КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 405331 томов
Объем библиотеки - 535 Гб.
Всего авторов - 146577
Пользователей - 92120

Последние комментарии


Загрузка...

Впечатления

DXBCKT про Дрейк: Поход (Боевая фантастика)

Когда-то «давным давно...» у меня уже была эта книга — поэтому увидев ее на распродаже, я ее тут же (по случаю) приобрел... Т.к «знаменитую черную серию» я пока отложил — решил наконец-то обновить свои ранние впечатления конкретно и о данном произведении...

Берусь спорить что кому-то эта книга покажется весьма прямолинейной — мол, ну о чем тут говорить? Очередная хроника о путешествии из пункта «А» в пункт «Б», с описанием «сопутствующих приключений»... Все так... но (все же) считаю (субъективное мнение) что тут скрыты и иные: более широкие толкования...
С одной стороны — группа наемников (сплоченная целью и лидером) готова идти буквально по трупам … любого кто (вольно или невольно) встанет у них на пути. Надо убрать погранцов (мешающих маршруту) — заразим смертельной пандемией их корабль и (заодно) всю планету... Надо утихомирить «тупых аборигенов» - устроим им кастрацию (в буквальном смысле)... Надо сменить власть на одной из планет — перебьем кучу гвардии, полиции и … мирных жителей (до этой самой «кучи»). Надо... в общем вы поняли.

С другой стороны — все это делается опять же «во благо»... Есть своя мотивация и «своя правда»... да и «оппоненты» тут отнюдь не так «чисты и белы»... Значит что? Цель оправдывает средства?

Самое забавное — что (в течение всей книги) решается вопрос: а как бы героине (наследнице дома) завоевать «свое место под солнцем» (ради чего собственно и затевалось это путешествие). Однако «после благополучного финала» (и убийства кучи родственников) героиня понимает что «воспользоваться плодами победы будет как-то некомильфо»... после чего и покидает планету под чужим именем. Нет — понятно что «она показала себя» и «в будущем» уже никто не осмелиться с ней не считаться... но она (уже видимо) поняла что столь высокое место ей в принципе особо и не нужно... И да! Потом героиня конечно может вернуться... но остался неотвеченным вопрос — а ради чего собственно и был этот «сыр бор и смертоубийства? Ведь «то что действительно ей было нужно» - всегда находилось с ней))

P.S Да и совсем забыл сказать что я (лично) по прочтении книги (не прочитав я резюме самого автора) не усмотрел бы никаких «аналогий» - с «замшелой истории из жанра греческой мифологии» о аГронавтах... (тьфу ты!) о АРГОнавтах))

P.S.S Так же немного позабавило «устаревшее преставление» (в стиле Р.Бредберри) о межзвездном карабле — как о ракете гиганского размера (взлетающей с земли прямо в космос и обратно)... Хотя... хрен его знает «как оно будет» на самом деле))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
PhilippS про Калашников: Снежок (СИ) (Фанфик)

Фанфик на даже ленивыми затоптаную тему. Меня не привлекло.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про серию Александр Агренев

Читывал я сие творение. Поддерживаю всех коментаторов по поводу разводилова в четвертой части. Общее мое мнение на писанину таково: ГГ какой-то лубочнокартонный, сотканный весь из порядочно засаленных и затасканных штампов. Обязательное владение рукомашеством и дрыгоножеством. Буквально сочащееся презрение к окружающим персоналиям, не иначе, как кто-то заметил, личные комплексы автора дали о себе знать. В целом, все достаточно наивно, особенно по части накопления капиталов. Воровство в заграничных банках, скорей всего по мнению автора, оправдывает ГГ. Подумаешь, воровство, это ж за границей! Там можно, даже нужно. Надо заметить, что поведение нынешнего руководства россии, оставило заметный след на произведении автора. Отравление в Англии Сергея Скрипаля с дочерью и Александра Литвиненко, в реальной истории, забавно перекликается с отравлениями и убийствами различных конкурентов ГГ на западе в книге. Ничего личного, это же бизнес, не правда ли? И учителя хорошие, то есть пример для подражания достойный. Про пятую часть ничего сказать не могу. Вернее могу - не осилил. В целом, устал вычитывать буквенные транскрипции различных звуков. Это отдельная песня претендующая на выпуск отдельного приложения, ну как сноски в конце каждой книги. Всякие "р-рдаум!", "схыщ!", "грлк!" и "быдыщ!" просто достали. Резюмируя вышесказанное - прочитать один раз и забыть. И то, только первые три книги. Четвертую и пятую можно не читать.

Рейтинг: -2 ( 1 за, 3 против).
nga_rang про Штефан: История перед великой историей (СИ) (Боевая фантастика)

Кровь из глаз и вывих мозга. Это или стёб или недосмотр психиатров.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Serg55 про Аист: Школа боевой магии (тетралогия) (Боевая фантастика)

осталось ощущение незаконченности. а так вполне прилично, если не считать что ГГ очень часто и много кушает...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Конторович: Черный снег. Выстрел в будущее (О войне)

Пятая книга данной СИ... По прочтении данной части поймал себя на мысли — что надо бы взять перерыв... и пойти почитать пока что-нибудь другое... Не потому что данная СИ «поднадоела»... а просто что бы «со свежими силами» взяться за ее продолжение...

Как я уже говорил — пятая часть является (по сути) «частью блока» (дилогии, сезона и т.п) к предыдущей (четвертой) и фактически является ее продолжением (в части описаний событий переноса «уже целого тов.Котова — в это «негостеприимное времечко»). По крайней мере (я лично) понял что все «хроники об очередной реинкарнации» (явлении ГГ в прошлое) представленны здесь по 2-м томам (не считая самой первой по хронологии: Манзырев — 1-я «Черные Бушлаты», Леонов — 2-3 «Черная пехота» «Черная смерть», Котов — 4-5 «Черные купола», «Черный снег» ).

Самые понравившиеся мне части (субъективно) это 1-я и 3-я части. Все остальное при разных обстоятельствах и интригах в принципе «ожидаемо», однако несмотря на такую «однообразность» — желания «закрыть книгу» по неоднократному прочтению всей СИ так и не возникало. Конкретно эта часть продолжает «уже поднадоевший бег в сторону тыла», с непременным «убиВством арийских … как там в слогане нынче: они же дети»)). Прибывшие на передовую «представители главка» (дабы обеспечить доставку долгожданной «попаданческой тушки») — в очередной раз получают.... Хм... даже и не «хладный труп героя» (как в прошлых частях), а вообще ничего...

Данная часть фактически (вроде бы как) завершает сюжет повествования «всей линейки», финалом... который не очень понятен (по крайней мере для того — кто не читал «дальше»). В ходе череды побед и поражений из которых ГГ «в любой ипостаси» все таки выкручивался, на сей раз он (т.е ГГ) внезапно признан... безвести пропавшим...

Добросовестный читатель добравшийся таки до данного финала (небось) уже «рвет и мечет» и задается единственно правильным вопросом: «... и для чего я это все читал?». И хоть ГГ за все время повествования уничтожил «куеву тучу вражин» — хоть какого-то либо значимого «эффекта для будуСчего» (по сравнению с Р.И) это так и не принесло (если вообще учесть что «эти вселенные не параллельны»... Хотя опять же во 2-й части «дядя Саша» обнаружил таки заныканные «трофейные стволы» в схроне уже в будущем...?). В общем — не совсем понятно...

Домой не вернулся — это раз! Линию фронта так и не перешел — это два! С тов.Барсовой (о которой многие уже наверно (успели позабыть) так и не встретился — это три... Есть конечно еще и 4-ре и 5... (но это пожалуй будет все же главным).

Однако еще большую сумятицу в сознанье читателя привнесет … следующий том (если он его все-таки откроет))

P.S опять «ворчу по привычке» — но сам-то, сам-то... в очередной раз читаю и собираю тома «вживую»)

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
lionby про Корчевский: Спецназ всегда Спецназ (Боевая фантастика)

Такое ощущение что читаешь о приключениях терминатора.
Всё получается, препятствий нет, всё может и всё умеет.
Какое-то героическое фентези.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

На веки вечные (fb2)

- На веки вечные 3.03 Мб, 390с. (скачать fb2) - Николай Семенович Семенов

Настройки текста:



Глава первая ЗА СТАРОРУССКУЮ ЗЕМЛЮ

1.

Сталинград. Конец декабря 1941 года. Берега Волги и город, протянувшийся вдоль реки на многие километры, лежат под белым покрывалом. Порывистый ветер гонит вдоль улиц свежую порошу, низко пригибает ветки прибрежного тальника. Над правым крутым берегом нависли тяжелые сугробы.

Человеку, только что попавшему в этот город, могло показаться, что люди здесь живут своей обычной, размеренной жизнью. Однако озабоченные лица сталинградцев, спешащих по своим делам, отсутствие шуток и смеха даже в самых людных местах, какая-то тревожная, настороженная тишина на улицах, десятки других явных и скрытых признаков вскоре убедили бы его в том, что люди города живут ожиданием чего-то грозного, неизбывно драматичного. Впрочем, в эти последние дни уходящего сорок первого они и сами не предполагали, что через несколько месяцев здесь развернется не имеющая себе равных в истории войн грандиозная битва, что земля эта станет легендарной, народ и город — героями, а слово "Сталинград" — символом несгибаемого мужества и самоотверженности.

Рядом с тракторным заводом, за невысоким каменным забором, жил и трудился, подчиняясь жесткому распорядку дня, учебный танковый батальон. Здесь ни днем, ни ночью, ни на минуту не прерывалась боевая учеба. Танковые экипажи, получив необходимые навыки действий на новой технике, а вместе с ними и сами боевые машины, тотчас же отправлялись, на фронт.

Сроки на переучивание были сжаты до предела, учебная нагрузка держала людей в чрезвычайном напряжении. Материальную часть изучали прямо в цехах и лабораториях завода. Особенно тяжело было на полевых занятиях. Стояли лютые даже для этих мест морозы, в степи свирепствовал ледяной ветер. Однако на трудности никто не сетовал. Да и могло ли быть иначе, если рядом, буквально через дорогу, трудился заводской коллектив, показывая пример самоотверженной, героической работы. Смены в цехах длились по двадцать часов. Многие рабочие вообще не уходили домой. Вздремнув часок-другой прямо здесь же, у станков, у конвейеров, они снова принимались за дело, важнее и обязательнее которого для них сейчас не было ничего.

На заводской Доске почета под призывом: "Станем на стахановскую вахту памяти В. И. Ленина!" каждый день обновлялись листовки. Вот одна из них: "Рабочие участка старшего мастера тов. Ракшенко т.т. Квитко В. М., Куклев С. Ф. перед Новым годом в течение пяти дней выполняли норму выработки на 200%. Тов. Нечкалин И., стахановец, слесарь, работал, не выходя из цеха, 39 часов, выполнил норму выработки на 640%. Тов. Олейников А. Н. свое рабочее место не покидал в течение 3-х суток".

В заводской многотиражке с таким мирным названием: "Даешь трактор!", вывешенной в специальной витрине, рассказывалось о военных буднях завода, и кто-то из танкистов вздохнул, прочитав один из свежих номеров:

— Ясное дело, на фронте тяжко, но далеко не малина и тут.

Очередной выпуск танковых экипажей. Последний день в учебном батальоне. Рано утром танкисты встали рядом с рабочими на главном конвейере, чтобы помочь им собрать тридцатьчетверки, на которых через несколько дней пойдут в бой. К вечеру новые машины, одна за другой, стали выезжать из заводских ворот к железной дороге, где у эстакады уже стоял под погрузкой состав. А когда танки были погружены на платформы, вдруг прозвучала неожиданная команда:

— Всем готовиться к новогоднему вечеру! Через тридцать минут личному составу быть в Доме культуры завода.

Команда танкистов удивила, кое-кто даже не поверил, Танки погружены, все готово к отправке на фронт, и вдруг — новогодний вечер!..

Но это было именно так. Дирекция, коммунисты и комсомольцы завода, выяснив, что эшелон отправится не раньше чем через два-три часа, решили пригласить на свое скромное новогоднее торжество и отправляющихся на передовую танкистов, с которыми они подружились и сблизились за это короткое время.

Бойцы пришли в Дом культуры, как и полагается военным, организованно, строем. Оркестр оборвал вальс и заиграл встречный марш. Все заторопились в фойе, где стояла пушистая елка. Она была украшена скромно, на скорую руку, однако выглядела довольно нарядно.

Гости сняли полушубки и по живому коридору прошли в зрительный зал. Здесь их приветствовал необычный Дед Мороз: в танковом шлеме, тулуп подпоясан командирским ремнем, на правом боку в деревянной кобуре макет маузера, на левом заткнуты за ремень две деревянные гранаты, за плечами большой вещевой мешок. В наступившей тишине он обратился к танкистам с такими словами:

— Друзья! Такое нынче время — уходящий сорок первый принес нам, Родине нашей много слез, бедствий. Но в году наступающем вражья сила сполна испытает наш гнев. На веки вечные запомнит она, на что способны люди советские. Богатыри земли русской! Вы идете на смертный бой, на подвиг ратный. Желаю вам духа крепкого! Да здоровья доброго! Да сил неисчерпаемых для битвы праведной!

Дед Мороз низко поклонился. Ему шумно поаплодировали.

Вышел вперед политрук Феоктистов.

— Спасибо вам, славные труженики тракторного! Знайте и помните, что ваши машины — в умелых и крепких руках. Клянемся вам бить фашистских захватчиков беспощадно. Во имя этого каждый из нас собственной жизни не пожалеет. Обрушим на оккупантов всю мощь гнева и ненависти нашей! Клянемся, товарищи!

Под сводами зала прокатилось глухое, как вздох:

— Клянемся!

Желающих выступить на этом стихийном митинге было много.

— Я уже для фронта стар,— сказал седой, болезненного вида мужчина,— но здесь, в тылу, отдам все свои силы для победы над супостатом. Пусть на фронте наши сыны знают, что их отцы и в заводском цехе не пощадят себя, как не щадят солдаты себя в бою...

Его Сменила пожилая работница. Говорила она тихо, но это был голос матери, и его услышали все:

— Сыны наши! Не для того мы растили вас, чтобы на смерть посылать. Но кому же, как не вам, защищать свой дом, родную землю? И вот мы просим, требуем от вас: бейте фашистское зверье так, чтобы и духу его не осталось! И помни каждый: погибнешь — мать поседеет, струсишь — умрет...

В дверях появился лейтенант Клочков. Поискав глазами, он увидел старшего лейтенанта Крапивина, начальника эшелона, и подошел к нему.

— Товарищ старший лейтенант, через час подадут паровозы. Отправление в двадцать три десять.

Сказал лейтенант тихо, но услышали его многие. Сразу же в зале наступила тишина. Через несколько Минут танкисты выстроились на одной стороне зала, а рабочие завода — на другой. Георгий Иванович Вехов, командир производства, поздравил рабочих и воинов с наступающим Новым, 1942 годом, поблагодарил танкистов за большую помощь в сборке машин и обратился нимсо словами, которые в эти минуты выражали мысли и чувства каждого:

С тракторного завода ушли на фронт лучшие его сыновья, к станкам на их место встали женщины, дети, вернулись в цеха престарелые ветераны. Их руками мы создаем могучие машины, которые вы завтра поведете в бой. Мы куем оружие для богатырей, и, вручая его вам, мы верим в вашу силу и мужество, верим в нашу скорую победу!

Под звуки марша танкисты покинули Дворец культуры. Все рабочие завода, кроме тех, кто находился в цехах, провожали их до эшелона...

Да, в ту новогоднюю ночь Сталинградский тракторной работал. Как, впрочем, и все заводы страны. И те, кто в тот вечер провожал на фронт танкистов, утром должны были сменить своих уставших товарищей. Поэтому не было привычного веселья, каким обычно отличается новогодняя ночь. Но была атмосфера уверенности в том, что наступающий 1942 год принесет наконец обнадеживающие перемены в исходе боев и сражений с гитлеровскими полчищами, приблизит нашу долгожданную победу.

Кто мог знать тогда, что цехи Сталинградского тракторного станут в сорок втором линией фронта...

2.

— Товарищ политрук, не скажете, на какой фронт едем?

— В Сталинграде нам выдали полушубки. Значит, едем не на юг,— уклончиво отвечал Феоктистов.

Эшелон находился в пути уже двое суток. Танкисты отдыхали, отсыпались. Утром третьего дня замелькали в приоткрытых дверях вагонов высокие дома, заводские трубы, пролеты железнодорожных мостов — начались пригороды большого города.

— Ребята, это же Москва-а-а!

