КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 415120 томов
Объем библиотеки - 557 Гб.
Всего авторов - 153376
Пользователей - 94549

Последние комментарии

Впечатления

каркуша про Алтънйелеклиоглу: Хюрем. Московската наложница (Исторические любовные романы)

Серия "Великолепный век" - научная литература?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
каркуша про Могак: Треска за лалета (Исторические любовные романы)

Языка не знаю, но уверена, что это - точно не научная литература, кто-то жанр наугад ставил?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Звездная: Авантюра (Любовная фантастика)

ну, в общем-то, прикольненько

Рейтинг: -2 ( 1 за, 3 против).
кирилл789 про Богатова: Чужая невеста (Эротика)

сказ об умственно неполноценной, о которую все, кому она попадается под ноги, эти ноги об неё и вытирают. начал читать и закончил читать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Alexander0007 про Сунцов: Зигзаги времени. Книга первая (Альтернативная история)

Это не книга, а конспект. Язык корявый. В 16 веке обращаются на Вы. Царь тоже полоумный. С денежной системрй полный пипец. Деревянный герой по типу Урфина Джуса.С историей у афтора тоже нелады в школе были, или он пока сам школьник и когда Тобольск основан и кем не проходил.
Я, оценил ЭТО произведение как чтиво для дебилов.
Как такую ахинею непостеснялся выложить?

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).
кирилл789 про Анд: Судьба Отверженных. Констанция (СИ) (Любовная фантастика)

как сказала моя супруга: автор что-то курила, и это - не сигареты.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
медвежонок про Кучер: Апокриф Блокады (Альтернативная история)

В этой повести автор робко намекает, что ленинградцев во время блокады умышленно убили голодом и холодом советские руководители, чтобы они не разочаровались в идеалах коммунизма и лично товарищах Жданове и Сталине. Ну, может быть. Нынешним россиянам тоже ведь обещан рай. Нынешним руководством.

Рейтинг: +5 ( 6 за, 1 против).

На троне в Блабоне (fb2)

- На троне в Блабоне (пер. В. Борисов, ...) 1.32 Мб, 343с. (скачать fb2) - Войцех Жукровский

Настройки текста:





К советскому читателю

После побега из госпиталя для военнопленных я, студент самого старинного в Польше Ягеллонского университета, вынужден был скрываться. Работал в Кракове, в каменоломне. Армейская жизнь научила меня обращаться со взрывчаткой, и потому я бурил отверстия в известковой породе и закладывал динамит под бдительным надзором немцев. У меня были надежные документы и ночной пропуск — работали мы круглые сутки.

Однако меня обуревала жажда деятельности; из каменоломни выносил динамит и обучал подпольную группу Армии Крайовой — ЖЕЛЬБЕТ — диверсиям на железно-дорожных путях, ведущих на Восток. Я уцелел и все пережил только благодаря счастливым случайностям и доброжелательным людям — это они помогли, вовремя предупредили и не выдали, невзирая на угрозы и побои.

В помещении, где находился компрессор, я прятал за печью старую счетную книгу. На чистых страницах начал писать сказку о счастливом королевстве, где дружба и любовь к Родине помогают героям спасти девочку. Петух, Кот и Лиса — это человеческие характеры в масках зверей и птиц.

Я создавал целые страны — Тютюрлистан и соседнюю Блаблацию. Ненавидел зло, насилие, страдание и гибель, которые несла с собой война. И потому старался заколдовать ее зловещие силы. Мои герои остались верными друг другу, сильными своей дружбой, готовыми пожертвовать всем, даже жизнью; спасли девочку и не допустили войны.

В годы оккупации мне приходилось очень тяжело: мою семью выселили, лишили имущества; я голодал, но наперекор тоске и бедствиям писал безмятежно, рассказывал о забавных приключениях и обильно накрытых столах.

Товарищи по работе в каменоломне быстро привыкли к моим занятиям и только стучали пальцем по лбу — мол, не все дома… Нет чтобы полыхать трубочкой, все пишу и пишу, экий чудак. И все-таки благодушно относились к моему чудачеству.

Иногда просили почитать. Даже смеялись, хотя, бывало, пренебрежительно отмахивались от моей писанины.

Через два года после окончания войны книга была напечатана и очень понравилась детям. «Похищение в Тютюрлистане»[1] выдержало уже пятнадцать изданий, по сказке созданы балет, отмеченный премией, сценарий мультипликационного фильма, много раз сказку обрабатывали для театров марионеток и обычных постановок. Свыше полумиллиона экземпляров этой книги попало в детские руки.

Сказка «Похищение в Тютюрлистане» переведена на многие языки, переводили ее превосходные литераторы — вот так неожиданно я угодил в классики.

Дети — лучшие читатели, они или полюбят книгу, или отвергнут ее. Мне повезло — снискал их расположение. На многочисленных встречах ребята требовали, чтобы я написал вторую часть: их очень интересовало, что случилось с героями — Петухом, Котом и Лисицей — дальше.

Чтобы отделаться, обещал: вот будет свободное время, засяду и напишу, в голове кое-что бродит… Но сами знаете, как бывает в жизни: я много путешествовал, исколесил почти весь мир, а вот в Тютюрлистан и Блаблацию, хоть они и близко, не попал… Прошло сорок лет! Похоже, новую книгу, «На троне в Блабоне», написал уже для давно повзрослевших читателей и для внуков тех, кто просил меня о продолжении сказки…

В книге «На троне в Блабоне» — те же самые герои, действие происходит в краю, над которым не властно время, однако здесь вы столкнетесь с многими проблемами, волнующими нас за порогом наших домов. Автор рассказывает также о секретах творчества, о жизни в двух мирах: в повседневном, домашнем, и в своем, сказочном, куда и Вас, Дорогие Читатели, хотел бы ввести. Это не совсем обычная книга — и взрослым, и юным любопытно будет читать о приключениях охотников за короной. Ведь хоть любой зад с удовольствием воссел бы на трон, да не всякая голова достойна носить корону — этот символ власти. А рассказ о заговоре акиимов может Вам весьма пригодиться — все взято из жизни и записано терпеливым летописцем.

Шлю Вам привет не из Блабоны, столицы Блаблации, не из тютюрлистанской Тулебы, а из Варшавы… Это тоже столица весьма удивительной страны, которую я люблю и не всегда понимаю. Может, Вам издалека виднее? Может, среди моих героев-современников обретете новых друзей? Удачи Вам!


Войцех Жукровский

Осень 1988, Варшава

Перевод И.Колташевой

На троне в Блабоне

И все же есть она где-то,
Хоть пути к ней столь неприметны —
Улица забытого детства,
Улица Большой Коленды.
К. И. Галчинский

Wojciech Żukrowski

NA TRONIE W BLABONIE

Baśń

Copyright by Wojciech Zukrowski, Warszawa, 1985


ВЕЛИКОЕ ИСКУШЕНИЕ И РИМСКОЕ ВАРЕНЬЕ

Небо угасало стремительно, и окрестности подернулись голубоватым дымком от тлеющих костров — на картофельных полях жгли ботву. Надвигались долгие теплые сумерки. Я прервал работу, крепко потер пальцами веки — глаза резало, будто кто песком запорошил. Потянулся, со злостью взглянул на пишущую машинку: это все из-за ощеренных клавиш — стучишь по ним, стучишь, а повесть едва плетется.

В широко распахнутое окно багрянцем и золотом сверкает старый сад, фрукты убраны. Остался лишь ранет — шершавые, тяжелые, словно окатыши, яблоки — не укусишь.

— Пора и эти снимать, — наставляла меня жена. — Полки в подполе я отскребла дочиста, обложила сеном. Ранет хоть и стойкий, да ночью могут ударить заморозки.

Какой-нибудь час назад жена подходила ко мне и, заглядывая через плечо, недоверчиво проверяла нумерацию страниц, а память у нее безотказная. Я чувствовал себя школьником, отлынивающим от уроков; понятно, ей все кажется, что я мало делаю, никак не возьмет в толк, почему часами просиживаю за машинкой, уставясь в едва начатый лист.

Признаться, я испытываю великое облегчение, когда под любым предлогом могу прервать работу, а потому с готовностью ринулся было из-за стола, чтобы бежать в сад, приволочь складную лестницу, оседлать ее и неторопливо вылавливать яблоки в порыжелой листве. До чего же приятно покрикивать сверху дочке, чтобы приняла полную корзинку, посылать жену отнести яблоки — сразу легчает на сердце! Право, и удачные мысли осенят наконец.

Мария видела меня насквозь, а потому положила мне на плечо руку и не позволила встать.

— Ладно уж, коли работается, не отрывайся, пиши.

Время терпит. Кася поможет, занятия только-только начались, уроков немного, успеет сделать и вечером. А ты поработай, не лодырничай… Хоть две странички еще!

Легко сказать: две! Одну бы осилить — и я тупо уставился в нетронутую белизну листа, вставленного в машинку. Каменщику впору такая работа: подгоняй буковку к буковке, слово к слову, дабы фраза оказалась той единственной, каковой только и может быть, чтоб читатель не усомнился: слова сами собой, мол, нашлись — выстроились, а другому порядку слов тут и не бывать. Вон оттуда, из придорожного кустарника, появились мои герои… В дымке обозначились легкие очертания королевства; когда-то давно я легкомысленно покинул его пределы в полной уверенности, что отыщу обратную дорогу, стоит лишь захотеть: закрою глаза, и над верхушками деревьев покажутся красные оборонительные стены Блабоны, стрельчатые башни замка и ратуши, а над ними тучами вьются ласточки, с щебетом готовятся к отлету… Да, оказалось не так-то просто сызнова попасть туда, а воспоминаниями только растравляешь душу.

Сколько раз обещал я себе назавтра отправиться в путь, даже обдумывал план похода. И вечно что-нибудь да помешает: то свалятся нежданные гости, то меня соблазнят встречей с читателями, а то и в домашних заботах погрязнешь на многие недели. И так уходили весны, лета, осени и зимы. Случалось, взбунтовавшись, я пускался отыскивать хотя бы тропинку в утраченное королевство Тютюрлистан, потихоньку уходил из дому и за старой оградой нашего сада, густо увитой диким виноградом, сдавалось, вот-вот обрету счастливый край, да не тут-то было: оказывается, свернул не туда и блуждаю в незнакомых местах, а разбитая полевая дорога выводит на мусорную свалку, к глиняным вымоинам, подернутым густой ряской. Я несолоно хлебавши возвращался домой и не слишком вразумительно толковал жене насчет того, куда меня носило и где так долго прошлялся в сумерках. Она не разделяла моего беспокойства за судьбу Тютюрлистана и Блаблации, а меня одолевали дурные предчувствия: неладно у вас, мои добрые друзья в масках зверей и птиц… Где ты, кот Мышебрат? Что с тобой, придворная дама, элегантная лисица Хитраска? В какую передрягу попал ты, храбрый петух Эпикур — маленький неустрашимый воин, весь в своего погибшего отца?

Не раз слышалось мне: зовут на помощь; помнят мою клятву верности и знают — сдержу слово, в нужную минуту явлюсь, спасу и водворю порядок.

Явственно видел я их в беспокойных снах — совсем рядом, а когда, пробудясь, зажигал лампу, они исчезали, словно тени, сливались с темнотой. А я прижимал руку к тревожно стучащему сердцу. Прислушивался. Часы тикали сонно, за окном стрекотали цикады.

И только наш песик Мумик, постукивая когтями по паркету, подбегал ко мне, укладывал свою лохматую голову ко мне на руки, посапывал, будто заверяя: я на страже, спи спокойно, никого здесь не было…

Я поднялся из-за машинки, потянулся, глубоко вдохнул воздух: сад благоухал увядающими листьями, сухим укропом и замшевой айвой. А вместе с дымом от костра потянуло заманчивым ароматом варенья, тяжко булькавшего в огромной, словно таз, медной кастрюле. Жена уже кончала возню с римским вареньем… У меня потекли слюнки, и неодолимо потянуло сбежать от письменного стола. На сегодня хватит, к черту писанину…

В саду по дорожкам с визгом носилась Кася, самозабвенно лаял Мумик, наш керриблютерьер. Верно, вы знаете, как выглядит керри? Среднего роста, шерсть темно-серая, длинная. Этих собак стригут. Морда косматая с козлиной бородкой, уши — бархатные, спина гладкая, сзади торчком прямой хвостик, а на лапах бахрома, как на штанах аргентинского ковбоя. Керри очень общительны, прекрасно берут след, — поверьте, видят носом, ведь коричневые глаза у них совсем закрыты длинными лохмами.

Веселый Касин визг, нежное потявкивание Мумика, нашедшего ее в кустах черной смородины — они по обыкновению играли в прятки, — совсем раздразнили меня. Я выглянул в окно. В дыму тлеющего костра Мария сосредоточенно орудовала огромной мешалкой, вылавливала то дольки очищенных яблок, то жесткие грушки и спелые сливы, чтоб проверить, не разварились ли, не пригорело ли варенье. Как заманчиво эти ароматы щекотали обоняние! Признаюсь: я не только лентяй, но и лакомка, а потому частенько сбиваюсь с пути праведного.

Жена круговыми движениями, как бы творя тайный обряд, сыплет изюм, трусит ваниль. Вы небось думаете, что она варит обычное варенье? Ошибаетесь. Это настоящее римское варенье по старинному рецепту моей бабки Анджелы Кристиани.

Такое варенье отличается двумя отменными качествами: в нем мало сахару и застывает оно в желе. В зависимости от ингредиентов все банки получаются совершенно разными на вкус, а потому появление каждой новой банки зимой на столе всегда неожиданность и приветствуется прямо-таки индейским кличем. Самое же приятное — римское варенье лучше долго не хранить, и посему, не дожидаясь зимы, сразу на следующий день мы приступаем к торжественному опробованию. В желе чудесным образом, не смешиваясь, сохраняют свой аромат зернистые грушки, яблоки с кислинкой и горьковатая сливовая кожурка — роскошь, чудо, мням-мням!

Даже такие привереды-сластены, как мои приятельницы Анна Ковальская и Мария Домбровская[2] (а они считались высшим авторитетом по части стола — но не кухни), когда моя жена скромничала, из-за множества, мол, работы не уверена, удалось ли варенье, с полной серьезностью требовали по целой банке на дегустацию. При очередной встрече они расхваливали варенье, намекали, не прочь, дескать, получить еще, но — увы! — к нашей с Касей радости, было уже поздно: мы сами успевали расправиться с римским вареньем, спасая его от брожения и плесени. Я и Каська обменивались понимающим, самым что ни на есть семейным взглядом.

Кроны старых яблонь золотом листвы словно освещали дымные сумерки, опавшие листья густой чешуей прикрывали умершие травы. Жена, точь-в-точь жрица, преклонила колени у костра, обложенного камнями, и то мелко ломала ветки, чтобы поддержать пламя, то подбрасывала пригоршню сырых листьев, чтобы унять слишком жаркий огонь. Дым окутывал ее мягкими складками, струился прозрачной вуалью к открытому окну. А какой усладой дышало булькающее варенье, как плясали отблески пламени в меди огромного таза! Невыносимо хотелось зачерпнуть ложкой этого волшебного варева и лизнуть… Я уже ощущал сочную мякоть яблок, комочек сливовой кожицы, налитую изюминку, жгучей сладостью таявшую на языке. А то попадется ароматная крупинка ванили, напоминая о близком празднике, о рождестве, искристом — глазам больно — снеге…

Я бегом протопотал по лестнице — шаги мои отдались громким эхом, — выбежал в сад навстречу радостным Каськиным крикам, с лаем во весь опор примчался Мумик, обогнав дочку, и в исступлении, высоко подпрыгнув, лизнул меня в щеку теплым языком.

— Папочка! Поиграй с нами! — повисла на мне Кася. — Мама вечно занята… А я все одна да одна, только уроки да Мумик…

— Вовсе, значит, и не одна, — обиженно тявкнул Мумик и потянул меня за штанину: ну же, прячься, а я тебя найду и победным лаем оповещу: «Кася, ты все еще не нашла его? Да вот же он, в спарже…»

— Сначала поможем маме.

Я взял дочку за руку, Мумика прихватил пальцем за ошейник, и втроем мы направились к угасающему в камнях костру — время от времени язычки пламени все еще взвивались и золотили таз с вареньем. Чем ближе мы подходили, тем вкуснее пахло.

— Марыня! — начал я торжественно. — Мы пришли принять на комиссию и оценить плоды трудов твоих, не напрасны ли… Давай сюда мешалку!

Жена покорно и неуверенно отдала мне ложку. Я зачерпнул лениво булькающее, уже загустевшее варенье. Горячее. Пришлось долго дуть, даже лизнуть страшно. Зато наслаждался ароматом, медвежьим урчанием выражая удовольствие.

— Папа, а мне! Давай мешалку, я умею дуть самым холоднющим холодом.

Мумик стоял на задних лапах и просил молча — прекрасно знал, его не обойдут: если уж комиссия, значит, и ему положено. И, к неописуемому ужасу Марии, я дал псу облизнуть черпак, только вот досталось бедняге совсем мало. Пес опустился на четыре лапы, кончик поднятого хвоста подрагивал от наслаждения.

— Знаешь, — начал я раздумчиво, — пожалуй, не хватает…

— Чего не хватает? Может, сахару маловато?

Жена с беспокойством смотрела на нас в ожидании приговора.

— Да одной ложки маловато, ничего не распробуешь… Мне бы хоть розетку. Плесни уж нам как следует. Чуть-чуть остынет, и мы честно объявим та-а-кое, что тебе и в страшном сне не приснится…

— И правда, мамочка, — поддержала меня дочь, — надо бы побольше…

— А ну, брысь отсюда! Никакого толку от вас! Еще и псу ложку дают лизать! Мумичек один у меня не врет. Виляет умильно хвостом — значит, вкусно. Да и вам понравилось… Только вы обманщики и сладкоежки!

И она простерла руки над струйкой дыма, словно творила заклинания.

— Мама, кипит! — взвизгнула Каська.

Мария бросилась спасать варенье, мармеладный поток скворчал, стекая на уголья. Подсыпала на огонь золы, приглушила пламя. Я воспользовался случаем и стащил со скамейки щербатую чашечку с пенками, густыми, ароматными и сладкими. Укрывшись в кустах черной смородины, мы, присев на корточки, слопали все, извлекая остатки пальцами, а чашку дали облизать Мумику. Жена издали ворчала:

— На глаза мне не показывайтесь! Видеть вас не хочу! Только и умеете безобразничать… Хватит с меня!

Мы удалились все трое, поджав хвосты. Чтобы задобрить жену, я принес из кухни целую корзину прокипяченных банок и расставил их рядком в саду на скамье. Время от времени они вспыхивали красными бликами. Незаметно подкралась ночь.

Из-за деревьев мягко, едва слышно шурша крыльями, вылетели две летучие мыши, улетели и снова вернулись, покружились над огнем, будто наслаждались ароматом варенья. А варенье благоухало на весь сад, может, и на весь край, и я вдруг отчетливо понял: наш домик переселился в Тютюрлистан, и тихой радости исполнилось мое сердце. Пожалуй, только там случались такие теплые, такие щедрые дарами осени вечера. Банки с вареньем, перевернутые крышкой вниз, выстраивались в длинные ряды; через час, как только варенье остынет, их надо перенести в кладовку. Там, в сухом подполе, на подстилке уже дремали яблоки и груши. А подле все длиннее становился строй банок с вареньями, бутылок с соками, компотных банок с закатанными крышками. Сюда же вот-вот прибудет и встанет наготове и римское варенье.

— Посуды не хватило… Не знаю, во что и переложить, — сетовала жена. — А варенья вон еще сколько. Прикрою таз, оставлю, а завтра доведу разок до кипения и разложу.

— Ну вот видишь — осталось… А дала бы нам, и дело с концом!

— Даже и не подумаю, — погрозила она пальцем. — Тут на две, а то и на три банки. Вы, уж конечно, расправились бы за милую душу. А я хочу оставить впрок, к зиме, на долгие, скованные морозом вечера. Только тогда оцените варенье по-настоящему, будете клянчить добавки или хоть ложку облизать…

Я заглянул в ее посветлевшие за последние годы глаза. Их небесная голубизна поблекла, и волосы припорошило пеплом… Сейчас жена довольна готовкой и уже представляет себе день, когда выставит банку с вареньем на стол рядом со стеклянным чайником с темной заваркой — мы любим терпкий привкус горячей заварки время от времени перебивать маленькой ложечкой варенья с розетки, такусенькой, как на приеме у кукол.

Мои приятели частенько недоумевали, чем меня покорила высокая молчаливая девушка в очках. А я в ответ, ни минуты не задумываясь: ростом и полным спокойствием. Красота мимолетна, а рост всегда пригодится. Глянешь, сама повесит шторы без всякой лестницы, посадит ангелочка на верхушку елки, а то ко мне склонится и шепнет, не читая, потому что близорука: «Пиши скорее, мне интересно, что дальше. Хвалишься, будто вся книга у тебя в голове, всего и дела, что сесть, сосредоточиться и настучать на машинке, ох, только все это пустые упования…»

Я снова засел за машинку, со злостью уставился в белизну бумаги — освещенную лампой пустыню, которую мне надобно пересечь. Жена права, голова у меня — чердак, где свалена всякая всячина: замыслы, подробные планы действия, события вроде бы сами собой нанизываются на нитку, как бусины. Множество героев допекают меня, хотят, видите ли, поступать, как им заблагорассудится, свой характер проявить, приключения им подавай. Со всех сторон только и слышу: «Пиши! Да пиши же скорее! Сколько же нам ждать?»

Вслушиваюсь в далекие голоса ночи. Прокричал козодой, и снова тишина, размеренная тиканьем больших напольных часов с кукушкой. Диск маятника блестит в темноте. Глухое «ку-ку» возвещает полночь. Издалека, с башни ратуши, вторят куранты. Пес примостился рядом, положив морду на мою подогнутую ногу. Он ждет, знает: закончу работу — и мы отправимся на долгую прогулку, вот и прислушивается сквозь дрему к стрекоту машинки. Стоит мне задуматься и оторваться от машинки, как Мумик встает, потягивается, смотрит на меня озабоченно, не пора ли… Вот и пес — тоже прекрасный предлог бросить работу: ведь надо же бедолагу выгулять, а незаконченные страницы и завтра никуда не денутся. В самом деле, не обманывать же псину… А читателей? А себя?

— Ладно, Мумик, пошли…

Он наготове, немедля приносит поводок и стоит, растопырив лапы, а носом запахи ловит, ветерком занесенные в распахнутое окно. Он на страже и вовремя предупредит о засаде, а коли понадобится, будет драться, как самый верный друг. Он со мной, с нами навсегда, на радость и на горе.

Огромная осенняя луна выкатилась на небо; похолодало. Мы выходим в ночь, полную таинственного движения, шепотов и тревоги.


НОЧНЫЕ ВИДЕНИЯ

Шелест в густых виноградных лозах, вьющихся по стенам дома, спугнул мой первый крепкий сон. Кто-то пытался влезть и, добравшись до подоконника, случайно толкнул приоткрытую створку окна. Я затаил дыхание, притих, втулившись в постель… Еще полусонный, обеими руками обхватил подушку, как потерпевший кораблекрушение обхватывает спасительный обломок. Теплые волны сна отступили, и все же я чувствовал, вот-вот они набегут снова и унесут в бесконечность осенней ночи, заботливо прибьют к незнакомому берегу, где ждут необыкновенные приключения. Тяжелые веки то и дело на мгновение смыкались, и я опять начинал грезить, а шорох в ветвях возвращал к яви, заставлял вздрагивать от страха.

Из теплой постели вылезать не хотелось — в комнате похолодало, земля выстывала, на заре мог пасть первый иней и сковать побелевшие газоны, нездоровым румянцем опалить листья.

Поэтому я уговаривал себя: это шуруют полевые мыши, веточками потрескивают, а тишина в сияющее полнолуние донельзя усиливает любой звук.

Отъелись мыши в садах и огородах, где провели погожее лето, а с первыми холодами перебрались в ближайшие дома — в подполы, под крыши, чтобы с удобствами угнездиться на зиму. Лемех уже перепахал стерню, борона выволокла из земли тщательно выстланные мышиные гнезда. И мыши пустились в странствие целыми семьями, сгибаясь под тяжестью узлов со злаками и семенами трав, даже мышата волокли хоть по одному тучному колосу. Мамаши освещали путь фонариками, беспокойно пересчитывали свое озорное потомство. Прозрачные мышиные ушки улавливали любой шелест, даже едва слышное постукивание сухих маковых головок, похожих на погремушки. Мак очень хорош для праздничной сдобы, поэтому самые ловкие юнцы взбирались по увядшим листьям, выгрызали дырочку в дне маковки и высыпали все до последнего зернышка на разостланные холстинки.

Иногда в траве попадались брошенные мальчишками невыеденные подсолнухи. Сколько в них осталось полных, крупных семечек! Мыши торопко лущили их, торбы разбухали, зимние запасы умножались, и процессия двигалась все медленнее. Свернули прямо к нашему спящему дому, потому что отлично помнили об открытой отдушине в подполе. Достойные отцы подсаживали малышей, мамаши утихомиривали пискливую ребятню, шлепая кого надо хвостом. Подавали наверх в отдушину узлы с постелью, горшки и мешочки с приправами (насколько вкуснее заправленное ими кушанье!) — тмин и розмарин, пахучие листья мяты и можжевеловые ягоды. Юнцы, весело попискивая, первыми кидались на узлы и прочий скарб. Один сорванец шлепнулся прямо на спину старой жабе — жабья чета уже многие годы зимовала в тихой ямке под кадушкой с квашеной капустой.

— Вон отсюда! Здесь занято! — хрипели весьма нелюбезно жабы, когда в их укрытие заглядывали чутко подрагивающие мышиные мордочки. — Проходите дальше! В подполе места на всех хватит, и люди здесь на диво приветливы, даже их дочка не тыкает жаб палкой.

— Что вы, что вы, не беспокойтесь, мы только справиться, как вы устроились на зимовку. — Мыши вежливо раскланивались. — Доброй вам долгой ночи! О, хозяева позаботились даже о сене! — И они, довольные, принялись таскать сухие травинки из пышной подстилки на полках, приготовленных под яблоки.

— Приятных и вам сновидений, — ответствовал пан Жаб басом. — Пусть вам приснится клубничная грядка, улитки, червяки, омытые росой, — словом, разные деликатесы… А мы готовимся к долгому-долгому сну на всю зиму.

— А как же вы проснетесь, пан Жаб?

— Кадушка разбудит. Выберут всю капусту на бигос, начнут выскребать со дна, значит, пришла пора собираться в сад. Только вот за зиму так занеможется — пошевелиться нет мочи, а тут еще эти восемь ступенек; кабы не детки, не икра, которую хочешь не хочешь, а надо отложить в теплую лужу, уж и не знаю, одолели бы мы эти ступеньки… Да ведь дети, ничего не поделаешь… А какова весной музыка во всех прудах и водоемах, какое кваканье, что за переливы… Сколько мошек! А какие комарики танцуют тучами… Прекраснейшая пора!

— Мышата, не мешайте соседям! — пыталась урезонить расходившихся юнцов бабка; они шныряли по всему подполу, кувыркались в сене, один озорник надкусил яблоко, к нему тут же всем скопом бросились остальные — попробовать. Мышата расшалились совсем как дома. — Какое счастье, в этом жилище не хозяйничают коты, — признательно вздохнула бабка, воздев сложенные лапки к потолку. — Вы хоть знаете, как вашего дедушку пожрал кот?.. Ох, да что об этом говорить!

— Бабуля, ну пожалуйста, расскажи про дедушку, — упрашивали мышата.

— Это на сон-то грядущий? Такие ужасные истории…

— Ой, как интересно, мы хотим страшную историю, чтобы мурашки по спине бегали до самого кончика хвоста.

— Ну, так и быть, расскажу, надоеды. Только сначала соберите разбросанные вещи и помогите маме, снесите все в дом.

Мышата помчались вприпрыжку, в один миг постель оказалась на положенном месте, горшки на кухне, зимние запасы в кладовке. А какой радостный писк возвестил о том, что они отыскали старые игрушки; кот на колесиках качал головой, будто примеривался, за какой мышкой прыгнуть, усы у него совсем повылезли и одного глаза не хватало…

Бабка доглядела, хорошенько ли вымылись сорванцы, — без догляда они чуть смочили лапки в тазу да потерли глаза, — уселась в кресло-качалку и начала так:

— То был страшный дом, хоть и всяческим добром изобильный. С мышами воевали не на жизнь, а на смерть, хозяин пораскидал зерно с отравой по углам, под шкафами наставил мышеловок, а в них вкусно пахло кусочками копченого сальца, сочными шкварками, аппетитным желтым сыром.

— Ой, бабуля, как ты здорово рассказываешь! — в восторге пищали мышата, их длинные носики высунулись из-под одеял и чутко подрагивали, будто взаправду чуяли запах хрустящих шкварок.

— Запомните, самые лучшие шкварки получаются из корейки, а свиней нарочно выхаживают так, чтобы слои мяса чередовались с салом. Шкварки обжариваются, чтоб чуток похрустывали, не дай бог пережарить не разгрызешь. Дедушка ваш хорошо знал, какие шкварки я обожаю, и с риском для жизни доставал мне лакомство в доказательство своей любви. А как мастерски он действовал! Сначала изучалось место с расставленной западней, потом дедушка издали показывался коту, дразнил его, вызывал на поединок. Риск огромный: один прыжок рыжей бестии — и страшные когти пригвоздили бы моего возлюбленного, тогда еще жениха…

Котофей бросался в погоню, вперившись глазищами в мельтешащий хвостик вашего дедушки, на лету задевал мышеловку, и хлоп! — лапа в железной ловушке. Кот тряс лапой, пока не отцеплялся зажим. Увы, ловушка для мышей, не для котов, не могла поучить нашего котяру уму-разуму. Прищемит лапу — всего-то и дела, кот даже не хромал. Разве что, помяукав, некоторое время зализывал больное место.

Пока кот тряс западню, шкварка выпадала и катилась прямо дедушке под нос. А какова была воля у вашего деда! Он приносил мне шкварку целиком и, хотя нес ее в зубах, ни крошечки не надкусывал. За все вознаграждала его радость видеть, как я держу шкварку в лапках, обнюхиваю и, закрыв от восхищения глаза, не спеша похрупываю. Дедушка сидел подле и не сводил с меня очарованного взгляда.

«Мышуленька моя! — шептал он нежно. — Бархатуленька!» Да, ваш дедушка был душой поэт, умел затронуть сердце.

Много лет миновало с тех пор, но при воспоминании о первой любви слеза скатилась по увядшей бабушкиной щеке.

— Я тогда была совсем юная мышка, не бегала, а пританцовывала, так, во всяком случае, находил он. На хвостике носила розовый бант, в лапке сумочку с зеркалом и пудреницей. А голос какой был красивый! Частенько в норке я распевала старинные песни. — И бабушка запела своим внукам; тоненький, хрипловатый голосок постепенно окреп и зазвучал в темноте чистым тоном:


Где чернеют Гопла[3] топи,
Страх ползет в живой душе.
Кровожадный, жадный Попель
В башню запер всех мышей.
Властелин налоги взыщет
Так ли, сяк — хоть волком вой.
В срок отдашь — остался нищий,
Нет — ответишь головой.
В топь его — шипят Мышины,
В Гопло — вторит весь народ.
Но не люди, не мужчины —
Мыши двинулись вперед.
С голодухи три недели
Попель бродит сам не свой.
И король, и челядь еле
Дышат. Мыши в кладовой!
И лягушкой прямо в топи
Сиганул жестокий Попель,
Утонул проклятый Попель,
Славьтесь, мыши, на века!

— Нас учили, что Мышины — старинный род, восставший против короля, — засомневался бойкий малец. — А мы, оказывается, только людям подмогли?

— Так люди об этом рассказывают, все, что совершили мы, они готовы себе приписать, загрести все заслуги… Мы здесь жили задолго до них, а прикочевали сюда с горы Арарат, где, как известно, пристал Ноев ковчег.

— Бабушка! — хором требовали мышата продолжения, хотя воспоминания расстроили старушку. Любопытство внуков всегда бывает жестоким, когда вынь да положь им самую всамделишную правду. — Бабуля, ты хотела рассказать про нашего дедушку и про то, как он погиб.

— Ваш дедушка был достославный Мышин, храбрый до отчаянности. Он выжидал, когда рыжий котофей разнежится, убаюкает себя мурлыканьем, закроет глазищи и заснет после сытного обеда. Дедушка по стенке, по стенке подкрадется и — хвать кота за хвост. Пока котяра спросонья сообразит, в чем дело, дедушки и след простыл, только аромат мышиного одеколона да горстка мышиного тмина напоминают о дедовой проделке.

Котище шалел от ярости, впивался когтями и изголовье кушетки и раздирал обивку, словно мышиную шкурку. А после жаловался хозяевам, дескать, что только эти мыши вытворяют, — все, злодей, сваливал на нас…

Однажды дедушка потихоньку влез по занавеске на карниз и оттуда, с головокружительной высоты, изводил котофея, как только мог. Кот бросился на окно, будто его кипятком ошпарили; мурлыка был весьма упитанный, занавеска разорвалась, и он шмякнулся на спину, хоть и говорят, будто коты всегда на четыре лапы падают. Хозяйка отхлестала его мокрой тряпкой и выгнала вон. А мы наконец вволю помышковали на большом мохнатом ковре в поисках сладких крошек. Даже в кухню забрались…

Измывался дедушка над котом всячески, изощрялся как мог: «Обжора ты ненасытная! Рохля ленивая! Пентюх и растяпа — мышу изловить не можешь!»

Только котофей развалится в кресле (когда хозяев дома нету) да размурлыкается, себя ублажая, а дедушка уже в другом углу скребется, шебаршит, точно кто травинкой ухо щекочет. Кот прыг с кресла — и в погоню, а дед в щелку под плинтус, только его и видели — вечный кошмар котовый. Кот, разогнавшись по натертому до блеска паркету, шмякнется мордой об стену, а после сидит и долго трясет головой, обалдев от удивления и ярости.

«Мер-р-р-зкий мыш-ш-шищ-щ-ще!» — шипел он и клялся отомстить, меня же охватывал ужас, дурные предчувствия не давали покоя: я видела себя в трауре, когда раздавалось исступленное кошачье фырканье: «Уж добер-р-русь я до тебя! Р-р-разор-р-рву в клочья!»

Я так умоляла дедушку, заклинала его хвостиками наших детей — все напрасно… Он надеялся на быстрые свои ноги, играл с огнем. Вот и настал черный день…

Бабушка закрыла мордочку лапками и долго печально молчала. В подполе все стихло, только под кадушкой жабы устраивались спать поудобнее, взбивали подушки, пан Жаб чмокнул жену в лоб, звякнул поставленный на стол подсвечник. Лишь комары, в поисках убежища от холодной ночи облепившие шероховатую стену, едва слышным звоном нарушали мертвую тишину. Да огромная осенняя луна даже в подпол протянула свой зеленый луч.

— Неужели у дедушки лапка подвернулась? — запищал маленький Мышик. — И кот схватил его?

— Какое там… Не родился на свет такой кот, чтобы сцапать дедушку! Судьба вашего деда предначертана была в звездах, и пробил его час, не предсказанный земными часами, час смерти.

Однажды, в самый Новый год, заприметив, что кот удалился в сад, дедушка, известный среди мышей альпинист, взобрался по складкам низко опущенной скатерти на стол и там наслаждался сладкой крошкой, которой посыпают торты. Тут вошла служанка с веником и ведро поставила у стола. Дедушка, убегая, съехал прямо в ведро. Вотще пытался он выкарабкаться — слишком высоко. Будь хоть немного мусора на дне или веник в ведре останься… Нет спасенья. Цинковый колодец, а на самом дне притаился дедушка.

Баба увидела его. Только люди бывают столь жестокосердны: она крикнула кота. Наш недруг оперся лапами о край ведра, поточил острые, точно серпы, когти. Они с дедом долго мерили друг друга взглядами. Кот не хотел лезть в воду, выразительно глянул на женщину, и она наклонила ведро.

Оставался один шанс на тысячу — прыгнуть палачу в морду, вцепиться меж глаз, по котовой спине шмыгнуть в угол, в нору.

«А, попался, мер-р-рзавец», — торжествовал котофей.

Ведро с бренчанием покатилось по полу. Вот и весь погребальный звон по дедушке. Так начался новый год, самый черный год в моей жизни. Половину семьи вытравили паштетом с мышьяком. Норки забили гипсом с битым стеклом — не подкопаться, не прогрызть дыру, лапки искалечены, кровь не унять…

Однажды вечером предчувствие гибели одолело меня, я велела быстро собрать самое необходимое и бежать. Мы ушли вовремя. В нечестивом доме занялся пожар. Так мы спаслись, дочь как раз ожидала прибавления семейства. И вскоре в этом недружелюбном мире появились вы… К счастью, на сей раз нам повезло. Место здесь тихое, в саду еды хоть отбавляй, мы уже в третий раз проводим зимний сезон в этом доме и благодарны хозяевам за доброе отношение; каждый вечер я возношу молитву за упокой моего мужа, а вашего деда и во здравие здешних хозяев: они столь добры, что якобы не замечают нашего присутствия.

Ну-ка, вставайте на молитву! За хлопотами совсем забыли возблагодарить боженьку — он дал жаркое лето, сытные дни. Не шли проливные дожди, и не затопило наши норки, солнечной осенью основательно запаслись на зиму, чего же нам еще.

— А я помолюсь о том, чтобы стать храбрым, как дедушка, — пропищал задиристый юнец и дерзко задрал хвостик. — И хочу много приключений, вот.

— Мне страшно, — вздрогнула его сестренка. — Уж лучше дома сидеть, здесь тихо и спокойно, как за хлебной печью.

— Ну, а теперь спать! — Бабушка строго подняла лапку. — Спать, не то отшлепаю… И добрых вам снов.

— Вот бы увидеть шкварки, какие дедушка приносил тебе в подарок, — запищали мышата, — вкусные, хрустящие шкварки из корейки!

Мышата еще немного побрыкались под пуховыми перинками, но вот треугольные ушастые мордочки потонули в подушках, все успокоилось, только сладкое посапывание нарушало тишину, мышата задали славного храповицкого — добрый, здоровый сон. Бабка с минуту прислушивалась к привычным домашним звукам, поправила чепец и собралась на отдых, как вдруг до ее слуха донесся обманчивый призыв совы:

— Сюда! Сюда! — Тень ночной птицы бесшумно пересекла полосу лунного света.

— Нас не проведешь, не выманишь во двор, ты, крылатый птицекот! — Почтенная седая мышь тревожно вздрогнула. Постояла немного, прислушиваясь, — ровное дыхание внучат обещало спокойную ночь. Всем досталось с этим переездом на зимнюю квартиру.

Наверное, вас интересует, откуда я все знаю, ведь меня не было тем вечером в подполе. Так вот: историю своего деда рассказал мне юный Мышик; он только прикинулся спящим, а сам тихонько пинался с братцем, хохоча в подушку. Когда все утихло, мышата выскользнули из кроватей и отправились прогуляться по дому. Тогда-то я и накрыл их. Мышик хвалился старинным родом, от которого будто бы вел родословную. Все это, разумеется, он рассказал много позже, когда отправился со мной в путешествие; я был единственный, с кем мышонок мог поговорить откровенно, вспомнить домашний уют, маму, бабушку, братьев и сестер, по которым очень скучал, хоть и не признавался в том.

А тогда ночью они с братом вылезли через приоткрытую отдушину на увитую диким виноградом стену дома и, попискивая, дабы придать себе храбрости, стали взбираться ко мне на второй этаж. Дерзости этим юнцам не занимать стать, а вот сколь опасна была затаившаяся сова, они, пожалуй, просто не понимали… Самоуверенные мышата с подоконника в моей спальне спрыгнули на пол, осмотрелись. Я уже совсем проснулся и прислушивался к их голоскам.

— Мне страшно…

— Не бойся! Кота здесь не держат, а этот нас любит, — шепнул храбрый Мышик, вскарабкиваясь по моим брюкам, брошенным на стуле. Луна светила ярко, и я видел, как он отчаянно вертел хвостиком, чтобы удержать равновесие. Потом ловко вспрыгнул на стол, заваленный бумагами, и пробежал по клавишам машинки. — Тут ничего вкусного нету, — зашептал он разочарованно. — И чем только он здесь занимается?

Я промолчал — побоялся спугнуть сорванцов. Признаться, я и вправду полюбил мышей. Частенько, подолгу просиживая над листом бумаги, слышу их голоса, писки, быстрое топотанье — ночами они вовсю шуруют под полом… А в темноте видны мелькающие фонарики, когда они крадутся в кухню или в кладовую. Да и праздники мы справляли вместе, порой, засыпая, я слышал, как они хором тоненькими голосами пели в норках коленды[4] или справляли пир и поднимали тосты. А может, это доносилось до меня далекое эхо праздника у соседей, я и сам уже не знаю, где правдивейшая правда, а где у меня фантазия разыгралась, выдумка одолела или приснился сон.

Этой ночью меня отвлекали разные звуки. Из-под опущенных век я наблюдал двух мышат — они прижались друг к дружке и, встав на задние лапки, принюхивались к чему-то за окном, а их выпуклые глазенки светились в сумраке капельками чернил. Похоже, они что-то услышали и забеспокоились.

Удивительные случаются вещи: четырехугольник моего окна пересекла отчетливая черная полоса. Что-то терлось о крышу, глухо позвякивала водосточная груба, и сыпались вялые листья, багряные, они казались черными в лунном свете. Зеленоватый луч просвечивал сквозь мышиные ушки и серебрил усики. Мышата ожидали, кто же появится за окном. Смельчак подбадривал братца — ведь это он вытащил робкого братишку в ночное путешествие:

— Не бойся. Бабушка говорит, он часто про нас писал, и с большой симпатией. Бабушка даже считает его мышечеловеком, возможно, он наш дальний родственник, потому что все время шуршит бумагой по ночам, пишет и рвет, пишет и рвет…

Ну и мыши, даже это умудрились за мной подсмотреть. И в самом деле я частенько откладывал ручку в сторону, уныло комкал вынутую из машинки страницу и со злости рвал ее в мелкие клочья. Запечатленные клавишами машинки, мысли оказывались весьма далекими от того, что в воображении представлялось таким ярким, — слова, вроде бы единственные, меткие, самые выразительные, походили теперь на бабочек с помятыми, сломанными крылышками, которых отняли у ребенка, стиснувшего их изо всех сил в кулачке.

Я так досконально знал своих героев, а они не слушались меня, то и дело выкидывали разные коленца, самовольничали и отказывались проявлять лучшие свои качества. Порой откалывали такое, что руки опускались! Люди мужественные, благородные на поверку оказывались расчетливыми, алчными, коварными, хотя часто все это искусно скрывали. Вечно поступали они наперекор моим желаниям, а я воображал их примером рассудительности и мудрой, деятельной любви к Отечеству. И все едино, как оно называется: Тютюрлистан, Блаблация или моя родная Польша. Попытки поучать ни к чему не приводили: герои лишь многозначительно, с намеком, мол, сам понимаешь, подмигивали мне и упорствовали. И однажды я уразумел: пусть я сотворил их, вызвал из небытия, но живут они собственной жизнью, а меня устранили с пути и обогнали, и я могу лишь покорно, порой с непомерным удивлением, описывать их приключения.

Вот я и прислушивался к тому, о чем шепчутся мышата.

— Сейчас он уснул, стало быть, как бы пропал, вроде и нету его. Бабушка говорила, когда пишет, можно бегать у него по столу, все равно не увидит, потому как витает бог весть где…

— А если стучит на машинке, значит, он здесь, в комнате?

— Бабушка полагает, потому и пишет, что бродит где-то далеко. Ты хоть что-нибудь в этом понимаешь?

— Ничегошеньки.

— И я тоже, — признался младший.

Снова загромыхало над карнизом, в виноградных гирляндах, пригоршнями посыпались листья. Мыши замерли, прижав передние лапки к груди, словно старались унять беспокойный стук сердца. Я потихоньку высвободился из постели, босиком бесшумно подкрался к окну и указательным пальцем прижал им хвостики. Мышата рванулись, пытаясь бежать, но коготки скользили по гладкой поверхности большого стола.

— Отпусти! Отпусти сейчас же, не то укушу! — грозились они, но писк уже походил на плач. — Пусти, больно ведь…

— А ты не рвись, не упирайся лапками изо всех сил, и больно не будет, — шепотом посоветовал я, — а придержу я вас всего на минутку. Хочу познакомиться… Мне очень приятно, что вы всем семейством вернулись на зимовку к нашим пенатам. Передайте поклон бабушке.

Я убрал палец, и мышат словно ветром через окно сдунуло.


ПОХИЩЕНИЕ В НЕБЕСА

Я притаился за шторой. Пусть воры только влезут, захлопну окно и схвачусь с ними…

Сверху развернулась веревочная лестница с бамбуковыми перекладинами. Кто-то спускался с кошачьей ловкостью. Длинный пушистый хвост, усатая морда — и в комнату спрыгнул рослый котище. За ним, рискованно раскачиваясь вместе с лестницей, показались сначала ноги в рейтарских сапогах с отворотами, а после и вся фигура толстого мужчины в кожаной кирасе и большой шляпе со страусовыми перьями. Он не спрыгнул с подоконника, а, охнув, перевалился в комнату, так ударившись ногами об пол, что зазвенели шпоры. Кот зашипел на него: «Тиш-ш-ше!» — и лапой указал на мой топчан.

Какие же это грабители! Клянусь, я их знаю. Они крадучись обошли стол и наклонились над сбитой постелью. Мужчина, будто не доверяя собственным глазам, начал ощупывать скомканное одеяло. При свете луны удалось рассмотреть, что из-за пояса торчит вовсе не дуло пистоли, а складная подзорная труба, встарь называемая перспективой.

Сердце мое забилось радостью; коли все это не сон, значит, ко мне ввалился артиллерийский сержант Бухло — ведь это он после выигранного сражения получил за большие заслуги подзорную трубу от графа Пармезана, — ну а если это Бухло, то второй не кто иной, как Мышебрат Мяучар. Что же стряслось в Блаблации, коли старые друзья разыскали меня?

— Никого! Как же теперь? — буркнул Мышебрат. — Сколько раз мы подавали ему во сне сигналы, звали, просили вернуться в Тютюрлистан, а он от нас прячется…

В эту странную минуту вдруг неистово закуковала кукушка; сержант сорвал с головы шляпу и одним махом загнал навязчивую птицу обратно в часы. От обиды кукушка даже захлопнула дверцу. Я не выдержал, раздвинул шторы и появился в лунном свете, как привидение.

— А вот и я! Здравствуйте, дорогие друзья моей молодости!

Луна плеснула на меня светом, посеребрила голову. На мгновение пришельцы онемели, но тут же узнали и припали ко мне с обеих сторон. На плечах я почувствовал задубевшие от росы кожаные перчатки, а о ладонь потерлась пушистая мордочка, ласково лизнул шершавый кошачий язык, пушистый хвост дружески коснулся ноги.

— Вот и ты! Наконец-то мы застали тебя, — загудел басом сержант Бухло.

— Тсс, — осадил я старого артиллериста: в соседней комнате беспокойно забормотала что-то во сне дочь, а жена тяжело вздохнула, словно несла громадную корзину с банками римского варенья. — Если вы за мной, давайте втихомолку, чтоб никто не знал, только мы втроем…

На щеке я ощутил теплое дыхание. Усы у сержанта насквозь пропитались запахом крепкого табака и, сдается мне, вишневой наливки. От кота пахло мельницей, мучной пылью и, пожалуй, хоть это и маловероятно, мокрой мышью.

— Мы за тобой… Сейчас же…

— Ночь, все спят, светит луна — легко найти дорогу, южный ветер отнесет нас прямо в Блаблацию, — наперебой уговаривали они. — Собирай манатки — и в путь!

— Сколько лет прошло, о вас ни слуху ни духу, живы ли, нет ли — и то не знал! — Я снова и снова с радостью обнимал обоих. — Прилетели как на пожар, и тут же куда-то надо спешить. А я вознамерился принять как пристало, попотчевать дорогих гостей — чем богаты, тем и рады… Познакомить хотел с моими дамами, они ведь не очень-то верят в ваше существование… Вы представить не можете, какая мне радость…

— Не притворяйся, что беспокоился за нас, мы живы и, верно, еще долго проживем. Ты сам прекрасно знаешь, не строй из себя скромника, время над нами невластно, и кондратия мы не боимся! Обещаем, когда наступит твой черед и в одиночестве ты переступишь зловещий порог, мы будем ждать тебя все втроем.

— Да, а как поживает Эпикур?

— Служит, трубит с ратуши, присматривает за Виолинкой… Все в порядке, здоров и весел, только больно уж скор до драки…

— Я в душе тоже полагаюсь, что по ту сторону жизни встречусь с вами, — шепнул я растроганно. — Одно смущает: лишь самонадеянный глупец не усомнится в том, что его творения векопамятны. За свою короткую, всего лишь человеческую, жизнь много довелось увидеть. Рушились державы, портреты властителей поворачивали носом к стене, замирали рукоплескания, и люди переставали скандировать те или иные имена, да, пожалуй, уж лучше полное забвение, ведь забвение — это почти отпущение грехов. Такое может случиться с каждым из нас.

— Только не с нами, — презрительно фыркнул Мышебрат.

— А коли нас не забудут, и ты уцелеешь, и тебя будут помнить, — хлопнул меня по плечу старый артиллерист. — Именем своим клянусь! И довольно всяких грустных причитаний, у меня и так в носу от волнения щекочет, еще, пожалуй, чихну — бухну как из пушки, перебужу всех… Влезай в портки — и ходу!

— Погоди… На пожар, что ли? В чем дело?

— Хуже пожара — королевство Блаблация гибнет. Рушится, может, уже рухнуло. Враги воспользовались ненаписанной историей, чистые страницы твоей хроники заполнили на свой лад. — Взволнованный Мяучар даже не почувствовал, как вонзил мне в колено когти, так что я сразу поверил его отчаянию. — Без твоей помощи не сдюжим! Надо срочно спасать Блабону!

— Истинную правду говорит. Мы уж думали-передумали — только ты можешь помочь.

— У меня, мои добрые друзья, начата другая работа, новый роман, и на сей раз не для юных…

— Начал, так отложи! Взрослые пускай подождут. Юнцы ждать не могут… Занимаемся болтовней, а толком ничего для них не делаем! Многим сдается — сопляки еще, пусть подождут, у них все впереди, а пока подрастут… Отвечай напрямик: летописал ты историю Тютюрлистана? Мир мы тогда спасли? До кровопролития не допустили?

— Да. Писал. Сколько же времени прошло…

Бухло напирал на меня внушительным брюхом, тыкал под ребра подзорной трубой, будто дулом пистоли. Из-под нахмуренной брови укоризненно поблескивал налитый кровью глаз.

Я остро ощутил свою вину — как я мог так редко вспоминать о них!

— Это ты в ответе за Блабону! Там все вверх тормашками, горше землетрясения. За что у нас прежде человека ценили? Происхождение, знания, опыт, рыцарская честь и отвага, даже труд — все вдруг потеряло смысл. Всем наплевать, учен ли ты, честен ли, теперь превыше всего — с кем дела делаешь, чью руку держишь да кто тебя подпирает. А наш король… э-э, да что там — богат, как Крез, а живет, как пес… Только ты и можешь свистопляску приостановить: или ты, черт подери, наш летописец и напишешь нам новую историю, или валяй туда, где проторчал многие годы, — в каменоломню, камень долбить… Как напишешь, так тому и быть: против твоей записанной воли никто пойти не осмелится — все ж таки летопись, хоть и сказочная, а летопись! И назавтра в жизни должно все сбыться, как ты вчера в хронике записал.

Оба смотрели на меня с таким упованием, что язык не повернулся возражать — нельзя же ранить, оттолкнуть или даже оскорбить друзей. Ведь и у меня сердце не каменное.

— Эх-х, дорогой Бухло… Путаешь следствие с причиной. Что я могу написать? Вы же наверняка ночей не спали, все думали, как королевство спасти?

— Нет уж, дорогой, это твое дело. Ты свои заботы на нас не спихивай… Я умею пушку зарядить да прицелиться как надо, у Мышебрата свои заботы… А писатель — ты, твоя сила в хронике, вот и распорядись чистыми страницами книги.

— Помилуйте, я ведь всегда пишу о том, что уже сталось, утвердилось в памяти людской, правды добиваюсь, как же мне в далекое будущее вылезать, а вдруг вы, чертовы блаблаки, не послушаетесь меня и опять что-нибудь на свою голову натворите? Не хочу я ни в лжепророки, ни в самонадеянные глупцы угодить.

Друзья пыхтели от усердия, вникая в мои доводы, а про себя, верно, думали: отвертеться хочет, виляет, а может, и труса празднует, дезертировать не прочь, а то и прямо предает товарищей. Шила, мол, в мешке не утаишь — для взрослых ему сподручнее писать, и потому не спешит в путь собираться, как прежде, а в Блаблации так худо, хоть караул кричи…

— Во всех твоих оправданиях концы с концами не сходятся. — Бухло почесал за ухом так остервенело, что шляпа с пышными страусовыми перьями съехала набок. — Значит, не справишься, не совладаешь с беспорядком? — пригвоздил он меня указующим перстом. — Какой же тогда ты писатель? Возьми и переделай судьбу своих героев, а они уж сами события как надо направят. Река и та, коль новое русло выроешь, охотно свои воды по новому пути направит, людей и подавно вовремя остеречь можно, а то и пригрозить им, приказать или убедить.

— Напиши для нас другой конец, не допусти торжества Директора, по-иному ведь все завернуть возможно, — ластился Мышебрат. — Только сам в себя поверь — все по плечу окажется, все сможешь. Королева в отчаянии. Виолинка из-за отца убивается, а он безумствует… А нас, самых верных, наперечет. Пойдем с нами!

— Давай-давай, пошевеливайся! Не пойдешь — после горько пожалеешь…

— Дорогие мои, речь ведь о людях — не о воде в реке. Да и река, какое русло ни выкопай, в гору не потечет, всегда только с горы заспешит. — Горячее доверие друзей приятно щекотало самолюбие, меня так и подмывало дерзнуть, и я шепнул: — Могу только…

— Ну и славно, все-таки можешь! — с жаром подхватил Бухло и от радости заключил меня в железные объятия, весьма ощутимо натерев щеку своими усищами. — Одевайся! Книгу поглубже в сумку, и, сто мешков картечи, хватит болтовни! В путь! Очнись, летописец! Каждая минута дорога.

— Измени наши судьбы, дай простор нашей свободной воле, чтоб будущее кое в чем и от нас зависело, как и полагается. Ведь это в твоих силах, — заверял меня Мышебрат, выпуская и снова втягивая коготки в предвкушении схватки. — Ты посоветуешь, на кого опереться, где найти союзников. Только будь осторожен — нет уже старой Блаблации, нет прежней доброты, гостеприимства как не бывало… Люди изменились, в сердцах будто кто злобу и зависть посеял…

Я поспешно одевался в пылком стремлении спасти чарующе прекрасный край, где когда-то мы пережили столько необыкновенных приключений. Признаться, в глубине сердца одолевало беспокойство насчет жены: спохватится, а меня нет ни дома, ни в саду, волноваться начнет… А тут и сам не знаешь, когда вернешься…

Сержант будто почувствовал мои опасения, прогудел басом:

— Никаких долгих прощаний, садись, пиши пару слов, дочку можешь даже поцеловать, утром она вспомнит. Дети спят крепко. А ты и впрямь все позабыл — ведь Блаблация и Тютюрлистан всего в нескольких шагах от вашего сада, а добираться туда можно разными дорогами. Ты и сам сколько раз подходил к самой границе королевства… А не дошел — это уж твоя вина.

— Бери пример с меня, — тормошил меня кот. — Я тоже веду двойную жизнь: при королевском дворе числюсь охотником на мышей, а на самом деле мыши мои друзья. И ты сделай вид, что сидишь в кабинете, а сумерки наступят, броди себе по песчаным дорогам Блаб-лации. Помнишь тайный лаз? Да воспрянет в тебе рыцарский дух! Приключения ждут!

Друзья помогли мне одеться. Кот ловко завязал шнурки на ботинках. Бухло в спешке криво застегнул пуговки на блузе. Переговаривались мы шепотом, но возню уловило собачье ухо. Мумик просунул морду в приоткрытую дверь, безошибочно угадав: в спящий дом ворвалось беспокойное веяние. Пес изготовился к прыжку и вопросительно ворчал, глядя на меня:

— Кого загр-р-рызть? Кому вцепиться в гор-р-рло? — Ждал приказа.

Мышебрат ощетинился, глаза сверкнули зелеными фонариками.

— Мумик, береги Касю! Все в порядке, это мои старые знакомые… На место! Лежать!

Пес не поверил. Ночь, я одет, как всегда на прогулку, и мы вот-вот вместе выйдем в благоухающую осеннюю темень. Пес втягивал воздух, принюхивался. Бухло весь пропитан знакомым запахом копченой колбасы и печного дыма, а от кота попахивает мышами. Уж не хочет ли он прикинуться не-котом?

— Это Мышебрат Мяучар, — шепнул я псу. — Ты слышал о нем, он крестный юного Мышика. Мышик любит посидеть у него на коленях, всяких взаправдашних историй наслушаться, даже за ус Мяучара норовит потянуть. А после хвалится, какой у него опекун, да и все семейство так и пышет по сей причине гордостью, а этой шатии-братии дюжины три наберется…

— Больше! Больше шести десятков! — весело запищал Мышик, выскакивая в зеленый лунный луч, и тень его вытянулась такая длинная — длиннее самой длинной крысы.

Я обошел стол, забрал с собой толстенную записную книжищу, которую предназначил под хронику, ручку, трубку и полный кисет с табаком. В душе я все еще не решился, отправиться с ними сейчас же или дождаться рассвета — на заре мои гости исчезнут, а я как ни в чем не бывало примусь за свою повседневную работу, за роман для взрослых, который начал уже несколько месяцев назад.

— Вот и ладненько, что решился, а то пришлось бы силком тащить, — признался Бухло. — И, клянусь бочонком пушечного пороху, уже сегодня ночью добрались бы до Блабоны!

Я с величайшей охотой пользуюсь любой проволочкой в работе. Ох, как меня манили рощи на берегах реки Кошмарки, мухоморовые урочища, земляничные поляны. А вон и бродячий цирк на скрипучих колесах, свистит кнут — это цыган Волдырь, владелец цирка, погоняет лошадей, и ветер раздувает его черную бороду. А там вьется дымок над вечерним костром, печеные картофелины обжигают черные от золы пальцы и перепачканный рот, а после… после в открытую Книгу сыплется не песок из моей ладони, в Книгу сыплются звезды с Млечного Пути, и на Млечном Пути их не убывает, хотя множество звезд засверкало в словах моей Книги.

Я вытащил из чулана заплечный мешок и сумку, упихал в них все, что может пригодиться в долгом и опасном путешествии: острый нож, моток крепкой веревки, фонарик, свечи и спички. На полке стояла банка с закатанной крышкой. Это же римское варенье! Захватить с собой банку — мой единственный шанс принять участие в дегустации, ведь, пока я вернусь, жена и дочь управятся с вареньем без меня, особенно если нагрянут гости, а у них на варенье абсолютный нюх! Точно осы, незамедлительно узнают, когда кое-что вкусненькое припасено на зиму.

— Подождите, — успокоил я друзей. — Сейчас вернусь.

Я сбежал по лестнице, дверь внизу заперта на ключ, а ключ Мария спрятала к себе под подушку, будто чувствовала. Пришлось вернуться в свою комнату несолоно хлебавши.

— Пора! — Мяучар показал на луну. — И перестань вертеться, словно жук с оторванным крылом, чего тебе еще не хватает? Что потерял?

— Да все уже… Вот только Кася…

Дочь спала, свернувшись клубочком, длинные ресницы бросали тень на круглые щеки, даже в неверном свете любопытной луны на них темнели веснушки. Мяучар и Бухло не отходили от меня ни на шаг. Шпоры у сержанта звенели, как кузнечики.

Я поцеловал дочку, она только слабо махнула рукой, словно отгоняла комара.

— Пап, ты что? — пробормотала сквозь сон.

— Ничего, дочурка, спи спокойно.

— А чего пришел?

— Проститься. Отправляюсь в Блаблацию.

— Ох, как далеко, — зевнула Кася с закрытыми глазами, чтобы не вынырнуть из пушистого, баюкающего сна. — А мне показалось, что ты стал котом.

Мумик успокоился, улегся около кровати, положил морду на вытянутые лапы — вроде страж, а сам тоже засыпал.

— Она тебя заметила. — Старый артиллерист потянул кота за хвост. — Проснулась бы и устроила переполох.

— Спит крепко, — махнул лапой Мяучар. — Впрочем, она умница, многие папочкины секреты знает… Разумеется, про все знает…

— Про что знает?

— Да где тебя искать, писатель! Достойная дочь своего папаши даже в Блабону дорогу найдет. Волноваться предстоит твоей жене. Идем тем же путем, как пришли. Впрочем, внизу все равно закрыто.

Кот ловко взобрался по веревочной лестнице. Только хвостом ухо мне щекотнул — и нет его. Тут я наконец понял, откуда они свалились. Над крышей темнел огромный воздушный шар, а плетеная, как корзинка, гондола была запрятана в густых виноградных гирляндах.

Я поставил ногу на бамбуковую перекладину — теперь или никогда — и начал спускаться в темный сад.

— Ты куда? Не надейся, от нас не сбежишь! — пыхтел из окна Бухло. — Давай наверх!

Я приложил палец к губам — голос старого солдата гудел, как в колодце. Он, видно, не понял моих знаков и начал спускаться за мной вслед, ухая, как пустая бочка.

Я побежал к тазу с вареньем, поднял крышку. От костра еще тянуло теплом, и сладостно пахло вареньем — подрумяненные венгерки, четвертушки груш и ваниль. Ложка подчеркивала белизну тарелки. Я быстрехонько наполнил банку — приятная тяжесть согревала руку: варенье на память о доме, который покидал, видимо, надолго. В голове навязчиво мельтешило о том, что меня ждет: приключения, борьба за справедливый порядок в королевстве, вражеские засады. Время отступило, словно я освободился от его разрушительной силы.

Варенье загустело, пенка поблескивала в темноте, пришлось постучать о край банки, чтобы стряхнуть с ложки налипшее комочками желе. Этот звук успокоил сержанта: ясно, чем я занят, он только подгонял меня, повиснув на лестнице и прикрыв усатый рот рукой:

— Порезвее, маэстро! Чего долго копаешься? задел ложкой о крышку — зазвенело, как гонг.

В спальне жены открылось окно, она стояла в ночной рубашке и, поправляя очки, пыталась разглядеть, кто это добирается до варенья.

Бухло уже влезал в гондолу, вместе с котом они начали дергать веревку, но якорь увяз в крепких виноградных лозах и не желал отцепиться, только черной метелью сверху сыпались листья.

Я засунул банку в рюкзак, рюкзак закинул за спину. Хотел помочь с якорем, но у меня тоже не получилось. Тогда взобрался по лесенке и всей своей тяжестью встал на якорные лапы. Якорь осел и, разрывая ветки, высвободился из виноградного плена.

— А, так это ты, сластена! — выглянула жена. — До утра мог бы и подождать. Как тебе не стыдно! Марш домой!

Но я только помахал ей, с удивительной легкостью взлетел вверх, оседлав якорь; промчался прямо перед ее открытым окном. Мумик заливался лаем, и мне явственно послышалось:

— Держи его! Держи!

Мария задрала голову, придерживая очки и не веря своим глазам, хотя луна полнеба залила серебром; увидел я и Каську — она подбежала к окну и радостно захлопала в ладоши:

— Упорхнул наш папочка!


ВРАЖЕСКИЕ КОЗНИ

Судорожно вцепившись в якорную веревку, я возносился к небесам. Дом куда-то провалился вместе с кронами яблонь, мне стало не по себе. В поскрипывающей корзине, откуда выглядывала Бухлова усатая физиономия, я чувствовал бы себя куда спокойнее. Клянусь, мои милые, ни на должность паука, ни на должность ласточки я никогда не претендовал.

Сержант с Мяучаром изо всех сил тянули веревку, только все напрасно: и я сам не из щупленьких, и железный якорь весил предостаточно. Понемногу мои друзья все-таки выбирали веревку, но вот рывок — и я скользнул вниз так, что дух занялся, пока не оседлал лапы якоря. Этим же рывком и кота выволокло из корзины за борт. Я не отрываясь наблюдал за его акробатическими упражнениями, лишь бы не смотреть вниз, в разверзшуюся подо мной бездну.

— Удержался он или домой упорхнул? — доносились громовые раскаты сержантова голоса. — Эй! Маэстро! Где вы?

— Здесь! Спустите лестницу! — орал я в отчаянии. — Чертовски качает!

Лестница раскачивалась с большой амплитудой, и мне никак не удавалось ухватиться за поперечину — мелькнет перед самым носом, и сразу гладкий бамбук выскальзывает из рук. Но вот мокрыми со страху руками я вцепился в ступеньку и начал медленно карабкаться к спасительной гондоле. Когда я ухватился за край корзины, Бухло с Мяучаром поймали меня за руки (кошачьи когти впились в кожу, за что я был крайне признателен Мяучару — держал крепко). Я тяжело перевалился через борт и плюхнулся на моих спасителей. Свалившись друг на друга в кучу-малу, мы хохотали как полоумные — отправились! Хотя жена все еще кричала из окошка:

— Слезай сию же минуту! — и грозила пальцем.

Но подо мной уже раскрылась звездная бездна, и казалось, до луны ближе, чем до земли.

— Она-то думала, ты вспорхнешь с подоблачной качели и, помахивая руками, приземлишься на подоконнике, — гоготал Бухло. — В клетку тебя приманить задумала…

— Да она и так прекрасно знает, что ты за птица, — вторил Мяучар. — Ох, маэстро, маэстро… Разве впервой ты сбежал? Да и не в последний раз, как пить дать.

Старый служака стряхнул меня со своего пуза и рассадил нас с Мяучаром по разным углам, дабы навести порядок.

— Эк вас угораздило, чуть мне перья на шляпе не поломали. — Он расчесывал пальцами перья и раздувал их, чтобы восстановить первозданную пушистость.

Я осторожно выглянул вниз. За легкими вуалями дымков громоздились крутые крыши, старые дубы выглядели сверху как темные грибы, то и дело мигали серебристым оком пруды. Мы летели на такой высоте, что кружилась голова, мне снова стало не по себе. Корзина скрипела, я крепко, до боли, вцепился в стенку.

Мышебрат, прищурив зеленые глазищи, пытался различить что-то на горизонте.

— Летим как надо. — Бухло посмотрел в подзорную трубу. — Вон там змеей серебрится пограничная река Кошмарка.

— А по-моему, пахнет мельницей, — по-кошачьи улыбнулся Мяучар.

Видно, очень уж скучал он по месту, где родился и откуда изгнала его злая судьба. Даже королевский замок не заменил мешков с зерном, сусеков с мукой и звонкого ручья, вращающего мельничное колесо.

— Ну что, пахнуло Блаблацией?

— Да нет, так привычно мышами…

— Это я тут, крестный, вот и пахнет, — послышался тоненький голосок. — Это я, Мышик, с вами полетел!

— Голосишко слышу, а никого не видать, — вознегодовал Бухло. — Где же ты спрятался?

— А я в рукаве у крестного. Он и не почувствовал.

— Ну и вспотел же ты со страху. — Кот подставил лапу, Мышик вылез из рукава и, став навытяжку, отдал честь.

— Осторожно, такого кроху того и гляди за борт сдует, — забеспокоился я. — Экая пушинка…

— Только не тискай меня так — ты котище хоть куда, самому невдомек, какой здоровенный, — просил Мышик.

— Помню, дали мне его подержать, новорожденного в конверте, вот такусенькую малявочку, — умилился Мышебрат. — Боялся, как бы ему больно не сделать. Теперь-то я научился возиться с малышами…

Огромная луна, подкатившая совсем близко, ярко светила, и мы прекрасно видели, как он осторожно поднял Мышика и поцеловал, а малец притулился к пушистой щеке и погладил кота по усам.

— Ладно, хватит нежничать, — очнулся я от умиления. — Надеюсь, с крохой Мышиком лишних хлопот не будет, много не съест, а доведется давать деру, можно его посадить в карман. Только на привалах чтоб от нас ни на шаг, понял? Матери хочу передать тебя в целости-сохранности. Она там с ума сходит. В постели тебя нет… Теперь небось горюет — сова сыночка унесла…

— Братишка все знает, расскажет домашним. — потер лапки Мышик. — Бабка тут же раскинет карты, глянет, что нас ждет… Уж она-то будет гордиться, как же: нашенская кровь — в деда пошел. А я вернусь со славой!

— Дай-то боже! — вздохнул я тихонько, потому что весьма сомневался, благополучно ли закончится наш поход, вернее, мое похищение. — Может, вы все ж таки поясните, что приключилось в Блаблации, зачем меня вытащили из кровати ночью и чего, собственно, вы от меня ждете?

