцу Церфоллию в награждение 50 червонных. Потом, как Александр Македонский положил в сохранение между драгоценными своими вещми книгу Омирову[819], так и царь спрятал духовную бертолдову между наидражайшими своими богатствы. А после начал старатся о проведывании, где живет сын ево Бертолдин и Марколфа, мать ево, чтобы их привесть в свое государство, ибо всяким образом желал их царь иметь при себе в напоминание вышепоказаннаго Бертолда. И тако послал несколко кавалеров искать ево по горам и лесам, вблизости его государства бывших, с таким приказом, чтоб не возвращалися к нему назад без Бертолда[820] и без ево матери. Оные посланные от[ъ]ехали, обьезжали везде, потамест пока ево сыскали. Но о том, что после воспоследовало уведомитесь из другой книжицы, а сию, окончив, желаю вам добраго здравия[821]. // (л. 56).

Приложение II. Вокруг Бертольдо

Во втором Приложении представлены тексты, непосредственно связанные с бытованием и рецепцией романа о Бертольдо в России XVIII века.

Здесь впервые публикуются разнообразные и довольно редкие свидетельства читателей русского «Бертольдо», дошедшие до нас вместе с рукописными списками переводов итальянской «народной» книжки. С одной стороны, это — «Некоего человека размышление» в форме шуточных виршей; их автором, вероятно, был владелец списка РНБ (Q. XV. 102) Семен (он же Симеон) Забелин. С другой — совсем нешуточные размышления несчастного Стефана Рубца над текстом переписанного им «Италиянского Езопа» (ГИМ Вахр. 186). Сугубо личный характер выражения обоих этих текстов (несмотря на литературную форму первого), их близость низовой письменности и причастность авторов к сфере так называемого «демократического чтения» — наименее изученному явлению русской жизни XVIII в. — придают публикации особую документальную ценность.

Вторую группу источников, вошедших в Приложение, представляют печатные предисловия к французским переделкам «Бертольдо», которые сопровождали издания «Италиянского Езопа» (СПб., 1778; М., 1782) и «Жизни Бертолда» в составе «Библиотеки немецких романов» (М., 1780). Благодаря этим весьма содержательным дополнениям, русский читатель получал не просто очередной перевод забавного (судя по названию) сочинения, но знакомился с историей его создания, дальнейшей литературно-издательской судьбой, критикой, библиографией, получал представление о месте, которое предлагаемый ему текст занимал в общем историко-культурном процессе. Иными словами, изданию популярной книжки придавался новый статус, как мы сказали бы сейчас — статус литературного памятника.

Эти материалы, различные по своему характеру и назначению (от забавных виршей до книговедческой информации), объединяет причастность к миру читателя «неполезной» литературы в России XVIII столетия. Так или иначе они отражают интересы и умонастроения этой неоднозначной фигуры, в которой причудливым образом переплетались европейский рационализм и традиционное (православное) неприятие развлекательного чтения как чего-то греховного.

Тексты (как рукописные, так и печатные) публикуются с соблюдением орфографии памятников, но без сохранения слитного написания слов и графических особенностей (не воспроизводятся выносные буквы, слова под титлами, ъ на конце слова и пр.); устаревшие буквы сохранены только в алфавите перед каждым стихом виршей Симеона. Пунктуация приближена к современной, заглавные буквы восстановлены; квадратные скобки используются для необходимых пояснений.

Вирши Симеона (Семена Забелина) в списке русского перевода «Бертольдо», 1747 г. (РНБ OP: Q. XV): Начало (л. 79).

1. «Размышление» Симеона в составе рукописи «Хитрости высочайшия Бертолдовы» 1747 г.[822]

Некоего человека размышление
о состоянии своем изъявление.
Именем Симеона[823] в простоте суща
и от многих едва не дураком словуща.
По алфабиту в рифмы самим издашася,
в горести бедственней сице написашася.
                                                По правде.
 аз
Аз есмь Семен рода левицка и племене,
родихся от отца поповска семене.
И аще кто назовет мя поповичь,
в лепоту мне, яко есмь Фрловской поповичь.
                                                     И знатной.
 буки
Был у меня родитель, мой любезный отец,
некогда и пастырем словесных овец.
Но ныне, ах, увы! в сиротстве мя оставил,
понеже от сей временной жизни ся преставил.
                                                 Во он век утек. / л. 80.
 веди
                      Внемлите сему
В жизни своей мне яко сыну приказывал
и, присмотря мою глупость, и плетью наказывал.
Чтоб я приказному делу весма вразумлялся,
а с вертопрахами ни с кем отнюдь бы не знался.
                                                           Безчинно.
 глаголь
Глаголы же его я во уме вмених,
понеже господином в доме ся учиних.
И невозбранно нача со други знатися,
с подобными мне зело увеселятися.
                                         Раскошно.
 добро[824]
Добра нажитку отцовска истощих много,
и что замышлю, то все тот час несут готово.
И тако я со други моими веселилися,
что многие тем банкетом дивилися.
                                         Похвално. / л. 80 об.
Есть и пить много уже мне и прискучило,
но приходящим ко мне не надокучило.
И аще хотел когда кому и отказати,
но люди у врат дают про бытность мою знати[825].
                                                         Свободно.
Житие же мое тако было многославно,
что и разноварных пив пито преславно.
Водок с алексиром на дще сердца[826] пред обедом,
и медов гвоздишных с ренским доволно за обедом.
                                                           И с секту[827].
 [зело]
Зело многие люди за то меня познали
и благодарственно мя в глаза величали.
И от того сердце мое радость имело,
понеже и в господах сам поступал смело.
                                                    Надеясь.
Знаю же ныне вправду, что то мне отходит,
егда у меня отцовщина в скудость приходит.
Понеже слышу себе ругание и смех
от тех, их же прежде друзьями себе имех.
                                                 В приятстве. / л. 81.
И желах зело ныне нрав свой пременити
и во приказном деле паки славен быти.
Но оле, к тому моего неразумия,
яко измлада исполнен всякаго безумия.
                                                 Глупого.
Ибо не есмь доволен к писанию и слогу
и неугоден пред судиями к ответному слову.
Понеже в том известно сам ся присмотрил,
егда от подьячего к другому преходил.
                                                Напрасно.
Колико у перваго трудов и тщания полагах
и коль много обедов нарочно устроях.
Но ничто же ми успе в ползу благую,
но паче сотворих тем себе славу злую.
                                               И посмех.
Любовь же свою другии вначале мне показал
и в третьих товарыщах сидеть приказал.
Однако ж и на высоком месте глатки глатаю,
а для чего так несчастлив, отнюдь не знаю.
                                                      Дивлюся. / л. 81 об.
Мыслил бы я и на город от стыда уехать
с приписью, да не хочетца от Москвы отъехать.
Потому что и здесь мочно к доброму месту добитца
в старые подьячие, да не знаю с кем спроситца.
                                                        С разумным.
Не обретаю бо себе верна друга в беседах,
ни в далных знакомцах, ниже в ближних соседах.
Вси единако от словес моих поносят,
о злочастие! яко горесть мне приносят.
                                               Несносну.
Однако ж еще имам сие упование,
пришло бо мне во ум напамятование.
О Кириле, богатом муже, иже умре.
Он дядя мне был, знал я то зело добре.
                                              Вправду.
Пожитки ж его вси собрании остались,
в них же нагло неродственники вступились.
Которых и аз по родству захватил много,
того ради надолго буду жить неубого.
                                             З бережью.
Разумею бо пословицу людей старых,
что говорят в баснях, в науку детей малых: / л. 82.
Как у Сенюшки две денешки — так Семен да Семен,
а у Сенюшки ни денешки — блядин сын Семен.
                                                           Да не я.
Слово твердо сие к себе признаваю быти,
и так поступлю на сем свете жити.
Чтоб денешки у меня были всегда,
а во блядиных бы детех не быть никогда.
                                               Но в добрых.
Твердость в разуме восприиму толику,
яко и от приказных дел получу корысть велику.
И тако отнюдь не оскудеет мое житие,
но от хуждших и в лучшее приидет бытие.
                                                      И в славу.
 [ус]
Умом токмо я сие изрядно разсуждаю,
а делом воистинну тако изполнить не чаю.
Понеже природа во мне глупа и непостоянна,
а к тому и гордлива весма, окаянна.
                                            Безумно.
Уже к тому не знаю, как в глупости быти,
аще не умею что в подьячих нажити.
Зело б рад я был, чтоб в отцов чин вступити
и тем срама своего от людей избыти.
                                               Конечно. / л. 82 об.
Фортуну б или счастие я чаил в том чине
восприяти немалу и жити не в кручине.
Аще умом не зело есмь во всем поряден,
однако ж возрастом, саном и гласом изряден.
                                                         Неложно.
Хотение же сие вотще помышляю,
понеже неудобно тому быти, знаю.
Уже бо есмь за грехи свои двоебрачен,
Воистинну от того и ум мой стал мрачен.
                                              С печали.
 [от]
От мнения моего едва не лишился
и последниго смысла, которым хвалился.
И ныне не знаю, где главу приклоните
и в каком чине могу дом свой прокормите
                                                     свободно.
Царедворцом мне бытии, чаю, не гожуся,
а в церковниках жити — от людей стыжуся.
Записатися в посад — торговать не умею.
Подрятчиком быти — отнюдь того не разумею.
                                                             Нимало. / л. 83.
Чорт мне дал и к ремеслу великую леность,
а дьявол напустил в глупости моей смелость.
И от того, в какой чин ни мышлю, добра не чаю,
разве как начал жить, так и вовсе кончаю.
                                                 До смерти.
Шататися имам в подьячих снисканием,
чтоб с женою прокормится хотя манием[828].
А кирилово имение для притчин беречь буду:
когда нарядят на службу, тем того отбуду.
                                                    К свободе[829].
Щастие в том я себе немало имею,
понеже от многих откупился, реши смею.
И вси люди про то совершенно знают,
которые у меня тунеядят и нечто взимают.
                                                     Напрасно.
 [ер]
Ерзнул бы я и за море в какую науку, д
а не хочетца жене учинить тем скуку.
Каково либо дурно без мене сотворит,
беда мне, естьли люди о том станут говорить.
                                                         Безчестно. / л. 83 об.
 [еры]
Ерыкалов много на Москве безчинных,
которые ругают жен и благочинных.
И не дивно без мене тому тако быти,
того ради не хощу за море ся отдалите.
                                                  К наукам.
 [ять]
Есть и на Москве школ разных многославных,
аще ученишася в летех и не зело давных.
Всем седми свободным наукам и партесу,
но к тому не имеет мысль моя примесу.
                                                     Нимало.
Эй, вправду то я слыхал: у кого тесть лупп[830]
совершенно, у того бывает зять глуп.
Сам я присмотрил в некоем деле глупость,
егда увидел у тестя своего скупость.
                                                В пиве.
Юродством своим нахално выпил з бочки,
не спросяся с ним, а оставил толко полбочки.
И то люди, с дрозжами смутив, приносили,
когда тесть у меня был, досталь подносили.
                                                       Нецветно, / л. 84.
 [юс большой]
Юсил у меня сидя тесть, сердясь за пиво,
а я говорил ему: невелико то диво.
Хотя б и все оно выпито было,
потому что тестне зятю всегда бывает мило.
                                                           И сладко.
 [омега]
О, како се могло несладостно быти!
Я ко восхотех я на лоне опочити
у дщери его, иже ми в жену вручена.
Сия же тайна уже и в людех явленна.
                                          Поспешно.
 [я]
Я некогда за сие ругательно слово
сердце свое на драку возъярил готово.
От злобы ругателю главу проломил,
егда он при людех о налонном сне говорил.
                                                   Безчестно.
 [омега и я]
О я несчастен на свете человек родился!
Чаю, что не один в то время чорт дивился.
И за тот вышереченной удар в приказ был взят,
и колико убытку в том деле себе прият.
                                            За дерзость. / л. 84 об.
 [кси]
К сему же и доныне не престают мя ругати,
иже и приобщинцы моей благодати.
Невем бо, откуду мне таковая напасть,
едва ли мне от нея в стыде не пропасть.
                                                  Недивно.
 [пси]
Псам бы лутче дал живот свой на растерзание,
нежели честь мою людем в зло поругание.
Желал бы я паче благочестно умерети,
нежели срамотное житие свое зрети.
                                           Злочастно.
 [фита]
Федот некто был зело мне приятель любовны,
некогда открыт ему был и порядок мой домовный.
Однако ж и той ныне знатно за глупость мою
отдалил от мене прежнюю дружбу свою.
                                                   Ох, горе.
 [ижица]
Яко последняя в азбуке литера ижица,
тако и моя жизнь злочастная к концу ближитца.
И вправду, лутче б мне на свете не жити,
нежели за глупость в поругании быти.
                                              До смерти. / л. 85.

Вирши Симеона (Семена Забелина) в списке русского перевода «Бертольдо», 1747 г. (РНБ OP: Q. XV): Текст под литерами «В» — «З» (л. 79 об. — 80).

СОВЕЩАНИЕ
О, Симеоне! Аще совета моего послушает благаго,
     воистинну лишишися ругания злаго.
Советую бо ти Кирилове имение все истощити,
     и тем возможеш и недругов в любовь привлачити.
Много бо зде может нескупу человеку имение,
     егда им подщисся чинить в дому си увеселение.
В разные дни устрой пространны обеды
     и напитки уготови доволно и на соседы.
И тако узриши себе отраду толику,
     яко и мне за совет сей воздаси почесть велику.
          Аще ж не тако — не отбудет никако,
          пребудеш единако в поругателстве всяко.
/ л. 85 об.

Вирши Симеона (Семена Забелина) в списке русского перевода «Бертольдо», 1747 г. (РНБ OP: Q. XV): «Совещание» — концовка виршей (л. 84 об.).

2. Размышления Стефана Рубца над «Италиянским Езопом»[831]

Бог располагает по воле его смерть, несмотря ни на титла светлости, ни на силу знатности, ни на блеск сокровищ, разит смертным незапным ударом. Она не даст им времени ни довершить благодеяний своих тем, кому добра желают, ни удовлетворить тех, пред кем чувствуют себя виноватыми. О вы, абманувшиеся в надежде будущого своего щастия преселением жизни преселившагося велможи, вы негодуете теперь за то, для чего не успел он совершить истиннаго вашего щастия, но забывайте вы, что преселившийся ныне в вечную жизнь благодетель ваш не имел силы ни на одно мгновение она отдалить своего конца. Не сами ли виноваты вы, не внемля остерегавшого вас пророка глаголавшаго сие:

Не надейтеся на князи, ни на сыны человеческия. В них же несть спасения. Изыдет дух его и возвратится в землю свою. В тот день погибнут все помышления его.

Смерть сия есть великое поучение сильным мира сего, она являет, что слава мира есть суетна:

И да не приложит человек к тому величатися на земли.

Я обращу теперь разсуждении на самого меня. Всем знающим меня известно, что я стражду сам от следствия удара (аппела) апоплехтического, не более как в течении года поразили меня четыри таковых удара. Но Господь, Защититель живота моего всегда обращал вознесшуюся на меня злобу смерти; угодно было святой его воле лишить меня руки, ноги и части употребления языка:

Наказуя, наказа мя Господь,

Смерти же не предаде мя.

Но сие лишение не почитаю я действием гнева божия, а паче почитаю действием безконечного его ко мне милосердия, ибо вспомнил, что лишился я пораженных членов в самое то время, когда, возвратясь с чужих краев, упоен был мечтою о моих знаниях. Когда безумное на разум мой надеяние из мер выходило и когда, казалось, представился случай к возвышению меня в суетную знаменитой. Тогда всевидец, зная, что таланты мои могут быть более вредны, нежели полезны, отнял у меня способы изъяснится словами и писменно и просветил меня в разсуждении меня самого. С благо[го]вением ношу я наложенный на меня крест и непрестанн[у] до конца жизни моей восклицать:

Господи, благо мне, яко смирил мя ecu.

/л. 1–2.

3. Предисловие к изданию «Италиянской Езоп»[832]

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Предисловии с некатораго времени в толь худую пришли славу, что ныне самый славный писатель со страхом и трепетом за перо принимается, когда он принужден бывает написать его в заглавии своего сочинения. Однако ж они для некоторых книг необходимо нужны, к числу которых и сия мною ныне в свет издаваемая книжка принадлежит. Она не весьма еще известна в нашем Государстве[833], по тому что ни когда на наш язык переведена не была, то кажется, что я зделаю удовольствие читателю, сообщая ему некоторое об ней понятие, из котораго он, по крайней мере, увидит, стоит ли она, чтоб он принял на себя труд ея прочесть? Сие есть главною причиною, для которой я вознамерился изъяснится как о самой сей книжке, так и о учиненном мною оной переводе; как переводчик, сочинитель и издатель (ибо я могу все сии звания вместе на себя принять) уповаю, что мне дозволено будет зделать то, к чему каждое из сих именований дает мне не оспоримое право. Имя сочинителя заставляет меня написать предисловие; сия есть такая вольность, которая с давних времен самым обыкновением введена; а как переводчик обязан я зделать предуведомление для моих читателей, и каждому известно, что в первый раз с иностраннаго языка переведенная книжка вне своего Государства без издателева об ней мнения никогда на свет не выходила.

Как меня уверяют, то сия есть самая старинная книга, из всех на Италиянском языке находящихся; и мне кажется, что она единственно ради своея древности была в забвении у наших Французов: но как бы то ни было, однакож Италиянцы, разумея оной красоту, лучше нас оказали ей справедливость; и тритцать или около сорока изданий, ими учиненных, суть не оспоримым доказательством великаго их уважения к сему сочинению. Такое уважение не ложно; ибо и славная Делла Крусская академия[834], весьма довольна будучи сим сочинением Джулия Чезаря Крочия, славнаго в свое время Болонскаго стихотворца, наложила труд на самых лучших Пиитов описать оное стихами; что и исполнено было с таким щастием, что вся Италия тем была довольна* (*Из сих трех материй господа члены Делла Крусской академии написали поэму на дватцать песней разделенную, которая была также переведена на Болонский язык, особливой в сей части Италии). Сия книга во всей Италии столь известна, сколь и любима, и кто в сем Государстве не читывал приключении Бертолда, Бертолдина и Какасенно, то есть, отца, сына и внука, тот почитается за сущаго невежду и за человека, не имеющаго вкуса.

Как уже ныне прошли те времена, в которыя наши граждане столь безумны были (что и еще пред недавным временем случилось), что ни чего за разумное и хорошее не признавали, что вне Франции находится, но против того, имеем мы обыкновение заимствовать все то, что есть лучшаго у наших соседей, то я думал как моим единоземцам, так и всем разумеющим наш язык услугу оказать, стараясь сколько можно яснее сие сочинение переводить. Теперь я издаю только первую часть онаго, когда же она понравится, то вскоре за оною и другая две последуют.

Перевод мой называю я парафразическим, для того, что я не от слова до слова следовал оригиналу Джулия Чезаря Крочия и Г.[оспод] стихотворцов Делла Крусской академии. Сии последний из своего сочинения все то выпустили, что им в подлиннике не довольно приятно и хорошо для читателей казалось, а напротив того, ни чего не пропустили, чрез что оное могло более читателям нравится; я равную ж принял вольность и как из самого сочинения, так и из поэмы только то выбирал, что в оных находилось лучшаго, и присовокуплял к тому из собственной моей головы.

Такая вольность тому не покажется странною, кто только знает, что есть такия красоты, которыя на ином языке весьма много имеют приятности, а на другом очень противны бывают; есть такия слова, которыя на ином языке весьма важны, напротив того, на другом бывают со всем общи, низки, грубы и слуху противны; все те из моих читателей, которыя оба сии языки разумеют и которыя примут на себя труд сличить перевод сей с подлинником, увидят истинну того, о чем я говорил и что мне иначе зделать было не можно, а наипаче в такое время и в такой стране, в которой ежедневно весьма много хороших сочинений выходит, которыя читателей весьма разборчивыми зделали. Естьли я имел щастие сим переводом угодить по вкусу моих читателей, то для удовольствия их издам вторую и третью часть, которыми, уповаю, они не менее довольны будут.

4. Предисловие к публикации «Жизнь Бертолда»[835]

ПОВЕСТЬ РОМАНА

Уже более двух сот лет сей небольшой Комический роман есть любезное чтение Италианцов; все умеющие читать, читают жизнь Бертолдову; дети знают ее на изусть; кормилицы и мамки расказывают тем, кои еще грамоты не знают; и те, которые не читывали, знают, по крайней мере, несколько его пословиц. Бертолд в Италии славнее, нежели синяя борода или тому подобный роман во Франции. Да и заслуживает он уважения пред сими, ибо Герой сея повести есть род Езопа или Санхопансы.

Жизнь Бертолда показалась в шестом надесять веке дурно напечатанною книжкою и обрела, как и по ныне, великий расход по городам, по лавкам, по мостам и у нижних по деревням таскающихся продавцов. Сочинитель ея был Юлий Кесар Кроц[836]. Его прозвали Делла Лира, потому что видали его играюща на бедной Малдолине по улицам Болонским и сей его инструмент почтили Лирою; ибо он был почти тот же, каковы в Париже chanteur du pont-neuf[837]. Думают, что он с начала сию жизнь Бертолдову напевал в стансах, а потом продал сие распространенное Прозаическое сочинение.

В последние годы жизни своей приложил Кроц к повести Бертолдовой повесть сына его Бертолдина, но сия вторая часть не такова как первая. Напоследок, по смерти Кроца некто Камигло Скалигер Делла Фрата[838] написал третью, содержащую повесть Бертолдинова сына Каказенны. Сия третяя часть, хотя ниже второй, но для первой имела расход, так что множество есть изданий всех трех частей. Но подлинник Бертолдов был всегда в уважении. В Греции и Турции перевод сего Романа в великой славе.

<…> Из сего небольшаго романа взято содержание к стихам, в отменном почтении в Италии состоящим. Причина того следующая.

В конце прежняго столетия или в начале нынешняго прибыл славный живописец из Болонскаго училища, Иосиф Мариа Креспи[839], прозванием Испанец; ему вздумалось написать знатнейшее из приключений Бертолда и его детей. Сходство в редком и разумном виде Бертолдовом, а потом глупыя земледельческия лица Марколфы, Бертолдина, Менгины и Каказенны приводили всех во удивление. Живописца уговорили картину свою отдать вырезать на меди. Искусный Болонский художник Матиоли[840] вырезал оную и, вместо приобщения сих напечатанных листков к прозаическому роману, вздумалось изящным стихотворцам сочинить о Бертолде с его семейством поэму на стихах по образцу Бернисову[841]. Работа была между ими разделена. Вся поэма долженствовала состоять из дватцати песней; первыя шесть имели содержать собственную жизнь Бертолда, восемь следующих повестей Бертолдина, а последния о Каказенне. Каждая песнь получила особливаго сочинителя. Сего труда дватцати стихотворцев дватцать первая песнь составляла в стихах содержание всей книги, другой сочинитель прибавил к ней Аллегории и нравоучение в прозе и еще один ученый — примечание на всю книгу. Таковым образом поэма сия учинилась трудом дватцати трех сочинителей, которые почти все были Болонцы, Феррарцы или Ломбардцы, и один только был Тосканец. Со всем тем Академия делла Круса по прилежном разсмотрении учинила сему сочинению торжественное одобрение. Оное вышло в 1736 году в четверть листа в Болоне с прекрасными эстампами и всеми обыкновенными Италианскими большими сочинениями, украшениями, с доводами, Аллегориями и примечаниями[842]. Сие огромное издание кажется быть Пародиею других пространных стихов. Но сия Пародия, естьли оная есть, тем приобрела таковую похвалу, каковой важные стихи ожидать долженствуют. Есть еще и другая о сем обстоятельства: разныя отменных дарований особы из числа первых сочинителей, предприяли в 1740 перевод с Тосканскаго языка, на коем оное сочинено, на Болонский. Тасканец или Римлянин требовал бы, без сумнения, словаря для сего наречия, котораго однако не имелось. Сей перевод доставил Италианцам оную выгоду. В издании 1740 и 1741 находится Тосканский текст с Болонским рядом и во окончании первой части — Болонский словарь[843].

Таковым же образом в 1747 появился перевод с Флорентинскаго наречия на Венецианский с Венецианско-Тосканским словарем столькож полезным[844].

Разные из дватцати трех сочинителей сея поэмы живы еще поныне, по крайней мере, Доктор Франц Мария Цаноти[845], Президент наук в Болоне, сочинитель шестой песни. Недавно умер аббат Фругони[846], Генуезец, писавший десятую песнь в Парме. За два или три года утратила Италия господина Фламиниа Сканделия[847], который кроме седьмой песни, издал перевод Телемака в стихах на Флорентинском языке[848].

Читавший сию поэму и роман приметил, что много острых замыслов в сем сокращении пропущено. Многие из оных очень хороши, а особливо разговор Марколфы с королевою, но в переводе утратили бы оные свою цену — часть оных составляют уподобление и игра слов, каковых нет совсем в других наречиях.

