КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406451 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147284
Пользователей - 92522
Загрузка...

Впечатления

медвежонок про Самороков: Библиотека Будущего (Постапокалипсис)

Цитируя автора : " Три хороших вещи. Во-первых - поржали..."
А так же есть мысль и стиль. И достойная опора на классику. Умклайдет, говоришь? Возьми с полки пирожок, автор. Молодец!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Serg55 про Головнин: Метель. Части 1 и 2 (Альтернативная история)

наивно, но интересно почитать продолжение

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Чапман: Девочка без имени. 5 лет моей жизни в джунглях среди обезьян (Биографии и Мемуары)

Ну вот что-то хочется с таким придыханием, как Калугина Новосельцеву - "я вам не верю..."

Нет никаких достоверных документов, что так оно и было, а не просто беспризорница не выдумала интересную историю. А уж по книге - чтобы ребенок в 5 лет был настолько умным и приспособленным к жизни?

В любом случае хлебнуть девочке пришлось по полной...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Белозеров: Эпоха Пятизонья (Боевая фантастика)

Вторая часть (которую я собственно случайно и купил) повествует о продолжении ГГ первой книги (журналиста, чудом попавшего в «зону отчуждения», где эизнь его несколько раз «прожевала и выплюнула» уже в качестве сталкера).

Сразу скажу — несмотря на «уже привычный стиль» (изложения) эта книга «пошла гораздо легче» (чем часть первая). И так же надо сразу сказать — что все описанное (от слова) НИКАК не стыкуется с представлениями о «классической Зоне» (путь даже и в заявленном формате «Пятизонья»). Вообще (как я понял в данном издательстве, несмотря на «общую линейку») нет какого-либо определенного формата. Кто-то пишет «новоделы» в стиле «А.Т.Р.И.У.М.а», кто-то про «Пятизонье», а кто-то и вообще (просто) в жанре «постапокалипсис» (руководствуясь только своими личными представлениями).

Что касается конкретно этой книги — то автора «так несет по мутным волнам, бурных потоков фантазии»... что как-то (более-менее) четко охарактеризовать все происходящее с героем — не представляется возможным. Однако (стоит отметить) что несмотря на подобный подход — (благодаря автору) ГГ становится читателю как-то (уже) знакомым (или родным), и поэтому очередные... хм... его приключения уже не вызывают столь бурных (как ранее) обидных эскапад.

Видимо тут все дело связано как раз с ожиданием «принадлежности к жанру»... а поскольку с этим «определенные» проблемы, то и первой реакцией станеовится именно (читательское) неприятие... Между тем если подойти (ко всему написанному) с позиций многоплановости миров (и разных законов мироздания) в которых возможны ЛЮБЫЕ... Хм... действия... — то все повествование покажется «гораздо логичным», чем на первый (предвзятый) взгляд...

P.S И даже если «отойти» от «путешествий ГГ» по «мирам» — читателю (выдержавшему первую часть) будет просто интересна жизнь ГГ, который уже понял что «то что с ним было» и есть настоящая жизнь... А вот в «обыденной реальности» ему все обрыдло и... пусто. Не знаю как это более точно выразить, но видимо лучше (другого автора пишущего в жанре S.t.a.l.k.e.r) Н.Грошева (из книги «Шепот мертвых», СИ «Велес») это сказать нельзя:

«...Велес покинул отель, чувствуя нечто новое для себя. Ему было противно видеть этих людей. Он чувствовал омерзение от контакта с городом и его обитателями. Он чувствовал себя обманутым – тут все играли в какие-то глупые игры с какими-то глупыми, надуманными, полностью искусственными и противными самой сути человека, правилами. Но ни один их этих игроков никогда не жил. Они все существовали, но никогда не жили. Эти люди были так же мертвы, как и псы из точки: Четыре. Они ходили, говорили, ели и даже имели некоторые чувства, эмоции, но они были мертвы внутри. Они не умели быть стойкими, их можно было ломать и увечить. Они были просто мясом, не способным жить. Тот же Гриша, будь он тогда в деревеньке этой, пришлось бы с ним поступить как с Рубиком. Просто все они спят мёртвым сном: и эта сломавшаяся девочка и тот, кто её сломал – все они спят, все мертвы. Сидят в коробках городов и ни разу они не видели жизни. Они уверены, что их комфортный тёплый сон и есть жизнь, но стоит им проснуться и ужас сминает их разум, делает их визжащими, ни на что не годными существами. Рубик проснулся. Скинул сон и увидел чистую, лишённую любых наслоений жизнь – он впервые увидел её такой и свихнулся от ужаса...»

P.S.S Обобщая «все вышеизложенное» не могу отметить так же образовавшуюся тенденцию... Если про покупку первой части я даже не задумывался), на «второй» — все таки не пожалел потраченных денег... Ну а третью (при наличии) может быть даже и куплю))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
plaxa70 про Абрамов: Школьник из девяностых (СИ) (Фэнтези)

Сразу оценю произведение - картон, не тратьте свое время. Теперь о том, что наболело. Стараюсь не комментировать книги, которые не понравились или не соответствуют моему мировозрению (каждому свое, как говорится), именно КНИГИ, а не макулатуру. Но иной раз, прочитав аннотацию, думаешь, может быть сегодня скоротаю приятный вечерок. Хренушки. И время впустую потрачено, и настроение на нуле. И в очередной раз приходит понимание, что либеральные ценности, декларирующий принцип: говори - что хочешь, пиши - что хочешь, это просто помойная яма, в которую человек не лезет с довольным лицом, а благоразумно обходит стороной.
Дорогие авторы! Если вас распирает и вы не можете не писать, попросите хотя бы десяток знакомых оценить ваш труд. Пожалейте других людей. Ведь свобода - это не только право говорить и писать, что вздумается, но и ответственность за свои слова и действия.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
citay про Корсуньский: Школа волшебства (Фэнтези)

Не смог пройти дальше первых предложений. Очень образованный человек, путает термех с начертательной геометрией. Дальше тоже самое, может и хуже.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
DXBCKT про Хайнс: Последний бойскаут (Боевик)

Комментируемый рассказ-Последний бойскаут

Я бы наверное никогда не купил (специально) данную книгу, но совершенно она случайно досталась мне (довеском к собранию книг серии «БГ» купленных «буквально даром»). Данная книга (другого издательства — не того что представлена здесь) — почти клон «БГ» по сути, а на деле является (видимо) малоизвестной попыткой запечатлеть «восторги от экранизации» очередного супербоевика (что «так кружили голову» во времена «вечного счастья от видаков, кассет и БигМака»). Сейчас же, несмотря на то - что 90 % этих «рассказов» (по факту) являются «полной дичью» порой «ностальгические чуства» берут верх и хочется чего-нибудь «эдакого» в духе «раннего и нетленного»., хотя... по прошествии времени некоторые их этих «вечных нетленок» внезапно «рассыпаются прахом»)).

В данной книге описан «стандартный сюжет» об очередном (фактически) супергерое, который однажды взявшись за дело (ГГ по профессии детектив) не бросает его несмотря ни на что (гибель клиентки, угрозу смерти для себя лично и своей семьи, неоднократные «попытки зажмурить всех причастных» и заинтересованность в этом «неких верхов» (против которых обычно выступать «… что писать против ветра...»). Но наш герой «наплевал на это» и мчится... эээ... в общем мчится невзирая на «огонь преследователей», обвинение в убийстве (в котором наш ГГ разумеется не виновен, т.к его подставили) и визг полицейских сирен (копы то тоже «на хвосте»).

В общем... очень похоже на очередной супербестселлер того времени — «Последний киногерой». Все взрывается, стреляет, куда-то бежит... и... совсем непонятно как «это» вообще могло «вызывать восторг». Хотя... если смотреть — то вполне вероятно, но вот читать... Хм... как-то не очень)

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
загрузка...

Разведка продолжает поиск (fb2)

- Разведка продолжает поиск 2.24 Мб, 277с. (скачать fb2) - Михаил Николаевич Федотов

Настройки текста:



М.Н.Федотов Разведка продолжает поиск

Предисловие

У войны свои законы. Она по-своему распоряжается судьбами людей. Так военное лихолетье распорядилось и с автором этой книги.

В первые дни оккупации территории Сиротинского (теперь Шумилинского) района М. Н. Федотов стал одним из руководителей патриотической группы. Комсомольцы и молодежь собирали оружие и боеприпасы, а вскоре установили связь с Сиротинским подпольным райкомом партии. По заданию коммунистов патриоты переписывали и распространяли сводки Совинформбюро, уничтожали связь, срывали мероприятия немецких властей, готовили молодежь для партизанской борьбы.

Весной 1942 года группа патриотов влилась в 1-й отряд 3-й Белорусской партизанской бригады. Федотов был назначен помощником комиссара отряда по комсомолу, а затем — политруком разведки. О боевой деятельности этого периода (июнь 1942 — май 1943 года) Михаил Николаевич рассказал в своей первой книге «Разведка ведет поиск», вышедшей в издательстве «Беларусь» в 1976 году. Заканчивалась она тем, что в марте 1943 года, обморозив ноги в период вражеской блокады, автор в силу чрезвычайных обстоятельств оказался вне своей бригады.

Став на ноги (в прямом смысле), он снова в рядах народных мстителей, опять политрук разведки, но уже в одном из отрядов бригады имени В. И. Ленина. Весной 1943 года бригада вынуждена была перейти в Ушачский район. Здесь она заняла оборону по левобережью Западной Двины, блокировав крупный фашистский гарнизон в поселке Улла. В конце того же года бригада вошла в состав Полоцко-Лепельского партизанского соединения под командованием Героя Советского Союза полковника В. Е. Лобанка.

Автор описывает боевые действия не с позиции командования бригады и даже отряда, а ведет рассказ как рядовой войны, партизан-разведчик. Раскрывая героизм, мужество и отвагу своих боевых товарищей, он на конкретных примерах показывает, что придавало силы партизанскому движению. Это в первую очередь — поддержка всего населения, партийное руководство всенародной борьбой, регулярная связь с Большой землей и действенная массово-политическая работа среди партизан и жителей оккупированных врагом районов. М. Н. Федотов широко освещает формы и методы политико-воспитательной работы, проводимой комиссарами, политработниками, первичными партийными и комсомольскими организациями. Очень тепло описывает взаимоотношения партизан и местного населения, которое делило с ними радость побед и горечь неудач, жило со своими защитниками одной жизнью, стремилось к одной цели — быстрее избавиться от оккупантов.

Ушли в прошлое боевые годы. Однако военная профессия навсегда наложила отпечаток на характер Михаила Николаевича. В послевоенное время он связал свою жизнь с органами правопорядка, много лет проработал в Министерстве внутренних дел республики. В последние годы, до ухода на заслуженный отдых, генерал-майор М. Н. Федотов возглавлял Белорусское управление внутренних дел на транспорте МВД СССР.

Еще повоюем

Моим боевым друзьям,

павшим и живым, —

посвящаю
1

Трудно расставаться с боевыми товарищами, если с ними исходил сотни партизанских стежек-дорожек, исползал десятки километров у вражеских гарнизонов, у «железки», у тех объектов, которые надо было «колошматить» или стереть с нашей земли. Еще тяжелее и до слез обидно провожать их, когда сам не можешь идти вместе с ними. Правда, с километр, сжав зубы от боли, я все же проковылял следом. Неуемно ныли ноги, обмороженные во время блокады.

Назад шел медленно, неуклюже загребая стопами прошлогоднюю листву, кое-где уже пронзенную зелеными стрелами лесной травы. А они, мои друзья из группы Дмитрия Кистенева, — братья-разведчики Федор, Иван и Сергей Новицкие, Анатолий Медведев, Анна Павлюченко, Валентина Пашковская и еще десять человек, удачно вышедшие из блокады, спешили. Партизанская присяга, долг звали их в свою 3-ю Белорусскую бригаду. Вчера вечером прибыл связной от Аркадия Яковлевича Марченко. Комбриг знал, где расположились переждавшие блокаду партизанские группы, и вот теперь приказал явиться к месту сбора в Россонский район. Это за добрую сотню километров от наших родных мест, где мои друзья-разведчики укрывали меня после жестокой блокады в начале весны 1943 года.

Уходя, друзья махали мне руками, поднимали над головой автоматы и винтовки — прощались… А совсем недавно, когда действовали в составе бригады, такой жест означал: «Кто ты?» И хотелось теперь крикнуть им: «Да что вы, ребята, не узнаете? Я же — ваш, разведчик…»

Эх, ноги, ноги! В те невообразимо тяжелые часы вражеской блокады, когда прятался от карателей под выворотнем, казалось, все делал, чтобы спасти вас. Шевелил пальцами, напрягал мышцы, изо всей силы старался «работать» ими. Особенно, когда ночной ядреный мороз начинал прихватывать мое тело. Но не уберег ноги…

Мои боевые поплечники уже входили в густой перелесок, но все еще оглядывались назад и махали нам. Мы с сестрой Ниной стояли на опушке и тоже напутствовали их взмахами рук, вроде бодрыми взмахами. А на душе кошки скребли. Тот, кто был больным или раненым, поймет меня, мою сестру, которая осталась здесь. Ради меня осталась.

Невыносимо трудными были эти семь дней после ухода моих товарищей! Ковылял по лесу, выглядывал на опушку, откуда виднелась родная хата с забитыми крест-накрест окнами и дырявым фронтоном, — доски пошли на гроб отцу… Тяжелыми были встречи с матерью и младшими братьями. Это из-за меня — сына и брата-партизана — враги убили отца, и теперь родные часто при опасности убегали из дому и ютились в чужих углах. Конечно, люди не обижали их, наоборот, помогали, чем только могли. Но семье сейчас приходилось нелегко.

Ноги по-прежнему сильно болели, а то вдруг ни с того ни с сего деревенели. Никакие мази-снадобья, приготовленные деревенскими врачевателями, пока не помогали. Но вот однажды, сидя у огромного муравейника, ожившего после длиннющей зимы, я случайно сунул в него ногу (примостился на пеньке и грел ее на солнышке). Десятки муравьев тут же набросились на нее, еще отливавшую слабым синюшным оттенком, и начали жалить. Сначала я ничего не почувствовал, потом ощутил тонкое покалывание. Затем, отойдя от муравейника, блаженно растянулся на солнечной полянке, сняв валенки и засучив до колен брюки. Автомат лежал рядом, у правой руки: Нина ушла в деревню, и я нес самоохрану.

Муравьиные укусы или щедрое солнце, а может, какое-либо из очередных «зельев», безапелляционно «приписанных» неугомонной матерью, были тому причиной, что мне стало хорошо, и я уснул. Впервые по-настоящему уснул после ухода моих товарищей в Россонский район. Правда, спал недолго, но проснулся бодрым, вроде вовсе и не больной. Несколько дней кряду приходил к тому муравьиному стожку возле солнечной полянки. Так вот и до сих пор не знаю, почему ко мне вдруг пришла бодрость и начали постепенно «оттаивать» обмороженные ноги. Может, причиной этому явились весна с ее ярким солнцем и многоцветьем или постоянные «ванны» у муравейника, или мази, которыми каждый день натирала мои ноги сестра? А возможно, повлиял на мое выздоровление, как сейчас говорят, психологический фактор: через неделю из наших мест должна была уйти группа Евгения Крахмалова (из Сиротинской бригады, позднее — имени С. М. Коротника), отбившаяся во время блокады от своих отрядов. С ней собирались отправиться и последние знакомые ребята из окрестных деревень. Что тогда делать мне, одному?..

2

Солнечным утром в конце мая 1943 года мы вышли в путь. За плечами вещмешки, под завязочку набитые нехитрой домашней провизией, сменным бельем и прочей мелочью, так необходимой в партизанской жизни. У каждого — винтовка или автомат, тщательно почищенные и смазанные. Правда, с патронами было худо: ушли запасы на последние засады и небольшие операции.

Уходили из родных мест, а настроение у всех бодрое. И если бы в ту минуту кто-либо сказал, что некоторые из нас уже больше никогда не увидят своих отцов и матерей, братьев и сестер или вернутся сюда израненными и калеками, мы поверили бы не сразу, хотя видели уже немало смертей и увечий. Молодость брала свое. Мы были оптимистично настроены, каждый надеялся, что он вернется живым.

На все голоса заливались птицы, высоко в небе описывали медленные круги вернувшиеся аисты, пробовала свой голос невидимая кукушка. Партизаны торопливо и беспечно шагали по лесной дороге. Пожалуй, особо спешить и не стоило: всего восемь километров до бочкановского леса — места сбора бригады имени В. И. Ленина. В ее состав к этому времени вошли некоторые отряды Сиротинской бригады. Торопились ребята потому, что соскучились по своим друзьям-товарищам, не терпелось встретиться, узнать новости, слиться в большое формирование и продолжать борьбу с врагом. Ну а беспечность — то, что шагали без всякой разведки и дозора, громко разговаривали и смеялись, — тоже вполне объяснима. Лес, куда мы направлялись, хотя и небольшой, но недоступный для гитлеровцев. Он располагался в треугольнике Ровное — Козьяны — Волотовки. Вражеские танки, машины и даже пехота не могли войти в него, потому что со стороны деревень Ровное, Стариновичи и Волотовки его отрезали непроходимые болота. В этом месте командование бригады собирало свои силы, разрозненные в кровопролитных боях весной 1943 года.

Весело шагали ребята — шутили, смеялись. Нина, сестра моя, шла впереди меня, изредка оглядывалась. Я тут же принимал бодрый вид, улыбался ей: дескать, все в порядке, шагаем, сестричка! Ей-то что: во-он с той, пусть и тощей, санитарной сумкой через плечо с радостью примут в любой отряд. Меня, конечно, тоже примут: все-таки знакомых ребят много. Но я хочу к разведчикам. В своей бригаде меня знали, мне верили — там обязательно опять попал бы к тем, с кем дни и ночи вел нелегкий поиск. Среди «чужих» — я не раз убеждался в этом — попасть в разведчики не просто. Допустим, Евгений Крахмалов упросит бригадное начальство направить меня в разведку. Но ко мне станут долго присматриваться да приглядываться: какой я человек и товарищ, и боец, и каков «нюх» у меня. По себе знаю: пока не определишь, что собой представляет новичок, не возьмешь его в разведку. Это и понятно: рядом должен быть надежный человек, который готов, не жалея собственной жизни, драться за тебя, а ты — за него. Такая «притирочка» длится не один день…

Шумно было в лесу под Бочканами в тот день, да и не тише на следующий. Горели костры, сидели и ходили группами партизаны, здоровались, обнимались, будто не виделись годы. У костров пекли картошку, готовили какое-то варево в еще не закопченных котелках, чистили оружие. У всех одежда и обувь подогнанные, аккуратно залатанные. Хотя ребята и не сидели без дела в эти весенние дни, но каждый, уходя из родных мест, постарался привести себя в порядок.

Нашу группу тоже встретили, как близких, дорогих друзей, оставшихся в живых. Нашлось и немало знакомых. Они интересовались, где был в партизанах, как прошли блокадные дни, чем занимался в начале весны. Я предусмотрительно, да и не хотелось людям портить доброе настроение, умалчивал о том, что впервые за длинные-предлинные дни и ночи смог преодолеть на своих ногах эти восемь километров.

Отвыкшие от такой дороги, нетренированные ноги все же ныли. Но я торопил Евгения Крахмалова: хотелось скорее определиться.

Шалаш комбрига стоял чуть в стороне от других. Возле него не сновали партизаны, не горели костры.

Каждый понимал: командование бригады занято важным делом — собирает в одно целое все свои мелкие группы, разбросанные в период тяжелой блокады в разных местах.

У шалаша на чурбанах сидели двое. Крахмалов по всей форме попросил разрешения обратиться. Поднялся человек в военной гимнастерке, перекрещенной новой портупеей. Стройный, подтянутый, свежий воротничок на уже загорелой шее — по всему видно, кадровый командир. Это был комбриг Николай Александрович Сакмаркин.

Евгений доложил о прибытии группы и добавил, что с ними пришли также двое из бригады Марченко, просят принять в отряд — брат и сестра Федотовы.

Как только Крахмалов назвал нашу фамилию, человек, который до сих пор сидел спиной к нам, вдруг обернулся и тотчас же вскочил с чурбана, шагнул ко мне — среднего роста, плотный, с добродушным лицом.

— Добрый день, Миша! Значится, жив-здоровенек?!

Это был Антон Владимирович Сипко — комиссар бригады, довоенный председатель Сиротинского райисполкома. Будучи подпольщиком, я не раз ходил к нему на связь. И теперь вот встретились!..

— Ноги в блокаду обморозил, да почти что отошли, — ответил я, обрадованный такой встречей.

— Николай Александрович, — по-прежнему не отпускал моей руки комиссар бригады, — принимаем его без всякого-якова! Кем был, Миша?

— В разведке, политруком.

— Совсем отлично! — шумно радовался Антон Владимирович. — Пойдешь в первый отряд, там тебя комиссар Семенов определит.

Поговорили еще минут десять, вспомнили подполье, старых знакомых. Но тут, запыхавшись, прибежал посыльный, бригадный разведчик. Видно, дело было срочным, и Сипко отпустил нас. Он сразу же обратился к Крахмалову:

— Женя, ты знаешь, где Фидусов с ребятами расположился. Отведи Федотовых к нему.

Антон Владимирович, как я понял позже, всех, кто был моложе его, называл только уменьшительно-ласкательным именем. Мы же его считали (вот уж зеленая молодость!) пожилым — это в тридцать-то пять лет…

Пока искали 1-й отряд, Евгений Крахмалов рассказал мне с Ниной кое-что о командире. Перед войной Макар Филимонович Фидусов окончил техникум, затем военное училище. Воевал у западной границы, попал в окружение, добрался до своей родной деревни Стариновичи, что в Сиротинском районе, и сразу же включился в подпольную работу.

— Как и ты, он держал связь с Сакмаркиным и Сипко, — пояснил Крахмалов. — Может, встречались?

Нет, с Фидусовым я никогда не встречался, иначе запомнил бы этого высокого, немного сутулого человека, скорее похожего на сельского учителя, нежели на смелого, волевого (как позже узнал) командира партизанского отряда. Был он в комсоставской форме, хотя по выправке не угадывался в нем кадровый военный.

Комиссара отряда — Андрея Григорьевича Семенова — я узнал сразу. Да и он, увидев меня, воскликнул:

— О-о, избач пришел!

До войны Андрей Григорьевич работал заведующим районо; моя старшая сестра Мария — там же, инспектором, а я, заведующий избой-читальней, тоже был в подчинении районного отдела народного образования.

Уже через несколько минут комиссар старался «преподнести» меня командиру отряда с наилучшей стороны. Впрочем, такая у него была привычка — говорить о людях, подчеркивая самое лучшее в них.

— Так что нашего полку прибыло! Ну а Нину — медсестрой во взвод Смольникова. Согласна? — не приказывал, а спрашивал Андрей Григорьевич.

Предстояла и еще одна встреча, на мой взгляд, самая главная — с командиром разведки и с теми, с кем должен буду жить и сражаться плечом к плечу. Но я уже немного успокоился, встретив старых знакомых, и теперь не было того хмурого настроения, с каким добирался сюда, в бочкановский лес.

Очень понравился мне Иван Митрофанович Попов. Выше среднего роста, стройный, волосы вроде выгорели на солнце, овсяного цвета, прямые. Лицо круглое, с виду красноватое. Темно-серая рубашка, сшитая местным умельцем по образцу гимнастерки, была подогнана так, что лежала на его плечах и груди аккуратно, даже франтовато, хотя комсоставский обшарпанный ремень обвисал под тяжестью ТТ, запрятанного в полевую — из кирзы — кобуру. Брюки суконные, но главное — с леями из плащ-палатки. В таких ползай смело: не протрешь на коленях. Сапоги с порыжелыми союзками, значит, повидали не одну сотню партизанских, никем не хоженных троп. Образным был его разговор, хлесткой — манера держаться. По всему видно: хлопец — что надо, свой парень-разведчик. Позже узнал, что он, кадровый военный, принял бой на западной границе, отступал, попал в окружение, затем приютился в Старине. По подпольной работе его знали Сакмаркин и Семенов, а когда образовался отряд, Ивану Попову доверили разведку.

Порасспросив меня, командир разведки сказал:

— Ну, добро, теперь давай к хлопцам, устраивайся. Женя, — обратился он к Крахмалову, — отведи-ка ты Федотова к моему помощнику Грише Гусакову. А я тут помозгую маленько. — Он снова склонился над картой: за этим занятием мы застали Попова десяток минут назад.

Заместитель командира разведки Григорий Харапонович Гусаков родился в Бывалино, неподалеку от Старого Сиротина. Это был плотный, среднего роста, рыжеватый мужчина лет сорока, на полном лице которого резко выделялись белесые брови, тонкие, вроде всегда поджатые губы и волевой подбородок.

Гусаков подвел меня к ребятам, тесной группой сидевшим у догоравшего костра.

— Вот вам пополнение, — сказал он, кивнув в мою сторону.

Ребята обернулись, и каждый моментально, пристальным, насквозь пронизывающим взглядом «срисовал» меня.

— Что ж, — ответил один из них, — мы всегда рады пополнению.

Я стоял с подветренной стороны костра, тоже «срисовывал» каждого. Ноги побаливали и от дороги, и от «визитов» по начальству, но я крепился, хотел и себе и им показать, что и я не лыком шит.

— Ну, чего стоишь? — промолвил все тот же разведчик, как позже я узнал, Иван Киреев. — Присаживайся. Вот и бульбочка наша дошла.

Обгоревшим прутиком лещины он сноровисто выкатывал из горячего пепла картофелины, пробовал — испеклись ли? — прямо пальцами, хукая на них. Некоторые откладывал в сторону, другие опять зарывал в горячую золу, чтобы «дошли» у полыхавших жаром углей.

Я развязал вещмешок, достал ладный кусок сала, что дала на дорогу соседка, две луковицы, головку чеснока, тряпицу с солью и, расстелив чистое полотенце возле горки печеной картошки, положил на него всю эту домашнюю снедь.

— Угощаешь? — хитровато спросил Киреев.

— Нет, — ответил я. — У разведчиков так положено. Что в печи, ну, в вещмешке, — все на стол мечи.

— Откуда тебе знать: положено, не положено? — отозвался вдруг Григорий Гусаков, и все сидевшие у костра внимательно поглядели на меня.

— Почти год был в разведке — как не знать? В бригаде Марченко…

Вот тут-то ледок недоверия и начал постепенно плавиться. Ребята расспрашивали меня, как воевалось, я интересовался их делами.

3

Еще задолго до вечера последовала команда быть готовыми в дорогу. Обычно перед тем как покинуть бивак, даже небольшой по времени привал, каждый был озабочен: все ли взято с собой, хорошо ли подогнаны лямки вещмешка, как прилегает он к спине, не бренчит ли, не стучит ли в нем содержимое, не жмет ли обувь, удобен ли ремень оружия, под рукой ли патроны, гранаты, а может, надо что-то заштопать, зашить. Вроде мелочи, однако и от них зависит дальнейший путь-дорога. Этим мы, разведчики, да и другие партизаны занимались до самых сумерек, а некоторые хлопотали даже при тусклых бликах костров, теперь дымившихся под густыми кронами елей. Наших же командиров то вызывали в штаб, то они, уединившись, о чем-то тихо разговаривали, негромко спорили. По всему чувствовалось, что отправляемся на необычное и важное боевое задание. Боеприпасов, как узнал я, не хватало не только в нашей, сегодня пришедшей группе Крахмалова, но и у разведчиков. Во время блокады связь по воздуху с Большой землей прервалась, самолеты не сбросили ни одного мешка с оружием и боеприпасами.

За час до заката последовал приказ: оставить пять патронов на винтовку, остальные сдать представителю штаба бригады. Новички недоумевали: почему? Бывалые бойцы объяснили просто: патроны нужны разведчикам и штурмовой группе.

Прорываться больше некуда — только в сторону Ушачского района, за Двину. Действовать в прифронтовом «треугольнике» партизаны уже не могли, так как здесь скопились вражеские воинские части. В каждом населенном пункте, на каждой высотке, на берегах больших и малых рек и озер гитлеровцы поставили гарнизоны, опорные пункты, приступили к строительству линий обороны.

Поужинали плотно: кто знает, когда придется перекусить. Да и в походе, в бою полный вещмешок, если в нем не боеприпасы, а что-то из съестного, больно уж давит на плечи. Правда, мой теперь был полупустой. Это заметил Григорий Гусаков и сунул мне горбушку хлеба, шматок сала, полдесятка печеных картошек. Кто-либо из партизан-«пехотинцев», может, не понял бы подобного жеста заместителя командира разведки. Но у нас, разведчиков, так уж заведено: у всех в вещмешках должно быть всего поровну — и патронов, и гранат, и продуктов. А если вещмешки пусты — а случалось это часто, — то, как говорится, «зубы на палицу»…

Неспокойной была ночь, и почти никто не спал. Слышимость в безветрие отличная. То справа, то слева, то позади вдруг раздавалась пулеметно-автоматная трескотня, невидимые для нас ракеты подсвечивали небо. Вероятно, гитлеровцы, пронюхав, что под Бочканами находится партизанская бригада, выставили заслоны, и на них натыкались группы, разыскивавшие свои подразделения.

И действительно, вскоре в наш отряд принесли двух тяжело раненных, и Нина, пришедшая было натереть мои ноги, быстро убежала с сумкой к шалашу Фидусова.

Когда хорошо стемнело, посыльный вызвал Попова и Алексеева, политрука нашей разведки, в штаб бригады. Долго там они не побыли. Возвратились вместе с тем же посыльным. За плечами у каждого — туго набитые, тяжелые вещмешки.

— Ну вот и все! — весело сказал Попов, снимая с плеч увесистую поклажу.

Как только он поставил на землю вещмешок, по специфическому звуку мы определили — патроны.

— Хлопцы, давай поближе, — приказал командир и, когда мы обступили его, начал тихим голосом: — О том, что скажу, не знают даже командиры стрелковых взводов. Куда мы поведем, туда они и пойдут. Так что никому — ни-ни, — он приложил палец к полным губам. — Сегодня идем на Ушаччину. Думаю, для каждого из вас знаком этот путь.

Ребята согласно кивнули, а Попов взглянул на меня. Я тоже кивнул, дескать, это недалеко от моих родных мест, был там не раз.

— Наша задача, — продолжал командир, — подойти к насыпи железной дороги со стороны Оболи, заминировать и не допустить подкрепления — и тем самым обеспечить безопасность перехода бригадной колонны. Разведка отряда Константинова будет выполнять такую же задачу слева от нас, со стороны Шумилино. Мы затем соединяемся с ней и прикрываем бригаду — идем за обозом с больными и ранеными, хозяйственниками. Вопросы есть?

Все было понятно: не раз мы применяли такую тактику для перехода железнодорожных магистралей, и она почти никогда не подводила, хотя разведке иногда бывало очень жарко.

Ближе к полуночи тронулись в путь. Впереди шла штурмовая группа, наша разведка справа, разведка отряда Константинова — на другом фланге. Она должна была стать заслоном левее станции Ловша. Пока подтягивалась основная часть бригады к штурмовой группе, разведка справа и слева ушла вперед. До «железки» добрались незамеченными. Затем охрана, увидев такую колонну у самого семафора, растерялась и не открыла огня. Однако она, видно, вызвала помощь из Оболи. Мы к этому времени заминировали колею и сидели в засаде у самого полотна. Справа послышался металлический равномерный перестук, и не трудно было определить, что шел не тяжеловесный состав и даже не порожняк, а обычная автодрезина, на прицепе которой могла быть лишь платформа, по бокам защищенная от пуль мешками с песком, — нечто вроде гнезда с двумя-тремя пулеметами. Она шла медленно, с включенными фарами, и яркие полосы света тщательно прощупывали насыпь. Наша мина стояла «на удочке». Подрывник, однако, поторопился дернуть за шнур — темно-оранжевый столб взрыва взметнулся преждевременно, перед самой дрезиной. Водитель, видно, был опытный — не растерялся, тут же дал задний ход. На платформе бешено заработали пулеметы, а мы ударили по дрезине. Но тут же замолчали: экономили патроны. Замолчали и вражеские пулеметы, и дрезина медленно задним ходом попятилась к Оболи. Ее не стали преследовать, так как личный состав бригады уже перевалил через полотно. Теперь шли повозки с больными и ранеными, ждал своей очереди замыкавший колонну партизанский хозвзвод.

Первую часть плана мы уже выполнили. Предстояло идти по полотну на встречу с разведкой Константинова, чтобы вместе с ней прикрыть с тыла и флангов нашу бригаду.

Метрах в ста от железнодорожного полотна шла шоссейная дорога Витебск — Полоцк. Было уже около двух часов ночи — самое глухое время в майскую пору, — когда наши разведки встретились. Бригада подходила к следующей дороге — Ловша — Улла. Мы пошли следом за всеми, каждую минуту ожидая, что вот-вот от дорог застрочат пулеметы. Ведь шоссе тоже стратегического назначения, как и железнодорожная магистраль. Однако станционный гарнизон, пропустив колонну, по-прежнему молчал.

Позже наши разведчики установили, что гитлеровцев шокировало появление буквально под самыми стенами гарнизона большого партизанского формирования. Потому-то они и не осмелились привлечь к себе внимание, чтобы партизаны не обрушили огонь на железнодорожную охрану и станционный гарнизон. Если бы они знали, что боеприпасов у нас кот наплакал!..

Когда бригада перевалила через железную дорогу, мы, сомкнувшись с разведкой Константинова, пошли за обозом, прикрывая колонну с тыла. Но как только перебежали через шоссе, резанули пулеметы из Латково, слева — со стороны Мясоедово — тоже отозвались. Огонь, правда, был не прицельный: «светлячки» трассирующих пуль шли в сторону и вскоре гасли.

Гитлеровцы с тыла — те, что молчали во время перехода, — тоже стали преследовать нас, однако близко подходить не решались. Как-то подошли, но мы ударили короткими очередями, и они отстали.

Вдруг по цепи раздалось:

— Разведка первого — в голову колонны.

Команда касалась нас, и мы бросились вперед, обходя справа обоз и основную группу. Ребята бежали легко, будто и не преодолели столько километров, будто и не сидели в засаде. А мне было тяжело, даже подкашивались ноги. Идти-то шел, а бежать уже мог с большим трудом. Был я весь мокрый, истекал потом…

Наконец обогнали колонну. Впереди, как всегда, выносливый Попов. Издали при вспышке очередной ракеты вижу: он докладывает командиру бригадной разведки.

И вот получен новый приказ: идти впереди, вести разведку справа и слева — уточнять, нет ли противника в деревнях, расположенных на нашем пути.

Пока бригада отдыхала, мы вели разведку проходов. Мне стало немного лучше, теперь не бежали, а шли размеренным шагом, время от времени высылали дозоры.

Попов, зная мое состояние, держал меня в центре группы. Впереди, как и положено в походе, на небольшом расстоянии, шел головной дозор, в двухстах — трехстах метрах от него следовали боковые охранения. Время приближалось к рассвету, и за нами по обильной росе потянулся зеленый, вытоптанный десятком ног широкий след. Попов то и дело оглядывался, приказывал идти плотнее, хотя знал, что эту ярко-зеленую полосу, оставленную нами, уже ничем не замаскировать, да и она послужит для бригады своеобразным указателем пути.

Обольский торфозавод остался справа, потом — Кральки. Когда подходили к Федьково, увидели лошадей, пасшихся на лугу неподалеку от деревни. Ясно, что гитлеровские, у местных не было таких огромных битюгов. Бросились к ним, чтобы забрать с собой. Увы! На ногах тяжелые железные путы. Без ключей не откроешь, а разрезать на звенья нет времени, да и опасно: в деревне, безусловно, гарнизон или какое-то воинское подразделение. Жалко оставлять врагу лошадей, но ничего не поделаешь.

Потом на нашем пути встретились деревни Кардон, ее обошли правее — там стоял крупный вражеский гарнизон, затем — Тарасенки. Куда ни сунемся — везде гитлеровцы. Это и понятно: они прикрывали подходы к Западной Двине и Улле с ее крупным аэродромом. Пришлось петлять между этими осиными гнездами, чтобы не подставить под удар бригаду.

Наконец-то мы, говоря языком разведчиков, вырезались на Черчицы — огромную деревню, раскинувшуюся на высоком правом берегу Западной Двины. Противоположный берег был пологим, заросшим кустами лозняка, разбросанными редкими островками по полузалитому вешним половодьем лугу. Река еще не вошла в свои берега. Широкая и быстрая, она пенилась у обрыва, крутила в водоворотах разную мелочь, смытую паводком.

В Черчицах гитлеровцев не оказалось, но в свое время они конфисковали у жителей лодки, чтобы отрезать сюда путь партизанам. Левобережье считалось партизанской зоной. Местное население все же припрятало часть лодок, и теперь они как нельзя лучше пригодились нашей бригаде. Переправить личный состав через реку особого труда не составляло. Лошадей — проще простого: отлично держатся на воде. Но как переправить повозки, на которых больные и раненые, станковые пулеметы, минометы, хозяйственное имущество? Только на плотах. Пригодились бревна старых колхозных построек. Опытным партизанам не раз уже приходилось вязать плоты, и дело пошло споро.

На противоположном берегу нас ждал посланный заранее отряд имени К. Е. Ворошилова. Его командир Василий Нестеров и комиссар Борис Маркиянов бросили нам на помощь более десятка лодок. Жители Придвинья мастерски управляли утлыми плоскодонками, сновали с левого берега на правый, точно учитывая скорость течения и угол сноса. Лодочники были людьми строгими. Коль приказали сидеть смирно, сиди — не дыши, не шелохнись, иначе получишь веслом по спине. Это и понятно: течение здесь коварное, стремительное. Очутись любой из нас в такой воде, судорогами сведет тело и — поминай как звали. Однако на лодках переправились без всяких приключений. Плоты перегнали тоже удачно, правда, с большим сносом по течению.

Как только началась переправа, наша разведка отошла назад, километра на два, в засаду прикрытия — на случай, если начнется преследование. А что гитлеровцы не оставят нас в покое, сомнений не было. Они и шли все время по пятам, но напасть не осмеливались.

Первой показалась их разведка на мотоциклах. Солдаты мчались нахально, на высокой скорости. Как мы ругали себя за то, что не взяли моток тонкой проволоки! Натянутая на уровне сидящего человека, она срезала бы им головы! Пришлось ударить изо всего автоматического оружия, которое имелось у нас. Мы отлично понимали, кто пойдет за разведкой. Те силы сомнут нашу засаду в два счета, поэтому вынуждены были отойти. Торопились и оттого, что надо переправиться на противоположный берег Западной Двины, — это же не считанные секунды!

Любая разведка всегда держала самую тесную связь с командованием бригады. Но в этот раз в самые последние минуты она прервалась. К реке мы отходили обеспокоенные, не зная, как преодолеть ее. Перебегая от одной купки кустов к другой, каждый из нас ощущал щемящий холодок за спиной: а что же дальше?

Тут к месту сказать еще об одном неписаном законе партизанской борьбы. Он заключается вот в чем. Разведка — глаза и уши отряда. Бойцы этого подразделения пользовались большим уважением и любовью среди партизан, за них всегда вставали горой, не давали в обиду. Так вот, когда мы отходили к берегу и перед нами открылась широкая река, тогда вдруг поняли: придется стать плечом к плечу и дать последний бой. Оно чуть так и не произошло: уже первые цепи гитлеровцев показались метрах в ста — ста двадцати от нас.

Иван Попов, наш командир, отходил последним. Троих раненых он отправил чуть раньше, и, когда мы приблизились к обрыву, они ручным пулеметом из-за реки прикрыли нас. Своевременная помощь. Считанные секунды — и мы у кромки Западной Двины. Снова застрочили наши пулеметы и автоматы. Огонь был плотным, и гитлеровцы прижались к земле. Но положение по-прежнему оставалось безвыходным: не на чем переправиться — на этой стороне ни одной лодки.

В этот момент я оглянулся. Пересекая широкую, поблескивающую под майским солнцем водную гладь, к нам спешили лодки. Они натужно тянули за собой громоздкий плот.

— Ребята, — крикнул разведчикам, — оглянись!

Надежда придала нам силы. Можно представить, как берегли мы последние патроны. Три-четыре пули прицельно посылал каждый по залегшей цепи, чтобы хоть одного фашиста сразила эта коротышка-очередь. Отстреливаясь, все же отползали от куста к кусту. Ни до этого боя, ни позже никто из нас так скрупулезно не экономил патроны…

Видно, неплохо отстреливались, потому что гитлеровцы не рванулись за нами. Да и с левого берега Двины их прижали партизанские пулеметы и минометы. Но враг вскоре оправился и открыл бешеный огонь с правого берега, опрокидывая наши лодки. Поздно, мы уже бежали по затопленному лугу, благо вода всего по пояс.

Партизаны левобережья отвели нас в ближайшую деревню Заговалино, чтобы обсушились, набрались сил. Правда, отдыхать долго не пришлось. Наша бригада получила приказ занять оборону на левом берегу Западной Двины по линии деревень Городище, Островляны, Усвица, Аделино, Коренево, Капустино, Тенюги, Козьи Горбы, Стаи, Шарки, Слобода, Малые Бортники. Протяженность линии обороны составляла пятнадцать километров.

Обстановка на новом месте также оказалась не из простых. Враг стремился прорваться в партизанскую зону через Западную Двину, и левый наш сосед — бригада В. В. Мельникова — непрерывно вела бои.

Основным объектом как разведки, так и стрелковых взводов стала Улла, где размещался большой вражеский гарнизон и аэродром. До нас здесь не было сплошной обороны. Этот участок контролировали местные бригады. Так получилось, что и точных данных об этом гарнизоне не имелось.

Разведка сразу же включилась в работу. Мы изучали подходы к Улле, определяли точки, откуда удобнее вести наблюдение за гарнизоном. Дело осложнялось тем, что сам поселок и аэродром располагались в треугольнике, который образовался при слиянии Уллы с Западной Двиной. На Улле, также широкой и глубокой в устье, предстояло разведать броды, через которые можно было бы проникать в гарнизон для связи с подпольщиками или для нанесения ударов.

Прошло несколько дней, и об этом осином гнезде мы узнали многое. Например, то, что постоянной численности гарнизон не имел. Иногда в нем насчитывалось до полутора тысяч солдат. Это когда прибывали фронтовые части на отдых или переформирование. Порой оставалось около трехсот — только для охраны гарнизонных объектов. Они всегда занимали укрепленные точки: дзоты, бункера, пулеметные и минометные гнезда, ходы сообщения. Их было настроено вокруг Уллы великое множество. Все укрепления делались с запасом, примерно на 5–6 тысяч солдат. Аэродром охранялся специальным батальоном. В его состав входили подразделения по обслуживанию летных частей, а также по охране техники, складов с боеприпасами, горючим и различным оборудованием.

На аэродроме базировались главным образом бомбардировщики. Иногда появлялось до эскадрильи истребителей. Имелись здесь и учебные самолеты. Тут обучалась полетам группа витебского летного училища. Правда, сами курсанты размещались в Улле. Кроме немцев в гарнизоне постоянно находилось до пятидесяти полицейских.

Станция Ловша, из которой аэродром и гарнизон обеспечивались всем необходимым по булыжному шоссе, располагалась в восемнадцати километрах. Перед самой Уллой шоссе выходило с правого берега Западной Двины на железобетонный мост, капитально стоявший на двух гранитных быках. Между ними могли проходить речные суда. Мост возводился еще задолго до войны. При отступлении наши части подорвали один пролет моста со стороны поселка, но гитлеровцы его быстро восстановили, по берегам реки поставили по зенитной батарее и крупнокалиберные пулеметы. По правому берегу — от деревни Николаево — большую территорию, примыкавшую к мосту, огородили колючей проволокой в четыре ряда, построили бункера, дзоты, пулеметные гнезда, вырыли окопы и щели. Все это соединялось ходами сообщения. Казарма для личного состава охраны моста была опущена в землю, имела бойницы с круговым сектором обстрела. Рядом в хорошо оборудованных гнездах установили около десятка пулеметов и минометов. Вся территория освещалась сильными прожекторами. И днем, и ночью по мосту ходили патрули. Одним словом, мост охранялся надежно. Более того, зенитные орудия, пулеметы и минометы могли поддержать огнем и сам гарнизон, с какой бы стороны ему ни угрожала опасность.

В двух километрах от Уллы, на шоссе Витебск — Лепель, в деревне Фролковичи, стоял еще один гарнизон. Он круглосуточно охранял деревянный мост через Уллу. Здесь также было построено много различного рода укреплений. Оккупанты установили тут контрольно-пропускной пункт, проверяли документы у шедших и ехавших в поселок. На этот гарнизон часто нападали местные партизаны. Несколько раз им удавалось подрывать мост, но гитлеровцы сгоняли население и восстанавливали его.

Такая обстановка складывалась вокруг гарнизона в Улле. Обо всем этом мы доложили командованию отряда в разведдонесении, к которому приложили необходимые чертежи и схемы.

Разведка установила постоянное наблюдение за гарнизоном. С этой целью наш взвод разместился в деревне Козьи Горбы — в пяти километрах от Уллы.

Тем временем наши стрелковые подразделения начали активно осваивать свою территорию. Прежде всего они запаслись боеприпасами и взрывчаткой у местных партизанских бригад, имевших регулярную связь с Большой землей. Теперь группы, а то и целые взводы ежедневно выходили на задания за Западную Двину, под Лепель, Бешенковичи — во все направления.

Партизаны часто беспокоили противника в самой Улле. Они проникали в поселок, устраивали засады, обстреливали казармы. Даже несколько раз пытались напасть на аэродром, уничтожить железобетонный мост через Западную Двину. Но все эти попытки не достигали в полной мере поставленных целей.

В самой Улле гитлеровцы, зарывшись в землю, сидели тихо. Только изредка, когда прибывали на переформирование крупные воинские части, вели разведку, прощупывали партизанские силы. Но, получив отпор, быстро уходили, и опять наступало затишье. Однако мы не обольщались этим спокойствием и пристально следили за всеми изменениями в гарнизоне, отчетливо понимая, что такое затишье до поры до времени.

Больших успехов партизаны достигали в других местах, где не было таких укреплений. Действовали небольшими маневренными группами. Как правило, им придавали одного-двух разведчиков.

В начале июня группа Павла Гаврилова вышла на задание, чтобы подорвать эшелон на железной дороге Полоцк — Витебск. Подрывников повел наш разведчик Кирилл Гусаков, молодой, бедовый парень, в любую минуту готовый хоть в огонь, хоть в воду. С ним любили ходить на задания и подрывники, и стрелковые подразделения. Группа благополучно переправилась через Западную Двину, обошла многочисленные гарнизоны, расположенные в деревнях вдоль железной дороги, и приблизилась к полотну возле станции Глушанино. Подрывники пропустили две пары патрулей, выбежали на насыпь и поставили мину натяжного действия. Не успели как следует замаскировать ее, а охрана возвращается. Пришлось быстро уходить с полотна. Но свежий балласт предательски выдавал мину. Патруль остановился, вскоре сюда подошла и вторая пара. Однако, обнаружив мину, солдаты растерялись, не знали, что делать. Долго о чем-то говорили, не отходя от заминированного места, и Павел, видя, что эшелон подорвать не удастся, решил дернуть за шнур — уничтожить хотя бы патрулей. Так и сделал. Поднялся огненный столб — и гитлеровцев как не бывало. А в это время со стороны Полоцка показался поезд. Машинист, увидев впереди взрыв, принял меры к экстренному торможению. Но состав, груженный тяжелой техникой, остановить не так-то просто, и паровоз ввалился в воронку от мины. С лязгом, треском и скрипом вагоны напирали друг на друга. Медлить было нельзя, и подрывники открыли огонь по вагонам с живой силой. Послышались крики и стоны. Через полдесятка минут партизаны рванулись прочь от насыпи и к утру возвратились в отряд.

Через день на задание в сторону Ветрино отправился полный взвод Василия Орлова. Хорошо вооруженный, он подошел к деревне Колпинка и остановился на отдых. И надо же было такому случиться, что здесь партизаны встретились с группой гитлеровцев, направлявшейся на засаду. Вспыхнула короткая, но яростная схватка. Командир взвода и наши разведчики Алексей Денисов и Иван Киреев в упор расстреливали фашистов. Затем отошли, не потеряв ни одного человека.

Такие операции проводились почти ежедневно и сильно беспокоили оккупантов.

24 июня 1943 года подрывная группа в составе Павла Гаврилова, Владимира Сидорова, Сергея Багрецова, Степана Козлова, Татьяны Гавриловой с проводником-разведчиком Кириллом Гусаковым отправилась на диверсию к железной дороге Полоцк — Витебск. К полотну подошли благополучно и между Глушанино и Оболью заминировали пути. На мине подорвался паровоз, под откос свалилось 6 вагонов с военной техникой и вооружением.

У всех отрядов нашей бригады кроме железной дороги был еще один важный объект — шоссе Ловша — Улла. Этот 18-километровый отрезок подвергался систематическим ударам партизан. Сюда выходили целыми взводами и даже отрядами. Минировали небольшие мосты и само полотно, делали засады, обстреливали и жгли автомашины. Не помогло и то, что оккупанты заставили местное население вырубить лес по обе стороны шоссе на 150–200 метров.

Уже позже, когда я находился в «треугольнике», на этой дороге провел крупную операцию Михаил Егорович Смольников со своим взводом. Выйдя с боем к шоссе, партизаны штурмом овладели им, разгромили колонну автомашин и уничтожили при этом большое количество живой силы и техники врага. И проводник-разведчик Кирилл Гусаков тоже отличился в этой операции.

Сложнее приходилось бригаде В. В. Мельникова и трем нашим отрядам, которые занимали оборону по левобережью Западной Двины. Здесь гитлеровцы почти ежедневно вели разведку партизанской обороны, пытаясь вклиниться в зону. Особенно яростными были такие набеги из Полоцка.

Помнится, в конце июня гитлеровцы бросили большие силы на бригаду В. В. Мельникова, но форсировать реку под партизанским огнем не смогли. Мы в тот день только что возвратились с задания — подрывали рельсы на дороге Полоцк — Молодечно. Только сели есть, как отряд подняли по тревоге. Пришлось и нам выступать вместе со всеми. В штабе объяснили: надо помочь бригаде В. В. Мельникова в Туровле. Это в 15 километрах от Ратьково, где располагался наш отряд. Нужно было торопиться, поэтому тотчас же снарядили подводы, и первая группа, в том числе и разведка, понеслась вперед. Остальные подразделения двинулись пешью форсированным маршем через Осиновку, Рукшеницы, Глубочку и Антуново.

Подъезжая к Пискунам, услышали сильную перестрелку, разрывы снарядов и мин в направлении Пукановки и Туровли. Послали связных. Они вскоре возвратились и доложили, что на рассвете большие силы гитлеровцев сбили партизанские секреты и засады в Бецком, Заозерье, Межно и вышли к речке Туровлянке. С ходу заняв Пукановку и Туровлю, противник сейчас ведет ожесточенный бой с бригадой В. В. Мельникова, которая пытается выбить его из этих деревень.

Посовещавшись с местными командирами, приняли решение: нашей группе взять вправо к Западной Двине, незаметно переправиться через Туровлянку и внезапно нанести гитлеровцам удар во фланг. Так и сделали. Группа партизан под командованием Василия Орлова взяла правее Пукановки и Туровли — ближе к деревне Городище, у самой Двины переправилась через не широкую, но глубокую озерную Туровлянку и ударила с фланга по Туровле. На некоторое время наше неожиданное наступление парализовало противника. Мы воспользовались замешательством, усилили огонь и ползком стали приближаться к деревне.

Василий Орлов показал здесь пример мужества и отваги. Он с ручным пулеметом, стреляя на ходу, упорно продвигался вперед, хотя враг открыл бешеный огонь. Силы были явно не равны, и нам пришлось залечь.

В это время бригада В. В. Мельникова ударила с фронта, и с новой силой разгорелся бой. Вскоре к нам на помощь пришли остальные партизаны, и мы образовали линию обороны с левого фланга противника. Руководил здесь начальник штаба отряда Иван Парфенович Щукин.

Весь день продолжался бой за Пукановку и Туровлю. Только к вечеру он стал ослабевать, а с наступлением темноты и вовсе утих. Враг спешно укреплял занятые позиции, строил новые. Партизаны также улучшали свою оборону и вели разведку. На рассвете предстоял новый ожесточенный бой.

Григорий Харапонович Гусаков, заместитель командира разведки нашего отряда, с Кириллом Гусаковым, Никифором Адаменко и Тамербеком Аминовым, взяв с собой пулеметчика Павла Тарбеева, повели разведку к Полоцку — в тыл прорвавшимся гитлеровцам. Вскоре в той стороне вспыхнула яростная перестрелка, отчетливо послышался тупой перестук пулемета, который когда-то сам Павел Тарбеев снял с подбитого танка. Потом глухо разорвались гранаты. И вдруг все затихло.

Такие схватки возникали и в других местах. Создавалось впечатление, что противник взят в кольцо. Видимо, поэтому он заметно нервничал: беспрерывно пускал ракеты, вел бесприцельный пулеметный огонь.

Прошла ночь, напряженная и душная. На рассвете на нашем участке появилась группа партизан из бригады В. В. Мельникова и стала занимать оборону справа от нас. Слышу:

— Константинов, иди сюда, здесь ставь пулемет!

Мне сразу вспомнился давний друг, секретарь Погорелицкого сельского Совета Григорий Ефремович Константинов, с которым вместе начинали борьбу с оккупантами в июне 1941 года. После того как расстались, я о нем ничего не знал. Где он сейчас, хороший веселый парень и музыкант? Где его жена, учительница Мария Станиславовна? Перед самой войной они только сыграли свадьбу, и пришлось расстаться… И вот сейчас кто-то назвал фамилию — Константинов. Не Григорий ли это? Вот бы здорово!

За собой я услышал тяжелое дыхание бегущего человека. Обернулся и увидел партизана с пулеметом. Запыхавшись, он упал недалеко от меня и стал прилаживать пулемет. Что-то знакомое показалось мне в этом парне. Лежим молчком, смотрим в сторону противника. Пулеметчик сосредоточен, готов немедленно открыть огонь. Я тоже лежу с автоматом, палец на крючке…

Вдруг впереди нас закипел бой. Кто прошел войну на фронте или в тылу оккупантов, участвовал в боях с большими силами гитлеровцев, вооруженных до зубов автоматическим оружием, тот помнит и никогда не забудет адский смерч вражеского огня. Такая же картина предстала и сейчас. Партизаны, вооруженные также автоматами и пулеметами, открыли встречный огонь. Трудно стало различить отдельные выстрелы. Слышался такой гул, будто ураган несся по лесу.

Наш участок пока в дело не вступал. Молчат гитлеровцы, молчим и мы, ждем своей очереди. Повернул голову направо, в сторону пулеметчика, смотрю на него, а он недоуменно уставился на меня. Так это же Григорий Константинов, мой друг! Он тоже узнал меня, что-то кричит. Но шум выстрелов глушит нас обоих, и мы не слышим один одного. По жестам и мимике я понимаю, что Григорий несказанно рад нашей встрече. Но — подниматься нельзя. В любую минуту здесь может начаться то, что вот уже полчаса происходит на Туровлянке.

Ко мне подполз командир взвода Василий Иванович Орлов. Весь в пыли, грязный. Бессонная ночь и предыдущий день, прошедшие в боях, изрядно вымотали его. Но не подает виду, старается быть бодрым, веселым, даже нас подбадривает. Теперь у Василия Ивановича уже нет пулемета. А вчера был. Знаю, отдал его Владимиру Иванову, пулеметчику своего же взвода. Сейчас Василий Иванович с автоматом. Здоровье у него неважное, постоянно мучает язва желудка, но держится, не обращает внимания на болезнь. Во взводе находится его младший брат Алексей. Тот высокого роста, здоровый парень и тоже смелый. Оба из деревни Мишневичи, первыми ушли в партизаны, а Василий Иванович — всей семьей. Хорошим он оказался командиром — спокойным, рассудительным, а главное — храбрым.

Огненный смерч на Туровлянке стал ослабевать. Уже можно различить и винтовочные выстрелы, и пулеметные очереди.

— Теперь подходит наш черед! — крикнул Орлов и пополз вдоль линии обороны.

Лежим, ждем. Григорий посматривает на меня, я — на него. Улыбаемся друг другу, но разговаривать мешает расстояние. Вдоль залегшей цепи ползет связной из бригады В. В. Мельникова, передает приказ: всем продвигаться вперед, на деревню Шостово, чтобы отрезать гитлеровцам путь отступления. Они все же не выдержали партизанского натиска и в беспорядке побежали в сторону Полоцка.

И соседи-партизаны, и взвод Орлова как были вместе, так и рванулись по лесу наперехват. По пути Григорий рассказал мне вот о чем. Когда в Ужлятино пришли оккупанты, ему оставаться там нельзя было. Он — советский работник, коммунист. С женой выехали на ее родину в Ветринский район, затем вместе ушли в партизанский отряд. И он, и Мария Станиславовна — политруки.

— Она тут со своими, с разведчиками. Но где она? — беспокоился Константинов.

Я немало удивился тому, что скромная, симпатичная, молодая женщина возглавила разведку. Значит, заслужила.

Впереди нас вдруг послышалась стрельба и крики. Григорий мгновенно преобразился. Бросился вперед, в самую гущу схватки. Пулемет политрука бил коротко, отрывисто. Вот он приостановился, заменил диск. И снова в самое пекло, где и должен быть политрук. Таким и запомнился мне — с пулеметом в руках, устремленным вперед!

Почти до Заозерья преследовали партизаны отступавшего врага.

С победой возвращалась в свой отряд группа наших партизан, которой командовали начальник штаба Иван Парфенович Щукин и командир взвода Василий Иванович Орлов. На повозке везли раненого брата Орлова — Алексея — и других партизан. В этот раз нам повезло: потери невелики, так как основные бои вела бригада В. В. Мельникова. У них они были значительны.

В «треугольнике»

1

Мы уже прижились в новых местах: разведали подступы к аэродрому, в некоторых гарнизонах, как говорится, потревожили противника. И вдруг нас вызвал к себе Фидусов. Всегда немногословный, Макар Филимонович сразу же объявил приказ: группе партизан (я — командир) выйти в треугольник железных дорог Полоцк — Витебск — Невель. Разведчик не спрашивает почему, однако все было так неожиданно, что мы задали этот вопрос. Командир отряда пояснил: попутно совершая боевые операции, следует уточнить расположение вражеских гарнизонов, возводят ли гитлеровцы в своем тылу глубоко эшелонированные линии оборонительных укреплений, а если — да, то где и что именно. В первую очередь нам предстояло узнать, как живут наши люди, партизанские семьи. Для них мы несли свежие газеты, листовки, воззвания подпольных партийных органов, взятые у местных бригад. От командования мы получили общие указания, а следовательно, действия наши зависели от той обстановки, которая сложилась в «треугольнике» после ухода оттуда партизан.

Существует мнение, что партизаны действовали так, как им заблагорассудится. Позже, когда служил в другом виде войск, где все расписано и определено строжайшими инструкциями, я часто вспоминал то время, когда мы, вовсе не военные, а в силу обстоятельств взявшие в руки оружие, делали то же самое, но только другими приемами и методами, что и люди, так сказать, военной косточки. Действовали не по конкретному приказу, не сообразуя каждый свой шаг с пунктами, параграфами и многочисленными наставлениями. Нам приходилось на ходу «писать» свои инструкции — соображать, как поступить в том или другом случае.

Инструкций и наставлений для народных мстителей не было. Попадавший в руки «Спутник партизана» не давал нам ничего нового. Пусть простят меня за такую откровенность составители этого справочника, пригодного разве для бойца, только что ставшего в строй или готовившегося стать в партизанскую шеренгу.

Мы зачастую лезли напролом в таких ситуациях, в каких разведка регулярных частей действовала бы более осмотрительно. Нам просто не хватало времени, и наши действия были иногда опрометчивыми с точки зрения кадровых военных, но практически не проигрышными. Именно эта кажущаяся опрометчивость приносила порой успех партизанским разведчикам.

Оглядываясь на то, давнее, часто задумываюсь: почему я и мои товарищи остались живы, почему в самых напряженных, точнее скажу, гибельных обстоятельствах мы оказывались живыми и невредимыми? В самом деле, и разведчики регулярных частей Красной Армии, и фашистские отлично знали свои и противника инструкции-предписания. А мы-то не знали законов-инструкций ни советской, ни немецкой разведок. Правда, о своей кое-что узнали из рассказов окруженцев. Вот и поступали партизанские разведчики так, как в том или ином конкретном случае подсказывала им собственная интуиция. Поэтому враг не мог предусмотреть «абсурдных» действий партизанской разведки, не мог в тот или иной момент по заранее выработанному шаблону упредить наши действия.

Кроме того, сами условия действий регулярных подразделений противостоящих сторон коренным образом отличались от наших, партизанских. Нам помогали люди — каждый советский человек помогал. Их судьба, их жизнь зависели от наших жизней, как наша от их — «гражданских». Притом, как говорится, не в теоретическом, полуотвлеченном плане, а в конкретном, сегодняшнем. Вот почему, мне думается, мы, хотя порой и шли без оглядки на верную смерть, уцелели. Выжили даже там, где уцелеть теоретически нельзя было, и врагу причинили большой урон.

Этим самым, еще раз подчеркиваю, не хочу бросить упрека военным инструкциям и их составителям. Всенародное партизанское движение родило новые взаимоотношения между населением и теми, кто взял в руки оружие, чтобы защищать стариков, женщин, детей. Наставляла нас сама жизнь — то, что видели своими глазами, что перекипело в душе, что каждый пропустил через сердце.

Вот поэтому наш Макар Филимонович Фидусов потратил на «инструктаж» всего несколько минут…

Не знаю почему, но перед самым отправлением число разведчиков в группе уменьшилось. Оставили только четверых: меня, Капитона Григорьева, Алексея Денисова и Ивана Киреева. Зато вместе с нами послали полвзвода «стрелков» во главе с Владимиром Павловым — опытным кадровым командиром, участником финской кампании, вообще бывалым партизаном.

Больше всего времени потратили на разработку маршрута. Предлагались разные варианты. Сошлись, однако, на прежнем: переходить железнодорожную магистраль возле самой Ловши, в том месте, где пересекали ее, выходя из «треугольника». По опыту знали, что гитлеровцы не ожидают нас там, где мы раньше прорывались через «железку». Наш прорыв не должен занять много времени, а, следовательно, охрана, растерявшись в первые минуты и предполагая, что прежнее огромное формирование следует в обратном направлении, не откроет огня. Так на самом деле и случилось: гитлеровцы подняли стрельбу, когда мы уже вошли в лес. Но их пулеметные очереди не причинили нам никакого вреда.

Путь наш лежал на прежнее место сбора — в лес под Бочканы. Кроме всего прочего, следовало собрать те группы, которые по разным причинам не смогли вовремя прийти к месту сбора. Около тридцати партизан, состоявших в бригаде имени В. И. Ленина, встретили в обветшалых шалашах. Командовал ими Иван Ефремов, очень боевой, смелый товарищ. Можно себе представить, как обрадовалась группа нашему появлению. Она не могла проводить операции: не было боеприпасов, да и численность небольшая, а вокруг густая сеть вражеских гарнизонов. Правда, и моя группа по количеству бойцов примерно такая же, но у каждого вещмешок под завязочку набит патронами, гранатами, толом. В Ушачском районе партизаны уже не бедствовали: боеприпасы доставляли самолеты с Большой земли.

Откровенно говоря, и мы, встретив группу Ефремова, почувствовали себя увереннее: она-то знала, что творится в окрестностях. Нет, здесь гитлеровцы не строили глубоко эшелонированных линий обороны, однако сильно укрепили гарнизоны прибывшими из восточных областей полицейскими — теми, по которым давно плакали виселицы. В прошлом ярые кулаки и уголовники, эти уроженцы Смоленской и Орловской (как они называли) губерний поголовно грабили население и расстреливали буквально каждого подозреваемого.

Узнали мы от своих ребят и о том, что гитлеровцы, ограбив местное население, собрав металлолом (наши и свои подбитые машины, танки и орудия), принялись за лес, которым было богато прибрежье Оболи. Верховье реки мелководное, а ниже Мальковщины в нее впадает много речушек, и она становится широкой, полноводной. Поэтому в Мальковщине гитлеровцы соорудили плотину. Партизан, кроме мелких групп, в этом «треугольнике» не было, серьезно помешать затее оккупантов никто не мог, и фашисты приступили к уничтожению лесов. Они сгоняли малых и старых на лесосеки, устанавливали каждому жесткие нормы, под дулами винтовок и автоматов заставляли рубить деревья, трелевать бревна к реке, а затем молью гнать по Оболи. В Мальковщине, возле плотины, лес скапливали, потом открывали шлюзы, пропускали его через створ и гнали дальше, к железнодорожной станции Оболь. Здесь бревна вытаскивали из реки, грузили на платформы и отправляли в Германию.