— Ладно, ладно… Всему свое время. Нам еще далеко лететь, — успокаивал Бухло. — Поедим, выпьем винца, у меня с тощаков совсем живот подвело. Увидишь, настроение сразу получшает. Да и шар полегчает… Ну давай, Мышебрат, действуй!

Однако тут же сам открыл кошелку, раздал салфетки, сунул каждому в лапы нож и вилку, на скатерке расставил толстенькие стакашки. Из оплетенной бутылки налил вина. Мы ломали длинный батон, намазывали затвердевшим на холодке маслом, резали соленый овечий сыр. Так вкусно хрустели солеными огурцами, что аромат чеснока и укропа далеко разносился вокруг. Вино в поднятых стаканах казалось совсем черным.

— За счастливое возвращение! — пропищал Мышик. — Я хоть тост скажу, раз вина мне не дают…

— Еще до места не добрались, а ты про возвращение… Не выходил бы из дому, коли страх уже напал, — фыркнул кот.

— Я ничего не боюсь! Вот увидите! Пускай меня все боятся! — И Мышик надменно заложил конец хвостика за торчащее ухо.

— Надобно рассказать тебе по порядку, с чего все началось, — поудобнее развалился Бухло. — Помнишь, как мы расстались после торжественных похорон капрала Типуна, отважного петуха, он еще был трубачом у короля Бочонка? Мир мы отстояли, и казалось, все идет как нельзя лучше, а между тем уже тогда в воздухе носилось: неладно что-то в королевстве…

Я удобно привалился к стенке плетеной гондолы и набивал трубку табаком, пахнущим черносливом.

— Ну, рассказывай же…

— Так вот, враги в Блабоне уже проникли к королевскому двору, позанимали все посты. Акиимы давно подготовили тайный заговор — мало-помалу продвинули своих людей на все высокие посты, в их ведении многие дела. — Старый артиллерист сжал кулаки.

— Да откуда ж они, черт возьми, взялись? Почему не повытащили их за ушко да на солнышко, не прогнали с должностей, не заклеймили позором?

— Так, признаться, они всегда водились, только что не нагличали, не заносились, а теперь даже король вынужден считаться с ними… — Старый сержант пыхтел от гнева и стискивал кулаки.

— А что король? Ведь храбрый был королище, хоть куда! — доискивался я.

— Совсем не тот стал, всю рыцарскую стать потерял, — мяукнул Мышебрат. — Подданные величают его Кардамоном-охламоном. Глупостями занимается, дела королевства запустил вовсе. Трон в парикмахерское кресло превратил.

— А откуда столько этих акиимов понабралось? Нельзя ли их выпереть за границу, чтоб не вредили?

— Да нет… Ведь они — Аки и Мы, совсем такие же, и попривыкли мы к ним… Поют сладко, мы по горло сыты их завтраками, и щедрая рука, когда надо, не оскудевает — не из своего кармана дают, из чужого. Людишки сами их на посты двигают, вот тогда они, распоясавшись, зубы показывают. Народом помыкают, шкуру живьем дерут, богача и того живехонько без штанов оставят…

— Значит, король Кардамон во всем виноват?

— Да нет, — печально мяукнул кот. — Во всяком случае, не он самый виноватый.

— Тогда кто же, черт возьми? Вас всех словно подменили!

— И добрые люди в Блабоне есть, только не умеют сообща голос подать, поддержать друг друга… А в одиночку всяк себя слабаком мнит, на других оглядывается: с чего мне высовываться? Может, кто другой, поважнее меня, за дело примется? Притаится этакий скромник в своем уголку — пересидеть бы лихолетье, тут-то акиимы его и подомнут, слухами задурят и на выю плотно усядутся — пикнуть не смеет… Послушание проявляет, делает, что велят. Многие, что умели и кулаком вдарить, гаркнуть как следует, соседей на подмогу созвать, теперь в одиночку хвосты поджимают. Молчат, служат, а жить никакой возможности больше нету…

— Всяк в командиры метит, в богатеи выбраться норовит, только трудиться некому, всем бы есть-пить да целыми днями под перинами вылеживаться. Король, бывает, и мудрый указ издаст, да, пока указ до низу дотащится, до нашего чванливого народца, по дороге как бы оглупеет, против самого законодателя и обернется… Напрасно Эпикур с ратуши на все четыре стороны света трубит-надрывается, блаблаки трубный глас за петушиное кукареканье принимают, глубже в подушку зарываются и еще громче храпят.

— Ничего не пойму из ваших причитаний! Давайте конкретно! Ведь королевские слабости примечать небось давненько начали и зло не с неба свалилось, не кротом ходы под дерном прорыло, не ветром с тучей саранчи его принесло… Давайте-ка, друзья мои, все по порядку и обстоятельно, — пытался я вникнуть в их беды.

Оба растерянно замолкли, сержант подталкивал Мяучара, а тот сержанта, пора, мол, начинать, только нелегко им было поймать нить за конец, размотать клубок событий.

— Вроде заразу какую ветром надуло, беда в воздухе висела: в уши лезла со всякой околесицей, сорняками буйно принялась… Видывал ли ты молодцов, каковые общественное достояние растаскивали, будто в собственном угодье управлялись: потому, мол, все народное — значит, мое, а ты не в свой огород нос не суй. Не нравится — не гляди, а препятствовать не моги, вот как дорвешься до кресла, тогда и получишь право то да сё прикарманить, то да сё хапануть, — с горечью выкладывал сержант Бухло акиимову мораль. — Мы, старые солдаты, по-другому воспитаны, не про нас открытый разбой…

— Да, зло — что молоко в чугунке на огне. Смотришь, смотришь, огонь вовсю полыхает, а молоко не шелохнется. Притаилось, потому что следишь за ним. Стоит отвернуться, глядь — молоко поднялось и убежало… Чад на весь дом. Бросишься к чугунку, да убежавшее молоко не загонишь обратно. Пропало. А начадило — хоть святых выноси, и каждый считает, будто ты больше всех виноват, — ворчал, нахохлившись, Мышебрат. — У кого совесть осталась, тому стыдно, а бессовестные и рады. Попробуй задень такого или, не дай бог, к ответу притяни… Тут же отговорится: и виноват-то не он, он-де только выполнял приказ сверху, особы неприкосновенной, близкой к трону, — верно, кого-то из акиимов. Зачем выбирали? А когда выбирали, понятия не имели, что за человек…

— Да объясните наконец толком, в чем дело, — попыхивал я трубкой. — Королевство — не чугунок, а жители Блабоны не молоко, умеют глотку драть… Коли на улицы выходят, значит, им углей горячих под задницу насыпали…

Друзья молчали, беспомощно поглядывали друг на друга. Мышебрат кончиком хвоста отер набежавшую слезу. Бухло обеими руками нахлобучил шляпу на лоб. Страусовые перья затрепетали на ветру.

— Правителя бы могутного…

— Все мудрые и честные повывелись, — опустил голову сержант. — Люди только свои интересы блюдут, вот и зашаталось королевство.

— Ну, своих на кулачки не возьмешь, — прошептал я. — Вольному воля.

— А кот что, не таковский? У кота тоже есть воля.

— Человек не мяч, его пинками не подгонишь, — согласился я.

Под нами проплывали облака, посеребренные лунным светом. Похолодало так, что дрожь пробирала.

— Блабону не узнать. Нету тебе ни ароматов жаркого на вертеле, ни розового варенья и ванили, обыкновенные фрукты и те с лотков исчезли. В лавках зияют пустотой голые полки, товары будто корова языком слизнула! В закромах хлеба — одни поскребыши, а в глухих глубоких подвалах, где всегда дремало вино, — жаловался старый сержант, — теперь бочка, разбуженная рукоятью пистоли, в ответ бубном грянет, потому как пустая. Затычку вырвешь — в нос уксусом шибанет…

Юный Мышик в удивлении покачал головой — поверить трудно. Знал Блабону по бабушкиным сказаниям, столица была богатая, добра всякого хоть пруд пруди, постоялые дворы всегда гостям рады, а жители радушны и приветливы. Оттого Мышик и в путешествие отправился. А тут такое… и усики у него задрожали, словно от подавленного плача. Не хотелось больше в страну детских мечтаний, коли там опустели обильные некогда закрома, а исхудалые коты стерегут любой едва слышный шелест в старых смятых бумагах — вдруг да убереглась в королевских канцеляриях какая-нибудь мышка.

— И от всех богатств ничего больше не осталось? И перепачканные мукой пекари не угощают прохожих сладким пирогом, посыпанным ароматной крошкой, чтобы заманить к себе в булочную? И нет больше приветливых толстощеких трактирщиков? И веселые блики от огня не пляшут больше на медных кастрюлях об одной ручке? — спросил я огорченно. — Что же, черт побери, тогда осталось?

— Беда! — согласным хором ответили мои друзья. — Самая настоящая страшная беда!

— А ведь все складывалось вроде неплохо, — недоумевал я; струйки дыма из моей трубки мгновенно сливались с синевой неба. — Люди нахвалиться не могли правлением короля Кардамона, почитали заслуги королевского совета.

— Это нас и сгубило, — признался старый служака. — Блаблаки почили на лаврах: все хорошо, чего же еще хлопотать… Сначала за столом развалились, а там, глядь, и улеглись, где кому по душе: один в тенечке под деревьями, другие по альковам на ложе. А работу, едва начав, забросили. Невдомек, что весь мир в гонке торопится-спешит — кто кого, кто больше товаров на рынок выбросит, а мы, почивая, в хвосте застряли… Соседи нас обгоняли, а нам что: пусть их стараются, мы вот поднатужимся-поднапружимся да как рванем — вмиг догоним. Так и упустили то, что никак наверстать не удается, — время.

Ежели по крутой тропинке в гору катишь валун, не останавливайся: камень все тяжелее, все сильнее давит, а поскользнешься, чуть расслабишься, камень сам вниз, в долину, покатится. Разгонится — не остановишь; одно остается — отпрыгнуть, отбежать, не то раздавит… Так с нами и случилось. Преходящий успех, тяжко доставшийся, мы на веки вечные себе приписали. Не обеспечили благоденствия постоянным упорным трудом. Всяк на другого оглядывался, а сам только и норовил увильнуть да на приволье вздремнуть. Весело и малость спросонья любовались мы нашим хозяйством, садами плодоносными, колосящимися нивами, а чего нам беспокоиться?

Находились, само собой, головушки — предостерегали, да разве кто их слушал… Отвяжитесь, махали мы рукой и пренебрегали советами. «Вишь, мстится им что, небось от обжорства взгрустнулось». И не успели спохватиться, ан поздно уже.

Теперь только ты, наш летописец, властен нас спасти!

— А в чем, кроме писанины, я силен? Встарь пророка, гибель вещавшего, призывавшего к добровольному самопожертвованию, к служению, не жалея живота своего, на благо Отчизны, забрасывали каменьями. Сегодня и клеветы довольно… Оговор куда как забористей: и усилий никаких, и совесть не беспокоит… Камнем и впрямь честнее. Все видели, кто бросил. А я чем же вам помогу?

— В твоей хронике есть ненаписанные страницы, сделай их по-своему, подбрось добрых событий, высеки в сердцах искру взаимного доброжелательства — засей надежду! Напиши, что мы спасемся!

— А вдруг будущее не подчинится содержанию Книги? И вместо будущего, нашим трудом и волей определенного, произойдет непредвиденное? Свершится судьба?

Тогда да станет оно предостережением сыновьям и внукам! А наши имена пусть останутся хоть на могильном камне. И пусть грядущие поколения знают, что мы не сдались без борьбы, — склонил голову сержант Бухло.

— О боже! Мы снижаемся! — заволновался Мышик, который вскарабкался к артиллеристу на шляпу и, раздвинув страусовые перья, высматривал на горизонте башни Блабоны. — Под нами деревья! Падаем!

Шар сжался, летел рывками, покачивался, нас явно притягивало к земле. Даже гондола скрипела, будто ее не в меру перегрузили.

Я выглянул за борт. Тень от шара быстро скользила по желтым полосам осеннего люпина. Земля словно подскочила вверх, и ряды высоких тополей уже заслонили от нас небо. Тополя по обеим сторонам дороги выстроились, точь-в-точь часовые, и шелестели: «Не пропустим!»

С ропотом сухой тополиной листвы до нас долетал сладкий запах люпина.

— И мешков с песком нет, нечего выбросить! — отчаивался Бухло. — Мы оставили балласт, чтобы забрать тебя!

Кот вышвырнул пустую бутыль из-под вина. Она на лету презрительно засвистела. Вот-вот зацепимся кабиной за тополиную крону и посыплемся, как дикие грушки из корзины. Только у Мяучара был шанс на спасение — уцепится за ветви. А мы? Мы сломаем себе шеи!

— Осторожно, не смахните случайно Мышика! Еще очень высоко…

— Да я у тебя в рукаве, дядюшка, — пискнул тот совсем близко. — Если уж прыгать, так вместе!

— Нет уж, обойдемся, — замахал я руками, — без парашюта ни за что не прыгну!

— Вот кабы самые толстые собой пожертвовали, остальные, может, долетели бы! — ворчливо посоветовал Мяучар, явно намекая на нас с Бухлом.

— А коты зато всегда на четыре лапы падают, — огрызнулся сержант. — Вот и прыгай первый! Как только днищем гондолы заденем верхушки тополей…

— Держитесь за веревки! Сейчас грохнемся о стволы? — И я изо всех сил вцепился в прутья корзины.

— Все пропало! — заломил лапки Мышебрат. — Не долетим до Блабоны! Не спасем родину!

Вдруг меня осенило: после каждого вопля отчаяния шар стремительно снижался, словно неверие и растерянность навьючивали его непомерной, свинцовой тяжестью.

— Так нет же, долетим, и все тут! — гаркнул я наперекор всем горестным причитаниям.

И шар действительно поднялся на несколько метров. Верхушки тополей лишь пощекотали нашу корзину, и перед нами снова открылся свободный путь.

— Долой нытье! Выше голову! И не из таких переделок выпутывались живыми-здоровыми! — Я потряс за плечи моих товарищей, чтобы разбудить от тяжкого кошмара. — Послушай, сержант, помнишь, решалась судьба сражения, картечь кончилась и ты велел своим сорвиголовам всыпать в пушечное жерло котел клецок с маком — и мы победили!

И хотя в том сражении рыцарей в бегство обратили разворошенным осиным гнездом двое сынишек портного Узелка, Бухло клюнул на лесть.

— А ты, Мышебрат, где твоя храбрость? Как только не пытали тебя, но ты не выдал товарищей. Да нет такой силы, что заставила бы нас свернуть с однажды избранного пути! Нет таких преград, которых бы мы не преодолели… Нагрянем на врагов — их как ветром сдует! Только сообща! Только дружно!

— Благие слова! Мы не из тех, что сдаются без борьбы! Сам не понимаю, что на меня накатило — морок какой-то! — Бухло потянул себя за ус. — Ну, котофей, давай-ка песню, чтоб сердца забились живей! Верю, все у нас пойдет на лад!

— Нас ждет удача! — Глазищи у кота разгорелись зеленым огнем, и он поднял хвост, как знамя победы.


Пускай пронырливый акиим
обманом залез на трон.
Давайте вместе провозгласим:
пошел, лихоимец, вон!

Бухло загудел басом, а кот вторил ему, подмяукивая, и песня разнеслась по широким просторам:


Они горазды на пышный слог,
горазды последнее брать;
гнать акиимов — священный долг,
нелепо их убеждать.

Припев, раскачиваясь в такт, поддержали и мы с Мышиком:


Поверьте, братья! И для нас
придет великий час!

И снова грянул Бухло, а кот подпевал:


И возвратится к нам король,
друзья и братья станут в круг,
и зашумит пчелиный рой
мильон трудолюбивых, рук!

А потом все вместе:


Поверьте, братья! И для вас
придет великий час!

И вот ясной зеленью окрасились пушистые облака, из-за них вынырнула луна и, верно из любопытства, тяжело покатилась за нами, да никак не могла угнаться. Под дружескими порывами ветра мы взвились высоко-высоко. И я ощутил всю прелесть этого ночного бегства из дому, потому что знал: мы и в самом деле нужны в Блабоне, ведь спешим на помощь!

Меня переполняла нетерпеливая радость, сродни радости горного потока, когда он взломает ледяной покров и, вспененный от спешки, мчится, перепрыгивая через валуны. Во мне рождалась песня, хоть я не знал еще ни слов ее, ни мелодии… Я начал насвистывать, будто черный дрозд, который выстилает гнездо и о каждой принесенной травинке оповещает весь мир: он-де занят великим делом, он строит, он уверен, что выстелет мягкое ложе по крайней мере для тройняшек.

Неужели меня снова посетила та самая обманчивая радость, о которой я почти забыл? Когда-то, давным-давно, нехотя плелся я в школу и вдруг неожиданно для себя сворачивал в окольные переулки, добирался до пригородного вокзала и через час оказывался в лесу. Закинув руки за голову, устраивался в густой траве под благоуханными майскими ветвями и долго провожал взглядом лучезарные облака. Птицы не пели, они словно задались целью перекричать друг друга и галдели в густом колючем терновнике. Я пальцами расчесывал пышную траву, приобщался к кипучей жизни земли. В глубине души рождалась готовность помочь любому, кто нуждается в помощи, пусть даже меня не просят и не призывают. Я переворачивал упавшего на спинку темно-синего жука, беспомощно перебиравшего лапками. Вытаскивал из ямы, выкопанной под заборный столб, оголодавшую лягушку, спугивал сороку, гнавшую маленького воробышка — он беспомощно махал слабыми крыльями, от которых было больше шуму, чем проку. Грустный взгляд маленькой девчушки из-под слипшихся от слез ресниц — и я раздевался и, с трудом вытаскивая ноги, брел в иле, чтобы выловить тонущую куклу. Девочка выхватывала у меня из рук этот намокший и грязный комок, молча прижимала обеими руками, а во мне родничком била неистовая радость, и я счастлив был оделить ею весь мир.

— Как это нам удалось не разбиться о деревья? — спросил Бухло, обмахиваясь своей кожаной шляпой.

— Знаешь присловье: «Камень с сердца свалился»? Так вот, мы в самый последний момент сбросили во мрак под кабиной все наше черное отчаяние, тяжкие, как свинец, сомнения и уныние. И сразу полегчало — нам и шару. Нельзя поддаваться собственному бессилию. Именно это рассчитывает внушить нам недруг, отсюда рождается рабская покорность, мы сами себе связываем руки и сдаемся в неволю. Надобно уметь самим помочь себе, а мы ожидаем помощи от всего мира, который вовсе не спешит с этой помощью… Бережно раздувай едва занявшийся огонек надежды, после друзей поищи, брось клич, обратись к их верности… А когда выйдешь на бой, они встанут с тобой плечо к плечу! И друзей будет все больше и больше. Вот увидите, мы выиграем!

Шар, слегка накренившись, уверенно летел в сторону Блаблации.


КОРОЛЕВСКИЕ ПРИЧУДЫ

— Он все мудро вывел, — вздохнул Бухло. — И справедливо… Мы уже пробились через облака, над нами чистое небо, и звезд высыпало великое множество — доброе предзнаменование.

— Теперь уж точно долетим! На рассвете приземлимся в Блаблации, — вторил Мышебрат. — Я посчитал бы опытным вралем всякого, кто рассказал бы мне про это наше приключение. Но теперь со страхом покончено… Верняк — мы победим!

— Долой все тревоги, забот у нас и так полон рот, не думать о грозящих бедах, иначе шар снова начнет падать, — поддержал старый служака.

— Ну, так тоже нельзя! — не согласился я. — Можно рассказать и о самых больших неприятностях, лишь бы не жалеть себя, сиротинушку, не опускать на лицо вдовью вуаль, не отдаваться во власть горю. Мы обязаны знать всю правду, дабы рассудить, в чем причины нашей слабости. Ведь мы сами отдали королевство на милость и немилость акиимов! В замыслы недруга проникнуть необходимо. Пусть нас мало, все равно ударим первыми, атакуем — пока мы еще слабы, это лучше, чем уходить в защиту. Неожиданное сопротивление ошеломит врагов королевства, источит их тревогой, а к нам привлечет единомышленников. Заодно образумит усомнившихся, тех, кому мерещится: все пропало, все обречено, сопротивление бесполезно — пора уступить натиску тиранов…

— Ах, кабы враг был из чужой страны, в чужой форме… Сразу разберешься, кто есть кто, — нахмурился Бухло. — А тут враги между нами, обволакивают медоточивыми речами, понятно, что зовут их акиимами, ведь они совсем «аки и мы»… И все же они тайные заговорщики. Мы служим Родине, а они только себе. И говорят у нас теперь на двух языках. На одном доверительно шепчут: я тебя подсажу, ты меня, а ежели после двинешь меня на пост, в креслице, так я опять же тебе подсоблю… А на втором языке речи гудят, как барабан: марш — марш — марш! — убивают пытливую мысль, глушат беспокойную совесть. Оружие легко обратить на явного врага, трудно направить его против себя самого, даже когда поймешь: этим врагом стал ты, Всяк не прочь понежиться в достатке и вовсе не спешит подставить собственный зад под розги…

— «Жрать обильно, одеваться стильно, работать непыльно», — поддакнул кот. — Мой папаша батрачил у мельника, так он частенько говаривал это блаблацкое присловье. Дорогой летописец, давай расскажу, как я впервые учуял запашок распада и что подслушал в бане…

— Да, Мышебрат, хотелось бы знать, во что я впутался и чем мне это грозит.

Я с удобством устроился на бухте якорного каната и раскурил трубку, Мышик, дремавший у меня в рукаве, расчихался от дыма, будто вдохнул понюшку табаку, и с обидой запищал:

— Что за мерзкая коптильня!

Выпрыгнул ко мне на колено, ловко соскользнул по брючине и с удовольствием осмотрел себя в начищенном до блеска носке моего ботинка. Потом съехал с ботинка на пол кабины. В охотку пришлась ему эта забава. Что с него возьмешь — мышиный сопляк, вовсе не взрослый Мышин, во всяком случае, мы считали его сопляком. Я поглядывал на его удалые выкрутасы со снисходительной улыбкой.

Тем временем Мяучар начал свой рассказ:

— Через открытое окошко я выскользнул из мансарды на замковую крышу. После чердачной духоты приятно дышалось свежим воздухом. С легким звоном из-под крыш срывались стрижи, их узкие крылья серпом рассекали воздух — только свист стоял. Теплая от солнца черепица клонила ко сну. Я назначил свидание на дубовых мостках, по которым обычно трубочисты добираются до труб, с очаровательной придворной кошечкой королевы. — Мяучар мечтательно зажмурил глаза. — Очи зеленые, словно крыжовник, в белых перчатках и белом жабо, в черной шубке — обворожительная ветреница. Обычно она играет у подножия трона с клубком шерсти, когда королева вяжет на спицах кофточку для королевны Виолинки. Сколь грациозны ее движения, какие удивительные прыжки — кажется, она парит в воздухе… А какая чистюля! Часами расчесывает перед зеркалом свою шубку… Ох, как вспомню, что она меня ждет, призывает нежным мяуканьем на сумрачных замковых чердаках, сердце исходит тоской…

— Полно тебе, о короле хотел рассказывать, а не о своих похождениях, — напомнил сержант.

— Да, да, разумеется, извините, пожалуйста, я так расчувствовался и несколько сбился с мысли… Так вот, я с удобствами расположился на мостках у самых труб, солнце пригревало спинку, глаза слипались, я засыпал, тихонько напевая наши кошачьи мурчалки. Вдруг пронеслись стрижи, звенели так, словно били тревогу, я глянул вниз и в одном из окон увидел короля Кардамона…

Ох, чувствую себя подлецом, просто язык не поворачивается… королевские секреты… Ведь он разрешил мне бродить по всем крышам, я присутствовал на конфиденциальных аудиенциях, развалясь на балдахине в тронной зале, свободно заходил в салоны днем и даже по ночам.

— Валяй смело! Враги проведали королевские секреты, используют их против трона, почему же летописцу не знать даже самой страшной правды? — убеждал его Бухло. — Впрочем, об этом и воробьи чирикают, как на дождь, а они известные сплетники, клюв им не заткнешь!

— Так вот, на троне развалился белый пудель, а король с ножницами в руках стоял перед ним на коленях, завивал его, укладывал завитушки на лбу, подравнивал космы на ушах. Представляете?! Кобель на троне! А у короля на голове вместо короны в парик воткнута расческа! В руках ножницы, а не скипетр! Пудель же, бывший при дворе лакеем, еще и рявкал на него: «Не дер-р-ргай! Остор-р-рожней!»

Придворные уже давно смекнули неладное: король Кардамон частенько сам не свой, то задумается, то затуманенным взором засмотрится на кого-нибудь из министров, а у того мурашки по спине — вдруг королю донесли, вдруг с должностью пора распроститься да с незаконными поборами? А король только сонно улыбается и как-то странно жестикулирует, весь во власти своих видений.

Такие настроения разве что поэтам простительны, никак не правителям. Бывало, уставится в сверкающее зеркало и локон накручивает на палец, кокетничает с собой, точно дама перед балом. На три шажка отбежит, потом снова подскочит к зеркалу… Придворные от нетерпения поглядывают друг на друга многозначительно, один наглец даже по лбу постучал — как раз время приспело тютюрлистанского посла принимать. Дело важное, мост через пограничную реку Кошмарку прогнил до дыры, споры велись долго, кому ремонтировать, кто плотникам заплатит. А дыра все больше да больше, в конце концов сам посол провалился.

Король приглашает посла садиться, а тот отказывается: заноза в заднице колет. Король срывается с места, одной рукой послу волосы откидывает назад, а другой усы прикрывает, словно молчать наказывает. Посол, как рак вареный, покраснел от возмущения. Затягивается немая сцена. Гофмейстер робко напоминает: «Ваше величество! Дыра на мосту не заделана… Посол проверял, проедет ли карета, пошел вперед и провалился…» Король лишь голову набок склонил, облюбовал себе посла, глаз не сводит и мурлычет песенку:


Мост дырявый?
Мост дырявый!
Это будет не по нраву
Путникам. О боже правый,
Мы им скажем — лезьте вброд,
Дел у нас невпроворот.

Кот всю сцену разыграл в лицах. Мышик, сидя у меня на колене, хлопал и кричал «браво».

— «Ваше королевское величество! Посол провалился по пояс, на помощь звал. Час целый провисел над омутом, дрыгая ногами. Башмак утопил! В конце концов подполз храбрый паж и обмотал его вожжами; выдрали посла из дыры, как свеклу из грядки! — нашептывал придворный. — Самое время дать понять: во всем виноват Тютюрлистан! Когда дыру измеряли, выяснили — больше на их половину моста приходится».

«Ох, как жалко, что его вытащили: пока дыру затыкал, ни дыры не было, ни опасности для путников, — рассудил король доброжелательно. — Сколь благородно затыкать собой дыру, вовремя кричать-предупреждать, повозки направлять к броду — брод ведь уже размечен. Всякий бы свою благодарность оказал. И прославился бы посол: на благо обоих народов послужил, дыру собственным брюхом замуровал!»

Тут посол не выдержал, побагровел с натуги, перевел дыхание да как гаркнет: «Брюхо мое, а дыра ваша, блаблацкая, вот и затыкайте хоть своим троном! Из Тютюрлистана ноги посольской к вам больше не будет!» И, прихрамывая — заноза больно донимала, — выбежал вон.

Гофмейстер бросился вдогонку прощения просить у достойного гостя, листик подорожника на пострадавшую часть приложить. А разорванные панталоны к маэстро иглы доставили бы молниеносно, старый Узелок не только штаны б заштопал, а еще и вышитой розочкой прикрыл разорванное место.

Но король поднял руку и двумя пальцами точно невидимую нить ножницами перерезал. Так и кончились добрососедские отношения с Тютюрлистаном, и, видать, надолго.

А мы все летели в холодном блеске луны. Перегнувшись за борт, я следил, как огромная тень шара скользит по облакам, ниже гондола, а из нее торчат две человечьи головы и кошачья со сторожкими ушами, ловящими все недоступные нашему слуху отзвуки спящей земли.

— Ну, давай дальше, — подтолкнул я кота.

— Так вот, король принялся псов стричь, совсем не стеснялся и открыто предался сему недостойному занятию. Справил себе белый передник, а может, и с кухни стащил? Топтался вокруг трона, а на троне что ни день, то новая дворняжка восседает.

— Странная причуда, что и говорить, — пожал я плечами. — А может, это не псы, а министры были? Они ведь тоже, как дворняги, блошастые и хвостом вечно виляют.

— Что да, то да, но тут я не ошибся. Король поначалу занялся псами. Позднее и того хуже стало — на людей перекинулся. Псы-то честнее. Пес облает, да не растрезвонит, а тайну хранить у нас даже члены королевского совета не умеют. Поползли суды да пересуды, вскоре вся Блабона трубила: наш король совсем обцирюлился, на псах шерсть бьет и вообще пес его разберет… Стрижка — это искусство, и хороший мастер уважения достоин, но зачем же клиента на трон сажать! Припомни хоть всю историю, короля-брадобрея не сыщешь! Откуда же у нас в Блабоне такой вертиклок выискался? Люди на стенах начали писать:


Брадобрею Кардамону
гребешок, а не корону!

Или еще:


Кардамон стрижет собак,
черт с ним, так его растак!

И всякие, еще и того похлеще, оскорбления посыпались — брызжут желчью и ненавистью, похуже плевка в лицо. — Мышебрат заломил лапки. — Меня одолевали самые дурные предчувствия.

— И впрямь к худу шло, — вздохнул сержант. — Помню, одну надпись сам рукавом стер, такая стыдоба за короля!


Собакам на счастье
наш царственный мастер.
Потому-то столько блох
ты в семейство приволок!

И огромный указующий перст нацелен в прохожего; конечно, все тут же начинали чесаться. Вскоре почесуха уже считалась оскорблением законных властей. Однако задержанных приходилось выпускать — у всех алиби отыскивалось — блоха за пазухой. Замковых стражей-бульдогов высмеивали и освистывали, когда они, забежав в подворотню, скидывали сапог и неистово скреблись задней лапой, распустив брылы от великого облегчения.

— А что им делать? — возмутился Мышик. — Блохи — это блохи, у любого завестись могут. И никакого сраму тут не вижу!

— Это еще не все. Как-то раз я прочитал воззвание против короля:


Позор Кардамону —
сорвать с него корону!

— Интересно, кто выдумывал эти стишки? И кто их на домах писал?

— Да многие: иной от возмущения, а иной смеха ради — с королевской стражей в прятки по проулкам поиграть. Вскорости появились издевательские надписи совсем другого рода. Расползлись сплетни насчет короля: скандалы, дескать, учиняет в тронной зале, совсем позабыл про свой долг, не радеет Отчизне. Слухи стекались в винный погребок, где горожане привыкли зудеть, как шмели в пустом жбане, и попивать сыченый мед; оговоры нетопырем бесшумно влетали на чердаки, где работящие бабы развешивали сушить белье. Так от подвалов до чердаков мололи и мололи языками, желчью подкатывала вечная нищета, бесила чиновная лень. Возвращаясь ночью домой, ватаги хрипло орали:


Какой переполох
царит на ловле блох!
Бери дубину в руки —
прочь, стриженые суки!

Король забросил государственные дела и открыто занялся стрижкой собак и придворных: что те, что другие — для него все были равны. Повсюду сновали пуделихи в кудерьках, в бантиках между ушами, искусно подстриженные. Иные из них домогались поклонения, всеобщего внимания, даже членам большого совета совали для поцелуя лапы в длинных черных перчатках, и, надо сказать, многие поспешно склонялись в галантном поцелуе, памятуя, в каком почете у короля пуделихи и сколько всякой всячины наплетут ему во время парикмахерских процедур.

Сучки благоухали королевиными духами: случалось, будуар оставался без присмотра, и они выливали на себя целые флаконы. А от короля после цирюльных обрядов, мытья шерсти несло бездомной дворнягой, долго шатавшейся под дождем.

Между тем дела королевства требовали решения, бумаги кипами громоздились на столах, просители все ходили и ходили в присутствия, и вдруг оказалось: можно прекрасно обойтись без королевского парафа, даже без печати главной канцелярии, а уж тем более без подписи министра финансов, похожей на извивающуюся змею. Множество вопросов с ходу решали любые писаришки, вовсе обнаглевшие при отсутствии всякого контроля, ведь никто, кроме них, не докопается до нужных папок с делами, показаниями, протоколами и обоснованиями приговоров. А посему вымогали солидную придачу к любому делу, всяческие дополнительные оплаты и ощутимые доказательства благодарности, кои принимались и в натуре: бочонок вина, ощипанный гусь, туесок меду, рулон сукна или кожаный кафтан, и денежками не пренебрегали, ибо сие сподручно, легко укрыть, — денежки в серебре и золоте.

Тогда-то и появился выразительный плакат: в доброжелательно протянутую руку сыплются талеры и подпись: «Здесь своя рука владыка и рука руку моет». Чиновники богатели, а казна скудела, о чем с притворными причитаниями уведомляли короля. А он облагал обитателей Блаблации новыми податями и только распалял недовольство. Подданные все настойчивей интересовались: куда ухлопано столько деньжат, ежели даже мост через Кошмарку не починили? Кто опустошил туго набитые мешки, золото разбазарил из замковых сундуков?

Обширным разъяснением оповестили: хоть дыру в мосту и не залатали, зато с обеих сторон поставили дорожные знаки — закрыто-де, — на случай, если какой упрямец вдруг попрется на мост. Шлагбаум в красные полосы перекрыл дорогу.

— И только-то? А как же путники? — возмутился я нерасторопностью чиновников.

— Нет, не только. Учредили особое ведомство, работники коего ежедневно отыскивали брод, потому как течением песок наносило в разных местах. За работу получали добрую плату и от короля, и от купцов, переезжавших через реку. Начали работники обыкновенными голодранцами, бродили в воде по колено, иной раз и до пупка доходило, край рубахи в зубах держали. Позднее получили ходули, а ходить на них по реке не всякий акробат сумеет, особая сноровка надобна. Тут-то голодранцев произвели в смотрители, и теперь они лишь с моста покрикивали, командовали, поучали, грозили штрафом, ежели какие смельчаки норовили перебраться по первой попавшейся отмели.

А когда у брода случалось затишье, работнички, опершись о перила, часами простаивали в мудрых раздумьях, следили за жирующими утками, и никак у них не сходилось, почему светлые облака плывут против течения, а брошенные в реку кораблики из коры быстро относит в противную сторону — в оливковую тень от моста.

Городские толпы собирались к замку и требовали, чтобы министр финансов поточнее считал: войны нету, золото на вооружение не тратится, куда ж оно испарилось? Короля вынудили назначить специальную комиссию, результат разбирательства распечатали на плакатах:


Какие доходы,
такие расходы!
Сходится точно. Можем отвечать.
Подписи начальства. Круглая печать.

Теперь ты, надеюсь, понимаешь, откуда повелись и начали размножаться братья акиимы? Взобрались на посты, поддержки добивались лестью, щедрыми посулами, да и припугивать наловчились. Один ручался за другого, один другого подсаживал. Мы только обалдело таращились, а они, уверившись, что все с рук сойдет, и вовсе обнаглели. Одних это устраивало, иные пророчили: вот увидите, завтра их прижмут к ногтю, рубанутся башкой в стенку… Только как-то ничего такого не происходило, корысть плодилась не по дням, а по часам, люди честные то и дело натыкались на прутья невидимой клетки, в которой как-то незаметно очутились.

Ведомства укомплектовались акиимами, за ними остались посты в королевском совете, а значит, места и за столом, и в театральной ложе. Одежду получали по сниженным ценам, а то и просто задаром, на экспериментальный показ — этакие провозвестники новой моды.

Раскатывали они в королевской карете — лошади, дескать, застоялись в конюшне, — раздавали друг другу ордена, а в предвидении особых заслуг перед Блаблацией их загодя ожидали сухие, солнечные местечки на кладбище, вдоль главной аллеи, чтоб от людей почаще почет был…

— И вы смирились? — пытался я уяснить, откуда столь непонятная пассивность, покорность насилию, трусливая лень. — А король не сообразил, что на орехи ему же достанется или еще хуже — головой поплатится?

— Парикмахерские страсти быстро выросли и обрядовые зрелища, король ничем больше не занимался, немногих доброхотов, рвавшихся его предостеречь с риском схлопотать немилость, он отгонял, как назойливых мух. Королевские причуды смахивали уже на безумие — увы, лишенное величия, ибо не было подкреплено насилием, страхом перед вооруженными стражами, коему — учит история — подданные искони покорны. Король вошел во вкус — мало просто причесывать придворных, он учинял пышные цирюльные панорамы из причесок огненно-рыжих и снежно-серебристых, живописными купами оттеняющих друг друга, создавал симфонии ароматов, по старым рецептам собственноручно изготовлял помады для ращения волос, дабы хоть младенческий пушок, обещающий в будущем обильное произрастание волос, осенил полированное темя. Вышел указ: всем королевским советникам отпустить усы; король вощил советникам усы, подкручивал на все лады, у одних усы задорно торчали вверх, у других грустно обвисали. Посему одни имели право голосовать только за, другие — только против. Полюбилось королю усаживать советников по росту так, чтобы из усов складывался живой меандр.

Самой большой честью почиталось приглашение на пострижины в тронную залу. Король порхал вокруг клиента, стрекоча, как кузнечик, сверкающими ножницами, он ваял своих подданных, извлекая на свет божий их подлинный нрав, совершенствовал облик.

— Так оно и есть, — подтвердил Мышебрат слова старого сержанта. — После пострижин не только я не узнавал придворных, они сами, вытаращив глаза, долго торчали перед зеркалом, а уж себя-то, верно, знали вдоль и поперек и привыкли к своей физиономии.

— Самым большим наказанием стали тоже острижины: стрижка тупыми ножницами, дранье спутанных косм гребнем, щипанье, якобы невзначай, разогретыми для завивки щипцами. «Не вертеться! Работаю с бритвой, с ней шутки плохи!» — командовал король, размахивая бритвой так, что у замотанного простыней смертника — как его еще назовешь? — холодок по спине пробегал. А король уже отпускал любезности, сыпал похвалами, лестные слова говорил, вызывал на откровенность, и, сдается мне, знал он теперь куда как больше, чем из тайных донесений, препарированных так, чтоб не слишком отягощать государев ум.

— Да, неладное творилось в Блаблации.

— Возроптали даже брадобреи; король хлеб отбивает, а ведь он самоучка, диплома цехового не имеет… может, тогда они вместо короля сядут на трон да малость поуправляют в свое удовольствие? Может, народ и подмены не заметит?

— Я сам слышал, как ученик цирюльника, тот, что пену взбивает и состриженные волосы заметает, льстился к мастеру: «У народа свой глазок смотрок, усмотрел бы подмену… Впрочем, мастер правил бы лучше…» А мастер тем временем со слезой взирал на свой цеховой диплом в золоченой рамке; поскольку у него всегда про запас была куча слухов, то и клиентов хватало. И кто же против него король Кардамон? Незаконный самоучка, оборотень, портач! «Портачи-и-ище! — издевательски пропел ученик. — У него такое ремесло, что к собакам занесло, на дворнягах руку набил, потому и человека все равно что пса корнает. А наш мастер ножниц и гребня настоящий художник!»

Цирюльник поглядывал на свое отражение в зеркале с таким почтением, будто чело его уже венчала корона властителей Блаблации.

— Так и потерял свою добрую славу король Кардамон, а с ним вместе и весь совет… Совет, может, и не из одних умников состоял, да радели они о мире и ладе, о народном благе, люди были честные и почтенные, доверия заслуживали.

— И не сыскался смельчак, муж с горячим сердцем, не убоявшийся впасть в немилость, и не выложил королю всю правду, ведь доброе дело — правду говорить смело? — спросил я осторожно, чтоб друзья не обиделись — их, мол, обвиняю в трусости.

— Нашелся один — граф Пармезан, он во главе похода на Тютюрлистан стоял, помнишь? Но долго он с королем не прозаседал — лысина Пармезанова королю покоя не давала, вот король и намылил графу голову!

— Да, не ладится у вас…

— Оподлились вконец, — горько признался старый служака. — И гнуснее всего — считаем все в порядке вещей, и подлость не возмущает, и мошенничество не гневит.

Мы сидели с озабоченными минами каждый в своем углу, гондола мягко покачивалась, словно старалась смягчить наше горе, унять заботы.

Все определилось: предстояла тяжкая борьба, великая проба сил, а враги хитры, многочисленны, и нелегко их распознать. Мужество и самоотверженность еще не все, и многие добрые качества моих друзей могут обернуться против них же. Старый артиллерист доверчив: что на уме, то и на языке, к цели привык идти напролом. Мышебрата с его добрым сердцем легко растрогать, обольстить и притворным дружелюбием провести… Он привязан к родным местам, любит свой уголок, где его легко могут подкараулить бандиты. Петушок Эпикур готов вызвать на бой весь мир, стоит только посмеяться над его ростом, усомниться в храбрости. А Мышик? Что я о нем знаю? Как все юнцы, он любопытен, жаждет приключений, самоуверен: все-то он знает, от любой опасности ускользнет… Да, за Мышика я боялся — не дай бог, погибнет, как покажешься на глаза его семье?

В конце концов я порешил: один проберусь к королю, обрисую неизбежный ход событий, призову его к благоразумию и пригрожу утратой королевства. Надо же ему напомнить: все записанное в Книге осуществится в тысячах судеб, и тут ничего не поделаешь — не вычеркнешь и не впишешь обратно. Так понемногу и я, подобно посланцам Блабоны, столь слепо доверявшим мне, уверовал в свои записки как в последнее спасение.

Хотелось бы пробудить в короле гордость и волю к правлению страной, а значит, и к служению народу, служению пусть даже вопреки его, народа, прихотям, вопреки порывам к сиюминутной выгоде, ибо такие порывы застят будущее, а позднее люди горазды винить и проклинать других. Король, вознесенный на самую вершину, подобен громоотводу — громы гнева людского бьют в него. Короля ежедневно и ежечасно осуждают, и лишь после смерти ненароком выясняется — не так уж плох был правитель, возможно даже, история обласкает его, и прослывет он Щедрым, Добрым или Справедливым.

— В замок являлись рыцари — приближалась годовщина похода на Тютюрлистан, то есть годовщина предотвращенной войны, — и спрашивали короля, нельзя ли объявить сбор средств на памятник победы, ведь блаблаки очень любят памятники… Горожане высылали делегацию разузнать, нельзя ли разобрать оборонные стены, обручем стянувшие Блабону, точно бочку… Крестьяне допытывались у влиятельных советников, нельзя ли ноне побольше чечевицы посеять, чечевичной похлебкой блудных сынов встречать, а их изрядно наплодилось… И все это король Кардамон вроде и слушал, да не слышал: по челу видать, мыслями далеко блуждал, отделывался король, похлопав вопросителя по плечу, дабы благосклонность оказать, раздавал зеркальца и гребешки, иногда и баночку с помадой. А бывало, выудит волосача из толпы, посадит на трон и перед обалделой депутацией хвалится своим парикмахерским искусством, приговаривая: «Радость надобно в том обретать, что поистине умеешь делать, трон мне в наследство достался, а ножницы, гребень да бритвы я сам выбрал…»

А с людьми-то, с людьми что попритчилось — умение и мастерство, знание и добросовестный труд ни за что почитаются. Допоздна за кружкой пива засиживаются, своих половин заверяют подмигиванием, мол, полезные знакомства надобно завести, лазейки сыскать, то да сё через них раздобыть случится.

— Хороша была старая блаблацкая поговорка: «Скорый едок — спорый работник», — вставил свое слово и Мяучар. — Искони повелось: нанимаешь работника, миску полную выставь ему да гляди в оба, как липовой ложкой управляется. Скоро управился, крошки со стола в ладонь собрал, в рот отправил, богу да хозяйке благодарствие за угощенье сказал, спокоен будь: до свету в поле выйдет, роса не обсохнет, а уж полосу сожнет, а как суслоны днем ветерком подсушит, смотришь, на ангел господень уже огромный стог везет в овин. А сейчас людишки только и норовят пожрать побольше да послаще, в тенек завалиться, от еды отдохнуть-всхрапнуть, пробудившись, крынку простокваши испить — так в глотке сушит… Оглянуться не успеешь, время к ужину, тут уж все носами поводят — принюхиваются, что на сковороде скворчит, что в горшках кипит, не звякнет ли чугунок крышкой, потому как для уха это самая приятная музыка.

За столом порассядутся, кружками об стол постукивают, слюнки проглатывают да причмокивают — вот какова стала братия ненасытная.

Сам, дорогой наш летописец, понимаешь, коли все только себя ублажают, в красивые одежки рядятся, волосы поотпускали, усы по моде укладывают, так с зарей вставать некому, чтоб коровам корму задать, подоить, до седьмого пота наработаться. Вот и пришла к нам кума беда на житье-бытье постоянное.

— А ты сам что же? — хихикнул Мышик.

— Кот не создан для работ. Котова работа — сусеки сторожить от мышей, — проворчал Мышебрат. — Чтоб зерно не лущили, не молотили…

— Брюхо — злодей, что ни день, то есть подавай, — начал Бухло. — Пустое брюхо урчит, бурчит да пучится — быстрехонько в ум войдешь. А у нас нет чтоб за работу взяться — всяк норовит, как бы от работы отлынить, хоть в труде смысл жизни и вечное утверждение бытия. Кто повыше, начали мало-помалу казну пустошить и промеж себя делить. Кто пониже, счеты-расчеты вели, как бы к тем, кто повыше, втереться. Какая уж тут доброта: лишь бы ногу ближнему подставить, локтями распихать, сверху кого-нибудь свалить. Заместо дружбы общими интересами ненадолго единились, чтоб, добившись ближайшей цели, соперниками сделаться, — любые средства в ход шли. А выигрывали во всей этой кутерьме акиимы.

Торговки так и норовили, как бы покупателя надуть, булки начали выпекать малюсенькие, матери с жалобой к министру стола набежали. А он приказал лотки выше ставить, дескать, булка к глазу ближе — больше кажется. Только и эта хитрость не удалась. Глаз-то обмануть можно, да брюхо не проведешь: все равно мал кусок, не насытишь роток. Злоба разгулялась по людям, особенно когда король новую мзду взимать задумал. Цены росли, двор в деньгах нуждался, лихоимцы тут же сыскались — за год долг удваивали. Так богатые все богатели, а бедные и вовсе обнищали. Ремень пришлось потуже затянуть, и пошло любопытство гулять: а что соседняя страна в горшке варит, откуда продукт добывает?

— Дорогие мои, — запищал Мышик, подпрыгивая на моем колене, — я всего лишь мышонок, к тому же среди вас самый молодой, а все же разрешите кое-что вам предложить… Такие страшные истории пошли, что прямо-таки необходимо подкрепиться легким завтраком!

У мышей такая уж натура: пока не едят — спят, а проснутся — снова принимаются грызть хоть какую-нибудь малость…

— Вот и блаблаки тоже, — пошутил сержант. — Каков молодец у тебя крестник, а, Мяучар? Маленький, да удаленький. И то дело, пора подкрепиться, светать начинает, скоро и граница королевства, вон и река Кошмарка извивается в рощах, серебром блещет.

— Мы же недавно ели, — запротестовал я, мне хотелось дослушать Мяучаров рассказ, однако роса пронизывала холодом, и перекусить совсем не помешало бы.

— Отложи трубку и намазывай хлеб! — загремел радостно Бухло. — Какое там недавно! Вчера поужинали, а сегодня не мешает и позавтракать. Смотри, светает!

Небо вдали посветлело, занимался туманный осенний день, из-за деревьев лениво вылез краешек солнечного диска.

— Настал для нас день великого испытания, — кивнул я. — Первые шаги в незнакомой стране.

— Ну уж не совсем для тебя незнакомая, — не согласился Бухло. — Кое-что не изменилось: городские стены, например, замок, памятники… И кладбище не сдает позиций, цела и могила нашего друга, петуха-капрала Типуна. Только люди какие-то снулые, со дня на день перебиваются, лишь бы переждать. И чего пережидать? Собственную жизнь?

— А молодежь?

— Сам увидишь… Одни бунтуют, волком на отцов глядят, честность отцам главной виной выставляют, другие к акиимам норовят подладиться, а те их обещаниями кормят, подбивают: «Идите с нами! Для вас всегда что-нибудь сыщется…»

— Ладно, хватит политики! За ножи — и к тарелкам!

Бухло выставил ивовую корзинку, в ней на салфетке громоздились краюхи ржаного хлеба. На листе хрена белел хорошо просоленный сыр, в кружке с обломанной дужкой еще от ужина осталось масло. Пахло охотничьими колбасками, напоминающими продымленные обломанные корешки.

— Дай мне кусочек, — попросил Мышик.

С жадностью схватил он кусок колбаски величиной с палец и начал обрабатывать своими острыми зубками с таким аппетитом, что мне тоже захотелось есть.

Кот сосредоточенно протирал стаканы, то и дело проверяя их на свет разгорающегося дня — блестят ли надлежащей чистотой. Подпоясанный кухонным полотенцем, смотрел расторопной хозяюшкой.

— Где ты полотенце раздобыл?

— Позаимствовал, — усмехнулся он заговорщически. — Узнаешь? У твоей жены. Нашел на крыше, видно, ветром занесло.

Мы уписывали за обе щеки. Хотя я только что отказывался, завтрак пришелся весьма кстати. Шар отяжелел от утренней росы и мягко опускался. В сонной деревеньке под нами хрипло перекликались два петуха. Возвещали новый день: пора, мол, на работу, чтобы день не окоротал, не миновал бесполезно, поля ждут пахоты, и в земле под увядшей ботвой дремлют картошины…

Кот насторожил ухо: на земле что-то поскрипывало, поохивало, покашливало.

— Ишь ты, повернулись на другой бок и дальше дрыхнут. Наглухо закрытые ставни сохранили в хатах уютную темень с ночи, черную как сажа, — сообщил кот. — Приземлимся, никто и не увидит. Нам же лучше.

— Блаблация… — Я всматривался в далекие, ощетиненные башнями, опоясанные кирпичной стеной контуры столицы. — Ни одного дымка над крышей, дрыхнут как сурки.

— А храпят, будто кто узловатые пни пилой режет, — поддержал Бухло. — Уж я бабахну им под ухом — в исподнем во дворы повыскакивают!

— И петухов мало осталось, — считал голоса Мяучар. — Да уж, попал кур в ощип. В награду за верную службу. И кукарекают тоненько, сразу видать — хозяйка на зерно скуповата.

Слеза умиления блеснула на кончике уса, а может, капля росы, ведь коты не любят плакать, даже когда возвращаются издалека на замковую крышу, где в осеннем солнышке жмурится очаровательная кошечка Чернулька.

— К счастью, нас никто не ждет! — потирал руки артиллерист. — Как ворвемся сразу в середину истории, которую наш летописец повернет в другую сторону, то-то начнется катавасия!

— А знаете, как называется такой завтрак на заре? — умничал Мышик.

Я сделал вид, что не понимаю, о чем речь, — пускай малыш повыдумывает, похвастается. Управился с колбаской немногим меньше его самого, брюшко наел твердое, как только что сбитая дикая грушка.

— А вот и не знаете! — торжествовал Мышик. — Закусончик, первый завтрак! О закусончике на заре кукарекали деревенские петухи понапрасну — их, бедняг, все завтраками кормят… А у нас закусончик был отличный! Да и второй завтрак предстоит до обеда, когда проникнем за оборонную стену. Пока будете заказывать еду в харчевне, я раза три обегу кладовую, чтоб хозяин не отвертелся: мол, ничего нету, из деревни не привезли, ночевать-то он нас примет, а уж кормитесь, мол, собственными запасами.

Над городом распустился павлиний хвост радужных лучей, заблестели башни замка, жестяные петухи на островерхих крутых крышах домов. Мы летели прямо в яркое солнце, такое яркое, что пришлось ладонями заслонить глаза.


УСЛАДЫ ЦАРСТВОВАНИЯ

Утренний ветер тряхнул шар, и мы повалились кучей. По моей щеке приятно проехалась кошачья шерстка, а жесткие котовые усы, словно назойливая муха, щекотали ухо.

— Осторожно! Мышика не задавите! — Бухло охнул, с трудом восстанавливая равновесие.

— А куда он подевался, только что нырнул в рукав к нашему летописцу…

— Да он давно уже скатился с моего ботинка… Еще когда накинулся на завтрак, будто целый год ничего не ел!

— Колбаску прикончил за милую душу, брюшко редиской округлилось.

— Здесь я! У самого борта! Отсюда все видать. Держусь крепко, не вывалюсь! — Голос Мышика раздался где-то над нами.

Острая мордочка выглядывала из брезентовой сумки с компасом и сержантовой складной подзорной трубой. Вывались Мышик из сумки, как раз угодил бы на наши животы, после завтрака тоже округлившиеся, будто футбольные мячи. Все с облегчением вздохнули. Мы и в самом деле очень беспокоились за мышонка. Не дай бог, случись несчастье, не хотел бы я встретиться с Мышико-вой мамой. Хоть мышиные семейства и не поддаются счету, всегда самый лучший, самый ненаглядный тот, кто погиб… Во всем бабку обвинили бы, ведь она заронила в юные сердца жажду приключений, путешествий… А мышей и без того ежедневно повсюду подстерегают ловушки.

— Неужели король Кардамон оказался столь несправедлив? — вернулся я к прерванному разговору.

— Да что ты, он всегда питал самые лучшие намерения, еще с тех пор, когда предпочитал восседать на троне и править страной, — размышлял Бухло. — И не один же он был — справа и слева от него заседали министры, советники всех рангов, это они нашептывали королю новости, наветничали, льстили и оговаривали кого хотели. Сиживали всяк в своем кресле, от трона до самых дверей. Кресла расставлялись по должностям: были удобные, с подушкой и подлокотниками, были стулья резные и обитые кожей табуреты не выше скамеечки для ног, сидеть на такой табуретке приходилось согнувшись в три погибели, все равно что на корточках. Здесь обосновались младшие чиновники, по первому зову бросались они к трону, дабы ловко присесть на первом свободном кресле — хоть на минуточку, попривыкли бы король и совет к их виду, освоились бы с этим напором к трону.

Ежели какой обиженный просил монаршей милости, пропускали его сперва через сито королевской канцелярии, куда искатель подавал прошение, скрепленное печатью, в коем кратко излагал свои жалобы.

Служебная процедура сия призвана вовремя направить все жалобы (на нерасторопность министров, на явное их корыстолюбие или, что еще хуже, на глупость) прямиком в корзину, каковая трижды на дню в камин опорожнялась. Таким манером до трона доходили одни только приятные вести или столь изящные сочинения, в коих ни грозящую опасность, ни вопли о помощи, ни стоны пострадавших не вычитаешь. Из таковых, скрепленных печатью, писаний следовало, что казна едва вмещала мешки, набитые талерами, подати поступали сами собой, а дороги сами собой ремонтировались, благодатная солнечная осень выдалась затяжной, а морозная зима миновала скорехонько. На то и придворные у трона, дабы короля не заботить: заботы не комары, не должно им зудеть у монарха под ухом, а посему ежедневная почта приносила надобную порцию добрых вестей — и нахмуренные, подобно крыльям падающего на добычу ястреба, монаршие брови расправлялись, лицо, пристально наблюдаемое льстецами, смягчалось, на уста являлась улыбка. А веселый король — король милостивый, тут от его доброты и ущипнешь толику, кое-что выудишь, выманишь, вынудишь, нужное дельце обделаешь… разумеется, не задаром. Проситель за благодарностью не постоит. Ох, больно я долго распространяюсь, — всполошился Бухло. — Но ежли хочешь всю процедуру, весь дворцовый церемониал постигнуть, послушать, что у монарха…

— Да говори же, всякая мелочишка важна, все признаки болезни, коли хочешь, чтоб лекарство помогло. — Я ободряюще положил руку сержанту на плечо. Кожаная кираса его намокла от росы.

— Вот, к примеру, на прием идет назначенный проситель. Его так натаскали, чтоб и рта раскрыть не смел, передал, кому назначено, прошение, а прошение в канцелярии ладненько составили, подправили, подутюжили. И за услуги получили. К королю же вместо просителя направляется сопровождающий, поручитель, доверенное лицо, дабы дело закруглить, в надлежащую минуту подсунуть, фактики подтасовать, чтоб решение знамо какое получить — ожидаемое, взлелеянное, а частенько и впредь оплаченное. Король при виде столь трогательной заботы о подданных — ведь на помочах простофиль водить приходится — растрогается: нет, каковы у меня министры, и всегда-то народу длань помощи протянут…

— А пока сановник к королю бежит дело обделывать, сосед занимает высвобожденное кресло, и уж ни за какие коврижки его оттуда не выкуришь, — саркастически мяукнул кот. — Весь совет в движение приходит, зады поспешно перемещаются — хоть на одно кресло да поближе к трону, а возжелавший королевских милостей возвращается на табуреточку возле самых дверей.

— Какая разница? — пожал я плечами. — На шаг ближе, на шаг дальше… Все равно ведь в совете…

— Разница огромная, — замахал руками сержант. — От трона начавши, обносили духовитыми угощениями. Кто поближе, выбирал куски повкуснее, а тем, возле двери, оставалось лишь корочкой хлеба, а то и просто пальцем выудить немного соуса и, вдумчиво облизав палец, оценить, сколь вкусное кушанье мимо рта пронесли. Чем дальше от трона, тем меньше оставалось, яства остывали, блюда легчали, пока, вылизанные до дна, не начинали блестеть, как зеркала на стенах. Тогда блюда уносили слуги, с небрежным кокетством жонглируя посудой на кончиках пальцев прямо над задранными носами сановников, с горестию вдыхающих ароматы исчезнувшего жаркого. От дверей завистливо смотрели на расположившихся у подножия трона, и грызла табуреточников одна забота: как бы выжить сановников из кресел. Глотали слюнки, а будь их воля, изничтожили бы взглядом, и тронная зала давно превратилась бы в морг, заваленный трупами.

— Расскажу я тебе об одной аудиенции. — У Мышебрата насмешливо дрогнули усы. — Мне частенько доводилось сиживать на аудиенциях в раскинутом над троном балдахине я укладывался, как в гамаке, опирался подбородком на передние лапы и свысока наблюдал за всем происходящим. Видывал хитрые антраша, пропихиванье своих людишек на посты, слыхивал, как наушничают один на другого, как науськивают короля на министров. Однажды дело дошло было до великих перемен: министр финансов, вынимая платок из кармана, дабы отереть взмокшее чело, выронил золотой талер, монета со звоном покатилась. Надо было видеть, как все бросились на нее — куча мала, дрыгающие ноги, алчущие руки… А на талер король наступил ногой и позднее спрятал его на троне под подушкой. Я же под бесконечные взаимные наговоры мурлыкал себе весело наши кошачьи песенки, пока не одолевал сон… И снилась мне придворная дама нашей королевы, стройная кошечка по имени Чернулька.

— И никто тебя не прогнал с балдахина, крестный? — удивился Мышик. — Ведь министры известные нюхачи, да и придворные пудели наверняка завидовали тебе из-за королевской благосклонности.

— Случилось, высмотрел меня один, да его за загривок выволокли вон из залы, растявкался, недотепа, перед самым троном — вроде бы на самого короля раскрыл пасть, — визжал как оглашенный: «Слезай оттуда! Куда это ты уселся? Гнать бездельника!»

Долго скулил за дверью — видно, схлопотал от алебардщика доброго пинка. Я свою службу несу больше по ночам, с фонарем неслышно обхожу все коридоры, ведь мне доверяли, как немногим.

— Об этом мы уже слышали, — прервал я его похвальбу. — Расскажи об аудиенции.


— Однажды июльским вечером восторженная толпа привела на королевское подворье почтенного горожанина, совершившего героический поступок. Свидетели прославляли его отвагу до небес.

В праздник, когда по реке пускали венки, обвалился подмытый берег, и маленькая девочка, не успев голос подать, ушла под воду. В омуте сорванным цветком мелькнула розовая юбочка, и воды сомкнулись. Только язычки пламени печально светились на плывущих венках.

И тогда какой-то толстяк сорвал с себя кожаный кафтан и бросился в воду. Вытащил девочку, откачал, вернул к жизни. Отец малышки хотел вознаградить его, но спаситель просил только об одном: вернуть ему кафтан, в суматохе кто-то уволок его. Не удивляйся, у блаблаков появились привычки, достойные всяческого порицания… Вора с кафтаном не нашли и спасителя повели к королю, дабы тот по-королевски наградил героя. Пусть знает, каковы у него подданные!

Алебардщики задержали удальца у входа; тут как тут набежали мелкие чиновники, писаришки, красивым почерком выписывающие дипломы с признанием заслуг, обычные писцы, услужливые доносчики и пудели разных мастей, всегда готовые облаять кого угодно.

О случае с горожанином стоило сообщить самому королю, и кто-то из нашептывателей побежал галопчиком. Изложил все столь трогательно, что король даже привскочил на троне. Долго шарил по карманам, только, кроме носовых платков, ничего не нашел и припомнил о талере, спрятанном под подушкой. Снял король с груди лучистую звезду и вместе с талером передал ближайшему министру: «Талер и орден!»

Министр денежку быстрехонько себе в карман сунул, а орден передал дальше, шепотом повторив монаршее повеление. Уж как завертелись сановные головы! Как сверкала звезда, передаваемая из рук в руки! Блеск вдруг погас, но головы все вертелись, совсем уже близко от закрытых дверей, один другому передавал на ухо: «Талер и орден!» — и от себя добавлял: «Быстро! Король приказал!»

Только мое кошачье ухо в гудении и жужжании голосов, в покрикиваниях могло уловить, как переиначили милостивые королевские слова. Вместо «Талер и орден!» алебардщикам передали «Вдарить по морде!».

Алебардщики, видать, не сплоховали, здорово вдарили, крик и до трона донесся, да сановники тут же оповестили: благодарный, мол, народ приветствует короля, наградившего спасителя сверх всяких ожиданий, не нахвалится народ королевской милостью. И Кардамон прямо-таки сиял, восседая на троне, ибо, как и всем высоко сидящим, приходилось ему доверять поставляемым сведениям, потому и на лесть легко клевал. Зато и указы сверху, доходя до народа, выворачивались наизнанку — то ли от излишней услужливости, то ли от неловкой поспешности, а случалось, и по глупости или, что гораздо хуже, по спеси да из корысти… Народ же кривду долго помнит, засыпает с гневом в сердце и с обидой просыпается. А не чая добиться справедливости, решает сам себе ее отмерить.

— И вдругорядь похоже вышло. — Бухло так ударил увесистым кулаком в рукавице, что заскрипела защищенная брезентом гондола. — Со мной дело было. В лесу на Кошмарке поймал я разбойника. Прозывался он Дайкошель, потому как напавши на путника, приговаривал: «Дай кошель, не то дубиной ошарашу! Дай кошель с денежками! А я тебя с жизнью отпущу…»

При виде суковатой дубины над своей головой путник бледнел и отдавал — а что ему оставалось делать? Многие еще и кланялись низко: живешь-то один раз, а денежка — она круглая, в ловко подставленную руку снова прикатится. Дайкошель мошной позванивал да сладко щурил глазки под рыжей гривой.

Схватил я его, значит, за шиворот и, связанного, приволок к королю. Король строгий вынес указ: «Наподдать — и в темницу! И сто батогов по заду!» Знаете, как министры перевернули все слова? «Надо дать лавку в столице! И сто сапогов в награду!» И в самом деле, сапог ему отвалили с королевского склада без разбору, как придется — многие не под пару оказались; лавка, однако, вполне процветала: непарные сапоги покупали инвалиды. На остальное тоже покупатели находились, ибо владелец лавки по-прежнему не расставался с дубиной. Глянет на тебя, а глаз — что сучок в гробовой доске, постучит зловеще дубиной по полу: «Значит, нам сапожок не впору? Уж я тебе примерю! Может, пальчики на ножонках слишком отросли?» — и за длинный нож, коим имел обычай резать шнур для упаковки. При этом так поглядывает на горло своих клиентов, что мурашки по спине бегут. И сапог с удивительной легкостью приходится впору. А настоящая бойкая торговля — обмен сапогами — шла на скамейках в ближайшем парке. Вот к чему приводили справедливые монаршие решения, так чиновные процедуры выставляли короля на гнев и посмешище.

Старый воин яростно дернул себя за ус и глянул красным глазом, будто выискивал: а ну, кто тут виноватый? Мы тихонечко прикорнули каждый в своем углу, беспокоясь, не во вред ли ему такой гнев.

В расцветающем блеске зари шар вдруг запестрел белыми и голубыми полосами, надутыми так, словно шар сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Веревочная сеть поскрипывала, раскачивая корзину. Стайка ласточек расщебеталась, окружив нас радостным венком, некоторые птицы умудрялись держаться на веревках и даже крылья складывали, казалось, они прислушиваются к нашему разговору. Мгновение птицы удерживались в таком положении, потом, соскользнув, отставали, исчезали в расцветшей голубизне.

— Ласточки мельтешат, значит, дома уже внизу, — жмурился Мяучар. Зрачки у него сузились — две полоски на желтых дисках.

— Блабона! Блабона под нами! — загудел Бухло. — Готовиться к приземлению!

Кот воспринял это известие по-своему. Он украдкой лизнул лапу, расчесал брови и на сем закончил свой утренний туалет. Хоть и давненько служил Мышебрат в замке, все же сохранил все исконные кошачьи привычки.

— С чего начнешь в Блабоне? — спросил сержант.

— Думаю с королем повидаться, рассказать, что происходит в королевстве. Он должен все знать, пусть самое плохое.

— А если король не хочет? Если избегает правды? — горестно взглянул на меня старый артиллерист. — По мне, так легче пушку вкатывать на крутую гору собственными руками, чем убеждать человека, утратившего веру в себя и в свой народ…

— Сколько раз ночами король метался по коридорам, заламывал руки, в отчаянии бормоча: «Впору думать только о себе, ежели всем плевать на великие идеалы… Ни слава, ни могущество отчизны не сплотят их. Все врозь! Каждый только свое блюдет, а усмотрев что-нибудь у соседа, завидует, не задумываясь, какой ценой это куплено…» Такое с ним приключалось еще до заговора банщиков, — бормотал кот.

— Какого еще заговора?

— Банщиков, — рявкнул Бухло, словно я не понимал наиочевиднейших вещей. — Людей Чистых Рук! Как начали болтать о выпотрошенной казне, о министрах, себе и своим семьям ничего не жалевших, а на униженные просьбы блаблаков лишь бессильно разводивших руками: мол, что из пустого в порожнее переливать, все равно ничего не выцедишь, вот людишки и взбесились. Забурлило на рыночной площади, поднялся шум, потащили большие полотнища с лозунгами:


Власть имущие радеют
Лишь льстецам и лиходеям!

Или:


Народ вовсю хиреет,
а двор все богатеет!

И общий призыв обошел весь круг:


Нужны для новой власти
Люди Чистых Рук!

Вот в первые ряды и пропихались королевские банщики да банщики из городской парилки. Они моются, мылятся да полощутся в горячей и холодной воде, таких чистюль и не сыщешь! Они и возглавили обновление, благо их издалека видно: белые передники и белые шапочки. И слышно тоже издалека: здорово стучат деревянными подошвами. Их в одночасье поддержали акиимы, эти смекнули, что к чему, — пристроились с тылу.

Банщики короля нагишом видели не раз, без горностаевой мантии, без короны и скипетра, какое уж тут величие… Всего лишь тщедушный человечишка, в облаках пара охающий да ахающий, а руки банщиков мнут его безжалостно, будто массируют.

Король лишь постанывает: «Удушить меня хотите! Или ногу оторвать? Да потише же… Помилосердствуйте! Больно!»

А банщики того и добиваются, чтоб болело. Что им король, который подвывает, когда ему на спину шайку холодной воды плеснут? А то возьмутся в четыре руки молотить, как на току, хлестать березовыми вениками, а он пищит, как мышь в мышеловке. И это владыка, перед которым все дрожат? Да это он дрожит перед банщиками, людьми чистых и сильных рук.

— Ничего смешного тут не вижу, хоть бы и пищал, — вмешался Мышик. — Знаете, как болит прищемленный хвостик? А еще, не дай бог, дверью придавит…

— Помолчи, когда старшие разговаривают! — погрозил пальцем Бухло. — Ведь ты, Мышебрат, наверняка в замке под ногами у всех путался, да и в королевскую баню наведывался, кое-что слышал, почему же не предупредил короля вовремя?

— Мы, коты, держимся от воды подальше. Хоть и случаются среди нас коты-мореходы, я лично ни за что не полезу под горячий душ, которым банщики отгораживаются от непрошеных гостей. Акиимы, те сновали туда-сюда — якобы ванну принять. Они и подстрекали банщиков, пока те не ворвались в тронную залу да не разогнали королевский совет на все четыре стороны, упиравшихся министров, призывавших стражу, лупили почем зря своими деревянными башмаками. После сами расселись в креслах.