Еще должно упомянуть, что знатнейшия черты из повести Бертолда с его семейством так известны в Италии, что употребляются вместо пословиц. Всяк знает там, что значит la расе di Marcolfa[849]. Жена честнаго Бертолда сказала Королеве: когда она с мужем своим ссорилась в день, то в вечеру делали они опять мир, и сей мир был столь приятен, что побуждал их к маленкому несогласию, дабы вкусить удовольствие примирения. Сие то значит la расе di Marcolfa. Впрочем, в иных провинциях Италии говорят: la расе di Marcone[850]. Что доказывает второе происхождение пословицы, может быть, занятой из другаго сочинения, но одинакаго смысла.

Библиография

Публикации источников:

Autobiografia е altri capitoli di G. C. Croce / A cura di G. Vecchi. Bologna, 1956.

Croce G. C. Le astuzie di Bertoldo e le semplicità di Beitoldino / A cura di P. Camporesi. Milano: Garzanti, 2004 (I grandi libri — 644). [Публикация текста первого изд. 1606 г.].

Croce G. C. Berthold et Bertholdin, suivi de l’Histoire de Savantas de Camillo Scaligeri Dalla Fratta (Banchieri, Adriano) / Trad, de l’italien par C. Perrus; présenté par M. Rouch. Belfort: Circé, 2000.

Croce G. C. Bertoldo e Bertoldino. In appendice Dialogus Salomonis et Marcolphi e El dyalogo di Salomon e Marcolpho / A cura di G.A Cibotto. Roma: Canesi, 1960.

Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo. Le piacevoli e ridicolose semplicità di Bertoldino. Col Dialogus Salomonis et Marcolphi e il suo primo volgarizzamento a stampa / Introduzione, commento e restauro testuale di P. Camporesi. Torino: Einaudi, 1978.

Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo. Le piacevoli e ridicolose semplicità di Bertoldino. E in apendice Adriano Banchieri: Cacasenno figlio del semplice Bertoldino / Introduzione e commento G. Dossena Milano: Rizzoli, 1994 (1 ed. — 1973).

Γιυλιο Χεσαρε Δαλλα Χροχε. Ηο Μπερτο΄λδοσ και΄ ηο Μπερτολδι΄νοσ / Αλκĩσ Αγγέλου. Άτηĩ΄να· Έκδ. Ηερμισ, 1988 (Νέα ηελλĩνικĩ΄ριρλιοτηĩ΄κĩ; 49. Δĩμιουργικĩ΄ πεζογαφία).

Viiaţa lui Bertoldo şi a lui Bertoldino. Cǎrţile populare / M. Ciobanu. Bukarest, 1968.

Vita e Favole di Esopo. Volgarizzamento del secolo XV / A cura di S. Gentile; glossario di R. Franzese. Napoli: Liguori editore, 1988. (Romanica Neapolitana — 22).

Басни Эзопа / Пер. с древнегреч., статья и коммент. М. Л. Гаспарова. М. 1968 (Серия «Литературные памятники»).

Повесть о Дракуле / Исследование и подготовка текста Я. С. Лурье. М.; Л., 1964.

Причудна хитрост Бертолдова и препиранието му с цар Албоин / Т. Иванов. Пловдив, 1896.

Соломон и Маркольф / Пер. с лат. Н. Горелова // Парламент дураков. СПб., 2005. С. 31–52.

Тарковский Р. Б., Тарковская Л. Р. Эзоп на Руси. Век XVII. Исследования. Тексты. Комментарии. СПб., 2005.

Исследования:

BarbierA.A. Dictionnaire des ouvrages anonymes et pseudonymes par mm O. Barbier, R. et P. Billard. T. 1–4. Paris, 1882; 1er éd. — 1806–1809.

Biagioni G. L. Marcolf und Bertoldo und ihre Beziehungen. Em Beitrag zur germanischen und romanischen Marcolf-Literatur, als Inaugural-Diss. zur Erlangung der Doktorwürde. Köln, 1930.

La Bibliothèque universelle des romans, 1775–1789. Présentation, table analytique et index / Éd. par A. Martin. Oxford: the Voltaire foundation, 1985.

Bogdan I. О traducere moldoveneascǎ a Vietii lui Bertoldo, din veacul al XVII-lea // Convorbiri literare. XXVI. 1881.

Boggione V., Massobrio L. Dizionario dei proverbi: proverbi italiani organizzati per temi: 30 000 detti raccolti nelle regioni italiane e tramandati dalla fonti letterarie. Torino: UTET, 2004.

Bruni R. L., Campioni R., Zancani D. Giulio Cesare Croce dall’Emilia all’Inghilterra / Cataloghi, Biblioteche e testi. Firenze: Leo S. Olschki, 1991 (Biblioteca di bibliografia italiana — 124).

Campioni R. Una «fatica improba»: la bibliografia delle opera di Giulio Cesare Croce I I Libri, tipografi, biblioteche. Ricerche storiche dedicate a Luigi Balsamo / A cura dell’ Istituto di biblioteconomia e paleografia Università degli studi di Parma. Firenze: Olschki, 1997 (Biblioteca di bibliografia italiana — 148). Vol. 2. P. 399–420.

Camporesi P. La maschera di Bertoldo. G. C. Croce e la litteratura camevalesca. Torino: Einaudi, 1976. (Piccola Biblioteca Einaudi).

Camporesi P. La maschera di Bertoldo. Le metamorfosi del villano mostruoso e sapiente. Aspetti e forme del Carnevale ai tempi di Giulio Cesare Croce. Milano: Garzanti, 1993.

Cariojan N. Cǎrtile populare ǎn literatura româneascǎ. Epoca influentei greceşti. Bucureşti, 1974. 2 t. (1 ed. — 1929–1938).

Chartier R. Lectures et lecteurs dans la France d’ancien Régime. Paris, 1987.

Corti M. Metamorfosi di Marcolfo // Paragone. An. XVII (1966). № 200 (ottobre). Milano. P. 119–129.

De Baecque A. Les éclats du rire. La culture des rieurs au XVIIIe siècle. Paris: Calmann-Levy, 2000.

Dotoli G. Letteratura per il popolo in Francia (1600–1750). Proposte di lettura della «Bibliothèque bleu». Fasano: Schena, 1991.

Farrell D. Laughter Transformed: The Shift from Medieval to Enlightenment Humor in Russian Popular Prints // Russia and the World of the Eighteenth Century / Ed. by R. P. Bartlett et al. Columbus, Ohio: Slavica, 1988. P. 157–176.

La festa del mondo rovesciato: Giulio Cesare Croce e il carnevalesco / A cura di E. Casali e B. Capaci. Bologna: il Mulino, 2002.

Genthe F. W. Deutsche Dichtungen des Mittelalters in vollstandigen Auszugen und Bearbeitungen. Eisleben, 1841. Bd. 2.

Iorga N. Livres populaires dans le Sud-Est de l’Europe et surtout chez les roumains // Académic Roumaine. Bulletin de la Section historique. Bucuresti, 1928. Vol. 14. P. 35–37.

Kelly C. Petrushka: The Russian carnival puppet Theatre. Cambridge, 1990.

Kosmolinskaja G. Per scherzo о sul serio? Bertoldo di Giulio Cesare Croce e il suo lettore russo nel XVIII secolo // Italia — Russia: incontri culturali e religiosi fra ’700 e ’900. Atti del Convegno intemazionale, Napoli, 9–10 ottobre 2008 / A cura di A. Milano. Napoli, 2009. P. 1–9.

Lackner I. Ein Versuch zur literarischen Entwicklung und zum Werdegang eines Volksbuches. Das Volksbuch Bertoldo von Giulio Cesare Croce in Italien und Rumänien. Diss. Salzburg, 1979.

The Life of Lazzarillo de Tormes. His Fortunes and Adversities / Introd. by L.C. de Morelos. Gloucester, Massachusetts, 1962.

Małek E. Marcin Siennik «Histoire de Mélusine» (1671). Fortune d’un roman chevaleresque en Pologne et en Russie / Traduit par Krystyna Antkowiak. Paris: Université de Paris-Sorbonne, 2002.

Małek E. Narracje staropolskie w Rosji XVII i XVIII wieku. Łódź, 1988.

Martin A. La Bibliothèque universelle des romans 1775–1789. Présentation, table analytique, et index. Oxford: The Voltaire foundation, 1985.

Marini Q. Bertoldo, Bertoldino, Marcolfo. Casale Monferrato: Marietti, 1986.

Marinescu M. Mythologikon Syntipas, Bertoldo, Genovefa: zur Geschichte der Vollksbüchcr und ihrer Leserschaft in Südosteuropa. Frankfurt (Main): R. G. Fischer, 1992.

Marinescu M. «Sapeme più ehe Bertoldo…» О «Mpertoldos» tou Giulio Cesare Croce — Logotehniko, ekdotiko kai koinoniko-pnevmatiko modelo stis hores tes Notion-Anatolikes Evropes [ «Sapeme più che Bertoldo»: the «Bertoldo» of Giulio Cesare Croce — literary, editorial, and common intellectual model for the countries of southeastern Europe] // Valkanika Symmeikta. 1993. Vol. 5. P. 229–253.

Mazon A. Le centaure de la légende vieux-russe de Salomon et Kitovras // Révue des études slaves. 1927. № 7. Paris. P. 42–62.

Mooser R.-A. Opéras, intermezzos, ballets, cantates, oratorios joués en Russie durant le XVIII siècle. Essai d’un répertoire alphabétique et chronologique. Genève, 1945 (2-me ed. Genève, 1955).

Morin A. Cataloque descriptif de la Bibliothèque bleue de Troyes // Histoire et civilisation du livre. VI (Almanach exclus.). Geneve, 1974.

Morris M. A. The Literature of Roguery in Seventeenth-and Eighteenth-Century Russia Northwestern University Press. Evanston, Illinois, 2000.

Nicoll A. A History of English Drama, 1660–1900. Cambridge, 1959. Vol. 3 (Hand-List of Plays: 1750–1800. Italian Operas, Oratorios, and Ballets performed at the Opera House).

Pagani G. C. Il Bertoldo di Giulio Cesare Croce ed i suoi fonti // Studi medievali diretti da F. Novati e R. Renier. Torino, 1911. Vol. 3. P. 533–602.

Papademetriou J.-Th.A. Aesop as an Archetypal Hero. Athens, 1997.

Pesenti M. C. Arlecchino e Gaer nel teatro dilettantesco russo del Settecento. Contatti e intersezioni in un repertorio teatrale. Milano. 1996.

Pesenti M. C. Narrare per immagini. La stampa popolare nella cultura russa del settecento. Bergamo, 2002.

Poirier R. La Bibliothèque universelle des romans. Redacteurs, Texts, Public. Geneve: Librairie Droz S. A., 1976.

Prezzolini G. Bertoldo. Der Held der italienischen Bauern // Das Erbe der italienischen Kultur. Bremen, 1960. P. 285–292 (Sammlung Dieterich. Bd. 238).

Pullé F.L. Un progenitore indiano del Bertoldo // Studi editi dalla Università di Padova a commemorare l’ottavo centenario della orogine della Università di Bologna T. 3. Padova, 1888. P. V–XXXII, 1–35.

Romanische volksbücher. Querschnitte zur Stoffgeschichte und zur Funktion ausgewählter Texte: Barlaam und Josaphat. Magelone. Genovefa. Bertoldo / Ausgew., hrsg. u. übers. von F. Karlinger unter Mitarb. von I. Lackner. Darmstadt: Wissenschaflliche Buchgesellschaft, 1978.

Rondini A. Lelio dalla Volpe e l’edizione del «Bertoldo» // Archiginasio (Bulletino della biblioteca communale di Bologna). An. XXIII. Bologna, 1928. № 3/4.

Rouch М. Il «Bertoldo» et il «Bertoldino» di Giulio Cesare Croce e loro imitationi e derivazioni: studio bibliografico // Strada Maestra, Quaderni della Biblioteca Communale Giulio Cesare Croce di S. Giovanni di Persiceto. Bd. 5. Bologna, 1972. P. 1–41.

Rouch M. Les communautés rurales de la campagne bolonaise et l’image du paysan dans l’oeuvre de Ciulio Cesare Croce (1550–1609): Thése — Lille: Univ. De Lille III. Atelier nat. de réprod. des thèses, 1984. 2 vol. (о Кроче p. 359–395, о «Бертольдо» p. 392–396, 615–662).

Storia della lettura nel mondo occidentale / А cura di G. Cavallo e R. Chartier. Roma-Bari: Laterza, 1995 (Storia e societa) (англ. перевод — 1999; рус. перевод — 2008).

Streidter J. Der Schelmenroman in Russland: Ein Beitrag zur Geschichte des russischen Romans vor Gogol’. Berlin, 1961.

Адрианова-Перетц В. П. Басни Эзопа в русской юмористической литературе XVII и XVIII вв. // Известия ОРЯС. Л., 1929. Т. 2. С. 377–400.

Адрианова-Перетц В. П. Очерки по истории русской сатирической литературы XVII в. М.; Л., 1937.

Айхенвальд Ю. Дон Кихот на русской почве. NewYork. 1982–1984. 2 t.

Алексеев М. П. Русская культура и романский мир: Избранные труды / Отв. ред. Ю. Б. Виппер, П. Р. Заборов. (Избранные труды). Л., 1985.

Алексеев М. П. Сравнительное литературоведение. Л., 1983.

Алферов А. Д. Петрушка и его предки: Очерк из истории народной кукольной комедии // Десять чтений по литературе. М., 1895. С. 175–205.

Андреев Н. П. Указатель сказочных сюжетов по системе Аарне. Л., 1929.

Белкин А. А. Русские скоморохи. М., 1975.

Берков П. Н. Проблемы исторического развития литератур. Л., 1981.

Берков П. Н. Русско-польские литературные связи в XVIII веке. Доклад на IV Международном съезде славистов. М., 1958.

Багно В. Е. Дорогами «Дон Кихота». М., 1988.

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990.

Бергсон А. Смех. М., 1992.

Берков П. Н. Овидий в русской литературе XVII–XVIII вв. // Вестник Ленинград. ун-та (Серия: История. Язык. Литература). 1973. № 14. С. 88–92.

Биржакова Е. Э., Войнова Л. А., Кутина Л. Л. Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII века. Языковые контакты и заимствования. Л., 1972.

Буланин Д. М. Античные традиции в древнерусской литературе XI–XVI вв. München, 1991.

Веселовский А. Н. Из истории романа и повести. Вып. 2. Славяно-романский отдел // Сборник ОРЯС. 1888. Т. 44. № 3.

Веселовский А. Н. Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине. СПб., 1872.

Горохова Р. М. Драматургия Гольдони в России XVIII в. // Эпоха Просвещения. Из истории международных связей русской литературы. Л., 1967. С. 307–352.

Гребенюк В. П., Державина О. А., Елеонская А. С. Античное наследие в русской литературе XVII — начала XVIII века // Славянские литературы: VIII Междунар. съезд славистов (Загреб — Любляна, сентябрь 1978). М., 1978. С. 194–214.

Гусев В. Е. Фольклорный театр // История советского театроведения. Очерки. 1917–1941. М., 1981. С. 120–131.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1955. Т. I–IV.

Дарнтон Р. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры. М., 2002.

Державина О. А. Фацеции: переводная новелла в русской литературе XVII века. М., 1962.

Деркач Б. А. Перекладна украïньська повiсть XVII–XVIII ст. Киïв, 1960.

Егунов А. Н. Гомер в русских переводах XVIII–XIX вв. М.: Индрик, 2001 (1-е изд. — М., 1954).

Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996.

Живов В. М., Успенский Б. А. Метаморфозы античного язычества в истории русской культуры XVII–XVIII вв. // Античность в культуре и искусстве последующих веков. Мат-лы научной конференции, ГМИИ 1982. М., 1984. С. 204–285.

Иванов С. А. Блаженные похабы. Культурная история юродства. 2-е изд., испр. и дополн. М., 2005.

Из истории русских литературных отношений XVIII–XX вв. М.; Л., 1959.

Из истории русской культуры. Т. III. (XVII — начало XVIII века). М.: Языки русской культуры, 2000 (Сер. Язык. Семиотика. Культура).

Из истории русской культуры. Т. IV. (XVIII — начало XIX века). М.: Языки русской культуры, 2000 (Сер. Язык. Семиотика. Культура).

Истоки русской беллетристики: Возникновение жанров сюжетного повествования в древнерусской литературе. Л., 1970.

История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь. XVIII век. Т. 1: Проза / Отв. ред. Ю. Д. Левин. СПб., 1995.

Клейн И. Пути культурного импорта: Труды по русской литературе XVIII века. М., 2005 (Studia philologica).

Кнабе Г. С. Русская античность: Содержание, роль и судьба античного наследия в культуре России. М., 1999.

Космолинская Г. А. В шутку или всерьез? «Бертольдо» Джулио Чезаре Кроче и его русский читатель XVIII века // Проблемы итальянистики: Культура и литература Италии. Эпохи, стили, идеи. Научная конференция. РГГУ. 2–3 апреля 2009. М.: РГГУ, 2011. Вып. 4. С. 70–82.

Космолинская Г. А. «Естественное равенство» как тема плутовской литературы XVIII века (итальянский роман о Бертольдо в России) // Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 287–300.

Космолинская Г. А. К вопросу о русском читателе «неполезного чтения» в эпоху Просвещения // Чтение как стратегия жизни. Мат-лы междунар. научно-практ. конф. (Москва, 14 декабря 2006 г.) / Отв. ред. Б. В. Ленский. М., 2006. С. 98–101.

Космолинская Г. А. Роман о Бертольдо в русских переводах XVIII века // XVIII век. СПб., 2004. Сб. 23. С. 240–254.

Кузьмина В. Д. Русский демократический театр XVIII века. М., 1956.

Кузьмина В. Д. Рыцарский роман на Руси (Бова, Петр Златых Ключей). М., 1964.

Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. Л., 1984.

Лободанов А. П. К истории преподавания итальянского языка на Москве и в Московском университете. М., 1997.

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Новые аспекты изучения культуры Древней Руси // Вопросы литературы. 1977. № 3. С. 154–156.

Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XVIII века. Л., 1973.

Małek Е. «Неполезное чтение» в России XVII–XVIII веков. Warszawa; Łódź, 1992.

Małek Е. Указатель сюжетов русской нарративной литературы XVII–XVIII вв. Łódź, 2000. Т. 1.

Морозов П. О. История русского театра до половины XVIII столетия. СПб., 1889.

Мочалова В. В. Мир наизнанку. Народно-городская литература Польши XVI–XVII вв. М., 1985.

Назаревский А. А. Библиография древнерусской повести. М.; Л., 1955.

Никанорова Е. К. Жанры апофегмы и анекдота в массовой литературе XVIII века (Сборник «Апофегмата» Б. Будного и его судьба в русской литературе) // Проблемы изучения русской литературы XVIII века: Метод и жанр. Межвуз. сб. науч. тр. Л., 1985.

Никанорова Е. К. Исторический анекдот в русской литературе XVIII века. Анекдоты о Петре Великом. Новосибирск, 2001.

Николаев С. И. Из истории польской сатирической литературы в России (XVII — первая половина XVIII в.) // ТОДРЛ. СПб., 1992. Т. 45. С. 309–310.

Николаев С. И. Литературная культура Петровской эпохи. СПб., 1996.

Отто Б. Дураки. Те, кого слушают короли. СПб., 2008.

Панченко А. М. Русская культура в канун Петровских реформ. Л., 1984.

Панченко А. М. Русская история и культура: работы разных лет. СПб., 1999.

Панченко А. М. Русская стихотворная культура XVII века. Л., 1973.

Перетц В. Н. Выставка массовой русской литературы XVIII в. Путеводитель. Л., 1934.

Перетц В. Н. Исследования и материалы по истории старинной украинской литературы XVI–XVIII вв. М.; Л., 1962.

Перетц В. Н. Италианские комедии и интермедии, представленные при дворе имп. Анны Иоанновны в 1733–1735 гг. Тексты. Пг., 1917.

Пезенти М. К. Комедия дель арте и жанр интермедии в русском любительском театре XVIII века / Пер. с итал. А. О. Демина. СПб., 2008.

Померанцева Э. В. Судьбы русской сказки. М., 1965.

Пословицы, поговорки, загадки в рукописных сборниках XVIII–XX веков. М.; Л., 1961.

Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха. Ритуальный смех в фольклоре (по поводу сказки о Несмеяне) / Науч. ред., коммент. Ю. С. Рассказова. М., 1999. Пыпин А. Н. Для любителей книжной старины. Библиографический список рукописных романов, повестей сказок, поэм и пр., в особенности из первой половины XVIII века. М., 1888.

Пыпин А. Н. Дополнения к «Библиографическому списку рукописных романов, повестей сказок, поэм и пр., в особенности из первой половины XVIII века» // Сб. Общества любителей российской словесности на 1890 год. М., 1890. С. 541–556.

Рак В. Д. Комментарии // Комаров М. История мошенника Ваньки Каина. Милорд Георг / Подготовка текста и коммент. д-ра филол. наук В. Д. Рака. СПб., 2000.

Рейтблат А. И. От Бовы к Бальмонту. Очерки по истории чтения в России во второй половине XIX века. М., 1991.

Реутин М. Ю. Народная культура Германии. Позднее средневековье и Возрождение. XIV–XVI вв. М., 1996.

Ровинский Д. А. Русские народные картинки. СПб., 1881. Т. 1–5.

Ромодановская Е. К. Русская литература на пороге Нового времени. Пути формирования беллетристики переходного периода. Новосибирск, 1994. Русская демократическая сатира XVII века / Подгот. текстов, ст. и коммент. В. П. Адриановой-Перетц. Л., 1977 (2-е изд.).

Русская сатирическая сказка в записях середины XIX — начала XX века / Подгот. текстов, ст. и коммент Д. М. Молдавского. М.; Л., 1955.

Сазонова Л. И. Литературная культура России. Раннее Новое время. М., 2006.

Сергиевский М. В. Новый румынский список повести о Бертольдо // Сборник статей к сорокалетию ученой деятельности акад. А. С. Орлова. Л., 1934. С. 344–350.

Синявский А. Иван-дурак: Очерк русской народной веры. М., 2001.

Сиповский В. В. Из истории романа и повести. Материалы по библиографии, истории и теории русского романа XVIII столетия. Ч. 1: XVIII век. СПб., 1903.

Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2 (вторая половина XIV–XVI в.). Часть 1 (A-К). Л., 1988; Вып. 3 (XVII в.). Ч. 1–4. СПб., 1992–2003.

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 1–24. М., 1975–1999.

Словарь русского языка XVIII века. Вып. 1–6. Л., 1984–1991; Вып. 7–17. СПб., 1992–2007.

Словарь русских писателей XVIII века / Отв. ред. А. М. Панченко. Вып. 1. (A-И). Л., 1988; Вып. 2. (К-П). СПб., 1999; Вып. 3 (P-Я). СПб, 2010.

Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. М., 2003.

Смилянская Е. Б. К вопросу о народной смеховой культуре XVIII в. (Следственное дело о «Службе кабаку» в комплексе документов о богохульстве и кощунстве) // ТОДРЛ. СПб., 1992. № 45. С. 435–438.

Соболевский А. И. Из переводной литературы Петровской эпохи // Сборник ОРЯС. 1908. Т. 94. С. 12–14.

Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV–XVII веков (Библиографические материалы). СПб., 1903.

Сперанский М. Н. Рукописные сборники XVIII века. Материалы для истории русской литературы XVIII века. М., 1963.

Старинный спектакль в России. Сборник статей. Л., 1928 (Русский театр. Непериод. серия, вып. 2).

Старинный театр в России XVII–XVIII вв. Сборник статей / Под ред. акад. В. Н. Перетца. Пб., 1923 (Тр. Рос. ин-та ист. иск.).

Стенник Ю. В. Русская сатира XVIII века. Л., 1985.

Успенский Б. А. Анти-поведение в культуре Древней Руси // Избранные труды: В 2 т. М., 1994. Т. 1: Семиотика истории. Семиотика культуры. С. 460–477.

Фаминцын А. С. Скоморохи на Руси. СПб., 1889.

Хёйзинга Й. Homo ludens. Статьи по истории культуры / Пер., сост. и вступ. ст. Д. В. Сильвестрова; коммент. Д. Э. Харитоновича. М., 1997.

Черная Л. А. Русская культура переходного периода от Средневековья к Новому времени. Философско-антропологический анализ русской культуры XVII — первой трети XVIII века. М., 1999.

Черняев П. Н. Следы знакомства русского общества с древне-классической литературой в век Екатерины II. Воронеж, 1911 (оттиск).

Шартье Р. Книги, читатели, чтение // Мир Просвещения. Исторический словарь / Под ред. В. Ферроне и Д. Роша / Пер. с итал. Н. Ю. Плавинской под ред. С. Я. Карпа. М., 2003. С. 295–303.

Шевченко С. Ф. К вопросу о том, что читал народ в XVIII столетии // Филологические записки. Воронеж, 1915. № 5/6. С. 760–767.