— Очень много леса вывозят, — сокрушался Ефремов. — Вот бы плотину грохнуть…

2

Разведчики отправились к Мальковщине. Да, прав Ефремов: по реке плыли и плыли огромные бревна, скапливаясь на широком, полноводном плесе у плотины. Никогда — ни до того времени, ни позже — я не видел такого необъятного бревенчатого помоста. А сколько их, этих великанов-деревьев, погруженных на платформы, теперь везли на запад, сколько плыло по реке, сколько в эту минуту грохнулось на землю, чтобы быть разделанными на бревна! Сердце сжалось от боли.

Только одно решение можно было принять — взорвать плотину. Да, нас не так уж много, чтобы снять охрану у шлюзов и одновременно ликвидировать вражеский гарнизон в Мальковщине. Но и большее можно сделать, когда в груди клокочет ненависть к оккупантам, жажда свободы!

Почти досконально разведав обстановку в «треугольнике», мы снова пришли под Мальковщину, чтобы все уточнить и наметить конкретный план операции. Что шлюзы взлетят на воздух, никто уже не сомневался. Значит, после подрыва плотины можно со спокойной совестью отправляться в бригаду.

Но вдруг мы встретились тут с отрядом нашей бригады, которым командовал Николай Григорьевич Константинов. Когда поинтересовались у него, с какой целью прибыли сюда, он ответил кратко:

— Погонять и поколошматить фашистов. Пусть знают, что здесь не будет им спокойной жизни. Мы — живы!

У Николая Григорьевича был и личный счет к гитлеровцам: в июне 1942 года в деревне Барсучино они расстреляли его мать-старушку и сестру Нину Григорьевну, мою довоенную учительницу.

Были свои счеты с врагом и у меня. Прошло только три месяца, как расстреляли отца. Ничего не знал я о матери и младших братьях — Володе и Вите. Где они, что с ними? Живы ли, а может, и их уже больше не увижу? Сейчас ведь заступиться некому: партизаны ушли, и гитлеровцы свободно и безнаказанно разъезжали по деревням, грабили и убивали.

Решил встретиться со своими людьми и более подробно узнать о противнике: где и какие силы расположил, какие укрепления построил. К тому же, думалось, во время сбора разведданных попутно узнаю что-нибудь о своих родных.

Обходя деревни, занятые гитлеровцами, я с небольшой группой партизан подошел к родному Заполью. Осторожно постучал в окно к тетке Елене. Она спала чутко, а возможно, и не спала вовсе, потому что окно быстро открылось. Елена Григорьевна Косьянова выглянула и тут же спросила шепотом:

— Кто здесь?

Я шагнул из-за стены. От неожиданности тетка отшатнулась; глядела на меня и своим глазам не верила:

— Ты живой, Николаевич? — спросила. — Нам же трубили полицаи, что всех партизан побили на Двине. И твоя мать плакала по тебе. Ей кто-то сказал: убили Мишку в Ловже, когда переходили железную дорогу.

— А где мама? — с болью и тревогой вырвалось у меня.

— Не знаю, Николаевич, где они. Приезжали сюда полицаи из Трудов и козьянские, все спрашивали про Федотовых. Но никто у нас не знает. Да и я не знаю. Давно уже у меня не были они…

Еще тяжелее стало на душе. Встретить бы их, рассказать, что мы с Ниной живы. Да и многие живы из тех, кого заживо похоронили гитлеровцы. И мы продолжаем бить их… Но если этой ночью не увижу родных, то, может, и не придется встретиться: времени на разведку отпущено мало — всего одни сутки.

Тетка Елена предупредила: в Глушицу не ходить. Там уже давно стояли гитлеровцы и по высотам рыли окопы. Согнали жителей ближайших деревень, держат их в сарае, они и работают на строительстве укреплений.

Интересно, зачем эти укрепления? От кого защищаться: партизаны ушли, теперь не угрожают оккупантам. Нет, тут что-то не то. Не от партизан, видимо, они намерены держать оборону. Надо завтра же взглянуть на их окопы и траншеи, уточнить, куда повернуты брустверами. Это очень важно. По всей вероятности, здесь строят укрепления фронтового значения — глубоко эшелонированную оборону от Невеля до Городка. Судя по рассказам тетки Елены, оно так и есть. А такие данные пригодятся.

От Заполья краем леса мы направились в Суровни. Возле урочища Рынок перешли через Чернавку, взобрались на гору и оказались в деревне. Тут жила Ефросинья Захаровна Максимова. Павла, ее сына, перед войной призвали в Красную Армию, и теперь он где-то на фронте. Дочь Вера с мужем находились в бригаде имени С. М. Короткина. А Ефросинья Захаровна, тихая, умная женщина, жила здесь, в Суровнях, не показываясь особенно на глаза гитлеровцам. Настоящая патриотка, она всей душой ненавидела оккупантов и их прислужников и часто помогала партизанам. Мы неоднократно пользовались сведениями, полученными от нее, где и какие силы врага располагались, какое имели вооружение. Если Ефросинья Захаровна передавала данные о противнике, их перепроверять уже не требовалось, они были точны.

Помню, когда мы, разбитые в блокадных боях весной 1943 года, скрывались мелкими группами по своим родным местам, однажды задумали напасть на гарнизон в Козьянах. Я предложил Крахмалову немедля пойти на операцию. Рассудительный Евгений Савельевич сказал:

— Сначала надо разведать, а потом решим…

В Козяяны пошла Ефросинья Захаровна. Возвратившись к вечеру, предупредила:

— Туда нечего и носа совать — полно фронтовиков.

Перед самой войной мой отец помог ей срубить новый домик в саду, вдали от улицы, и она сейчас жила в нем одна. На связь к ней приходить было удобно и незаметно для посторонних глаз. Вот мы и направились к ней. Иду, а сердце тревожно стучит. Боюсь только одного — если она не будет знать, где мои дорогие мученики…

Осторожно стукнул два раза в окно — это условный сигнал. Тут же оно распахнулось. Как и тетка Елена, Ефросинья Захаровна сначала отпрянула, а затем впустила меня в дом. Володя Иванов, Борис и Владимир Павловы остались на улице возле дома.

Ночь была теплая, даже душная. У ручья в кустах заливались соловьи, в болотце квакали лягушки. Будто и нет войны, все спокойно. Но люди-то жили настороженно, чутко, привыкли ко всяким неожиданностям, которые в любую минуту могут преподнести им враги. Почти из каждого двора нашего довоенного колхоза «Большевик» сыновья, мужья, жены, а случалось, и подростки ушли в партизаны. В этих семьях так же не знали ничего о своих близких, как не знала и моя мать обо мне, о Нине. Перед уходом сюда многие мои друзья просили передать весточку своим родным и близким.

Долго мы говорили с Ефросиньей Захаровной. Она подробно рассказала об укреплениях противника. Сопоставив ее сведения с имевшимися у нас, я понял, что враг строил здесь оборону не от партизан.

Мне все не терпелось спросить про своих.

— Тут они, у Ефима Илларионовича, — ответила Ефросинья Захаровна. — Вчера их видела. Скрываются от полиции, люди их берегут. А ночуют по очереди то у одних, то у других.

Ефим Илларионович Иванов, дальний родственник матери, также был нашим человеком. Тоня, его дочь, тоже связана с партизанами. Помогала и нам, когда мы, разбитые ранней весной сорок третьего года, прятались мелкими группами в Галдах.

Ног под собой не чувствовал, когда бежал к дяде Ефиму. Он жил на окраине Суровней — в сторону Городка. Берегом ручья по кустарнику мы приблизились к его дому, и я опять осторожно постучал в окно. Открылось не окно, а дверь, и на пороге появился сам хозяин. Конечно, узнал меня сразу, но тоже удивился моему появлению.

— Заходи, Миша, в хату. Твои здесь.

У меня как гора с плеч слетела. Мать, а затем и братья бросились ко мне на шею, со слезами стали расспрашивать, как я здесь оказался.

— Мы тебя, сынок, уже похоронили и оплакали. Говорили, что вас всех перебили на Двине…

— Значит, долго буду жить, — пошутил я, стараясь быть веселым, неунывающим.

Света не зажигали: в Глушице — гитлеровцы, а это совсем недалеко, могут заметить.

Июльская ночь коротка. На востоке уже занималась заря, и нужно было уходить. Мама стала упрашивать остаться на денек в Барсуках (так у нас называли лес за Пономарями).

— Еще и не переговорили обо всем, — удрученно сказала она.

Да и братья вцепились, не отпускают, тоже просят остаться на день в лесу.

— Мы придем вроде за ягодами, а принесем патроны, — убеждал меня Володя. — Много насобирали немецких — и к автомату, и винтовочных.

У нас оружие отечественного производства, боеприпасов достаточно, однако у помкомвзвода Владимира Павлова — «шмайсер», и патроны он берег. Вот ему-то и на руку было предложение моих младших братьев. К тому же, кроме Владимира Иванова, мы все местные: у Бориса Павлова в Тижме жил отец, у Владимира Павлова в Пономарях — жена. Так что и они хотели остаться, чтобы повидать своих.

Утром с восходом солнца в лесу раздались условные посвисты моих братьев. Я вышел навстречу, и мы еще раз обнялись с ними и с мамой. Долго она рассматривала меня, дотрагивалась до моего лица, волос — ей и сейчас не верилось, что это я…

Исхудала мама, осунулась, постарела. Мало того, что пережила горе — смерть отца, ей и теперь нужно прятаться и оберегать младших сыновей.

Братья вытянулись и вроде повзрослели. А может, так казалось потому, что исхудали от постоянного недоедания.

Володя, как всегда, не по годам серьезный и вдумчивый, больше молчал. Витя же взахлеб рассказывал мне про здешние оккупационные порядки. Братья знали обо всем: где стоят немцы, где полиция, где «народники».

Нерадостная картина вырисовывалась из их рассказов. Враги повсюду создали крупные гарнизоны, рыли окопы, строили укрепления. Смышленые подростки определили, что оборону строят в сторону Городка и Невеля. Оттуда, видимо, ожидают наступления. Только кто должен наступать — партизаны или Красная Армия — не могли определить ни Володя, ни Витя.

А мама все сидела и смотрела на меня с какой-то скорбью и сожалением, как будто видела меня в последний раз. Подробно, до мелочей все расспросила о Нине: как себя чувствует, как одета, вместе ли мы. Когда ответил, что она медсестрой в стрелковом взводе, немного обиделась: почему не со мной? Что я мог сказать? Она то и дело просила и приказывала беречь Нину.

Почти весь день пробыл в лесу со своими. Борис и Владимир Павловы также встретились с близкими и родными. Когда стемнело, мы распрощались и пошли в Бочканы. Там нас уже ждал Константинов.

Тяжело расставаться с родными. Придется ли свидеться? Откуда было знать, что через три месяца — 6 октября 1943 года советские войска прорвут оборону противника и освободят город Невель, а затем правее Городка выйдут глубоким клином к Ровному, Стариновичам, Старому Сиротино и освободят нашу местность? Не мог я знать и о том, что, когда советские танки уже были в Глушице, гитлеровцы, отступая, заскочили в наше Заполье, второпях схватили мою маму и Варвару Лапухову — мать партизанки Анны Корноушенко и погнали в сторону Мишневичей. Они хотели арестовать и моих братьев, которые находились здесь же, в толпе, но подростки Гена Евсеев, Костя Пашковский, Шура Пашковский и Леня Косьянов не выдали их. Когда же танки вошли в Заполье, Володя и Витя бросились к красноармейцам и со слезами стали просить быстрее догнать гитлеровцев и освободить маму. Танкисты нагнали их в деревне Бачище.

Но все эти подробности я узнал позднее…

3

Сначала мы вместе с отрядом Константинова решили разгромить гитлеровцев в Мишневичах. Выбрали этот гарнизон не только потому, что он находился ближе к основному объекту нашего нападения — плотине у Мальковщины, но и оттого, что крестьяне окружающих деревень жаловались на исключительную жестокость грабителей из Мишневичей. Когда мы появились в окрестных местах, они поумерили свою разбойничью прыть, а нам хотелось и вовсе отбить у них охоту до чужого добра.

Очередная разведка доложила, что гитлеровцы ушли из крестьянских хат, спрятались за толстые кирпичные стены сельской церкви. Наша задача усложнялась: выбить их оттуда значительно труднее, но все же мы рискнули. Правда, Константинов строжайше приказал беречь боеприпасы для главного.

Налет сделали среди ночи, но противник был настороже, открыл бешеный огонь из пулеметов и автоматов. Заработали и наши «ручники» — так окрестили разведчики ручные пулеметы. Дело дошло до гранат, ими окончательно и вышибли гитлеровцев из траншеи, опоясывавшей церковь. Теперь оставшиеся в живых забрались за кирпичные стены. Тратить зря боеприпасы нам не было смысла.

Позже узнали, что продержи мы осаду еще минут пятнадцать — двадцать, и засевшие в церкви гитлеровцы оказались бы без боеприпасов. Но в таком случае и партизаны, израсходовав патроны и гранаты, не смогли бы напасть на тех, кто охранял плотину в Мальковщине.

После того как мы изрядно потрепали гарнизон в Мишневичах, охранники плотины стали нервничать, чувствовали, что вот-вот очередь дойдет и до них. Поэтому разогнать их особого труда не составляло. Подошли, ударили изо всех видов оружия, и охрана, не оказав особого сопротивления, разбежалась. Оставалось взорвать плотину. Константинов выделил из своего отряда трех подрывников. Сноровисто и быстро они заложили заряды у основания шлюзов. Через несколько минут под добротным створом плотины, сделанным с немецкой аккуратностью — с прокладками из войлока, чтобы не просачивалась даже струйка воды, — вдруг глухо ухнуло. Шлюзы, на миг окутавшись огненно-бурым дымом, чуть приподнялись и под напором воды и длинных бревен тотчас же рухнули в пропасть. Толкаясь и дыбясь, устремились сюда толстые бревна. Они срывали дамбу и, налезая друг на друга, делали заторы, через которые, однако, беспрепятственно уходила вода из огромного плеса, запруженного бревнами, ждавшими своей очереди, чтобы прорваться к большой воде реки. Они постепенно оседали все ниже и ниже. А те бревна, что шли с верховья, цепляясь за берега Оболи, загромождали медленно мелеющее русло и оседали на дно…

Пройдет год, и местные жители, те самые, которые под дулами фашистских автоматов валили и трелевали к Оболи лес, будут вытаскивать эти бревна, чтобы построить себе на первых порах землянку, а потом, когда отгремит война и возвратятся мужчины, станут возводить добротные дома из «топляка»…

Но тогда мы не думали, что будет через год. Партизаны просто радовались: не погрузить теперь на немецкие платформы белорусский лес!

Правда, радость была недолгой. Фашисты, объединив гарнизоны, стали планомерно преследовать отряд Николая Константинова и присоединившиеся к нему группы. К тому времени мы уже стали настоящей силой — более ста человек, однако и такой отряд не мог противостоять врагу. Не хватало боеприпасов, а пополнить неоткуда: далеко от Ушачского района, да и «железка» преграждала путь. Поэтому партизаны все время маневрировали, стараясь избежать серьезных схваток.

Из Бочканов ушли на северо-восток, в лес под деревню Пуща, ближе к линии фронта. Но в каждой деревне на пути стоял гарнизон, и нам трудно было связаться с местным населением.

Впереди Щербаки, затем — Барсучино. Намеревались окружить и уничтожить гарнизоны, расположенные там. Не удалось: гитлеровцы, не приняв бой, разбежались. Невесел ходил наш командир, хотя то и дело встречал знакомых, но из родных — никого, они на кладбище…

И все же фашистам удалось заблокировать нас в лесу под деревней Пуща. Обложили со всех сторон, а фронт, слышно, придвигается, глухо громыхает на северо-востоке. Надо уходить: в прифронтовой полосе с таким количеством бойцов да еще без патронов и гранат долго не продержишься. Отсюда нужно уйти и по другой причине. У нас нет не только боеприпасов, давно не стало продуктов, люди изнемогли до крайности — живые тени. Ягод и грибов в лесу в это время было мало, да ими одними не прокормишься. Изредка разведка находила небольшой загон картофеля. Выставив охрану, двое-трое по-пластунски ползали средь зеленой ботвы, кинжалами и руками подкапывали кусты картофеля, собирая мелкие, как орехи, клубни. Но и это не могло спасти нас от голода.

Однако куда уходить? Командир отряда решил послать на связь с бригадой опытного и смелого партизана Николая Соболевского с небольшой группой. Выбрали для них, по нашему мнению, наиболее безопасный путь — на деревню Ужлятино, затем через Западную Двину в Ушачский район. Встретившись с командованием бригады, Соболевский должен был доложить о том, что узнали мы в «треугольнике», и спросить, как поступать дальше: каким образом и куда уходить из этой западни.

Ушел Николай — и ни слуху ни духу. Правда, мы не сидели сложа руки, не ждали у моря погоды. Моя группа и разведка отряда Константинова постоянно вели поиск во всех направлениях. Каждый день приносил одно и то же: мы плотно обложены со всех сторон, нигде ни малейшей бреши, через которую можно было бы выскользнуть из мешка.

Когда уже потеряли всякую надежду на связь с бригадой, вдруг появился Николай, не один, с небольшой группой. Если пришел Соболевский, значит, и нам можно вырваться отсюда. Правда, в его группе только горсточка бойцов, им, естественно, легче было прошмыгнуть, чем пройти всему отряду. Зато ребята возвратились с полными вещмешками боеприпасов. Конечно, это — мизер для всех нас, однако же…

Со своей группой снова отправился в разведку, на этот раз в сторону Городка: а вдруг в боевых порядках противника что-то изменилось к лучшему для нас? Задержались там на целые сутки. Пробравшись далеко по тылам оккупантов, на обратном пути еле проскользнули между частыми гарнизонами и дозорами на проселочных дорогах.

До стоянки отряда оставалось немного. Разведчики всегда настороже: каждый миг, каждый шаг начеку, даже когда до своего лагеря остаются считанные метры. Не подвела привычка и в этот раз.

Истощенные блокадой партизаны, экономя силы, обычно лежали в шалашах. Теперь же мы заметили, что трое, оживленно жестикулируя, о чем-то разговаривали, стоя у толстой сосны, двое куда-то спешили, тоже громко переговариваясь. А у командирского шалаша стояла группа незнакомцев в пятнистых комбинезонах. Немцы!..

Без всякой команды в одно мгновенье разведчики бесшумно упали на землю, юркнули за сосны, автоматы уже в руках, и каждый, как и я, поставил предохранитель на «огонь». Они оглядывались на меня, ожидая команды…

Через минуту из своего шалаша вышел Николай Григорьевич Константинов. Высокий, стройный, подтянутый, на ремне — наган в кобуре. Чуть в стороне от шалаша командира знакомо затренькала гитара. Конечно же, это играл Иван Киреев — наш разведчик, земляк командира, больше некому. Николай Григорьевич что-то сказал. Гитара замолкла, и тотчас же появился сам Киреев: автомат на шее, как всегда, неунывающе улыбался, о чем-то начал говорить Константинову. Я перевел бинокль на группу в комбинезонах. К ней подходил человек в… погонах. В нашей армейской форме, но в погонах?! Что за оказия? Но не лежать же целую вечность. Я подал знак ребятам, и мы по-пластунски двинулись вперед.

Вскоре ясно послышался разговор, оживленный, даже веселый. Говорил только что подошедший, на русском языке.

— Так что, товарищ командир, видно, и партизанам придется ходить в погонах, — долетел до нас окающий бас. — А что? Неплохо! Пока фашисты допетрят, кто перед ними, очередь «пэпэша» сделает свое. — И он молодо рассмеялся.

Я подал сигнал, и разведчики вскочили. Незнакомцы вздрогнули, схватились за автоматы.

— Свои, свои, — успокоил их Константинов. И ко мне: — Где вас до сих пор черти носили? — спросил обрадованно. — А у нас — гости! Знакомьтесь.

Теперь, спустя сорок с лишним лет, не помнятся ни имена, ни фамилии десантников, запамятовал и цель, с какой они — двадцать молодых парней — были сброшены неподалеку от Городка и случайно набрели на партизан в лесу под Пущей. Зато до мельчайших подробностей врезалась в память первая встреча с нашими армейцами в погонах, непривычных для нас.

Обрадовались мы нежданным гостям! Прежде всего они принесли замечательную весть: под Орлом и Курском фашистов избили в горькое яблоко, и фронт покатился к западу. Не забыть и того, как десантники здорово выручили нас, накрепко заблокированных в пущанском лесу. Они были отлично вооружены: у всех автоматы, пистолеты, патроны, гранаты. С таким оружием и боеприпасами теперь-то обязательно пробьемся, не может быть, чтобы не прорвались.

Константинов пригласил к себе капитана — командира десантников, Николая Соболевского и меня. Стали решать, каким образом и где можно разорвать кольцо блокады. Единственный вариант — прорываться на Ужлятино, по тому пути, каким выходил, а затем возвращался сюда Соболевский. С этим согласились все.

Николай Григорьевич предложил десантникам идти первыми — вроде штурмовой группы, а в прикрытии — партизанам с боеприпасами, доставленными группой Николая Соболевского. Командир десантников объяснил, что его люди мало обстрелянные, впервые в тылу врага, не знают местных условий и предложил временно поменяться оружием, передать автоматы и боеприпасы десантников наиболее опытным партизанам, которые и пойдут впереди. На том и порешили.

Когда смеркалось, мы вышли из лесу, соблюдая максимум предосторожности. Проводником шел Николай Соболевский. Разведка, как всегда, впереди вела поиск. Направились на деревню Кади, хотя там и стоял вражеский гарнизон: другого пути у нас не было. Стремительным налетом вышибли гитлеровцев из деревни и двинулись дальше — к Барсучине, а затем через Слободу на Мосорово, потом — на Тропино и влево по лесу в сторону Старого Села. За августовскую ночь марш-броском врезались в лес — к самой железной дороге, как раз против Ужлятино. Эта огромная деревня растянулась на перегоне между Старым Селом и Язвино.

В лесу передневали. День показался целым годом. Хотелось быстрее перейти «железку», соединиться с бригадой. Да и опасно было находиться рядом с охраной железной дороги и сильным гарнизоном. Кроме того, по нашим следам могли идти фашисты. Патронов же не густо, а в кармане ни кусочка хлеба или сухаря. От того шоколада и махорки, которыми поделились десантники, даже запаха не осталось. Но партизанам не привыкать к голодухе, хотя ох как дает она о себе знать!..

Наконец-то настала ночь, но было светло — стояло полнолуние. На небе ни тучки, угомонился ветер, и сторожкая тишина резала уши. Однако надо идти вперед. Разведка и штурмовая группа двинулись первыми, точнее, во главе колонны. Решили идти именно походной колонной, так сказать, ударить по психике гитлеровцев: если увидят, что нас немало (а луна, отбрасывая тени почти ста двадцати человек, конечно же, «расширит» колонну), может, и не осмелятся открыть огонь…

Прямо скажу, страшно шагать вот так: знать, что ты весь как на ладони, ощущать каждой клеточкой тела, что на тебя нацелены дула вражеских пулеметов и автоматов. Еще миг — и тебя нет, тебя никогда не будет.

Тут только бы не прозевать открыть огонь — резануть сразу, как ударят они. Ну, чего же молчите, чего?.. Нервы, как струны, туго натянуты. Напряжение такое, что хоть вызывай огонь на себя. Знаю: схлынет напряжение — и ты уже боец. Скорее же!..

Вспомнились слова Володи — младшего брата. Он не шел, как я теперь, стоял у стены родной хаты, а фашист целился в него и — выстрелил: пуля ударила выше головы. Затем из черной дырочки парабеллума («во-от такая дырища!») снова сверкнуло пламя. И — еще раз, еще… Володя молчал, не выдал тогда меня, лежавшего в двухстах шагах от хаты…

Теперь я как будто на допросе. Вернее, иду на расстрел под дулами пулеметов и автоматов и не знаю, когда ослепит меня пламя. Тогда победил Володя! Победил, хотя в руках у него ничего не было. А у меня — автомат, и палец мой — на спусковом крючке. Однако нажать на эту горячую скобку железа никак нельзя…

Впереди вырастает, поднимается перед нами длинная снегозащитная полоса. Неужели и оттуда не ударят по нашей колонне? Боковым зрением замечаю, как из-под елочек метнулись две черные тени и тут же пропали за насыпью. Патруль! Но где же третий? В этом месте всегда ходили трое, четвертая — овчарка.

Справа от меня в черной снегозащитной полосе что-то завозилось, придушенно захрипело, взвизгнуло. Инстинктивно повел автоматом, однако напряженные до предела нервы не сдали — указательный палец не придавил спусковой крючок. Я понял: третий охранник возится с овчаркой, чтобы не подняла лай. Пусть пока поживут…

Разведка вместе со штурмовой группой взбежали на полотно. Ну, теперь уж откроют огонь! Еще секунда, еще, еще…

Мы уже в противоположном кювете — под ногами захлюпало грязное месиво. Основная колонна переходила через насыпь. Может, решили взять «в мешок»? Минута, вторая — молчит охрана, тихо в гарнизоне. А луна светит вовсю — полная, как солнце. Августовская луна…

Наша колонна вышла прямо на середину Ужлятино. Ни одного гитлеровца мы не встретили в деревне: все разбежались. Кое в каких хатах они побросали даже оружие и боеприпасы, продукты. Все это в данный момент было очень нужным для нас. Собрать все трофеи, однако, не успели, раздалась команда:

— Не задерживаться, вперед!

Константинов не зря поторопил партизан: со стороны Шумилино явственно долетал перестук приближавшегося тяжеловесного эшелона. По оврагам мы уже подходили к рогу небольшого леса, как состав, вдруг пронзительно взвизгнув тормозами, натужно остановился. Это совсем неподалеку от того места, где мы поставили мину. Патрули, прятавшиеся в снегозащитной полосе, конечно же, видели, что во время перехода партизаны заминировали полотно, и сумели вовремя подать сигнал машинисту.

Как только поезд остановился (это был идущий на фронт воинский эшелон с живой силой), из вагонов высыпали солдаты. Они открыли бешеный огонь по лесной опушке. Затем ударили из минометов. А лес-то небольшой, всего в полутора километрах от «железки». Присоединились к солдатам и разбежавшиеся из гарнизона охранники. Некоторые из них тут же стали проводниками, и за нами увязалась погоня. Найти же нас — сущие пустяки: при свете луны выделялся темно-зеленый след десятков людей, только что прошедших по обильной августовской росе. Короче, жарко пришлось бы партизанам, продолжи гитлеровцы преследование. Но они вскоре отстали. Видимо, солдат гнали на фронт.

Удачному переходу способствовало и то, что Соболевский был родом из Язвино. Это неподалеку от Ужлятино. Именно он посоветовал пересекать огромную, растянувшуюся вдоль железной дороги деревню прямо по центру: тут проходят овраги, и если бы нас обнаружили, то, укрываясь в них, мы все же смогли бы продолжить намеченный путь.

Во время перехода опытный проводник — главный человек. Я тоже знал эти места: до войны работал недалеко отсюда, а затем проводил здесь мобилизацию. Но, конечно, знал не так, как Николай Александрович Соболевский.

Несколько слов о его дальнейшей судьбе. После вывода нас из «треугольника» в Ушачскую зону он продолжал храбро сражаться в отряде имени С. М. Кирова. Отважным и находчивым проявил себя и в последующих боях, особенно в апрельско-майских схватках с карательной экспедицией. Николай Александрович часто ходил в разведку, постоянно был в группе прорыва. Смело действовал и при штурме железной дороги, при прорыве кольца окружения в Ушачском районе, а также при разгроме вражеского гарнизона в Старом Погосте, когда выходили из блокады в Дисненском районе. За мужество и отвагу он был удостоен ордена Красной Звезды и других боевых наград.

После изгнания фашистских захватчиков с территории Белоруссии Соболевского направили в Гродненскую область на работу в органы МВД. И здесь он хорошо зарекомендовал себя. Но при ликвидации одной из банд его тяжело ранило. Сейчас Николай Александрович — персональный пенсионер, проживает в Гродно.

Отряд собрался на противоположной опушке. Отставших и убитых не было, лишь троих поцарапали осколки, и десантники предложили им индивидуальные пакеты. Теперь в сторону Мишковичей надо было идти форсированным маршем: окрестности безлесые, а утром нас могла обнаружить и обстрелять вездесущая «рама». Единственное спасение от этого самолета-разведчика только в лесу или густом кустарнике. Поэтому Николай Соболевский повел нас вперед.

Гарнизон в Мишковичах оказался малочисленным, и мы без особого труда разогнали его. Вместе с трофеями прихватили и съестное. Предстояло идти еще двое суток, а нас более сотни здоровых мужчин и парней.

На рассвете вошли в какой-то густой кустарник, заняли круговую оборону, выставили часовых — решили здесь передневать. Здесь впервые за все длинные блокадные дни, в течение которых наши разбитые сапоги и ботинки промерили сотни километров, мы с жадностью ели горячую пищу.

Немецкий самолет-разведчик, прозванный «рамой», появился незаметно. Покружился над кустарником и улетел. А вскоре появились Ю-87 — пикирующие бомбардировщики. Над нашим кустарником они сделали боевой разворот и пошли в пике, одновременно стреляя из пулеметов и сбрасывая мелкие бомбы.

Стервятники улетели так же внезапно, как и прилетели, а у нас 2 партизана из отряда Н. К. Константинова были убиты и 6 ранено.

Вечером двинулись дальше. Только у самой Западной Двины нас стали преследовать, но было уже поздно. Разведчики переплыли на левую сторону — в партизанскую деревню Болбечье, пригнали оттуда лодки. Одни на лодках, другие вплавь — благополучно переправились через реку. Преследователи появились, когда мы уже были на противоположном берегу. Для острастки постреляли, но сунуться в воду не осмелились.

Вскоре сделали большой привал, хорошенько передохнули и ранним утром пришли в бригаду. Там нас уже считали погибшими.

День за днем

1

Долго отдыхать не пришлось. Снова вели наблюдение за противником, пробравшись на бывший ветеринарный пункт. Он стоял невдалеке от опушки «нашего» леса, а за ним — Улла, стремившаяся к Западной Двине. Как раз там, где впадает она в эту большую реку, раскинулся городской поселок Улла. Там теперь располагались крупный вражеский гарнизон, а в междуречье — аэродром, который также сильно охранялся. В бинокль отчетливо была видна каждая машина, проходившая через Западную Двину по шоссейному мосту. В городской поселок со станции Ловша враг перебрасывал снаряжение, боеприпасы, продовольствие и живую силу, а на аэродром беспрерывно подвозили бомбы.

К тому времени, когда мы возвратились из «треугольника», гитлеровцы после многих попыток наконец-то вклинились в партизанскую зону и поставили еще один гарнизон — в Больших Бортниках, в пяти километрах от Уллы. Намерения оккупантов вполне понятны: в Фролковичах через Уллу был переброшен мост, по которому проходила дорога на Камень. В Камене разветвление: направо — на Лепель, налево — на Бешенковичи — Витебск. Так вот, перережь мы эту артерию, связь с Витебском и Лепелем потеряет не только вражеский аэродром, но и тыловые части противника, расположенные к юго-западу. Поэтому гитлеровцы мертвой хваткой вцепились в Фролковичи.

Наш отряд по-прежнему стоял в Ляхово, Ратьково, Залуженье, Старине, а разведка располагалась то в Козейщине, то в Тенюгах — четырех-пяти километрах от самой Уллы. Коварная река Улла — широкая, с болотистой поймой — не давала нам возможности проникнуть ни в городской поселок, ни к аэродрому. Сделав большой круг, зайдя с севера, мы тоже не смогли бы переправиться через Западную Двину, чтобы ударить по этим стратегически важным объектам. А между тем каждый день с аэродрома поднимались фашистские стервятники и несли смерть в сторону приближавшегося фронта. Нам ничего не оставалось, как наносить удары по гарнизону в Фролковичах — обстреливать охрану моста из пулеметов и минометов. Другие партизанские отряды нашей бригады постоянно минировали шоссе Ловша — Улла. Но гитлеровцы, как раньше вдоль железной дороги, вырубили и здесь широкие полосы леса и кустарника, поставили дзоты-бункеры через каждые 250–300 метров. По сути, это были малые гарнизоны на всем 18-километровом участке шоссе.

Недалеко от Фролковичей (ближе к Улле) разведка нашего отряда обнаружила небольшой брод. Через него довольно часто посылали в городской поселок своих связных, а разведчики проникали к гарнизону. Обычно на задания ходили, так сказать, посменно: то Иван Митрофанович Попов с половиной бойцов, то я с оставшимися.

Однажды через Уллу перебрались Никифор Адаменко, Тамербек Аминов и я. Решили подойти к самому аэродрому, чтобы, надежно разведав, потом и уничтожить его. Однако наскочили на засаду. Хорошо, что гитлеровцы не ждали нас (мы зашли с тыла), открыли неприцельный огонь, и все же в перестрелке ранило Аминова. Нам удалось благополучно переправить его через речку и вернуться к своим.

Такие схватки происходили почти каждые сутки то в тылу гитлеровцев, то в нашем: вражеская разведка тоже не дремала.

2

С переходом партизанской бригады имени В. И. Ленина в Ушачский район мы на первых порах оказались в затруднительном положении. Приходилось осваивать новую территорию, налаживать контакты с населением деревень, расположенных по левобережью Западной Двины вблизи вражеского гарнизона в Улле. Бригада пока еще не наладила регулярную связь с Большой землей: не было у нас ни своей радиостанции, ни специально оборудованной площадки для приема самолетов, контактировали через радистов других бригад.

Не хватало у нас боеприпасов, вооружения и взрывчатки. Безусловно, в более выгодном положении оказывалась та бригада, на территории которой находился аэродром. Случалось, приняв самолет, она оставляла себе часть оружия, боеприпасов, взрывчатки, предназначенных для других бригад. Это, естественно, вызывало жалобы. Но, с другой стороны, такого комбрига можно было и понять: жизнь отряда или бригады зависела иногда от количества оружия и боеприпасов.

Так как мы почти вплотную подошли к Улле, нашему отряду, кроме всего прочего, поручили вести разведку не только в самом поселке, но и в соседних гарнизонах. Об этих опорных пунктах врага точных данных еще не было. Местные же бригады блокировали другие крупные гарнизоны — Лепель, Полоцк, Бешенковичи, Камень, Бочейково.

Трудность состояла и в том, что в Ушачскую зону мы пришли, в чем стояли. За время нахождения в «треугольнике», в постоянных боях и походах партизаны основательно пообносились: не имели ни сносной одежды, ни обуви. Не было и продуктов. Каждый питался там, где жил, то есть стали нахлебниками у населения.

Отрицательно сказывалось на настроении партизан также то, что большинство из них оторвалось от своих родных мест, оставило свои семьи, мы стесняли других. Правда, местное население делилось с нами последним куском хлеба, последней картошкой и одеждой со своего плеча.

Конечно, командование бригады знало об этих трудностях, на себе испытывало их и принимало всевозможные меры. Вскоре нам была определена территория, где мы могли в установленном порядке проводить заготовки продуктов, размол зерна, создавать запасы продовольствия на зиму, организовать выделку кожи для обуви, овчин для полушубков, восстановить свой обоз, оборудовать госпиталь, оружейную мастерскую и прочее самое необходимое.

На первых же порах надо было как-то приободрить людей, вселить в них уверенность в завтрашнем дне, убедить, что это временные трудности. Эта огромная работа легла на плечи командиров, политсостава, партийных и комсомольских организаций. Забегая вперед, скажу, что в результате нашего упорного и кропотливого труда обстановка в отрядах нормализовалась и наступили обычные боевые дни.

Но время и обстоятельства требовали других мер — усилить боевую деятельность. В конце августа, вскоре после нашего возвращения из «треугольника», всех политработников, секретарей партийных и комсомольских организаций вызвали в штаб бригады. Совещание кратким вступительным словом открыл комбриг Н. А. Сакмаркин. Он охарактеризовал обстановку на территории Ушачского, Лепельского и Полоцкого районов, сообщил, где и какие здесь действуют отряды и бригады, какие наиболее крупные операции провели они за последнее время. Короче, то, о чем рассказал нам Николай Александрович, подняло наш дух, вселило уверенность в свои силы. Узнали главное: мы не одиноки, а соседи у нас надежные.

— А сейчас, — продолжал комбриг, — надо усилить удары по врагу. Бить его там, где только можно, и сильнее, чем прежде. Этого требует сама обстановка.

— Наша бригада закалена в боях, — взяв слово, начал комиссар Антон Владимирович Сипко. — Люди смелые, преданные. Их только настроить на боевые дела, и они пойдут в огонь и воду. А настроить на такой лад должны вы, комиссары отрядов и политруки, секретари партийных и комсомольских организаций. Нам предстоит усилить удары по врагу, не давать ему покоя ни днем, ни ночью, ни в населенных пунктах, ни на дорогах. Расскажите своим бойцам, какие задачи стоят теперь перед нами. Как уже сказал комбриг, надо немедленно создать боевые группы — устраивать засады на шоссе и железной дороге, подрывать автомашины и поезда, разрушать мосты, громить гарнизоны. Сейчас бригада наконец наладила регулярную связь с Большой землей. Уже получили боеприпасы и взрывчатку. Только расходовать все это надо с толком, чтобы ни одна пуля, ни одна толовая шашка не пропали даром.

Еще в самом начале совещания я обратил внимание, что на столе перед комиссаром лежат свежие газеты, «Блокнот агитатора-партизана», сатирический листок «Партизанская дубинка». Он пользовался особым спросом. Мы все его любили читать, и я узнал его по рисункам и формату. Лежала на столе также газета-плакат «Раздавим фашистскую гадину». В ней белорусские писатели в своих фельетонах и сатирических стихотворениях очень метко и остро разоблачали ложь и провокацию гитлеровской пропаганды. Там помещались также рисунки и карикатуры на фашистских вояк и главарей «третьего рейха». Партизаны и население со смехом и издевкой рассматривали их. Отдельной стопкой на краю стола лежали какие-то книги.

— Еще тепленькие! — комиссар с улыбкой хлопнул ладонью по газетам и журналам. — Сегодня только с аэродрома.

Затем Антон Владимирович подробно остановился на состоянии и мерах усиления политико-воспитательной работы в партизанских подразделениях и среди населения:

— Надо политинформации проводить доходчиво, на конкретном материале. Людей в первую очередь интересуют положение на фронтах и боевые операции партизан в тылу врага. Не забывать также доводить до сведения наших людей все постановления партии и правительства, ЦК Компартии Белоруссии.

Комиссар бригады посоветовал нам в основу политико-воспитательной работы положить «Обращение воинов-белорусов к партизанам и партизанкам, ко всему белорусскому народу», в котором воины призывали усилить удары по вражеским тылам. Свое выступление Антон Владимирович закончил так:

— Каждый убитый фашист, каждая подорванная машина, каждый спущенный воинский эшелон приближают нас к победе. Это надо довести до сознания каждого партизана, каждого жителя.

Да, мы знали, что в июне 1943 года принято постановление ЦК КП(б)Б «О разрушении железнодорожных коммуникаций противника методом „Рельсовой войны“». В ответ на него и на обращение воинов-белорусов наши отряды усилили удары по железным дорогам. Антон Владимирович подвел итоги деятельности бригады за этот период и, как положительный пример, назвал боевые операции, проведенные нашим отрядом:

— Сегодня утром возвратились с задания Николай Казанцев, Сергей Багрецов и Павел Гаврилов. Возле деревни Петрачки на железной дороге Полоцк — Витебск они сбросили под откос воинский эшелон с живой силой и техникой. Уничтожили восемь платформ с автомашинами и двадцать шесть фашистов.

Комиссар сообщил также, что вчера разведка нашего отряда во главе с Иваном Поповым вместе с Алексеем Денисовым, Яковом Елецким и Иваном Киреевым пробралась даже в Бешенковичи. Уничтожив охрану, они совершили дерзкий налет на кирпичный завод, продукция которого шла для строительства укреплений на витебском направлении. Партизаны подорвали трубу, огромную печь обжига, уничтожили оборудование. Кирпичный завод не подлежал восстановлению — дешевле построить новый… Затем разведчики напали на охрану смолокуренного завода, разогнали ее и подорвали перегонное устройство и все оборудование. И этот завод уже никогда не поставит химическую продукцию для оборонных и наступательных целей Германии.

Конечно, нельзя было самоуспокаиваться. Удары по врагу следовало постоянно наращивать. Главное, теперь каждый партизан знал, что чем теснее у нас будет контакт с местным населением, тем больших результатов мы добьемся.

— Надо сделать так, — подчеркнул комиссар, — чтобы свежие газеты, журналы и листовки проникали во все фашистские гарнизоны. Чтобы советские люди и там знали правду о своей Родине, о победах Красной Армии, о важнейших боевых операциях партизан. — С разведчиков особый спрос, — взглянул на нас Сипко. — Именно они должны распространить эту литературу в гарнизонах — сами и через своих связных. И еще: надо так поставить дело, чтобы хоть через день туда попадали свежие сводки. А коль наши люди и в гарнизонах будут знать правду, они станут активнее помогать нам, а тем самым и общему делу победы над фашистами.

Комиссар бригады еще одним сообщением порадовал нас: из-за фронта прислали пишущую машинку, и теперь ежедневно в штабе будут печатать сводки Совинформбюро и пересылать в отряды.

— Конечно, одного экземпляра сводки на отряд мало, поэтому размножайте от руки. Повторяю, нужно сделать так, чтобы листовки попадали в гарнизоны. Надо иметь в виду, что фашисты скрывают правду не только от населения, но и от солдат гарнизонов, а также полицейских.

Для активизации деятельности партизан Антон Владимирович посоветовал организовать боевое соревнование между отрядами. Основным показателем его станут практические дела: кто больше уничтожит фашистов, подорвет воинских эшелонов, разгромит вражеских гарнизонов в честь 26-й годовщины Великого Октября.

Затем на совещании выступили некоторые комиссары, политруки, секретари партийных и комсомольских организаций. Говорил и я. Доложил об обстановке в улльском гарнизоне, о том, какие боевые операции разведка решила провести в ближайшее время, как мы распространяем листовки и литературу в Улле, Бешенковичах, на станциях Ловша и Оболь.

В конце совещания начальник штаба бригады Александр Кузьмич Изофатов сообщил, что всем командирам отрядов дано указание создать специальные группы для диверсий на железной дороге, чтобы в скором времени продолжать «рельсовую войну». Он также сказал, что ежемесячно будут подводиться итоги боевого соревнования. Наиболее отличившиеся партизаны, командиры и политработники будут всячески поощряться, в том числе представляться к правительственным наградам.

С хорошим настроением возвращались мы в отряд. Всю литературу, предназначенную отряду, забрал я. Такая уж сложилась практика: разведка всегда в первую очередь получала сводки, свежие газеты и листовки, которые сперва прочитывала сама, а затем переписывала в нескольких экземплярах сводки и листовки и переправляла их в Уллу и другие гарнизоны противника. В этих листках сообщалась правда, так необходимая местному населению, доходила она и до солдат различных вражеских формирований.

Утром следующего дня, воспользовавшись тем, что большинство разведчиков оказалось в сборе, я провел политинформацию. Рассказал о совещании в штабе бригады, о задачах сегодняшнего дня, зачитал сводки Совинформбюро. Они радовали: Красная Армия одну за другой одерживала крупные победы над гитлеровцами. Разгром врага под Орлом и Белгородом, взятие Харькова, вынужденная капитуляция фашистской Италии поднимали боевой дух партизан. Некоторые разведчики предложили оторваться от Уллы, оставить лишь круглосуточное наблюдение за гарнизоном, а остальным уйти с другими партизанами на операции.

— Мы, разведчики, — сорвался с места Иван Киреев, — как никто из партизан знаем все подходы и к «железке», и к гарнизонам, и где можно устроить засаду. Оружие у нас лучше всех. Значит, можно наделать такого шороху!.. Если надо, наши хлопцы проведут любую группу партизан в любое место.

Одним словом, разговор состоялся деловой и конкретный. Потом, оставшись вдвоем с командиром, взглянули друг на друга, понимающе улыбнулись: а что, разумно говорят ребята, правда, немного хвастливо… Тут же мы наметили что-то вроде плана работы разведки совместно со стрелковыми подразделениями и с подрывниками.

3

Но как оставишь Уллу — это осиное гнездо — без присмотра? Поэтому одни разведчики днем и ночью неослабно следили за вражеским гарнизоном, а другие, как этого и требовало командование бригады, отдельно и с группами стрелковых взводов провели несколько удачных операций.

Так, 7 сентября 1943 года группа подрывников во главе с Павлом Гавриловым и нашим разведчиком Степаном Пашковским переправилась через Западную Двину, вышла к шоссе Улла — Ловша возле Мясоедово и заминировала дорогу. Утром на партизанской мине подорвался грузовик с солдатами, ехавшими в гарнизон. Машина сгорела, в перестрелке уничтожили 8 гитлеровцев.

На второй день эта же группа под носом у оккупантов — за деревней Буболи — подорвала на мине броневик. Он перевернулся и сгорел. Передневав в лесу, группа опять отправилась почти к самой Ловше, и между Мясоедово и Латково разрушила мост на шоссе через болотистую речку и тем самым парализовала движение автотранспорта на некоторое время.

14 сентября 2-й взвод Ильи Шевлюги вместе с нашими разведчиками Степаном Пашковским и Виктором Красинским вышли к дороге Бочейково — Камень и уничтожили один километр телефонной связи. Столбы спилили, провода порубили на куски. Другая группа партизан, в которую входил разведчик Кирилл Гусаков, возле гарнизона, размещенного в Таранково, поставила мину и подорвала воинский фургон. Пять гитлеровцев, сопровождавших повозку, нашли здесь себе могилу.

«Рельсовая война» продолжалась. Это был второй ее этап, под кодовым названием «Концерт». В те дни наши группы почти ежедневно наносили удары по железнодорожным коммуникациям врага. К примеру, 29 сентября с группой разведчиков я провел операцию на перегоне Зябки — Прозороки. Выбив внезапным ударом охрану из бункера, мы прорвались на железнодорожное полотно и перебили более 100 рельсов. Движение поездов прервалось на продолжительное время.

Как и обещал комиссар бригады, ровно через месяц подвели итоги боевого соревнования между отрядами. Первое место занял 2-й отряд (позднее имени С. М. Кирова; командир — Н. Г. Константинов, комиссар — В. П. Козловский). Наш отряд также отметили, он занял второе место.

И октябрь для разведки оставался напряженным. Мы вели дальний поиск — к железной дороге Полоцк — Молодечно. Готовили данные для партизанских отрядов, наносивших массированные удары по коммуникациям врага. Также неослабно следили за гарнизоном в Улле, а значит, не могли постоянно ходить на операции. Но тем не менее в ночь на 26 октября подрывники Иван и Павел Гавриловы вместе с разведчиками Иваном Киреевым и Капитоном Григорьевым с большим трудом и опасностью переправились через Западную Двину, маневрируя между многочисленными гарнизонами, пересекли шоссе Витебск — Полоцк и вышли к деревне Будоболь, что на перегоне Ловша — Оболь. Здесь они и спустили под откос воинский эшелон с живой силой и техникой, направлявшийся к линии фронта. Во время крушения оказались уничтожены паровоз, 12 вагонов и свыше 100 фашистов.

Через день, возвращаясь из разведки, Иван Киреев, Степан Пашковский и Михаил Михайлов поставили на шоссе Леоново — Федьково противопехотную мину, на которой подорвалось 6 гитлеровцев, шедших вечером на засаду.

Особенно чувствительные удары по врагу нанесли партизаны нашего отряда в ноябре. В те дни мы еще продолжали счет в честь 26-й годовщины Великого Октября. Припомню только две операции.

1 ноября группа партизан под командованием Павла Гаврилова сделала засаду недалеко от деревни Оленики и обрушила внезапный огонь на вражеское подразделение. В результате уничтожено 10 гитлеровцев, взяты трофеи.

14 ноября Александр Батило, Владимир Максимов, Терентий Белоголовкин, наш разведчик Алексей Денисов во главе с Тимофеем Гусаковым на шоссе Улла — Лепель у деревни Высокая Гора взорвали автомашину, следовавшую на Камень. Машина сгорела, убито 8 фашистов.

На первый взгляд, это небольшие партизанские операции, и вроде не стоило о них вспоминать. Однако подобные диверсии проводили все отряды и бригады Ушачской зоны, они носили массовый характер, а значит, причиняли оккупантам большой урон в живой силе и технике. Враг постоянно чувствовал себя как на пороховой бочке. Он не мог предугадать, где и когда будет нанесен следующий удар. Притом такое происходило каждую ночь, а иногда и по нескольку ударов наносили одновременно. Это — не считая крупных операций, проводимых почти ежедневно и в разных местах большими силами отрядов и бригад на территории Ушачского, Лепельского и Полоцкого районов. Мелкие «уколы» держали в постоянном страхе гитлеровцев. Кроме причиненного материального ущерба это деморализовывало и изматывало вражеские войска, которые и без того уже пали духом от больших неудач на советско-германском фронте.

Фашисты стали бояться собственной тени, и в каждом жителе, будь то старик, мужчина, женщина или подросток, они усматривали если не партизана, то связанного с ними, и люто ненавидели сельчан. Вот один из многочисленных случаев.

25 ноября, когда я с группой ушел на особо важное задание по поимке «языка» в Бешенковичах, остальные разведчики, как всегда, вели пристальное наблюдение за Уллой. Вдруг партизаны заметили, что фашисты стали хватать жителей поселка и сгонять их в один из сараев, стоявших на окраине. Люди сопротивлялись, плакали, взывали о помощи. Разведчики поняли: фашисты затевают что-то страшное, и стали еще внимательнее наблюдать за ними. Затем подошла автомашина, из кузова выгрузили канистры. Тут же вторая машина подвезла снопы, и солдаты начали обкладывать ими сарай. Медлить было нельзя, и командир отделения разведки Яков Елецкий с Алексеем Денисовым пошли на риск. Они подползли поближе и внезапно ударили из автоматов. Как обычно в таких случаях, гитлеровцы сразу же упали на землю и, отстреливаясь, стали отползать. Нескольких палачей разведчики сразили наповал. Люди, согнанные в сарай, сначала растерялись, однако вскоре поняли в чем дело, вышибли дверь и бросились одни в сторону поселка, другие — к лесу, под защиту партизан. Так разведчики сорвали замысел фашистов учинить страшную расправу над жителями Уллы.

В первых числах декабря 1943 года политруков и секретарей комсомольских организаций вызвал комиссар отряда Андрей Григорьевич Семенов. Командир Макар Филимонович Фидусов в то время был с группой на «железке», и совещание проводили комиссар и начальник штаба Иван Парфенович Щукин. Андрей Григорьевич подвел итоги боевых операций за ноябрь, отметил при этом некоторые положительные результаты. Затем остановился на недостаточной активности отдельных подразделений, командиров и бойцов.

— Сейчас, когда Красная Армия успешно ведет наступательные бои, мы должны усилить удары по врагу и действовать особенно активно, чтобы приблизить час освобождения всей Белоруссии, — заключил комиссар.

Он посоветовал рассказать бойцам своих подразделений о том, что Гомель, первый областной центр БССР, уже освобожден. Такое сообщение еще больше активизирует партизан на борьбу против оккупантов.

Начальник штаба назвал конкретные объекты, по которым следует в первую очередь нанести удар. Это отдельные участки на шоссейных и железной дорогах, вражеские колонны автомашин и обозы. Иван Парфенович поставил также ближайшие задачи и перед нашей разведкой: точнее знать замыслы врага. Он сказал, что, по данным бригадной разведки, гитлеровцы сосредоточили в Полоцке большие силы, устанавливают новые гарнизоны вдоль железной дороги, всячески стараются приблизиться к правобережью Западной Двины. Поэтому разведчики, сопровождая на боевые задания группы стрелковых подразделений, должны попутно делать и свое непосредственное дело — следить за тем, что предпринимает или намеревается предпринять враг.

— И еще. Пока Двина не стала, наступление с той стороны мало вероятно. А с Уллы глаз не спускайте. Оттуда в любой момент они могут ударить, — особо подчеркнул Щукин. — Имейте в виду: спрос будет с вас, разведчиков.

Было над чем задуматься. С одной стороны, радостная весть о взятии Гомеля, форсировании Днепра, успешном наступлении украинских фронтов, а с другой — тревожные вести: скопление фашистских войск в Полоцке и по правобережью Двины. Да, нам надо не проморгать Уллу…

Обо всем, что услышал в штабе, я доложил своему командиру разведки Ивану Попову. С ним мы подробно обговорили все вопросы и сошлись на том, что наблюдение за Уллой нужно вести круглосуточно. В то же время наши ребята-проводники, которые уходят на операции с партизанами стрелковых подразделений, обязаны вести разведку гарнизонов противника, находящихся на их пути, а если потребуется, то совместно с партизанами проводить разведку боем. Каждый проводник обязан теперь докладывать не только о выполнении основного задания, но и приносить разведданные.

И действительно, вскоре мы узнали все о гарнизонах противника, расположенных за Западной Двиной, — от Полоцка до станции Сиротино.

А между тем отдельные группы партизан продолжали выходить на операции.

Последний месяц 1943 года разведчик Кирилл Гусаков начал удачно. 1 декабря он повел подрывников Павла Гаврилова к железной дороге Полоцк — Витебск. По тонкому льду с помощью жердей они переправились через Западную Двину, благополучно подобрались к железной дороге у Сковородино (это недалеко от родной деревни Кирилла Яковлевича) и спустили под откос вражеский эшелон. Более 50 гитлеровцев оказалось погребено под обломками вагонов, много ранено.

Безусловно, не всегда были удачи. Несли мы и большие потери. Так, 12 декабря группа подрывников, шедшая на задание, нарвалась на засаду и оказалась рассеяна. С операции не вернулись Сергей Дмитриевич Багрецов и Михаил Федорович Зеньков. О них мы так ничего и не узнали, пропали, как говорится, без вести…

Особо важное задание

1

В конце ноября 1943 года командира разведки Ивана Митрофановича Попова и меня срочно вызвали в штаб отряда. День клонился к вечеру, и мы по пути гадали, почему так неотложно понадобились в Ратьково.

Подъехали к штабу, расседлали лошадей, зашли и доложили о своем прибытии. Макар Филимонович Фидусов кратко изложил, зачем вызвали. Есть приказ комбрига взять «языка», и не где-либо, а в самих Бешенковичах. Комиссар отряда Андрей Григорьевич Семенов тут же вступил в разговор и посоветовал на эту трудную и опасную операцию направить самых надежных и смелых ребят. Начальник штаба Иван Парфенович Щукин потребовал представить подробный план операции завтра утром…

Мы с командиром переглянулись: задача-то ясна, но почему именно из Бешенковичей нужен «язык»? Попов осторожно повел разговор, ссылаясь на то, что Бешенковичи — не наша зона, разведчики не очень хорошо знают местность. Если уж надо «язык», то брать его следует в Улле: он принесет нам больше пользы, чем «язык» из Бешенковичей. Ведь Улла — это, так сказать, наш «родной» гарнизон. Здесь мы знаем каждую тропинку, пути подхода и отхода, да и о противнике известно не все.

Командир отряда глянул на Попова и еще раз повторил:

— Нужен «язык» из Бешенковичей. Это приказ комбрига. Ясно?

Приказ есть приказ.

Смягчая накал разговора, комиссар по-отечески начал:

— Вы знаете, ребята, какие силы гитлеровской армии противостоят нашим войскам на витебском направлении? Здесь держит оборону 3-я танковая армия вермахта под командованием генерал-полковника Рейнгардта. Основной артерией, снабжающей всем необходимым эту огромную силу, является шоссейная дорога Парафьяново — Докшицы — Березино — Лепель — Камень — Бешенковичи — Витебск. Только эта дорога пока что служит танковой армии, хотя она и зажата со всех сторон партизанами. Гитлеровцы ее удерживают изо всех сил — зубами и руками вцепились в нее, потому что иного выхода у них нет. Потеряй магистраль — и они полностью парализованы.

Тут же пояснил нам ситуацию и начальник штаба:

— Шестого октября советские войска заняли Невель и тем самым вбили клин на стыке групп гитлеровских армий «Центр» и «Север», а затем, прорвав оборону противника под Городком, вышли на территорию нашего родного Сиротинского района. Это около деревень Ровное, Стариновичи и у Старого Сиротина. Железная дорога Витебск — Полоцк находится под постоянным обстрелом нашей артиллерии, да и партизаны часто дают о себе знать. Теперь понятно, почему нужен «язык» из Бешенковичей?

Фидусов подозвал нас к карте, развернутой на столе:

— Взгляните: от Бешенковичей они установили большой гарнизон в Бочейково. Для того, чтобы укрепить эту магистраль и одновременно удержать перекресток дорог на Чашники и Уллу, кстати, хорошо вам знакомых.

Далее Фидусов рассказал, что гитлеровцы разместили в направлении Лепеля крупный гарнизон в Камене. Это также важный узел шоссейных дорог: от него идет вторая ветка на Уллу и сходится с бочейковской в Сокорово, в каких-то десяти километрах от Уллы. Сокоровский гарнизон сильно потрепали местные партизаны и в конце концов выбили оккупантов оттуда. Таким образом, важные участки дороги Бочейково — Улла и Камень — Улла, которые выходят на железнодорожную станцию Ловша, гитлеровцы потеряли. Правда, оккупанты уже четыре раза пытались из Уллы захватить Большие Бортники, а затем вернуть и Сокорово, но пока им это не удалось.

Да, мы знали, что гарнизон в Бочейково несколько раз громили местные бригады — имени В. И. Чапаева и «За Советскую Белоруссию». Последний раз его полностью разнесла бригада «Алексея» (А. Ф. Данукалова). Но гитлеровцы опять (уже в который раз!), не считаясь с большими потерями, восстановили его. Примерно такая же участь постигла и гарнизон в Камене. Еще осенью 1942 года в пух и прах его разбил конный отряд А. К. Флегонтова, двигавшийся в тыл врага из-за линии фронта. Затем этот крупный гарнизон несколько раз громили местные партизаны, но гитлеровцы изо всех сил удерживали его.

— Почему? — продолжил свою мысль командир отряда. — Потому что шоссе для них является дорогой жизни. Теперь вам понятно, почему командование бригады придает такое важное значение Бешенковичам?

Мы с Поповым переглянулись: разъяснения командования отряда раскрыли нам глаза. Постоянно занятые боевыми делами в разных направлениях, мы, естественно, не могли знать этого.

— По данным бригадной разведки, именно в Бешенковичах размещается оперативный отдел штаба 3-й танковой армии, именно там разрабатываются все операции против партизан, а на фронте — против Красной Армии, — заключил Макар Филимонович. — Ваша задача — установить точно, где пребывает командующий танковой армией со своей ставкой-штабом, какие воинские части находятся в Бешенковичах, что они намерены предпринять в ближайшее время.

Фидусов выразительно посмотрел на меня:

— Задание взять «языка» командование отряда возложило на тебя, Федотов. Бери, кого хочешь из своих разведчиков, любое вооружение, но задача должна быть выполнена во что бы то ни стало. Вопросы будут?

Вопросов у нас не было.

2

Тогда мы еще не знали, да и не могли знать, что командование 1-го Прибалтийского фронта и Центральный штаб партизанского движения в декабре 1943 года планировали начать совместную операцию по высадке авиадесантного корпуса на территории Полоцко-Лепельской партизанской зоны, чтобы нанести общий удар сначала по Полоцку, а затем ударить с тыла и по Витебску. Об этом я узнал только после войны. Возможно, задание по захвату «языка» в Бешенковичах связывалось с запланированной в «верхах», но так и не состоявшейся операцией…

На обратном пути из Ратьково мы решили, что для выполнения задания не нужна большая группа людей, но они должны быть надежными. С каждым из наших разведчиков можно было идти на эту операцию, никто из них ни при каких обстоятельствах не подведет. Тем не менее Попов сказал:

— Тебе идти, ты и подбирай. Я только могу порекомендовать Ивана Киреева. Хоть он и небольшого росточка, но верткий и ловкий, проползет, где нужно, сделает все, что потребуется. Такой необходим при захвате «языка». Второй должен быть физически сильным парнем. Чтоб мог любого гитлеровца скрутить и понести на себе. Думаю, для такой цели подойдет Михаил Михайлов. Сильнее его в нашей разведке никого нет. Притом он даже в самой сложной ситуации не растеряется.

Я полностью был согласен с командиром и в первую очередь подумал именно об этих ребятах.

— А третьего, — сказал я, — думаю взять Степана Пашковского. Не раз проверенный на деле разведчик. Главное, хладнокровен, расчетлив в любой обстановке. Кроме того, у него есть какие-то своеобразные способности: незаметно, по-тигриному подкрадываться, по-змеиному подползать, по-рысьи набрасываться на противника.

— Вот видишь, — оживился Иван Митрофанович, — наши с тобой мнения совпали по всем кандидатурам.

Прибыв в расположение разведки, командир распорядился созвать к нему всех, кто был на месте. Когда ребята собрались, Иван Митрофанович поднялся из-за стола, окинул разведчиков внимательным взглядом и сообщил:

— Мы с политруком Федотовым только что получили задание — взять «языка» в Бешенковичах.

На минуту ребята задумались: особенно озадачило и вызвало недоумение то, что «язык» нужен из Бешенковичей. Помкомвзвода Григорий Гусаков задал тот же вопрос, что и мой командир задал Фидусову: почему за «языком» надо идти в Бешенковичи, если его проще захватить в Улле или Фролковичах?

Попов так же, как и командир отряда, правда, без всяких комментариев ответил:

— Обязательно из Бешенковичей. Это — приказ командования бригады.

Все молчали. Молчали и мы с командиром. Каждый осмысливал задание. Потом разведчики стали советовать, каким образом можно успешнее выполнить его. Много было и добровольцев пойти в Бешенковичи.

Иван Митрофанович внимательно выслушивал каждого. Но по его лицу я заметил, что план этой операции у него уже созрел и теперь он старается узнать у разведчиков какие-либо полезные для предстоящего дела детали. Затем Попов поднялся и сказал:

— Задание ответственное, к его выполнению нужно отнестись со всей серьезностью. И хотя Бешенковичи не «наш» гарнизон, разведчики его тоже знают.

Конечно, все помнили, как ровно три месяца назад партизаны разогнали немецкую охрану и уничтожили кирпичный завод, который выпускал продукцию для строительства вражеских укреплений за Витебском. Гитлеровцы сначала оказали сопротивление, затем не выдержали натиска и разбежались. А совсем недавно наши же хлопцы в самих Бешенковичах, как говорится, из-под носа фашистов вывезли целый кожевенный завод с различными химикатами, оборудованием. И даже директора захватили.

— Как видите, не так страшен черт, как его малюют, — сказал Попов. — В сам поселок не так уж трудно проникнуть. Сложнее будет захватить «языка». Еще сложнее выйти с ним из гарнизона. — Он выдержал паузу и добавил: — На выполнение задания пойдут Михайлов, Киреев, Пашковский и политрук Федотов.

Командир одним взглядом дал понять, что это — приказ.

Разведчики, которых назвал Иван Митрофанович, остались в хате, остальные ушли. В деталях мы обсудили план операции, изложили его на бумаге и, немного передохнув, рано утром поехали в Ратьково.

Командование отряда придирчиво рассматривало наш план: много было вопросов и у командира, и у комиссара, и у начальника штаба. В конце концов план они одобрили.

Тем временем Михаил Михайлов, Иван Киреев, Степан Пашковский готовились к операции, продумывали все до мелочей — вплоть до кляпа, веревки, ножей. Подогнали обувь и одежду, проверили оружие, наметили маршрут туда и обратно. Примерно половину пути до Бешенковичей решили ехать на повозках: так быстрее прибудем к месту и сэкономим свои силы.

3

25 ноября 1943 года рано утром на двух повозках мы выехали на задание. Напрямую от Ратьково до Бешенковичей около 30 километров. Из Дыболей отправили повозки назад, а сами переправились на правый берег Уллы. Здесь уже требовалась осторожность: кругом гитлеровские гарнизоны. И действительно, подходя по речке Свечанке к Дуковщине, обнаружили в деревне вражеское гнездо. Это на дальних подступах к Бешенковичам, а ведь вокруг самого городского поселка гарнизоны почти во всех деревнях. Чем же такое вызвано? — гадали мы.

Рассуждая, незаметно приблизились к Пятигорску. Постояли, прислушались, присмотрелись. И вдруг оттуда — пулеметная очередь. Обнаружить себя нельзя ни в коем случае. Значит, и в этой деревне противник.

Когда подошли к Залужью, уже начало темнеть, да и погода выдалась пасмурная. Осторожно подобрались к этой деревне и отчетливо услышали немецкую речь, следовательно, и здесь гарнизон.

Повернули к Дроздам. Эту деревню знали хорошо: в ней приходилось бывать, тут у нас имелись надежные люди. Но, по всей вероятности, и там гитлеровцы прочно обосновались, нужно быть предельно осторожными.

Тихонько переговариваясь, подыскали в кустарнике место для ночлега.