Королю поначалу вся катавасия смешной показалась, вскорости, однако, вышло на явь — дело-то нешуточный оборот принимает. На троне короля оставили из-за парикмахерских увлечений — то одному, то другому хорошенько шею мылил, вот его и кликнули почетным банщиком. Что им король, пусть его, лишь бы не лез куда не спрашивают. А из-за спин банщиков всем дирижировали акиимы… Когда мы улетали, король еще проживал в своих апартаментах вместе с королевой и любимой дочерью Виолинкой. Да, Виолинка хоть и мала, а живет своим умом!

— Как блаблаки отнеслись к переменам?

— Да весело: чем не радость видеть — вот и министр скопытился, а ведь как важничал, как грозился, как измывался над людьми. А тут и духу его не осталось. С новыми правителями новые надежды приходят. Только старое блаблацкое присловье нельзя забывать: «Надейся добра, а жди худа».

— Без надежды не проживешь! — возмутился Мышебрат.

— Твоя правда. Мы ведь тоже наш пыл надеждой поддерживали, только помни и другое: «Без труда нет добра». Лишь на собственный труд можно положиться, плоды трудов наших всегда уважения достойны, и лучше поделить их справедливо.

Все задумчиво молчали. Ветер похлопывал шар по внушительному брюшку, вдруг истой вьюгой вокруг нас закружились ласточки, так что в глазах замелькали черные штрихи, ласточки беспокойно щебетали, звенели, словно хотели нас остеречь, только никто из нас, к сожалению, их не понял.


В ЛОВУШКЕ

— Блабона как на ладони! Город перед нами! кричал, пританцовывая от нетерпения, Мышик. Улиц-то сколько, путаница какая! А башни!

Мы схватились за веревку, чтобы оттянуть клапан. Газ бесшумно улетучивался. Надутая парусина опала, шар заметно похудел. Мы снижались. Брошенный якорь зацепился за толстый ствол дуба на краю пастбища. Коровы сбились в стадо, боязливо косились на нас. Пестрый бугай взревел басом, оповещая Блаблацию о нашем сошествии с небес на вытоптанный луг, заляпанный там и сям коровьими лепешками.

— Пустите меня, я первый! — горячился Мышик, бегая по борту гондолы.

Бухло уже вылез из корзины и стоял на веревочной лестнице. От верхних ветвей одинокого дуба до земли было довольно высоко.

— Сейчас же ко мне в карман! — приказал он Мышику. — Мы с тобой вместе будем первые.

Сильный порыв ветра прижал к земле оболочку шара, теперь похожую на огромный дождевой гриб.

Полосы еще слегка волновались, а баллон испускал последнее дыхание, смертельно усталый, укладывался на долгий отдых.

Опустили кабину и достали наши пожитки. После все вместе начали сворачивать оболочку в длинную бело-голубую клецку, обмотанную сетью веревок. Коровы шаг за шагом подходили ближе, недоверчиво присматриваясь, не щиплют ли эти существа на четвереньках траву.

Мы уже кончали работу, когда меня обхватили сзади и выкрутили мне руки, крепко связав их за спиной. Одним рывком нас поставили на ноги. Понапрасну великан Бухло бился со стражниками, они повисли на нем, будто гончие на вепре.

— А ну отпусти, негодяй! — закричал я возмущенно. — Лапы прочь! Я ни в чем не виноват! Нас занесло сюда ветром… И вы обязаны соблюдать исконные законы гостеприимства!

Никакого впечатления, только порыкиванье стало громче, словно стражники подгоняли друг друга. Я узнал треугольные шляпы и красную форму замковой гвардии и в ярости рявкнул, когда меня грубо толкнули:

— Я буду жаловаться королю!

Снова никакого впечатления. Боже! Какая беспечность! Забыть про всякую осторожность! Стражники подкрались, прячась за коровами, подгоняли их все ближе и напали на нас врасплох. Стыд и унижение невыносимо жгли меня. Нет, это не моя Блаблация, с которой я простился много лет назад. А ведь друзья предупреждали, столько порассказали мне во время полета…

— Да вы что, совсем обалдели, не узнаете меня? — Бухло изо всех сил упирался каблуками. — Помните, я схватил разбойника Дайкошеля? И передал его вам? Я из королевской артиллерии!

— А я придворный кот. — Мяучар извивался, пытаясь вырваться. — Король помнит о нашей верной службе и незамедлительно освободит нас.

Бульдоги волокли нас полевой дорогой.

— Тихо! А то как двину! — пригрозил капрал. — Вы что, дураки, не знаете, что короля давно из замка поперли? У власти Люди Чистых Рук! А вы посмотрите только на ваши руки… Грязь кусками отваливается, словно на руках ходите… Под суд пойдете! Уж там вам справят баню!

Стадо коров покорно расступилось, ветерком отнесло запах навоза, утихло ядовитое жужжание слепней, облепивших скотину. В кустарнике стоял запрятанный жилой фургон со свеженамалеванной надписью: «Стражи Свободы». Когда меня подтолкнули на ступеньки, пахнуло знакомым запахом дымной кухоньки, лошадиного пота и давно не проветриваемого помещения. Неужто это цирковой фургон цыгана Волдыря, знаменитого укротителя кровожадных блох?

— Чего пялишься? — рявкнул хромоногий бульдог, он влез последним и захлопнул дверь. — Да, мы купили фургон себе — удобно, когда приходится долго ждать, как вас, к примеру… А Волдырю фургон без надобности. — Бульдог говорил небрежно, будто сразу отгадал мои мысли.

— Посадили его наконец? Сидит за решеткой?

— Сидит, да только за столом, и стража у него своя имеется. В гору пошел, председатель блабонского банка…

— Полно, неужели талер так обесценился, что не боитесь этому мошеннику казну доверить?

— Золотых талеров у нас не сыщешь. Их замуровали в подвалах банка. Взамен вот какие деньги ходит. — Он достал из-за пояса кожаный кружок с выдавленным рисунком: кулак, большой палец торчит между средним и указательным.

— Кукиш! — съязвил я.

— Он самый! — согласился бульдог. — Со службой пошутишь — вот тебе кукиш!

У нас все исправно отобрали: у меня Книгу и ручку, у артиллериста подзорную трубу, а у кота маленькую рогатку и перочинный нож, забрали даже носовые платки.

— Отдай хоть платки! — попросил я бульдога.

— Платок пригодится, — потряс он лапой. — Скоро убедитесь. — Бульдог повел налитым кровью глазом. — Сидеть смирно и молчать! Не сметь разговаривать!

Возница понукал лошадей, фургон рванулся, и мы выехали на широкий тракт к столице.

— О боже! — воскликнул Бухло. — Мышика потеряли! Вдруг его затоптали в свалке, в таких сапожищах они и не почувствуют…

— Было приказано — ни слова! — Бульдожий капрал ловко перехватил свернутым платком артиллеристу рот, туго связал концы на затылке. — Вот и узда для твоего языка!

— Я такого обращения не вынесу, — мяукнул кот. И в тот же миг свернутый кляп растянул ему мордочку.

— И не пытайтесь выплюнуть — не выйдет. Уж не побрезгуйте, платки ваши собственные…

Я предусмотрительно помалкивал, меня что-то странно щекотало около сердца.

— Я с вами! — раздался тоненький голосок. — Не беспокойтесь…

— Заткни пасть и третьему! — гавкнул капрал.

— А он и так держит язык на привязи, — засомневался стражник. — Вдруг он чревовещатель?

— Ну так брюхо ему заткни!

Стражники запихнули платок мне за пояс, там, где пупок. Я изо всех сил терпел, потому что Мышик взбирался по моей волосатой груди к воротнику. Добрался до подбородка, выглянул, принюхался, изучая задремавших конвоиров.

— Рогатка вовсе не котовая, а моя, — шептал он. — Мы в школе стреляемся жеваной бумагой, девчонки так смешно подпрыгивают, когда получат щелчок по уху… Я самый лучший стрелок — всегда попадаю. Дядюшка, ты колешься, побриться надо, у тебя не щетина, а терновник. Я буду следить, куда вас засадят. Организую помощь. Вы еще узнаете Мышика!

После мягкого, бесшумного полета на шаре разбитая дорога в колдобинах, скрип колес, тяжкая рысь лошадей и облака пыли докучали весьма ощутимо. Бульдоги по-расстегивали мундиры и дремали, покачиваясь, слюна блестящими нитями стекала из пастей.

У друзей был измученный вид, они тяжело дышали с кляпами во рту. Увы, я ничем не мог им помочь. Зато мстительно обдумывал, как все несправедливости и мучения опишу в хронике и выведу новую власть на чистую воду — что они вытворяют с ни в чем не повинными существами!

За окошками фургона проплывали желтые придорожные клены, время от времени пролетала траурница, точь-в-точь бантик из крепа. Пахло конским потом, ремнями и тем особым запахом полевой дороги, когда колеи засыпаны осенней ивовой листвой. Меня вдруг одолела усталость, захотелось подремать, но перенесенные унижения, гнев и впившиеся в кисти рук веревки мешали заснуть. Надоедливым комаром зудела мысль: угораздило же тебя, старый дурень, влезть в ловушку…

Наконец потянулись пригородные сады, колеса забубнили по булыжной мостовой, лишь на мгновение нас остановили часовые с мушкетами, заглядывать внутрь фургона они не имели права.

Даже прохожие делали вид, что нас не видят. Иных, больно уж медленно переходивших дорогу, удары кнутом заставляли поспешить. Пешеходы отскакивали в сторону и, потирая след от бича, провожали нас ненавидящим взглядом. Это я намотал себе на ус. Значит, есть бла-блаки, недовольные переменами, возможно, нам посчастливится встретить людей, которые нам помогут, укроют, накормят, дадут хороший совет.

Грубо подталкивая, нас повели в то крыло замка, где разместились следственные органы. Мы все оказались в разных камерах. Я остался с Мышиком, не утратившим хорошего настроения. Он пощекотал меня кончиком хвоста за ухом и сбежал по плечу на стол из струганых досок.

— Не вешать нос! — провозгласил он, дерзко вытянувшись во весь свой Мышиков рост. — Вот осмотрюсь, узнаю, куда запрятали остальных… Надо бы как-то отсюда выбраться и привести на помощь…

Мышик обежал камеру, сунул нос в каждую щелку, там и сям поскреб коготками, попробовал протиснуться в щель под дверью, только в эту щель листка бумаги, записку и ту не просунешь… Из коридора доносилось рявканье бульдогов и тяжелые шаги в кованых сапогах.

— Да, не больно-то отсюда выберешься, — смущенно признался Мышик, усаживаясь передо мной на изрезанных досках стола: на столешнице кто-то вырезал шахматную доску, а сбоку календарь — зарубки, по которым узник считал дни, проведенные в тюрьме. — А все-таки не унывай, уж я найду способ улизнуть отсюда. Вот только нигде ни малейших следов мышиного пребывания… Знаешь почему? Бесполезно прогрызать отверстия, делать подкопы. Голодно здесь и опасно.

Вдруг Мышика будто ветром сдунуло. В замке заскрежетал ключ, скрипнули дверные петли.

— Выходить! — гавкнул ключник с фонарем в лапе. — И ни слова по дороге…

Я с облегчением поднялся, добраться бы до начальничка, на все пожалуюсь: тоже мне — нашли злоумышленника, ведь я путешественник, летописец, гость, наконец. И не сделал ничего дурного.

За столом сидели трое мужчин — на вид почтенные, немного усталые чиновники. Толстяк справа что-то допивал из стакана, придерживая пальцем ложку, средний протирал очки, маленькие глазки без стекол словно босиком бегали, третий, подстриженный немодным уже ежиком, складывал пирамидкой отобранные у нас вещи.

Я кивнул чиновникам и с ходу взорвался:

— В конце концов, требую объяснить…

— Здесь вопросы задаем мы! С какой целью задержанный нелегально перешел границу Блаблации?

— С какой целью обвиняемый стакнулся с подданными Блаблации и принял участие в заговоре против перемен в бывшем королевстве? — цедил толстяк.

— С какой целью обвиняемый поддерживал отношения с доверенными лицами бывшего короля — сержантом Бухло из королевской артиллерии и котом Мышебратом, имевшим доступ в тронную залу и подслушивавшим тайные заседания? Для кого означенный кот собирал информацию, разве не для обвиняемого? Книга, в коей признания означенного кота занесены самим обвиняемым, является прямой уликой!

Надвигалась длинная обвинительная речь, и я вознамерился было сесть, что мне тут же сурово возбранили:

— Обвиняемый, встаньте, когда с вами говорят прокуроры!

— Обвиняемый уже склонился под бременем вины, тем не менее обязан уважать высокий суд и ответствовать стоя! — добавил первый и помешал ложечкой гущу на дне стакана, заглянул в эту черноту, будто усмотрел в ней мое черное будущее — приговор мне и вдовью вуаль для моей жены, хотя, по-моему, блондинка в трауре должна выглядеть очень мило.

— Обвиняемый, служитель пера, целиком несет ответственность за совершенное преступление, которое нам, к счастью, удалось вовремя пресечь. Ясно, в одиночку обвиняемый не смог бы подорвать наш новый строй и потому рассчитывал на поддержку здесь — на малочисленных недоучек, недовольных всех мастей и крайних элементов… Оные уже выловлены и заключены в подземелье. Тем не менее, назвав их имена, обвиняемый докажет свою добрую волю и раскаяние. Так поступили и ваши товарищи, что им и будет зачтено как смягчающее вину обстоятельство. Итак, сколько человек участвует в заговоре? Место встречи?

— Обвиняемый молчит — измышляет отговорки? Ну что ж, мы найдем способ, дабы заставить обвиняемого заговорить!

— Я ни в чем не виноват! — вспылил я. — Нас принесло сюда ветром на воздушном шаре. Это же кратчайший путь, самый легкий, если учесть, что мост на Кош-марке дырявый…

— Следовательно, состоянием мостов обвиняемый тоже интересовался? Это пахнет шпионажем… Отвечайте, кому предназначалась собранная информация? Тютюрлистан платил или кто-нибудь еще?

— Информация предназначалась для моих ног, чтоб в дыру не провалиться. Сразу же после приземления на меня напали, отобрали все вещи, связали и засадили в подземелье. А я ведь сам собирался к вам явиться…

— Ложь! — Обвинитель указал на вещи. — Здесь весь материал, все доказательства: нож, фонарь, веревочная лестница, а также банка с чем-то подозрительным.

При напоминании о банке у меня слюнки потекли. Домашнее варенье. Римское. И уже загустело.

— Я уверен, останься обвиняемый на свободе, он и не подумал бы явиться с повинной, — добавил очкарик; через толстые стекла его глаза ползали по мне, как мухи. — У нас ничего не пропадает. Здесь собрано нее. Следствие шаг за шагом все выяснит, правду так или иначе мы нее равно узнаем. От нас не укроешься.

— Пока что мы потребуем только смертной казни. Если выяснится — в этом я, впрочем, сомневаюсь, что все установленные факты являются лишь неблагоприятным стечением обстоятельств, — деловито рассуждал специалист по гуще в стакане, останки повешенного будут перенесены из-за городской стены на кладбище ко всем благонамеренным людям. И справедливость восторжествует. Памятник за счет государства. С башни ратуши зачитают опровержение. Однако я в своей практике такого случая не припомню. А приговоренных полно, вешаем чаще, чем их жены — выстиранное белье.

— Поскольку веревка с петлей якобы приносит счастье, на нее большой спрос, — добавил третий. — Имеем приватный доходец. Разве что… — И тут он изобразил известный во всем мире жест пересчета купюр. — А нету — ничего не поделаешь, придется повисеть.

В голосе всех троих не чувствовалось ни гнева, ни жестокого удовлетворения: ловко-де врагов искореняем, — нет, они просто сообщали мне деловые сведения, дабы уже загодя не заблуждался, что меня ожидает, и не усложнял им работы, которая все равно будет выполнена.

У меня дух захватило: сии служащие трудились усердно, значит, приговор уже вынесен. Мне вдруг с полной очевидностью стало ясно: бросайся я на колени, умоляй о милости — ничего не поможет. Впрочем, я и не намеревался признаваться в том, чего не совершал.

Переступая с ноги на ногу, будто ребенок, захотевший на горшок, я всеми силами хотел только одного: протестовать, протестовать, протестовать, невзирая на последствия. Возмутилась во мне кровь моих пограничных предков.

— Пожалуюсь королю!

В ответ лишь презрительный смех, один многозначительно постучал по лбу. Видно, и в замке с королем уже никто не считался.

— Все. Больше ни слова от меня не добьетесь!

— Еще как добьемся — выжмем признания, как сыворотку из творога…

— Всю обедню отслужишь!

— А промолчишь, так сообщники на что? Они тоже под ключом!

Мне сделалось страшно: бедные мои друзья, правдолюбец Бухло и полное опровержение кошачьей хитрости добрейший Мышебрат… Их могли поссорить, настроить против меня, запутать во лжи, дескать, все известно, я их предал…

— Я невиновен!!! — заорал я так, что мои мучители отпрянули в испуге от такого взрыва ярости.

— Ничего, в подземелье посмирнеет, попритихнет, все расскажет — выложит как по нотам! Годок не срок, два годка — как два братка, ну а три натянут — пой: не судья — отец родной. Так рассуждают наши подсудимые, следствие-то можно вести потихонечку да полегонечку. Тут и времечко в наших руках…

Они даже не снисходили до угроз — просто объяснили, как дела делаются, чтоб окоротить строптивого. Да, поймали меня — как воробья в воробьевку. Сердце беспокойно стучало.

Дверь за моей спиной открылась, мелкими шажками вбежал согбенный, лысый секретарь. Остатки седых волос стручьями ерошились над воротником, крючковатый нос, длинная жилистая шея — вылитый стервятник. Он даже не взглянул на меня, шепнул что-то обвинителю, самому важному, тому, что посередке.

— Ладно. Забирайте его себе… Раз уж сам Директор возьмет в оборот, приговорчик завтра и объявят под бой барабанов.

А между тем все трое смотрели на меня с нескрываемой злобой, как псы, у которых отняли недогрызенную кость. А ведь по виду людьми казались.


ОПУТАТЬ СЕТЬЮ

Из подземелья меня вывели на первый этаж, у дверей караулил раскормленный бульдог; униженно виляя обрубком хвоста между полами мундира, он доложил в секретариат. Я не успел даже удивиться — за столиком оказалась знакомая фигурка. Лапкой указала на дверь, куда меня и впихнули без всяких церемоний. Дух захватило: неужели предательство укоренилось столь глубоко, что здесь работает Хитраска собственной персоной? Узкая, длинная мордочка, раскосые с прозеленью глаза, на хвосте, чуток облинявшем, как бабочка на стебле, подрагивает кокетливый бант.

Недоумевать было некогда. Я оказался в обычном кабинете — четыре кресла, столик, накрытый салфеткой, в углу пальма, в глубине директорский стол, из-за которого поднялся толстый, скромно одетый мужчина и, дружелюбно улыбаясь, направился ко мне с протянутой рукой.

— Ах, какое варварство… Вы же руки подать не можете. А я, как назло, без перочинного ножа. Прошу вас, присядьте. — Он отодвинул тяжелое кресло. — Сейчас же прикажу позвать караульного. Стоят с саблями наголо у входа в замок. Одним ударом рассечет узлы на руках. Вот только бы не промахнулся…

— Да уж, хорошо бы не промахнуться, — криво улыбнулся я. — Иначе надолго выведет меня из строя.

— Справедливо, а посему пусть уж все останется как есть. Куда годится писатель без руки? Тэк-с, тэк-с… Вся миссия насмарку.

— Возможно, у кого-нибудь есть нож?

— С ножом в приемную? Да что вы, при входе караульные всех обыскивают. Даже самых проверенных. Если уж равенство, то равенство для всех.

— А не лучше ли просто развязать? — предложил я жалобно.

— Естественно, проще всего развязать, только полицейские узлы затянуты так, что веревка срастается намертво, — объяснил он вежливо. — Все ногти можно обломать…

И он с нежностью взглянул на свои ногти — длинные, холеные, покрытые неброским лаком.

— Лучше не рисковать. Сейчас что-нибудь придумаем… Хороший шнур, даже разрезанный на куски, немало ценится…

— Особенно из этого заведения. Всегда можно продать, заверив покупателя, веревка, мол, с виселицы, приносит счастье.

— А вы, я смотрю, неплохо информированы о наших побочных доходах, — удивился он с приятностию. — Верно, уж и сердиться перестали на стражников, сидевших в засаде и охотившихся за шаром? Сколько на нем прекрасной веревки! Вешать не перевешать! Народ обожает такие зрелища. С развлечениями у нас туговато… А тут еще и надежда на лучшее будущее, вот, мол, уже и очищение начинается… Вам кофе? Право, что это я… Кофе нет, экономия… У меня только вода с соком. Я сам подаю добрый пример, когда что-нибудь требую от других. Впрочем, поить вас собственными руками стеснительно и для меня, и для вас, так что не стоит… Лучше поговорим.

Я сел в кресло.

— Не правда ли, удобно?

Было вовсе не удобно, связанные за спиной руки мешали откинуться на спинку, я сидел сгорбившись, что Директор и принял как дань надлежащего уважения. В этот момент что-то легонько затормошило шнур, пощекотало ладони. Неужели неизвестный друг пытается освободить мне руки?

— Хочу кое о чем спросить вас, ответы повлияют на решение прокуроров… А возможно, найдем все-таки общий язык? Кстати, во имя чего вы живете? Ваше самое большое желание?

— Помогать людям, пользу приносить хоть немного… Подбадривать, одарять хоть крупицей радости. Поддерживать надежду…

Директор закусил губы — губы явного сластолюбца — и многозначительно подмигнул.

— Полноте, это напоказ, а если честно? Хотите славы? Всеобщее восхищение, фотографии на первых полосах газет, лавры там, премия? Надеетесь на бессмертие?

— Не больше и не меньше, чем любой художник.

— Разумеется. Значит, вы не против нас. Все данные за то, что вы станете таким же, «аки и мы». Приветствую в вашем лице нового акиима!

— Постойте, минутку… Я что-то не пойму, куда это вы меня норовите впутать?

— А у нас нет ни удостоверений, ни взносов… Нам довольно пары слов, ба, одного жеста, чтоб узнать друг друга. Больше всего мы любим себя, собственная шкура — предмет наипервейшей заботы, в расчет берутся лишь свои дела, всемерные усилия прилагаются к тому, чтобы думали о нас лучше, чем мы сами думаем о себе, хоть такое практически невозможно… Мир принадлежит нам, понятно? Весь! Туземцы должны служить нам. Мало того — почитать за особую честь, за великое счастье сие дозволение.

— А что взамен? — прошептал я ошеломленно.

— Акиимы во всем помогают друг другу: я тебе, ты мне. Это среди своих, а на людях можно ссориться, подсиживать друг друга, оговаривать, коли надобно для пользы дела. Мы все возглавляем и все решаем, хоть и чужими устами, с каждым приказом перед нами будут открываться все новые двери.

Он наклонился через стол и заглянул мне в глаза.

— Сегодня же я могу тебя освободить, сделать Великим Летописцем, ввести в тайный совет Людей Чистых Рук, но запомни: придет время, и ты в свой черед поможешь нам, исполнишь наше требование.

— А моих друзей вы освободите?

— Называй меня братом. Сколько естественных данных для взаимопонимания, и все-таки ты меня не понял! Еще раз: каждый думает исключительно о себе, служит себе не за страх, а за совесть, намечает цель и смело идет к ней при поддержке акиимов. Иных друзей нет и не может быть!

— А артиллерист Бухло? А кот Мышебрат?

— Зачем они нужны? Они впутали тебя в делишки, за которые попадут в тюрьму, а то и на виселицу. Пора уразуметь — это враги! Из-за них ты попался. Ежели их приговорят, то и поделом! Благородство таких типов оборачивается глупостью. А тебе жаловаться грех, целехонек вышел из всяких бед!

Он увещевал благожелательно, будто гладил по голове, терпеливо уговаривая подумать не слишком-то сообразительного ученика — глядишь, и уразумеет, как решить задачу.

— Значит, от друзей отречься? Заклеймить? И своими показаниями подкрепить обвинение против них, которое дописывают там, в подземелье?

— Ну что за чувствительная совестливость! А всего и дела — думать лишь о себе! Заботься каждый исключительно о себе, насколько легче договариваться! Сразу видно, с чем подъехать, как привлечь… А уж коли думает о других, пиши пропало — полная неразбериха начинается.

— А как быть с Родиной?

— Родина — это место, где тебе хорошо, где приумножаются блага для тебя же, где тебя знают и ценят, где ты пользуешься полной поддержкой таких же, вроде тебя, важных и влиятельных людей. Мы одни знаем: эти люди — акиимы, и они из кожи вон вылезут, только бы помочь, а все оттого, что мы их на посты подсадили. То ли вчера, то ли несколько лет назад…

И он смотрел на меня обещающе, благожелательно подмигивал, лишь бы я хоть как-нибудь согласие выказал.

— Мне бы подумать, — съежился я, словно улитка в раковине. — Больно уж все просто…

— Все и есть просто. Принять наши принципы за основу и действовать для своего блага, то есть жить мудро. Я тебе, а ты завтра мне. Или некий третий, лишь бы этим полоумным — не нашенским — в глаза не бросалось. Убедишься, брат, привыкнешь быстро, а уж как удобно — не пожалеешь.

— Разрешите мне подумать. Завтра дам ответ.

— Добро. Я не тороплюсь, — согласился явно разочарованный Директор. — Однако не скрою, мне представлялось: вот великий писатель. А великий служит только собственной славе.

— Ох, тут ошибка, я из тех, что поменьше, — ухватился я за его сентенцию, как утопающий за соломинку. — Я ведь все еще превыше себя почитаю Отчизну, свободу, благо народа и даже жизнь ближнего, если могу его спасти, хотя бы рискуя собой… Так уж меня воспитали, из семьи вынес эти заветы…

— Тебя так подавили, чтобы легче закабалить… Ну, я малость поработаю над тобой, то да сё как на ладони покажу, сам в ярости на себя воскликнешь: «Ну и слепец же я был!» Мы тебя освободим от этих свивальников, уз, спустим с поводка долга, что сам себе навязал… Порезвишься, как щенок. Познаешь счастье!

Я засмотрелся в окно, в парк. Счастливый? Для меня это значит одно — свободный! И вдруг я почувствовал — путы с моих запястий соскользнули. Поверил бы в чудо, но тоненький хвостик пощекотал мне ладони, а крошечные лапки пожали сердечно мой мизинец. Я не выдал себя, и никто не заметил, что мои руки развязаны.

Из кабинета выходил, пятясь, то и дело кланяясь, и Директор принял мои поклоны за проявление покорности. На пороге он изволил положить мне руку на плечо.

— Все свои вещи сейчас получишь: Книгу, ручку, банку с этой мерзостью… Надеюсь, на многих страницах воздашь хвалу увиденному у нас. И начинай наконец служить самому важному в жизни — себе.

Я бросил взгляд на кресло: веревки как не бывало. Мышик молодцом — обо всем подумал, прямо-таки опытный заговорщик. Никаких следов. За дверью я свободно опустил руки. Караульные, видно, решили, что во время разговора освободил меня сам Директор. Внизу мне вернули Книгу, ручку, фонарь, банку с вареньем; все вместе со свернутой веревочной лестницей я запихал в сумку.

— Не забудь рогатку! — раздался тоненький голосок.

Рогатку я тоже забрал со стола. Карман, набитый обрывками веревки, оттопырился, можно бы их распродать, поклявшись, что веревка от петли, а поелику мне грозил смертный приговор, не слишком бы погрешил против истины.

За дверью в коридоре жалобно мяукнул кот, его вели на допрос, и злобный надзиратель, видно, пребольно наступил ему на хвост. Тяжело стучали кованые сапоги стражников, звякали ключи, громко разговаривали чиновники:

— Директор велел отдать ему Книгу… А этот простофиля всю правду пишет. И не догадывается, что собственными руками обвинение против себя и своих друзей стряпает. Выпустить-то его выпустят, да только под надзор… Бухло свое отсидит — отдубасил караульного и оскорбил суд. А кота первого повесят…

О несчастный Мышебрат! Снова тебе грозит смерть! Кулаки мои стиснулись в бессильном гневе. Сколько ни прижимался я ухом к двери, ничего больше услышать не удалось.

— Кота надо спасать! — запищал в кармане Мышик.

Я застучал кулаком по толстым доскам. Дверь открылась сразу же. За стражниками стоял сам Директор, увидев свободные руки, гаркнул:

— Кто его развязал?

— Так он уже из вашего кабинета вышел без веревок, — доложил капрал бульдог. — Мы думали, ваша милость сами…

— Дурни! Обыскать его! Нож ищите! Или кто-то из вас его развязал? За кость готовы кого угодно продать…

Бросились на меня с лапищами, сопели, старательно обнюхивали. Бедный Мышик! Учуют тебя и схватят, подумал я с отчаянием.

К счастью, кроме обрывков веревки и скомканного носового платка в кармане, ничего не нашли. Директор хмуро и с презрением махнул рукой:

— Ерунда… Где нож?

Обыскали всю камеру. На след Мышика не напали, я вздохнул с облегчением. Мышик исчез.

— Кто тебя освободил? — строго спросил Директор.

— Откуда же мне знать? У меня на затылке глаз нету, а тот стоял за моей спиной.

— А ты и не поблагодарил? И не обернулся?

— Оглянулся, да тут столько всяких мундиров! — Я постарался заронить беспокойство: мол, и среди стражей могут сыскаться сообщники.

— В камеру! — приказал Директор.

Меня тотчас же толкнули за порог, и тяжелая дубовая дверь отгородила меня от бела света. Я припал ухом к двери: стражи ссорились — делили между собой обрывки веревки.

— Мышик! Вылезай, уже можно, — звал я его нежным шепотом. — Где же ты спрятался?

Было так тихо, что я слышал стук собственного сердца и поскрипывание жучка, точившего старые нары. Наш удалец каким-то чудом выскользнул из камеры. Низко повешенная лампа бросала желтый свет, я раскрыл Книгу и по свежим впечатлениям описал все последние происшествия, что вы сейчас и прочли, Мои Дорогие.

Занятый работой, я не заметил, как открылась дверь и вошел заключенный с ужином, поставил на стол щербатую кружку, положил краюху черствого хлеба. Мне хотелось пить, и я, захлебываясь, глотал воду.

— Добрая вода, из источника, — нахваливал вошедший. — Пишем, значит, прошение? Целые кипы таких прошений лежат на чердаке. Даже мыши избегают их грызть — больно уж соленые, горькими слезами эти писания пропитались.

— Нет, я пишу кое-что поважнее.

— Доносики? — потер он руки. — О, доносики прочитают, и весьма срочно.

— А вот и не угадал! Гораздо важнее — наиправдивейшую правду.

— А кому это надо? Правда только пугает, страшит, сна лишает. Людишки любят вранье, потому как привыкли к нему. Правды здесь никто и не ждет… Трудно на нее решиться… Ты, верно, уже приговорен, вот и отважился на правду? Когда казнь?

— Ты чего тут разболтался, мелешь языком, твое дело молчать! — гавкнул бульдог со связкой ключей на длинном ремне. — Поставил жратву и вали отсюда!

Он захлопнул дверь и дважды повернул ключ в замке.

Хлеб с семечками тмина я запивал свежей водой из ручья. Вспомнил о римском варенье, достал банку и густо намазал хлеб — разумеется, пальцем, ножа не было. Дочиста облизал палец и заскучал по дому. Как-то там жена и Кася? Знай они, что я сижу в глухом подземелье, наверное, поплакали бы, а может, в сердцах потерли руки: «Так ему и надо — не суй нос не в свое дело! Получит как следует по шее — одумается… И поскорей вернется!»

Женина воркотня слышалась так отчетливо, словно она стояла у самой двери в камеру. Я начал писать и оглянуться не успел, сумерки уже рассеяли голубой мрак — тише тени прошла тишина, а по углам наросла темень, пушистая, словно сажа. Бисерные буквы путались, налезали друг на друга, глаза слезились. Пришлось отложить ручку. Я улегся на твердых нарах, в темноте маячили образы друзей: у Мышебрата шерсть взъерошена, спина дугой, над ним — тяжелые бульдожьи морды, оскаленные зубы… У артиллериста под бой барабанов срывают эполеты, лишают звания… Раздается залп — и он обвисает, привязанный к столбу, шляпа упала на чахлую осеннюю траву, и страусовые перья слегка шевелит ветерок…

Очнулся я в глубокой темноте. Лампа под потолком погасла. Где-то далеко били часы. Я считал на пальцах: двенадцать… Полночь.

Что с моими друзьями? Где Мышик? Вдруг его затоптал сапогами патруль? Или поймал чиновник, с отвращением схватил за хвост и понес утопить в ведре с помоями? Что я скажу его бабуле, как объясню смерть любимого внука? Пот выступил у меня на лбу от таких дум. И доски на нарах стали совсем жесткие. И древоточцы все громче точили свои коридоры.

Вдруг мне показалось, кто-то осторожно всунул ключ в замочную скважину и потихоньку старается отодвинуть засов. Заскрежетало давно не смазанное железо. Все понятно: Директор уяснил, что не завербует меня, и вот явились тайно привести в исполнение приговор… Прощай, Книга! Может, кто-нибудь прознает о нашей судьбе и допишет, почему история оборвалась так внезапно. Или поставит крест в конце моего текста в знак того, что летописец пропал бесследно. Прощай, моя суровая жена! Прощай, Каська, достойная дочь своего безумного папочки!

И тут мне стало стыдно: о хронике подумалось в первую очередь, значит, Книга мне всего дороже, как матери всего дороже ее еще не рожденное дитя.

Дверь открывалась медленно, и я решил было, что мне мерещится; но вот раздался шепот:

— Надо его разбудить…

— Только ти-и-ихо! Не вскрикнул бы…

Я сел. Кто-то приближался ко мне от двери. Темнота как бы поредела, зарябило в глазах.

Что-то небольшое вскочило на нары, я вздрогнул — какие-то растопорщенные перья, запахло курятником.

— Бухло? — спросил я, вытягивая руки.

— Я здесь, — отозвался бас от дверей.

— Это я, дядюшка! Эпикур!

— И Виолинка!

Петушок обнимал меня крыльями. Признаться, острый клюв, подставленный Эпикуром для поцелуя, вызвал не самые приятные ощущения. Однако я крепко обнял его, обрадованный неожиданной помощью.

— Что-то колет, — отодвинул я его. — Я было подумал, сердце, из-за волнений…

— Ох, прости, снял шпоры, чтоб не звенели, и заткнул за пояс… Колются, зато не звенят.

— А как вам удалось от стражи отделаться?

— Директор вызвал всех на допрос. Хочет выяснить, кто развязал дядюшке руки. Гениально придумано! Теперь они облаивают друг друга.

Артиллерист огромной глыбой маячил в коридоре.

— Чего возитесь… Пора дверь закрывать… Только утром обнаружат побег. Вот начнется кутерьма, бульдогам достанется на орехи.

— А откуда ты узнал, где я нахожусь? схватил я Эпикура за крылья.

— Это все Мышик! Ну и ловкач! Вдобавок храбрец. Я, правда, с башни ратуши видел, когда приземлялся шар, да, пока примчался на пастбище, бульдоги вас ужо волокли в повозку.

— Мы знали, что вас в замок отвезли, только здесь подземелье — настоящий лабиринт, если б не Мышик, провозились бы с поисками. Он нас привел. Стража перед входом всегда начеку, а задами можно пробраться, старая часть замка совсем заброшена. Дверь просто заставлена шкафом со старыми папками, тяжелыми, как свинец. Да ведь Бухло силач, нажал плечом и отодвинул. Вот мы и здесь. Только бедного Мышебрата с нами нет.

— Его вывезли, — сообщил Мышик. — Завтра казнь. Уж больно спешат.

С сумкой и рюкзаком я пустился за друзьями по темному коридору. Перебрались в старую часть здания, по очереди исчезали за шкафом.

Немного отдохнули, пока ждали Мышика, он поволок обратно в караульню и подсунул спящему надзирателю ключ от моей камеры.

Бухло водрузил шкаф на место самым простецким способом: приладил к задней ножке ремень от штанов и подтянул шкаф вплотную к двери. И никаких следов — чисто сработано.

Теперь можно и фонарик зажечь, при блеклом свете я оглядел друзей. Виолинка выросла, в джинсах и свободном свитере — под свитер спрятала пистоль — она казалась стройным подростком, петушок остался лилипутом, потому и ерошил задорно перышки, красный глаз поблескивал червонным золотом, а длинные перья на хвосте развевались, как гусарские крылья.

— А ты не забыл мою рогатку? — приставал Мышик, очень гордый — еще бы, столько похвал его удальству.

— Как же я мог забыть? Сейчас отдам. — Я шарил рукой в глубокой сумке. — Наверное, в рюкзак засунул.

Наконец отыскал и передал крошечную рогатку в беспокойные лапки.

— А как это тебе удалось смыться из камеры, когда бульдоги учинили обыск?

— Только бульдожище запустил тебе в карман лапу, я шасть ему в рукав. И повис на подкладке. Он сам и вынес меня в караулку. Страшновато было, ведь, поднеси он лапу к морде, вмиг бы меня учуял, впрочем, куда ему до кота…

— Ты, сорвиголова, в таких случаях хоть предупреждай. Тебя, понимаешь, стражник лелеет в своем рукаве, а я в камере нервничаю: исчез наш дорогой Мышик, что такое с ним приключилось?

— Ой, простите. Не успел. Пришлось самому решать. Зато узнал, где хранятся ключи, и пронюхал самую важную тайну: где Корона спрятана.

— Ну и где ты Корону видел?

— Я не видел, а слышал: тот толстый акиимище, который допрашивал вас, дядюшка, прячет ее в своем столе за стопой скоросшивателей.

Мы все замолчали, удивленные и взволнованные известием.


ПЛАН СПАСЕНИЯ

Корона — вроде бы просто-напросто обруч из золота, с одной стороны украшенный зубцами и листьями, но в ней огромная магическая сила — Корона подтверждает право на власть. Старинная Корона королей Блаблации передавалась из поколения в поколение… Эх, заполучить бы нам Корону, отнять ее у Директора, и распустить слух, что венчается ею только подлинный государь, а верни мы расположение подданных, насколько легче предотвратить нависшую над королевством опасность!

— Возвращаемся! — захлопал крыльями Эпикур, готовый к схватке, он весь растопорщился, даже перышки на шее взъерошил. — Прорвемся, пока бульдоги на допросе!

— Корона подождет, ничего с ней не сделается, — охладил Бухло петушка. — Директор на совесть посторожит Корону для нас, потому что сам очень даже не прочь ее присвоить. Сейчас надо спасать Мышебрата. Нельзя терять ни минуты, а то бедного кота повесят! Придется цветочки на могилу носить… да слезы утирать.

— Знать бы, какой дорогой его повезут… — Я судорожно соображал, что предпринять. — Попытаемся его отбить.

— Известно лишь место казни, — сообщила Виолинка. — Уж тут всегда заранее оглашают, дабы блаблаки участвовали в поучительном и воспитательном зрелище. Толпа всегда жестока и любопытна. А как вырвать Мышебрата из рук палача, ведь рыночная площадь — ее бы ныне надо называть Висельной — вся оцеплена вооруженной стражей.

— А когда-то была площадь Будьтездорового Чихания, — вздохнул я, вспоминая витавшие над ней ароматы из трактирчиков, винных погребков и кондитерских, сочные яблоки и груши на лотках…

— Когда-то и палач был настоящий, — вздохнул артиллерист. — Специально своему ремеслу учился, с осужденным любезностями-поклонами обменивался… А теперь вызывается любой выскочка — платят хорошо, да еще и привилегии полагаются. Ручонки-то у такого удальца трясутся, веревку ладно намылить и то не умеет, толпа свистит, вешалой его обзывает. А в лицо никого не узнаешь — на эшафот палачи являются в красных капюшонах с прорезями для глаз. Вот люди нынче и осторожничают, язык-то не больно распускают — а ну как тот, кто идет сзади, вчера вешалой выступал? Да хоть бы и знакомый или сосед? Площадь затихает, будто пташки в полночь, а мороз по спине льдинкой ползет. Вешалы — они самые доверенные. Ежели кто в директора ненароком вышел, на площади шепоток; уж верно, вешалой допрежь послужил, на темных делах всегда сообщниками горазды заделаться.

— Вешал всегда находится больше, чем надо, — подтвердил Эпикур. — Такое ярое проворство просто пугает… Я с ратуши не однажды видывал: появляются такие в остроконечных капюшонах из-за угла, толпа перед ними покорно расступается, словно поток воды камень обегает. Когда соберутся под виселицей, один, самый главный, начинает считать, а считалка такая:


Энтличка,
петличка,
веревочка,
петелька.
Один только
росчерк — готов
приговорчик!
Пошарим-ка в папке,
проверим
на счастье:
красуется
подпись
за круглой
печатью.
Пошарим
разочек —
вот он,
шнурочек.
Раз и два и три —
вешать будешь ТЫ!

— И что дальше? — спросил я, содрогаясь от ужаса.

— Вешает тот, кто выходит, — покачал головой Бухло. — А толпа ждет зрелища и веревки — на счастье. Без счастья не выиграешь и в ЛОТЕРЕЮ. Самый крупный выигрыш — КОРОНА, золотая Корона, которую утаил Директор. Об этом подвохе только мы проведали… Директор же убеждает, что все равны, а потому СУДЬБА сделает самый справедливый выбор. Кто выиграет Корону, поцарствует малость у нас в Блаблации, посидит на троне.

Издалека донеслись тяжелые шаги. Я погасил фонарик, и мы притаились в углу салончика, сдерживая дыхание. Стражник открыл дверь, свет фонаря затанцевал на паркете, высокие спинки и подлокотники стульев выросли до самого потолка, тени закружились хороводом. Караульный потянул носом, кроме запаха плесени и пыли, ничего не унюхал и двинулся дальше.

— Бежим! — торопила Виолинка. — Если накроют, нас уже некому будет освобождать.

— Минутку, у меня идея, не вспугнуть бы, — начал я осторожно. — А что, если переодеться добровольными вешалами? В капюшонах доберемся до перекрестка, к рынку, нас и проверить побоятся…

— А потом?

— Толпа расступится, и мы уведем Мышебрата!

— Вот удивится котяра! — потер лапищи Бухло. — А капюшоны откуда взять?

— Мамуля сошьет, — заверила Виолинка. — Ведь мамы все умеют.

— Да, когда захотят; при этом тыща вопросов: а зачем, а куда, а кто? Речь ведь не о Красной Шапочке, игра-то опасная. И запрет тебя мама на ключ.

— Это уж мое дело. Мама мне еще никогда не говорила «нет». Идем же! Самое время проскользнуть в парк. Мы теперь живем в домике садовника, за прудом.

Виолинка подвела нас к высокому окну и показала желтые огоньки.

— Вон там! Совсем близко.

В этот момент под нами прошло семеро алебардщиков, начальник патруля раскачивал фонарем, на покрытых росой булыжниках в подворье вспыхивали зеленые искры.

И до окна, дружески мигавшего желтым светом, показалось неимоверно далеко…

— У нас можно перекусить и отдохнуть на сеновале, — соблазняла королевна. — Вперед! Смелым всегда везет!

— Станем строем, Виолинка поведет. Топать будем изо всех сил. Никому и в голову не придет, что мы настолько осмелели.

— Если задержат, я ослепляю фонариком, — поддержал я. — И все, не задерживаясь, бегом вперед!

— Вход в замок караулят, там канцелярия Директора.

— Проведу вас через кухню. К счастью, я не всегда за столом вела себя паинькой, меня частенько выставляли на кухню, так что каждый угол знаю. А кухарки меня баловали, самые лакомые кусочки доставались мне. Даже кофейный крем из торта выковыривать пальцем разрешалось…

Спустились в подвал, пахнуло кислятиной. У старого сержанта подвело живот, он поднял крышку с котла, зачерпнул половником. Хлебнул.

— Тьфу! Я думал, рассольник или мучной суп с колбасой, а тут какие-то помои…

— А я по запаху определила, — засмеялась в темноте Виолинка. — Пригодилась кухонная практика.

В холодной осенней ночи наши шаги разносились далеко окрест. Пожалуй, пройдем без приключений… Вдруг из-за угла башни вышли трое алебардщиков.

— Пароль! — гаркнул сержант Бухло. Его зычный бас, привыкший отдавать приказы, пригвоздил алебардщиков к месту. — Чего шатаетесь, лунатики… Небось под стеной нужду справляли?

— Что вы, мы ж на службе… Холод собачий, — оправдывались они, покряхтывая. Капрал бульдог протявкал пароль. Стражники растерянно принюхивались, обескураженные, вроде нас, неожиданной встречей.

— Марш вперед! Да смотрите в оба! Инструкции знаете? Враг не спит…

— Мы на страже! Смотрим в оба!

Смотрели в оба — и это уж точно, — налитые кровью глаза блестели в свете фонарика — пригодился, ослеплял наших недругов. Тени алебард маячили на стене. Прошли близко, в нос шибануло запахом загнанных псов. Щелкали каблуками, отдавая мне честь. Сочли меня самым главным — я ведь и слова не вымолвил. Последний, отойдя, проворчал:

— Опять контроль! Кто-то настучал — передохнуть не дадут…

А мы нырнули в парк, в мокрые кусты, под кроны старых дубов и кленов. Виолинка постучала в окно, тотчас приподнялась занавеска — кто-то пытался рассмотреть нас в темноте.

— Мамулик! — взвизгнула Виолинка радостно. — Это я!

Она провела нас в сени, проследила, чтобы хорошенько отчистили сапоги от грязи и опавших листьев.

— Жаль, напугали… Мама заждалась, а тут еще с отцом сплошные огорчения…

— Входите, мои дорогие, — приглашала королева.

Я недооценивал раньше ее мужественной выдержки. И в изгнании она сохранила полное спокойствие духа. Прекрасно обходилась без придворных дам и одетых во фраки лакеев.

Артиллерист перьями шляпы подмел пол, низко поклонившись. Королева протянула ему обе руки, Бухло грохнулся на колени и исколол ей все пальцы своими усищами, заверяя в вечной и верной службе.

— Я почти обо всем знаю. Страшные слухи расходятся быстро, да и правда оказывается не менее страшной. Вы прилетели, вас бросили в тюрьму, я молила бога о вашем спасении… Право, теперь воочию убеждаешься, кто служил мощи и славе королевства, а кто лишь о своем благе пекся… Возможно, настанет день, когда я смогу отблагодарить вас, наградить вашу преданность, возвестить о вашей самоотверженности… Сейчас приготовлю поесть, благо хоть это пока могу сделать. Добрые люди помнят королеву, приносят кто что может, делятся по-соседски.

Королева отличила меня напоминанием:

— Приветствую тебя, летописец! Опиши всю правду этого времени испытаний! Ты покинул нас много лет назад в счастье, подаренном длительным миром, а застаешь в раздорах, ослепленными завистью, готовыми с оружием идти друг на друга. Возможно, мы и виноваты — вовремя не применили силу, ведь доброта бывает и слабостью, потакает тем, кто рвется к власти, рве гея повелевать другими, когда не опирается на железный закон — один для всех, сверху донизу. Итак, сообщи все о нашей вине, дабы потомки извлекли полезный вывод. История нас рассудит.

На кухне звенела посуда. Эпикур крылом раздул огонь.

— Виолинка уже хозяйничает! Она мое утешение! Девочку словно подменили… Коли я со всеми поздоровалась, разрешите…

— Еще со мной! — напомнил Мышик.

— Где же ты, малыш?

— Здесь! — Он вылез из рукава на мою ладонь. — Я тоже буду бороться за свободу и счастье Блаблации! Они меня носят в карманах, потому что я отстал бы… Прошу вас, ваша милость, не бойтесь, я не заберусь к вам в рукав.

Преодолев дрожь, королева подала ему мизинчик для поцелуя.

— Браво, мама! — захлопала в ладоши Виолинка. — Теперь Мышик рыцарь! Он древнего рода! О нем еще услышат!

Пожалуй, тюремные переживания вовсе не отбили у меня аппетита. Бухло ел степенно. Убожество этого дома вызвало у него слезы, они катились по усам и капали прямо в сковородку, из которой старый солдат ловко выскребал яичницу. Мышик грыз кусочек пирожного так самозабвенно, что подрагивали его прозрачные ушки. Эпикур клевал быстро, казалось, град стучит по окну. Я тоже работал исправно, ложкой всегда работаю куда быстрее, чем нанизываю буквы в своих писаниях.

Виолинка проводила нас в сарай, где садовник складывал сено, накошенное с газонов. Уходя, я заметил: королева достала из кофра пурпурную мантию своего мужа, обшитую горностаем — на каждой белоснежной шкурке клякса черного хвостика, — раскроила ее огромными ножницами на большие треугольники, а затем начала быстро сшивать по краям. Я усмотрел в ее жесте, в том, что пожертвовала для нас великолепной коронационной мантией, отказ от надежды вернуться на трон. Мудрая и благородная королева Ванилия утратила веру; введет ли когда-нибудь народ свою королеву в замок? Да, она права: если для блага королевства готовы пожертвовать собой малочисленные верные друзья, можно ли жалеть мантию, столь дорогую и старинную, что в ней могли бы играть актеры Шекспировых времен? Волнение перехватило мне горло, но я счел бы назойливым любопытством спросить, чем занят король Кардамон — бывший король, конечно… И почему они не живут под одной крышей? И что Директор намеревался сделать с Виолинкой, а он-то наверняка готовил какой-нибудь подвох, коли скрыл Корону? Полный благодарности к опальной королеве — ведь она не менее нас рисковала, — напрасно искал я ответов на мучительные вопросы. Быть может, все разрешит завтрашний день?

Городское сено пахло совсем не так, как луговое, но тоже одуряюще. С сеновала уже гремел храп нашего артиллериста, а храпел он так, будто кто тупой пилой узловатый пень разделывал. Я деликатно присоединился к Бухлу и вторил ему. Эпикур, по куриному обычаю, углядел себе крепкую жердь, прибитую к балкам, и умостился на ней, спрятав голову под крыло. Только Мышик еще долго возился, и его круглые глазки — не больше булавочной головки — блестели, как черные бриллианты.

Я слышал его вечернюю молитву:

— О мышебоже! Помоги спасти моего крестного! Я сильный! Приволок ключ от камеры и не устал, даже не отдыхал… Могу тащить на спине целую спичечную коробку! Сделай, боже, так, чтобы и я на что-то сгодился, а не смотрел бы зрителем из чужого рукава. Время серьезных испытаний грядет, сделай же так, чтоб я был достоин своего деда… О мышебоже, ведь ты не станешь помогать бульдогам и гнусному насилию?

Я представил себе, как он просительно сложил тоненькие лапки, как дрожат усики, отягощенные слезами… Клянусь, его молитва была услышана. Другое дело, исполнилось все не так, как мы ожидали, и не на следующий день. Ведь и СУДЬБА должна малость подумать, пока изберет такой путь, дабы свершилось, о чем просим, и дабы открылось при этом, что устремляемся мы к собственной погибели, а история отгромыхает по своим перекатам, вовсе игнорируя наши расчеты. И право же, лучше было заранее принять неизбежное.


В ТЕНИ ВИСЕЛИЦЫ

Утром следующего дня после доброго, сытного завтрака мы примерили палаческие капюшоны. Исчезли знакомые лица и Эпикуров клюв, а в прорезях блестели страшные глаза. В капюшонах мы выглядели зловеще, и неудивительно, когда бы честные жители Блабоны покорно расступились перед нами: один жест — и тесно сбитая толпа на улицах, прилегающих к площади казней, отпрянет, открывая свободный путь.

— У вас так у всех капюшоны, только у меня нету, — плакался Мышик. — А ведь хватило бы такусенького обрезочка материала, остатка какого-нибудь… Для меня, ясное дело, не стоит, я не в счет, потому как ма-а-алень-кий!

Мы долго убеждали Мышика: ведь для его же пользы, никто не поверит в палача ростом с мизинец, всех нас может выдать…

План действия придумали самый простой. Как только подъедет повозка с приговоренным, мы «лезем на повозку, как настоящие вешалы. Молчим, будто воды в рот набрали, не дай бог, бедный Мышебрат узнает нас до времени, не выдержит и радостным жестом испортит все дело. Потом, если настоящих палачей будет немного, сталкиваем возницу, гоним во весь опор боковыми улицами до ворот и — за город. Если же, наоборот, окажется слишком много посторонних, учиняем свалку у виселицы, Мышебрат успеет метнуться в толпу. Мы с Виолинкой взяли кухонные ножи — конечно, без ведома королевы, — самые лучшие, для чистки картошки. Я утром наточил их о каменную ступеньку — будет чем разрезать путы.

Кот быстро окажется на крыше близлежащего дома, и бульдоги внизу могут бесчинствовать себе сколько угодно.

Мы остановились на углу площади Будьтездорового Чихания. Высокая виселица на фоне желтых каменных домов о двух окнах пугала ломаной тенью. Устроители позаботились о том, чтобы смерть можно было увидеть отовсюду. Петля качалась, подобно маятнику, зеваки алчно поглядывали на нее: „Раздобыть бы обрывок веревки… Ясное дело, когда повешенного снимут!“

Ждать пришлось недолго. Толпа заволновалась, зашумела, раздались крики: „Едут!“ Цокот копыт по мостовой и стук колес до меня пока не доносились. Началась давка — толпа напирала к виселице.

— Эй, вешалы, не болтайтесь! За работу принимайтесь! — скандировали на площади.

— Темницы маловато! Повесить Мышебрата!

Везли Мышебрата. Кот гордо поднял голову, зеленые глаза, ясные, не затуманенные слезой по пропащей жизни, быстро пробежали по толпе, по множеству зрителей в открытых окнах домов, и кот устремил взгляд в бескрайние небесные просторы, звеневшие щебетом улетающих ласточек. Возможно, в толпе он высматривал нас, чтобы кивнуть на прощание и заверить: не выдал никого. Любовь, настоящая любовь, требует жертв. Он погибнет, но поднимутся мстители и продолжат дело обновления.

Рядом с возницей сидели бульдоги в обшитых позументом мундирах, алебарды высекали искры из солнечных лучей, искры по очереди вспыхивали в стеклах домов, мимо которых следовала повозка.

„Бедный мужественный Мышебрат! — От жалости у меня сжалось сердце. — Ты не догадываешься, сколь близка подмога, а я ни словом не могу подбодрить тебя! Тележка твоя катится, и ты один, как это всегда бывает, — один должен идти навстречу смерти“.

За связанным Мышебратом стоял толстый палач в красном капюшоне. Мы подняли руки, повозка остановилась.

Влезали по очереди, я опасался, как бы шпики не обратили внимание на Эпикура — он взбирался с помощью крыльев, — однако ему удалось благополучно вскочить на повозку. В сбившихся капюшонах, притиснутые вплотную друг к другу, мы выглядели, словно горстка поникших маков.

— Приветствую вас, братья! Исполним справедливый приговор! — заговорил толстяк; голос показался удивительно знакомым, я даже вздрогнул.

Мы кивнули, молча признавая его старшинство. Значит, вот кто заменит СУДЬБУ, начнет считалку и назначит палача. А едет с приговоренным, дабы проследить за точным исполнением экзекуции. Я подтолкнул локтем сержанта и подал ему моток шнура. К счастью, тот понял на лету. А толстяк одобрительно кивнул, хотят, мол, поживиться на предрассудках, продать зевакам подложную петлю.

Въехали в толпу на площади. Покачивались головы, блестели на солнце лысины, мелькали ленты на чепцах у толстых мещанок. Лица перекошены гримасой ненависти — пустили слух, пойман, дескать, заговорщик из далекого государства, прилетел поджечь Блабону, к тому же шпион — пытался подкупить караул у городских ворот, ночью хотел открыть врагам. Находились и такие, что клялись: у кота обнаружен яд, собирался насыпать в печные трубы; когда в домах все уснут мертвым сном, он без помех выпотрошит все сундуки и шкафы. И чем нелепее, глупее были слухи, тем внимательнее слушали, толпа разгоралась яростью, ревела — точь-в-точь жаждущее крови чудовище требовало все новых и новых жертв.

— Выбрать ката!

— На крюк Мышебрата!

— Зажился долго, повесить, и только!

Рокот бился в стены, казалось, дома и небо дрожат. Нет, через эту враждебную толпу и мышь не проскользнет, не то что кот! Пока доберется по парапетам до крыши, сто рук стянут его за хвост вниз, потащат к виселице и отдадут в руки палача.

Ледяным дыханием меня окатил ужас. Виолинка, притулившаяся ко мне сбоку, шепнула:

— Устроить панику…

Легко сказать, но как отвлечь внимание тысяч глаз от приговоренного? Я пришел в полное отчаяние. Последние минуты. Ну что ж, придется начать борьбу, погибай, но выручай товарища.

Алебардщики первые соскочили с повозки. Стуча по брусчатке окованными железом древками, они норовили попасть по ногам. Зеваки орали от боли и шарахались назад. Вокруг эшафота быстро раздался широкий круг. Настала наша очередь. Мы влезли на эшафот, окружили приговоренного. Низко опущенная петля касалась котовой головы, и он с отвращением прижимал уши.

Толстяк, незнакомец, укрывшийся под капюшоном, поднял обе руки в красных перчатках, и толпа замолкла. Воцарилась такая тишина, что у меня зазвенело в ушах. Еще раз решалась судьба Мышебрата — приговор подтверждает толпа на площади.

— Решайте, что делать с обвиняемым? Судьи вынесли приговор — повесить!


— Болташку! БОЛТАШКУ! БОЛТАШКУ! — Трижды повторенный рев с каждым разом звучал все неотвратимее. У кота задрожали лапы, да и нам всем стало жутко. Стоило сорвать с нас капюшоны, и мы разделили бы участь Мышебрата.

Самозваный мастер экзекуции надавил коту рукой на загривок, заставил его встать на колени. Мы тесно окружили кота, заслонили его от жадных взглядов любителей смерти. Началась последняя считалка.

— Энтличка… — толстяк коснулся моей груди, а я вздохнул с облегчением, — на сей раз меня миновала страшная повинность.—


…петличка,
веревочка,
петелька…

Своим чередом считалка продолжалась до зловещего:


Раз и два и три —
вешать будешь ТЫ!

И он пребольно ткнул меня пальцем в грудь, словно кинжалом пронзил отверстое сердце. В голосе, пока он считал, слышалась нескрываемая издевка. Толпа молчаливо колебалась, от нетерпения переступая с ноги на ногу.

— Нет! — отпрянул я. — Не могу!

— Должен, брат! По первому разу каждый норовит отказаться, разика через три освоишься, а дюжину повесишь — и вовсе пообвыкнешь, понравится…

Глаза толстяка из прорезей капюшона обожгли меня повелительно и гневно — он явно не привык к сопротивлению. Я искал в толпе хоть искру жалости, поддержки, доброжелательный жест, невольную слезу. Но морды окаменели, глаза присосались к чужим страданиям. Неподалеку от эшафота стояла толстенная тетка, огромный бюст ее в откровенном декольте мерно подымался и опадал, как накачиваемый насосом баллон, она подняла руки, готовясь рукоплесканиями встретить смерть узника.

И тут из моего рукава великолепной дугой взвился Мышик! Прыжок был достоин мышиной олимпиады! Он приземлился между оголенными грудями на упругое посадочное поле, оттолкнулся и исчез.

— Ой-ой-ой! — взвизгнула баба и начала подпрыгивать, стряхивая с себя мышь. Одним рывком она разорвала платье, но обнажились лишь изобильные прелести — мыши не было. Толпа заходилась от хохота, все обернулись к бабе, продолжавшей подпрыгивать и визгливо пищать.

— Быстро! — присвистнула Виолинка и сорвала капюшон с головы у шефа экзекуции. Из-под красного полотна показалась разъяренная физиономия Директора акиимов. Собственной персоной! Это он на следствии оплетал меня своей благосклонностью, как паук оплетает муху липкой паутиной. Бухло заломил ему руки за спину, а я накрепко связал их. Он хотел орать, звать бульдогов, но платок Виолинки уже замуровал ему пасть.

— Где Мышебрат?

— Я разрезала веревки, — шепнула Виолинка… — Здесь был, с нами…

Мышебрата словно ветром сдуло.

— БОЛТАШКУ! БОЛТАШКУ! БОЛТАШКУ! — выла разъяренная толпа.

Бухло в капюшоне, как и все мы, с рвением настоящего вешалы быстро справлялся с делом. Признаюсь, я помогал ему с удовольствием.

— БОЛТАШКУ! БОЛТАШКУ С ТРЯСУЧКОЙ! — надрывалась толпа.

Мы схватили бьющегося акиима, затянули петлю у него на ногах. И вот он будто встал на голову! Конец шнура Бухло бросил в толпу зевакам, людишки тянули за конец, точно били в колокол. Акиима дергали на себя, и тогда ногами он касался виселичной перекладины, затем резко отпускали, и реденьким пушком, вьющимся вокруг лысины, он подметал доски эшафота, а лбом то и дело ударялся о деревянный ящик.

И вот у Директора вывернулись карманы, и из них посыпались талеры, целыми пригоршнями раскатились монеты в разные стороны и, весело звеня, исчезли под ногами у толпы.

На рыночной площади заклокотало. Передние ряды бросились на четвереньки, сталкивались головами на манер бодающихся баранов. Начались драки, там и сям таскали друг друга за вихры, вцепившись зубами, пытались разжать скорлупу кулака, только бы вылущить золотое зерно.

Так еще раз подтвердилось: себе акиимы выплачивали жалованье золотом, ну а все прочие получали кожаные кружки с вытисненным кукишем. Подношения в связи с всевозможными делами и прошениями акиимы брали только в старых талерах — коллекционных монетах, — так оправдывали они свою слабость, монеты-де нужны им исключительно для коллекции. В народе на этот случай ходило четверостишие: братья акиимы на высоких постах наставляют друг друга:


Я трудяга, не бездельник.
Правлю за большие деньги.
Ты, брат, тоже не дури,
чистым золотом бери!

Вот почему посыпалось золото из карманов добросовестно встряхиваемого Директора. Зеваки, что дергали веревку, выпустили ее из рук и тоже бросились собирать талеры. Акиим, надо полагать, весьма болезненно грохнулся башкой о доски: эшафот загудел, поднялось облако пыли. Оглушенный Директор лежал точно обмякшая тряпичная кукла. Бульдоги своим глазам не верили, вскочили на помост проверить носом — они доверяют лишь нюху, — и в самом деле, на эшафоте валялся их Директор, грозный и всемогущий. Бульдоги в толк взять не могли, как ошиблись столь тщательно избираемые вешалы.

— Скорей! Бежим! — шепнул я товарищам и столкнул их с помоста прямо на спины толпы. Сам оказался верхом на блаблаке, который самозабвенно молотил кулаками лежащего под ним заморыша и вопил на всю площадь:

— Отдавай! Это мой талер!

Заморыш сунул монету в рот, и оба, сцепившись, снова покатились по мостовой.

А мне никак не удавалось вытащить из-под них ногу, и потому я тоже раздавал тумаки куда попало. Мне в ответ, может, и накостыляли бы, да магия палаческого капюшона спасла, опустились поднятые кулаки, расступилась толпа.

— Где же Мышебрат? — задыхаясь, бормотал я. — Успел ли бежать?

— А Мышик? Вдруг его затоптали? Если б не его героизм, Директор, без сомнения, узнал бы нас, уж он бы присмотрел, чтобы нам всем по очереди устроили болташку!

— Ничего не знаю… Кажется, нам не повезло — приговоренного не отбили, мальца потеряли…

На площади оглушительно загудело, верно, бульдоги спохватились и пустились в погоню. Но нет, я ошибся. Толпа, словно завороженная, перла к эшафоту: у оглушенного Директора обыскивали карманы, жадные пальцы пробирались под кафтан, под рубаху, будто крысы бегали по толстому брюху, пока не вытащили кошель, — спрятанный в штанине. Торжествующий рык пронесся над площадью. Толпа принялась раздевать Директора, извлекать из одежек, чистить, как луковицу. Пока не засветился на солнышке голый зад.

Успокоившись, я сорвал с себя мерзкий капюшон и, скомкав, засунул в карман. Отер мокрый лоб. Как приятно охладило лицо легким ветерком!

Я глубоко дышал.

Виолинка многозначительно подмигнула и жестом иллюзиониста, вынимающего за уши кролика из цилиндра, подняла капюшон с небольшой фигурки, и вместо Эпикурова ярко-красного гребешка и желтою клюва показалась милая усатая мордуля Мяучара!

Я наклонился покрепче обнять спасенного кота.

— Пришлось накинуть на него Директоров капюшон, — похвасталась принцесса. — Иначе не выбрался бы!

— Благодарю вас, дорогие друзья! — растроганно сказал Мышебрат. — До самого конца, даже с петлей на шее, я верил, вы придете на помощь!

— Все удалось только благодаря Мышику! — признал Бухло. — Да, тяжело, ничего не поделаешь, борьба не обходится без жертв, жизнь за жизнь. Откуда только у малыша столько мужества?

— А я, значит, в большие попал? — домогался похвалы Эпикур. — Как долбанул акиима в темя на петушиный манер, он сразу обмяк, и вы его связали.

— Да он уже был связан, когда ты налетел, — шутливо препиралась с ним Виолинка. — Ох, очень уж тревожусь за милого Мышика! Прямо слезы наворачиваются на глаза… А у меня ведь твердый характер, правда, летописец?

— Правда, Виола, ты не подкачала… А о Мышике сочиним песнь, мыши разнесут ее по всему миру… Мяучар! Он пожертвовал собой ради тебя! В благодарность за твое доброе сердце.

— Его дедушка был такой же, — добавил петушок.

— Весь Мышиков род славится отвагой! Мышик герой! Наверняка погиб, и немудрено — целое море топочущих ног… Вон Бухло: мужик что дуб — и то едва вырвался из давки!

— Наш Мышик памятника достоин, — с грустью сказал Эпикур, — Блаблаки обожают павших героев и памятники, денег не пожалеют.

— Непременно поставят памятник, хватит небось кусочка бронзы — самый маленький памятник в мире! Ведь, если сделать его побольше, получится не наш Мышичек, а целая крыса.

Мы сняли капюшоны и пошли вместе. Вполне сойдем за жителей Блабоны. Правда, большинство их давилось сейчас на рыночной площади.

— Помилуйте, дорогие мои! — послышался тоненький голосок. — Вы так красиво обо мне говорили… Я просто не решался объявиться раньше. Взволновался, понимаете… Трудно вас догнать, шагаете семимильными шагами…

Только тут мы заметили: под стеной, в тени, под кустиком засохшей травы что-то поблескивает. Мышик не только выбрался из-под топочущих по булыжнику ног, но и талер прикатил.

— Мышичек, ты чудо! — наклонилась к нему принцесса.

Талер ему не удалось поднять, а так хотелось положить монету Виолинке на ладонь!

— Это для королевы! Мы, мыши, презираем деньги, бумажные грызем на мелкие кусочки, а после валяемся в них…

Все потянулись к нему, каждый хотел его приласкать, в конце концов Мышик запищал:

— Не все сразу! Теперь-то я уж наверняка погибну!

Бухло, размахивая шляпой, подгонял нас, будто кур на ночлег:

— Бежим отсюда! Ведь мы лишь начали дело. Бульдоги привели в себя акиима, в ярости, что денег уже не вернуть, он будет мстить. Надо разойтись, мы обращаем на себя внимание.

— Я к маме! — крикнула Виолинка. — Теперь можно ей все рассказать. Она ужасно беспокоится. Пока, я убежала!

— А я по крутой лестнице на башню. Сейчас услышите мою трубу. Сверху видно все улицы. Встретимся ночью, после двенадцати, когда закончу службу…

— Ты же давно не королевский трубач, — удивился Мышик.

— Тем не менее по-прежнему остаюсь при столице. Даю сигналы с ратуши, кукареканьем приветствую зарю и провожаю заходящее солнце, а если где-нибудь пожар, поднимаю тревогу.

— А ты, кот? Не шатайся по улицам, многие видели тебя под виселицей. Не удалось талер ухватить, за твою шкуру постараются его получить!

— Пойду в замок. Король может не возвращаться в тронную залу, а я вернусь! Крышелаза лучше меня не найти. Встретимся ночью. Жду вызова.

— Не слишком ли близко к бульдогам и проклятому Директору? — забеспокоился я, однако усы у кота уже вызывающе топорщились, а хвост задорно торчал вверх.

— Под фонарем всего темнее. Разве станут они голову задирать, со службы все идут, втянув голову в плечи. Да и приставь хоть самые длинные лестницы, так припущу по кровлям, никто не осмелится ловить меня в моих владениях, — заявил кот с гордостью.

— Только, пожалуйста, не лезь на рожон, лихо не лежит тихо, — напутствовал его Бухло. — Спрячься в какой уголок потемнее да отоспись, впечатлений и так хватает. А ты куда, наш летописец?

— Я? К королю. Пора с ним серьезно поговорить о королевских обязанностях.