Все бросились к дверям — большинство танкистов видели Москву впервые.

Столица скована морозом. Уже который день температура воздуха, колеблется между тридцатью и сорока градусами ниже нуля. Обычно на рассвете, а иногда с началом сумерек, дует обжигающий ветер. Тогда на огромных площадях вихрится снег, мечется поземка вдоль улиц. Днем стоит сравнительно тихая погода. Иногда даже выглядывает солнце. Пестро раскрашенные стены домов придают городу какой-то странный вид. Тротуары покрыты толстым слоем снега. Местами высятся сугробы. Заваленные снегом парки безлюдны, если не считать девушек в шинелях и полушубках, копошащихся около своих серебристых аэростатов. В дневное время улицы почти пустынны. Зато с наступлением темноты город оживает. Пешеходы и машины двигаются посреди мостовой. Иногда в тихую погоду долетают отзвуки далекой артиллерийской канонады.

Проезжает много военных автомашин. Проходят строем бойцы, ополченцы. Они одеты в белые полушубки. Слышатся железный лязг и рев танков. Они также спешат на передовую...

Несмотря на осадное положение, несмотря на усталость, вызванную беспрерывной работой на производстве и бессонными из-за воздушных тревог ночами, настроение у москвичей приподнятое: содержание сводок Совинформбюро не вызывает сомнений в победоносном завершении битвы под Москвой. Торжественный голос Юрия Левитана перечисляет все новые и новые села и города, освобожденные Красной Армией от врага. На плакате с призывом "Отстоим Москву!" кто-то размашисто, понизу, дописал: "Отстоим обязательно!".

Третий день января 1942 года. В учительской комнате четырехэтажного краснокаменного здания средней школы на Песчаной улице собрались командиры вновь формирующейся танковой бригады.

Посреди комнаты чадит продолговатая железная печка с выведенной в форточку трубой. Около неё свалены сырые осиновые дрова, стоит кастрюля с мелким мокрым углем.

В середине дня появился высокий, стройный, немногословный старший батальонный комиссар Григорий Васильевич Прованов, назначенный на должность комиссара бригады. Представившись, с каждым поздоровался, потом прошел к замерзшему окну, потрогал холодную отопительную батарею и спросил:

— Проверяли, нельзя нагреть?

— Меры принимаем, товарищ комиссар,— доложил начальник штаба бригады майор Александр Тимофеевич Мачешников. И тут же повернулся к двери: — Товарищ Юдин, сбегайте еще раз в котельную, выясните обстановку.

— Командир не прибыл? — спросил комиссар.

— Должен быть сегодня. Ждем.

Комиссар поинтересовался, где сейчас находятся и чем занимаются 149-й и 152-й танковые батальоны, на базе которых формируется бригада.

Мачешников ответил, подчеркнув при этом, что батальоны прибыли прошлой ночью из Владимира, однако без боевой техники.

— Вы у них были? — спросил Прованов.

— Лично нет. Там находятся начальники служб.

— Надо побывать. Поедемте вместе.

Вначале поехали в 152-й, который располагался в помещении школы неподалеку от станции метро "Сокол".

В одном из классов за столом сидел суровый на вид человек с густыми, сросшимися на переносице бровями. Это был старший лейтенант Жуков, заместитель командира 152-го танкового батальона по строевой части. Здесь же находились комиссар батальона старший политрук Набоков и начальник штаба[1] капитан Кривцов.

Они беседовали с прибывшей на должность старшего военфельдшера батальона Марией Кузнецовой. Замкомбата в разговоре участия не принимал.

Командиров несколько смущал возраст фельдшерицы — ей только что исполнилось восемнадцать. Сама маленькая, хрупкая, детская улыбка на простодушном лице,— ей и шестнадцати не дашь. Поэтому спрашивали девушку с пристрастием — случалось, молодежь прибавляла себе годик-другой, чтобы попасть на фронт. Однако документы были в порядке: родилась в 1923 году в городе Тарусе, Калужской области, окончила Серпуховское медицинское училище.

Мария, плохо справляясь с волнением, старалась все же отвечать уверенно. Во всяком случае, правдиво.

— Не испугаетесь, когда начнут рваться мины, бомбы?

— Не знаю...

Действительно, как иначе ответишь на такой вопрос, если ни разу в бою бывать не приходилось.

— А что будете делать с раненным... ну, положим, в ягодицу? — с озорной улыбкой спросил Кривцов.

Лицо Маши налилось краской.

— Известное дело, перевязывать...

— Да? И как же?

Девушка разозлилась: за ребенка, что ли, принимают! Ответила с вызовом:

— Очень просто. Перевяжу как положено и на прощание посоветую, чтобы впредь противника грудью встречал, а не...

Набоков и Кривцов от души рассмеялись. Даже хмурый Жуков, который, казалось, не прислушивался к разговору, не сдержал улыбки.

В этот момент в класс вошли комиссар и начальник штаба бригады. Жуков отдал рапорт, представил комиссару присутствующих мужчин.

— А девушка? — спросил Прованов. – Не она ли вас рассмешила?

— Старший военфельдшер Кузнецова! — приняв положение "смирно", представилась Маша.

Величать?

— Мария Федоровна.

Прованов окинул девушку внимательным взглядом, и Маша поняла, что комиссар бригады тоже не в восторге от такого пополнения. На всякий случай она ершисто подобралась, как зверек, ожидающий нападения.

— А как с медимуществом? — спросил комиссар.— Имеется ли у вас на первый случай хотя бы санитарная сумка?

Товарищ старший батальонный комиссар, разрешите доложить! Имеется все, все! Только что пригнала "санитарку". Медимущество — полный комплект: спальные мешки, чехлы, одеяла, носилки в машине новенькие. Даже дали химические грелки. Пробовала: бросишь в них снежку — и нагреваются!

Сидящие за столом с удивлением переглянулись.

— Товарищ Кузнецова, почему же вы об этом нам не доложили? — щелкнув пальцем по столу, спросил Жуков.

— А вы меня об этом и не спрашивали, товарищ старший лейтенант! — обиженным тоном проговорила Маша. — А на другие вопросы я ответила.

Жуков чуть смутился: права ведь девушка!

Мария Фёдоровна,— удивился Прованов,— как же вам удалось так быстро добыть все это богатство?

— А очень даже просто,— бойко ответила Маша.— Как получила предписание о назначении в батальон, сразу же, чтобы не терять времени, побежала на медицинскую базу. Спрашиваю: "Наряд на медимущество для сто пятьдесят второго есть?" Отвечают: "Есть". —"Можно получить?" — "Получай".

— Так-таки и "получай", без доверенности?

— Меня там знают по работе в двести девяносто восьмой авиационной базе. Доверенность я обещала привезти после.

— Да с такими кадрами можно в любую драку! — довольный ее докладом, воскликнул Прованов. — А раненых-то видели?

— Приходилось, товарищ комиссар. Первую перевязку сделала летчику Талалихину.

— Ну-ка, расскажите.

Маша охотно исполнила просьбу.

Ночью седьмого августа наши истребители вылетели по тревоге на перехват, а когда вернулись, меня срочно вызвали на аэродром. Сращиваю "Кто из вас ранен?" А они вместо ответа посмеиваются. "Если,— говорю,— вызвали, чтобы посмеяться, то яи на самом делёкого-нибудь из вас пораню".— "Не сердись, сестренка,— подошел ко мне Талалихин.— Перехватика бинтиком царапину". У него было пулевое ранение в правое предплечье и ожоги обеих рук.

Комиссар выслушал и сказал серьезно:

— Ваша работа, Мария Федоровна, уже теперь заслуживает всяческой похвалы. За один день вряд ли кто мог сделать больше. Что касается фронтовой жизни, то, думаю, при такой находчивости освоитесь быстро...

Разговор комиссара с военфельдшером прервал вошедший в класс командир 152-го танкового батальона Карп Петрович Иванов, одетый, как и все, в новый полушубок.

После короткого обмена мнениями с ним комиссар и начальник штаба отправились в Сокольники в 149-й танковый батальон. Там в двухэтажном здании какого-то учреждения как раз проходило партийно-комсомольское собрание. Это было кстати. Прованов в течение тридцати минут смог познакомиться со всем партийным активом подразделения. Он и сам выступил на собрании. Затем, дав несколько неотложных указаний комбату майору Ложкину и старшему политруку Комиссарову, Прованов и Мачешников возвратились в штаб бригады.

Только сели поужинать, открылась дверь, и вошел высокий, сухощавый, запорошенный снегом человек.

— Пошел снежок,— неожиданно тонким голосом проговорил вошедший. И представился: — Подполковник Агафонов, командир шестьдесят девятой танковой бригады. Имя и отчество — Василий Сергеевич.

За спиной подполковника стоял старшина.

— А это Забара, Ефим Абрамович, мой адъютант,— указал на него Агафонов.

В свою очередь представились комбригу комиссар, командиры штаба. За ужином познакомились блинке. Поговорили о новогоднем поздравлении Председателя Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинина, опубликованном в печати 1 января 1942 года, о статье Ванды Василевской "Ненависть", напечатанной в новогоднем номере "Красной звезды".

Командир бригады внимательно выслушал информацию комиссара и начальника штаба о положении дел в батальонах, расспросил каждого о его жизни и службе, о том, кому и где довелось воевать. Рассказал и о себе. Все уважительно посматривали на сверкавшие на гимнастерке комбрига два ордена Красного Знамени и орден Монгольской Народной Республики. Да, перед ними сидел человек с богатевшим боевым опытом. Перспектива воевать под началом такого командира рождала у присутствующих уверенность и добрые надежды.

3.

Задачи, связанные с формированием бригады, несмотря на безмерно сжатые сроки, были решены успешно, и ночью 18 января, погрузившись на станции Люблино, танкисты двумя эшелонами двинулись к фронту.

Тяжелогруженые поезда с окружной железной дороги повернули на Октябрьскую. Все поняли: северное направление.

...Поначалу в вагоне было тихо, если не считать дробного перестука колес. Люди молча смотрели в незакрытый проем двери, думали о чем-то своем, вздыхали — говоритьне хотелось. С одной стороны, после напряженнойработы по погрузке на платформы техники каждый чувствовал сильную усталость, с другой—причин для особой душевной бодрости не было: хотя начавшееся в декабре контрнаступление наших войск под Москвой переросло в общее наступление, фашистские войска, тем не менее, находились от столицы не так-то еще далеко. Это беспокоило всех.

Потом, когда первые минуты и километры пути миновали, то в одном, то в другом углу вагона начали возникать, как язычки пламени в долго не разгоравшемся костре, разговоры. Те из бойцов, которые уже не раз побывали в танковых атаках, отмечены боевыми наградами, успокаивали себя и товарищей, возлагая надежды на новые танки Т-34. Ну, а новичков, естественно, волновала мысль о том, каким будем для них первый бой. Они подсаживались к бывалым танкистам, чтобы послушать их рассказы.

Много танкистам поведал сам командир батальона майор Иванов. Всем своим безупречным внешним видом, ровной строгостью и благожелательностью к людям он снискал к себе уважение и доверие подчиненных. И ему было о чем рассказать им. За его: плечами — пятнадцать лет службы в армии. В 1941 году, после окончания Военной академии моторизованных и механизированных войск, командовал на Западном фронте танковой ротой. Награжден орденом Красной Звезды.

— Товарищ майор, за какие подвиги полагается орден Красной Звезды? — спросил механик-водитель Федоренко.— Вы вот, например, за что получили?

— Полагается,— усмехнулся комбат. — В бою полагается не думать о наградах. А я Красную Звезду получил за участие в разгроме танковой колонны врага. Если интересуетесь, то могу рассказать поучительный эпизод этого боя.

Танкисты тотчас же сгруппировались вокруг командира...

А в другом вагоне в центре внимания был политрук роты Феоктистов.

— Обратите внимание, товарищи,—говорит он,— проезжаем станцию Крюково. Слева — деревня того же названия. Я тут в октябре—ноябре воевал. Она несколько раз переходила из рук в руки, но дальше Крюково враг не прошел. Когда мы, танкисты, оказались без машин, то дней десять сражались в окопах вместе с нашими стрелковыми подразделениями. Тяжело было и вон там, западнее, под Волоколамском. Захватчики при поддержке танков предпринимали атаку за атакой. Именно Здесь, у разъезда Дубосеково, совершили свой бессмертный подвиг двадцать восемь истребителей танков из дивизии генерала Панфилова...



Через двое суток воинские эшелоны прибыли на станцию Крестцы. Стало известно, что танковая бригада входит в состав Северо-Западного фронта которым командовал генерал-полковник П. А. Курочкин. Не многим тогда было известно, что в начале января сорок второго войска этого фронта должны были нанести два удара. Первый — на правом крыле во взаимодействии с Волховским фронтом в направлении Старой Руссы с последующим продвижением на Сольцы и Дно и второй — на левом крыле из района Осташково во взаимодействии с Калининским фронтом во фланг и тыл группировки противника.

На станции в один из вагонов вскочил представитель командующего бронетанковыми войсками фронта подполковник Захаров.

— Имейте в виду, Крестцы почти через каждый час подвергаются налету авиации противника, — предупредил он.— Передайте остальным.

На улице — мороз градусов под сорок. А ночь лунная, светлая... .

Выгружались спешно и, насколько это было возможно, скрытно. А после разгрузки получили еще роту танков КВ.

26 января танковые батальоны начали марш. Сгущались зимние сумерки. Мороз не отпускал. Тяжело танкистам. Внутри стальных коробок, двигавшихся с приличной скоростью, зверский холод пробирал до косней. Дорог нет. Сплошной стеной стоит нахохлившийся лес, разрезанный узким извилистым коридором, который отмечен тонким пунктиром на крупномасштабной карте. Летом — проселочная дорога. А сейчас... За каждым танком поднимается снежное облако, оно врывается в открытые люки механика-водителя и командира экипажа.

Проехали несколько больших и малых, почти безлюдных деревень. Избы занесены до самых окон. В двух местах пришлось наскоро соорудить настилы при переходе через маленькие речки.

На рассвете первая колонна танков вышла к реке Ловать.

Командир бригады спрыгнул с танка в глубокий Снег. За ним последовал адъютант, он же командир танка Забара.

— Разыщи-ка начальника штаба,— приказал ему Агафонов.

— Я здесь, товарищ подполковник! — Мачешников стоял за спиной комбрига.

— Ну моро-о-оз! — протянул Агафонов, энергично похлопывая себя по бокам.— Приходится бежать впереди танка.

Да, так и было: бежали по сугробам впереди танков, чтобы согреться. Именно впереди, иначе гари надышишься.

— Александр Тимофеевич,— распорядился подполковник.—Находитесь здесь и встречайте танки. Проверьте, чтобы тщательно замаскировали не только технику, но и следы. В восемь пятнадцать комбатов ко мне. Ефим! — повернулся он к адъютанту.- Принеси, пожалуйста, планшетку с картой, а машину ставь под ель.

Подошли двое в покрытых наледью маскхалатах.

— Товарищ подполковник! Переправа для танков построена,— доложил один из них.

Это был помощник начальника штаба бригады по разведке капитан Горбенко. Рядом с ним стоял начальник инженерной службы бригады воентехник первого ранга Козлов. Они сюда приехали на сутки раньше вместе с представителем командующего бронетанковыми войсками фронта подполковником Захаровым.

Комбриг одобрительно кивнул и, развернув карту, пробежал по ней глазами.

— Находимся против населенного пункта Березицко,— отметил он.— Так, товарищ Горбенко?

— Так точно!

— А кто там сейчас обороняется?

— Седьмая стрелковая дивизия полковника Бедина,— ответил Горбенко.

— С общей обстановкой знакомы?

Капитан понимал: все эти вопросы заданы скорее с целью проверить осведомленность бригадного разведчика, чем пополнить свои сведения об обстановке,— комбриг и без того ее знает. Ответил, однако, четко и обстоятельно:

— В штабе дивизии мне сообщили, что наступление войск фронта началось еще седьмого января. Благодаря внезапности наши войска в течение двух дней продвинулись вперед до пятидесяти километров. Однако Старую Руссу освободить не удалось. А на левом крыле, несмотря на тяжелые условия местности, сильные морозы и глубокие снега, за двенадцать дней наши части продвинулись на сто сорок километров и овладели рядом мощных узлов вражеской обороны.

— Как ведет себя авиация противника?

— В летную погоду — довольно активно гоняются за каждой машиной. Как только за верхушки деревьев не задевают!..

— В Краскове были? — Комбриг указал на карте населенный пункт.

— Были. Там имеются оставленные какой-то частью землянки. Правда, их надо слегка подремонтировать,— доложил Горбенко.