На рассвете все же решили подойти к Дроздам. Деревня одним концом выходила к Западной Двине. Улица прямая, дома добротные, видно, только перед самой войной сюда сселились хуторяне. Осторожно высунулись на край кустарника, и все — как на ладони. Смотрим, из первого дома выбежали гитлеровцы — на зарядку. На бугре возле деревни виднелись небольшой бункер и окопы, а сама высота была изрыта траншеями и ходами сообщения. Да, нелегко будет возвращаться, если фашисты по тревоге поднимут окрестные гарнизоны…

На дневку обосновались в глубине этого же кустарника, так как до Бешенковичей оставалось совсем немного. Медленно и напряженно потянулось время. К вечеру низко опустились облака, пошел мелкий дождик. Как только стемнело, стали пробираться вперед по кустарнику.

Большое дело — натренированность разведчика. Походка у него выработана осторожная, подкрадывающаяся. Под ногами не треснет веточка или сучок, не чавкнет грязь. Такой не оступится в яму или лужу, не отпустит от себя ветку, иначе она хлестнет идущего сзади товарища. Любой разведчик хорошо ориентируется на местности и днем и ночью. У него натренированный слух. По приметам он может определять погоду на завтра.

К полуночи подошли к Мамойкам — это в 5–6 километрах от Бешенковичей. Залегли и внимательно прислушивались, стараясь определить, что делается в деревне. Впереди ни огонька, тщательная светомаскировка и в Бешенковичах. Неожиданно засветились ракеты, затрещали пулеметы. Обычная тактика фашистов — пострелять, чтобы попугать кого-нибудь, и успокоиться.

Посоветовавшись, решили как можно ближе проникнуть к поселку и начать изучение обстановки. Операцию намечали осуществить вечером, как только стемнеет. Но это так намечалось, а как получится, подскажут обстоятельства.

Всю ночь из поселка доносился гул моторов, автомашины двигались в сторону Витебска и обратно. Слышались крики, возня, топот ног, иногда какая-то музыка, пьяные песни.

Когда рассвело, неподалеку от себя мы увидели контрольно-пропускной пункт — будку и шлагбаум. Это на окраине поселка при въезде на шоссе, ведущее на Лепель. По-моему, у всех нас мелькнула одна и та же мысль: именно тут судьба нам взять «языка». Притом какого! Самого что ни на есть полноценного. Потому что ни один «язык» не может знать того, что знают служащие контрольно-пропускного пункта. По долгу службы они пропускают в гарнизон и выпускают из него автомашины, повозки, солдатские подразделения. Проверяют документы у гражданских лиц, у шоферов и даже у офицеров. На КПП они — полные хозяева. Мы знали из опыта, что на контрольно-пропускных пунктах несут службу одни и те же люди. Значит, и здесь должно быть так.

Недалеко от шлагбаума заметили небольшой бункер — дом, наполовину врытый в землю. Над самой землей на все четыре стороны прорезаны окна-бойницы. Вместо крыши бревенчатый накат, а на нем толстый слой земли. Выходит, одновременно и казарма, и огневая точка — видны дула пулеметов. Однако бункер сейчас меньше нас интересовал. Все свое внимание сосредоточили на пропускном пункте.

За день мы изучили распорядок несения службы на КПП. Командовал здесь унтер-офицер. Сменял он солдат через каждые три часа. Сам приводил их, ставил на пост, давал дополнительный инструктаж и вместе со сменившимися уходил опять в бункер.

Мы переглянулись: это плохо, потому что они постоянно ходят группой. Как же быть? С тремя-четырьмя солдатами во вражеском гарнизоне нам не справиться, если напасть на них во время смены караула. Нет, так нельзя — это приведет к неизбежному провалу операции. Решили ждать случая, ни в коем случае не уходить с этого места.

Наблюдая, установили такие детали: на КПП разговаривали и по-немецки, и по-русски, хотя форма на всех армейская полевая, вооружены автоматами и винтовками, в сумках на поясах висят гранаты с длинными деревянными ручками, ребристый бочонок-противогаз — с другой стороны на боку. Службу свою знают хорошо. У гражданских лиц, проходивших через контрольно-пропускной пункт, один внимательно проверял документы, второй со знанием дела производил обыск, третий стоял в стороне с автоматом на изготовку — в любой момент мог пустить очередь. Военнослужащих не обыскивали, но документы у них проверяли придирчиво.

За время нашего наблюдения прошло три смены. На четвертую заступили те, которые сменились рано утром. Следовательно, всего здесь десять — двенадцать солдат. Свободные от несения службы, по-видимому, отдыхали в самом бункере. Оттуда, когда открывалась дверь, доносились хохот, выкрики, игра на губной гармошке, а однажды по-русски зазвучала песня «Ой ты, Галю, Галю молодая»…

Уже стало невмоготу лежать между сырых кочек, скорчившись в три погибели. Омертвели ноги, сами продрогли, проголодались. Считай, сутки ничего не ели, хотя в каждом вещмешке, спрятанном рядом под кочками, есть сухари и отварная говядина. Но нельзя даже пошевелиться, переговариваемся только жестами и мимикой губ. Хорошо еще, что на КПП нет собак, а то учуяли бы нас, и тогда бы все пропало.

Время близилось к вечеру, когда один солдат вышел из бункера и направился левее нас, к «нашим» кустам. В той стороне, куда он шел, по всей вероятности, отхожее место. Будто по команде, «толкнули» друг друга глазами, взглядом показывая на солдата, возвращавшегося обратно в бункер. Моментально созрел план, где нужно брать «языка».

Начал моросить дождь, затем подул ветер, стал рвать облака. В их разрывах то появлялся, то скрывался узкий серп луны. Ночь обещала быть темной и ветреной — то, что нам надо.

Стемнело. Прекратилось движение автомашин и повозок в сторону Лепеля и обратно. Видимо, партизаны проучили гитлеровцев. А вот со стороны Витебска нескончаемым потоком шли автомашины туда и обратно, правда, с притушенными фарами. Минуло то время, когда фашисты не признавали никакой маскировки! Сейчас боялись наших самолетов. Они часто налетали и бомбили это осиное гнездо. Эх, если бы сейчас налетели и устроили тарарам! Такой шумок был бы нам кстати: под него мы решились бы броситься на бункер КПП и перестрелять фашистов, оставив только одного — «языка».

Вдруг послышался характерный скрип двери бункера, кто-то вышел из него и, подсвечивая себе под ноги фонариком, направился к кустам.

Иван Киреев и Степан Пашковский приготовились к прыжку. Натянулась «нервная пружина» и у меня. «Сейчас все должно решиться в один миг — пан или пропал, — мелькнуло в голове. — Дальше ждать нельзя…»

Как и было заранее распределено между нами, Киреев и Пашковский выдвинулись для рывка. Они должны схватить «языка», скрутить его, сунуть в рот кляп, связать по рукам и ногам и вместе с подоспевшим к ним Михайловым утянуть с собой. Я же обязан прикрывать группу захвата с пленным, если ее обнаружат и станут преследовать.

Не успел я, как говорится, и глазом моргнуть, как возле туалета послышались возня, приглушенный храп, а затем и шелест кустарника. Я понял: группа захвата сработала! Через минуту уловил ее движение у себя за спиной.

Теперь наступила моя очередь — жду погони. Но что это? Молчок, ни звука — у бункера совершенно спокойно. Преследования нет.

Догнал своих. Смотрю: они втроем изо всех сил волокут за собой четвертого. Подниматься еще нельзя, могут заметить с КПП. Теперь как можно быстрее от места, где «наследили».

Тащили мы свой «трофей» и под мышки, и за ноги. Тяжелый попался! Быстрее, быстрее, пока не хватились там, в бункере. Если обнаружат пропажу, в один миг обложат нас, и тогда трудно будет не только уйти с «языком», но и самим ноги унести.

Протянем немного, остановимся, прислушаемся, глотнем воздуха и снова вперед. Кажется, целую вечность тащим пленного, а у нас слева еще только деревня Мамойки — окраина Бешенковичей. Здесь — гарнизон! Отсюда — подальше…

Перевалили большак Бешенковичи — Дуковщина. Остались справа и Дрозды — красивая деревня, упирающаяся улицей в Западную Двину. Взяли направление на Залужье, чтобы возле нее проскочить в большой лесной массив, что тянется по берегу реки. Там можно осмотреться, перевести дух и по лесу двигаться к дому.

Легко сказать — к дому. Мы еще среди вражеских гарнизонов, пока еще не вышли даже в относительно безопасную зону.

— Посмотрите трофей, — шепотом бросаю на ходу своим ребятам. — Может, мертвого тащим…

Приложил ладонь ко лбу пленного: нет, живой, голова теплая, да и сопит.

В это время сзади нас, примерно в том месте, где находился КПП, началась отчаянная стрельба, одна за одной взвились ракеты, и стало видно, как днем. Мы насторожились. Однако стрельба так же внезапно прекратилась, как и началась. На душе поспокойнело: нас пока, видно, не преследуют. Если бы гитлеровцы обнаружили пропажу, не то было бы. Значит, стреляли по привычке — для острастки и самоуспокоения.

В лес, быстрее в лес! Теперь главное скрыться, замести следы.

Темень сплошная, только в гарнизонах взлетали ракеты и потрескивали пулеметные очереди. Наш проход — между Залужьем и Ворохобками — пока свободен. Мы уже были близки к цели, но все же осторожно обошли гарнизон и попали в какое-то болото. Искать обход некогда, и мы двинулись через топь. Ракеты, взлетавшие в гарнизоне, подсвечивали нам путь. Но это же и опасно, нас могли заметить, поэтому мы часто прижимались к кочкам и низкорослым голым кустам.

Наконец болото кончилось. Начался крупный осинник, а затем пошли толстые ели. С километр прошли еще в глубь леса и остановились: нужно передохнуть, осмотреть плененного, привести себя в порядок.

Промокшие до нитки, мы через полчаса так окоченели, что зуб на зуб не попадал. Наш пленник — в одном френче — тоже корчился от холода. Киреев под огромной елью быстро разжег небольшой костер. Сразу стало легче на душе. Немного обогрелись, и невыносимо захотелось есть. А вещмешки-то остались там, у КПП под кочками?..

Пленник крутил головой, извивался, мычал: неудобно, конечно, связанному да еще с кляпом. Мы и его подтянули ближе к костру, Степан вынул кляп и — ужас! Он заговорил по-русски.

— Свой я, не немец. Из бригады Каминского…

Мы опешили: нам-то нужен был немец, а не предатель из бригады такого же предателя Каминского…

Эту «армию» партизаны хорошо знали. Отпетые сволочи, жестокие и беспощадные как к партизанам, так и к мирному населению!

И все же нам требовалось немедленно заполучить от него сведения: кто знает, что произойдет впереди. Пленный показал, что штаб Каминского находится в Лепеле.

— Партизан боимся не только мы, но и немцы, — заискивал перед нами «язык».

Далее он охотно рассказал, что один из полков бригады, в котором служит, специально обучался несению службы на КПП. Солдат знакомили с образцами всех документов, выдаваемых оккупационными властями гражданским и военнослужащим, а также с формами пропусков на перевозимые грузы. Их обучали методам распознавания партизан и связных, приемам, которыми пользуются те, чтобы проникнуть в гитлеровские гарнизоны с целью диверсий, разведки или встреч с подпольщиками. «Контролеров» учили распознавать поддельные документы, правилам и приемам производства обысков тех, кто входил в гарнизон или выходил из него. Преподаватели обращали особое внимание на обыск местного населения. Словом, этот подонок был подготовлен по всем правилам для борьбы с партизанами и подпольщиками. На вопрос, приходилось ли им задерживать на КПП партизан или связных, предатель отвечал уклончиво.

— Участвовал ли ты сам в боях против партизан? — спросил Иван Киреев.

— Да, приходилось. Летом 1943 года наш полк проводил операцию против партизан в деревнях Пышно, на Тартаке и в других местах. Но я всегда был в тылу с ранеными. Правда, иногда подвозил патроны, — мямлил предатель. — А в самих боях не участвовал, нет.

— Много ли войск вермахта в Бешенковичах?

— Много, очень много…

— Точнее, точнее.

— Определенно сказать не могу, потому что через каждые десять дней воинские части меняются. Одни приезжают на отдых, другие уезжают.

— Где находится штаб 3-й армии? — задал я главный вопрос.

Предатель или скрывал, или на самом деле этого не знал.

— Не знаю, — ответил он. — Но штаб тыла в Бешенковичах. Это точно знаю, потому что наша контрольно-пропускная служба подчиняется ему.

— Что намерены гитлеровцы предпринять в ближайшее время на фронте и против партизан?

— Я — солдат и знать мне не положено, — ответил «язык». — Знаю свою службу и все. Больше меня ничего не интересовало…

— А что, за тебя фюрер думает? — зло бросил Степан Пашковский.

Предатель промолчал.

Истинное лицо этого подонка, вся его подноготная нам стала ясна. Как и всякий предатель, он оказался большим трусом, просил и молил сохранить ему жизнь, так как, мол, у него есть дочурка, которую очень жалеет. Он согласен воевать в партизанах, потому что «никогда не любил немцев»… Рассказал и о том, где родился, учился и работал до войны, как попал в плен, стал предателем. Словом, выложил все.

Забрали мы у него документы, сняли с ремня подсумки с патронами и с наступлением рассвета решили продолжить путь к дому. Боялись, чтобы ночью не заплутать и не выйти на какой-нибудь гарнизон…

Смотрю на своих ребят и вижу: не очень-то они довольны «языком», на лицах написано одно — не стоит овчинка выделки… Но я сам думал по-другому. Этот «язык» не простой. Во-первых, много интересного сообщил о немецкой системе контрольно-пропускной службы, о большой насыщенности войск в Бешенковичах. И главное — о спешном строительстве двух линий обороны. Первая возводилась в районе Островно и по левобережью Западной Двины, вторая — перед Бешенковичами. Это уже глубоко эшелонированная линия обороны, протяженность ее — около 60 километров. Заслуживали также внимания показания о размещении штаба тыла 3-й немецкой танковой армии. Во-вторых, много сведений «язык» сообщил о структуре, численности и вооружении бригады Каминского.

4

Собираясь в путь, предупредили пленного: если сделает хоть один шаг в сторону или крикнет, тут же будет расстрелян. Обстановка требовала такой осторожности и осмотрительности. Ведь мы еще находились в каких-то 3–4 километрах от Бешенковичей, а вокруг вражеские гарнизоны.

Только поднялись, чтобы идти, как впереди раздалась стрельба из пулемета. Тут же, словно в ответ, застрочили автоматы позади нас, в Дроздах, взвились ракеты. Что бы это значило? Мы встревожились. Глянул я на предателя, и мне показалось, что он обрадовался, надеется на спасение. В такой ситуации нельзя спешить, но и медлить опасно. Глазами показал Степану Пашковскому следить за «языком», а для большей надежности связать ему руки.

По лесу продвигались осторожно. Нужно было проскользнуть между Залужьем и Ворохобками, откуда только что доносился пулеметный огонь. Шли редкой цепочкой, плененный — под конвоем Степана — позади нас. Только выбрались на лесную дорогу, как вдруг ударили по нас. Мы залегли: нужно сориентироваться. Но тут сзади раздался крик предателя:

— Сюда-а!

Крик этот потонул в сплошных автоматных очередях. Впереди, на той стороне просеки-дороги, оказалась засада, которая и вела плотный огонь.

Только я высмотрел цель и лихорадочно прикинул, какое принять решение, как ко мне по-пластунски подполз Степан Пашковский. Видно, понял мой вопросительный взгляд, потому что сразу показал жестом руки — резко провел по шее, и я понял: «языка» он успокоил без выстрела…

Молчала засада, притаились и мы. Каждый из нас думал об одном: как выйти из этой западни? Мысленно прокручиваю весь ход поиска, стараюсь понять, где допущен просчет, почему нас обнаружили гитлеровцы и каким образом незаметно обложили. Мгновенно сверкнула догадка: нас заметила поисковая группа. У нее мало сил, она ждет с минуты на минуту подкрепления. Тогда гитлеровцы начнут проческу этого маленького лесочка — и нам несдобровать! Надо не медлить ни минуты. Прорыв и только прорыв — внезапный, напористый!

Достал «лимонку». Степан догадался о моем решении и тоже сунул руку себе за пазуху. Скосил я глаза влево: вижу Михайлова. Он смотрит на меня и понимает: сейчас пойдем на прорыв, как говорится, штыком и гранатой. Иван Киреев будет бить из автомата. Правильно: ошеломить их и вырваться из окружения, пока не пришло подкрепление.

Степан Пашковский, изловчившись, лежа швырнул гранату. За ним — Михайлов. Все вскочили одновременно. Иван резанул из автомата, а я запоздало бросил свою «лимонку».

Пригнувшись, мы устремились вперед. Пробежали несколько метров. Сзади по нас открыли огонь, но уже не такой плотный. Залегли, заняли оборону: думали, будут преследовать, но — тихо. И мы быстрее от этого места, чтобы еще раз не захлопнулась ловушка.

Остановились на отдых в лесу под Болбечьем. Обсудили все происшедшее. Поспорили. Единодушны были в том, что своевременно вырвались из капкана, устроенного гитлеровцами. По всей вероятности, они все же догадались, куда девался их холуй. Видно, преследователи, хоть и с опозданием, но обнаружили наши следы, особенно там, где волокли «языка». Ночью же преследовать не особенно старались, тем более, что схвачен не их солдат. А лесок, где мы остановились и допрашивали «языка», окружили и ждали подкрепления.

Как бы там ни было, а ценные сведения для командования отряда и бригады мы от «языка» получили. Принесли и трофеи, и личные документы. Все данные, выведанные при допросе «языка», мы с Поповым обобщили, изложили письменно со своими выводами и предположениями.

В сведениях о боевой деятельности бригады за ноябрь 1943 года это отражено кратко и сухо:

«1-й отряд. Разведка гарнизона в Бешенковичах (захват „языка“). Разведка 4 человека под руководством т. Федотова поймала предателя из гарнизона Бешенковичи… Трофеи — одна винтовка, две гранаты, 60 патронов».

Под Уллой

1

В начале зимы 1943/44 года не было дня, чтобы партизаны не нападали на транспорт, питавший всем необходимый улльский аэродром.

Как-то раз к нам, разведчикам, заглянул комбриг Николай Александрович Сакмаркин. Возвратившись из дальнего поиска — вели разведку в сторону Полоцка, — мы, немного передохнув, занимались разными житейскими мелочами. Одни пришивали пуговицы, другие штопали прохудившееся, третьи вместе с хозяйкой хаты возились у печи. Иван Попов, сунув валенок с полупришитой подошвой под стол, быстро вскочил со скамьи, взмахом левой руки отбросил пшеничного цвета прядь волос со лба — хотел доложить о результатах поиска. Николай Александрович мельком глянул на ноги командира взвода разведки, аккуратно обернутые портянками, сказал с улыбкой:

— Вольно, казак! Докладывай сидя, — и сам присел.

Почему-то Сакмаркин, всегда дотошно интересовавшийся любым поиском, даже не принесшим существенных результатов, сегодня не вникал в подробности, не переспрашивал и не уточнял. Молча кивал, соглашаясь, порой невпопад, с тем или иным предположением нашего командира. Иногда он почему-то пристально посматривал на галифе Ивана Митрофановича. Буквально накануне поиска тот нашил новые леи. Теперь они были заметно обшарпаны — пришлось немало поелозить по-пластунски.

Комбриг вдруг перебил Попова:

— Все ясно… Теперь давай-ка выйдем, подышим кислородом. Федотов, — обернулся он ко мне, — ты хочешь глотнуть свежего воздуха?

Всем стало понятно, что комбриг хочет поговорить с командиром и политруком разведки наедине. Но когда ребята по одному стали исчезать из крестьянской хаты, он повысил голос:

— Неужели не ясно: я сказал подышать свежим воздухом вместе со мной только двоим.

День был морозный, дул северный ветер. Комбриг печатал шаг сосредоточенно и молча.

Минули концевую хату. Впереди, на берегу озера, маячили двое часовых.

— Нет, ни от кого не спрячешься, — Николай Александрович весело улыбнулся. — Да и, видно, не стоит прятаться. Разведчики моментально определят, о чем был у нас разговор. — Он вдруг приостановился, сказал отрывисто: — Гарнизон в Больших Бортниках следует немедленно порешить. Поэтому, Иван Митрофанович, все внимание — на Большие Бортники. Все должны узнать до мелочей. Докладывать лично мне. Понятно?

Он, кадровый командир, по привычке выпрямился перед нами. Мы тоже вытянулись по стойке «смирно».

— Да ладно вам, — досадливо махнул комбриг рукой. — У меня это неискоренимо. А вам-то зачем привыкать?..

Вот так был определен для нас постоянный объект разведки — гарнизон Большие Бортники, вклинившийся в нашу партизанскую зону. Предстояло изучить там расположение огневых точек, наличие живой силы и вооружения. Между прочим, это вражеское гнездо находилось примерно в трех-четырех километрах от места расположения нашей разведки. Насолило оно нам, как говорится, до чертиков, и мы с большой охотой и старанием принялись выполнять приказ командования бригады. Предполагалось, что, разгромив здесь противника, мы при благоприятных обстоятельствах с ходу могли бы смять гарнизон в Фролковичах и атаковать аэродром. Такая перспектива нас радовала, и наша разведка тут же включилась в работу. Тактика обычная: постоянное наблюдение — и день, и ночь не спускать глаз с гарнизона. Однако проникнуть туда не удавалось: слишком строг контрольно-пропускной режим. Поэтому чаще всего проводили разведку боем, выясняли наличие огневых точек. Правда, таким способом добычи информации не увлекались, он сопряжен с жертвами, а кому хочется терять друзей-товарищей?..

Как и раньше, ходили в поиск посменно: то Иван Попов, то я с группой бойцов. Отправлялись на задание хорошо экипированными. Надевали все теплое, шерстяное: на ногах — чулки-самовязки, валенки, поверх тулупов или полушубков — маскхалаты, чтобы быть незаметными на белом снегу. Вооружались до зубов. Брали автоматы, диски, гранаты, вещмешки набивали патронами. Меньше всего сухарей или хлеба. Подползали к гарнизону метров на 200–250. Не подползешь — не увидишь и не услышишь, что там творится. Ближе подберешься — могут заметить при вспышках ракет и смешать тебя со снегом и мерзлой землей.

Через неделю мы уже разведали места, куда гитлеровцы заглядывали в первую очередь, куда изредка. Нашли и две точки, откуда удобнее всего было вести наблюдение (патрули туда вовсе не заходили). Первая — напротив деревни, где располагался гарнизон. Строилась деревня незадолго перед войной — улица прямая, широкая, просматривалась из конца в конец. Эта точка и стала главной при наблюдении. Вторую точку, откуда можно было следить за гитлеровцами, выбрали в тылу противника, то есть со стороны Уллы. Это оказалось еще более безопасное место: здесь гитлеровцы меньше всего ждали нас. Чтобы не выявить себя, мы все же вели наблюдение то с фронта, то с тыла.

Однажды лежу со своей группой и вижу: бежит прямо на меня целая рота во фронтовой форме. Поднял бинокль: нет, не те, что постоянно несут охрану. Те — в годах, а эти — лет по 18–19, не больше…

Мы буквально слились со снегом, не шелохнемся. А они все ближе, уже ползут по-пластунски. Затем раздались команды, и солдаты, спешно окопавшись в снегу, открыли бешеную стрельбу по опушке, где мы находились. Стреляли по соснам. Пули взвизгивали над нашими головами, глухо врезались в деревья, иногда срезали ветви и взвывали рикошетируя… Резануть бы из двух пулеметов — и добрая часть гитлеровцев осталась бы навечно неподалеку от этой заснеженной опушки!

Но тут в голову пришла мысль, которую позже подтвердили наши связные: это же недавно призванные — новое пополнение, которое обучают для фронта и, видно, заодно и для борьбы против партизан.

Нет, мы и намека не подали, что находимся в каких-то ста метрах от того места, где шли тактические занятия. Доложили командиру отряда, а он — комбригу. Николай Александрович Сакмаркин дал «добро»: следует проучить гитлеровцев не на теории, а на практике.

Через день, когда новобранцы пошли в наступление на опушку, мы, взяв с собой и третий ручной пулемет, открыли огонь. Не поняв сначала, что случилось, они продолжали бежать, а когда стали падать убитые и раненые, когда увидели кровь на снегу, остановились как вкопанные и все рухнули на землю.

Минут через десять в гарнизоне, видно, поняли, что произошло, и открыли по опушке минометный огонь. Разведчики подхватили оружие и — в лес.

Больше в этом гарнизоне новобранцев не обучали.

2

К началу 1944 года Полоцко-Лепельская оперативная группа во главе с секретарем Лепельского подпольного райкома КП(б)Б Героем Советского Союза полковником Владимиром Елисеевичем Лобанком объединила 16 партизанских бригад. В их боевой состав на 15 января 1944 года входило 119 отрядов общей численностью более 17 тысяч партизан. Народные мстители контролировали и были полными хозяевами огромной территории в тылу врага — Полоцкого, Лепельского, Ушачского, Бешенковичского, Чашникского и других районов. Партизаны постоянно нарушали или блокировали коммуникации противника, препятствовали оперативному маневру силами и средствами, вынуждали его держать огромные охранные подразделения, отвлекать фронтовые части на борьбу против партизан.

Опасаясь наступления Красной Армии на этом направлении, командующий 3-й немецкой танковой армией генерал-полковник Рейнгардт зимой 1943/44 года решил обезопасить свои тылы и начал активную разведку обороны партизанской зоны, нащупывал слабые места.

К этому времени оборона бригады имени В. И. Ленина проходила по линии Городище — Островляны — Усвица — Аделино — Коренево — Капустино — Тенюги — Козейщина — Стаи — Шарки — Слобода — Бортники. Короче, по населенным пунктам левобережья Западной Двины и далее по реке Улла к ее верховьям. Все эти деревни располагались неподалеку от гарнизона в Улле и сильно укрепленных подступов к нему. Командование бригады знало, что противник концентрирует свои силы вблизи границ партизанской зоны, поэтому все отряды были приведены в повышенную боевую готовность и находились на своих участках обороны.

На рассвете 16 января 1944 года крупные силы вражеской пехоты при поддержке танков и артиллерии начали наступление с Уллы на оборону нашего отряда и соседнего — имени С. М. Кирова. Как раз в это время под Фролковичами вел поиск Иван Митрофанович Попов с пятью разведчиками. Они тотчас же обнаружили гитлеровцев и уже возле моста из засады нанесли неожиданный удар по их передовому подразделению. Внезапность массированного огня в первые минуты посеяла замешательство в рядах противника, приостановила его. Этого было достаточно, чтобы стрелковые взводы двух наших отрядов, услышав бой, заняли оборону. Вскоре прискакали и сами разведчики, доложили о примерной численности наступавших.

Враг главным образом навалился на участок обороны нашего отряда имени М. В. Фрунзе: Козейщина — Тенюги — Бальбиново — Ратьково. До полудня длился упорный бой: ни одна из сторон не уступала.

В полдень гитлеровцы подтянули артиллерию и выдвинули танки. То они, то мы постоянно контратаковали. И обе стороны несли потери. Идя рядом со мной в атаку с гранатой в руке, упал прошитый автоматной очередью Дмитрий Гусаков. Я отлично знал его, всегда рвущегося в гущу схватки, отчаянного партизана из Плиговки. Падали и больше не подхватывались многие из тех, с которыми воевали рука об руку. А вокруг — свистопляска пуль, жужжание осколков, взрывы снарядов и мин.

Когда бежал на КП, увидел на санитарном пункте заместителя командира отряда по разведке Александра Галузо с окровавленной повязкой на голове, Марию Прудник — тяжело раненную партизанку из соседнего отряда, партизана Терентия Белоголовкина. Тут же перевязывали и других раненых.

На нас, разведчиков, в этом скоротечном бою возлагалась не совсем обычная задача. Мы появлялись на самых напряженных участках, передавали командирам взводов и отделений приказы командования бригады или отряда. Одновременно помогали отражать атаки фашистов.

Не простое это дело — передать приказ. Не раз приходилось пробивать себе дорогу с помощью автомата и гранат, лезть напролом, не обращая внимания на плотный огонь противника. Так действовали буквально все — от рядового разведчика до командира. Помню, я несколько раз старался предупредить об опасности Ивана Митрофановича. Мое «внушение» некоторое время действовало на него. А потом, глядишь, наш Попов снова разгорячен боем, обо всем забыл: стоя в полный рост, разит наседавших врагов длинными очередями из автомата.

В три часа дня к Фидусову (я как раз находился в то время возле командира отряда) прибежал из штаба бригады разведчик Прокоп Кириллов. Комбриг Сакмаркин приказывал отойти на основную, вторую линию обороны, к деревням Ковалевщина — Быстрики — Глыбочка — Островляны. К этому времени остальные отряды уже заняли свои участки обороны и огнем могли прикрыть наш отход.

К исходу дня противник захватил Залуженье, Красное, Ратьково, Ляхово, Заговалино и в нерешительности остановился перед новой линией партизанской обороны. Комбриг Сакмаркин вызвал командира разведки Попова и меня в штаб бригады, приказал проникнуть к Улле, в тыл врага, установить, какими резервами он располагает, прояснить его дальнейшие цели.

Так как местность была насыщена войсками противника, мы решили вести разведку мелкими группами, по два-три человека. Еще во время боя на первой линии обороны Иван Митрофанович предусмотрительно послал в сторону Уллы лучшего нашего разведчика Степана Пашковского вместе со смелым и сметливым юношей Виктором Красинским. В их задачу входило: установить резервы гитлеровцев, их дальнейшие намерения, а также заминировать шоссе вблизи Фролковичей, чтобы затруднить врагу подброску подкрепления. К тому времени, когда мы получили приказ от комбрига, Пашковский с Красинским еще не возвратились, да и не могли вернуться: разведка-то глубокая, дальняя.

Как только стемнело, разведывательные группы ушли в тыл. Всю ночь то в одном, то в другом месте вспыхивали короткие, но жаркие перестрелки. Это наши разведчики прощупывали тылы гитлеровцев. К утру все группы возвратились и принесли ценные данные. Только Пашковского с Красинским все не было.

Светало, когда на переднем крае противника раздалась сильная автоматная стрельба, а вскоре в нашу траншею свалился тяжело раненный Виктор Красинский. Его тут же понесли в санчасть. Когда я прибежал туда, Виктора уже перевязывал Владимир Силивестров — бригадный врач.

Вот что рассказал наш разведчик. Степану Пашковскому и ему сопутствовала удача и под Уллой, и когда минировали шоссе. Однако с большим трудом они пробирались назад, то и дело натыкались на вражеские группы. И все же везло, пока не подошли почти до самой линии обороны. Тут их обнаружили гитлеровцы и взяли в плотное кольцо. В перестрелке Пашковского ранило в грудь. Виктор пытался вытащить его к своим, но сам был тяжело ранен в ноги. Зная, что совсем рядом наша линия обороны, он пополз за помощью, добрался до траншеи и свалился на руки партизан…

Захватив с собой разведчиков, первых, кто оказался под рукой, я отправился в ту сторону, откуда полз Красинский. Линию обороны пересекли сравнительно благополучно. Был сильный мороз, змеилась поземка, забивая глаза, но мы то ползли, то бежали вперед. Несколько раз натыкались на вражеские боевые порядки, засады и охранения, пробивали себе путь пулеметным и автоматным огнем. Мы искали своего боевого друга, чтобы спасти его.

Наконец добрались до места, где, по словам Виктора Красинского, он оставил Пашковского. Обнаружили только множество следов и окровавленное место, занесенное поземкой. Степана не было. Значит, его подобрали фашисты…

Нам ничего не оставалось, как возвращаться обратно. Однако разведчик всегда остается разведчиком. Раз мы перешли передовую, а это самое трудное, почему же не прощупать тыл неприятеля до самой Уллы? К тому же теплилась надежда: а вдруг удастся напасть на след Пашковского.

Нас было семеро. Для того чтобы более подробно и точно доложить командованию о противнике, я раздробил группу на три. Ивана Киреева с Михаилом Михайловым направил в сторону Западной Двины — разведать силы гитлеровцев в деревнях Ляхово, Ратьково, Заговалино, Усвица. Григория Гусакова с Яковом Елецким — к самой Улле, в Залуженье, Старину, Козейщину, Тенюги, Стаи, Фролковичи. Я же с Прокопом Гусаковым и Владимиром Ивановым пошел по маршруту Красная Горка — Красное — Ковалевщина.

Все эти деревни каждый из нас хорошо знал, в них жили преданные советские патриоты. Но зайти ни в одну из них нельзя — забиты вражескими войсками. Мы снова нарывались на засады, секреты противника, и тогда вспыхивали яростные перестрелки. Когда же стемнело, места схваток так освещались ракетами, что, казалось, ничто живое не могло проскользнуть мимо. Взлетали ракеты и доносились отзвуки коротких перестрелок не только во вражеском тылу против линии обороны нашей бригады, но и возле деревень Кривущино, Соловьевка, Ходоково — перед участком соседней бригады П. М. Романова. Видимо, там тоже действовала партизанская разведка.

В этих труднейших условиях помогали нам раздобыть ценные разведданные и в то же время остаться в живых и отличное знание местности, и опыт, накопленный многомесячной постоянной поисковой работой, и то, что каждый знал, на что способен его товарищ. Разве мог я не надеяться на Прокопа Гусакова — младшего брата нашего разведчика Кирилла Гусакова? Мог ли я не рассчитывать на смелость и отвагу Владимира Иванова, отлично стрелявшего из своего безотказного ручного пулемета? Десятки раз вел с ними поиск, и никогда они не подводили. Среди партизан, которыми усиливалась разведка, и не могло быть ненадежного: такие у нас просто не приживались.

На своем пути мы прощупали все гарнизоны и опорные пункты в деревнях, определили характер их охраны и вооружения, примерную численность войск. Особое внимание обратили на крупный гарнизон в деревне Красное. Я знал, что на этот объект готовило наступление командование 16-й Смоленской бригады. Знал потому, что наша разведка помогала соседям кое-что уточнить в ближайших населенных пунктах. Теперь же мы подошли к этому гарнизону со стороны Красной Горки и открыли огонь. Тотчас же в ответ затрещали пулеметы, густо посыпались мины. Но опытным глазам троих разведчиков нетрудно засечь и определить огневую систему врага.

Надо было возвращаться к своим: там срочно нужны разведданные, их ждут. Но обратный путь оказался трудным. Гитлеровцы, поняв, что в их тылу действуют партизаны, выслали свои поисковые группы. Они-то и начали охотиться за нами. В наши планы не входило принимать бой. По возможности мы старались миновать засады или прорываться вперед, к своим. Иванов действовал пулеметом, а я и Гусаков — гранатами и автоматами. Такие же молниеносные схватки вспыхивали неподалеку от нас — это возвращались другие группы.

Перед рассветом, пробив брешь во вражеской обороне, мы вскочили в траншеи на участке взвода Михаила Смольникова. Стрелковые подразделения относились к разведчикам с особой симпатией. И здесь нас встретили с большой радостью, с надеждой. У нас было неписаным правилом: никому, кроме своего командира отряда, не сообщать разведданные. Но каждому командиру стрелкового подразделения, в которое ты попал, возвращаясь из разведки, не терпелось знать обстановку напротив своего участка обороны. Я хорошо знал Михаила Егоровича Смольникова. Сержант по званию, грамотный в военном отношении человек, он никогда не отправлял людей в бой бессмысленно. Конечно, такому командиру я не мог не рассказать о положении в тылу противника. Попросил его, чтобы он усилил наблюдение на своем участке и подготовился принять еще две наши поисковые группы, поддержав их, если потребуется, огнем. Затем поспешил с докладом к командиру отряда Макару Филимоновичу Фидусову. Вернувшись от него к Смольникову, с нетерпением ждал основную группу.

Уже начал терять уверенность, что ребята благополучно возвратятся, когда на участке взвода Василия Орлова — это на левом фланге обороны Смольникова — вдруг началась сильная перестрелка. По траншеям и ходам сообщения бросился туда. И вовремя: Иван Киреев с Михаилом Михайловым, пробив дорогу огнем автоматов и «карманной артиллерией», скатились в наши траншеи невредимыми.

Занималась морозная заря, однако Гусакова и Елецкого все еще не было. Мы всерьез тревожились за судьбу своих товарищей, тем более что с рассветом противник обычно действовал более активно, и тогда прорываться через его боевые порядки значительно труднее. Но тут из штаба прибежал посыльный, сообщил, что и остальные разведчики вернулись. Я снова поспешил в штаб. Григорий Гусаков и Яков Елецкий докладывали разведданные командиру отряда М. Ф. Фидусову, комиссару А. Г. Семенову и начальнику штаба И. П. Щукину.

Вот что установила эта группа. В ночь на 17 января на шоссе вблизи Фролковичей подорвались четыре автомашины с вражеской пехотой, которые шли на подкрепление. Значит, как определили мы, Степан Пашковский и Виктор Красинский отлично выполнили задание. Но о судьбе раненого Пашковского мы еще не знали. Помогли события, развернувшиеся в ночь на 19 января.

16-я Смоленская бригада И. Р. Шлапакова наголову разгромила гитлеровский гарнизон, расположенный в Красном. Остановившиеся в этой деревне и в Красной Горке два полка 87-й гренадерской дивизии, вооруженные до зубов, отошли в Уллу. Только чудом не попал в плен командир одного их этих полков, удравший в шубе, наброшенной прямо на нательное белье.

Гитлеровцы стали поспешно уходить из других занятых ими деревень. Партизанская разведка вовремя обнаружила это, и отряды начали по пятам преследовать врага, нанося ему потери. Только когда подошли танки и прикрыли отступавших, партизаны прекратили преследование.

Степана Пашковского мы нашли на окраине деревни Осиновка возле крестьянской бани. Такого изуверства, какое учинили гитлеровцы над нашим товарищем, мне еще не приходилось видеть. Он был совершенно голым. На лбу вырезана звезда, глаза выколоты, обрезаны уши, срезан нос, вывернуты руки, на груди зияла рана от разрывной пули.

Местные жители рассказали нам, что раненого разведчика гитлеровцы привезли в дом, где размещался штаб, и начали допрос. Партизан молчал. Особое садистское усердие проявили офицер и переводчик. Сначала отрезали одно ухо — Степан молчал. Затем — второе, и Пашковский потерял сознание. Его тут же привели в чувство, но ни слова не добились в ответ. Тогда, сорвав одежду, бросили Степана в холодную баню. Теперь уже садисты сами приходили к нему и пытали до тех пор, пока разведчик не терял сознание. Когда на тридцатиградусном морозе, совершенно голый, изуродованный фашистами, он приходил в себя, пытки продолжались. Но Степан молчал. И тогда его, беспомощного, выбросили из бани. Часовой не отходил от него, пока не перестало биться сердце отважного разведчика.

Похоронили мы Степана Федоровича Пашковского, партизана из Глушицы ныне Шумилинского района, в деревне Муровец.

Вскоре 87-я гренадерская дивизия была снята с осады партизанского края и отправлена к фронту, под Витебск.

В этих боях наша бригада также понесла большие потери. Но партизаны победили. А главное, у них появилась уверенность в своих силах. Эта уверенность сыграла большую роль во время блокады всей Полоцко-Лепельской партизанской зоны весной 1944 года.

Несмотря на неудачу и большие потери, гитлеровцы продолжали со всех сторон обширного партизанского края вести разведку наших сил, вооружения и системы обороны. Поэтому нам было приказано усилить разведку, чтобы вовремя обнаружить концентрацию войск противника, выяснить его замыслы и, конечно же, знать возможности вражеских гарнизонов.

3

В нашей разведке было три девушки — Аня Митрофанова, Фруза Станиславчик и Катя Лях. Аня — родом из поселка Новка Суражского района, а Фруза и Катя — из деревни Козейщина, что неподалеку от Уллы. Аня попала в разведку в начале сорок третьего. Очень уж просилась она к нам. Нелегко сказать, что влекло эту девушку. Думаю теперь, что, может быть, романтика. Тогда многие мечтали попасть в это подразделение — в самое что ни есть пекло. Мечтали, вовсе не давая себе отчета об опасности, сложности, неимоверных трудностях, которые их ждут. Помнится, моя сестра Нина упрашивала меня взять ее к себе. Мол, надоело ходить позади всех с санитарной сумкой. Коль идти, так с разведчиками или подрывниками, чтобы быть в постоянном деле, хоть и медсестрой.

Я категорически отказал ей, ссылаясь на то, что нехорошо получится: брат — политрук, а она почти всегда будет в моем подчинении. Тогда Нина стала упрашивать Попова, чуть не уговорила его. Но я настоял-таки на своем. Сестра осталась во взводе Смольникова. Долго сердилась она, а когда погибла, то сама мать при первой же встрече упрекнула меня за то, что не взял Нину к себе, возможно, осталась бы жива…

Трудно судить, как все сложилось бы. Может быть, и осталась бы жива. В то время мы с Ниной не думали о том, где можно уцелеть.

Так вот, Аня Митрофанова от природы была смелой и находчивой, как говорится, пришлась к нашему двору. Отлично скакала верхом на лошади, хорошо владела оружием и досконально знала медицинское дело. Она-то и была у нас медсестрой, гордилась этим и никогда не расставалась с санитарной сумкой.

Фрузе Станиславчик и Кате Лях тоже исполнилось по двадцать лет. Фруза перед самой войной закончила Витебский учительский институт и преподавала математику и физику в одной из школ Калининской области. Там ее и застала война. С неимоверными трудностями и риском она добралась домой и стала помогать матери (отца не было в живых) по хозяйству… Взять Станиславчик к нам предложил сам Попов. Фруза неплохо знала немецкий язык, а это в разведке очень важно. И еще: в свое время она окончила Улльскую среднюю школу, хорошо знала расположение самого поселка и военного городка. У нее там жили родственники, знакомые, одноклассники, которых можно было использовать в разведывательных целях. Не по годам серьезная, но застенчивая, Фруза во время разведывательной операции перевоплощалась в смелую и находчивую партизанку.

Под стать ей была и Катя Лях. Правда, отличалась от Фрузы веселым и общительным характером. А в разведке становилась такой же находчивой и осмотрительной. Фруза и Катя как бы дополняли друг друга, им можно было поручить ответственное и сложное задание.

Как-то в начале апреля 1944 года меня и Ивана Попова вызвали в отряд и сказали, что, по данным бригадной разведки, фронтовые подразделения немцев сосредоточиваются в Улле. Нашей отрядной разведке поручалось проникнуть в гарнизон и перепроверить, так ли это.

Вместе с Фидусовым, Семеновым и Щукиным обсудили, как лучше провести операцию. Сошлись на одном: следует послать в гарнизон Фрузу и Катю. Они свяжутся там с надежными людьми, с их помощью выполнят задание, а также отнесут в гарнизон листовки и газеты. Для выполнения этого задания мы должны были обеспечить девушек всем необходимым. То есть нам следовало найти продукты, которые понесут они на «обмен», одеть их во все крестьянское, чтобы внешне не выделялись среди сельчан. Затем надо было продумать, как надежнее спрятать литературу. Но и это не все. Разведка должна засесть в засаду неподалеку от контрольно-пропускного пункта на фролковичском мосту и наблюдать, как удастся пройти разведчицам КПП. Если же их там попробуют задержать, открыть огонь и тем самым создать панику на посту, чтобы девушки могли убежать.

К нам в Козейщину, чтобы подробно проинструктировать Фрузу и Катю и передать им пароли для связи, приехал Александр Иванович Галузо, заместитель командира отряда по разведке. Мы вместе еще раз «проиграли» операцию. Девушки в этот план внесли некоторые дополнения. В конце концов, решили так: в воскресный день рано утром Фруза и Катя подойдут к дороге, ведущей на Фролковичи, и присоединятся к группкам людей, идущим в Уллу на базар. Еще раз напомнили разведчицам важнейшие детали задания, а также места встречи (основное и запасное) с нами, когда будут возвращаться из гарнизона.

На рассвете группа разведчиков, в которую входили и мы с Поповым, устроила засаду на опушке леса. Отсюда хорошо просматривался фролковичский мост.

Вот девушки с «товаром» для продажи и обмена на базаре осторожно вышли на дорогу и влились в большую группу сельчан. Мы все время следили за ними в бинокль. Вот они подошли к мосту. Было отчетливо видно, что их проверяли, как и всех остальных. Один из контролеров забрал у Кати бутылку самогона, махнул рукой: мол, ступайте… Дорога от фролковичского моста до базара также хорошо просматривалась. Партизанок никто не задержал, и вскоре они растворились в базарной толчее. Тотчас же наша засада разделилась на две группы. Одна с Поповым осталась здесь же, а вторую я повел на запасное место встречи — на ветеринарный пункт.

Тягостны были минуты и часы ожидания, тревожила душу неизвестность. К десяти часам базар был в полном разгаре, но заметить в толчее наших Фрузу и Катю мы не смогли, хотя до слез напрягали глаза.

Тем временем в самой Улле на аэродроме шла обычная работа. Прогревали моторы, и самолеты взлетали. Кружась над поселком, они выстраивались в боевые порядки и шли в сторону фронта. Через некоторое время по одному, по два возвращались на аэродром, заправлялись и вскоре снова взлетали. Словом, шли боевые полеты вражеской авиации к линии фронта.

Погода в тот день стояла морозная, солнечная. Часам к четырем базар начал затихать, а через некоторое время просторная площадь опустела. Если все обойдется благополучно, девушки должны возвращаться именно в это время, чтобы вместе с людьми выйти из гарнизона. Время шло, а разведчиц не было, и мы забеспокоились: то Попов ко мне присылал связного, то я к нему. Но девушки не появлялись.

Стало темнеть. В гарнизоне, как обычно, вспыхнула и опять прекратилась стрельба, в нашу сторону то и дело взмывали ракеты, освещая все вокруг. Такое нам уже давно знакомо: мы даже могли точно предсказать, когда и какой пулемет откроет огонь, какая точка отзовется ему, откуда взлетят ракеты… Но разведчиц нет и нет.

Уже совсем стемнело. Мороз крепчал, стал забираться под полушубок.

Я лежал и думал: какая сила вела наших девушек во вражеский стан? Сознавали ли они всю ту опасность, которая могла обрушиться на их головы? Ведь в любой момент могли опознать наших разведчиц и расправиться с ними. А их волновало одно: как успешнее выполнить задание. Во время инструктажа и проводов на задание это я видел на их лицах…

Уже на моих трофейных часах 22.00. Мы все окоченели, а разведчицы будто в воду канули. Внезапно на ветеринарном пункте появился Попов, дернул меня за ногу. Мы с ним отползли ближе к лесу, стали гадать, что могло случиться и что нам предпринимать.

Вдруг в гарнизоне вспыхнула стрельба, заработали все огневые точки, полетели в сторону леса ракеты, освещая пойму реки и наш наблюдательный пункт. По опыту знали, что так гитлеровцы стреляют только тогда, когда кого-то обнаруживают. Мы быстро, но осторожно возвратились к своим, стали пристально всматриваться в противоположный берег Уллы. С той стороны огонь еще усилился, и мы увидели, что к берегу реки бегут гитлеровцы, явно кого-то преследуя.

Без команды разведчики открыли огонь из пулемета и автоматов и тут же положили преследователей на снег. В то же время по нас из Уллы ударили минометы и артиллерия. Мины и снаряды ложились совсем рядом, забрасывая нас землей и снегом (местность была пристреляна), и мы вынуждены были отползти назад, к лесу.

Услышав здесь стрельбу, основная группа от фролковичского моста подползла к нам. Вместе с ней снова заняли свои места и вступили в бой с показавшимися на реке гитлеровцами. В пылу перестрелки не заметили, как наши разведчицы правее нас перешли реку и под шум боя оказались на левом берегу. Как только они появились на ветеринарном пункте, мы тотчас же прекратили огонь и отошли в лес.

Усталые, но счастливые, девушки по пути пытались рассказать о подробностях, однако мы спешили домой, чтобы в спокойной обстановке внимательно выслушать их и тщательно проанализировать новые разведданные, а затем доложить командованию отряда.

Вот что узнали от разведчиц. С толпой людей они благополучно (за бутылку самогона и кусок сала) минули КПП, пришли в Уллу, потолкались на базаре, продали кусок сала, купили сигарет, соли, камней для зажигалок. Оставалось главное — передать связной листовки и газеты, узнать о силах гитлеровцев в гарнизоне.

Фруза хорошо знала эту женщину, когда училась в школе, жила у нее на квартире. Осмотревшись, девушки зашли в знакомый дом. Хозяйка встретила их приветливо, угостила, а затем рассказала, что в Уллу прибыло много немецких солдат прямо с фронта. По поселку идут слухи, что они готовятся наступать на партизан. Разведчицы и сами заметили большое скопление войск. На опушке леса возле аэродрома ровными рядами стояли крытые грузовые автомобили, раньше их в Улле не было.

Партизанки распрощались со знакомой и отправились в обратный путь снова через базар. И надо же такому случиться — встретили знакомого полицейского. Он тоже узнал девушек, но виду не подал, а стал следить за ними. Нужно было немедленно уходить. Идти дорогой на Фролковичи побоялись: предатель мог предупредить патруль на КПП. Там тщательно проверяли документы, а у них поддельные аусвайсы. Решили уйти с базара, а с наступлением темноты пробираться через реку к нам на ветеринарный пункт. Вот тут-то их и обнаружили оккупанты, открыли стрельбу. Разведчицы скатились с высокого берега Уллы на лед, пробежали вправо по руслу и очутились у нас. Наш встречный огонь заставил гитлеровцев залечь на снегу, не дал возможности преследовать девушек.

Разведданные, добытые Фрузой Станиславчик и Катей Лях, оказались ценными. Мы узнали, что гитлеровцы готовят наступление на партизан, и с этой целью в Уллу прибывают фронтовые части из-под Невеля.

Командование бригады приказало отрядам привести в боевую готовность нашу линию обороны.

Кроме выполнения важных заданий по разведке девушки постоянно заботились о нас, мужчинах: стирали белье, готовили пищу, перевязывали раненых и ухаживали за ними. Своей заботой, вниманием и сердечной нежностью, так необходимыми в суровых условиях партизанской борьбы, они скрашивали и смягчали тяжелый наш быт.

Со своей стороны, мы также с большой любовью и вниманием относились к своим разведчицам. В то время не хватало соли, и как только удавалось достать хоть горсть ее, отдавали им. Всегда старались поселить их в лучшей хате, а в походе несли их вещмешки. Когда громили гарнизоны, каждый из мужчин старался захватить для них что-либо из одежды и продуктов питания.

Да, не женское это дело — война, но без женской заботы нам было бы тяжелее вдвойне.

4

Штурм гарнизона в Больших Бортниках был назначен на 12 февраля 1944 года. К этому времени мы узнали, казалось, все. В нем 125 гитлеровцев, хорошее вооружение: автоматы, пулеметы и минометы. Охранники — опытные солдаты, бывалые фронтовики. Во время имитаций нападения на гарнизон установили, что помощь из Уллы сюда успевала подойти за 20–25 минут. Это было важно для проведения операции.

Перед штурмом решили провести контрольную разведку: не изменилось ли что-нибудь. Может, в гарнизон прибыли свежие силы, поставлены новые огневые средства? Вечером 9 февраля почти все разведчики во главе с Иваном Митрофановичем Поповым отправились на задание. Далеко за полночь я пошел с Михаилом Михайловым им на смену. Вышли с таким расчетом, чтобы на рассвете быть возле гарнизона и вести наблюдение весь день, до самого вечера. Чем меньше в дневное время группа, тем больше гарантий, что ее не засечет враг. Два хорошо замаскированных разведчика могут узнать о противнике столько, сколько ночью полтора-два десятка бойцов.

Оделись потеплее, ведь придется лежать в снегу не шевелясь. На лошади ребята подбросили нас до Козейщины. Там встретили возвращавшуюся группу Ивана Попова.

— Смело езжайте до Стай, — сказали они. — Там расположилась разведка соседней бригады.

Дальше нас подвез младший братишка нашей разведчицы Фрузы Станиславчик. Ее семья жила в Козейщине.

Стало светать, и мы спешились между Козейщиной и Стариной. Утро выдалось пасмурным, холодным. Морозный туман висел над лугом, который должны пересечь, чтобы попасть в деревню Стаи. Небольшой ручеек, скорее криничка, вчерашним солнечным днем разлился здесь в большущую лужу, и мы стали пересекать это озерцо, скользя обледенелыми подошвами валенок. За лугом, на противоположной стороне, поднималась высотка. Маршрут знакомый, не раз исхоженный. Поднимись на высотку, спустись под гору — вот и Стаи.

Вдруг я заметил, что на высотке появился какой-то силуэт, затем замаячили второй, пятый… Как всегда, сработал инстинкт разведчика: мы с Михаилом замерли. И они остановились. Я быстро свою шапку на автомат и начал махать ею — это условный знак: свои! «Силуэты» стоят, но ответа не дают.

— Какого же черта стоят? — недоумевает Михайлов.

И тут ветерок, пахнувший с горки, донес к нам немецкий говор.

— Миша, — шепчу, — фашисты…

Их — пятеро, нас — двое. Тот победит, кто ударит первым. Мой автомат висел на шее, и я, чуть приподняв его, нажал на спуск. Те, на горке, залегли. Сначала оттуда дробью сыпанул автомат, затем резанул пулемет. А мы-то на открытом месте, на льду.

— Отходи, Михайлов! — крикнул я. — Прикрою, — и нажал на спусковой крючок.

Очередь своего автомата услышал как бы издали, зато отчетливо прозвучало в ушах тумканье немецкого пулемета, рикошетирующий вой чужих пуль и шипящий скрежет льда, вспарываемого ими вокруг меня.

Все-таки мне удалось прижать огнем вражеского пулеметчика, и он на минуту замолк. Оглянулся: Михайлов уже откатился к самым кустам, вот-вот заляжет, вскинет свой автомат, и я — под его прикрытием.

Пахло порохом и паленой шерстью. Догадываюсь: раскаленные пули иссекли мою шубу. Снова прижал пулеметчика. Заменил диск и еще полоснул по бугру длинной очередью.

Там замолкли. Зато отозвался наш автомат. Оглянулся: Михайлов уже забрался на елку и оттуда поливает высотку, на которой залегли пятеро гитлеровцев. Значит, можно отходить.

Только приподнялся, как меня будто колом по правой ноге ударило. И тут же радужные круги замелькали перед глазами…

Ранен? Пристукнул ногой — вроде ничего. Позже, когда прошел несколько шагов, понял, что это были секунды шокового состояния. Потом ощутил, как тепло-тепло стало в валенке. Повел глазами: из носка валенка, там, где мизинец, показалась кровь. Наступлю на правую ногу — кровь сразу же из дырки, пробитой пулей. Показалась кровь и с внутренней стороны валенка, там, где косточка. Сквозное ранение. Значит, снова они, обмороженные ноги. Отошли было и — опять, теперь — под пулю…

Разноцветные искры радугой заплясали перед глазами, кругом пошла голова, меня повело вправо, затем влево, и я чуть было не свалился на лед. Однако в то же мгновение понял: упаду и — смерть. Эта мысль так остро пронзила мозг, что услышал, как умолк автомат Михайлова, как справа и слева от меня вражеские пули вдруг перестали щербатить лед и взвывать в рикошете. Значит, Михайлова сняли с елки?! Повел глазами: сидит. Тогда в чем же дело?

Я оглянулся, и меня будто током ударило. За мной бежал гитлеровец, был шагах в пяти, уже протянул руку…

Указательный палец правой руки сам собой сорвался со скобы и нажал на спусковой крючок. Это я понял секундой позже, когда ощутил знакомую дрожь автомата, а гитлеровец, дико взревев, свалился на лед: очередь, видно, прошлась по животу…

Так же знакомо зазвенели над моей головой пули — это бил Михайлов. Бил по тем, которые залегли на бугре!

Шатаясь, попробовал бежать, но снова брызнула кровь из носка валенка. Опять стало плохо, и все, что творилось вокруг, стало как-то безразличным.

И снова тишина. Неужели у него опустел диск?.. Вдруг эту жуткую тишину распорол невероятной силы крик. Кричал Михайлов. Но о чем — не разобрал…

Обернулся: второй гитлеровец, прикрываясь моей спиной от очередей Михайлова, бежал на меня. Только сейчас понял: хотят взять живым.

Теперь уже сознательно указательный палец скользнул со скобы, со всей силы надавил на спусковой крючок. Резко ударила короткая очередь. И автомат замолчал…

Гитлеровец широкими скачками приближался. Я уже видел его широко открытые глаза, перекошенный рот…

Рука потянулась за пазуху, выхватила наган, и палец нажал на спуск. И раз, и второй, и третий… Фашист распластался на льду, опрокинувшись на спину.

Теперь опять ударил пулемет, но короткими очередями. Пули крошили лед справа, слева. Я понял: фашистам нельзя бить прямо по мне, пули пройдут по своим, корчащимся рядом…

Отчаянно зарокотал автомат Михайлова. Он бил до тех пор, пока не замолчал пулемет. Затем я увидел, как большими прыжками мчится ко мне мой товарищ. Высокий, недюжинной силы, он схватил меня и поволок в лес.

Пулемет, прижатый было огнем автомата, снова заработал. Но поздно: Михайлов тащил меня по густому кустарнику, а пули натыкались на ветки позади нас.

Михаил тащил меня к санной дороге. До нее оставалось шагов десять, как его цепкие руки вдруг разжались, и я упал между кочками. В ту же секунду он навалился на меня, прижав широкой ладонью мой рот.

Задыхаясь, я повернул голову и онемел. По дороге на большой скорости скользили на лыжах гитлеровцы. Мелькали палки, проносились перед глазами рослые фигуры в белых халатах. Видно, торопились обогнуть рог мелкого кустарника, чтобы выскочить на луг и помочь своим захватить нас. Меня и Михайлова, лежавших между высоких кочек в маскхалатах, они не заметили…

Видно, так бывает только в приключенческих фильмах. Еще не пришли в себя, как на этой же дороге показались сани. Лошадь мчалась рысью. На санях стоял Шура Станиславчик и решительно размахивал над головой ременным кнутом.

Михайлов схватил меня в охапку и поволок к дороге. Шура ловко осадил на ходу коня, разворачивая сани. Михайлов положил меня на солому, вскочил сам, и мы помчались назад.

По дороге Шура рассказал, как все получилось. Когда мы спешились и стали спускаться в лощину, он направился к лесу.

— Не с пустыми же санями ехать домой, — солидно объяснял он, поторапливая лошадь. — Хотел дровишек прихватить. А тут и увидел, что происходит. Ну, так я и махнул прямо по дороге, чтобы вас перехватить…

Шура Станиславчик галопом гнал взмыленную лошадь до самых Быстриков: там находился наш госпиталь. Паренек поминутно оглядывался, и я видел, как страдальчески сжимались его губы — беспокоился за меня. Но больше он улыбался — широкие щербинки выглядывали из-под губ, глаза восторженно сияли, щеки разрумянились, а из-под старой ушанки озорно выглядывал рыжий чуб. Еще бы: выхватил разведчиков из лап самой смерти! Я был несказанно благодарен смышленому, пареньку.

Владимир Силивестров, наш врач, был как раз в госпитале. Он долго колдовал над моей ногой. Пуля, раздробив кость, вышла к мизинцу. Пришлось зондировать рану, извлекать осколки. Обезболивающих же средств никаких, только первач-самогон, который применяли партизанские медики, чтобы хоть чуть-чуть притупить адскую боль…

Вечером ко мне заглянул комиссар бригады. Антона Владимировича Сипко беспокоило то, что и нашу разведку: с какой целью прорывалась в партизанский тыл разведывательная группа гитлеровцев? Раньше тоже сталкивались разведки, но то были небольшие группы, а 10 февраля, считай, взвод в двадцать солдат, а может, и больше. Притом шли с явным намерением захватить «языка». Зачем? Может, опять готовят карательную экспедицию и гитлеровскому командованию требуется знать все досконально о силах партизан, о том, какие укрепления мы уже возвели на случай блокадных боев?

Как позже я узнал, 11 февраля Иван Попов снова повел разведку. Он установил, что вражеская группа, шедшая в глубь партизанской зоны, беспрепятственно проникла в Стаи: буквально за несколько минут деревню оставили разведчики бригады П. М. Романова. Вот почему мы вдвоем с Михаилом Михайловым и столкнулись с немецкой разведкой.

В тот же день Иван Митрофанович перепроверил прежние разведданные о гарнизоне в Больших Бортниках. Изменений не было.

В ночь на 13 февраля 1944 года наша бригада окружила Большие Бортники, а штурмовая группа отряда имени Кирова во главе с заместителем командира отряда А. В. Ивановым и командиром разведки И. А. Осипковым ворвалась в гарнизон и забросала гранатами казармы противника. В ожесточенном бою уничтожили около 100 вражеских солдат и офицеров. Но и партизаны понесли большие потери: 19 человек убито и 13 ранено. Среди погибших командир взвода А. Т. Дергачев, политрук К. И. Мелешкевич, командир отделения Д. Т. Михайлов, партизаны А. А. Антоненко, П. Р. Александров, П. Н. Васильев, М. А. Петров, И. М. Печуро, В. Ф. Корнеев, И. Ю. Кутковский, Д. А. Сидоров, наш Василий Теркин — весельчак и балагур, любимец всех партизан Федор Яковлевич Мищенко из Барсучины и другие.

Гарнизон в Больших Бортниках перестал существовать.

А я лежал на госпитальной койке, сожалея, что столько времени и сил потратил на разведку вражеского гнезда, а брать его так и не довелось.

Рано утром следующего дня комиссар передал мне газету и свежие сводки Совинформбюро. Я впервые узнал, что Ленинград две недели назад окончательно освобожден от блокады, а в тот день, когда наша бригада разгромила гарнизон в Больших Бортниках, Красная Армия освободила город Луга — значит, начала гнать гитлеровцев от Ленинграда! В газете рассказывалось, во что превратили фашисты город на Неве, как сражались ленинградцы, как стоически боролись за жизнь.

Когда я вслух читал газету, в госпиталь, точнее, во вторую половину крестьянской хаты, где лежало 12 раненых, зашли наш командир отряда Макар Филимонович Фидусов и комиссар Андрей Григорьевич Семенов. Поздоровавшись со всеми за руку, они присели на мою койку. Семенов тихо проговорил:

— Продолжай, Федотов, и мы послушаем…

Потом, когда закончил чтение и раненые перебросились репликами — высказали свое мнение о таком событии, комиссар пристально взглянул на меня и сказал:

— Вот так и держать, политрук. — Он взял газету, уже истрепанную, побывавшую не в одних руках. — Одно плохо. К вам, раненым, в первую, а не в последнюю очередь должна приходить газета. Здоровый, он услышит и от других. А вам… — комиссар запнулся, видно, подыскивал нужное слово, но так и не найдя его, прямо добавил, — в общем, пострадавшим в боях и стычках надо в первую очередь знать, как гонят фашистов.

— Да и разведчикам это не помешало бы, — обронил я. — Придешь из поиска, а свежая сводка и газета уже у других. А если с группой разведки находишься «дома» и прибыла почта, то подгоняют, чтобы скорее кончал политинформацию, а то газеты ждут ребята в соседнем взводе… Короче, рвут у нас с руками и газету, и свежую сводку.

С тех пор в госпиталь ежедневно присылали сводки, а иногда и свежие газеты (их доставляли с партизанского аэродрома). Притом получали газеты еще с запахом типографской краски.

После выздоровления, возвратясь в разведку, я застал то же, что стало привычным в госпитале: группу, вернувшуюся с задания, всегда ждала свежая почта.

И оружием, и словом

1

Пока лежал в госпитале, наши войска освободили Шепетовку, железнодорожный узел и город, в котором родился Николай Островский (кстати, книгу «Как закалялась сталь» где-то раздобыл и переправил нам комиссар бригады, и я читал ее вслух), и ликвидировали окруженную Корсунь-Шевченковскую группировку противника, а 24 февраля 1944 года овладели старинным белорусским городом на Днепре Рогачевом. Сквозная рана на ноге медленно заживала. Я уже начинал ходить на костылях, а затем — с палочкой.

Через месяц уже стал в строй. Откровенно говоря, нога побаливала, но разве улежишь? Душа рвалась к товарищам, хотя разведчики навещали меня очень часто — в день два-три раза. Они рассказывали, что ведут поиск по правому берегу Западной Двины, в тех местах, где мы выходили из Сиротинского района в Ушачскую зону.

За месяц, проведенный на госпитальной койке, на этом участке произошли большие перемены, да и вообще везде обстановка существенно изменилась. Поисковые группы наших отрядов вместе с бригадной разведкой установили, что из Полоцка и Витебска в сторону Оболи, Ловжи, Шумилино идет усиленное передвижение воинских формирований противника. Продвигаются ночью, тщательно маскируются, в основном концентрируются в Улле и гарнизонах, расположенных по правобережью Западной Двины. Поведение гитлеровцев насторожило наше командование: именно с этих двух направлений фашисты и раньше пытались нанести удары по партизанам Полоцко-Лепельской зоны. Такое сосредоточение вражеских формирований было опасным и для бригады имени В. И. Ленина: пока на Двине лед, враг мог ударить по нашим отрядам.