— Примет ли он тебя так — прямо с улицы?

— Обязан. Коли завел парикмахерскую, ничего другого не остается. Людишки к нему лезут — каждому приятно попользоваться королевскими услугами, понаблюдать в зеркале, как вокруг него король увивается, сунуть ему в карман за труды один кукиш на чай.

— Найдешь ли дорогу?

— А у меня кончик языка за проводника. Да что там, я город как свои пять пальцев знаю… Ну, договорились — в полночь в парке. В беседке, чтобы не привлекать внимание к домишку садовника и не бросить подозрение на королеву, в парке всякие могут шататься… Ежели удастся, переговорите с людьми, расскажите правду о Мышебрате, зачем мы сюда прилетели на воздушном шаре… Только лишку не болтайте, а то наведете на наш след. Я уверен, шпики уже шныряют, доносчиков настропалили, о чем спрашивать, значит, действовать умно и осторожно, не попасться, чуть что — давать деру… И особливо ты, Бухло. — Я погрозил пальцем. — Не надейся на свои силы… Видели, как на тебе бульдоги повисли, когда нас брали…

— Так ведь мы на коленях стояли, сворачивали оболочку, — оправдывался он. — Кабы я тогда на ногах был, да с хорошей дубинкой, никто бы не подступился…

— Сом с большим усом, да и то попал в вершу, — оборвал я. — Ну, пока… Расходимся…

— А о моих планах никто и не спрашивает? Не затоптали меня, так опять от меня отделываетесь, — возмутился Мышик.

— Пойдешь ко мне в карман. После всех этих страстей пора спать. Баю-баю, малыш. В полночь встреча. Ночь принадлежит заговорщикам.

— И мышам, — милостиво согласился наш герой, и, пока устраивал себе из носового платка уютное гнездышко, кончик хвоста торчал из моего кармана.

Не успел я оглянуться, как остался один на узкой улочке Блабоны. Тишина, только время от времени зальется трелью канарейка в открытом окне или пара голубков понапрасну потребуют сахару и громко захлопают крыльями.


СУМАСБРОДНЫЙ КОРОЛЬ

И вот шел я себе не спеша — обычный прохожий, — прижимал под мышкой объемистую джинсовую сумку, а в ней едва начатую Книгу, написанные страницы которой вы только что прочитали. Приятно ощущалась тяжесть банки с римским вареньем, моим талисманом — ведь каждая ложечка напоминала о покинутом доме… Сколь легкомысленно позволил я похитить себя, а если честно, так просто сам сбежал…

В ушах еще звучали заговорщицкие лозунги, коими прощались уходившие товарищи: „Долой банщиков!“, „Долой акиимов!“, „Да здравствует законная власть на службе народа!“

И ведь так думает не один житель столицы, подобные надписи, поспешно намалеванные мелом, я видел на стенах. Я смешался с толпой, растекавшейся с площади многочисленными ручейками, слышались возмущенные возгласы и громкие насмешки над бульдогами, которые грозились пустить в ход дубинки, если не разойдутся.

Люди расходились не столько из-за угроз, сколько из-за директорского требования вернуть талеры. Прослышали, что собираются перекрыть выходы с площади: сыщики всех обыщут, а поскольку все талеры похожи, как тут отличить, который Директоров, а который свой, посему обещали конфисковать, чтобы не сказать хуже — ограбить, все имеющиеся в наличии монеты. И никому не пожалуешься… Все начальники одинаковы. Просьбу примут, оплату оприходуют, дверь не успеет закрыться за жалобщиком, а жалоба в корзине для мусора — самый надежный служебный путь. А что? Не принимать же меры против себя, своих подводить? Нет, лучше уж такие заведения обходить стороной!

Я прислушивался к недовольным голосам, горожане группками расходились, быстро исчезали в воротах. Окованные двери с треском закрывались, скрежетали засовы.

Привлекать к себе внимание и спрашивать я не хотел, хотя в Блабоне, разумеется, каждый ребенок знал, где стрижет король.

Я все ходил и ходил по улицам, устал, тяжелая сумка мешала. Вышел к фонтану. На каменной скамье сидел бульдог с приклеенной бородой, в темных очках, опирался лапами на белую палку — якобы слепец. Я сполоснул руки под струей воды, он видел это и принял за условный знак — свой, мол.

— Ну что, коллега? Заговорщики как сквозь землю провалились…

— Сдается, они давно уже за стенами города, — подсунул я ему версию. — Полагаю, у них свои люди в карауле.

— Мерзко и думать о предательстве. Скорей всего, забились в какую-нибудь дыру в городе. Прочешем улицу за улицей, выловим негодяев. Не хотел бы я оказаться в их шкуре… Ох уж отыграется на них Директор, взбешен до крайности, всех погоняет и бранит, словно белены объелся…

— Вылезут на свет божий — их сразу выследят. Служба огромная, да подключенных к поискам втрое больше. У полиции есть на кого опереться, — выспрашивал я осторожно. — Это ваш район?

— Слежу за этим заведеньицем. — Он показал белой палкой. — Директор говорил, явятся сюда обязательно, коль попутные ветры принесли их восстанавливать королевство.

Я поднял голову и с удивлением прочитал большую вывеску: „Парикмахерская У КОРОЛЯ“.

Значит, все-таки добрался.

— Директор-то уж знает, у него в руках многие нити сходятся…

— Все! — рьяно заверил бульдог. — Потому и покушение на него организовано. Стреляли из толпы…

Меня так и подмывало рассказать, как было дело, да вовремя придержал язык, лучше промолчать.

— Ты мне на смену?

— Разумеется, беги перекусить… У меня соседний район, присмотрю и за твоим.

— А что у тебя в сумке? Может, зеркало?

— Угадал. В случае чего сигналю на башню Эпикуру, он протрубит тревогу. Понимаешь, здесь нельзя поднимать шум, а то спугнем… Директор велел.

— Хитер, ничего не скажешь, — засопел бульдог с одобрением. — А этот лилипут показался мне подозрителен, так и рвется в драку… Неужели тоже на службе?

— Сугубо тайной.

— А, вот оно как, значит, подсадной. До встречи в канцелярии. Как пристало слепцу, скажу: еще увидимся!

И он отправился, изредка постукивая белой тростью по стенам домов.

Три каменные ступени вели в парикмахерскую, пахнуло запахами одеколонов, паленого волоса, мыла и кремов. Ученый скворец заскрипел в клетке:

— Клиента принесло!

Высокая спинка кресла отражалась в огромном зеркале — о таких зеркалах мне рассказал кот, — раму скрепляла корона и королевские инициалы: С. R. — Cardamon Rex. На мраморной полке над фарфоровым тазом блестели ряды серебряных флаконов и щеток, оправленных в серебро, все из замкового будуара. Тем не менее все выглядело вполне привычно, как в парикмахерской „люкс“.

Занавесь раздвинулась, и в белом халате вошел сам маэстро. На мой глубокий поклон он приветственно взмахнул ножницами. Подобающим царственной особе повелительным жестом пригласил меня занять место в кресле. Перед тем как усесться, я засунул сумку с хроникой под кожаную подушку, банку поставил у зеркала и невольно усмехнулся: банок было теперь две. Король набросил на меня простыню и довольно туго скрепил.

Постоял надо мной в задумчивости. Пальцами расчесывал мои волосы. Королевские руки повисли над моим теменем с просвечивающей лысиной, словно руки пианиста над клавиатурой перед началом концерта. Смотрел он в зеркало, а не на меня. Там, в глубине, грезилась ему совсем другая голова, которую он своим искусством сотворит из благовоспитанной посредственности, изваяет.

— Ваше королевское величество, — шепотом хотел я пробудить его. — Право, мое дело…

— Ты пришел сюда сам, следственно, знаешь: уж здесь-то все решаю я. Я! — Он положил узкую руку на грудь, унимая сердцебиение.

Я молчал, а он вдохновенно творил. Наблюдая все эти манипуляции, я начал постигать его безумие. Крепкие и сильные пальцы словно заряжены электричеством. Наклонил мою голову, смочил волосы, вернее, жалкие остатки волос, теплой водой, смешал из нескольких флаконов какие-то жидкости, втер смесь в кожу, после, пощипывая и поглаживая, сделал энергичный массаж. Схватил расческу, зазвенели ножницы, будто кузнечики в жаркий полдень на лугу, который только-только начали косить. Боже, чего он только не выделывал с моей седеющей головой!

Шипели разогретые щипцы для завивки, по моей трехдневной щетине заскрипела бритва, из облака пены появилось совсем незнакомое лицо — загорелое, властное, ощетинившееся щеточкой усов. Чуть подбрил сросшиеся брови — появилась гневливая складка. Высохшие волосы начали отливать медью.

И вот, оцепенев, я увидел в зеркале того, кем мог бы сделаться, не избери я совсем другого поприща — с полной самоотдачей водить пером по листам Книги. Меня вдруг охватила тоска: порвать с прошлым, начать новую жизнь, — казалось, король подталкивал меня, искушал… Словно кто-то нашептывал: „Будь же наконец самим собой. Видишь, кто в тебе дремлет, погребенный на дне души… Стоит лишь захотеть — и станешь другим человеком!“

Из зеркала на меня вопросительно смотрел некто, кого я иногда в себе провидел, но по-настоящему не знал, и, право же, хорошим человеком он не был. Этот незнакомец, словно вызванный из глубины зеркала, смог бы договориться с Директором, да, во мне вдруг отозвался акиим. Я вздрогнул от омерзения. Ну ладно, коли навязался, сделаю его своим маскарадным обличьем, пусть послужит мне лучшему, кого с таким трудом в себе взрастил, воспитал вместе с родителями, отбирая лучшие черты из наследия многих поколений, а ведь среди моих предков были разбойничьи атаманы, авантюристы, готовые продать свои сабли к услугам любому, кто в них нуждался, лишь бы хорошо заплатили.

Король отступил на шаг, сложил руки на груди. Обошел вокруг меня, будто оценивал произведение искусства. Пожалуй, угадал мой внутренний протест — чуть презрительная улыбка тронула его губы. Его не удовлетворило свое произведение, как через несколько дней мое не удовлетворило меня, когда я прочел поспешно набросанные страницы. А тогда надо мной склонялся подлинный художник, впечатлительный артист, каковые, окажись они на троне, всегда представляют опасность для своих подданных.

— Мне показалось, ты хочешь о чем-то спросить?

— Нет. Я все понял.

Я сидел, оглушенный открытием, а он с издевательской усмешкой всматривался в мое отражение в зеркале. Голова, отрезанная белизной простыни, словно не принадлежала мне, это король изваял ее из некоей неопределенности. Я сидел прямо на плоской кожаной подушке, под ней, подобно цоколю, лежала укрытая Книга, моя хроника Блаблации. В сумке на вешалке Книгу не оставишь. Во время парикмахерских обрядов, перекрашивания и пострижин, когда я силился осмыслить, кто же я таков, любой сыщик мог незаметно ее вынести. Книга оказалась бы полным доказательством вины, мне даже не пришлось бы скреплять признаний своей подписью.

— А теперь, коли ты узнал меня, я спрошу: кто ты? Тот ли, кто сюда вошел не знаю чьим наущением, или некто, кого я разоблачил своим искусством?

— И тот, и другой. Я писатель. Пишу историю королевства. Пришел сюда, тревожась, из приязни к тебе. Не ожидал я такое застать в Блаблации. Что сделали вы с Отчизной? В чьи руки предали?

— Приветствую тебя, брат! — прошептал он торжественно. Да, здесь прозвучало предложение истинного братства, а не Директорова подначка к участию в преступлениях и злодействах. — Ты меня понял и оправдал…

Я долго подавлял мое призвание, жажду творить! Пытался искусство подменить игрой, стрижкой пуделей вытеснить призвание… Дошло дело и до дворян. Уступали моей тирании. Тряслись за свою карьеру, а ведь я хотел совсем иного… Хотел извлечь и показать им единственный их шанс: чтоб уверовали в свои крылья, а не ползали во прахе у подножия трона… Ведь ползали даже не у моих ног, ибо почитали себя умнее или просто сметливее меня. Я давно прозревал их насквозь. Сколь много добра могли сделать для народа, задумайся они хоть на секунду о благе его! Мне смертельно надоело убивать время среди них. Пришлось выбирать: искусство, творчество — или царствование. Я предпочел покинуть трон, лишь бы обрести себя. Не многие решились бы на это. За подлинное искусство приходится честно платить — жизнью, кровью, тяжкими унижениями… Не удивлюсь, ежели прослыл безумцем.

Я не опровергал слухи, это давало мне свободу. Представь себе: властелин видит себя этаким памятником в бронзе, на коне, несомненно, он ввяжется в войну и за собой вовлечет страну, трудности для него не существуют — он рассечет их мечом, как Александр Македонский… А если владыка поэт, и поэт на тропе, он должен чувствовать себя великим — и потому поджигает столицу, как Нерон поджег Рим, лишь бы иметь достойный фон для своих поэм… Для блага страны я предпочел вовремя уйти. И, как видишь, меня не побивают каменьями…

— Итак, ваше величество, не хочешь, как твои предшественники, служить народу? Власть, не сознающая, что править значит не только приказывать, но и внимательно выслушивать народ, служить ему, — такая власть вырождается; чувствуя же неуверенность, прибегнет к насилию, вынуждена будет угрожать и устрашать, а для устрашения совершать несправедливости — и тогда получит отпор. Случается, и вооруженный. История учит, такая власть будет свергнута. Кто правит, обязан знать: народ и время вынесут приговор. И пусть сегодня властелин недосягаем, безнаказан, превыше любого закона. Но все-таки закон есть, он, подобно топору, занесен над любой головой. Так, значит, государь, ты не хочешь уже служить народу?

Король молчал. Огоньки мерцали в темном серебре зеркала.

— Отчего же? Я творю, значит, служу, — начал он уязвленно. — Возможно, иначе, чем раньше, но продолжаю служить. Подданные видят лишь, чего я лишился, от чего добровольно отказался, и никто не хочет понять, сколько приобрел. Поверь мне, случаются минуты, когда я по-настоящему счастлив. Ваяю ножницами и гребнем, открываю человеку его подлинный характер, творю… И свободен!

— Почему же ты избрал столь эфемерный материал? Одно купанье, дождь или ветер — и вся работа насмарку… Пройдет две недели, волосы отрастут…

— Из смирения, дорогой брат; материал твоего искусства, к примеру, еще более эфемерен — сочетаешь слова… А они стареют, увядают, отмирают и вместе с поколениями уходят в прошлое. Меняется значение, слова по-разному прочтут разные люди, все зависит от того, каков человек, недоброжелательным оком пробегающий твою Книгу. Может ли уделом слова стать вечность? Бумагу часто пожирает огонь, оставляя пепел; книга, чудом не сгоревшая, истлевает в пыли, ее точит книгоед. А к лучшим твоим страницам, самым сердечным излияниям уже подкрадывается ребенок с ножницами… Или просто вырвет страницу, сделает кораблик и пустит его под дождем в канаве…

Право, важен лишь импульс, дрожь восторга и беспокойства, внезапный отклик, разбуженный в читателе… Или жажда перемен, духовный голод? Уверуем в силы человеческого разума, засеем надежду… И пусть обманываемся возможностью совершенства и полета! Когда-нибудь явится новый Икар и воплотит мечту. Хотя и он, подобно нам, тоже заплатит дорогой ценой. Но все-таки это мы будем его крыльями.

В клетке попискивал скворец, язычки свечей в подсвечниках пульсировали, взволнованные нашим беспокойным дыханием.

— Поверь мне, — горячо продолжал он, словно наконец-то встретил человека, вполне его понимавшего. — Я отрекся от трона и обрел иное, стократ великое королевство. И потому ты меня поддержишь, объяснишь подданным, что вопреки безумию я мудро избрал свою тропинку в жизни. И буду следовать лишь этой тропой.

Наши взгляды встретились в зеркале, я опустил голову — мне были понятны жаркие его признания. Моя миссия потерпела крах. Король никогда не вернется на трон.

Меня снедало чувство вины. Сколько раз я сам совершал подобное предательство. Не служил, а играл в творчество, забавлялся словами, по своей прихоти изменял их значение. Но спустя годы убеждался: подлинное искусство всегда служит; оно поит и насыщает даже тех, кто тянулся к нему бессознательно. Даже варвара, стремящегося уничтожить искусство навсегда, оно в силах поразить — искусство оставляет семена в умах его детей… И торжествует. Искусство бессмертно, хоти, случалось, проходили многие годы и, казалось, от него безвозвратно избавились!

Дверь с треском распахнулась. Ученый скворец затараторил:

— Ждать! Ждать, говорят тебе… У короля клиент!

Разумеется, не послушались, нагло ворвались. У сопящего бульдога в мундире, искавшего мой след, блестел влажный нос. Он обнюхал меня и громко чихнул — король успел освежить меня ароматной можжевеловой водой. Следом за бульдогом в мундире все углы обшарил слепец, белой тростью поднял занавесь в нише. Я замер.

— Чего вы ищете?

— А того с большой сумкой, — отрапортовал он. — Я бы его сразу узнал. Слепой-то я слепой, да хорошо вижу носом.

— Сюда не приходил тот, кого вы ищете…

Слепец поднял на лоб темные очки, его быстрые, налитые кровью глазки впились в нас четверых — большое зеркало удваивало интерьер парикмахерского салона.

— Да, это не тот. Кого мы ищем — другой породы: учтивый, вежливый, — сопел слепец. — Видно, пошел дальше. И сумки нет на месте. — Он показал большим пальцем на вешалку, пустые крючки блестели позолотой. — Директор все нас высмеивает: тот, дескать, каждый день строчит по обширному рапорту и сам про то не знает… Значит, почти коллега.

— А люди говорили… — упрямился бульдог в мундире. — Под присягой готовы показать, собственными глазами видели…

— Свидетель самый лгун и есть, — рявкнул слепой. — Выслуживаться горазд!

— Прочь, прочь! Не мешать! — посвистывал скворец, король послал ему кончиками пальцев воздушный поцелуй.

Выходили неохотно, с порога бульдог в мундире напомнил уже не королю, а, так сказать, брадобрею:

— Ежели явится кто из этих, с афиши, донести немедля.

Однако слепец турнул его к двери, небрежно махнув лапой: и так известно, король никогда не донесет.

Когда все успокоилось, я робко спросил:

— Что же будет с Блаблацией?

— До сих пор прекрасно обходятся без меня. Как народ захочет, так и будет, а вот знает ли народ, чего он хочет, — это другое дело…

— Ваше королевское величество изволит шутить. А я могу поклясться, сюда часто приходят не стричься, пусть здесь стригут и артистически, а затем, чтобы излить душу. Сколько еще акиимы будут хозяйничать в замке?

— Я сам отрекся от короны. И все вздохнули с облегчением — не пришлось меня свергать, — сказал с горечью король.

— А короной завладел Директор, который спит и видит, как бы водрузить ее себе на голову. Хоть и без короны делает все, что ему заблагорассудится. А может быть, ему и того довольно, что присвоил корону и по ночам украдкой примеряет ее перед зеркалом.

Король молчал, казалось, судьба короны мало его трогала.

— А вторгнись вдруг сюда народ и на руках, с приветственными кликами понеси ваше королевское величество в замок? — пытался я втянуть короля в заговор.

— Тогда я убегу из замка через кухню! Я разорвал все связи, даже с женой вижусь раз в неделю за воскресным обедом. Она верит в возвращение и в изгнании чувствует себя королевой. Я же скипетру предпочитаю ножницы. Лежу себе в алькове, обдумываю новые модели, творю. И счастлив. А вы хотите лишить меня этого?

— Вся наша экспедиция впустую, — заломил я руки.

— Но ведь вам никто не запрещает спасать королевство. Иные тоже пытаются ощупью что-то делать. Особенно молодые, они всегда готовы на жертвы. „Сложим головы, лишь бы все изменить!“ Сами не понимают риска, для них жизнь — вечное ожидание перемен. Легко сказать: „Народ хочет этого“. Да за народ-то говорят единицы. В конце концов народ их поддержит, чужие слова признает своими. Голос вожака примет за собственный, задавленный молчанием скулеж… Сознательное меньшинство всегда подталкивает к действию вялое большинство, которому ясно лишь одно: ему плохо живется и каждый новый день гнетет; а умеет сие большинство лишь стонать, когда ненароком проснется ночью, выругаться — опять же от чувства собственного бессилия, и самое большее, на что способно, — перестлать постель, взбить подушки и почивать дальше…

Бросьте клич окрест, путей поищите. Только меня не впутывайте.

От будущего король отпихивался обеими руками. Но вдруг задумался:

— Разве что королевство окажется в опасности, Блаблация… И все равно я не возглавлю армию, как прежде, а пойду рядовым. Исполнить сыновний долг перед Матерью-Родиной.

Он еще раз с удовольствием осмотрел свое творение — в зеркале красовался рыжеволосый авантюрист. Кажись, и я, ан вовсе не я. Мое превращение надобно с умом использовать. Черт знает, насколько хватит этого маскарада…

Король умелым взмахом снял с меня простыню. Я живо вскочил, решительный, готовый к борьбе. Даже движения у меня изменились, стали увереннее — горе бульдогу, подвернись он под руку!

Король пожал мне руку с такой сердечностью, будто благодарил за что-то. Я не осмелился совать ему деньги.

— У вашего королевского величества огромный талант!

— Просто я гениален, — согласился он скромно.

Вот так все встало на свои места: как бы то ни было, но король стал близок акиимам, ибо ставит свое искусство, а значит, себя самого превыше наследственного долга перед народом. Угасло в нем самое важное, что смягчает тяжесть бремени, облегчает тяготы служения, а без служения какая же это власть?


В КОЛЬЦЕ ОПАСНОСТИ

Сразу за углом аппетитно запахло бараньей печенкой с чесноком. Или хорошо нашпигованной телятиной? К телятинке хорош молодой картофель, посыпанный укропом, в коричневом соусе… Пара нежных листиков салата из самой середки, аппетитного, позднего в этом году… Еще несколько теплых дней, подернутых дымкой, и травы схватит седой иней.

Однако харчевни не видно. Обеденные ароматы явно просочились из-за наглухо закрытых ставен. Миновало время, когда, наготовив полные горшки, созывали гостей. Теперь всяк торчал у себя дома, как дятел в дупле.

Вот пахнуло теплым дыханием только что вынутой из печи сдобы. Я закрыл глаза и сразу увидел булочку, посыпанную крошкой, по краям румяную и хрустящую, с приятной шероховатостью, всю в белых пупырышках, обильно припудренную ванильным сахаром. Видно, я здорово проголодался. Судорожно сглотнул слюну, а в животе будто вороны свили гнездо — такое доносилось карканье.

Улицы опустели, только две девочки прыгали, как воробьи, — играли в классики. На мое приветствие не соизволили ответить. Эпикур протрубил с башни ратуши. Ему хорошо: закусить, может, и не закусывал, зато досыта наклевался кукурузы с оловянной тарелки.

Трактир „У бездельников“. На вывеске упитанный молодец развалился в ленивой позе. А в помещении пусто, скатерти и крахмальные салфетки, торчащие на столах, пронизывают зимним холодом. Двое мужчин сидят в углу над едва пригубленными кружками пива. Кельнер на подносе принес им соломинки — подуть в пиво и взбить пену, — на пиве ни малейшего намека на пену… Но те, не шевелясь, меланхолично вдыхают запах солода.

В другом конце комнаты спиной ко мне бульдог в мундире степенно выедал что-то из глубокого блюда, концы салфетки, как заячьи уши, тряслись от усердия так, что завидки брали.

Я выбрал столик подальше от других и позвал кельнера. Попросил меню, кельнер доверительно шепнул:

— Что передать повару? — И, заметив мое удивление, добавил: — На кухню что отнести?

— Отнести? Мне нужно принести.

— Чтобы принести, сперва надо отнести, мяса нету, а с овощами опять же недобор.

— А как же другие посетители? — Я показал занятые столики.

— Господин сержант ест свое. Накрыл торговку из-за Кошмарки, конфисковал корзину с продуктом. А те двое нюхают сцеженные со дна бочки пивные остатки. Мутная кислятина, ни следа пены, только брюхо пучит… А вы, уважаемый, приезжий? Давненько не бывали в столице?

Глазки внимательно ощупывали меня, его явно интересовало содержимое моей сумки, пристроенной на спинке стула.

— Я бывал здесь еще во времена короля.

— Давненько, давненько! Теперь король бреет наголо, а мы голые ходим, — пошутил он неудачно и едко, продолжая вертеться вокруг меня, и вроде бы случайно оперся рукой на сумку — пальцам доверял больше, чем глазам. Мне грозила явная опасность. Бульдог уже дважды оглядывался, не выпуская из лап тарелки: вылизывал остатки соуса. Подрезанное ухо наставил в нашу сторону.

Я послал кельнера на кухню разузнать, вдруг что-нибудь найдется, за ценой, мол, не постою, а сам на цыпочках выскочил на улицу. Два прыжка — и я в темной подворотне напротив.

Не успел перевести дух, как сержант и кельнер выбежали на улицу следом. Посмотрели по сторонам, бросились бежать, наверно, почудилось что-то подозрительное за углом. Бульдог, подзуженный кельнером, забыл снять салфетку с толстой шеи, мчался галопцем так, что тряслись жирные ягодицы.

В подворотне долго не укроешься, хозяйка с первого этажа уже заинтересовалась моей особой. Подозрительно выглядывала в щель, оставив дверь на цепочке.

— А вы к кому?

— Да так просто.

— Значит, вынюхать, обворовать или по нужде…

— Да что вы? Разве я похож на ворюгу?

— А кто вас нынче разберет: чем вороватей, тем лучше одет.

В щель приоткрытой двери она грозила мне пальцем. Ждать нельзя, баба вот-вот поднимет визг на всю улицу. Я вежливо поклонился и степенно вышел на улицу. Разумеется, в сторону, противоположную той, куда помчались преследователи. Так и кончился мой обед: только страху наелся. А бабу я недооценил, она вдруг распахнула окно и, высунувшись на улицу, заорала:

— Злодей, караул! Удирает… Вовремя я его спугнула…

Из всех окон повысовывались падкие на скандал соседки.

Я свернул в переулок и вышел на маленькую площадь. У большой афиши собралась толпа. На афише красовались все трое: Бухло, Мышебрат и я. К счастью, ненавидящая рука, изображая нас гнусными тварями, до неузнаваемости исказила лица. Нас обвиняли в контрабанде, убийствах, поджогах и даже в отравлении колодцев, так что людишки охали и ахали от ужаса. На афише похожа была только моя сумка, посему я демонстративно размахивал ею: не подумайте, мол, скрывать мне нечего. Директор обещал нешуточную награду доносителю.

Я норовил побыстрее обойти горожан, обсуждавших способы нашей поимки, как вдруг путь мне преградила белая трость.

— Разрешите пройти.

— Прочитайте бедному слепому, о чем там пишут!

— Уже во второй раз не на того нарываешься, коллега, — рявкнул я, а шпик опустил темные стекла на кончик носа и жалобно посмотрел на меня.

— Ошибка. Простите, показалось, знакомый голос.

Я благословил ловкие пальцы короля и его парикмахерские таланты. Не узнал, а ведь профессиональный сыщик, слежка — его насущный хлеб. Как и у меня. Я тоже люблю побольше знать. Нестерпимо хотелось есть, а посему я озлился на себя: согласился, дурень, на похищение из дому; заодно досталось и моим скрывающимся друзьям — ведь наверняка поудобнее меня устроились, — да и вообще всей Блабоне. Улицы нашпигованы доносчиками, тайно собрать людей, готовых бороться, будет неимоверно трудно. Сумка с Книгой и банкой казалась все тяжелее. Но пока что я не хотел расправляться с вареньем. Не ровен час, угожу в переделку и покруче.

Я брел по аллее между домишками в маленьких садиках. Через кроны золотистых яблонь просвечивал красный кирпич оборонительной стены. Я с завистью проводил взглядом стайку воробьев, перелетевших на пригородную стерню. Словно в насмешку, стая, чирикая, расположилась на ближайших деревьях.

За деревянным забором, посеребренным непогодами, старая женщина собирала сливы — осторожно нащупывала их в листве, а после срывала. Не много же она соберет, едва дотягиваясь до плодов с шаткой лестницы. И корзинка у нее такая, в какой Красная Шапочка относила завтрак своей больной бабушке. Я наблюдал за старушкой, а она доброжелательно улыбнулась и робко спросила:

— Не хотите ли венгерок? В этом году урожай небывалый. Плоды лопаются от сладости.

Я не заставил себя упрашивать, вошел, старательно закрыл на крючок калитку. Сумку упрятал в поникшей траве. Приволок прочную лестницу и принялся снимать сливы по всем правилам. Плоды так и просились в рот — в сизой кожурке золотистая сочная мякоть с косточкой. Я с наслаждением поедал зрелые сладкие сливы.

Седые кудряшки то и дело выбивались у старушки из чепчика, живые голубые глаза смотрели доброжелательно. Она оценила мою работу — под деревом быстрехонько появилась большая корзина, которую я усердно наполнил сливами.

— Нынче никого не дозовешься помочь. К мам, старикам, в мире и вовсе доброты поубавилось. Все, даже собственные внуки, наперед спрашивают: „Сколько, бабуля, заплатишь?“ Видно, думают про себя: сидит бабуля на денежках и копит, ох, копит. А нам как бы пригодились… Мы бы их раз-два и приспособили. Хорошо хоть сливу спокойно снимать дают, а то ведь участковый бульдог так и норовит забежать да проверить, чисты ли у меня руки.

А как зимой печь топить прикажете? Сажа, ведь она пачкает. Не рукам — совести надобно чистой быть, сердцу тоже… Только кто их проверит? Какая комиссия?

Вы несовременный, сразу видно. Так усердствуете, будто в своем саду. Другой на неделю бы растянул — работа-де не волк, в лес не убежит… Ешьте, пожалуйста, досыта. С дерева — самые вкусные. Без вашей помощи ждать бы да ждать, пока осенние ветры деревья отрясут.

Довольная старушка топталась под деревом, внимательно поглядывая на меня.

— Наготовлю повидла, намариную в сладком уксусе с гвоздикой, малость в духовке насушу — для рождественского взвара. Надо бы и груши четвертушками посушить… Стараюсь вот, делаю, а сама одна-одинешенька, как перст. На рыночной площади вроде и семья у меня живет, а навещают редко, я на своей могилке, в семейном склепе, чаще бываю. Кладбище рядышком. — Она показала тонкой, будто иссохшая ветка, рукой на купу рыжих и желтых деревьев. — Мне и не боязно. Родных и добрых знакомых на кладбище больше, чем на улицах Блабоны. Да, подлые времена грядут, лучше не ждать, пора убираться восвояси.

— Не годится так говорить, — замахал я руками, сидя верхом на ступеньке садовой лестницы. — Почему добрые люди отдают этот мир злым? Для кого вы будете делать компоты? Кого сливами угостите?

Старушка привела меня в чистенькую кухоньку, медные формы для выпечки светились, словно благоприятные человеку созвездия. Велела оставить корзину на полу — удобнее запускать в нее руку.

Хоть и объелся я сливами — прямо не я, а этакий огромный вареник со сливовой начинкой, — при виде кружки горячего чая и краюхи домашнего хлеба, обильно намазанного маслом, уселся к столу и принялся за пиршество. Ох и вкусно же было! Даже на сердце полегчало.

— Наработались, не худо подкрепиться. А я собираюсь дать вам слив полную сумку…

Я вскочил и помчался в сад. Сумка исчезла.

Старушка приковыляла за мной.

— Что ж это ты, дорогой, так всполохнулся? Или сокровища какие у тебя в сумке? Побледнел, бедный, как не нашел на месте, небось подумал, не попала ли сумка сыщику в лапы? Да спрятала я твою сумку, видала афишку-то. Стара я, а не совсем из ума выжила.

— В сумке моя Книга, — признался я, оглянувшись, не подслушивает ли кто. — Пишу вашу историю…

— И не поспеваешь небось за историями-то, у нас все что-нибудь делается и делается. Знаешь, что я тебе, родненький, присоветую? Оставь ты Книгу у меня, а в сумку насыпь слив, форма у сумки изменится. Послушайся старой. Я тебе надежный тайник придумала. — Она показала на собачью будку, выстланную соломой.

— Собаки нет в будке?

— Нету. Собачку давно уже похоронила под жасмином. Только она, такая верная псина, не оставила хозяйку. Всегда со мной. Иногда слышу, скребется в дверь, подвывает, чтоб впустили. Открою, ветер загонит несколько листочков, а мне сдается, моя Гагуня вбежала и рассказывает, что видела в огороде да разнюхала за забором; она вроде меня, очень поболтать любила. Мы всегда прекрасно понимали друг друга. Необыкновенная собачка, сиротка, видно, потому ко мне и привязалась, а ее братьев и сестер в мешке с кирпичом, чтоб потяжелее было, утопил в Кошмарке крестьянин.

Старушка загляделась сперва в угол у печки, а после словно погладила кого-то на коленях. Мне послышалось постукивание собачьих коготков.

— Вот и Гагуня вернулась… Уж я-то знаю, что вернулась.

Я без всяких колебаний доверил старушке Книгу. К собачьей будке легко прокрасться даже ночью — никого не разбудишь, и вновь написанные страницы подложить нетрудно. Старушке я на прощанье поцеловал руки, а она уложила полную сумку слив — даже неловко как-то, не ограбил ли беднягу.

— И других угостишь, миленький, поделишься с кем… Будь у меня силы, я отнесла бы слив королеве.

— Я передам, — вырвалось у меня. — Еще сегодня увижусь кое с кем, близким королеве.

— Возьми тогда и эту маленькую корзиночку. И приходи ко мне. Найдешь? Рядом с кладбищем. Заблудишься, спроси про бабулю, прогуливающую поводок без собаки, старая пани с невидимой собачкой… Любой ребенок тебе покажет, они знают Гагуньку.

Старушка проводила меня до калитки.

— Не подумай, я не помешанная, афишу читала и сразу тебя узнала, когда к забору подошел. Ты не поджигатель и не отравитель. За трудное дело вы взялись. А люди придут к вам. Все больше и больше… Да поможет вам бог. — Она перекрестила мою склоненную голову.

У меня потеплело на сердце. Может быть, еще не все пропало. И добрых людей не так уж мало, просто настали такие времена, что приходится скрывать доброту как слабость. Честность почитается глупостью, коли уж все перевернулось и каждый норовит урвать кусок из общественного, заграбастать побольше, уволочь домой, как лиса волочет добычу в нору.

Порядочных людей сплотить надо, вместе они поймут, сколь сильны.

Сразу за кладбищем меня задержали двое в штатском, пистоли под мышкой оттопыривали кафтаны. Бросились ощупывать сумку, хотели все высыпать на тротуар. Я засмеялся:

— Вы что, слив не видели? Красота и глупость — дар божий, только стоит ли глупость выставлять напоказ? А ну как напишут на вас донос и Директор признает, что не годитесь вы для такой службы? Кроме рвения надобно иметь и нюх, знать, кого обыскиваешь…

Я говорил шепотом, спокойно, и они начали извиняться. Их я не угостил сливами, чтоб не говорили после, будто пытался подкупить.

Ну и медленно тянулось время в тот осенний день! Как долго до встречи с товарищами! Низкое солнце еще пригревало, и в щелях стен самозабвенно звенели сверчки.

Решил заглянуть на погост — сейчас мне лучше с мертвыми время провести, чем с живыми. В тишине посижу на скамейке, подумаю о суете всего, за чем люди гонятся, что жаждут заполучить, чем завладеть… Я выбрал замшелую каменную плиту, сюда давно никто не заглядывал, не приводил могилку в порядок. Может, все поумирали? В такое место никто не придет неожиданно, не станет допрашивать, что мне здесь нужно, не приходился ли я коллегой их деду.

Между рыжими каштанами дремали памятники, бюсты генералов, вождей с гордо закинутой головой и зелеными усами плесени. А в этот день золотой березовый лист украсил их орденом осени.

Грустно клонились долу женские фигуры, младенцы с отбитыми крылышками тщетно пытались взлететь — их босые ножки вросли в камень, а плющ с листьями, словно вырезанными из кожи, обвил их и накрепко привязал к месту.

Порой теплый благоуханный ветерок с терпким запахом увядающей листвы, что пышным покровом укутала землю, будил ропот в кронах деревьев. Лопнула колючая кожурка, и пестрый каштан покатился к моим ногам, словно кто-то бросил его из укрытия, чтобы привлечь мое внимание.

И тогда прозвучал едва слышный зов трубы, далекий сигнал, я склонил голову, пытаясь уловить, откуда доносится звук — из-за стен, где искрится низкое солнце, или из-за розоватого облака, бросающего холодную тень?

Наконец я увидел: на военном барабане и перекрещенных стволах пушек стоит бронзовый капрал Марцин Типун, петух-герой. Отец Эпикура! Старый воин, отдавший жизнь за Виолинку…

Я привстал, взволнованный воспоминаниями. Значит, здесь у капрала символическая могила… Сюда приходили дети — могила усыпана букетами полевых цветов. Уволенный из армии, он не перестал быть солдатом. Спас два соседних государства от войны. Не играет ли он сегодня, в теплом дыхании ветра, тревогу? Сигнал чуть слышнее комариного звона? Не призывает ли он меня твердо идти тем путем, с которого потихоньку сошло столько людей ради собственной выгоды и барышей?

— Играй громче, капрал! — шепнул я. — Пора пробудить в сердцах блаблаков готовность к самопожертвованию! Пора напомнить великие деяния предков! Уверяю тебя, твой сын Эпикур — достойный тебя наследник!

В этот миг взорвалась разноголосица труб, мерно бил барабан — мелодия траурного марша огласила кладбище. Оркестр провожал умершего, по центральной аллее тянулась погребальная процессия. Блестели медные инструменты, музыканты шествовали, замирая на каждом шагу, словно на последнем.

Гроб несли на плечах, среди провожающих я узнал нескольких сыщиков. Неужели хоронят Директора? Я решился спросить, хоть и рисковал; ну да ладно, если меня кто узнает, скроюсь среди памятников, притаюсь в лабиринте аллеек, здесь меня не схватят.

В конце процессии шел один из тех, что обыскивали меня в последний раз, при упоминании о знакомстве с Директором он приветствовал меня как доброго приятеля.

— Кого хоронят?

— Да один советник получил взятку и дома один-одинешенек сожрал четверть теленка, лишь бы ни с кем не делиться, а телятина, впрочем превкусно приготовленная его женушкой, нафаршировала его так плотно, что выдавила душу вон… Провожаем только до ворот в стене, сегодня усиленный контроль. У тебя сегодня дел много, иди с ними на новое кладбище… Тебя не знают. Тебе проще, — просил он.

В замке скрежетал огромный ключ, заклацала цепь. Склонив головы, первыми вышли те, что несли гроб. За ними провожающие. Бульдог их внимательно пересчитывал. Оркестр задержали у выхода, оркестранты убирали инструменты в дерматиновые футляры. Сделалось совсем тихо.

— Считаешь тут, записываешь, все равно потом одного недосчитаешься.

— А кто задумал бежать? Покажи! Сей же час его за шкирку приволоку.

— Покойник.

Бульдог вздохнул с облегчением, даже криво усмехнулся шутке.

— Ты, зубоскал! — погрозил мне лапой, а я уже спускался по тесному проходу в стене в красный блеск заходящего солнца, словно погружался в разверстую пасть печи.

На пологом склоне разрасталось новое кладбище. Умершие не боялись остаться за стенами города, даже если б наступали враги. Вдали сквозь желтые кусты ракитника бодро мчала свои багряные воды самая большая река в Блаблации — Кошмарка.

От широко разлившихся вод; поросших камышом болотистых лугов несло запахом ила, тухлой рыбы и конской мяты. Я повертелся среди могил. Миновал яму, вокруг которой происходила похоронная церемония, и спустился к реке. Мне стало не по себе среди каменных ваз, огромных глыб, установленных на могилах, — семьи как будто опасались, не восстал бы покойник из мертвых, и для верности придавливали его непосильным бременем. Горожане и здесь кичились своей зажиточностью, соперничали друг с другом похвалами, высеченными на плитах, из кожи вон лезли, лишь бы затмить соседей.


ПРИМЕРКА К ТРОНУ

Я спускался по заросшей тропке, земля — черная лента — пружинила под ногами. Вышел к забору, заросшему упругими засеками ежевики. Тяжелые, темно-синие терпкие и сладкие ягоды так и просились в рот, я ловил их прямо губами. Я продирался в глубь колючих зарослей, пока неожиданно не натолкнулся на дыру в заборе. Доски держались на одном гвозде, открывался искусительный лаз, не смог я устоять, перелез и направил свои стопы к берегу Кошмарки.

Вода текла резво. Я расправил плечи, глубоко вздохнул — как хорошо на свободе! Удрал из города, где постоянно меня выслеживали, чтобы выдать акиимам. Какое великое облегчение, какой отдых! И тут мой нос уловил привычный запах догорающего дерева, в лозняке потрескивал огонь и, словно туман, низко стлался дым.

Меня разобрало любопытство; я осторожно ступал, нырял в просветы между ветвями переплетенного ракитника, перелезал через бревна с облупившейся корой, принесенные паводком и засыпанные ржавым песком. Остро и терпко пахли узкие листья, бесшумно осыпавшиеся при легком прикосновении. Вот я и у цели… Подростки сидели на корточках вокруг дымящего костра и палочками доставали из золы печеные картофелины. Перебрасывая картофелину из одной измазанной ладошки в другую и дуя на нее изо всех сил, ломали обугленную кожурку, а белую мякоть солили крупного помола солью из тряпочки. Я глотал слюнки и подползал на четвереньках к пирующим. Бедные горожане, думал я с жалостью, насколько же беднее ваша жизнь, если не знаете этого чудесного горячего запаха, бьющего от разломленной печеной картофелины, если никогда не обжигали себе рот, осторожно кусая хрустящую горечь, потому что нет никакого терпения дождаться, пока остынет.

Я подполз тихо, но они были настороже. Разбежались с криком, как стайка спугнутых воробьев.

— Деру, господа!

— Узелок, ноги в руки! Облава!

— В кусты!

Однако никто за ними не бежал, не преследовал, не угрожал, не пытался задержать. Недоверчиво подходили ближе.

Я устроился на корточках, разгреб золу и уплетал картофелину, обильно посыпанную солью, а дым, гонимый едва заметным ветерком с реки, вуалью обвился вокруг моей шеи. Даже глаза не щипало, ласкался по-кошачьи, вызывая воспоминания детства.

— Не бойтесь! Идите сюда! Я вовсе не хотел прервать ваше пиршество, просто очень уж я люблю печенную в золе картошку, чтобы смотреть со стороны, пока вы лопаете.

Успокоились. Убедил их и мой испачканный рот: я не походил на посланца чистюль, шпиона банщиков. И лапа, которую я им протянул, тоже служила порукой — грязная, обтертая о мокрый песок и сполоснутая в зеленой воде. Они протянули мне свои, не чище.

Мы в согласии вытаскивали последние картофелины, взамен я угостил их сливами. И сумка полегчала. Собрали еще хвороста, огонь выстрелил высоким пламенем.

— Печь картошку запрещено властями. Грязное занятие! — издевались они. — Как можно жить — и не испачкаться?

— Банщиков — в баню! — рявкнул веснушчатый. Нос у него усеян такими кляксами-веснушками, словно чихнул в полную чернильницу.

— Пускай занимаются ваннами, мылом и щеткой. Банщиков — в баню! Достойное для них занятие, ничего унизительного. Это у них все в голове перевернулось… Воображают себя самыми главными!

— Люди ворчали, когда разбазаривались общественные гроши, самое, дескать, время людей чистых рук ввести в королевский совет! А они все поняли дословно! Стали во главе обновления! — насмешничали парнишки.

— Ведь не о чистых руках речь шла — о чистоте сердца, совести! Хоть и плохо лежит, не воруй, не используй свое положение для себя и своей семейки. И ведь никакая стража ничего не убережет, самим надо… Править — это не только нос задирать да всяческими благами себя обеспечить, как думают многие.

— Да так и делают; оглядываются на других, как безнаказанно берут, хватают, выносят, — ворчал высокий парень. — О тех, наверху, даже слова такого грубого — воровство — нельзя сказать. Воруют только маленькие люди, которые внизу, и за это их, чтоб другим неповадно было, наказывают…

— Мы это понимаем и потому намалевали на стенах замка:


Сегодня закон под себя гребут,
а завтра их всех по закону турнут!

— Или еще такое, — добавил веснушчатый, от удовольствия колотя пятками по песку:


Кто других мучит,
по шее получит!

Я присматривался к парню — напоминал мне кого-то очень знакомого.

— У тебя случаем нет брата-близнеца?

— Есть. А как вы догадались?

— Да двое таких же веснушчатых сорванцов засыпали как-то в пушку котел клецок с маком, и это решило исход битвы…

— Это мы! Мы сыновья мастера иголки, старого Узла, поэтому нас прозвали Узелками. Моего брата дважды ловили банщики и хотели смыть веснушки, да не вышло… — оповестил он с гордостью. — У него тоже железный организм, от воды только ржавеет.

— Помнится, один ученый астроном влюблен был в свою веснушчатую невесту, так он утверждал, что мордашка без веснушек — как небо без звезд.

— Да уж, вся краса мухомора — в веснушках, — ядовито подсказали его приятели. — Да и божьи коровки…

— А индюшачьи яйца!

Все смеялись, и больше всех Узелок.

— А скажите-ка откровенно, почему вы против правительства банщиков, ведь настоящие-то заправилы акиимы? Мыться не самое страшное. Я сам слышал, акиимы повсюду трезвонили, все, дескать, для молодых — только бы слушались, шли по назначенному пути… Наука, работа, должности и посты, пусть самые высокие… Достойны молодые доверия — акиимы сегодня же готовы освободить им свои кресла…

— Э-э, все равно что Кошмарку кнутом повернуть вспять… Болтовня на ветер! Сегодня суббота, канун розыгрыша Большой Лотереи, Вечер Примерки! — фыркали сердито. — Вы пойдете с нами? Мы всю эту липу насквозь знаем, а все-таки пойдем, есть на что посмотреть.

— Одна очередь чего стоит! Все сокровенное из людей так и прет наружу! Истый цирк!

— Я с вами. Все, о чем говорите, чертовски интересно, вроде и знаю Блаблацию, а на каждом шагу спотыкаюсь…

Я пытался объяснить им, чем занимаюсь, как пишется хроника. Сопоставить события легко, но этого мало, хотя и очень важно; необходимо выяснить, почему история развернулась так, а не иначе, кто выпихивал актеров на сцену и дергал за веревочки, включал или гасил прожекторы, дабы направлять внимание толпы… И каков был расчет, потому что этот некто выигрывал там, где проигрывал весь народ.

— Больно уж все изменилось со времен войны с Тютюрлистаном. А ведь нам удалось ее вовремя предотвратить.

— Да, все переменилось, — хором признали парни.

— Мы тут все самые толковые. — Узелок с гордостью задрал нос. — Если уж следовать отцам, пусть никто нас не волочет в ошейнике. Мы не бульдоги!

— Только не говорите плохо о собаках! У них-то остались верность, умение любить, что люди совсем утратили.

— Любовь за миску жратвы по милости хозяина.

— За мозговую кость, — презрительно фыркнул Узелок.

— А я знал собак благородного сердца, они и в голод не ушли от хозяина, не оставили его. А насчет продаться… так из вас каждый может сделаться своим собственным Иудой, предать все, что вчера считал самым сокровенным, отречься от тех, кем восхищался, издеваться над теми, кого любил… И только в глубине своей совести знает, за сколько предал, сколь нищенскую получил плату.

— А это не про нас, — возмутились все разом.

Помолчали. Догорающий костер стрелял искрами, то и дело вспыхивал петушиный гребешок пламени, и лица отливали медью.

— Вы молоды, не знаете законов жизненного торжища, вам кажется, преодолеете любую преграду! В этом сила молодости, но сколь часто помыкают ею хитрые старики. По-отцовски приютят под своим крылом, опутают обещаниями, похвалами, молчать вынудят. Да, испытание еще ждет вас.

— А мы не из тех, кто бежит на первый свист, — начал Узелок. — Видали мы таких, уверенных в своих силах, — лезли на верх башни, на балкон, где заседал Совет банщиков, Людей Чистых Рук. Эпикур играл на трубе: „Молодых да проницательных — в Совет, а то смельчаков маловато!“

— Ну и что же, у смельчаков не было шансов?

— Было, чересчур много… Люди смотрели на них доброжелательно, напутствовали: „Парни, наверх! Скажите им, как тут внизу у нас обстоят дела. Правду, да без бюрократических манипуляций, заглушающих плач и отчаяние победными маршами!“

— А победы-то не было и нет! Нетути!

— Так вот, в Праздник Лестниц молодежь испытывает свои силы. Выставляются высокие, узкие связанные лестницы до самого балкона, где заседает Совет. Посмотришь вверх — голова кружится. Парни вызываются испытать свои силы под горячие аплодисменты. Только поставит такой смельчак ногу на первую ступеньку, сверху предупреждение: „Не с той ноги начинаешь! Смени ногу!“ Разницы никакой — смельчак уступает, вместо левой правую ставит на ступеньку. Сверху опять указание: „Да не с этой! Спятил, что ли? Смени ногу!“ Вот парень и топчется на месте, пока не истекает отведенное время, и уходит под всеобщий смех и свист. Так и приучили к послушанию. Всякую уверенность убили, дарованную молодостью. Подбегал другой — не упустить бы своего шанса… Не слушал указаний с балкона, смело лез наверх, все выше и выше по качающейся лестнице. Лицо сосредоточенное, смотрит только вверх, далеко ли до балюстрады, до пустых кресел в Совете для таких, как он, смельчаков. Толпа затаила дыхание. Сверху площадь будто вымощена головами. Только бы не упасть… Еще одно усилие, а ноги дрожат от напряжения. Парень, пока лезет, клянется: послужу тем, внизу, всеми своими знаниями, всеми силами, и это его окрыляет. Еще чуть-чуть — и конец…

И вдруг… вверх уходят две длинные жерди, а перекладины держит в охапке Директор, наклонясь над балюстрадой.

„Вот они, ступени, паренек, — у меня! От меня их можешь получить, заслужить послушанием, покорностью вымолить. Меня не перепрыгнешь, обо мне всегда помнить надо! Прими сие в расчет!“ Снизу не видно, как Директор грозит пальцем и отечески улыбается.

И смельчак, молодой, чуть постарше нас, слезает несолоно хлебавши, ступает наконец на землю, а она качается под ним, будто лестница. И стал смельчак уже не тот, каким был, когда так дерзко взбирался вперед и выше! Многому научили. Прикидывать, а может, и видеть, что да как. А раз начавши, рассчитывать… Предал нас, наше поколение.

Все примолкли, задумались.

— Неужели люди думающие заслуживают только осуждения? — Узелок обратил свой вопрос подернутому пеплом зареву, туманным водам Кошмарки, огромным кустам ивы и ракитника; их золотая листва в сумерках начинала светиться собственным светом и все шептала что-то неустанно, шептала, осыпаясь на высохшие лохмы водорослей, принесенных летним, на Ивана Купалу, паводком.

— Высоко замахнулся — с фигой вернулся. — Один из пареньков, смахнув тонкую струйку дыма, подсунул мне под нос кулак с большим пальцем между средним и указательным, кукиш, по распоряжению министра финансов тисненный на кожаных кружочках, заменивших золотые талеры королевства Блаблации.

Сделалось тихо-тихо, только плеснула большая рыба, схватившая ночную бабочку, привлеченную отражением огня в воде. В кустах на берегу потемнело, а на быстро исчезавший красный краешек солнца можно было смотреть не щурясь.

— Пора идти. — Я поднялся с остывшего песка.

Мы долго отмывали руки в склизкой воде, черпали ее пригоршнями и заливали уголья, притаившиеся под пеплом. Ребята провожали меня к столичной стене, спрямляя тропинки под ливнем листвы.

— Предпочитаю обойти караульных, — ворчал я, с трудом поспевая за Узелком. — Начнут спрашивать, откуда да куда. А мой последний адрес — камера в замковых подземельях, ожидал приговора.

— Какая статья? — со знанием дела спросил паренек.

— Заговор против властей. Нелегальный переход границы. Отравление колодцев, поджог города и еще парочка не столь важных преступлений.

— Могли схлопотать болташку.

— Мог, конечно. Люди на площади только и думали, как бы получить кусок веревки на счастье. Если завтра разыгрывается лотерея, понятно — веревка им на счастье понадобилась.

— А все же вас выпустили… Небось наобещали кой-чего, свалили вину на других и при свидетелях умыли руки, — с недоверием допрашивал парень, сожалея об откровенных разговорах.

— Друзья спасли. Бежал. По правде говоря, я скрываюсь.

Мы молчали, шли очень быстро. Темнело. Заходящее солнце багрянцем окрасило высокую кирпичную стену вокруг города, верхушки башен и крыши домов окунулись в отблески огня, пульсирующего на туче.

— Людишки вовсе ошалели с этой лотереей. Кое-кто накупили билетов на все сэкономленные деньги, любой ценой выигрыш им подавай, да не что-нибудь, а КОРОНУ.

— С той поры как в министры финансов угодил мой знакомец цыган Волдырь, бывший директор цирка Финтино, затея с лотереей попахивает явным надувательством… Хотя поговаривают, будто не один выиграл…

— Что да, то да! Королевскую карету шестериком, ложе с балдахином, разные ценные вещи, даже произведения искусства, конфискованные у здешних ремесленников, купцов, богачей за невыплаченные подати… Таким способом легко достаются вещички, которым завидовали, тяжелым трудом таких вещичек владелец билета никогда бы не приобрел. А тут счастливый номер — и дело в шляпе. И шансы у всех равные. Только больше всего рвутся заполучить Корону! Понимаете, о чем людишки размечтались — поуправлять страной им грезится.

— Невелико небось счастье, если сам Кардамон отрекся, добровольно отказался от трона. — Мне хотелось предостеречь их, объяснить, какую ловушку сейчас представляет трон.

— Кардамон с ума сошел, — замахали они руками. — Малость не в себе он, иначе не отдал бы власть… Чтоб народ успокоился, я бы ежегодно сменял весь совет и половину министров, а сам только в роли арбитра остался, — вздохнул Узелок.

Тропинка вилась у самого подножия городской стены, от кирпича веяло дневным теплом.

— Через кладбищенскую калитку пройдем?

— Закрыта наглухо. Даже бульдоги обходят ночью кладбище стороной. Бесполезно ломиться в калитку — покойники не проснутся, не пошевелятся, чтобы отодвинуть засов.

— Я не кот, по такой отвесной стене не полезу. — Я задрал голову. — Есть у вас большая лестница?

— Нет. Сверху помогут… — ответил кто-то из парней и свистнул сквозь пальцы. — Тут и кот не вскарабкается… Слишком высоко!

Из-за зубца на стене выглянула кудлатая рыжая голова. Глянув, кто свистел, парень сбросил толстую веревку.

— Мой брат, — заявил Узелок. — Сразу видно, правда?

— Принесли? — раздалось сверху.

— Принесли, еще теплые, — ответил Узелок и поднял завязанные в платок картошины. — Пан писатель, давайте сумку, будет легче подниматься. Мы-то как белки. Ухватимся за веревку — и ногами по стене… Сейчас покажу.

С сумкой за спиной он, как паук по нити паутины, быстро засеменил наверх.

— Если вы так не умеете, лучше поднимайтесь последним — впятером мы вас втянем. Вчера перетащили мешок с капустой потяжелее вас, и то нормалек! — ободряли меня ребята.

— Стражи не боитесь?


— А сейчас жратва! — хмыкнули они. — Их палкой от миски не отгонишь!

Вытянутые тени резко обрисовывались на красной стене. Не могу же я показать себя слабее ребят! Подтянулся, с грехом пополам пошло, медленно, задыхаясь, я все-таки взобрался на стену. В последнюю минуту ребята помогли, к превеликому моему облегчению.

— Ну, порядок… С мешком капусты куда как тяжелей шло! — хвалили меня хлопцы. — С вами, пожалуй, и в чужой сад за яблоками двинуть сподручно.

Да, человек многое может, когда дело до собственной шкуры дойдет. И вот на плече снова приятная тяжесть сумки со сливами…

Веревку свернули и запрятали в дупле старого каштана. Узелок Второй уже расправлялся с последней картошиной из дюжины.

— У тебя руки в золе, — напомнил я. — Наткнемся на патруль, неприятностей не оберешься… А уж бульдог вцепится — не выпустит.

— Ночью все лапы черные, а при свете я свои не собираюсь совать каждому под нос. Чистые лапы брат покажет, — засмеялся он. — Куда вы собрались?

— В тронную залу, на минутку.

Узелок Второй совсем не удивился.

— А, на примерку… А мне домой.

Расстались уже совсем затемно.

На замковом подворье вилась длинная очередь, мы пристроились в самом конце, разделенном на несколько прядей, как растрепанная коса.

Я малость беспокоился, не начнет ли стража выспрашивать, кто я да откуда, однако стражники по обеим сторонам трона торопили, чтоб на примерке не рассиживались, не задерживались — не приведи господи, задница войдет во вкус, на троне разнежится…

Мы медленно подвигались шаг за шагом, я осмотрелся: обшарпанные стены, продырявленные, словно заляпанные кровью портреты — какой-то весельчак швырял в них помидоры. Разноцветные стекла в витражах детки повытаскивали из свинцовых переплетов, по углам кучи заметенного и не убранного мусора. В паркете, по самой середине, протоптана тропинка…

Из тронной залы вынесены большие зеркала, в стенах торчали крюки, свисала паутина, похожая на летящих нетопырей. Одно зеркало установлено напротив трона, дабы участник Примерки насмотрелся на себя, натешился — вот он каков на троне!

Толстяки с носищами цвета алых пионовых бутонов, заморыши с торчащими кадыками, старички с седыми усами, обвисшими как две сосульки, даже молодые люди с взъерошенными гривами, в свитерах, по моде обшитых кожей на локтях, — все, похоже, рассчитывали, что при завтрашней жеребьевке им выпадет КОРОНА. И почему бы малость не поцарствовать? Никто не чувствовал себя хуже того, кто отсюда ушел! А кем заделался! Брадобреем!

Ученик брадобрея, явно под мухой, в заплатанном белом халате, с ножницами и гребешком в нагрудном кармане, весело напевал:


Люди стали дерзки ноне,
все позволено… аж страсть!
Раз отчизна наша тонет,
бритву пусть хватает власть!
Я брею, и в сердце
ликующий звон.
Ведь после владыки
я сяду на трон.

Шутливая песенка жалобно билась под разрисованным плафоном, будто жужжала большая навозная муха. Однако торжества я не заприметил даже на лицах, жадно впивавшихся глазами в тусклое зеркало. Кое-кто примеряли короны из фольги или из жести, украдкой принесенные из дому. Караульные гнали их взашей. Иные заглядывали в мутное серебро зеркала, словно в навороженное будущее, срывались с места, испуганные собственной физиономией, шутовским костюмом. Быстро сбегали по ступеням, словно за ними гнались.

Наконец очередь дошла и до меня. Я поднялся на возвышение, устроился на подушках, почерневших от сальной грязи. Из проваленного сиденья вылезали и кололись пружины. Когда-то позолоченные подлокотники совсем облезли, захватанные тысячами потных рук. Это уже не был тот Трон: даже оставленный своим хозяином, он еще сохранял величие, а сейчас всякое величие было отсюда изгнано.

В зеркале рядом с моим лицом отражались две слюнявые морды скучающих бульдогов. У меня рыжая шевелюра — черную повязку на один глаз, и готов старый пират, обрюзгший от пьянства. Нынче многие пьют втихаря… Меня передернуло: а вдруг вдохновенные руки коронованного парикмахера сказали про меня всю как есть правду?

Гавкнули стражники, и я удалился с опущенной головой.

Хлопцы, едва присев на трон, срывались, будто птицы с ветки, и, догоняя меня в коридоре, засыпали вопросами.

— Ну и как? — смеялись они. — Нижнюю-то часть легче приспособить к трону, чтоб в самый раз пришлось? Вот отсюда и уходят людишки, уверенные: не наблюдается, мол, особых препятствий, чтобы малость, хоть с годишко на пробу, не поцарствовать.

— Только начинать придется с капитального ремонта. — Узелок показал большим пальцем на исписанные стены: многочисленные кандидаты на трон увековечили свои имена обломком кирпича, углем или просто гвоздем.

— Срочно необходимо обновить!

— Хоть бы закрасить надписи на стенах…

— Ладно уж, вон того усатого съездить по морде — и то дело, глядишь, дурость у него из башки и повыбили бы. Сияет, будто судьба избрала его вождем блаблаков.

— А меня, дорогие, на трон никакими коврижками не заманить! Не только на этот — засиженный, рваный, с вылезающим волосом… Но и на новый не имею ни малейшей охоты. Я знаю, сколь тяжела корона. И знаю, кто ее захватил и укрыл. Для себя одного… Уверен, в короне он никогда не покажется народу. И все же, поверьте мне, можно управлять и не будучи на троне.

— Если сегодня любой, свое седалище к трону примеривший, думает лишь о казне, как бы до нее добраться, — горе Родине! Какое будущее впишет ваше перо на страницы хроники? — возбужденно напирали на меня парни.

— Мы сами растрачиваем свои силы, калечим характеры. Обновление с себя начинается, а это выдержки требует, да и болезненно.

— Дальше откладывать невозможно! — кипятился Узелок. — „Начинайте с себя“! Легко сказать. Ведь это значит рассредоточить силы. А силы объединять надо, в единстве наша правота. Когда нас много, и Директор хвост подожмет.

— А вы сами лучше тех, кого собираетесь изгнать? Достанет ли вас на самопожертвование? Сумеете ли жить для народа?

— Ясное дело. Ведь мы совсем не такие! — отмечали они горячо. — Если начнется, можете на мае положиться.

Правдивые, полные энтузиазма лица вызывали доверие, и я шепотом сообщил им:

— Сегодня, после полуночи, в беседке в замковом парке. Не привлекать внимании стражи, без пения и криков. Дело важное.

— Придем все! — заверили они, их шепот прозвучал как клятва верности.

Мы разошлись в полумраке улочек, слабо освещенных газовыми фонарями. Я нарочно назначил более поздний час, чтобы успеть переговорить с друзьями предварительно. Не стоит сразу же посвящать ребят в наши планы: а вдруг у них окажутся длинные языки? Начнут хвалиться, и заговор раскроется.


СМЕЛЫЙ ПЛАН

Я не спеша прогуливался по опустевшему парку. Не хватало своего угла, топчана, где можно удобно вытянуться, снять надоевшую сумку, которая давила меня хомутом, будто конягу. Как сильно пахли неубранная листва, давно не кошенные газоны и последние розы, вопреки всем холодам доцветавшие на клумбе! В пруду два лебедя, уловив ветер в крылья, плавно разрезали воду, колебля звезды — их множество насыпалось в воду; искупавшись, звезды всеми цветами радуги переливались на небе.

Я сел на скамью, вытянул ноги и отдыхал, пока меня не сморил сон. Проснулся в полной темноте, где-то далеко белыми пятнами маячили лебеди. Показалось, очень поздно, но раздались чистые звуки Эпикуровой трубы и возвестили полночь.

Я прокрался в беседку, благоухало вином, значит, меня опередил артиллерист; скамья заскрипела — это Бухло поднялся поздороваться, схватил в свои железные объятия. Взволнованный Мяучар сообщил:

— Знаю, как вас провести в замок.

— Я тоже все знаю, — пропищал веселый Мышик. — И там, где кот не проскользнет, там проскользнет лихая мышка.

— А этот котовый путь для меня подойдет?

— Лишь бы влезть на крышу, а там везде мостки для трубочистов, дорога простая. Сегодня полнолуние, совсем светло… Нам будет легче пробраться.

— Не хочу становиться лунатиком, — воспротивился я и тяжело плюхнулся на скамейку.

— Осторожно! Хвост мне придавил! Даже среди друзей мне все время грозит внезапная и неожиданная гибель! Если уж погибать, то геройски, чтобы обо мне песни слагали, вот!


— Придушили Мышика,
задавили задом!
Слёз по нем не слышно.
Ах он бедолага!
Слёз — что кот наплакал…—

напевала опоздавшая Виолинка.


— Тоже мне, поэтка, вирше-вертихвостка!
Поцелуй-ка, детка, ты меня под хвост-ка! —

отрезал юнец. Назревала основательная ссора. Виолинка вдруг вспомнила, что она принцесса, и почувствовала себя оскорбленной таким предложением Мышика.

— Сию же минуту прекратите! Как вам не стыдно! А ты почему опоздала?

— Помогала маме посуду вымыть. Собралось много гостей. Принесли подарки, потому что маму люди не только любят, но и почитают. Они с королевой связывают надежды на возвращение лучших времен. А ты, летописец, был у отца?

— Был. Он уже выбрал. Король Кардамон в замок не вернется, — сказал я с горечью. — Псу под хвост была бы эта наша затея с походом, кабы не народ. Блаблаки недовольны, ждут перемен, ждут настоящего властителя, который прислушивался бы к ним, любил, но вел твердой рукой, одним словом, мечтают о вожатае…

— Не хотят нас послушать, так пускай друг друга дубасят, — фыркнул от злости артиллерист. — Вот Директор всех попересажает, может, тогда опомнятся, головы еловые. Мы жертвуем собой, рискуем шеей, а король нас предает и отпихивается от своего долга… Верно, и ты, летописец, устал от всей этой катавасии? И небось завтра же намылился домой?

Все замолчали, ждали моего ответа, будто от него и вправду зависела судьба Блаблации. Ну, и, сообразно выявленной своей авантюристической складке, я твердо заявил:

— А вот и не сбегу! Останусь с вами, пока не наведем порядок.

— Как хорошо, что вы остаетесь. — Виолинка поднялась на цыпочки и ткнулась носиком в мою щеку, что означало поцелуй.

— Благодарствую, друже! — Сержант огрел меня по спине мощной дланью в кожаной перчатке. — Вернем Корону! Спасем королевство — всем чертям назло! Ты только знай пиши как надобно, а уж мы постараемся все исполнить!

— Да здравствует наш летописец! — провозгласил Мышик. — И обо мне побольше, и про всякие страшные приключения, только пусть всегда хорошо кончаются!

— Вы что, ошалели? Крики ночью… Бульдогов в самый раз на нашу шею навяжете. — Я развел руками, как дирижер, призывающий оркестр сосредоточиться. — Нам предстоит решить, что делать. Слово имеет Мышебрат, а после Виолинка расскажет, что говорят люди, навещающие королеву… Бухло сообщит о настроениях среди бывших солдат… Рассчитывать можно исключительно на себя. И на тех недовольных, кого удастся привлечь.

— А про меня никто и не помнит? — возмутился Мышик. — Меня на черную работу… Когда надо, так меня и на погибель не моргнув глазом пошлют.

— Тю-тю-тю… Что это ты так разнюнился. Мышичек? — Виолинка погладила его пальцем. — Ведь мы все тебя любим и славим за смелость.

— Конечно! Ведь он первый нашел Корону! — басом поддержал Бухло.

Мы расселись в кружок на скамейках в беседке и, склонившись друг к другу, начали разговаривать шепотом. Мышик — ухо у него ловило самый легкий шелест — пристроился у порога. Мышебрат в случае чего прыгнет в темный парк и уведет за собой бульдогов, тогда улизнут и все остальные.

— Я ничем не рискую, — настаивал кот. — Вскочу на дуб, а бульдоги расквасят себе носы о ствол…

Мышик рассказывал о своих похождениях, словно зачитывал мою Книгу, видно, с тех пор как мыши поселились у писателя и точили зубки о корешки книг, в нашем юнце пробудилось литературное дарование:

— Я проскользнул в подвал. Редкие фонари едва светили, фырчали, как разъяренные котищи. Мне было страшно бежать коридорами. За дверями в камерах стонали узники, взывали к справедливости, а ждала их виселица. Некоторые выцарапывали на стене свое ими, чтобы оставить по себе хоть какой-нибудь след. Из камеры допросов слышались удары и крики избиваемых. Я со страху вспотел, как мышь.

Из подвалов со ступени на ступень я добрался до канцелярий. Ступени высокие. Трудно прыгать… Уцепился за ножны сержанта-бульдога и на палаше въехал в караульную.

На мое счастье, не коты, а бульдоги стерегут канцелярии. Самое опасное — перескочить через порог вместе с кем-нибудь. Знаете мышиное проклятие: „Чтоб тебя дверью придавило!“ Это все равно что смерти пожелать.

Дважды я пытался и всякий раз носом о дверь — на единый миг опаздывал. Только с третьей попытки проскочил вместе с линялой лисой, которая перед директорским кабинетом сидит. В кабинете совещались акиимы.

— А почем ты знаешь, может, просто чиновники сдавали ежедневные рапорты? — пробасил Бухло.

— Так ведь они называли друг друга „брат“: „Надо, чтоб братья… Ну, тогда брат должен… Можно добиться через братьев…“

— А какие должности у них? Кто такие эти „братья“?