— Хорошо,—сказал командир бригады,—А теперь давайте посмотрим работу саперов.

Комбриг со своим адъютантом, Горбенко и Козлов по узкой тропе направились к опушке леса, метрах в семидесяти от которой находилась переправа.

Когда подошли к реке, их догнала тридцатьчетверка лейтенанта Соколова. На борту танка стояли комиссар бригады Прованов, начальник штаба Мачешников, помощник комбрига по технической части Тонов и комбаты Иванов и Ложкин.

Ширина реки Ловать в этом месте колеблется между сорока и пятьюдесятью метрами. Поперек ее серой лентой тянется проложенный на двух стальных тросах настил из бревен. На той стороне реки чернеют постройки деревни Березицко.

— Нам ведь, Григорий Васильевич, Ловать не миновать... Может, пропустим пробную машину? — повернулся комбриг к комиссару.

— Пусти Соколова. Пока совсем не рассвело, надо попробовать.

— Тут, товарищ комиссар, самый узкий, но зато и глубокий участок,— заметил Горбенко.

— Ну что ж, вперед? — глянул комбриг на Соколова.— В машине оставьте механика-водителя, остальным двигаться позади танка, на удалении. Сами идите впереди, направляющим.

Танк прошел по настилу с десяток метров, и тут, словно выстрелив, лопнул правый трос. Ломая лед, машина сползла в воду. Люк механика-водителя Федорова был открыт, но внутрь с силой хлынула вода, и он, попытавшись покинуть танк, застрял. Сбросив полушубок, лейтенант бросился на помощь. К счастью, танк не перевернулся, сел на корму. Лейтенанту и механику-водителю помогли выбраться на лед, немедленно поместили их в натопленную машину технической помощи.

— Я готов нырнуть в ледяную воду,— сказал кто-то из саперов.

— Нырнуть? А трос за корму подцепить сможешь?— спросил его Агафонов, и по тому, насколько серьезно прозвучали эти вопросы, солдат понял, что слова насчет троса он может, и даже обязан, рассматривать как приказ.

— Так точно, товарищ подполковник, могу!

Парень быстро разделся, обвязался страховочным фалом и прыгнул в воду. Четыре раза нырял и наконец заарканил крюк тяжелым танковым тросом.

На вопрос комбрига, кто он и откуда, сапер, стуча зубами, ответил:

Андрей Прокопенко, с Полтавщины.

Буксируемая двумя танками провалившаяся в реку машина Соколова была вытащена. Воентехник первого ранга Козлов получил от комбрига приличную взбучку за лопнувший трос и категорический приказ надежно укрепить настил.

4.

День прошел без особых событий, и с наступлением темноты началась переправа. К двенадцати ночи штаб бригады и танковые батальоны сосредоточились в лесу восточнее Красково. Здесь и началась непосредственная подготовка к предстоящим боям.

...Комиссар батальона Набоков, дав указание парторгам и комсоргам рот на проведение открытого партийно-комсомольского собрания, решил проконтролировать работу хозяйственников. И сразу обнаружил непорядок.

— Почему кухню расположили среди танков? Здесь мы запрещаем жечь костры, а вы целый смолокуренный завод обосновали!

И, словно подкрепляя обоснованность тревоги комиссара, надрывно завыла сирена.

— Во-о-озду-ух!..

Повар мгновенно бросился под свою кухню. Тучный, высокий, в толстом полушубке, он легко вклинился между колесами, зато после отбоя не мог вылезть обратно. Пришлось трем солдатам поднимать кухонную технику. Нашлись, конечно, и зубоскалы.

— Кто испуган, тот наполовину побежден,— заметил Набоков, рассматривая смеющимися глазами изрядно перетрусившего кашевара.— Это, между прочим, Суворов сказал. И, между прочим, о военных поварах тоже.

После ужина в построенном на скорую руку между двумя танками большом шалаше собрался личный состав батальона. Комбат напомнил бойцам об особенностях наступления в лесисто-болотистой местности в условиях морозной зимы, о тех больших трудностях, которые предстоит преодолеть всем без исключения — и рядовым танкистам и командирам, сказал, какого рода помощь он, командир батальона, ожидаетот коммунистов и комсомольцев.

А потом слово взял комиссар.

— Через месяц страна будет праздновать двадцать четвертую годовщину Красной Армии,— сказал он.— А в праздники положено дарить подарки. И свой подарок Ждет от нас, танкистов, Родина-мать. Спросите, какой именно подарок? Скажу какой: это — освобожденная нами земля советская, это — вызволенные нами из фашистской неволи деревни, села и города наши. Там,— Набоков повысил голос, показал рукой на запад, — в наших домах хозяйничают оккупанты, там, не дождавшись нас, умирают отцы и матери, наши жены и дети. И нет нам покоя, нет нам праздника, покуда фашисты на советской земле! Завтрашний бой, нашс вами первый бой, должен стать началом пути к Берлину!..

Утреннее безмолвие в лесу. Конец января. После ночного снегопада деревья обновили свои белые шубы. На опушке, на полянах, в оврагах подросли сугробы.

Воины бригады выстроились на лесной поляне. Все в белых полушубках, а танкисты, кроме того, в меховых танкошлемах. На правом фланге 152-го танкового батальона стоят его командир майор Иванов и комиссар старший политрук Набоков. Дальше — 149-й танковый батальон. Комбат майор Ложкин и комиссар старший политрук Комиссаров о чем-то назидательно толкуют бойцам первой шеренги.

Вид у людей бодрый, подтянутый. Все ждут командира бригады.

Наконец подъехал на своем КВ и он сам, комбриг. На башне танка — Боевое Знамя. Подполковник Агафонов и старший батальонный комиссар Прованов легко спрыгнули с машины. Лица у воинов светлы и суровы: первый раз видят они Боевое Знамя — святыню бригады. Теперь под этим Знаменем им предстоит сражаться с немецко-фашистскими захватчиками за честь и независимость родной страны. Для кого-то из бойцов этот, теперь уже близкий, первый бой станет и последним. Немало могил останется на долгом пути к Победе...

Да, в этот тихий морозный день никто из стоявших на поляне не знал, да и, конечно, не мог знать, что свое Боевое Знамя воины бригады пронесут, через многие страны Европы, через Гоби и Большой Хинган и войну завершат в Порт-Артуре, что их танковая бригада станет гвардейской и заслужит почетные наименования Житомирской и Венской, а на Знамени ее засияют два ордена Красного Знамени, ордена Суворова и Кутузова. И что под этим Знаменем вырастут двадцать два Героя Советского Союза, десятки тысяч воинов удостоятся государственных наград.

Раздалась команда:

— Смирно-о-о! Равнение — на Знамя!

Перед строем проходят с развернутым Боевым Знаменем командир танковой роты старший лейтенант Молеев и ассистенты — механики-водители Новлянский и Федоров. Под их ногами пока не растоптанный снег. Они идут уверенно и гордо. Еще бы! Сегодняшний день — один из самых значительных в истории бригады.

Подполковник Агафонов поздравил личный состав с днем рождения бригады, опустился на колено и поцеловал край алого полотнища. То же сделали комиссар бригады Прованов, другие командиры. Были краткие, зажигательные выступления, далеко окрест разнеслось суровое и проникновенное: "Клянемся!"

Скоро, совсем скоро начнутся наступательные действия Северо-Западного фронта. Одна из основных задач операции — завершить окружение гитлеровских войск в районе города Демянска. Танковая бригада Агафонова, сломив сопротивление противника, совершит рейд во вражеский тыл и во взаимодействии с другими частями фронта замкнет кольцо вокруг части сил 16-й армии генерала Буша. Но обо всем этом сейчас знает очень ограниченный круг людей. Но все знают, что схватки с врагом предстоят жестокие, кровопролитные. И они готовы на любые жертвы во имя освобождения родной земли.



Боевые действия начались 29 января. 149-й танковый батальон с переменным успехом продвигался в направлении на Старую Руссу. 152-й вместе со стрелковыми подразделениями за трое суток боев вклинился во вражеский тыл на 30 километров. Оба батальона за это время освободили ряд населенных пунктов.

Ожесточенные бои развернулись за село Рамушево. Гитлеровцы прочно закрепились на шоссе, ведущем к Старой Руссе. Само Рамушево тянется вдоль левого берега реки Ловать. В нем до войны насчитывалось более 160 дворов, но к этому времени их осталось лишь половина, да посреди села возвышалось каменное здание церкви.

Неоднократные попытки взять село с ходу не увенчались успехом, и в полночь комбриг вызвал к себе командиров батальонов, чтобы уточнить с ними план дальнейших действий. Командный пункт бригады находился в большом блиндаже, рядом с входом в который стоял танк КВ. Тут же прохаживался часовой. Мимо него по протоптанной в снегу тропе прошло несколько человек в белых халатах. Это бригадные разведчики во главе с капитаном Горбенко проконвоировали пленного.

В блиндаже топилась печь, сделанная из металлической бочки. Но все равно было холодно и поэтому все сидели одетыми. Танковая переноска тускло освещала лишь один угол землянки. Там, за узким длинным жердевым столом, склонились над картой комбриг, комиссар и начальник штаба.

Разведчики ввели пленного. Прованов снял со стены переноску и с головы до ног осветил немца. "Ну и экипировочка!" — удивился он. На голове гитлеровца — пилотка, на ней — наша шапка-ушанка, а сверху напялена рогатая каска. Все это повязано рваной плащ-накидкой. Туловище пленного закутано в грязные тряпки, на ногах — большие соломенные чуни.

Комиссар начал допрос. Немецким языком он владел почти в совершенстве. Первые вопросы, как всегда: "Фамилия? Из какой части?"

Постояв с минуту молча, пленный попросил позволения присесть к печке, объяснив, что у него сильно замерзли ноги. Получив разрешение, он снял огромные чуни — эрзац-валенки и протянул к огню обмороженные ноги. Все с любопытством стали разглядывать его диковинную обувь.

— У нас на родине в таких штукенциях несутся куры,— без улыбки проговорил Горбенко; напряжение от только что отгремевшего боя еще не покинуло его. Вместе с пехотинцами-разведчиками они вытащили из блиндажа трех немцев. Двоих забрали пехотинцы, а третий— вот он, стоит, вернее, сидит тут.

Комиссар неожиданно спросил пленного, хотел бы он вернуться в свою часть. Тот испуганно замахал обеими руками:

— Найн, найн!

Заговорил горячо, торопливо, будто боялся, что ему не дадут договорить. Он сыт по горло войной в России, где все, даже погода, против них, немцев. Они несут большие потери убитыми, ранеными и обмороженными. С питанием плохо — в сутки получают кусок хлеба и какие-то эрзац-концентраты. Часто их заставляют искать продукты у убитых русских солдат, у которых почти всегда можно найти сухарик, сахар, сало...

Комиссар кивает в такт этой скороговорке и со злобной насмешливостью, правда, мысленно отвечает пленному: "Дешево стоят ваши слезы "завоевательские". Не такие уж вы голодающие. Просто не собирались зимовать в этих краях, вот и сели на "эрзац-концентраты". Крепко подвел вас фюрер со своим "блицкригом"!"

Пленный одной рукой гладит обмороженные ноги, а другой то и дело скребет спину.

— Григорий Васильевич, спроси, когда он последний раз мылся в бане, — предложил комбриг и почему-то взглянул на своего помпохоза Зубца.

Комиссар спросил. Немец ответил:

— Последний раз был в бане в августе. С тех пор даже не меняли белье.

— Спроси теперь, что он знает об оборонительном рубеже в районе Рамушево, — сказал комбриг.

Пленный показал, что перед передним краем имеется проволочное заграждение в три ряда кольев. Обочины дороги заминированы. Мины есть даже под проволочным заграждением. В самом селе создана система траншей и ходов сообщения полного профиля. Артиллерия преимущественно противотанковая. В основном она сосредоточена на опушке леса, южнее и юго-восточнее села. Хорошо укреплены фланги. Наблюдательный пункт находится там, где тригонометрическая вышка.

— Ничего нового. Все это мы и без него знаем,— комбриг повернул голову к Горбенко.— Кроме того, у них там есть и легкие танки.

— Почему скрыл наличие танков? — спросил комиссар у гитлеровца.

— Что о них говорить, они легкие, застрянут в снегу,— махнул рукой немец.— Никакого маневра..

Пленного увели. Командир бригады пригласил комбатов подойти поближе к развернутой на столе карте. Ему доложили об обстановке в районах действий батальонов, о потерях, о боевой готовности техники и личного состава. Неистовствует вражеская артиллерия и авиация. От танков часто отсекается наша пехота. Оставшись без непосредственной поддержки, танки несут потери. С утра до вечера кружатся фашистские самолеты - разведчики.

— Вчера вечером сосредоточились на кладбище,— сообщил майор Ложкин,— а утром уже налетели пять бомбардировщиков. От прямого попадания бомб два танка сгорели...

— А экипажи?

— Убит один механик-водитель.

— Надо самым строжайшим образом соблюдать маскировку, танки рассредоточивать,— сказал Агафонов. — Ничего не поделаешь — в авиации, артиллерии и в танках немцы пока нас серьезно превосходят.

Коротко отдав необходимые распоряжения, комбриг посмотрел на часы. Был уже час ночи.

— С рассветом ударим по Старой Руссе и по Рамушеву. А сейчас поедем к пехотинцам, подробно обсудим взаимодействие.

5.

На совещании командир дивизии полковник Бедин сообщил командирам полков и танкистам: разведкой установлено, что со стороны Старой Руссы в Рамушево прошли около двадцати автомашин. Чуть позже в селе остановились еще столько же автомашин, прибывших со стороны Шелгуново. К большинству из них прицеплены противотанковые орудия. По всей вероятности, эти фашины там останутся до утра.

— Поэтому,— уже тоном приказа сказал комдив,— Пока темно, нужно перерезать шоссе и ворваться в село!

За час до атаки провели артиллерийскую подготовку, ней участвовала вся дивизионная артиллерия. По тем временам и возможностям лучшего нечего было и ожидать.

С началом артподготовки танки роты старшего лейтенанта Крапивина выдвинулись на исходные позиции. "На бортах, по пять-шесть человек, расположились пехотинцы— танковый десант. На танке лейтенанта Соколова с санитарной сумкой заняла место Мария Кузнецова.

— Ну девичье ли это дело — находиться под пулями да осколками? — вздохнул кто-то из пехотинцев.— Сидела бы себе в медпункте... А еще лучше —дома.

— Нам, мужикам, не дюже будет сладко, а ей...— поддержал его другой десантник, сержант.— В самом деле, Маша, тикай-ка до медсанбата. Мы уж как-нибудь без тебя управимся.

— Дима, кончай треп,— одернул его помкомвзвода.— Она, может, храбрее тебя!

— Так уж и храбрее,— отозвался задетый Дима.— Знаем мы таких храбрых: чуть что и — "ма-а-мочка!"

Немногие знали, что из себя представляет эта хрупкая, маленькая, на вид совсем не воинственная девушка. Не знал и Дима.

— Хвастунишка вы, товарищ сержант,— спокойно сказала Маша, и ее серые глаза потемнели.— Я ведь могу и ссадить вас с танка. И побежите вслед за нами петушком, петушком, как у Гоголя.

Она достала из кармана полушубка гранату "лимонку" и стала запихивать ее за поясной ремень. Трудно сказать, что подумал сержант, заметив в руках девушки гранату, только он вдруг резко отпрянул и свалился с брони в сугроб, прямо под ноги подошедшего в это время к танку командира батальона Иванова.

— В чем дело? — в недоумении спросил комбат.

— Товарищ майор, наш сержант приемы высадки танкового десанта отрабатывает,— под общий смех ответила Маша.

— Если так,— сказал майор,— то отрабатывает неправильно. Надо одной рукой придерживать оружие, а другой — головной убор. А он, как видите, пять минут ищет свою ушанку!

Когда угомонился смех, майор, приняв строгий вид, произнес:

— Старший военфельдшер Кузнецова, ко мне!

Маша спрыгнула с танка.

— Мария Федоровна, вы куда собрались?

— Воевать, товарищ майор!

— Где ваш санинструктор Макаревич?

— Вон он,— Маша показала на следующий танк.

— Он с нами один справится. А вы идите в свою "санитарку" и следуйте за атакующими танками, ясно?

— Ясно, товарищ майор!

В этот момент вывалился из башни командир взвода лейтенант Соколов.

— Мария Федоровна,— сказал он с наигранным балагурством,— если погибну, то вот вам на память обо мне.— И протянул ей пластмассовую расческу.

В то время расческа на фронте считалась ценностью.