Очень тщательно мы готовились к очередному поиску, в который отправлялась вся разведка отряда, в полном составе. Решили идти двумя группами, хорошо вооруженными автоматическим оружием и гранатами. Скрупулезно разрабатывали маршруты, согласовывали, где, у какого гарнизона и когда быть каждой из них. Условились и о сигналах, и о взаимоподдержке, если она вдруг понадобится.

Отправились на операцию 11 марта. В деревне Усвица, тут располагался отряд И. И. Конюхова, хорошо отдохнули и, когда стемнело, ушли за реку — каждая группа в своем направлении. Командир разведки — в сторону Уллы, а моя группа — влево, по придвинским гарнизонам противника.

Разведали вражеские гнезда в Кардоне, Федьково, Борках, на торфозаводе. Повернули было на Кральки, но тут нас обнаружили. В один миг открыли огонь из пулеметов и минометов оставшиеся у нас позади гарнизоны, в небо взвились десятки ракет. Значит, вражеские гнезда, как говорится, на боевом взводе.

Спустя несколько минут затрещали автоматные и пулеметные очереди в той стороне, где находились Николаево и Буболи. Это по дороге из Ловжи на Уллу. По характерному перестуку ручных пулеметов системы Дегтярева сразу же предположили, что «работали» наши разведчики. Бросились, как и было договорено, на помощь. Действительно, это Попов со своей группой завязал бой с колонной гитлеровцев, продвигавшейся к Западной Двине. Когда подбежали, я дал условный сигнал — две зеленые ракеты. Немедленно последовали в ответ две красные. Они обозначили место, где ведет бой Попов со своими разведчиками.

Огонь четырех ручных пулеметов, двух десятков автоматов да еще гранаты, которые мы тут же пустили в ход, на несколько минут ошеломили эсэсовцев, следовавших на Уллу. Передние автомашины загорелись и создали пробку на шоссе. Выпрыгнувшие из кузовов солдаты заняли оборону на противоположной стороне дороги. В небо взвились ракеты — сигнал, взывающий о помощи. И она к ним пришла — из нашего тыла, из гарнизонов, возле которых мы только что побывали. В создавшейся обстановке нам следовало немедленно отходить, иначе гитлеровцы отрежут путь к реке.

Вскоре началась сильная перестрелка в стороне Слудоши, Шаши и далее по Западной Двине. Мы догадывались: это разведки других отрядов нашей бригады ведут активный поиск. Значит, по всему правобережью стоят уже опорные пункты противника. А если они есть, значит, блокада!

При отходе по тому пути, которым следовали в разведку, нас несколько раз обстреляли. К счастью, все обошлось благополучно, и на рассвете мы прибыли в отряд.

Поиск привел к единственному выводу: и на этот раз гитлеровцы намерены начинать блокаду партизанской зоны со стороны Западной Двины, поэтому поставили свои форпосты на всем протяжении обороны нашей и бригады имени В. И. Чапаева. Конечно же, мы предполагали и второй вариант начала блокировки — со стороны Уллы. Но такое маловероятно: фашистам запомнились январские бои с бригадой И. Р. Шлапакова в Красном, когда им оттуда пришлось ретироваться.

Такие же данные были получены и от разведок других отрядов. Вот почему командование бригады приказало всем отрядам срочно подготовить оборону на левом берегу реки. Здесь укрепления строили еще осенью, и некоторые из них завалило снегом, другие полуобрушились. Возводить укрепления помогало и население. И сейчас оно не осталось в стороне. Сообща мы приводили в порядок траншеи, ходы сообщения, дзоты.

С улльского аэродрома тотчас же поднялись «рамы» и закружили в небе — вели разведку. Надо сказать, что в последнее время они все чаще давали о себе знать. Но то были разведывательные вылеты, а теперь «рамы» кружились над нашей обороной, часто спускались довольно низко и обстреливали нас из пулеметов, сбрасывали мелкие бомбы. И все же за одни сутки была приведена в порядок линия обороны нашей бригады. Командование принимало ее довольно придирчиво, особое внимание обращало на маскировку, выгодное расположение той или иной точки обороны.

Стрелковые подразделения тут же заняли дзоты, траншеи, а смена разместилась в блиндажах и землянках, расположенных неподалеку. Своим делом занялась и разведка. Но как только мы переправились на противоположный берег, тотчас же были встречены таким плотным огнем, что еле унесли ноги.

Требовалось во что бы то ни стало узнать вражеские силы, сконцентрированные против нашего участка обороны, поэтому Иван Попов снова отправил меня с четырьмя разведчиками. Сделали порядочный круг: пошли в сторону Полоцка, а затем перебрались через Западную Двину возле деревни Туровля. Зашли в ближайший тыл гитлеровцев, лишь когда придвинулись к тем местам, где накануне вели поиск всей разведкой отряда. Ни к одной из деревень не смогли подойти близко: везде стояли заставы, пикеты. Они тут же освещали небо ракетами, открывали бешеную стрельбу. Там, где два дня назад не было войск, теперь тупорылые машины и хорошо экипированные солдаты запрудили сельские улицы. Всю ночь в тылу врага то в одном месте, то в другом темнота разрывалась ракетами, прошивалась пунктирами трассирующих пуль, иногда глухо ухали гранаты. Это на противника нарывались группы разведок других отрядов. Еле живыми вырвались мы на левый берег, доложили командованию о результатах поиска.

День 14 марта на нашей обороне прошел относительно спокойно. Правда, время от времени немецкая артиллерия вела пристрельный огонь. Самолеты противника изредка появлялись в небе и, куда приходилось, сбрасывали бомбы. Несколько раз с правого берега небольшие подразделения открывали по нас минометно-пулеметный огонь. Было ясно, что враг провоцирует нас, чтобы раскрыть нашу оборону, установить силы на этом участке. Мы, однако, молчали, тщательно маскируясь. Правда, под грохот такого огня наши снайперы, отыскав гитлеровских командиров, разили их меткими выстрелами.

На рассвете 15 марта 1944 года над Западной Двиной загремела артиллерийская канонада. Каратели начали наступление через реку на бригаду имени В. И. Ленина и правый фланг бригады имени В. И. Чапаева, нашего соседа.

После массированной артподготовки и сильного минометного огня при поддержке танков они повели наступление на участке обороны отряда имени М. И. Кутузова — со стороны деревень Черчицы, Слудоша, Убоино. Несколько раз в день фашисты по льду штурмовали партизанскую оборону, пытаясь перейти реку и захватить плацдарм на левом ее берегу, но, встретив сильный огонь защитников, тут же откатывались, неся большие потери. Под вечер противник при поддержке танков и авиации предпринял сильнейшую атаку. Ему удалось потеснить отряд имени М. И. Кутузова и углубиться в нашу оборону возле деревни Усвица. Но как только стемнело, командование бригады подбросило на этот участок свежие силы. Они-то и вышибли вклинившихся было на правый берег карателей — восстановили партизанскую оборону.

2

Десять дней наша бригада держала оборону на левом берегу Западной Двины, отражала яростные атаки противника, превосходившего нас и в живой силе, и в вооружении. Не дрогнули партизаны, хотя и несли большие потери. Отступили, тоже понеся немалые потери, регулярные войска гитлеровцев.

В эти дни разведка нашего отряда имени М. В. Фрунзе круглосуточно находилась под Уллой. Задача одна: если каратели попытаются ударить бригаде в тыл, мы должны своевременно обнаружить признаки такого намерения врага и предупредить свое командование.

Вражеская разведка тоже не дремала, стремилась проникнуть в партизанский тыл и прощупать оборону. Стать заслоном на ее пути — такова была наша вторая задача. Несколько раз гитлеровцы пытались прорваться сюда, но мы вовремя обнаруживали их, завязывали ожесточенную перестрелку, и каратели убирались восвояси.

Здесь я хочу рассказать о некоторых особенностях партизанской разведки. Когда сталкиваются разведки, туго приходится и одной стороне, и другой. Тут имеет большое значение фактор внезапности. Кто раньше заметит врага и первым откроет уничтожающий огонь и тем самым ошеломит противника, тот и завладеет инициативой. Как говорится, зевать нельзя ни секунды. Прозеваешь — погибнешь. Таков непреложный закон в разведке.

Второй закон: коль овладел инициативой и твой внезапный огонь привел в смятение и растерянность врага — не давай ему опомниться. Промедлишь секунду — противник тут же воспользуется этим, придет в себя и окажет сопротивление, при этом непременно жди от него разных сюрпризов. В разведке, говорят, попадает коса на камень: как с одной стороны, так и с другой сталкиваются опытные, смелые и находчиво-смекалистые люди, идущие на самопожертвование.

Вот давайте взглянем, так сказать, теоретически на случай, происшедший со мной и Михаилом Михайловым под Стаями. В той ситуации по логике вещей инициативой должна была овладеть немецкая разведка: знала, что в нашем тылу действует одна, что мы не ожидали ее — раздумывали, кто оказался перед нами, даже я подавал сигнал. Она же, опешив, потеряла эту минуту — первой не открыла огонь, хотя без столкновения в такой ситуации не обойтись. Обосновавшись на горке, солдаты противника не расползлись, не рассредоточились, и автомат Михайлова постоянно прижимал их огнем и, как позже узнали, ранил одного. Более того, теряя драгоценные секунды, вражеские лазутчики решили взять «языка», то есть меня. Гитлеровцы понадеялись, вероятно, что я серьезно ранен, что у меня вот-вот кончатся или уже кончились патроны… Забыли об одном: у каждого из нас, как и у них самих, был еще пистолет или револьвер, имелись и гранаты. И эта промашка стоила жизни двоим гитлеровским разведчикам, хотя их группа была больше по численности.

В разведке не играет роли численное преимущество, особенно когда идешь в глубокий тыл. Более того, малой группой можно глубже проникнуть в тыл противника, дольше оставаться не обнаруженным, а следовательно, точнее и результативнее выполнить задание.

Гитлеровские разведчики-фронтовики (а под Уллой именно с ними нам приходилось сталкиваться), наоборот, ходили в глубокий тыл большими группами, а значит, чаще оставляли за собой «следы», потому что надеялись на свою численность. Маленькая же группа более строгая к себе, собраннее, постоянно начеку… Вот поэтому мы быстрее обнаруживали вражескую разведку и уничтожали ее или заставляли убираться восвояси.

У партизанской разведки было еще одно преимущество, которого не могло быть у гитлеровской. Навести на след фашистов помогало местное население — жители предупреждали нас, подсказывали, часто рисковали своей жизнью ради общего дела.

Итак, партизанская разведка ходила на задания в основном мелкими группами. Но если требовалось провести разведку боем, а для этого нужны сила и отличное вооружение, чтобы вызвать врага на «откровенность» и полностью раскрыть его оборону: расположение огневых точек, интенсивность огня, связи с соседними гарнизонами, то действовали большими силами.

Если же нападали на гарнизоны, участвовали в других боевых операциях или прорывали оборону противника, выходя из окружения, разведка всегда возглавляла штурмовые группы или группы прорыва. Когда операция проводилась всей бригадой, численность разведки достигала до ста человек, когда отрядом — значительно меньше. Как правило, численность таких групп зависела от предстоящей задачи.

Очень часто партизанской разведке — всему подразделению или части его — приходилось выполнять роль проводника при перемещении основных сил на новое место, подходе к вражеским объектам, при сопровождении «чужих» отрядов через свой район действия.

Как же мне — политруку разведки отряда — при такой постоянной загрузке, а часто и разобщенности удавалось проводить политико-воспитательную работу? Трудности (по сравнению с работой политрука других партизанских подразделений) были неимоверные, особенно на первых порах, когда редко поступали сводки Совинформбюро, листовки. Использовал буквально каждый случай, когда ребята собирались все вместе или хотя бы половина разведки. Обычно знакомил их со сводками Совинформбюро, со свежими газетными новостями, с основными событиями в партизанской зоне, с боевыми делами других бригад и отрядов. В беседах не обходил вниманием и такой важный вопрос, как дисциплина. Политинформации и беседы носили конкретный характер: приводил примеры, называл фамилии, детально разбирал последний поиск, сравнивал его с предыдущими. Основным же методом была индивидуальная работа с бойцами.

Особое внимание уделял анализу причин отрицательных поступков. Негативные явления нет-нет, да и давали о себе знать, особенно в отношениях с мирным населением. Конечно же, мирным называли его условно. Люди, находившиеся на территории, контролируемой партизанами, жили с нами одной жизнью, стремились к одной цели — быстрее избавиться от оккупантов. Они радовались партизанским победам, делили с нами горечь неудач, переживали, как и мы, смерть наших боевых товарищей. Если надо было строить укрепления, разбирать мосты на пути противника, стремившегося в нашу зону, или оказать любую другую помощь партизанам, местные жители работали и под артиллерийским обстрелом, и под бомбежкой. Они же засевали поля, выращивали хлеб, картофель, готовили пищу, шили одежду, стирали белье и «держали на постое» нас, партизан, по пять-шесть человек в своих хатах. В тех же хатах росли мальчишки и девчонки, которые помогали нам собирать оружие и боеприпасы, разведывали вражеские гарнизоны, были связными, а спустя год-два пополняли наши ряды…

Вот почему командование отрядов и бригады требовало от всех своих бойцов постоянной заботы о населении. Ни один случай грубого отношения к людям, ни одна обида, причиненная отдельными партизанами местным жителям, не проходили безнаказанно. Благодаря нам, политработникам, это наказание становилось известным бойцам всех подразделений. Такой широкой огласки требовали от нас, политруков, партийные органы и наше непосредственное «начальство» — комиссары.

Помнится, в конце августа 1943 года командование провело бригадный семинар-совещание политработников. Основное внимание заострялось на усилении дисциплины партизан, на доброжелательном отношении к населению.

На семинаре-совещании командование бригады рекомендовало всем политработникам проводить лекции и беседы на злободневные темы. В основу всей политиковоспитательной работы следовало брать «Обращение воинов-белорусов к партизанам, партизанкам и всему белорусскому народу», «Ответ воинам-белорусам от партизан и населения Витебской области», книгу И. В. Сталина «О Великой Отечественной войне», ежедневные сводки Совинформбюро о боевых действиях Красной Армии, о ее победах. И партизанам, и населению следовало рассказывать о том, что рушится «ось Токио — Рим — Берлин», Рим уже выпал из «оси».

В то же время политработники и агитаторы должны были вести политико-массовую работу с населением — рассказывать людям о положении на фронтах, советовать экономно расходовать хлеб и другие продукты питания, вовремя провести сев озимых, проводить беседы о помощи партизанам зимней одеждой и обувью.

Бригада к этому времени имела регулярную связь с Большой землей не только по рации. В партизанскую зону самолеты постоянно доставляли газеты, брошюры, листовки, и беседы агитаторов были конкретными и достоверными. Люди слушали их с особым вниманием, иногда сами читали заметки в «Правде» или «Савецкай Беларусi». От души смеялись, рассматривая газету-плакат «Раздавим фашистскую гадину».

Вот интересные архивные данные: с июня по сентябрь 1943 года в партизанских отрядах и среди населения было распространено свыше 800 экземпляров газет, более 1000 листовок (530 их выпущено на месте), 400 брошюр с обращением воинов-белорусов.

Главной задачей политработников являлось распространение этой литературы среди жителей тех населенных пунктов, где располагались вражеские гарнизоны. Люди, проживавшие там, с нетерпением ждали наших вестей, и мы старались большую часть газет, листовок, сводок Совинформбюро переправить сюда. Их читали не только советские люди, но и солдаты гарнизонов. Правда о Родине заставляла задуматься о своем будущем не только тех, кого фашисты насильно мобилизовали к себе на службу, но и предателей.

Политическая работа в логове врага скоро дала первые результаты. 19 августа 1943 года из Уллы перешел солдат отдельного строительно-мостового батальона, а из Оболи — из гитлеровского специального батальона. В конце августа из гарнизона в Федьково дезертировали два француза. Чуть позже переход на сторону партизан насильно мобилизованных в разные формирования оккупантов принял массовый характер.

Всю партийно-политическую работу организовывали и направляли подпольные райкомы партии и комсомола через своих представителей — комиссаров, политруков и помощников комиссаров по комсомолу. В рядах действовали партийные и комсомольские организации, последние были особенно многочисленными. Комиссары отрядов и бригад, как правило, являлись членами подпольных райкомов партии. К примеру, комиссар нашего отряда Андрей Григорьевич Семенов был членом Сиротинского подпольного РК КП(б)Б. Именно он оказывал мне постоянную помощь и в подборе литературы, и в конкретных советах по тому или иному вопросу.

— Сражаются не только оружием, но и словом, — любил он часто напоминать нам и разъяснял, рекомендовал, как провести очередное занятие с личным составом или беседу, собрание в деревне.

3

Фашистские летчики с аэродрома в Улле неустанно терроризировали население, держали его под постоянным страхом смерти. На первых порах досаждали учебные самолеты. Внешне они были похожи на наши ПО-2. Бомбовая нагрузка у них не очень-то большая, но близость аэродрома к партизанской зоне позволяла делать большое количество вылетов. Целыми эскадрильями с утра дотемна висели они над деревнями, полями и лесами — тренировались в бомбометании и стрельбе из пулеметов и пушек. Целями были жилые дома и люди…

Часто и бомбардировщики, которых отгоняли наши истребители от фронтовых объектов, сбрасывали свой смертоносный груз на деревни. В августе 1943 года такая участь постигла Кубличи и окрестные деревни — Селище и Лисичино, разрушили эти населенные пункты, убили и ранили много сельчан и наших бойцов: никто не ожидал такого налета.

14 августа тяжело груженные стервятники налетели на Заговалино и разбомбили его. Красивая это была деревня, расположенная на берегу озера Усвея, — с добротными домами, вся в зелени садов…

Как только начались налеты вражеской авиации на населенные пункты, наши агитаторы посоветовали жителям уходить на день из деревень в специальные землянки-бункера, которые заблаговременно помогли построить партизаны. Оставшуюся живность тоже советовали прятать в лесу. Однако не всегда люди успевали укрыться, поэтому погибали или получали тяжелые увечья.

Остался в памяти такой случай. В конце августа 1943 года с группой разведчиков и взводом Василия Орлова я возвращался с задания — подрывали железнодорожное полотно на участке Полоцк — Молодечно. Путь был длинный, и мы, вконец уставшие, остановились в Залуженье. Хозяев дома не было: прятались в бункере на кладбище, там и спали. Партизаны тут же свалились с ног и уснули. Я, расставив посты, тоже прилег, но меня вскоре разбудил постовой Тамербек Аминов. Он сказал, что в Улле на аэродроме заработали двигатели самолетов. Я выскочил во двор, уже светало. Действительно, с аэродрома ветер доносил сплошной гул. Видимо, механики прогревали моторы… И вдруг заметил два пикировщика, которые со стороны леса подкрадывались к деревне.

Считанные минуты понадобились разведчикам, чтобы, схватив оружие, метнуться на огород, вскочить в траншею. Таких траншей-щелей в свое время мы нарыли немало возле каждого дома. Ровно столько же времени понадобилось самолетам, чтобы спикировать и сбросить бомбы.

Оглушительный взрыв потряс землю. Полетели вверх бревна, камни. Когда все это осело, на месте дома, где мы только что отдыхали, дымилась огромная воронка. А самолеты, сделав крутой разворот, пошли в пике на хату, что стояла по другую сторону улицы. Оттуда в ужасе выбегали люди. На этот раз стервятники не бомбили — открыли огонь из пулеметов и пушек. Тут же загорелась соломенная крыша.

Мы бросились спасать людей. Через развороченный потолок в хату сыпалась горящая солома. В дальнем углу слышались детские крики. Тамербек Аминов ринулся туда, по одному начал вытаскивать из-под кровати детишек. Раненую хозяйку разведчики вывели во двор, начали перевязывать, она рвалась к детишкам. А ее 19-летняя дочь Альбина Коваленко была прошита пулеметной очередью.

И вспомнилось, как настойчиво просилась она к нам в разведку. Бывало, сходит в Уллу (там жили родственники), принесет сведения и снова за свое:

— Ну, теперь возьмите к себе. Все буду делать, что ни скажете.

Но ее помощь нужна была здесь…

30 сентября большая группа бомбардировщиков, возвращаясь в беспорядке от линии фронта, нанесла неожиданный бомбовый удар по деревне Стаи. Самолеты сбросили более 200 фугасных бомб и около тысячи «зажигалок». 70 дворов уничтожили в считанные минуты. Жители, не успевшие скрыться, погибли. Осколки сразили 70-летнего Григория Степанца, 60-летнюю Матрену Волкову, 50-летнего Ивана Борковского, подростка Ваню Губко и других детей, женщин, стариков. Многие сельчане были тяжело ранены…

Кроме мирного населения потери несли и партизаны. Фашистские стервятники сковывали нашу маневренность. Когда подразделения выходили на марш, тут же налетали учебные самолеты, забрасывали мелкими бомбами, обстреливали из пулеметов.

Обиднее всего то, что фашисты действовали безнаказанно. Отбиваться у нас не было чем, а патроны мы берегли для наземного врага.

За июль — сентябрь вражеские стервятники несколько раз бомбили и нашу «партизанскую столицу» — Ушачи, уничтожили Ляхово, Тенюги, Козейщину, Слободу, Багрецы, Березовку, Рипинщину, Коренево и другие населенные пункты. Я назвал только отдельные деревни, контролируемые нашей бригадой. Пожалуй, не имелось такого населенного пункта, который не подвергался бы удару с воздуха. А сколько их было сожжено дотла на всей территории Полоцко-Лепельского партизанского края!..

К октябрю 1943 года нас начали постоянно обеспечивать боеприпасами. Вот тогда и последовал приказ комбрига Сакмаркина открывать огонь из винтовок, пулеметов и противотанковых ружей по самолетам, особенно по учебным, когда они входят в пике. Для стрельбы изготовляли специальные приспособления, которые назвали партизанскими турелями. Колесо от обычной телеги устанавливали на столбе так, чтобы оно могло вращаться вокруг своей оси. К нему прикреплялось противотанковое ружье или ручной пулемет, и стрелок мог вести круговой обстрел прицельным огнем с упора. Несколько таких турелей сооружали в разных местах деревни. Если налетал вражеский самолет, стрелки открывали огонь по нему с турелей, остальные — из винтовок.

Особо метким стрелком у нас считали Владимира Иванова. Однажды при налете на Ляхово он вступил в единоборство с двумя учебными самолетами. Первого стервятника, входившего в пике, Иванов сразу же подбил, и тот камнем пошел вниз. Но перед самой землей летчику все же удалось вывести машину на горизонталь, однако высоту самолет набрать уже не смог, потянул по низу в сторону леса и вскоре скрылся за ним. Второй, отказавшись от бомбометания, полетел следом.

С того дня учебные самолеты прекратили полеты на малой высоте, а пикировать остерегались. Наши связные из Уллы сообщили, что подбитый стервятник так и не дотянул до аэродрома, совершил аварийную посадку. Оба летчика были ранены, а самолет серьезно поврежден.

В каждой беседе с крестьянами я рассказывал о злодеяниях фашистов, советовал, как вести себя в случае бомбежки, чтобы не стать жертвой налета. Как политрук, постоянно проводил беседы с бойцами — обсуждали, как практически помочь старикам и женщинам уберечься от гитлеровских самолетов. Все разведчики, свободные от задания, в ту осень изрядно натерли мозолей, отрывая щели и строя бункера, в которых население могло укрыться от воздушных налетов.

Ближе к зиме пришла еще одна забота. Все чувствовали, что фашисты не оставят нас в покое, снова начнут блокаду, чтобы задушить партизанский край. От наземного врага можно было уберечься только в глухих, труднодоступных для него местах. Иногда их находили неподалеку от деревни, иногда — за несколько километров. Туда теперь уходили старики, партизаны и подростки, строили там землянки, оборудовали гражданские лагеря.

Накануне блокады мы провели беседы буквально в каждой деревне, в каждом небольшом поселке. Цель ставилась одна — спасти население от полного ограбления, от насильственного уничтожения и угона в рабство. Не только с добрыми советами шли к людям наши агитаторы. В свободное от боевых заданий время партизаны помогали прятать в землю крестьянские пожитки, инвентарь, приводили в порядок гражданские лагеря.

В первые дни блокады почти все население гражданской зоны находилось в этих лагерях. Ведя разведку, мы часто заглядывали то в один лагерь, то в другой, рассказывали людям о партизанских делах на линии обороны, зачитывали сводки Совинформбюро, вселяли уверенность в победе.

Обычная семья

1

Наше слово — беседы политруков и простодушные, правдивые рассказы рядовых бойцов — вызывало в ответ добрые дела местных жителей. И это для партизанской разведки было существенной помощью.

Как-то после поиска я с ребятами заглянул в гражданский лагерь. Люди тут же обступили нас, стали расспрашивать, как там на Двине, что нового на фронтах. Короче, состоялась обычная беседа, правда, не в обычной сельской обстановке, а среди болота — возле землянок на песчаном взлобке, заросшем мелким сосняком. Тут оказалась и семья Станиславчиков, средняя дочь которых — Фруза — была у нас в разведке. Немаленькая эта семья — Марья Даниловна, ее дочери Наташа с сыном Герой и Надя, а также сыновья-подростки Шура и Митя. Так уж случилось, что после январских боев встречался я с ними лишь однажды. В то утро мы как следует не поговорили: торопились сменить группу Попова. Подвозил нас тогда к Стаям Шура Станиславчик, а потом и вывез меня, раненного. После госпиталя не было времени заглянуть к ним, хотя и очень хотелось. Много хорошего слышал от раненых партизан о семье Станиславчиков, которые в январе 1944 года помогли смоленским партизанам в разгроме гарнизона в Красном.

Теперь — в середине марта 1944 года — случай представился. Вот что рассказали мне сами Станиславчики и наш разведчик Иван Киреев о тех январских событиях. Больше всех, притом с подробностями и деталями, рассказывал Митя — подросток лет двенадцати. Он с братом оказался, так сказать, одним из главных действующих лиц.

Тогда семья Станиславчиков, отступая вместе с партизанами, остановилась в Ковалевщине. Приютили их в доме Платона Пистуновича. Хата стояла на конце деревни. Сюда мы часто заезжали. Отдохнем и — снова к Красному: там обосновался фашистский гарнизон, который также интересовал нашу разведку.

Однажды в Ковалевщину прискакал на взмыленном коне Иван Киреев. Он был явно чем-то озабочен: морщил вспотелый лоб, да и одень уж торопливо передал поводья, и это не могло не насторожить Марью Даниловну.

— Коня далеко не уводите, — промолвил скороговоркой. — Чуть передохнет — и под седло. Только воды не давайте: запарил я его…

Марья Даниловна пристально взглянула на него и вроде даже обиделась:

— Нашел кого учить…

До войны она работала конюхом в колхозе и хорошо знала, как ухаживать за лошадьми. Она подхватила повод и тихо повела коня под поветь, аккуратно вытерла сеном взмыленные бока, ловко отстегнула подпруги седла, набросила на круп полосатое рядно.

Киреев молча стоял у приоткрытой двери, переминаясь с ноги на ногу. Потом несмело сказал:

— Дело у меня к вам, Марья Даниловна, — и взглянул на Диму.

Тот хотел было уйти, чтобы не мешать разговору взрослых, но Киреев придержал парнишку за плечо.

А случилось вот что. Каратели прорвали нашу оборону и шли сюда лавиной. Партизанам приходилось туго. Потому-то и послали Киреева с просьбой…

Как услышал Дима про просьбу, так сразу бросился к матери:

— Соглашайся, ну, соглашайся!

Просьба и в самом деле была необычная. Это сейчас говорят: «задание», «боевое задание». А тогда Иван Киреев просто попросил:

— Каратели часа через два-три будут здесь. Мы не сумеем удержать такую силу. Сельчане уйдут в свои сховища. И вы — тоже. А Шурка с Митькой пусть останутся. Чтобы разведать, чем вооружены фашисты, сколько их и все такое прочее.

Лицо Марьи Даниловны вдруг стало белым-белым, а руки затеребили фартук. Она сказала твердо, что «хлопчикам» (это значит Шуре с Митей) тут оставаться одним никак нельзя. Вся семья останется в деревне.

— В случае чего скажем, что не успели выбраться… — тихо промолвила Марья Даниловна и снова пояснила: — А ежели одни хлопчики останутся, фашист — он не дурак, подумает: чего это они, неприкаянные, слоняются? Ну а после — ты, Ванечка, не беспокойся и своим передай — обязательно отправлю хлопчиков к вам. Когда все хорошенько разузнаем…

Теперь уж встревожился Иван Киреев:

— Как всей семьей? И Наташа с маленьким?

— Все останемся. Бог не выдаст — свинья не съест…

Между тем деревня уже гудела потревоженным ульем.

Слышались голоса сельчан, ревел скот, верещали свиньи. Неподалеку вдруг взвыла собака, но тут же заскулила: видно, хозяин хорошенько перетянул ее кнутом, чтобы не накликала беды… Хотя беда уже шла с той стороны, куда ускакал невеселый Иван Киреев, — с Усвеи. Все чаще ухали взрывы, отчетливо перестукивали пулеметы.

А Шура с Митей то слонялись по двору, то выходили на улицу. Станиславчикам недолго собираться. Если надо было бы, то узелочки в руки и — айда…

Но вот мать окликнула сыновей и повела под поветь, лопатой очертила квадрат и велела рыть сховище под сундучок. В нем теперь вмещались остатки того, что было накоплено этой работящей семьей.

По улице уже неслись крестьянские подводы, слышались плач и крик детей. Но мать неторопливо, будто не своими руками, запрягала худую лошаденку.

— Марья! — крикнул сосед. — Скорей, Марья!

За околицей уже грохотало так, что и глухой услышал бы. Она же вроде ни на что не обращала внимания, молча возилась возле лошади, не спеша укладывала на сани какой-то бочонок, хлебную дежу. Наташа с Надей были в хате. Оттуда доносился плач Геры. Георгием Победоносцем звал его Шура, когда малыш, капризничая, настаивал на своем — брал плачем… Все уже знали, что никуда отсюда не поедут, но делали вид, что собираются в дорогу.

По огородам редкой цепочкой пробежали партизаны. Изредка кое-кто из них приостанавливался и, обернувшись, палил куда-то из винтовки. В морозном воздухе гулко катилось эхо.

— Эй, девчатки! — крикнула мать. — Давай на воз. Митька, залезай и ты. Шурка, открывай ворота.

Нехотя уселись на сани. «Победоносец» угомонился. Марья Даниловна повела лошадь за повод. Но как только выехали за ворота, она ловко и незаметно для постороннего глаза дернула за супонь, схватила вожжи и дернула ими. Проворная низкорослая кобылка рванула к дороге. Клещи тут же рассупонились, затрещала хомутина. Сани все-таки просунулись вперед: оглобли еще удерживал чересседельник. Но тут развязалась подпруга седелки. В следующий момент чересседельник не выдержал тяжести саней — лопнул, и кобылка, выскочив из оглобель, остановилась…

А за огородами уже строчили чужие пулеметы. По дороге на Ковалевщину натужно ревели моторы. С высокой горы, что за околицей, по черным цепям карателей, обтекавшим деревню, дружно ударили партизанские пулеметы. Гитлеровцы метнулись к изгородям и, пригнувшись, побежали к постройкам.

2

Каратели не стали наступать на взлобок, а рассыпались по деревне. Прошло минут пять, и тишину вдруг нарушили визг свиней, кудахтанье кур, короткие автоматные очереди и предсмертный екот собак.

К двору Платона Пистуновича тоже бросились двое карателей. Увидев лошадь, выскользнувшую из оглобель, разорванный хомут и семью Станиславчиков, метавшуюся у подводы, они расхохотались. Однако запрячь не помогли — стали рыться в санях, вышвыривая оттуда всякую рухлядь. Станиславчики молча попятились во двор. Заплакал Гера, и Наташа понесла его в хату, а Марья Даниловна что-то шепнула Наде, и та, оглянувшись на солдат, шмыгнула в сарай. Через минуту оттуда выскочил поросенок. Хрюкнув, он рванулся к воротам, сделал круг возле распряженных саней и разбросанных пожитков, ринулся к забору, а потом снова к саням. И тут даже Митя понял, зачем выпустили кабанчика. Тот — неимоверный неслух. Бывало, выскочит со двора, а Митя — за ним, чтобы загнать в сарай. Ничего не получалось: поросенок бежал куда угодно, только не в свой закут…

Митя бросился к поросенку — тот метнулся на улицу и, весело похрюкивая, опять начал описывать круги возле саней. Гитлеровцы, не найдя для себя ничего путного в поклаже, присели на розвальни, глядели на все это и посмеивались. Один, безусый, даже стал подзадоривать Шуру, который тоже подошел к саням. Гитлеровец затопал на месте, показывая, что надо бежать, а затем даже подтолкнул мальчишку в спину — мол, помоги поймать…

Подростки вдвоем прижали поросенка к забору. Шура бросился на него, ловко схватил за заднюю ногу. Младший брат тоже навалился на кабанчика и тут же услышал Шурин шепот:

— Погоним к мостику. Немцы входят в деревню, посмотрим, сколько их…

Видно, Шура ущипнул поросенка за бок, да так, что тот резко взвизгнул и стрелой взвился из-под ребят. Они полетели в снег, а поросенок рванулся по улице.

Старший солдат что-то крикнул безусому, и тот пустился вслед за подростками. Не за ними, конечно, за поросенком. Видно, опасались, что добыча попадет в руки других карателей. Правда, те, которые первыми ворвались в Ковалевщину, были заняты «делом»: все еще визжали свиньи, кудахтали куры.

Навстречу двигалась длинная колонна. Каратели шли пешком, только небольшая часть их ехала на машинах, которые тянули на прицепах пушки. Солдаты ухмылялись, поглядывая на «охоту». А Шура с Митей считали тупорылые тягачи, прикидывали на глаз, сколько карателей в колонне, и гнали перед собой кабанчика, ловко и незаметно не давали ему повернуть назад. Безусый что-то покрикивал на ребят, но не отставал. Видно, был заядлым «охотником». А может, выполнял приказ того, который остался во дворе Платона.

Кабанчика поймали, когда минули длинную колонну. Он уже не похрюкивал, а тоненько взвизгивал, когда безусый солдат дергал за бечевку, привязанную к задней правой ноге. «Охотники» со своей добычей тащились теперь следом за колонной.

Когда подходили к хате Платона, ворота распахнулись, и в проулок вышел пожилой гитлеровец. Автомат его висел на шее. В правой руке он держал за ноги рябую курицу, в левой — петуха с распущенными огненно-яркими крыльями. Две тоненькие красные полоски тянулись по снегу справа и слева от его глубоких следов…

Увидев «охотников», пожилой заулыбался:

— Гут, гут! — и что-то залопотал безусому. Затем передал ему свои «трофеи», взял из рук молодого солдата бечевку, которая была привязана к задней ноге кабанчика, и погнал его во двор.

Шура с Митей остались за воротами. Не могли шагнуть следом за ними. У Мити навернулись слезы, защемило в горле. Шура сжал кулаки, но тут же сунул руки в карманы старенького — латка на латке — кожушка.

3

Безусый прямо по снегу потащил кабанчика на рядне. На том самом, которым утром мать накрывала разгоряченного коня разведчика Ивана Киреева. Старший гитлеровец шел впереди, размахивая курицей и петухом. Теперь уже кровь не капала из них, обезглавленных, зато рядно оставляло широкую красную полосу…

Мать подошла к мальчишкам, глазевшим через щели забора на улицу, вздохнула:

— Пора, сынок, иди… — сказала она Шуре. — По огородам и к гумну. Побудь там, приглядись хорошенько: может, в кустах немчура сидит. А ежели в гумно заглянут нехристи, курей лови. Там еще две пеструшки остались. А стемнеет — шусь в кусты…

Как дальше пробраться к партизанам, Шуре объяснять не надо было. Паренек смышленый, не раз выручал их.

Потом Марья Даниловна велела принести кобылке мурожного сена, убрать упряжь, упорядочить на санях утварь, а сама принялась чинить хомут. Орудовала толстой иглой-шершаткой не хуже мужчины-шорника. Вот что значит столько времени быть колхозным конюхом! Видно, она все еще надеялась как-то выехать из деревни. Но только закончила починять хомут, как во двор ворвалась группа подвыпивших карателей. Одни со смехом и улюлюканьем гонялись за последними курами, другие деловито обшаривали хату, сени, перерыли все в кладовке, заглянули и на чердак. Когда же все собрались во дворе и свалили свои толстые ранцы на сани, то велели запрягать лошадь и всей семьей следовать за ними.

Марья Даниловна не перечила. Да и все — дочки и сыновья-подростки — знали, что у карателей недолог разговор… Сани, заваленные густо набитыми ранцами с крышками из телячьей ворсистой кожи, ехали впереди. На розвальнях сидело несколько солдат. Они о чем-то весело болтали. А Станиславчики молча плелись следом. Даже Гера не плакал на руках у Наташи. Только несмело хныкал, когда его помогала нести Надя, и просился снова к матери.

Митя вел на поводу корову — так приказали солдаты. Она время от времени упиралась, не хотела идти. Тогда мать гладила ее, ласково уговаривала, и корова снова месила снег, косясь на карателей, сновавших по улице.

Семью привели в центр деревни и на ночь заперли в нежилой хатенке. Она стояла в глубине большого двора. Перед войной хозяин построил себе добротный дом, а хатенку, видно, не успел разломать. Теперь в том доме остановился какой-то важный гитлеровец, а может, и штаб, потому что возле крыльца стоял часовой, а по двору расхаживал еще один, тоже в тулупе.

Было холодно, да и хотелось есть. Станиславчики сгрудились на полу, укутались в лохмотья, прижались друг к дружке, чтобы как-то согреться.

Бессонной и кошмарной была ночь. Неподалеку горел дом, в другой стороне — какие-та сараи и гумна. Жуткие кровавые блики плясали на серой оштукатуренной стене хибарки, на закопченном потолке, на грязном, в больших щелях полу. Розово светились стены и большие окна нового дома. Коричнево-черной тенью шагал часовой по двору, а тот, который у крыльца, казался каким-то чудовищным зверем, замершим перед прыжком. Митя то закрывал глаза, то тут же просыпался от почудившегося дикого визга поросенка, истошного кудахтанья кур и предсмертного блеяния соседской овцы…

Марья Даниловна за всю ночь и глаз не сомкнула, тяжело вздыхала. Не спали и сестры. Митя тоже думал о Шуре. Где он сейчас? Выбрался ли из гумна? А может, не жуткие блики пожаров, а Шурина тень корчится на огне, отсвечиваясь на этих стенах?..

Всех их поднял с холодного пола окрик:

— Вег!

Часовой стоял в проеме распахнутой двери и жестом указывал во двор. Они и без этого выразительного жеста давно уж знали, что окрик означал «выходи!», «пошел вон!».

Солнце уже висело красным диском над деревней. Снег искрился и больно резал глаза. Митя смахнул слезу, повернул голову к новому дому и такое увидел, что неимоверно удивило его…

На высоком крыльце нового дома стояла группа хохочущих карателей. Длинный офицер, подпоясанный полотенцем, вышитым белорусским орнаментом, с солдатским котелком в руке подходил к буренке.

— Ишь ты, свинья, рушник сорвал со святого угла, с иконы, — вполголоса промолвила мать.

Коротко привязанная к саням корова вдруг лягнула ногой, затем другой. Офицер отскочил было, но снова подкрался к ней. Схватил за сосок, потянул — белая струйка ударила по котелку. Корова мотнула рогами, дрыгнула ногой. Но длинный и на этот раз удачно отпрянул в сторону под громкий хохот своих товарищей.

Вдруг он заметил Станиславчиков, бросился к Наташе, сорвал с нее платок, повязал себе на голову. С крыльца раздался такой хохот, что буренка рванула веревку, сдвинула сани с места. Офицер все-таки снова подкрался к ней, потянул за сосок. Корова не покорилась, лягнула ногой. Сухопарому и на этот раз повезло: копыто не зацепило его.

— Не мучай скотину, ирод, — не выдержала Наташа. — Давай сюда котелок.

Под хохот стоявших на крыльце «дояр» протянул котелок, но не отходил, стоял в сторонке. Наташа погладила буренку, и та, вроде жалуясь, промычала, лизнула языком хозяйку, будто поблагодарила.

Надоив полный котелок, она передала его тем, которые наблюдали с крыльца, а не сухопарому. Он отвернулся, вынул из кармана кителя губную гармошку. Смешно было смотреть на него, перевязанного полотенцем, с пуховым платком на голове, наигрывавшего какой-то веселый мотив на губной гармошке. Каратели хохотали от души, но время от времени с опаской посматривали в тот конец деревни, за которым на высоком взлобке находилась партизанская оборона.

— И я хочу молока! — заныл шестилетний Гера. — Хочу-у…

Наташа, чуть помедлив (видать, раздумывала), решительно подошла к саням, отыскала кастрюльку, сноровисто подсела к вымени. Тугие белые струи ударили в посудинку, быстро наполняя ее пахучим пенистым сыродоем (так в этих местах называют парное молоко).

— Возьми, сыпок, — и протянула Гере, уже семенившему к ней, кастрюльку.

«Дояр» оборвал веселый мотивчик, метнулся к Наташе, ловким ударом ноги вышиб кастрюльку из ее рук.

На снегу углублялось и ширилось, исходя паром, серое пятно…

4

Корову гитлеровцы оставили в Ковалевщине, а семью погнали в Красное. Один конвоир ехал впереди на их лошадке, второй месил снег позади. «Процессия» то и дело сворачивала на обочину, потому что навстречу шли машины. Время от времени и их обгоняли крытые грузовики, набитые карателями.

— Будем, детки, считать, — улучив момент, шепнула мать. — Мы с тобой, сынок, тех сосчитаем, что на Красное едут, а вы, девчата, — на Ковалевщину. Может, и пригодится. Может, кто из нас вырвется от поганцев…

Остановили Станиславчиков возле большого дома на окраине Красного. Бойкая дорога, по которой они месили снег почти три километра, здесь делала кольцо разворота. Только тропинка в сенной трухе вела дальше, к приплюснутому стожку, видно, уложенному не очень-то умелыми женскими руками. Метрах в тридцати, ближе к деревне, горбилась старая баня. Перед фасадом дома простиралась площадка, ровная, как футбольное поле. Затем она круто сбегала в овраг, который уходил к болоту с кочковатым кустарником и метелками камыша. Почти на горизонте — знали Станиславчики — болото обрывало озеро Березовое. А там, за озером, — свои, партизаны…

На низком крыльце появился офицер в накинутой на плечи белой шубе. Один из конвоиров бойко доложил ему. Офицер недовольно поморщился и кивнул в сторону бани. Туда и загнали всю семью. Часовым остался тот, который тащился следом за ними по разбитому машинами проселку.

На допрос вызывали по старшинству. К вечеру дошла очередь и до Мити. Конвоир привел его в жарко натопленный и чисто убранный дом. Взглянув на свою грязную обувку, подросток неловко затоптался у порога. Солдат оттолкнул его в сторону и, щелкнув каблуками, начал докладывать. Из слов подросток понял, что он — партизан, и приготовился к самому худшему. Правда, в этом обвинили и мать, и Наташу, и Надю.

Высокий, стройный офицер в чине майора не обращал внимания на доклад. Он задумчиво смотрел в окно на заснеженное болото. Конвоир заметил, что его не слушали, замолк на полуслове. Офицер, даже не обернувшись, жестом руки отпустил его. Митя по-прежнему стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу. Глазами, однако, пробежался по комнате. Через приоткрытую дверь слева доносился стук пишущей машинки. Значит, штаб!.. Справа, ближе к выходу, стояла железная кровать со множеством блестящих шариков. Из-под шерстяного одеяла виднелись два чемодана и полуоткрытый посылочный ящик. Про себя подросток дважды повторил номер полевой почты и обратный адрес со словом «Мюнхен». У изголовья кровати стояла тумбочка, на ней — советский батарейный радиоприемник, из которого лилась какая-то знакомая мелодия. Справа на стене, у входа, висела белоснежная цигейковая шуба, поверх которой змеей свисала красивая плеть со свинцовым шариком на конце. Митя поежился: вспомнил, как Наташа еле вползла в баню, постанывая сквозь слезы…

В горле запершило, и подросток откашлялся. Офицер обернулся, пристально взглянул на него. Не отводя глаз, он молча подошел к кровати, достал из посылки длинный леденец в красивой обертке.

— Битте! — протянул Мите.

— Спасибо, я не хочу, — ответил и тут же сглотнул слюну.

Мальчишка старался смотреть на офицера по-детски просто, доверчиво, глазами несмышленыша.

— Бери, бери, — офицер сказал это на русском языке. — У меня их много.

Сначала Митя вздрогнул, а затем вроде обрадовался. По-детски торопливо схватил конфету и сунул в карман. Офицер улыбнулся, снова подошел к кровати, достал себе конфету. Потом стал вертеть ручки радиоприемника. Раздалось тонкое попискивание, затем какая-то музыка, чужая речь. И вдруг в комнату ворвалась знакомая мелодия — Русланова пела «Валенки»!

Сколько же это недель не слышал Митя любимую пластинку! И пластинка, и патефон закопаны на своем огороде в Козейщине — далеко-далеко от этого Красного…

Не заметил Митя, как достал леденец, как машинально сунул его в рот. А вот как проглотил конфету, помнил: она почему-то мешала дышать…

Гитлеровец по-прежнему неторопливо сосал свой леденец, с улыбкой поглядывал то на подростка, то на приемник. А Русланова задорно пела.

— Валенки, валенки, не подшиты, стареньки, — грустно промолвил офицер, и что-то человеческое мелькнуло на его лице. Мите показалось, что оно вдруг стало добрее.

Но вот в приемнике что-то щелкнуло, зашуршали листки бумаги, а затем знакомый голос четко, но возбужденно, не скрывая радости, произнес:

— От Советского Информбюро! Сегодня, 18 января, в ходе совместных ожесточенных боев Ленинградского и Волховского фронтов девятисотдневная блокада Ленинграда прорвана…

Офицер вскочил, лицо его стало жестким. Он с силой повернул рукоятку — приемник умолк. А в Митиных ушах все еще звучала песня. Только не Русланова, а Левитан пел ее. И паренек улыбнулся во весь свой щербатый рот.

— Ты — партизан? — жесткий голос приглушил радость, и офицер ручкой плети уже тыкал в грудь мальчишки.

Мите почему-то стало смешно. Разве бывают пацаны партизанами?.. Но вслух сказал:

— Мы тут жили, а вы пришли. И партизаны пришли, а мы тут жили. — Вспомнил об избитых маме, сестрах и захныкал: — Вы нас отпустите. У нас хомут порвался…

Офицер сверкнул глазами, взмахнул плеткой — и вмиг обожгло Митькины ноги.

— За што? Я правду сказав… — закричал он от боли, растирая руками огнем горевшие места.

А тот хлестал и хлестал плетью, и Митя взвывал не своим голосом. В дверях комнаты, откуда доносился стрекот пишущей машинки, появился еще один фашист, тоже с искаженным лицом. Видно, своим криком мальчишка мешал ему работать, и он что-то с укоризной сказал офицеру. Тот бросил плеть на стол, открыл входную дверь, позвал конвоира.

— На сегодня достаточно, — по русски сказал он и тут же перешел на немецкий язык. Долго что-то втолковывал солдату, показывая то на Митю, то в окно, через которое виднелся стожок. Смысл сказанного офицером паренек уразумел позже, когда конвоир заставил носить сено для толстых битюгов, верховой лошади и двух коров, которые стояли в сарае. По тому, как солдат держал винтовку, понял и последнюю фразу: «Если станет убегать, застрелить, как собаку…»

Длинной-длинной показалась ночь в промерзлой бане. Никто не спал, только Гера посапывал носом, затем кашлял и просыпался, но не плакал. Станиславчики изредка перебрасывались словом-другим, но никто не упоминал событий минувших суток, не вспоминал про Шуру, не обмолвился о том, что ждет их завтра. Каждый знал, что фашисты редко отпускали людей, захваченных в партизанской зоне.

Марья Даниловна то и дело подходила к маленькому окошку, всматривалась в темноту морозной ночи. Во дворе тихо. Только доносился монотонный скрип шагов часового.

Они ждали рассвета и какой бы то ни было развязки. Но она пришла раньше.

Через маленькое окошко Митя вдруг увидел прерывистые огоньки в той стороне, где находилась деревня Красная Горка. А через секунду все услышали длинные очереди пулемета и прильнули к окошку.

— Станкач, наш станкач! — определил Митя.

В тот же миг со звоном разлетелось стекло, и они отпрянули в угол. Громыхнул, осветив черные стены и потолок бани, выстрел. В нос ударил запах сгоревшего пороха.

— Все ли живы? — в следующее мгновение послышался голос матери.

Повезло: никого не задело.

Теперь уже совсем рядом затараторили пулеметы, сыпанули дробью автоматы. Ярко засветилось окошко: каратели никогда не жалели ракет.

— Ура-а-а! — нарастало, приближалось вперемежку со стрельбой и взрывами гранат.

— Наши, наши, — зашептала мать, прижимая меньшого к груди, а Митя и не вырывался, хотя в другое время обязательно убежал бы от такой ласки…

Вдруг в баню ворвался свежий морозный воздух. Кто-то распахнул настежь дверь. В проеме, освещенном сполохами ракет, стоял… Шура.

— Мамочка, это — я! — крикнул он, вскочил в баню и бросился к ним, забившимся в самый угол.

Оказалось, Шура вчера приходил в Красное — в разведку. Связные подсказали ему, что в баню посадили целую семью беженцев, которая жила в Ковалевщине. Вот Шура и бежал сюда вместе с партизанами…

— Только давайте быстрее, не задерживайтесь. Скорей в овраг. Там сбор, — старался говорить он строгим голосом. Но у него не получалось: радость какая!

Вся семья выбралась во двор. Частая стрельба и партизанское «ура!» слышались теперь в центре Красного. В гарнизоне бушевал пожар. Занимался и дом, в котором допрашивали Станиславчиков.

— Пошли запрягать, пока штаб не разгорелся, — торопил брат Шуру.

Но тот не спешил. Он никак не мог решить, как быть дальше. Бежать за партизанами или остаться с матерью, сестрами, братом и маленьким Герой. Однако, услышав про штаб, бросился к дому. Митя — за ним. В комнате, где допрашивал его офицер, было светло от полыхавших пожаров.

— Шура, хватай радиоприемник! — крикнул он брату и дернул за антенну. Медная проволока легко сорвалась с гвоздя, вбитого в стену.

Пока Шура выносил громоздкий приемник, Митя бросился в комнату, откуда во время допроса слышал перестук пишущей машинки. Она оказалась легкой, поэтому паренек прихватил и стопку бумаги.

Подростки успели вытащить во двор большой чемодан. Не забыл Митя и о посылочном ящике.

Все это сгрузили на сани. Но кобылки не оказалось, хотя Митя хорошо приметил, что перед боем она стояла здесь, привязанная за розвальни. Он растерянно забегал вокруг саней.

— Как только мы начали штурм, кто-то в белом ускакал со двора, — поняв брата, сказал Шура. — Прямо к школе помчался. Стреляли в него, да все мимо…

В самом деле, белой шубы, что днем висела у порога комнаты, не оказалось. Остался и приемник, и пишущая машинка, и огромный чемодан, а цигейковой шубы не было. Как и плетки со свинцовым шариком на конце… Видно, офицеру некогда было выводить своего коня, и он схватил кобылку.

Братья бросились к сараю, вывели выездную лошадь. Стройная, она стригла ушами, косилась на пламя, охватившее теперь почти весь дом. Но оказалась умницей. Покорно склонила голову, и подростки вдвоем надели хомут. Он был тесен, поэтому супонь до конца не затянули, а мама сунула какую-то тряпку под клещи, чтобы лошадь не сбила свои плечи.

Тем временем бой в гарнизоне приутихал. Потом глухо ухнули гранаты возле школы, и пулеметы, строчившие оттуда, замолчали. Правда, возле казарм все еще не унимался пулемет.

Как только Станиславчики выехали со двора на площадку, пули свистнули над головами. Следующая очередь чуть в стороне от них взвихрила буранчики снега.

— Гони, Шурка! — крикнула мать.

Сын вскочил в передок саней, размахнулся проволокой-антенной и хлестанул по лошади. От неожиданности она чуть ли не опрокинула сани и помчала через площадку к спуску в овраг.

— Ой! — глухо простонала Наташа и чуть не скатилась с розвальней, но мать вовремя схватила ее правой рукой, удержала, не дала свалиться на снег…

Только уже среди партизан они поняли, что Наташу ранило. Ее тут же перевязала какая-то девушка с сумкой через плечо.

Уже светало, когда показался противоположный крутой берег озера и деревня Крюковщина. Здесь Митя с Шурой и передали партизанскому командиру все то, что прихватили в штабе.

— Спасибо, Марья Даниловна, за сыновей! — сказал командир. — Боевые хлопцы растут!

Конечно, если хвалит сам командир, кому не приятно. И подростки гордились добрым словом командира. Но Мите было жалко пишущую машинку. Вот кончилась бы война, пошел бы в школу — и не надо выводить каждую буковку, не надо бояться, что поставишь кляксу, печатал бы себе на машинке…

Он так огорчился, что разведчики унесли вместе с чемоданом и приемником пишущую машинку, что на некоторое время забыл о посылочном ящике. Вспомнив, бросился к нему, сорвал крышку с адресом и протянул командиру.

— Ничего, хлопчики! — прочтя написанное на крышке, сказал командир. — Мы уже с вами до Красного добрались, а скоро и до Мюнхена доберемся!

Таких семей-патриотов, как семья Станиславчиков, было много в Ушачской партизанской зоне. Они помогали нам буквально во всем, рискуя при этом не меньше нашего.

Враг наседает

1

Как впоследствии стало известно, январские и мартовские схватки с противником были не случайны. И не только на участке обороны нашей бригады. Гитлеровцы прощупывали партизанскую зону со всех сторон: с Полоцка, Лепеля, Бешенковичей, с западных и южных границ. Они старались обнаружить слабые места в обороне, но везде и всюду получали достойный отпор. Ну а почему прощупывали — это яснее ясного. Если весной начнется наступление советских войск, пути отхода будут отрезаны. В тылу оккупантов — огромный партизанский край, преграждающий не только своевременную подброску к фронту живой силы, вооружения и техники, но и при вынужденном отступлении — дорогу на запад. То есть 3-я танковая армия противника окажется в полном окружении — между нашей линией фронта и партизанскими формированиями. Видимо, поэтому немецкое командование решило во что бы то ни стало очистить от партизан свои тылы в самое ближайшее время.

Тогда мы не знали, что кроме наших разведданных штаб Полоцко-Лепельской оперативной группы получал информацию из БШПД и от войсковой разведки фронта.

29 марта 1944 года Сакмаркин вызвал к себе командование нашего отряда, Ивана Митрофановича Попова и меня. Николай Александрович был явно чем-то озабочен. Даже в самые безопасные для бригады дни, в часы боевого затишья он не любил длинных предисловий. И сейчас начал с главного. Оказывается, комбриг только что вернулся от Владимира Елисеевича Лобанка. Поступили сведения, что оккупанты вот-вот начнут наступление на Полоцко-Лепельскую партизанскую зону. Штаб соединения, учитывая прежние карательные экспедиции, предполагал, что фашисты и на этот раз применят выгодную для них тактику: сначала попытаются разделить партизанский край на две части, а затем, дробя и разобщая подразделения народных мстителей, уничтожить их.

С чего может начать противник? Стремясь разрезать зону на две части, он в первую очередь устремится на Ушачи — столицу партизанского края. Откуда выгоднее всего врагу наступать? Наиболее вероятных таких пунктов четыре. Ближайший путь и самая хорошая дорога для техники в весеннее время — из Уллы по гравийке на Ушачи. Фашисты могут пойти и со стороны Лепеля: там тоже улучшенная дорога. Для машин, танков, артиллерии и для хорошо экипированных солдат это немаловажно. Враг также может двинуть свои войска из Витебска или Полоцка.

Так как наш отряд стоял под Уллой, разведке поручили особенно тщательно вести наблюдение за этим направлением, следить за передвижением противника.

— Чтобы ни в коем случае не прозевать самого момента наступления, — подчеркнул Сакмаркин. — Чтобы мы тут же дали отпор.

По дороге в отряд, а затем вместе с разведчиками долго обсуждали, как лучше выполнить приказ комбрига. Одни предлагали разбиться на мелкие группы и проникать в гарнизоны, встречаться со связными, проживающими в Улле, Фролковичах. Но сошлись, однако, на другом варианте, не раз уже выручавшем нас: разведку надо вести смело и решительно, по типу армейской. Если заставят обстоятельства, врываться в гарнизоны и проводить разведку боем. Это под силу только большим группам, по 12–15 человек. Отделение Якова Елецкого поступило в мое распоряжение. В группу Ивана Попова вошло отделение Григория Гусакова. Усилили отделения двумя ручными пулеметами. Если учесть, что каждый разведчик был вооружен автоматом, имел большой запас патронов и гранат, то группа представляла собой довольно сильное подразделение, способное вести открытый поиск, а при необходимости вступить в бой.

Определили и места, откуда вести наблюдение. Они остались прежними: у фролковичского моста и у бывшего ветеринарного пункта на левом берегу Уллянки, почти при впадении ее в Западную Двину. На первых порах фролковичский мост особого значения для разведки не представлял. И вот почему. Если противник решит наступать со стороны Уллы, значит, он прежде сосредоточит свои силы в самом гарнизоне, а затем уж у него одна дорога — через Фролковичи. Следовательно, сначала надо дежурить в помещении заброшенного кирпичного здания ветеринарного пункта, так как оттуда хорошо просматривается большак, ведущий со станции Ловша на Уллу.

В ту же ночь — на 1 апреля — мы начали усиленное наблюдение. Смена прошла без особых происшествий. В гарнизоне было относительно тихо. Только изредка вспыхивали ракеты, отрывисто били пулеметные очереди. Трассирующие пули проносились и над нашим НП, иногда глухо щелкали в стены. Гитлеровцы по-прежнему боялись этого места. Еще прошлым летом они несколько раз пробовали переправиться через Уллянку, но всегда получали отпор. Когда же замерзла река, пытались перебраться по льду, но всегда партизаны сметали их мощным огнем. На шоссе, ведущем со станции Ловша, тоже было спокойно: ночью на нем вообще прекращалось всякое движение.

На рассвете со стороны Николаева донесся гул моторов. По звуку определили, что идут автомашины с грузом. Затем мы увидели их — крытые тупорылые грузовики. Они медленно двигались по просматриваемому участку шоссе, спускались в ложбину, заросшую высоким кустарником, а вскоре начинали выползать по крутому подъему на насыпь моста через Западную Двину. Однако определить, что в закрытом брезентом кузове, мы так и не смогли. По тому, как быстро машины отправлялись в обратный путь, догадывались, что в гарнизон прибыла живая сила. Разгрузка продуктов или боеприпасов заняла бы времени гораздо больше.

Почти целый день наблюдалось одно и то же. По надрывному гулу машин, идущих со станции в гарнизон, мы бесспорно определяли, что туда перебрасывается какая-то воинская часть. Под вечер связные из гарнизона передали заместителю командира отряда по разведке Александру Ивановичу Галузо, что прибыли фронтовики.

Такая переброска длилась пять дней. Продолжалась она, правда, менее интенсивно, и в последующие дни. Затем по шоссе со станции пошли танки и бронетранспортеры с орудиями на прицепах. В светлое время суток мы видели солдат вермахта и в самом городском поселке. Они ничуть не скрывались, средь бела дня строили укрепления, отрывали траншеи и щели, будто бы партизаны собирались напасть на гарнизон. Видели мы и закамуфлированные грузовики, замершие у заборов под деревьями. Но танков почему-то не обнаружили: видимо, их поставили в укрытия.

В течение последних дней два-три разведчика постоянно дежурили у фролковичского моста. Там было все тихо.

В те дни особенно досаждала вражеская авиация. Чуть только в апрельском небе выглянет просвет, со взлетной площадки взмывали «рамы» и учебные самолеты. Самолеты-разведчики, фотографируя, зависали над нашими линиями обороны, время от времени то бомбили их, то обстреливали из пулеметов. Каждый день они мешали партизанам надежно укреплять основные и запасные рубежи.

С первых же дней наблюдения мы пришли к выводу, что, сконцентрировав свои войска, противник двинется через Фролковичи. Поэтому через неделю вместе с Поповым повезли последние разведданные в штаб отряда, высказали свое предположение: вести разведку со стороны ветеринарного пункта сейчас не имело смысла. Почему? Да мы примерно сосчитали, что гарнизон пополнился тысячью фронтовиков, прибыло около двадцати танков, более двух десятков бронетранспортеров. Ясно, что скорее всего отсюда начнется карательная экспедиция…

Теперь мы, навьюченные тяжелыми рюкзаками с боеприпасами, стали нести вахту у моста через Уллянку. Правда, и отсюда в бинокль наблюдали, как ползли через мост по Западной Двине тяжело нагруженные машины — гитлеровцы продолжали концентрировать свои силы в Улле.

2

В ночь на 11 апреля дежурил со своей группой Иван Митрофанович Попов. Перед рассветом я поднял своих, и мы отправились ему на смену. Было тихо. Только изредка ракеты вспарывали небо над гарнизоном, прострачивали темноту пулеметные очереди. Кони, накормленные и отдохнувшие, мчали нас к Фролковичам. Как всегда, они сами повернули к Черному ручью. Тут мы поили их, и они лучше пили эту воду, чем обычную, колодезную.

На опушке у полянки спешились и передали своих лошадей коноводу Попова. Стали пробираться к тому месту, откуда вели наблюдение за мостом. Вскоре нас окликнули. Однако сам Попов появился минут через десять. Был он встревожен, и его волнение передалось мне. Оказалось, под утро противник двинулся из Уллы к Фролковичам — не к самому мосту, а где-то посредине этого участка замирали машины, слышался говор, бряцанье оружия. Следовательно, именно здесь враг начал концентрировать свои силы.

— Смотри в оба, — предупредил Попов перед отъездом. — Если что, открой такой огонь, чтобы мы, да и не только мы, поняли, что фашисты двинулись.

Договорились с Поповым, что я отправлю в Козейщину бойца, если представится возможность.

— Ты все-таки поддержи нас, если туго придется, — попросил я Ивана Митрофановича.

— Там видно будет…

Они забрали с собой наших лошадей и уехали, а мы заняли свое постоянное место — кустарник в овраге, сбегавшем к реке. Это левее моста, за Поповым лугом. Днем отсюда хорошо просматривались караульное помещение и сам мост, а также дорога, ведущая из Уллы на Фролковичи.

Рассветало. Было тепло и сыро; по низу стлался густой туман, что ограничивало видимость. Однако вскоре ветерок начал разгонять его. И тут же мы услышали, как залязгали гусеницы, взревели моторы машин. Затем по дороге из Уллы показались два танка, шедших по обочине. За ними потянулись крытые брезентом автомашины. Вскоре танки замерли на месте, а машины продолжали движение. У моста и они остановились. Из кузовов тут же высыпали гитлеровцы с автоматами и пулеметами, стали строиться в колонну, а машины ушли обратно. Они дважды возвращались к мосту, и вскоре там выросла довольно внушительная колонна.

На душе стало тревожно. Беспокоило и то, по какой дороге они двинутся. За мостом через Уллу была развилка. Одна дорога вела на Бортники и далее на Камень, другая — в нашу сторону: на Капустино, Бальбиново и далее на Ушачи.

Ждать пришлось недолго. Раздались команды, и колонна двинулась вперед. Гулко загромыхали сотни ног по деревянному настилу моста. Свернули-таки направо — на Попов луг, в нашу сторону. Тут, в овраге, нельзя сделать засаду: разобьют в пух и прах в считанные минуты…

Решили отходить. Пока колонна разворачивалась, затем танки обходили пехоту, чтобы пристроиться впереди нее, мы отбежали по правой стороне дороги километра за полтора в сторону Капустино, выбрали наиболее подходящее место для засады. Здесь высокий взгорок нависал крутым обрывом над дорогой. За левой обочиной ее сразу же начиналось топкое болото, уходящее к Козейщине. В этих-то трясинистых местах и начинался тот самый Черный ручей, из которого любили пить наши лошади. Болото теперь апрельское, в него не посмеют сунуться ни танки, ни автомашины, а если осмелятся, для них же будет хуже…

Со мной находилось отделение Якова Елецкого, смелого парня с Вологодчины. Я посоветовался не только с ним, но и со всеми ребятами. Пришли к выводу, что лучшего места для засады и желать нечего. Проезжая часть дороги в 25–30 метрах, значит, кроме автоматического оружия можно применить и гранаты. Притом хорошо просматривается проход со стороны Попова луга, а за спиной — крутой склон прямо в старый лес. Под прикрытием леса по правой стороне дороги можно отходить относительно безопасно до самого Капустино, а затем, опередив колонну, проскочить через большак к своим, на Козейщину…

Никто не возражал против такого плана. Все сошлись на том, что наш огонь должен быть мощным, плотным, уничтожающим. Следует не жалеть патронов, не экономить гранат и тем самым создать замешательство в голове колонны, а грохотом боя предупредить своих: противник двинулся к нашей линии обороны.