— Об этом не говорили. Они все друг друга знают, никто особо не представлялся…

— Слишком много хотите, — вступилась за Мышика Виолинка. — Это уж не его дело. Мышику и так по заслугам положен орден за ловкость и преданность делу. Клянусь, как только вернемся на трон, я добьюсь, чтобы его наградили.

— Как это не мое дело? Я все запомнил, — возмутился Мышик. — Они считали талеры, золото укладывали в мешки. Уйму золота натащили им блаблаки — накупили лотерейных билетов, все рвутся выиграть Корону. Директор над ними насмехался: что на площади у него вытрясли, все обратно принесли, да еще и своих талеров доложили. А за талеры получили свернутые бумажки с номерками — мечтания насчет Короны на пару деньков. После Директор достал из стола Корону, водрузил себе на голову да так и щеголял у себя в кабинете, строил надменные мины, а гости льстили: Корона, мол, как влитая сидит, будто на заказ сделана. А он ужимки строил — идет ли, мол, ему. Тут все потянулись за Короной, а Директор показал им шиш, Корону в стол спрятал и прикрыл папками и бумагами.

— Может, тебе показалось? — изумились все Директорову легкомыслию. — Ведь стол открыть — плевое дело, это не железные сундуки в казне. Хотя… в канцелярии вор не станет искать Корону, пролежит там до второго пришествия… Акиимы же клятвенно сохранят тайну. Тройной зарок повиновения у них: в речах, на письме и в достижении единой цели, определенной Директором.

— Насчет народного счастья и вовсе не упоминали, Директор только, когда совещание закрывал, злорадно посетовал: „А пускай делают что хотят, дураки себя же и губят“.

— Он случаем не нас имел в виду? — забеспокоился Мышебрат. — Впрочем, пусть считает нас дураками, нам же свободнее будет…

— А еще есть поговорка: „Дураку всегда везет“, — сообщил Мышик. Однако такое утешение прозвучало двусмысленно.

— Ничего не понимаю, — задумался Мышебрат. — Ведь правит не Директор, а бывшие королевские банщики. Не Директор их выбирал — вся Блабона гремела: „Власть Людям Чистых Рук! Банщиков — в правительство!“ Директор тоже должен их слушаться…

— Банщикам тоже кажется, будто они самые главные, и народ так считает, видя банщиков все время „во главе“. Они много чего обещают, а любое обещание — новая надежда и кое для кого продление власти, когда же обещания не сбудутся, придется расплачиваться… И виновные найдутся. Я это не сам придумал, а подслушал в кабинете Директора, — оправдывался Мышик. — Тоже ничего не понимаю, только повторяю… Директор своих гостей успокоил: для толпы, мол, уже приготовили жертву на растерзание.

Мы слушали с напряженным вниманием. Мышик и не подозревал, какие важные сведения принес. Этой назна-ценной жертвой вполне могли оказаться и мы, не только банщики.

— Припомни все. Почеши старательно в своей головенке, Мышик, и вылущи слово за словом, — просил я. — Ты нам очень поможешь.

— Акиимы ничем не рискуют при любых переменах, а посему лучше спровоцировать их самим, все предусмотреть, подготовить. Директор распространялся еще насчет карточек с биографиями да реестров преступлений и доносов. Картотеки, дескать, любому правительству пригодятся, это, мол, сила великая. Хвалился, что папки пухнут от доносов. А когда кто-то фыркнул, в большинстве обвинения-де ложные, Директор осадил его: „Тем лучше. Наше дело сторона, пускай обвиняемый и выкручивается как знает…“ И хохотнул, потирая руки, а у меня мороз по коже до самого кончика хвоста…

— Да что это блаблакам попритчилось, черт побери, — буркнул возмущенный Бухло. — Уж и честных людей не осталось? Одни негодяи, воры да пакостники?

— Полно, разумеется, есть честные люди, — шепнула Виолинка. — Каждый вечер приходят к маме и жалуются, хватает порядочных людей, только они разъединенные какие-то, слабы очень, улюлюканье дураков их смущает.

— Надо повытаскивать всех из домов, собрать вместе, — ворчал старый артиллерист. — Только вот чем заманить на площадь… Пожалуй, и впрямь придется Директору болташку учинить!

— Где реальная сила, чтобы взять замок, взашей выгнать стражу? Кто осмелится выволочь его из-за стола за шиворот? — вздохнул я. — Бульдоги, алебардщики, свора доносчиков… Не слишком ли много… Вот на какую силищу мы замахнулись, есть ли у нас шанс победить?

— Только народ! — загудел Бухло. — Вот как глаза у народа откроются… продерет до самого нутра, припомнится великая история предков.

— А кто клич кликнет? Ты? — мяукнул Мышебрат. — Молодые высмеют тебя… Забываешь, что ты ветеран, хоть и крепкий, да старичок. Директор пройдоха, плетет интриги мастерски, умеет запугивать и подкупать…

— С ним надо иначе, — признал я правоту Мышебрата. — Не лезть на рожон вслепую… Может, слабинка сыщется среди его приспешников?

— Акиим никогда не покажет против акиима, — настаивал Мышебрат. — Обвинить Директора — все равно что выступить против самого себя. Никто не пойдет на это, даже если обещать помилование.

— Директор ведь всегда со своей отцовской улыбочкой выступает, к тому же в белых перчатках, — добавил Мышик.

— А это символ сверхчистоты, — подхватил Мяучар. — Никакие, дескать, искушения директорского поста ему не страшны. Очень немногие носят белые перчатки в знак того, что могут контролировать даже контролеров, сами же контролю не подлежат.

Мы смолкли в полной темноте. Вдруг Мышик пискнул:

— Ти-и-и-хо… Кто-то идет!

— Я слышу смех, — подтвердил Мышебрат. — Бежим?

— Еще не закончили совещание. Возможно, нас не заметят, остаемся на месте.

По аллее шли парни и девушки, звенела гитара, кто-то тихонько пел. Зелеными огоньками горели в темноте глаза Мышебрата. Казалось, я слышал глухие удары наших сердец. Болтая, парни и девушки остановились у входа в беседку. Виолинка громко засмеялась, я понял ее и вполголоса бросил:

— Даже ночью, любимая, в таком укромном уголке нам мешают остаться наедине…

— Значит, занято? — спросил парень. — А может, нас примете — скамьи в парке мокрые от росы… Все поместимся.

— Оставьте нас в покое, — взмолилась Виолинка. — Такая прекрасная лунная ночь…

— Пошли дальше! — буркнул, бренькая на гитаре, высокий парень. — Посмотрим на лебедей…


Красное сердечко —
Ночь, не уходи! —
Птичкой подневольной
Плачется в груди…—

запел он низким голосом, и они пошли дальше по аллее, выбеленной льющейся с неба белизной.

— Пойти бы с ними, — вздохнула Виолинка. — Они отдыхают, а мы работаем, теряем такую ночь…

— Вовсе не теряем, ночь нам поможет, — промурчал Мышебрат. — Во-первых, надо прокрасться в замок.

— И отнять у Директора уворованную Корону! — напомнил Мышик.

— А как это сделать? — раздались голоса.

— Вы по крышам, — уверенно затараторил Мышик, — а я своей дорогой — подвалами. Притараню вам ключ от кабинета.

— А вдруг ключа на вахте нет?

— Директор ведь и ночью иногда работает у себя?

— Да не один, а с присными… Что тогда?

— Оружие бы надо. Одна пушка, и… — Артиллерист стискивал руки так, что скрипели перчатки.

— Пошли бы с нами дорогие разбойнички, — с нежностью вспомнила королевна. — У них всякого оружия хватало: пистоли, кинжалы…

— Ножи и вилки, — облизнулся кот.

— И даже штопор, — расчувствовался Бухло. — И баклаги с сыченым медом.

— А помните, как они пели верхом на конях:


Едет по лесу жадюга —
хрясь его ножом бандюга.
Ну а коль спесив прохожий,
алебардой бац по роже!
Эх, ха-ха!

Эту припевку подхватили все, и понеслось эхо под дубами старого парка.

— С ума посходили! — утихомиривал я их. — Того и гляди патруль нагрянет. Замок ведь буквально в двух шагах.

— Идут! — насторожился Мышик, усики — тонюсенькие серебряные проволочки — подрагивали, уши в лунном свете казались совсем зелеными, словно молодые листочки.

— Я так просила — будьте осторожны, — ломала руки королевна. — Здесь даже у деревьев есть уши. Подслушивают. Давайте говорить шепотом.

Мы так напряженно всматривались в темноту, что на глаза навернулись слезы. Шли двое и вели себя подозрительно: неожиданно свернули с аллеи и спрятались за стволами, подавали какие-то знаки, позднее направились в нашу сторону. Я услышал:

— Опоздали. Никого нет…

— А вдруг он подшутил над нами?

— Я здесь, и мы ждем вас! — неожиданно отозвался я из темноты.

Остановились как вкопанные.

— Познакомьтесь, друзья, это двое наших союзников: сыновья мастера Узла. Ну, вы, Бухло, знаете о них всю подноготную… Помните, заряд из клецок…

— Ясное дело, знаю сорванцов, — обрадовался сержант. — Ну и выросли же вы…

— И веснушек еще больше высыпало, днем проверишь, — добавил я.

Здороваясь, они узнали Виолинку в толстом свитере, кота Мышебрата.

— Между деревьями мы натянули шнур, если бульдоги бросятся в погоню, бултыхнутся будь здоров, растянутся во весь рост.

— Хорошо придумали, — похвалил Бухло. — Только бульдоги обычно рыскают с фонарями.

— Кончаем совещание. Послушайте, Узелки. Пока что мы не вовлекаем вас в борьбу.

— Не доверяете, да? — Хлопцы фыркнули, как раздраженные коты. — А нам невтерпеж схватиться с бульдогами. Тухлыми яйцами забросать бы Директорову карету.

Я крепко обнял их, просунул свою голову между их лицами, пытался вразумить.

— Вас ждет задание потруднее; все, о чем вы говорили, сделает любой сопляк с крепкими ногами да с пустым чердаком, — постучал я по их крутым конопатым лбам. — Вы организуете шествие, вместе с толпой отправитесь в замок и будете руководить демонстрацией! Умеете рисовать? Большущие буквы, чтобы любой прочитал, на разрезанной вдоль и сшитой простыне?

— Понимаем!

— Ясно, сделаем!

— Жерди достать длинные, лозунги должны взвиться высоко над толпой. Скандировать громко, пусть западут людям в память, чтоб признали их своими. Вот страничка с простыми стишками, а в них, как в таблетке, — бунт и требование справедливости. Ясненько?

— Как в солнечный день.

— Только простынь у соседок на чердаке не подтибривать, пожалуются бульдогам, попадетесь ни за что ни про что, все пойдет насмарку. Позаимствуйте лучше у своей матушки.

— Работу выполнять тайно. Буквы высохнут — плакат свернуть и спрятать. Лучше всего отнести в ратушу, Эпикур спрячет в башне. Трубач наш, ему можно доверять, — наставлял их Бухло.

— На башню ведь никому неохота лезть, больно высоко… Даже еду, впрочем весьма скромную, Эпикуру кладут в корзиночку, которую он спускает на веревке, — объясняла им Виолинка. — А вы взлетите туда как на крыльях!

— Сейчас расходиться! — Я наклонился поближе к друзьям и шепнул: — Через три дня встреча в полдень на кладбище, у памятника капралу Типуну.

— Есть! Испаряемся…

— Момент. — Я задержал ребят, прихватив за шиворот. — А клятва? Повторяйте: „Мы служим Отчизне. Клянемся: не предадим нашего дела, хоть бы нас валяли в крапиве и лупили, как лупить умеют только бульдоги. И самое трудное — обещаем подчиняться командирам! Беспрекословно!“

Ребята повторили с волнением. Потом в черепушке у них сработало, и Узелок, которого брат пихнул под ребро, робко спросил:

— А каким таким командирам?

— Мне. Если меня не будет — артиллеристу. Нас не будет, приказывает Мышебрат, и не глядите, что он кот. Зато постоянно бывает в замке, все знает… Позднее и вас посвятят в заговор, после нашей смерти настанет ваш черед.

— А я? — заволновался Мышик. — Опять не в счет?

— Ты и Виолинка — наш резерв для специальных заданий. Нельзя сразу все силы бросить в бой, необходимо создать резерв. Ясно?

— Есть!

И ребята вприпрыжку пустились аллеей, словно резвые козлята. Затем раздался звук падения — спотыкалка сработала на совесть! Ребята поплевали на ладони, растерли ушибленные колени и обругали себя дураками: ну как можно забыть о ловушке, только что ими же поставленной?

Полная луна струила белое серебро, великая тишина водворилась в королевском парке. В беседке наши глаза уже освоились с теменью и различали силуэты, только два зеленых огня горели во мраке — глаза Мышебрата.

— Пора кончать совещание! — зевала Виолинка. — Договариваемся, кто и когда…

— Поход в замок откладывать нельзя. Полнолуние.

Завтра встреча здесь же, выступаем ровно в полночь. Понятно?

— Ясно! Понятно! — ответили все хором.

Время подгоняло, пора было расходиться.


ПРЕДАТЕЛЬ ЗА ТВОЕЙ СПИНОЙ

— Интересно, хоть разок вы дадите мне все дорассказать? — напомнил Мышик тоненьким дрожащим голоском, едва сдерживая слезы. Мышонок стоял в лунном блике, словно в лужице молока, и умоляюще протягивал лапки. — Я научился у писателя самое страшное оставлять под конец.

— Говори же, наш крохотуля…

— Рассказывай, Мышичек. — Дружеский жест поднятой руки отбросил зловещую тень, словно напоминавшую об опасности.

— В кабинете Директора я невзначай высунулся из-за ножки стола, и меня тут же заметил один из акиимов. „Мышь! Мышь!“ — вопил он так, будто увидел тигра. Все повскакали с мест, бросились меня ловить, топаньем загнали в угол и хотели забить толстой книгой.

Что я им сделал? Откуда у людей такая ненависть к мышам? Жалко им, что ли, несколько крошек? Я бегал зигзагами, но круг сужался, а ножищи били об пол, что молоты. Я сжался, стиснул лапки… Думал лишь о вас: столько важных известий…

— Бедный Мышичек. — Виолинка встала на колени у скамейки, погладила мышонка. — Ох, как сжалось твое сердечко от ужаса — ведь оно не больше лесного ореха.

— Не больше горошины, — деловито уточнил Мышик и вернулся к рассказу: — И я прыгнул между ними! Мы не сдаемся, деремся до конца! Куда людям до мышиной ловкости. Я бросился под шкаф, люди сшиблись головами, а один тип наступил Директору на ногу, и оба долго орали друг другу насчет осторожности. В ход пошли выражения „неповоротливая колода“, „раскрой зенки“, „толстый растяпа“.

Дотошный Директор присел на корточки и длинной линейкой пихал под шкаф в надежде прижать меня к стене. Раз я даже запищал от страха, а он удвоил старания. Только удалось ему выгрести из угла длинный клок паутины, пыли и тополиного пуха, отдыхавшего еще с весны — кто решится отодвигать шкаф и выметать, больно уж изрядный труд.

А я протиснулся между шкафом и стеной — любая неровность помогала мне, каждая песчинка в штукатурке; медленно и упорно лез я в этом ущелье, пока не выбрался наверх. А те все еще стояли на коленях и заглядывали под шкаф, разочарованные, что клубок паутины и пыли не мой труп.

Директор велел отодвинуть шкаф, все изготовились с линейками, будто с мечами, так были заняты осадой, что не заметили, как я спрыгнул Директору на спину, скатился на ковер и проскользнул в приоткрытый ящик стола.

И тихо залег, а они, обалдев от погони и поисков, рассуждали, куда это я запропастился. Мне хотелось расхохотаться им в лицо. Пыль щекотала в носу, вот-вот чихну. Изо всех сил я тер кончик носа обеими лапками. И слушал, слушал. Мне даже кажется, уши у меня выросли огромные, как у слона.

— Да нет же, у тебя нормальные маленькие ушки, — успокоила его Виолинка.

— И тут случилось самое страшное. Директор, усаживаясь в кресло, толкнул коленом дверцу, я оказался взаперти, обреченный на голодную смерть. Я ждал и ждал, боялся пошевелиться, чтобы не зашелестеть бумагой, а они все болтали и болтали.

— О чем? — спросил я с нетерпением.

— Не знаю. Прошу прощенья, в тот момент меня заботило одно — как спастись. Как выбраться из западни.

— И выбрался? — забеспокоился Мышебрат.

— Пожалуй, выбрался, вот сижу тут, с вами разговариваю. К счастью, на свете есть столяры портачи и бракоделы, доска сверху была пригнана неплотно, по скоросшивателям, папкам с донесениями я вылез наверх и убежал. Да переведите дух и не смотрите на меня так — убежал ведь!

— Браво! — захлопал Бухло. — Слава отважным! Нельзя терять надежду, правда, котяра? Даже если тебе петлю набросили на шею.

— Конечно, когда есть друзья, — вздохнул кот, — в которых уверен: помогут, спасут от погибели.

— А я еще не все сказал: самое главное — там лежит КОРОНА! Я сам потрогал КОРОНУ! Все зависит от вас, а мне ее не сдвинуть с места…

— Корону мы заберем! Корона должна увенчать достойное чело, — сказал я торжественно. — Ведь в Короне магическая сила.

— Ну, для меня это чересчур мудро. — Мышик улыбнулся.

— Я просто уверен: настоящий король должен владеть настоящей Короной.

— Подданные есть, должна и власть быть, — добавил Бухло. — Порядок и законность вернутся…

— А моя мамуля еще вчера говорила гостям, что королевство не возрождают с Короны и Скипетра, как дом не начинают с крыши и с дыма из трубы. Королевство надо восстанавливать с фундамента, то есть с дружного труда всех жителей Блаблации.

— Виолинка, твоя мама — мудрая королева: она не только рядом с мужем на троне восседала, но и на кухонной табуретке, и на скамье, застланной килимом, в деревенской хате, да и на мураве тоже сиживала, — покачал головой Мышебрат. — Твоя мама знает жизнь, ходит по земле, а не витает в облаках.

— Мама не отчаивается, все эти простые навыки ей теперь очень пригодились, — шепнула принцесса. — Она убирает, готовит, ходит за покупками, хоть и не слишком-то много покупает: люди насильно вкладывают ей в корзинку овощи, сыр, масло, маковые булочки для меня… Она возвращается со слезами на глазах, тронутая их добротой. А по вечерам беседует с теми, кто хотят ее возвращения в замок. Добрых даров порой так много, что мама делится с другими…

— Ох, чуть не забыл, — вскричал я, срывая сумку с плеча. — Одна добрая старушка просила передать королеве немного слив, уж верно, придутся кстати.

— На вареники — вкуснотища, — причмокнул Бухло. — А вместо косточек в сливы немного ванильного сахара… И сладкий пирог со сливами тоже объедение — на тонко раскатанном французском тесте сливы, обильно посыпанные сахарной пудрой… В печи запечется корочкой…

— Перестаньте, — отмахивался я, — еще один-два таких разговора, и вместо хроники я напишу кулинарную книгу.

— То-то прославился бы! Кто порадеет судьбам королевства, когда собственная утроба громко домогается, чтоб ее ублагостили? А мы свои утробы ох как холим-лелеем, — нашептывала Виолинка.

Зашелестело в листьях дикого винограда, укрывшего беседку, что-то пошевелилось — какой-то золотистый хохолок, показавшийся мне лунным бликом. Желтые глаза будто пересчитывали нас в темноте.

Отвратительно запахло козлом — за нами шпионили. С какого момента? Пока мы наблюдали за аллеей, разговаривали с парнями, шпион подкрался с задней стороны беседки, пробежал кустами и просунул свою узкую морду в беседку, оплетенную диким виноградом. Мы говорили шепотом, но шепот артиллериста в другом конце парка слышно.

Я резко схватил золотистую бороду. Все понятно: козлик Бобковит, жадный лгунишка и лазутчик, доносчик, служащий любому, кто платит…

— Привязать его, Бухло! — рявкнул я. — Взять его!

Козлик вырывался, отпихивая копытом мою руку, но я держал крепко. Несмотря на духи — козел спрыскивался обильно, — смердел вовсю, может, со страху, трус поганый.

— Отпустите меня! Бо-о-о-льно! — заблеял он жалобно, дернулся изо всех сил, и золотистая борода осталась у меня в руке. Искусственная бороденка на ремешке… Но ведь однажды Бобковиту уже выносили приговор — обстричь козлиную его бороду и обпилить рога… Парни еще прозывали его тогда Козой.

Он мчался в лунном свете, вдали на обширном газоне едва маячило белое пятно. Зато блеяние разносилось на всю Блабону, усиленное эхом, катившимся между старыми деревьями.

— Разбо-о-ойники! На по-о-омо-о-ощь!

Я подтолкнул Виолинку в сторону дома, шепнул ей:

— Беги!

Не мешкая, девочка бросилась в мокрые от росы кусты к домику садовника, где желтый огонек манил обещанием покоя: там мама и защита.

— Сейчас здесь будут стражники! Я исчезаю, летописец! Ненавижу, когда псы пыхтят совсем близко за моим хвостом, — мяукнул Мышебрат и исчез, поглощенный осенней ночью.

— А теперь мы, — тяжело притопнул Бухло. — Мы остались вдвоем…

Я осмотрелся, через луг к нам бежали алебардщики. Секиры в свете луны отливали зеленью. С другой стороны толпе с фонарями что-то объяснял и показывал в нашу сторону козлик, вот толпа рассыпалась широкой цепочкой — облава.

— Я их задержу, — пыхтел Бухло. — Из-за меня не оставайся. Я старик…

Я тащил его с собой, старый сержант упирался.

— Схвачу скамью и попереломаю бульдогам лапы…

— Добраться бы до пруда…

— Плюхнуться в воду и прикинуться лебедем? Надо дать отпор! Пусти меня… Виолинка успела домой. И Мышебрат… Отомстят за нас.

— Хватит разглагольствовать! Шевелись! — Я дернул сержанта за рукав, влажный от росы. — Ну, видишь…

Фонари охватывали нас широким кругом.

— Сюда, дворняги! — рявкнул Бухло, схватил березовую метлу, оставленную садовником. — Я вам все кости пересчитаю!

Фонари на мгновение замерли. Тупорылые вынюхивали след. Раздавались команды, лай своры, видимо, напали на свежий след — фонари стягивались к нам.

Метла со скользкой от росы палкой против алебард. Я еще не свихнулся, чтобы принять такой бой.

— Ты, трус! — зашипел в ухо артиллеристу. — Вознамерился сдаться, вот и гонишь меня… Беги, мы должны продолжать борьбу!

Я знал, что говорил: в сержанте взыграло ретивое, охая, рысью припустил за мной. Огромное брюхо врезалось в кусты, как нос галиона — в морские валы. Ломались ветви, осыпались и горько пахли листья. Раздался дикий вой — бульдоги один за другим наскочили на спотыкалку, свились в клубок и грызлись друг с другом. Свалка росла: набегали все новые и новые псы, бросались на верх кучи в уверенности, что мы барахтаемся где-то под ними. Никто из бульдогов не хотел упустить своей доли в аресте заговорщиков!

Кольцо облавы распалось, теперь либо сдаться, либо бежать… Я бежал и пихал грузную тушу сержанта перед собой, пока высокая живая, давно не стриженная изгородь не преградила путь. Бухло валуном скатился по склону, тяжело пыхтел:

— Больше не могу! Смилуйся, дай передохнуть!

— Ишь чего захотел! Не надейся, не смилуюсь!

До половины удалось протолкнуть его в стену черной зелени, однако живая изгородь держала крепко, заколодило на славу… Стонал, бился, как рыба в пасти щуки.

— Вот до чего доводит обжорство! — Я изо всех сил уперся в увязшего Бухло. Никакого толку. Тогда, отбежав на несколько шагов, я с разбега двинул, как таран, и заклиненный артиллерист тяжело вывалился по другую сторону. Зато увяз я. Задрав повыше голову, я в отчаянии греб руками, как веслами. Бухло подхватил меня под мышки и выволок на улицу.

В парке продолжались шум, свалка, лаяли бульдоги, обыскивавшие кусты. Искали даже на деревьях — фонарики мелькали где-то высоко. Надрывался Бобковит:

— Они здесь! Работайте! Ищите след! Не жалеть ног!

Бухло тяжело опирался на мое плечо. Я волок его, будто куль с мукой.

— Ты спас мне жизнь, — хрипел он. — Попадись я им, виселица обеспечена! Во второй раз проделать номер как с Мышебратом не удалось бы.

— Не горюй! Веревка все равно оборвется, и вся площадь потребует помилования, — утешал я его не без ехидства. — Ты хоть знаешь свой вес?

— Не знаю, наверно, большой.

Мы медленно тащились переулком, вдруг вдалеке замаячил патруль.

Я оглянулся в поисках убежища. Рядом, внизу, вход в подвалы, лестница прикрыта досками. По ним скатывали бочки с вином или с пивом — давно, еще во время царствования короля, в добрые времена сытости. Я стряхнул с себя податливое тело усталого сержанта и плечом подтолкнул на доски. Он съехал на спине, и массивная дверь закрылась за ним беззвучно. Если бы бульдоги не заметили, у них слабые глаза! Может, хоть Бухло уцелеет?

Я бросился бежать, наконец-то мне удалось вильнуть в зубчатую тень домов, на миг исчезнуть от преследователей. Но любопытная луна выкатилась на самую середину неба, высветила меня не хуже полицейского фонаря. Как громко отдавались мои шаги, как пронзительно сверлили уши патрульные свистки! За мной гнались тяжкими прыжками, вопили:

— Стой! Руки вверх! Взять его!

Я бежал спокойно, как и положено стайеру, моя тень явно больше меня боялась бульдогов — так далеко она опередила меня. Вдруг вторая тень, поменьше, начала догонять мою, я оглянулся и с облегчением увидел Мышебрата.

— Быстро! Сюда! За мной…

Он внезапно свернул в узкую щель между домами. Я этой темной щели просто не заметил бы и пробежал мимо. Мне удалось протиснуться боком, подпрыгивая, словно в краковяке, с поднятой рукой, этой рукой я рассек мрак до самой серебряной полосы и выскочил вслед за котом во двор. Распахнутые настежь каретные сараи с брошенными санями, карета с дышлами, уходящими в небо, будто в нее впрягали не коня, а Пегаса, а он сорвался и понесся в тучи.

— Я здесь знаю все лазы, — мяукнул кот. — Задвинь калитку.

Я с трудом закрыл калитку — она осела и цеплялась за траву. Мы оказались в саду. Я с треском ломился сквозь шпалеру подсолнухов с открученными головками, кот скользнул между высокими стеблями, не задев ни одного сухого листика. Под развесистой яблоней белело несколько яблок. Я вытер одно о росистую траву. Антоновка. Прижал яблоко к потному лбу. От яблочного аромата потекли слюнки.

Город шумел, как разворошенное, похожее на большую серебристую розу осиное гнездо, в которое зловредный мальчишка ткнул палкой и продырявил.

— Иди скорей! Слышишь, что творится в городе? — Кот тормошил меня за рукав. — Обыскивают дома… Бульдоги вот-вот вернутся и нападут на след. В саду растоптанный укроп, грядка сельдерея лишат их нюха, да ненадолго — прочихаются и возьмут след… Это вонючий козлище нас выдал!

Мы быстро шли по тропинке через бесконечные огороды. Кот показывал, где отодвинуть доску, а сам проникал через заборы подобно тени.

— Все разбежались. Надеюсь, Бухло не нашли, я столкнул его в винный подвал, небось все еще блуждает в темноте, одурев от винного запаха, или присел отдохнуть и задремал. Только за нами еще гонится враг. А ты откуда взялся?

— Я шел за тобой по крышам. Смотрю, бульдоги совсем близко, вот я и слез, чтоб помочь…

— Благодарю! — выдохнул я.

Мы то бежали во мраке под деревьями, то ныряли в лунный свет.

— Не за что! Спасай свою шкуру! Я-то всегда успею взлететь на дерево и притаиться в кроне. Псы могут глумиться надо мной сколько угодно, пусть себе лают, задрав морды и дрыгая со злости задними лапами, а я пройдусь с достоинством на соседнюю крышу и спокойно удалюсь…

Несмотря на успокоительные заверения, бульдоги пыхтели так близко, что я бросился форсировать высокий забор.

— Только без паники. Проход чуть дальше.

Разумеется, лаз был тесный, но я выбрался на улицу.

Мышебрат все время держался впереди и подавал мне знаки лапой. Его глаза горели, как зеленые звезды.

Я бежал за ним — легкими прыжками он постоянно опережал меня. Сердце у меня колотилось, дышалось с трудом. В голове мелькали гневные мысли: на кой черт полез во все это? Ведь вполне мог заупрямиться и остаться дома. Дружки мои побрюзжали бы, ясное дело, а после смирились: для писателя всего важней писание.

Лежал бы я сейчас удобненько на своем топчане, почитывал книгу кого-нибудь из коллег, с большим удовольствием констатируя, что книга хуже моих. Попивал бы себе крепкий чаек, перебивая его терпкий вкус маленькой ложечкой варенья. Может быть, даже того римского варенья, которое долго не держится. Баста, хватит с меня ночных погонь, постоянных угроз, хочу домой!

И, ухватившись за ствол яблони, я перепрыгнул через сетку, оплетенную виноградом, и оказался на задах нашего сада. Дом спал, только в окне жены еще горел свет. И похожая на кота совка на трубе заныла:

— Сюда! Сюда!

— Предатель! — фыркнул за моей спиной Мышебрат. — Бросаешь нас!

Сквозь сетку, затканную листьями винограда, его едва удалось рассмотреть.

— Ну, полезай за мной! Иди сюда!

Кот печально покачал головой — нельзя, здесь, куда я перескочил, уже иной мир, он управляется не законами сказки, а моей женой.

— Прыгай же! Вернемся вместе!

— А, тогда другое дело, — вздохнул он с облегчением и легко влез по сетке. — Только, если я вошел сюда, не забудь, погоня тоже ворвется… Ринется целая свора, — растолковывал мне кот, придерживаясь когтями за сетку и как бы напоминая, что все-таки мое родное королевство здесь. При этом он косился на открытое окно спальни.

Я сделал несколько шагов к дому. Повеяло приятным дымком от костра и подгоревшим повидлом. В мое отсутствие у жены спорилась домашняя работа: варила варенье, закатывала банки с компотом, старательно укладывала яблоки и твердые, как галька, груши на полках, устланных сеном. Зима обещала быть долгой и морозной, так предсказывали садоводы, а они знают точно, потому что наблюдают за деревьями и насекомыми.

Такой прогноз подтверждало и раннее возвращение мышей в подпол. В простой работе, диктуемой календарем природы, моя жена находила покой и лад, который я определил бы как натуральный. И, ворвись в дом воры, она выставила бы их простым требованием: „Прошу выйти в сени и хорошенько вытереть ноги!“ И воры наверняка покорно вышли бы — я никому не посоветую противиться или перечить жене, она умеет заморозить одним взглядом и сама превращается чуть ли не в айсберг.

Я поднял крышку, на краях таза темнели потеки повидла. Я соскоблил повидло палочкой и облизал с умилением. Вдруг с хохотом пролетела совка, а за сеткой заклубилась погоня: алебардщики, бульдоги, замигали фонари; прибывали горожане — видно, кликнули добровольцев. Все молча смотрели на меня. Не встретив сопротивления, вздохнули с облегчением. Понимали, одним словом я могу прогнать их, оттеснить на край ночи. Все зашевелились, бульдоги, по собачьему обычаю, заработали лапами — рыли подкоп под забор. Алебардщики подсаживали друг друга, один уже спрыгнул на нашу сторону.

Я отступил, задел крышку, свалившись, она брякнула о камень, Мумик, мой дорогой песик, оперся передними лапами на подоконник, выставил в окно бородатую морду и поднял лай на пришельцев:

— Они здесь! Все здесь! Я всех знаю по его выдумкам! Он и сам где-то здесь!

Я прыгнул в темноту, жена выглянула из окошка спальни и, поправив очки, крикнула вслепую:

— Я тебя вижу! Сейчас же возвращайся! Специально оставила необлизанный таз, чтобы заманить тебя!

— Он здесь! Я чую, он здесь! — подзуживал ее мой керриблю. — Вон там! Вон он!

Жена поняла все — меня выдало радостное вилянье песьего хвостика, она приложила обе ладони ко рту.

— Хватит шляться по ночам! Марш домой! — кричала она, без особой, впрочем, надежды, что я послушаюсь. — Дверь внизу открыта!

И тут бурным потоком в сад ворвались бульдоги в мундирах, вылезали из-под забора, будто земля их рожала в спешке, бросились было на нашу сторону, но удержало предупреждающее ворчание Мумика, ощетинившись, он грозил:

— Прочь от дома! Прочь из сада! Я тут хозяин!

Они перелаивались, ругались даже такими словами, которых я не буду здесь приводить. Признаюсь, мне стало стыдно, нетрудно угадать, кто научил Мумика таким скверным выражениям. Псы хором выли под окном спальни, алебардщики дочиста выскребали тазы и кастрюли из-под варенья, пока луна не отразилась в них, как в зеркале; а мы с котом тем временем снова улизнули в Блаблацию. Удивительно, как близко проходит граница! Еще один сад, и — точно не было оборонительной стены — я оказался на задах замка. А оттуда всего несколько шагов до парковых ворот и домика садовника.

— Так не поступают с друзьями! Это подло! — пыхтел, догоняя меня, Бухло. — Надо было принять бой! Ты, летописец, еще подумаешь, что я бросил товарищей в беде? Черт, споткнулся я, что ли, и скатился в эти проклятые винные погреба?

К счастью, Бухло не уловил, что столкнул его я. Не пришлось даже просить прощенья, многословно объясняться, чтобы не задеть чести старого солдата.

Погоня поотстала, Блабона укладывалась спать на предрассветные, самые лучшие, часы отдыха. В парке мертво молчали кроны покрытых росой деревьев. Мы влезли на сеновал. Стянули башмаки, сбросили куртки и, устроив в сене логово, усталые, заснули глубоким сном.


ПОХОД В ЗАМОК

Мы проспали бы до полудня, кабы не беготня и прыжки Мышика: ему не терпелось похвалиться, как он безошибочно разыскал нас, а ведь газон в парке — это колоссальная территория для мышонка. Фонари облавы мелькали где-то вдалеке, приложив ухо к земле, он ловил топот галопирующих бульдогов.

— Будь там коты, а не псы, — уточнил Мышебрат, — тебе не удалось бы проскочить. Разве тебя не бросает в дрожь при мысли, что твой хвостик пригвоздила бы вот этакая лапа, а?

И из мягких подушечек показались острые серпы когтей, заскребли по балке, отщепляя длинные лучины. Ой, я тоже не хотел бы попасться в такие коготки… Представляю, как Мяучар бьет лапой бульдога по морде, вцепляется ему в нос…

Пока дожидались ночи, отдохнули, плотно поели.

— Нет, ты с нами не пойдешь! — Я прекратил всякие дискуссии на эту тему. — По вчерашней ночи знаешь, с тобой одни неприятности.

— Вы не можете меня оставить, — плакался Бухло. — Ведь поход за Короной! Что, трус я, да?

— Не говори глупостей, неужели не понимаешь — стропила под тобой обрушатся, черепица посыплется каскадом. Лезть на крышу и переползать от грубы к трубе на такой высоте — не для тебя…

— Человек чуток потолще других, так сразу уж и недотепа! А что мне делать? На кладбище отправляться?

— Лучше в музей, — утешил его Мышик.

Еще с минуту я шепотом совещался с Мышебратом.

Через открытую дверь сеновала комариным звоном Эпикурова труба возвестила полночь. Пора выступать. Крутые крыши домов посеребрила луна. Блабона после вчерашней тревоги спала крепко.

— Старый друг! Вверяем тебе защиту королевы и ее дочери! Если козлище нас подслушал, неизвестно, что придумают акиимы им на погибель. Не дай бог, с нами что случится, ты останешься их защитником…

Тут кот трижды постучал когтями по доске — не будить лиха, не сглазить дело.

— За них будьте спокойны, я самого Директора разнесу вдребезги. В гневе я опаснее носорога, — заверял нас Бухло, подкручивая ус. — Не забывайте, немало блаблаков видят, что делается в столице, думать умеют, соображают, что к чему, и готовы положить предел правлению акиимов.

— А мы еще не встречали таких, может, нам просто не повезло, — ощетинился Мышебрат при одном упоминании об акиимах. — Вся площадь согласно вопила, чтоб меня повесили… Вместо сердца у людей в груди кремень.

— Да они не против тебя орали, хотелось заполучить веревку на счастье. Не огорчайся, — уговаривал Бухло. — Из кремня можно высечь искру…

— А из искры раздуть пламя, — добавил я, стараясь утешить Мышебрата, хоть не очень-то в это верил.

— Неужели и меня не возьмете с собой? — ныла Виолинка. — Я легкая, тренированная, не хуже мальчишки…

— Доверяю тебе тайную миссию. — Я отвел ее в сторону и шепнул: — Береги маму, в твоем распоряжении Бухло, но за ним тоже надо присматривать, не натворил бы глупостей. Бог знает, что с нами будет. Тогда последнее спасение вижу в вас. Надеюсь, у вас и на голове густо, и в голове не пусто.

Когда мы уходили, в окне появилось обеспокоенное лицо королевы Ванилии, королева вздохнула с облегчением, когда Виолинка простилась с нами и осталась во дворе, прислонилась к плечу артиллериста — могучему, как ствол старого дерева.

Я тащил под мышкой веревочную лестницу, ее захватили еще из гондолы воздушного шара, моток крепкой веревки, фонарь и несколько больших страниц для заметок по горячим следам. В сумке постукивала заимствованная из дому ложка в начатой банке с римским вареньем. Кот шел впереди, я восхищался его бесшумной походкой: хотя и обут в сапоги — под ним не хрустнула ни одна сухая веточка. Он хмурился, чтобы пригасить блеск глаз. Мурлыкал от удовольствия, словно отправлялся на большую охоту.

От опустелых королевских конюшен мы проскользнули к служебным строениям. Там рос столетний платан, кора на нем облезла, и пятна телесного цвета виднелись издалека, а могучие верхние ветви простирались над крышей замка. Мы укрылись за стволом, притаились и пропустили ночной караул алебардщиков на подворье. Как долго влачились их тени по стене, выбеленной луной!

Когда отголоски шагов затихли, я подсадил Мышебрата. Цепляясь когтями за ствол, он ловко влез наверх. К поясу кот приторочил веревку. По ветви пробежал легко, как балерина, удерживая равновесие широко расставленными лапами, и спрыгнул на замшелую черепицу, которой покрыли крышу, верно, целый век назад. Помахивая, словно флагом, победно поднятым хвостом на фоне огромного, близкого диска луны, он влез по крутой крыше и закрепил веревку вокруг трубы. Проверил, не подгнили ли мостки, и начал тянуть. Я осторожно высвобождал шнуры, так как лестница ползла по стене, цепляясь за малейшие выступы и неровности. Наконец первая поперечина достигла водосточной трубы, на конце которой драконья пасть изрыгала дождевую воду далеко от стены, не подмывая фундамента. Я уже вознамерился лезть по бамбуковым ступенькам — кот звал меня тихим мяуканьем, давая знать, что все готово, — когда затворил Мышик:

— А теперь мой черед! Слетаю в подземелье, притащу вам с вахты ключ от директорского кабинета. Если задержусь, не нервничайте… Возможно, придется выждать удачный момент, когда одни караульные спят, а другие вышли на обход замка.

— Мышик! Прости, я совсем про тебя забыл, а без тебя мы не справимся. Ведь не выламывать же дверь, слишком много шуму.

— А я тихонько сидел у тебя в кармане, дожидался, когда уйдем, чтоб артиллерист не обиделся: он остается, а я, такой маленький… Дверь он бы, конечно, выломал, да не смог бы сделать того, что могу я.

Последние слова донеслись уже издалека, едва слышно. Лишь только облачко прикрыло на мгновение луну, Мышик, как серый клубочек ваты, покатился к подвальному окошку, исчез под черной стеной замка. Толстые ржавые решетки — не препятствие для мышонка.

— Влезай! — мяукнул Мышебрат и дернул веревку. — Ты там случаем не заснул? Нельзя терять ни минуты!

Я подбежал к лестнице и начал карабкаться; поначалу болтался беспомощно: перекладины вырывались из рук, словно живые, веревки, казалось, извивались на отвесных стенах. Наконец я добрался до края крыши и прильнул к шероховатым плиткам.

Снизу все громче и громче доносились шаги дозорных. Я не успел втянуть лестницу, могли заметить — она предательски раскачивалась от ветра. Господи, пронеси. Я распластался на крыше, умоляя расходившуюся лестницу последовать моему примеру. Если ее обнаружат, поднимут крик. Мы окажемся на крыше как на осажденном острове. Придется защищаться: начнем метать в преследователей каменными плитками. С такой высоты от плиток толку будет больше, чем от пушечных ядер.

Держась за веревку, упираясь носками ботинок в каждую неровность, я медленно вползал по крутизне крыши, пока не добрался до кирпичной трубы и не обнял ее с облегчением — наверное, гости на королевских пиршествах так искали последнего спасения у стволов кленов и дубов в парке. Наконец я поднялся на ноги, и моему взгляду предстала черная цепь крыш с пригорками мансард и редкими купами мертвых труб. Ниже, за краями водостоков, из которых щетинились трава и сорняки, занесенные ветром, обрывалась пропасть — о ней лучше не вспоминать. Только по наивности я рассчитывал держать здесь оборону. На крыше легко могла поразить и стрела, не говоря уже о картечи и пистолях. Раненный, я неизбежно скатился бы вниз и рухнул на блестящую от росы мостовую подворья.

Полегоньку я втянул лестницу. Туго свернул ее и замотал веревкой. Лестница теперь выглядела как вязанка хвороста, приготовленного на растопку.

— Я бы помог тебе, — оправдывался кот. — Да не справлюсь, мне даже не обхватить ее лапами.

Я закинул лестницу за спину и, с трудом удерживая равновесие на узких мостках (трубочисты во время состязаний, кто больше вычистит труб, привыкли одолевать их бегом), пытался не отставать от Мышебрата, да куда мне до кота. Мышебрат чувствовал себя на крыше поистине маэстро акробатом или — как бы мы назвали исполнителя таких номеров — котом-мухой.

Раза два я поскользнулся, и ледяной страх вздыбил мои волосы, но, как то бывает в жизни, я смотрел только далеко вперед, не допуская мысли о падении, и передвигался мелкими шажками. Вдруг кот исчез. Я остался один на один со щекастой луной, глянувшей на меня с насмешкой. И в самом деле — казалось, я прикидывался лунатиком.

Зигзагообразные мостки кончились, темнел лаз на чердак. Я опустил ноги, повис на руках. Никак не мог нащупать пол и не видел, высоко ли до него — а вдруг два-три метра? Приготовился к полету.

— Прыгай! — скомандовал Мышебрат. — Смелей!

Оказалось совсем близко, я тяжело плюхнулся на пол, а на голову мне свалилась связка бамбука: скатанная лестница зацепилась за край лаза. Казалось, грохот разбудит весь замок. Однако по-прежнему было тихо.

Столбом поднялась пыль, запахло голубиным пометом, пыль набилась в нос и в рот.

Вынув из сумки электрический фонарик, я обвел белым лучом этот необыкновенный склад рухляди. Вопреки всем противопожарным правилам здесь громоздились безногие скособоченные шкафы. В открытых дверцах виднелись кучи старого платья. Старую одежду изрыгали и сундуки с откинутыми крышками, богато расшитые одеяния в обильных пиршественных пятнах источали пряные духи и запах пота давно умерших людей. Из зеркала, которое я протер пенистой от кружев рубахой, выглянуло знакомое лицо с беспокойными глазами… Побеленные колена дымоходов ветвились, как стволы старых берез. Я нетерпеливо смахнул с лица паутину. Блуждал в мертвом лесу столбов, подпиравших стропила. Рывком срывал висевшие на веревках мантии, которые ветер уложил величественными складками, а мне казалось, за ними притаилось что-то страшное.

Кот чихнул и забавно потряс головой.

— Будь здоров! — пожелал я ему вежливо. — А вдруг выход с чердака закрыт на ключ?

Но все замки были сбиты, наверное, и тот, снаружи, тоже выломан алчной рукой.

Мы без труда вышли на лестницу. Замирая при каждом скрипе досок, добрались до каменных ступеней. Мраморные перила — холодные и скользкие, будто только что политые водой. Мы осмелели и быстро спустились вниз. Помещения поражали нежилой пустотой, даже воздух был застоявшийся.

— Нам повезло! — шепнул я Мышебрату, а этого никогда нельзя говорить, не завершив начатое, ты бросаешь вызов Судьбе, и тут же одна за другой начнутся неудачи. Везение пугливо, точь-в-точь бабочка, и хрупко, как ее крылышки.

Кот ради безопасности все время шел впереди. В случае чего он бесшумно отпрыгнет, предупредит вовремя, слегка дернет когтями за одежду. В бликах фонарика я видел, как чутко его уши ловят каждый шорох. Вдруг он замер. Только кончик хвоста беспокойно двигался, выдавая напряжение и беспокойство.

— Ты что-то слышишь? — Я напрягал слух, но в ушах у меня гудело, как гудят морским прибоем раковины, выброшенные морем на берег.

— Бежит… Это мышь, — шепнул он с облегчением.

В луче фонарика, будто посреди белой арены, стоял Мышик и заслонял лапками от света глаза. Я погасил фонарь. Ясно, Мышик принес плохие новости.

— На вахте ключа нет!

— Может, Директор сидит над бумагами? Надо проверить… Набросимся на него все вместе, пожалуй, справимся? — предложил Мышик.

Я взглянул на него с жалостью. Что ты можешь, кроха? Но вслух ничего не сказал, нельзя его обижать — у Мышика сердце льва. Он не раз это доказывал.

— Может, Директор забрал ключ с собой, никому не доверяет?

— Надо проверить.

Кот прислушался, наклонив голову, и взмахом лапы показал — внизу все спокойно. Похоже, никого нет — не слышно ни шагов, ни шелеста бумаги, даже дыхания.

Мышик заглянул снизу — свет в секретариате тоже погашен. Я нагнулся посмотреть в замочную скважину и опешил: ключ торчал с внешней стороны. Это должно было меня насторожить. Таких случайностей не бывает! Возможно, Директор просто на минуту вышел? Надо воспользоваться. Мы слепо верили в свою удачу.

Я повернул ключ, нажал ручку. Дверь открылась, и мы вошли в секретариат. Фонарик высветил пустоту. Никого. Мышик метнулся к письменному столу. Я наклонился и открыл дверцу, он вскочил в ящик, нырнул между папками и победоносно возвестил:

— Есть! Все еще здесь! Вынимайте папки! Я не справлюсь…

Я взглянул в окно на деревья, выбеленные лунным светом, но… ведь в окнах вроде не было никаких перегородок, а сейчас четко вырисовывались массивные перекладины. Или я не заметил их раньше? Просто думал о другом и не обратил внимания?

Дрожащими пальцами я нащупал в глубине стола Корону и начал вынимать папки, перевязанные шнурками, картотеки в толстых обложках. Вдруг в замке повернулся ключ. Мы замерли. В коридоре началась беготня, властный голос отдавал распоряжения. Черт, я оставил ключ в двери! Сам влез в мышеловку! И будто последний дурак повел за собой товарищей!

Я бросился к окну — единственный путь спасения, — распахнул, ухватился за толстые прутья, они податливо раздвинулись, и снизу высунулись усатые физиономии алебардщиков. Пришлось захлопнуть окно, чтобы отгородиться от них хотя бы стеклами.

Мы оказались в ловушке. У меня перехватило горло, ждал, когда за нами придут.

В парке поднялся шум, у окна осталось двое караульных, я видел расплющенные на стекле носы — пытались рассмотреть, что делается в темном кабинете. Остальные метались по кустам в поисках удравшего Мышебрата.

— Держите его! Хватайте вора!


В ТИСКАХ СЛЕДСТВИЯ

Меня словно дубиной по голове огрели. Машинально коленом прихлопнул дверцу стола, ногой задвинул под кресло вынутые папки — только это и успел сделать. Дверь распахнулась так внезапно и резко, что ручка ударилась о стену.

В канцелярию вошел Директор, за ним бульдоги внесли столик, стул и лампу. На столике разложила бумагу для протокола Хитраска, скромно присела. Я посмотрел в ее узкие глаза с горьким упреком. Лиса Хитраска, элегантная дама, я знал ее еще с Тютюрлистана.

Большая сумка у ножки стола, зонт с ручкой в форме гусиной головы на спинке стула… Платье с оборками немодного покроя… Я узнал даже ее неизменный кокетливый линялый бант на слегка облезлом хвосте.

— Приветствую! Приветствую вас, пан летописец, пойманный на месте преступления… Благодарю за давно ожидаемый визит, многими уже возвещенный… Что это вы поделываете здесь, в моем кабинете, в полночь, недостопочтенный летописец?

— Знаю, работа козлика Бобковита. — Я пренебрежительно махнул рукой, словно отгонял досадливого слепня.

— Ну, из круга самых близких тоже имелся сигнальчик, что вы сюда вознамерились… Причем в одиночестве, дабы других не подставлять под удар.

Мышебрат улизнул, а Мышик зарылся в бумагах в глубине стола. Этот тип просто-напросто берет меня на пушку, стремится вселить неуверенность, деморализовать беспокойством — якобы обо всем знает и держит меня в руках.

Директор уселся за стол и, отослав бульдогов, начал допрос:

— Прошу отдать хронику. Охотно почитаю, познакомлюсь, чем обвиняемый занимался в последние дни, какие строил козни…

— Книги нет. — Я бессильно развел руками. — Потерял.

— Какая жалость! У нас в судебном архиве не потерялась бы ни в коем разе. Как можно — готовая документация к обвинительному заключению. Ибо суд назначен в ускоренном порядке и приговор вынесут быстрехонько, поверьте уж мне… Собственно, приговорчик уже вынесен.

— Болташка? — улыбнулся я безмятежно.

— Болташка, разумеется, болташка… Народ похлопает в ладошки. Четверть часика повисим, люди вдоволь налюбуются, а после за городскую стену вынесут, в парк для покойничков. Так-то. Закопали, заровняли… вот и нету паренька! — затянул он с издевкой.

— Все останется так, как записано в летописи, память истории мы завещаем нашим сыновьям и внукам; есть ли более ценное наследие?

— Отдай Книгу, — настырно зудел Директор. — Где ее укрыл? Пошлю, сейчас же принесут. К чему отягощать людскую память? История ничему не учит, она лишь непосильное бремя, наследственный груз давних неприязней и неразумных предубеждений. Мудрый человеческий организм быстро отринет все плохое из своего опыта и, напротив, присваивает и оберегает приятное, доброе… То бишь подтасовывает прошлое. Чтобы жить завтра, надо от прошлого требовать побольше добришка.

— Народ помнит, должен помнить…

— У народа куриная память. Каждые десять лет прошлое можно изгладить из памяти, как можно смыть написанное на доске мелом. Людишки хотят жить хорошо, но что такое хорошо — не знают. Побольше заработать, не работая, всласть пожрать и выпить, барахлом набить шкафы, как набиваешь утробу, наволочь всего — не упомнишь, что у тебя есть, а чего нету, а дом вещами захламить — ни пройти, ни проехать… Забить голову чужими мыслями — не осталось бы места собственным. Ясно? Тут уж не до хроники, не до истории! — язвил меня Директор; жирная физиономия кривилась презрительной гримасой.

— А народы все-таки хотят иметь собственную историю. Ведь любой человек хочет быть хорошего происхождения, иметь достойных предков.

— И что сие означает? Голубая кровь, связишки с королевским родом? А может, выгодней: дед, мол, землепашец, каменщик, кузнец с молотом в гербе, все зависит от эпохи… И другое случалось: кое-кто от собственных родителей отказывался, мать гостям за прислугу выдавал, не помешала бы карьере.

— Я записываю, дабы свидетельствовать правду, — огрызнулся я.

— Правду? — хихикнул он. — Каждый понимает ее по-своему — не как слышал, а как хотел слышать. И твою Книгу усечет на свой лад, абы повыгоднее, твою правду водой разбавит, зря ты за нее горой стоишь. И вообще много ль ты, чванливый ты человечишка, знаешь о том, что такое история? Записываешь только следствия, причин не усматриваешь. Да и откуда тебе знать, кто возвышает этих марионеток, называемых руководителями, кто разжигает в толпе доверие к ним, веру в то, что мудро поведут вперед? Откуда тебе знать, кто этим ничтожествам умеет привить столько высокомерия, что они сами верят в свое сезонное величие? Кто поставляет лозунги, кои после народ скандирует как программу поколения?

Видишь, сколько труда вкладываю, дабы породить сомнения в твоем сердце и напомнить: и ты можешь стать в ряды тех, кто делает историю. Жаль твоих способностей. Еще раз призываю: иди с нами. Напрасно упрямишься.

— Я верен.

— Кому? Королю, счастливому тем, что избавился от бремени короны? Насильно хотите нахлобучить ему корону на башку? Сделать несчастным? Неужели не понимаешь: верность для человека мыслящего — что ядро у ноги. Взгляды надо менять, как пьесы — с каждым новым сезоном, согласно моде. Так же и с историей — менять надобно согласно запросам момента.

— События не изменишь, что однажды случилось, пребудет в веках.

Директор глянул на меня, будто только что уразумел всю меру моего ослиного упрямства.

— События-то остаются, зато комментарии к ним меняются: можно выпотрошить смысл деяний, вывернуть на свет божий гнусную подкладку вчерашнего величия. И неожиданно все, что считалось добром, окажется злом — памятники исчезают по ночам, книги изымаются, их остерегаются пуще яда. Мы обязаны постоянно поправлять историю, благодаря нам она живехонька, а следовательно, то да сё в ней и подменить можно. Ты это прекрасно знаешь. Нет у блаблаков никакого наследственного опыта, каждый, пока не сунет палец в пламя свечи, не поверит, что пламя жжет.

Клячу истории, как сказал поэт, следует погонять так, чтобы не оставалось времени оглянуться назад и сообразить то, о чем в классе самые смышленые ученики всегда знают: „Мы это уже проходили и уверены, что и на сей раз это до добра не доведет!“ Потому-то и следует вырывать страницы истории и вклеивать новые — и нумерация вроде бы совпадает.

— Но остаются памятники героям, имена, высеченные в камне, хотя бы на кладбищах, — отчаянно настаивал я на своем. — А от имени — всего шаг до знакомства с житием героя, то есть до образца поведения в делании сегодняшней истории. Так используется пример героев, творивших историю прошлого.

— И ты, человече все-таки мыслящий, наивно полагаешь, что опыт героев окажется блаблакам полезен? И они не воспользуются этим опытом на свою погибель? Глупость — это сила, с коей каждый властитель вынужден считаться. Глупость точь-в-точь лавина, а лавину нередко вызывает несколько в нужное время сказанных простых слов, вроде бы всем понятных, вроде бы своих собственных… Ежели лавина двинулась, она повалит, раздавит и снова замрет в неподвижности. И не очень-то знает, куда мчалась. Может, к уничтожению построенного с таким трудом? Или к саморазрушению? Хочешь пример? Брось лозунг: равенство. Толпа подхватит его, ибо это шанс для всех недотеп, лентяев, явных дураков. Равенство погасит выдающихся, талантливых. Делить поровну всем, давать любому столько же вовсе не значит делить справедливо. Справедливо только неравенство. Посему предлагаю тебе в нем участие.

А что касается кладбищ… И покойники кочуют, и у них бывают стыдливые погребения и триумфальные возвращения. Камень крошится, процесс можно ускорить, поставить новый памятник, почти такой же, с мелкими переделками, которые смысл уже свершившейся жизни чуть-чуть подправят. Вот и снова хорошо. На некоторое время. Удалось прошлое подогнать к грядущему завтра.

А теперь скажи-ка мне быстренько: где спрятал хронику?

В его голосе зазвучала умоляющая нота — значит, правда, которой я завершил хронику, имела-таки для него особое значение.

Протоколистка лиса изящно склонила мордашку набок, выжидая, когда я сдамся, — ни звука не хотела упустить, зафиксировать все доказательства. Вдруг ее линялый хвост, украшенный выгоревшим бантом, предостерегающе поднялся, качнулся в одну сторону, в другую, словно за спиной Директора она подавала мне знак: нет! Не отдавай Книгу! В ней — твоя сила. Будь верен…

А чему быть верным? Проигранному делу королевства? Стать пожизненным стражем украденной Короны — никому не нужная, она будет висеть в домике садовника, в кухне между кастрюлей и решетом? А мои наспех набросанные записи событий на периодически подшиваемых страницах — сохранятся ли они, уцелеют ли? Помогут ли хоть кому-нибудь из поколения Узелков? Когда я сам уже замолкну навсегда, засвидетельствуют ли, поручатся запыхавшимися словами: да, именно так все и было? Меня одолели сомнения. Я видел Книгу под соломой, заваленную снегом, тлеющую в собачьей будке, охраняемую давно похороненной собакой, которую добрая старушка с пустым ошейником на поводке выводит на воображаемую прогулку. Возможно, она засеменит к кладбищенским воротам, посидит между черными туями и семейными надгробиями — здесь ей так покойно. С облегчением подумает о долгом отдыхе, о сне без пробуждения, а дрема в осеннем солнышке покажется ей предвестием этого сна.

— Нет у меня Книги, — вернулся я из далекого путешествия.

— Ну так подержим пана летописца в подземельице до тех пор, пока память не вернется. А не соизволите ли объяснить, что искали в моем кабинете?

Козлик много подслушал, еще больше донес, поэтому я не выдал тайны, ляпнув:

— Корону.

— Корона, этот важный залог, покоится в казне Банка Совета банщиков, прежнего банка королевства Блаблации. Ее надежно стерегут кровожадные блохи, бестии из цирка Финтино. Даже сам председатель банка, спускаясь в казну, берет с собой не только ключи, но и хлыст укротителя и даже пистоль. Жаль, вы не вломились туда. Остались бы от вас продырявленная кожа и дочиста обглоданные косточки. Составили бы протокольчик и отделались бы от вас раз и навсегда.

Мне вспомнился цыган Волдырь — смуглое лицо, грозный взгляд из-под насупленных бровей, спутанная черная борода — и эти его хищные блохи, тяжко прыгающие под ударами хлыста, усмирить их удавалось лишь выстрелами и долгим постом в ящике со стеклянной крышкой. Мне уже слышалось жадное чавканье, это Волдырь награждал их каплей крови за службу: делал себе надкол булавкой; вслед за тем раздавалось довольное чмоканье и сытое урчание.

Почему Директор заговорил о подземельях банка, уж не собирается ли нас туда пригласить? Новая ловушка? Благо к множеству обвинительных пунктов добавится еще один: „Разоблачение летописца-самозванца, оказавшегося международным медвежатником, глубоко ценимым в этой сфере профессионалом…“ Разумеется, на нас свалил бы ограбление казны, подмену почтенных золотых талеров кожаными кружочками…

— Председатель Волдырь еще не успел вас надуть? — любезно осведомился я. — Хоть он и носит фрак, в котором выступал на арене, у него душа бродяги, мошенника и обыкновенного прохвоста.

— Он клялся светлой памятью матери, славной гадалки, предсказавшей ему этот пост, еще когда был ребенком.

— Клятвопреступление, даже перед судом, его специальность… Его не раз нанимали лжесвидетельствовать.

— Пока что банк работает исправно, граждане с полным доверием приносят свое золото, а взамен получают кожаные кружки с тисненой печатью. За один талер — три фиги… Кроме того, выдаются долговые расписки, — терпеливо объяснял Директор. — Проценты растут, сам председатель ежегодно нули приписывает. Чем больше нулей, тем больше сумма, и он нулей не жалеет… А давай мы твою тяжелую, неудобную Книгу обменяем на удобненькую долговую расписку с круглым депозитом и четырьмя нулями? Ба, с пятью нулями, кругленькими, как изумленный глаз, — вот-де сколько набежало… Будешь каждый вечер расписочку сию после молитвы перечитывать, в радости, что богат и ничто тебе не угрожает, ибо денежки на совесть стерегут в банковском сейфе… И приумножаются они под мудрой опекой и чуткой охраной.

— Я не верю в магию денег. Мне много не надо. Впрочем, и продается далеко не все.

— Ошибаешься! Все! Люди — с их честью, — верность Родине, даже любовь, все, все…

— Разве что пса так можно купить. Только он, хоть и купленный за деньги, умеет любить и быть верным.

— Если никто не сманит кусочком колбасы, — фальшиво хихикнул Директор. — Ну так что же? Махнемся?

Он костяшками пальцев постукивал по столу. И вдруг пискливый голосок произнес:

— Войдите!

Мышик, утомленный переживаниями во время долгого разговора, попросту задремал в столе. И очнулся на стук. Бедный смельчак Мышик!

— Нет! — крикнул я изо всех сил. — Нет! — повторил, стиснув зубы. Я хотел разозлить его, чтобы сосредоточить все его внимание на себе. Ты, искуситель! Ты, слуга дьявола!

Директор сидел угрюмый, с каменным лицом, похоже, он принял окончательное решение. Долой вежливость, усилия, игру, рассчитанную на то, чтобы сбить обвиняемого с толку, использовать хотя бы минутную его слабость.

— Ты меня никак не задел. Дьявол правит на земле, и сие вне сомнений. Он не только хорошо платит, но и угождает кому надо, высоко возносит тех, кто ему служит. А вот ты кому подслуживаешься?

— Тому, кто сказал: „Царствие мое не от мира сего“.

— Легче всего обещать награду уже за черным порогом, после смерти: избежишь разочарований, не услышишь жалоб. Я предпочитаю расплачиваться здесь, сразу, при жизни, золотом или крупными наличными… Ты и понятия не имеешь, как восхитительно пахнет пачка свежих банкнотов! Как поют они под пальцами! Денежки можешь обменять на все, о чем мечтаешь! Купишь все, чего пожелаешь!

— Вот так человек становится слугой вещей — только и делает, что их оберегает, дрожит, не вломился бы вор, не унес, не украл, а вдруг пожар… За обладателем по пятам ходит страх, обладание отнимает свободу, становишься узником накопленных вещей. А ведь жизнь коротка — оглянуться не успеешь, как все окажется ненужным, все, что тебе было дорого, растащат и разбазарят те, кому ты столько раз отказывал… Не лучше ли раздавать заблаговременно? Знавали ли вы радость оттого, что одарили любимого человека? Без всякого расчета, без этой вашей широты по-аптекарски: сколько сегодня я тебе, столько завтра ты мне…

— Сказки для послушных деток. Такого просто не бывает. Обычно получивший думает: чего он от меня хочет, о чем хлопочет? Тут же и нахохлился… Окажись вдруг — ничего не хочет, другое замучает: это сколько же он имеет, если так транжирит, раздает? Делая добро, лишь сеем зависть и недоброжелательство. Лучше иметь для себя в укрытии, как хищник скрывает добычу в своем логовище. Истинная радость — обладать тем, чего у других нет и никогда не будет. Провозглашать себя слугой народа, тогда как народ верно служит тебе. Ничего ты об этом не знаешь, несчастный писака… Довольно учтивой болтовни. Не выпросим, так вытрясем.

Грузный и плотный, он поднялся неожиданно легко и дернул за подкову, подвешенную на проволоке; в коридоре расчирикался звонок. Мы молча слушали.

Двери распахнулись с треском, влетели бульдоги.

— Пан Директор, вызывали? Обвиняемый оказал сопротивление?

— Обыскать его!

У меня с плеча сорвали сумку, вывернули карманы. Фонарик, початая банка с коричневым содержимым, два пера, платок не первой свежести. Маленькая Мышикова рогатка и несколько туго скатанных трамвайных билетов — боеприпасы для рогатки. Было и несколько страниц текста, благо сочли, что в помятые бумажки завернута банка. Так их и оставили — прилипшими ко дну.

— Что в банке?

— Попробуйте. — Я подсунул им под нос желеобразное содержимое.

— Яд? Чтоб отравлять колодцы? — всполошился стражник.

Да, клевета принялась, пустила корни.

— Оставьте ему, — снисходительно разрешил Директор. — Бумагу и ручки тоже… Намарает чего-нибудь, всегда используем против него. Если это яд, у него есть выход, может бежать на тот свет. А коль непризванный предстанет пред господом, господь с ним рассчитается…

В его голосе сгустком клокотала ненависть, мне сделалось холодно. Какое новое испытание изобрели для меня? Он уже вознамерился отдать распоряжение, как вдруг в коридоре раздался выстрел, звон разбитого стекла, потом крики и топот. Кого-то ловили или от кого-то бежали?

— За мной! — крикнул Директор и бросился к дверям.

В коридоре темень, крики слышались наверху, на лестнице, а может, и с чердака. Бульдоги заходились от лая:

— Держи его! Держи! Держи!

Директор значительно глянул на Хитраску, она услужливо кивнула, последит-де за мной. Мы остались одни.

— Что ты здесь делаешь, Хитраска?

— Работаю. Всю свою жизнь я тяжко работала, — скромно прошептала она. — Вы узнали меня, а прошло столько лет…

— Ты совсем не изменилась… Пожалуй, глаза погрустнели.

Она протянула ко мне обе лапки, с чувством обняла. Ее узенькая мордочка потерлась о мою колючую, давно не бритую щеку. Зарыдала без слез. Шерстка пахла увядшей сиренью.

— Какие прекрасные были времена! Какие добрые люди! Сколько надежд, веры, что все удастся, исполнится…

Вдруг она оттолкнула меня и голосом гувернантки распорядилась:

— Ты должен бежать. Они тебя замучают!

— А ты? Что будет с тобой, Хитраска?

— За меня не беспокойся. Упаду в обморок! Я теперь научилась падать в обморок по мере надобности…

Она повесила мне на плечо сумку. Я хотел открыть окно.

— Не сюда! Потом открою, пущу погоню по ложному следу, уж побегают с фонарями по парку! Директор велит отстегать бульдогов за отсутствие бдительности!

— Нас видят! Донесут!

— Погасим свет! А теперь помоги мне!

Она возилась со столом, стараясь приподнять и отодвинуть. Я подбежал, толкнул изо всех сил. Погоня уже возвращалась.

Стол, как бы насаженный на ось, повернулся, открылся черный лаз, железные скобы постепенно исчезали во мраке.

— Быстрее! Немного спустишься, поддержи стол плечами, помоги задвинуть на место, — задыхалась она. Все-таки сказывался возраст уставшей от жизни Хитраски. — Это тайный ход для бегства самого Директора, он все предвидит… Ты молодец, не отдал Книгу! Они бы все подделали, нашпиговали ложью…

Понемногу, пыхтя от напряжения, я водворил стол на место. Перед самым моим носом топтались лапки в высоких сапожках на кнопках, я был бы не я, если бы перед уходом во мрак не погладил ее на прощание.

— Спасибо! Прощай, Хитраска…

И нагруженный бумагами стол, тяжелый, как жернов, мягко встал на свое место, закрыв потайной ход.

Я начал осторожно спускаться, нащупывая ногами ржавые железные скобы. До меня все еще доносились ее беспокойные наставления:

— Только не попадись! Будь осторожен! Осторожен!..

Она говорила еще что-то, но я уже не расслышал. Меня охватило чувство огромной благодарности. Почему она оказалась у Директора, ведь давно уже хозяйничала у старого каноника, где ей так славно жилось… Занавесочки на окнах, пеларгонии в зеленых горшочках, ежедневно птица на обед… Обеспеченная осень жизни… Я не знал лисы, которой бы так повезло.


В ОЖИДАНИИ СМЕРТИ

Довольно ровная дорога успокаивала, ведь имеет же этот туннель выход, возможно, он ведет за оборонительные стены, на берег Кошмарки? Фонарик я погасил. Надо экономить свет. Чувствовал себя все увереннее, даже насвистывал от удовольствия — ха, удалось бежать.

Вдруг коридор оборвался, кирпичная дорожка под моими ногами исчезла, и я с отчаянным криком полетел вниз. Мгновение я удерживался за край, но пальцы разжались — за скользкие кирпичи невозможно зацепиться, — и я съехал в глубокий колодец. Пока поднялся, вытер ободранные колени, горсть гравия посыпалась мне на голову, словно кто-то прощался навсегда согласно погребальным обычаям.

Я на минуту включил фонарик. Стены отвесные, никакой надежды выбраться из ловушки. Колодец на дне немного расширялся, наклонные стены отталкивали. Фонарик едва светил, я попытался ощупать камни. Я находился в водосборнике, куда стекала вода из коридора, где кто-то потрудился убрать решетку, закрывавшую колодец. Рядом со мной из песка щерил зубы череп и, словно поблекшие стебли, торчали ребра того, кто упал сюда до меня, верно, несколько лет назад… Вот и ответ на вопрос: что со мной будет? Ничего особенного — как и мой предшественник, погибну, к облегчению многих. Может быть, тот бедняга оказался счастливее и сразу свернул себе шею, а не умирал долго голодной смертью.