Шкловский В. Чулков и Левшин. Л., 1933.

Щепкина Е. Популярная литература в середине XVIII века // ЖМНП. СПб., 1886. Апрель. С. 238–276.

Именной указатель[*]

Аарне А. А. 86, 275.

Адрианова-Перетц В. П. 87, 275.

Азадовский М. К. 98.

Айхенвальд Ю. И. 26, 41, 42, 275.

д’Акоста см. Лакоста Ян.

Александр Македонский 23, 39, 105, 201, 204, 205, 206.

Александренко В. Н. 119.

Алексеев М. П. 98, 275.

Алеман Матео 38, 41, 88.

Алехина Л. И. 87.

Альгаротти Франческо 9.

Амвросий (Андреевский) 112.

Ангелу А. (см. также Aggelou А.) 30, 43.

Андреев Н. П. 86, 275.

Анисимов Е. В. 108, 117.

Анна Иоанновна, императрица 210, 277.

Аполлодор Афинский 202.

Аполлос (Байбаков, Андрей Дмитриевич) 203.

Аретов Н. 39.

Аржансон Марк Антуан Рене Вуайе де Пальми д’ (см. также Argenson M. A. R. Voyer de Palmy d’) 45.

Аристофан 82.

Арриан Луций Флавий 94.

Афанасьев Э. С. 116.

Афанасьева М. И. 6.

Бабаева Е. Э. 6.

Багно В. Е. 42, 275.

Бамбини Эустакио (см. также Bambini Е.) 34.

Банкьери Адриано (Камилло Скалиджери делла Фратта) (см. также Banchieri А.) 9, 31, 269.

Барбье А. А. (см. также Barbier А. А.) 46.

Баркли Джон 129, 202, 203, 204.

Барт Петру (см. также Bart Р.) 34.

Бахтин М. М. 39, 41, 42, 117, 118, 122, 275.

Беклешов Сергей Андреевич 78, 95.

Белокуров С. А. 92.

Бельмуро А. 210.

Березайский Василий Семенович 122.

Берков П. Н. 87, 92, 129, 203, 204, 210, 275.

Бернс Роберт 270.

Биржакова Е. Э. 91, 130, 146, 159, 161, 198, 275.

Богданович Петр Иванович 22.

Бодрова А. 94.

Болотов Андрей Тимофеевич 89, 115.

Бонекки Джузеппе 205.

Брагинская Н. В. 6.

Брагоне Мария Кристина (см. также Bragone М. С.) 6.

Буланин Д. М. 130, 203, 275.

Бурсо Эдм (см. также Boursault Е.) 36,47.

Буслаев Ф. И. 116.

Быстров М. И. 58.

Бычков А. Ф. 93.

Ванька Каин (Иван Осипов) 12, 99, 277.

Вахрамеев (Вахромеев) Иван Афанасьевич 12, 18, 59, 71, 129, 93, 96, 118, 119, 129, 144, 255, 266.

Вахромеев Иван Афанасьевич см. Вахрамеев И. А.

Вейтбрехт Иоганн Якоб 118.

Веллегуас Патеркул см. Веллей Патеркул Гай.

Веллей Патеркул Гай 249.

Вергилий Марон Публий 45, 130, 202, 203, 205.

Веселовский А. Н. 18, 40, 275.

Виланд Кристоф Мартин (см. также Wieland Ch. M.) 28, 29, 42, 43.

Виниус Андрей Андреевич 86.

Виппер Ю. Б. 87, 98, 275.

Войнова Л. А. 91, 130, 275.

Волчков Сергей Савич 87, 92, 205.

Вольпе Лелио делла (см. также Volpe L. della) 31, 44, 72, 112.

Вольтер (Франсуа Мари Аруэ) (см. также Voltaire) 110, 118.

Воронцов Михаил Илларионович 80.

Воронцов Семён Михайлович 112.

Воронцова (урожд. Скавронская) Анна Карловна 80.

Воронцовы, (графы) князья 80, 96.

Вульф Л. 115.

Вяземский Павел Петрович 11, 12, 14, 57–59, 64, 91, 103, 105, 116, 128, 129, 135, 140–149, 152–157, 159, 161, 163, 164, 167, 168, 171, 179–181, 183, 188–191, 196, 197, 200.

Гавриил (Бужинский Гавриил Федорович) 202.

Гамброузис (см. также Gambrousis) 43.

Гардзонио С. 6.

Гарткнох Иоганн Фридрих (см. также Hartknoch J. F.) 34.

Гаямова Н. А. 6.

Гвидо делле Колонне 131, 202.

Гвидо де Колумна см. Гвидо делле Колонне.

Георгий Амартол 205.

Герасимова Н. М. 86.

Герен де Бускаль Даниэль (см. также Guérin de Bouscal D.) 27, 28.

Геродот 202.

Герцен А. И. 119.

Гершкович З. И. 87.

Гиппиус Фридрих 75.

Гирцель Ганс Каспар 22, 75, 94.

Глебов Сергей Иванович 206.

Гликис Николай 58, 68, 89, 93.

Глюк Иоганн Эрнст 203.

Гозвинский Федор Касьянович 50, 51, 86, 87.

Голицын Александр Николаевич 112.

Голицын Дмитрий Михайлович 202, 206.

Гольдони Карло (см. также Goldoni С.) 31, 32, 34–36, 45, 46, 79–82, 96, 97, 275.

Гомер (Омир) 39, 64, 91, 105, 116, 130, 201–205, 276.

Гончаров Афанасий 56, 57, 58.

Гораций Флакк Квинт (см. также Ногаtius Flaccus Quintus) 75, 110, 122.

Горелов Н. 98, 117, 272.

Горохова P. M. 82,96, 97, 275.

Горький А. М. 56.

Госс Пьер (см. также Gosse P. junior) 44.

Гоцци Гаспаро (см. также Gozzi G.) 36.

Градова Б. А. 6.

Грасиан-и-Моралес Бальтасар 130, 189.

Грациан см. Грасиан-и-Моралес Б.

Гребенюк В. П. 130, 203, 275.

Грибов Ю. А. 6.

Григорьев А. 39.

Громов А. 57, 114.

Давид, царь 49.

Даль В. И. 130, 159, 168, 198, 200, 259, 275.

Данилевский Р. Ю. 95, 98.

Данкур Флоран Картон (см. также Dancourt F. C.) 27.

Дарес 203.

Демкова Н. С. 86.

Державина О. А. 87, 115, 130, 203, 205, 275, 276.

Дерюгин А. А. 130, 203.

Джулиани Андреа (см. также Giuliani А.) 62, 93.

Джулиано Джованни Антонио (см. также Giuliano G. A.) 29, 30, 61, 62.

Дзанотти (Цаноти) Франческо Мария (см. также Zanotti F. M.) 271.

Ди Сальво М. 6.

Дианова Т. В. 86.

Дидро Дени 22, 39, 222.

Диктис (Критский) 203.

Дион Кассий Кокцеян (Коккеян) 94.

Дмитриев Иван Иванович 26, 42.

Дмитриев Р. П. 127.

Долгов С. 57.

Достоевский Ф. М. 39, 41.

Доссена Дж. (см. также Dossena G.) 39, 127, 128, 129.

Дуни Еджидио Ромуальдо (см. также Duni E. R.) 35, 80.

Евдокимова K. B. 6, 47.

Егунов А. Н. 130, 202, 203, 276.

Екатерина II Алексеевна, императрица 15, 81, 82, 94, 97, 108, 113, 117, 118, 119, 122, 131, 205, 278.

Елеонская А. С. 130, 275.

Елизавета Петровна, императрица 55, 205.

Живов В. М. 91, 116, 130, 202, 203, 276.

Жорри Себастьян (см. также Jorry S.) 44.

Забелин И. Е. 12, 45, 86, 286.

Забелин Семен (Симеон) 58, 68–70, 89, 91, 92, 93, 95, 106, 129, 132, 133–138, 142–165, 167, 168, 170–186, 188–201, 208, 255, 256, 258, 280.

Заборов П. Р. 98, 275.

Западов В А. 118.

Затрапезное Иван Максимович 58.

Зенобия (Зеновия) Септимия, царица Пальмиры 226.

Зеновия см. Зенобия.

Златарова Св. 18.

Зорин А. Л. 97.

Зосим (см. также Zozime) 94.

Ивин И. 114.

Илиева Б. 18.

Илиу Ф. (см. также Iliou Ph.) 43.

Иоанн Зонара 205.

Иоанн Малала 130, 202, 203, 205.

Иосиф Флавий 205.

Иулий Кесар см. Кроче Джулио Чезаре.

Калло Жак (см. также Callot J.) 4, 25,41.

Каменский А. Б. 260.

Камигло Скалигер Делла Фрата см. Банкьери А.

Кампанелла Томмазо 42.

Кампорези П. (см. также Camporesi Р.) 17, 25,40, 121.

Кантемир Антиох Дмитриевич 51, 87, 112, 119.

Карамышев Тимофей Филатов 58.

Карп С. Я. 4, 6, 43, 278.

Квинт Курций Руф 202, 206, 249.

Кессельбреннер Г. Л. 92.

Клаудий Христофор Александрович 94.

Клейн И. 118, 130.

Клепиков С. А. 56–59, 89.

Клеэн Христиан Фридрих 72.

Клочков М. В. 117.

Кнабе Г. С. 130, 203, 276.

Козицкий Григорий Васильевич 204.

Комаров Матвей 115, 277.

Константин Манассия 205.

Копанев Н. А. 116.

Короткий Василий Матвеевич 58.

Космолинская Г.А. (см. также Kosmolinskaja G.) 19, 43, 90, 94, 99, 276.

Котляревский Иван Петрович 204.

Кочеткова Н. Д. 6.

Креспи Джузеппе Мария (см. также Crespi G. M.) 14, 30, 31, 269–270.

Кроц Юлий Кесар см. Кроче Джулио Чезаре.

Кроче Джулио Чезаре (см. также Croce G. C.) 4, 5, 7–13, 15–26, 29–34, 36, 37, 38, 41, 43, 47, 48, 49, 51, 53, 55, 58, 59, 60, 67, 68, 72, 76, 78–83, 85, 90, 95, 100, 101, 102, 110, 113, 120, 121, 123, 128, 180, 269, 275, 276, 280.

Круглов В. М. 91.

Ксеркс, персидский царь 64, 132, 204.

Кузьмина В. Д. 19, 276.

Кукушкина Е. Д. 86, 116.

Кукушкина М. В. 89.

Курилов А. С. 87.

Кутана Л. Л. 91, 130, 275.

Кьяри Пьетро (см. также Chiari Р.) 36.

Лабрюйер Жан де 115, 124.

Лазарев В. Н. 40, 280.

Лакнер Ирмгард (см. также Lackner I.) 17, 18, 38.

Лакоста Ян (д’Акоста) 83.

Латеньян Габриэль-Шарль де (см. также Lattaignant G.-Ch. de) 35, 46, 47, 80.

Лашкарев Сергей Лазаревич 92.

Левек Луиза (см. также Lévêque L.) 28.

Левин Ю. Д. 39, 42, 88, 98, 115, 130, 276.

Левшин Василий Алексеевич 34, 37, 38, 45, 76, 83, 95, 111, 118, 122, 129, 278.

Легран Е. (см. также Legrand Е.) 43, 90.

Леншин Данило 92.

Лесаж Ален Рене 39, 88, 89, 107, 115.

Летранж Роже 87, 99.

Ливий Тит 202, 206, 249.

Лихачев Д. С. 117, 276.

Лихуд Иоанникий 66, 92.

Лихуд Софроний 66, 92.

Лободанов А. П. 92, 276.

Ломоносов Михаил Васильевич 126, 279.

Лотман Ю. М. 6, 276.

Лукиан 72.

Лукин Владимир Игнатьевич 203.

Лукин П. В. 98.

Лукичев М. П. 92.

Лукреция 95, 245.

Лукулл Луций Лициний 23, 105, 132, 204, 205.

Луппов С. П. 88, 130, 202, 206, 276.

Лурье Я. С. 86, 272.

Любжин А. И. 43.

Майков Василий Иванович 111, 203, 204.

Макиавелли Николо 131, 206.

Максим Плануд 50.

Малиновский Алексей Федорович 94.

Малэк Э. (см. также Małek Е.) 4,6,87,116.

Марасинова Е. Н. 115.

Марий Гай 64, 132, 205.

Матвеев Андрей Артамонович 202, 206.

Маринеску М. (см. также Marinescu М.) 62.

Мартин-и-Солер Висенте 97.

Маттиоли Лудовико (см. также Mattioii L.) 31.

Мезин С. А. 43.

Мельникова Н. Н. 96.

Мериго Жака-Франсуа (см. также Mérigot J.-F.) 44.

Мерсье Луи-Себастьен 97.

Метастазио Пьетро 45.

Молдавский Д. М. 85, 277.

Мор Томас 42.

Морозов П. О. 98, 99, 277.

Мочалова В. В. 4, 18, 40, 277.

Назаревский А. А. 130, 202, 206, 277.

Нартов Андрей Константинович 98.

Никанорова Е. К. 98, 130, 131, 205, 277.

Николаев С. И. 131, 203–206, 277.

Николаи Кристоф Фридрих 96.

Новиков Василий Васильевич 94.

Новиков Иван Васильевич 53,55,87,88.

Новиков Николай Иванович 42, 45, 88, 94, 95, 111, 118, 119, 129.

Ньютон Иссак 9.

Овидий Назон Публий 129, 131, 191, 202, 204, 210, 275.

Омир см. Гомер.

Орлов А. С. 18, 45, 278.

Орлов Владимир Григорьевич 112.

Орлов Григорий Григорьевич 119.

Орловы — Давыдовы, семья 112.

Осипов Николай Петрович 204.

Остаде Адриан ван (см. также Ostade А. van) 28, 29,42.

Отто Б. 96, 117, 277.

Павел I Петрович, император 80, 96, 117, 119.

Пальми маркиз де см. Аржансон М. А. Р. Вуайе де Пальми д’.

Панин Петр Иванович (см. также Panin Р.1.) 118.

Панченко А. М. 96, 114, 117, 276, 277, 278.

Пападимитриу И.-Т.А. (см. также Раpademetriou J.-Th.A.) 23, 24.

Пасхарьян Н. Т. 97.

Паткин А. В. 90.

Пашкевич Василий Алексеевич 97.

Пезенти М. К. (см. также Pesenti М. С.) 6, 114, 277.

Пекарский П. П. 131, 205.

Пелевин Ю. А. 6.

Пера П. 6.

Перетц В. Н. 56, 277, 278.

Переяславцев Максим 56.

Пермский Михаил 88.

Перно Ю. (см. также Pernot Н.) 43.

Петр I, император 51, 65, 66, 67, 77, 79, 83, 92, 94, 96, 98, 114, 131, 202–206, 210, 277, 278.

Петр Федорович, цесаревич 205.

Петрарка Франческо 9.

Петров Дмитрей 92.

Пирр 64, 132, 204.

Плавинская Н. Ю. 6, 278.

Плутарх 205.

Платон (Левшин Петр Георгиевич) 111, 112.

Полетика Григорий Андреевич 88.

Полуденский Михаил Петрович 14,15, 56, 59, 60, 126.

Понс С. 6.

Понырко Н. В. 117, 276.

Порошин Семен Андреевич 80, 96, 119.

Прийма Ф. Я. 87.

Пуансине Антуан Александр Анри (см. также Poinsinet A. A. H.) 28.

Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский (Младший) 132,204, 205.

Пуфендорф Самуэль фон 77.

Пыпин А. Н. И, 18, 19, 58, 59, 71, 93, 115, 277.

Рабле Франсуа 10, 29, 42, 110, 117, 118, 275.

Разумовская М.В. 44.

Рак В. Д. 88, 277.

Резановский Ф. А. 116.

Рейхард Генрих Август Оттокар (см. также Reichard H. A. O.) 38.

Рембовский Карл 204.

Ремон де Кур Никола 77, 95, 123.

Реутин М. Ю. 39,40, 117, 277.

Ринуччио да Кастильоне 41.

Ровинский Д. А. 99, 277.

Рожнов Иван 117.

Романович-Славатинский А. В. 117.

Ромодановская Е. К. 96, 98, 114, 277.

Рош Д. 45, 278.

Рубец Стефан 12, 59, 71, 89, 109, 117, 118, 254, 266.

Руднев Д. В. 88.

Руш М. (см. также Rouch М.) 17, 21, 25, 38, 44, 60, 90.

Савицкий Стефан 97.

Сазонова Л. И. 115, 131, 203, 205, 278.

Сальваторе Р. 6.

Самарин А. Ю. 118.

Сандунов Николай Николаевич 82, 97.

Сапожников Федор Исаевич 42.

Сапунов Б. В. 131, 203.

Сейте Я. 45.

Сервантес Сааведра Мигель де 26, 28, 41, 83, 84, 98.

Сергиевский М. В. 12, 18, 45, 278.

Силин В. И. 57.

Сильвестр (Медведев Симеон Агафоникович) 206.

Сильвестров Д. В. 278.

Симеон Полоцкий 86, 206.

Симонов Р. А. 258.

Синявский А. Д. 85, 278.

Сиповский В. В. 18, 278.

Скандели Фламинио см. Скарселли Фламинио.

Скаррон Поль 203.

Скарселли Фламинио (см. также Scarselli F.) 271.

Сладкой Николай см. Гликис Николай.

Слоботсков Григорий 57, 103.

Смилянская Е. Б. 4, 6, 92, 117, 278.

Смилянская И. М. 6.

Смирдин Александр Филиппович 97.

Соболевский А. И. 131, 203, 204, 278.

Сократ 22, 75, 76, 94.

Соловьев С. М. 92.

Соломон, царь (см. также Salomone) 11, 13, 18, 26, 22–40, 42, 43, 48, 49, 50, 52, 84, 85, 86, 96, 98, 99, 100, 107, 108, 117, 213, 272, 275, 280, 281.

Соннек О. (см. также Sonneck O. G.) 46.

Сорокин В. В. 89.

Сперанский М. Н. 12, 18, 115, 278.

Стенник Ю. В. 93, 278.

Стефан (Яворский Симеон Иванович) 202.

Сторти Франческо (см. также Storti F.) 112.

Строганова Анна Михайловна 8.

Сумароков Алексей Петрович 21.

Сципион Африканский см. Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский (Младший).

Тарквиний Секст 245.

Тарковская Л. Р. 39, 86, 87, 272.

Тарковский Р. Б. 39, 86, 87, 272.

Тацит Публий Корнелий 249.

Творогов О. В. 131, 202.

Тевено Жан де 43.

Текутьев Тимофей Петрович 92.

Теплов Василий Егорович 89, 115.

Титов А. А. 18, 59, 71, 93.

Тихонравов Н. С. 18, 84, 86, 99.

Тишков Иван 112.

Томирис, царица 226.

Топурия Н. А. 87, 89.

Тредиаковский Василий Кириллович 75, 87, 94, 95, 123, 129, 202, 204, 210.

Уляницкий В. А. 92.

Уранова Елизавета Семенова (в замужестве Сандунова) 82.

Успенский Б. А. 116, 130, 202, 203, 276, 278.

Фабрициус Иоганн Альберт (см. также Fabricius J.A) 90.

Фавар Шарль-Симон (см. также Favart Ch.-S.) 35, 47, 80.

Фавье Ж.-Л. 113.

Фенелон Франсуа де Салиньяк де Лa Мот (см. также Fénelon F. de Salignac de La Mothe) 115, 271.

Ферри Петру (см. также Ferri P.) 24.

Ферроне В. 45, 278.

Филидор Франсуа-Андре (см. также Philidor F.-A) 28.

Фокина О. Н. 89, 114.

Фомина И. Л. 6.

Фонкич Б. Л. 6.

Франклин Бенджамин 22, 39, 42, 76.

Франческо дель Туппо (см. также Francesco del Tuppo) 23.

Фругони Карло Инноченцо (см. также Frugoni C. I.) 271.

Ханенко Николай Данилович 117.

Хольберг Людвиг (см. также HoIberg L.) 82, 97.

Храповицкий Александр Васильевич 97, 113, 119.

Харитонович Д. Э. 278.

Цаноти Франц Мария см. Дзанотти Франческо Мария.

Цапина О. А. 6, 47.

Черная Л. А. 114, 278.

Черняев П. Н. 131, 203, 278.

Чиампи Винченцо (см. также Ciampi V. L.) 32, 34, 35, 79.

Чулков Михаил Дмитриевич 122, 278.

Шабанов Илья 57.

Шабанов Федор Карнеев 57.

Шаркова И. С. 92.

Шартье Р. 278.

Шепарев М. 57.

Шиппан М. 6.

Шишкин Иван Васильевич 92.

Шкловский В. Б. 98, 278.

Шнор Иоганн Карл 118.

Штер Матвей Петрович 119.

Шувалов Иван Иванович 89, 113, 118, 119.

Щепкина Е. Д. 89, 115, 278.

Щербатов Михаил Михайлович 65,92, 203.

Эзоп (Езоп) (см. также Esopo) 12, 13, 18, 19, 22–26, 28, 29, 30, 32, 33, 36–39, 41, 43, 47, 49, 50–56, 59, 68, 71, 72, 74–79, 83, 84, 86–89, 93, 94, 95, 97–100, 105, 106–113, 116, 118–122, 128, 129, 144, 151, 154, 159, 172, 180, 191, 193, 198, 200, 201, 202, 206, 207, 208, 210, 211, 212, 213, 215–232, 236–244, 246–252, 254, 266, 267, 269, 272, 275, 280.

Яковлев Савва Яковлевич (Собакин) 59.

Юлий Цезарь Октавиан (Гай Юлий Цезарь Август) 132, 204, 205.

Ярин Ю. Я. 6.

Ярошенко Л. B. 86.

Юсим М. Л. 131, 206.

Юхименко Е. М. 6.

Aggelou А. (см. также Ангелу А.) 18, 43, 90, 272, 281.

Anseaume Louis 46.

Argenson Marc Antoine René Voyer de Palmy d’ (см. также Аржансон M. A. P. Вуайеде Пальми д’) 45.

Ballard С., парижский издатель 98.

Banchieri Adriano (Camillo Scaligeri della Fratta) (см. также Банкьери A.) 16, 39, 85, 269, 272.

Bambini Eustachio (см. также Бамбини Э.) 34.

Barbeu Du Bourg Jacques 42.

Barbier A. A. (см. также Барбье A. A.) 46, 272.

Bart Petru (см. также Барт П.) 34, 45.

Bartholomäi, ульмский издатель 42.

Bettinelli G., венецианский издатель 47.

Boggione V. 271, 273.

Bortoli Antonio 30.

Boursault Edmé (см. также Бурсо Э.) 36, 47.

Bragone М. С. (см. также Брагоне М. К.) 41.

Brenner Cl. D. 46.

Bruni R. L. 17, 38, 43, 273.

Callot Jacques (см. также Калло Ж.) 41.

Campioni R. 38, 43, 273.

Camporesi Р. (см. также Кампорези П.) 17, 40, 41, 42, 85, 123, 129, 152, 272, 273, 287.

Capaci В. 17, 273.

Cartojan N. 18, 45, 273.

Casalegno G. 271, 273.

Casali E. 17, 273.

Catalani Mariotto (см. также Каталани М.) 21, 60, 63, 90, 128, 136, 281.

Cavallo G. 19, 118, 275.

Chartier R. (см. также Шартье P.) 19, 118, 275.

Chiari Pietro (см. также Кьяри П.) 36, 47.

Ciampi Vincenzo Legrezio (см. также Чиампи В.) 32, 44–47, 96.

Cibotto G. A. 17, 272.

Ciobanu M. 18, 272.

Clément Jean-Marie-Bernard, dit Clément de Dijon 42, 46, 47.

Constapel H., гаагский издатель 47.

Conzati Zambattista 271.

Corti M. 17, 273.

Crespi Giuseppe Maria, detto Spagnolo (см. также Креспи Дж. М.) 30, 270.

Croce F. 17.

Croce (dalla Croce, Croci) Giulio Cesare (см. также Кроче Дж. Ч.) 8, 16, 17, 18, 38, 39, 40, 43, 44, 85, 89, 90, 92, 94, 119, 123, 129, 272, 273, 274, 281, 286, 287.

Dalla Valle D. 42.

Dancourt Florent Carton (см. также Данкур Ф. К.) 42.

Darnton R. 123.

Delalain Louis-Alexandre 47.

Delormel (la veuve), парижский издатель 46, 97.

Desbordes N., амстердамский издатель 42.

Dodera M. L. 41.

Dossena G. (см. также Доссена Дж.) 16, 39, 43, 85, 92, 129, 133, 134, 136, 147, 148, 149, 153, 154, 159, 164, 168, 172, 174, 175, 177, 178, 180, 183, 185, 189, 191, 194–198, 272.

Droz S. A. 45, 274.

Duchesn N. B., парижский издатель 47.

Duchesne, парижский издатель 42, 46, 47.

Duchesne (la veuve), парижский издатель 42.