Потянулись минуты ожидания. Наконец показалась голова колонны. Чуть впереди нее шли пятеро разведчиков, по бокам, тоже не отрываясь от основной массы, почти по самой обочине дороги шагало боковое охранение. Танки лязгали гусеницами ближе к середине этой широкой серозеленой ленты солдат, запрудивших длиннющий участок большака. Танки шли почему-то не по правой, а по левой стороне дороги, за обочиной которой тянулось болото. Замыкали колонну те самые грузовики, что подбрасывали пехоту к фролковичскому мосту.

Теперь, когда вражеская сила всей мощью предстала перед глазами, стало по-настоящему страшно. Что мы, горсточка разведчиков, перед этой грозной силищей? Песчинка…

И я, и Елецкий тут же поползли вдоль линии засады. Нет, не потому, что были не уверены в мужестве и отваге каждого из разведчиков. Такой вражеской мощи никто из нас никогда не видел, а тем более не встревал в засадный бой. Мы приказывали ребятам, пропустив разведку, резануть как можно длиннейшими очередями по голове колонны, моментально бросить гранаты и тут же скатываться по склону взгорка прямо в лес.

Как только колонна прошла Попов луг, затем минула мостик, раздались команды. Уже невооруженным глазом можно было видеть, как солдаты взяли автоматы на изготовку, то же сделали и пулеметчики. Значит, и сейчас гитлеровцы боялись леса, к опушке которого медленно подходили. И это подбодрило наших разведчиков, хотя по одежде, каскам и боевому снаряжению поняли, что по дороге следовало не какое-то охранное подразделение, а самая настоящая воинская часть, совсем недавно снятая с фронта.

Вражеские разведчики пристально посматривали то на толстые сосны опушки, то на болото, почти сплошь заросшее мелким кустарником. Они шли медленно, оставляя на сером апрельском снегу глубокие следы, которые сразу же набрякали талой, казавшейся черной водой. Правое охранение почему-то отстало от головы колонны, левое продвигалось на уровне первых рядов.

Когда под песчаным обрывом взгорка, где сидела наша засада, заколыхались вражеские каски, я нажал на спуск автомата. Правду говорят, нервное напряжение длится только до первого выстрела. В следующее мгновение оно пропало. Тишину разорвали длинные автоматные и пулеметные очереди. Кто-то уже бросил гранаты, и они тяжело заухали на дороге в сплошной толчее смешавшихся передних рядов. Там раздались крики, некоторые солдаты, не поняв, откуда огонь, бросились к нам, другие — к болоту. Но везде их косили наши пули и осколки: в такой густой и панически заметавшейся толпе, в которую превратилась теперь голова колонны, металл каждый миг находил живые цели…

Через две-три минуты огонь автоматического оружия ослабел, видимо, кончились диски. Зато загромыхали взрывы гранат, затем снова ударили очереди.

Стремительный шквал огня и грохот взрывов длился минут пять-шесть. На дороге валялись трупы, корчились тяжело раненные, а задние ряды колонны по инерции напирали сюда, к месту засады, под песчаный и длинный обрыв взгорка. Но и над нами завизжали пули: пришедшие в себя солдаты нащупывали нашу засаду. Надо было немедленно уходить еще и потому, что танки вдруг ринулись к голове колонны. Однако гитлеровцы, не поняв, откуда ведется огонь, повернули танки к болоту и стали прочесывать его пулеметными очередями. Правда, тут же машины забуксовали. Но вскоре, конечно, каратели определят место нашей засады, и тогда…

Я подал команду, и все стремительно бросились по склону вниз, в спасительный лес.

По опушке танки сначала резанули из пулеметов, затем, когда мы углубились в чащу, ударили из орудий. Застонал старый лес, далеко разнося гулкое эхо. Но ни пули, ни осколки уже не могли причинить нам вреда. Мы тут же круто свернули вправо, устремились вдоль дороги на Капустино.

Пока гитлеровцы без толку обстреливали лес, наводили порядок в головной части колонны и вытаскивали два танка, засевших на окраине болота, разведка, до предела уставшая от быстрого перехода, добралась до Бальбиново, где стояло первое на этом пути партизанское подразделение нашей бригады — отряд имени С. М. Кирова. Николай Григорьевич Константинов уже поднял бойцов по тревоге, и они заняли свою линию обороны. Поднял не только потому, что по грохоту боя догадался о наступлении гитлеровцев на партизанскую зону. Его разведка, действовавшая левее нас, по Западной Двине, тоже заметила вражескую колонну, направлявшуюся на Капустино.

Отряд имени С. М. Кирова уже приготовился огнем встретить противника. Его линия обороны пролегала перед самой деревней. Добротные дома густо облепили шоссе, по которому в эту сторону уже двигались колонна вражеских солдат, танки и автомашины, бронетранспортеры с пушками. Николая Григорьевича нетрудно было найти. Высокий и стройный, в неизменной своей шубе-бекеше, сшитой местным портным, он быстро переходил от бойца к бойцу, подбадривал, что-то советовал или коротко отдавал распоряжения и снова шел дальше. Дольше задержался возле незнакомого мне расчета противотанкового ружья. Тут я и догнал его. Коротко рассказал ему, что видела наша разведка, а также о засадном бое.

— Так что, хлопцы, бить без промаха, — помолчав немного, видно, оценивая создавшееся положение, сказал он «пэтээровцам». — Бить по уязвимым местам танков, чтобы своими гусеницами они не проутюжили нашу оборону.

Перед траншеями протекал заболоченный ручей. Через него когда-то был переброшен небольшой мост. Теперь его разрушили, и ручей стал препятствием. Правда, оно не столь существенно для колонны, которая двигалась по большаку. А силы отряда невелики. Это понимали, но каждый отлично знал и боевую задачу: надо удержать оборону, в крайнем случае продержаться на ней как можно дольше. Знал об этом и сам командир, поэтому попросил:

— Помоги ты нам, Федотов, со своими хлопцами. Все-таки у вас два пулемета, да и автоматы у каждого…

Разве откажешь боевому командиру, особенно в такой обстановке? Тем и сильны были партизаны, что в трудные минуты помогали, выручали друг друга. Так мы и остались с отрядом Константинова.

Показалась вражеская колонна. Теперь разведка и боковые охранения шли так, как и положено на боевом марше. Танки двигались по обе стороны, почти в самой голове.

Как только разведка и боковые охранения вошли в ручей и болотце, а колонна вплотную придвинулась к разрушенному мосту, тут же дружно застрочили партизанские автоматы и пулеметы, отрывисто ударили винтовки. Однако солдаты-фронтовики после нашей засады были начеку: тотчас же заработали немецкие автоматы и пулеметы, а вскоре и танки открыли огонь из орудий. Завязался ожесточенный бой. Гитлеровцы несколько раз бросались в атаку, но мы сильным огнем заставляли их отползать. Затем они по-фронтовому окопались в раскисшем снегу. Танки без надежной переправы боялись перебираться на нашу сторону, зато методически разрушали траншею своими снарядами, поливали партизанскую оборону пулеметным огнем. Ударили и минометы.

С шипением вонзилась в бруствер возле меня и оглушительно разорвалась мина, обдав мокрым снегом и грязью. Зазвенело в ушах, запахло горелым толом и окалиной, и я потерял сознание. А когда пришел в себя, рядом заметил Александра Гойлова, сраженного осколком мины прямо в висок. Когда отползал по траншее, увидел возле воронки от снаряда Ивана Лозовского, тоже недвижимого.

Мы старались менять позиции, занимали воронки, но на глазах убывал личный состав отряда. Все больше становилось убитых и тяжело раненных. На многих, еще державших в руках оружие, появились бинты с проступившими пятнами свежей крови. Однако командир взвода Иван Конюхов, тоже раненый, ползал по разбитой траншее от одного партизана к другому, подбадривал оборонявшихся и сам стрелял по наседавшему врагу.

Константинов, продолжая отбивать вражеские атаки, отправил в штаб бригады связного: что делать? Затем послал второго, третьего. Но ни один из них не вернулся…

Меня все время терзала мысль, что надо быстрее попасть в штаб своего отряда и доложить командованию о результатах разведки и положении отряда Константинова. Еще по дороге в Бальбиново я послал в штаб своего разведчика, но добрался ли он, доложил ли Попову или Фидусову? Если и доложил, то теперь там наверняка не знают, в какое положение попал наш ближайший сосед — отряд имени С. М. Кирова. Поэтому приказал Ивану Кирееву собрать наших разведчиков на краю деревни. Когда же отбили очередную атаку и наступило затишье, сказал Николаю Григорьевичу, что не можем дольше оставаться на его линии обороны, потому что мы — разведка…

— Спасибо!.. Да и нам, видно, скоро придется отходить, — со вздохом ответил он.

Бальбиново пылало, черный дым относило ветром на болото. Некому было тушить добротные дома и постройки: жители эвакуированы в глубь партизанской зоны.

За деревней — в ложбинке возле дряхлого гумна — увидели группу раненых, которые перевязывали друг друга. Тут же находились окровавленный командир второго взвода Сергей Баев, партизаны Иван Шилов, Маша Петрова и другие. Всех их я хорошо знал: земляки, родом из соседних деревень, да и в партизанах не раз сражались плечом к плечу. Тягостно, как-то неловко оставлять боевых товарищей, но долг разведчика звал в свой отряд.

3

Когда кустами пробирались к Козейщине, нас окликнули:

— Давай сюда, ребята!

Это была группа разведчиков, которых мы сменили утром, с ними и Иван Попов. Командир начал упрекать меня, что поздновато послал к нему связного. Хотя я и обрадовался, что боец жив и доложил о засаде, однако, разгоряченный сложившейся ситуацией на линии обороны Константинова, заперечил: как можно отрывать даже одного человека от небольшой группы, если предстоял засадный бой со столь необычным по силе противником? Притом как посылать связного, если еще не знаешь и даже не предполагаешь результатов будущей засады, не представляешь, на что способна и как поведет себя вражеская колонна?..

Иван Митрофанович пристально взглянул на меня, скользнул взглядом по изнуренным лицам разведчиков, только что вышедших из боя, и, видимо, понял, что его упрек не уместен, догадался, отчего я такой раздраженный. Оборвав меня на полуслове, командир приказал занимать свой участок обороны — перед деревней Ляхово, за Залуженской горой. Позади нас, ближе к деревне, располагались позиции взвода Василия Орлова. С правого фланга рядом с нами, через большак на взлобке, была оборона Михаила Смольникова. Между горой и взлобком протекал ручеек. Мостик через него на шоссе партизаны успели разобрать, значит, и танкам не так-то легко будет прорваться на наши рубежи, для этого нужно под огнем наводить переправу. Немного успокаивало и придавало силы еще и то, что в каждом взводе имелось по противотанковому ружью…

Как только вражеская колонна появилась на Залуженской горе, через которую проходил большак, дружным огнем отозвался взвод Смольникова, издали ударили сюда и бойцы Орлова. Пехота противника тотчас же рассыпалась, залегла в кюветах, вдоль ручья и по Залуженской горе. Зато выдвинулись вперед танки, на марше по-прежнему следовавшие ближе к середине колонны. Они открыли бешеный огонь из пулеметов и орудий. Разрывы снарядов подступали все ближе к нашим траншеям. Ударили по обороне и тяжелые минометы. Вот тут-то, с расстояния метров в триста, открыли огонь партизанские бронебойщики. Танкисты-фронтовики знали это грозное для их машин оружие, поэтому попятились, но огня не прекратили, старались нащупать гнезда и подавить расчеты ПТР. Правда, для этого им пришлось прикрыться Залуженской горой, и теперь только черные следы от танковых траков виднелись на ее склоне, обращенном к нам.

Враг понял, что главный участок, наиболее опасный, но открывающий ему путь на Ушачи, — пригорок возле шоссе, где находилась линия обороны взвода Смольникова. На этом небольшом пятачке у большака и сосредоточили огонь гитлеровцы. Взрывы снарядов и мин буквально перемешивали мокрый снег с желто-бурым песком. Пасмурный апрельский день при полном безветрии стал сумрачным от пороховых газов, от дыма разрывов снарядов и тяжелых мин. Отстреливаясь от наседавших врагов, я постоянно следил за обороной соседнего взвода Михаила Смольникова. Там была моя сестра Нина, и я отвечал за ее жизнь не только перед самим собой, не только перед собственной совестью. В ушах звучал голос матери:

— Ты смотри за ней, сынок, чтоб чего-нибудь не случилось…

А там уже огонь достиг того предела, когда бойцы перестают кланяться взрывам снарядов и мин, густому посвисту пуль — в полный рост перебегают с одного места на другое, чтобы занять более удобные секторы обороны. Часто среди группок партизан замечаю свою Нину — по ее санитарной сумке… Вот она, не прячась от шквального огня, тащит раненого.

— Нина-а, пригни-ись! — кричу изо всех сил.

Но в этом адском грохоте, в трескотне автоматно-пулеметного огня она не слышит меня, занята своим делом.

— Сестричка, держись! — успеваю крикнуть, пробегая возле лощинки, в которую она стянула раненых и теперь перевязывала.

Нина подняла воспаленные глаза, как-то отчужденно — вроде не узнала — взглянула на меня, но все же ее голос дрогнул:

— Держусь, братка, держусь…

И этот отчужденный взгляд, и этот дрогнувший голос на слове «братка» — до сих пор со мной…

Но тут один из танков стремительно вынырнул из-за горы и на большой скорости ринулся на позиции, с ходу проутюжил окоп соседей-бронебойщиков Владимира Волкова и Василия Федуры — раздавил их гусеницами. Тотчас же Петр Пузиков, начальник штаба отряда имени К. Е. Ворошилова, схватил противотанковое ружье и открыл огонь по танкам, снова появившимся из-за горы. Было отчетливо видно, как на корпусе то одного, то другого, то третьего ярко вспыхивали искры бронебойных пуль, но они не причиняли вреда стальным махинам. Тут же немцы обнаружили, откуда бьет ПТР, и Пузикова ранило осколком снаряда, разорвавшегося неподалеку от его окопа… Вскоре бронебойщики Николай Королев и Николай Зайцев метким выстрелом подбили один из танков, и он замер на поле боя. Но через минуту второй, круто развернувшись, ударил из орудия по нашим смельчакам. Прямым попаданием снаряда оба они были сражены наповал. Спустя несколько мгновений первым же выстрелом Тимофей Гусаков из другого ПТР заставил замолчать и этот танк. Гитлеровцы уволокли его на буксире на Залуженскую гору.

4

Когда густая цепь вражеских солдат в приплюснутых касках снова хлынула в контратаку, вместе с группой разведчиков я перемахнул большак — побежали на помощь взводу Михаила Смольникова. С ходу бросились в атаку, раздумывать некогда. Промедлишь — в один миг получишь пулю в лоб или штык в грудь: фашистские гренадеры натренированы в боях на фронте, да и снаряжение у них не идет ни в какое сравнение с партизанским.

Трудно в такой ситуации мгновенно осмыслить происходящее, даже рассмотреть, где свои, где враг. Все сцепилось и слилось в какой-то огромный живой клубок, который перекатывался с одного места на другое. Направить движение этого клубка никто не мог — ни партизаны, ни гитлеровцы. Дело в том, что отряд Василия Нестерова весь огонь разумно сконцентрировал на Залуженской горе и не давал никакой возможности карателям подняться, чтобы сбежать в низину и помочь своим. Но и фашисты из-за горы открыли такой минометный огонь по отряду имени К. Е. Ворошилова, что не только бежать вниз на помощь своим, но и поднять голову из траншеи невозможно.

А клубок партизан и вражеских солдат внизу, в пойме вымерзшего за зиму небольшого ручья, катался то вправо, то влево, то вперед, то назад. Стрелять сюда ни гитлеровцам, ни нам никак нельзя: поразишь своих…

Остатки партизан взвода Смольникова окружили своего командира и отбивали наседавших со всех сторон фашистов. Они заметили партизанского вожака и теперь стремились во что бы то ни стало уничтожить его. Вовремя, однако, мои хлопцы подоспели на помощь! Хотя и немного нас, но все же свежие силы. И нам тоже пришлось столкнуться с новой волной фашистов, залегших невдалеке, а теперь поднявшихся во весь рост для броска врукопашную. Они безо всякой осторожности лезли на нас. Нельзя допустить их до рукопашной: они перебьют нас до одного, передушат. И мы, не сговариваясь, с близкого расстояния с колена открыли дружный огонь.

Никто не командовал нашей группой: разведчики сами определяли жаркие точки, где наиболее они нужны. Всей группой бросились на помощь Михаилу Смольникову. Он уже без своего грязно-белого, в «морщинах» полушубка. В одной гимнастерке, с автоматом, весь в поту, Михаил сцепился с каким-то ефрейтором, а затем, одним прыжком отскочив от него, разрядил обойму своего ТТ. Второй гитлеровец пытался приблизиться к командиру, но здесь невесть откуда появился Михаил Белюсев и, схватив винтовку за ствол, как дубиной, нанес такой удар гитлеровцу по голове, что тот свалился наземь, хотя и был в каске.

В сутолоке схватки и я оказался рядом со Смольниковым. Он как-то провел по мне взглядом, выражавшим не то удивление, не то благодарность, и опять схватился с каким-то гитлеровцем. Сначала Михаил сильным ударом ноги положил того на землю, а затем выстрелил в упор.

Между мной и Смольниковым оказались три гитлеровца. «В рукопашной схватке нельзя разделяться!» — мелькнуло в моей голове, и в тот же миг я выстрелил из нагана в грудь ближайшему. Второй будто сам свалился мертвым. Глянул: это Борис Павлов, мой земляк, уложил его. Третий солдат, явно здоровее Смольникова, схватил его за руку с пистолетом и высоко поднял кверху, не давал стрелять. Опередив меня, Борис наотмашь ударил прикладом по плечу с узким погоном. Не поспей он этого сделать, поединок неизвестно чем бы кончился…

Разведчики, разгоряченные схваткой, уже потеряли осторожность. Страх исчез, мысли инстинктивно подчинены одному: не убьешь ты — убьют тебя… Перезаряжая наган, огляделся: маловато же у нас осталось силенок.

И тут из камышей Усвейского озера к нам на помощь прорвалась большая группа партизан отряда имени К. Е. Ворошилова. С криком «ура!» она с ходу бросилась на фашистов. Перевес в силе на некоторое время стал на нашей стороне. Гитлеровцы дрогнули, попятились, залегли и открыли сильный огонь. Мы снова оказались явно в невыгодном положении. Тоже пришлось залечь, начать перестрелку.

Видно, кто-то из командиров на Ляховской горе заметил это, и наши минометчики тут же открыли прицельный огонь по гитлеровцам. Да так метко стали разить их, что враг не мог поднять и головы.

В это время к нам подполз Капитон Григорьев.

— Как ты сюда попал? — удивился я.

— Командир прислал за вами. Дело есть…

5

К этому времени со стороны Усвицы гитлеровцы подошли к самому озеру, сделали несколько попыток прорваться по льду с фланга, но получили отпор. Теперь Заговалино, Ратьково и весь северо-западный берег озера они обстреливали из пулеметов и минометов.

Все эти нерадостные вести узнал я от Ивана Попова, приславшего за мной Капитона Григорьева. Командование отряда беспокоило, что в последний час нарушилась связь со штабом бригады, располагавшимся в Быстринах. Неясна была обстановка и у наших ближайших соседей, занимавших оборону вдоль берега Западной Двины. Поэтому двух разведчиков Попов направил к реке, а меня с двумя бойцами — в Ковалевщину, что неподалеку от Красного, на оборону отряда Василия Исаченко.

Как только отъехали, из-за озера ударил вражеский миномет. Но расстояние до нас — километра полтора-два, и фонтаны разрывов вспыхивали то справа, то слева, то позади, то спереди. Мы мчались во весь опор, по-молодецки, а скорее, по-ухарски пренебрегая опасностью.

Прискакали в Ковалевщину, когда на позициях отряда имени А. В. Суворова вновь вспыхнула интенсивная перестрелка. Лошадей остановили в каком-то сарае со снесенной снарядом крышей, а сами перебежками и ползком — к линии обороны. Густо свистели пули над головами, то там, то тут рвались мины.

Наконец вскочили в траншею. Она не разрушена, как наша, даже можно идти пригнувшись. За изгибом отбивал резкую дробь ручной пулемет. Смотрю: Нина Антоник! Одна, без второго номера. Поставила «дегтярь» на бруствер и бьет короткими очередями в сторону Красного. Там накапливалась для броска группа фашистов. Вот они бросились врассыпную, заскользили в талом снегу. Тут же длиннющей очередью зашелся ручной пулемет, справа и слева из траншеи забухали винтовки, затрещали автоматы. Некоторые гитлеровцы свалились сразу же, другие бросились вперед. Но и они вскоре замерли среди густо валявшихся трупов.

Нина вытерла рукавом мокрый лоб и оглянулась. Разрумянившееся ее лицо осветилось улыбкой. Даже в своем старушечьем, в клетку платке, фуфайке, перепачканной окопной грязью, и старых разбитых сапогах она казалась красивой. Комсомолка-пулеметчица протянула мне руку, по-мужски крепко пожала мою. От нее мы узнали, что в десятом часу с тыла к их участку обороны подошли гитлеровцы. Партизаны вынуждены были отойти в Ковалевщину. Вот с тех пор отряд имени А. В. Суворова без передышки отбивал атаки фашистов. Неспокойно и по всей линии партизанской обороны. Девушка рассказывала, как партизаны отбивали атаки фашистов, и только изредка оборачивалась ко мне: все время следила за противником.

— Лезут и лезут! — она тут же секанула очередью по гитлеровцам, пытавшимся продвинуться в нашу сторону. — А мы их — вот так! — и снова отрывисто ударила короткими, в четыре-пять патронов, очередями.

О Нине Савельевне Антоник хочу рассказать чуть подробнее. Активная участница обольского подполья, она одной из первых пришла оттуда в партизаны и храбро сражалась с оккупантами. В отряде имени А. В. Суворова была пулеметчицей, затем ее взяли в разведку. Строгая, предупредительная и в то же время общительная девушка пользовалась большим авторитетом среди молодежи. Ее, партизанскую пулеметчицу, в апреле 1943 года комсомольцы избрали делегатом на межрайонную комсомольскую конференцию, которая проходила на Россонщине, в деревне Клястицы. Эта конференция имела большое мобилизующее значение по активизации борьбы в тылу врага. Воевала Нина отчаянно. За мужество и отвагу она, одна из немногих девушек-партизанок, награждена орденом Красной Звезды, медалью «Партизану Отечественной войны».

Когда наша бригада соединилась с частями Красной Армии, Нина добровольцем пошла на фронт. После победы над фашистской Германией участвовала в разгроме японских милитаристов. Демобилизовавшись из рядов Красной Армии, Нина Савельевна Антоник (Позюбанова) работала в Минске. Сейчас — персональный пенсионер.































— Миша, здоров! — раздалось совсем рядом, и я тоже с радостью узнал Наташу Герман, секретаря Сиротинского подпольного райкома комсомола.

— Ну, что тут у вас? — спросил у нее.

— Лучше не спрашивай. Жарко, одним словом. — И к Нине: — Ты глаз не спускай с гребешка вот этого. Там снова накапливаются… — она показала рукой на край кустарника, что тянулся со стороны Красного.

Наташа, пригнувшись, побежала по траншее дальше, а я — на правый фланг, где, по словам Нины, должен быть командир отряда.

Всюду в траншее бойцы зорко следили за противником. Не прекращался и огонь: то громыхали винтовочные выстрелы, то короткими очередями били автоматы и пулеметы. Оборонявшиеся моментально брали на мушку даже одиночного солдата. Но и гитлеровцы, скопившиеся в Красном, неотступно следили за партизанской обороной. В полный рост по траншее не пройти: свистели пули, срывали с бруствера перемешанный со снегом песок, взвывая в рикошете, то справа, то слева, то позади ухали мины…

Наконец нашел командира отряда и, наклонившись к нему (Исаченко в бинокль рассматривал Красное), доложил, что прибыл от Фидусова узнать обстановку. Василий Григорьевич от неожиданности даже подскочил, но тут же, взглянув на меня, пригнул голову и снова уставился в бинокль.

— Плохи наши дела, — не отрываясь от дела, проговорил он. — Романовцы не выдержали натиска, и фашисты зашли к нам в тыл. Вот мы и очутились здесь…

Меня ошеломила страшная новость. Да, мы слышали, что справа и чуть позади нас завязалась перестрелка, но чтоб противник оказался в Красном?! Все это, однако, было горькой правдой: встретив яростное сопротивление на Залуженской горе, враг двинулся на Соловьевку и Дубровку — на оборону П. М. Романова.

Обстановка была ясна, я торопился обратно. А по траншее к нам спешила Наташа Герман. Она с ходу посоветовала Василию Григорьевичу отправить вместе со мной одного из разведчиков отряда, чтобы точнее узнать обстановку в своем тылу, то есть на нашей линии обороны. Одного своего бойца я оставил в траншее, а его лошадь отдали разведчику отряда Исаченко, и мы помчались в Ляхово.

Здесь бой снова набирал силу: на Залуженскую гору снова подошли свежие силы гитлеровцев и начали очередную атаку, чтобы овладеть шоссейной дорогой. Основную тяжесть вражеского натиска теперь пришлось выдерживать отряду имени К. Е. Ворошилова. Его изрядно потрепанные подразделения соединились с остатками нашего отряда и продолжали вести неравный бой. Вместо погибших бронебойщиков Владимира Волкова и Василия Федуры появились незнакомые мне партизаны с противотанковым ружьем. Оно тут же заговорило грубым отрывистым перестуком, выделяясь из общей торопливой трескотни пулеметов и автоматов.

Танки опять застыли на горе, поводя стволами-хоботами: искали своего опаснейшего врага — расчет ПТР. Теперь гитлеровцы били с близкого расстояния, но торопливо: то недолет, то перелет. За это время два смельчака с ПТР занимали новую позицию и снова вели огонь. Но танки стояли на месте, будто завороженные, и вперед продвигаться тоже никак не осмеливались. Залегла и вражеская пехота.

6

Моя группа по-прежнему находилась там — внизу, в самом пекле, с остатками взвода Михаила Смольникова. И я снова пополз туда.

Нашел своих, осмотрелся. Все поле между Залуженской горой и взгорком у Ляховского сада, где проходила промежуточная линия партизанской обороны, было усеяно трупами партизан и фашистских солдат. Огонь с обеих сторон то стихал, то так же внезапно взрывался сплошной трескотней. Сейчас шла сильная перестрелка с гор — с Ляховской и Залуженской, а у нас, внизу, она постепенно затихала…

В это время к нам приполз все тот же Капитон Григорьев, передал приказ комбрига отходить на вторую линию обороны. Смольникова рядом не было, и Капитон передал его мне. Отдать приказ просто. Сложнее выполнить его. У нас ведь нет громкоговорителя, чтобы передать его всем бойцам. Прежде всего надо найти самого командира. Ищу Смольникова и по пути сообщаю партизанам о приказе. Некоторые тут же стали выходить из боя. Маскируясь, они ползком поднимались на гору. А те, кто был ближе к противнику, о приказе еще не знали, продолжали сражаться и погибать…

Надо отходить и нам. Здесь уже почти никого не осталось, только мертвые. Раненых тоже вынесли. Видимо, где-то с ними и Нина.

Ползем, а затем, пригнувшись, бежим в сад. Здесь утром взвод Смольникова принял первый бой. Сейчас уже половина второго…

Но где же все-таки Смольников? На поле, где шла рукопашная, среди трупов его не видно…

Когда поднимались вверх, к траншеям, чуть не споткнулся. На бруствере лежал сраженный в грудь пулеметной очередью командир взвода Михаил Егорович Смольников. Вот где тебе суждено было сложить голову… Один партизан, видимо, пытался затащить в траншею командира, но и сам упал у его ног, также сраженный пулеметной очередью…

Поднялись мы на высоту своей обороны, когда в сторону Быстриков уже отходили все отряды. В суматохе боя не заметил, что и меня царапнула пуля по левой руке и кровью испачкан полушубок, изрядно посеченный пулями и осколками за полдня. Мало кто из разведчиков после жарких схваток остался невредимым. Иван Киреев получил сильный удар по плечу, и теперь не мог поднять руки. Михаила Михайлова фашист ударил по голове гранатой. Оказалось, гитлеровцы с успехом применяли в рукопашных боях и свои гранаты с длинной деревянной ручкой. Никифор Адаменко также еле волочил ногу, но где и как ушиб ее, не помнил. В общем, почти каждый из нас побывал на волоске от смерти…

Перешли траншеи, где до этого времени находилась наша оборона, и попали на заболоченное поле перед Красным, тоже усеянное трупами партизан отряда имени К. Е. Ворошилова и нашего. И вдруг ноги как бы подкосились. Я увидел Нину… Сестра лежала лицом вверх. Черная жакетка разорвана в клочья, на груди зияла обширная рваная рана. Возле нее лежал убитый партизан. Видно, она тащила раненого с поля боя: у него повязки на шее и голове. А рядом чернела воронка от разорвавшейся мины…

Обрывком жакетки прикрыл Нине лицо и побрел дальше.

Когда догнал своих, нас прижали снаряды и мины. Торопливо выползли из-под огня и бросились к Быстрикам. На околице встретил нас Прокоп Кириллов, бригадный разведчик, и передал приказ комбрига: всем отрядам сосредоточиться возле этой деревни. На опушке леса мы должны были занять оборону, чтобы не пропустить противника к Западной Двине.

К Быстрикам (там разместился штаб бригады) в одиночку и группами брели измотанные боями партизаны, многие с повязками, пропитанными кровью.

Вдруг я увидел Ивана Попова. Он, широко улыбаясь, бежал ко мне. Командир был несказанно рад, что ребята из моей группы хоть и поцарапаны, но все же живы! Но, видно, командир по моему виду понял, что у меня что-то случилось.

— Что с тобой? — он окинул меня вопросительным взглядом.

— Нину убили… — выдавил я, и какой-то сухой колючий комок застрял в горле. Хочу заплакать, но никак не могу.

Не прожила сестра и двадцати лет, считай, ничего в жизни не видела, кроме нищеты и голода. Пока на огороде вырастет картошка и созреет ячмень, сидели на щавеле да лебеде. А к учебе стремилась, и перед войной окончила семилетку, вступила в комсомол. Веселая была, общительная, любила петь и танцевать. Что скажу я матери, если выживу, если придется встретиться? Не выполнил я ее просьбу, не уберег Нину…

Друзья-разведчики сочувствовали моему горю, а мне казалось, легче было бы, если бы они молчали, не тревожили душу. Она и так разрывалась на части.

Мысленно пытался успокоить себя: тоже мне разведчик, нюни распустил! Что, разве только твоя сестра погибла? Ты же видел, сколько было сегодня смертей! Да и сам уцелел чудом… А ведь это, видно, только начало тяжелых, кровопролитных боев. Гитлеровцы со всех сторон обложили партизанскую зону.

Снова подошел Попов вместе с политруком Григорием Скориковым. На его лице ни кровинки, хоть и не ранен, только полушубок партизанской выделки иссечен осколками и пулями. Глубоко переживал Григорий гибель своих людей:

— Лучше бы и я там, со всеми…

— Ну, за дело, хлопцы, — как бы приказал Попов. — Хватит хандрить. Пошли, Михаил, к ребятам. Там с ними один Гусаков остался. Может, и ты с нами, Гриша? — обратился он к Скорикову.

— Пойду к комиссару…

Остатки нашего отряда занимали вторую линию обороны на опушке леса между Глыбочкой и Быстриками. Люди измотанные, усталые, голодные, мокрые, многие раненые, но все — в боевой готовности. Враг в любую минуту мог появиться перед нами. Слева, в направлении Усвицы, уже разгорелся жаркий бой. Это возле Западной Двины, там наши три отряда занимали оборону. Неужели гитлеровцы атаковали их? Это же почти в тылу… Тогда разведке прибавится работы.

Неожиданно по нас ударили пулеметы и автоматы. Гитлеровская разведка передовым подразделением подошла вплотную к партизанской обороне и с ходу вступила в бой. Старая тактика противника: небольшими группами автоматчиков просачиваться в тыл или на фланги и сеять панику. Вот и сейчас они появились перед нашей жиденькой обороной. Мы тоже открыли огонь и заставили фашистов залечь.

Вдруг смотрю: через поляну, справа от нас, бежит группа прямо на отрог леса, в котором засела вражеская разведка. Впереди Григорий Скориков. Мы поняли: политрук ведет партизан, чтобы ударить в тыл преследователям. Для нас с Поповым это было неожиданным: только что разговаривали с Григорием, видели, в каком он был подавленном состоянии…

Внезапно фашисты повернули весь огонь на группу Скорикова. Григорий как бежал, так, будто споткнувшись, и упал, лежит недвижимо. К нему подползла медсестра Фруза Морозова, пытается помочь, но тут же отползает к своим. Значит… В этот момент командир отделения Петр Морозов подхватывается и увлекает за собой группу, но через минуту сам неловко оседает в снег. К нему бросается Фруза, пытается поднять его, тормошит, а затем опускает мужа наземь так же медленно и осторожно, как и политрука.

Чтобы поддержать залегшую группу, мы открыли сильный огонь и позволили оставшимся в живых партизанам отползти назад. Еще двое убито, четверо ранено.

Юный разведчик

1

Особенно врезалось в память, как был ранен мой старый знакомый Виктор Пузиков, юный разведчик-партизан из отряда имени К. Е. Ворошилова. Его ранило на моих глазах…

Боевая судьба свела меня с Виктором — задорным, неунывающим юношей — осенью 1943 года, когда я с группой партизан возвратился из «треугольника». Тогда мы довольно часто беспокоили гитлеровцев на железной и шоссейной дорогах между Полоцком и Оболью. В то время командование нашей бригады создало во всех отрядах специальные группы, постоянно проводившие диверсии. Они подрывали вражеские эшелоны, шедшие в сторону Витебска или возвращавшиеся в свой тыл, минировали шоссе, по которому интенсивно продвигались войска противника. Отдельные группы ходили и на так называемую «свободную охоту», то есть по своему усмотрению делали засады и наносили неожиданные удары по врагу, в наиболее уязвимых местах ставили мины и подрывали автомашины. Иногда на заблаговременно поставленных минах подрывались и поезда. Словом, вели активную оборону — так тогда называли этот метод на военном языке.

Из-за Западной Двины к железной дороге путь не близкий. Однажды наша группа пошла на операцию с партизанами отряда имени К. Е. Ворошилова. Еще в начале пути я обратил внимание на паренька редкой смекалки, отлично ориентировавшегося на местности. Было ясно, что ему тут знакомы каждая кочка, каждый кустик и овражек, и я проникся к нему уважением и доверием. Познакомились, разговорились. И он, Виктор Пузиков, рассказал, как стал партизаном.

Родом Виктор из деревни Мостище, что неподалеку от Оболи. В сорок первом учился в Обольской средней школе, окончил шесть классов, а тут война. Вскоре сюда пришли оккупанты, начали устанавливать «новый порядок». Он, четырнадцатилетний паренек, часто бывал на станции Оболь, впервые увидел там составы с танками, автомашинами и артиллерией. Все это враг перебрасывал к фронту. А рядом по шоссе двигались колонны пехоты, ехали длинные отряды велосипедистов, на бешеной скорости проносились мотоциклисты. Сердце подростка сжималось от ненависти к фашистам. Было тяжело на душе, переживал, что так неожиданно оборвалась учеба в школе, что не успел вступить в комсомол…

Однажды утром увидел на своей улице полицаев из Оболи. Они шныряли по огородам, собирая какие-то серые бумажки. Один из таких листочков у самого забора заметил и Виктор, схватил его и, скомкав, спрятал в карман. Когда же полицейские ушли, он со своим младшим братом Степаном разгладили этот листок. Первое, что бросилось в глаза, это слова: «Смерть немецким оккупантам!» Как выяснилось, листовки ночью сбросил самолет. Они призывали советских людей подниматься на борьбу с фашистскими захватчиками — собирать оружие, создавать партизанские отряды и бить врага везде и всюду. «Пусть земля горит под ногами фашистских оккупантов!» — так заканчивалась листовка.

— Вот тогда я понял, — рассказывал мне Виктор во время нашего пути к «железке», — что надо делать. В первую очередь, значит, собирать оружие. Мы так со Степаном и сделали. Знали, где гремели бои, когда наши отступали, вот и направились в те места. За самое короткое время насобирали столько винтовок, автоматов, гранат и патронов, что ими можно было вооружить, как понимаю сейчас, целое партизанское отделение. Все это оружие и боеприпасы мы аккуратно почистили и спрятали в лесу, почти рядом с деревней Подоры, под кучами валежника.

От Виктора я узнал также, что всю зиму 1941/42 года он работал по хозяйству, помогал отцу. Скука, однообразие потянули паренька к знакомым ученикам, с которыми совсем недавно учился в школе. Они, старшие по возрасту, часто собирались на вечеринки — пели, танцевали, обсуждали разные страшные новости: того-то фашисты арестовали, того-то расстреляли, того-то повесили. Старшие товарищи обратили внимание на парнишку, не по годам смышленого и самостоятельного, потому-то и стали просить его позвать на вечеринку то одного, то другого старшеклассника и даже взрослых, а затем покараулить на улице, чтобы внезапно не зашел полицейский или кто-нибудь незнакомый.

Виктор, как говорится, исправно нес службу. Только потом он узнал, что так начинало действовать обольское подполье. А тогда, в первую военную зиму, он об этом не догадывался.

Вскоре в Оболи начались диверсии: взорвали водокачку, пустили под откос воинский эшелон, затем вспыхнул ярким факелом льнозавод. Оккупанты ответили на это массовыми арестами молодежи, проживающей в станционном поселке…

Осенью 1943 года в Мостище внезапно нагрянули гитлеровцы, схватили и погнали все население на земляные работы. Один из фашистских холуев проговорился, что под Невелем «красные» прорвали фронт, и поэтому надо рыть окопы, чтобы их остановить. Схваченных жителей согнали в длинный деревянный сарай недалеко от сожженного льнозавода. Здесь и томились они в ожидании отправки к фронту.

Виктору, однако, удалось обмануть одного полицая и сбежать. Теперь ему оставался только один путь — в партизаны. Но как найти их? Подговорил пойти в лес своего довоенного товарища Володю Обухова, с которым случайно встретился в своей деревне, в хате Архипа Лузгина. Володя старше Виктора года на три, работал на железной дороге и даже имел пропуск, который давал право передвигаться по ближайшим деревням. Задача обоим была ясна: во что бы то ни стало найти партизан!

Пришлось «раскрыться» отцу, Митрофану Михайловичу. Тот неожиданно для Виктора одобрил решение сына и посоветовал идти в деревню Куконосы, к тете Кате — жене довоенного начальника станции Оболь. Теперь она жила в родной деревне. Муж ее находился где-то за фронтом, поэтому ей опасно было показываться на глаза обольской полиции.

— Пришли мы к тете Кате, — рассказывал паренек, — и спрашиваем, где партизаны? Мол, к ним… Теперь это настолько наивно и глупо, что аж самого себя стыдно, — признался мне юный разведчик. — Ну, тетя Катя пошутила с нами, однако посоветовала идти в деревню Шаши: там, говорит, все партизаны…

Но в Шашах никого не оказалось: ни населения, ни партизан. Ребята решили податься за Двину. По чуть заметной тропинке подошли к реке, переправились на противоположный берег возле Островлян. Но и эта деревня сожжена. Остановились Володя и Виктор в раздумье, что же им дальше делать, а тут:

— Стой, кто такие?

Ребята сначала испугались, а потом говорят:

— Ищем партизан…

И тут им повезло. Подошел Петр Лузгин, которого они хорошо знали. Он и привел их к Василию Григорьевичу Нестерову, командиру отряда, стал просить, чтобы принял парней в партизаны. Не сразу согласился Нестеров. Но узнав от Виктора о спрятанном оружии, командир смягчился:

— Ладно, пусть будет по-вашему.

Вскоре Виктор с партизанами доставил в отряд все спрятанное оружие. Себе взял десятизарядку, но потом поменял ее на карабин — надежнее в бою.

Вот так он и попал в разведку к Григорию Спиридонову, который был у них за командира. Сначала как связной ходил по деревням под видом нищего. Не пропускал ни одной хаты. Но помнил: в такой-то ему надо оставить свою торбу.

Вскоре паренек догадался, что носил партизанские мины, взрывчатку, которые потом попадали к обольским подпольщикам. Несколько раз с таким заданием ходил в Шилино, Леоново, Куконосы, Клетчино, Подоры. А оттуда, как бы взамен, приносил партизанам немецкие сигареты, соль, камни к зажигалкам и другую мелочь.

Надоело ему это спокойное скитание: нет ни романтики, ни опасности, ни риска, нечем похвалиться перед товарищами. И Виктор стал проситься на боевое задание. Сначала командир посылал его проводником с группами партизан, а затем — с подрывниками: водил их к «железке» или шоссейной дороге. Это уже было дело! Здесь ему приходилось рисковать, быть в опасности. И ответственность большая. Ведь от проводника во многом зависит успех операции. Благополучно подведет к железной дороге — слетит эшелон под откос. Заминируют шоссе — взорвется автомашина вместе с фашистами. Это ж здорово!

Все тропинки-стежинки в округе Виктор знал как свои пять пальцев, и вскоре его закрепили проводником за диверсионной группой Алексея Лютикова. Они ходили на «железку» почти каждый день, и все — в разные места. Остановятся в каком-либо кустарнике недалеко от насыпи или выемки, а с наступлением темноты — туда. Сделают свое дело — и быстренько в сторонку, переднюют — и опять в дороге. Эта группа спустила под откос 11 эшелонов!

Не всегда, правда, все удавалось, были и срывы. Однажды Виктор повел группу подрывников, чтобы спустить эшелон возле самой Оболи. Шли по глубокому оврагу между деревнями Фермой и Левшами. Только приблизились к речке — а по ним огонь из бункера. Еле ноги унесли. Ни Виктор, ни кто другой из партизан не знал, что бункер построили всего день назад…

А в январе сорок четвертого, когда мы встретились в очередной раз, Виктор Пузиков рассказал про случай, происшедший совсем недавно, уже нынешней зимой.

После оттепели землю прихватил мороз, наст стал твердым, хоть боком катись. Словом, идти было легко, не то что в осеннюю слякоть или в метель. Юный партизан решил повести подрывников по оврагу, что между Крупенино и Тупичино. За Крупенино как раз находилось то место «железки», куда направлялись партизаны.

Поначалу все шло как по писаному. И в клетчинском леске не нарвались на засаду, и удачно прошмыгнули шоссе Полоцк — Оболь. Двинулись дальше. Виктор, как всегда, впереди, подрывники — в полсотне шагов, на расстоянии видимости. Луна светила — хоть иголки собирай! И вдруг паренек заметил на своем пути пни. Что такое?! Откуда они? Раньше тут не стояло ни одного деревца, даже кустика в помине не было. Может, сбился с пути? Осмотрелся: нет, шел точно по маршруту. Значит, что-то не то, и Виктор подал сигнал партизанам. Те залегли, а он — вперед. В это мгновение засвистели пули, над ним и по сторонам, аж волосы стали дыбом. Это ожили «пни»…

Виктор упал, но тут же подхватился, бросился к своим. Подрывники тоже открыли огонь. Паренек бежал что было духу. Когда оглянулся, кто-то догонял его. Известно для чего: взять живым!

— Ах ты, гад, так тебе и дамся! — вырвалось у Виктора.

На бегу он выхватил гранату, рванул чеку, а граната возьми да и выскользни из руки…

Не успел юный партизан сообразить, что делать, как за спиной раздался взрыв. В тот же миг его швырнуло на снег, а над головой взвизгнули осколки.

— И даже, представь, Михаил, ни капельки не царапнуло. Везучий я!

Пузиков от души смеялся, и я радовался за него, везучего.

2

А теперь, спустя почти полгода после нашей первой встречи, лежали мы с Виктором на мокром и грязном, перемешанном снарядами и минами апрельском снегу на лугу между Ляхово и Красным. Говорить не могли: страшно громыхало вокруг. Однако вскоре огонь ослабел, и Пузиков, кивнув на прощанье мне головой, бросился догонять своих партизан. Через какую-то минуту сзади его вспыхнул столб разрыва. Виктор судорожно схватился за голову и на моих глазах стал как-то неуклюже оседать на землю. К нему подбежали Мария Дементьева и несколько партизан, подняли и понесли из-под огня.

«Везу-учий», — с горькой досадой вспомнились его слова, сказанные не так давно.

Нам тоже надо было спешить занять свой участок обороны, поэтому, не обращая внимания на артиллерийский и минометный огонь, мы где перебежками, а где ползком бросились в мертвое пространство и рванулись к Быстрикам…

Снова встретился я с Виктором Пузиковым только в сентябре 1945 года, когда сам уже работал в Оболи. Встретил его случайно. Виктор шел в… школу. В ту самую, Обольскую, которую не успел окончить до войны. Встретились мы как старые знакомые. Долго говорили о военных днях, вспоминали друзей, товарищей, разные боевые эпизоды. Рассказал он и о своей дальнейшей партизанской судьбе.

— Когда после страшного разрыва за спиной пришел немного в себя, схватился за голову. Хочу сдернуть кубанку, а не могу, и в тот же миг обожгла мой затылок страшная боль. И тут же сзади на кубанке моя рука коснулась куска еще теплого металла. Случилось неимоверное: осколок снаряда прошил кубанку, пригвоздив ее к голове. Вот почему и держалась так крепко… Кричу партизанам: «Вытащите осколок!» Никто не может осмелиться. Тогда Мария Дементьева, которая когда-то упросила командира отряда принять меня в разведку, ка-ак рванула осколок, и я потерял сознание…

Очнулся Виктор уже в деревне Гомель, в партизанском госпитале. Сильно болела голова. Долго его лечили наш доктор Михаил Семенович Федура и сестрички. И во время тяжких и опасных переходов они были с ранеными, спасали их как могли. Он же, Михаил Семенович, привез Виктора вместе с другими тяжело раненными на партизанский аэродром в Плино, чтобы отправить за линию фронта. Но в это время к самолету подвезли тяжело раненных партизан из Смоленской бригады: они нуждались в неотложной операции. Поэтому Виктора Пузикова оставили на следующий рейс. Однако следующего рейса не было: аэродром захватили каратели.

Вот так Виктор остался в своем отряде, у того же самого доброго Михаила Семеновича Федуры. Это благодаря ему, партизанскому медику, и постоянным заботам сестричек он выжил, смог стать на ноги и активно продолжать борьбу с врагом до полного изгнания оккупантов с территории Белоруссии.

В настоящее время Виктор Митрофанович Пузиков — профессор, живет в Минске, преподает в одном из высших учебных заведений нашей столицы.

В обороне

1

Вторая линия нашей обороны начиналась от деревни Усвица 1-я, расположенной на берегу Западной Двины, и тянулась через Кисели, Муравец, Быстрики и Батярщина. Далее, к юго-западу, сдерживала натиск гитлеровцев бригада В. В. Мельникова. На новом месте, как и на прежнем, были заранее вырыты окопы, траншеи, пулеметные гнезда, ходы сообщения. Правда, местность здесь пересеченная: то взгорки, то лощины, много речушек, соединяющих небольшие озера. Но лесов не было, один кустарник, и это могло сдерживать маневренность, да и в случае летной погоды партизаны оказались бы живой мишенью для вражеских стервятников.

В тот день, после боя на Залуженской горе, гитлеровцы больше не наступали. Дело шло к вечеру. Партизанам предстояло привести в порядок всю линию обороны. Нашу разведку снова отправили в поиск. Требовалось определить, что представляют собой вражеские тылы. Однако ни группа Ивана Митрофановича, ни моя так и не смогли просочиться через передний край гитлеровцев. Везде нарывались на плотные заслоны, на частые посты и пикеты. Противник, как говорится, не спал в шапку, чувствовалась фронтовая выучка.

Всю ночь вражеская линия освещалась ракетами, коротко, но часто били пулеметы, и разноцветные трассы торопливо неслись к нашей траншее.

Чуть передохнув, часов в одиннадцать мы с Поповым пришли в штаб бригады. Там уже был Фидусов: видно, пожалел нас будить и сам доложил о неудачной разведке. Поэтому Николай Александрович Сакмаркин спросил прямо:

— Так и не удалось просочиться? Да-а, сплошной стенкой пошли…

Он задумался, потом, резко тряхнув головой, сказал, обращаясь к Антону Владимировичу Сипко, видно, продолжил разговор, прерванный нашим приходом:

— Хотя и фашистов положили порядком, но, если будем так воевать, ты прав, комиссар, останемся без командного состава…

Мы поняли, о чем шла речь: только за первый день блокады, по предварительным данным, 27 убитых и 34 раненых. Погибли шесть командиров и политруков. Среди них Михаил Аржевников, Михаил Смольников, Василий Кусакин, Григорий Скориков… Тяжело ранены начальник штаба бригады имени К. Е. Ворошилова Петр Пузиков и пять командиров взводов — И. Конюхов, Ф. Демидов, А. Лемнев, С. Баев, П. Иванов. Все командиры — люди опытные, кадровые военные, и горечь комбрига была для нас ясна без комментариев.

— Как-то надо более разумно, что ли, воевать, — тихо, тоже с печалью в голосе проговорил комиссар. — Не только командиров, всех беречь надо. Но — как? Каким образом? Главная опасность — танки. Видно, надо переходить к чисто партизанской тактике и бить их в ихнем же тылу из засад. И против танков надо что-то придумать…

Для борьбы с танками решено было создать в отрядах специальные группы истребителей, передав им ПТР, гранаты и взрывчатку. На танкоопасных проходах они должны минировать дороги, устраивать позиции для расчетов ПТР, отрывать глубокие одиночные окопы для гранатометчиков.

Как потом показала практика, группы истребителей стали грозной силой. Раньше вражеские танки смело и безнаказанно продвигались по дорогам, а когда стали действовать такие группы, танкисты чаще прятались за пехоту и без сопровождения не продвигались к партизанской обороне. Кроме того, на прежней линии обороны танки и бронемашины противника могли обойти наши позиции, здесь же сойти с большака не представлялось возможным — местность болотистая, ручейки, озерца.

Тем временем в штаб прибывали посыльные, связные, командиры партизанских подразделений. Одни докладывали о положении на своих участках обороны (фашисты с утра снова предприняли атаки), другие, получив срочный приказ, тут же мчались обратно. Нам, разведчикам, обо всем нужно было знать, чтобы сориентироваться, если вдруг придется уходить в поиск. Да и такая уж привычка выработалась, ставшая, как говорится, второй натурой: где бы ни был, все, что видел и слышал, — мотай на ус. Поэтому, когда мы находились в штабе отряда или бригады, старались ловить каждое слово и командования, и посыльных, и любого, кто заходил туда, чтобы понять общую оперативную обстановку.

Немного времени потребовалось нам с Поповым для уяснения событий сегодняшнего утра. Достаточно было тех скупых часов, когда, зашившись в глухую землянку, мы отдыхали после напряженного ночного поиска. На рассвете враг начал артобстрел наших позиций, затем наступление. С тактической точки зрения наступал довольно грамотно — одновременно двинул войска на главные узлы нашей обороны: из Осиновки — на Ботярщину, из Красного — на Павловщину, из Заговалино — на Быстрики, из Аделино — на Усвицу 1-ю. Этим самым он лишил наши отряды маневренности и взаимовыручки. Теперь каждый отряд и даже взвод дрались самостоятельно, без огневой помощи соседей.

Уже отбили первые атаки, однако кое-где гитлеровцы просочились через наши рубежи, на отдельных участках и мы успешно контратаковали — захватили участки их передовой. Вырвавшиеся вперед как партизанские, так и вражеские группы отчаянно отбивались.

Вскоре с передовой по вызову комбрига примчался Павел Гаврилов. Даже перед командирами он не прятал свой кудрявый белесый чуб, который топорщился над черными колечками кубанки, наискось перечеркнутой алой лентой. Еще до войны, встречаясь на вечеринках или спортивных состязаниях в Шумилино, я всегда любовался этим веселым танцором, парнем-красавцем с залихватским чубом, выглядывавшим из-под кепки, а то и залезавшим аж на козырек. «Вот бы мне такой!» — по-мальчишески завидовал я тогда ему, приглаживая свои прямые и жидкие волосы…

— Как дела, Гаврилов? Мины есть? — спросил комбриг.

— А что это за подрывник, ежели он без мин, без тола? — заулыбался наш весельчак. — Есть, конечно, товарищ комбриг.

— Подойди поближе, — Николай Александрович склонился над «двухверсткой», недавно полученной в штабе соединения, но уже изрядно истрепанной. — Вот, видишь, Быстрики, а это Глыбочка. Тут, — комбриг ткнул тупым концом карандаша в карту, — и заминируешь. Да так, чтобы ни один черт не прополз.

— Есть заминировать, чтобы ни один черт не прополз! — лихо козырнул Гаврилов, и комбриг не сдержался, улыбка расслабила его суровое, волевое лицо.

Получили такие же задания подрывные группы всех отрядов, каждая в районе своего участка обороны. «Пэтээровцев» тоже разместили на главных дорогах, которые вели к партизанским рубежам, выдали им побольше боеприпасов и гранат.

Командир подрывников нашего отряда Павел Николаевич Гаврилов вместе со своими товарищами ушел на задание сразу же, как только отыскал ребят на линии обороны. Сначала я с группой разведчиков были у них за проводников, а потом, когда партизаны минировали полотно, мы лежали в засаде и охраняли их.

Павел Гаврилов, Владимир Сидоров и даже Степан Козлов (он был старше других по возрасту) работали хотя и осторожно, но сноровисто и быстро. Не впервые им минировать дороги. Сколько на их счету взорванных мостов, крупных диверсий на железной дороге!

Успели как раз вовремя. Только подрывники замаскировали фугасы и мы все отползли на линию обороны, как на большаке со стороны Быстриков показался танк. Немного не дойдя до заминированного участка, он остановился, хищно повел стволом и трижды выстрелил из орудия. Снаряды разорвались с недолетом и перелетом. К тому времени пехота приблизилась к нему, и бронированная машина, строча из пулеметов, рванулась вперед. Пехотинцы побежали следом, стреляя на ходу из автоматов по нашей высотке.

Но тут железную громаду, низвергавшую огонь, вдруг вздыбили черно-бурые столбы, одновременно вырвавшиеся из-под гусениц. Рвануло так, что даже нам, стоявшим в траншее, заложило уши.

Солдат, бежавших за танком, вмиг смела взрывная волна, задние еще по инерции выскакивали вперед и падали на убитых. Случившееся ошеломило гитлеровцев. Да и было отчего растеряться: мощный фугас, заложенный подрывниками Павла Гаврилова, развалил танк буквально на части. Валялись убитые, истошно кричали изувеченные и раненые.

Наша оборона выжидающе молчала. Затем раздались властные команды, солдаты нехотя разомкнулись в цепь и, открыв беспорядочный огонь из автоматов, пошли на высотку. Но, лишенные надежного броневого щита, они залегли сразу же, как только партизаны дружно открыли огонь из траншеи и пулеметных гнезд. Гитлеровцы лежали в лощине, были видны как на ладони, и наш прицельный огонь вскоре заставил их отползти, а затем и отступить на исходный рубеж, в Быстрики.

В тот день на нашем участке враг так и не предпринял решительных вылазок. Лишь его небольшие группы, маскируясь кустарником, подкрадывались к высотке и, открыв огонь, тут же отходили. Изредка обстреливали нашу оборону из тяжелых минометов. Но все это не причиняло особого ущерба личному составу отряда имени М. В. Фрунзе.

Зато в полдень разгорелся жаркий бой у соседей — на левом фланге обороны нашей бригады. Когда там успокоилось, из штаба прискакал посыльный и передал недобрые вести. Крупное вражеское подразделение прорвало партизанскую оборону и вышло к берегу Западной Двины. В результате мощного вражеского удара от бригады оказались отрезаны и блокированы три отряда — имени И. В. Сталина, имени М. И. Кутузова и имени В. И. Чапаева. Как они ни старались удержать противника и не дать ему выйти к Двине, ничего не получилось. Силы и вооружение были слишком неравными.

Теперь и мы — четыре отряда вместе со штабом бригады — должны были занять новую оборону по линии Усвица 2-я, Кисели, Муравец, Белаши и по опушке леса возле деревни Антуново. Здесь и нашел нас посыльный. Комбриг Сакмаркин вызывал к себе командира и политрука разведки нашего отряда.

2

К тому времени, когда мы прискакали в штаб бригады, там уже был подготовлен план, разрабатывались отдельные детали. За столом над картой склонилось трое: сам комбриг, комиссар Антон Владимирович Сипко и начальник штаба Всеволод Григорьевич Александров, только что назначенный вместо погибшего в бою Александра Кузьмича Изофатова. Сакмаркин пригласил нас присесть и изложил суть предстоящей операции. После всестороннего анализа командование пришло к выводу, что наиболее подходящее место для прорыва и соединения с блокированными отрядами — под Антуново. Противник, заняв тут оборону на опушке лесного массива, еще не успел как следует укрепиться. Конечно, враг тоже не дурак, понимал, что скорее всего оторванные отряды попытаются соединиться с основными силами бригады именно здесь, под Антуново, и скрыться в ближайшем лесу. Но к ночи гитлеровцы не смогут укрепить по-настоящему свои позиции, да и не станут они вгрызаться в еще замерзшую землю. К тому же окопы и траншеи сразу же зальют талые воды.

— Значит, позиции фашистов будут располагаться в снежных окопах, считай, наверху, — улыбнулся комбриг. — Ни перебежать, ни сосредоточиться. Выскочи фашист, и он — под пулей… Не беда и то, что враг, возможно, догадывается, где будут прорываться наши «окруженцы». Но мы сделаем вот что…

Николай Александрович неторопливо и четко рассказал о задуманном. Четыре отряда подойдут в лес под Антуново со своей стороны, а три отрезанные — с противоположной и по сигналу одновременно ударят по снежным позициям противника.

Но прежде надо проникнуть к окруженным, передать план операции, сообщить условный сигнал начала прорыва. Вот для этой цели Сакмаркин и вызвал нас.

— Вы, Попов и Федотов, берите сколько нужно людей, какое угодно оружие, — сказал комбриг, — но прорвитесь к отрезанным отрядам. От вас зависит многое, почти главное — установить связь, согласовать действия. Ясно?

Когда мы вышли из штаба, на линии обороны по-прежнему слышалась вялая перестрелка. Только слева, у Западной Двины, заливались пулеметы, глухо ухали мины. Да, нелегко там нашим ребятам. Вот и теперь сами пробуют вырваться из западни. Но не могут. И вовсе не догадываются, что здесь уже готов план, как помочь им прорваться сюда, к нам…

План-то в общем готов, а как выполнить то, что Николай Александрович назвал «почти главным», — установить связь с отрезанными тремя отрядами?

Десятки раз разведка выходила во вражеский тыл и почти всегда удачно. Ну, а если именно сегодня случится одна из редчайших в нашей практике неудач? Исход один: оставшихся за второй линией обороны могут по частям раздробить, затем уничтожить, и бригада потеряет почти половину личного состава.

Когда отдавал приказ, комбриг был спокоен. Может, это спокойствие боевого командира, не раз попадавшего со своими отрядами в сложнейшие ситуации? А может, хотел вселить в нас уверенность в выполнимость предстоящего задания, будто оно обыденное, рядовое?

Заметнее всех волновался всегда спокойный и уравновешенный комиссар. Он догнал нас возле коновязи. Некоторое время стояли молча, вслушивались в перестрелку на передовой, в неторопливый перестук наших «дегтярей», долетавший со стороны Западной Двины.

— Вы уж смотрите, выполните задание во что бы то ни стало, — как-то виновато начал Антон Владимирович. — Сами понимаете: там наши люди. Ты, Миша, с ними рос, многие из них с тобой, как говорится, мальцевали.

Да, почти всех партизан из блокированных отрядов я хорошо знал, некоторых с довоенного времени, а большинство — по партизанским операциям. Знал и их командиров. Немало лесных стежек прошли мы с Петром Алешко — командиром отряда имени В. И. Чапаева — и его комиссаром Леонидом Казаковым, с командиром отряда имени М. И. Кутузова Иваном Конюховым и его комиссаром Тимофеем Устиновым, с Михаилом Сельковым и Георгием Леонченко — командиром и комиссаром отряда имени И. В. Сталина.

Комиссар бригады Антон Владимирович Сипко тоже отлично знал каждого из тех, кто остался там. Одних помнил еще подростками или юношами, остальных увидел, когда они уже были с винтовкой или автоматом в руках. И нам понятно было его беспокойство за исход предстоящей разведки-задания.

— Кровь с носа, а сделаем, товарищ комиссар! — бодро заверил я.

— Лучше — без крови, — невесело усмехнулся Сипко, пожимая нам руки. — Берегите и себя и людей.

Оглянулся я, уже сидя на лошади: Сипко стоял у коновязи и вовсе не по-военному махал нам рукой.

Наметом помчались под Богородицкое, на позиции своего отряда имени М. В. Фрунзе, нашли Фидусова. Командир отряда вместе со стрелками отбивал попытку группы гитлеровцев проскользнуть в наш тыл по заросшей кустарником ложбинке. Видно, по выражению наших лиц он догадался, что мы получили какое-то важное задание, поэтому, не мешкая, передал «дегтярь» первому номеру расчета. Мы отошли чуть в сторонку — в чавкающий грязью под ногами ход сообщения, и Фидусов нетерпеливо спросил:

— Ну, что там?

Попов вкратце изложил задание комбрига.

— Дела-а… — Фидусов присвистнул. — Кого берете с собой?

— Старшим пойдет политрук Федотов, — ответил Попов, потом назвал Володю Иванова — в опасных операциях без этого находчивого и смелого пулеметчика мы никогда не обходились.

— Верно! — коротко одобрил выбор Макар Филимонович. — Еще кого?

— Из взвода Орлова — Таджата Маркосяна.

— И все? — снова спросил командир отряда.

— При такой ситуации не надо много людей, — сказал Попов, своеобразно повторяя то, о чем говорили в штабе бригады. — Нам бы только прорваться и передать ребятам, в каком месте бригада намерена выручать их. Значит, нужна небольшая группа, но из самых отчаянных разведчиков и пулеметчиков. Чтобы с ходу пробить дыру в обороне и проскользнуть к своим.

Сборы были недолги. Разведчики сидели тут же в траншее, рядом с командиром отряда. За Володей Ивановым и Таджатом Маркосяном немедля отправили посыльных. Володя появился спустя минут десять, с пулеметом и двумя брезентовыми сумками через плечо и запасными дисками в руках. Наш незаменимый помощник знал, если он понадобился разведчикам, придется идти на дело, значит, нужна полная экипировка.

Подошел и Таджат. Вместе с Макаром Филимоновичем Фидусовым, комиссаром Андреем Григорьевичем Семеновым и начальником штаба отряда Иваном Парфеновичем Щукиным обговорили, в каком месте надежнее всего прорываться моей группе к блокированным отрядам. Везде, казалось, враги уже прочно стояли на своей обороне. Решили вести поиск по ничейной полосе в сторону Антуново — нащупывать слабое место во вражеских позициях. Против участка обороны нашего отряда этого делать не стали. Отсюда далековато до отсеченных отрядов, долго придется идти по вражеским тылам, а затем снова прорываться к своим.

Мы двинулись по траншеям, переходили из обороны одного отряда в другую. Всюду нас пропускали беспрепятственно: коль идет разведка, значит, на задание, да и везде знали наших ребят в лицо. Так подошли почти до Антуново. Здесь, в гонком ольшанике, по одному стали переползать через бруствер.

— Куда вы? — крикнул один из партизан-новичков. — Там — немцы…

— Они-то нам именно и нужны, — улыбнулся Иван Киреев и, скользнув за бруствер, пополз далее по-пластунски.

Где пригнувшись, где перебежками, на карачках, а больше всего по-пластунски мы «проутюжили» километра полтора, подобрались почти к самой Западной Двине. И везде вражеская оборона плотная: нашей группе не прорвать. Когда возвращались назад, вдруг замерли от неожиданности: совсем невдалеке подал голос наш «дегтярь». Его неторопливый, отчетливо громкий перестук нельзя спутать с захлебывающимся немецким, бьющим почти всегда разрывными пулями, хлопавшими от малейшего соприкосновения с тонкой веточкой.

«Наши!» — мелькнула мысль, хотя это казалось маловероятным. Мы знали, что фронтовые немецкие части не имели на вооружении трофейного оружия, правда, им иногда пользовались формирования предателей. Но таких подразделений в этих местах не было, только немецкие части.

Выходит, наши! Значит, неподалеку от нас отзывался ручной пулемет одного из отсеченных отрядов!