Маша первая поняла, что никакого балагурства в словах лейтенанта нет. Она смутилась, однако ответила весело, шутливо:

— Такой смелый да храбрый и вдруг погибать засобирался! А воевать кто будет? Нет, нет, расческу оставьте себе, пригодится. У вас вон какая шевелюра!

Маша ласково тронула пальцем свисающий из-под танкошлема чуб Соколова.

— Берите, Мария Федоровна, прошу от души,— умолял ее лейтенант.

— Хорошо, я возьму, но после боя верну.

— Добро,— обрадовался лейтенант и, ухватившись за ствол пушки, ловко вскочил на танк. Что-то еще крикнул Соколов Маше, но его голос потонул в диком реве моторов.

Через несколько минут танки вышли из леса юго-восточнее Борисова. Затем развернулись и на большой скорости устремились в направлении к селу, где металось зарево пожаров — результат точной работы артиллеристов.

В Рамушево, занятом противником, поднялась паника. В багровых отблесках пожаров, в бледном свете поднимающихся в предутреннее небо ракет отчетливо было видно, как по селу бегали полуодетые гитлеровские солдаты. Однако сопротивлялись отчаянно. Автоматные очереди густо прошивали все подступы. Прицепленные к тягачам орудия поспешно разворачивались, занимали позиции.

Спешившись с танков, наша пехота не смогла продвинуться вперед из-за шквального огня. Сделать стремительный бросок не давали полузасыпанные снегом проволочные заграждения. Группе бойцов все же удалось преодолеть первую линию заграждений, но и они залегли под сильным автоматно-пулеметным огнем перед второй линией. Стрелковые отделения поспешно заняли оборону вдоль ручья.

— Крапивин! Быстрее — на мост через Гусинец! — открыто радировал комбат Иванов командиру роты.

А через несколько минут принял доклад:

— Мост проскочили. Бой ведем в селе. Сильный огонь с опушки леса.

— Не связывайтесь с пехотой, главное — не проглядите орудия! — предупредил Иванов.

— Как же не связываться, когда с колокольни хлещет пулемет!

Крапивин дал по ней длинную очередь. Затем ударил осколочным снарядом.

Всем танкам по улице идти тесно, мешают горящие и подбитые машины. Поэтому некоторые двигаются огородами, околицей.

— Усиливается огонь вражеской артиллерии,— докладывает комбату Крапивин.— А пехота пытается окружить нас. Прошу помочь огнем!

— А свою пехоту не заденем? — спрашивает майор Иванов.

— Ее с нами нет, отсекли!

Наконец по селу открывают огонь наши артиллеристы. Вражеские солдаты попрятались в избах, подвалах.

Танкистам приходится одновременно стрелять по селу, по опушке леса и принимать меры против пехоты — норовит действовать связками гранат.

— Илларион, как нам утихомирить батарею на опушке леса? Бьет — нет спасу,— послышался в наушниках политрука Феоктистова голос Крапивина.

— Очень просто. Выйду ей во фланг со стороны тригонометрического пункта и ударю! — ответил политрук — Лучше бы вдвоем, чтобы поддержать друг друга.

— Бери Мурашкина, и валяйте!

Политрук стал вызывать лейтенанта Мурашкина, и вот уже два танка, ведя непрерывный огонь на ходу, по проселочной дороге устремились к высоте 28,1. Однако подавить огонь батареи двумя танками фронтальной атакой оказалось далеко не просто. По броне застучали осколочные снаряды, в танке стоял противный, раздирающий душу звон.

— Алеша! Снарядов не жалей! Сажай по опушке леса! Нам бы добраться до кустарников! — закричал Феоктистов.

Мурашкин слышал, но молчал. Был занят стрельбой. Ведь его танк направляющий. Прекрасно видел — вражеские орудия, что на опушке леса, стоят в двадцати метрах друг от друга. Бить с ходу, когда болтает, словно катерок в шторм, бесполезно. Один снаряд рвется почти под носом, другой перелетает. "Так можно самому схлопотать снаряд. Надо бить наверняка",— подумал лейтенант и решил стрелять с коротких остановок. Два, три выстрела — и метров двадцать вперед...

— "Орел", "Орел", я — "Сокол"! Прими правее,— Приказывает политрук Мурашкину. Это означает — надо спуститься под откос, выйти из зоны обстрела. Хорошо, что политрук своевременно заметил мало-мальски пригодное укрытие, иначе риск, на который решился Мурашкин, вряд ли мог оказаться оправданным.

Наконец обе тридцатьчетверки с натужным ревом вынырнули из-под откоса в нескольких десятках метров от опушки леса. Вражеские артиллеристы растерялись. Чтобы поразить наши танки, им требовалось развернуть пушки влево градусов на сорок пять. На это необходимо время. Но и наши танкисты в трудном положении. Казалось бы, пушки рядом, стреляй в упор или дави. На самом деле сделать это в лесу, да еще зимой, не так-то просто. По глубокому снегу танкам не дашь большой разбег. А орудия, как правило, стоят среди деревьев, за толстыми и высокими ледяными барьерами. Порою эти орудия трудно заметить даже с близкого расстояния. Если бить по ним из танковой пушки, то скорее всего попадешь в дерево или в ледяной панцирь.

А время идет... По лесу с дикими воплями мечутся вражеские пушкари. Одни пытаются развернуть орудия, другие стреляют по танкам из автоматов, бросают гранаты. Многие попрятались в блиндажах.

Политрук попытался связаться с Крапивиным, но рация командира роты молчала. Тогда он вызвал комбата Иванова.

— Крапивин дошел до середины села, а потом его рация замолкла. Я выезжаю туда,— сообщил комбат. Почему-то даже не стал спрашивать у Феоктистова обстановку.

— Товарищ комиссар, как будем действовать? — обратился Мурашкин к политруку.

— Ясное дело, уничтожать! Вперед на орудия и блиндажи! Смотри только не завались. Выбирай между деревьями промежутки пошире. Да пехоту не проморгай!

Не прекращая огня, тридцатьчетверки продолжают двигаться вперед. Вокруг танков, вздымая фонтаны снега, рвутся гранаты, по башням стучит град пуль. По лесу разносится адская симфония танковых моторов, падающих деревьев, рвущихся гранат и снарядов, автоматных очередей. Вот одно орудие вдавливается в снег. На другое падает сбитое снарядом дерево. Хрястнуло под гусеницами третье... Их расчеты уничтожаются пулеметными очередями.

Поняли гитлеровцы, в блиндажах спасения нет. Как только приближаются танки, они пулей вылетают из своих ненадежных укрытий. А бежать по глубокому снегу почти невозможно, и радисты-пулеметчики расстреливают их в упор.

Бой продолжается до тех пор, пока не начинают сгущаться сумерки.

— Мурашкин,— передает политрук, — двигай задним ходом на опушку. В темноте в лесу рискованно. Выезжай и ты, — добавляет он своему механику-водителю Алеше Хорошавину.

Гитлеровцы остаются в лесу, выходить боятся, но строчить из автоматов продолжают.

Попробовал Феоктистов еще раз связаться по рации с ротным, потом с комбатом, но безрезультатно. Тогда решился выйти на комбрига. Тот приказал:

— Возвращайтесь!

Над селом поднималось зарево пожарищ, а на окраине, около больницы, что-то рвалось. Беспрерывно с двух сторон взлетали осветительные ракеты.

— Стало быть, наши село не освободили,— тихо проговорил Феоктистов.

6.

Поздно вечером танкисты возвратились в свое расположение. Мурашкин вышел из танка и, пошатнувшись, растянулся на снегу. Илларион Феоктистов также упал в сугроб. Оба жадно хватали ртом снег. Лежали на обочине и ели снег другие члены экипажей. Все угорели от порохового газа. Да и не мудрено. Вентиляторы сбиты, люки башен не то чтобы открыть — приоткрыть на секунду было невозможно.

Прибежал майор Иванов. Вскоре подъехал и комбриг. Он не стал требовать доклада. Обстановку и так хорошо знал. Обошел вокруг танков, испещренных следами снарядов, пуль и осколков, покачал головой.

— Много удалось разбить орудий? — все-таки спросил командир бригады.

— Ясное дело, немало, да осталось в лесу еще столько же. А может, больше. Товарищ подполковник, сделали все, что могли,— доложил политрук.

Они и сами-то точно не знали, сколько подавили и разбили орудий. К некоторым приходилось возвращаться второй раз. Да и не любил Феоктистов хвалиться. Лишь всегда в подобных случаях отвечал: "Ясное дело, сделали, что могли".

Сейчас политрука больше интересовали результаты боя его роты, судьба экипажей и самого ротного. Об этом и спросил комиссара батальона Набокова.

— Ничего утешительного,— сказал комиссар.— Село освободить не удалось, потеряли четыре машины, танк командира подорвался на мине. Из боя не возвратились тридцатьчетверки Крапивина и Соколова. Судьба экипажей неизвестна. Если бы не цаш рейд, то положение могло быть еще хуже.

— Петр Алексеевич, а как со Старой Руссой? — спросил политрук.

— Тяжелые танки Матвеева, Молеева и Андропова ворвались в город, сражались в нем около шести часов, а нашу пехоту так и не пустили, и танкам пришлось возвратиться. А сейчас,— добавил комиссар,— отдохните. Все, чтотребуется, экипаж сделает ибез вас.

На следующий день атака получилась мощнее и удачнее. Танки ударили с двух направлений: три машины лейтенанта Лебедева с правого берега вышли в район церкви. Несколько танков ворвались в село по Старорусскому шоссе. Наши пехотинцы не давали гитлеровцам возможности минировать дорогу и сделанные для танков проходы.

В селе — следы вчерашнего боя. Кругом воронки. Нетронутых снарядами мест вообще нет. Около сельсовета, как рухнувшие богатыри, лежат срезанные снарядами толстые тополя. Улица запружена десяткамиразбитых, сгоревших автомашин, тягачей.

Среди них и наши подбитые танки. Два около церкви. Танк командира роты старшего лейтенанта Федора Федоровича Крапивина обнаружили на южной окраине села. Разорвана лобовая броня. На корпусе и башне множество вмятин. Башня заклинена. Однако ни одной пробоины! Весь комсомольский экипаж лежит около танка. Командир и башенный стрелок — на левой стороне. Около них — танковый пулемет с пустыми магазинами. На левой стороне, в палисаднике,— механик-водитель и радист-пулеметчик. Вокруг около сорока трупов гитлеровских солдат и офицеров. Дорого заплатили фашисты за жизнь экипажа!

Танк лейтенанта Ивана Геннадьевича Соколова — весь черный от копоти. Стоит около больницы. Командир, убитый,— на своем сиденье. На боеукладке — бездыханное тело башенного стрелка. А механик-водитель и радист-пулеметчик — в разрушенной избе. Около них пулемет без единого патрона. Они вели огонь из окна...

Павших героев похоронили в селе Рамушево, недалеко от сгоревшего здания сельского Совета. Перед тем, как опустить тела в могилу, комиссар батальона Набоков от имени всей бригады поклялся отомстить врагам за погибших товарищей.

Здесь была и Маша Кузнецова. Она достала подаренную ей перед боем Иваном Соколовым расческу, причесала ею непокорный буйный чуб лейтенанта и положила в карман его гимнастерки. Тихо сказала:

— Спи, Ванюша, пусть земля старорусская будет для тебя пухом, река Ловать — матерью, а я — твоей невестой...

Закрыв лицо руками, Маша быстро отошла в сторону...

Вечером 7 февраля в большом жарко натопленном блиндаже собрались коммунисты 152-го танкового батальона, чтобы подвести итоги проведенных боев. На собрании присутствовал комиссар бригады Прованов. Командир батальона майор Иванов в своем кратком докладе сообщил, что батальон поставленную задачу выполнил, личный состав в бою проявил исключительное мужество и самоотверженность. Он назвал цифры, характеризующие количество, уничтоженной военной техники врага, его орудий, живой силы. Сказал и о своих потерях. Выступившие коммунисты поделились личным опытом ведения борьбы с врагом в населенном пункте и в лесу в условиях сильного мороза и глубокого снега.

Решили организационный вопрос. Секретарем партбюро батальона, вместо выбывшего из строя младшего политрука Буряка, был избран политрук Феоктистов Илларион Гаврилович.

В заключение попросил слова комиссар бригады. Он ознакомил коммунистов с последними сообщениями Совинформбюро о положениях на фронтах, а потом, перейдя к оценке действий личного состава 152-го батальона, сказал, что у командования бригады к коммунистам и всем бойцам претензий нет.

Прованов сообщил, что в настоящее время бригадная разведка находится во вражеском тылу. После ее возвращения предстоит наступать на Кобылкино. Когда это случится, пока неизвестно, но танки должны быть готовы вступить в бой в любую минуту. Сейчас на участке предстоящего наступления оборону занимает стрелковый батальон старшего лейтенанта Савичева. Проявляя беспримерное мужество и стойкость, пехотинцы за день отбивают по нескольку вражеских атак.



...Один из таких боев стрелкового батальона начался ранним утром.

Коренастый, русоволосый старший сержант Константин Румянцев, первый номер ручного пулемета, прикрывал правый фланг своей роты. Вторым номером у него был молодой парень Сергей Касимов.

— Ты мне, Сережа, только диски подавай без задержки,— говорил ему Румянцев, поглаживая горячий ствол пулемета.— И тогда, будь уверен, немцам тут ходу не будет.

И тут же новой густой цепью повалили гитлеровцы. Мелко задрожал в уверенной руке Румянцева безотказный работяга "шпагин". Не выдержали, залегли атакующие. Вокруг пулеметчиков взметнулись султаны разрывов: немцы пустили в ход минометы, Румянцев не дает им поднять головы. Но вот пулемет захлебнулся.

— Сережа! — крикнул Румянцев.— Диск!

Но Касимов бездействовал. Румянцев взглянул в его сторону. Второй номер был смертельно ранен. Подбежавшие санитары тут же унесли его по траншее.

К Румянцеву подполз солдат Федор Соколов.

— Я — твой второй номер,—сказал он.— Командир прислал.

Соколов по возрасту был старше Румянцева. Старший сержант знал, что у него в городе Ростове, Ярославской области, Осталась жена с двумя сынишкам".

Румянцев и Соколов сменили позицию. Теперьих пулемет стоял на каком-то ящике в деревянном сарае. Для обзора и стрельбы они пробили в стене узкую продолговатую щель. Поодаль, впереди сарая, справаи слева, от него, два высоких тополя. Позади — крестьянскиеизбы. Фашисты обстреливают их из орудий. От многихизбостались лишь фундаменты, торчат истыканные пулями печки. В одной из полуразрушенных изб — командный пункт батальона.

— Костя, глянь, немцы опять с пригорка спускаются,— тревожно проговорил Соколов.

— Вижу, Федор Николаевич. Подпустим поближе, на нашу сторону высотки. Иначе могут махнуть обратно, попробуй потом достань.

Выждали немного, и снова заговорил пулемет. Вражеские солдаты падали один за другим. Некоторые пытались бежать обратно, но подняться на пригорок по- глубокому снегу им было не так-то просто. К тому же на вершине высотки фигуры бегущих вырисовывались довольно четко.

Атака была отбита. Которая уже!.. И сколько их еще будет?..

Румянцев вытирал рукавом полушубка взмокший лоб. Это его занятие прервал второй номер.

— Костя, левее кустарника, около; тополя, кто-то шевелится!

Старший сержант отмахнулся.

— Какой дурак так близко под наш огонь сунется!

— Нет, нет,— настаивал Соколов,— ты посмотри, к сараю, действительно, ползет какая-то фигура.

В это время почти под самым носом у пулеметчиков раздался выстрел. Затем кто-то заорал благим матом, а через несколько секунд прогремел взрыв.

Вы что же, братцы, подкрадывающуюся к вам гадюку не замечаете! — крикнул подбежавший к сараю командир отделения, приземистый и несколько медлительный Василий Франке. Он тоже заметил ползущего гитлеровца, выстрелил, а приготовленная немцем к броску граната под ним разорвалась!

— Нет, почему же, Федор Николаевич заметил,— усталым голосом отозвался Румянцев.— Я вот только... расслабился малость, бдительность пригасил.

Впрочем, "расслабились малость" и некоторые другие бойцы. Как только очередная атака гитлеровцев захлебнулась и настало затишье (надолго ли?), к сараю начали собираться те, кто находился в траншее рядом. Среди них был автоматчик Петр Хлебникин, круглолицый, подвижный парень, весельчак и балагур.

— Костя, ты скоро пойдешь под трибунал за жадность,— говорит он с комической серьезностью.— Вон сколько положил оккупантов. Так и нам ничего не оставишь.