Duni Egidio Romualdo (см. также Дуни E. P.) 35.

Ellis S. G. 115 Emery L. 17.

Esopo (Ésope Esop, Esope, Aesop, Aesopo, Aesopus) (см. также Эзоп) 18, 22, 33, 36, 37, 39, 40, 41, 42, 45, 47, 68, 72, 94, 193, 272, 274, 280, 282, 286.

Essling V. M., prince d’ 40, 90.

Fabricius Johann Albert (см. также Фабрициус И. А.) 90.

Farrell D. E. 117, 123, 273.

Favart Charles-Simon (см. также Фавар Ш.-С.) 35, 44–47, 96.

Fénelon François de Salignac de La Mothe (см. также Фенелон Ф. Де Салиньяк де Ла Мот) 271.

Fenzo Modesto 44.

Fischer R. G. 17, 274.

Flori E. 17.

Francesco del Tuppo (см. также Франческо дель Туппо) 23, 40.

Frugoni Carlo Innocenzo (см. также Фругони К. И.) 271.

Galuppi Baldassare 97.

Gambrousis (см. также Гамброузис) 43.

Genthe F. W. 18, 273.

Gentile S. 40, 272.

Giuliano Giovanni Antonio (см. также Джулиано Дж. А.) 29, 30, 281.

Giuliani Andrea (см. также Джулиани А.) 30, 90, 128, 281.

Glykis, венецианские издатели (см. также Гликис Н.) 30.

Goldoni Carlo (см. также Гольдони К.) 44, 97.

Gosse Pierre junior (см. также Госс П.) 32, 44, 94, 282.

Gozzi Gasparo (см. также Гоцци Г.) 36.

Grossi, издатели в Виченце 38.

Guérin de Bouscal Daniel (см. также Герен де Бускаль Д.) 42.

Guerrini О. 16.

Jorry Sébastien (см. также Жорри С.) 44, 282.

Iliou Ph. (см. также Илиу Ф.) 43.

Hartknoch Johann Friedrich (см. также Гарткнох И. Ф.) 45.

Himburg Ch. F., берлинский издатель 38, 45, 95.

Holberg Ludvig (см. также Хольберг Л.) 82.

Holzberg N. 41.

Horatius Flaccus Quintus (см. также Гораций Флакк Квинт) 124.

Hupkes А., амстердамский издатель 47.

Karlinger F. 17, 38, 274.

Klusáková L. 115.

Kosmolinskaja (Kosmolinskaya) G. (см. также Космолинская Г. А.) 273, 286.

La Chevardière Louis Balthazard de 47.

La Porte Joseph de 42, 46, 47.

Lackner I. (см. также Лакнер И.) 17.

Lattaignant Gabriel-Charles de 35, 56.

Legrand E. (см. также Легран E.) 43, 89, 90.

Lévêque Louise (см. также Левек Л.) 28, 42.

Lieure J. 41.

Louis XIII, король 42.

Małek E. (см. также Малэк Э.) 19, 87, 88, 114–117, 123, 124, 273, 274, 276, 287.

Mancini, римский издатель 21.

Marcouville Pierre-Augustin Lefèvre de 46.

Marinescu М. (см. также Маринеску М.) 17, 18, 40, 43, 45, 90, 274, 282.

Marini Q. 40, 41, 274.

Martin А. 37, 273, 274.

Martini G. B., падуанский издатель 38.

Mattioli Ludovico (см. также Маттиоли Л.) 31, 270.

Mauro А. 40.

Mérigot Jacques-François (см. также Мериго Жака-Франсуа) 44, 282.

Mooser R.-A. 97, 98, 274.

Morelos L. C. de 41, 273.

Morris M. A. 39, 87, 89, 115, 274.

Nascimbeni G. 16.

Nicoll A. 46, 274.

Olschki L. S. 17, 38, 273.

Ostade Adriaen van (см. также Остаде A. ван) 42.

Paci G. F., неаполитанский издатель 21.

Pagani G. C. 17, 274.

Panin Piotor Ivanovich (см. также Панин П. И.) 119.

Papademetriou J.-Th.A (см. также Пападимитриу И.-Т.А.) 18, 39, 40, 41, 43, 274.

Pernot Н. (см. также Перно Ю.) 43.

Pesenti М. С. (см. также Пезенти М. К.) 19, 41, 89, 114, 274.

Philidor François-André (см. также Филидор Ф.-А.) 28, 42, 47, 98.

Poinsinet Antoine Alexandre Henri (см. также Пуансине А. А. А.) 28, 42, 47, 83, 98.

Poirier R. 45, 274.

Pullé F.L. 38.

Reichard Heinrich August Ottokar (см. также Рейхард Г. А. О.) 38, 45, 95.

Righerini G., тревизский издатель 38.

Righettini Angelo 38.

Rodriguez Adrados F. 41.

Rondini A. 44, 274.

Rouch М. (см. также Руш M.) 16, 17, 18, 38, 40, 41, 44, 89, 90, 119, 272, 274, 275.

Salomon (Salomone, Salomonis), царь (см. также Соломон) 17, 24, 40, 41, 272, 274, 280.

Sardi S., падуанский издатель 281.

Savioli А., венецианский издатель 31, 112.

Scarselli Flaminio (см. также Скарселли Ф.) 271.

Segarizzi А. 90.

Sessa J.-B., венецианский издатель 23, 41, 280.

Siennik Marcin 19, 273.

Sonneck O. G. (см. также Соннек О.) 44–47, 96.

Storti Francesco (см. также Сторти Ф.) 31.

Striedter J. 88.

Theodosiou, венецианский издатель 30.

Vecchi G. 16, 272.

Verdi Gio. Maria 16, 63, 128.

Volpe Lelio della (dalla, Dalla) (см. также Вольпе Л. делла) 31, 44, 270, 274, 282.

Voltaire (François-Marie Arouet) (см. также Вольтер) 37, 273, 274.

Walsh I., лондонский издатель 47.

Wieland Christoph Martin (см. также Виланд К. М.) 28, 42.

Woodfall G., лондонский издатель 46.

Zancani D. 17, 38, 43, 273.

Zanotti Francesco Maria (см. также Дзанотти Ф. М.) 271.

Zozime (Zosime, Zosimos) (см. также Зосим) 94.

Список сокращений

ГИМ ОР — Государственный исторический музей, Отдел рукописей (Москва).

ГПИБ — Государственная публичная историческая библиотека (Москва).

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения.

НБ МГУ ОРКиР — Научная библиотека Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, Отдел редких книг и рукописей.

НЛО — Новое литературное обозрение. М., 1992–2009.

РГБ МК — Российская государственная библиотека. Музей книги (Москва).

РГБ ОР — Российская государственная библиотека, Отдел рукописей (Москва).

РНБ ОР — Российская национальная библиотека, Отдел рукописей (Санкт-Петербург).

Сборник ОРЯС — Сборник Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук.

СК — Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века. 1725–1800. Т. 1–5. М., 1963–1967.

СК. Дополнение — Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века. 1725–1800. Т. [6]. Дополнение. М., 1975.

ТОДРЛ — Труды Отдела древнерусской литературы ИРЛИ РАН (Пушкинский Дом). Л.; СПб., 1934–2008.

BLC — The British Library General Catalogue of Printed Books to 1975. London, 1979–1987. 360 vols.

BNF — Bibliothèque nationale de France (Paris).

NUC — The National union catalog, pre-1956 imprints; a cumulative author list representing Library of Congress printed cards and titles reported by other American libraries. London: Mansell, 1968–1981. 754 vols.

Summary

G. Kosmolinskaya.

THE RUSSIAN BERTOLDO.
THE FATE OF AN ITALIAN COMIC NOVEL IN EIGHTEENTH-CENTURY RUSSIA: MANUSCRIPTS, PUBLICATIONS, READERS.

The popular comic novel by the Bolognese author, Gulio Cesare Croce (1550–1609), «Le sottilissime astuzie di Bertoldo» (1606), presented itself to Italian readers as a new, Italian Aesop («un l’altro Esopo»), and immediately became a genuine best seller. Over the course of two centuries it went through multiple editions, was translated into various languages (Greek, Portuguese, Spanish, Russian, Romanian, Croatian, French, German, English, Bulgarian and others) and was subject to several reworkings. The history of these translations and reconfigurations of Bertoldo has attracted the attention of scholars to some degree. This book constitutes the first full-length scholarly investigation of the «Russian Bertoldo».

Russian readers became familiar with Croce’s novel in the 1740s thanks to the initial manuscript translations, copies of which continued to circulate among non elite readerships until the end of the century. The «Italian Aesop’s» popularity in Russia, as was true everywhere, was connected with its archetype. Bertoldo’s kindred similarity to the old Russian Kitovras (Marcolph) as well as personages from popular market place theater (Gaer, marshalka) unquestionably facilitated its rapid recognition and embrace by Russian readers. However, this amusing «popular» little book elicited conflicting sentiments, with the level of interest came an equal measure of condemnation.

Over the centuries the primary reading material for Russians remained books of moral improvement. Entertaining literature and even laughter itself was judged by the church to be linked with sinful activity (reading books of this type was deemed the equivalent of adultery and was subject to a corresponding punishment. In the post-Petrine era the contradiction manifested itself as a stark split: on the one hand, one avidly sought out all that was new and even forbidden emanating from the West. On the other hand, one was deathly afraid. This dualistic attitude toward laughter, a product of the particularities of a conservative Orthodox consciousness, had existed for a long time in all strata of Russian society. Certainly, a human being’s natural inclination toward laughter, in spite of all, found its outlet in jocular behaviour: popular comedy, various types of travesties, jokes, games, puppet shows, farces, and simply «playing the fool» in various ways. There was a boom in manuscript translations of romantic adventures and rogue novels during the 1740’s as readers from Russia’s popular classes manifested increased interest in literature whose character was far removed from traditional concepts of edification. A notable shift in readers’ interest toward «non-edifying» and possibly even harmful reading arises, as the Polish Slavist Eliza Małeк has commented, already in the second half of the century.

If one examines the figure of Bertoldo, who voluntarily gives up his freedom for a place near the throne, from the perspective of the Renaissance, as the Italian specialist in cultural studies Piero Camporesi has done, then one sees that before us stands a «phenomenon of compromise». By contrast, in the context of Russian culture of the eighteenth and even the first half of the nineteenth centuries, this is a figure who manifestly conveys a rather distinct type of freedom-loving character of protest, signified by a healthy and by no means safe opposition to the traditional representations of sacral authority, regarding the explicitly estate-bound characterization of the individual, and along with it «sinful laughter», and the «uselessness» of amusing literature. The deep protest-based essence of the archetype on which Croce based his hero extended the life of the text among Russian readers for at least a century.

During the age of Enlightenment, when reading «Bova Korolevich» or «Eruslan Lazarevich» was already looked upon in Russia as vapid, «Bertoldo» could have rather easily fallen into the same category. But it was destined for a different fate. Croce’s novel successfully adapted to the times. By adjusting its register to that of the epoch it fell into line with Enlightenment satire, even though it thereby inevitably eliminating some characteristic features of the popular comedy. Now the French reworkings of «Bertoldo» (just like their Russian translations) gained acceptance and found their ways into the private libraries of the eighteenth-century nobility.

The wide range of venues in which the Russian «Bertoldo» appeared throughout the century (from «popular» novels to theatrical versions and Enlightenment interpretations) bears witness to a rather rare phenomenon, the reading of a specific text simultaneously in «low» and «elite» strata of Russian society. The polyvalence of an archetype reborn on new soil enabled it to resonate in an unsurpassed way both with those older cultural demands which still survived in Russian society, as well as to new ones evoked by the epoch.

The monograph is structured in the following way:

Beside the historiographic foreword and conclusion there are three chapters:

1) The genesis of Bertoldo. Translations and reworkings of the novel in 17th — 18th centuries.

2) The Russian «Bertoldo»: manuscripts, editions, and texts for staging.

3) «Bertoldo» and the Russian reader of the 18th century.

A previously unknown Russian translation of «Bertoldo» occupies a central place in the monograph, published here in full on the basis of manuscript no. 191 in the library of Moscow University, and accompanied by linguistic and historical-culturological commentary. The appendix also includes some unknown and little known texts connected to the fate of «Bertoldo» in eighteenth-century Russia.

Visual material occupies an important place in this study. The illustrations for «Bertoldo» were quite popular, and in Italy they even gained an independent standing. Throughout the course of the seventeenth and eighteenth centuries they went through an artistic evolution in this «rationalist direction» through which the novel’s text underwent quite a few changes. The selection of illustrations consists of unique drawings for the Russian manuscript translation of «Bertoldo», models of western European book graphics of the seventeenth and eighteenth centuries, as well as other iconographic sources, which substantively enrich the history of this Italian «popular» book in eighteenth-century Russia/

Примечания

1

Единственный известный экземпляр первого издания — Milano: per Pandolfo Malatesta, 1606, — хранившийся в Милане (Biblioteca Ambrosiana), в настоящее время утрачен; его библиографическое описание см.: Rouch М. Il Bertoldo е il Bertoldino di Giulio Cesare Croce e loro imitazioni e derivazioni: studio bibliografico // Strada maestra Quaderni della biblioteca «G. C. Croce» di San Giovanni in Persiceto. Bologna, 1972. P. 14.I.1. Единственный экземпляр самого раннего дошедшего до нас издания «Бертольдо» хранится в Британской библиотеке: Le sottilissime astutie di Bertoldo, nuovamente riviste e ristampate con il suo testamento in ultimo et altri detti sententiosi che nel primo non erano, del Croce. Bologna; Modena: Gio. Maria Verdi, 1608. 56 p., ill., 10 x 14 cm.

(обратно)

2

Dossena G. Introduzione // Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo. Le piacevoli e ridicolose simplicità di Bertoldino e in Appendice Adriano Banchieri Novella di Cacasenno figlio del semplice Bertoldino / Introduzione e commento di G. Dossena Milano: Rizzoli, 1994. P. 12. В лучшем случае память современного итальянца подсказывает ему в связи с именем Бертольдо один из эпизодов: наиболее пикантный и непочтительный (как и наиболее архетипический, в духе Маркольфа и Эйленшпигеля) жест героя в сторону власти, каким является демонстрация собственного зада.

(обратно)

3

Подробнее о жизни и творчестве Дж. Ч. Кроче см.: Guerrini О. La vita е le opere di Giulio Cesare Croce. Bologna, 1969 (1-е изд. — 1879); Nascimbeni G. Note e ricerche intomo a Giulio Cesare Croce. Bologna, 1914; Autobiografia e altri capitoli di G. C. Croce / A cura di G. Vecchi. Bologna, 1956; Rouch M. Les communautés rurales de la campagne bolonaise et l’image du paysan dans l’oeuvre de Giulio Cesare Croce (1550–1609): Thése — Lille: Univ. de Lille III. Atelier nat. de réprod. des thèses, 1984. P. 359–395.

(обратно)

4

Сегодня в электронном каталоге Болонского центра Национальной библиотечной службы (Il Catalogo del Polo Bolognese del Servizio Bibliotecario Nazionale) зарегистрировано более 700 изданий различных сочинений Кроче, изданных с XVI в. до наших дней.

(обратно)

5

Наиболее полный сборник произведений Дж. Ч. Кроче см.: Storie di vita popolare nelle canzoni di piazza di G. C. Croce. Fame, fatica e mascherate nel’500. Opere poetiche in Italiano / Introduzione e note a cura di M. Rouch. Bologna, 1994 (1-е изд. — 1982).

(обратно)

6

Dossena G. Introduzione // Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo. P. 34–35.

(обратно)

7

Ibid. P. 114.

(обратно)

8

Экземпляр самого раннего дошедшего до нас издания «Бертольдино» — Le piacevoli е ridicolose semplicità di Bertoldino… Bologna; Modena: Gia Maria Verdi, 1608 — хранится в Британской библиотеке; его библиографическое описание см.: Rouch М. Il Bertoldo е il Bertoldino di Giulio Cesare Croce e loro imitazioni e derivazioni… P. 23.II.1.

(обратно)

9

Adriano Banchieri (1573–1634), известный как Камилло Скалиджери далла Фратта (Camillo Scaligeri dalla Fratta), — болонец, музыкант, монах из бенедиктинского аббатства Монте Оливето Маджоре, его «Novella di Cacasenno figlio del semplice Bertoldino» издана впервые вместе с «Bertoldo» и «Bertoldino» в 1620 г., см.: Dossena G. Introduzione // Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo. P. 10.

(обратно)

10

Ibid.

(обратно)

11

Цит. по: История всемирной литературы. М., 1988. Т. 5. С. 173.

(обратно)

12

Как ни странно, не удалось обнаружить никаких следов польского перевода «Бертольдо», хотя о его существовании (впрочем, без каких-либо уточнений) упоминает Ирмгард Лакнер: Romanische volksbücher. Querschnitte zur Stoffgeschichte und zur Funktion ausgewählter Texte: Barlaam und Josaphat. Magelone. Genovefa. Bertoldo / Ausgew., hrsg. u. übers, von F. Karlinger unter Mitarb. von I. Lackner. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1978. P. 243.

(обратно)

13

Глубокий анализ характера протагониста Кроче в контексте ренессансной и постренессансной культуры дает Пьеро Кампорези в своей фундаментальной работе: Camporesi P. La maschera di Bertoldo. Le metamorfosi del villano mostruoso e sapiente. Aspetti e forme del Camevale ai tempi di Giulio Cesare Croce. Milano: Garzanti, 1993 (1-е изд. — 1976).

(обратно)

14

Как это произошло, например, в Анконе, где при переводе на хорватский язык Бертольдо получил имя популярного среди местного населения Ходжи Насреддина, см.: Marinescu М. Mythologikon Syntipas, Bertoldo, Genovefa: zur Geschichte der Vfollksbücher und ihrer Leserschaft in Südosteuropa Frankfurt (Main): R. G. Fischer, 1992. S. 74.

(обратно)

15

Назову лишь некоторые наиболее важные публикации: Pagani G. C. Il «Bertoldo» di Giulio Cesare Croce ed i suoi fonti // Studi medievali. III (1911). P. 533–602; Flori E. Di G. C. Croce, e del suo «Bertoldo» // Archiginnasio. A. XVIII (1923). № 4/6 (luglio — decembre). P. 137–181; Corti M. Metamorfosi di Marcolfo // Paragone. Milano. A. XVII (1966). № 200 (ottobre). P. 119–129; Croce F. G. C. Croce e la realtà popolare // La rassegna della letteratura italiana Genova. A. LXXIII (1969). № 2/3 (maggio-dicembre). P. 181–205; Camporesi P. La maschera di Bertoldo. G. C. Croce e la litteratura carnevalesca (Piccola Biblioteca Einaudi). Torino, 1976; Idem. La maschera di Bertolda… Milano: Garzanti, 1993 (переработанное издание); Rouch M. Les communautés rurales la campagne bolonaise…; La festa del mondo rovesciato: Giulio Cesare Croce e il camevalesco / A cura di E. Casali e B. Capaci. Bologna: il Mulino, 2002.

(обратно)

16

Camporesi P. Nota al testo // Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo. Le piacevoli e ridicolose simplicità di Bertoldino. Col Dialogus Salomonis et Marcolphi e il suo primo volgarizzamento a stampa / Introduzione, commento e restauro testuale di P. Camporesi. Torino, 1978. P. X.

(обратно)

17

Следует отметить наиболее авторитетные публикации: Croce G. C. Bertoldo e Bertoldino. In appendice: Il dialogo di Salomone e Marcolfo / A cura di L. Emery. Firenze, 1951; Croce G. C. Bertoldo e Bertoldino. In appendice: Dialogus Salomonis er Marcolphi e El dyalogo di Salomon e Marcolpho / A cura di G.A Cibotto. Roma, 1960; Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo. Le piacevoli e ridicolose semplicita di Bertoldino. Col Dialogus Salomonis et Marcolphi e il suo primo volgarizzamento a stampa / Introduzione, commento e restauro testuale di P. Camporesi. Torino, 1978; Croce G. C. Le astuzie di Bertoldo e le semplicità di Bertoldino seguite dai Dialoghi salomonici / A cura di P. Camporesi. Milano: Garzanti, 1993.

(обратно)

18

Rouch М. Il Bertoldo e il Bertoldino di Giulio Cesare Croce e loro imitazioni e derivazioni… P. 3–41; в качестве дополнения к библиографии М. Руш см.: Bruni R. L., Campioni R., Zancani D. Giulio Cesare Croce dall’Emilia all’Inghilterra Cataloghi, Biblioteche e Testi. Fireze: Leo S. Olschki, 1991 (Biblioteca di bibliografia italiana — 124). P. 137. № 346–351, 353–354: в фондах британских библиотек авторам удалось обнаружить 8 изданий «Бертольдо» XVII в., в том числе два недатированных; р. 171–208: результаты разысканий изданий сочинений Кроче в библиотеках области Эмилиа-Романа; см. также: Campioni R. Una «fatica improba»: la bibliografia delle opera di Giulio Cesare Croce // Libri, tipografi, biblioteche. Ricerche storiche dedicate a Luigi Balsamo / A cura dell’Istituto di biblioteconomia e paleografia Università degli studi di Parma Firenze, 1997 (Biblioteca di bibliografia italiana — 148). Vol. 2. P. 399–420; см. также краткую библиографию «Бертольдо», «Бертольдино» и «Какасенно» на итальянском, португальском, испанском, французском и румынском языках с XVII по XX в., составленную И. Лакнером в приложении к изд.: Romanische volksbücher… P. 337–342.

(обратно)

19

См.: Rouch М. Il Bertoldo е il Bertoldino di Giulio Cesare Croce e loro imitazioni e derivazioni… P. 20–23, 28, 33–35, 38; Idem. Les communautés rurales la campagne bolonaise… P. 392–396.

(обратно)

20

См., например: Genthe F. W. Deutsche Dichtungen des Mittelalters in vollstandigen Auszugen und Bearbeitungen. Eisleben, 1841. Bd. 2. S. 10–14; Lackner I. Bertoldo // Romanische volksbücher… P. 224–306, 315–318, 337–345; Marinescu M. Mythologikon Syntipas, Bertoldo, Genovefa… S. 65–122; Cartojan N. Cǎrtile populare in literatura româneascǎ. Epoca influentei grecešti. Bucurešti, 1974. P. 458–468 (1-е изд. 1929–1938); Papademetriou J.-Th.A. Aesop as an archetypal Hero. Athens, 1997. P. 43–57 (Ch. 2. Recasting an archetype: Croce’s Bertoldo); Илиева Б. «Бертолдо» и функциите на смеха през Възраждането // Интердисциплинарна научна конференция «Просветеният смях» (2–3 април 2004). Българско общество за проучване на XVIII век — http://www.bulgcl8.com/smehat/ilieva.htm.

(обратно)

21

См., например, публикации румынского, болгарского и греческого переводов: Ciobanu М. Viiata lui Bertoldo si lui Bertoldino. Cǎrti populare. Bukuresti, 1968, Джулио Чезаре делла Кроче. Бертолдо, Бертолдино и Какасенно / Вступ. ст. Св. Златарова. София, 1981; Γιυλιο Χεσαρε Δαλλα Χροχε. Ηο Μπερτο΄λδοσ και΄ ηο Μπερτολδι΄νοσ / Αλκĩσ Αγγέλου. Άτηĩ΄να· Έκδ. Ηερμισ, 1988 (Νέα ηελλĩνικĩ΄ριρλιοτηĩ΄κĩ; 49. Δĩμιουργικĩ΄ πεζογαφία); Подборку текстов «Бертольдо» на итальянском, немецком, португальском, французском и румынском языках см. также в изд.: Romanische volksbücher… P. 224–305.

(обратно)

22

См.: Веселовский А. Н. Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине. СПб., 1872. С. 279–283. Тихонравов Н. С. Памятники отречённой русской литературы / Собраны и изданы Николаем Тихонравовым. Т. 1–2. СПб., 1863.

(обратно)

23

Пыпин А. Н. Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских. СПб., 1857. С. 104; назван перевод не самого текста Кроче, а второе издание его французской переделки под названием «Италиянской Езоп» ([М.], 1782).

(обратно)

24

Пыпин А. Н. Для любителей книжной старины. Библиографический список рукописных романов, повестей, сказок, поэм и пр., в особенности из первой половины XVIII века. М., 1888. С. 7.

(обратно)

25

Там же. С. 8; см. также: Титов А. А. Рукописи славянския и русския, принадлежащия… И. А. Вахромееву. [Вып. 1]. М., 1888. С. 119. № 186.

(обратно)

26

Сергиевский М. В. Новый румынский список повести о Бертольдо // Сборник статей к сорокалетию ученой деятельности акад. А. С. Орлова. Л., 1934.

(обратно)

27

Там же. С. 344. Прим. 2.

(обратно)

28

Совизжал — польский Эйленшпигель; о традиции совизжальской литературы см.: Мочалова В. В. Мир наизнанку. Народно-городская литература Польши XVI–XVII вв. М., 1985.

(обратно)

29

Сиповский В. В. Очерки из истории русского романа. СПб., 1910. Т. 1. Вып. 2. (XVIII век). С. 878.