По-пластунски, осторожно двинулись вперед, к вражеским позициям — оттуда изредка строчили «шмайсеры». «Строчки» немецких автоматов разведчики безошибочно определяли и не могли спутать с очередями из наших ППД или ППШ. Да и научены были опытом: коль редко отзываются «шмайсеры» на настойчивое тутуканье нашего ручного пулемета, значит, в этом месте вражеской обороны или не густо солдат, или одни отстреливаются просто так, для острастки, а другие тем временем заняты более важным делом. Решили именно здесь попытать свое счастье. Правда, раньше бывали в разведке и курьезные случаи, таким вот «затишьем» гитлеровцы пробовали втянуть нас поглубже в свою оборону, чтобы затем захлопнуть ловушку. Поэтому, приказав ребятам оставаться на месте и зорко следить за нашими флангами и тылом, я взял с собой только Володю Иванова и пополз вперед.

В последнее время свои маскхалаты мы редко стирали, чтобы не выдавали белизной, надежно маскировали в грязном апрельском снегу мелколесья. Поэтому нам удалось подкрасться вплотную к вражеской обороне. И тут глазам своим не поверили. Распластавшись прямо на снегу, лежит редкая цепочка солдат, прикрываясь за невысокими снежными холмиками-брустверами. А наш «дегтярь» по-прежнему бьет короткими очередями, не дает им поднять головы, прицельно ударить из своих «шмайсеров». Ну, хоть ты хватай за ноги и тащи к себе как «языков»…

Подал сигнал, и разведчики осторожно, но быстро подползли к нам. Им не надо было втолковывать, что предпринимать дальше. Я поднял автомат и дал прицельную очередь в спину гитлеровца, лежавшего неподалеку. В ту же секунду ударили еще три ППШ. Наши пулеметчики послали длинные очереди по солдатам, лежавшим как на ладони. Помкомвзвода Григорий Гусаков швырнул гранату, а затем уже схватился за автомат.

Через полминуты мы изо всей силы уже неслись на позицию противника. Гитлеровцы не оказали никакого сопротивления, да и вряд ли кто из них остался живой и невредимый на этом тридцатиметровом участке обороны.

Зато в редком ольшанике, в котором оказались через пару минут, сразу же прижал к земле наш же «дегтярь». Буквально пропахивая носом, головой и руками глубокие борозды в рыхлом апрельском снегу, мы упрямо ползли туда, откуда доносился до боли знакомый пулеметный клекот. Ползли, и каждый, видимо, с горькой обидой думал, что вот-вот сейчас, ну, через секунду, срежет своя же, партизанская пуля. Первым не выдержал нервного напряжения Григорий Гусаков:

— Прекратить! Свои!

Видно, во время короткой паузы между очередями пулеметчик услышал это, что и спасло нас. «Дегтярь» замолчал, и мы во весь рост рванулись вперед. А через минуту на полном бегу свалились в траншею к пулеметчику. Пригнувшись, по траншее к нам бежали партизаны. Обнимают нас, хлопают по спинам в грязных маскхалатах, будто ощупывают, убеждаются: свои, черт побери, свои ребята!.. И улыбаются, во весь рот улыбаются…

Тем временем гитлеровцы пришли в себя, и на участок обороны, куда только что прорвалась наша группа, сначала несмело, а затем все чаще и чаще полетели автоматные и пулеметные очереди, прицельно ударили и минометы. Свист пуль и жужжание осколков заставили нас пригнуться, а затем и опуститься на дно траншеи, медленно сползла и радость с лиц только что улыбавшихся партизан.

— Ничего, ребята, — стараюсь перекричать грохот вспыхнувшей перестрелки, — вырвемся! Помогут вырваться!.. Скажите, где командир?

На миг оторвав глаза от прицельной рамки, пулеметчик метнул взгляд направо:

— Там…

Мы побежали на правый фланг. Еще издали заметил в траншее знакомую фигуру комиссара отряда имени В. И. Чапаева Леонида Казакова.

Он, увидев нас, заулыбался и, пожимая руки, спросил:

— Ну, как там наши?

— Держатся, Леонид Петрович. Вот что велел передать комбриг.

По мере того как я излагал суть предстоящей операции, на строгом лице Казакова постепенно разглаживались морщины.

— Отлично, — коротко одобрил он задуманное в штабе бригады. — Место прорыва как раз на нашем участке. Пошли к командиру…

3

Вскоре на участок обороны Петра Васильевича Алешки прибыли командиры окруженных отрядов. Они детально разработали план прорыва, согласовали взаимодействие своих подразделений, а когда начало смеркаться, стянули отряды к отрогу антуновского леса. Все было готово к напористому рывку на вражескую оборону. Мы, разведчики-проводники, лежа в первой цепи, до боли в глазах вглядывались в иссиня-черный просвет между деревьями. Ждали сигнала — двух зеленых ракет. А их все не было и не было. Небо бороздили, разгоняя темноту, только осветительные ракеты; иногда прошивали черную синь разноцветные пунктиры трассирующих пуль.

Пожалуй, ни с чем не выдерживает сравнения ожидание сигнала ночной атаки. До предела напряжены нервы, немыслимо тяжело гнетет душу какая-то болезненно щемящая неизвестность. Время будто замерло безразличным ко всему каменным истуканом, и кажется, что ты один на один с ожидающей тебя впереди смертельной опасностью. Это заставляло собрать всю силу воли, чтобы оторвать себя от спасительной земли и бросить вперед, навстречу вероятной смерти.

Две ракеты зеленой дугой медленно разрезали черный просвет между ольшаником. Хотя и ждал их, но как-то не поверилось, что это сигнал к атаке. Однако руки сами собой, вроде бессознательно уже подбросили тело, и указательный палец привычно скользнул на холодную скобу перед спусковым крючком автомата.

— Ура-а! — вырвалось из простуженного горла, и ноги понесли вперед продрогшее на снегу тело.

Шквальный огонь обрушился на вражескую оборону. Но он длился несколько минут. Затем, как и было договорено, дула наших автоматов и пулеметов взметнулись кверху. Прежде всего стреляли в воздух, чтобы во время прорыва не попасть в своих же, наступавших с противоположной стороны, и, конечно же, чтобы нагнать побольше страха на гитлеровцев.

Рукопашная схватка была самой короткой из всех, которые запомнились мне. И вот мы, проскочив, казалось, на одном дыхании ложбину-опушку, уже бежим к противоположному отрогу антуновского леса. Перемешались партизаны всех отрядов — и находившихся в окружении, и пришедших на выручку.

Гитлеровцы опомнились, когда последние группы оказались на самой опушке леса. Однако их огонь вначале был вялым, неприцельным. Но вскоре начали рваться мины, ударила артиллерия, и бежавшие впереди круто свернули в сторону.

В полночь комбриг разрешил небольшой привал, чтобы передохнуть и собрать отставших в пути. Затем мы снова зашагали впереди — нам было приказано вести колонну вместе с бригадной разведкой.

Гитлеровцы, видимо, предполагали, что, соединившись, партизаны двинутся дальше, поэтому они устремились вниз по Западной Двине, стараясь перехватить нас, не дать нам возможности вырваться из лесного массива.

Почти всю ночь мы шли ускоренным маршем. И все же возле Пукановки фашисты вырезались нам навстречу. Вспыхнул скоротечный бой. Наша разведка не принимала в нем участия. Мы уже «отдыхали» — шли в середине колонны со своим отрядом. Возможно, то была схватка с небольшим подразделением, вырвавшимся далеко вперед от основных сил. И мы снова устремились вперед. А по цепи все время передавали:

— Быстрей! Шире шаг!

Немного легче стало, когда свернули в сторону деревни Белое. Осторожно обошли ее и Плусы: обе уже были заняты вражескими подразделениями. Безусловно, если бы мы замедлили движение на марше, на рассвете противник преградил бы нам путь.

Когда колонна втягивалась в лес перед Пукановкой, по цепи передали:

— Разведку первого — в голову!

Нас по привычке, как летом и осенью, все еще именовали 1-м отрядом, хотя с декабря 1943 года в официальных документах значилось: отряд имени М. В. Фрунзе.

Поскакали вперед, присоединились к разведке отряда имени С. М. Кирова, которая шла в голове, и вместе повели огромную колонну. Теперь можно было считать, что бригада избежала окружения, притом удачно: с нами находился и госпиталь с больными и ранеными, на санях везли достаточное количество боеприпасов и необходимое имущество хозяйственного взвода; не растеряли мы и огромный обоз гражданского населения, уходившего из блокированной зоны.

С разведчиками отряда имени С. М. Кирова ехал на лошади комиссар Владимир Петрович Козловский. Оторвавшись от своих ребят, я нагнал его. Мы с ним и разговорились о делах минувших суток. В общем-то почти все сложилось удачно и для бригады, и для отсеченных отрядов. Правда, и в прошедший день не обошлось без жертв. По словам Козловского, в штабе бригады подсчитано, что за второй день блокадных боев погибло 26 партизан и 18 ранено. Но наши потери могли быть значительно большими, если бы расчлененные фашистами отряды не воссоединились.

Только я возвратился к своим разведчикам, как впереди неожиданно вспыхнуло яркое пламя и громыхнул взрыв. Затем еще один и еще. При очередной вспышке увидел, как медленно заваливается на бок лошадь с Владимиром Петровичем, как неестественно падают на землю разведчики отряда имени С. М. Кирова.

Что это — артобстрел? Мины? Так не слышно было характерного шелеста снарядов…

Вся наша разведка бросилась туда, где минуту назад вспыхивали столбы пламени. Теперь оттуда неслись людские крики и стоны, предсмертные всхрапы и ржание обезумевших лошадей.

— Помогите! — услышал я знакомый голос.

Вдвоем с каким-то разведчиком бросился на крик. Это звал на помощь Владимир Петрович Козловский. Упавшая лошадь придавила ему ногу, вторая неестественно откинута в сторону. Мы оттащили еще бившуюся в смертельном ознобе лошадь. Но Козловский встать уже не мог: одна нога висела на лоскутьях кожи и сухожилий. Невдалеке корчился в предсмертной агонии Василий Апанасенок, без движения лежал на спине Федор Романов. Как выяснилось, почти вся разведка отряда Константинова наскочила на минное поле… К раненым подбежали Михаил Федура — врач из отряда имени К. Е. Ворошилова и наш Владимир Силивестров. На марше обычно небольшая часть медперсонала оставалась при госпитале, остальные же шли в голове колонны. Они тут же стали перевязывать тяжело раненных партизан.

Поняв, какое тут произошло несчастье, я помчался навстречу колонне, чтобы предупредить передних и доложить командиру отряда. По неспокойному гулу голосов нетрудно было догадаться, что партизаны заволновались, не зная, что случилось впереди. Первым встретил Ивана Попова.

— Что там? — тревога слышалась в голосе нашего командира разведки.

— Мины… Видно, бригада Мельникова поставила. Она, говорили жители, недавно отходила по этой дороге. Конечно же, не знала, что мы двинемся следом…

Сюда, к голове колонны, мчался Николай Александрович. Хотя еще не рассвело, но столько раз за минувшие два дня я видел его на сером скакуне, что сразу догадался: он, комбриг. Доложил ему о несчастье. Николай Александрович тут же пришпорил коня.

— Стой! — раздался его властный голос в голове колонны.

Передние остановились, но задние еще напирали, и тогда Сакмаркин приказал:

— Передать по колонне: впереди — минное поле!

Колонна медленно замирала, а мы поскакали к злополучному месту. Медработники перевязывали раненых, укладывали их на подводы…

Снова двинулись вперед. Теперь повели колонну оставшиеся в живых разведчики отряда Константинова и наши. Естественно, мы не могли знать, есть ли еще впереди минные поля, поэтому свернули на луг и пошли справа вдоль дороги. Хоть и грязновато, однако безопаснее…

Впереди на фоне неба виднелась деревня Гомель. Ни осветительных ракет, ни стрельбы, да и дозор не прискакал к разведчикам. Значит, в деревне противника нет. Старики, которых мы встретили в лесу, сказали, что перед нами в сторону Гомеля прошла большая колонна партизан. Да, плоха еще связь между бригадами. Был бы тесный контакт, не случилось бы несчастья, не стонали бы на двух повозках наскочившие на партизанские же мины наши бойцы…

4

Утром 13 апреля прибыли мы в большую, с добротными домами деревню Гомель, расположенную на высотках. Еще когда подходили сюда, меня поразили огромные озера и узкий перешеек между ними, по которому пролегала дорога.

Население из Гомеля не эвакуировали в глубь партизанской зоны. Тут пока считалась самая глубинка. Находились здесь и местные партизаны. Они и сельчане встретили нас радушно.

Сакмаркин приказал расположить партизан по домам, чтобы отдохнули и привели себя в порядок. Командному же составу, конечно, не до отдыха: надо разместить бойцов, подсчитать потери, понесенные в боях и на марше. Бригада была изрядно потрепана. В подразделениях имелись не только убитые и раненые. Несколько бойцов где-то затерялось. Возможно, прибились к другим отрядам и даже бригадам или отстали в пути. Поэтому командиры отрядов должны были к 11 часам подать в штаб бригады точные сведения не только о личном составе, числе убитых и раненых, но и о количестве боеприпасов и продовольствия.

Ровно в половине одиннадцатого командиры взводов и политруки собрались в штабе отряда. К этому времени мы уже точно знали, сколько осталось бойцов в каждом подразделении, сколько там убитых и раненых, как обеспечены они боеприпасами. Доложили Макару Филимоновичу Фидусову, и он отправился к Сакмаркину, а мы — хоть чуть-чуть передохнуть. Давала о себе знать бессонная ночь и постоянное напряжение на марше. Однако отдохнуть как следует так и не довелось. Вскоре нас поднял посыльный: командир отряда вызывает к себе.

Фидусов развернул карту, и все склонились над ней, а он стал излагать приказ комбрига. Нашему отряду предстояло занять оборону по реке Дива, от Янова до Паулья, а правее по высоткам станут другие отряды. Соседом справа по-прежнему оставалась бригада Павла Минаевича Романова.

— А теперь, товарищи, — Макар Филимонович выпрямился, и голос его задрожал, — всем на митинг. Скончался Козловский.

Хоть и знали, что комиссар отряда имени С. М. Кирова тяжело ранен на минном поле и врачи отняли ему ногу, однако думалось, обойдется, поправится Владимир Петрович…

Мы с Поповым подняли свою разведку и заторопились к площади. Там, посреди огромной толпы местных жителей и выстроившегося каре партизан, стоял обычный гроб из сосновых досок, ничем не обитый, не покрашенный. Возле него в траурном молчании застыло командование. Низко опустив голову, стоял и Николай Григорьевич Константинов: командир с комиссаром жили душа в душу, с полуслова понимали друг друга.

Антон Владимирович Сипко открыл митинг. Он кратко рассказал о боевом пути Владимира Петровича и заключил:

— Комиссары — всегда впереди. Козловский был первым в бою, в атаках. И вчера шел впереди нашей колонны.

Очень многие командиры и бойцы сказали теплые слова о комиссаре, поклялись драться с врагом, не жалея собственной жизни.

Раскатисто прогремел партизанский салют над свежей могилой.

Тут же взял слово комбриг. Николай Александрович волновался как никогда. Но голос его окреп, когда он заговорил о предстоящих делах:

— Товарищи, наша задача — удержать фашистов, не пропустить их в глубину партизанской зоны, спасти население. Так постараемся же! Сделаем все, что в наших силах!

После митинга комбриг пригласил командиров отряда в штаб, а мы отправились «домой», в хату-пятистенку. Разведчики сразу же завалились спать: один положил голову на автомат, другой руку подсунул под щеку, кто-то сидя откинулся к стенке или привалился к товарищу. Тихо-тихо стало в хате, только посапывали в полузабытьи бойцы. Мы с Иваном Митрофановичем тоже выбрали себе местечко, надеялись хоть часок прикорнуть.

Опять не удалось, растолкал посыльный. Снова вызывал Фидусов. Бегом в штаб. Такая уж привычка выработалась и у рядовых, и у командиров: вызывает командование — ног не жалеть! Мы прибежали одними из первых. Макар Филимонович заметно нервничал, поглядывал на часы, бубнил что-то под нос. Постоянное недосыпание, конечно же, расшатало нервы даже нашего командира. Люди до смерти устали, попробуй разбудить их. Разведчики же всегда легкие на подъем — им это в привычку.

— Надо занимать оборону, а они дрыхнут… — недовольно проговорил Фидусов, когда все собрались. Затем, видно, взяв себя в руки и сбив раздраженность, начал сдержанно: — Только что прибыла бригадная разведка. Фашисты наступают по пятам. Пора занимать оборону… По разведданным, наступают опытные фронтовики. — И снова не сдержался: — С ними шутки плохи. Так можно проспать и свои позиции…

Затем Фидусов еще раз напомнил, как будут располагаться отряды бригады. Это нам, разведчикам, особенно важно было знать, и мы навострили уши. Наш отряд займет оборону от деревни Яново до Паулья. Наши ближайшие соседи от Паулья до Акулино — отряды имени С. М. Кирова и имени И. В. Сталина. От Акулина до Половников оборону займет отряд имени В. И. Чапаева, от Половников до Крюковщины — имени А. В. Суворова, от Крюковщины до Апанасковичей — имени К. Е. Ворошилова и у деревни Газберок, на правом фланге, у стыка с бригадой П. М. Романова в обороне станет отряд имени М. И. Кутузова.

Вскоре отряды построились, пришли проводники и мы отправились на свои участки. А в той стороне, откуда уходили ночью, уже трещали пулеметные очереди, гремели взрывы. Видимо, гитлеровцы натыкались на отставшие группы, вступали в скоротечные схватки. Весь небосклон уже затянуло дымом — горели деревни, и не было кому спасать от огня крестьянские хаты. Почти все население отошло вместе с партизанами, некоторые, в основном старики, попрятались в глухих лесах и болотах.

Наш отряд вел партизан из местных, мужчина средних лет. Шли по болотистой низине, по каким-то дефиле между озерцами, переходили вздувшиеся от паводка речушки. Проводник отлично ориентировался, вел по таким местам, где мы не решились бы самостоятельно и шагу сделать.

Вышли наконец на высотку. В сапогах хлюпала вода, но ее мы набрали не через голенища. Прохудилась обувка за последние дни, а починить некогда… Гребень высотки прорезала траншея, были вырыты и пулеметные гнезда. Словом, оборона — как оборона. Правда, местами заплыла она от осенних дождей, почерневший снег под талой водой виднелся на дне окопов и по траншее. Надо было срочно приводить все это в порядок, но, как на зло, не захватили с собой лопат. Пришлось посылать за ними в деревню группу партизан.

Участок обороны отряда располагался между озерами Яново и Паульское. Их связывала протока (местные называли ее почему-то рекой Дива, хотя вода здесь стояла неподвижно). По ту сторону — небольшая низменность, круто поднимавшаяся вверх, к самому лесу. Оттуда, по словам бригадных разведчиков, и должны появиться каратели. Но пока их не было, и мы принялись подчищать траншею и окопы, пулеметные гнезда. Выбросишь набрякший водой снег, а местами заледеневший, и тут же под ногами начинала хлюпать глинистая грязь. Да, невесело будет «жить» в такой обороне. Зато если и в самом деле на противоположном берегу Дивы покажется противник, он будет как на ладони.

Гитлеровцы появились часа в четыре пополудни, когда мы, вконец уставшие, окончив очистку траншеи, отдыхали. Правда, сидели в укрытии, так как в лесу за речкой начали раздаваться частые пулеметные и автоматные очереди.

Затем открыли огонь минометы. Столбы взрывов взметнулись по высотке, потом по болотистому лугу, все ближе подступая к нашей траншее. Мы до боли в глазах просматривали противоположный берег и опушку леса, но за Дивой вроде все было спокойно. Только время от времени в лесу гулко гуляло эхо автоматных очередей да ухали минометы, посылая на наш передний край шелестящие мины.

Сами гитлеровцы появились как-то вдруг. Они высыпали на опушку и, держа на груди автоматы, устремились к протоке. Однако в воду, что чернела над еще не поднявшимся льдом, не полезли. Стали умываться, хохоча и брызгая друг на друга. Некоторые сбросили ранцы, прислонили к ним автоматы. Они чувствовали себя как дома.

Кто-то из наших не выдержал — нажал на спусковой крючок. И тотчас же вся оборона разразилась трескотней автоматов и пулеметов, резко ударили винтовки. Расстояние до противоположного берега было небольшим, и лишь с полдесятка солдат успели ускользнуть на опушку.

Только к вечеру противоположный берег огрызнулся пулеметным огнем. Тут же зашелестели мины, обдавая нас мокрой землей и глиной. Но обстрел длился недолго, сменился осветительными ракетами и редкими разноцветными трассами пулеметных очередей.

Трудные дни

1

Семнадцать дней мы держали оборону на Диве, возле деревни Яново, затем выходили из окружения. Это было в последней половине апреля 1944 года. Тяжелыми оказались те дни. И не только потому, что пришлось испытать все тяготы и лишения окопной жизни. Ведь все это время мы находились в сырых траншеях, пулеметных гнездах. Грязь, вода под ногами, сырость, холод и голод бередили тело и душу. Казалось, этому мучительному состоянию не будет конца…

Из-под серого снега, стремясь в низинки, побежали ручейки. Набухли почки в редких кустиках. Небо стало синее-синее, глубокое, на нем показалось яркое солнце. Пробуждалась природа… И это радовало, хотя отовсюду стекала к нам вода, сапоги вязли в грязи, а тяжелые ошметки земли отлетали от стен траншеи и шлепали то на грудь, то на спину.

В такие погожие дни постоянно висела над нами «рама». Не обстреливала, не бросала мелкие бомбы, просто наблюдала, что делали мы. По самолету-разведчику не стреляли: не хватало патронов, командование строго-настрого приказало — беречь каждый…

Зато противник не скупился: обстреливал, как только кто из нас вылезал из сырой траншеи. Не жалели гитлеровцы для нас мин и снарядов. Особенно досаждали минометы, постоянно долбящие нашу высотку. Мы молчали. Открывали огонь лишь тогда, когда фашисты небольшими группами пробовали пересечь Диву по льду, покрытому талой водой. Хуже стало нам на четвертый день: они поставили батарею за взгорком, поросшим редкими, но толстыми соснами. Обстреливали наши позиции утром и вечером, как только сменялись после полусуточного дежурства.

Затем гитлеровцы, ночью или под прикрытием речного тумана, стали отрывать траншеи на самой опушке. Наши стрелки время от времени открывали огонь по врагам, но и они охотились за нами тем же методом. Особенно когда хозвзводы притаскивали сюда бидоны с супом и кашей. Это было как отместка за то, что ты — живой, хочешь есть. Только мы вылезали из траншеи, чтобы принять пищу, как они тут же открывали огонь из минометов, а снайперы — из винтовок. Правда, отличных стрелков у них не было: с первого выстрела никогда не поражали.

Помнится, однажды мы вылезли из траншеи и начали разливать суп. Тут щелкнуло по бидону, и тугие белесые струйки брызнули с двух противоположных сторон у самого днища.

— Ложись! — крикнул Иван Киреев. — Снайпер!

Вторая пуля просвистела над нашими головами. Третьей не стали дожидаться — бросились в траншею. Хоть и грязюка там, а надежно. Желудки обойдутся…

Затем появились два настоящих снайпера, они устроились на высоких соснах. И нам нельзя было голову приподнять, а не то что вылезть на противоположный склон выступающей к самой Диве высотки.

Досаждала по-прежнему и артиллерия. Но ко всему можно привыкнуть… Не могли привыкнуть лишь к одному — выходу с позиций и возвращению на высотку. На нашем пути был болотистый луг, совершенно открытый, без единого кустика. Как только кто-либо появлялся на нем, сразу же открывали огонь пулеметы, черно-рыжими столбами вставали разрывы мин. И хода сообщения не пророешь, придется плыть по нему, а не идти. Больше всех доставалось хозвзводовцам: попробуй притащить бидоны с пищей на передовую, а затем возвратиться к кухне или доставить боеприпасы! Но люди Ивана Соловьева — командира хозвзвода — не оставляли нас без пищи, без боеприпасов, хотя и гибли в пути, получали тяжелые ранения. Этот в полкилометра шириной лужок и до сих пор мне снится в страшных военных снах…

В ясные дни не давали покоя и самолеты. «Рама», висевшая над нами с утра дотемна, сама непосредственно не беспокоила нас. Зато вовсю тренировались учебные самолеты: сыпали мелкие бомбы, обстреливали из пулеметов. И тогда приходилось падать в жидкую грязь траншеи и лежать плашмя.

Разведка с первых же дней стала засекать вражеские огневые точки, но командование бригады не могло воспользоваться этими данными: подавить батарею, минометы и пулеметы не было чем. Разведчиков использовали в основном как посыльных, но больше сидели в траншее вместе со стрелковыми взводами.

2

Кажется, 17 апреля в нашей траншее повстречал Прокопа Кириллова, бригадного разведчика. Как не обрадоваться земляку! А принесшему такую весть будешь рад несказанно: сегодня наши самолеты нанесут бомбовый удар по вражеской обороне!

По ходу сообщения тотчас же я провел Прокопа на наш КП — небольшой блиндаж в два жиденьких наката, расположенный на противоположном склоне высотки. Все командование как раз было на месте, и Кириллов передал распоряжение комбрига. Следовало заготовить солому, валежник — все, что может гореть, разложить вдоль линии нашей обороны. Зажечь только перед началом налета, чтобы обозначить свою оборону.

Через несколько минут все командиры взводов и политруки собрались на КП. Фидусов, улыбающийся и возбужденный, объявил, что ночью прилетят самолеты бомбить оборону врага, для этой цели подготовить сигнальные костры. Нужно было видеть, как засветились лица командиров!

До вечера все было готово. С нетерпением ждали темноты, а когда она опустилась на землю, напряженно прислушивались. Партизаны различали по звуку, чей самолет летит: наш или фашистский. Могли даже определить, что за самолет: «рама», истребитель, бомбардировщик или учебный.

В начале одиннадцатого со стороны Уллы донеслись глухие взрывы. Гремело долго, затем там поднялось зарево пожара. Только позже мы узнали, что наша авиация совершила прежде налет на улльский аэродром и тем самым парализовала действия вражеских истребителей…

Неожиданно с той же стороны послышались звуки приближавшихся самолетов. Мы растерялись: никак не могли определить, чьи они, хотя по натужному гулу моторов можно было догадаться, что это не истребители — тяжело груженные бомбардировщики. И все же запылали сигнальные костры по всей линии нашей обороны. В сторону вражеской полетели белые ракеты.

Вдруг ярко вспыхнули и повисли над тем берегом осветительные бомбы — мы их тоже видели впервые. Стало видно, как днем. Еще через мгновение мы увидели, как самолеты незнакомого очертания — тупоносые, с двумя килями — пошли в пике. Завизжали бомбы, раздался страшный грохот. Мы кричали от восторга, видя, как молотили пикировщики позиции гитлеровцев. А самолеты все шли и шли в пике. Тот поросший старыми соснами взгорок, за которым пряталась вражеская батарея, они почему-то обминули. И тогда Макар Филимонович пустил сигнальную ракету в ту сторону. Загромыхали бомбы и там, выкорчевывая деревья, справа от нас, против участков обороны других отрядов. Мы все высыпали на бруствер и, стоя во весь рост, рассматривали небывалое зрелище, хотя командиры и приказывали сидеть в траншее. Ведь самолеты могли по ошибке неточно сбросить бомбы. Но и сами командиры стояли на бруствере и, как мы, улыбались, кричали от радости.

Около часа обрабатывали самолеты вражеские позиции. Впечатляющая картина! Мы были так возбуждены, что бросились бы добивать гитлеровцев, если бы не разлившаяся от весеннего паводка Дива. В ту ночь она не стала нашей союзницей.

Постепенно наступила тишина, удалились и самолеты. Гитлеровцы молчали, не отзывались их пулеметы, пушки и минометы. Только изредка вспыхивали ракеты. Молчали каратели и на рассвете, и весь следующий день.

Утром на совещании Фидусов сообщил, что бомбовые удары авиация нанесла также и на других участках, но больше досталось позициям врага, противостоящего нашей обороне. Здесь было направление главного удара фашистов на Ушачи — партизанскую столицу.

На этом же совещании присутствовал и Антон Владимирович Сипко. Он внес предложение придерживаться прежней тактики: мелкими группами просачиваться в тыл противника, вести разведку и бить гитлеровцев из засад. Все согласились с комиссаром бригады, однако свои действия надо было согласовать с комбригом.

Только через день зашевелились гитлеровцы: начали обстреливать нас из пулеметов. Но артиллерийская батарея так и не отозвалась, хотя изредка били два миномета. Разведчики определили, что вражеских солдат здесь стало меньше. Безусловно, часть их погибла во время бомбового удара. Но если противнику прислали пополнение, оно должно было быть по своей силе и вооружению равным прежнему, державшему позицию накануне бомбежки. Может, враг, получив здесь отпор, концентрировал свои силы в другом месте, чтобы там пойти на прорыв обороны партизанского края, а потом ударить нам в тыл?

Со своими предположениями мы с Поповым пошли на КП. Когда изложили эти соображения, все задумались.

— А знаете, вы правы, — сказал наконец Фидусов.

— Большую часть фашистов не могла уничтожить авиация, — отозвался комиссар и пояснил: — Они же фронтовики, значит, на своих позициях предусмотрели и защиту от бомбежек. Безусловно, передислоцировались.

— И я с этим согласен, — произнес Александр Галузо, заместитель командира отряда по разведке. — Такие случаи уже бывали. Просто замаскировались бомбежкой. Значит, надо немедля сообщить в штаб бригады, пусть перепроверят через свою разведку. Да и настало время нашей разведке пойти в тыл. Понаблюдать, что делает враг.

Галузо и Фидусов тут же отправились в штаб бригады. Вернулись довольно скоро. Оказалось, что такие предположения поступили и из других отрядов. Поэтому Н. А. Сакмаркин приказал отправить разведку нашего отряда в поиск под Уллу. Не только разведать намерения врага, но, по возможности, провести засады, нанести удары по фашистам в их же тылу.

Перед выходом мы с Иваном Поповым зашли на КП. Там вместе с командованием и разработали маршрут к Улле. Решили следовать тем же путем, которым пришли в Гомель, — по Придвинью. Здесь, по-над берегом Западной Двины, раскинулись леса. Идти же напрямик опасно — открытая местность, если обнаружат, уйти от погони не так просто.

В ту ночь уходили с таким же заданием группы и из других отрядов.

3

Перед вечером вся разведка отряда и три пулеметчика: Таджат Маркосян, Саша Захаров и Володя Иванов — вошли в деревню Гомель.

Почему пошли всем составом да еще с тремя пулеметчиками? Конечно, для обычного, рядового поиска такая группа ни к чему: чем больше бойцов, тем больше демаскировки. Нам же надо было устроить одну-две засады или напасть на какой-нибудь небольшой гарнизон, а с малым количеством партизан это трудно сделать. Мы и так «экономили» в бойцах: пулеметчики шли без вторых номеров. В бою они отлично действовали и за себя, и за помощников. Но во время марша мы все по очереди помогали им нести тяжелые диски. Конечно, сам пулемет тяжелее, но никогда партизан-пулеметчик не передаст свое грозное оружие в другие руки. И это понятно: в любой миг можем наскочить на вражескую засаду. Патроны и гранаты, которые, собираясь на задание, «подчистили» во всем отряде, а также «сухой» паек несли сами пулеметчики за собственной спиной в тугих и тяжелых вещмешках. Выносливыми и гордыми были эти ребята.

Вел группу Александр Иванович Галузо — заместитель командира отряда по разведке. В отряде в основном он ведал связными и подпольщиками. У него имелись надежные люди и в Улле, и в других вражеских гарнизонах. Александр Иванович вместе с командиром отряда и начальником штаба всегда обобщал наши разведданные (а если требовалось, перепроверял их через своих людей) и переправлял в штаб бригады. Он был старше меня лет на пять-шесть, но по приобретенному опыту все разведчики считали его «стариком», уважали за умение правильно оценить данные, добытые нами во время поиска, за рассудительность и такт в отношениях с подчиненными.

Одет командир в белый, самодельной выработки полушубок, сшитый местным портным. Меня так и подмывало посоветовать: запачкайте, Александр Иванович, свою одежонку, больно она приметная, демаскирует. Но промолчал, еще обидится. И в то же время без полушубка не пойдешь: ночи холодные. Однако, забегая вперед, скажу, что во время поиска из-за одежды командира группы мы не имели неприятностей. Более того, Галузо почти все время шел впереди, и белесые очертания его полушубка являлись для нас своеобразным ориентиром.

В Гомеле сделали небольшой привал, подогнали походное снаряжение, перекусили. Затем я провел беседу с жителями, точнее политинформацию. Рассказал о положении на фронтах, о том, как защищаем рубежи нашего партизанского края. Особо остановился на задачах, которые нам предстояло выполнить, важности их решения не только для нашей бригады, но и для всех, кто находился теперь на своих участках обороны, для гражданского населения, спасавшегося от карателей в нашем тылу, для сотен больных и раненых, находившихся при бригаде и в партизанской блокированной зоне.

Чтобы побыстрее войти в леса Придвинья, Галузо повел группу на Туржец. Как всегда, впереди шли два человека, по сторонам — боковое охранение, в центре — пулеметчики и остальные разведчики. В деревню не стали заходить. По взлетавшим осветительным ракетам и изредка доносившейся пулеметной стрельбе поняли, что там находятся гитлеровцы. Зато перед Туржецом начинался сосновый лес, и мы нырнули под спасительные деревья.

Передвигаться ночью в лесу не просто. Но мы чутьем угадывали, как шагнуть, чтобы не наскочить на ствол, не поцарапать ветвями лицо. Такое со временем удается каждому, кто несколько раз побывает в ночной разведке. Правда, идти приходится в постоянном напряжении. Теперь же шли с трудом еще и по той причине, что снег в лесу превратился в кашицу. Мы старались выбирать более высокие места.

В Богородицкое и Антуново тоже не заглянули. Гитлеровцы и здесь себя обнаруживали: пускали ракеты, били по опушке трассирующими пулями. Стреляли, конечно, для острастки, для собственной смелости.

Мы твердо решили всячески уклоняться от стычек, пока не выполним главное задание — разведать улльский гарнизон и движение по дорогам, ведущим в партизанскую зону. Затем на обратном пути где-нибудь сделаем засаду или устроим переполох в какой-либо деревне.

Однако чуть не выдали себя. А получилось так. Была полночь, мы шли по лесу. И вдруг впереди среди деревьев мелькнул огонь. Знали, что здесь не должно быть ни деревни, ни даже лесничовки. На мгновение замерли и осторожно, чтобы даже сучок не хрустнул под ногой, двинулись вперед. Подкрались к небольшой прогалине. На ней пылал костер, весело постреливая искрами. Вокруг костра сидели гитлеровцы, о чем-то переговаривались, смеялись.

Ох, как нестерпимо зачесались руки! Чего проще: жимануть на спусковые крючки — и десятка своих головорезов недосчитаются гитлеровцы.

Но Галузо подал знак, и все мы нехотя попятились подальше от этой прогалинки с ярко пылающим костром.

Настроение, безусловно, упало, хотя уже подходили к Усвице. В ней тоже стояло какое-то воинское подразделение. Теперь нам следовало прижаться к самой реке и проскользнуть по перешейку между Западной Двиной и озером Усвея. Тут, по всей вероятности, гитлеровцы могли оставить засаду. Именно здесь, у деревни Бадялино, на этой узкой полоске земли, заросшей редким кустарником…

Двое осторожно стали прокрадываться вперед. Долго не возвращались, а мы настороженно прислушивались к каждому звуку. Было тихо. Только в Усвице монотонно постреливал пулемет, да где-то справа и чуть позади нас вдруг вспыхнула перестрелка. Глухо рвались гранаты, четко рокотал «дегтярь», заливался немецкий МГ-34. Значит, там действует какая-то партизанская группа. И тут, как из-под земли, выросли двое наших разведчиков.

— Никого, — доложил один из них.

Все же перешеек проходили настороже, в полном боевом порядке: с разведкой впереди и боковым охранением справа и слева.

Пронесло!

— И как они не догадались поставить здесь засаду — настоящую ловушку для нас?

— Фронтовики. Откуда им догадаться? — ответил на мой вопрос Попов.

Видимо, он был прав. Охранные войска, тыловики, которые раньше вели борьбу с нами, поставили бы засаду на таком удобном месте…

Шли уже почти целую ночь. Снежная кашица, вода и грязь валили нас с ног, а набитые до отказа вещмешки, автоматы и пулеметы на плечах, запасные диски гнули затекшие спины. Все это вместе с нервным напряжением окончательно сдорожило нас.

Но впереди — Капустино, близок конец пути. В нем, как и в прежних деревнях, — фашисты. Густо же их! Правильно сделал Сакмаркин, что послал сюда диверсионные группы. Как бы подтверждая это, жаркая схватка вдруг вспыхнула справа, но далеко от нас.

Со стороны фролковичского моста по большаку на Капустино вдруг показались автомашины. Разведгруппа находилась как раз неподалеку от того места, где утром 11 апреля мы сделали засаду на вражескую колонну, направлявшуюся на Ушачи. Я быстро повел ребят к дороге. Успели прийти на тот взгорок как раз вовремя: большая вереница автомашин с включенными фарами двигалась по дороге в нашу сторону.

— Да-а, местечко — лучше не придумаешь, — оценил место прежней засады Александр Иванович.

— Так что — ударим, товарищ командир? — отозвался Иван Киреев, и в голосе его послышалась явная просьба, а не вопрос.

— Позже, — твердо ответил Галузо. — Посмотрим под Уллой, ну а потом будем иметь в виду…

Между тем колонна, натужно взвывая моторами, проследовала мимо. Фары машин, шедших позади, выхватывали в кузовах передних то солдат, сидящих тесными рядами, то ящики с боеприпасами. Некоторые машины тащили на прицепах орудия. Эх, ударить бы!

Вскоре запрыгали фары и со стороны Залуженья. Мы, блаженно вытянувшись на сырой земле, ждали, чтобы установить, что везут они. По звуку еще на подходе к высотке нетрудно было определить — шли порожняком. А когда проследовали мимо нас, под светом фар в кузовах мы никого и ничего не заметили.

Вывод один: фашисты подбрасывают новые подкрепления к партизанскому фронту.

Странно было другое: они ничуть не боялись авиации, шли с включенными фарами. А может, гитлеровцы надеются на помощь истребителей с улльского аэродрома? Действительно, время от времени мы слышали в темном небе завывания немецких истребителей. Но ведь улльский разгромлен…

Уже стало светать, когда мы подошли к оврагу, из которого в свое время постоянно вели наблюдение за фролковичским мостом. Даже в такой ранний час через него проходили машины, на три-четыре минуты скрывались в густом тумане Попова луга, а затем, разрезав фарами туман, натужно карабкались вверх по раскисшему в этом месте большаку. Под брезентовыми тентами — видели мы — густо сидели солдаты.

На рассвете отозвался и улльский аэродром — техники прогревали моторы. Выходит, гитлеровцы уже успели восстановить взлетную полосу. Стало понятно, почему машины шли с включенными фарами; в небе барражировали истребители.

Короче, здесь для разведчиков все было ясно. Теперь очередная задача — понаблюдать за Уллой и большаком, ведущим со станции Ловша. По-над берегом Уллы, по кустарнику и лесу подобрались к бывшему ветеринарному пункту. Тут все оставалось так, как и прежде, следов пребывания гитлеровцев мы не заметили.

День прошел, можно сказать, спокойно, хотя на душе кошки скребли. Шоссе Ловша — Улла ни часа не пустовало. К станции неслись порожние машины, оттуда возвращались груженные живой силой, боеприпасами, военным снаряжением. Иногда проползали танки и бронемашины.

Ни техника, ни солдаты в Улле не задерживались. Все шло туда — на Ушачский партизанский край. Значит, вот-вот начнется очередное наступление.

Глядя на все это, не хотелось отдыхать, хотя Галузо, выставив наблюдателей и часовых, остальным приказал спать. Предстоял обратный нелегкий, многокилометровый и опасный переход в расположение отряда, и надо было набраться сил.

Вечерело, когда мы оставили наблюдательный пункт, тем же путем отправились к месту прежней засады. Днем было солнечно, даже по-весеннему тепло, еще больше подтаял снег и ноздреватый лед. Через десяток шагов в наших сапогах, в которые только что сунули ноги в высушенных на солнце и по всем правилам старательно обмотанных портянках, захлюпало. Но что поделаешь? Человек привыкает ко всему, а разведчик — тем более…

Хорошо стемнело, когда взошли на взлобок, круто обрывавшийся вдоль большака, ведущего из Уллы на Капустино и далее на Ушачи. Ни со стороны Фролковичей, ни с противоположной не было видно ни одного всплеска фар. А может, фронтовики уже перебросили необходимые подкрепления, а охранные войска не рискнули ночью двигаться в путь и мы напрасно просидим до утра? Все может быть…

Ребята нервничали. Собрались уже уходить, как со стороны моста вдруг блеснул и пропал столб огня. Затем полоснул по воздуху и тут же скрылся второй, третий, пятый… Значит, машины съезжали с насыпи и пропадали в туманной низине.

Мы с Галузо бросились на левый фланг, Попов — на правый. Дело в том, что пулеметчиков расставили с двух сторон засады и посередине ее, и теперь надо было предупредить, кому первому открывать огонь. В последнее время, отчаявшись таким невезением, решили бить даже по порожним машинам. Они могли появиться в любую минуту из-за поворота леса со стороны Капустино — это направление просматривалось хуже. Вот нам и следовало предупредить своих пулеметчиков, что идут груженые машины со стороны Фролковичей.

Напряженно потянулось время. Который уже раз лежал в засаде, а все равно волновался. Это состояние человека, чье оружие нацелено на врага, до зубов вооруженного и превосходящего по силе. Нервы напряжены до предела, хоть и знаешь, что перевес на стороне тех, кто в засаде, — на нашей стороне в данном случае. Но ты сам себя бросаешь в бой и вовсе не знаешь, как сложатся обстоятельства через минуту, через пять. Может, и тебе, и твоим товарищам достанется не меньше, чем врагу. Сейчас главное — начать первым. Иначе фашисты через день, через два насмерть сразят и тебя, и твоих товарищей, и тех невооруженных стариков, женщин, подростков, даже грудных младенцев, которые сейчас там — за линией партизанской обороны.

Медленно входила в зону засады колонна автомашин. Их было девять. Все крытые брезентом, ни одной пушки на прицепе. Передняя, с огромной кабиной, миновала Сашу Захарова, надрывно проворчала возле пулеметчика Таджата Маркосяна и уже приблизилась к правому флангу засады, когда резко ударил пулемет Володи Иванова. В ту же секунду длинно застрочили наши пулеметы, приглушенно-растяжисто ухнули взрывы гранат. Били наугад, но верно — по зеленым тентам автомашин, кабинам, открытым задним бортам. Первая тупорылая сразу же остановилась, тут же вспыхнув ярким факелом. Задние, — не успев затормозить, напирали на передние и тоже загорались. Стало видно, как днем. Крики, стоны раздались из-под обрыва. И — ни одного выстрела. Правда, минут через пять отозвалось несколько «шмайсеров», но ни одна пуля не взвизгнула над засевшими в засаде. Зато наши автоматы и пулеметы били минут десять, почти столько же гремели и взрывы гранат. Дорога уже казалась сплошной огненной лентой, взрывались баки с горючим, вспыхивало все, что могло гореть.

— Отходи! — направо и налево от центра засады понеслась команда Александра Галузо.

В тот же миг разведчики сыпанули по скату с гребня взгорка. Бежать было легко. Казалось, все напряженно жуткое, смертельно опасное уже позади — ты в совершенной безопасности. И действительно: ни одна очередь не пророкотала в спину, ни одна трассирующая строчка не просвистела возле ушей. Позади, на большаке, только глухо потрескивали патроны да слышались крики раненых.

Разгоряченные боем, мы почти добежали до Капустино и остановились, задыхаясь от быстрого броска. И вовремя: во вражеском гарнизоне (а может, в расквартировавшемся здесь воинском подразделении) подняли тревогу. Отсюда к месту засады уже рванулись первые мотоциклы. При вспышках ракет было видно, как спешно грузилась на машины пехота, кажется, все-таки армейская.

Мы снова схватили пулеметы и автоматы, оставшиеся диски в брезентовых сумках — и вперед, на Бадялино, справа огибая Капустино. Прижимались к берегу Западной Двины, чтобы отойти подальше от большака. Через него мы так и не решились переходить, взяли направление к Усвице 1-й, затем — ко 2-й. Там озерца, речушки, а главное — лес, наш постоянный спаситель, начинался за этими деревнями и тянулся в сторону Антуново, Защаты и Гомеля.

Наконец на полчаса перевели дух, когда вышли на опушку. Сбросив с плеч еще тяжелые вещмешки, долго молчали, набираясь сил. Однако автоматы и пулеметы держали под рукой, да и охранение стояло на своих местах. Отдышавшись, начали вспоминать мгновения засадного боя, минуты сумасшедшего броска во время отхода. Короче, снова, хотя и постепенно, возвращалась к нам прежняя партизанская удаль. Александр Иванович Галузо первый конкретно выразил общее нетерпение разведчиков:

— А не заглянуть ли нам, хлопцы, к тем, которые прошлой ночью грелись у костра?

Разведчики одобрительно заулыбались. Обсудили детали и решили испытать судьбу.

Галузо заставил отдыхать еще десяток минут, потом двинулись вперед. Шли осторожно: а если и в самом деле то была засада, решившая в полночь в открытую обогреться у костра? Может, фашисты решили, что раз партизаны зажаты в плотное кольцо, зачем же их бояться здесь, в добром десятке километров от переднего края?

Однако на той же самой прогалине мы увидели костер. Он горел так же ярко и игриво и так же весело постреливал искрами. Расположившись полукругом с подветренной стороны, возле него сидели гитлеровцы, о чем-то оживленно говорили и смеялись.

Галузо дал знак мне и Попову, и мы приблизились к нему.

— Накроем? — тихо спросил он. — Полукругом охватим и — откроем огонь.

На том и порешили. Передали шепотом по цепочке и стали подкрадываться к костру. Гитлеровцы, не чувствуя опасности, продолжали о чем-то говорить, жестикулируя и смеясь. Никакой охраны вблизи не было, и это облегчило наше продвижение.

Александр Иванович подал знак как раз в тот момент, когда один из пожилых солдат, сидевших ко мне лицом, интуитивно или услышав какой-то подозрительный шорох, вдруг схватился за автомат, лежавший рядом, и крикнул:

— Хальт!

Но в тот же миг наши автоматы и три пулемета резанули по прогалине. Пули взметнули искры, разбросали головни, отчаянно взвыли в рикошете.

Огонь оказался настолько плотным, что никто из сидевших у костра не уцелел. Правда, минуту спустя нас удивило одно обстоятельство: прежней ночью гитлеровцев было десять, куда же девались трое? Однако мертвые молчат…

Отправляя в тыл, нас отлично экипировали. Даже после второй операции вещмешки еще оставались набиты боеприпасами и гранатами. Поэтому встал вопрос: что из трофеев взять с собой? У троих солдат были карабины, один из четырех «шмайсеров» поврежден пулями. Исправные автоматы и все рожки к ним решили взять с собой, а карабины и подсумки с патронами отнесли в сторонку и спрятали под валежником. Правда, впоследствии не пришлось воспользоваться этими трофеями: партизанские стежки больше не привели нас в придвинские леса. Из ранцев достали самое необходимое — мыло, шоколад, консервы; остальное бросили у дотлевавшего костра.

И снова — в путь. Во всех деревнях, как и в прошлую ночь, стояли гитлеровцы — постреливали, пускали осветительные ракеты. Уже развиднело, когда подошли к Туржецу, и тут чуть не попали в западню. Лес кончался небольшим подлеском, подступавшим почти к самому берегу озера. Шедший впереди Александр Иванович Галузо вдруг подал знак рукой — «садись!», и сам тут же присел. Меж тонких стволов мы увидели гитлеровцев. С ранцами, карабинами на плечах, а некоторые с автоматами на шее, они торопливо шагали вдоль уреза воды. Насчитали их более полусотни. В самый раз ударить бы: им некуда деваться; справа — озеро, слева, в подлеске, — мы. Но нам-то надо прорываться к Гомелю, прорываться по открытой местности, а неподалеку в каждой деревне — гитлеровцы.

Разминувшись, осторожно двинулись дальше, обходя подозрительные места. Дошли благополучно. В Гомеле передохнули, привели себя в порядок, а в полдень уже были на своем КП. Доложили Фидусову.

— Хорошо, хлопцы! Но, — он улыбнулся, — что я доложу начальству? Сколько фашистов вы угомонили в первой засаде? Во второй — все ясно.

Немногословный Александр Иванович и на этот раз промолчал.

— После войны подсчитаем, товарищ командир, — ответил Попов, и все рассмеялись.

4

На наших позициях было все по-прежнему. Фашисты изредка постреливали из пулемета, пускали полдесятка мин. Теперь стало безопаснее выходить в тыл и возвращаться на линию обороны, не так часто приходилось ползать по-пластунски по болотистому, без единого кустика лугу.

Однако на душе оставалось неспокойно. Вспоминался недавний поиск, видимо, не зря в нашу сторону гитлеровцы перебрасывали столько живой силы, не зря все деревни заняты войсками.

Недоброе предчувствие, к сожалению, оправдалось. Однажды на рассвете справа от нас загромыхала артподготовка, затем долетели отзвуки яростной схватки. Вскоре явился посыльный от Сакмаркина: отрядной разведке срочно прибыть к нему. Мы тотчас же бросились по траншеям и ходам сообщения.

Комбриг был мрачен. Оказалось, противник навалился на партизанскую оборону неподалеку от стыка нашей бригады с бригадой П. М. Романова и уже оттеснил подразделения соседей — взял Сорочино, Славени, подходил к Красовщине. Далее на его пути деревня, которую оборонял отряд имени М. И. Кутузова. Местные жители называли ее Газберок, на топографической карте она значилась как Газберг. Николай Александрович показал на «двухверстке» путь движения гитлеровцев, и стал ясен их замысел.

Прорвав оборону партизан, враг устремился к Ушачам не напрямую, между множеством разлившихся озер и речек, а в обход. Сейчас на его пути Газберок. Если враг сомнет оборону отряда имени М. И. Кутузова, вся бригада имени В. И. Ленина окажется в мешке. С трех сторон большое пространство окружают широкие полноводные озера, а Газберок — единственный узкий выход из этого «полуострова».

— Срочно в отряд имени Кутузова, — приказал Николай Александрович. — Передайте Стрелкову: от него зависит судьба бригады. Стоять до последнего человека. Стоять насмерть! Пока не отойдет вся бригада и население.

Приказ не из рядовых, и это понял каждый, когда Попов объявил его разведчикам. Предстояло прорваться через вражеское кольцо, в которое, как мы предполагали, попал отряд Стрелкова.

Хорошо вооруженные, мы, двадцать разведчиков, двинулись к Газберку. Местность открытая, а в небе охотились «рамы». Приходилось то и дело прятаться в мелком кустарнике, по-пластунски переползать открытые места, пережидать в озерных камышах.

Как и предполагали, гитлеровцы уже сбили с позиций бригаду П. М. Романова, и Газберок оказался единственным опорным пунктом партизанской обороны.

— Стой, кто такие? — вдруг раздалось из-за куста.

— Отставить, свои! — Попов шагнул к партизану, все еще не опускавшему оружие, и коротко представил нас: — Разведка. С приказом от Сакмаркина. Как вы тут?

— Да вот… — партизан кивнул в сторону дороги. — Змагаемся, братки.

Еще не рассеялся дым от разорвавшегося неподалеку снаряда, как из-за густого придорожного кустарника выполз танк, хищно повел длинным стволом орудия и тут же выстрелил. В тот же миг гулко ударили два ПТР из окопов, находившихся неподалеку друг от друга. Веер искр сыпанул по броне, но танк, как ни в чем не бывало, снова наводил орудие. На этот раз снаряд поднял столб земли далеко позади партизанской позиции. Затем застрекотали два пулемета.

Наши «пэтээровцы» были опытными: стреляли, когда вел огонь противник, — это чтобы не обнаружить себя. Поэтому вражеский танк, так и не определив точно позиций бронебойщиков, бил вслепую. Но и мощные пули противотанкового ружья никак не могли поразить его толстую лобовую броню, только высекали каскады искр. Вскоре танк, не разворачиваясь, задним ходом отполз за кусты.

Тотчас же противник начал минометный обстрел. Мины сыпались густо, но тоже вслепую: огненно-рыжие снопы вставали то справа, то слева, то перед позицией, то далеко позади. Наконец одна случайно угодила совсем рядом, разведчиков, лежавших в запасных мелких окопах, облепило грязью, мокрым песком и глиной. К счастью, осколками никого не задело.

Вдруг по дороге из Корсаково показался еще один танк. С ходу он стал обстреливать то деревню, то партизанскую оборону на горе, то место, где сейчас рвались мины.

Как много случайностей на войне — и счастливых, и трагических! Случилось ужасное: снаряд угодил прямо в соседний окоп, откуда вели огонь из противотанкового ружья незнакомые нам бронебойщики. Двое из истребительной группы и мы с Поповым бросились туда. Оба бронебойщика лежали, растерзанные осколками, ПТР искорежено.

Танки — их теперь было два — снова двинулись вперед. Опять запрыгали маленькие искристые молнии по толстой броне, а машины все ближе и ближе. Они рванулись на бронебойщиков Василия и Дмитрия Хахилей и подмяли их под себя.

Тогда командир взвода Харитон Савкун поднял остальных своих партизан и они бросились с гранатами под танки. Но тут же полоснули пулеметы….

Когда рассеялся дым, вскрики радости раздались на партизанской позиции: у обочины дороги застыл один танк, а второй торопливо откатывался за кусты. Но и смельчаки погибли.

Нам надо было прорваться к штабу. Истребители подсказали, как это лучше сделать: пробираться по лощине, а они в это время откроют огонь по взлобку, который захватила вражеская пехота.

Проскочили благополучно. Во время прорыва не бездействовали и наши автоматы, и два ручных пулемета. Нашли Константина Васильевича Стрелкова. Он, боевой командир, даже обиделся, когда Попов начал еще раз растолковывать, что его отряд во что бы то ни стало должен удержать позиции, пока левее их обороны не пройдут в тыл все отряды бригады и многочисленный обоз с населением.

— Да мы что — сами не понимаем? В бирюльки здесь играем? Вот взгляните…

Действительно, вражеская пехота, казалось, намертво залегла на подступах к высокой горе, на которой пылали хаты Газберка. Даже невооруженным глазом было видно, как офицер в фуражке с высокой тульей метался у залегшей цепи, поднимая солдат, но те не слушались. И время от времени пистолет в его руке вздрагивал — он стрелял в своих…

Володя Иванов тут же клацнул затвором «дегтяря».

— Отставить! — рука Стрелкова властно легла на ствол пулемета. — Офицера не трогать.

Наконец вражеская цепь поднялась и бросилась вперед, раздалась автоматная трескотня.

Наша оборона молчала, а серо-зеленая цепь в полный рост бежала по склону вверх. Тот самый офицер в фуражке с высокой тульей был чуть впереди и теперь стрелял уже в нашу сторону.

— Ого-онь! — подал команду Стрелков, и длинная траншея, опоясывавшая гору, отозвалась дружным залпом.

Били короткими прицельными очередями и наши разведчики, деловито постукивали пулеметы Володи Иванова и Саши Захарова.

Одним из первых упал офицер и больше уже не поднимал солдат в атаку. Большинство из них остались лежать на склоне горы. Некоторые, как заведенные, все еще карабкались вверх, но падали под градом пуль. Затем оставшиеся в живых начали отползать.

— А вы говорите: в бирюльки играем, — отозвался Стрелков, когда немногие из атаковавших скрылись в кустарнике, который опоясывал основание горы.

О бирюльках мы, конечно, не говорили.

5

Прежде чем отойти от Газберка, мы отбили еще две атаки. Стрелков все время беспокоился о группе истребителей, поставленной у дороги из Апанасковичей. Мы сообщили ему, что приказ комбрига до ребят доведен, но на наших глазах погиб один из расчетов ПТР. Однако истребители держатся, а гранатометчики глушат попытки вражеских махин прорвать оборону отряда слева. Но когда с той стороны вдруг появились два танка с бронемашиной и двинулись вдоль линии обороны, поливая огнем из пулеметов ее защитников, стало ясно, что группа истребителей подавлена. Навеки останутся в архиве строки из политдонесения в БШПД Антона Владимировича Сипко: «Из деревни Сорочино на Газберок противник бросил три танка, из деревни Славени — пять танков. Отряд имени М. И. Кутузова, находящийся в этой деревне, завязал бой и этим дал возможность остальным пяти отрядам выйти из окружения с боями. В этом бою отряд имени М. И. Кутузова потерял 13 убитыми и 3 человека было ранено». Героизм проявили партизаны Василий Хахиль, Иван Чернышев, Дмитрий Хахиль, Иван Хахиль, Сергей Крыжаков, Харитон Савкун. Некоторые были раздавлены гусеницами танков, а Н. С. Короткий, В. В. Козик в упор расстреляны из танков.

Силы отряда Константина Васильевича Стрелкова были на исходе. Не было гранат, чтобы подорвать танки, которые утюжили траншею и двигались вдоль линии обороны, кончались и патроны. Надо было отходить. Отправляя нас в отряд имени М. И. Кутузова, комбриг сказал, куда отойти — на Крошино, Станулево.

Бригаду, измотанную боями во время выхода из окружения, мы нашли на новой линии обороны: Бураки — Загорцы — Липовцы — Логовые — Козлы. Отряд К. В. Стрелкова встал на отведенные ему позиции.

Противник наседал. Командование бригады сориентировало командиров отрядов и взводов держать постоянную связь между собой. В усложнившейся обстановке это было очень важно. Взаимовыручка в бою, своевременная помощь силой и оружием, хорошо налаженная связь между отрядами и отдельными группами партизан имели решающее значение. Это хорошо понимали не только командиры, но и рядовые бойцы-партизаны. Связь же, как правило, осуществлялась только через разведку, так как партизаны не имели ни телефонов, ни радиостанций. Подвергая себя смертельной опасности, преодолевая вражеские засады, под обстрелом снайперов, под артиллерийским и минометным огнем разведчикам приходилось скакать на лошадях, пробираться пешью, а то и ползти, чтобы проникнуть в соседние отряды и взводы и передать распоряжение командования. А когда требовалось, они оказывали и огневую помощь.

Помню, в полдень 30 апреля, когда занимали промежуточную линию обороны от наседавшего врага у деревни Станулево, мы услышали ожесточенный бой в тылу противника — в стороне деревень Загорцы и Липовки. К нам прорывался отряд или большая группа. Командир отряда Фидусов подозвал Ивана Попова и что-то сказал ему. Смотрю, бежит наш Иван Митрофанович прямо к нам.

— Собирай всех! — крикнул мне. — Нужно немедленно узнать, кто ведет бой, и помочь.

Разведчики сразу же собрались в траншее. Попов поставил задачу пробиться к партизанам, ведущим бой во вражеском тылу, помочь им огнем и вывести на линию нашей обороны.

Мы двинулись в путь. Деревня Черниченки, расположенная впереди, была занята гитлеровцами. Отсюда они вели бой с нашим отрядом. Поэтому решили взять левее, по заболоченному кустарнику, и в промежутке между Липовками и Загорцами пробиться к ведущим бой. В том, что там партизаны, не сомневались. Мы слышали команды, различали говорок «дегтяря», «голоса» наших автоматов и винтовок.

Не впервые разведчикам прорываться к окруженным товарищам. Вот и сейчас решили с ходу напасть с тыла на противника, соединиться со своими и, если удастся, не мешкая, чтобы фашисты не успели опомниться, вырваться из окружения.

По кустарнику подползли к вражеской обороне, ударили с тыла и тут же сделали бросок к пробивавшимся. В таких случаях, правда, можно пострадать от их же огня. Ведь наше появление неожиданно, а в горячке боя трудно разобраться, что именно свои идут на помощь. Тем более, вместе с гитлеровцами в бой шли и полицейские, одежда которых броско не отличалась от партизанской. Пока разберутся, может погибнуть не один идущий на выручку. Поэтому мы на ходу закричали:

— Не стрелять! Свои!

Все же несколько автоматных очередей пролетело над нашими головами.

Это оказался отряд имени В. И. Чапаева. Каратели продвинулись вперед, а он по-прежнему держал оборону.

Разведчики вместе с отрядом тут же заняли оборону и начали отбивать одну за другой вражеские атаки. Отряд нес большие потери. Уже убит командир взвода Федор Трофимович Захаров, при мне погибло четверо партизан. Еще больше раненых: их приносят и приносят в землянку с двойным накатом. Среди них вижу и Ивана Судникова из деревни Колышки. Я хорошо знал его семью. С первых дней оккупации Судниковы активно включились в подпольную борьбу, а весной сорок второго ушли в партизанский отряд. Брат Ивана, Павел Маркович, стал помощником комиссара отряда по комсомолу. Отца расстреляли оккупанты за связь с партизанами.

Однако обстановка такова, что через минуту или три и сам, возможно, сложишь голову. Надо немедленно найти кого-либо из командования отряда и передать, где сосредоточились основные силы бригады.

Но мгновения потеряны. Прорываться в том месте, где только что прошли мы, видимо, уже не имело смысла. По опыту знали, эти участки гитлеровцы тотчас же закрывали большими силами. Придется искать другое место, где враг меньше всего ждет нас.

За моей спиной послышались голоса:

— Комиссар идет! Комиссар!

Я обернулся и увидел Леонида Петровича Казакова. Пригнув голову, он торопливо шел к нам по траншее.

— Какими судьбами? Где бригада? Где другие отряды? — тут же засыпал он нас вопросами.

Мы с Иваном Поповым подробно обо всем рассказали ему. Поведали и о том, что намерено предпринять командование, чтобы оторваться от наседавшего врага.

Леонид Петрович на минуту задумался, потом подхватился и послал связного за командиром. Петр Васильевич Алешко появился быстро. Был он ниже ростом, поэтому шагал по траншее, не пригибаясь.

— Ну, если эти ребята пришли к нам, — командир улыбнулся, — значит, прорвемся.

Он, видимо, вспомнил, как 12 апреля, на второй день блокады, наши разведчики прорвались через боевые порядки врага к трем окруженным у Западной Двины отрядам, а затем совместными усилиями соединились с бригадой в антуновском лесу.

Посоветовавшись, решили прорываться левее Загорцев — перелесками на Козлы, Крошино и Станулево. Забрали раненых и двинулись на штурм. Сила и натиск сделали свое дело. В Козлах враг сначала оказал упорное сопротивление, но потом, почувствовав мощь огня и нашу решимость, не устоял. Мы вырвались к своим.

К вечеру подошла пехота противника, начала окапываться. Не отдохнув, наша разведка снова ушла в поиск. Мы видели, как к передовой подходили танки, автомашины подвозили пехоту. Солдаты тут же занимали позиции, но рыли мелкие окопы и пулеметные точки. Подошла и артиллерия, но не стала отрывать капониры для пушек. Нам стало ясно, что утром гитлеровцы начнут наступление.

Когда мы обо всем разведанном доложили в штабе отряда, Фидусов тут же уехал к комбригу. Он возвратился в полночь оживленный и приказал командирам взводов укрепить оборону, а на танкоопасных местах поставить истребительные группы. Из штаба бригады доставили гранаты и патроны для ПТР.

Под утро стало известно, что нам поможет и фронтовая авиация. Снова партизаны воспряли духом: измученные и голодные, они отрывали траншеи в полный рост, готовили пулеметные точки, окопы для истребителей танков.

С рассветом противник начал пристрелку из артиллерии и минометов, притом с открытых позиций, затем застрекотали чуть замаскированные пулеметы. Танки стали маневрировать по предполью, тоже изредка постреливая из орудий и пулеметов. Мы молчали, берегли боеприпасы.

Вдруг с северного направления послышался необычный гул, а вскоре низко над лесом мы увидели стремительно приближавшиеся самолеты. Над полем они еще снизились, а когда начали разворот, на плоскостях сверкнули красные звезды.

В газетах мы читали о «летающих танках», но никогда не видели их. Да, это были штурмовики Ил-2. Они тут же открыли огонь из пушек и пулеметов, а по орудиям и танкам реактивными снарядами. Когда самолеты сделали еще один заход, вражеские позиции нельзя было узнать. Пылали танки и автомашины, рвались ящики со снарядами, по полю метались перепуганные лошади. Некоторые наши подразделения тут же рванулись в атаку, но вскоре залегли — попали под огонь штурмовиков. Но как только те скрылись за лесом, партизаны дружно атаковали еще не пришедшего в себя противника. Но полностью разгромить его не удалось. Враг получил подкрепление. Сюда опять прибыла колонна автомашин с живой силой.

Однако гитлеровцы так и не решились в тот день пойти в наступление.

Конечно же, они не ожидали такого оборота событий. 17 апреля тоже наша авиация наносила бомбовый удар по их обороне на реке Дива. Но то была ночная бомбардировка. А здесь — между Липовкой и Загорцами, можно сказать, среди белого дня, да еще штурмовиками! Немцы не находили от них места на фронте. И вот теперь…

В западне

1

Мы предчувствовали: не сегодня, так завтра гитлеровцы предпримут атаки на наши позиции. В то же время командование знало, и это не было секретом для рядовых, что все партизанские подразделения оттеснены от своих рубежей, окружены со всех сторон, и фашисты стараются прижать нас к железной дороге Полоцк — Молодечно и там разгромить наголову.