— Не волнуйся,— спокойно отвечает Румянцев, складывая рядком пустые диски. — И тебе, и всем нам хватит. Даже с излишком. Еще в Берлине добивать будем!

Подошел рассерженный комбат Савичев. Почему столпились? — сердито крикнул он — Жить надоело? А ну, быстро по местам!

Прошло еще немного времени. И вдруг послышался удивленный голос наблюдателя:

— Братцы! Из леса вышли лошади!

— Где? — спросил Румянцев, который вместе с Соколовым вновь переместился в траншею, на прежнюю свою позицию.

Впереди, метрах в пятистах, тянулась небольшая, поросшая редким леском, возвышенность. Где-то за ней располагались гитлеровцы. Как раз из-за этой возвышенности, на ее левом склоне, и показались столь странные для сегодняшней обстановки зимние обозы. Они медленно двигались по дороге в нашу сторону.

Начальник штаба батальона лейтенант Михайлов поднял бинокль. Потом передал его старшему лейтенанту Савичеву.

Лошади, не дойдя до нашей позиции метров сто - сто пятьдесят, почему-то остановились. Видимо, дальше дорога была сильно занесена снегом.

— Н-да, что-то гитлеровцы замыслили,— проговорил комбат.— Надо предупредить ротных, на флангах. До выяснения с огоньком воздержаться.

По цепи передали соответствующее распоряжение.

— Николай Михайлович,— обратился старший лейтенант Савичев к начальнику штаба,—пошли-ка к этому обозу наших храбрецов. Пусть проверят. Да только чтобы осторожно!

— Румянцев и Хлебникин, ко мне! — позвал начштаба и, когда те подошли вплотную к лейтенанту, сказал им: — Подползите к обозам, осмотрите сани. Имейте в виду, рядом могут быть фашисты. Если все будет спокойно, лошадей пригоните сюда. В случае чего, мы вас прикроем огнем.

И начальник штаба сам лег за пулемет.

Румянцев и Хлебникин, прихватив автоматы и по три гранаты, по занесенному снегом дорожному кювету поползли вперед. Вскоре приблизились к небольшому бугру.

— Этот холмик надо миновать быстро: могут засечь,— предупредил ползущий впереди Хлебникин.

Действительно, только поднялись на вершину, как над головой просвистели пули. А метрах в тридцати, выпуская из ноздрей заиндевелый пар, стоят четыре запряженных в сани лошади. Приземистые, с короткой гривкой, худые — одни кости. Масти одинаковой — гнедые.

— Похоже, наши, российские,— шепнул Хлебникин.— Видать, изъездили идиоты так, что больше некуда. — Добавил озабоченно: — Что же делать? Подняться — опасно.

— Лошади стоят как раз в лощине,— заметил Румянцев.— К тому же впереди, вон там, кустарники. Кажется, фашисты ни нас, ни лошадей не видят. Рискнем?

Держа наготове автоматы, осторожно двинулись к последним саням. На них какие-то ящики, а сверху — связанный, весь перемерзший наш солдат. Спросили его, как тут оказался, но он ничего не мог сказать, лишь стучал зубами. Заметили, как с передних саней приподнялась перевязанная голова гитлеровца. Петр Хлебникин мгновенно направил на него автомат.

— Погоди, не торопись,— остановил его Румянцев.— Видишь, он без оружия. Его, видно, свои же вместо обозника положили здесь. Штрафник, что ли...

— Да, ситуация — лес темный...

Отпустив вожжи, немец попытался подняться, но тут же беспомощно рухнул обратно. Потом, растопырив четыре пальца, поспешно проговорил:

— Киндер, киндер!..

— Скажи пожалуйста, сигналы какие-то подает,— сказал Румянцев, ни слова, как, впрочем, и его напарник, не знавший по-немецки.

Он потянул вожжи, чтобы тронуть лошадь, но они , выдернулись — не то пулей, не то осколками были перебиты. Петр связал их, разнуздал лошадь и погладил ее по шее. Она неожиданно заржала. Услышав это, глухо откликнулись остальные.

— Тоже, должно, проклинают фашистов,— сказал Хлебникин и дал ей кусочек сахара. Лошадь сначала положила на его плечо морду, затем, волоча сани, медленно тронулась вперед.

— Скажи пожалуйста, скотина, а соображает, своих узнала,— разволновался Петр.— Значит, и ты, милая, испытала фашистскую неволю.— Он дал ей сухарик.

Обоз медленно приближался к нашим позициям. Два друга, случайно оказавшиеся обозниками, шли настороже, готовые в любую минуту пустить в ход оружие. Первым их встретил сержант Василий Франке.

— Почему не едете, а идете?

— Видишь, лошади еле ноги переставляют. Того и гляди свалятся,— ответил Румянцев.

В этот момент немец опять забеспокоился. Высунув из-под тряпья четыре пальца, он затараторил прежнее:

— Киндер! Киндер!..

— Все время чего-то просит,— сказал Петр.— А может, объяснить чего желает.

— Эх вы, полиглоты, — рассмеялся Франке.—Слово "киндер" в переводе на русский язык означает — дети. И получается, что у него четверо детей, которых он просит не оставлять сиротами, Понятно?

— Вот же нахал! — разозлился Хлебникин.— У него — дети, а у меня — кто? У меня тоже два сына. Думаете, он посчитался бы с этим, окажись в других условиях?..

Лежащих на санях перенесли в жарко натопленную избу. Немец был тяжело ранен, а у нашего бойца отморожены обе ноги. Срочно вызвали военфельдшера с санитаром. После того как они сделали свое дело, наш солдат рассказал, что попал в плен после контузии от разорвавшегося рядом снаряда. Когда пришел в сознание, стали допрашивать, но не сказал ни слова. Избивали зверски, держали на морозе в сарае. И так двое суток. Хотели расстрелять, но потом гитлеровский офицер сказал ему: "Мы тебя свяжем и с комфортом отправим к своим. Пусть порадуются, получив мерзлый труп".

— И меня положили на сани...

В это время бойцы разбирали обозы. В них оказались разные продукты.

— Ничего не трогать! — приказал комбат.— Наверняка, отравлено. Виктор Николаевич,— повернулся он к комиссару Осипову,— передайте нашему доктору, пусть займется всем этим.

Комбат оказался прав: продукты действительно были отравлены.

— Примитив, сдобренный обычным фашистским коварством,— сказал по этому поводу старший лейтенант Савичев.— Они рассчитывали, что мы сразу же навалимся на ихнюю отравленную еду, а потом нас можно будет переколотить, как щенят. Даже своего солдата не пожалели, принесли в жертву.

— А что немец говорит? — поинтересовался один из бойцов.

— Известно что,— усмехнулся комбат.— Должен был на все наши вопросы отвечать: вез, мол, продукты в свою часть, да заблудился. По дороге подобрал замерзшего русского солдата, был еще живой...

— Все-таки не ценят они еще нас как серьезного противника,—заметил комиссар — Думали, что мы способны клюнуть на такую ерунду.— Помолчав, добавил твердо: — Ну ничего, придет время — оценят.

Пользуясь временным затишьем, решили покормить личный состав. В нескольких термосах принесли обед — картофельное пюре с мясом. Вместе с хозяйственниками пришел и начальник штаба лейтенант Николай Михайлов. Он и комиссар батальона Осипов уже побывали в обороняющихся ротах, проверили готовность к отражению атак противника. Комиссар ушел — его срочно вызвали куда-то, а Михайлов остался — решил побеседовать с бойцами.

Закончив нехитрый обед, Петр Хлебникин вытащил из кармана вышитый кисет. Достал щепотку табаку себе, а кисет передал лейтенанту.

— Попробуйте нашу, моршанскую.

— Из такого кисета грех не угоститься,— сказал с улыбкой Михайлов. Он взял голубой шелковый кисет и с минуту рассматривал его. На одной стороне были вышиты два бутона красного мака, а на другой — слово "возвращайся".

— Ничего не скажешь, прелесть!

— Должно, соседка свое сердце подарила? — подмигнул соседу связной начальника штаба Сергей Гудошников.

— Нет, Сережа, не соседка,— сказал Хлебникин.— Жена подарила. Моя жена Полина.

— Извини, брат,— смутился Гудошников.

— А ты, пулеметчик? — начальник штаба протянул кисет Румянцеву.

— Я, товарищ лейтенант, некурящий,— отозвался тот, однако кисет взял, чтобы полюбоваться вышивкой.

Кто-то вспомнил свою жену, чьей вышивки скатерти и полотенца были представлены на областной выставке. Другой прочитал вслух письмо от матери из южно-уральского городка. Как водится, просит бить врага нещадно, но и беречь себя, зря не подставлять голову под пули, ч Помолчали, каждый думая о своем.

- Сегодня мы отбили три вражеских атаки, — прервал молчание лейтенант.— Вы наверное и не заметили, как во время второго боя фашисты нас чуть не окружили. А все потому, что некоторые из нас не могут преодолеть страха перед врагом. Как же, фашист чуть ли не всей Европой двинул на нас! Ну и что из того, что всей Европой? А он, фашист, между прочим, нас боится еще больше. Представьте себе: чужая страна, где стреляют не только с фронта, но и всюду — из каждого дома, каждой рощицы, где боец за свою землю — каждый старик и мальчишка, каждая женщина. Конечно, фашист нас пока, временно, превосходит и в самолетах и в танках. Зато моральный фактор всегда был и убудет за нами, потому что мы защищаем правое дело, а их дело — разбойное. А вот получим в нужном количестве боевую технику...

— Дело, товарищ лейтенант, не только в недостатке самолетов и танков,— вставил Румянцев.— Ведь у них у каждого автомат. А у нас? В роте лишь несколько штук. Они по нас пулями, как градом а мы одиночными выстрелами отвечаем. Меня-то выручает пулемет.

— Ну, допустим, твой пулемет выручает не только тебя,— уважительно заметил Сергей Гудошников.

— Вот я и говорю,— продолжал лейтенант.— Товарищ Сталин как сказал? У нас будет все необходимое для ведения войны с фашистами! Так что будем бить скоро по-настоящему. И уже бьем.

Разговор прервал прибежавший наблюдатель.

Впереди из леса вышли и идут к нам по дороге автомашины. За ними автоматчики! Сколько там их, определить трудно.

— По местам! приказал лейтенант Михайлов.— Румянцев, огневую позицию сменил?

7.

Через несколько минут открыли стрельбу вражеские минометы. Ударили с той стороны пулеметы и автоматы. От сарая, где только что сидели бойцы, полетели щепки и целые доски. Почти рядом с сараем рванул снаряд. Он угодил в ствол толстого тополя. Дерево, падая, чуть не раздавило пулеметную точку Румянцева. Впереди на снегу лежал раненный в живот помкомвзвода. Он просил помощи, но пока санитары подойти не могли. Вдоль траншеи пробежал старший лейтенант Савичев.

— Приготовиться к отражению атаки! — крикнул он и упал рядом с Михайловым.

— Что наблюдаешь? — спросил он, запыхавшись.

— Вижу машину и на ней четыре спаренных зенитных пулемета,— не отрываясь от бинокля, доложил Михайлов.

Комбат тоже стал наблюдать.

— Не одна машина, а несколько, — сквозь зубы процедил он.— А вот сколько — не разобрать. Пурга поднимается.

...Бой, уже четвертый за этот день, с каждой минутой разгорался все яростней. Цепи фашистских солдат шли напролом, густо устилая поле своими трупами. То на одном, то на другом фланге возникали рукопашные схватки. Ружейно-пулеметная трескотня, разрывы снарядов, мин и ручных гранат, неистовые крики сходящихся грудь в грудь —все слилось в нескончаемый оглушительный рев, из которого трудно было выделить отдельные звуки.

Мимо комбата четыре бойца пронесли кого-то, положенного на плащ-палатку.

— Кто? — коротко спросил Савичев,

— Убит лейтенант Васильев, — доложил один из бойцов.

И тут же командир батальона услышал голос командира роты:

— Сержант Румянцев, командуй взводом!

Перед мысленным взором комбата возник совсем еще молодой, двадцати лет, застенчивый и рассудительный командир взвода лейтенант Васильев Николай Ионович. Позже стало известно, что его взвод в рукопашном бою уничтожил до семидесяти гитлеровцев, многих заставил сдаться в плен. Сам лейтенант за этот бой был посмертно награжден орденом Красного Знамени.

Над головой пулеметчиков противно взвизгнули пули. На их плечи сыпались ветки и сучья поваленного тополя. Вдруг Румянцев схватился за голову и отпрянул в сторону.

— Костя, что с тобой?! — испуганно спросил Федор Соколов, его второй номер.

— Ничего особенного. Пуля угодила в кожух пулемета и рикошетом слегка приласкала лоб.

След от этой "ласки" был отчетливо виден на шапке-ушанке первого номера.

Румянцев, потерев лоб, опять застрочил из пулемета.

— Николай Михайлович,— сказал комбат лейтенанту. Михайлову,— так дальше не пойдет, пошли кого-нибудь встретить машину. Пока наши артиллеристы развернутся, эти зенитные пулеметы наломают дров.

Действительно, оружие, предназначенное для стрельбы по воздушным целям, на этот раз не давало поднять головы нашим бойцам.

Лейтенант повернул голову вправо и встретил на себе никогда не унывающий и всегда услужливый взгляд своего связного Сергея Гудошникова.

— Сережа, видишь впереди буерак? — показал он ему рукой.— Потом начинается овражек. Доползи по нему до мостика, а там прикинешь сам, где притаиться. Когда машина начнет спускаться к мостику, тут и угости ее противотанковой. Понял?

— Понял, товарищ лейтенант!

— Мы за тобой будем следить. Румянцев поддержит своим пулеметом.

Гудошников пополз по глубокому снегу и вскоре скрылся за исклеванным снарядами холмом.

Вражеская машина с зенитными пулеметами, а за нею, значительно дальше, и другие такие же то показывались, то исчезали в складках местности. Двигаясь медленно (мешал глубокий снег), первая обрушивала на наши траншеи шквал губительного огня.

Время шло, а Гудошников не подавал о себе никаких признаков. Савичев, Михайлов, Румянцев и другие с тревогой всматривались вперед.

— Парень находчивый,— заметил лейтенант с надеждой.— Осечки не должно быть.

— Если ему удастся уничтожить установку,— сказал комбат,— то контратакуем. Передай, пусть готовятся. И пусть карманы набьют гранатами.

Лейтенант Михайлов только отполз метров двадцать в сторону, как раздался глухой взрыв. Все обрадовано вскинули голову.

...Сергей Гудошников, удобно устроившись в засыпанном снегом небольшом, но достаточно густом кустарнике над обрывом, ждал, когда приблизится вражеская машина с зенитными пулеметами. "Далековато, гранатой не достать,— размышлял он.— Должна же спуститься вниз... А если еще метров пятьдесят проползти? Нет нельзя, местность открытая". Решил ждать. А лежать абсолютно без движения в такой мороз — запросто окоченеешь. Ноги уже начинают неметь. Неожиданно кто-то вроде дернул за правую ногу. Но обратить на это внимание Гудошникову некогда было: он заметил, как машина после непродолжительной остановки тронулась в нашу сторону, стала спускаться вниз. Малейшая неосторожность может испортить все. И все же Сергей обернулся. Обернулся и увидел: за низким кустом, прямо у его ног, сидит гитлеровец. На коленях у него лежит автомат, с одной стороны — большая соломенная калоша, с другой — валенок Сергея. Сам старательно разматывает укутанную тряпьем ногу. Видимо, принял Гудошникова за труп.

Такая злость охватила Сергея, что на мгновение забыл об осторожности. Согнув ногу, он так врезал по подбородку мародера, что тот, не успев что-либо сообразить, кубарем загремел с обрыва. Каска его с цветным бабьим платком отлетела в кусты. Автомат зарылся в снег. А машина уже рядом. "Пожалуй, как раз",— вовремя подумал Гудошников и швырнул противотанковую гранату. Она угодила между кабиной и кузовом,

Грохнул взрыв. Пулеметчиков из кузова раскидало, пулеметные рамы отлетели напрочь. Машина превратилась в факел.

Смахнув со лба выступивший пот, Сергей покатился с обрыва вниз. Только поднял слетевшую с головы ушанку, как вдруг увидел — вытирая кровь с разбитых губ, сидит тот же фашист! А он и забыл про него.

— Так ты, мерзавец, еще живой?! — Гудошников навел на вражеского солдата автомат. Тот хотел встать, но не вышло — упал. Видимо, здорово двинул его Сергей разутой ногой. "Может, живым взять?" — мелькнула мысль. Но немец неожиданно ретиво поднялся, бросался к Сергею и цепко ухватился за его автомат. Гудошников успел нажать на спусковой крючок...