(обратно)

30

Сперанский М. Н. Рукописные сборники XVIII века. Материалы для истории русской литературы XVIII века. М., 1963. С. 159. В справочнике А. Н. Пыпина, на который опирается Сперанский, нет указания на язык оригинала этой рукописи (Для любителей книжной старины… С. 7); переводом с французского, на самом деле, является список «Италиянского Езопа», о котором Пыпин говорит ниже (с. 8).

(обратно)

31

См.: Małek Е. К истории восприятия плутовского романа в России XVII–XVIII вв. (Эзоп, Совизжал) // Slavia Orientalis. 1992. № 4. С. 37–48.

(обратно)

32

См.: Pesenti М. С. Arlecchino е Gaer nel teatro dilettantesco russo del Settecento. Contatti e intersezioni in un repertorio teatrale. Milano, 1996 (c. 269–279 — библиография).

(обратно)

33

См.: Кузьмина В. Д. Рыцарский роман на Руси (Бова, Петр Златых Ключей). М., 1964.

(обратно)

34

См.: Małek Е. Marcin Siennik. Histoire de Mélusine (1671). Fortune d’un roman chevaleresque en Pologne et en Russie. Paris: Sorbonne, 2002.

(обратно)

35

См., например: Космолинская Г. А. «Естественное равенство» как тема плутовской литературы XVIII в. (итальянский роман о Бертольдо в России) // Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 287–300.

(обратно)

36

Космолинская Г. А. «Бертольдо» Джулио Чезаре Кроче в русских переводах XVIII в. //XVIII век. СПб., 2004. Сб. 23. С. 240–254.

(обратно)

37

О содержательном значении этого термина см.: Małek Е. «Неполезное чтение» в России XVII–XVIII веков. Warszawa; Łódź, 1992. С. 3–5.

(обратно)

38

Говоря словами авторов «Истории чтения в Западном мире», если бы не было читателя, не было бы и самой книги — см.: Storia della lettura nel mondo occidentale / А cura di G. Cavallo e R. Chartier. Roma-Bari: Laterza, 1995 (Storia e società).

(обратно)

39

Цит. по русскому переводу: Жизнь Бертолда, сына его Бертолдина и его внука Каказенна // Библиотека немецких романов. Переведена с берлинскаго 1778 года издания, Всл. Лвшнм [Василием Левшиным]. М.: Унив. тип. Н. Новикова, 1780. Ч. 1. С. 261.

(обратно)

40

Vie de Bertolde de Bertoldin son fils, et de Cacasenno son petit fils // Bibliothèque universelle des Romans. Paris, 1776. Septembre (Sixième classe: Romans satyriques, comiques et bourgeois). P. 133–178 (Далее — Bibliothèque universelle des Romans…); см. также: La Bibliothèque universelle des romans 1775–1789. Présentation, table analytique, et index / Éd. par A. Martin. Oxford: The Voltaire foundation, 1985. P. 253–473 (Index).

(обратно)

41

Через три года в Берлине Рейхард начинает издавать немецкую версию французской «Библиотеки»: Bibliothek der Romane / Hrsg. von H. A. O. Reichard. Berlin: Ch. F. Himburg, 1778–1781. 21 Bde. В свою очередь к ней обращается В. Левшин, и в Москве появляется «Библиотека немецких романов» (1780).

(обратно)

42

Histoire de Bertholde… A la Науе, 1750. P. IV.

(обратно)

43

Rouch М. Il Bertoldo et il Bertoldino di Giulio Cesare Croce e loro imitazioni e derivazioni: studio bibiiografico // Strada Maestra Quaderni della Biblioteca Communale «G. C. Croce» di San Giovanni in Persiceto. Bologna, 1972. Bd. 5. P. 3–41; Romanische volksbücher. Querschnitte zur Stoffgeschichte und zur Funktion ausgewählter Texte: Barlaam und Josaphat. Magelone. Genovefa. Bertoldo / Ausgew., hrsg. und übers, von F. Karlinger unter Mitarb. von I. Lackner. Darmstadt, 1978. S. 337–342 (заметим, что Ирмгард Лакнер, указав на существование семи итальянских изданий «Бертольдо» XVII в., переходит, минуя XVIII век, к регистрации изданий XIX–XX вв.; зато ему известны переводы XVIII в. — на португальском (1), испанском (3), французском (2) и румынском (1) языках); Bruni R. L., Campioni R., Zancani D. Giulio Cesare Croce dall’Emilia all’Inghiltena Cataloghi, Biblioteche e Testi. Fireze: Leo S. Olschki, 1991 (Biblioteca di bibliografta italiana — 124). P. 137. № 346–351, 353–354.

(обратно)

44

«Eppure oggi abbiamo la temerità, per non dire l’ingenuita, di presentare al lettore una tale bibliografia!» («И все же сегодня мы имеем смелость, если не сказать наивность, представить читателю такого рода библиографию!») — выражает уверенность в необходимости этой работы М. Руш (Rouch М. II «Bertoldo» et il «Bertoldino» di Giulio Cesare Croce e loro imitationi e derivazioni… P. 3).

(обратно)

45

Кроме того, за это время вышло 23 отдельных издания «Бертольдино» и 8 — «Какасенно» (Ibid. Р. 23–26, 29–30).

(обратно)

46

Ibid. Р. 5.

(обратно)

47

NUC. Vol. 127. Р. 440.

(обратно)

48

РНБ 6.17.11.157; NUC. Vol. 127. Р. 440.

(обратно)

49

Вывод М. Руш о спаде популярности оригинального текста Кроче в Италии XVIII в., когда он был успешно заменен поэтической версией Академии делла Круска (Rouch М. Il «Bertoldo» et il «Bertoldino» di Giulio Cesare Croce e loro imitationi e derivazioni… P. 7), в целом верен. Однако, учитывая, что именно в это время появляются его многочисленные переводы, можно говорить если не о второй волне «бума» вокруг «Бертольдо» за пределами Италии, то по крайней мере о довольно устойчивом интересе к нему на протяжении двух столетий.

(обратно)

50

Кроме уже упомянутых назову еще лишь несколько итальянских изданий «Бертольдо» XVII в., дополняющих библиографию М. Руш: Padova: G. B. Martini, 1616 (NUC. Vol. 127. P. 443); Vicenza: il Grossi, 1620 (Romanische Volkbücher… P. 338); Trevigi: A. Righettini, 1621 (РГБ IV — Ит / 8°); Trevigi: G. Righerini. 1654 (РНБ 6.17.9.169); следует учесть существование большого числа точно не датированных изданий XVII–XVIII вв., а также рукописных и печатных переводов.

(обратно)

51

Цит. по: Италиянской Езоп, или Сатирическое повествование о Бертолде <…>. Пер. с франц. СПб., 1778. С. 4.

(обратно)

52

Исследователи обнаруживают их, например, в далекой Индии, см.: Pullé F.L. Un progenitore indiano del Bertoldo // Studi editi dalla University di Padova… T. 3 (Memorie). Padova, 1888. P. V–XXXII, 1–35.

(обратно)

53

Плутовской роман (la novela picaresca), первыми образцами которого называют анонимную «Жизнь Ласарильо де Тормес, его невзгоды и злоключения» (нач. 1550-х гг.) и «Жизнеописание плута Гусмана де Альфараче» (1599, часть 2-я — 1604) Матео Алемана, получил бурное развитие в Испании XVII в., откуда распространился по всему миру, в том числе и в России. В XVIII в. среди многочисленных плутов (pícaro) всех мастей выделялся Жиль Блаз из романа А. Лесажа «Les Aventures de Gil Bias de Santillane» (1715–1735); о русских переводах и рецепции этого романа см.: История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь. XVIII век. Т. 1: Проза / Отв. ред. Ю. Д. Левин. СПб., 1995. С. 160–162, ср.: С. 121; Morris М. А. The Literature of Roguery in Seventeenth-and Eighteenth-Century Russia Northwestern University Press. Evanston, Illinois, 2000.

(обратно)

54

«Народно-смеховая культура — это агон, перетекающий в родственный ему шванк, басню, паремию, загадку, сворачивающийся в площадный неологизм и перерастающий свою словесную форму, переходя в форму двигательно-жестовую: драку и спортивную игру» — Реутин М. Ю. Народная культура Германии. Позднее средневековье и Возрождение. М., 1996. С. 88 и далее.

(обратно)

55

О родстве Карагёза с романным Эзопом, предшественником Бертольдо, и о взаимовлиянии этих трех персонажей см.: Papademetriou J.-Th. A. Asop as an archetypal Hero. Athens, 1997. P. 73–83 (Ch. 4: Echos of the Asop Romance in Greek Shadow Theatre).

(обратно)

56

Исследователи уже отметили родство Бертольдо со знаменитым американским персонажем популярного периодического издания «Poor Richard’s Almanack» (1732–1757) — «бедным Ричардом», просто и остроумно изрекающим моральные истины, которые через него проповедовал сам Бенджамин Франклин; см., например: Аретов Н. Преводната белетристика от първата половина на XIX в. София, 1990. С. 208.

(обратно)

57

Близость Маркольфа и героя Дидро отмечает также публикатор текста «Бертольдо» и его комментатор Джампаоло Доссена, см.: Dossena G. Introduzione // Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo. Le piacevoli e ridicolose simplicita di Bertoldino e in Appendice Adriano Banchieri Novella di Cacasenno figlio del semplice Bertoldino / A cura di G. Dossena Milano: Rizzoli, 1994. P. 6.

(обратно)

58

О генетической связи между племянником Рамо и героями романов Ф. М. Достоевского см.: Григорьев А. Достоевский и Дидро (к постановке проблемы) // Русская литература. 1966. № 4. С. 88–102 и особенно 95–96; см. также: Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. Изд. 3-е. М., 1972. С. 245, 271 и 279–281.

(обратно)

59

Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo… / A cura di G. Dossena Milano, 1994. P. 114.

(обратно)

60

Отметим наиболее явные сюжетные параллели: получив от царя вместо благодарности смертный приговор, Бертольдо, сокрушаясь, уподобляет себя сыру, выпавшему из клюва вóрона (царь) в ответ на лесть лисицы (царица) из басни Эзопа «Ворон и лисица» (Ibid. Р. 111); Сказка о раке и креветке, рассказанная Бертольдо (Ibid. Р. 76–80), имеет в самом начале характерный «эзопов знак» — упоминание времен, когда и звери умели разговаривать, — это явная аллюзия на басню Эзопа «О старом и младом раке» (ср.: Тарковский Р. Б., Тарковская Л. Р. Эзоп на Руси. Век XVII. Исследования. Тексты. Комментарии. СПб., 2005. С. 367. № 7; С. 312. № 22).

(обратно)

61

Популярные античные персонажи и сюжеты упоминаются в романе и далее: Дедал, Орфей, вакханки, Нарцисс, Гомер и его «Илиада», Александр Македонский.

(обратно)

62

Подробнее о переделке архетипа см., например: Papademetriou J.-Th.А. Aesop as an archetypal Hero. P. 43–57 (Ch. II. Recasting an archetype: Croce’s Bertoldo).

(обратно)

63

Ibid. P. 56.

(обратно)

64

Vita e Favole di Esopo. Volgarizzamento del secolo XV / A cura di S. Gentile; glossario di R. Franzese. Napoli: Liguori editore, 1988. (Romanica Neapolitana — 22); см. также: Майю A. Francesco del Tuppo e il suo «Esopo». Citta di Castello: II Solco, 1926.

(обратно)

65

<…> «uno monstro e una cosa grossera» («некий монстр и гигант»), «multo deforme e quasi formato contro della natura» («весьма безобразный и почти противоестественного размера») и т. д. — цит. по: Camporesi P. La Maschera di Bertoldo. Le metamorfosi del villano mostruoso e sapiente. Aspetti e forme del Camevale ai tempi di Giulio Cesare Croce. Milano: Garzanti, 1993. P. 62.

(обратно)

66

Всем своим громадным и безобразным телом Маркольф нависает над хрупкой фигуркой Соломона — ср. с известным изображением Китовраса на Васильевских вратах Софийского собора в Новгороде (XIV в.), где «дивий зверь» держит в руке маленькую фигурку Соломона, собираясь закинуть царя, согласно палейной редакции апокрифа, «на конец земли обетованной» (ил. 5, 6, 7). См. также: Лазарев В. Н. Русская средневековая живопись. М., 1970. С. 204–205).

(обратно)

67

<…> «avec une аррагепсе et des traits qui rappellent ceux d’Esope» — Essling V. M. prince d’. Les livres à figures vénitiens de la fin du XVe siècle et di commencement du XVIe. Firenze-Parigi, 1909. Pt. 2. Vol. 1. № 1343; см. также: Camporesi P. La Maschera di Bertoldo. Le metamorfosi… P. 62–63. Nota 29.

(обратно)

68

Papademetriou J.-Th. A. Aesop as an archetypal Hero. P. 50. Note 80.

(обратно)

69

Himbenost pritankogh veleznanstva Nasradinova: u komu poznatse dobro moxe jedan seglianin opazan i hitro pametan koj poslih razlikih, inostranski dogagiaja, kojmuse dogodisce najposlih zarad gnigove izvarsne i bistre pameti, bih uçignien dvornik i vitnik kragliecski. Inaposlitku gniegov testamenat i drughe osude odnegha reçene / Izvagieno iz taglianskogh u arvaski jezik po Nicoli Palikuchi iz Prukgliana. U Jakinu: Po Petru Ferri, 1771. 71 str. 8°. См. ил. 29.

(обратно)

70

Хорватия, которая с конца XVI в. неоднократно завоевывалась Османской империей, естественно испытывала на себе турецкое влияние, в частности — фольклорное.

(обратно)

71

Marinescu М. Mythologikon Syntipas, Bertoldo, Genovefa: zur Geschichte der Vollksbücher und ihrer Leserschaft in Südosteuropa Frankfurt (Main), 1992. S. 74, 108–110.

(обратно)

72

Веселовский A. H. Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине. СПб., 1872. С. 279–283; из новейших работ см.: Rouch М. Les communautés rurales de la campagne bolonaise et l’image du paysan dans l’oeuvre de Ciulio Cesare Croce (1550–1609): Thése — Lille: Univ. De Lille III. Atelier nat. de réprod. des thèses, 1984. P. 621–626; Marini Q. Bertoldo, Bertoldino, Marcolfo. Casale Monferatto: Marietti, 1986. P. 1–30, 54–87; Camporesi P. La maschera di Bertoldo. Le metamorfosi… (см. «Marcolfo» в именном указателе).

(обратно)

73

См. в наст. издании «Введение», прим. 17 (В файле — примечание № 17 — прим. верст.). Наиболее авторитетной сегодня может считаться публикация П. Кампорези: Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo. Le piacevoli e ridicolose simplicita di Bertoldino. Col Dialogus Salomonis et Marcolphi e il suo primo volgarizzamento a stampa / Introduzione, commento e restauro testuale di P. Camporesi. Torino: Einaudi, 1978 (переиздание — Milano: Garzanti, 1993).

(обратно)

74

О «Диалоге» в смеховой культуре Польши и Германии см.: Мочалова В. В. Мир наизнанку. Народно-городская литература Польши XVI–XVII вв. М., 1985. С. 85–90; Реутин М. Ю. Народная культура Германии. С. 66–67, 94.

(обратно)

75

См. публикацию итальянского текста «Маркольфа» (Venezia: J.-B. Sessa, 23 giugno 1502) в издании: Il dialogo di Salomone е Marcolfo / A cura Q. Marini. Roma: Salerno Editore, 1991.

(обратно)

76

Rouch M. Les communautés rurales de la campagne bolonaise… P. 626.

(обратно)

77

См.: Camporesi P. La maschera di Bertoldo. Le metamorfosi… P. 20.

(обратно)

78

Ibid. P. 20, 90.

(обратно)

79

Воспроизведение знаменитых офортных серий «Balli di Sfessania» (1621) и «Gobbi» (1622) см.: LieureJ. Jacques Callot. Paris, 1929. Vol. 1. О влиянии офортов Калло на русский лубок см.: Pesenli М. С. Arte occidental е iconografm popolare: specularita d’immagini nel Settecento russo // Settecento Russo e Italiano. Atti del Convegno: Una fmestra sull’Italia Tra Italia e Russia, nel Settecento / A cura di M. L. Dodera e M. C. Bragone. Genova 25–26 novembre 1999. Milano, 2002. P. 95–102.

(обратно)

80

Бахтин M. M. Проблемы поэтики Достоевского. Изд. 3-е. М., 1972. С. 178 и далее: «Жанр живет настоящим, но всегда помнит [выделено автором] свое прошлое, свое начало» (с. 179).

(обратно)

81

То, что «образ пикаро имеет предшественников среди персонажей античной литературы, фольклора, фаблио», ни у кого не вызывает сомнений (История всемирной литературы. М., 1985. Т. 3. С. 356); все чаще ученые связывают возникновение самого жанра пикарески с античным романом об Эзопе (Holzberg N. A lesser known «Picaresque» Novel of Greek Origin: The Aesop Romance and its Influence // Groningen Colloquia on the Novel. Groningen, 1993. Vol. 5. P. 1–16; Rodriguez Adrados F. De Esopo al Lazarillo. Huelva: Universidad de Huelva, 2005; см. также: Papademetriou J.-Th.A. Aesop as an archetypal Hero. P. 58. Note 90).

(обратно)

82

О появлении романа «La vida de Lazarillo de Tormes у de sus fortunas у adversidades» и его переводах см. во Введении к изданию: The Life of Lazzarillo de Tormes. His Fortunes and Adversities / Introd. by L.C. de Morelos. Gloucester, Massachusetts, 1962. P. 11–33.

(обратно)

83

Holzberg N. A lesser known «Picaresque» Novel of Greek Origin. P. 1–2; Papademetriou J.-Th.A. Aesop as an archetypal Hero. P. 65–66.

(обратно)

84

Papademetriou J.-Th.A. Aesop as an archetypal Hero. P. 68. Note 106; в то же время автор убежден, что «во многих аспектах роман Кроче близок испанской пикареске» (р. 44). Заметим, что иной сценарий развития характера героя-пикаро демонстрирует Гусман де Альфараче из романа Матео Алемана (1599): он начинает свою карьеру как прирожденный плут, но заканчивает ее саморазоблачением и «чудесным преображением».

(обратно)

85

О сюжетном сходстве «Бертольдо» и «Эйленшпигеля» в его польско-русском варианте см. гл. 2 «Русский Бертольдо» настоящего издания.

(обратно)

86

Например, исследователи обнаруживают прямое влияние «Эзопа» в имени Санчо — испорченное «Xanthos» от латинского «Sanctus/Sanctius» (в переводе Ринуччиода Кастильоне, ок. 1448), см. об этом: Papademetriou J.-Th.A. Aesop as an archetypal Hero. P. 71–72.

(обратно)

87

Айхенвальд Ю. Дон Кихот на русской почве. New York, 1982. Ч. 1. С. 22–36; по мнению исследователя, интерес к роману Сервантеса в России XVIII в. «не означал еще уважения к Дон Кихоту».

(обратно)

88

Снисходительность моральной сентенции этой басни особенно уничижительна: «Ах! Часто и в себе я это замечал, / Что, глупости бежа, в другую попадал» — Дмитриев И. И. Стихотворения. М., 1987. С. 208; Айхенвальд Ю. Дон Кихот на русской почве. С. 28.

(обратно)

89

См., например, речи Дон Кихота в сцене трапезы с пастухами (Т. 2. Гл. LVIII).

(обратно)

90

Багно В. Е. Дорогами «Дон Кихота». М., 1988. С. 94.

(обратно)

91

Не менее характерным признаком обоих героев является их природная склонность изъясняться пословицами и поговорками.

(обратно)

92

На это уже обращал внимание М. М. Бахтин в своих рассуждениях о гротескном реализме: «<…> диалоги Соломона с Маркольфом очень близки по своему снижающему и приземляющему характеру ко многим диалогам Дон Кихота с Санчо» (Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М., 1990. С. 27, 29).

(обратно)

93

См., например: Camporesi P. La maschera di Bertoldo. Le metamorfosi… P. 245.

(обратно)

94

Во время своего недолгого губернаторства Санчо Панса стремился превратить свой остров в царство справедливости, действуя при этом «в согласии с радикальными взглядами таких мыслителей, как Томас Мор и Томмазо Кампанелла» (Багно В. Е. Дорогами «Дон Кихота». С. 94).

(обратно)

95

Guérin de Bouscal, Daniel (1613? - 1675) — автор комической трилогии по мотивам «Дон Кихота» и актер, исполнявший более тридцати раз роль Санчо на сцене (см.: Dalla Valle D. Don Quichotte et Sancho dans la France de Louis XIII. La trilogie comique de Guérin de Bouscal // Revue de littérature comparée. 1979. P. 432–461).

(обратно)

96

Dancourt, Florent Carton (1661–1725) — автор около шестидесяти пьес, актер театра Comédie-Française в Париже.

(обратно)

97

См.: Clément J.M.B., La Porte J. de. Anecdotes dramatiques. Paris: veuve Duchesne, 1775. T. 2. P. 154.

(обратно)

98

[Lévêque L.] Sancho Pança, gouvemeur, poème burlesque. Amsterdam: chez N. Desbordes, 1738.

(обратно)

99

Poinsinet A.-A.-H. (mus. Philidor F.-A.). Sancho Pança dans son isle: opera bouffon en un acte. Représentée pour la première fois par les Comédiens Italines ordinaries du Roi, le 8 février 1762. Paris: Duchesne, 1762.

(обратно)

100

«Bertholde est une espèce de Sancho-Pança, à qui, pour s’en divertir, on fait entrevoir l’appareil de l’opulence et de la grandeur» — Clément J.M.B., La Porte J. de. Anecdotes dramatique. T. 2. P. 149–150.

(обратно)

101

Bertholde «est une espèce d’Esope ou de Sancho-Pança» — Bibiiothèque universelle des Romans… P. 134.

(обратно)

102

Barbeu Du Bourg J. Calendrier de Philadelphie, ou Constitutions de Sancho Pança et du bon-homme Richard, en Pensylvanie. S. 1., 1778 — экз. BNF. Уже в названии содержались прозрачные намеки на Бенджамина Франклина в лице «доброго Ричарда» («bon-homme Richard») и на «Декларацию независимости», принятую в 1776 г. в Филадельфии.

(обратно)

103

Wieland Ch. М. Die Sieg der Natur über die Schwärmerey, oder Die Abentheuer des Don Sylvio von Rosalva. Eine Geschichte worinn alles Wunderbare natürlich zugeht. 2 Bde. Ulm: Bartholomäi, 1764.

(обратно)

104

Виланд К. М. Новый Дон Кишот, или Чудныя похождения дона Силвио де Розалвы / Переведено с немецкаго [Ф. И. Сапожниковым]. М.: Унив. тип., у Н. Новикова, 1782. Ч. 1–2; см. также: История русской переводной художественной литературы… С. 198–199 (статья написана Ю. Д. Левиным).

(обратно)

105

Виланд К. М. Новый Дон Кишот… Ч. 1, кн. 2. С. 122. Адриан ван Остаде (Adriaen van Ostade, 1610–1685) — нидерландский художник, разрабатывавший в своих жанровых полотнах тему «человек из народа».

(обратно)

106

Там же. С. 122–131. Ср. портрет жены Маркольфа: «Жена его была крохотная и очень толстая с пребольшими грудями. Волосы у нее были колючие, брови торчали, словно свиная щетина. Борода, как у козла, уши ослиные, глаза сумасшедшие, выражение лица змеиное, плоть морщинистая и черная. <…> Ягодицы огромные. Голени короткие и пухлые, волосатые как у медведицы» и т. д. — цит. по: Соломон и Маркольф // Парламент дураков / Пер. с лат. Н. Горелова. СПб., 2005. С. 32.

(обратно)

107

Виланд К. М. Новый Дон Кишот… Ч. 1, кн. 1. С. 11.

(обратно)

108

См. ссылку на «Диалог Соломона и Маркольфа» в гл. 33.

(обратно)

109

В Приложении I настоящего издания ср. два описания внешности Бертольдо — в русских переводах романа Кроче и его французской версии «Histoire de Bertholde» (La Haye, 1750).

(обратно)

110

См.: Италиянской Езоп, или Сатирическое повествование о Бертолде <…>. Пер. с франц. СПб., 1778. С. 2–3.

(обратно)

111

См.: Космолинская Г. А. «Естественное равенство» как тема плутовской литературы XVIII в. (итальянский роман о Бертольдо в России) // Европейское Просвещение и цивилизация России / Отв. ред. С. Я. Карп, С. А. Мезин. М., 2004. С. 289.

(обратно)

112

Подробнее об истории первого греческого перевода «Бертольдо» см. во вступительной статье Алкиса Ангелу к публикации памятника: Γιυλιο Χεσαρε Δαλλα Χροχε. Ηο Μπερτο΄λδοσ και΄ ηο Μπερτολδι΄νοσ / Αλκĩσ Αγγέλου. Άτηĩ΄να· Έκδ. Ηερμισ, 1988 (Νέα ηελλĩνικĩ΄ριρλιοτηĩ΄κĩ; 49. Δĩμιουργικĩ΄ πεζογαφία).