Не зная, как сложится обстановка завтра — 1 мая, Антон Владимирович Сипко посоветовал вечером провести беседы в подразделениях. Я тоже рассказал своим разведчикам об истории зарождения первомайского праздника, напомнил, как в труде и в бою отмечают все революционные праздники советские люди. И, конечно, говорил о ближайших задачах разведки в эти напряженные, полные драматизма блокадные дни. Как никогда, разведчик должен быть теперь начеку, знать, что от его действий зависит жизнь не только партизан, но и многих сотен стариков, женщин и детей, следовавших вместе с нами, которых мы взяли под свою защиту.

С самого утра 1 мая гитлеровцы начали наступление. Нам же нельзя было ввязываться в затяжной бой: патроны и гранаты на исходе. Надеяться на помощь с Большой земли не приходилось, так как партизанский аэродром уже захватил враг.

Поступила команда: отходить. Видимо, руководство бригады согласовало со штабом оперативной группы и маршрут отступления — в лес под деревню Селище. Предстояло идти на Крошино, Лозовку, затем переправиться через реку Ушача. Там, казалось, нас ждет полная безопасность, в крайнем случае не придется вступать в позиционные бои, измотавшие нас окончательно. Но — увы! — так только казалось. Не представляли мы, что ждет нас в этом переходе, в последующие два дня, да и потом.

Для обеспечения отхода сформировали штурмовую группу, в которую вошли все разведчики отрядов, бригадная разведка и лучшие пулеметчики. Нам вручили про запас патроны и гранаты.

Взяли путь на Крошино. За нами двинулись бригада и огромный обоз с населением.

Группа уже подходила к околице, когда из деревни нас неожиданно обстреляли из пулеметов и автоматов. Мы никак не ожидали, что фашисты опередят нас. После минутной растерянности штурмовая группа дружно рванула вперед, смяла небольшой вражеский заслон.

— Да-а, делишки… — озадаченно отозвался Иван Попов, когда мы подходили к Лозовке. — Коль они и тут окажутся, нелегко будет перебраться через Ушачу.

И там оказался заслон. Но мы, получив урок под Крошино, осторожно подобрались к этой деревне, а затем мощным огнем выбили гитлеровцев из Лозовки.

По пути к месту переправы была еще одна деревня — Баньково, это почти в километре от реки. В ней не оказалось вражеского заслона, и мы немного успокоились. Послали посыльного к комбригу, чтобы быстрее подводил людей к реке. Ведь за нами следовала длиннющая колонна гражданского населения. На подводах средь разной домашней утвари примостились старики, дети, больные, за телегами шли привязанные за рога коровы, даже гнали небольшой табунок овец. За обозом следовал наш госпиталь и хозвзвод. Партизанские отряды прикрывали этот растянувшийся необычный обоз.

Местные партизаны подсказали, что лучшего места для переправы через Ушачу, как возле Баньково, не отыскать. Да и видна дорога, обрывавшаяся у широко разлившейся реки.

Как глубоко здесь? Каково дно? Пройдут ли крестьянские телеги? Очень много вопросов волновало штурмовую группу, а ответ надо было «искать» в самой широко разлившейся от вешних вод реке. Мы тут сбросили одежду и — в воду. Сотни холодных игл вонзились в тело каждого. Но надо знать, надо «нащупать» ответы своими ногами.

Глубина до полутора метров, дно — песчаное, в мелких камешках. Значит, и люди пройдут, и телеги проедут. Луг на противоположной стороне тоже песчаный, не заболоченный — не застрянет обоз и после переправы. А там, у далекого горизонта, синеет, маня к себе, спасительный лес.

Главное теперь — только успеть бы переправиться. К реке уже подходила колонна, правда, конца ее не было видно, а тут заговорили пулеметы нашего заслона, поставленного у Лозовки на шоссе, ведущем со стороны Ушачей. Значит, гитлеровцы знают, что мы здесь намерены переходить реку, и пытаются помешать. Да и как не знать, ежели с самого утра нас сопровождает «рама»; хорошо, что хотя не обстреливает.

Подошли первые телеги. Как вкопанные, они остановились у самой реки. И лошади, и люди боялись шагнуть в воду. Снова партизанам пришлось лезть в реку, хватать под уздцы упрямившихся лошадей, тащить за собой. Остальные пошли смелее. Вскоре на берегу образовалась толчея: каждый торопился побыстрее перебраться на ту сторону, а брод-то на одну-две телеги. Получился настоящий затор. Но тут как раз вовремя подоспел комиссар бригады Антон Владимирович Сипко.

— Без паники! — крикнул он. — В первую очередь переправим детей и раненых. — И приказал кому-то из партизан: — Скачи за госпиталем!

А дети, считай, на каждой подводе, и каждая мать старалась переправить своих первыми. Трудно приходилось Сипко. На помощь ему поспешил Леонид Петрович Казаков, комиссар отряда имени В. И. Чапаева. Он стал наводить порядок с противоположной стороны колонны. Правда, в такой ситуации обычное вежливое и сердечное слово комиссара не всегда помогало. Пришлось кое-кого и одернуть. Иначе поступить здесь нельзя было, и наши комиссары действовали, исходя из конкретной обстановки. Многие их знали в лицо, уважали за боевые дела, за постоянную заботу о людях.

Теперь быстрее пошла переправа. Правда, и разведчики по очереди (долго не пробудешь в реке — очень холодная вода!) дежурили на самом броде, хлестали плетями упрямившихся лошадей, подгоняли медлительных, выталкивали телеги из русла на противоположный берег.

Вдруг из-за кустарника вынырнули самолеты и на бреющем полете понеслись к переправе, открыли огонь из крупнокалиберных пулеметов, сыпанули мелкими бомбами.

Страшное творилось на переправе! Опрокидывались телеги, ржали и метались по лугу лошади, в ужасе кричали женщины и дети, появились убитые и раненые. Запылало Баньково.

А мы не можем открыть огня по самолетам: бережем патроны для наземного, более жестокого врага…

Еще два захода сделали стервятники, и каждый раз шли из-за реки. Били по броду, по длиннющему обозу, метавшемуся по полю и приречному лугу. Пикировщики своими шасси-«костылями», казалось, опрокинут на землю не только все живое, но и повозки с домашней утварью.

Порядок на переправе был нарушен в считанные минуты. Теперь опять пришлось восстанавливать его. И снова Сипко и Казаков принялись командовать у реки, а разведчики бросились в воду. Никто из штурмовой группы не ушел впереди переправившихся, все остались у брода. У нас ведь весь запас патронов, и нужно защищать в первую очередь людей на этом берегу.

А в тылу уже разгоралась перестрелка, значит, враг шел по пятам.

2

Сипко дал команду окопаться в Баньково, и часть партизан ушла в горящую деревню. Она стояла на взлобке — удобное место дать отпор фашистам, если, подбросив силы, попытаются прорваться к переправе.

Деревня пылала, а мы торопливо рыли траншею. Когда поднимали головы, видели, как пылил большак, ведущий из Ушачей: то подъезжали новые машины к Лозовке.

Я поскакал к Сипко: что делать? Антон Владимирович, показалось, очень уж долго раздумывал, что ответить на мой вопрос.

— А знаешь, берите с Поповым своих разведчиков и скачите на помощь комбригу.

Мы еще захватили с собой десяток верховых партизан, следовавших в колонне к переправе. Прискакали в Лозовку, нашли Сакмаркина, отбили вместе очередную атаку. Комбриг, подбадривая бойцов, под пулями перебегал от одной залегшей группы к другой. Когда же огонь противника поослаб, подошел к нам, начал торопливо расспрашивать, как там, у переправы. А потом сказал:

— Вот что, хлопцы, помогли — и хватит. Я сам тут как-нибудь управлюсь. Ну, на всякий случай, оставьте мне человек десять. Остальным к реке помогать, помогать! Если что — засядьте в свежей траншее. — Комбриг, конечно, имел в виду отрытую только что в пылающей деревне. — Но всех, буквально всех переправить. Головой отвечаете. Ясно?

— Так точно! — вытянулся было Попов.

— Ладно тебе, ладно. Ну, топайте, хлопчики…

И мы бросились к коноводу.

У реки опять собралось много телег и раненых. Скот теперь переправляли чуть правее того места, где проходили люди и повозки. А что, если «расширить» брод?

Мы снова полезли в реку немного правее переправы. Почти та же глубина, значит, и здесь можно.

От такой вести сразу повеселел наш Сипко, приказал Казакову скакать в конец колонны и быстро вести последнюю ее часть к реке.

Теперь Ушачу пересекали широкой полосой и люди, и телеги, а колонна, тянувшаяся к реке, стала заметно короче. Возчики уже отчаянно нахлестывали лошадей, чтобы догнать передних. Вскоре подоспел и Казаков с остатком колонны, начал переправу правее первого брода. Тут было чуть глубже.

Женщины, кто в чем был, решительно входили в воду, приподнимая на руках малышей. Многих детей переправляли партизаны. Даже робкие деревенские ребятишки смело обхватывали их за шеи. Раненых подносили к реке прямо на одеялах или самодельных носилках, кое-как укладывали на повозки, с которых хозяева тут же без сожаления сбрасывали утварь. Не было уже никакого шума, крика, даже дети не плакали. Только всплески воды. И эту жуткую тишину время от времени вспарывали пулеметные очереди и глухие разрывы гранат, уханье мин, доносившиеся из Лозовки.

Переправа продолжалась. Но было совсем неизвестно, как там, впереди, куда уходили переправившиеся. Поэтому комиссар приказал Попову вести колонну, точнее разведать предстоящий путь.

Обычно у разведчиков такой закон — быть неподалеку от своего командира. Понадобилось всего две-три минуты на сборы, и все мы бросились к лошадям. Привыкшие ко всему, они спокойно вошли в воду. К счастью, она не доставала до войлока, значит, не собьем седлами спины животных. Вот только подпруги намокли.

За лугом сразу же начинался кустарник, далее — березнячок. Здесь переправившиеся приводили себя в порядок, выжимали мокрую одежду, переобувались.

А мы галопом помчались по дороге на Ровбы. Деревня стояла на горке. Отсюда хорошо было видно, что творилось на реке. Будь здесь противник, он бы ринулся к переправе. И все же, по опыту зная, как обманчива иногда тишина, царящая в деревне, осторожно приблизились к окраине. Деревня оказалась пуста: ни жителей, ни партизан, ни гитлеровцев. Видно, сельчане ушли с местными партизанами, оставив свои жилища, а противник еще не успел занять Ровбы.

Не было его и в следующей деревне — Двор Плино. Та же картина: безлюдные хаты, пустые сараи, двери и ворота распахнуты настежь.

До войны здесь находился центр колхоза. Крестьяне сохранили здесь все общественные постройки. Уцелела и конюшня — длинное здание, крытое тесом. Оно-то и спасло нас. Вдруг показался учебный самолет, и мы поздновато заметили его. Однако Попов не растерялся.

— В конюшню! — приказал он и первым устремился к распахнутым воротам.

Пригнувшись в седлах, мы вскочили в это просторное высокое помещение как раз вовремя: летчик сбросил кассетную бомбу. Хорошо, что сами бомбы были небольшого размера и взрывались, как только касались препятствия. По крыше частой очередью заухали взрывы. Но тес был толстым, осколки его не пробивали, пошли вверх. Летчик, по-видимому, понял это, а бомб обыкновенных у него не оказалось. Стервятник круто развернулся и прошил из пулемета по стенам. Щепа сыпанула с бревен. Нам опять повезло: даже ни одну лошадь не царапнуло.

Мы подождали, пока подойдет голова нашего обоза, чтобы людям указать направление, и помчались на Заборовно. Там тоже не было ни жителей, ни партизан, ни фашистов. Рядом с этой деревней уже высился лес, и колонна без всяких команд и подсказок устремилась к нему.

3

Какое это счастье — лес! Он спасал и от висящей над головой «рамы», и от вражеских солдат. Здесь им за каждым деревом мерещился партизан. Смелости у них прибавлялось, когда удавалось раздробить партизанское подразделение на группки. Тогда гитлеровцы начинали прочесывать лесной массив. Но хотя мы и потрепаны сильно, и потеряли много своих боевых товарищей, мы — бригада, а не расчлененные мелкие группы. В этом — наша сила!

И все-таки надо быстрее уходить отсюда. Прижмут нас к железной дороге — плохи тогда дела. Она, знаем по собственному опыту, не раз совершали здесь диверсии, сильно укреплена. Фашисты — не простачки, к этому времени еще больше понаставили дзотов, бункеров, укрепили и станции-гарнизоны. Да и всегда могут по железной дороге подбросить силы на нужный участок. В нашем тылу также отборные гитлеровские подразделения. Значит, очутимся мы между наковальней и молотом.

Тогда я не знал и не предполагал, что все бригады сосредоточились в этих местах, чтобы вырваться из блокады через железную дорогу Полоцк — Молодечно. Только накануне прорыва мелькнула такая догадка. Позже, знакомясь с архивными документами, убедился — это был приказ штаба оперативной группы соединения.

Мы вошли в лес возле деревни Углы и направились под Рябченки (лесная деревня). Вместе с обозом гражданского населения остановились в бобыничском лесном массиве. Везде в деревнях и деревеньках были и сельчане, и партизаны. Это придавало нам уверенность в своих силах, понемногу успокаивало после нервной встряски на переправе через Ушачу.

Смеркалось, когда Попова и меня вызвал Фидусов. Макар Филимонович приказал нашему взводу разведать путь через Чашки к железнодорожному полотну левее станции Прозороки. Именно здесь, возле самой станции (а там немалый, конечно же, гарнизон охраны дороги), намечался прорыв. Командир отряда предупредил, чтобы разведку боем ни в коем случае не вели. Только проверить и убедиться, поставлены ли в ближайших по этому маршруту населенных пунктах вражеские заслоны, есть ли гарнизоны.

А комиссар Андрей Григорьевич Семенов добавил:

— Вы уж, хлопцы, проползайте на животе весь маршрут, определите точно, где можно пройти безопаснее. С нами, точнее, за нами после прорыва пойдет и население. Ну, а вам, естественно, придется быть за проводников. Притом найдите местечко поближе к Прозорокам. Возле самой станции меньше дзотов и охранников.

О последнем Андрей Григорьевич мог бы и не говорить. Не раз мы переходили железную дорогу именно возле самого семафора. Как возле Ловши: один раз — всей бригадой, дважды — разведгруппой, когда шли в «треугольник» и возвращались оттуда.

Как только стемнело, мы в полном составе да еще с постоянными нашими пулеметчиками — Володей Ивановым, Таджатом Маркосяном и Сашей Захаровым — отправились на задание. Деревня Боровые встретила нас полной тишиной: ни сельчан, ни партизан, ни гитлеровцев. Только единственная собачонка подала голос из подворотни и тут же замолкла.

Двинулись дальше, притом в хорошем настроении: значит, в эти места еще не пришли фашисты! Обошли Чашки и решили проверить их, так сказать, с тыла — со стороны железной дороги. Еще было далеко до околицы, как по нас резанул пулемет, зачастили автоматы, сыпанули вверх осветительные ракеты. К счастью, никого не задело, и мы осторожно попятились, не отвечая на вражеский огонь. Ракеты полетели и из самой деревни. Значит, наскочили на боевое охранение.

Повернули к железной дороге. Подошли к Боярам. Здесь все ясно: гитлеровцы пускают ракеты, время от времени постреливают, вроде оповещают, что они уже тут.

Между тем то справа, то слева, то впереди нас вспыхивали короткие, но яростные перестрелки. По «почерку» определили: партизанская разведка. Выходит, везде, куда ни пойди, — гитлеровцы.

Регулярные войска немцев сельчане определили метким словом: каратели. Они сжигали захваченные деревни вместе с жителями, отдельные хаты и другие постройки, хозяева которых ушли вместе с партизанами, расстреливали на месте группы людей, прятавшихся в лесу. Действительно, каратели.

Картина для нашей разведки была ясна. Надо поскорее — близилась полночь — возвращаться в отряд.

Доложили Фидусову. Он, мрачнее тучи, поднялся с березового чурбака, сказал Попову:

— Пошли к комбригу.

Возвратились быстро.

— Так вот запомни, — продолжал Фидусов разговор, видно, начатый с Поповым, когда они вышли из штаба бригады (из-под разлапистых ветвей столетней ели), — разведка ведет отряд до тех пор, пока можно не вступать в бой. Ежели что — врежьте! Ну а мы поможем. Хотя, — он вздохнул, — патронов кот наплакал.

Тут же подняли по тревоге партизан, а население предупредили: быть начеку — ждать, после прорыва придем за вами. Всей бригадой двинулись к Чашкам. Через километр наше боевое охранение обнаружило слева еще одну партизанскую колонну (теперь уже не помню, какая это была бригада). И мы повеселели: все-таки не одни!

А мне сейчас, в настоящее время, по поводу этой встречи думается вот что. Всем партизанским подразделениям было приказано: в ночь на 2 мая идти на прорыв внешнего кольца блокированного района — укреплений, оборудованных вдоль железной дороги. Прорыв намечался возле станции Прозороки. Но каждый командир бригады определял самостоятельно свой маршрут, по его мнению, самый лучший, менее опасный, самый ближний. Вот так и получилось (это мы вскоре поняли), что кроме нашей бригады и шедшей слева двигалось по этому направлению еще несколько партизанских бригад.

Мы уже подходили к Чашкам, когда впереди по деревне открыли сильный пулеметно-автоматный огонь. По плотности его поняли, что пробивалась напористая и хорошо вооруженная бригада. Однако схватка затянулась до нашего подхода. Но и мы — еще две бригады — не смогли с ходу сломить сопротивление противника, выбить его из Чашков.

В это время справа от нас — в деревнях Лапейки, Пискуново, Ксты, а слева — в Глиново, Староселье — тоже начались схватки. Однако гитлеровцы отвечали сильным огнем. Значит, кругом стояли мощные заслоны.

Между тем шедшая впереди нас бригада с криками «ура!» пошла в атаку. Рванулись и мы. Но через несколько минут всех нас положил на землю густой посвист пуль и осколков.

Боевой партизанский порыв был сбит. К тому же мы берегли патроны. Экономили их уже без всякого приказа командиров. Сами знали, изведали на горьком опыте, что последние патроны следует оставлять на самый крайний случай. Зато у бригады, начавшей наступление на Чашки, видно, имелся хороший запас боеприпасов. Она еще раз бросилась в атаку, с новой силой застрочили пулеметы и автоматы. Мы тоже рванулись, правда, только изредка постреливая.

И опять плотный вражеский огонь заставил всех залечь. Усилился и минометный обстрел. Похоже было, что гитлеровцы не торопились раскрывать всю свою огневую мощь. Вероятно, поджидали еще и другие наши бригады, чтобы всех вместе стереть автоматно-пулеметным и минометным шквалом. Безусловно, противник тактическим чутьем определил вероятный маршрут следования партизан к железной дороге и тут, в Чашках, установил один из сильнейших заслонов.

Жаркие схватки, вспыхнувшие правее и левее нас, постепенно затихли. Выходит, и там наступление застопорилось, партизанские формирования не могут пробиться к железной дороге — даже подступы к ней сильно укреплены.

4

Под утро мы предприняли еще одну атаку. Видимо, гитлеровцы поняли, что, кроме этих партизанских формирований, больше никто не подойдет, и такой открыли ответный огонь, что, казалось, пулям и осколкам стало тесно. Особенно усердствовали минометы. Неподалеку от меня разорвалась мина, и через громыханье боя я услышал, как раздались крики:

— Комиссара ранило! Комиссара ранило!

Отходили, когда начинало светать. Отступали расстроенные, подавленные, измотанные до предела напряжением атак и бессонной ночью.

В этих местах подступавший к деревне лес был в больших прогалинах, и, появись вражеские самолеты, сколько бы еще вреда они причинили истрепанным партизанским бригадам! К счастью, этого не произошло.

Мелькали фигуры бойцов. На многих виднелись свежие бинты с яркими пятнами крови. Некоторых партизан несли на шинелях, вели под руки.

И сейчас в моей памяти один — высокий, голова в белых бинтах. А лицо… лицо иссечено осколками. Под руку его поддерживала девушка, медсестра или партизанка. Это был тот самый комиссар, которого ранило разорвавшейся близко от меня миной. Но кто он, как его фамилия, из какого отряда или бригады, я не знал.

На востоке уже всходило солнце. Вот-вот его лучи коснутся и бобыничского леса, куда отходили мы после неудачной попытки прорваться через железную дорогу. Первые сутки мая — первые сутки нашего отступления — кончались. При свете занимавшегося дня не хотелось глядеть в глаза друг другу, и мы шли, низко опустив головы, шли молча.

Вскоре объявили привал. Партизаны приводили себя в порядок. Умывались в какой-то лесной речушке, перекусывали. Многие, положив тощие вещмешки под головы, растянулись под деревьями.

Вечером нас с Поповым вызвал к себе командир отряда М. Ф. Фидусов. Под толстым дубом уже собрались командиры взводов и политруки. К этому времени в отряде числилось три стрелковых взвода, хозяйственный и разведки. Правда, по количественному составу они были малочисленны: три недели блокады и кровопролитных боев вывели из строя более трети партизан. На совещании присутствовали и комиссар А. Г. Семенов, и начальник штаба И. П. Щукин, и заместитель командира отряда по разведке А. И. Галузо. Разговор пошел откровенный. Начал его Макар Филимонович. Он только что вернулся от Сакмаркина. Положение бригады, да и всех партизанских отрядов, оказавшихся в бобыничском лесу, хуже некуда. В прошлую ночь никому не удалось прорваться через железную дорогу: каратели опередили нас, надежно отрезав магистраль мощными заслонами. В отрядах много убитых и тяжело раненных. Боеприпасы на исходе, гранат почти нет… Нынешней ночью опять пойдем на прорыв, но в другом направлении.

— В каком? — сразу же раздались голоса.

— Не знаю. Комбриг объявит перед самым выходом. А теперь готовьте людей к маршу. Предупредите и население. Выступаем все вместе.

За каждым из политруков была закреплена определенная группа жителей. Это говорится, закреплена. На самом же деле выходило вот как. Придешь к своим, и тут же начинают собираться люди. Не только те, которые следуют в этой группе. К ним ведь приходят родственники и знакомые. Или случайно проходя мимо, человек увидел, что собрались люди, остановился — вот вам и «вольный» слушатель. Так было и в тот раз. Собралось очень много народу. Обоз располагался не отдельными «деревнями», а скопом.

В первую очередь, естественно, всех интересовало, что там, на фронте? Я рассказал, что Красная Армия разгромила огромную группировку фашистов на правобережье Днепра, на Украине, что в Крыму тоже наступают наши войска.

По опыту знал, перед каждым маршем следует напоминать людям, чтобы они при движении соблюдали строжайший порядок. Да, нас будут обстреливать, может, и бомбить, если утро застанет в дороге. Поэтому не надо бросаться из стороны в сторону, не создавать панику, не нарушать порядок движения.

— Иначе что получается? — говорил я. — Вместо того чтобы отбивать противника, который наверняка будет висеть у нас на хвосте, партизаны вынуждены наводить порядок в колонне.

Напомнил еще раз о бдительности. Во время блокады к нам могут быть заброшены провокаторы. Поэтому каждый незнакомый человек, примкнувший к колонне, должен насторожить. Надо присматриваться к нему, как он себя ведет, что говорит, не сеет ли паники. Если незнакомый вызовет подозрение, немедленно сообщать о нем партизанам.

И еще об одном не преминул сказать. Наступала пора весеннего сева. Как только мы вырвемся из вражеских тисков, надо немедленно приступать к севу. Неважно, что окажемся не в своих местах, все равно надо помогать местным крестьянам засеять всю землю. Потому что нам собирать урожай, нам есть этот хлеб и этот картофель.

Заметил, как задумались крестьяне. Кажется, и лица их посветлели. И это вполне понятно. Ведь речь шла о земле, о том, что тревожило каждого хлебороба.

— Прорыв будет тяжелым, — сказал в заключение. — Поэтому брать с собой самое необходимое.

— Не до жиру — быть бы живу, — тихо отозвался седой старик.

Жалко, очень жалко каждому крестьянину расставаться с вещами, что сопровождали его всю жизнь. Я, крестьянский сын, понимал их, своих слушателей. Но понимал и то, что прорываться через полотно железной дороги, по которой курсирует бронепоезд, через дорогу, укрепленную частыми дзотами, — это не то, что перейти разлившуюся Ушачу. Поэтому говорил людям правду — горькую правду.

До сих пор помнится, как после нелегкого боя под Чашками не лез в горло ароматный обжаренный кусок свинины, хотя такого деликатеса давным-давно не пробовал. Дело в том, что крестьяне, наконец добравшись до бобыничского леса, начали резать скот, с таким трудом переправленный через Ушачу. Люди знали, что партизаны валятся с ног не только от напряженных боев, но и от голода, и теперь старались поддержать нас физически. Да, они, как и мы, предчувствовали, что впереди предстояло нам неимоверно трудное.

Прорыв

1

С полудня застонал бобыничский лес от разрывов снарядов и мин. С корнями выворачивало деревья, осколки срезали толстые ветви вековых дубов, вершины гонких сосен. Падали убитые, в муках корчились раненые партизаны, женщины и дети. Казалось, страшнее этого ада ничего не может быть. Но часа в четыре появились самолеты, артиллерия усилила обстрел — и вот уже не стало слышно отдельных разрывов, беспрерывным гулом ревел лес.

Оставаться здесь было невозможно: утром немецкие воинские части могут начать наступление со всех сторон. Чтобы спасти раненых и население, командование оперативной группы Полоцко-Лепельского соединения на этот раз решило прорываться через железную дорогу не на одном участке, а в разных местах и тем самым ввести в заблуждение противника, заставить его рассредоточить свои силы. Каждая бригада получила свое направление.

Под вечер Николай Александрович Сакмаркин созвал командиров отрядов и взводов, комиссаров и политруков. Собрались на холме в изреженном за этот день леске. Внизу, у подошвы, — госпитали. Многие укрытия разворотило снарядами и бомбами, под каждым деревом лежали группки раненых.

— Положение тяжелое, но не безнадежное. Надо прорываться через «железку». Место прорыва нашей бригады определено между станциями Кульгаи и Загатье. На штурм, — комбриг так прямо и сказал, — пойдем сегодня ночью четырьмя отрядами. Разведке обеспечить маршрут продвижения.

Я спохватился: почему только четырьмя, а где еще три отряда? Мне пояснили, что они ушли с А. В. Сипко прорываться в другом направлении.

«Обеспечить маршрут продвижения»… Это намного сложнее, чем просто разведать. Две ночи мы уже вели усиленную разведку во всех направлениях, знали, в каких деревнях находятся вражеские заслоны и гарнизоны, как они укреплены, где ставят засады. Нам почти везде можно просочиться. Но как провести четыре отряда партизан и более двух тысяч населения, раненых, больных? А надо провести во что бы то ни стало, да так, чтобы гарнизоны до подхода к железной дороге не втянули нас в бой. Если обнаружат, окажемся в тисках сильно укрепленного кольца.

Как только смерклось, снова пошли в поиск — на этот раз с разведкой отряда Константинова. Нас усилили не только своими пулеметчиками, но и бригадной разведкой. Поэтому в штурмовую группу попали братья Леонтий и Прокоп Кирилловы, другие знакомые мне ребята. Вышли из лесу и направились на деревни Рябчонки, Углы. Благополучно миновали гарнизоны в Быстрице, Сапегах, Муравьях, Плиговке, в Великом Селе. Слева от нас — Кульгаи. Везде идем по болоту, а на лесистых погорках, в деревнях стоят гарнизоны. Гитлеровцы то и дело пускают ракеты, бьют из пулеметов, хотя мы пока не обнаружены.

У железной дороги редкий осинничек обрывается, и ровное болото тянется до самой насыпи — метров триста. Ни кусточка, ни кочки, только в отсветах ракет холодно поблескивает вода. Но надо разведать огневые точки, и мы шагнули в болото. Вязкая, местами по пояс, колючая жижица коробила тело, а нельзя не идти. Пригнувшись, почти ползком пробираемся по редким шуршащим зарослям перезимовавшей осоки. Так добрались почти до самой насыпи.

Видимо, шорохи и случайные всплески насторожили охрану. Взлетели ракеты, послышались пулеметные и автоматные очереди.

Густо же укреплена дорога! Маленькие огоньки вспыхивали в полусотне метров друг от друга. С фланга они казались еще гуще, потому что как раз здесь, слева по ходу, дорога делала крутой дугообразный поворот. Если учесть, что и противоположная сторона дороги укреплена (а это, безусловно, так), то место вовсе неудобное для прорыва. Но лучшего не найдешь, да и некогда искать.

Когда утихомирилась охрана, отошли в лесок, расположенный в километре от «железки». Здесь осталась основная группа, чтобы обеспечить охрану близких подступов к дороге. В штаб отправили Ивана Киреева с двумя партизанами, в деревни — пикеты с проводниками. От деревни к деревне они должны привести сюда бригаду, раненых и гражданское население.

В полночь мы встречали своих. Наши разведчики и проводники благополучно провели отряды и население между вражескими гарнизонами и заслонами.

Иван Попов доложил комбригу о положении у «железки». Николай Александрович скрупулезно уточнил детали, а затем тут же развернул бригаду по фронту — и мы двинулись на штурм.

Шли молча, торопясь, но тихо. Впереди — бойцы с ручными пулеметами и автоматами, за ними — все четыре отряда бригады. Еще сотня шагов, а то и меньше, и нас приютит осинник, откуда и начнется настоящий штурм укреплений линии.

Вдруг автоматный огонь резанул нам навстречу. Это было так неожиданно, что в первые минуты в наших рядах произошло замешательство. Партизаны падали — то ли убитые, то ли раненые, то ли ошеломленные неожиданностью. Старики, женщины, дети, следовавшие за нами по пятам, бросились назад. В этот же момент оставшиеся позади гарнизоны открыли огонь из минометов. К счастью, он был неприцельным.

При свете ракет я увидел комбрига. Он высоко поднял автомат и крикнул:

— Кому жизнь дорога — вперед!

Партизаны бросились к осиннику, смяли засаду, выскочили к болоту и, проваливаясь по пояс в грязь, пошли на насыпь. Откос захлебом автоматных и пулеметных очередей встретил партизанскую лавину. Но ничто уже не могло остановить нас, даже мины.

Они густо месили болото впереди нас. Одна разорвалась рядом, и меня обдало липкой грязью. Протер глаза и вижу: как-то странно оседает в осоку Прокоп Кириллов. Бросился к нему: сражен наповал, а рядом лежит Леонтий, его 16-летний брат, тоже разведчик бригады.

Слева от меня Владимир Силивестров перевязывает кого-то из наших ребят. При свете ракеты вижу только белый бинт, который он быстро наматывает на чью-то голову. В следующее мгновение Володя отшатывается от раненого, валится на бок. К нему бросается его жена Лена, но не добежала: упала, сраженная пулеметной очередью. В этот момент черный столб встал между мной и Алексеем Денисовым, обдало холодным и липким. Смахнул грязь с лица и — странно: ничего не слышу. Звенящая тишина в ушах. Вижу, как Денисов оседает в болото. Подхватываю его и кричу, но сам не слышу своего голоса, а в голове — звон. Значит, контужен. Теперь уже Катя Лях и Фруза Станиславчик подхватывают Алексея, поддерживая, тащат к насыпи.

Бросился и я на крутой откос. Замечаю окоп, прикрытый сверху плащ-палаткой. Левой рукой сдергиваю ее; при вспышке взвившейся ракеты вижу троих, прижавшихся на дне. Автомат будто сам собой задрожал в правой руке и… возвратил слух. Треск выстрелов, уханье гранат, выкрики, стоны — все это на какое-то мгновение хотя и глушит меня, но зато приводит в нормальное состояние.

На самой насыпи уже мелькнул в длинной шубе Макар Фидусов. Еще миг — и он схватился врукопашную с тремя гитлеровцами. К нему торопится Евгений Матюшенко, но тут же, будто споткнувшись, упал на рельсы. Тороплюсь и я на выручку своему командиру, но меня опередил разведчик Михаил Михайлов. Прикладом автомата он ловко бьет по голове фашиста, с другим расправляется сам Фидусов, третий тоже катится в кювет.

Теперь на откос выскочили почти все уцелевшие из штурмующей группы. С противоположной стороны на насыпь хлынули гитлеровцы. Вспыхнула рукопашная схватка. Лишь изредка гремят выстрелы, короткие автоматные очереди. Возле меня падает Женя Краснова. Наверное, та же очередь тяжело ранила в предплечье нашего разведчика Ивана Булу.

К нему бросилась партизанка Рая Щербаковская. Рука у раненого болтается на сухожилиях. Рая второпях, видимо, не замечая этого, пытается изо всех сил стянуть его за насыпь, в безопасное место. Раненый от боли потерял сознание и свалился на землю. Я на ходу помог ей стащить Ивана с полотна и крикнул, чтобы выносила подальше. А сам опять залег между рельсов и открыл огонь по наседавшим со стороны Зябок фашистам.

На полотне лежали убитые и раненые. Не только знакомых из своего отряда, а всех раненых вытаскивали кто как мог. Рая, видимо, тоже не знала нашего Ивана Булу. А я-то воевал вместе: он, шестнадцатилетний паренек, упросил-таки взять его в разведку, и вот теперь…

Смотрю: Рая опять на полотне, снова кого-то тащит из-под огня. Смелая какая! Только потом она узнает, что в этом штурме погиб ее родной брат Абрам Борисович Щербаковский вместе с женой Фрузой Корнеевой.

Щербаковский одним из первых, еще в июле сорок первого, ушел в партизаны. Сначала их, активистов, было немного, а затем, когда из-за линии фронта возвратилась группа секретаря Сиротинского райкома партии В. М. Фролова и председателя райисполкома А. В. Сипко, они соединились и всю зиму 1941/42 года готовили в нашем районе силы для партизанской борьбы. Абрам Борисович был смелым и находчивым, участвовал во многих боевых операциях. Его высоко ценили и Василий Михайлович Фролов, и Антон Васильевич Сипко.

Я орудовал на насыпи. То прикладом автомата, то короткими очередями помогал товарищам, над которыми нависала смерть. Вижу: на рельсы взобрался Иван Парфенович Щукин. К нему тут же бросились два гитлеровца, правда, жидковатые для нашего высокого и плотного начальника штаба отряда. Схватив автомат за ствол, Иван Парфенович в мгновение уложил одного из них. Второго короткой очередью прикончил писарь Иван Фомин. Я бросился к Щукину:

— Уходите, Иван Парфенович! Вы такой… ну, неповоротливый.

— Неповоротливый, говоришь? — и тут же, полуобернувшись, резанул по гитлеровцу, бросившемуся с широким штыком навстречу какому-то партизану. — Вот так-то, Михась!

На насыпи все больше и больше накапливалось партизан. Заметил, как откуда-то из-за противоположного откоса секанула очередь. Только что бежавший рядом с Иваном Михайловым партизан вроде споткнулся и стал крениться к рельсам. На какой-то миг его поддержал Михайлов и тут же сам упал на откос. Убит?! Нет, отполз подальше и, не поднимаясь, легонько взмахнул правой рукой. Через несколько секунд из-за насыпи взметнулось пламя взрыва. Оказалось, гитлеровцы засели в водоотводной трубе и оттуда время от времени били короткими очередями по выскакивающим на полотно партизанам. Это заметил Михайлов, когда поддерживал смертельно раненного бойца, и швырнул, точнее, вкатил гранату в водоотводную трубу.

Довольный, он поднялся и начал отряхивать песок с коленок (тоже еще забота!). В это время на полотно взбежала его жена — Анна Константиновна Потапова. Это она в самое тяжелое время прятала в своем доме подпольную группу Сипко и Фролова из Сиротинского РК КП(б)Б. Анна Константиновна увидела мужа и только шагнула к нему, как нарвалась на целый поток трассирующих пуль и осунулась на рельсы. К ней подбежали товарищи и вместе с Михайловым понесли с насыпи.

И наш комиссар Андрей Григорьевич Семенов тоже вскочил на рельсы. Он вдруг замер на месте, к чему-то прислушиваясь, а в следующую минуту подал команду:

— За мной! — и бросился с насыпи в сторону Кульгаев.

Когда за ним рванулись скопившиеся на рельсах, он приостановился, подозвал Павла Гаврилова:

— Мина есть?

— Нету.

— Тол?

— Тоже.

— Что же это ты, братец?! — Но тут же приказал: — Собери ребят и держи оборону со стороны Загатья. Я — к Кульгаям.

Справа и слева от места прорыва разгоралась перестрелка. Комиссар чутким ухом уловил звуки нарастающего боя и решил усилить правый и левый фланги.

Гитлеровцы наконец были сметены с насыпи, отошли они и с противоположной стороны, куда держали путь партизаны. И вот уже голова нашей колонны всползла на железнодорожное полотно, перевалила его и направилась на северо-запад. А через насыпь несли раненых, перебегали старики, женщины с детьми.

Но тут ожил правый фланг: застрочили автоматы, пулеметы. Неужели смяли охранение и группу Гаврилова?..

Взбежал на полотно и Леонид Петрович Казаков, комиссар отряда имени В. И. Чапаева. Бесстрашный и находчивый в любой обстановке, он и теперь не растерялся. Под пулями собрал партизан, переваливших через насыпь, и бегом повел их на правый фланг. Там вскоре вспыхнула жаркая схватка, и вражеские пулеметы вдруг разом заглохли.

Однако с левого фланга продолжали обстреливать место прорыва. Часто рвались и пущенные оттуда мины. Получилась заминка: люди залегли по обе стороны насыпи — и ни с места. Сакмаркин, почувствовав это, тут же появился на насыпи, начал наводить порядок. Он подбадривал людей, просил поторопиться. Одновременно комбриг подбирал партизан для защиты флангов и посылал небольшие группы то в сторону Кульгаев, к Семенову, то в сторону Загатья, к Казакову. Как когда-то Антон Владимирович на переправе через Ушачу, так и комбриг здесь, на железнодорожном полотне, делал все возможное, чтобы люди побыстрее перебрались через «железку» и вышли из блокированного района.

Мы уже около часа удерживали прорванный участок, а конца длиннющей колонны все нет и нет. Странно, но, по моему подсчету, нашим четырем отрядам вместе с населением для перехода «железки» требовалось не больше чем полчаса. Тем более, что повозки с домашней утварью и скотом люди оставили у болота и даже мы бросили там верховых лошадей, с ними не пробрались бы к насыпи. И только сейчас заметил, что к нам присоединились и партизаны бригады И. Р. Шлапакова, и отряды из бригады имени С. М. Короткина вместе с гражданским населением, которое следовало с ними.

Среди разрывов мин и снарядов вдруг замечаю: какая-то партизанка выбежала на насыпь, схватила раненого и поволокла под откос. Вытащила второго, подползла к третьему и попыталась стянуть его с рельсов.

«Погибнет!» — мелькнуло у меня в голове.

Подбежал к ней и крикнул:

— Уходи! Здесь и так много… трупов.

Однако помог ей стащить раненого и только в кювете рассмотрел: это же Катя Киреева из Барсучины, односельчанка нашего Ивана Киреева! Она из отряда имени Ф. Э. Дзержинского, что в бригаде имени С. М. Короткина.

— Уходи отсюда! — кричу ей на ухо.

Но она стала перевязывать раненых.

Тут же, среди разрывов снарядов, свиста пуль и осколков, повстречал Александра Парфеновича Матюшенко, своего коллегу — политрука из отряда имени С. М. Кирова. С ним вдвоем бросились по полотну в сторону Загатья, где вдруг вспыхнул жаркий бой. Александр захватил с собой первых попавшихся партизан, и мы устремились на правый фланг. Здесь вступили в бой с группой гитлеровцев, пытавшихся закрыть проход через «железку». Матюшенко, небольшого роста, верткий и смелый, появлялся неожиданно на самых острых участках схватки, увлекая за собой партизан. Он из Барсучины, откуда и Катя Киреева, и его командир Николай Константинов. Много в партизанах бывших жителей и уроженцев этой деревни.

Живой поток все плыл и плыл через железнодорожное полотно. А вражеский огонь с двух сторон не прекращался, хотя по-прежнему Сакмаркин, не страшась пуль и осколков рвущихся мин, собирал группы партизан и отправлял их то в сторону Загатья, то Кульгаев.

А вот и новая беда. Вдруг ударили «эрликоны» — немецкие малокалиберные автоматические пушки. Мелкие снаряды сыпанули сначала с недолетом, затем с перелетом. Я бросился между рельсов, прижался к шпалам. Следующая «пачка» снарядов угодила как раз по месту прорыва. Люди шарахнулись на обочины, но нигде не было спасения. Закричали, застонали раненые. Прильнув ухом к рельсу, я отчетливо услышал глухой металлический перестук. Значит, автоматическая малокалиберная пушка била из бронепоезда.

Мне почудилось, что он шел со стороны Кульгаев, и я бросился на левый фланг. Оборону в основном здесь держали партизаны отряда Константинова, хотя были бойцы и других подразделений. Пока подбегаю к охранению, замечаю: лежат по откосам Иван Комлев, Владимир Сидоров, Миход Торбеев. Уже бездыханные. Кого-то из них перевязывала Нина Букарева — она тоже лежит рядом; в руке зажат бинт, узкая белая полоска его длинно растянулась на сером гравии.

2

Мы несли большие потери, а конца людскому потоку не видно. Там, на Ушаче, комиссар отряда имени В. И. Чапаева Леонид Казаков догадался «завернуть» хвост колонны и тем самым ускорить переправу. Тут этого не сделаешь: по пояс в болоте не ускорить шагу.

А каратели все усиливали напор. Ведь им не составляло особого труда подбросить по железной дороге или из соседних гарнизонов на машинах свежие силы. Кипели схватки не только на нашем участке. Слышно, как правее от нас, возле самого Загатья, также прорываются партизаны.

Я лежу вместе с бойцами отряда Константинова, прижавшись левым плечом к рельсу. Все-таки защита: гитлеровцы бьют не напрямую, а из-за закругления. Вот если прорвутся да ударят вдоль колеи, плохо придется нам… Как же там, в заслоне Семенова, действуют партизаны? С той стороны нет закругления, и рельсы — не защита.

Комбриг подбежал к нашему заслону, поднялся наверх из болотистого кювета. Поднимался, не пригибаясь, а над насыпью визжали пули. Убьют комбрига, что мы тогда будем делать в такой сложнейшей ситуации? Видимо, в тот момент я не один так подумал: кто-то из партизан подскочил к Николаю Александровичу, почти силой положил его на полотно. А где же его ординарец Алексей Купцов?

— Попова ко мне! — вскоре раздался голос комбрига.

Я пополз следом за Поповым.

— Забирай свою разведку… — Сакмаркин на минуту замолк. — Слышишь бой? — он махнул рукой на насыпь.

Действительно, в той стороне, куда ушла голова колонны, уже вспыхнула схватка, да и небо озарилось вспышками ракет.

— Давай туда с ребятами! — приказал Сакмаркин.

У разведчиков — ушки на макушке: коль позвал Николай Александрович, значит, новое задание. Собрались тотчас же и скатились по откосу в противоположный кювет.

Тут болотистых мест почти нет, водой заполнены лишь карьерчики, откуда брали песок для насыпи. Дальше пошел кустарник, стало совсем сухо.

Впереди — Старинка, небольшая деревенька. Оттуда и татахкали пулеметы. Население укрылось в кустарнике, а партизаны, пробравшиеся со средины колонны в голову, залегли в кювете, изредка били по пулеметным вспышкам.

Мы бросились к ним. Выяснилось, как только голова колонны подошла к Старинке, оттуда открыли стрельбу. Какова сила противника, гарнизон здесь или просто заслон — никто не знал. Но чувствовалось, что огонь гитлеровцы вели с открытых позиций, значит, вырыть траншеи, построить прочие укрепления они не успели. Или их только что перебросили сюда, чтобы перерезать нам путь, или какое-то подразделение остановилось на отдых, а колонна наскочила на них.

— Сейчас проверим, — говорит Попов и приказывает: — Маркосян, зажигательными — по крыше!

Дело было как раз перед рассветом, и на фоне неба угадывалось очертание крыши какого-то строения.

Таджат глухо щелкнул диском, видно, заменил на «зажигательный». Через полминуты веер трассирующих пуль понесся к ближайшему строению. И второй раз пулеметчик нажал на спусковой крючок.

Некоторое время мы ждали. Похоже, что и враг выжидал: видимо, пулеметные очереди для него оказались неожиданностью. До сих пор отсюда раздавались короткие автоматные щелчки и резко бухали винтовки, а тут вдруг отозвался пулемет.

Вскоре вспыхнула стреха, в которую минутой раньше вонзились пулеметные строчки. Стало светло как днем, и мы увидели заметавшихся гитлеровцев. Действительно, они сидели не в траншеях.

— Ура-а! — кто-то крикнул справа от меня, и добрая сотня партизан, скопившихся к этому времени в кюветах, бросилась к деревне.

Гитлеровцы открыли огонь, но, ослепленные пламенем горящих построек, стреляли теперь наугад.

За считанные минуты все перемешалось: и партизаны, и враги. Теперь уже лишь изредка раздавались очереди, больше действовали врукопашную.

Вместе с Фрузой Станиславчик я взял правее первой хаты и прямо нарвался на большую группу гитлеровцев. Дал очередь, схватил за руку Фрузу и сразу же за угол. Выглянул осторожно оттуда. Действительно, теперь стрелять уже никак нельзя: партизаны бегают за гитлеровцами, гитлеровцы — за партизанами. Одна надежда — на свои руки. Ринулся было за угол дома, но меня окликнул Попов, оттянул в сторону дороги, по которой мы ворвались в деревеньку.

— Прислушайся, — сказал командир.

Что-то непонятное творилось на том месте «железки», где прорвались партизаны и население. Бой затихал, точнее, концентрировался только на том участке, где перебирались через насыпь, а заслоны справа и слева молчали.

— Надо проверить, — решил Попов, — а тут и без нас разберутся.

Захватив с собой пятерых разведчиков, мы бросились к «железке». Бежали к насыпи, а по дороге на Старинку торопился людской поток: горящие постройки служили для них хорошим ориентиром.

Только узенький участочек оставался от места нашего прорыва, когда подбежали к железной дороге. Но и сейчас через этот проход, хотя и простреливаемый сквозным огнем с двух сторон, катился людской поток. Сколько же с нами идет людей!

Со стороны Загатья снова пророкотали «эрликоны», усилился и пулеметный огонь. Пригнулись и тут же увидели невдалеке громаду бронепоезда. Мы уже знали (сами видели), что он представляет собой. Посредине его обшитый бронезащитными листами паровоз, спереди и позади — две-три платформы, обычные, по бортам которых плотно лежат мешки с песком. Там, за укрытием, размещались солдаты — с «эрликонами», пулеметами и минометами, с солидным запасом патронов, снарядов и мин. Такую махину не сразишь из ПТР. Потому и неудивительно, что наше боевое охранение отошло.

Каратели потеснили к этому времени и партизан отряда имени С. М. Кирова. Теперь бойцы Константинова оказались не под прикрытием рельсов и тоже постепенно отступали. Вдруг и с той стороны ударили «эрликоны», правда, издали.

Бронепоезд, шедший из Загатья, неожиданно усилил огонь, на большой скорости рванулся вперед и, пуская огромные клубы пара, заслонил собой узенький проход через насыпь. Тут же ударили с платформ бортовые пулеметы, коротко засветились минометные вспышки. Мины полетели и в сторону бобыничского леса, и туда, куда быстро уходила проскочившая через железную дорогу колонна, — на луг и кустарник, простиравшиеся к Старинке.

Партизаны охранения чуть отползли от насыпи. Они теперь были в мертвом пространстве, но и сами не могли ничего сделать железной громадине, заслонившей переход через насыпь.

— Гранатами — под вагоны! — раздался приглушенный голос Леонида Казакова.

«Значит, жив комиссар!» — с радостью подумал я и увидел, как тут же сверкнули под платформами огненные вспышки разрывов.

Недолго заслонял бронепоезд переход через насыпь. Видно, разрывы гранат что-то повредили или могли повредить колеса и рельсы, пробить деревянный пол платформ. Бронированная махина медленно отползла в сторону Загатья, но огня не прекратила.

И тут снова бросились на насыпь люди, залегшие было на подходе к железной дороге.

Но вот со стороны Кульгаев донесся протяжный хриплый гудок, отошедший бронепоезд отозвался пронзительным свистком. Что за сигналы?

Через несколько минут стало ясно, что две бронированные громадины двинулись навстречу друг другу. Рвались мелкие снаряды, в болоте чавкали мины, поднимая грязные фонтаны, свистели пули — в основном трассирующие. А люди все бежали и бежали через насыпь, многие падали, сраженные осколками и пулями.

Мы ничем уже не могли помочь им, не могли противостоять двум бронепоездам: кончались патроны, гранат вовсе не было.

— Отходить к шоссе! — подал команду Сакмаркин.

Разведке приказали проверить шоссейную дорогу Полоцк — Прозороки. Она проходила параллельно железной дороге неподалеку от места нашего прорыва.

3

Шоссе оказалось свободным, даже не видно обычных крестьянских подвод. Это нам и на руку. За дорогой в полукилометре — лес. Совсем хорошо!

Подошла основная колонна, и Сакмаркин подал команду: только вперед. Вот наконец и лес, низкорослый, жиденький; на частых высотках — редкий молодой сосняк. Остановились у небольшой солнечной полянки. Комбриг развернул карту. На ней леска не значилось. Видно, когда она составлялась, его еще не было. Поэтому Сакмаркин распорядился разведать, как далеко тянется этот молодой лес, есть ли впереди населенные пункты, кто располагается в них.

Долго, километров десять, шли лесом. Никаких признаков жилья и людей, даже по дорогам никто не проезжал нынешней весной.

Сакмаркин призадумался, когда доложили ему о результатах поиска.

— Значит, будем отдыхать, приводить себя в порядок. Затем двинемся вперед.

А на месте прорыва через «железку» все еще вспыхивали схватки, оттуда ветер доносил одиночные винтовочные выстрелы, взрывы гранат. Это оставшиеся группы партизан все еще пытались прорваться через железнодорожное полотно.

Как уснешь, если надо перевязывать раненых, напоить-накормить их, а у нас — одни крохи в вещмешках? И разве можно уснуть, когда рядом заплаканные женщины разыскивают своих детей, а дети ищут матерей?

Кое-как докоротали время до полудня, малость пообсохли на солнышке и двинулись дальше. Мы, как всегда, пошли впереди колонны. Для нас опять собрали боеприпасы, в основном трофейные, взятые в Старинке.

Уже лес остался позади, потянулись поля и перелески. И вот тут-то мы увидели, что каждое поле, большое и маленькое, разрезано бороздами на полоски. Мы вышли в западные районы Белоруссии.

Вот и первый хутор показался на нашем пути. В бинокль я заметил добротный дом, недавно покрытый тесом. Рядом такие же надежные постройки, тоже под тесом, только изрядно почерневшим, в пятнистых прозеленях мха. Тут же, рукой подать, большой сад, меж деревьев — ульи. Да, неплохо живет хозяин. И тут мне припомнилось где-то прочитанное: буржуазное польское правительство расселяло вдоль границы вот в таких хуторах осадников, своих верных стражей.

Колонна была уже метрах в семистах от хутора, как оттуда прогремели четыре винтовочных выстрела. К счастью, пули просвистели высоко над колонной.

Разведка быстро двинулась к хутору, полуохватывая его с двух сторон. Там, однако, никого не оказалось — все двери настежь. Только неподалеку на лужайке паслись две лошади. Мы с Поповым вскочили на них и помчались к колонне.

Такое повторялось не раз. Хозяева, издали обстреляв нас, оставляли дом и уходили. Богато жили осадники. В амбарах и погребах — окороки, колбасы, сало, различные соленья, в сараях — свиньи, овцы, коровы и телки. Тут-то мы и основательно подкрепились за все голодные блокадные дни.

Гитлеровцы, стараясь не упустить нас, шли по пятам, а мы-то вовсе и не догадывались об этом.

Присоединившиеся к нам во время прорыва партизаны бригады имени С. М. Короткина и смоленские подразделения замыкали колонну. В их обязанности, естественно, входило и тыловое охранение. Но вот что произошло в небольшой деревеньке, где остановились на кратковременный отдых взвод отряда имени А. В. Суворова нашей бригады и смоленское подразделение. Они занимали последние по направлению движения хаты.

Что-то неладное почувствовал командир хозвзвода бригады Иван Петрович Михайлов и решил проверить, как охраняются тылы. Подошел к крайней хате. Его никто не остановил: часового не было. Значит, подумал Михайлов, партизаны усилили боевое охранение, вынесенное за деревеньку. Заглянул в хату: восемь партизан лежат вповалку на полу; над столом склонили головы две девушки — не то медсестры, не то пулеметчицы.

Сначала Михайлов хотел разбудить партизан, но жалко стало: все-таки целую ночь были в бою, по-человечески не отдыхали и в предыдущие. Командир хозвзвода присел на широкую лавку у окна, склонил голову на подоконник — его тоже одолевал сон. Но он заставил себя встать, рассеянно взглянул в окно и — отшатнулся: из перелеска показалась густая цепь карателей, не менее полутора сот.

— Подъем! — крикнул Михайлов изо всей силы, но никто даже не шевельнулся. Он еще раз крикнул: — Тревога!

Партизаны спали мертвецким сном. Попробовал растормошить одного, второго, третьего — только мычанье в ответ.

Взглянул в окно — волосы встали дыбом: у самой околицы поднялась вторая цепь, вернее, первая, не замеченная им минуту назад.

— Немцы! Фашисты! — закричал Иван Михайлов и пошагал прямо по спящим партизанам.

Даже и теперь никто не поднялся, лишь переворачивались с боку на бок, что-то бубня спросонок.

Выскочить в дверь уже нельзя было, и Михайлов бросился на кухню, высадил окно, выходящее на огород, и выпрыгнул на грядки. В следующую секунду метнулся к сараю, чтобы уйти. Но судьба тех, кто остался в хате, не давала ему покоя. «Их смогут поднять только выстрелы!» — с запозданием подумал он. Припав к стене постройки, тут же дал по первой шеренге несколько коротких очередей. Оттуда немедля отозвались автоматным и пулеметным огнем. Это было как раз то, что нужно: стрельба подняла не только смоленских партизан, но и своих, расположившихся через несколько хат и тоже, конечно, уснувших. Михайлов бил и бил короткими очередями, пока не замолк автомат. Каратели тоже вели огонь и по этому дому, и вдоль улицы, по другим хатам небольшой деревеньки, приютившей выходивших из блокады партизан.

Затем Иван побежал огородами, так и не выяснив, что же с ними, со смоленскими товарищами, оставшимися в крайней хате.

Между тем партизаны нашего отряда, поднятые стрельбой, выскочили на околицу и сначала разрозненно, а затем дружно открыли огонь по вражеским цепям, уже ворвавшимся в деревеньку. Но фашисты прорвались на противоположный конец деревни и пошли в атаку. Вот тут их почти всех и положили партизанские пули.

Иван Михайлов бросился к крайней хате и застыл в ужасе: у двери лежало восемь мужчин-партизан и две девушки. Видно, поднятые наконец перестрелкой, они устремились к выходу, и тут их скосили автоматные очереди карателей.

Он еще стоял над убитыми, когда откуда-то из огорода торопливо прозвучала очередь «шмайсера». Иван Петрович медленно осел на землю.

Ранение оказалось серьезным: одна пуля прошла возле самого позвоночника, двигаться самостоятельно Михайлов уже не мог. Смоленские партизаны подхватили его и понесли в безопасное место, а затем передали в наш госпиталь.

И снова отряды двинулись вперед. Наконец показалась низкая пойма в густых, уже зазеленевших копнах лозы, затем засинелась река. Ноги будто сами зашагали быстрее, и вскоре мы стояли на берегу широкой, многоводной и быстротечной Дисны. Ее никак не сравнишь с Ушачей, тут уж о броде нельзя было и мечтать. Река почти вошла в берега, хотя с нашей стороны был еще небольшой разлив. Противоположный берег высился над водой, и на нем мы увидели группы партизан. Даже без бинокля я заметил среди них свою сестру Лиду, рядом стоял ее муж Петр Максимов.

Партизаны махали нам руками, шапками, приветствовали поднятым оружием. Несколько партизан уже возились с лодками, спуская их на воду. Это встречал нас 6-й отряд бригады имени С. М. Короткина. Многие не стали дожидаться лодок, бросились в воду и поплыли.

Все-таки какая это радость встретить своих родных! Мы обнялись, расцеловались и с сестрой, и с шурином. Но вот минула первая радостная минута, и Лида беспокойно стала оглядываться, напряженно всматриваться в плывущих в лодках партизан.

— Нины нету. Погибла наша сестра, — выдохнул я с болью. — Еще в самом начале, одиннадцатого апреля.

Были слезы и на глазах Петра, и на моих, а Лида плакала навзрыд. Но что поделаешь: война безжалостно отнимала у нас самое дорогое — родных, близких, друзей.

В новом районе

1

Сразу же после переправы Н. А. Сакмаркин созвал командный состав отрядов. Мы, командиры взводов и политруки, ждали возвращения Фидусова. Всем нам не терпелось узнать, что же дальше. Наконец дождались. Макар Филимонович развернул карту, обвел кружком деревню Николаево, раскинувшуюся на левом берегу Дисны, и сказал, что здесь отныне будет базироваться отряд. Задача нашего взвода — вести разведку города Дисна, расположенного при впадении реки в Западную Двину. Отряд обязан сдерживать противника, если он попытается двинуться в партизанскую зону, расположенную по левобережью.

Партизанской зоны, как мы вскоре убедились, здесь пока не было. 6-й отряд бригады С. М. Короткина прибыл в эти места недавно, а действовавшие здесь небольшие группы народных мстителей были малочисленны и, естественно, не могли противостоять гитлеровским оккупантам.

Вскоре отправились в путь. Разведка и на этот раз повела отряд. По-прежнему действовал суровый приказ: в дома не заходить, ничего самостоятельно не брать. Однако лошадьми мы все-таки воспользовались. Ведь без них не могли обойтись ни в разведке, ни в хозвзводе. Своих же мы оставили или растеряли во время прорыва. Но хозяев не обижали. Знали, что без тягловой силы единоличникам-хуторянам как без рук. Выполнив задание, лошадей возвращали.

Николаево оказалось большой деревней, и даже не верилось, что в этих местах среди частой россыпи одиночных хуторов может встретиться такой крупный населенный пункт. Дома здесь были добротные, как и надворные постройки. И неудивительно: левобережье Дисны покрыто сплошными лесами, которые время от времени как бы нехотя расступались перед обширными полянами. Были здесь и сенокосные угодья: в пойме реки, у речушек, стремившихся к Дисне. В самом Николаево на видном месте величественно высился костел.

Население сначала с опаской вглядывалось в нашу колонну. Первыми осмелели ребятишки, затем старики и старухи начали выходить на улицу, посмотреть на необычное «войско».

Отряд подошел к дому солтыса (старосты), к которому сопровождали нас подростки. Староста сначала держался настороженно, затем, поняв, кто мы такие, распределил партизан по домам.

Разведка разместилась в добротном доме и на сеновале в сарае, расположенном на огороде.

В тот же день мы познакомились с хозяевами. Они оказались сердечными людьми, делились с нами всем необходимым. И мы их, естественно, не обижали: в свободное от нарядов время помогали по хозяйству. Ведь наступала горячая пора посевной.

Удивились мы только одному. У хозяев были сын и дочь, примерно нашего, комсомольского возраста. Они, как и старики, почти каждый день ходили в костел. Для нас это явилось более чем странным.

Значит, нам, политработникам, коммунистам и комсомольцам, предстоит тут непочатый край работы. Вскоре мы и начали ее.

2

Из Денисово — деревни, где расположился бригадный госпиталь, передали печальную весть: скончался от раны Иван Була, наш разведчик.

— Возьми несколько человек, — сказал мне Иван Попов, — и похорони со всеми почестями.

С полным отделением я поехал в Денисово.

Иван Була уже лежал в гробу, сделанном местными жителями. По-детски юное лицо его исказила гримаса нечеловеческой боли.

Гроб поставили на телегу, и траурная процессия двинулась к кладбищу. Жители деревни также провожали в последний путь нашего разведчика. Собралось, пожалуй, человек двести.

У могилы выстроились партизаны. Свежий майский ветерок развевал их давно не стриженные волосы. Но каждый аккуратно побрит, в отстиранной от болотной грязи одежде.

Учитывая, что здесь собралось местное население, прощальную речь над могилой начал так:

— Товарищи! Большинство из вас впервые хоронят партизана. К сожалению, в траурном карауле нам, партизанам, пришлось стоять уже не у одного десятка могил. Война есть война. Мы только что с боями вырвались из блокады в Ушачском районе. Только одна наша бригада потеряла сто пять убитыми, сорок два человека пропало без вести, восемьдесят восемь ранено. Был тяжело ранен и Иван Була, которого мы сегодня хороним. Всего шестнадцать лет он прожил на свете, но был смелым, находчивым, храбро бил врага.

Сказал и о том, что весь наш народ взял в руки оружие. Партизаны бьют гитлеровцев и днем и ночью. Нигде враг не знает покоя, даже в сильно укрепленных гарнизонах. Народный гнев и ненависть не знают границ, для них не существует никаких крепостей. В конце призвал юношей и девушек встать в партизанские ряды на место тех, кто отдал свои жизни за свободу края.

Когда опускали гроб, партизаны дали трехкратный залп.

И осталась на ухоженном кладбище возле Денисово у свежей могилы красная пирамида-тумбочка с бронзовой звездой из снарядной гильзы и надписью: «Юный разведчик Иван Була. 1928–1944».

Видно, запали в людскую память слова, сказанные на кладбище: десятки юношей и девушек из этой и соседних деревень шли к партизанским командирам и просили зачислить их в отряд. Брали только тех, у кого было оружие. Остальные становились связными или оставались в резерве.

Жизнь наша снова пошла своим чередом: наблюдали за вражеским гарнизоном в районном центре Дисна. От Николаево до него всего лишь 7 километров. Вели наблюдение обычно с высокого взлобка, заросшего мелким соснячком. Городок с переброшенным через реку мостом лежал перед нами как на ладони в каком-то полукилометре. Даже невооруженным глазом было видно, что происходит на его улицах и околице.

А творилось необычное, такого нам еще не приходилось наблюдать. Постоянно прибывали войска. Здесь их накоротке обучали, переформировывали и отправляли по шоссе в сторону Полоцка. Он находился в 35–40 километрах от Дисны. А по сводкам Совинформбюро мы знали, что в 15–20 километрах от Полоцка проходила линия фронта. Значит, здесь, в Дисне, формировались вражеские подразделения и отправлялись на фронт. Прибывала сюда и техника: колонны грузовиков, бронемашины, танки, орудия. Все данные мы сообщали в штаб отряда, оттуда передавали их в бригаду, а затем — за линию фронта.

Ходили в разведку двумя группами по три-четыре человека в каждой. Одна шла по берегу Дисны, вторая — по улучшенной дороге, пролегавшей через лес из Николаево к районному центру. Группы встречались здесь, на взлобке, обменивались разведданными, добытыми по пути, и начинали наблюдение.

Когда в Дисну стали прибывать танки, мы решили устроить переполох в этом тихом, на первый взгляд, городке, переполненном вражескими войсками и техникой. Взяли с собой два пулемета, два ПТР и залегли, поджидая удобный момент для стрельбы из противотанковых ружей. Как только заметили два танка, повернувшихся к нам бортами, выстрелили из ПТР. Тут же застрочили «дегтяри» и автоматы по палаточному городку, расположенному поближе к нам. Один из танков задымился, второй развернулся, отыскивая нарушителей спокойствия. Через минуту громыхнул снаряд неподалеку от места, где залегли мы. Но к этому времени разведчики выпустили уже почти по диску и быстро скатились по склону взлобка.

Долго рвались снаряды на нашем НП, пули обскубывали сосняк, а мы углублялись в лес, уходя на Николаево.

Плохо, что недоставало боеприпасов. Правда, мы знали, что командование бригады связалось с Большой землей и теперь неподалеку строится партизанский аэродром. Но когда все это будет! А боеприпасы нужны сегодня, сейчас. Можно представить, как мы себя чувствовали, когда каждый день видели перед собой противника и не могли открыть огонь — оставались считанные патроны.

Однажды мы возвратились из поиска ранее обычного. Только прилегли отдохнуть, как вскочил в хату Попов.

— Нужна подвода. Срочно! — На его лице я прочел: произошло что-то сверхважное, в крайнем случае не ординарное.