Через несколько минут на поле боя появились еще две автомашины с зенитными пулеметами. Но они были разбиты подоспевшими нашими танкистами. Однако на этом атака противника не прекратилась. Теперь по дороге шли обозы с пехотой, а по сторонам густо валили цепи. Сначала шли в полный рост, потом — перебежками наконец поползли.

И вот прозвучало мощное, протяжное "ура". На правом фланге контратаку возглавил лейтенант Михайлов, на левом — комбат Савичев. Комиссар Осипов еще до этого был тяжело ранен.

В рядах контратакующих шли все, кто мог держать оружие: старшины, повара, коноводы, раненые...

Услышав воинственный клич советских бойцов, противник пришел в замешательство. Кое-кто тут же повернул назад.

Румянцев, возглавив взвод, со своим пулеметом не расстался. Вот он, крикнув: "Взвод, впере-е-ед! За мно-о-ой!",— сделал короткую перебежку, камнем упал в снег и открыл по врагу огонь. В пылу боя не мудрено притупить осторожность. И тут выручает лучшее из чувств, присущее только советским бойцам,— чувство войскового товарищества и взаимовыручки.

— Костя, смотри слева! — крикнул второй номер Соколов и, схватив карабин, выстрелил по гитлеровцу, подкрадывавшемуся к пулеметчикам. Пуля угодила в торчавшую над снегом фигуру. Однако немец, перевернувшись два раза, продолжал ползти.

— Дай-ка мне! Они, фашисты, живучие, надо бить наверняка.

Румянцев схватил карабин. Вражеский "пластун" уже приподнялся, чтобы метнуть гранату, но Константин успел выстрелить. Граната выпала из рук солдата и взорвалась...

— Второй такой случай, — отметил Соколов,

— Ничего, пусть будет и третий, и десятый — управимся. А теперь давай диск с патронами.

И тут только оба поняли, что патронов осталось совсем мало, что и подносчики из пункта боепитания тоже в бою... Кого-то посылали еще раньше, но он не вернулся.

— Хлебникина ко мне! — приказал командир взвода Румянцев.

Петр Хлебникин был в это время на правом фланге, где погибшего командира роты заменил лейтенант Михайлов. Он понимал, что фашисты во что бы то ни стало решили смять наших. Напряжение боя, казалось, достигло предельной черты. Все вокруг было усеяно трупами гитлеровских солдат и наших бойцов. В какое-то мгновение Хлебникину почудилось, что он на поле боя один. Оторопь взяла бойца. Но когда услышал, что его зовут, словно бы очнулся после кошмарного сна и бросился на вызов.

— Петя, мы остались без патронов,— без всяких вводных сказал ему Румянцев.— Надо достать. Ждать, когда подвезут, нельзя. Сам видишь...

— Я сейчас, сейчас! Я все понимаю.

И Петр, вывалив солдатские пожитки из своего вещевого мешка, пополз по полю боя. Он знал, как это делается. В минуты затишья между вражескими атаками ему не раз приходилось забирать патроны у наших погибших.

Второму номеру пулемета Соколову почти каждые пять минут приходилось набивать диски. В рукавицах этого не сделаешь, надо снимать. И он снимал. А мороз — под тридцать градусов. Пальцы от холода ныли нестерпимо, временами становились нечувствительными, как деревяшки.

Сейчас Федор снаряжал диск последними оставшимися в его сумке патронами. Пальцы не слушались, и патроны падали в снег. Румянцев торопил напарника, срывался на крик.

— Сейчас, сейчас,— постанывал Соколов.— Руки как чужие...

Тогда Румянцев сам стал заряжать диск. Пока он это делал, перед ним, словно из-под земли, вырос верзила — немецкий солдат. В руках у него была наша винтовка, на шее висел свой автомат. Размахнувшись, гитлеровец ударил Румянцева штыком, но проколол лишь полушубок сбоку. Константин вскочил и крепко ухватился за штык. А Соколов ничем помочь не мог: его руки висели как перебитые... В какое-то мгновение командир взвода вспомнил давний мимолетный рассказ Соколова о том, что из-за какой-то болезни, перенесенной им в детстве, или из-за чего-то еще его руки плохо переносят холод. Тогда Румянцев не обратил на это внимание. А зря... Может, вторым номером не следовало брать.

В эту минуту, к счастью, появился Петр Хлебникин. Он приволок на спине тяжелый вещмешок, набитый патронами, да еще нес их в поле шинели. И увидел Петр необычную картину: верзила-немец, держась за приклад винтовки, ходит вокруг Румянцева, как щука, попавшая на блесну. Костя ростом не высокий, но чертовски цепкий и ловкий. Гитлеровец с налитыми кровью глазами пытается выдернуть из его рук штык, да не может. Не удалось одним ударом покончить с русским, а теперь самому грозит конец.

Хлебникин сбросил свою ношу на снег, одним прыжком, как тигр, бросился к лежавшему на снегу ручному пулемету Румянцева и два раза огрел им гитлеровца по каске. Тот, выпустив винтовку, мешком свалился ему под ноги.

— Вот так-то лучше, — прохрипел Петр.

В автомате верзилы не оказалось ни одного патрона. Была без патронов и винтовка.

— Ну, Петро, спасибо тебе, — от души поблагодарил Румянцев.— И за патроны спасибо. А теперь оставайся у меня вторым номером. Да, да! — строго добавил он, поймав на себе удивленный и протестующий взгляд Соколова. — А ты, Федор Николаевич, быстренько в медсанбат. Там тебе сделают с руками что полагается. Отморозишь ведь, без ранения калекой станешь.

Соколов нехотя ушел, а Румянцев и Хлебникин стали набивать диски.

Наши стрелковые подразделения вели бой почти на самой высоте. Наступал вечер. Вскоре в небо взлетели одна за другой три зеленые ракеты. Это означало, что надо отходить на прежние позиции.

"Как же так, продвинулись вперед и вдруг—отход",— мысленно недоумевал Румянцев. Но тут же сообразил: наступать дальше, глядя на ночь, более чем рискованно. А закрепиться здесь, на склоне, нецелесообразно — позиция для нас очень невыгодная.

Румянцев отдал взводу нужное распоряжение и тут же услышал стонущий голос:

— Ребята, помогите, не оставляйте меня...

Командир взвода сделал несколько шагов влево. На залитом кровью снегу лежал боец с винтовкой. Тяжелое ранение в грудную клетку. Передал Петру пулемет, сам лег и взвалил на себя раненого.

— Нет, я сам, только помогите немного, — тихо попросил боец.

— Ладно уж, держись лучше покрепче.

Так и дополз со своей ношей до одной из палаток медсанбата. Здесь Румянцев увидел лейтенанта Михайлова. Его левая рука была перевязана, небольшая повязка выглядывала и из-под шапки. Полушубок сзади напоминал рваное решето.

— Вы тоже ранены? — спросил у Румянцева лейтенант.

— Мы-то вроде в полном здравии, а вот вы, кажется, продырявлены основательно,— ответил за командира взвода Петр Хлебникин.

— Доставили тяжело раненного, — объяснил Румянцев свое пребывание здесь.

— Я очень рад, что вы живы и здоровы, — искренна проговорил Михайлов.— И в бою держались молодцами. Ну, а мои ранения легкие, гранатные, так сказать. Малость замешкался. Мог бы фашиста до броска гранаты ухлопать, а вышло так, что пристрелил уже после броска... 

8.

Наши стрелковые подразделения готовились к очередному штурму вражеских позиций. Необходимо было изучить все наиболее существенные изменения, происшедшие в последние дни в обороне противника на этом участке. С этой целью капитан Василий Горбенко с двенадцатью разведчиками направился в ночной поиск.

Погода установилась подходящая, словно по заказу. Еще засветло небо заволокли тяжелые низкие тучи, а потом большими хлопьями густо повалил снег. Сначала двинулись по руслу безымянного ручья, а затем, перепрыгивая с кочки на кочку (судя по карте, здесь в летнее время — непроходимые болота), вышли на узкую тропу которая ныряла в густой лес. Встали на лыжи. Вперед вырвался дозорный Петр Удавов. Крепчал мороз, однако в движении было даже жарко. Прошли около шести километров в глубь вражеского тыла.

— Чудно, тишина-то какая! — проговорил вдруг один из разведчиков, красноармеец Дмитрий Клюев.— Будто никакой тебе войны...

Его резко дернул за рукав капитан, выразительным взглядом дал понять, насколько опасны сейчас разговоры, да и всякий прочий шум.

Ускорили шаг. Тишина в лесу стояла, действительно, необычная, только слегка лыжи шуршали по снегу.

Наконец Горбенко остановился. Стала и вся группа.

— Мы почти у цели, — тихо прошептал капитан.

И в ту же минуту впереди резко затрещали автоматы.

Прибежал запыхавшийся Удавов.

Противник прочесывает лес! — доложил он.

— Сколько их?

— Человек десять...

Лыжники повернули в сторону. Шли след в след. По распоряжению капитана Удавов пучком веток заметал лыжню. Минут через пять остановились около чащи.

Опять загремели автоматные очереди.

— Нас они заметить не могли,— вслух размышлял Горбенко.— Или партизаны их тут беспокоят, или какая-нибудь группа наших бойцов пробивается к фронту.— Тоном приказа добавил: — Всем встать за толстые деревья! А мы с Удавовым останемся тут, пропустим их. Ждите сигнала.

Трудно сказать, что насторожило вражеских солдат, но они неожиданно остановились как раз на том месте, где минут пять назад стояли наши разведчики. Поговорив негромко о чем-то, гитлеровцы дали несколько очередей в сторону чащи, где затаилась группа Горбенко. Похоже, стреляли просто так, на всякий случай, однако пули просвистели, над головой упавших, на снег разведчиков. Затем, неуклюже отталкиваюсь палками, немцы осторожно направились в сторону, переднего края.

Капитан провел рукой по лбу и ощутил на пальцах что-то теплое и липкое. Кровь... Теплая полоска пролегла и вдоль спины. Только теперь Горбенко почувствовал легкую боль. Значит, когда упали на снег, две "пули-дуры" достали разведчика: одна содрала кожу на голове, а другая чиркнула по спине. Раны были пустяковые, однако пришлось наложить повязки.

— А теперь,— распорядился капитан,— садимся фашистам на плечи. Лучшего случая достать "языка" может не представиться.

Все так же осторожно, но быстро бросились вдогонку. Впереди по-прежнему шел Петр Удавов. Гитлеровцы продолжали постреливать.

Через некоторое время Удавов возвратился.

— Стоят, толкуют о чем-то на опушке леса, перед поляной,— сообщил он.

— Все ясно, — рассудил капитан Горбенко.— Участок, отведенный им, прочесали, дальше идти нет смысла: километрах в двух проходит передний край.

Он приказал Удавову и еще одному бойцу обойти немцев справа, а Дмитрию Клюеву, тоже на пару с одним из разведчиков,— слева, установил сигналы. Разведчики бесшумно скользнули по своим направлениям.

Было хорошо слышно, как на переднем крае "переговаривались" свои и чужие автоматы и пулеметы. Над лесом изредка взлетали осветительные ракеты. Обычная фронтовая обстановка, когда стороны не ведут активных боевых действий.

Минут через десять на правом фланге послышались длинная и короткая автоматные очереди. Это подал "голос" Петр Удавов. Фашисты всполошились:

— Партизанен! Партизанен!

Лихорадочно затрещали их автоматы. Тем временем вплотную к немецкой группе приблизилась и другая пара наших разведчиков. Клюев, устроившись за толстым пнем, одной очередью положил сразу трех вражеских солдат. Остальные стремглав бросились назад, где залегла основная группа разведчиков во главе с Горбенко. На это капитан и рассчитывал. Пропустив троих, дали очередь по остальным. Несколько гитлеровцев ткнулись в снег. Впрочем, может быть, в них попали Удавов и Клюев со своими напарниками. Они преследовали оккупантов по пятам.

Капитан Горбенко чуть приподнялся и, держа наготове гранату, крикнул:

— Хенде хох!

Но не все сдались легко. Долго возился Петр Удавов. Ему попался тучный офицер. Петр выбил из его рук автомат, вмял его ногой в снег, однако офицер успел достать из кобуры "вальтер" и выстрелил. Левая рука разведчика окрасилась кровью. Произвести второй выстрел гитлеровец не успел: подоспевший Клюев с силой ударил его по руке, и "вальтер" нырнул в снег.

Из всей фашистской группы в живых осталось трое. Три "языка" — великолепный результат! Связав гитлеровцам руки и заткнув им рты тряпками, разведчики свернули к болоту и прежним маршрутом направились к своему переднему краю. Клюев на ходу помогал Удавову перевязывать руку...



Еще не рассвело. За ночь мороз окреп, а ближе к утру поднялась метель. Командир бригады, накинув на плечи полушубок, сидел в своей землянке и грел руки о кружку с горячим чаем. Этой ночью он почти не спал, ждал результатов разведки.

— Товарищ подполковник, вы очень много пьете крепкого чая, а это, как говорят врачи, нарушает нормальный сон, да и на сердце влияет, — сказал Агафонову его адъютант Ефим Забара.

Комбриг слегка покачал головой.

— Не знаю, как насчет сердца,— ответил он,— а что чай сну помеха, то это сейчас как раз кстати. Сам знаешь, не до сна теперь...

В последнее время от танкистов стали поступать жалобы на медленный и не всегда качественный ремонт поврежденных машин. Вот и решил подполковник, не откладывая, вместе с руководителями соответствующих служб, побывать у ремонтников, узнать, в чем тут дело и как этому делу помочь. Теперь, в ожидании вызванных людей, а еще более — в ожидании результатов разведки, коротал время за кружкой чая, чутко и нетерпеливо прислушиваясь к любому шороху за дверью землянки.

Через минуту напомнил:

— Ты вызвал кого я велел?

— Так точно. Скоро подойдут.

— Меня начинает беспокоить задержка Горбенко,— подвигая к себе кружку и сделав еще глоток чая, проговорил комбриг.

— Они же ушли в обход Кобылкино, в район Бараки,— рассудительно заметил бывший здесь же начальник штаба майор Мачешников.— Маршрут пролегает по болотам. На лыжах по кочкам не разгонишься. Скорее всего, лыжи на себе несли. Да и путь не близкий.

— Да, да, конечно,— подавляя беспокойство, согласился Агафонов.— Горбенко — мужик расторопный и разведчик толковый: в меру рисковый и в меру осторожный, Я на него надеюсь.

Помолчали. Комбриг внимательно рассматривал карту, что-то прикидывал в уме. Коротко глянув на Мачешникова и снова уставившись в карту, сказал:

— А наступать, Александр Тимофеевич, придется по двум направлениям: на Кобылкино и одновременно на Бараки.— Он растопырил два пальца, пробороздил ими участок карты и начал складывать ее.

— Посмотрим, что донесет разведка,— уклончиво ответил Мачешников.

Прибыли вызванные помпотех бригады майор Тонов и начальник инженерной службы Козлов. Агафонов сразу же пригласил их в машину.

— Как только Горбенко вернется, немедленно меня разыщите,— сказал он начальнику штаба.— Я буду в роте технического обеспечения. Или у командира стрелкового полка, если успею.

По пути заехали в политотдел. Несмотря на ранний час, политотдельская землянка была почти до отказа забита людьми. Тут только Агафонов вспомнил, что сегодня пятница, а по пятницам, если не идут бои, неизменно собирается парткомиссия.

Не мешая ее работе, комбриг так же незаметно, как и вошел, покинул землянку, с теплотой подумав о своем предельно пунктуальном, обязательном и деловитом начальнике политотдела.

Встреча с ремонтниками хотя и прояснила для комбрига суть некоторых проблем, связанных с восстановлением техники, но главное ему было известна и ранее: нехватка запасных частей и неукомплектованность ремонтного взвода людьми.

— Кто начальник мастерских? — поинтересовался Агафонов.

— Должность вакантная,— доложил майор Тонов.

— В общем, обстановка ясна,— сухо заметил командир бригады. И приказал: — Штат мастерских пополнить солдатами и сержантами-танкистами знающими технику и оставшимися без машин. И позаботьтесь о запасных частях. Теребите свое ремонтное начальство. По-хозяйски используйте танки, не подлежащие восстановлению в наших условиях.

В помещение, где располагались ремонтники, вместе с клубами морозного пара вошел майор Мачешников.

— Товарищ подполковник, вас вызывает командир дивизии! — доложил он.— Возвратилась группа Горбенко. Сам он ранен, но легко, остался в строю.