(обратно)

113

Переводчиком «Бертольдо» называют некоего Гамброузиса (Gambrousis) — см.: Marinescu М. Mythologikon Syntipas, Bertoldo, Genovefa… S. 72 (со ссылкой на дополнения Филиппа Илиу к библиографии Леграна и Перно — Iliou Ph. Prosthikes stin elliniki vivliographia 1. Та vivliographika katalipa tou E. Legrand kai tou H. Pernot (1515–1799). Athen. 1973. S. 89).

(обратно)

114

Венецианское издание 1646 г., отсутствующее в справочнике Леграна (Legrand Е. Bibliographie hellénique ou description raisonnée des ouvrages publiés par des grecs au XVIIe siècle. Paris, 1894–1895. 3 vol.), хранится в единственном экземпляре в Британской библиотеке; его библиографическое описание см.: Bruni R. L., Campioni R., Zancani D. Giulio Cesare Croce dall’Emilia all’Inghilterra… P. 137. № 352.

(обратно)

115

См. в настоящем издании «Введение», прим. 1 (В файле — примечание № 1 — прим. верст.).

(обратно)

116

Γιυλιο Χεσαρε Δαλλα Χροχε. Ηο Μπερτο΄λδοσ και΄ ηο Μπερτολδι΄νοσ / Αλκĩσ Αγγέλου. S. 11. Благодарю А. И. Любжина за возможность ознакомиться с этой работой в русском переводе.

(обратно)

117

Marinescu М. Mythologikon Syntipas, Bertoldoi Genovefa… S. 76–80.

(обратно)

118

Bibiiothèque universelle des Romans… P. 139. Турецкий перевод «Бертольдо» обнаружить не удалось. Не исключено, что это утверждение — из числа тех «восточных» сведений, которые распространялись благодаря французским путешественникам XVII в.: так, например, Жан де Тевено, автор «Путешествий в Левант», впервые описал турецкий кукольный театр теней с его центральной фигурой Карагёза, близкой Эзопу/Бертольдо. См.: Papademetriou J.-Th.A. Aesop as an archetypal Hero. P. 75–76.

(обратно)

119

Оригиналы («dipinti su rame») хранятся в галерее Doria Pamphili в Риме (см.: Dossena G. Introduzione // Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo… Milano, 1994. P. 10–11).

(обратно)

120

Подробнее см.: Rondini A. Lelio Dalla Volpe е l’edizione del «Bertoldo» // Archiginnasio (Bulletino della biblioteca communale di Bologna). Anno XXIII. 1928. № 3/4. P 191–207.

(обратно)

121

Bertoldo con Bertoldino e Cacasenno. In ottava rima, aggiuntavi una traduzione in lingua bolonese, con alcune annotazioni nel fine. Bologna: per Lelio della Volpe, 1736. [16], 346, [2], 128 p. 20 grav. ill. 4° — экз. РГБ: MK Ит/4.

(обратно)

122

В течение только первых четырех лет книга выходила по меньшей мере пять раз (на титульном листе трехтомного в 12° болонского издания Л. делла Вольпе 1740–1741 гг. значилось: «quinta edizione»); М. Руш приводит девять изданий (Rouch М. Il «Bertoldo» et il «Bertoldino» di Giulio Cesare Croce e loro imitationi e derivazioni… P. 35–36. № V.1 — V.9), и эта цифра не окончательная.

(обратно)

123

Goldoni С. (mus. Ciampi V. L.). Bertoldo, Bertoldino e Cacasenno, dramma comico per musica in tre atti da rappresentarsi nel Teatro Giustiniano di San Moisè il camevale dell’ anno 1749. Venezia: Modesto Fenzo, 1749. 60 p. — экз. Библиотеки Конгресса (Вашингтон). Существуют неподтвержденные данные о первой постановке этой оперы еще в 1747 г. (см.: Sonneck O. G. Ciampi’s «Bertoldo, Bertoldino e Cacasenno» and Favart’s «Ninette à la cour». A contribution to the history of Pasticcio // Sammelbände der Intemationalen Musikgesellschaft. 12 Jahrg. Heft 4. (Jul. — Sep.), 1911. S. 528, 526–527).

(обратно)

124

Sonneck O. G. Ciampi’s «Bertoldo, Bertoldino e Cacasenno» and Favart’s «Ninette à la cour»… S. 529.

(обратно)

125

Histoire de Bertholde, contenant ses aventures sentences, bons-mots, réparlies ingénieuses, ses tours d’esprit, l’Histoire de sa Fortune, et son Testament; traduite et paraphrasée de l’Italien de Giulio Cesare Croci [sic], et de Messieurs les Académiciens della Crusca. A La Haye: Aux dépens de l’éditeur; se vend chez P. Gosse, junior, 1750. P. VIII.

(обратно)

126

Ibid. P. IV. Имеются неуточненные сведения о более раннем французском переводе: Histoire de Bertholde… traduite et paraphrasée… La Haye: Grosse, 1701. VIII-206 p. 8°— экз. BNF; второй экземпляр этого издания числится в генеральном каталоге РГБ, что, на самом деле, оказалось ошибочной регистрацией того же изд.: La Haye: P. Gosse, junior, 1750. Вполне вероятно, что в случае с экз. BNF имеет место нечто подобное, тем более что не только характерные элементы названия («traduite et paraphrasée»), имена издателей (Grosse — Gosse), но и количество страниц в обоих изданиях практически совпадают.

(обратно)

127

Histoire de Bertholde. Traduction libre de l’italien de Julio Cesare Croci [sic], et des academiciens della Crusca. A La Haye [i. e. Paris: S. Jorry, J.-F. Mérigot], 1752. 12°. Подлинным местом издания был Париж, что уже в то время, по-видимому, не составляло большого секрета; по крайней мере, в «Bibliothèque universelle des Romans» (1776, p. 139) об этом говорилось открыто. В Генеральном каталоге BNF приводятся документы, подтверждающие место издания (Париж) и открывающие имена издателей — Себастьяна Жорри (Sébastien Jorry, 1702? — 1774) и Жака-Франсуа Мериго (Jacques-Francois Mérigot, 1702? — 1799?). Подробнее о ложных выходных данных в изданиях французских романов XVIII в. см.: Разумовская М. В. Становление нового романа во Франции и запрет на роман 1730-х годов. Д., 1981. С. 7–8.

(обратно)

128

Histoire de Bertholde… La Haye, 1750. P. III–IV (в парижском издании 1752 г. предисловие от переводчика опущено). Возможно, стоит иметь в виду имя издателя Пьера Госса младшего (Pierre Gosse junior, 1718? — 1794), указанное на титульном листе, но никаких подтверждений его авторства не обнаружено.

(обратно)

129

Ibid. P. VI.

(обратно)

130

Ibid. Гольдони в предисловии к опере «Бертольдо, Бертольдино и Какасенно» (1749) также ссылается на законность переделок, напоминая об успехе «Покинутой Дидоны» великого Метастазио, который в 1724 г. переработал сюжет «Дидона и Эней» из «Энеиды» Вергилия (см.: Sonneck O. G. Ciampi’s «Bertoldo, Bertoldino e Cacasenno» and Favart’s «Ninette à la cour»… S. 529).

(обратно)

131

Der Itälienische Aesopus, oder Bertholds satyrische Geschichte, darinnen seine sonderbaren Begebenheiten, sinnreiche Einfalle und kluge Aufführung bei Hofe etc., nebst seinem Testamente enthalten. Aus dem Französischen ins Teutsche übersetzt. Frankfurt; Leipzig, 1751 (2-е изд. — 1752 г.).

(обратно)

132

Ср.: «L’Esope françois» (Paris, 1678), «Der Teutsche Esop» (F. am М., 1733) и проч.

(обратно)

133

Bertholde, ou Le nouvel Esope. Paris: Ve Thionville, an V [1797] 2 pt. — экз. BNF. 2 pt. (8Y2–9713). В каталоге Британской библиотеки зарегистрировано издание: Bertholde, ou Le nouvel Esope. Paris, an V [1797]. 2 pt. 12° (BLC. T. 27. P. 260); ознакомиться с ним не удалось.

(обратно)

134

Vie de Bertolde de Bertoldine son fils, et de Cacasenno son petits fils // Bibliothèque universelle des Romans… P. 133–178.

(обратно)

135

О преимущественно женской читательской аудитории романов во Франции эпохи Просвещения см.: Сейте Я. Роман // Мир Просвещения. Исторический словарь / Под ред. В. Ферроне и Д. Роша. М., 2003. С. 308–309.

(обратно)

136

В числе основных авторов-составителей французской «Bibliothèque» был известный библиофил и коллекционер, маркиз де Пальми (Argenson, Marc Antoine René de Voyer, marquis de Paulmy d’, 1722–1787). О его роли см.: Poirier R. La Bibliothèque universelle des romans. Rédacteurs, Texts, Public. Genève: Librairie Droz S.A, 1976. P. 22–29; см. также библиографическое описание «Bibliothèque» в Генеральном каталоге BNF.

(обратно)

137

Bibliothèque universelle des Romans… P. 135.

(обратно)

138

Ibid. P. 178.

(обратно)

139

Исходя из житейского опыта, Маркольфа, жена Бертольдо, объясняла выгоду супружеских ссор: ибо после них следует столь «приятное примирение», что побуждает к новым «маленьким несогласиям» (Ibid.).

(обратно)

140

Bibliothek der Romane / Hrsg. von Heinrich August Ottokar Reichard. Berlin: Ch. F. Himburg, 1778–1781. 21 Bd.; «Leben Bertoldo’s» — в составе 1-го тома.

(обратно)

141

Bibliothek der Romane / Hrsg. von Heinrich August Ottokar Reichard. Zweyte Auflage. Riga: J. F. Hartknoch, 1778–1794. 21 Bd.

(обратно)

142

Библиотека немецких романов. Переведена с берлинскаго 1778 года издания, Всл. Лвшнм [Василием Левшиным]. М.: Унив. тип. у Н. Новикова, 1780. Ч. 1; подробнее об этом изд. см. в гл. 2 «Русский Бертольдо» настоящего издания.

(обратно)

143

Viiaţa lui Bertoldo şi a lui Bertoldino feciorului lui, dimpreunǎ şi a lui Vacasino nepotului lui. Acum întîiu culeasǎ din cǎrţi istoriceşti foarte desfǎtǎtoare. Sibii: in typografm lui Petru Bart, 1799. IV, 44 s. Об источниках румынского перевода 1799 г. см.: Marinescu М. Mythologikon Syntipas, Bertoldo, Genovefa… S. 80–81; ср. о том же в классической работе: Cartojan N. Cǎrtile populare în literature romǎneascǎ. Epoca influentei greceşti. Bucureşti, 1974. 2 t. (1-е изд. — 1929–1938).

(обратно)

144

Например, известен список «Бертольдо» 1774 г. на румынском языке из собрания И. Е. Забелина — ОР ГИМ: № 328 (230); см.: Сергиевский М. В. Новый румынский список повести о Бертольдо // Сборник статей к сорокалетию ученой деятельности акад. А. С. Орлова. Л., 1934. С. 343–349. По мнению исследователя, рукопись, «несомненно, молдавского происхождения» (с. 346), перевод сделан с греческого оригинала (с. 348). О рукописных румынских переводах «Бертольдо» с греческого см. также: Lackner I. Bertoldo // Romanische volksbücher… S. 341.

(обратно)

145

См. прим. 85 (В файле — примечание № 123 — прим. верст.).

(обратно)

146

Bertoldo, Bertoldino e Cacasenno. Dramma giocosa per musica da rappresentarsi nel NuovoTeatro dell’ Opera Pantomima di Bronsevica [Braunschweig], [ca. 1750] — экз. Библиотеки Конгресса (Вашингтон), описание см.: Sonneck O. G. Ciampi’s «Bertoldo, Bertoldino e Cacasenno» and Favart’s «Ninette à la cour»… S. 529.

(обратно)

147

Bertoldo. Dramma comico per musica da rappresentarsi nel Teatro nuovo di Argentina Argentina [Strassburg]: Heitz, 1751. — см: Там же.

(обратно)

148

Bertoldo in Corte / Bertholde à la Cour. Intrmezzo per musica. In due atti. Da rapresentarsi in Parigi, nel Teatro dell’Opéra, l’anno 1753. Paris: la veuve Delormel & Fils, 1753. 69 p. (текст параллельно на итал. и фр. языках), см.: Brenner Cl. D. A bibliographical list of play in the French language. 1700–1789. Berkeley (California). 1947. № 4301.

(обратно)

149

Clément La Porte J. de. Anecdotes dramatique. T. 1. P. 149–150.

(обратно)

150

La Famiglia de Bertoldi, Alla Corte del Re Alboino. London: G. Woodfall, 1755 (первое представление 9 декабря 1754); Bertoldo, Bertoldino e Cacasenno alia corte del Rè Alboino. Opera comica da rappresentarsi nel Teatro Reale di Covent-Garden, etc. London: G. Woodfall, 1755. 67 p. 8° (текст параллельно на итал. и англ. языках).

(обратно)

151

По BLC числится издание: London: G. Woodfall, 1761; см. также: Nicoll A. A History of English Drama, 1660–1900. Cambridge, 1959. Vol. 3 (Hand-List of Plays: 1750–1800. Italian Operas, Oratorios, and Ballets performed at the Opera House). P. 351.

(обратно)

152

Bertoldino alia Corte del Re Alboino. Intermezzi per musica da rappresentarsi nel real teatro di Potsdam per ordine di Sua Maestá / Bertoldino am Hofe des Konigs Alboino… Berlino: Haude e Spener, 1754 (текст параллельно на итал. и нем. языках) — экз. BNF (YD-5661).

(обратно)

153

Гольдони писал с грустной иронией, что только некоторые из арий к «Бертольдо» являются законными детьми, рожденными самой книгой, все другие — усыновленные, фальшивые и незаконнорожденные, созданные для удобства и прихоти виртуозов («<…> alcune sono figlie legitime, e naturali del libro, altre addottate, altre spurie, ed altre adulterine, per commodo e compiacimento de’ virtuosi» — цит. no: Sonneck O. G. Ciampi’s «Bertoldo, Bertoldino e Cacasenno» and Favart’s «Ninette à la cour»… S. 530).

(обратно)

154

«So many librettos, so many versions!» — восклицал крупнейший американский музыковед Оскар Соннек, честно пытаясь разобраться во всем этом многообразии текстов (Ibid. S. 533; см. также сопоставительную таблицу арий на с. 534–537).

(обратно)

155

Lattaignant G.-Ch. de (avec Anseaume L., Marcouville P.-А. Lefevre de) Bertholde à la ville, opéra comique en 1 act., en vaud., et ariettes. Paris: Duchesne, 1754. (Théâtre de la Foire St. Germain, 9 mars 1754) — Brenner Cl. D. A bibliographical list of play in the French language. № 2880. Авторство Латеньяна установлено Барбье (Barbier А. А. Dictionnaire des ouvrages anonymes et pseudonymes. 3-e ed., revue et augmentée par mm O. Barbier et P. Billard. T. 1–4. Paris, 1882); см. также Генеральный каталог BNF.

(обратно)

156

Например, через год опера была представлена в Брюсселе — 28 июня 1755 г. «par les comédiens français»: Bertholde à la ville, opéra-comique en 1 acte. S. 1., 1755 — экз. BNF (8-YTH-1973).

(обратно)

157

Еще в 1760-е годы опера Латеньяна шла на сцене, что подтверждается изданиями ее либретто: Bertholde à la ville… La Науе: Н. Constapel, 1760 — экз. BNF (8-RF-7609); Bertholde à la ville, opéra-comique en un acte, représentée pour la première fois par les enfans de Sr. Frederic sur leur théâtre à l’Overtoomsche Weg, le 22 avril 1761. Amsterdam: A. Hupkes, 1761 — экз. BNF (8-RF-7610) — постановка оперной труппы, известной как «les enfans de Sr. Frederic», в театре на Overtoomseweg (сейчас Overtoom) в Амстердаме.

(обратно)

158

См. упоминание об этом в предисловии к «Vie de Bertolde» в «Bibliothèque universelle des Romans» (1776. P. 139).

(обратно)

159

Favart Ch.-S. Le caprice amoureux, ou Ninette à la cour: comédie en deux actes, mêlée d’ariettes, parodiées de Bertholde à la cour; représentée pour la première fois par les Comédiens Italiens ordinaires du roi, le mercredi 12 mars 1756 et ci-devant en trois actes le 12 février 1755. Nouv. éd. Paris: N. B. Duchesne, 1759 — экз. The Huntington Library (220119 ANAL), сведения о котором любезно предоставлены мне О. А. Цапиной. О комедии Фавара на сцене парижского Théâtre Italien в 1755 г. см.: Clément J.M.B., La Porte J. de. Anecdotes dramatique. T. 1. P. 171; см. также: Sonneck O. G. Ciampi’s «Bertoldo, Bertoldino e Cacasenno» and Favart’s «Ninette à la cour»… S. 525–564.

(обратно)

160

Ariettes de Ninette à la Cour, parodie de «Bertholde à la Cour» par M. Favart… Paris: Duchesne, s. d. (переиздавалось неоднократно).

(обратно)

161

The favourite songs in the opera call’d Bertoldo. London: I. Walsh, [1755]. 20 p. — экз. Библиотеки Конгресса (Вашингтон), см.: Sonneck O. G. Ciampi’s «Bertoldo, Bertoldino e Cacasenno» and Favart’s «Ninette à la cour»… S. 533.

(обратно)

162

Poinsinet A.-A.-H. (mus. Philidor F.-A.). Ariettes de Sancho Pança… Paris: de La Chcvardière, [ca. 1762] — экз. BNF (VM5–127).

(обратно)

163

Le nozze di Bertoldo: commedia // Commedie in versi dell’abate Pietro Chiari. Venezia: G. Bettinelli, 1761. T. 9. P. 71–142; первое представление состоялось в Венеции осенью 1756 г. в театре S. Angelo.

(обратно)

164

Boursault Е. Le Favole di Esopo alia corte. Tragicommedia, etc. Venezia, 1747. — BLC. T. 39. P. 365.

(обратно)

165

Clément J.M.B., La Porte J. de. Anecdotes dramatique. T. 1. 316–318; T. 2. P. 369–373. В подражание «Эзопу» Бурсо уже в следующем году появляется комедия ле Нобля (Le Noble) «Arlequin Ésope» (Ibid. T. 1. P. 99).

(обратно)

166

Ibid. T. 1. P. 316.

(обратно)

167

«Чтобы достичь славы, достаточно быть справедливым. / Следить за тем, чтобы справедливость и процветающие искусства служили утверждению мира, / Защищать ваш народ в той же мере, в какой он почитает вас, / Вот что означает, Государь, быть подлинным отцом; / Быть отцом своего народа — столь славный титул, / Каковым никогда не может быть почтен Завоеватель» — Boursault Е. Esope à la cour, comédie héroique en cinq actcs et en vers. Nouv. éd. Paris: Delalain, 1777. P. 5–6. Пер. Л. В. Евдокимовой.

(обратно)

168

Во второй половине столетия эта преемственность становится даже более явной, чем между Бертольдо и Маркольфом, взятым за образец Кроче.

(обратно)

169

Рукописи «Бертольдо» нередко отмечены читательскими записями XIX в., содержательность которых свидетельствует о сохранявшемся интересе к этой книге; например, несколько любопытных замечаний, оставленных читателем в 1856 г., содержатся в списке ГИМ (Муз. 839. Л. 1–3, 45 об.).

(обратно)

170

О внутреннем родстве разных типов героев в русских сказках: коддун — дурак — вор — шут — скоморох, см.: Синявский А. Иван-дурак: Очерк русской народной веры. М., 2001. С. 49–65.

(обратно)

171

Ср., например, близкие по типу сказки «Горшеня», «Царь и Герман», «Царь и вор», «Мужик разгадывает загадки», «Беспечальный монастырь» и др. — Русская сатирическая сказка в записях середины XIX — начала XX века / Подг. текстов, ст. и коммент. Д. М. Молдавского. М.; Л., 1955.

(обратно)

172

Ср. о том же: Dossena G. Introduzione // Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo. Le piacevoli e ridicolose simplicita di Bertoldino e in Appendice Adriano Banchieri Novella di Cacasenno figlio del semplice Bertoldino / A cura di G. Dossenaю Milano: Rizzoli, 1994. P. 16–17.

(обратно)

173

См.: Camporesi P. La maschera di Bertildo. Le metamorfosi del villano mostruoso e sapiente. Aspetti e forme del Carnevale ai tempi di Giulio Cesare Croce. Milano: Garzanti, 1993. P. 115. Nota 11.

(обратно)

174

Например, сюжет о посаженном в мешок (человека хотят бросить в мешке в воду, а он заманивает на свое место другого), или не менее широко распространенный анекдот о том, как приговоренный к повешению не может найти для себя достойного дерева (эпизод восходит к «Маркольфу») и т. д. Ср. так же: Андреев П. П. Указатель сказочных сюжетов по системе Аарне. Л., 1929. 1535*В, 1535А и др.

(обратно)

175

Истоки русской беллетристики. Возникновение жанров сюжетного повествования в древнерусской литературе. Л., 1970. С. 329 (раздел написан Я. С. Лурье); см. также: Лурье Я. С. Апокрифы о Соломоне // Словарь книжников и книжности Древней Руси (вторая половина XIV–XVI в.). Вып. 2. Часть 1: A-К. Л., 1988. С. 66–68.

(обратно)

176

См.: Кукушкина Е. Д. Сюжет «Суд Соломона» в драматургии // XVIII век. СПб., 1996. Сб. № 20. С. 121–134.

(обратно)

177

Одной из обработок этого сюжета является фольклорная сказка «Беспечальный монастырь»; русскому читателю XVIII в. были известны ее многочисленные варианты, как, например, «Повесть о царе и мельнике» (1730-е годы), см.: Демкова Н. С., Герасимова Н. М. Русская обработка сюжета о состязании мельника с царем // ТОДРЛ. Л., 1979. Т. 33. С. 364–368. О проделках королевского шута повествовалось в прозаических и стихотворных жартах («Фаболы о шуте-плуте»), появившихся в России не позже 1720–1730-х годов.

(обратно)

178

ГИМ ОР: Муз. 3793. Л. 71 об., 87 об. (читательские записи 1825 г.).

(обратно)

179

Там же. Л. 25.

(обратно)

180

Изображения Китовраса встречаются на резных каменных рельефах Георгиевского собора в Юрьеве-Польском (XIII в.) и на «золотых» вратах Софии Новгородской (1336 г.). См. ил. 5–7.

(обратно)

181

Тихонравов Н. С. Памятники отреченной русской литературы / Собраны и изданы Николаем Тихонравовым. СПб., 1863. Т. 1. С. III; о фактах реального запрета «басен и кощюн» о Соломоне и Китоврасе по материалам рукописных собраний см.: Ярошенко Л. В. «Повесть об увозе Соломоновой жены» в русской рукописной традиции XVII–XVIII вв. (Характеристика редакций) // ТОДРЛ. Л., 1974. Т. 29. С. 260–261.

(обратно)

182

О сложных взаимоотношениях различных редакций «Повести» см.: Ярошенко Л. В. «Повесть об увозе Соломоновой жены» в русской рукописной традиции… С. 257–273, особенно 260, 272–273.

(обратно)

183

ГИМ ОР: Собр. И. Е. Забелина. 336. Л. 65. Всего рукопись содержит 68 цветных миниатюр, которые воспроизведены в изд.: Повесть о рождении и похождениях царя Соломона / Сост. Т. В. Дианова. М.: ГИМ, 1991 (текст подвергнут модернизации). Ранее текст без иллюстраций был опубликован Н. С. Тихонравовым в «Летописях русской литературы и древности» (М., 1862. Т. 4. С. 113–121).

(обратно)

184

Повесть о рождении… С. 131, илл. на с. 140.

(обратно)

185

Годом ранее в Италии появился Бертольдо — новая модель Эзопа.

(обратно)

186

См.: Тарковский Р. Б. Гозвинский Федор Касьянович // Словарь книжников и книжности Древней Руси. СПб., 1992. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 1. С. 204–207.

(обратно)

187

Басни «полезная нам к житию даруют» — писал Ф. Гозвинский, другой переводчик Эзоповых басен А. Виниус пояснял, что они «учение подают, како мудро и опасно жити»; подробнее см.: Тарковский Р. Б., Тарковская Л. Р. Эзоп на Руси. Век XVII. Исследования. Тексты. Комментарии. СПб., 2005. С. 38–42, 50; на с. 40–42 см. замечательный пример метафорического преобразования Симеоном Полоцким Эзоповой басни о рыбаке с дудкой в религиозно-философскую притчу.