Я сел на влажный песок, нанесенный водой. Обхватил руками колени. Затылком прислонился к холодным камням. Помощи ждать не приходилось. Обречен. Судьба должна свершиться, жаль, моя гибель минет бесследно. Ни то ни сё: жил, больше не живет.

Весь наш поход с самого начала показался мне обреченным на неудачу. Что может сделать горстка честных людей против организованного насилия, против хитрости акиимов, жестокости Директора, против армии бульдогов, вооруженной стражи, специальных отрядов у ворот и в замке, множества доносчиков, осведомителей, целого муравейника рьяных дураков, жадюг и маленьких иуд, свои доносы начинающих словами: „Считаю своим гражданским долгом сообщить, что…“

Много их, готовых, как гончие, идти по нашему следу, и даже не ради денег, а ради похвалы, одобрительной усмешки на узких губах вышестоящего, лишь бы подладиться. Хотя власти всегда презирают тех, кто готов продать все, и совесть в том числе.

А кто же такой Директор, если он и вправду стоит „во главе“? Возможно, над ним тоже есть кто-нибудь, а еще выше — другие, глубоко законспирированные, и я, не ведая всех взаимосвязей, доверялся им, строил предположения, развивал планы, мечтал? Они, нераспознанные, с достоинством восседают, окруженные всеобщим уважением, каковое подобает оказывать людям науки, экспертам, знатокам проблемы: как ускорить разложение королевства. Холодно взирают они на толпы, потрясаемые то отчаянием, гневом, то взрывом надежды, энтузиазма, слепой веры. И потирают руки в удовлетворении, что блаблаки сами себя хватают за горло, душат друг друга и рьяно трудятся над разрушением собственного государства.

Все здесь идет псу под хвост. Король обцирюлился. Королева, обычная кумушка, с соседками чешет языком, принцесса бездельничает, а не учится, свою жизнь хотела бы превратить в приключенческий роман, какие отдельными тетрадками продаются на ярмарках. Добряк Бухло давно забыл, зачем нужна пушка, и через жерло звездами любуется. Петух Эпикур с башни ратуши себе и небу кукарекает, трубит, трубит тревогу. А о безвозвратно уходящих днях никто не желает помнить. На бесполезные споры уходит время — единственная ценность, которой не выкупишь обратно, не вернешь бессмысленной спешкой, не отработаешь.

Только кот Мышебрат смело путешествует по крышам: некая черная кошечка у него в башке. О ней мечтает. Да, это уже не тот дерзкий батрак с мельницы, с мешком муки на спине вбегавший по крутой лестнице в амбар. А Мышик? Мне стало стыдно: спасаясь, я забыл о нем, оставил закрытым в столе нашего храброго Мышика! Если бы я о нем помнил… Взял бы с собой, освободил из ловушки. Он бежал бы впереди меня и предупредил вовремя — он прекрасно видит в темноте, чувствует несчастье. Позор! Даже теперь думаю о нем, а забочусь только о себе. Однажды Мышик уже выбрался из стола, может, и сейчас выберется? Спасется… Только для меня нет спасения, убивался я, горе мне, несчастному.

Сжавшись в комок, я впал в дрему, полную видений. Раз показалось, что слышу высоко над собой какой-то шепот, и даже несколько песчинок упало мне на лицо.

— На помощь! — крикнул я. — Смилуйтесь! Не дайте мне подохнуть в этой дыре!

Сверху никто не отозвался.

Напрасно я ругал их извергами, трусами, подлыми убийцами. Молчали. Верно, там, наверху, просто никого не было. Но где же выход? Я нащупал на дне углубление, разгреб песок руками, обнажилось отверстие не больше кулака, засыпанное костями скелета, о который я столько раз спотыкался, когда в отчаянии обтанцовывал дно колодца. Череп давал мне ответ: оставить надежду. Колодец оказался вместительной могилой, еще многих может принять.

Я мечтал только об одном: лестница! Если бы у меня была лестница… Рулон легких поперечин, обмотанных крепкой веревкой. На крышу замка мне удалось забраться по ней без труда, вылез бы и отсюда…

— Дайте мне лестницу! Пол жизни за лестницу! — выл я, кулаком ударяя в мокрые камни. А удары отдавались эхом — словно по грязной дороге прыгала лягушка.

И вдруг я услышал нарастающий грохот. Камни и песок сыпались на голову. Я втиснулся в углубление у самого дна колодца. Сверху с сухим треском, обиваясь о стены, упала моя вожделенная веревочная лестница! Ухнула в песок. Я тотчас нащупал ее, прижал к груди и… расплакался. Не могли унизить больнее! На кой черт мне лестница здесь, внизу, если веревку наверху никто не закрепил. Как я могу выбраться, ведь лестница издевательски лежит у моих ног, а наверху нет руки друга!

Я подложил свернутый рулон под голову и улегся в тупом забытьи, глотая соленую горечь слез. С небывалой ясностью размышлял о Книге. Поможет ли кому-нибудь обрести правду? Увидеть прошлое? Понять причины поражений и возродить надежду?

Нет, даже ценой жизни я не отдал бы Книгу в руки Директора для мелких, как уверял, поправок и дополнений. Холодный песок дрожью пронизывал тело. В широко открытых глазах мельтешила темнота. По-видимому, я уснул; когда проснулся и пошарил под головой, стряхивая с волос песок, лестницы уже не было. Вытянули наверх? Незаметно забрали обратно? И вдруг я понял: лестницы здесь никогда не было, просто я надеялся выбраться с ее помощью, вот и появился в горячечном сне мучительный кошмар.

Из задумчивости меня вывел плевок — попало на лоб. Я стер слюну тыльной стороной руки и заорал, подняв лицо:

— Свиньи! Дайте мне только выбраться, такого пинка получите…

И вытер глаз — снова попали сверху. Наконец до меня дошло: там, на земле, прошел осенний ливень, вода просочилась в подземный ход, на потолке стянулись крупные капли и падают на меня. А мне казалось: вон высунулись бульдожьи морды и с брыл на меня капает слюна. Клянусь, даже слышал сопение приплюснутых носов, вынюхивающих меня, а возможно, прислушивающихся, бьется ли сердце, потому что, будь судьба немного доброжелательнее, при падении я мог бы убиться сразу.

Я поправил сумку и нащупал закрытую банку. Достал и начал поглощать римское варенье. Какой вкус! Какая спелая сладость слив-венгерок, яблочного желе! Я наслаждался зернистыми дольками груш и долго сосал набухшие изюмины… После варенья почувствовал себя лучше. Дом в саду, столь часто посещаемый не только героями моего сказа, показался мне желанным прибежищем.

Аромат терпкого крепкого чая. Тихая музыка из Касиной комнаты, у нее-то, пожалуй, и громкая — через две закрытые двери так отчетливо слышу ритмы. Осторожно ступает пес, стучит когтями по паркету, вот он мягко плюхнулся на пол. Теплая тяжесть кудлатой морды на моей ноге. И ему, и мне очень необходимо это чувство единства, стада.

Видно, я громко звал его: все ближе голос дочки, нетерпеливый лай пса, словно не камень нас разделял, а закрытые двери комнаты, где я работаю.

— Он здесь! — нежно посапывал Мумик. — Здесь наверняка…

— Папа! Что с тобой? Почему сидишь в темноте?

Дочка погладила меня по лицу, пальцами ощутила влагу.

— Ты плакал? Вылезай из своей норы, сделай небольшой перерыв. Они подождут… Мамонтенок ужасно злится, что ты не спускаешься ужинать, я боюсь ей и на глаза попадаться…

И это был не сон. Это было спасение. Мумик поставил передние лапы мне на колени, лизнул теплым языком доверительно, выражая радость.

Каська с Мумиком появились в самое время: останься я дольше узником на дне каменного колодца в ожидании голодной смерти, я и вправду потерял бы сознание… Столь велика сила фантазии.

Я встал, поправил на плече ремень. Сумка на боку, ложка, всунутая в наполовину опростанную банку, звякала о края.

Как ноющая зубная боль, меня мучил вопрос: что дальше? Как выбраться, чтобы разыскать разобщенных облавой друзей… И я испугался, что Мумик и Каська вызовут меня надолго, выманят из подземелий королевского замка в Блабоне и я опять не скоро, очень не скоро смогу вернуться на реку Кошмарку в рощах Блаблации…

Я отстранил онемелых от удивления Касю и Мумика и на их глазах погрузился в темный, с затхлым воздухом подземный тоннель.

— За ним! — рвался Мумик. — Мы его еще догоним.

Умница Каська придержала пальцем за ошейник:

— Нельзя. Подождем, пока он сам нас не позовет. Ты же знаешь, он не выносит, когда ему мешают писать. Позовешь — и вспугнешь видение, слова-заклятия, которыми он оживляет своих героев. „Папа живет на пограничье двух миров, — говорит мама. — Никогда не известно, какой из них сегодня самый-самый настоящий, но важнее, скорей всего, тот, который ему одному принадлежит. Ты потерпи немного, он и нас введет в этот мир, всех им одарит“.

— А мне показалось, был так счастлив, когда мы ворвались, — упрямился пес.

— Похоже, мы ему и помогли… Но теперь надо оставить в покое. Это уж я знаю.

И Кася тихонечко закрыла дверь в комнату, где столько вечеров я провел, сгорбившись над пишущей машинкой.

— Его уже нет, отправился далеко-далеко. Пойдем, Мумик.

— Нет, он там, — упирался пес, доверяя своему носу. — Не слышишь разве, как стучат клавиши?

— Даже мыши знают: как раз тогда его и нету — и резвятся по всей комнате, а ты до сих пор веришь только тому, что есть на самом деле, что видишь и слышишь! Да, все это трудно понять такому простодушному псу, как ты, Мумичек!

Я не отзывался, притаился, за спиной открывался вход. Снова я в тесном тоннеле, со стен стекала влага.

Я напрягал слух, опасаясь встречи с облавой, но слышался лишь мерный плеск капель. Открытый сток, страшный колодец-ловушка, к счастью, остался позади.

— Не добра от худа ждать, — повторил я любимую поговорку петуха капрала Типуна.

Двигался медленно, нащупывая каждый шаг — что, если на выходе из подземелья подстерегает новая западня?

Передо мной маячило светлое пятно. Я сперва думал, померещилось, как вдруг путь мне перегородила дверь, обитая шероховатой от ржавчины толстой жестью. Из небольшого зазора сочился дневной свет. Я затаил дыхание и, как мне казалось, шевелился тихонько, словно мышка.

Подземный коридор кончался маленькой, странных очертаний комнаткой, я разглядел скамью, березовые метлы на крепких жердях, ивовые корзины и большую лопату — небольшой подручный склад под каменной винтовой лестницей. Наконец донеслись до меня и человеческие голоса, невнятное бормотанье, прерываемое зевотой.

Осторожно отковыривая пласты ржавчины, я увеличил дыру. Пнуть бы посильнее, отвалится целый кусок изъеденной влагой жести. Нечего ждать. Коленом я прогнул низ дверцы, жесть рвалась, как размокший картон. На четвереньках пролез в каморку. Корзиной прикрыл дыру. Схватил метлу и поволок за собой вторую корзину, через вытоптанный каменный порог перешагнул на улицу.

Я оказался в переулке, рядом с блабонскими воротами в оборонительной стене. Страж в шлеме и кольчуге дремал, опираясь на алебарду. Красное зарево бросало скользящий отблеск на выщербленные стены и верхушки деревьев, качающиеся на осеннем ветру и осыпающие листву. После грибной затхлости подземелья ветерок с Кошмарки одурял свежестью, я закрыл глаза и глубоко дышал.

— Эй! Рыжий! — крикнул стражник. — Убери здесь, листьев навалило и полно лошадиных яблок. Давно тебя поймали?

— Вечером, — бросил я небрежно и начал изо всех сил пылить, царапая булыжник метлой.

— Ты, рыжий! — поучал сонно стражник. — Мести надо по ветру, а не против, это же работа для дурака…

— Ладно, ладно… А я что делаю?

Рыжий — это я, благодаря мастерству бывшего короля. Открытые ворота так и манили. Я выглянул из ворот — дорога к березовым рощам и встревоженным осинам, а дальше темная зелень бора. Небо порозовело на утренней заре. Перистые облака на голубом небе предвещали ветреную погоду — добрый день для мельников, которые, покряхтывая, уже пускали свои ветряные мельницы, закрепляли брусом.

Я собрал мусор в корзину, забросил за спину — рукой удалось немного заслонить лицо — и направился мимо стражника. План простой: мести и постепенно удаляться от него, пока не окажусь за углом. А там только меня и видели.

Стражник косился на меня с подозрением — я затылком чувствовал его взгляды.

— Слушай, а ты не из банды отравителей?

— Что вы! Я честный пьяница, малость наскандалил, вот меня патруль и загреб.

— А я тебя на всякий случай, пожалуй, посажу под замок, — ласково объяснил он мне и подошел без опаски. Одним движением я нахлобучил ему на голову корзину, так что глаза запорошило листвой и сечкой из лошадиных торб. Пока отряхивался да протирал глаза, я сунул ему между ног черенок метлы и одним рывком повалил на мостовую — тупо звякнув, покатился шлем.

Я помчался улочкой. Махнул на дощатый забор и свалился в открытый курятник. К счастью, почти пустой — единственной курице было не до меня, она несла яйцо.

Стражник побежал было по улице, но, пока я решал, куда дальше, он лениво повернул обратно, опираясь на алебарду. Очень смахивал на пса, потерявшего след. Открытые ворота оставить не мог, а одному с засовом не справиться — не запереть обе створки ворот. На помощь не позвал — коллеги отсыпались после ночного дежурства, к тому же пришлось бы признаться: поймал преступника и выпустил, как воробья из воробьевки, а тогда и вознаграждение черти взяли. Ругался потихоньку и выплевывал набившиеся в рот соломинки.

Садами я пробрался к старому кладбищу. Стаи судачащих скворцов обсели деревья, собирались к отлету. Я громко хлопнул в ладоши, птицы поднялись звенящей тучей. Как охотно я отправился бы за ними. Но не мог, не мог… Это уже походило бы на измену товарищам. Надобно остаться с ними еще хоть на несколько дней.

Я спрятался среди старых надгробий.

Бессонная ночь, колодец, где окончились бы мои дни, постоянная борьба за свободу очень утомили меня. Я расположился на каменной скамье, от камня тянуло холодом, и я подложил сумку. Оперся локтями на колени, ладонями закрыл лицо, в этой молитвенной позе задремал; со стороны, верно, выглядел скорбящим по своим утраченным близким.

Из кустов бодрым шагом вышел капрал Типун и затрубил тревогу. Но ведь он давно погиб, я даже хотел обратить на это его внимание, потому что мне очень хотелось спать — веки словно свинцом налились. „Подумаешь, погиб, — потряс он красным гребнем, — да ведь должен я и впредь нести свою службу, бодрствовать, раз ты спишь…“ И снова стал бронзовым памятником и окаменел с трубой у клюва.

Тогда из-за живой самшитовой изгороди легко выпрыгнул Мумик и лизнул меня в ухо, а потом царапнул лапой, чтобы я убегал. А у меня совсем не было сил, руки не слушались, я нелепо размахивал ими в поисках опоры.

Наконец проснулся. Яркое осеннее солнце до слез било в глаза и грело щеку. Передо мной стояла знакомая старушка и, в беспокойстве, не потерял ли я сознание, тормошила меня.

— Проснитесь! Идите ко мне, ложитесь на кровать, — уговаривала она. — Сейчас приготовлю завтрак! Горячее молоко, а после наверх — и спать. Ну и устали же вы… Что с вами случилось, такой молодой человек — и вдруг ищет отдыха среди умерших?

Я безвольно дал себя увести, как ребенок, счастливый, что обо мне кто-то заботится. Рассказал старушке о походе в замок, о директорской ловушке в каменном колодце, поглотившем меня. Она слушала, взволнованная. На щеках выступил румянец.

— Какое счастье, что вы спаслись! — Старушка сплетала пальцы в нитяных перчатках. — На этот раз с вами бы не церемонились, сразу — болташку! Расклеены новые объявления. Вас приговорили заочно.

Пока она открывала дверь, я опустился на колени около собачьей будки, достал из-под соломы Книгу и всунул в нее исписанные страницы, которыми, к счастью, не заинтересовался Директор, когда вместе с банкой они попали к ним в руки. Страницы были липкие, но вполне прочитывались.

Потом я умылся, причесал перед зеркалом свой огненный чуб и еще раз с восхищением вспомнил о короле. Я сам себя не узнавал, что уж говорить о тех, кто меня никогда не видел. Разве только Директор знал меня в обоих воплощениях… Ну, и козлик-доносчик. Видел много лет назад на поле битвы, я стоял рядом с Бухлом на артиллерийском редуте. И все-таки я постоянно беспокоился. Опасность таилась за каждым углом, а усталость усиливала беспокойство: преследуемый, приговоренный…

Старушка хлопотала в кухне; нашла меня ее собака: привела старушку на кладбище, вскочила на скамью и лизнула меня в знак приветствия. К моей хозяйке уже дважды приходили: разносчик-козел хотел продать занавески, обошел комнаты, измерил окна, и трубочист, весь такой чистенький, рвался заглянуть на чердак…

— Это шпики! — возмутился я ее наивности. — Обыкновенные доносчики! Козлика знаю, от него просто разит трусостью…

— А почему бы их не впустить, когда мне нечего скрывать? — усмехнулась она хитренечко. — Зато на время нас оставят в покое. Отдали вы сливы?

— Да, Виолинке. Передаст кому следует.

— Разумеется, передаст. — И пододвинула мне горшочек с белым акациевым медом, в этот осенний день мед благоухал июнем, началом жаркого лета.

Позднее я поднялся в маленькую комнатку на чердаке, благоухавшую домашним запахом сушеных трав; за окном на старом орехе носились белки, с довольным цоканьем собирали последние орехи на зиму.

Прежде чем лечь, записал на нескольких страницах обо всем, что с нами случилось последней ночью. Заснул глубоким, без страшных кошмаров, сном. Белье, жесткое от свежести, сохранило запах мешочков с лавандой — запах гостеприимного дома.


СНОВА С ГЛАЗУ НА ГЛАЗ С ДИРЕКТОРОМ

— Что-то неладно в столице, — предупредила меня старушка. — Когда я выводила собаку, — тут она подмигнула заговорщицки, — горожане шли на рыночную площадь. Толпа возбуждена, многие грозили кулаками замку. И в городе полно патрулей, у каждого за поясом веревка — вот, мол, что грозит за беспорядки…

— Болташка, — вырвалось у меня через стиснутые зубы.

— А вы, дорогой мой, будьте осторожны. Даже моя собачка ощетинилась и потянула меня домой. Надо думать, вам лучше переждать, посидеть в тепле, пописать, хоть бы и о том, что должно случиться?

Я словно голос жены услышал.

Солнечный день обманывал возвращением лета. Не послушался я доброго совета и отправился к Рынку Будьтездорового Чихания. Площадь была запружена людьми. Я взобрался на ступеньки зеленной лавки, из которой уже давно выветрились пряные запахи; плотную толпу рассекала щель, море голов словно расступилось. На эшафоте, прислонясь к виселице с небрежным изяществом, будто к стволу березы, стоял Директор в окружении своих служак. Его окружал кордон бульдогов, в тылу поблескивали секиры алебардщиков.

Чиновников из его канцелярии узнать можно сразу по бледным лицам и длинной левой руке: вместе с бумагами, прошениями и жалобами они привыкли получать „слева“ звонкие дары. Около эшафота шнырял козлик Бобковит, посредник в нечистых делах, соглядатай и доносчик. Со злобным удовольствием я заметил, что козлик не успел еще справить себе новую бороду. Морду подвязал черным платком — дескать, зубы болят. Без бороды походил на козу и по сему поводу постоянно пребывал в отчаянии.

Над морем голов, по другую сторону площади, возвышались кузнецы с лицами, багровыми от огня, и с черными от въевшейся копоти руками, за ними стояли столяры и плотники, заляпанные смолой и едкими красителями, с кудрявыми стружками в волосах. Красильщики, кожевники, я углядел даже кучку трубочистов в цилиндрах — все были вызывающе перепачканы. Так собрались все вместе люди, чью профессию запретили, ибо они делали грязную работу и посему не соответствовали лозунгу, который ветер раздувал над властной фигурой Директора:

ВСЮ ВЛАСТЬ ЛЮДЯМ ЧИСТЫХ РУК!

Словно знамена, в противном лагере на жердях были развернуты надписи, хором повторяемые бунтовщиками:


Да здравствует работа
до седьмого пота.
Коль работать захотим,
станет талер золотым!

Или коротко, будто удар хлыста:


Долой чистюль!
Белоручки бьют баклуши, руки чисты — грязны души!

А одна надпись — явный сигнал близких перемен:


Ой, пора, давно пора
в шею гнать Директора!
Он чист и бел, богат, здоров —
а руки чисты у воров!

На плечах товарищей над толпой поднялся артиллерист Бухло.

— Блаблаки! Хватит валять дурака и лгать! Чистые руки — вовсе не залог честности! У тех, кто работает в поле, в мастерской, руки всегда грязные. Белые руки только у лодырей! Для нас важнее чистых рук чистая совесть и чистое сердце! А этого не проверишь, пока не узнаешь, что люди делают, как работают. Тогда и обнаруживается чистота побуждений, сразу видно, кому они служат — народу и Родине или, как те… вон там, — он показал рукой на собравшихся вокруг Директора, — хапают из общего достояния для себя лично, свои интересишки блюдут, хоть и притворяются, заботятся-де о нашем благе! Поэтому скажем во весь голос: долой! Долой лжецов чистюль!

Громоподобный Бухлов бас поддержала вся площадь:


Гнать Директоришку вон,
сколь добра нахапал он!
Делать ничего не хочет,
а на трончик зубы точит.
Мы поклонимся труду
и в грязище и в поту,
ибо труд тяжелый сладок,
он воротит нам достаток!
Хватит нищенствовать нам!
Гнать Директора к чертям!

После всех этих оскорблений, когда шум поутих и в толпе прекратилось движение, Директор поднял обе руки благословляющим жестом. Его ладони в безупречно белых перчатках затрепетали, подобно чайкам над бурными водами.

— Достойные жители Блабоны! Мудрые и великодушные блаблаки! Братья! — Последнее слово было обращено к посвященным: приготовиться, мол. — Это уже не Рынок Будьтездорового Чихания! Принюхайтесь, чем здесь сегодня пахнет! Вспомните, как здесь бывало…

— Знаем! Помним! — раздались крики. — К делу!

Другие уже возмутились — каждый имеет право голоса.

— Дайте ему говорить! Правильно говорит!

— Вот здесь печень поджаривалась на вертеле! — показывал он на угловую лавку, наглухо забитую досками. — Там в котле бурлили рубцы! Пузыри пыхтели майораном…

И все поворачивали головы, будто он за нос их тянул. А Директор колдовал, и появлялось пиво, пеной стекавшее с полных кружек, вина, красные и белые. Для детей содовая вода с малиновым соком, а в соке — сама эссенция лета… А где ореховые торты? Где ромовые бабы, покрытые глазурью? Имбирные пряники, струдели из слоеного теста, сквозь тоненькие пласты просвечивают темные вишни или ломтики яблок… И где все это?

— Все разбазарил Королевский совет, сожрал до последней крошки, выпил до последней капли. Взгляните, еще и сегодня трясется у них упитанное брюхо, а вы из месяца в месяц ушиваете портки, новые дырки вертите в ремнях!

Это была ложь, однако приятно слышать, что есть виноватые, хотя даже если бы каждый из членов совета имел дюжину ртов, и то не смогли бы так основательно объесть Блабону, как это сделало правительство Банщиков. Но Директора уже слушали, он завоевал толпу.

— Поэтому и нужны мы! Мы, Люди Чистых Рук. — Снова белые перчатки привлекли все взгляды. — И вы избрали нас добровольно! Доверили нам посты! Ввели в ратушу и в замок! Недавно горячо аплодировали и кричали здравицы в нашу честь…

— Почему же и дальше все пропадает? Почему лавки и подвалы пусты? — заорал кто-то из-за плеч сержанта, и все, словно опомнившись от наваждения, согласно закивали головами, дескать, так оно и есть, дескать, истинная правда.

— Слишком слаб еще контроль, слишком мало чистых рук, надобно сторожить, следить, считать и искать предателей! Если есть недостатки, должны быть виновные! А виновных мы…

— Болташку! Болташку! — загудела толпа.

— А кто контролирует Директора? — Острый, как шило, голос кольнул оратора.

— Никто! Я высший контролер! Значит, и все вы. Ибо вы облекли меня полным доверием. Отвечаю только перед вами, я постоянно у вас на глазах. Можете вывернуть мои карманы и мою душу! Благодаря вам я ношу эти белые перчатки — знак служебной чистоты!

— Вот и сними их! — пискнул снова тот же высокий голос.

Я узнал смельчака — это с Бухлова плеча кричал Мышик.

И вот в разных местах раздались крики в поддержку:

— Снимай перчатки! Снимай перчатки!

И вся площадь обвиняюще взвыла:

— А ну снимай! Быстро!

Директор импонировал мне спокойствием. Повинуясь, величественно поднял руки. Воцарилась тишина — судя по всему, недоброжелательная.

— Вы все свидетели! Народ — наивысший судья! Народ, собравшийся на площади, проверит…

К нему обернулись все лица, чиновники ловили его взгляд с преданной угодливостью, с морд у бульдогов текла слюна, шпики уже показывали друг другу на Бухла и обоих Узелков для ареста, для подземной тюрьмы и в отчаянии пытались понять, почему Директор идет на уступки, чего добивается, уступая требованиям толпы.

— Мне нечего от вас скрывать…

И медленно начал стягивать перчатки. Люди становились на цыпочки, пихались, пробираясь поближе. Волна подхватила меня и вынесла вперед. Козлик уже высмотрел меня и что-то жадно нашептывал стражникам. Я тщетно пытался протиснуться между пузатыми горожанами, но пыхтящая стена потных тел словно окаменела.

Медленным движением, словно иллюзионист, показывающий необыкновенный фокус, Директор снял белую перчатку. Толпа заклокотала, как погромыхивающая туча. Рука была черная. Вторая — тоже.

— Обманщик! Предатель! Под суд мерзавца! — с рыком напирала чиновная масса. — К прокурору его! В тюрягу!

— Отдайте его нам, — кричали ремесленники. — У него грязные руки, значит, работает! Не сметь его обвинять!

Роли переменились, обе армии смешались.

— Взять его! — крикнул я сержанту бульдогов. — На цепь его!

— Держите его! — Директор указал на меня, тотчас бросились алебардщики, клином распороли толпу, на моих руках защелкнулись наручники.

Козлик Бобковит тыкал меня безрогим лбом и победно блеял:

— Поймали! Отдай мою золоченую бороду!

Две людских стены сомкнулись, началась суматоха и драка, пока разгневанные женщины не прекратили беспорядок, выливая из окон ведра воды на горячие мужские головы, — прикинули, столько вырванных рукавов и разодранных воротников им придется зашивать. Встряхиваясь, как мокрые собаки после дождя, ругаясь втихую и грозя друг другу кулаками, начали расходиться.

Я слышал Мышика, подзуживавшего артиллериста, но даже он не сумел прорваться ко мне, чтобы отбить у стражи. Скрещенные алебарды оказались непроницаемой преградой.

Так, в наручниках, я снова оказался в камере в подземельях замка. Рядом на нарах сидел Директор. Все мое преимущество заключалось лишь в том, что мне руки сковали спереди, а ему за спиной.

— Приветствую вас! — Мои руки протянулись в его сторону этаким сердечным жестом.

— Никак мы не расстанемся. А маэстро что-то немилостив ко мне, то и дело бежит, хотя судьба упрямо сводит нас, подталкивает друг к другу… Ладно, хоть здесь придем к взаимопониманию?

— Боюсь, это невозможно, — покачал я головой. — Но мы можем поговорить, смотришь, и время скоротаем.

Я подтащил табурет и уселся напротив него.

— Неблагодарный народ! — начал Директор возмущенно. — Я столько для них сделал… Слыхали, как они выли? Готовы сожрать нас обоих. Меня за то, что я искореняю их ничтожность, как огородник искореняет сорняки, вас же из-за того, что приписываете им слишком большое значение и тем будоражите их… А людишкам лишь бы поскорее засесть за горячую миску, нажраться досыта, каждый кусок залить пивком, отереть пену с усов и шасть в альков под перину сладко всхрапнуть.

— Возможно, в суровых гонениях за мелкие проступки они тоже видят несправедливость? И даже болташка, к которой приговорили не тех, кто и в самом деле виноват, не искореняет зло, не укрепляет надежду на лучшее? Ведь от людей не утаить, что лозунги предаются, хотя сие и скрывается, и весьма хитроумно! Грязная рука в безукоризненно белой перчатке.

— Добраться бы до того, кто мне в перчатки сажи насыпал, я бы с ним разделался! Уж так бы отдубасил, и на пуховой подушке не усидеть… А этот писклявый голосишко я запомнил. Еще здесь сидючи, поручу расследование преданным людям…

Я знал, кто ему удружил. Месть Мышика за ту охоту с линейкой… Да, у мальца чердак в порядке, чертовски находчив. Для него шалость, а для Директора угроза потерять положение, ведь его могли лишить власти, снять броню безнаказанности, а он так к ней привык…

Усевшись на табуретку, захлебывался проклятиями. Назойливая муха, от холодной осенней ночи залетевшая в подземелье, то и дело садилась ему на потный лоб, а он мотал головой, сгоняя ее. Злоба на муху, которая его облюбовала, переключилась на меня. Имей взгляд острие стилета, я давно бы истек кровью.

— Все зло от вашего шара, — цедил он сквозь зубы. — А ведь такой воцарился было покой, людишки как по линейке ходили. Даже от донесений веяло скукой. Тишь да гладь.

— Когда-нибудь должно же иссякнуть людское терпение, — пожал я плечами. — Вы сами виноваты. Насилие всегда рождает отпор. Надо думать, люди уже просекли: не банщики — акиимы тайно правят? А те, из бань, лишь гордо хлопают деревянными подошвами да ведут контроль за чистотой? И остается им выкрикивать лозунги, много обещающие, да ничего не исполняющие — из порожнего не напьешься, из пустого не наешься…

Директор ринулся ко мне, я отскочил — думал, боднет меня башкой, как разъяренный бык.

Однако он овладел собой и снова стал самодовольным, точно валун, вросший в землю и уверенный, что нет такой силы, которая приподнимет его и откатит прочь. Вот так и Директор сросся с креслом, даже заключение воспринял как временную неприятность, просто ошибку.

— Почему с нас не сняли наручники? Боятся, не придушим ли друг друга? — размышлял я.

— Некому принять решение. — Он чванливо выпятил губы. — Меня нет, вот все и потеряли головы…

— Кроме того единственного, который, как положено чиновному скалолазу, готов влезть на ваше кресло: давненько уже поджидал директорского поста.

— Не родился еще таковский. — Он помотал головой, задетый за живое. — Я помощников подбираю…

— Полно, враг затаился! Есть враг, есть… Кто же иначе насыпал сажи в перчатки? — Я упорно укоренял подозрения. — Имел доступ к перчаткам, значит, кто-то из ближайшего окружения, а вы его много раз вызывали, приглашали, доверяли ему, согласовывали действия… А кто подсунул мысль, чтобы из толпы крикнули: „Снимай перчатки!“? Ведь, по-вашему, ничего не происходит такого, что не было бы заранее включено в организацию будущего? Этот некто на совесть поработал для своего будущего.

Директор насупился, грозно сдвинул брови. По всей видимости, перебирал своих сотрудников, впервые видел в них врагов, пусть еще неявных. А среди них были способные, умные; их достоинства теперь вызывали подозрения, вменялись в вину.

В камере царил полумрак. В тишине ехидно жужжала большая черная муха и упорно, пролетев круг, приземлялась на лбу у Директора. Из коридора время от времени доносились отголоски шагов профоса, и бренчанье ключей смешивалось со старческим покашливанием. Мы оба то и дело поднимали головы, ждали, вот-вот откроется дверь нашего узилища.


ТРЕТЬЕ ИСКУШЕНИЕ

Совсем стемнело, когда в замке заскрежетал ключ и дверь со скрипом открылась; вошел старый бульдог с лестницей и зажег высоко под потолком керосиновую лампу. Она долго качалась, а вместе с ней и наши тени. Бульдог снял с нас наручники. Я растер суставы и сделал руками несколько взмахов, чтобы восстановить кровообращение в онемевших мышцах.

— Полагаю, вы готовитесь к длительному пребыванию в сих местах. А я завтра выйду. Это явная ошибка. Меня тут не оставят. Вы и не представляете, кто я такой в этой стране.

— Зато другие представляют, и не одну ночь придется вам повертеться на твердых досках. Тем более совесть спать не даст.

— А что это такое? Совесть, совесть…

— Это наитишайший шепот: не делай этого. Нельзя, приносишь зло…

— А мне все можно. Еще не нашелся такой, чтобы мне что-нибудь запретить осмелился. Приказы, поучения хороши для малых сих. И ростом, — показал рукой, что имеет в виду детей, — и духом. Вам трудно уразуметь, но я нахожусь над всем и вся. Я всегда знал больше, нежели королевская голова в обруче Короны когда-либо способна была охватить. И знание никогда мне не казалось страшным. Умей только мудро пользоваться им, оно даст силы, осветит путь, когда остальные двигаются ощупью, то и дело бьются головой об стены.

— Значит, вы, пан Директор, не признаете никаких законов, никаких высших прав?

— Отчего же, признаю. Поступаю всегда так, чтобы все служило мне, укрепляло мою позицию, расширяло влияние, защищало от волчьих посягательств завистников. Всем я обязан себе одному, — заявил он с гордостью.

— И той терпеливой толпе, которая на вас трудится, — напомнил я гневно.

Однако он вовсе не почувствовал себя задетым моей репликой.

— Именно это самое трудное искусство: мудро разделить работу — платить похвалами, а все заслуги приписывать себе. И этому нельзя научиться, это надо иметь в крови. Как я: родиться правителем.

Приучи блаблака к пахоте, и ему даже в свободный день, как волу, будет не хватать ярма. Его тянет целиком отдаваться удовлетворению простейших нужд: еде, поискам тряпья для тела, рухляди для дома. Когда покупка похожа на охоту, больше радости, если что-нибудь высмотришь, приволочешь домой. А коли в том пособлю ему, он благодарен, отплатит рвением по службе, верностью, мои интересы защитит как свои. Донесет на своих товарищей, а когда понадобится, даст и фальшивые показания. Вот каких служащих я воспитал — для себя, только для себя. Впрочем, вы вскоре убедитесь. — И он задрал нос.

Однако до ужина наше положение не изменилось. Получили по миске картофельной похлебки и по куску хлеба — одинаково.

— Мне дали первому! — заметил Директор, находя в этом утешение.

— Зато я первый съел, — торжествовал я, облизывая ложку дочиста.

Лениво уходили осенние дни, никто нами не интересовался, не спешил с расследованием.

— Добрый знак! — потирал руки Директор. — Очень хорошо! Чем важнее дело, тем дольше тянут судьи. Мы оба государственные преступники — я с самого верха, а вы из низов, которые пытались подкопаться под установленный порядок… Ну и что же? Сегодня мы едем на одной телеге.

— Плюньте трижды на эти слова… Телега у меня ассоциируется с виселицей.

— Тьфу! Тьфу! Тьфу! — сплюнул он поспешно.

Директор упорно стремился видеть во мне товарища по несчастью, если не соучастника. Я уходил от ответа, мимоходом напоминал, что он сам недавно подкапывался под трон, готовил заговор банщиков против короля…

— Таково положение дел, — объяснял он мне. — Кто наверху — должен свалиться, кто внизу — лезет наверх. А ежели это правило знаешь, держись подальше от подобных замен и сам их ускоряй. Те, что лезут наверх, благодарны, а поелику сам не пропихиваешься, не видят в тебе соперника. А свалившиеся уже не могут ничего поделать. Разве заискивают, ведь я-то остался, а они слетели. И на слова утешения, где-нибудь в сторонке, я не скуплюсь.

— Жизнь — постоянное движение, мы не стоим на месте. Будем надеяться, что такая тасовка к чему-нибудь приведет, хоть и в этом трудно быть уверенным.

— Приведет, не приведет — какое это имеет значение? Важны перемены, ведь тогда у людей появляется шанс, открывается закрытая до тех пор дверь, освобождается чье-то кресло… Я всегда ставлю на молодых, они не помнят того, что было раньше, идут напролом — им нечего терять. И руководить молодыми легче. Молодость — движущая сила, ее можно с выгодой использовать. Делают глупости, а потому приходят за советом. Они командуют, а я подсовываю решение. Они платят за ошибки, а я, поскольку вовремя сигнализировал, остаюсь… У меня ничего не пропадет задаром. Даже когда готовлю к уничтожению старые акты, делаются копии и выписки. И только я один знаю, где они хранятся. И послужат еще. Да, рука у меня набитая, опытная… Ни на одном решении нет моей подписи. Одних охмуришь, привлечешь, свяжешь привилегиями, другим, коли бодаются, спилишь до крови рога — сразу помягчеют, послушание выкажут.

Он ходил от стола к двери и обратно, вдруг остановился передо мной и отчеканил:

— Правительства сменяются, а полиция остается. И картотеки по-прежнему сгодятся. Одни надобно снести в шкафы в подвале, другие оставить под рукой. Ни одна бумажка не должна потеряться. Все рано или поздно пригодится. И в этом моя сила.

— А вдруг, пан Директор, и против вас пузатая папочка припасена? И некто, самый преданный, терпеливо пополняет ее в расчете на нового директора? — шепнул я с притворным участием.

— Не может быть! У меня острый глаз и чуткий нос, я тотчас учуял бы обман, двуличие, предательство… Впрочем, я и такую возможность предвидел и давил ее в зародыше. Поскольку я сам организую неизбежные замены, заранее меняю связи между людьми — охлаждаю близкие отношения, ссорю друзей, — то я всегда оказываюсь с теми, кого выдвинул наверх и во главу. Хвалю их, завышаю заслуги, а они надуваются от спеси.

Я с сомнением покачал головой, хотя, по правде говоря, его карьера — наглядная иллюстрация провозглашенных принципов, коими он руководствовался в жизни.

— Я не ошибаюсь, — заявил он снисходительно. — Поэтому еще раз советую держаться меня, прийти в конце концов к соглашению со мной.

Молчание продолжалось слишком долго понятно было, что я отказался.

Время мы измеряли кормежками. И мало что смог’ бы я взять на заметку, если бы не назойливая муха, облюбовавшая соседа. Она куда-то исчезала, когда он, тяжело подпрыгивая, слишком настойчиво ее преследовал; однако только он устраивался подремать на нарах, как муха снова с язвительным жужжанием усаживалась у него на лбу, ползала по уху, заглядывала в нос — возможно, просто грелась в теплом дыхании. Он вскакивал, фыркал, шлепал себя по щекам, снова начинал за ней охотиться.

— Почему эта скотина не садится на вас? — Его ярость обращалась на меня, словно мы с мухой были заодно.

Наступали ранние сумерки, словно и сюда просачивался из парка дым тлеющей листвы. Директор собирался лечь, когда увидел на стене муху. Может, и она задремала? Или пришел конец ее жизни и она по-насекомьи присохла? От всего сердца я желал ей проснуться и вовремя улизнуть на потолок, раствориться в темноте. Я напряженно ждал. Директор подкрался, занес огромную ручищу, дабы одним ударом расплющить несчастную муху.

Грохнул изо всей силы и взвыл от боли. На грязноватой известке красная звезда разбрызганной крови. Он сосал ранку на ладони и косился на стену. Неистребимая муха, казалось, сидит там по-прежнему.

— Вы видели — и не предупредили меня, — бормотал он, слизывая кровь. — Ведь это шляпка гвоздя!

И муха, словно вызванная заклинанием, с жужжанием начала кружить над нашими головами. Не жужжание, а прямо-таки победоносные фанфары.

Ага, значит, и Директор делает ошибки. Хвалился, что все видит, а недосмотрел. Во мне крепла надежда, росло сопротивление.

Несколько раз меня выводили на прогулку во внутренний двор. В приоткрытом окне маячила узкая мордочка Хитраски. Приветствовала меня лапкой, давая знать: пусть издалека, а наблюдает — не падать духом! Как бы случайно маленький клочок бумаги соскользнул и плавно опустился прямо под ноги алебардщику. Тот поднял его с мостовой, долго рассматривал, после небрежно сунул мне:

— Тебе любовное послание!

На клочке несколько переплетенных линий и сердечко. Я понял сразу: „Запутываю дело, сердцем с тобой“. Хотел поблагодарить знаком, но в окне высокого первого этажа уже никого не было.

Стражник, у него была физиономия честного человека, закрыл дверь в камеру. Выводя на прогулку, представился как участник войны с Тютюрлистаном, той не-состоявшейся войны: канонир от Бухла. В Блабоне, оказывается, кипело. Бородатые типы в пелеринах и капюшонах, глубоко натянутых на глаза, призывали к бунту. Сыпались аресты. Новый Директор не верил никому, кроме своей секретарши. Предательство разъедало даже тайную организацию акиимов; ожидали перемен. Почта ежедневно приносила целые кипы доносов и анонимок. Любителей на освобождающиеся кресла хватало с избытком.

Артиллерист прислал пирог от королевы! Пилки для металла в пироге не было. Канонир уверял, что бежать не стоит, со дня на день начнется Великое Обновление, в замке воцарится новая власть. В городе много говорилось о возвращении короля, но он публично со ступенек своей цирюльни объявил многочисленным монархистам, что по-прежнему на трон не претендует. Предпочитает парикмахерское кресло, куда усаживает избранных от народа, всегда готов им служить.

Стражник вручил мне полпирога, и того ему показалось много; глотая слюнки, спросил:

— А уважаемый летописец не поделится со мной?

— Бери половинку, добрый человек! — охотно согласился я, обрадованный новостями.

— Это всего четвертушка… Половину-то я съел. Кот просил сообщить — он вертится у ворот, — вкусный ли пирог. Инструкция обязывает тюремных стражников все кондитерские изделия разрезать и проверять, не спрятаны ли в них записки, пилки, ножи, веревочные лестницы…

— Веревочные лестницы? Чепуха какая-то!

— Все зависит от величины пирога.

Стражник верил всем предписаниям и мысли не допускал, что печатное слово может оказаться глупостью.

Мы гуляли до тех пор, пока не съели свои порции. Над нами носились и чирикали нахальные воробьи, готовые самому королю сесть на скипетр, словно на какую маковку. Им пирог тоже пришелся по вкусу, хоть получили только крошки.

Мостовая блестела после недавнего дождя. Пасти водостоков еще отплевывались, а над крутыми крышами замка переваливались тяжелые облака. Вороны каркали брюзгливо, загрустили лишенные листвы деревья. Ветер пронизывал до костей, я с облегчением отправился в теплую камеру, в нору, где предстоит зазимовать.

Хоть я и подозревал Директора в самых гнусных кознях, да общая камера обязывает, я принес ему кусок пирога. Оценил. Понюхал, лизнул. Закрыв глаза, наслаждался запахом ванили.

— Можно съесть?

— Нет. Пирог следовало бы присовокупить к делу как вещественное доказательство того, что я пытался вас подкупить… Или отдать в тюремный музей, дабы новые стражники видели: спецслужбы кое-что могут контрабандой пронести для заговорщиков, ожидающих приговора, если сами заинтересованы в перевороте.

Посмотрел на меня с упреком. Не любил таких шуток.

— Краюхи хлеба никто не пришлет, даже влюбленная в меня Хитраска, — жаловался он бессовестно. — Сколько людей на должности посадил, вывел в начальство! Все забыли…

— Полноте, просто боятся: посадили, дескать, его, так лучше от него отказаться, а то еще помощи попросит, сошлется на знакомство, поручайся за него, а тут тысячи людей видели его грязные лапищи…

— Но-но, я еще вернусь. Снова наверху буду. Тогда меня попомнят! Еще как пожалеют, что теперь отвернулись…

Помаленьку ел пирог, долго смаковал каждый кусок. Что-то обдумывал, верно, месть — недобро усмехался и покусывал губы.

— Интересно, почему меня не вызывают на допрос, вас уже несколько раз вызывали…

— А зачем вас допрашивать, когда я только этим и занимаюсь с утра до вечера? Там даже довольны — я сразу диктую начисто и с пояснениями. — Он спохватился, что лишку выболтал. — И много хорошего про вас говорю. Ведь я над вами работаю. Жалко, такой талант — и вражескую руку держит, во зло используется. Если уж вознамерились быть летописцем, то будьте великим! Дабы на вас ссылались, дабы власти цитировали, дабы ваши произведения медом знаний о нашем времени питали многие поколения студентов.

— Я факты не замалчиваю. Пишу все как есть.

— И правильно, факты на то и факты, только порой неплохо острые углы оплести комментарием, увязать цветной ленточкой одобрения, а кое с чего и цену сбить… Можно чуть-чуть учесть и наши пожелания. Подчеркнуть кое-какие заслуги. Возвести кое-кому памятники, многие ждут не дождутся благожелательной оценки. Это трудно, большие знания надобны. И мужество. Ведь писать предстоит противное тому, что якобы знают тысячи малых сих, да в их перспективе все выглядит иначе, чем от нас, сверху… Мы одни знаем самую доподлинную правду. А какова она, у меня надлежит спрашивать!

Вот так-то, дорогой летописец, — продолжал он презрительно, — всякий, кто снизу влезает на вершину, управляя, уже тем самым присоединяется к нам, к нам, к нам, — тыкал он себя в грудь. — А значит, и уподобляется нам. Доброту властелина народ всегда за слабость почитает. Люд тоскует по силе. Стоит слегка ослабить железную хватку, уже облегченно благодарит. Однако сначала следует его хорошенько придушить, чтоб едва дыхание переводил… Тогда и превозносить начнет.

Директор разглагольствовал с жаром, во что бы то ни стало хотел перетащить меня на свою сторону, а я сопротивлялся, упирался, как черепаха, втягивал голову в панцирь. Он не понимал, каким магическим даром я владею — могу творить целые миры, давать им жизнь выразительным словом… Не понимал: мне не помеха кирпичные стены, местами побеленные известкой, на которой выцарапаны имена тех, кто сидел в камере до нас, в любой момент я могу перенестись в бескрайние луга, в картофельные поля, подернутые дымом костров, в березовую рощу, окутанную золотым облаком сорванных свежим ветром листьев. Я бежал на берег Кошмарки, где в камышах селезни похвалялись друг перед другом зеленым отливом на шее, белым жабо и синими зеркальцами на крыльях. Изящные бурые уточки, которым очень нравились эти украшения, собирали клювами вкусную ряску и покорно плыли за вожаком по облакам, отраженным в разлившейся, мутной после осенних дождей воде.

А небо все время было битком набито: повыше тяжелые набрякшие тучи, ниже растрепанные стаи улетающих скворцов; трудно расставаться с родиной, поэтому птицы взвивались и снова возвращались — падали на деревья, усаживались на ветвях, словно крылатая листва, или роились в скованных инеем травах, но, даже взъерошенные клювом, травы не давали вожделенного корма. Чтобы жить, надобно собираться в далекий путь на юг.

Я не мигая, до слез всматривался в стаи птиц, пока они не исчезали на горизонте. А в лицо мне уже начинал мести первый снежок. Снежинки влагой оседали на ресницах, таяли в волосах, растрепанных порывистым ветром.

— Чего вы все всхлипываете? — тормошил меня за плечо Директор, возвращал на нары в камере. — Верно, болташка привиделась?

— Нет! Просто уже пошел первый снег… Идет мачеха зима и будет, верно, сурова.

— Почем вы знаете? — заглядывал пронзительно мне в глаза.

— Вам этого не понять. Для меня нет тюрьмы. Когда захочу, ухожу отсюда, блуждаю по грязным, разбитым дорогам Блаблации, слушаю шум сосен, говор набухших потоков, смотрю, как тяжело машут намокшими крыльями вороны и тянутся против ветра в город на ночлег.

— А вокруг меня всегда вырастают стены. — Он шлепнул ладонью по стене. — Я живу не выдумками.

— Да, это уж точно. Вы из тех, кто рад превратить страну в одну большую тюрьму и ключи от камер передать в руки послушных вам стражников.

— Ну, прямо так уж сразу и тюрьма… Но порядок я люблю. Туда следует отправить весь беспокойный элемент, тех, кому подавай все сию минуту, и баста… И никакого послушания, никакого вклада в общее дело, никаких заслуг…

Я согласно кивнул:

— Скажем, мы с вами. Правильно нас посадили.

— Если речь о летописце, решение исключительно верное. Будь я по-прежнему на своем посту, так и сделал бы.

— А вас, значит, упекли ни за что ни про что! Проще говоря, беззаконно, подлое насилие, ежели не ошибочка вышла, — предположил я, чтобы его задеть. — Свои посадили. Свои оставили без помощи, открестились от вас. Подло, не правда ли?

— Разумеется. Не выношу случайностей. Думаешь, дескать, это судьба… Или даже бог, мол, дал мне время на расчеты с совестью, пожалел бы о содеянном. Соизволил про меня вспомнить и желает, чтоб я изменился… Наивен же ты, братец! Если бы, нанизывая факты, еще и упорядочить их умел, давно бы заметил, что здесь, на земле, преобладает зло и его расторопные ловкие слуги. Господь бог из этого дела давно уже ретировался. Всего несколько дней назад ты сам мне цитировал заявление, высказанное устами его сына: „Царствие мое не от мира сего“. Здесь мы правим. Вбей это в свою забубенную головушку. В последний раз предлагаю: иди с нами! Слушай нас! Служи нам, и послужишь самому себе! Быстрехонько окажешься над другими… Но для этого хвали нас. Доверься нашим рукам: в одной руке меч, зато другая полна даров. Кто не с нами, тот враг, а к врагу нет пощады.

— Нет! Нет и нет! Даже пребывание в одной камере нас не сблизило. Не стану славить неправду, хотя бы выглядела благообразно, не промолчу и про цену, которую уже пришлось заплатить. Никогда насилие свободой не назову, ибо это свобода тюремного стража.

— Ты сам себя приговорил! — Он стиснул кулак и большим пальцем резко ткнул вниз.

Таким жестом Цезарь посылал на смерть гладиатора, поверженного на взрыхленный песок арены, а зрители взрывались восторженным ревом. Мир часто бывает глух к мольбам о милости, о благородстве и самоотверженности, к просьбам пожертвовать хотя бы кончиком мизинца — мир усматривает в этом лишь слабость. Добро тоже должна защищать сила, а подлинный, длительный лад возможен, если вооруженные навяжут его безоружным. Однако во благо безоружным, пусть даже они этого пока не сознают, а видят только стеснение их необузданной свободы, ярмо, их дерзкую выю клонящее долу.

Вслух я ничего не сказал — мы услышали шаги нескольких человек в коридоре и скрип деревянной тележки с котлом. Звякали ключи, гудели голоса стражников. Мы стали по обе стороны двери в ожидании, каждый со своей миской.

— Гороховая похлебка! — вынюхал сквозь дверь Директор.

— На копченой грудинке! — довершил я расследование. На сей раз мог с ним согласиться.


И ПРИШЛО ВРЕМЯ

Дверь в камеру нехотя открылась. В миски плеснули дымящийся суп. Толстый профос сунул каждому по краюхе хлеба. Снова загремел ключ в замке, и мы остались вдвоем. На сводчатом потолке от нашего дыхания колебались легкие траурные нити паутины. В сотый раз я рассматривал монограммы прежних узников, начертанные копотью свечи на пыльной побелке. Нацарапанные даты, только для них имевшие значение. Сгущается темнота, скрадывает близкие стены, благоприятствует мечтам.

Я понюхал хлеб — привычно запахло домом. Я перекрестился и начал исправно работать деревянной ложкой. Еда была одним из немногих оставшихся удовольствий, еда и сон, сон помогал улизнуть хоть на время из камеры.

Скрипучая тележка катилась дальше по коридору, звякала крышка котла. Звон ключей напоминал бубенцы на упряжи, мне чудился скрип полозьев по укатанной дороге, мягкие сугробы с нависшими гребнями, голубое морозное небо — даже днем на небе теплилась луна. Внезапно пришло в голову: через несколько дней рождество. И я заскучал по дому, по Касиным крикам и лаю Мумика, даже по воркотне жены. Жена непременно распорядилась бы почистить ковры на пушистом снегу. И мы вваливались бы домой в облаке пара, основательно нащипанные морозом, а она велела бы у порога снять обувь, чтобы не запачкать только что натертый паркет — весь дом уже пахнет близкими праздниками.

Вот бы поторопить события, раз уж предвижу их ход в целом. Но что можно сделать в тюрьме? Запертый в камере, я обречен выслушивать Директоровы речи, адресованные скорее народу, чем одному слушателю, к тому же упрямому и трудновоспитуемому. Пока я обдумывал, как бы связаться с Хитраской, работавшей в секретариате Директора двумя этажами выше, караульный, бывший канонир, передал мне красивое яблоко от славного артиллериста.

— Только осторожно, почтенный пан, — предостерег он, — в середке может оказаться начинка…

— Не страшен червячок, — пошучивал я, — мясца нам дают малость, можно и такую начинку съесть…

Я беззаботно болтал; Директор наблюдал за мной внимательно и злобно. Я откусил огромный кусок, так что сок потек по подбородку, и едва не подавился. В яблоке оказалась палочка, которую пришлось долго держать во рту, пока не удалось украдкой выплюнуть в руку. Разломил и достал туго свернутую бумажку. Наконец-то вести из столицы — вожделенная записка.

Бухло не мог написать своей граблей, так ровненько нанизывала буковки только Виолинка. В слабом свете керосиновой лампы я прочитал все письмо слово за словом, а полоска была длинная.

„Дорогой наш летописец! Сегодня утром выяснилось, что сам председатель банка Блабоны, небезызвестный нам цыган Волдырь, несколько дней назад уехавший через главные ворота в королевской карете шестериком, чтобы выбить в Тютюрлистане заем для Блаблации, подвергся нападению в лесах на реке Кошмарке и был ограблен разбойниками. Только все это неправда, потому что разбойники давно уже остепенились, им и в голову не приходит шляться ночами по лесу, спать у костра да из бороды клещей вылавливать. Деньги для них тоже не диво, ведь и они сделались банкирами в Тулебе. Ограбление — еще один обман цыгана Волдыря! Захватил весь заем и засел в лесах. Господин председатель Волдырь, правая рука Директора, и его тоже надул, забрав все золото. Директор обобрал жадных мещан, обменивающих талеры на лотерейные билеты, он ведь обещал всем, что выигрыш — Корона, а кто ее выиграет, поцарствует себе вволю. Как только получилось это известие, людишки бросились отбирать свои деньги обратно. Чиновники, кассиры не хотели выплачивать гроши, потому что даже кожаные кружки с вытисненным кукишем через час тоже кончились. А толпа напирала. Перевернули столы, а все счеты разбили об головы счетоводов. Самые храбрые, вооруженные тесаками и пистолями, с факелами ворвались в подземную казну. Произошла жестокая схватка с кровожадными блохами, коим якобы доверили сторожить мешки с золотом. У нас многие весьма ощутимо покусаны. Часть тварей удалось забить, однако несколько десятков сорвались с цепи, выскочили на площадь и вызвали панику. Люди забаррикадировались в домах. И только алебардщики сомкнутым строем вытеснили огромных блох за городские ворота. Благо начнется зима, повымерзают на морозе, а то их все боятся, даже бульдоги трясутся. А казну словно корова языком слизнула: вдоль стен открытые сундуки, дряблые кожаные мешки в углах валяются, пустота, так что в ушах звенит! Цыган Волдырь увез все блаблацкие талеры! Улицы гремели демонстрациями! Люди ограблены, хуже того, они чувствуют себя облапошенными, ищут виновных, интересуются, кто Волдыря председателем банка назначил, в кресло посадил. Ох, нашли бы виновника — без долгих слов болташку! Сначала приступили к банщикам, потому что они, когда орали за правительство Чистых Рук, указали на цыгана — он был в безупречно белых перчатках, во фраке и в цилиндре. В этом костюме он выступал в цирке укротителем диких тварей, даже блохи его боялись, был храбрый, вызывал доверие. После доискались: за него сам Директор поручился и они встречались по ночам. Всю затею с лотереей придумал Директор, а исполнение поручил цыгану. Директора ищут, толпа рвется еще разок заполучить его в свои руки, тогда не ушел бы от возмездия, не миновать бы ему болташки! Не знают только, куда он скрылся. Говорят, попросил убежища в Тютюрлистане.

Вот и все новости, до скорого освобождения! И какие еще напасти предусмотрел для нас наш хронист? Смилуйтесь! Будьте добрее к бедным блаблакам!“

Далее следовали подписи: „Бухло“ и мощная клякса, будто взрыв гранаты; неразборчивое „Мяу“ и царапина кошачьим когтем, отпечаток мышиной лапки и зигзаг, нарисованный хвостом — об него, верно, вытер лапку; а в конце „Виолинка“ — выписано каллиграфически, так что меня слеза прошибла от волнения.

— И что было в яблоке? — допытывался Директор. — Что это вы потихоньку рассматривали?

— Да ничего. Червяк.

— Такой длинный? Оказывается, в яблоках тоже встречаются солитеры? Покажите его мне!

— И охота вам такую гадость на сон грядущий рассматривать? На прогулке я слышал, стражники между собой судачили, горожане, мол, рады бы Директору болташку учинить, потому что Волдырь, Директоров протеже, обобрал казну и сбежал за границу…

— Какого опять директора ищут?

— А вас, глубокоуважаемый праведник!

— Хотят повесить? Да за что же? — забеспокоился он всерьез, ведь речь шла о собственной шкуре.

— Да за шею, как обычно. — Я выразительно провел пальцем вокруг шеи. — Ненадолго. На четверть часика, а после снимут. И в парк мертвеньких.

— Какая жестокость. — Он потер горло, будто уже чувствовал удавку. — А что это даст? Талеры все равно не вернуть.

— Ясно, не вернуть. Зато малость утешатся — покарали виновного. Небось не один раз на ваших глазах ликовали на площади, рукоплесканиям конца не было, ежели учесть, сколько палач или обычный вешала зарабатывал продажей кусков веревки, — ведь петля приносит счастье! А в счастье многие нуждаются, золота на лотерейный билет не пожалели… Выпади им Корона, возместили бы себе все убытки, приоделись за все времена, уж сумели бы выжать золото из подданных.

— Да, святая правда, — ворчал он подавленно. — Нет в них жалости. К счастью, мы в камере. Уже отбываем наказание. А дважды за одно и то же нельзя наказывать.

— А меня даже не допрашивали, не возбудили дела, что уж тут говорить о наказании… По случайности засадили нас вместе.

— Нет, это не случайность, — возразил он горячо. — Я просил об этом. Обещал повлиять на вас, на ваше перо. Летопись… Ведь каждая страница могла бы свидетельствовать в нашу пользу, оценивать должным образом заслуги, восхвалять великодушие правящих. Если бы вы меня послушались… Еще не все потеряно. Переубеди я вас, и мы выйдем отсюда живы-здоровы, двери сами перед нами откроются.

— Полно, их прежде народ взломает! И мы оба выйдем на волю, а после каждый в свою сторону. Посмотрим, какую судьбу готовит нам небо руками людей!

Он помолчал. Подставил мне свою ладонь.

— Ну, начертан здесь близкий конец? Да посмотрите же сами!

Он надеялся, коли уж я пишу, то и тайными знаниями владею, и ожидал утешения. Я бормотал себе под нос, как бы размышляя:

— Не вижу ни петли, ни виселицы. Пожалуй, снова повышение.

— Так я и знал.

Вздохнул глубоко. Принял мои слова как оправдательный приговор. Я тихонько усмехнулся. Не ведал еще, что мои предсказания исполнятся.

— Спокойной ночи.

— Еще один день миновал, — потянулся он, зевая бессовестно во весь рот. — Ночью нас не побеспокоят.

Весьма скоро оказалось, что он ошибался.

За оконной решеткой, вделанной под самым потолком, молоденький изогнутый месяц блестел кошачьим когтем. Меня обуревала тоска. Побродить бы по аллеям парка, где звезды расселись по раскидистым мощным ветвям старых дубов. Плакучие ясени, верно, похожи на ледовые беседки из прозрачных кружев. С чистого, безоблачного неба изредка плавно опускаются снежинки, и все разные. Я погружался в сон.

Разбудили нас далекий гул и треск выстрелов. Крики доносились со всех сторон, нарастали волнами. Я приподнялся на локте. Директор тоже прислушался.

— И в самом деле началось, — пробормотал он неуверенно. — На всякий случай надо одеться, неизвестно, кто идет — враги или друзья.

Громко звеня ключами, по коридору пробежал профос, я узнал его хромающий шаг, потом что-то звякнуло. Неужели бросил ключи, чтобы не мешали бежать? Я пытался по голосам заключить, что происходит.

Хор голосов начал звучать ритмично, скандировали какой-то лозунг, мы еще не разбирали слов. Я подставлял слова, отгадывал: „Прочь чистюль!“, а толпа единодушно подтверждала мощным „Про-о-очь!“. Возможно, кричали другое, например: „Гнать директора! Бей бульдогов!“ Или: „Замок — народу!“, „Слава блаблакам!“. Отдельные слова трудно разобрать, но громовые перекаты криков свидетельствовали о том, что вся Блабона пришла в движение.

На замковом дворе раздался лай команд. С ритмичным топотом прошли отряды алебардщиков. За ними отряды, вооруженные пистолями, особенно удобными в уличных столкновениях — в расширенные воронкой дула можно было всыпать все, что оказалось под рукой, от свинцовой пули до горсти каштанов или желудей. Таких пуль во дворе замка, при строгой экономии, хватило бы надолго, ведь вход в замковый парк был запрещен. Я сам видел во время прогулок под стражей, как солдаты собирали каштаны и запихивали их в патронташи, прикрепленные у пояса.

Сражение с силами старого режима все приближалось, толпа, по всей видимости, форсировала ворота, потому что окна оказались на расстоянии броска камнем — стекла посыпались с плаксивым звоном. Кто-то отчаянно кричал:

— Бегите! Спасайся кто может!

Но трусливые голоса заглушил приказ верного офицера:

— К оружию! Сейчас погоним их! Бульдоги, вперед!

Отряды перебрасывались на все более опасные участки, но овладеть ситуацией не удалось, команды становились все путанее, отголоски борьбы затихали. Солдаты исчезали в темноте, как сквозь землю проваливались. Верно, по одному ускользали в парк, на заднице съезжали с крутого склона и, побросав оружие, скрывались по домам. А дома быстро стягивали с себя кожаные кирасы и ныряли под перину, будто спали сном невинности и знать ничего не знают. Может статься, бормотали то же, что шептал около меня Директор:

— Ведь я всегда защищал народ, какой же я угнетатель? Если время от времени и приходилось наподдать, то исключительно для поддержания порядка.

Он припал ухом к двери, ловил звуки в коридоре, после снова бежал к окошку и с вытянутой шеей, казалось, принюхивался, откуда грозит опасность.

— Только бы выдержать первую ярость… Пусть выкричатся, умаются, попотеют хорошенько, устанут от напрасной беготни… А после народ размякнет, поддастся уговорам. Легко прощают, лишь бы им сейчас не попасть под руку, сейчас бьют вслепую…

Сражение бурлило уже в самом здании. Прогремел близкий выстрел, взломанные ворота упали на мостовую, толпа катилась с победным ревом. Слышались удары палок, плачевные мольбы о пощаде, покрякивали дерущиеся врукопашную, где-то заскулил бульдог, получивший пинка. Близкий шум борьбы и нас испугал: вдруг вломятся и, пока разберутся, кто да за что, крепко вздуют.

— Надо встать в дверях и приветствовать их как избавителей, — шептал Директор. — Или сразу нырнуть под нары… Ввалятся, увидят: пусто — и помчатся дальше, а мы выползем и смешаемся с толпой, проскользнем в парк…

— Я не буду прятаться! Я узник, встречаю свою свободу!

— А вдруг подумают, что мы от них прячемся? Сановник и летописец, выманивший их из домов, пихнувший под пули! А ведь каждый мог спокойно переждать дома самое худшее и пристать к победителям, когда выяснится, кто одержал верх!

Мы куда как отчетливо слышали, что делалось наверху. С радостными воплями били стекла, выбрасывали в окна столы, рвали бумаги — бумажная метель бушевала перед нашим окошечком, толстым покровом устилала мостовую.

— Благо копии наиболее важных актов я предусмотрительно спрятал, — топтался Директор. — Все можно восстановить, ничего не пропадет… Схватим, посадим, будут платить за нанесенный ущерб!

Он потирал руки, словно уже определил наказания, словно перед ним снова замаячил шанс взлета.

— Призывают к переменам, а разбивают все, что придется восстанавливать… Откуда у них эта ярость уничтожения?

— Они просто боятся того, что знают о себе. А скорее всего, боятся картотек, может, в них записано такое, что им грозит приговором? Ну и пусть рвут бумаги, ломают мебель, выбивают окна… Завтра будут доносить один на другого, а мы все аккуратненько запротоколируем… За удовольствие от битья стекол заплатят вдвойне! В зубах принесут эти денежки!

— Тогда чего ж вы дрожите и прислушиваетесь? Идет новая сила, а с ней новая власть. Вы их знаете? Каковы их цели? Кто будет представлять народ, а кто на деле в руководстве окажется? Толпа — это стихия, нелегко такие силы удержать мельничной заслонкой, вынудить работать — вращать жернова. Ваши шансы растут. Всякое правительство нуждается в полиции, чувствует себя спокойней за ее кордоном…

— Нуждаться-то нуждается, а не любит. Все заслуги назавтра же забываются, — вздохнул горько Директор. — Властителям тоже следует прививать страх и недоверие. Дабы нуждались в нас даже в самые спокойные времена.

Мы замолчали. По коридору с нестройным пением и победными криками шли завоеватели замка, громко переговаривались, ломились в запертые двери.

Я ударил кулаками в дверь.

— Откройте! Здесь узники!

— Освободите нас! — вторил Директор дрожащим голосом.

Движение за дверью утихло. Прислушивались, неуверенные, ломать ли замок или поспешить вниз, в камеру допросов, где расставлены замысловатые орудия пыток: люди весьма интересуются страданиями других, на свежую кровь слетаются, как мухи.

— Кто в камере? — нетерпеливо спросили в коридоре.

— Мы! — согласно ответили два наших голоса.

Кто-то ударил топором, но толстые дубовые доски, затверделые, как камень, не поддавались. Поработал еще с минуту, и охота прошла, тем более из подземелья донеслись испуганные, гневные крики.

— Не поддается, холера, — сопел разочарованно. — Погодите малость… Стража сбежала, а Директор и его холуи лежат, связанные, в канцелярии на полу, будет суд. Вас теперь никто не обидит. Потерпите. Придет и ваше время. Не посетуйте!

И толпа скатилась по коридору вниз.

Через минуту мы снова услышали легкие шаги. Директор начал бить ладонью в дверь так, что отдавалось эхо.

— Чего ломишься? — спросил веселый голос. — На свободу невтерпеж?

— Ясно, невтерпеж! Выпустите нас!

— А ты кто?

— Бывший Директор…

— Вот и сиди, зараза, хоть до второго пришествия!

И этот ушел в подземелье, за дверью снова стало тихо.

— Теперь ваша очередь, вдруг вам больше повезет, — уговаривал Директор. — Я предпочел бы не показываться освобожденным. Еще выяснится, что это я их в тюрьму отправил.

Кто-то шел размашистым шагом, звенели шпоры. Обеспокоенный Директор сделал знак, чтобы я не просил открыть, пусть пройдет. Но я не боялся своих жертв и закричал:

— Откройте! Здесь ваш летописец! Если не выпустите, кто напишет о вашей победе? Кто засвидетельствует ваше мужество?

В ответ молчание. Вдруг радостный бас загудел:

— Это вы, маэстро? Выламываю дверь!

И артиллерист, долго не раздумывая, налег плечом, дверь затрещала, но не уступила.

— Фу-ты, ёклы-моклы! — выругался он. — Солидная работа!

— Где-то в коридоре валяются ключи! Поищите у стен! Мы слышали, как их бросили! — направлял я его.

— Здесь темно — хоть глаз выколи! Кот, поищи ты! У тебя зенки к темноте привыкшие — ходишь на охоту по ночам!

И Мышебрат с ним, обрадовался я; пусть дверь наглухо закрыта, я чувствовал себя свободным. Через минуту забренчали ключи, и я оказался в крепких объятиях артиллериста. Натер мне щеки усами, мокрыми от растаявшего снега. За Бухлом горели зеленые кошачьи глаза. И Виолинка подпрыгивала на месте с захваченной пистолью, дуло которой небезопасно уперлось мне в живот.

— А теперь я! Я тоже хочу его поцеловать!

Окруженный друзьями, я не заметил, когда испарился Директор: в темном коридоре уже не было никого.