— Результаты разведки?

— Трое пленных. Сдали в штаб дивизии.

— Почему сразу туда?

— Группу, так сказать, перехватил комдив полковник Бедин, он и приказал. Первые показания пленных я уже нанес на карту.

— Через час я вернусь к себе, — сказал подполковник.— Вызовите к этому времени в мою землянку комбатов и начальников служб.

Стояло ясное солнечное утро, какое в феврале бывает не часто. Наши танки находились на исходных позициях на опушке леса километрах в двух южнее Рамушева.

Командир бригады собрал комбатов к своему танку и отдал боевой приказ. Суть его сводилась к следующему. Наши войска предпринимают решительное наступление с целью окружения группировки гитлеровских войск. Бригаде во взаимодействии со стрелковым полком надлежит прорвать сильно укрепленную оборону противника, освободить населенный пункт Кобылкино и в дальнейшем наступать в направлении на Черенчицы. Агафонов указал боевой порядок батальонов и бригады в целом, обратил внимание командиров на необходимость тесного взаимодействия со стрелковыми и другими подразделениями и друг с другом, сообщил сигналы.

Начальник штаба бригады майор Мачешников напомнил, что, по показаниям пленных, подтвержденным и нашей разведкой, оборона противника насыщена большим количеством противотанковых средств. В частности, на восточной окраине населенного пункта, вдоль реки Ловать, закопаны и замаскированны до десяти средних танков. А это очень опасные огневые точки.

...После короткого артиллерийского налета танки устремились в подготовленные саперами проходы. Рота старшего лейтенанта Веденеева наступала в направлении на Бараки, южную окраину Кобылкино. Командир батальона майор Иванов повел основную группу танков на его северную окраину. Слева раскинулось широкое, покрытое глубоким снегом поле, а справа тянулась темная стена леса. Преодолевая снежные сугробы, танки развернутым строем устремились вперед.

— Веденеев! Пехота за тобой идет? — спросил по танковому переговорному устройству комбат.

— Наша идет, а противника — бежит! — бодро ответил командир роты.

Но гитлеровцы отошли лишь на свою вторую траншею. До этого их артиллерия, скрытая на опушке леса, чтобы не накрыть и своих, молчала. Теперь же земля загудела. От сплошных разрывов снарядов поднялась бело-бурая мгла. Это ухудшило видимость. К тому же на наши танки начали пикировать около двух десятков вражеских самолетов. Поле боя моментально покрылось черными оспинами воронок.

— Огонь из пушек — по опушке леса, пулеметами —- по траншеям!—приказал Иванов.

Вражеская пехота из-за нашего плотного огня тоже чувствовала себя неуютно, не могла поднять головы, чтобы посмотреть, насколько близко подошли танки. Воспользовавшись этим, атакующие стрелковые подразделения с громким "ура" ворвались во вторую траншею.

Майор Иванов, увидев, что в траншее идет рукопашный бой, передал приказ:

— Огонь по траншее прекратить!

Его тотчас же поняли танкисты.

В это время командир бригады потребовал от Иванова доложить обстановку.

— Вместе с пехотой ведем бой во второй траншее,— сообщил комбат.

— Не задерживайтесь в траншеях,— напомнил Агафонов.— Пехота там сама управится. Ваша задача — вперед. И следите за левым флангом, за своими танками.

За свой левый фланг комбат спокоен. Там продвигается вперед взвод Николая Лебедева. Молодой еще лейтенант, но достаточно сообразительный, имеет боевой опыт. Все экипажи хорошо понимают его. Иванов на секунду представил себе внешний облик Лебедева: рослый, красивый, веселый и жизнерадостный, горячий и энергичный. В любую минуту готов быстро и четко выполнить самую трудную боевую задачу. Теперь он отвечает за левый фланг батальона, беспрерывно ведет огонь по опушке леса. Цели искать нечего — они то и дело обнаруживают себя вспышками выстрелов. Одновременно следит за восточной окраиной деревни, где, как предупредил ротный, зарыты в землю фашистские танки.

— "Беркут", "Беркут", я — "Орел", не проморгай танки!

— Я — "Беркут". Вас понял,—ответил Лебедев.

Почему-то долго молчит Веденеев. Впрочем, комбату ясно — ротный занят ведением огня по противотанковым орудиям. Мало времени и у майора Иванова. Но он, не отрываясь от прицела, следит за противником. Одна рука держит рукоятку поворота башни, другая работает с подъемным механизмом пушки. Нога на спусковой педали. И плюс ко всему — связь с соседями и комбригом.

Наконец докладывает Веденеев:

— Продвигаюсь по опушке леса. По дороге идти невозможно — сильный противотанковый огонь. Танки Набокова и Гришина подорвались. Имеются раненые, требуется медицинская помощь.

— Что с экипажами? — спросил майор.

— Пока не известно.

Иванов тут же связался с начальником штаба батальона капитаном Кривцовым:

— Берите Кузнецову и пробивайтесь к Веденееву.

Едва Кривцов успел переговорить с комбатом, как

два сильных удара потрясли его танк. Машина, уткнувшись в толстую ель, беспомощно остановилась. Открыв люк башни, Кривцов с трудом выбрался наружу и упал на снег. Это видел сидевший неподалеку под деревом контуженый комиссар Набоков, но из-за сильного головокружения помочь начальнику штаба ничем не мог.

Появившиеся старший военфельдшер Маша Кузнецова и санинструктор Макаревич подбежали к Набокову, но комиссар, выплевывая изо рта кровь, энергично замахал рукой в сторону уткнувшегося в ель танка. Маша увидела лежавшего возле танка Кривцова и все поняла.

— Николай Алексеевич! — Окрикнула она Макаревичу.— Вы помогите комиссару, а я займусь начальником штаба. (Кузнецова своего санинструктора всегда величала по имени и отчеству — он был па восемнадцать лет старше ее.)

Через полчаса капитан Кривцов, комиссар Набоков и другие раненые, получив первую и неотложную помощь, были препровождены в "санитарку", стоявшую в лощине, в густом мелколесье. 

9.

До Кобылкино оставалось совсем немного — рукой подать. Наши стрелковые подразделения, истребив вражескую пехоту во второй траншее, закрепились в ней и теперь уже отбивали контратаки.

Майор Иванов неоднократно вызывал на связь Лебедева, но тот не отвечал. Обеспокоенный комбат в сопровождении еще одного танка повернул на левый фланг.

А там в это время развивались драматические события. По мере приближения взвода Лебедева к населенному пункту огонь по его флангам все более усиливался. Случалось, что на один танк одновременно приходилось по два-три попадания. Используя складки местности, танкисты как могли маневрировали. Но силы были слишком неравны. Вскоре машина лейтенанта Петра Побережца, задымив, остановилась. Через некоторое время подбили и танк командира роты старшего лейтенанта Василия Молеева, который тоже вырвался поближе к своему взводному, на наиболее горячий участок боя.

Не раздумывая, комбат вступил в единоборство с несколькими танками и орудиями противника. Расстреляна почти в упор и вспыхнула как факел одна вражеская машина, затем другая. Замолчало опрокинутое набок артиллерийское орудие... В это мгновение майор Иванов увидел в ста метрах впереди, почти на самом берегу реки, безжизненно стоявший танк Николая Лебедева.

В тот день гитлеровцы предприняли еще несколько ожесточенных контратак, однако все они были отбиты с большими потерями для врага. Сотни фашистов валялись на поле боя. И все-таки освободить Кобылкино в этот день не удалось.

К вечеру все затихло. А ночью в батальон возвратился лейтенант Лебедев. Он доложил, что весь его экипаж погиб, а ему самому чудом удалось выбраться из горящего танка. Он скатился с крутого берега к кромке льда Ловати и потерял сознание. Так и лежал до наступления темноты.

Пять танков роты старшего лейтенанта Петра Гоголева составляли резерв батальона. Они должны были вступить в бой в случае развития атаки. Но так и не вступили...

— В чем дело? — вслух размышлял командир роты. — Почему мы семь раз атаковали, а освободить деревню так и не смогли? Почему гибнут наши бойцы и горят танки?

— Если один тактический прием оказался неудачным, значит, надо искать другой,— отозвался лейтенант Магомед Гаджиев.

Гоголев развернул карту. К нему сдвинулись другие командиры. Коптилка тускло освещала заиндевевшие стены блиндажа. Зажгли вторую. "Военный совет" продолжался не менее часа. Наконец Гоголев поднялся, сложил карту.

— Ждите меня здесь,— сказал он.— Я — на командный пункт стрелкового полка, с которым взаимодействуем. Послушаем, что пехота скажет.

В небольшой землянке Гоголев застал командира полка и комдива. Оба вопросительно глянули на вошедшего. Старший лейтенант представился по форме и попросил разрешения высказать свою мысль относительно завтрашних действий.

— Ну, ну — заинтересовался командир дивизии и показал на табуретку.

— Мы пришли к выводу, что надо изменить направление атаки,— сказал Гоголев, присаживаясь и доставая карту.

Комдив с улыбкой посмотрел на командира полка и промолвил назидательно:

— Ты думаешь, старший лейтенант, направления атак меняются так же просто, как маршруты утренних моционов в парке? Гоголев не обиделся.

— Товарищ полковник,— сказал он,— местность, которую мы сегодня утюжили, противник хорошо пристрелял. Одна наша рота потеряла три танка, погиб комбат Иванов. Немало полегло и ваших бойцов, пехотинцев.

Петр Гоголев показал на карте два обходных направления атаки, обосновал и то, и другое. Командир полка связался по телефону с одним из своих комбатов, выслушал его и сообщил комдиву:

— Комбат точно такого же мнения.

— В этом случае противника надо отвлечь с фронта, — заметил полковник. Набив трубку, он прикурил от коптилки.

— Я думаю, для этого достаточно выделить взвод автоматчиков и минометную батарею,— сказал командир полка. — Как, танкист?

Гоголев ответил после некоторой заминки:

— Автоматчиков бы побольше...

— Сам знаю, что маловато взвода,— вздохнул командир полка,— да где взять больше...

...Атака началась на рассвете. Когда танки вышли на опушку леса и развернулись, гитлеровцы, чтобы избежать окружения, бросились на шоссе, но там уже была наша стрелковая рота. Старший лейтенант Гоголев со своими танками вышел на южную окраину Кобылкино, в район Бараки. Затем, с вводом в бой нескольких танков батальона майора Ложкина, наша атака усилилась. Взвод лейтенанта Алексея Мурашкина, действуя на северной окраине Кобылкино, ворвался в деревню. Сам Мурашкин по мосту через Ловать с ходу проскочил в Коровитчино, однако, убедившись, что танки взвода, ввязавшись в бой с противником, за ним не идут, стал отходить. Но мост на обратном пути преодолеть уже не удалось, танк был подбит.

Вскоре оказалась подбитой и машина майора Ложкина. Вражеский снаряд угодил в ее левый борт. Механику-водителю Николаю Егорову оторвало ногу... Комбат, пересев на другой танк, с оставшимися машинами устремился южнее, на Черенчицы.

После тяжелой и кровопролитной схватки деревня Кобылкино оказалась в наших руках. Поле боя в ее районе было усыпано множеством трупов гитлеровских солдат и офицеров. Всюду торчали разбитые орудия, дымились горящие танки. Среди них стояли и семь наших поврежденных и сгоревших машин, в том числе танк майора Иванова.

Политрук Илларион Феоктистов влез в, него. Люк запасного выхода был открыт. Половина обгоревшего тела майора была в танке, другая, без правой руки, лежавшей на боеукладке,— под танком. Виски комбата под танкошлемом были обожжены, но лицо уцелело полностью. В левой руке майор крепко зажал обгоревший полукругом партийный билет. Однако фотография на нем уцелела. Видимо, в последнюю минуту Иванов подумал именно о нем, о партбилете. Понимая, что в этой адской пляске огня и металла все, что может гореть, сгорит, он попытался сунуть партийный документ под танк, в снег, рассчитывая, что там он сохранится...

Когда извлекли тело комбата наружу, то обнаружили в казеннике пушки бронебойный снаряд. Видимо, не хватило у комбата сил, чтобы использовать его, этот последний выстрел. Тогда политрук Феоктистов, высоко подняв ствол танкового орудия, произвел последний выстрел в сторону смотавшихся гитлеровцев.

Погибших в боях за Кобылкино похоронили вечером. Комиссар дал высокую оценку подвигу танкистов. Отдельно сказал о геройски сложившем голову командире батальона.

— Карп Петрович Иванов был настоящим русским, советским солдатом. Коммунист с тысяча девятьсот двадцать девятого года, он подавал достойный пример мужества, отваги, верности Родине не только беспартийным бойцам и командирам, но и всем нам, партийцам—большевикам. Посмотрите на него. Испытав невыразимые мучения, он и в кончину свою сохранил на лице черты так знакомой нам доброты и спокойствия. Значит, погиб, уверенный, что до конца выполнил свой долг перед Родиной. Жизнь Карпа Петровича досталась фашистам очень дорого. Но расплатились они за нее еще далеко и далеко не полностью. Спи спокойно, наш дорогой друг и командир, мы взыщем с ненавистных оккупантов все, что с них причитается!

Танкисты, укрыв свои машины в лесу, в трехстах метрах от деревни, с утра занимались их осмотром и мелким ремонтом.

— Товарищи, работайте повеселее,— поторапливал их старшина батальона Чистяков.— Сегодня организуем натуральную русскую баньку с березовыми веничками, от души попарим косточки да бельишко, сменим. А вечером будем отмечать День Красной Армии.

На передовой помыться в бане, да еще в деревенской, было редким удовольствием. Чего стоит один лишь аромат распаренного березового веника! А запах горячего дымного пара!

И вот уже в предбаннике полным ходом идет стрижка и бритье. А в самой баньке люди с каким-то остервенелым удовольствием хлещут себя и друг друга березовыми вениками, потом выскакивают наружу, со смехом и гиканьем обтираются снегом, опять парятся. Тело горит и от пара, и от снега!

Последними мылись механики-водители: их всегда трудно оторвать от машин. Первым прибежал Аркадий Новлянский. Взобрался на полок, от избытка чувств запел свою любимую песню про очи голубые.

— Сейчас я ему покажу очи,— засмеялся кто-то из танкистов и плеснул целый ковш на раскаленный камень. В печке с треском рвануло, словно швырнули в нее гранату, седой пар ударил в потолок. Новлянский, широко раскрыв рот, кубарем скатился на пол.

— Аркадий на полу шукае очи голубые! — заржал Федоренко.

И тут же балагурству, как и всему банному царству, был положен конец. Дверь вдруг широко распахнулась. Всех обдало холодом.

— Кончай мыться! Воздух! — крикнул дежурный по батальону лейтенант Николай Лебедев.

Через несколько минут от разрывов бомб баня закачалась, как утлое суденышко на волнах. Побросав веники, шайки, кто в чем, валенки — на босу ногу; прибежали танкисты в расположение батальона. Там уже горел один из крайних танков — прямое попадание бомбы. Погиб от осколка часовой. Командиры танков и механики-водители, нырнув в свои машины, стали отгонять их на 150—200 метров в глубь леса.

Больше никаких событий, связанных с этим кратковременным налетом небольшой группы немецких бомбардировщиков, не произошло. В связи с воздушной тревогой начало торжественного собрания, посвященного 24-й годовщине Красной Армии, пришлось перенести на час позже. За это время все успели и помыться, и поужинать.

В просторном, жарко натопленном блиндаже было все готово к открытию собрания. Доклад должен был делать секретарь партийного бюро батальона политрук Феоктистов: комиссар Набоков после контузий говорить не мог. Все ждали комбрига.

— Идет! — просунув голову в блиндаж, сказал часовой.

Феоктистов поправил танкошлем, провел пальцами под ремнем, приготовился к встрече командира бригады. Однако вошедший подполковник Агафонов слушать рапорт не стал. Разрешив всем сидеть, он стал раздеваться.

— Я хоть и не южанин, а туляк, но тепло люблю,— сказал он, потирая руки.

Снял полушубок и пришедший с ним незнакомый танкистам капитан. Их примеру последовали и остальные. В блиндаже наступила тишина. Комбриг, сделав небольшую паузу, заговорил:

— Товарищи бойцы и командиры! Прежде всего, горячо и сердечно поздравляю вас с Днем Красной Армии. Мне радостно сообщить вам приятную новость. Второй гвардейский стрелковый корпус, наступавший с севера, соединился в районе Холма с частями третьей ударной армии и отрезал Демянскую группировку противника от его главных сил. Успешно продвигаются вперед, в район Залучья, и войска первого гвардейского корпуса. Таким образом, в кольце оказалась большая часть сил шестнадцатой фашистской армии. А теперь,— сказал комбриг, — представляю вам нового командира вашего сто пятьдесят второго танкового батальона капитана Грязнова Александра Тимофеевича.