(обратно)

188

О том, что плутовское начало в образе Эзопа «на первых порах не было до конца понято» русским читателем, см.: Małek Е. К истории восприятия плутовского романа в России XVII–XVIII вв. (Эзоп, Совизжал) // Slavia Orientalis. 1992. № 4. С. 38–39.

(обратно)

189

Тарковский Р. Б., Тарковская Л. Р. Эзоп на Руси… С. 31–32.

(обратно)

190

Małek Е. К истории восприятия плутовского романа в России… С. 39; см. также: Топурия Н. А. Лубочное издание «Жития Эзопа» и западноевропейская изобразительная традиция // Мир народной картинки. Материалы научной конференции «XXX Випперовские чтения — 1997». М., 1999. С. 146–155.

(обратно)

191

Езопово житие // Езоповы басни / С нравоучением и примечаниями Рожера Летранжа; Вновь изданныя; А на российской язык переведены в Санктпетербурге канцелярии Академии наук секретарем Сергеем Волчковым. СПб.: печ. при Академии наук, 1747. С. 13.

(обратно)

192

«Вирши» Гозвинского были обращены к читателю собрания басен Эзопа; полный текст см.: Тарковский Р. Б., Тарковская Л. Р. Эзоп на Руси… С. 52.

(обратно)

193

Кантемир А. Собрание стихотворений / Вступ. ст. Ф. Я. Приймы, подготовка текста и примеч. З. И. Гершковича. Л., 1956. С. 238.

(обратно)

194

См.: Алехина Л. И. Традиции басенного жанра в творчестве Антиоха Кантемира // Антиох Кантемир и русская литература / Отв. ред. А. С. Курилов. М., 1999. С. 23–25.

(обратно)

195

Тарковский Р. Б., Тарковская Л. Р. Эзоп на Руси… С. 367, № 7; 312, № 22; на с. 32 — текст басни, опубликованной в Календаре на 1715 год.

(обратно)

196

НБ МГУ. Рук. 192. Л. 31. Далее ссылки на эту рукопись будут даваться в тексте.

(обратно)

197

Берков П. Н. Русско-польские литературные связи в XVIII веке. Доклад на IV Международном съезде славистов. М., 1958. С. 21–22. Заметка в «Свободных часах» (1763. № 1) с упоминанием имени «Совест-Драла» позволяет предположить существование печатного перевода «Похождений» уже в 1760-е годы — Małek Е. К истории восприятия плутовского романа в России… С. 40.

(обратно)

198

Małek Е. К истории восприятия плутовского романа в России… С. 43.

(обратно)

199

О преобладании в русской версии «Совизжала» эротических мотивов, основанных на сугубо плотских влечениях или меркантильных интересах героя, см.: Там же. С. 46; Morris М. A. The literature of Roguery in Seventeenth- and Eighteenth-Century Russia Northwestern University Press, 2000. P. 81–82.

(обратно)

200

Анекдот об Эйленшпигеле/Совизжале и графе Гессенском в записи В. К. Тредиаковского опубликован П. Н. Берковым (Берков П. Н. Русско-польские литературные связи… С. 22–23).

(обратно)

201

Например, в стихотворном «увеселительном» жарте «О господине и куриозном» — текст жарта из рукописного сборника БАН (Тим. 2) опубликован: Małek Е. Русская нарративная литература XVII–XVIII веков. Опыт указателя сюжетов. Łódź, 1996. С. 155–168. См. также: Małek Е. К истории восприятия плутовского романа в России… С. 43–44.

(обратно)

202

Державина О. А. Фацеции: переводная новелла в русской литературе XVII века. М., 1962. С. 95–96, 166–167; Małek Е. К истории восприятия плутовского романа в России… С. 42–43, на с. 49 — опубликован текст жарта «О господине со слугою» из рукописного сборника БАН (Тим. 2).

(обратно)

203

См.: Адрианова-Перетц В. П. Басни Эзопа в русской юмористической литературе XVIII века // Известия ОРЯС АН СССР. 1929. Л., 1929. Т. 2. Кн. 2. С. 398; Малэк Э. Источники и литературная история «Повести об Аквитане» // ТОДРЛ. Л., 1990. Т. 43. С. 104–105.

(обратно)

204

О популярности повести см.: Малэк Э. Источники и литературная история «Повести об Аквитане». С. 103.

(обратно)

205

См.: Рак В. Д. Новиков Иван Васильевич // Словарь русских писателей XVIII века. СПб., 1999. Вып. 2 (К-П). С. 359–361.

(обратно)

206

О крестьянине Странжиле обманувшем господина и избавившем себя от побой // Новиков И. В. Похождение Ивана гостинаго сына, и другая повести и скаски. СПб., 1786. Ч. 2. С. 5–14 (далее — О крестьянине Странжиле…). Значительную группу рассказов в сборнике И. Новикова составляют произведения с авантюрно-плутовскими сюжетами; о его рукописных и печатных источниках см.: Małek Е. О некоторых источниках «Похождений Ивана гостинаго сына» Ивана Новикова (К проблеме взаимодействия рукописной и печатной книги в России второй половины XVIII века) // Zeszyty Naukowe Wyïszej Szkoly Pedagogicznej w Bydgoszczy: Studia Filologiczne, 1983. Bydgoszcz, 1985. Z. 18. S. 115–124; Рак В. Д. Материалы к изучению сборника И. В. Новикова «Похождения Ивана гостинаго сына» // XVIII век. СПб., 2002. Сб. 22. С. 122–154.

(обратно)

207

Автор подчеркивает это, вероятно, из определенного желания дистанцироваться от образца, как бы отстаивая тем самым свой авторский замысел (на самом деле, происходит простая замена одной маски на другую, как это и было в «Повести об Аквитане»). Интересные наблюдения о методе Новикова см.: Рак В. Д. Материалы к изучению сборника И. В. Новикова… С. 128–129.

(обратно)

208

Италиянской Езоп, или Сатирическое повествование о Бертолде, содержащее в себе удивительныя с ним приключения, остроумныя выдумки, хорошее поведение при дворе купно с его духовною. Переведена с францускаго. СПб.: [тип. Артиллер. и инж. кад. корпуса], 1778.

(обратно)

209

Жизнь Бертолда, сына его Бертоддина и его внука Каказенна // Библиотека немецких романов… М.: Унив. тип. у Н. Новикова, 1780. Ч. 1. С. 261–308.

(обратно)

210

Там же. С. 264.

(обратно)

211

О крестьянине Странжиле… С. 5.

(обратно)

212

Италиянской Езоп… С. 12; вспомним, что в итальянском оригинале по поводу ухода Бертольдо из деревни нет никакой рефлексии, его появление при дворе короля Альбоино мотивировано исключительно любопытством.

(обратно)

213

О крестьянине Странжиле… С. 6.

(обратно)

214

См.: Рак В. Д. Материалы к изучению… С. 148.

(обратно)

215

История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь. XVIII век. Т. 1: Проза / Отв. ред. Ю. Д. Левин. СПб., 1995. С. 142–143 и след, (глава написана Ю. Д. Левиным). Библиографию плутовских романов, опубликованных в России вплоть до 1832 г., см. в приложении к изд.: Striedter J. Der Schelmenroman in Russland: Ein Beitrag zur Geschichte des russischen Romans vor Gogol’. Berlin, 1961.

(обратно)

216

«Первым русским пикаро» часто называют Жиль Блаза из Сантильяны, что не совсем корректно, поскольку русский читатель был знаком с плутовскими романами об Эзопе и Эйленшпигеле еще «задолго до появления на книжных полках Санкт-Петербурга романа французского писателя» (Małek Е. К истории восприятия плутовского романа в России… С. 37 и далее).

(обратно)

217

Русский перевод анонимного испанского романа о жизни и приключениях Ласарильо с Тормеса вышел в Москве в 1775 г., переиздан в 1792-м (СК 2249–2250); другой перевод, выполненный в 1766 г. учителем Морского корпуса Михаилом Пермским и одобренный Канцелярией корпуса, опубликован не был (см.: Руднев Д. В. Г. А. Полетика и издательская деятельность Морского кадетского корпуса в 1760–1770-е гг. // Вторые Лупповские чтения. Доклады и сообщения. Санкт-Петербург 12 мая 2005 г. М., 2006. С. 53).

(обратно)

218

«Увеселительныя приключения Гусмана д’Альфараша» Матео Алемана переведены на русский язык в 1785 г. с французского перевода Лесажа, имя которого придавало этой книге дополнительный интерес в глазах русских читателей (СК. Дополнения № 370).

(обратно)

219

Роман А. Р. Лесажа «История Жиль Блаза из Сантильяны» в переводе Василия Теплова вышел впервые в 1754–1755 гг., до конца столетия он переиздавался еще шесть раз (СК 3653–3659); о переводах и рецепции этого романа в России XVIII в. см.: Morris МЛ. The Literature of Roguery in Seventeenth- and Eighteenth-Century Russia P. 7 и далее.

(обратно)

220

В библиотеке И. И. Шувалова, основателя и первого куратора Московского университета, находилось, например, французское издание «Жиль Блаза» (НБ МГУ: Шувалов 405). Об АТ. Болотове — читателе романов см.: Щепкина Е. Популярная литература в середине XVIII века (По запискам Болотова) // ЖМНП. СПб., 1886. Апрель. С. 243.

(обратно)

221

Любопытный анализ традиционного народного чтения на основе сборника четьи см.: Фокина О. Н. Древнерусский сборник поздней рукописной традиции. Проблема народной книги // Русская книга в дореволюционной Сибири. Археография книжных памятников. Сб. научных трудов. Новосибирск, 1996. С. 40–50.

(обратно)

222

Клепиков С. А. Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVII–XVIII вв. М., 1959 (далее — I Клепиков); см. также: Кукушкина М. В. Филиграни на бумаге русских фабрик XVIII — начала XIX века // Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела БАН СССР. М.; Л., 1985. Вып. II. № 194.

(обратно)

223

Сорокин В. В. История библиотеки Московского университета. М., 1980. С. 94.

(обратно)

224

Клепиков С. А. Филиграни и штемпели на бумаге русского производства XVIII — начала XX века. М., 1978. Далее — II Клепиков.

(обратно)

225

С соизволения властей.

(обратно)

226

Переписчик воспроизвел монограмму венецианского издателя Николая Гликиса, его издательскую марку см.: Legrand Е. Bibliographie hellénique ou description raisonnée des ouvrages publiés par des grecs au XVIIе siècle. Paris, 1894. T. 2. P. 365.

(обратно)

227

Вирши Семена Забелина см. в Приложении II «Вокруг Бертольдо» настоящего издания.

(обратно)

228

Приношу свою глубокую признательность Б. А. Градовой за указание на эту рукопись.

(обратно)

229

Записи-размышления Стефана Рубца над текстом публикуются в Приложении II «Вокруг Бертольдо» настоящего издания.

(обратно)

230

В списке ГИМ (Муз. 3793) дважды оставлено место в тексте для портрета Бертольдо, но воспроизвести его, судя по беспомощным попыткам (наброски коричневыми чернилами), переписчику не удалось (л. 1 об. — 2 об.). Если предположить, что создателю рукописи было известно об иллюстрациях к русскому переводу «Бертольдо», то вероятность существования нескольких лицевых списков возрастает.

(обратно)

231

О западноевропейских образцах лубка см.: Топурия Н. А. Лубочное издание «Жития Эзопа» и западноевропейская изобразительная традиция. С. 146–155; Pesenti М. С. Narrare per immagini. La stampa popolare nella cultura russa del Settecento. Bergamo: University Press, 2002. P. 99–112 (II lubok e la stampa occidentale).

(обратно)

232

Rouch М. Il Bertoldo et il Bertoldino di Giulio Cesare Croce e loro imitazioni e derivazioni: studio bibliografico // Strada Maestra. Quaderni della Biblioteca Communale «G. C. Croce» di San Giovanni in Persiceto. Bologna, 1972. Bd. 5. P. 14–16.

(обратно)

233

Astutie sottilissime di Bertoldo, dove si scorge un Villano accorta, e sagace, il quale doppo varii, e strani accidenti alia fine per il suo rare, e acuto ingegno, vien fatto huomo di Corte, e regio Consigliero. In Roma, Per Mariotto Catalani, 1646. 96 p., 14 ill. (13,2 x 7,0 cm) — экз. РНБ 6.17.11.157.

(обратно)

234

Ср. образцы народной книги в изданиях: Essling V. M. prince d’. Les livres à figures vénitiens de la fin du XVе siècle et di commencement du XVIе. Ouvrages imprimés de 1501 à 1525. Florence-Paris, 1909. P. 43, 45 etc; Bibliografia delle stampe popolari italiane della R. Biblioteca Nationale di S. Marco di Venezia / Per cura di A. Segarizzi. Bergamo, 1913. Vol. 1, в особенности p. 280–281.

(обратно)

235

Воспроизведение памятника см.: Γιυλιο Χεσαρε Δαλλα Χροχε. Ηο Μπερτο΄λδοσ και΄ ηο Μπερτολδι΄νοσ / Αλκĩσ Αγγέλου. Άτηĩ΄να· Έκδ. Ηερμισ, 1988 (Νέα ηελλĩνικĩ΄ριρλιοτηĩ΄κĩ; 49. Δĩμιουργικĩ΄ πεζογαφία); к сожалению, в предисловии к этой публикации не указан итальянский источник новогреческого перевода.

(обратно)

236

Следует пояснить, что греческие издания «Бертольдо», выходившие в различных типографиях Венеции на протяжении XVII столетия, имели один и тот же набор иллюстраций, но с теми или иными стилистическими различиями (как, например, наличие или отсутствие декоративных рамок). Объясняется это тем, что печатать приходилось с разных досок: из-за частого использования их нужно было постоянно обновлять.

(обратно)

237

BLC. Vol. 73. Р. 14; библиографическое описание см.: Rouch М. Il Bertoldo et il Bertoldino… № 1.48.

(обратно)

238

См.: Marinescu M. Mythologikon Syntipas, Bertoldo, Genovefa: zur Geschichte der Vollksbücher und ihrer Leserschaft in Südosteuropa. Frankfurt (Main), 1992. S. 73; Rouch М. Il Bertoldo et il Bertoldino… № 1.49.

(обратно)

239

РНБ 6.34.11.17; огромную благодарность за помощь в разыскании этого издания приношу библиографу РНБ А. В. Паткину. Очевидно, что именно этот экземпляр, принадлежавший И. А. Фабрициусу («Jo. Alberti Fabricii»), описан в справочнике Леграна как издание 1683 г. (Legrand Е. Bibliographie hellénique ou description raisonnée des ouvrages publiés par des grecs au XVII-e siècle. Paris, 1894. T. 2. P. 417. № 580).

(обратно)

240

Marinescu M. Mythologikon Syntipas, Bertoldo… S. 196.

(обратно)

241

Те же сведения повторены в списке иллюстраций (Ibid. S. 185). Возможно, этот момент прояснен автором позже: Marinescu М. «Saperne più che Bertoldo…» О «Mpertoldos» tou Giulio Cesare Croce — Logotehniko, ekdotiko kai koinoniko-pnevmatiko modelo stis hores tes Notion-Anatolikes Evropes [ «Sapeme più che Bertoldo»: the «Bertoldo» of Giulio Cesare Croce — literary, editorial, and common intellectual model for the countries of southeastern Europe] // Valkanika Symmeikta. 1993. Vol. 5. P. 229–253; к сожалению, познакомиться с этой работой не удалось. Вопрос не имел бы такого значения, если бы не был напрямую связан с предметом нашего исследования.

(обратно)

242

Можно предположить, что воспроизведены иллюстрации издания «1683 г.», печать которого отличалась «особой исправностью» (Marinescu М. Mythologikon Syntipas, Bertoldo… S. 73). Однако существование такого издания ничем не подтверждается; его описание (Legrand Е. Bibliographie hellénique… Т. 2. Р. 417. № 580) в действительности относиться к экземпляру РНБ — Venetia: A. Giuliani, 1684. Нет его и у М. Руш.

(обратно)

243

Космолинская Г. А. «Бертольдо» Джулио Чезаре Кроче в русских переводах XVIII в. // XVIII век. СПб. 2004. Сб. 23. С. 246–247.

(обратно)

244

Обращение к переводу «Бертольдо» с новогреческого по списку, принадлежавшему Семену Забелину — РНБ OP: Q XV. 102 (далее — СпСЗ) — носило уточняющий характер.

(обратно)

245

НБ МГУ. Рук. 191. Л. 24, 25 (далее — СпМГУ); СпСЗ, л. 72 и др. Переводчик СпСЗ, слепо следуя за греческим оригиналом, так передает объяснение Бертольдо, почему тот, уйдя из дома, не сообщил жене и сыну, где находится: «<…> что [б] не пришли за мной, не имевши уса [выделено мной. — Г.К.] явится сюда, потому что походили болше на шутов, нежели на иных» (л. 72). Ср. итал. оригинал: «<…> non avendo mostacci da comparire in questi luochi, parendo più tosto babuini che altro» («не имея приличной рожи появляться в этих местах, так как более походили на чучел»). Переводчик СпМГУ в какой-то момент отказывается повторять явную бессмысленность и предпочитает просто сократить текст (л. 54 об.).

(обратно)

246

СпМГУ. Л. 4; СпСЗ. Л. 7.

(обратно)

247

СпМГУ. Л. 32.

(обратно)

248

Там же. Л. 1. Далее указания на листы рукописи даются в тексте.

(обратно)

249

Таким же образом поступает русский переводчик с иностранными (итальянскими) заимствованиями, которые встречаются в греческом тексте: греч. «to afronto» (от итал. affrontaie) — «афронтованы», «афронтовать» (СпМГУ. Л. 34 об., 48 об.); греч. «tou fattorou sou» (от итал. «fattore») — «фактор» (л. 5) и др.

(обратно)

250

Заимствованное в греческом тексте слово «barpajani» (итал. barbagianni — филин, зд. разг. — дурень) на русский переводится как «бородач» (л. 25), при этом корень опознан верно (от итал. barba — борода).

(обратно)

251

На этом фоне необычно выделяется перевод достаточно усвоенного в русском языке слова метафора (греч. «metaforan»; шпал, «metafora») как «обиняк» (СпМГУ. Л. 33 об.) и «обманство» (л. 50).

(обратно)

252

Заимствование из итальянского с тем же значением — хозяин винного погреба.

(обратно)

253

См.: Биржакова Е. Э., Войнова Л. А., Кутина Л. Л. Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII века. Языковые контакты и заимствования. Л., 1972; Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996. С. 146–148. Пользуюсь случаем поблагодарить сотрудника Института лингвистических исследований РАН В. М. Круглова за помощь в работе с картотекой «Словаря русского языка XVIII века», хранящейся в Словарном отделе Института в Санкт-Петербурге.

(обратно)

254

Например, слово «инвенция» (итал. «invenzione»), которое любит употреблять наш переводчик, было неприемлемо для переписчика списка РНБ (Вяз. Q 143, далее — СпВяз), он везде заменяет его словом «вымысел»; «респект»/ «респектован» — на «быть в почтении»; не признает переписчик СпВяз слова «статура», дважды заменяя его словом «стать»; кажется, не справляется он и со словом «тираны», отчетливо разделив его на две ничего не означающие части — «ти ране». Отметим также упорное нежелание переписчика СпВяз признавать книжное «мрежа» (Иез. 32:3), он дважды заменяет его на «сеть»; слову «творна» предпочитает более привычное — «бревно».

(обратно)

255

Вместо «дедаловы крылья» он пишет «дедесовы крылья» (л. 64 об.), вместо «Орфеом» — «алфеом» (л. 20), вовсе опускает упоминание о «книге Омировой» (л. 74), видимо, из-за трудности прочтения имени Гомера или названия его книги — «Илиада» и т. д.

(обратно)

256

Греч. «antropos sketos» («sketos» заимствовано из итальянского с тем же значением).

(обратно)

257

Заметим, что для обозначения придворного в итал. тексте обычно используются слова «cavaliere di corte» и «uomo di corte», которые адекватно переводятся русским переводчиком как «придворный».

(обратно)

258

Ср. перевод с греческого по СпСЗ: «<…> за доброва человека и постояннова» (л. 56 об. — 57).

(обратно)

259

Щербатов М. М. Сочинения. СПб., 1896. Т. 1. Стб. 261–262.

(обратно)

260

Ср. итал. — «Di tenere la protezzio delle vedove e pupilli, e difendere le loro cause» (Croce G. C. Le sottilissime astuzie di Bertoldo… / A cura di G. Dossena. Milano, 1994. P. 124).

(обратно)

261

Ср. итал. — «Di espedire le liti, né lasciare stracciar i poveri litiganti, né farli correre in su e in giù per le scale del foro tutto il giomo» (Ibid).

(обратно)

262

Ср. у переводчика СпВяз: «<…> я ел ракиты» (л. 38 об.).

(обратно)

263

Одним из заказчиков «12 ящиков вермичелю», доставленных первым генуэзским кораблем в Санкт-Петербургский порт 7 мая 1723 г., был сам Петр I (см.: Шаркова И. С. Россия и Италия: торговые отношения XV — первой четверти XVIII в. Л., 1981. С. 152, также 145, 170).

(обратно)

264

Новой лексикон на францусском, немецком, латинском, и на российском языках, Переводу ассесора Сергея Волчкова. СПб.: При Имп. Акад. наук, 1764. Ч. 2. С. 1238.

(обратно)

265

Например, в «Инструкции о домашних порядках» сер. XVIII в. образцового кашинского помещика Т. П. Текутьева, где в 320 параграфах нашлось место для самых разных, вплоть до экзотических проявлений русского гастрономического быта, ничего не говорится о заготовке сушеной лапши; текст Инструкции опубл.: Смилянская Е. Б. Дворянское гнездо середины XVIII века. М., 1998.

(обратно)

266

«Московские ведомости» (1785), цит. по: Словарь русского языка XVIII века. Л., 1987. Вып. 3 (Вък — Воздувать). С. 42, см. там же статью «Вермичелли».

(обратно)

267

Санктпетербургские ведомости. 1748. № 10, 1 февраля. С. 78–79.

(обратно)

268

См.: Берков П. Н. Иван Шишкин — литературный деятель 1740-х годов: (К истории русского романа: от рукописной старорусской повести к печатному роману) // Вопросы изучения русской литературы XI–XX веков. М.; Л., 1958. С. 56–57.

(обратно)

269

По «росписи боярских и иных чинов детям, которым по именному указу учиться италиянскому языку у учителей-греков Иоанникия и Софрония Лихудиевых» в 1694 г. учеников насчитывалось уже пятьдесят пять — Соловьев С. М. История России с древнейших времён. М., 1991. Кн. 7. Т. 14. С. 470; см. также: Лукичев М. П. К истории русского просвещения конца XVII в. (Итальянская школа братьев Лихудов) // Памятники культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология. Ежегодник 1993. М., 1994. С. 15–19; Лободанов А. П. К истории преподавания итальянского языка на Москве и в Московском университете. М., 1997. С. 9–11.

(обратно)

270

Соловьев С. М. История России… Кн. 7. Т. 14. С. 523.

(обратно)

271

Это были толмачи Данило Леншин и Дмитрей Петров, см.: Белокуров С. А. О Посольском приказе. М., 1906. С. 135; толмачи (устный перевод) занимали более низкую ступень, чем переводчики (Там же. С. 54–55).

(обратно)

272

Вновь открыто в 1756 г., см.: Уляницкий В. А. Русские консульства за границею в XVIII веке. М., 1899. Ч. 1. С. 22–33.

(обратно)

273

Набор 1732 г. состоял из детей подьячего, церковного сторожа, «церковника», иконописца и «кузнецкого человека». См.: Кессельбреннер Г. Л. Хроника одной дипломатической карьеры (Дипломат-востоковед С. Л. Лашкарев и его время). М., 1987. С. 22, 34–35, 38.

(обратно)

274

Вполне вероятно, что переводчик «коммерческой» книжки сам выступал в роли переписчика, в целях удешевления себестоимости рукописи.

(обратно)

275

В других списках это явление не прослеживается.

(обратно)

276

Италиянской Езоп… С. 176.

(обратно)

277

РНБ OP: Q XV. 102. Впервые рукопись была описана А. Ф. Бычковым в «Отчете Императорской Публичной библиотеки за 1892 год» (СПб., 1895. С. 284–287).

(обратно)

278

О существовании этого издания до сих пор не было известно. Таким образом, новогреческий перевод «Бертольдо» издавался в Венеции одновременно в разных типографиях — у Андреа Джулиани (экз. РНБ 6.34.11.17) и в том же 1684 г. у Николая Гликиса, — что еще раз свидетельствует о необыкновенной популярности этого текста.

(обратно)

279

РНБ OP: Q XV. 102. Л. 2.

(обратно)

280

Там же. Л. I.

(обратно)

281

Там же. Л. 36 об., 40, 41, 44 об. и др.

(обратно)

282

Там же. Л. 80–85 об. А. Ф. Бычков, назвав Семена Забелина владельцем списка, высказался в пользу его авторства виршей, из которых опубликовал два фрагмента (Отчет Императорской Публичной библиотеки… С. 286–287). Полный текст виршей Забелина см. в Приложении II «Вокруг Бертольдо» настоящего издания.