На сборы много времени не понадобилось, я схватил свою сумку с барахлом, в пустой, чисто вылизанной банке из-под римского варенья стучала деревянная ложка. По выщербленным ступеням мы поднялись к железным воротам, замыкавшим подземелье.

За нами раздалось веселое пение и замаячила огненная грива пляшущих факелов. Мы удивленно остановились — снизу, из камеры пыток, выползал танцующий хоровод переодетых людей: красные тоги, остроконечные капюшоны палачей колыхались в дымном свете, на шеях весело поблескивали судейские цепи с золотой виселичкой — зловещее напоминание провинившимся. Страшные маски перестали пугать: они подпрыгивали, кружились в танце — свобода, которой нас одарил народ Блаблации, начиналась всеобщим весельем, большим карнавалом.

Во дворе собралась толпа зевак и аплодировала выходящим из подземелий освободителям, видимо, те добрались до запасов замковой кладовой и теперь укачивали на руках вино в оплетенных соломенной косой бутылях, щедро угощая обрадованных горожан.

Мы с друзьями отправились в опустевший парк. Дергая меня за рукав, они наперебой рассказывали мне о событиях, хвалились геройскими делами, своей смелостью, каждый приписывал себе решающую роль во взятии замка.

Перепуганные защитники замка долго бы сопротивлялись за стенами, если бы не Мышебрат: кот влез на дуб, с ветвей перескочил на оборонную стену и укрепил веревку. По веревке взобрались братья Узелки и подняли такой ор, что привели в полное замешательство защитников. Не мешкая, отодвинули засов и открыли ворота, толпа ворвалась на подворье. Возникла самая настоящая свалка, беготня под аркадами, пока атакующие с изумлением не увидели, что во мраке зимней ночи дерутся друг с другом, а гарнизон давно разбежался.

— Нам преградили путь алебардщики, — рассказывала Виолинка. — В два ряда, выставили алебарды… Тогда артиллерист сам зарядил пушку да как бабахнет! А за живой изгородью, с которой даже снег смело, как ни в чем не бывало торчат алебарды… Мы подумали: без ожесточенной схватки не обойтись.

— Я подсадил Виолинку, чтобы посмотрела, где офицер, а она фьють на другую сторону и давай бросать на землю алебарды — оказалось, стражники повтыкали их в газон, а сами давно смылись… — похвалил храбрую Виолинку Бухло. — Тут она заметила последнего беглеца. Побежала за ним и страшным голосом закричала: „Стой, стреляю!“, а тот бросил пистоль, на заду съехал со склона в заснеженные кусты — только его и видели… Вот так Виолинка захватила оружие! И ни за что не отдает его парням.

— Сами могли отнять пистоли у стражников, — пожала плечами королевна. — Вместо этого носились по конюшням, у них только лошади на уме.

— Да коней-то давно не было, на самой худой кляче офицеры драпанули, — обиженно признался Узелок.

— Виолинка заслужила орден, — льстил Бухло.

— А я нет? — острым, как игла, голосом запищал Мышик, выглянувший у артиллериста из кармана, — Сейчас же меня похвалите, а то, как начнете свои рассказы, мне и не пропихаться! Пусть летописец напишет про меня хоть несколько строк. Я тоже хочу прославиться.

— Ты наш герой, Мышик! Наша гордость! — воскликнула Виолинка. — Вы знаете, что он совершил?

Морозный воздух клубился от нашего дыхания, совершенно незаметно мы перешли на шепот, как заговорщики, посвященные в тайну и привыкшие ее беречь.

— Ворвавшись в замок, толпа примялась ломать чиновничьи столы, вытаскивать бумаги и рвать их на мелкие куски, даже артиллерист не смог их удержать — никто его криков не слышал, так все орали от радости… Тогда Мышик выскочил из моего кармана и шмыгнул в самый темный угол. Не побоялся, что его растопчут, помчался в кабинет Директора. Только об одном думал: спасти…

— Дайте ему самому рассказать!

— …Корону! — крикнул Мышик. — Они вывалили все папки из стола, топтали картотеки. И тут в темноте заблестел катящийся обруч. Корона! От меня убегала Корона! И если она упадет, мне не под силу ее поднять… Я вскочил в обруч и побежал в нем, а Корона катилась все быстрее и быстрее!

— Да, великолепный цирковой номер, — подтвердил кот. — Корона его слушалась, катилась по краю, резко сворачивала, минуя бегущих людей, перескочила через порог, большими прыжками помчалась по лестницам.

— Когда я выглядывал, нет ли кого на дороге, — признался Мышик, — Корона послушно сворачивала, словно сама хотела подальше сбежать от стола, куда засадил ее Директор. Она вместе со мной выкатилась в парк, припудренный снегом…

— Откуда ты это взял? — удивился я. — Рассказываешь так, словно уже читал мою книгу… Не выдумал же ты этакую историю сам, ведь головенка у тебя меньше половины лесного ореха?

— Маэстро! Все это я услышал от вас перед тем, как мы отправились в поход! А уж что услышу, запомню навсегда.

— Ну, вот мы и приближаемся к благополучному концу, — вздохнул я с облегчением. — Давайте мне Корону! Кто ее спрятал?

Все смущенно молчали. Видно, опять приключилось что-то непредвиденное. Пожалуй, какой-нибудь доносчик из прежней службы надзора увел ее в последний момент.

— Говорите все как есть!

— Корона катилась и катилась по заснеженному склону. А я бежал в ней, что еще можно было сделать? — Мышик беспомощно развел лапками. — Катилась, оставляя узкую бороздку…

— Это я уже слышал, — прервал я затянувшийся рассказ. — А где она теперь?

— Там! Там! — ответили вразнобой и показали вниз.

Перед нами черным полукружием тянулся пруд с островком посередине, где в купе плакучих ив виднелся домик лебедей. Вода около берега подернулась первым некрепким лучистым ледком, который не выдержал бы не только Корону, но и мышку… А дальше неподвижная водная гладь — черное зеркало.

— Едва я успел выпрыгнуть, Корона захрустела по льду, лед расступился, и, сверкнув на прощанье, Корона пошла ко дну. Я хотел вытащить ее, мыши ведь плавают, да нырять я не умею, — с отчаянием признал себя виновным Мышик. — У меня и сил бы не хватило ее поднять…

— А мы, коты, просто терпеть не можем купаться, — оправдывался Мышебрат. — И где искать, вода ведь снова гладкая, как и раньше.

— У меня кости ломит на любую перемену погоды, дождь могу предсказать точнее барометра, — бессильно развел руками сержант Бухло. — Когда я прибежал, они все стояли и смотрели в воду, как в открытую могилу. И что прикажешь, вслепую в воду лезть? А после на неделю облепиться горчичниками, растираться скипидаром и опиваться липовым чаем… А какой толк?

Все молчали в ожидании, пока я научно откомментирую события и успокою их совесть, оценив участие во взятии замка, и, конечно, определю дальнейший план действий: как спасать Блаблацию, вернуть старые добрые времена…

Черные воды пруда опоясывали светлую купу деревьев, как лента из черного крепа обвивает руку человека в трауре. Низкое небо, отягощенное тучами, сливалось с водой. Показалась низкая звезда — за звезду мы приняли окошко на башне ратуши, откуда трубил свой сигнал петушок Эпикур.

— Один бог знает, где сейчас покоится Корона, — грустно вздохнул артиллерист Бухло.

— Человек знает! — возразил я. — Не будем сваливать на бога пустяковых дел, с которыми запросто можем справиться сами. Ты знаешь, я знаю, и Виолинка… И прекрасно, что Корона на дне пруда, если бы ее перехватили жадные руки Директора, он воспользовался бы ею для новых насилий или преступлений… Пусть ожидает здесь, пока не пробьет час, а тогда мы ее извлечем. — Я повел пальцем по кругу друзей. — Поклянитесь, что никому не выдадите тайну!

— Клянемся! — прошептали с чувством.

— А весной выловим ее, — пискнул Мышик. — Когда вода потеплеет, мальчишки начнут пускать лодочки, под любым предлогом залезут в воду…

— Ясно, нащупаем, выловим, — горячо ответили братья Узелки. — Если надо, мы и сейчас…

— Зимой надо вырубить проруби в толстом льду, вычерпать всю воду… Через ледовую поверхность солнце проникнет, золотой обруч заблестит в водорослях, — объяснял я растерянным друзьям. — Пруд — самый надежный тайник, куда надежнее железного сундука в королевской казне.

— А сколько надо времени, чтобы этакий пруд вычерпать? — озабоченно спросила Виолинка. — Пожалуй, года не хватит!

— Если народ возьмется, справится.

— Власть от бога, — загудел басом Бухло. — Меня так еще в школе в королевские времена учили…

— На то и дан нам разум, — толковал я, — чтобы мы думали, много думали, стремились распознавать будущее… В хронике записано: „Способность предвидеть неизбежное избавляет народ от напрасного героизма“. Сегодня вам об этом напоминаю. А теперь пошли спать, и быстрым шагом, а то у меня замерзли ноги.

Уже довольно давно друзья, чтоб согреться, топали ногами, так что поскрипывал снег. Мороз крепчал: небо вдруг очистилось и высоко в небе зароились звезды.

— А что теперь делать? Только и остается надеяться? — мяукнул озабоченный кот.

— Скоро полночь. Пора спать, отдохнуть после тяжелого дня, — уговаривал я их, обнимая и тихонько подталкивая к воротам парка. — Завтра начнем беседы с жителями Блабоны, разъясним, что изгнание чистюль, освобождение замка — это лишь мнимые перемены, едва половина пути… Необходимо добраться до акиимов, обуздать их произвол, а их трудно распознавать — они в первых рядах борцов со злом, чтобы расследование преступлений против них не обернулось. Завтра встречаемся в беседке, как раньше, но теперь — при свете солнца, в самый полдень… Обсудим окончательный план действий.

Я говорил громко, упоенный воздухом свободы, после духоты подземелья морозная свежесть ночи ударила в голову. Хотелось бежать, раскинув руки в уверенности, что не наткнешься на стену или наглухо запертые ворота.

— А куда вы пойдете спать? — забеспокоилась Виолинка. — Нелегко устроиться на ночлег в такую пору… Народ бунтует. Страшные блохи цыгана Волдыря разбежались по закоулкам. Люди позапирались в своих домах и выжидают, что принесет завтрашний день.

— Я переночую у почтенной вдовы, что живет рядом с кладбищем. Давно похороненная собака бережет ее покой куда более бдительно, чем бульдоги, ведь снег не скрипит у нее под лапами, — рассказывал я таинственно. — Кидается на злоумышленника, кусает за ноги, тормошит за брючину… Стоит мне свистнуть, тотчас же явится, и тогда горе предателям.

Тут Мышик призывно засвистел.

— Что-то шевельнулось! — У кота шерсть поднялась дыбом. — Там! В кустах!

Холодом повеяло на нас: там, куда кот показал лапой, на фоне звездного неба снег начал горбиться, словно вырастал огромный дождевой гриб, смутно замаячила какая-то фигура.

— Стой! Стреляю! — крикнула Виолинка и, прежде чем я успел ее удержать, спустила курок пистоли. Белую фигуру как ветром сдуло. Напрасно всматривались мы в темноту, от лучистых звезд только слезились глаза… Никто из нас не спешил проверить, кто лежит в снегу, кого уложил неожиданный выстрел.

— Вперед, храбрые вояки! — съехидничал Бухло.

Мы двинулись, растянувшись один за другим, кот да и я сам боялись увидеть нечто страшное, непонятное, вызывающее дрожь омерзения.

— Я боюсь, — запищал Мышик, притулившись в кармане к моей ладони, совал мордочку между пальцами, словно искал укрытия от неведомого.

Бухло шел на несколько шагов впереди нас, вдруг он наклонился и поднял белое полотно.

— Вот, принцесса, и шкура спугнутого врага!

— Кто же за нами подсматривал? — забеспокоился Узелок, а брат-близнец быстро добавил:

— Посветите мне, наверняка остались следы!

Зажгли фонарь, снег заискрился.

— Неужели новые власти уже нуждаются в доносчиках? — удивился артиллерист.

— Не будь, дружище, наивным! Всякая власть использует доносчиков, охотно получает тайные сведения, платит за них, а на виду от них открещивается, — вспомнил я поучения Директора. — Смотрите! Следы…

В снегу явственно отпечатались раздвоенные копыта, а на месте, где Бухло поднял белое маскировочное полотно, виднелась горстка свежих бобов, видно, соглядатай со страху обделался.

— И опять козлик! — удивились все, узнав следы. — Интересно, чье поручение он выполняет?

— А не по привычке ли? — задумался я, погасив фонарик. — Директор приказал еще месяц тому назад, и он выполняет задание, ежели никто не велел оставить начатое дело.

Открытие соглядатая омрачило нашу радость. Мы быстро распрощались. Трудно предсказать, чем закончится ночь, что таит темнота. Для верности изменили место встречи — решили собраться на кладбище, в тот же час, около памятника на могиле капрала Марцина Типуна. Мне так даже удобнее, совсем близко от домика старушки — побольше поработаю, доведу хронику до последних событий, чтобы позднее писать прямо по горячим следам, а рассказать накопилось о чем, ведь перерыв затянулся на несколько недель.

На этот раз мой нюх не подвел, и друзья спаслись от ареста, ибо назавтра весь замковый парк окружила стража, а в беседке притаились несколько ретивых молодых людей. Один из них не умел обращаться с пистолью и подстрелил кого-то из своих коллег. В приступе страха мог и в нас выпалить, не измени мы место встречи. Такие молодые и для самих себя небезопасны.


НЕУЖЕЛИ Я СДЕЛАЛСЯ ЛЕТОПИСЦЕМ ПОРАЖЕНИЙ?

А в ту ночь обрадованная старушка встретила меня на пороге. Не успел постучаться, дверь широко распахнулась, и я остановился, ослепленный светом из кухни.

— Что так поздно? — семенила она рядом. — Меня уже и сон сморил, и беспокоиться начала, да моя собака все хвостом виляла, вертелась у двери, я и поняла, что вы все-таки придете… Собачка стережет вашу хронику, гордится таким поручением.

Я поцеловал старушке руки, а она по-матерински прижала к себе мою голову и холодными губами прикоснулась к моему лбу.

— Фу, как от вас разит сивухой. Или вас в камере водкой поили, чтоб развязался язык?

Я обмахивался ладонью, отгоняя неприятный запах. Рассказал, что площадь бурлит радостью, пылают костры, вокруг них молодежь поет патриотические песни. Из самых тайных подвальных закутков выкатили бочонки с самогоном и угощают прохожих, отказаться неудобно. Ведь подозрительно, коли не разделяешь всеобщего ликования. На вынесенных из дворов садовых столах резали сыры, ломали колбасы. Вдруг оказалось, что всего вдоволь. Ножами, заточенными о ступени ратуши, нарезали тонкими ломтиками ветчину, темную, основательно прокопченную… Мне пришлось задержаться, выпить за мужественных блаблаков и солидно закусить, благо наконец было чем.

— А я приготовила ужин. Сама не ела, гостя ждала, в дверь то и дело выглядывала.

Уверяю вас, мои дорогие, и с этим настоящим, чуть припоздненным ужином я справился на славу. Умял сковородку русских пирожков, румяных, с хрустящей корочкой, поджаренных на шкварках из грудинки. Одну шкварку спрятал для Мышика в утешение за потерю Короны. Увы, не пришлось отдать ему шкварку…

Я подробно рассказывал о штурме замка, будто диктовал события в летопись. Стакан чая рубинового цвета и розетка с терпким кизиловым вареньем, которого никто уже не делает, так много с ним возни… Наслаждаясь тишиной уютного дома, потрескиванием догорающего в печи хвороста, медленным тиканьем часов и ароматом уже третьего стакана чаю, я обещал себе встать на рассвете и одним махом настрочить несколько страниц, чтобы догнать, а то и опередить удивительные события в Блабоне.

К сожалению, все повернулось иначе. Разумеется, я написал собственной рукой все то, что вы до сих пор прочитали, но сделал это значительно позднее, уже освоившись со своей новой тюрьмой, в которой оказался назавтра.

Декабрьские ночи тянутся долго, темень гнетет, будто гора угольной крошки. Тут не поможет и полная луна, похожая на дырку, бережно отогретую дыханием на морозном стекле, поросшем пальмовыми листьями. Я проснулся было на туманном рассвете, истекающем кровавым багрянцем, но недостало ни охоты, ни сил вылезать из благоухающей лавандой постели. После жестких тюремных досок так блаженствовалось в удобной постели, что я опять заснул.

А позднее грубо заколотили в дверь. Когда я отодвинул засов, меня тотчас же начали подгонять: одевайся быстрее, тебя ждут.

— Кто вы такие? Кто меня ждет ночью, когда все честные люди сладко храпят в своих постелях?

— Вот-вот. Честные могут и поспать. Мы вот по ночам на ногах, а тоже не прочь бы поспать. И нам уже пора… Вот только передадим вас в руки правосудия — и по домам. Вас и так долго не будили, потому что делали обыск. Книгу, правда, не нашли.

— Здесь тоже нету, — сообщил второй, вылезая из-под кровати. — Нигде нет, ни под матрацем, ни в шкафу…

— Где эта чертова хроника? — домогались настойчиво.

— В этом доме ее нет и не было, клянусь! — Я поднял руку.

— Пока нечего клясться, вот в суде придется. Куда же она подевалась?

— Я спрятал ее среди папок в замке. А что там творилось, сами знаете не хуже меня… Из ящиков все повывалили, рвали в клочья, топтали, выбрасывали в окна…

— Сегодня уже все бумаги собирают до последнего клочка. Если осталась в замке, то мы вашу Книгу заполучим.

Были похожи друг на друга, как братья: мрачные физиономии, уныло висящие носы, узкие губы. Одетые в серое, они легко исчезали в толпе, а по-моему, в них на первый же взгляд угадывались сыщики. Не похожие на бульдогов, по-своему даже напоминавшие людей, они выделяли запах лежалых актов, копоти погашенной свечи, терпкого пота, ибо, выслеживая, постоянно гоняясь за кем-то, они сами, как и их жертвы, уставали смертельно. Такова работа, а они не только привыкли к ней, но и полюбили. Мне милостиво разрешили наскоро перекусить. Старушка засуетилась, им тоже кое-что перепало, и обошлись без спешки.

— Возвращайтесь скорее, у меня обед ровно в полдень. Мы обе вас ждем. Иди ко мне, мое сокровище. Пан к нам вернется, Гагуня, обязательно вернется… — обращалась она к невидимой собаке. — Закройте, пожалуйста, калитку, а то она опять куда-нибудь убежит.

Сыщики недоуменно уставились на старушку, однако просьбу выполнили.

— Где же у нее этот пес? — спросил первый, положив мне на плечо руку — словно багром зацепил.

— Собака несколько лет назад закопана под кустом жасмина.

— Старуха немного того, да? — Он повертел пальцем у виска. — Если у нее есть справка, что она сумасшедшая, — никакой суд ей не грозит.

— Лихая бабка, — прицокнул с признанием второй.

Мы шли пустынными улицами в такой густой темноте, словно пробирались через дымоход, забитый сажей. Над кладбищем небо истекало кровью, ночь уходила, оставляя кровавые следы. Сорвалась стая воронья, тяжело полоща крыльями, птицы мерзким карканьем требовали падали, а скорее всего, повешенных, кому народ готовил болташку. От утренней свежести пробирала дрожь, меня охватила тревога: что-то недоброе уготовила мне новая власть.

— Куда вы меня ведете?

Не ответили, только прибавили шагу. Мы направились к рыночной площади, к месту казни.

— Да в ратушу, — милостиво зевнул шедший за мной — караулил, не пустился бы я наутек. Дома закрыты наглухо, город спит, куда уж тут побежишь, а они знают любой переулок…

— Что ты с ним лясы точишь? — возмутился первый. — Придет время, сам догадается. Пусть бы попотел со страху, перебирая свои провинности. Помягчел бы. Смотришь, и нам легче.

Ратуша? Значит, я предстану перед новыми людьми. Меня выслушают, отнесутся справедливо к нашему путешествию и поймут, почему я в Блабоне. А вдруг власти сменились, а следствие, начатое Директором, продолжается? И чего еще хотят от меня? В чем могут обвинять? Нелегальный переход границы? Прежние были против короля, и эти тоже хотят сами поцарствовать, страной поуправлять досыта. Ни тем, ни другим я не нужен. Одно только беспокойство от меня. И король не признал своим сторонником.

А может, открыть им глаза на то, что король никому не помеха? Даже сподручней с ним — есть на кого вину валить. Незаметненько подвоспитать, начав с малого, приучить их к чувству долга. Король не крадет — обокрал бы самого себя, если бы из казны то да се подхватывал, коли уж ключ у него. И высокий совет постоянно на руки ему смотрит — не прилипло бы чего, хоть в покорности эти руки целует. У короля один долг: служить народу. Обеспечить мир и сытость. И еда чтоб не хуже была, чем у самого на столе. Под шелковой ли жилеткой с перламутровыми пуговками или под кожаным фартуком кузнеца, брюхо равно вместительно и об одну и ту же пору есть просит — когда Эпикур вечерю трубит с башни.

Так обдумывал я свою речь к новым судьям. Верил, что мне удастся их убедить, что перестанут хмуриться и прикажут меня выпустить.

Шаги глухо отдавались на пустой улице. Заиндевевшие камни скользили, кто-нибудь из нас поминутно спотыкался и шарахался о стены дома, оба агента отвратительно ругались. Ругательства выражали профессиональный уклон: „Ты, преамбула! Колофон ты, колофон[5]! Чтоб тебя параграфом скрючило! Вот чертов скоросшиватель! Чтоб тебя продуло — захрипишь фаготом! Чтоб тебе „малыша“ дверьми прищемило!“ (имелся в виду мизинец, а не малолитражка „фиат-126п“). „Ты, пернамбулька!“ (житель Пернамбуку[6], олицетворявший, по-видимому, увальня). Другой выдавал руганью свое крестьянское происхождение: „Ты, трухлявый дождевик! Ты, коровья лепешка! Подамбарник! Песий хвост!“

Морозец пощипывал уши, горели щеки, отхлестанные утренним ветром. Но лица обоих шпиков по-прежнему отливали серой жестью, а прищур глаз напоминал сложенный перочинный ножик.

Когда мы выходили на Рынок Будьтездорового Чихания, спешно переименованный в площадь Справедливых, загорелась теплая звезда — светлое окошко на верху башни. Эпикур уже бодрствовал, как раз поднял бронзовую трубу и заиграл утренний сигнал. Металлический голос побудки заставил меня распрямиться, я снова почувствовал себя солдатом пусть и проигранного, но справедливого дела и решил до конца отстаивать позицию моих друзей, а возможно, и всего народа Блаблации.

Шпики долго отскребали ботинки от снега, потом громко высморкались и, подхватив меня под локти, втащили в холодные сени. Подталкивая и подпихивая, привели к нужным дверям… Один вошел доложить, приказ-де выполнен, второй держал меня крепко за руки, хваткой почище, чем у наручников.

Наконец меня вызвали. Горела лампа, за столом развалился в кресле мой недавний компаньон по камере — Директор!

— Как только меня назначили шефом Контроля Внутреннего Порядка, я тут же подумал: надо разыскать нашего летописца — перемена в моей судьбе, несомненно, его порадует. Я задействовал агентов, собрал информацию. Более того, по моему предложению, должным образом аргументированному, тайный суд оказал вчера вам снисхождение. Вас, как летописца, внесли в список оберегаемых объектов, уникальных, как и ваша профессия. Вас переведут в резервацию для творцов минувшей эпохи. Это обеспечит вам надлежащее уважение и средства на содержание. Условия пока скромные, но вместе с общим ростом благосостояния они тоже улучшатся.

Его пухлые руки постоянно двигались в свете лампы. Он делал круговые движения, завораживал, колдовал, а я ждал, что же появится на столе. Но там по-прежнему лежали исписанный лист бумаги и большая печать для скрепления подписи.

— Вот и начнем наконец работать, писать, творить, — толковал он с запалом. — Конечно, под нашим ненавязчивым контролем. Вы, думается, понимаете, мы должны быть бдительны… Потому я назначил для вашего временного пребывания старую оранжерею. Много света, много растений, за стеклами — парк. Артистические души все это, надо полагать, любят. Есть, правда, кое-какие неудобства — придется самому топить. Раскладушку и столик караульные уже поставили, они тоже должны где-то рядом находиться. Еду будете получать из общего котла со стражами, все же не в пример лучше той, какой мы с вами делились в камере. Остальное зависит от благоволения посетителей. Вы у нас обаяшка, а поклонниц таланта везде хватает. Продавайте автографы, за любезно позабытый конверт чьи-нибудь заслуги впишите в летопись, это делается, делается, любой эпитет имеет свою цену, вот и доходик образуется. А похороны обеспечены за счет столицы!

Он вскочил, сделал три шага ко мне, вдруг остановился, будто наткнулся на невидимую стену, круто повернулся и снова пошел обратно — осталась привычка к нашей тесной камере. Время от времени искоса бросал на меня взгляд и от удовольствия потирал руки.

— Все мои люди перешли на службу к новой власти. Вас это удивляет? Да не такая уж она и новая, говоря между нами.

— Кое-что понимаю — мы обнаружили козлика, следил за нами.

— Так уж прямо и следил! Ему было велено установить место ночлега. Я весьма желал встретиться с вами, а вы, уж конечно, обходили бы меня за три версты. Мое предложение — единственная форма дальнейшего сосуществования. Нет-нет, я не ошибся. Сотрудничество возможно в будущем только на этой основе. Иначе — полная изоляция, подземелье в ратуше ничуть не хуже замкового, даже более тихое, более глубокое.

Я молчал, а он ходил и ходил. Как положено настоящему хронисту, правды ради я поинтересовался, как он получил столь высокий пост.

— Я тогда вышел и попал прямо в толпу, меня потащили на помост к виселице. В петле уже болтался мой преемник, последний директор. Тут-то я и напомнил, что я жертва повешенного, меня только что освободили из тюрьмы… „Меня посадили, потому что у меня, как и у всех, руки были черные от работы, хоть и в безупречно белых перчатках. Уже тогда я был ВАШ, граждане! Только скрывал это — ничего не поделаешь, такие времена… Впрочем, вы сами все хорошо знаете. Осуди вы меня на болташку, лишь исполните волю того, кто по вашей воле болтается! Еще раз хотите его послушаться?“ И толпа заревела: „Нет!“ А я предложил свои услуги — ведь жаль не использовать профессионала, разбазаривать такой опыт, отказываться от вышколенных специалистов, которые умеют защитить власть. В толпе начали думать да гадать. Оценили выгоду. Я претендовал только на должность советника, пока НОВЫЙ запустит свой аппарат, а люди кликнули меня шефом Внутреннего Порядка, на плечах внесли в ратушу. Под аплодисменты и здравицы в мою честь… Такова правда, дорогой летописец.

— Не могу понять, — пробормотал я, ошеломленный. Ведь на площади собрались люди, к кому он был несправедлив, неужели простили или, еще хуже, забыли?

Директор многозначительно подмигнул:

— Чудес не бывает. В толпе были понатыканы мои люди, они-то в нужный момент кричали, начинали аплодировать, спецы с головой — понимали, игра идет ва-банк. Всегда вернее такие счастливые случайности самому организовать, чем оставить все на произвол судьбы, с этим-то вы, надеюсь, согласитесь?

А теперь попрошу выслушать меня внимательно. Собственно говоря, вас и вашу банду заговорщиков следует выдать в руки народа, расправились бы с вами по-своему. Народ всегда спешит отправить на болташку. Попробуем еще разок договориться — даю вам шанс. В вашем распоряжении ваша жизнь и жизнь ваших товарищей. Будете упорствовать, поступать вопреки моим советам, ваша жизнь не продлится слишком долго.

Я неуверенно молчал, не понимая, что за всем этим кроется, смотрел, наклонив голову. Он снова кипел радостной готовностью действовать, строил планы на далекие годы, делил посты, наматывал нити клеветы, возводил напраслину.

— Ну-с, пока что прощаюсь. Вскоре увидимся — через стеклышко! — помахал рукой с притворным сочувствием. — Мы оба пишем! И творим, каждый по-своему. Я для избранных читателей, да, сие — тоже творчество, ибо и я пользуюсь вымыслом, — засмеялся он беззвучно. — Итак, позвольте сказать: до свидания, коллега!

Тяжело было у меня на сердце, когда уходил из кабинета. Две личности с постными физиономиями пристроились ко мне тесно с обеих сторон и повели дворами и незнакомыми закоулками, дабы „посторонние не увидели нас вместе“. Возможно, мое общество их компрометировало? Или они стыдились меня? Все-таки куда ни кинь — я заговорщик. Бросился спасать Блаблацию вопреки повальному безумию, охватившему мещан… Лишь на немногих можно было положиться. Старое королевство, уплывая в прошлое, подернулось прекрасной дымкой, преображалось мало-помалу в сказочную страну счастья.

Оранжерея помещалась в дальнем конце замкового парка, неподалеку от замерзшего пруда, где неуклюже топталась в снегу пара лебедей.

У птиц был домик на островке, они вытаскивали из него пучки соломы и грели на них лапы. Наверное, птицы голодали, умоляюще призывали каждого прохожего, пробегавшего с поднятым воротником по давно не чищенным тропинкам, а после разочарованно шипели вслед проклятия.

Через неделю после моего водворения в оранжерею лебеди приплелись ко мне за помощью и теплом. Я делился с ними чем мог. Супруг брал свою порцию с достоинством, взглядывая на меня внимательно круглым глазом, а пани лебедушка с жадностью вырывала кусочки хлеба, приходилось быть начеку, чтоб не прихватила за пальцы железным клювом.

Через некоторое время мы подружились. Мне даже казалось, что я понимаю их язык. Еще бы: единственные живые существа, с которыми я искренне мог поговорить, своим присутствием, хриплыми криками, предостерегающим шипением доказывали, что мы понимаем друг друга и они, знающие мои тайны, никогда не предадут.

Несколько стекол выбили дети, когда играли в войну, отверстия кое-как заслонили листами жести или картоном. За растениями никто не ухаживал, и они высохли, хотя осенние дожди барабанили по стеклянной крыше. Только апельсиновые деревья в больших деревянных кадках выдержали все испытания, даже морозные ночи, потеряли много листвы, но все еще жили. Я напоил их и с трудом передвинул так, чтобы заслонить кровать — обычную железную койку с жестким сенником, в головах пахнущим соломой, плевелами и этак по-домашнему потной мышкой. Тяжелые попоны, заменявшие одеяла, сохранили запах конского пота, — их принесли из конюшни королевской гвардии.

Обогревал я свой угол железной печуркой с ножками растопыркой, длинную трубу вывели наружу — она вечно размахивала черным султаном, а ночью фыркала искрами.

Пришлось наносить палок на растопку. Благо рядом тянулись помидорные гряды — засохшие стебли с гроздями неубранных плодов, порой их из милости ели лебеди. Я надергал охапки кольев, обрезков с лесопильни и, положив их одним концом на ступеньку, топал ногой — ломались с одного захода. И все равно частенько ночью просыпался от холода. Взъерошенные лебеди белели, будто снежный сугроб, наметенный с гладкой стеклянной крыши, — снег клубился, словно горстями брошенная по ветру мука. Как не хотелось вылезать из теплой ямки в сеннике, из-под попон, чтобы разгрести пепел и подложить, раздув хилый огонек, несколько совков угля!

Вы спросите, почему я не пытался бежать? Пытался, и не раз. Но всегда из-за деревьев неожиданно появлялся караульный, а мне приходилось делать вид, что шляюсь по парку, собирая к ночи охапку обломанных ветром веток.

Мои мучения усугублялись посещением детей. Учительницы приводили их, выстроив попарно, и они, расплюснув носы о стекло, рассматривали меня, как в аквариуме.

— Вы видите нашего уважаемого летописца, нашу славу, — выслушивал я пояснения пани учительницы. — Писатель каждый день пишет, он должен… Его изнутри заставляет…

— Как меня на горшок, — утешился один малец и постучал в стекло, чтобы я к нему повернулся.

— Ты, верно, тоже не любишь, когда тебе мешают сидеть на горшке, — рявкнул я с нежной улыбкой. — А посему убирайтесь отсюда, да поскорее!

Дети прилипали к стеклам, опираясь розовыми ладошками, водили за мной круглыми от изумления глазами, пока дыхание изморозью не затягивало стекло. Тогда они начинали скрести пальцами, а иногда и писать нехорошие слова, быстро их счищали, если подходила учительница. Бывало, случались забавные.

— А что пан пишет? — требовали ответа хором. — Книжку для детей?

— Пишет хронику, историю падения королевства Блаблации, отречения короля и упорной борьбы за права народа. Он принимает во всем деятельное участие, — объясняла пани историчка весьма путано. — Нельзя ему мешать.

— А зачем тогда мы приходим?

— Чтобы, когда пишет, не забывал про вас! Ясик, поклонись пану! Настуся, сделай книксен так мило, как только ты умеешь! — И учительница посылала мне улыбку, какая и в страшном сне не приснится. Стоило ей отвернуться, дети разом показывали мне свои красные языки. Уж они, во всяком случае, были искренни. Уходили по тропинке, вытоптанной в снегу, желтоватом около кустов, — от холода их тянуло посикать, что они украдкой и делали. Это был как бы заключительный пункт программы „В гостях у писателя“.

— А почему он сидит за стеклом? Какие это птицы около него ходят?

— Лебеди. Он пишет лебединым пером, — фантазировала она явно под влиянием места, каковое они сподобились посетить. — Писателя здесь держат, чтобы он был постоянно у людей на глазах. Пишет о том, что случилось, а иногда и о том, что случится… Выходит, может натворить неприятностей. А теперь спойте на прощание.

Дети простуженными голосами затягивали песенку из рекомендованных для исполнения:


А в Блабоне, а в Блабоне
восседает мышь на троне.
Шевелит усами,
шевелит усами.
Я здесь правлю, ей-же-ей,
безо всяких королей.
Разбирайтесь сами,
разбирайтесь сами.

Их остроконечные капоры мелькали среди заснеженных кустов. Это выглядело даже мило, голоса утихали, и наступала вожделенная тишина — слышалось только шлепанье лебединых лап по полу, — одиночество и грусть. Я грел потрескавшиеся руки над раскаленной печуркой и неохотно возвращался к страницам на столике.

Уж я предскажу все, что случится с блаблаками, изображу их чванство, глупость и зависть, которая даже самых лучших спихивает с верхушки лестницы вниз, а ведь могли бы узреть широкие горизонты и указать путь другим. Если хоть половина моих пророчеств сбудется, попомните меня надолго! И я писал в злобе, с гневной жаждой мести. Не доверял магической силе слов, скорее полагался на предчувствия, сверхвпечатлительность художника, которая помогает прозреть будущее в беспокойных видениях. Это побуждает к действиям, по видимости непоследовательным, а порой и противоречащим рассудку, но разве свидетельствует история человечества о разумном выборе пути? А может, эта неразумность деяний всего лишь кажущаяся?

Во всяком случае, я горячо заклинал молодое поколение, дабы руководствовалось разумом больше, нежели их деды и отцы. Только вовсе не был уверен, удастся ли их привлечь для нашего дела.

Бывало, кто-нибудь из посетителей буркнет, в Блабоне, мол, вроде бы все наладилось, но вид у жителей столицы по-прежнему был кислый. Кажись, и свободу получили, однако никто не спешил высказаться насчет новых властей, ежели выражали недовольство, то лишь с глазу на глаз соседу, проверенному годами дружбы. Развелось великое множество ушей, ловивших слова, не для них предназначенные, и передававших все „куда надо“. А позднее в темных сенях вырастали фигуры унылых личностей, препровождавших мнимых виновников на допрос. Порой все обходилось поучением: язык-де что конь — надобно держать в узде, чтоб не понес, однако записывали имена всех, кто сеял сомнения, подрывал престиж Директора, бывшего теперь шефом Внутреннего Порядка, и манили людей возвращением королевства. И находились такие, что спешили указать на других, лишь бы отвести подозрения от себя, обвиняли невинных, только бы проявить свое рвение на службе у новой власти. Никто толком не знал, кто ее выбрал, но результаты чувствовались весьма осязаемо — железной дланью власть склоняла непокорные шеи, докучала, точно камешек в ботинке.

Говорят, кое-кто украдкой прижимался ухом к стене ратуши и даже через толстые стены слышал звяканье цепей, стенания заточенных в подземельях.

И блаблаки притихли, присмирели, воодушевление в них погасло. Избегали застолья по семейным праздникам — за столом неожиданно появлялись непрошеные гости, хозяину незнакомые, а вели себя столь дерзко, что об имени никто не решался спросить. Сосредоточенно прислушивались к тостам, бесцеремонно присматривались к говорунам — хотели запомнить лица, а порой даже просили повторить какие-то слова, чтобы правильно записать: дескать, им платят за правду, не за выдумки.

Ввели новые деньги, поскольку королевские талеры стали нумизматической редкостью, их разве что в музее увидишь, с тех пор как председатель Волдырь очистил казну — растратил, так деликатно называли воровство. Да и верно: украсть можно кошелек, а не все хитростью отобранное у жителей столицы золото, конечно же, сие просто растрата, растрата трехсот двадцати семи кожаных мешков, набитых дукатным золотом.

Вместо кожаных кружков с вытисненным кукишем выпустили жестяную монету, названную РОБОМ, роб делился на десять РАБОТУЛЕК. Таким жестом по отношению к цехам и ремеслу надеялись оживить работу, товарами заполнить лотки и полки в лавках. Поначалу вроде бы что-то сдвинулось, даже не самый худой товар пошел, вырабатывали его мастера, не всякие там самозванцы портачи, оживилась торговля, и деревня потянулась в базарные дни с нагруженными возами в город. По ведомствам заговорили, дерут, дескать, несправедливые цены, не обойтись без новых контролеров, и пошли доверенные тройки в дома непрошеными врываться, проверять, где сапожник кожу купил, а портной домотканым холстом и крашеными сукнами обзавелся, в кладовку глаз запускали, а руку — в постель, под матрац; вдруг да набитый кошелек хозяина под ребро давит, спать не дает.

После очередного такого визита контрольная тройка являлась в новой обувке или добротном кафтане, а карманы оттопыривались от робов; и хотя контролеры между собой поговаривали, ремесленник-де быстрехонько все себе возместит, он, как ни странно, смурнел и терял охоту к работе, а чинуши контролеры не оставляли его вниманием — в постоянные клиенты, а то и в тайные сообщники набивались, с охотою соглашались в прибылях участвовать. Разве не необходимы трутни в улье, а щуки в озере? Разве хозяйка не щиплет перо из живого гуся целыми горстями, а гусь громко выражает удовлетворение: лучше перьев лишиться, чем сподобиться ножа и противня? Перья на гусиной грудке быстро отрастали, а деньги с тихим звоном падали в кошель. И цены все росли, ибо купец своего не хотел упустить и возмещал убытки.

Старые да опытные советовали сохранять спокойствие: любую власть приручить можно, лишь вопрос времени, потому, кто в лапу берет, приучится и с руки есть. Молодые гневались, ворчали, не для того, мол, переворот совершали, прочь из замка выгнали зажравшихся паразитов, чтобы опять целые годы ждать достатка. Маскировали лица бородами, пышными усами, на лоб челки спустили, сзади стручьями закрученные волосы, будто сошли со старых портретов. Со спины их часто за девушек принимали: сыщик разлетится, ласково ущипнет или похлопает по заду, парень обернется — морда злая, по-разбойничьи заросшая, обольститель ноги в руки, только его и видели.

Недовольство ширилось, как эпидемия гриппа. Снова неизвестные руки выписывали на стенах лозунги:


У шпионов много дел —
в ратушу Директор сел.
Сколько вдов, сирот оставил,
сколько виселиц наставил!

Или рифмованные стишки, выражающие сомнение насчет того, как ведется следствие:


Законы такие —
всегда виновны другие:
сапожник, лавочник, пекарь.
Шпик укажет, суд накажет,
знай свой долг — лупи в ладоши,
хлеба не прибудет больше!

Шепотом мне пересказали и такие стихи, которые призывали к переменам:


Вон Директора с поста —
баб посадим на места!
Баба, правда, зла как черт,
всякий грош поставит в счет,
всякого купца облает —
все же денег ей хватает.
Как ни кинь — один ответ:
надо баб сажать в совет!

Иногда я злорадно сам выдумывал простенькие лозунги и, уверившись, что учительница далеко, подсказывал их пялившимся на меня детям. Как и все запрещенное, они усваивали стишки и тут же разносили по домам. Видно, выбалтывали направо и налево, потому что однажды утром у меня сделали обыск, да ничего не обнаружили, хоть бульдог до самого хвоста зарылся в сенник — сделал доброе дело, взбил слежавшуюся солому. А я порадовался, что написанные страницы, как всегда, вечером спрятал в ручке совка для золы. Золой я посыпал тропинку, скользкую на трескучем морозе. Пока старательно перетрясали подставки и ящики с засохшими растениями, высыпали землю из горшков, я вышел за дверь и воткнул совок в сугроб. Свернутые рулончиком записки в самый раз вошли в жестяную ручку, никто из шпиков их не вынюхал. Я разглядывал чистое небо, спокойно насвистывал, глубоко вдыхая морозный воздух. Стайка свиристелей долбила прихваченную морозом рябину, снег под деревом был усыпан кораллами.

— Нам каждый день докладывают, вы все пишете и пишете, — кривил морду шеф бульдогов, обыскивающих теплицу. — Куда подевались бумаги?

— А ежели мне текст не нравится, я ими растапливаю печку. Хорошо горят — в том, о чем пишу, пег воды.

— А случаются удачные страницы? Где вы их храните? Клянусь, я ничего не возьму, просто прикажу переписать. Ведь надо же мне что-то Директору доставить, удостоверить хотя бы, что мы добросовестно работали.

— Вы и не представляете, сколь требователен я к себе.

— А не написали бы вы что-нибудь при нас? Вовсе не надо шедевра. Обычный автограф — страничка для нас, чтобы предъявить. Будьте же человеком, уважайте людей труда! Мы сумеем отблагодарить.

Он так умоляюще заглядывал мне в глаза, беспрестанно вытирал потный лоб, что я пожалел его. Не хотелось бы мне оказаться в его шкуре, когда с пустыми руками явится к Директору.

Я поломался немного, в конце концов уселся и написал письмо самому шефу Внутреннего Порядка; пересылая пожелания по поводу близкого праздника, я поздравлял его с миром и спокойствием в столице и выражал озабоченность состоянием его нервов — как он поверил, что я могу быть автором намалеванных на стенах подрывных лозунгов? Столь примитивные тексты не могли выйти из-под моего пера. Из симпатии, питаемой к бывшему сотоварищу по камере, я советовал бы искать виновников в ближайшем окружении, поскольку ночной патруль имеет полную возможность спокойно малевать лозунги, ведь в полночь улицы пусты, а сами писаки вне всяких подозрений. Я просил также вернуть мне написанные страницы, которые исчезли из-под сенника, пока я собирал палки на растопку. Полагался на его благородство, вспоминая мимоходом, что делился с ним продуктами, присылаемыми мне читателями моих книг.

— Спасибо! Большое спасибо. — Псина старательно сложил листик бумаги. — Этого вполне хватит.

Даже не потрудился прочитать мое письмо. Вскоре я получил две охапки щепы на растопку и тележку угля. А бульдога, делавшего обыск, больше не встречал среди моих тайных соглядатаев. Видно, посеянные мной семена подозрений взошли ростками дознаний, возможно, этого шефа бульдогов посадили „до выяснения“. Впрочем, свой своего наверняка не даст в обиду.

Меня очень беспокоило молчание друзей. Вдруг Директору удалось их выловить? Иначе могли бы воспользоваться экскурсиями ко мне, пройти мимо, издалека дать знак, что не сидят сложа руки и работа даже без меня продолжается.

У Мышика было сто возможностей с помощью родственников — полевых мышей — пробраться ко мне. Мышебрат небось прихорашивался на крышах домов, я сам видел, какой он превосходный крышелаз. Эпикур был на свободе, я ежедневно слышал его сигналы времени с башни ратуши. Виолинку никто не осмелился тронуть — такой разразился бы скандал, мол, новая власть сажает в тюрьму детей. Боялся я за старого сержанта — больно уж доверчив и выпить не дурак. Я уже видел его прикованным к стене в подземелье, его мучили, допрашивали по ночам. Хоть и огромный мужик, лапа что кувалда, а все же самое слабое звено в нашем заговоре. Прости меня, артиллерист! И все-таки только я, узник ледяного айсберга — оранжереи, да и вы, друзья, укрытые в домах Блабоны, из которых тонкие дымки поднимались в пустое зимнее небо, знали тайну места, где почила Корона.

Моим утешением были лебеди. Я делился с ними едой. Какая-то добрая душа принесла бутылку масла, а хлопцы — корзинку картошки, терку я сделал сам из куска жести, густо продырявленного гвоздем, и теперь жарил себе хрустящие картофельные оладьи. Едва приступил к еде — взял первый оладушек, обжигая пальцы, — тут же вразвалочку подошли лебеди, вожделенно вытянули шеи, заскрежетали оранжевыми клювами, я дал им отщипнуть по куску. Это пиршество всем нам весьма пришлось по вкусу.

Когда я укладывался в постель, пан лебедь взбирался с трудом на попону и клювом ласково трепал меня за волосы, как будто перебирал перья у себя на груди. Меня трогало такое проявление нежности. Хотя истории известны совсем необыкновенные случаи. Некий лебедь влюбился в женщину Леду, и хотя ревнивая лебедица гнала ее с шипением и щипала за икры, взаимная любовь соединила Леду и Лебедя, и Леду удалось уговорить высиживать яйца, из которых вылупились очаровательные близнецы. Мои же лебеди просто приняли меня в свою стаю, хотя, по их мнению, лебедь из меня был не ахти какой.

Однажды солнечным утром, когда снег радужно искрился в лучах, я увидел приближающуюся толпу горожан. Идут освободить меня, это друзья организовали помощь или даже победное возвращение, чтобы и мне принять участие в торжествах по поводу возведения королевы на трон. Да, самомнения мне не занимать стать! Недооценил я изобретательности Директора! Огромная толпа направлялась к озеру, в руках блестели топоры и багры, гремели ведра и ушаты, в них, как в барабан, били кулаками. Иные несли свернутые сети.

Зазвенел толстый лед под топорами, вырубили проруби и начали черпать воду из пруда. По цепочке рук плыли ведра и ушаты далеко в парк, там их выливали. Я торчал у стекла словно завороженный. Всматривался, то и дело протирая запотевшее стекло. Вот-вот я окажусь свидетелем окончательного поражения — найдут КОРОНУ! Директор пообещал каждому карпа к празднику. Алчность восторжествовала, толпа бросилась вычерпывать воду, и вот уже виднелось илистое дно и водоросли, похожие на зеленый ковер, на нем метались рыбы.

Лед с треском ломался. Огромные льдины выволакивали с уханьем на берег. Мужчины сооружали из них домики, эскимосские иглу. С капельками на носу, продрогшие, с промоченными ногами, перепачканные грязью, все радостно гомонили. Начали было играть в снежки, да снег не лепился — погода установилась морозная.

Пруд, словно большое блюдо, открылся для каждого, а посему сбегали вниз, закатав штанины, и вылавливали рыбу, оттирали с нее ил снегом и прятали за пазуху. Золотые чешуйки карпов поблескивали, и мне то и дело чудилось, что нашли Корону! У меня побелели судорожно стиснутые пальцы. Постепенно дно пруда опустело, последние любители даровой рыбы вылезали на берег, оттирали в снегу ноги. Я смотрел на стражников: подбежали к Директору и что-то докладывали, беспомощно разводя руками. Видно, поиски ничего не дали. Или жители Блабоны, поглощенные ловлей карпов, втоптали ее в грязь, в ил и она даже не заблестела?

Значит, и мы ее потеряли… Возможно, к лучшему.

В руках самозванца не обернется против народа Блаблации. Правда, блаблаки любят романтические символы, непомерное значение придают им. КОРОНОЙ увенчанная королева победно взошла бы на трон. Увы, свершилось, надо с этим примириться. Кто же проговорился? Я не винил никого из друзей в сознательной измене, не верил, что кто-нибудь уступил подкупу…

Много позднее я понял, что сам навел акиимов на след, когда прочитал тайные донесения, с которыми мне разрешили ознакомиться. Там был краткий рапорт козлика; укрытый белым, припав к стеклу оранжереи, он подслушивал, что я бормотал во сне, и записывал: „Пруд затянут льдом, и словно в колыбели спит Корона, золото блестит в воде, да никто не знает — где…“ Ответ напрашивался сам. По пути из замка был всего один пруд, и только о нем я мог бормотать во сне.

Я не понимал фантастической привязанности к зубчатому обручу, ведь из золота хорошие мастера могли выполнить великолепную копию, работать умели, а золото у Директора еще было, даже после той болташки с тряской, хотя казну и очистил сам председатель банка Блабо-ны. Тем не менее Директор любой ценой хотел завладеть этой единственной настоящей, которая обладала магической силой, — КОРОНОЙ властелинов Блаблации.


Почтенный муж в КОРОНЕ
сидит себе на троне,
страною правит гордо.
Кто без КОРОНЫ —
тот немедленно падет
во мнении НАРОДА.

Я шепотом повторял слова с ленты, нарисованной на стене и как бы обвивающей трон; старая фреска предостерегала алчущих власти, нетерпеливо устремляющихся к трону. И таких было немало… Ведь и я сам в день Великой Примерки тоже присел на трон — правда, из чистого любопытства к самому обряду, а вовсе не с целью оттеснить законных наследников.

В настенной надписи речь шла не столько о самом золотом ореоле, сколько о голове, им увенчанной. И королевская рука создана не просто для того, чтобы держать скипетр. Эта рука должна по-отцовски ласкать тех, кто похвалы достоин, и по-отцовски окоротить виноватых, намылить повинную голову, но, когда прочувствовали содеянное зло, поднять их с колен, оказать милость прощения, дабы не обратились сердца их от ненависти в кремень. Гнев, даже праведный, сила разрушительная, а полное жалости прощение растопит лед в груди человеческой, и он прольется соленой слезой — такие обращенные самые верные.

Горячо молил я небо — не попала бы Корона в Директоровы руки; его люди граблями прочесывали водоросли, спутанные пряди элодеи, разутые, по колено бродили в иле. Озябнув, снегом растирали ноги и поспешно одевались.

Пруд превратился в развороченную яму, весь снег вокруг истоптан грязными ногами, на берегу громоздились ледовые руины. Я отвернулся — не хотелось видеть пруд, вернее, впадину, что образовалась на месте пруда, — отвратительную, пугающую. Лебедей я закрыл в оранжерее, отвлекал их, кормил из рук, не увидели бы испоганенный пруд, свое любимое место, возможно, даже родину, по которой тоскуешь, куда возвращаешься с радостным сердцем.

Они, видно, предчувствовали плохое, кричали в отчаянии и били крыльями по запотевшим стеклам. Наступила ранняя зимняя ночь, а они все никак не могли устроиться спать, жались ко мне и долго стенали.


ВОЗВРАЩЕНИЕ КОРОНЫ

В тот же день, как только на небе высыпали звезды, в мою стеклянную тюрьму проскользнул Мышебрат; сначала он когтями выцарапал старую замазку, звякнуло вынутое стекло. Я помог ему. Вскочил внутрь, вслед за ним ворвался холодный ветер.

— Ох, как тут тепло, — мяукнул с удовольствием и поспешил к печурке обогреться. — Как ты похудел… Что они с тобой делают, это хуже тюрьмы. — Он заломил лапки.

Кот видел меня в темноте, а мне видны были только зеленые глаза, блеска которых не приглушил даже свет из открытой печурки. Весело потрескивало пламя, время от времени стреляла искра и, очертив дугу, гасла без следа.

— Все идет хорошо. Недовольство растет, каждый новый день подливает масла в огонь с самого утра, так что многие начали думать, а не только повторять услышанное. Шевелят мозгами, и это им явно идет на пользу. Сначала, конечно, обвиняют других, а после и себя, задумываются, не очень ли поспешили, соглашаясь на тех, кто снова во главе…

— А вы на свободе? Меня мучили сны: Бухло в оковах, в глубоком подземелье…

— Живет и действует. Я бы сказал даже, цветет, если судить по цвету его носа, — хихикнул котофей. — Ходит из дома в дом, ему повсюду рады и поят, а он предвещает перемены. Тебе привет от него и уверения в преданности до гробовой доски. Мы очень волновались, когда Директор велел выловить рыбу в пруду, не отыскали случаем Корону? Ведь ничего не стоило…

— Нет, Корону не нашли, я бы заметил, — заверил я горячо. — Наверняка похвалились бы находкой, подняли галдеж…

— А что тогда с ней случилось?

— Увязла в иле, втоптали и погребли окончательно.

— Просто необходимо ее раздобыть, — задумался Мышебрат. — Не знаю, дождутся ли блаблаки весны, весной прилетят аисты, могли бы помочь… Аист выловит обязательно, подумает, в иле линь или карась блестит золотой чешуей…

— Мне тоже кажется, что терпения надолго не хватит и страх не удержит… Блабона как пороховая бочка, довольно одной искры…

— Пока что порох подмок от слез, — рассуждал Мяучар. — Но справедливый гнев бежит, как язычок пламени по хворосту. Блаблаки сговариваются, прикидывают, что уж к Новому году…

— А к которому? Может, Директору выгодно, чтобы взорвалось, грохнуло и погасло, как уже бывало не раз, за такими мнимыми переменами всегда стояли акиимы…

Кот наклонился над корзинкой и стал выкладывать содержимое на скамейку около печурки.

— Свежий хлеб, смалец с луком и яблоком, топила сама королева, яблоки от старушки, что около кладбища живет…

Вдалеке заскрипел снег под сапогами караульных, и размазанный свет фонаря замаячил на запотевшем стекле.

— Пора уходить. Бульдоги уже близко. Пожалуй, еще вынюхают меня.

— Сердечный привет друзьям! А Мышика поцелуй.

— Это выше моих сил — порой и во мне дает себя знать кошачья природа.

Пока стражник добирался до дверей — у меня не горел свет, и он принес охапку щепы только для того, чтобы проверить, улегся ли я спать, — кот выскользнул в проделанное отверстие и растаял в густой тьме. На снегу вокруг теплицы, истоптанном экскурсиями, напрасно было бы искать легкий кошачий след: сапоги у Мышебрата меньше детских.

Случаются такие утра, когда ветер шумит в беспокойных верхушках елей, скрежещет в голых ветвях итальянского тополя, загоняет дым обратно в дымоход, ломает сухие стебли и воет на высокой ноте, словно издевательски хохочет. В такие дни у старых людей ломит поясницу и они предсказывают перемену погоды. Выйдут на улицу, потянут носом воздух и безошибочно скажут: пойдет снег…

Пронзительный холод, словно кусочек льда, скользнул у меня между лопатками, дрожью пробежал по спине. Я неохотно вылез из своей ямки в сеннике. Спал под тяжелыми попонами, подтянув колени к подбородку. Оба лебедя, спрятав клювы под крыло, лежали как белые подушки.

Пора снова растопить печурку, я выбрал золу, но едва тлеющий огонек не хотел разгораться, то и дело погасал. Щепа, что ли, влажная, или слишком много насыпал угля, раздуть огонь не удавалось, напускал только удушливой гари.

Вспомнил пустой лебединый домик, там была соломенная подстилка, взять две охапки — прекрасная растопка. Я сошел по неровно замерзшим льдинам на затянутое хрупким ледком дно пруда, ухватился за плети плакучей ивы и взобрался на островок. Присев на корточки у домика, из круглого отверстия вытащил целый сноп соломы. И вдруг увидел ЕЕ. КОРОНА лежала наверху — лебеди выловили ЕЕ и затащили к себе в домик, верно, едва доволокли; любой, заглянув в домик, мог бы ЕЕ похитить. К счастью, все занимались рыбой к празднику.

И вот я держал в замерзших пальцах обжигающую холодом КОРОНУ королей Блаблации. Я встал на колени, ловко обмотал ее растрепавшейся соломой и, прижав сноп к груди, вернулся, не разбудив лебедей.

КОРОНА у меня! Я мог бросить призыв: королеву — в замок! Королеву — на трон!

Сердце мое беспокойно билось, но я верил: народ призыв подхватит, даже те, кого королева не слишком-то устраивала, предпочитали ее, чем случайного человека, записного крикуна-самозванца. Королева для многих представляла власть, обеспечивая, можно сказать, ВАКАТ[7] — сохраняла трон достойному преемнику. Ее повсеместно уважали, считали хорошей хозяйкой, почтенной матроной. Она никому не была помехой. А остальное зависело от того, какими советниками окружит себя.

В домике садовника всегда что-то булькало на плите, весело позвякивала крышка, а из духовки вкусно пахло жарким. Королева привыкла сама ходить на рынок, знала рыночные цены не понаслышке, как министры и даже сам Директор, доверявший рапортам. Королева хорошая хозяйка, своим правлением обеспечит изобилие мяса, масла, сметаны, не говоря о муке и яйцах, которые некогда покупали десятками (по шестьдесят самое меньшее), а не как теперь — штуками. Пожалуй, прославление кулинарных добродетелей королевы Ванилии принесет пользу, привлечет и сердца и желудки.

Уверившись, что за мной не подглядывают, я надел Корону на щербатый цветочный горшок и засунул его в другой, пошире. И подтолкнул ногой к целой пирамиде горшков и ящиков с плетями засохших растений в расчете на то, что при очередном обыске шпики поленятся перебирать кучи старых черепков, на глазок их было несколько десятков. Я полагался на чиновничью лень. И не ошибся: еще дважды бульдоги рылись в моем сеннике под тем предлогом, что меняют солому к уже близкому празднику.

В сумерки пошел снег, в воздухе бесшумно плыли не снежинки, а целые хлопья недолговечной белизны, таяли в дыхании, оседали на волосах, вокруг мгновенно побелело, исчезли грязные следы, а черная лохань пруда превратилась в белое блюдо — подуют ветры, заметет его сугробами до краев. Снегопад заглушал все звуки, за верхушками обнаженных деревьев исчезли городские башни, гибкая, подвижная куртина заслонила желтеющие в окнах огоньки. Засыпанные снегом стражники куда-то улетучились, в такую метель даже Бухло мог спокойно меня навестить.

Я дремал у печурки, разогретая жесть грела лицо, пыхала теплом; вдруг предостерегающе закричали лебеди. За стеклом, перечеркнутым железным переплетом решетки, что-то темнело, чья-то рука стирала налипший, лениво таявший снег.

— И кого принесло в такую ночь? Двери с другой стороны… Обойдите кругом.

Я ждал, чтобы открыть дверь в последнюю минуту жалко упускать тепло от раскаленной печурки.

Кто-то приближался, что-то мелькало в темноте, полной движения, трепета, хлопьев снега, падающего зигзагом, искажающего видимость.

Вдруг большая белая галушка вскочила мне на грудь и горячий язык лизнул в нос. Я почувствовал запах влажной собачьей шерсти — наш песик Мумик, весь в снегу, прыгал вокруг меня.

За ним вошла Кася, потрясла мою руку и деловито заявила:

— Никаких нежностей, вымокнешь. Нам надо стряхнуть снег. Я совсем как снежная баба. Если бы не Мумик, никогда бы тебя не отыскала. Мы шли ощупью. Дома исчезли, какая-то стена, кусты, заваленные снежной периной. Мы почти бегом пробирались в сугробах, а качалось, стоим на месте. Благо Мумик тебя учуял, а я уже хотела возвращаться…

Она сбросила пелеринку с капором, рассыпая вокруг себя пригоршни радужных брызг. Теперь я мог поцеловать ее в щеку, румяную, словно елочное яблочко. Мумик носом знакомился со всеми углами, наткнулся на притаившихся лебедей, а они заклацали клювами, замахали крыльями и загнали его под мою лежанку, откуда он обиженно ворчал, явно ожидая нашей поддержки.

— Что за омер-р-рзительные птицы, шипят, как змеи, того и гляди, ущипнут!

— Тихо, Мумичек! Они, наверное, спали, когда мы сюда ворвались, пока здоровались, отряхивались от снега, обнимались, они небось все приняли за драку, — терпеливо объясняла Кася. — И защищали папулю. Надо с ними познакомиться, чтоб признали нас за своих.

Постепенно лебеди успокоились, согласно улеглись, посудачили немного друг с другом и задремали. Тишина воцарилась такая, что слышалось лишь гневное посапывание пса да время от времени снег с шумом съезжал со стеклянной крыши и тяжко шлепался, прибивая влажный пух. А с неба все сыпалось и сыпалось.

Каська осмотрелась в моей тюрьме: полки с горшками засохших растений, наполовину повыщипанные лебедями, несколько апельсиновых деревцов с запыленными листьями, словно вырезанными из линолеума, башни пустых цветочных горшков разного калибра, железная койка со слежавшимся сенником и войлочные попоны, от которых несло конюшней, наконец, печурка, пышущая клубами дыма и цедящая слабое тепло… Она одна придавала домашний уют. Кася покачала головой: как только я выдержал тут столько времени, и приняла решение:

— Забирай свои манатки — и айда отсюда! Бежим! Дорогу знаешь лучше нас. Метель наше спасение. Мумик идет первым, он учует стражу, если им захочется высунуть нос в такую собачью погоду…

— Только не собачью! — возмутился Мумик. — Псы любят солнечные дни…

— Тебе легко командовать: пора бежать! Никуда не двинусь без лебедей. Они мне доверились. Благодаря им я заполучил то, что понапрасну ищет Директор, — Корону Блаблации.

— И вправду нашел Корону? Покажи, папа!

— Вон там в углу, в двух шагах от тебя. — Я кивнул на кучу надбитых горшков. — В том большом горшке, насаженном на маленький. Трижды шпики брали ее в руки и отставляли на место.

Я вынул меньший горшок и достал зубчатый золотой обруч, так и вспыхнувший каменьями в свете пламени из открытой печурки.

— Дай мне! Хочу рассмотреть.

Она выхватила у меня Корону, примерила, но Корона съехала, закрывая глаза, на уши и на кончик носа.

— Большая! У этого короля Кардамона башка что надо, — проворчала она с одобрением. — Позволь мне немного поносить ее на шее!

— Я хотел тебя даже попросить об этом. Только запомни, тебе придется в случае погони спасать Корону! Они бросятся на меня и будут ее искать. Как было с хроникой…

Кася смотрела на меня, не очень понимая.

— А где она? На столике лежат одни пустые страницы.

— Видишь жестяной совок под печкой? Всунь палец в ручку, нащупаешь туго свернутые страницы… Сейчас не доставай, вытащим на месте, я вложу их в Книгу, свяжу шнурком и запечатаю сургучом, чтобы враги их не подменили. Совок тоже ты возьмешь. За него отвечаешь.

— А ты, папа?

— Я беру под мышки обоих лебедей. Завяжу им платком клювы, чтобы не выдали нас криком. С ними надо по-хорошему, они многое понимают, послушаются. Птицы эти вовсе не глупые.

Я объяснил лебедям необходимость ночного путешествия, согласились охотно. Замотал им головы. Не били крыльями, не царапались, позволили нести себя верили мне. Когда вышли в метель, они тихо пороптали, как будто придавали друг другу храбрости.

Я смело двинулся в глубь парка, караульные наверняка ушли с поста, и дорога свободна, широкой дугой мы обошли беседку, ибо Мумик поймал запах с той стороны и заворчал.

Я показал Мумику живую изгородь заваленная снегом, она казалась сплошной стеной. Умный пес тут же нашел лазейку. Разведя ветви, на четвереньках мы пролезли на улицу. Я прикрывал. Передал Касе лебедей, поболтали лапами, но все сошло гладко. По другую сторону я снова взял от Каси беспокойное хозяйство, и мы быстро зашагали, где можно сокращая путь.

— Береги совок. Выскользнет в снег, и ищи-свищи. Смотри, Мумика почти не видно — совсем побелел… Благословенная метель запорошит наши следы. Затруднит погоню. Я знаю этих лентяев, только поздним утром заметят мое исчезновение. Начнут поиски на собственный страх и риск, чтобы своим ротозейством не разъярить Директора. А мы выиграем время.

— Папа, не нуди! Теперь, когда я вырвала тебя из этой стеклянной коробки, могу признаться: мама меня послала… Велено тебя скорей привести домой.

— Я не могу этого сделать, особенно сейчас. Не могу оставить товарищей. Им надо помочь…

Кася посмотрела на меня как на сумасшедшего. Снег шел так густо, что за несколько шагов ничего не было видно. Вдали брезжил свет в домах, а мы пробирались по сугробам там, где потемней.

— Куда ты нас ведешь, папа?

— Не бойся. Скоро придем, уже близко.

Недалеко от кладбищенской стены заснеженный Мумик, похожий на ягненка, зарычал, подавая сигнал: враг близко.

Мы смотрели во все глаза, но ничего не могли разглядеть в густом, липком снегу. Ресницы у Каси отяжелели от снежинок. Вдруг хриплые голоса раздались так близко, что я едва успел втолкнуть Касю в раскрытую калитку кладбища, мы спрятались за ближайшим надгробием. Стражники шли с погашенными фонарями, а снег заглушал их шаги.

Один сочно высморкался и спросил коллегу:

— И хочется тебе лезть в снег между могилами?

— Мертвецов будить? Пусть себе спят мертвым сном. Нам тоже пора в постельку, под перинку, согретую женушкой.

Тут-то нашим лебедям и вздумалось поболтать, заговорили хрипло и жалобно, а я даже клювы им не мог придержать.

— Слышал? — спросил первый стражник.

— Уже за полночь. Чертов час, лучше пойдем!

— Давай скорей…

У меня мурашки поползли. Уже собрался дать деру, когда они миновали калитку и через несколько шагов расплылись в метели.

— Интересно, кто это говорил? — донесся до меня голос стражника. — Вдруг привидение…

— А мне неинтересно, — ответил второй. — Хочешь, вернись, сам убедишься…

Я ждал, затаив дыхание, однако стражники направились к рыночной площади, а я повел своих к домику доброй старушки, в ставнях, с вырезанным сердечком, мигал огонек, значит, еще не спали.

Именно здесь я искал безопасного ночлега. Ведь однажды шпики меня отсюда уже забирали, им и в голову не придет искать меня здесь еще раз — убежище раскрыто. Я мог пойти к портному Узлу, его сыновья гордились бы, что их дом выбрал пристанью. Есть и Бухло, да он, верно, по соседям шатается, насчет возвращения королевы в замок беседы ведет.

Едва ступили мы на крыльцо, дверь широко открылась, и пожилая пани в кружевной шали на голове обрадованно приветствовала нас.

— Ну, наконец-то пришли! Я уже отчаялась дождаться, ведь Эпикур полночь протрубил, вода для чая закипела в третий раз, а вас все нет и нет!

— А откуда, дорогая пани, вы узнали, что мы придем? — поцеловал я ее худенькие руки в старинных кольцах. — Не слишком ли много хлопот, ведь нас пятеро: пара лебедей, моя дочка Кася и член нашей семьи мордастик керри Мумик…

— А моя умершая собачка все подбегала к дверям, принюхивалась и виляла хвостом, значит, насчет визита меня уже предупредили. Ну вот, они уже познакомились…

Кася недоверчиво посмотрела на меня. Неужели старушка малость не в себе? Ведь другой собаки, кроме Мумика, в кухне не было.

Но как он странно вел себя! Шерсть на загривке поднялась, он всматривался во что-то, чего мы не видели, а видела лишь хозяйка дома. На негнущихся лапах подошел с вытянутой мордой и, согласно собачьим обычаям, казалось, кого-то обнюхивал, продвигаясь мелкими шажками от морды к хвосту, наконец дружески повилял своим коротеньким прямым хвостом. Знакомство состоялось.

— Ну вот видишь, похороненная под жасмином собачка продолжает здесь жить, — объяснял я дочке, словно речь шла о самом обыкновенном деле. — Так много говорят о собачьей преданности, привязанности, приводят в пример пса, ожидавшего на станции поезда, которым его хозяин обычно возвращался, — тот давно умер, а пес не верил, все надеялся, что этот человек вернется. Или, помнишь, история о собаке, приходившей на могилу: она горестно просиживала там часами. Здесь нечто похожее. Собачья жизнь коротка, и тут ничего не поделаешь. И вот собачка, хотя ее и нет, и дальше служит своей живущей хозяйке, стережет дом. А хозяйка выводит ее гулять в ошейнике и на поводке. Некоторые дети даже видят Гагуню, приседают на корточки, гладят ее, а она позволяет им себя тормошить.

— Папа, и ты этому веришь? — пожала плечами Кася. — Ведь это выдумки в утешение, и все от одиночества.

— Когда доживешь до моих лет, убедишься — вокруг нас много необъяснимых дел. И не отмахнешься от них… Ведь если бы ты не верила в королевство Тютюрлистан и соседнюю Блаблацию, ты бы никогда меня не нашла. А теперь ты уж точно убедилась.