Через час он возвратился. На повозке — ящики с автоматными и винтовочными патронами (у нас имелось две винтовки с оптическим прицелом). Иван Митрофанович привез также тол, бикфордов шнур и два ящика гранат. Были тут свежие газеты и пачки листовок. Доброй вестью также порадовал: тяжело раненные партизаны отправлены самолетами на Большую землю. Эвакуированы в советский тыл и наши близкие боевые товарищи: Василий Орлов, Иван Михайлов, Николай Старовойтов, Михаил Михайлов. Можно представить, как засветились совсем недавно хмурые лица партизан-разведчиков! Друзья-товарищи в безопасности, боеприпасы есть. Ничто теперь не связывало наши действия. Даже гражданское население, пришедшее вместе с нами, к этому времени расселилось по хуторам и деревенькам, принялось за обычные крестьянские дела. Помогало местным жителям засевать поля, садить картофель, трудилось в огородах на грядках.

Довольные командиры отделений стали делить боеприпасы, а Попов отозвал меня в сторонку и сказал, что уходит в дальнюю разведку — под Германовичи. Командование бригады получило сведения, что каратели начали концентрировать свои силы у нас в глубоком тылу. Нужно было перепроверить, так ли все на самом деле.

Вернулся он через сутки. Действительно, в тылу начали группироваться гитлеровские подразделения, укреплялись и сами гарнизоны. Но, по всеобщему мнению, очередное наступление скорее всего начнется из Дисны. К тому времени, по сведениям подпольщиков и связных, вражеский гарнизон насчитывал здесь до 1000 солдат, на его вооружении бронемашины, артиллерия и минометы. Поэтому командование бригады решило построить дополнительную оборону поближе к гарнизону и тем самым блокировать его. Наш отряд теперь вырыл траншеи и окопы перед Шарагами, всего в четырех километрах от районного центра, оседлал перекресток дорог Волково — Дисна и Николаево — Дисна. Соседом справа у нас был отряд имени В. И. Чапаева, у деревни Фролово занимал оборону отряд имени А. В. Суворова, возле Бушерово — отряд имени С. М. Кирова. Короче говоря, если гитлеровцы начнут наступление из Дисны, мы могли стать сплошным заслоном.

Однако они почему-то медлили. Может, намеревались ударить все-таки с тыла, со стороны Германовичей? Попов снова повел дальнюю разведку. На этот раз ему не удалось дойти до Германовичей: в окрестных деревнях Осцевичи, Кухаренки, Шишки, Рунды, Медведево и других уже стояли хорошо укрепленные гарнизоны. Такая же концентрация вражеских сил наблюдалась в деревнях Белый Двор, Красовщина, Старый Погост. Разведка других отрядов доносила то же самое: в нашем тылу накапливаются подразделения карателей. Их цель, естественно, одна: блокировать, а затем разгромить нашу (имени В. И. Ленина), 4-ю Белорусскую, имени С. М. Короткина, 16-ю Смоленскую бригады и отдельные группы партизан, вышедших из Ушачского района.

3

31 мая на рассвете пошли в разведку под Дисну. Свою группу я повел по дороге. Со второй вдоль реки отправился Григорий Гусаков. Пока дошли до места, где высокая, вырывавшаяся на прогалину насыпь круто поворачивала в лес, хорошо развиднело. Утренняя прохлада бодрила. На душе было радостно оттого, что приятно давили на плечи лямки набитого боеприпасами вещевого мешка и что весело щебетали птицы. В луговой траве бойко желтели лютики, царственно красовалась медуница. Слева под деревьями голубели россыпи перелесок. Загляденье!

И только шагнули за поворот, как всю эту душевную радость и веселое буйство майской природы будто туча заслонила. Мы, как вкопанные, замерли на месте. Впереди на правой обочине дороги, прижавшись к лесу, стояла бронемашина. Своей окраской она сливалась с приземистым зеленым подлеском, и только желтые маскировочные разводы выдавали ее на сплошном изумрудном фоне.

Ну и дела! На рассвете — и уже тут? Выходит, наступление? Из бронемашины ударил пулемет. Пули пронеслись над головами. Мы упали на землю, открыли огонь. Но тут из-за броневика затрещали автоматы и пулеметы. Значит, машина прикрывала большую группу карателей. Худшее, о чем подумалось в первое мгновение, подтвердилось. Это, скорее всего, разведка перед началом наступления.

Под огнем мы отползли на противоположную сторону дороги, нырнули в кювет и начали отстреливаться. Но что могли сделать наши автоматы бронированной машине? К тому же у Володи Иванова, знал я, не было ни одного диска с бронебойными пулями. Сюда бы ПТР, но ружье в отряде.

Вдруг замечаю, как правее нас бросилась через дорогу группа гитлеровцев, да так неожиданно это произошло, что не успел нажать на спусковой крючок.

— Иванов, пулемет на бровку, смотри за правым флангом!

Володя подполз поближе, установил «дегтярь», припал к пулемету. Ждать пришлось недолго. Из противоположного кювета через насыпь снова бросились вражеские солдаты. В тот же миг длинно зарокотал пулемет. Двое или трое свалились на полотне, остальные все же проскочили в кювет. Затем перебегать дорогу стали по одному, по двое, некоторые ящерицами скользили по насыпи. Их нелегко взять даже опытному Иванову: пулеметные очереди из бронемашины буквально стригли траву на обочине. Слышно было, как она подошла поближе, правда, не на такое расстояние, чтобы можно забросать ее гранатами.

Через полдесятка минут стало ясно: наше положение более чем скверное. Скопившиеся на этой стороне дороги гитлеровцы вот-вот бросятся в атаку, а нам нельзя будет отойти. За спиной — без единого кустика прогалина.

Ко мне подполз Попов:

— Михаил, не пора ли дать тягу?

— Да, иначе…

Я не договорил. Огонь с правого фланга, из того самого кювета, где залегли мы, заставил сунуть лицо в траву.

По одному по-пластунски переползали на опушку леса. Сначала прикрывали друг друга, а затем один Володя Иванов отбивался из кювета, остальные вели огонь из-за толстых деревьев опушки. Теперь гитлеровцы были перед нами как на ладони, и уже наши очереди прижимали их в кювет.

Наконец-то и Володя потащил свой «дегтярь», оставляя после себя широкую полосу в густой траве. Мы открыли такой огонь, что враги отстреливались только потому, чтобы поднять больше шуму. Очереди их были вовсе неприцельны: то шуршали вверху, осыпая на нас ветки, то стригли траву на лужайке. Зато сильно мешал броневик. Он уже подполз к тому месту, где только что лежали мы, и стал поливать опушку свинцом. Пули срывали кору и, рикошетируя, страшно взвывали или глухо шлепали, впиваясь в толстые деревья.

Да-а, броневик — орешек не по нашим зубам, и Попов подал команду:

— Отходи!

Сделав небольшой круг, выбежали к тому месту, где оставили коновода, вскочили на лошадей и галопом помчались в отряд.

Командира нашли уже в траншее. Ранее нас в отряд прискакала группа Григория Гусакова. Помкомвзвода, услышав, что на дороге завязалась перестрелка, тут же с разведчиками вернулся в Шараги, доложил Макару Филимоновичу свои предположения. Боевое охранение тоже донесло о схватке. Поэтому весь отряд уже занял оборону. Бойцы при полном боевом сидели в траншеях и окопах на околице деревни.

Перед нашей обороной простиралась большая поляна, за ней начинался старый лес. Безусловно, для партизан позиция не из лучших, зато мы наглухо перекрывали основную дорогу, ведущую из гарнизона. Рядом в траншее были вырыты два окопа для расчетов самого грозного оружия — ПТР.

Разведчики с ходу заняли позиции вместе со всеми, а я и Попов уединились с Фидусовым.

— Вот и кончились наши каникулы, — задумчиво проговорил командир, когда мы подробно доложили о стычке. — Одно хорошо, успели получить боеприпасы.

Вскоре на опушку по лесной дороге выполз броневик, за ним осторожно двигалась фашистская цепь. Партизаны выждали, пока они вышли на голое место, и открыли шквальный огонь. Цепь бросилась наземь, уцелевшие тут же начали отползать. В это время ударили ПТР. Тимофей Гусаков, отличный бронебойщик, видно, неплохо угодил по машине. Она попятилась, задним ходом вошла в лес, огрызаясь пулеметным огнем. Правда, неприцельным, хотя наша оборона располагалась на открытом месте. Вскоре пулемет замолк, и броневик больше не появлялся на опушке.

Лишившись прикрытия, не пошли в атаку и гитлеровцы. Они залегли за деревьями и лишь изредка давали знать о себе короткими очередями. Фидусов, видимо, хотел дать команду выбить их оттуда, но вдалеке на дороге показались крытые машины. Наши пулеметы повели огонь, ударили винтовки. Машины остановились, из них сыпанули солдаты и скрылись в лесу. Значит, подкрепление.

Командир наш, как всегда, предусмотрителен. Может, опытный враг хитрит: здесь создаст видимость наступления, а часть своих сил бросит на фланги или к нам в тыл? Такое случалось не раз. Поэтому Макар Филимонович подозвал Попова и приказал:

— Снаряжай разведку. Одну группу — вдоль берега, вторую — левее дороги, по лесу.

Вдоль Дисны пошел со своими ребятами Григорий Гусаков. Он только что вернулся оттуда, ему лучше других известна прежняя обстановка. Левее дороги на лошадях отправились в поиск двое разведчиков с Яковом Елецким. Остальные сидели в обороне.

Долго скучать без дела не пришлось. Гитлеровцы, постепенно накопившись на опушке, вдруг устремились на передний край. Мы были начеку и такой открыли огонь, что они тут же откатились в лес. И все же каратели не успокоились, начали перестрелку. Она, однако, не отличалась особой интенсивностью: похоже, что враг ожидал нового подкрепления.

Так оно и оказалось на самом деле. Возвратившаяся первой группа Григория Гусакова доложила: со стороны реки неприятеля нет, зато с НП разведчики видели, что по дороге в нашу сторону двигались автомашины и большая колонна пехоты. Через некоторое время это же подтвердил и Яков Елецкий. Обрадовал он тем, что и левее дороги в лесу противник не обнаружен. На душе поспокойнело: враг не предпринял обходных маневров, следовательно, предстояло сражаться только по фронту. Но Макар Филимонович все же послал связного в штаб бригады: противник выступил из Дисны большими силами в сторону партизанской зоны — по дороге на Шараги — Николаево.

Фашисты и сейчас почему-то медленно накапливались на опушке, затем предприняли вялую атаку и отошли, стали окапываться вдоль кромки леса, изредка ведя огонь из пулеметов и минометов.

Вдруг из лесу выскочили три легких танка и устремились на нашу оборону. За ними бросилась и вражеская пехота. В ту же минуту в шквале пулеметно-автоматного огня прозвучали выстрелы ПТР. Танки сразу умерили пыл, попятились. Залегла, а затем начала отползать и пехота. Но до вечера враг не оставлял нас в покое: то обстреливал из орудий, то засыпал минами. Мы стойко держались, ожидая повторной атаки, но так и не дождались. Гитлеровцы прекратили огонь и отошли.

Темнело, когда снялись и мы, чтобы занять выгодные высотки на второй линии обороны.

4

Мы отошли за деревни Шараги, Николаево, Бушерово, Сыльманово, снова засели в траншею. В ту же ночь партизанская разведка встретилась с вражеской на левом берегу Дисны. Схватка была короткой: немцы скрылись в лесу, а мы отошли к своим. Нетрудно было сделать вывод — противник, потерпев неудачу на большаке, теперь искал слабые места на флангах.

Утром 1 июня гитлеровцы двинулись на линию нашей новой обороны. До 12 часов бригада сдерживала вражеский напор. Затем закипел бой слева от нас, на участке 4-й Белорусской бригады. Противнику удалось прорвать оборону и занять деревни Бондарцы, Мирончики, Копыльщину, Фролово, Жизово. Таким образом, наша бригада оказалась под угрозой полного окружения.

После полудня вся разведка пошла на связь с соседними бригадами. Как выяснилось, деревни Черепы, Синицы, Никитенки, а по шоссе Германовичи — Старый Погост также Белый Двор, Красовщина, Зеленки были уже заняты гитлеровцами. Теперь стало ясно, что наша бригада полностью окружена и прижата к непроходимому болоту Багна-Мох.

И все же теплилась надежда. Каратели только что заняли населенные пункты и, безусловно, как следует не укрепились. Значит, надо прорываться именно в эту ночь, завтра будет поздно.

Разведка, изматывая лошадей, прибыла под вечер в штаб отряда. Все были на месте: и Фидусов, и Щукин, и Семенов, и Галузо. Вместе с Поповым они тут же поехали к комбригу. А мы, наконец отпустив на волю взмыленных коней, завалились на траву возле штаба. Устали до смерти. Да и, откровенно говоря, настроение было неважным. Сказывалось напряжение последних недель: только что вели блокадные бои, понесли огромные потери при переправе через Ушачу, затем во время прорыва через железную дорогу, а тут предстоит выход из окружения.

К нам то и дело подходили партизаны, дотошно интересовались, как и что там впереди. Чтобы успокоить бойцов, я отвечал, что, дескать, ничего страшного нет, малость попали в окружение. Но мы-то действуем во вражеском тылу, значит, постоянно находимся в окружении. Теперь вот мы оказались в более плотном, но все же разведка нашла лазейку.

Многие не первый год в партизанах, привыкли к окружениям, частым блокадам. Их настроение передавалось новичкам. Поэтому на лицах бойцов не заметил растерянности.

Сам я был уверен, что в таких обстоятельствах главное — не пасть духом, сознавать, что всегда найдется выход из кажущегося безвыходного положения. Нет, это не красивые слова. В основе их — само наше партизанское житье-бытье. Не говорю громко — жизнь! Просто ежедневное житье-бытье. Мы — в тылу, значит, вокруг враг, а сегодня он — рядом.

Вот и сейчас разведчики с нетерпением ждали возвращения уехавших к Сакмаркину. Видимо, нам будет приказано идти в штурмовой группе, чтобы протаранить еще не устоявшуюся оборону врага. Пойдем первыми — под первые пули, под первые очереди, под первую ярость врага. В бою об этом не думаешь, а вот сейчас, когда, расслабившись, лежишь на щуплой лесной траве, раздумываешь о том, что такое идти на штурм.

Наконец возвратился Иван Попов. Казалось, разведчики уснули непробудным сном. Но тут будто по команде все сразу вскочили. И у всех в глазах один и тот же немой вопрос. Иван Митрофанович сразу же ответил на него:

— Прорываемся к большаку Германовичи — Старый Погост, а затем через насыпь — в лес. Там наше спасение.

Через полчаса уже шагали в штурмовой группе, в которую вошли разведчики всех отрядов и лучшие пулеметчики. Снова вещмешки наполнены патронами и гранатами, а пулеметчики тащат диски, набитые патронами с бронебойно-зажигательными пулями. Первым за группой прорыва шел отряд Константинова, затем — наш, за ним — два других.

Торопились, так как за короткую июньскую ночь надо было преодолеть километров около пятидесяти и выйти на шоссе Германовичи — Старый Погост. Каждый знал, что от темпа продвижения зависит его жизнь, жизнь всей бригады, поэтому шли торопливо-спорым шагом.

Нам удалось, не вступая в затяжной бой, а только ведя перестрелку, дойти до шоссе. Вздохнули полной грудью, когда взошли на насыпь: все опасное позади! Но только шагнули за противоположную обочину, как погрузились в болото, сначала по колено, затем по пояс. Рванулись вперед, а там вообще засасывает: ни человеку, ни тем более лошади не пройти. Мы растерялись, попятились назад, на насыпь. Стало ясно, что спасения на противоположной стороне шоссе нет.

И опять хладнокровие, выработанное долгими месяцами партизанской борьбы, выручило нас. Не раз случались такие «оказии», и только трезвый рассудок и знание вражеской тактики помогали находить выход.

Где же в данном случае он? Идти на Германовичи — измотают вражеские заслоны, а затем основной гарнизон заставит лечь под огнем, лечь и не подняться. Значит, дорога на Германовичи — верная смерть.

Оставался один путь — на Старый Погост. Тоже опасный, но он показался менее рискованным: попутные гарнизоны находились чуть в стороне от шоссе. Комбриг так и решил — идти на Старый Погост.

Гарнизон в Красовщине оказался теперь в стороне и чуть сзади. Как позже выяснилось, гитлеровцы следили за нашим продвижением и предполагали, что выйдем прямо на них, поэтому все силы бросили к болоту, подступавшему к деревне. Когда же они обнаружили, что мы уже вышли на шоссе, вдогонку открыли огонь.

Штурмовая группа получила приказ развернуться и подавить противника, чтобы он не вздумал преследовать нас. Мы бросились на Красовщину и опрокинули основные силы гарнизона в болото.

В этом краткотечном бою тяжело ранило нашего разведчика Тамербека Аминова. Его тут же понесли к обозу. Надо отдать должное его земляку и однофамильцу Сергею: он ни на шаг не отходил от Тамербека, пока того не передали в надежные руки партизанских медработников. Сопровождал Тамербека и я. Он разговаривал уже с трудом.

Покончив с гарнизоном в Красовщине, мы тотчас же бросились вперед, обогнали колонну и снова пошли в авангарде. Опять-таки справа, из гарнизона Зеленки, обстреляла нас вражеская засада, притом из пулеметов и минометов. Отступать некуда, слева — болото. Бросились на штурм. Гарнизон сопротивлялся считанные минуты, потом его защитники куда-то исчезли, видимо, разбежались, а нам недосуг было разыскивать их. Уже светало, а впереди — Старый Погост.

5

Деревня эта длинными порядками улиц располагалась на возвышенности. При свете занявшегося утра мы увидели добротные дома средь зелени садов, лип, берез и кленов. Миром и старинным покоем повеяло на нас. Казалось, в такой деревне не мог быть враг. Но тут с чердака первого же дома взахлеб застрочил пулемет, стреляли прицельно. Однако не по группе прорыва, а по основной колонне, в которой шли предельно уставшие партизаны. Они еще несли оружие, но идти напролом, как мы, уже не могли.

Все это случилось так неожиданно, что партизаны тут же интуитивно сыпанули в кюветы. А пулемет все строчил и строчил. И мы, бывалые разведчики, замешкались у дороги, на самой околице Старого Погоста.

Трудно представить, как дальше пошло бы дело, не появись среди нас в тот критический момент Леонид Петрович Казаков. Он тогда исполнял обязанности комиссара бригады.

В самую острую минуту, когда, казалось, через миг захлебнется партизанский порыв, этот мужественный и отчаянно смелый человек под плотным огнем противника поднял бойцов на штурм укрепленного гарнизона. Вместе с командиром отряда Николаем Григорьевичем Константиновым они ворвались в деревню и завязали ближний бой. Партизаны с дружным «ура!» бросились в атаку и начали громить солдат артиллерийского дивизиона, ставшего на нашем пути.

Леонид Петрович Казаков был родом из деревни Горяне Городокского района. В 1939 году его призвали в Красную Армию. Служил заместителем командира батареи по политической части в отдельном противотанковом дивизионе 33-й стрелковой дивизии Прибалтийского военного округа. В первые дни войны его часть попала в окружение, и Казаков пришел на родину, а вскоре включился в подпольную работу. В 1942 году с группой патриотов ушел в партизаны. Сначала был политруком роты, а затем комиссаром 5-го (позднее имени В. И. Чапаева) отряда бригады имени В. И. Ленина. Фашисты жестоко отомстили семье патриота: схватили его отца, Петра Наумовича, и расстреляли.

Как свидетельствует боевая характеристика, Леонид Петрович участвовал в тридцати крупных боевых операциях. Исполняя обязанности комиссара бригады, 22 июня 1944 года он командовал сводным отрядом по подрыву железной дороги. Партизаны подорвали тогда более 2000 рельсов, разрушили объекты путевого хозяйства. На личном счету Леонида Петровича — 23 убитых фашиста. За мужество и отвагу он награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны, медалями «Партизану Отечественной войны» и другими.

После войны Л. П. Казаков работал на ответственной советско-партийной работе в Шумилинском и Городокском районах Витебской области.

Но постоянные суровые бои и походы подорвали здоровье комиссара: Леонид Петрович умер в возрасте сорока лет.

— Бей по чердаку! — бросился комиссар к пулеметчику, но тот медлил.

Леонид Петрович рванул из рук бойца «дегтярь» и дал длинную очередь. Вражеский пулемет замолк, а через минуту соломенная крыша вспыхнула ярким пламенем. Это послужило сигналом для атаки.

Штурмовая группа выскочила из кювета. Я оглянулся — и остался в моей памяти комиссар, выскочивший на шоссе с поднятым автоматом. Малиновый огонек из его ствола прыгал не в сторону деревни, а в розоватую небесную синь. Какой-то миг залегшая колонна партизан еще медлила, а затем — откуда силы взялись! — рванулась вслед за комиссаром. Громогласное «ура!» раздалось на околице.

Каратели в растерянности выскакивали из домов и на первых порах не оказывали организованного сопротивления. Только отбежав на некоторое расстояние, они припадали к заборам или, став на колено, били короткими очередями и отходили к озеру — в высокие заросли камыша, вправо от шоссе.

В некоторых местах завязалась рукопашная. В таких сложных ситуациях партизаны обычно действовали вдвоем — в паре с первым попавшимся бойцом. Из огорода как раз выскочил Иван Киреев, с ним-то мы и отбивались от наскакивавших на нас гитлеровцев, били короткими очередями по отходившим к озеру.

Неожиданно увидели замерших возле изгороди три грузовика и автобус, а рядом — целый строй крытых повозок-фур. За ними чинно, друг за другом, стояли орудия. В первую очередь подскочили, конечно, к ним. Партизаны уже вынули замки и заталкивали в стволы желтые бруски тола. Нам тут делать было нечего.

Рядом оказалось большое длинное помещение. Что в нем? Распахнули ворота — конюшня! Около сотни бельгийских битюгов, буланых с проседью. Это они притащили сюда и артиллерию, и огромные крытые повозки. Иван дал поверху длинную очередь в глубь конюшни. Лошади шарахнулись к стенам, затем скопом бросились в распахнутые ворота. Да так, что мы еле успели отскочить в сторонку. Они вырвались на улицу, со ржанием побежали по деревне.

Мы с Иваном рванулись к первой крытой повозке. Отбросили брезент: в ней тюки обмундирования. Оно нам ни к чему… Кинулись к следующей, а оттуда прозвучал выстрел. Катя Гусакова, оказавшаяся впереди нас, тут же упала на дорогу. Тимофей Гусаков, видимо, бежавший следом, подскочил к жене, склонился, вглядываясь в ее бледнеющее лицо. Катя была мертва. Киреев рванулся к фуре, отбросил брезент и тут же нажал на спусковой крючок автомата. На повозке оказался фашист, минуту назад выстреливший в жену нашего бронебойщика. Значит, часть гитлеровцев, не успевших сбежать в камыши, спряталась в крытые повозки. Их находили также и в машинах.

Хозяйственники наши — парни смышленые и сноровистые. Уже поймали нескольких лошадей, запрягали их, а другие разгружали две повозки для раненых. Вот и первый — Евгений Савельевич Крахмалов, который вместо Л. П. Казакова исполнял теперь обязанности комиссара отряда имени В. И. Чапаева. Он тяжело контужен, весь в крови, она течет из ушей и носа. Евгения тащат к повозке Фруза Станиславчик и Катя Лях.

— Что с тобой? — бросился я к нему.

Крахмалов что-то силится сказать, но только глухо мычит, не произносит ни слова.

Ведут сюда и Леонида Потапова. Командир отделения по плечам перевязан полотенцем. У него тяжелое ранение в руку.

Еще кого-то несут. Неужели комиссара Андрея Григорьевича?! Да, действительно, нашего Семенова. На нем тоже повязка с пятнами алой крови: пуля попала в грудь.

На улице, огородах трещат выстрелы, коротко рокочут очереди. Мы с Киреевым метнулись вдоль улицы. Оглянулся: люди Ивана Алексеевича Соловьева несут к повозке раненого Николая Владимирова — родного брата нашего Ивана Киреева. Правда, Иван не видит этого, а я молчу, сжав зубы.

Вскакиваем в большой пятистенный дом. В первой половине из-под печки торчат немецкие сапоги. Сам, значит, спрятался, а ноги подвели. Еще саданет очередью оттуда. Иван нажал на спусковой крючок своего автомата, а я вскочил во вторую половину дома.

На столе лежал широкий ремень с маленькой кобурой, рядом часы. Почувствовал, что тут кто-то должен быть. Рванул занавеску — и отпрянул. На кровати сидел верзила: на белой рубашке двумя полосками пестрели подтяжки, в брюках, в сапогах; китель висел на спинке стула. Гитлеровец медленно поднялся.

— А-а-а! — он бросился на меня.

Очередь опередила его. Я схватил ремень с кобурой. Она зацепила часы, и они брякнулись на пол.

Когда выскочили из дома, соседний уже пылал. С берега озера фашисты открыли минометный огонь по деревне. Били и по своим, метавшимся по огородам, и по партизанам. От разрывов загорались постройки.

Мы выбежали за околицу. Здесь собирались наши бойцы, чтобы двинуться по дороге на Иоды. Теперь партизанам не страшны другие гарнизоны, коль смяли такой мощный, старопогостский.

Все больше и больше скапливалось партизан у последних домов, двигались сюда и крытые повозки. И вот тут с высотки, расположенной левее и чуть впереди нас, противник открыл сильный огонь. Видимо, там находилась засада. Она напрочь перекрывала нам путь вперед, и Фидусов приказал мне взять своих ребят и разгромить гитлеровцев. Разведчиков рядом не оказалось, куда-то исчез и Иван Киреев. Зато я увидел Владимира Павлова, помощника командира 1-го взвода нашего отряда, с ним четверо бойцов.

— За мной! — приказал я, и мы бросились в обход высотки.

Она была заросшей небольшими кустами, так что продвинулись к вершине быстро. Оттуда, не переставая, бил пулемет. Подползли совсем близко и открыли огонь. Пулемет сначала замолчал, а затем повернул в нашу сторону. Мы притаились, а он не унимался. Потом нашу группу обстреляли справа и слева. Мы заметались среди кустарника и вдруг почувствовали, что обложены со всех сторон.

Можно себе представить душевное состояние горсточки партизан, которые видят свою уходящую колонну. Засада уже не обстреливает ее, сосредоточила огонь на нашей группе. Положение, конечно, более чем обидное. А все же одновременно и радостно на душе: удалось-таки отвлечь засаду, поэтому и уходят друзья-товарищи!

Долго метались по кустарнику. Куда ни бросались, везде нарывались на вражеский огонь. Пойти же в лобовую — значит, потерять всех. Мы упрямо искали выход. Наконец нам повезло: удалось гранатами и автоматами пробиться по склону к подножию высотки. Но впереди оказалось болото в мелких зарослях лозы. Чем дальше продвигались, тем становилось трясинистее.

Колонны отсюда уже не было видно. Но мы слышали, как громыхнули вслед ей последние разрывы мин. Потом враг прекратил обстрел. Радоваться бы: все-таки разгромили артиллерийский дивизион. Но не до этого было нам, сидевшим в болоте и ждавшим прочески.

Владимир Павлов — опытный командир, участвовал в освобождении Западной Белоруссии, а затем в финской кампании. Он-то и поддержал наш дух. Рассудил так: сейчас ни в коем случае нельзя выходить из болота, иначе нарвемся на гитлеровцев. Надо ждать ночи, а затем догонять колонну.

6

Прошли десятилетия, но никогда с тех пор, к большому счастью, мне не довелось пережить такого длинного, полного смертельной опасности дня.

Мы пробрались еще дальше в болото и заняли круговую оборону. Теперь уже была видна насыпь «железки». Дорога бездействовала, в свое время партизаны разгромили главные железнодорожные коммуникации. Но у полотна по-прежнему стояли дзоты. Гитлеровцы использовали насыпь как линию укреплений против партизан. К вечеру сюда прибыло подкрепление. По всей вероятности, враг предполагал, что не все партизанские подразделения прорвались из окружения.

Наконец стало темнеть. К тому времени мы с Павловым приняли решение: прорываться не через переезд. Сами видели, что дзоты по обе стороны его за день восстановили и их заняли охранники. Прорываться следовало левее большака, затем устремиться за своими. Как разведчику, мне был известен маршрут следования бригады.

Осторожно подобрались к насыпи, выбрали место как раз между двумя бункерами и, пригнувшись, по одному прошмыгнули через «железку».

На противоположной стороне простирался болотистый луг. Обернулся: и еще тревожнее стало на душе. Выглянувшая луна высвечивала широкий густо-зеленый след по болотной росной траве.

Шли торопливо и как-то потеряли ориентировку. Но вот перед нами показался хутор. Вокруг было тихо, даже собака не отзывалась, а в доме, видимо, спали. Постучал в окно, вскоре выглянул хозяин.

— Кто там? — раздался его тревожный голос.

— Свои. Выйди во двор.

Ждали долго, но дверь почему-то не открывалась. Снова постучали.

Наконец появился хозяин, дрожащим голосом начал выспрашивать, кто мы да откуда, что надо.

— Одно-единственное, — попросил я, — проведи к дороге на Иоды.

Конечно, опасался: а вдруг это осадник, поэтому предупредил: если задумает повести нас в гарнизон, первая пуля будет его.

Хуторянин вывел нас на какую-то возвышенность, рядом с нею чернел лес. Да, это были те места, которые я приметил еще утром, когда вглядывался вслед уходившей бригаде. Вот и большак.

— По этой дороге пошли ваши, — сказал проводник.

— А ты откуда знаешь, что они — наши?

— Вы же партизаны. Отпустите домой, а то немцы сожгут хутор, расстреляют семью.

— Хорошо, иди. Но сиди дома. Потому что наши остались там, — Павлов махнул рукой в сторону Старого Погоста. — Проведешь и их. Но ежели что случится, пеняй на себя.

К утру за Иодами мы догнали колонну. Нас уже не ждали, считали погибшими. И какая была радость встретиться!

Из допросов пленных и документов Александр Галузо уже выяснил, что в Старом Погосте разгромлен 221-й артиллерийский дивизион. Пленные показали, что их подразделение прибыло накануне, укрепиться не успело, не изучило и местности. Да и фашисты надеялись на то, что партизаны не пойдут на Старый Погост: их сдержат гарнизоны в Красовщине и Зеленках.

Бригада захватила богатые трофеи: много винтовок, автоматов, патронов, медикаменты. Иван Соловьев со своими хозяйственниками вывез также крытую повозку с продуктами, а вторую — с солью. Соли у нас вовсе не было, и она оказалась настоящим богатством. Вывезли на трофейных повозках и раненых — 35 человек. Но и потери наши большие. При штурме Старого Погоста погибло 18 партизан.

Назавтра я встретился со старшей сестрой Лидой. Вместе с мужем Петром Илларионовичем Максимовым она с июля 1942 года находилась в 6-м отряде бригады имени С. М. Короткина; с ними — и 12-летний сынишка Коля, который тоже ходил в разведку. Трудным оказался для них выход из блокады. Когда услышали, что мы завязали бой возле Красовщины, решили идти следом, но сбились с пути и попали в болото Багна-Мох. Тут и застал их рассвет. А днем налетели самолеты, начали обстреливать и бомбить: болото, считай, открытое, жиденькие сосенки да редкие кусты. Очень много погибло партизан. Вечером 16-я Смоленская бригада прорывалась тоже по нашему пути, и оставшиеся в живых присоединились к ней. Берегом озера Красновское они обошли Старый Погост, затем штурмовали железнодорожную насыпь и тоже вышли из блокады.

Остановились мы снова на Дисне, но уже в Шарковщинском районе. Штаб бригады разместился в деревне Алашки, в доме знаменитого Ивана Павловича Сикоры, белорусского мичурина. Наш отряд занял две деревни — Жуковщина и Полово, расположенные на противоположных берегах реки. Приказом комбрига всем четырем отрядам определили крупные вражеские гарнизоны, которые мы должны были постоянно контролировать. Нашему достался гарнизон в Шарковщине, имени А. В. Суворова — в Поставах, имени С. М. Кирова — в Воропаево, имени В. И. Чапаева — в Глубоком. Было над чем подумать и разведке отрядов. Снова началась обычная работа.

Шарковщина от нас километрах в двадцати. Днем и ночью мы вели поиск. С чего обычно начиналась разведка? В первую очередь требовалось произвести визуальный осмотр гарнизона, чтобы знать его месторасположение, возможные подходы к нему. Это значит оползать его буквально на животе, и не раз. Затрудняло разведку то, что райцентр разделяла Дисна на две неравные части. Та, что располагалась ближе к нам, на левом берегу, состояла в основном из частных застроек. Сам же центр — то, что особенно интересовало нас, — на правом. Дисна — не Ушача: глубокая, полноводная, шириной в этом месте до 40 метров. Притом правый берег высокий и обрывистый. Главная сложность, как осмотреть городок с противоположной стороны, а гарнизон сильно укреплен.

Попадали мы в трудные переплеты, не раз нас и обстреливали, правда, жертв не было. Через некоторое время установили, что в окружности гарнизон где-то километров около пятнадцати, с выступами улиц иногда на двести-триста метров. Когда установили, так сказать, форму гарнизона, потребовалось на следующем этапе определить его содержание. То есть численность войск, вооружение, систему оборонительных сооружений: где находятся дзоты, доты, траншеи или одиночные окопы, секторы их обстрелов, взаимодействие огневых точек. Затем надо было выяснить детально, какие части размещены в гарнизоне, сколько их, в какой последовательности они сменяются, куда уходят, откуда приходят и с какой целью: на отдых, для переформирования или для пополнения самого гарнизона. Тут, естественно, одной нашей разведке трудно было справиться со всеми этими задачами. На помощь приходил Александр Галузо со своими людьми.

Круглосуточно мы наблюдали за Шарковщиной с близкого расстояния, порой приходилось вести разведку боем. Когда собрали необходимые данные, мы с Поповым составили подробную схему и доложили командованию отряда. В этих вопросах очень хорошо разбирался наш начальник штаба Иван Парфенович Щукин. Как все штабные работники, он был дотошным человеком, любил точность и аккуратность, часто сам перепроверял разведданные. И не потому, что не доверял, просто не мог усидеть в штабе.

— Схожу-ка я сам посмотрю, — обычно говорил он и отправлялся вместе с нами.

Иван Парфенович по-пластунски исползал все окрестности Шарковщины, хотя сам, здоровенный мужчина, обливался потом, но не отставал от разведчиков.

— Молодцы, хлопцы, — при нас он сказал Фидусову и Семенову дня через два, — точную характеристику дали вражескому гнезду.

Андрей Григорьевич Семенов после ранения уже возвратился в отряд, правда, на задания ходить не мог. Хотя рана и зажила, но пулю извлечь партизанским хирургам так и не удалось. Надо было видеть, какая грусть стояла в глазах комиссара, когда сводный отряд, более полутораста человек, под началом Леонида Петровича Казакова ушел без него.

К этой операции серьезно готовились. Подрывники нашего отряда под руководством Павла Гаврилова обучали партизан-новичков обращению с толовыми шашками — раскладке зарядов на стыке таким образом, чтобы одним взрывом повредить два рельса. Подрывники сводного отряда подорвали более двух тысяч рельсов, вывели из строя стрелочные переводы.

Наша разведка в этой операции не участвовала: мы скрупулезно изучали Шарковщину. Гарнизон оказался сильным, состоящим из охранных частей и полиции. Когда же сюда прибывали на переформирование фронтовики, в райцентре находилось полторы-две тысячи солдат, а иногда и больше.

Рассвет над Дисной

1

Наблюдение за гарнизоном в Шарковщине вели круглосуточно двумя группами. Одну возглавил я, другую — Попов. Сведения тщательно сопоставляли и анализировали. На основании этих и других разведданных штаб отряда разрабатывал планы боевых операций.

Заместители командиров отрядов по разведке тем временем налаживали связи с подпольщиками, связными, со своими доверенными людьми и также получали сведения о противнике. Таким образом наши разведданные перепроверялись. Если сведения совпадали, то можно было уверенно планировать и проводить ту или другую операцию.

Шарковщина оказалась сложным объектом для разведки. Она находилась сравнительно недалеко от фронта. Сюда ежедневно прибывали на переформирование и отдых воинские части. В связи с этим менялась численность гарнизона и его вооружение. Правда, мы все знали об охранных частях — фольксштурмовцах, о формированиях предателей. Они в Шарковщине размещались постоянно, в меру своих сил и отваги вели борьбу против нас. Однако эти силы уже не принимались в расчет, так как для нас они особой опасности не представляли, тем более в 1944 году, когда вся оборона немцев затрещала по швам.

Тем временем началось бегство предателей из восточных областей Белоруссии, а также тех, кто прибыл сюда из Смоленской, Орловской и Курской областей. Они уже не знали, куда деваться, а гитлеровцы теперь предателей не брали под свою защиту, как это было раньше. Фашистам надо было спасаться самим.

15 июня 1944 года комбриг приказал командирам отрядов подготовить половину личного состава для подрыва железной дороги на участке Полоцк — Двинск. Взрывчатки к этому времени было достаточно, так как наладилась устойчивая связь с Большой землей.

В ночь на 18 июня наша бригада, совершив многокилометровый марш, подорвала 470 рельсов, железнодорожный мост, будку путевого обходчика и 10 телеграфных столбов. Эта операция, как и последующие, была составной частью «рельсовой войны» накануне освобождения Белоруссии от фашистских захватчиков. Тем временем к нам прибыли остальные отряды под началом А. В. Сипко. Антон Владимирович снова стал комиссаром бригады, Леонид Петрович Казаков вернулся в отряд имени В. И. Чапаева комиссаром, а Евгений Савельевич Крахмалов возвратился на прежнее место — заместителем комиссара нашего отряда по комсомолу.

24 июня 1944 года мы узнали о начавшейся операции «Багратион». На площади в Жуковщине провели митинг. Настроение у всех партизан было приподнятое. Каждый понимал, что пришел час освобождения родной земли. Партизаны клялись усилить удары по врагу, быстрее освободить истерзанную Белоруссию. Выступил на митинге и я, заверил, что разведчики будут еще пристальнее следить за врагом, своевременно вскрывать и срывать его замыслы, наносить неожиданные удары и, безусловно, обеспечивать командование всеми необходимыми сведениями о противнике.

И в разведке, и в отряде царил боевой дух, все рвались в бой. Везде одни разговоры — о скором соединении с Красной Армией, каждый строил планы на будущее.

В то же время командование отряда и бригады, исходя из сложившейся обстановки, планировало боевые операции. Предусматривалась также диверсионная работа на железных и шоссейных дорогах. Стрелковым взводам предписывалось усилить удары по врагу из засад.

Разведчики были посвящены в планы командования бригады. Предусматривалось занять районный центр Шарковщину, а затем захватить шоссе Воропаево — Поставы и тем самым отрезать гитлеровцам путь к отступлению. В успехе этой операции мы не сомневались — так велик был боевой дух партизан, вызванный началом наступательной операции «Багратион».

2

Через день всех политработников, секретарей партийных и комсомольских организаций вызвали в Алашки — в штаб бригады. Совещание проводил только что приступивший к своим обязанностям комиссар бригады Антон Владимирович Сипко. Он подробно рассказал о наступлении советских войск в Белоруссии. Красная Армия успешно продвигалась вперед. Враг отступал. Уже освобождены Витебск, Бешенковичи, весь Сиротинский район, райцентр Шумилино. Последнее было сказано под гром аплодисментов — освобожден наш район, скоро будем дома!

Перед политработниками комиссар поставил задачу: усилить удары партизан по отступавшему врагу, не давать ему покоя ни днем ни ночью. Антон Владимирович также обратил наше внимание на активизацию политмассовой работы среди населения. Он напомнил, что здесь, в западных районах Белоруссии, к сельчанам должен быть особый подход. Надо учитывать, что население два десятилетия угнеталось и безжалостно эксплуатировалось польскими помещиками, а Советская власть в этих местах восстановлена только после 17 сентября 1939 года. Гитлеровцы, оккупировав западные территории, установили тут свой «новый порядок», жестоко эксплуатировали население, обирали его до последней нитки. И хотя до войны Советская власть просуществовала в западных районах только около двух лет, это не прошло бесследно. Люди здесь ждали Красную Армию с большим нетерпением. Мы, политработники, обязаны были ежедневно зачитывать жителям сводки Совинформбюро о положении на фронтах, рассказывать, как наши люди трудятся в советском тылу, чтобы обеспечить победу на фронте.

— Надо разъяснить также, — говорил комиссар, — чтобы при отступлении гитлеровцев жители прятались в леса и болота, иначе их вывезут в Германию на каторжные работы. Для этой цели надо сделать убежища, чтобы сберечь себя от бомбежки и артобстрела. Конечно же, следует прятать имущество и продукты, так как враг при отступлении забирает или уничтожает все подчистую.

Партизанским отрядам вменялось в обязанности взять под защиту местное население, своевременно отражать вражеские набеги на деревни и хутора.

Совещание длилось по тем временам долго — около двух часов. Возвратившись к себе, я застал свободных от поиска разведчиков вместе с командиром. Сюда уже доставили газеты и листовки для населения. В одной из них рассказывалось, как сберечь сельхозинвентарь и провести должный уход за посевами. Урожай, — говорилось в листовке, — люди будут собирать без надзора немецких оккупантов, весь он достанется хозяевам.

Я подробно доложил разведчикам, какие задачи поставлены перед партизанами в связи с успешным наступлением наших войск в Белоруссии, зачитал сводку Совинформбюро, в которой сообщалось, что Красная Армия ведет уличные бои за Полоцк, а передовые ее части устремились к Глубокому, то есть уже наступают на нашем направлении.

К вечеру возвратилась из разведки группа Якова Елецкого. Она контролировала Шарковщину и дороги из Глубокого на этот поселок. Елецкий был обеспокоен тем, что как в самом горпоселке, так и на шоссе началось большое движение вражеских войск. Гарнизон в Шарковщине удвоился, а то и утроился, там появилось много танков и артиллерии. Вокруг Шарковщины спешно возводились укрепления. Устанавливались зенитки. Гитлеровцы согнали на строительство все население. Уже установлена батарея и на мосту через Дисну. Возле него и по левому берегу отрывались траншеи, устанавливались минометы и артиллерия.

По всему было видно, что войска вермахта в срочном порядке укрепляли свои позиции на Дисне. До сих пор такого движения противника не наблюдалось, и мы с Иваном Митрофановичем Поповым обратили на это особое внимание. Затем с помощью Якова Елецкого нанесли на карту все данные и пошли к Фидусову. Эти сведения следовало немедленно передать по радио в Белорусский штаб партизанского движения. Думалось, хорошо было бы, если бы авиация нанесла массированный удар по скоплению войск как в самой Шарковщине, так и по шоссейной дороге из Глубокого. Командир отряда тут же вместе с Поповым отправились к комбригу. Как мне потом рассказал Иван Митрофанович, такие же сведения доставила разведка других отрядов. Комбриг приказал усилить наблюдение за противником в районе Шарковщины.

В ночной поиск на этот раз пошли всей группой, взяли с собой и трех пулеметчиков. Погода была весь день жаркая, вот уже более двух недель люди изнывали от зноя и пыли. Если двигались человек тридцать, она стояла тучей. Это сильно демаскировало, поэтому до Шарковщины мы пробирались вдоль дороги. Фашистских самолетов не боялись, их не было даже видно, а вот советские стали появляться все чаще и чаще.

Когда уже подходили к Шарковщине, стали свидетелями, как наша авиация бомбила фашистский гарнизон в поселке и вражеские колонны на дороге из Глубокого. Больше часа обрабатывали их наши самолеты. Это помогло нам быстрее пройти к намеченной цели, переправиться у самого поселка через Дисну и выдвинуться к шоссейной дороге возле деревни Малонка. И все же, несмотря на бомбежку, войска оккупантов двигались сплошным потоком.

Заняв удобную позицию, решили нанести удар из засады. Сначала на наш огонь не обратили внимания: его заглушал лязг гусениц и рокот моторов. Когда же стали падать сраженные наповал солдаты, враг как бы проснулся, огрызнулся сильным минометным и пулеметным огнем.

В планы разведки не входило ввязываться в затяжной бой. Мы отползли назад за высотку, спустились к маленькой речушке, затем переплыли Дисну и вышли на свою дорогу.

Коротка июньская ночь. На рассвете в пыльном кустарнике остановились на привал. Вскоре из-за леса поднялось яркое солнце: день опять обещал быть жарким.

Часов в восемь утра вдали над шоссе появились наши штурмовики и начали утюжить дорогу, по которой по-прежнему нескончаемым потоком отступали вражеские части. Мы уже передохнули и отправились в путь, а самолеты все шли и шли новыми волнами. Настроение у нас было преотличное. По сути, мы впервые воочию увидели, как бежит враг.

Фидусову доложили все подробности и сошлись на одном: надо ударить по противнику не только силами разведки, но и всех стрелковых подразделений. Опять Макар Филимонович с Поповым поскакали в Алашки. Спустя некоторое время Иван Попов возвратился один, привез свежую сводку и газету «Правда». В сводке сообщалось, что 26 июня 1944 года войска 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов освободили наш родной Витебск, а 27 июня войска 3-го Белорусского — город Оршу. Также узнали, что в окруженном со всех сторон Полоцке ведутся уличные бои. «Правда» писала о боевых действиях союзников после долгожданного открытия второго фронта. Но они все еще продвигались… ярдами. Нас очень злило, что даже сейчас, когда основные войска Германии сражаются на наших фронтах, союзники не могут усилить удары и отвлечь на себя часть соединений противника. Используя привезенные материалы, я провел короткую беседу, на этот раз с полным составом разведки.

После политинформации Попов объявил разведчикам, что командование бригады приняло решение сегодня ночью нанести удар по Шарковщине и занять ее. Позже, наедине со мной, Иван Митрофанович высказал, однако, сомнение в успехе операции. Он считал, что идти с партизанским оружием против фронтовых, пусть даже отступавших, частей не имеет смысла — понесем большие потери. Кому, как не разведке, реально оценить сложившуюся обстановку, определить силы врага и степень организованности его отступления?! Мы ведь видели, что фашисты не бежали в панике, а отступали планомерно, оказывая при этом яростное сопротивление. Поэтому и я занял позицию своего командира. Но приказ есть приказ. Хотя в глубине души была надежда, что командование бригады изменит свои намерения. Командиры отрядов, разведки которых также вели наблюдение, скажут свое веское слово.

После обеда появился Фидусов и сразу вызвал к себе командиров взводов и политруков, приказал готовить личный состав для проведения боевой операции по разгрому гарнизона в Шарковщине. Согласно плану, отряд должен занять исходный рубеж за Дисной, примерно на том месте, где прошлой ночью наша разведка обстреляла из засады колонну противника.

Поотрядно вышли после полудня. К наступлению сумерек сосредоточились в кустарнике неподалеку от реки, ожидая темноты. Вперед выслали группу Григория Гусакова проверить подходы к реке и место, где намечалась переправа. Группа долго не возвращалась, и разведчики заволновались. По расчетам, если все благополучно, как в прошлую ночь, она должна уже вернуться. Даже если на пути появился противник и ей пришлось вступить в схватку, то и в таком случае разведчики дали бы знать о себе. Стрельбы, однако, в том направлении не слышно, значит, группа Гусакова все же не обнаружена.

Вдруг зашелестели кусты, раздался окрик часового:

— Стой! Кто идет?

Вернулись наши разведчики. Уже по лицу Григория понял: случилось что-то непредвиденное. Так оно и оказалось. С большим трудом на рассвете его группа подошла к реке, где намечалась переправа. Но везде по берегам Дисны, вверх и вниз по течению, заняли оборону фронтовые части. Они строили укрепления, устанавливали артиллерию, минометы, рыли траншеи. О том, чтобы подойти к гарнизону и занять исходные позиции для атаки, не могло быть и речи.

Фидусов, Попов и Гусаков отправились к комбригу, а отряд остался на месте. Ночь была душная. На востоке слышалась артиллерийская канонада, небо кровянило зарево. Предполагали, что это шли бои за Глубокое, как раз на нашем направлении. Советские самолеты непрерывно висели в воздухе и бомбили отступавших. Вот снова появились они над Шарковщиной, повесили осветительные бомбы и наносили удары по скоплению вражеских войск. При свете «фонарей» мы видели, как мечутся по улицам поселка немецкие солдаты, маневрируют танки и автомашины — в спешке ищут укрытия от бомбежки. Да, это им не 41-й! Мы поменялись местами. Теперь они искали спасения от наших пуль и бомб.

Мои размышления прервал Иван Митрофанович. Он только что прибыл с КП. Сказал, что наступление на Шарковщину отменили. Взвесив последние разведданные и сложившуюся к этому моменту обстановку, Н. А. Сакмаркин принял новое решение: нанести удар по отступавшим войскам не в укрепленной Шарковщине, а где-нибудь на шоссе. Так будет меньше потерь.

3

Чтобы не дать отступавшему противнику прорваться в козянские леса и по пути грабить население, опустошать территорию, утром отряды возвратились на свои места и заняли прежнюю оборону по линии Горбуны — Петровичи — Чесловово — Пялики. А мы вместе с бригадными разведчиками направились к шоссейной дороге искать подходящее место, чтобы перерезать ее, оседлать всеми отрядами и удерживать до подхода наших регулярных частей.

Неподалеку от Шарковщины по шоссе на Воропаево разведка остановилась и замаскировалась в густом кустарнике, а троих бойцов отправили к самой дороге посмотреть, что делается на ней.

Лежим на небольшой прогалине, негромко переговариваемся. Сюда доносится сплошной гул моторов на шоссе. Внезапно слева раздвинулись кусты и, будто из-под земли, перед нами появилось четверо в красноармейской форме с автоматами на изготовку.

— Ни с места! Кто такие?

— Партизаны! — мигом схватив автомат, ответил Попов.

В тот же момент и мы ощетинились автоматами. Но тут произошло то, чего мы ждали целых три года! По какому-то трудно объяснимому чутью, присущему разведчикам, мы бросились друг к другу в объятия. Удивлению и радости не было конца.

Вот так мы встретились с армейскими разведчиками, которые тоже вели поиск вдоль шоссе. Они — фронтовики — все время взаимодействовали с партизанской разведкой.

— Мы уже имеем опыт распознавать вас, — сказал младший лейтенант, командир этой группы.

Красноармейцы стали угощать нас, достав из вещмешков сухой паек и даже НЗ — консервы и галеты, а мы — отварную говядину и черные сухари. «Неприкосновенного запаса» у нас не было, и вещмешки не такие, как у них, — не стандартные, не из зеленого фабричного полотна, а из самодельного, домотканого.

Когда прошла первая радость от встречи, младший лейтенант отозвал Попова и меня в сторонку, и мы обменялись разведданными. От него узнали, что бои идут уже в Шарковщине, противник отступает повсеместно. Сообщил он и о том, что армейское командование, отправляя группу на задание, сориентировало ее: в этих местах действуют большие партизанские силы. Вот почему младший лейтенант так смело пошел на встречу с нами.

В свою очередь мы рассказали ему, что ночью наша бригада намечает крупную боевую операцию — нанести удар по врагу на шоссе Воропаево — Поставы. Иван Митрофанович на карте командира армейской разведки сделал пометку предполагаемого места операции, планируемой партизанами.

Надо было спешить в отряд, чтобы побыстрее сообщить радостную весть о встрече с армейцами, передать сведения, полученные от них, о положении на нашем направлении. Фронтовики тоже торопились к своим с полученной от нас обширной информацией о наличии гарнизонов во вражеском тылу и характере их укреплений, о силах и расположении партизанских бригад, возможности взаимодействия с ними.

И вот мы в штабе отряда. Первым делом выложили на стол мясные консервы и галеты.

— Откуда? — удивился комиссар.

Только тогда рассказали о встрече с армейской разведкой и новостях, которые узнали от нее. Радость такая неожиданная, что на первых порах ни командир, ни комиссар не находили слов. Затем мы не успевали отвечать на их вопросы. Андрей Григорьевич тут же загорелся собрать митинг, чтобы сообщить партизанам долгожданную весть. Фидусов, однако, возразил: нужно ждать указаний из бригады. В это время как раз прибыл посыльный из штаба бригады — наше командование вызывали в Алашки.

Мы с Поповым направились к своим разведчикам. Догадывались, что в ближайшее время предстоит выступить на боевое задание. Но отдохнуть опять не удалось. Вскоре снова прибежал посыльный, командира и меня вызывали в штаб отряда.

Макар Филимонович распорядился готовить людей к маршу на боевую операцию, а разведке обеспечить головной дозор к деревне Косьтени, что неподалеку от шоссе Воропаево — Поставы. Именно здесь решили оседлать большак и удерживать его до подхода регулярных войск, не давая противнику отступать на запад.

Бригада вышла под вечер. Предстояло пройти около 30 километров, занять исходные позиции, а на рассвете встретиться с отступающим врагом. Через Дисну переправились в Василинах, где размещались отряды бригады имени С. М. Короткина, затем у деревни Детково приблизились к дороге на Козяны.

По большаку движения никакого не было, значит, с тыла удар нам не угрожал. По перелескам подошли к Косьтеням. В деревне все спокойно, но сюда уже отчетливо доносился шум и гул с шоссе, что вело на Поставы. Полным составом разведки пробрались поближе к дороге: по ней спешно и в беспорядке двигались неприятельские войска. Автомашины с орудиями ехали в два ряда, изредка проходили танки. Техника то и дело прижимала пеших к обочинам и даже сгоняла в кюветы. Изредка проезжали автомашины с зенитными установками, готовыми в любую минуту открыть огонь по самолетам или наземному противнику. Неподалеку от нас находилась железная дорога Воропаево — Поставы, оттуда отчетливо доносились паровозные гудки и какие-то взрывы. Пройдя вдоль шоссе вправо и влево, разведчики обнаружили окопы и бункера, в которых наготове сидели гитлеровцы. Видно, охраняли шоссе от партизан.

На рассвете неподалеку от нас прошло боковое охранение, но разведку не обнаружило. Здесь лес подступал к самому большаку, рельеф бугристый — о таком месте для засады можно только мечтать. Когда доложили обо всем Фидусову, он тут же повел нас к комбригу. Николай Александрович уже имел сведения от разведок других отрядов, и данные, полученные им о поведении противника, совпадали.

Рассвело. Над дорогой стояло облако пыли. Партизаны, вижу по лицам, как никогда, волнуются. Ведь предстоит тяжелый бой с регулярными фронтовыми, хорошо обстрелянными войсками. Эти от партизан не побегут, а скорее всего развернутся и вступят в схватку. Обидно умирать в такой радостный час… В поведении своих разведчиков в эти дни я заметил какую-то осторожность, граничащую чуть ли не с самосохранением. Многие прямо так и говорили: встретиться бы с Красной Армией, повидать родных и близких, а потом хоть к черту на рога! Вот поэтому люди несколько подавлены: нет обычных шуток, ухарства. Даже никогда не унывающий командир группы подрывников Павел Гаврилов приумолк. Он сосредоточенно связывал толовые шашки, готовил фугасы. Разведчики тоже молчали, вид озабоченный.

Тяжелы минуты перед боем, а перед последним — вдвойне. Не скрою, нелегки они были и для меня. Кому хочется погибнуть, да еще в конце войны! Наша семья уже заплатила большую цену: погиб отец, погибла сестра, а мать с двумя детьми скрывалась от расправы оккупантов и их приспешников. Не догадывается она о гибели Нины, не знает, где старшая дочь с мужем и малолетним сыном, жива ли средняя, Мария, ушедшая добровольно в армию. Не знает также ни обо мне, ни о Саше. Изнывает материнское сердце по каждому из нас. Как хочется встретиться с мамой, поговорить, как-то успокоить, приободрить!

Смотрю на командира: он тоже молча переживает. Больше года мы бок о бок сражаемся на самом острие — в разведке. Отлично понимаем друг друга с полуслова, с полувзгляда. Его тоже не балует судьба. Родные и близкие на Тамбовщине. С 1939 года не был на родине Иван Митрофанович. И там не знают, жив ли он. Письма-то писал, но ни слова в ответ.

Возвратился от шоссейки Иван Киреев. Там все по-прежнему, правда, движение стало интенсивнее, больше пошло техники — танков, артиллерии, автомашин с пехотой. Подошел к нам Александр Галузо. Он все время теперь с разведкой. Вскоре явился посыльный от Фидусова — тот требовал разведчика. Нужно было провести взвод Ильи Шевлюги к дороге. Значит, уже принято окончательное решение нанести удар. Илья Владимирович — человек неторопливый, рассудительный и хладнокровный. Высокий, стройный красавец с вьющимися волосами, он был душой подразделения, его любили партизаны за храбрость и смекалку в бою. Побеждал командир взвода умом, притом всячески оберегал своих людей. Проводить к большаку взвод Шевлюги послали только что возвратившегося оттуда Ивана Киреева.

Следом за этим взводом отправились и другие отряды. Словом, вся бригада начала подтягиваться к дороге, в том числе и мы.

Тем временем над дорогой появились наши штурмовики и начали обрабатывать шоссе. Над нами самолеты делали разворот и снова пикировали на дорогу, забрасывая ее бомбами, «эрэсами», непрерывно строча из пулеметов. Вдруг в том месте, куда только что ушел взвод Ильи Шевлюги, началась сильная перестрелка. Отчетливо доносились перестук нашего «дегтяря» и автоматные очереди. Через минуту вдоль всей дороги уже полыхал бой, били пулеметы, автоматы, рвались гранаты. По нас ударили из минометов, правда, мины рвались с большим перелетом.

Ответный сильный огонь так же прекратился внезапно, как и начался. Только изредка рвались одиночные мины да автоматные очереди слышались то в одном, то в другом месте. Враг не ввязывался в бой, лишь огрызался огнем, продолжая движение. Противник понимал, что, сцепись он с нами, на шоссе образуется пробка — отличная мишень для штурмовиков, да и отступление задержится.

Неожиданно к непрерывному гулу моторов на шоссе добавился какой-то надрывный стальной грохот. Доносился он с тыла. Фидусов с опаской прислушался. Затем приказал:

— Федотов, бери людей и жми навстречу. Узнай, что там такое. Может, немецкие танки.

Я взял с собой первых попавшихся на глаза ребят. Помчались на лошадях. Только выскочили из леса, как увидели пыльную тучу над дорогой, ведущей в Поставы. Не облако, а именно тучу, и отчетливо услышали лязг гусениц. В том, что шли танки, сомнения не было. Хотел послать Капитона Григорьева предупредить своих, но передумал. Танки, конечно, но чьи они? В таком случае спешить нельзя, надо выяснить.

Мы свернули с дороги, спешились. Коней оставили в кустах, а сами — к дороге. Вот из-за поворота вынырнул первый танк, за ним второй, третий, шестой…

Немецкие танки мы знали, но такие машины видели впервые. Вдруг головной танк остановился во впадине, тут же открылся люк башни и оттуда показался человек в черном танкистском шлеме. Он огляделся, видно, сверял местность с картой, и весело крикнул:

— Подготовиться, подходим к шоссе!

Голос-то родной, русский, и мы стремглав скатились к машине.

Танкист поднял автомат, властно окликнул:

— Кто такие?

— Партизаны! — кричу счастливым голосом. — Свои! Свои!

Танкист спрыгнул с башни, и я обнял его. Между тем замечаю: Капитон уже галопом помчался к своим. Молодец, сообразительный!..

Затем обнимаю других танкистов. Целуемся, жмем руки, а слов-то нет: огромная радость перехватила горло! Наконец объяснил:

— Там — наши. Никак не оседлать шоссе…

— Что ж, поможем! — и он вскочил на броню.

— Молодцы наши разведчики! Доложили точно, что партизаны здесь оседлают шоссе, — крикнул командир другому танкисту и залез в люк.

Машины тотчас же двинулись вперед. Пока мы подъехали к месту засады, они уже смели гитлеровцев с шоссе, гнали их по широкому лугу. Партизаны помогали им. А на дороге, в кюветах дымились искореженные автомашины, валялись трупы фашистов.

Движение по большаку было прервано. Часть наших танков пошла в сторону Постав, другая устремилась на Воропаево. Нам тут делать уже нечего, и отряды направились на свои прежние места. Настроение у всех было приподнятое, бодрое.

По пути в Жуковщину мы встретились с нашей армейской пехотой. Она — не та, что в сорок первом. Вся на автомашинах, хорошо вооруженная, продвигалась в сопровождении танков и под прикрытием с воздуха.

Пехота спешила. И все же первая автомашина остановилась, из нее сыпанули бойцы. Что тут было, трудно передать. Мы бросились друг к другу, обнимались, целовались и плакали от радости. И, конечно, искали земляков. Красноармейцы дарили нам свои пилотки, которые мы тут же надевали на головы.

Мы вошли в освобожденную Жуковщину, когда здесь, поджидая танки и артиллерию, остановилась воинская часть. После короткого отдыха наши войска двинулись на запад. Нам же предстояло помочь ликвидировать окруженную группировку в треугольнике Глубокое — Шарковщина — Воропаево.

Многие подразделения гитлеровцев, реально оценив создавшееся положение, выходили из лесу и сдавались в плен. Отдельные небольшие группы, состоявшие почти из одних офицеров и предателей, пытались вырваться из окружения. Они нападали на небольшие обозы, одиночные автомашины, убивали красноармейцев, грабили деревни, расстреливали сельчан. Эти без боя не сдавались, вступали в яростные схватки.

Почти месяц мы прочесывали окрестные леса. А 23 июля 1944 года бригаду имени В. И. Ленина расформировали. Многих моих боевых товарищей направили в действующую армию, некоторых — на восстановление разрушенного фашистами народного хозяйства республики, а меня — в распоряжение Витебского обкома партии.

* * *

По-разному распорядилась судьба моими боевыми товарищами.

Комбриг Николай Александрович Сакмаркин длительное время работал на советско-хозяйственной работе. Сейчас персональный пенсионер, живет в Витебске.

Комиссар бригады Антон Владимирович Сипко работал председателем Сиротинского райисполкома. Трудности военного времени отрицательно сказались на его здоровье. Осенью 1951 года он скоропостижно скончался, когда проводил заседание исполкома райсовета.

Командир нашего отряда Макар Филимонович Фидусов тоже скоропостижно скончался в той же самой Улле, которой так много было отдано сил во время войны.

Андрей Григорьевич Семенов, наш комиссар, работал вторым секретарем Сиротинского, а затем первым секретарем Кохоновского райкома партии. Немецкая пуля, засевшая в его груди при штурме Старого Погоста, сделала свое черное дело…

Иван Парфенович Щукин в настоящее время проживает в Браславе, персональный пенсионер. Здоровье, как говорится, неважнецкое, но не сидит сложа руки: его увидишь в школе и в трудовых коллективах, ему есть о чем рассказывать.

Иван Митрофанович Попов, мой командир разведки, работал председателем колхоза имени Урицкого. В трудное послевоенное время поднял это хозяйство, а затем уехал на родину, в Тамбовскую область. Дорогого мне человека, о котором я вспоминал почти что на каждой странице этой книги, уже нет в живых.

Владимир Федотович Иванов, пулеметчик, без которого мы, разведчики, не могли ступить и шагу, после освобождения Белоруссии по направлению Витебского обкома партии работал в органах МВД, теперь живет в Верхнедвинске.

Павел Николаевич Гаврилов, гроза немецких эшелонов, и в мирное время отличался творческой инициативой на советской и хозяйственной работе. Персональный пенсионер, проживает в деревне Цевьи Шумилинского района.

При расформировании бригады часть разведчиков ушла в действующую армию, тоже в разведку. На фронте погибли заместитель командира нашего отряда по разведке Александр Иванович Галузо, помкомвзвода Григорий Харапонович Гусаков, разведчики Алексей Денисов и Капитон Григорьев. Тяжело ранены Кирилл Гусаков, его младший брат Прокоп, бригадный разведчик Аввакум Гусаков. Там же были тяжело ранены мой спаситель Михаил Михайлов и командир отделения Яков Елецкий.

Военное лихолетье подорвало здоровье и наших разведчиц. Преждевременно ушли из жизни Анна Ивановна Митрофанова и Екатерина Никитична Лях.

Как и все подразделения разведки, мы несли большие потери. К моменту соединения с частями Красной Армии почти половина всего личного состава погибла в боях. Не было такого разведчика, который не имел бы ранения или контузии. Словом, никого пуля не обошла. Это естественно. Разведка всегда несла несравнимо с другими большие потери…

Собирая материал для книги, пришлось обращаться по многим адресам, использовать различные источники. К моему большому удовлетворению, везде и всюду я находил понимание и отзывчивость официальных органов и чуткость простых людей. Были установлены адреса родных и близких погибших бойцов и командиров. Многие из родственников ничего не знали о судьбах своих отцов, братьев, сыновей. Было трогательно получать ответы, в которых они сердечно благодарили за весточку. Многим из них установлены пенсии, льготы как членам семей погибших.

Только ради этого стоило проделать огромную, сложную работу над этой книгой. Если читатель найдет в ней что-то для себя полезное, для меня это будет самая высшая награда.


Оглавление

  • Предисловие
  • Еще повоюем
  • В «треугольнике»
  • День за днем
  • Особо важное задание
  • Под Уллой
  • И оружием, и словом
  • Обычная семья
  • Враг наседает
  • Юный разведчик
  • В обороне
  • Трудные дни
  • В западне
  • Прорыв
  • В новом районе
  • Рассвет над Дисной