(обратно)

283

<…> «по алфавиту в рифмы самим издашася» — РНБ OP: Q XV. 102. Л. 80.

(обратно)

284

Там же.

(обратно)

285

Там же. Л. 82 об.

(обратно)

286

В настоящей публикации «Бертольдо» (по рукописи МГУ) перевод списка С. Забелина (СпСЗ) используется для уточнения смысла темных мест и расширения словаря народной лексики.

(обратно)

287

РНБ OP: Q XV. 102. Л. 4–4 об.

(обратно)

288

Там же. Л. 84 об.

(обратно)

289

«Аз есмь Семен рода левицка и племене / родихся от отца поповска Семене: / и аще кто назовет мя попович: / в лепоту мне яко есмь Орловской попович: / и знатной» (Там же. Л. 79).

(обратно)

290

ГИМ ОР: Вахр. 186. Л. 1.

(обратно)

291

Титов А. А. Рукописи славянския и русския, принадлежащия… И. А. Вахромееву. [Вып. 1]. М., 1888. С. 119. № 186; Пыпин А. Н. Для любителей книжной старины. Библиографический список рукописных романов, повестей сказок, поэм и пр., в особенности из первой половины XVIII века. М., 1888. С. 8 (выделение в цитате принадлежит автору).

(обратно)

292

Единственным «вторжением» в текст со стороны переписчика можно считать опущенное в списке «Предуведомление» от французского переводчика; других заметных расхождений с изданием «Италиянского Езопа» обнаружить не удалось.

(обратно)

293

См. об этом в гл. 3 «„Бертольдо“ и его русский читатель XVIII века» настоящего издания.

(обратно)

294

Подробнее см.: История русской переводной художественной литературы… Т. 1. С. 120–125, 142–143 и далее.

(обратно)

295

СК. Дополнение. С. 280.

(обратно)

296

См.: Стенник Ю. В. Русская сатира XVIII века. Л., 1985.

(обратно)

297

СК 3322.

(обратно)

298

Из двух римских историков — Диона Кассия и Арриана — он сделал одного: «Дионкассия Ариана»; вовсе опустил имя византийского историка второй половины V в. Зосимы (фр. «Zozime») — Италиянской Езоп… С. 167.

(обратно)

299

Нistoire de Bertholde, contenant ses aventures sentences, bons-mots, réparties ingénieuses, ses tours d’esprit, l’Histoire de sa Fortune, et son Testament; traduite et paraphrasée de l’Italien de Giulio Cesare Croci [sic], et de Messieurs les Académiciens della Crusca. A La Haye: Aux dépens de l’éditeur; se vend chez P. Gosse, junior, 1750.

(обратно)

300

Der Itälienische Aesopus, oder Bertholds satyrische Geschichte, darinnen seine sonderbaren Begebenheiten, sinnreiche Einfälle und kluge Aufführung bei Hofe etc., nebst seinem Testamente enthalten. Aus dem Französischen ins Teutsche übersetzt. Frankfurt; Leipzig, 1751.

(обратно)

301

Италиянской Езоп… С. 4.

(обратно)

302

Там же. С. 4–5.

(обратно)

303

Там же. С. 7, 9–10.

(обратно)

304

Италиянской Езоп… С. 11. Кстати, в России царь Петр пытался доказывать обратное, что, по-видимому, имело некоторое воздействие на умы; Екатерине II уже пришлось насаждать мысль о том, что человек должен быть счастлив на своем месте.

(обратно)

305

См.: Космолинская Г. А. «Естественное равенство» как тема плутовской литературы XVIII века (итальянский роман о Бертольдо в России) // Европейское Просвещение и развитие цивилизации России. М., 2004. С. 287–300.

(обратно)

306

Италиянской Езоп… С. 102.

(обратно)

307

Там же. С. 99.

(обратно)

308

Там же. С. 17.

(обратно)

309

Там же.

(обратно)

310

Там же. С. 16, 20.

(обратно)

311

Подробнее см.: Małek Е. «Неполезное чтение» в России XVII–XVIII веков. Warszawa; Łódź, 1992. С. 47, 58, 61 и далее.

(обратно)

312

Италиянской Езоп, или Сатирическое повествование о Бертолде, содержащее в себе удивительныя с ним приключения, остроумныя выдумки, с приобщением… переведена с французскаго. 2-м тиснением. [М.: Сенатская тип.], 1782. 224 с.; сохранился вариант титульного листа, датированный 1781 г. — СК 3323. Далее — Италиянской Езоп… М., 1782.

(обратно)

313

Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащих… 1757. Июль. С. 66. См. также: Бодрова А. О французских источниках Тредиаковского-переводчика: («О беспорочности и приятности деревенской жизни» в литературном контексте) // Русская филология. Тарту, 2007. № 18. С. 18–22.

(обратно)

314

Италиянской Езоп… М., 1782. С. 35–36.

(обратно)

315

См.: Драмматической словарь, или Показания по алфавиту всех российских театральных сочинений и переводов, с означением имен известных сочинителей, переводчиков и сослагателей музыки, которыя когда были представлены на театрах, и где, и в которое время напечатаны. М., 1787. С. 26, 123–124.

(обратно)

316

Гирцель Г. К. Сельской Сократ, или Описание экономических и нравственных правил жизни философа-земледельца… / Пер. Василия Новикова; М.: Унив. тип., у Н. Новикова, 1789. С. 15, 19.

(обратно)

317

Сельской мудрец. Комедия в 5-ти действиях с хорами и ариями. Испанское сочинение / [Пер. А. Ф. Малиновского] // Собрание некоторых театральных сочинений, с успехом представленных на Московском публичном театре. М.: Тип. при Театре у Хр. Клаудия, 1790. Ч. 2. С. 37.

(обратно)

318

Жизнь Бертолда, сына его Бертолдина и его внука Каказенна // Библиотека немецких романов. Переведена с берлинскаго 1778 года издания, Всл. Лвшнм [Василием Левшиным]. М.: Унив. тип. у Н. Новикова, 1780. Ч. 1. С. 261–308 (раздел: «Романы иностранные»). СК 568.

(обратно)

319

На титульном листе сообщалось: «Переведена с берлинскаго 1778 года издания», в подзаголовке ч. 3 «<…> с берлинскаго 1779 года издания»; имеется в виду изд.: Bibliothek der Romane / Hrsg. von H. A. O. Reichard. Berlin: Ch. F. Himburg, 1778–1781. 21 v.

(обратно)

320

Vie de Bertolde, de Bertoldin son fils, et de Cacasenno son petit fils // Bibliothèque universelle des Romans. Sixième classe: Romans satyriques, comiques et bourgeois. Septembre. Paris, 1776. P. 133–178.

(обратно)

321

«Бертолд есть род Езопа или Санхопансы»— Жизнь Бертолда… С. 261. Следует подчеркнуть, что «Повесть романа» — также всего лишь перевод, а не самостоятельный, «программный» текст В. Левшина, как это до сих пор трактуется в литературе.

(обратно)

322

О предполагаемом авторе французских версий романов, опубликованных в «Bibliotheque», см. прим. 98 к гл. 1 «Родословная Бертольдо» настоящего издания (В файле — примечание № 136 — прим. верст.).

(обратно)

323

Жизнь Бертолда… С. 261.

(обратно)

324

«Древность содержит в себе для любопытных нечто почтенное и прелестное <…>» — Италиянской Езоп… С. 71 и далее.

(обратно)

325

Италиянской Езоп… С. 66–67. На самом деле у самого Кроче этих подробностей тоже нет.

(обратно)

326

Например — пространное рассуждение о повсеместной гибели древних манускриптов от мышей, считавшихся главным бичом библиотек (Италиянской Езоп… С. 166–168); в качестве одного из наиболее простых и надежных способов борьбы с ними предлагалось делать в книгохранилищах маленькие окошечки в дверях для кошек (с. 167).

(обратно)

327

См., например, среди появившихся новых эпизодов: ссора королевы с королем из-за любимой собачки, которая обмочила постель (Там же. С. 163); молва обвиняет королеву в любовной интриге с одним из придворных (с. 152–153) и даже намекает на интимный эпизод между ею и Бертольдо в духе «Поругания Лукреции» (с. 154); король, когда узнал, что королева в печи сидит, «подумал, что его супруга сошла с ума»; поспешив во дворец, он обнаружил «свою супругу на судне сидящую»: от гнева на Бертольдо у нее возникли «понос и весьма сильное разлитие желчи» (с. 149–150) и т. д.

(обратно)

328

См.: История русской переводной художественной литературы… Т. 1. С. 111 (глава написана Р. Ю. Данилевским).

(обратно)

329

НБ МГУ: Рук.110 (старый шифр 3Di 32). Перевод, возможно, сделан Сергеем Андреевичем Беклешовым (1752–1803) в годы его пребывания в Сухопутном кадетском корпусе (1763–1773).

(обратно)

330

Италиянской Езоп… С. 24.

(обратно)

331

Ср. в рукописных переводах «Бертольдо»: «О, несчастия и бедства придворнаго!» (СпМГУ. Л. 22); «О, злополучие и злощастие при дворах!» (СпСЗ. Л. 29 об.); «Кто привык жить в поле, пусть не входит во двор» (СпМГУ. Л. 51 об.) и т. д.

(обратно)

332

Ремон де Кур Н. Истинная политика знатных и благородных особ, переведена с францусского чрез Василья Тредиаковского, С.-Петербургския Имп. Академии Наук секретаря. 3-е изд. СПб., 1787. С. 78.

(обратно)

333

См. об этом: Ромодановская Е. К. Русская литература на пороге Нового времени. Пути формирования беллетристики переходного периода. Новосибирск, 1994. С. 185–186. См. также: Панченко А. М. Русская культура в канун Петровских реформ. Л., 1984. С. 112–137.

(обратно)

334

Małek Е. «Неполезное чтение» в России… С. 20.

(обратно)

335

Как это было сделано, например, при издании сборника анекдотов К. Ф. Николаи «Новый спутник и собеседник веселых людей» (М., 1796) — СК 4608.

(обратно)

336

ГИМ ОР: Вахр. 556. Л. 3 об.; ср. печатный вариант того же жарта: «Я тебя любил и хотел всегда любить, / Но ты не умел как при дворе жить <…>» (О шуте // Старичок весельчак, рассказывающий давния московския были. СПб., 1790. С. 59). Впрочем, участь быть изгнанным постигала шутов всегда и везде (см.: Отто Б. Дураки. Те, кого слушают короли. СПб., 2008. С. 205–208); тем не менее в этой коллизии (конфликт между шутом и властью) можно усмотреть некоторые национальные особенности. Они хорошо просматриваются на примере развития сюжета «о двух монахах» из сказания о «праведном тиране» («Повесть о Дракуле») в немецком и русском его вариантах. В немецком — царь, получив ответы на свой вопрос «Что хорошего о нем говорят?», убивает льстеца и милует правдолюбца; в древнерусском — напротив, смерти заслуживает хулитель, не умевший говорить с великим государем. Интересно, что в одном из списков русской «Повести о Дракуле» XVIII в. строптивый монах-правдолюбец смягчает свое суждение и соглашается признать справедливость тирана (Повесть о Дракуле / Исследование и подготовка текста Я. С. Лурье. М.; Л., 1964. С. 64, 21, 137, 80). Для нас важно, что исследователи «Повести» отмечают ее связь с «Соломоном и Китоврасом» — древнерусской разновидностью «Соломона и Маркольфа» и ближайшим прототипом «Бертольдо».

(обратно)

337

См.: Sonneck O. G. Ciampi’s «Bertoldo, Bertoldino e Cacasenno» and Favart’s «Ninette à la cour». A contribution to the history of Pasticcio // Sammelbände der Intemationalen Musikgesellschaft. 12 Jahrg. Heft 4. (Jul. — Sep.), 1911. S. 526.

(обратно)

338

Санкт-Петербургские ведомости. 1761. 10, 13 и 23 апреля.

(обратно)

339

Письмо от 24 апреля 1761 г. — Архив князя Воронцова. М., 1782. Т. 4. С. 465. № 16.

(обратно)

340

Порошин С. Записки, служащие к истории его императорского высочества… Павла Петровича. 2-е изд. СПб., 1881. С. 550–551.

(обратно)

341

Жизнь Бертолда… С. 288.

(обратно)

342

Bibliothèque universelle des Romans… P. 139–140.

(обратно)

343

Драмматической словарь… С. 123–124. Еще ранее, в 1758 г., комедия шла в Санкт-Петербурге на итальянском языке: Il filosofo di campagna, drama giocoso per musica. Da rappresentarsi nel Teatro del Giardino di Corte per il giorno 5 settembre nell’anno 1758. St. Petersbourg, [1758]; см.: Горохова P. M. Драматургия Гольдони в России XVIII века // Эпоха Просвещения. Из истории международных связей русской литературы. Л., 1967. С. 350.

(обратно)

344

Гольдони К. Сельской философ. Опера комическая на музыке… Переведена и напечатана при Имп. Московском университете. [М., 1774]. С. 95; см.: Мельникова Н. Н. Издания, напечатанные в типографии Московского университета. XVIII век. М., 1966. № 677.

(обратно)

345

Гольдони К. Сельской философ… С. 27.

(обратно)

346

Драмматической словарь… С. 123. В «Собрании некоторых театральных сочинений, с успехом представленных на Московском публичном театре» эта комедия напечатана с пометой, что она «была выучена Актерами, но не представлена» на сцене (М., 1790. Ч. 2. С. 37).

(обратно)

347

Ср. слова Бертольдо: «Все мы от земли, ты от земли, я от земли, и все возвращаемся в землю; однако ж земля никогда не наклоняется пред землею» (НБ МГУ: Рук. 191. Л. 29).

(обратно)

348

Сельской мудрец… // Собрание некоторых театральных сочинений, с успехом представленных на Московском публичном театре. М., 1790. Ч. 2. С. 68, 22–23.

(обратно)

349

Там же. С. 31.

(обратно)

350

Там же. С. 30. В дополнение укажем еще на одну «Надгробную речь одному крестьянину» из романа Л. С. Мерсье «Год 2440», перевод которой был опубликован в «Утренних часах»; в ней среди многих добродетелей покойного упоминался его «дар употреблять иногда остроумныя шутки», но с оговоркой, что он «никогда и никого оными не обидел» (1788. Ч. 2. № 26. С. 196).

(обратно)

351

Екатерина II (муз. В. А. Пашкевича и В. Мартина-и-Солера). Федул с детьми, Опера в одном действии. СПб.: Имп. тип., 1790. — СК 2189.

(обратно)

352

Объявления о спектакле печатались в газете «Санкт-Петербургские ведомости» 10 и 13 апреля 1761 г.; есть сведения о представлении, которое состоялось 23 апреля 1761 г. (Mooser R.-A. Opéras, intermezzos, ballets, cantates, oratorios joués en Russie durant le XVIII siècle. Essai d’un répertoire alphabétique et chronologique. 2-me éd. Genève, 1955. C. 21).

(обратно)

353

Экземпляр издания РНБ (6.17.5.24) имеет штамп «Императорской Эрмитажной иностранной библиотеки»: Goldoni С. Bertoldo in Corte. Intrmezzo per musica In due atti. Da rapresentarsi in Parigi, nel Teatro dell’Opera, l’anno 1753. Texte français et italien. Paris: la veuve Delormel et fils, 1753. 69 p. По желанию императрицы была заказана также «Bibliothèque universelle des Romans», в состав которой входила «Vie de Bertolde» — РГБ ОР: Ф. 323 (А. В. Храповицкий). М 1347. № 9. Л. 18.

(обратно)

354

Сочинения императрицы Екатерины II / Изд. А. Смирдина. СПб., 1849. С. 547.

(обратно)

355

Об этом подробнее см.: Зорин А. Редкая вещь («сандуновский скандал» и русский двор времен Французской революции) // НЛО. 2006. № 80. С. 91–110.

(обратно)

356

Goldoni С. (mus. Galuppi, Baldassare, 1706–1785). Il mondo alia roverscia о sia Le donne che comandano, dramma giocoso per musica / Обращенный мир, драмма увеселительная с музыкою, представляется на привилегированном публичном Новом театре столичного города Москвы в 1759 году. [М.]: Печатана при Московском Имп. университете, (1759]. См. также: Драмматической словарь… С. 98.

(обратно)

357

Горохова P. M. Драматургия Гольдони в России XVIII века… С. 312.

(обратно)

358

Италиянской Езоп… С. 51–52.

(обратно)

359

О различных аспектах проблемы мужского и женского начал в европейской культуре см.: XVIII век: женское/мужское в культуре эпохи. Научный сборник / Под ред. Н. Т. Пасхарьян. М., 2008.

(обратно)

360

Хольберг Л. Подземное путешествие представляющее историю разнородных с удивительными и неслыханными свойствами животных, також образцев житья и домостроительства оных, / Которое с чудными и разнопревратными похождениями чрез двенатцать лет отправя, наконец в Копенгагене на латинском языке на свет издал Николай Клим бергенский студент, подземной герой и после бывшей бергенской же крестовой кирхи пономарь; А на российской язык переведено ея имп. величества кабинет переводчиком, что ныне коллежской асессор Стефаном Савицким. СПб.: [Тип. Сухопут. кадет, корпуса], 1762 — СК 1523.

(обратно)

361

Цит по: История русской переводной художественной литературы… Т. 1. С. 125 (глава написана Р. Ю. Данилевским).

(обратно)

362

Италиянской Езоп… С. 106–107.

(обратно)

363

Poinsenet A. A. H. (mus. Philidor, François-André Danican, 1726–1795). Sancho Pança dans son isle, opéra bouffon en un acte, représenté devant Leurs Majestés à Fontainebleau, le… 20 octobre 1762, par les Comédiens italiens… [Paris]: impr. de C. Ballard, 1762 (до конца столетия переиздавалось неоднократно).

(обратно)

364

Драмматической словарь… С. 121; Mooser R.-A. Opéras, intermezzos, ballets, cantatas, oratorios joués en Russie durant le XV1I1 siècle. Essai d’un répertoire alphabétique er chronologique. Genève, 1945. P. 124.

(обратно)

365

См.: Шкловский В. Развертывание сюжета. Сборник по теории поэтического языка. Пб., 1921. Вып. 4. С. 57.

(обратно)

366

Азадовский М. К. Неизвестная пьеса о губернаторстве Санчо Пансы // Сервантес. Статьи и материалы. Л., 1948. С. 149–157; Алексеев М. П. Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI–XIX вв. // Алексеев М. П. Русская культура и романский мир: Избранные труды / Отв. ред. Ю. Б. Виппер, П. Р. Заборов. Л., 1985. С. 72–73.

(обратно)

367

Русская старина. 1873. Т. 7. С. 336–137. О популярности анекдотов о Петре Великом, возникших на пересечении литературы, истории и фольклора, см.: Никанорова Е. К. Исторический анекдот в русской литературе XVIII века. Анекдоты о Петре Великом / Отв. ред. Е. К. Ромодановская. Новосибирск, 2001.

(обратно)

368

См.: Лукин П. В. Народные представления о государственной власти в России XVII века. М., 2000. С. 103 и далее, особенно с. 163–169; на фоне «массовой эпидемии» самозванчества (с. 112) выделяется редкий случай, который произошел в 1679 г. в Серпухове: очередной самозванец объявил себя не царем, как это было обычно, а царским шутом (с. 137).

(обратно)

369

См.: История русской переводной художественной литературы… Т. 1. С. 201–202 (глава написана Ю. Д. Левиным). Из рассказов А. Нартова известно, что Петр I, находясь в 1717 г. вблизи Дюнкирхена, выразил свое восхищение зрелищем множества ветряных мельниц такими словами: «То-то бы для Дон-Кишотов было здесь работы!» — цит по: Никанорова Е. К. Исторический анекдот в русской литературе XVIII века… С. 433.

(обратно)

370

Жизнь Бертолда… С. 261.

(обратно)

371

«Царь Соломон и маршалка», «Соломон и Гаер», «Игра о царе Соломоне» — все «это были, по всей вероятности, шутовские сцены Соломона и Морольфа, которые и теперь еще входят в состав белорусского вертепного действа» — Морозов И. О. История русского театра до половины XVIII в. СПб., 1889. С. 282.

(обратно)

372

НБ МГУ: Рук. 191. Л. 2.

(обратно)

373

Ср.: «Маркольф был приземист и толст. Голова у него большая, лоб широченный, красный и морщинистый. Уши — волосатые, достававшие до середины подбородка. Борода грязная и вонючая, как у козла. Руки скрюченные. Пальцы маленькие и толстые. Ноги кривые. Нос мясистый и горбатый. Губы большие и толстые. Лицо ослиное. Волосы, словно ежовые колючки. Обувь очень грубая. Чресла подпоясаны половинным мечем. Ножны потрескавшиеся посредине и у острия разошедшиеся надвое. Чаша у него была липовая, козлиным рогом украшенная. Одежды цвета самого гнусного, обтрепавшиеся и мятые. Ремни куцые, туника до ягодиц. Сапоги стоптанные» — цит. по: Соломон и Маркольф // Парламент дураков / Пер. с лат. Н. Горелова. СПб., 2005. С. 31–32.

(обратно)

374

Ср.: Эзоп «при немалом горбе, нос имел широкий, губы толстая, голову большую, тело неравное, брюхо толстое, ноги кривыя, а лицом чорен был; и потому Ефионом, то есть безобразным Арапом прозван <…>» — цит. по: Езопово житие // Езоповы басни / С нравоучением и примечаниями Рожера Летранжа… СПб., 1947. С. 13.

(обратно)

375

Тихонравов Н. С. Русские драматические произведения 1672–1725 годов. СПб., 1874. Т. 2. С. 485.

(обратно)

376

Народные увеселения с игрой о царе Соломоне, которые происходили в Москве на масляной неделе, упоминаются в автобиографии знаменитого Ваньки Каина (История славного вора, разбойника и бывшаго московскаго сыщика Ваньки Каина, со всеми его обстоятельствами, разными любимыми песнями и портретом, писанная им самим при Балтийском порте в 1764 году. [М., Сенатская тип.], 1782. С. 57–58).

(обратно)

377

«Царь Соломон и маршалка» // Ровинский Д. А. Русские народные картинки. СПб., 1881. Т. 5. С. 253–254; см. также: Морозов П. О. История русского театра… С. 282–283.

(обратно)

378

В рукописи НБ МГУ текст с этим эпизодом утрачен, в настоящей публикации восстановлен по списку ГИМ. См. также: Космолинская Г. А. «Естественное равенство» как тема плутовской литературы… С. 117–124.

(обратно)

379

Запись 1856 г. в списке «Бертольдо» (1751) — ГИМ ОР: Муз. 839. Л.45 об.

(обратно)

380

Рукопись под названием «Приписание орлам» (на корешке), сер. XVIII в., — РНБ OP: Q XV 19. Л. 58 об. — 59 (в описи числится как «Сборник сатирических стихов»).

(обратно)

381

Впрочем, Маркольф/Морольф был известен русскому читателю не только как Китоврас: в низовой письменности XVIII в., как свидетельствует крестьянин Ивин, циркулировал «перевод с немецкого целой поэмы о Морольфе» (Ивин И. О народно-лубочной литературе (К вопросу о том, что читает народ. Из наблюдений крестьянина над чтением в деревне) // Русское обозрение. 1893. № 9. С. 251).

(обратно)

382

Pesenti М. С. Arlecchino е Gaer nel teatro dilettantesco russo del Settecento. Contatti e intersezioni in un repertorio teatrale. Milano: Guerini Scientifica, 1996; Пезенти М. К. Комедия дель арте и жанр интермедии в русском любительском театре XVIII века. СПб., 2008.

(обратно)

383

См. об этом, например: Панченко А. М. Русская культура в канун Петровских реформ. Л., 1984.

(обратно)

384

При всей неоднозначности отношения к роману, которое прослеживается на протяжении XVIII в., его притягательность не оспаривалась даже строгими критиками, вынужденными признавать, что «хорошие романы вообще много способствовали внушить охоту ко чтению книг» — Санктпетербургский вестник. 1778. Апрель. С. 316 (подчеркнуто мной. — Г.К.).

(обратно)

385

Małek Е. «Неполезное чтение» в России XVII–XVIII веков. Warszawa; Łódź, 1992. С. 47, 61.

(обратно)

386

Фокина О. Н. Древнерусский сборник поздней рукописной традиции. Проблема народной книги // Русская книга в дореволюционной Сибири. Археография книжных памятников. Сб. научных трудов. Новосибирск, 1996. С. 50. По мнению Е. К. Ромодановской, в Сибири читателями светской литературы было лишь купечество и посадское население, а «крестьянство и духовенство и в конце столетия продолжали читать в основном произведения древнерусской литературы» (Ромодановская Е. К. О круге чтения сибиряков в XVII–XVIII вв. // Исследования по языку и фольклору. СО АН СССР. Новосибирск, 1965. С. 252).

(обратно)

387