— Пришлось. Завтра рождество, пойми, мама беспокоится. Она все понимает. И что надо сосредоточиться, и про одиночество, даже последнее бегство в Блаблацию. Но для кого же прекрасный маковый пирог? Карп плавает в ванне… Елка благоухает лесом, и пол просто-таки зеркальный. Кто сядет за стол? С кем будем ломать гостию? Пора кончать дела, папа, и возвращаться.

Мы пили чай с малиновым соком, ели глазированное ореховое пирожное. Рука сама тянулась за пирожным — никакие доводы рассудка насчет обжорства не помогали. Я подкормил лебедей, тепло разморило птиц, и они улеглись в тени стола. Мумик обходил их издалека, не скрывая отвращения.

— Оставьте их у меня, — предложила старушка. — Постелю им соломы в пустой комнате, поставлю миску с едой, прекрасно перезимуют. С собакой у меня никаких хлопот, ей хватает вкусных запахов, когда готовлю себе. Не так ли, сокровище мое?

И даже Касе показалось, что передник старой пани натянулся под тяжестью невидимых лап и раздалось нежное поскуливание, а может, это ветер плакал в трубе, кидаясь пригоршнями снега.

— Спасибо! Я беспокоился, не знал, что с ними делать. — Я поцеловал руку с кольцом, бледно-голубая бирюза цветом напоминала поблекшие глаза. — Как только пруд в парке наполнится водой, им надо вернуться в свой домик.

— И королева вернется на трон, — шептала она с нежностью, — вернется покой и лад. Люди убедятся: нечего ждать чуда, надо довериться своим рукам и голове и работать, работать. И люди оценят знания ученых и простой труд… Нам еще будет хорошо.

Каська достала из ручки совка свернутые страницы — они даже не очень запачкались сажей, — разгладила их на столе. Старушка сразу поняла, в чем дело, улыбнулась лукаво:

— Когда на рассвете вас увели, я испугалась, а вдруг отыскали Книгу… Но Книга по-прежнему лежала под соломой в собачьей будке. Прошу простить стариковское любопытство, я принесла ее домой и прочитала. У меня слезы стояли в глазах, да благословит вас бог… Как только исполнится вами предсказанное, я смогу спокойно умереть… А этот домик в Блабоне всегда будет вас ждать, здесь, в тишине, творите, пишите сколько душе угодно.

— Без вас в этом доме было бы пусто и грустно. Спасибо за доброе сердце. За понимание моей работы, столь непохожей на другую, ведь мое занятие не просто писание, это неустанная охота: подсмотреть каплю дождя на ветке; уловить, как вздрагивает собачье ухо, прогоняя муху; поймать улыбку на личике ребенка, во сне увидевшего старую, давно потерянную любимую игрушку… И лишь малая часть из этого может пригодиться.

— Мы будем здесь всегда-всегда, — упорствовала старушка дружелюбно. — Раз уж моя собачка приходит, от меня и вовсе не избавитесь — кладбище близко. Вы не испугаетесь моего посещения?

Я вместо ответа погладил ее по руке, по сухоньким работящим пальцам с массивным перстнем.

Каська то и дело зевала. Мумик положил морду мне на колено и вопросительно смотрел: где нам лечь спать? Неприязненно шаркнул задними лапами в сторону спящих лебедей. Не дождавшись от меня ответа, свалился у кухонной печи и захрапел, как мужик после пахоты.

Я склонился над Книгой, принесенной старушкой, и, вклеив последние недостающие страницы, скрепил их шнуром и обильно накапал сургуча, похожего на загустевшую кровь. Пока не остыл, я оттиснул в нем перстень нашей хозяйки.

Не хватало только доброго окончания истории, великих перемен от переворота до переворота. Отречение короля, внезапное смущение умов, гонка к трону… Сейчас я ждал рассказов товарищей или даже нового, последнего перелома. Полагался на пору года, возможно, мороз охладит разгоряченные головы погонщиков истории. Близится минута, когда Эпикур с башни ратуши возвестит победу справедливых.

Каська недоверчиво прикоснулась к толстой Книге. От сургуча пахло смолой на всю кухню.

— Ну и ну, папочка, этого много даже на вес… Только не читай нам сейчас, мы совсем засыпаем.

— Ребенок надышался свежего воздуха, — обняла ее старая пани, — вот и одурманило… Я постелила тебе на кушетке в мансарде, рядом с комнатой папы… Только я жду еще гостей, вот-вот будут.

— Кого вы пригласили? — забеспокоился я, не накликала бы добрая бабуся новую беду.

— Все верные люди. Хлопцы Узелки вчера обежали Блабону и пригласили ваших друзей. Хлопцы очень услужливы, часто меня навещают.

Чертовы близнецы с вихрастыми головами, веснушчатые мордасы и непрестанно мелющие языки. Утихают, пока клюв забит чем-нибудь вкусным. Но даже картофелина из горячей золы на прутике не могла заставить их умолкнуть надолго, уплетали, обжигаясь, и, едва успев проглотить, тут же начинали наскакивать друг на друга из-за пустяка, как разъяренные индюки.

Мумик насторожился и заворчал.

— Лежи! Лежи спокойно, — усмирила его старая пани. — Видишь, мой песик виляет хвостом. Идут свои.

А я все-таки затолкнул Книгу поглубже в свою бездонную сумку, Касе сделал знак снять Корону, замотанную на шее шелковым платком. Золотой зубчатый обруч не давал ей заснуть — едва лишь сморенная сном голова падала на грудь, зубцы впивались в подбородок.

Послышался приглушенный говор голосов. Сердце забилось — мои друзья: бас артиллериста, мяуканье Мышебрата, писки озябшего Мышика; примчались, несмотря на метель.

В морозных клубах ворвались в дом. Мы обнялись и расцеловались, однако я не преминул обругать Мышика — его крики могли привлечь внимание стражников.

— Это все Бухло — как начал своими ручищами растирать мне хвостик, я думал, оторвет!

— Так ведь он пищал, что обморозил его — не чувствует, мол, — защищался Бухло. — Я хотел восстановить чувствительность…

Мы уселись за столом, широко расставив локти, не могли насмотреться друг на друга, искали друг в друге следы страшных пережитых испытаний. Перед каждым появились дымящиеся кружки с горячим молоком, кот получил молоко в блюдечке, а Мышик в наперстке. От сержантовых усов распространялся чудесный запах кубинского рома. Мы начали совет.

— Задача первая: отремонтировать замок. Помните: выбитые стекла, на стенах паутина, кучи мусора в коридорах, грязь и запустение. Как только замок приведем в порядок, безлюдье вызовет досаду у посетителей и напомнит о пустующем троне.

— На троне нужно обивку сменить и подлокотники заново позолотить, — дополнил кот. — И балдахин надо бы новый…

— А не вызовет ли это подозрений, дескать, у нас далеко идущие планы? — хмурился сержант. — Они всегда наготове, чуть что — сразу побросают нас в подземелье… А для кого это мы хотим обновлять развалины, там лишь ветры гуляют, даже мыши ушли.

— Для кого? Ясно, для власти. И та, что придет на смену, будет довольна. Не теряя времени, начните толковать о доброте королевы, о ее заслугах перед народом… Надо напомнить, что живет она хуже Директора, сама готовит. Рассказывайте, во многих, мол, королевствах самые счастливые времена пришлись на правление королевы, царицы, владычицы — матери… Поверят все: молодые понадеются свое место под солнцем заполучить, старики вспомнят, как им было хорошо раньше… А знаете почему? Были молоды, столь безумны дерзкой молодостью, что сама земля вращалась быстрее.

— А на самом деле не было лучше? — допытывался Узелок.

— Как кому… Человек по натуре своей быстро зло забывает, а добро всегда помнит, видит в нем свою заслугу, за которую положена награда… А вернись к нему отрыжкой воспоминания о всех пинках, коими судьба его наделила, о предательствах ближайших друзей и девушек, что обещали навеки место в своем сердце и с легкой душой ушли к другим, будущее показалось бы ему мрачным колодцем, и сам себе устроил бы болташку, потеряв охоту жить.

— А как поднять людей на борьбу с акиимами? — Бухло дергал свои пушистые усищи.

— Есть у нас Корона? Есть! Не лежать же ей в сундуке с приданым твоей супруги, друг! Трон королеве! Увенчать ее Короной! Королеву — в замок! Акиимов — прочь из Блабоны!

— И подальше, аж за Кошмарку! — загорелся Мышик.

— А где Корона? Шум по городу пошел, Директор выловил, мол, Корону из пруда, когда обжоры из Блабоны бросились ловить праздничных карпов!

— Кася! Твоя очередь, покажи Корону!

Дочка сняла шелковый платок и, взъерошив волосы, стащила через голову Корону. Бухло принял ее в свои лапищи и, воздавая почести, опустился на колени и поцеловал.

— Та самая! — запищал Мышик. — Моя Корона. Самая настоящая, самая королевская.

— Завтра рождество. Надо напомнить всей Блабоне, что в этот день королева собственноручно раздавала детям подарки, нарядные елки стояли на площадях, играли музыканты… Нужно разжечь тоску о минувшем. О безвозвратном…

— Безвозвратном? — возмутились все, с беспокойством глядя на меня. — Тогда зачем восстанавливать замок и трон? Зачем вводить в замок королеву и Виолинку?

— Чтобы вы убедились: нельзя удержать то, что уже обречено, нельзя вернуть то, что утратили… Все в движении, идет вперед, течет, взбирается и скатывается, а мы упрямо называем этот марш прогрессом. И перемены неизбежны, то и дело меняются вокруг декорации, а должны меняться мы сами… Люди страдают, начинают задумываться, а, как вы знаете, человеку мыслящему нелегко на этом свете.

— А ты, летописец, говорил не так, обещал, что время над нами невластно, — возмутились мои друзья.

— Я хотел вас утешить, хотел поверить в вас, ведь и ваше существование — порука моему бессмертию. Но и нас поглотит эта бестия… Как весь мир… Все живое…

— Какая бестия? — удивился Бухло. — Мы и драконам свернем головы… Моя пушка…

— Бестия — это время, — сказал я беззаботно. — С ним никому не совладать, если кто и надеется на победу, ошибается…

— Так что же делать? — спросил шепотом Мышебрат.

— Вопреки всем переменам приведем королеву в замок. С ней вам будет если и не хорошо, все же лучше, чем теперь. Не досадит вам, не схватит народ за горло, не станет вымогать золото, она не корыстолюбива… Надо лишь подобрать ей мудрых советников и еще более мудрых исполнителей, дабы они советникам вовремя говорили: „Нет! Это не удастся! Так нельзя!..“

— Лишь бы в советники не пролезли акиимы да во главе их не явился бы Директор, — фыркнул Мышебрат.

— А как быть с королем? Вроде негоже ему по-прежнему на Малой рыночной площади стричь и брить, — задумался Бухло. — Впрочем, ему и эта прихоть наскучит — не раз так бывало.

Сидели хмурые, будто я взвалил на них ношу не по плечу. Сорвался ветер и заголосил в печи. Мумик крепко спал, время от времени потявкивая во сне, и перебирал лапами, словно от кого-то убегал, видно, снилась ему погоня, все еще грозившая нам.

— Сейчас нам так тяжело жить, тяжелее некуда, поэтому наша обязанность — окружить королеву уважением и любовью, — утешала нас старая пани. — Она и теперь, хоть и лишена власти, заботится о нас, помогает…

— При королеве должны собраться мужи непреклонные, как острие обнаженного меча, — наставлял я их, как и подобало человеку много пережившему и повидавшему на своем веку не одно падение власть имущих.

— Один такой уже есть: артиллерист Бухло, — подсказал Мышебрат. — Он кому угодно накостыляет по шее.

— Больно уж честен. Его в момент опутают похвалами, лестью или натравят на невинного человека, а после обвинят в несправедливости… Наш артиллерист в самый раз незаменим салютовать по торжественным случаям, станет комендантом замковых салютных орудий. Все это предвидится в Книге, — старался я смягчить растерянность друзей. — Я написал, от вас зависит, сбудется ли. Помните задания? Ремонт замка, пробудить в сердцах доброе отношение к королеве, торжественно возвести ее на трон. С Эпикуровыми фанфарами и с артиллерийским салютом, народ любит зрелища, в которых сам принимает участие… И следует эти зрелища ему дать, коли уж платит подати.

— А мы? — вскинули свои вихрастые головы братья Узелки. — Для нас, значит, опять нету работы? Нас всегда только на посылки…

— У вас самое важное задание: через ваших ровесников подготовить Блабону к принятию новой власти. Вам предстоит говорить со многими, но кратко, чтобы стража не схватила, о доброте королевы и всю правду о Директоре и его приспешниках…

— Никаких проблем, королева Ванилия и так сама доброта, а Директор ничтожный карьерист и жмотина.

— Тем лучше. — Я положил руки им на плечи и силой усадил на скамью. — Слушайте, я еще не закончил… Самое главное — распространить слух, что Корона у справедливых. Близится час, когда она заблистает на челе законной властительницы. Помните, народ слышит только то, что жаждет услышать, и верит тому, чему хочет верить. И тут даже самые мудрые доводы не помогут, а вымысел часто вразумляет головы и сердца, и потому больше рассказывайте чудесного, люди, как дети, любят сказки, верят предсказаниям и ждут чудес.

Все слушали внимательно, прозрачные Мышиковы ушки обернулись в мою сторону и жадно ловили каждое слово.

— А теперь насчет завтрашнего дня, что делать завтра в сумерки. — Я поднял палец, словно дуло револьвера. — Завтра рождество! Знаете, что означает это слово? Приподнятое настроение! Ожидание! Люди надеются на хорошее. Соседям желают всего наилучшего, даже чужие улыбаются друг другу, не скупятся на сердечные слова… Помните, в добрых пожеланиях вы должны упомянуть о близких переменах и о КОРОНЕ!

Завтра, едва стемнеет, встречаемся у замка. Принесите все немного елочных украшений и не жалейте свечей. Чем светлее разгорится елка, тем больше сбежится людей. Это для них желанный сигнал.

Дорогие Узелки, вы тут хвастались, что играете на всех инструментах, — завтра один с гитарой, другой с окариной! Будем петь новую песню, пусть ее распевает вся Блабона! Помните, начинаем с детей! Они схватывают на лету и разнесут по домам все необыкновенное.

Договорились, как только Эпикур протрубит шесть! Обязательно маску — бумажный нос, приклеенные густые усы, чтобы какой-нибудь козлик не пересчитал ваши веснушки. Взять фонарики. Палка пригодится, вдруг Директор напустит на нас бульдогов. А теперь пожелайте нашей доброй хозяйке спокойной ночи! И потихоньку, не всем сразу — не привлечь бы внимание стражей Внутреннего Порядка — незаметно разойтись по домам.

— Я заберу Корону, — торжественно заявил артиллерист Бухло. — Буду беречь ее, как солдатскую честь.

— Ты слишком большой, да и по тебе сразу видно, что тайной владеешь, что-то скрываешь… Позволь самому ловкому из Узелков отнести Корону на башню к Эпикуру. Он укроет ее на стропилах под самой крышей, никто не доберется…

— Кроме кота, — мяукнул Мяучар.

— И отважной мышки, — добавил дерзостный юнец.

— Петушку-лилипуту отдать Корону? Тоже мне достойный защитник и страж, — пренебрежительно фыркнул Бухло. — Ему даже стрелять по врагам нечем, если явятся за Короной! Только и умеет, что дуть в трубу.

— Эпикур мал ростом, но у него большое сердце, настоящий рыцарь… Его отец, трубач королевской гвардии Марцин Типун, пал смертью храбрых… Вы должны вручить Эпикуру нашу драгоценность. Впрочем, так записано в Книге, — прекратил я несвоевременную дискуссию.

— Ну, ежели в Книге, то и говорить не о чем, — сдался Бухло. — Теперь уж как в армии: приказ надо выполнять. За дело, Узелки!

Но никто не спешил уходить, все смотрели на меня, и смотрели как-то умоляюще. Наконец, старушка решилась спросить о том, о чем остальные боялись и заикнуться.

— Успокой нас, так ли все в твоей Книге, последние страницы которой от нас скрыты, записано: королевство и вправду возродится и Блаблация уцелеет… Иначе как убеждать других, если ты сам посеял в нас сомнения? Признайся, ты хотел нас только попугать, чтобы старались изо всех сил…

— Дорогие друзья, — начал я торжественно, — все сбудется согласно записанному в Книге. Из ваших рассказов, из вашего самопожертвования и упорства я, как астролог по звездам, прочитал будущее. Если исполнение надежд не принесет вам счастья, прошу меня в этом не винить. Каждый получит то, чего достоин. Поэтому не говорю — прощайте, говорю — до свидания, до завтра!

Расходились утешенные. По очереди исчезали во мраке зимней ночи. Снег перестал падать, и настала великая вещая тишина. Небо приблизилось к земле, отягощенное множеством звезд.

Закрыв за ушедшими дверь, я почувствовал, как ужасно устал. Добрая хозяйка показала глазами на Касю — уснула, положив голову на стол.

Я поднял дочку, она бессильно повисла на моих руках, но все-таки бормотала:

— Чего тебе? Оставь… Я сама.

А ноги у нее подгибались. Старушка уже поднялась в мансарду, постлала ароматную постель, пламя свечи отражалось в тяжелом медном подсвечнике. По-матерински поцеловала девочку и перекрестила ее.

Мумик приплелся за нами, оскорбленный до глубины души: как могли его оставить одного с лебедями, которые в темноте щелкали на него клювами и предостерегающе шипели.

Я с облегчением обнял подушку в свежей наволочке, пахнущей лавандой. После бегства из заброшенной оранжереи, где я весь сжимался под недоброжелательными взглядами, где за запотевшим стеклом толпились школьные экскурсии, а стражники в любое время могли громко постучать озябшей рукой, проверяя, жив ли я еще, здесь наконец я нашел обманчивый покой, подобие домашней тишины, лада и доброты, которые я добровольно отринул, увлеченный призывами товарищей… Отправился спасать королевство Блаблацию! Как же я был самонадеян! Каким сильным я себе казался! Сегодня знаю: там, в теплице, среди засохших растений, пустых цветочных горшков, в компании позабытых лебедей я учился самому трудному — смирению. Сегодня уже понимаю: ничтожно мало мог я сделать, чтобы предотвратить неизбежное. И все-таки я не жалел о безумном решении. Я был бы не я, когда б не услышал призыва о помощи и не отправился в путь.


ВЕЧЕР БЛАГОЙ ВЕСТИ

Много еще предстояло сделать, прежде чем мы все вместе появимся на знакомом подворье… Свет фонарей на фоне мрачного строения быстро привлечет толпы зевак и сильно обеспокоит Директора, потому что о нашем появлении лазутчики скорехонько ему доложат. Даже если пошлет бульдогов, настроенная против них толпа — это основательная преграда, и у нас будет время для бегства.

Так, во всяком случае, я написал в Книге, а ведь это не выдумки, это предвидение событий, мне порой являлись целые картины, вдохновенно предреченное будущее.

Я счастливо избежал ответственности за судьбу КОРОНЫ, Узелок наверняка вручил ее Эпикуру, я прямо-таки слышал, как мчится по витой лестнице на верх башни и, запыхавшись, передает мои поручения. У хлопцев языки что помело, уж они раструбят по всей Бла-боне, что Директор вовсе не выловил Корону из пруда, а его бахвальство — просто ложь.

Меня беспокоило, согласится ли королева взять власть в такие трудные дни, но кое в чем рассчитывал на Виолинку. Мать, конечно же, видит в ней наследницу трона и согласится помочь дочери принять наследие. Незаметно мысли смешались с грезами и сонными видениями, я почувствовал теплые поцелуи на щеке, запах косматой шерсти.

Это Мумик облизал меня, стараясь осторожно разбудить, потрогал лапой, тепло дышал в ухо и шептал:

— Вставай, лебеди внизу скандалят. Ищут своего опекуна, рвутся в окно, бьют крыльями, кричат. Хотят на пруд. Старушка не может с ними справиться.

— Подожди, Мумик. — Я потряс головой, еще совсем сонный. Тер глаза, зевал, будто полсвета хотел проглотить. — Сейчас иду!

Снизу слышался гневный глас пана лебедя, клюв стучал так, словно шпинат на доске крошили.

Я приложил палец к губам: не разбудить бы дочку, она спала крепко, как спят дети, долго бегавшие на воздухе.

Мумик махнул своим прямым хвостиком, мол, понимаю, мы вдвоем спустимся вниз и утихомирим птиц. Уразумев, что это всего лишь птицы, он ощутил в себе великое мужество помериться с ними силами.

Когда я открыл дверь в кухню, старушка уже усмирила буянов, подсовывала им краюху хлеба, от которой они отщипывали по кусочку. Завидев меня, приветственно поговорили, помахали крыльями, однако от своей новой кормилицы не отошли.

— По делу наскандалили, — светло улыбнулась старушка. — Мы проспали, а они, хоть на дворе и темно, время свое знают, завтрак им подавай. А теперь ваша очередь! Что бы вы съели? Хлеб, масло, сыр в кладовке… Чайник с кипятком ждет на плите. Обслужите себя сами, пока я занята с птицами. Надо их еще напоить… Они из миски станут пить?

— Птицы умные. Выпущу Мумика в сад побегать, а сам займусь завтраком.

— Выпусти его с моей собачкой, она Мумику все покажет, поиграют вместе, — подмигнула заговорщически старушка.

Я открыл дверь на крыльцо, занесенное пушистым снегом, земля словно излучала свет, хотя день еле-еле брезжил и небо было забито мешками туч с еще не вытряхнутым пухом.

— Ох и затянуло, повалит снег, — ворчал я псу. — Ну, бегом! Делай свои дела и возвращайся! Только на улицу не сметь нос высовывать!

Вдруг с огромным изумлением я увидел на снегу перед Мумиком следы собачьих лап, а около куста разлилось желтое пятно. По вековечному обычаю, собачка окропила сугроб, а Мумик припечатал повыше, как бы деликатно давая знать: здесь мы хозяева, это наша территория.

Весь день прошел в подготовке к вечернему выступлению. Старушка проводила нас на чердак, там в укромном уголке много лет стояла без пользы коробка с елочными украшениями, мишурой, стеклянными шарами и фигурками. Я отбирал только такие игрушки, которые можно быстро развесить на ветках. Старательно свернул гирлянды из бумажных бабочек, украшенных золотистой соломкой, упаковал целую гриву золотого дождя…

Каську засадил за переписывание песни, которую предполагалось петь хором. Придуманная мной мелодия была проста, легко запоминалась. Даже без репетиции. Люди усвоят легко, а кот вообще очень музыкален, помню его мартовские серенады.

— Папа, сегодня ведь рождество! — забеспокоилась дочь. — Мама ждет, набегалась, наделала пирожных, только чтобы тебе угодить. Ей одной очень грустно будет…

— А ты не думала, как одинока старая пани, даже придумала себе собаку, чтоб было с кем поговорить? Теперь ей немного лучше — и заговорщики навещают, и близнецы Узелки считают ее своей теткой. Приходят помогать…

— И совсем не бескорыстно, — надулась Каська. — Я сама видела, бабушка напихивала им в карманы орехи, сушеные сливы, а они еще и тут слопали целую кучу пирожных, самых вкусных, глазированных. Вечно ты за весь мир в ответе, добрячок! — корила она меня. — Подумай немного о нашей маме: стоит у окна и делает вид, что высматривает первую звезду, а сама следит за тропинкой в саду, помнишь, ведет напрямик от дыры в заборе, ты еще по ней возвращаешься из города…

— Мы должны выполнить свой долг! — прервал я Каськины наставления. — Я останусь здесь, пока не уверюсь, что все идет по записанному в Хронике. Ты ведь у меня не спросилась и с мамой не посоветовалась, без спросу отправилась за мной в Блаблацию. А раз уж сунулась сюда, встревай дальше. Мамонтенок нас подождет, да она и привыкла ждать. А теперь честно поработай. Пиши понятно, чтоб при свете фонаря хорошо было видно.

И Каська послушно переписывала строфы круглым детским почерком. Иногда поглядывала на меня исподлобья, будто какой-то свой план придумывала.

Только Мумик носился по садику, буйствовал в пушистом снегу, валялся, потявкивал, как бы приглашая невидимую собачку поиграть вместе.

Когда мы ранними сумерками выходили из гостеприимного дома, я положил посередине стола ветку ели, горстку пахучего сена и поставил блюдечко с гостией. Старушка сердечно обняла нас, украдкой вытерла слезу, словно провожала на опасное дело.

— Благослови вас боже! — шепнула она, сунув мне в карман маленький сверток. — Это подарок Мумику от моей Гагуськи.

— А мы вам желаем доброго здоровья и тех малых, повседневных радостей, которые не ценим до тех пор, пока их не станет…

За воротами Каська дернула меня за рукав:

— А что она дала? Покажи! — и добралась до сверточка. Из бумаги выскользнул красивый ошейник из красной кожи, набранный медными заклепками. Остался, верно, от ее собачки. И нам обоим сделалось стыдно — со своими делами мы совсем забыли о подарке для нашей хозяйки. А она помнила.

— Папа, ты подбросил еще и лебедей, они же истиранят ее. Представляю, как бы нас мамуля просветила насчет таких жильцов на всю зиму, — попрекала Кася.

— А что мне с ними делать? Вижу, тебе домой невтерпеж, так за чем дело стало? Бери пса — и брысь! Будешь мне тут зудеть над ухом!

Установилась недобрая тишина, характерец и у меня, и у Каси имеется. Каська в меня: порывистость и своеволие в сочетании с упрямством дают смесь взрывоопасную. В других условиях я, возможно, назвал бы черты эти постоянством, готовностью защитить слабого, верностью избранным принципам. Но сейчас, само собой разумеется, вернуться домой невозможно, я предал бы товарищей. Хотя и понимал мрачные Касины взгляды. Отправилась сюда за мной, обещала привести на рождество.

Надутая, отстала на полшага. Под мышкой несла довольно большую коробку с елочными украшениями. Охотно пошла бы впереди, да не знала, какой дорогой я поведу к черной громаде замка с заново покрытыми кровлями. Мумик беспокоился, обегал нас вокруг, словно магическими кругами старался помирить нас. Умный пес чувствовал напряжение, угрозу ссоры.

Я шел размашистым шагом. Снег скрипел, мороз усиливался, небо поднялось высоко-высоко.

Прохожие пробегали сгорбившись, притопывали замерзшими ногами, и каждый нес елку, обмотанную веревкой, — словно пленника волок из лесу. А у меня покачивалась на плече ноша — сумка с моей Книгой, в которой наконец было записано все, что случится с Блаблацией. Слухи о нас, конечно, дойдут до Директора, и он пошлет к домику старушки своих агентов. Бульдоги возьмут наш след. Поэтому я выбирал людные улицы. С хроникой я уже теперь не расставался.

Для директорского суда моя Книга стала бы бесспорным доказательством всех моих вин и дала бы материал для приговора. На вечную память вписал я в Книгу имена товарищей, раскрыл такие детали заговора, что отдать ее мог бы только вместе с жизнью. Да и тогда я должен ее уничтожить, сжечь, утопить в проруби Кошмарки…

Но свершится ли в таком разе история? Директор умел мастерски запутывать самые простые дела. Могу поклясться, и сегодня он расставил людей для облавы, дабы загнать нас в ловушку. Уж он сумеет найти лжесвидетелей, возбудить против нас всеобщий гнев, натравить перепуганных обывателей… Ведь они все ищут виновных, кого бы возненавидеть, а не знают кого, значит, довольно указать на нас пальцем, отдать приказ: „Схватить их! Под суд!“ — и болташка обеспечена.

Когда мы молча проходили через парк, Мумик с злобным рычанием бросился в беседку. Оттуда выскочил козлик, начал отгонять пса и еще больше разозлил его.

— Придержите эту скотину! Он из меня клок выдрал!

— Ну и мотайте отсюда! — посоветовала Кася. — Он еще и кусается!

Хриплый голос, пелерина с капором — Каська походила на этакого вешалу. Мумик с лету понял, что хорошенько попугать Бобковита мы ему негласно разрешаем, и заметался вокруг козлика так, словно хотел оторвать ему бороду.

— Мумик! Ко мне! — крикнул я и свистнул на пальцах, словно кнутом ударил.

Пес нехотя повернул к нам, а козлика как ветром сдуло — удирал зигзагами, то и дело скрываясь за кустами.

Я погладил Мумика, шепнул ему:

— Умный пес! Хороший пес! Сразу понял, что это Директоров шпик. Не мешало бы его и тяпнуть за косматую ногу.

Боковой калиткой, заваленной сугробом, мы пробрались за оборонительную замковую стену, оттуда — к решеткам главного входа. Ворота замотаны цепью и закрыты на замок. На клумбе возвышалась стрельчатая серебристая ель. Ее-то я и имел в виду, давненько приглядел для наших целей.

Казалось, ель достигает до самого быстро темнеющего неба. Задрав голову, я размышлял, как бы забраться на самую верхушку, укрепить звезду и распустить золотистый дождь по всему дереву.

— Пригодилась бы лестница.

Только я пробормотал эту фразу, глядь — тут как тут оба Узелка, а за ними целая орава молодежи тащит высоченную лестницу, которую Директор использовал для соревнований, а остальные для чистки замковых водостоков и починки битой черепицы на крышах. С трудом, громко покрякивая, подняли лестницу, прислонили к качающейся верхушке ели. Сию же секунду разгорелась ссора — что в обычае у блаблаков, — кому лезть наверх. Кто первый начнет развешивать игрушки, соединять ветви гирляндами ярких елочных цепей.

— Тихо, молокососы! Здесь командую я! — И хотя произнес я это почти шепотом, все тотчас умолкли. — Никто из вас не полезет… Тут нужен кот! Где Мышебрат?

— Я здесь! — отозвался кот с азартной готовностью. — Мы пришли с Виолинкой. У королевны пистоль заряжена! Стоит в карауле у калитки, чтобы внезапно не обошли с тыла, — докладывал он торопливо. — Если что, бабахнет!

— Ладно. Только бы не разогнать зевак…

— С ней Бухло. Он опытный солдат, даст команду в крайнем случае. Хотел сам стрелять, да Виолинка ни за что не отдает оружие! Из рук не выпускает…

— Давай, Мышебрат, на самый верх, укрепишь звезду. Остальные будут тебе подавать игрушки… Только поторапливайтесь!

Кот присел на нижней ступеньке, снял сапоги с широкими раструбами, и вот он уже быстро карабкается наверх. Лестница под ним не шелохнулась. А он уже на самых высоких ветвях.

— Подавайте, — мяукнул. — Быстрее! Шары и свечи!

— Я его не вижу, — забеспокоился Узелок.

— Сейчас увидишь, зажигает свечи! Нам повезло — ветра нет… Не погаснут, — сказала Кася.

Осветив верхушку ели, кот спускался все ниже и ниже, а там уже буйствовали оба Узелка — набросили на ветви разноцветные цепи, золотым каскадом рассыпали дождь. Как хорошо у них получилось! Украшения и блестящие стеклянные шары светились, как разноцветные фонарики. Чем сильнее сгущался мрак, тем ярче полыхала огромная ель. Запыленные окна замка с уцелевшими стеклами зеркально повторяли эту праздничную иллюминацию. Снизу, из города, казалось, что горят канделябры в тронной зале. Елка вся светилась, призывала зрителей. Все больше прохожих уже не спешили домой, а через заснеженный газон направлялись поближе к необыкновенной ели. На подходе к замку собралась густая толпа, оттуда доносились голоса — люди интересовались, что бы такое значила эта небывалая елка.

Я собрал товарищей. Каждый включил фонарик. Вполголоса учили стихи, которые раздала Кася. Я напевал мелодию, остальные повторяли, будто настраивали инструменты.

Приятно запела окарина, ей вторили гитара и веером распахнутая гармонь. Парни сдержали слово, созвали всех музыкантов. Я начал петь решительно, полным голосом. Стены замка эхом усиливали песню, она понеслась к городу — и вот уже в ритм забились сердца собравшейся толпы. Некоторые, хоть и щипал мороз, сняли шапки, словно старались поймать, как бабочку, каждое слово.

Нам удалось опередить Директора. Пение вскинулось высоко, как пламя костра. Все новые и новые голоса вливались в песню. И над деревьями парка взмыло ввысь:


Над Блабоною сверкает
долгожданная Звезда.
Гость-Младенец прибывает,
не жалеем мы труда:
в ясли сено подстилаем
и Младенца поджидаем!

Этот рефрен начали инструменты, затем подхватили голоса неподалеку, и вот уже поет вся толпа, зачарованная мелькающими огоньками на гигантской елке, вершиной, кажется, уходящей в самое небо.


Зло, насилие, страданье
трудно силой покорить,
но Звезде дано сияньем
наше сердце озарить!
Ты свою заботу знай
и Младенца охраняй!
Протяни соседу руку,
в дом соседа позови.
Счастье — в помощи друг другу,
в службе Родине, в любви.
В путь! И хватит время тратить.
Твой закон — служенье правде!
В путь веди к великой цели
обновления, но сперва
стань мудрей и чище,
если сердце есть и голова…
Прежде чем на битву выйти,
надо вспомнить ход событий.
На грядущее надеясь,
королеве трон верни.
Зло исторгни, а злодеев
беспощадно обвини!
Затихает ветер вьюжный —
наводить порядок нужно!

И вдруг я услышал тоненький голосок Мышика, дискант, словно шпилькой пронзивший тишину, в ту минуту объявшую всю толпу:


Наконец пришла свобода
для Блабоны, для народа!

Этот припев далеко пронесся громовыми перекатами, волной прилива захлестнул весь город, рыночную площадь, ударил в ратушу, так что в окнах задрожали стекла и дрогнул сам Директор за своим столом, заваленным сверхтайными рапортами, которые делали его таким всесильным.


И Звезда как хвост павлиний,
словно искр волшебный дождь!
Дети, радуйтесь! Ведь ныне
к вам придет Младенец-Гость.

Мои товарищи взмахивали фонариками, а толпа, замершая на заснеженных лужайках, отвечала громовым рокотом:

— Долой Директора! Королеву на трон! Королеву в замок! Да здравствует наша королева!

В неверном свете фонарика я заметил, как счастливая слеза скатилась у Виолинки по щеке, как Мышебрат отер лапкой глаза, а хвост у него задорно взметнулся вверх. Он уже был в сапогах и притопывал, потому что мороз разыгрался не на шутку, руки и ноги прихватывал будто клещами. Темень поднималась от земли до самых быстро угасающих небес. И елка, казалось, парила в великолепном сиянии своих огней.

Внизу, в самом конце парка, что-то началось, чего мы не предусмотрели. Заблестели секиры на алебардах, в лавину зрителей врезался клин алебардщиков. Директор очнулся от столбняка, отдал приказ, службы начали действовать. Прорвутся через толпу заслушавшихся людей, захватят ворота — у них, разумеется, есть ключ, — бросятся на нас… И за шиворот поволокут в подземелье ратуши.

— Гасить фонари и смываться! — приказал я, обеими руками подталкивая онемевших товарищей. — Мышик! В карман! Иначе тебя затопчут!

— Где встречаемся? — дышали мне в лицо. — Что делать?

— Все уже идет само собой. Как лавина. Теперь обойдетесь без меня. Прощайте, друзья! Нам пора уходить! Мирных и сытых вам праздников!

Никто из нас и не подозревал, что мы расстаемся навсегда.

Фонари прикрыли пелеринами, на лица натянули капюшоны — и тут же исчезли. Только Мышебрат быстро влез по лестнице, приставленной к стене замка, вскочив на парапет разбитого окна, оттолкнул лестницу. Заскрипела по неровностям стены и упала, тупо стукнуло истлевшее дерево. Хорошо еще не пустил близнецов взбираться по ней на елку… Кота с коробкой елочных украшений могла выдержать, но не более.

Тяжело было вырвать руку из железного пожатия артиллериста.

— Помни! Берегите Корону! А теперь беги… Привет Эпикуру!

— А я передам от вас привет моей красавице кошечке, — донеслось до меня со второго этажа, где в выбитом окне поблескивали глаза Мышебрата. — Она очень обрадуется…

Стражники, разбросав последние ряды зевак, засмотревшихся на золотистую стрелу — ель, схватились за решетку ворот, начали дергать — звенели цепи и тупо колотился замок.

— Перелезать! — крикнул кто-то.

Начали лезть наверх, когда заблеял козлик — я узнал бы его даже в полной темноте.

— Погодите, у меня ключ! Сейчас вытащу из кафтана…

Мы не мешкали, я потащил Касю в замковый коридор. Спотыкались на кучах мусора, сломанный стул подставил мне ножку — едва не растянулся во весь рост. Я хотел через кабинет Директора и подземный ход выйти за стены Блабоны. Но выломанную дверь кто-то на совесть забил досками. Времени их отрывать не было. Дальше комната пыток — каменная ловушка…

— За мной в кухню! — крикнул я. — Оттуда выход во двор…

Однако там уже хозяйничали бульдоги, слышался лай. Они ловчее человека. Разорвут, пока прибудут офицеры. Не справимся.

— А теперь куда? — остановилась Каська. — Мумик, к ноге! Держись рядом, не то заблудишься… Хоть бы уж догнали, что ли, я бы сказала, что о них думаю!

При свете коптящего фонаря я увидел — Каська держит за дуло пистоль, видно, выторговала у принцессы Виолинки.

— Откуда это у тебя? Давай мне, я лучше стреляю.

— Ни за что! Виолинка могла, и я смогу!

Я чуток сбил с дочки фанаберию: увидят стражники пистоль, вместе с мамой бросят в тюрьму. Поверила.

— Подождем, пусть подойдут поближе…

— Не выдумывай! Они совсем ошалели, рвутся догнать, если и попадешь в одного-другого, остальные нас разорвут… Вцепятся в горло! Жалко Мумика! Он не задумываясь на них бросится, а там целая свора… Не одолеем.

— Папа, ты просто трусишь! — фыркнула она презрительно. — И вовсе никакая я не Кася, а Касик Храбрый, воитель королевы!

Я не дал ей болтать чепуху, потащил в замковую кухню. Пнул на бегу котел с помоями — разлилось на пол, котел покатился с тупым бряканьем. Одна, вторая дверь. В отчаянии пытаюсь забаррикадировать скамьей, придвигаю стол. В ручку двери просовываю метлу.

Последнее помещение, здесь придется защищаться до конца — во всяком случае, пока не сожгу Книгу. Пахнет гнилой картошкой, бочковой квашеной капустой. В глубине комнаты из-под побелки виднеется кирпичная стена.

— Вдруг повезет — не учуют нас, — утешал я Касю. — Тогда переждем облаву…

Пытаюсь передвинуть старый обшарпанный буфет, за ним открывается небольшая заржавелая дверь, к счастью забитая лишь скобой из погнутого гвоздя.

— Туда! — Одним рывком открываю дверь, так что отлетают разъеденные ржавчиной петли. Показался черный лаз, затянутый паутиной. Я встаю на колени и стараюсь подтащить буфет к стене, чтобы замаскировать вход, но не тут-то было: что без малейших усилий удалось бы артиллеристу, мне оказывается не под силу; буфет скрипит, упирается короткими ножками и только едва-едва шевелится. Шум погони слышен за окнами кухни и где-то совсем близко в коридоре.

Весь холм, по собственному опыту знаю, сплошная кротовина. В сухой глине вырыты бесчисленные подземные переходы на случай осады, иные старательно выложены камнем, другие местами обвалились, поэтому входы наглухо забили, заставили мебелью, дабы не искушали любопытных.

— Не лети вслепую, как бабочка на свет! Еще провалишься и свернешь шею. Мне самому грозила голодная смерть в каменном колодце. Пойду первым, — попридержал я дочь, — посвечу фонарем.

— Пустите меня! — запищал Мышик, высунув черный носик у меня из кармана. — Где человек не проберется, мышка всегда найдет тропиночку…

Не ожидая разрешения, соскользнул по брючине и исчез в темноте. Через минуту мы услышали его писк:

— За мной! Есть дорожка и для вас!

— Смело вперед! Чую мышиный след! — тявкнул Мумик. — За ним, быстро…

Свет фонаря, взятого хлопцами в конюшнях и отданного нам, рассыпал желтые блики на шероховатых стенах, зажег искры в потеках влаги. Местами со сводов свисали черные бороды корней. Это деревья в поисках воды разорвали кирпичный свод. По моим подсчетам, уже должны выбраться за оборонную городскую стену, а мы все шли и шли, подгоняемые эхом собственных шагов. Наученный горьким опытом, я одной рукой все время опирался о стену, в другой держал перед собой фонарь, всматриваясь, не разверзнется ли у ног пропасть.

Мышик весело попискивал где-то далеко впереди. По его следам, не отрывая морды от земли, бежал Мумик.

— Проход! Дорога свободна. Быстро!

Мы уже не шли, а трусили рысцой, Касику то и дело приходилось догонять; подземный коридор сворачивал, опускался, снова поднимался на несколько каменных ступеней. Иногда сужался, словно не хотел нас пропустить, так что я обтирал локтями стены. Сердце глухо билось, открытым ртом я хватал затхлый воздух, задыхался. Пот крупными каплями выступил на лбу.

— Папа, не мчись так! — просила дочь. — Погоня далеко позади, если вообще обнаружили этот тайный ход…

Фонарь освещал расстегнутую пелерину, кирпичный пол и широкое дуло пистоли, нацеленное в мою спину. А я и не заметил. К счастью, все обошлось.

— Ладно, переведем дух, — согласился я сразу. — Кажется, мы вырвались из лап Директора.

Я прерывисто дышал, привалясь к стене. Могильный холод сырой кладки пронизывал дрожью. Наступила зловещая тишина, словно мы в засаде ждали врага.

Вдруг Мумик повернул обратно. Сунул морду в мутный свет фонаря и беспокойно принюхивался.

— Идут! — гавкнул яростно. — Близко! Там! Воор-р-руженные мер-р-рзавцы!

Я поднял фонарь, свет заблестел в налитых кровью глазах приближающихся бульдогов. Они сняли сапоги, потому никто не услышал их шагов… В глубине мелькали полупанцири алебардщиков, обнаженные мечи, наконец появились пламенные гривы факелов.

— Каська, беги! Я постараюсь их задержать…

Мы оставили фонарь и отошли в глубокую тень. Преследователи тоже остановились, принюхиваясь, готовые к любой неожиданности.

— Вцеплюсь им в гор-р-рло! — рычал Мумик. — Разор-р-рву!

Я с отчаянием понял: у нас никаких шансов. Что можно сделать зажатым в кулаке камнем против целой толпы врагов? Слишком много рук и лап тянулось к нам, чтобы можно было долго устоять… Повалят, придушат, обмотают, как мясной рулет, и потащат с похвальбой пред каменно холодный Директоров лик. Я представил, как он вытряхивает мою сумку, как с глухим ударом на стол падает моя Книга. С издевкой вырвет он последние страницы, разорвет на клочки, а после велит мне написать другой конец, даже, наверное, соизволит сам продиктовать. Горе тебе, Блабона! О несчастное королевство!

Каська выступила вперед и неожиданно бабахнула из пистоли прямо в настигающую нас толпу. В фиолетовом пороховом дыму на мгновенье мелькнули раззявленные, истекающие слюной морды бульдогов, потные лица алебардщиков, тянущиеся к нам растопыренные руки.

Несколько пуль свалили близстоящих. Глухой грохот прокатился, затихая где-то в глубинах коридора. Внезапно наступила тишина и свод над нами начал оседать, разваливаться, рухнула каменная кладка, словно костяшки домино, высыпанные из коробки. А после с ужасным шумом начал каскадами обваливаться чернозем, погребая преследователей в общей могиле.

Исчезли факелы, утихли яростные и отчаянные крики. Наступила великая тишина. Обвал напрочь отгородил нас от врагов. Только бы найти выход… Если он вообще с нашей стороны есть. Осторожно, нащупывая рукой стену, мы отошли на безопасное расстояние.

— Ну и натворила ты дел… Могло и нас засыпать. Ведь этот ход выкопали несколько веков назад. Свод еле держится… Довольно громкого крика, чтобы вызвать катастрофу… Как в горах: крикни — сдвинется снег и вызовет лавину…

— Успокойся, папа, не донимай меня задним числом, — возмутилась Кася. — Мало тебе! Зато мы избавились от этой кровожадной погони! Жаль, с нами нет артиллериста, он бы оценил и выстрел, и вообще — какая я способная. Бабахнула как из пушки.

Мы тащились в темноте, я то и дело налетал на нее, наступал на ноги. Раздраженно ворчал над ухом.

— Сама понимаешь, нас вот-вот могло засыпать.

— И все-таки мы живы! А от врагов и следа не осталось! Нечего ныть, вперед! Надо искать выход…

— Куда подевался Мышик? Где пес? Куда мы забрались?

Рука моя наткнулась на какую-то преграду. Неужели ход закрыт дощатым забором? Нет! Доски положены поперек, выстланы сеном. В нос ударил знакомый запах спящих яблок. Точно, я нащупал шероховатую кожурку ранетки!

Меня охватило волнение. Осужденному перед смертью тоже видятся любимые места, последней слезой прощается с тем, что утратил безвозвратно, от чего отказался, чем в своем высокомерии пренебрег.

— Что тут такое? Где чертов Мумик? — нетерпеливо выкрикивала Каська. — Почему ты все еще не нащупал проход?!

Перед нами замаячил свет — две руки плыли, осторожно заслоняя пламя свечи. Теплый отсвет падал на сосредоточенное лицо в очках и пепельные волосы, перед нами появилась моя жена, она так внимательно выбирала банку с компотом, что могла нас не заметить, кабы не Мумик, бросившийся здороваться. От жены пес кинулся к нам и выдал громким лаем.

Жена, подняв свечу, посмотрела на нас с укором:

— Ну что за глупость без нужды лазить по подвалам?

— По необходимости, мамонтенок! Необходимость, — с нажимом повторила Кася. — Папа, да откликнись же! Расскажи, что с нами случилось…

— Просто вам захотелось варенья! Знаю я ваши путешествия тайком от меня. На кого вы похожи! Паутина в волосах, грязные, словно в земле рылись… Как вам не стыдно?

— Мамонтенок, мы не играли. Мы едва спаслись! Вот расскажем, сама поверишь. А у папы все записано, целая Книга.

— Если бы и вправду… Он и тебя в свои затеи вовлечет, заворожит, внушит, и ты готова поклясться, что все так и было.

— Вот! — крикнул я, задетый за живое. — Держи! Здесь в сумке Книга, три сотни страниц, можешь пересчитать!

— И все написано? Ведь у тебя частенько все путается, задуманное считаешь уже написанным… И не раз так случалось — годы пройдут, пока напишешь… Я проверю наверху. А сейчас — мыться. И наряжайте елку! Кася могла бы и стол накрыть… Все дела на мне!

— Я не могла! В самом деле не могла! — отчаянно защищалась Кася. — Не веришь папе, так у Мумика спроси, он все знает!

Пес задрал голову и, жалобно скуля, пропел целую арию.

— Что ты хочешь сказать, Мумик? Я не поняла. — Жена нежно погладила его. — Ой, сколько у него песку в шерсти! Да чем вы занимались? По земле катались?

Я заговорщицки посмотрел на Касю, она-то знала, что пес рассказал: „Все время я был с ними! Присматривал, чтобы не потерялись, привел их вовремя, а ведь могли и не вернуться“.

С полной корзинкой жена направилась к лестнице. Услышала, но не поняла, что означает радостный писк в мышиной норе. Еще один свидетель наших приключений оказался в объятиях многочисленного семейства. Мышик похвалялся напропалую:

— Кабы не я, пропадать королевству! Я спас Корону королей Блаблации! Он мое имя записал в Книгу! Я уже второй в нашем роду вошел в историю!

— Рассказывай все по порядку, про все приключения, ничего не пропускай, — требовали братья и сестры, усевшись в кружок. — Не забудь, сегодня рождество! У нас тоже бабушка с мамой приготовили великолепный праздничный ужин.

— В самый раз вернулся, проголодался, как бездомный кот! — Мышик потер лапки.

Я, конечно, его не видел, но уверен: именно потер лапки. Во всяком случае, я бы так поступил.

— Только говори громко, чтобы я расслышала, — напомнила бабушка, поджимая поседевший хвост.

И внук начал повествовать:

— Когда я забрал с собой этого, сверху, ну, этого блаблацкого летописца, в поход на воздушном шаре…

— Куда-куда они полетели? — Бабка подталкивала внучат. — Что он сказал?

— В Блабону! — хором заверещали мышата. — Ну, рассказывай дальше…

А Мышик гордо вещал:

— Я теперь наверняка получу от королевы орден. Как только вернется на трон, сразу же меня удостоят. Лучший золотых дел мастер выкует орден не больше самой маленькой пуговки. Я буду носить его на шее, с лентой национальных цветов Блаблации.

— А какие цвета у Блаблации?

— Такие же, как у Тютюрлистана, только наоборот! — объяснил он.

— Ага! — глубокомысленно покивали они. — Понимаем.

Но самый младший из братьев, нахмурив лоб, упрямился:

— А какие национальные цвета у Тютюрлистана?

— Соображай, недотепа! — запищали все хором. — Такие же, как у Блаблации, только наоборот!

И Мышик продолжал свой рассказ, малость приукрашивая выдумкой свое участие в заговоре против акиимов. Каждое приключение, от которого кровь застывала в хвостиках слушателей, встречалось восторженным писком и аплодисментами, а поскольку семейство было весьма многочисленно, поднялся такой шум, что жабы проснулись под бочкой с капустой, захрипели укоризненно и постучали лапкой в затычки, призывая чуть-чуть утихомириться. Потому как, если жабу разбудить от зимнего сна, она так хочет есть, так мучает ее пустой желудок, что долго не может снова уснуть, а до весны еще ох как далеко.

Мышиный писк услышала и моя жена. Нахмурилась, сказала шепотом, будто боялась спугнуть непрошеных жильцов:

— У соседей хорошая кошка-охотница. Попрошу на пару ночей, пусть наведет порядок. Мыши совсем обнаглели, подпола им не хватает, уже и в кухню лезут.

— Траур в мышином семействе, черные банты на хвостиках… Нет! Этого нельзя допустить. Марыся! Разреши им пожить у нас, пусть минуют январские вьюги и крепкие февральские морозы, а весной сами уйдут в сады. Я обещаю лично с ними переговорить. Обозначу им территорию.

— Точно, мамонтенок! Папа с ними прекрасно ладит. Если бы ты знала, что они там болтают…

Жена взглянула на нас обоих, выразительно покачала головой и постучала себя по лбу.

— Предпочитаете коту мышей — ваше дело. Только меня в свои бредни не впутывайте. А теперь посмотритесь в зеркало! Выглядите как черт знает кто… Прошу через час привести себя в порядок: чтоб были умытые, чисто одетые, похожие на людей. И пса вычесать, только во дворе, весь дом убран, ни соринки, ни пылинки… Уважайте мой труд.

— Пойдем, Касик Храбрый, воитель королевы! Сейчас ты станешь милой, прекрасно воспитанной девочкой. А куда ты спрятала свою пистоль? — спросил я шепотом. — Пригодится через несколько дней. Пальнули бы в полночь на Новый год!

— Я оставила ее у стены. Как начало сыпаться сверху, заткнула себе уши. А после мы побежали… Вот и забыла в сумятице. Папа, а мы туда сходим еще раз? Как только мама натешится, что мы с ней…

Я молча нес корзинку с банками компота. А в сумке ощущалась приятная тяжесть Книги. За нами, высоко подняв подсвечник, словно опасаясь, как бы мы снова не исчезли, шла жена.

— А Мышик и вправду получит орден от королевы? Или только похваляется? Ведь я тоже заслужила орден. — Кася заглядывала мне в глаза. — Да и ты… — добавила было снисходительно, но не закончила, понятно — заикнулась об этом лишь из вежливости, чтобы меня не обидеть.

Через час наряженная елка мигала зажженными свечками. Блестели разноцветные шары, светился золотой дождь, свисающий с веток. И как сладостно пахла нагретая хвоя!

— А та елка была лучше, — шепнула Кася. — Только не говори маме, зачем ее обижать.

Когда пришла пора преломить гостию, мы очень порадовались, что вовремя вернулись домой.

— Папа, а на расстоянии я могу им пожелать исполнения всех желаний и чтобы Бухло, извещая Блабону, салютовал тремя артиллерийскими залпами в честь возвращения королевы в замок?

— Разумеется, можешь. Если они очень захотят, их желания наверняка исполнятся. Только должны сами об этом позаботиться.

А потом мы сели за рождественский ужин.


Перевод И.Колташевой

Рассказы

Wojciech Żukrowski

NIEŚMIAŁY NARZECZONY

Opowiudania

Warszawa, 1964

ОСТОРОЖНО С ЗОЛОТЫМ ЛИСОМ!

В большом доме состоятельного студента Йо из Ниана проказничал Лис. Нередко в сумрачных покоях можно было услышать всхлипывания прислуги и проклятия хозяина. В доме то исчезали ценные украшения, то опустошались кошельки, и, хотя через некоторое время пропажа неожиданно обнаруживалась, на следующий день все повторялось снова, что опять влекло за собой новые подозрения и несправедливые обвинения.

Студента Йо часто навещал его товарищ, студент Чу, они до поздней ночи готовились к экзаменам, восторгались мудростью философов, иногда же просто развлекались чтением вслух стихов, а то играли на двуструнных скрипках или просто говорили по душам.

На Праздник урожая Чу женился, и теперь его глаза все время излучали счастье. Он любил и был любим. Книги открывали перед ним мир, учили благоразумию, а молодость искушала неисчерпаемостью своих сил, толкала на дерзкие поступки. Будучи по природе человеком необыкновенно добрым, сейчас Чу был готов поделиться переполнявшим его счастьем с каждым встречным.

Как-то раз, когда Чу навестил приятеля, тот пожаловался ему на шалости Лиса. Чу недоверчиво улыбался, ибо считал, что Лисы — всего лишь вымысел поэтов. Студент Йо кивком указал ему на пса, дремлющего под столом, — тот спал, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в лапу.

— Но это всего-навсего собака, — улыбнулся Чу.

— Погоди, скоро увидишь… А пока не обращай внимания… Я-то знаю нашего Лиса, он ее терпеть не может.

Читая вполголоса книгу, друзья время от времени бросали взгляды на вздыхающего во сне пса. И вдруг что-то дернуло его за хвост. Пес сорвался с места и, оскалив зубы, стал гоняться по комнате. Казалось, он, яростно рыча, вот-вот поймает невидимого врага, но вдруг пес с разбега ударился мордой об стенку.

— Ушел, — вздохнул Йо. — Лисы способны проникать сквозь стены, он нарочно раздразнил пса… Не будет бедняге теперь покоя.

Тряся головой и поскуливая, пес забился в угол, потоптался на месте, вздохнул тяжело и лег. Но то и дело поднимал уши, пытаясь уловить легкие лисьи шаги, угрожающе скалил клыки и водил глазами за чем-то невидимым.

Вскоре он, видимо, потерял противника из виду, так как успокоился наконец-то и улегся поудобнее. Тогда оба студента заметили, как из стены над дремлющим псом высунулась треугольная ехидная мордашка Лиса и, клацнув зубами, ущипнула собаку в загривок. Пес, доведенный до отчаяния, понял, что и родные стены не могут быть ему защитой, бросился, скуля, к двери. Через минуту приятели услышали, как, жалуясь луне, завыл он за домом.

— Видел? Проклятый Лис, — пробурчал Йо. — Чтоб его ночь проглотила!

Но Чу умоляюще прижал к губам сложенный веер. Трижды поклонившись стене, он заговорил:

— Золотой Лис, почему ты живешь в доме, где тебя проклинают? Приглашаю тебя к себе, надеюсь, что мы поладим.

— Ты с ума сошел, — шепнул Йо, пряча озябшие ладони в длинные рукава стеганого халата. — Ты даже представить себе не можешь, какие беды накликаешь на свой дом!

— Дорогой друг, скажи мне, был ли ты к нему добр? Вознаграждал ли смехом его шалости? Нет, я уверен, что со мной Лис станет другим.

Он еще раз поклонился стене, на которой виднелся желтоватый треугольник, хотя, скорей всего, это был лишь отсвет лампы.

Когда студент Чу в следующий раз пришел к своему другу, в мрачном коридоре его дома увидел у печки золотой круг. В первую минуту он подумал, что это падает свет из открытой печной дверки, но, присмотревшись внимательней, понял, что перед ним дремлет Лис…

Дом выглядел опустевшим: вся прислуга, плача и охая, рылась на чердаке — ночью пропало девять золотых монет, в проделке усматривали руку самого дьявола.

Студент Чу, вспомнив сетования приятеля, присел возле печки и ласково погладил спящего Лиса. Тот одним прыжком, как язык пламени, влетел в открытую дверцу. Чу услышал царапанье когтей по остывшему жерлу печной трубы.

— Лис, Золотой Лис! — Чу стал бить перед печкой поклоны. — Приглашаю тебя в свой дом на правах друга!

В топке Чу увидел слабые блики и, сунув туда руку, нащупал девять золотых монет, зарытых Лисом в золе. Он отдал их приятелю, и тот сразу же поспешил обрадовать находкой свою челядь.

Когда друзья, уединившись в библиотеке, разложили книги, Йо вдруг озабоченно прошептал:

— А если Лис в самом деле примет твое приглашение? Ох, боюсь я за покой в твоем доме…

— Ну что ты, я сумею обласкать и задобрить его, задорно улыбнулся Чу.

Друзья рьяно принялись за учебу, и во всем доме воцарилась ничем не нарушаемая тишина.


Через несколько дней Чу застал своего приятеля чем-то сильно расстроенным. Долго пришлось ему уговаривать друга поделиться своими горестями, прежде чем тот открылся:

— В противоположном крыле дома живет мой младший брат, как ты знаешь, он недавно женился… Вчера брат вернулся домой поздно ночью… Когда вошел в спальню, то услышал, что кто-то крадется в темноте. Решив, что это вор, он пытался поймать его, но неизвестный прошмыгнул под вытянутыми руками. Брат окликнул жену, но она спала так крепко, что это показалось ему даже подозрительным. Он зажег фитилек светильника и увидел возле кровати мои туфли.

Рано утром брат принес их мне. Он не угрожал, не ругался, но сердце его закрылось передо мной, как и его уста. Это проклятый Лис нас рассорил!

В этот момент друзья услышали в темном закутке какое-то шуршание.

— Лис, Золотой Лис, переселяйся ко мне! — воскликнул Чу. — В моем доме ты ничьего сердца не омрачишь…

Шорох в нише под потолком усилился, послышался звон разбитой чашки, бряцание цепи, кто-то там тащил несуществующие циновки, катал бочки.

— Он укладывает вещи, — радостно прошептал Чу.

— Нет, он никогда не оставит мой дом, — вздохнул Йо. — Этот Лис — дух нашей прабабки. Недавно после грозы оползла земля на ее могиле, и сквозь треснувшую крышку стало видно, что гроб пустой. Она превратилась после смерти в Лиса, потому что всех нас ненавидит… Когда-то ее отдали за долги моему прадеду, она сильно тосковала по родной стороне и молодом поэте, которого любила, оттого и умерла совсем юной.

Оба друга взяли кисточки и принялись легкими движениями выводить тушью заклинания, которые дали бы им власть над демонами.


Дома во время ужина, когда жена ухаживала за Чу, наливая ему душистый чай, вдруг сама по себе приоткрылась дверь и что-то тихонько проскользнуло в комнату, но что это было — разглядеть не удалось. Супруги лишь почувствовали холодное дуновение на своих лицах.

— Рад приветствовать тебя в моем доме, дорогой гость, — поклонился студент.

— С кем это ты здороваешься? — спросила жена удивленно.

— Со своим новым другом. Со временем ты его тоже узнаешь. А сейчас поставь, пожалуйста, на стол еще один прибор.

Жена послушно исполнила его распоряжение и принялась стелить постель.

— На столе я оставила сорок серебряных монет, нанизанных на шнур. Завтра тебе платить за экзамен, — напомнила она.

— А ты приготовь на завтра праздничный ужин, я приду с учителями и председателем комиссии… Из погреба достань бутылку старого вина… Угощение должно быть скромным, чтобы они не подумали, будто я намереваюсь снискать их расположение и повлиять на оценку, но постарайся приготовить его вкусным и красиво подать, чтобы оказать им уважение, которого они вполне заслуживают.

Жена кивнула и тихо вышла. Чувствовала она себя обиженной: муж не сказал ей ни единого ласкового слова, к тому же что-то скрывал от нее.

Древний род Чу, когда-то довольно знатный, во время войн сильно разорился. Всю надежду теперь возлагали на последнего из Чу, учеба давалась ему легко, а звание мандарина после сдачи экзамена открывало дорогу к самым высоким должностям в империи. В роду надеялись, что он сможет вернуть былой почет достославной в истории Китая фамилии Чу.

Чу задул светильник. Он долго лежал, заложив руки за голову, и, широко открыв глаза, вглядывался в темноту. Снедало его нетерпеливое любопытство: пожаловал ли к нему уже Лис? Он долго прислушивался, но в доме царила привычная тишина. В конце концов юношу сморил сон.

Снилось ему, что Лис проскользнул к нему в комнату и, положив лапы на край кровати, долго и насмешливо смотрел на него.

Наутро Чу обнаружил, что деньги со стола исчезли. "Лис испытывает меня, — подумал он. — Хочет проверить искренность моего отношения. Не стану его ругать".

— Золотой Лис, — позвал он. — Почему ты не сказал мне, что тебе хочется поиграть монетами?.. Я дал бы тебе их на ночь позабавляться. Теперь они лежат, заброшенные, в каком-то углу, и даже если бы ты надумал мне их отдать, все равно не сможешь — на солнце твоя сила пропадает. Запомни, дорогой Лис, если в следующий раз тебе опять захочется покатать по камням монеты — а я знаю, тебе это нравится, — дай мне какой-нибудь знак…

Однако деньги Чу были нужны срочно. Ему пришлось продать оставшуюся после отца шелковую куртку, подбитую мехом хорька, и серебряные браслеты жены, чтобы заплатить за экзамен. Несколько монет еще и осталось.

Вечером Чу, приведя в свою библиотеку учителей и угостив их чаем, решил посмотреть, как выглядит стол с угощением для почетных гостей. Когда он приоткрыл занавеску, его бросило в дрожь: утка обглодана, в чистых тарелках огрызки костей, бутылка опрокинута, вино из нее пролилось на пол, а на скатерти остались, похожие на листья клевера, черные отпечатки лисьих следов.

— Почему ты не сказал мне, Лис, что хочешь принять участие в ужине? — подавив в себе гнев, спросил Чу. — Я поставил бы тебе еще один прибор, и ты был бы моим самым дорогим гостем. А так и утку больше раскромсал, нежели съел, и вино разлил, не насладившись. Да и ел в одиночестве, без компании. В следующий раз дай мне знак, и мы усадим тебя к столу как равного.

Студент Чу позвал жену, дал ей остаток денег и попросил купить какой-нибудь еды в ближайшей закусочной, а сам отправился развлекать гостей. Он цитировал им древних мудрецов, декламировал шуточные стишки и слушал. Слушал так внимательно, что и наставники начали раскрывать перед ним, как павлиний хвост, весь блеск своих познаний, позабыв об ужине. Никто и не заметил, сколько прошло времени, прежде чем всех позвали к столу.

В полночь, когда довольные гости разошлись, жена встревоженно прошептала:

— Не сердись на меня, к ужину все было приготовлено вовремя, я сама проследила… Скажи, кто это сделал?

— Мой гость, — ответил Чу и пожелал ей спокойной ночи.

Несколько дней ничто, казалось, не нарушало покоя в доме, словно Лис навсегда покинул его. Но нет, он кружил здесь, бегал по комнатам: золотистый свет скользил по мебели да на ширме время от времени появлялась движущаяся тень. Несколько раз домочадцы слышали звон разбитой посуды, но, когда на звук прибегала перепуганная прислуга, миски и чашки стояли на своем месте нетронутыми; порой что-то скреблось в коридоре, но на оклик никто не входил, лишь сама по себе тихо открывалась дверь. Это давал о себе знать Лис.

Студент Чу, поглощенный учебой, почти забыл о новом жильце. Но как-то вечером, когда он ходил по комнате, заучивая стихи, вдруг зацепился за что-то и выдрал клок из штанины. Нагнувшись, Чу провел ладонью по одной табуретке, по другой, но не нащупал ни единого гвоздя. Через минуту он почувствовал, как кто-то дернул его за другую штанину, и, резво повернувшись, успел разглядеть острую мордочку Золотого Лиса.

— О да, ты прав! — воскликнул Чу. — Я так виноват перед тобой: пригласил в гости, а сам не уделяю тебе достаточно времени и внимания… Хорошо, что ты напомнил о себе. Хочешь, я сейчас спою тебе какую-нибудь песенку или сыграю на скрипке?

Жена студента с удивлением наблюдала, как Чу играл, обратившись лицом к стене, как кланялся перед собственной тенью, но расспрашивать не решалась.

В первую ночь январского полнолуния, морозную и затяжную, Чу неожиданно проснулся, будто его кто-то настойчиво тормошил за плечо. Сев на кровати, он увидел в свете луны на столе печеную утку, замшелую бутыль и связку из сорока серебряных монет, которые блестели на шнуре, словно рыбья чешуя.

— Благодарю тебя, Лис, — шепнул студент. — Я очень рад, что снискал наконец твое доверие и дружбу.

Чу сорвал печать с бутылки — пьянящий пряный аромат распространился по спальне. Он наполнил чарку напитком, и вино засверкало в ней удивительной голубизной. Чу подержал в ладонях лисий бальзам. Отпив немного, ощутил во рту блаженный вкус, живительный огонь побежал по венам. Подобного вина не найти в наилучших погребах империи, подумал Чу. Почувствовав внезапный голод, он оторвал крылышко печеной утки и стал с аппетитом обгладывать его, выплевывая косточки на пол.

Наевшись, Чу принялся кружить по темной комнате, трижды обежал ее, а затем огромный диск луны выманил его на улицу. В доме крепко спали. Безумная радость охватила юношу, он почувствовал себя легким и ловким, тело его взвивалось в пружинистых прыжках. Это лисья натура, веками обуздываемая волей, законом и книжными наставлениями, проснулась в нем.

Вдруг он заметил, что его сопровождает Лиса. Вместе с ней он поднял голову к лунному диску, потянул носом и, сразу же безошибочным инстинктом учуяв, где дремлет самая зажиточная усадьба в округе, бросился со своей спутницей туда. Оставив Лису сторожить на улице, Чу одним прыжком перемахнул через высокую ограду и оказался во дворе. Приоткрыв дверь, он тихо проскользнул в дом.

На широкой кровати почивали бородатый мужчина в летах и молодая женщина. Студент сорвал со стены шубу, подбитую соболями, и мех скользнул по лицу спящей. Наверно, ей показалось, что это борода мужа, так как она нежно шепнула: "О милый мой…" — и придвинулась к нему. Тогда Чу стянул с ее запястья золотые браслеты, и они тихо зазвенели при этом. Мужчина со словами "Любимая моя!" заключил жену в объятия, и они опять крепко уснули, прижавшись друг к другу.

Студент с минуту прислушивался к их ровному дыханию, потом тихо вышел и, перепрыгнув через ограду, помчался с Лисой обратно. Дома он завернул браслеты в шубу и спрятал все под кровать, как в лисью нору. Свернувшись в постели калачиком, накрылся с головой одеялом и, уже засыпая, услышал, как Лиса вспрыгнула на кровать и улеглась рядом с ним.

Разбудила его жена. Она стояла над ним и ласково шептала:

— Чу, дорогой, слышишь, какой с самого утра шум в городе? Этой ночью обворовали самого высокопоставленного мандарина, председателя твоей экзаменационной комиссии…

Чу, находясь во власти Лисы, злорадно рассмеялся. Присев на кровати, он поведал жене свой странный сон.

С каждым его словом глаза женщины все больше расширялись. Сначала она глянула на стол: там лежали остатки обглоданной утки и глиняная бутыль с вином. Потом, опустившись на колени, она вытянула из-под кровати соболиную шубу, из которой выкатились золотые браслеты. Значит, это был вовсе не сон, а страшная правда.

Женщина прижала пальцы к побелевшим устам и с отчаянием посмотрела на мужа. Но тот только громко рассмеялся, и смех этот очень напоминал лисий лай.

— Ты хочешь опозорить честное имя своего рода?.. Разве для того ты столько лет учился, чтобы стать вором?

Но Чу смеялся над ее словами и все пытался натянуть ей на руки золотые браслеты и набросить на плечи соболиную шубу.

— Уверяю тебя, не в одном императорском чиновнике сидит лис. Я чую их сейчас — даже на расстоянии… Мы с ними поймем друг друга без слов, я буду всего лишь лисом среди лисов!

Жена Чу в отчаянии искала спасения. Неожиданно она вспомнила, как муж, готовясь к экзамену, повторял вслух: "От лисьих чар противоядием считается лунный дождь — ртуть". Женщина налила в чарку вина, отливающего голубым цветом, не похожим ни на один напиток на земле, и капнул