Капитан, пришедший вместе с командиром бригады, поднялся и по просьбе танкистов коротко рассказал свою биографию, в том числе фронтовую.

— Будут ли у кого вопросы? — обратился Агафонов к собравшимся.

Вопросов не было.

— Тогда у меня будет один,— заявил комбриг. Повернувшись к Грязнову, он неожиданно и, как всем показалось, некстати спросил: — Александр Тимофеевич, скажите, пожалуйста, который час?

Комбат вытащил из кармана гимнастерки золотые часы.

— Десять минут десятого, товарищ подполковник.

Все, у кого были часы, тоже, только машинально взглянули на свои.

— Верно, товарищи бойцы? — спросил комбриг.

— Верно-о-о! — послышалось несколько голосов.

— У кого расхождение, подведите обязательно,— с улыбкой сказал Агафонов,— потому что эти часы вашему комбату в тридцать четвертом году за отличную боевую подготовку подарил сам нарком обороны!

Все по достоинству оценили как необычный вопрос командира бригады, так и "золотой штрих" в биографии своего нового комбата.

Затем с докладом выступил политрук Феоктистов. Он предложил почтить память погибших в боях товарищей минутой молчания. Когда все сели, Илларион Гаврилович напомнил бойцам о легендарном боевом пути Красной Армии, рассказал о героической миссии, которую она сейчас выполняет, защищая честь и независимость Родины и приступив к изгнанию из ее пределов фашистских поработителей. Политрук подвел итоги проведенных батальоном боев, сообщил, что отличившиеся в боях воины представлены к государственным наградам. Закончил доклад краткой информацией о стоящих перед подразделением задачах.

После доклада заместитель политрука Фомин прочитал опубликованные в последнем номере фронтовой газеты "За Родину" два сатирических стихотворения авторов, подписавшихся псевдонимом Братья Пулеметчики, "Обер-брехуну Геббельсу" и "Шпагоглотатель". Механик-водитель Новлянский исполнил недопетую в бане песню "Всю-то я вселенную проехал", а в заключение вечера все присутствующие хором спели "Три танкиста".

 10.

Наше наступление продолжалось. Перед тем как ударить на Калиткино, комбриг приказал капитану Горбенко провести ночную танковую разведку. Засветло наметив маршрут, экипажи Савенко, Клочкова и самого Горбенко вышли в исходное положение. Стоял уже март, но морозы не отпускали. А этой ночью еще и метель разгулялась.

С наступлением ночи двинулись вперед. Для звуковой маскировки вдоль позиции стрелков беспрерывно двигались несколько наших танков. В одном месте спешившиеся разведчики обнаружили много противотанковых мин.

Горбенко посветил на карту танковой переноской.

— Попробуем пройти вот по этой просеке,— предложил он.

— Но ведь просека до опушки леса не доходит,— заметил лейтенант Клочков.

— Когда-то не доходила, а сейчас, может, доходит,— сказал Горбенко.— Карта-то не из новейших.

И разведчики, оставив танки на прежнем месте, почти по пояс в снегу направились по новому маршруту. Прав оказался капитан: просека рассекла лес до самой опушки. Только кое-где очень уж узкой оказалась, танку не пройти.

На обратном пути танкисты побывали у командира стрелкового батальона: надо было утрясти ряд вопросов по совместной атаке.

Капитан Горбенко доложил комбригу о результатах ночной вылазки. Агафонов отдал саперам необходимые распоряжения, и саперный взвод за ночь расширил в нужных местах просеку.

Морозным утром 14 марта танковая группа Горбенко скрытно вышла на исходную позицию для атаки. В шесть утра танкисты двинулись в сторону деревни Калиткино. Гитлеровцы встретили их сильным огнем. Капитан услышал, как на левом фланге раздался сильный взрыв. Он тут же увидел, как густой снежный вихрь окутал танк Савенко. Видимо, наехал на мину.

— Савенко! Помощь требуется? — запросил по рации Горбенко.

— Справимся. Ранен механик-водитель,—послышался голос лейтенанта.

— Пока ведите огонь с места! — распорядился капитан.

Повернув перископ, он осмотрел опушку леса, где сосредоточилась наша пехота. "Эх, мать честная! — горестно подумал он.— Хлопцы утопают в разрывах мин. К тому же голову поднять не могут из-за автоматных и пулеметных очередей".

— На опушку леса! скомандовал Горбенко механику-водителю Хорошавину.

Танк, взревев мотором, устремился в указанном капитаном направлении. Приказав механику-водителю остановиться, Горбенко клубком скатился с машины и оказался рядом с каким-то пехотинцем.

— Где командир роты? — крикнул он.

— Я здесь! — послышался рядом голос молодого лейтенанта с перевязанной головой.— Бьют по нас без передыху. Несколько человек убило и около десяти ранило.

— Понимаю, понимаю. Бежать вам за танками — верная смерть. А лежать здесь, на опушке леса, еще хуже — перещелкают, как цыплят. Отведите пока бойцов поглубже в лес. А мы попробуем расстрелять огневые точки. Потом дадим вам сигнал.

Капитан снова забрался в танк" и машина, развернувшись, помчалась в сторону Калиткино.

Стрелковая рота, с командиром которой разговаривал Горбенко, была да самая, где служил и воевал уже известный читателю пулеметчик, а с недавних пор командир взвода старший сержант Константин Румянцев. Он только что вместе со своим вторым номером Петром Хлебникиным вел огонь из пулемета. В это время совсем рядом разорвался вражеский снаряд. Огнем обожгло левую ногу ниже колена.

— Костя, ты ранен? — встревожено спросил Хлебникин.

— Чертовски жжет левую ногу. Полный валенок крови,— стиснув зубы, ответил Румянцев.

— Сейчас помогу.

— Не надо, не бросай пулемет. Я доползу сам. Рана так себе, царапина-

Румянцев, на прощание похлопав своего друга по плечу, медленно волоча ногу, пополз назад. К нему подбежал санинструктор, но Константин махнул рукой в сторону залегших бойцов.

— Иди туда,— велел он,— там много тяжелораненых. А я сам...

Сначала полз, а потом нашел палку и, опираясь нее, медленно пошел в сторону леса, где был развернут медпункт полка.

Петр Хлебникин поверил, что ранение у командира не тяжелое, от силы через неделю вернется. Но где-то через полмесяца - получил от него письмо. Румянцев сообщал, что на одной из железнодорожных станций санитарный поезд, в котором он ехал, разбомбила вражеская авиация. Пострадали два вагона, погибли санитары и несколько раненых. А самого его взрывной волной выбросило из вагона. В общем, встреча их, к сожалению, пока откладывается...

А потом в одном из, боев был тяжело ранен и сержант Петр Хлебникин. Но это случится позже, в конце мая, а пока...

А пока бой за Калиткино продолжался. Экипаж Клочкова вел меткий огонь по обнаруженным артиллерийским расчетам противника. Неподалеку громыхал выстрелами и неподвижный танк лейтенанта Савенко.

Вдруг раздался радостный возглас радиста-пулеметчика клочковского экипажа Пьянкова:

— Товарищ лейтенант, фашисты дают стрекача!

— Известное дело,— облегченно вздохнул Клочков.— Это наши танкисты прошли через разведанную нами ночью лесную просеку. Почуяли гитлерюги, что дело их табак. Но далеко не убегут.

Его танк, беспрерывно строча из пулемета, ворвался на окраину деревни.

— Механик-водитель! — предупредил лейтенант.— Меньше увлекайся давкой. Недолго подставить борт, под вражеский снаряд.

Около моста через речку Пьянков заметил орудие без расчета и застрочил по нему из лобового пулемета.

— Товарищ лейтенант, разрешите, я эту пушечку столкну в речку? — обратился механик-водитель Новлянский.

— А что толку! — возразил Клочков. — Расчет-то под мостом, могут ее вытащить.

И ударил по ней осколочным. Пушка, высоко подпрыгнув, опрокинулась навзничь. Новлянский подал машину несколько назад. Двумя очередями, пущенными под мост, Пьянков уничтожил и расчет.

Теперь механику не терпится проскочить мост, но командир охлаждает его пыл: неизвестна грузоподъемность, к тому же, возможно он заминирован.

Насчет стрекача Пьянков явно преувеличил. В деревне еще много гитлеровцев, а наша пехота отрезана. Продвигаться вперед в такой ситуации — значит обречь экипаж и танк на верную гибель. И машина Клочкова, повернув обратно, медленно двинулась вдоль окраинной улицы.

— Близко к постройкам не подходить, забросают гранатами! — предупредил лейтенант Новлянского.

За двухэтажным зданием Школы; танкисты обнаружили группу фашистов. Заметив приближающийся танк, дни бросились в траншею.

— А ну, Пьянков, очередью вдоль траншеи! — приказал командир.

Исполнительный радист-пулеметчик тотчас же полоснул несколькими очередями по не успевшим рассредоточиться в своем ненадежном укрытии гитлеровцам.

А вот и еще одна группа. Вражеские солдаты во всю прыть, насколько это позволял снежный покров, бежали в дальний конец огорода и один за другим скрывались в стоявшей там под высоким кряжистым деревом бане. Когда ее дверь захлопнулась за последним солдатом, лейтенант послал в окно этого ветхого строеньица два осколочных снаряда. И в эту же минуту экипаж почувствовал неожиданный и сильный удар по танку.

— Это еще откуда? — встрепенулся полуоглохший командир.

— Вон, товарищ лейтенант, дымок в кустарниках, - ответил Самохвалов.

Когда танк ворвался в деревню, эта пушка, стоявшая в двухстах метрах от крайнего строения, почему-то молчала. Видимо, расчет находился в избе. Теперь ее развернули.

— Товарищ лейтенант, разрешите, я ее раздавлю! — снова просит механик-водитель.

— Валяй, дави!

Танк рванулся в сторону пушки. Ее расчет в страхе бросился в блиндаж. Заскрежетал металл под гусеницами. Механик-водитель направил танк на блиндаж и раздавил его.

В наушниках Клочкова послышались позывные командира батальона капитана Грязнова.

— Где вы находитесь? — спрашивал комбат.— И есть ли с вами пехота? Если нет, то возвращайтесь.

Грязнову ответил капитан Горбенко. Сказал, что разбил два орудия, которые на прицепах шли в сторону Калиткино. Пехоты с танками нет, а без нее врага из населенного пункта не выбить.

— Разворачивайся и — к опушке леса! — приказал механику-водителю Клочков.

Танк, развернувшись влево, продвинулся не более десяти метров и вдруг рухнул в глубокую яму. Мотор заглох. Кто-то из членов экипажа крепко выругался. Новлянский попытался завести двигатель, но безуспешно. Снаружи послышалась немецкая речь. По башне громко застучали, раздались голоса:

— Русс, капут! Сдавайсь!

— Почему стоим? И кто там кричит? — хриплым голосом спросил командир. Когда танк провалился в яму, Клочков ударился головой о металл и полностью еще не пришел в себя.

— Товарищ лейтенант, на танке немцы!

Клочков перебрался на свое сиденье. Хотел повернуть башню, но она не вращалась. Ствол орудия глубоко влез в сугроб. Ни из пушки, ни из пулеметов стрелять нельзя.

— Что с мотором? И вообще — куда мы попали?

— Сейчас, сейчас, товарищ лейтенант! — заторопился Новлянский.—Похоже, угодили в занесенный снегом противотанковый ров...

А гитлеровцы продолжали стучать по башне.

— Товарищ лейтенант, разрешите приоткрыть люк, угощу их гранатой, — предложил Самохвалов:—Или открою бойницу, очередью разгоню.

— Соображать надо! Откроешь люк — сам получишь гранату. А в бойницу направят автомат! Они же не на земле — на танке!

Фашисты были уверены, что танку не вырваться и его экипажу один выход — сдаться. Поэтому и не спешили забрасывать машину гранатами или поджигать.

— "Волга", "Волга", я — "Дон". Сижу в противотанковом рву, на танке немцы, прошу разогнать огнем,— передал Клочков по рации.

— Понял, еду!—ответил Горбенко.

Он рванулся в сторону Калиткино, но не так-то просто разыскать застрявший танк, если торчит лишь его башня. И все-таки обнаружил его по группе гитлеровцев, копошащихся на одном из участков своего противотанкового рва. Горбенко дал по ним две длинных очереди. И в это же время заработал двигатель клочковской машины. Вражеские солдаты отпрянули от танка. Вслед им тотчас же из башни полетели гранаты.

— Попробуй на задней скорости! — крикнул Клочков механику-водителю. Новлянский включил указанную передачу, и тридцатьчетверка медленно выползла из рва.

— Теперь гони к опушке леса,— приказал лейтенант.— Прихватим пехоту.

К стрелковому подразделению Горбенко и Клочков подъехали почти одновременно. Едва капитан высунул из башни голову, как тут же по броне застучали пули. Горбенко захлопнул люк и велел механику-водителю продвинуться глубже в лес. Здесь к нему подошел командир стрелковой роты — тот самый, с перевязанной головой. Он собрался было ввести капитана в обстановку, но Горбенко жестом остановил его.

— И так понятно, почему вы тут загораете. Меня сейчас самого чуть не ухлопали. Покажите, откуда огонь?

— Тут осталось несколько пулеметных точек,— сказал ротный,— которые только за нами и следят. Одна на левом фланге, другая — на правом.

Лейтенант показал на карте. Горбенко посмотрел на Клочкова, а тот на него. Как же так? Ведь эти огневые точки должны были быть уничтожены: на правом фланге — Клочковым, на левом — Горбенко. Значит, не обнаружили? Или вновь появились?

— Уточним на местности, — предложил Горбенко.

— Видите,— продолжал командир роты,— левее отдельного дерева несколько кустарников? В середине два из них выделяются чернотой. Там как раз и есть амбразура. Из нее, товарищ капитан, вас только что обстреляли. Теперь смотрите на правый фланг. Там, левее сухого дерева метров двадцать, установлен еще один пулемет. Вот они по нас и шьют.

Танки, выйдя на опушку леса, с короткой дистанции расстреляли пулеметные точки, а затем малым ходом двинулись на Калиткино. За ними устремились пехотинцы. Танкисты бьют из пулеметов по окнам изб, где засели вражеские автоматчики. А то ведь снова могут отсечь стрелков от танков.

В это время на северной окраине деревни послышалось раскатистое "ура". Это наши стрелковые подразделения, поддержанные вышедшими по просеке танками, поднялись в атаку. Экипажи Горбенко и Клочкова, проехав справа и слева по огородам, отрезали гитлеровцам путь отхода к мосту.

Вскоре Калиткино было полностью освобождено.

В сумерках истыканные и исцарапанные снарядами и пулями танки возвратились в расположение батальона. С поля боя был эвакуирован и подорвавшийся танк Савенко. Итоги боя радовали. Только экипажем Клочкова разрушено восемь блиндажей, уничтожено два орудия, четыре пулемета и много вражеской пехоты. А общий результат боев этих дней выразился в том, что несколько пехотных дивизий 16-й немецкой армии, сосредоточенных южнее Старой Руссы, были накрепко стиснуты в кольце окружения. На одном из участков фашисты бросили с самолета листовки такого содержания: "Выпустите наши войска, и мы не будем применять авиацию".

— Умнее-то, видать, ничего придумать не могли,— говорили на этот счет бойцы бригады,—торгуются, как на базаре. Нет уж, дудки! Сунулись на нашу землю, так теперь готовьтесь к тому, что она станет вашей могилой.

Окружение части войск армии генерала фон Буша не на шутку всполошило гитлеровское командование. Надо было поднять дух своего воинства и немецкого населения, хоть как-то смягчить суровую правду. А для этого все средства хороши... Геббельс объявил по радио, что в районе озера Ильмень ими, немцами, окружена и уничтожена 7-я гвардейская дивизия полковника Бедина, что одновременно с ней уничтожены еще четыре советские дивизии. Ни больше, ни меньше...

А гвардейцы дивизии полковника Бедина в это время продолжали отважно бить врага. Под Рамушевом она во взаимодействии с танкистами разгромила вражеский узел сопротивления, освободила от захватчиков сорок четыре населенных пункта. 

11.

Конец марта. Солнце пригревает все щедрее. Днем тает, а ночью снег покрывается панцирем, по которому можно ходить не проваливаясь. А то вдруг разыграется метель, опять все дороги и тропинки перекроет сугробами. И все-таки — весна... Только некогда было наслаждаться ее, хотя и скупой пока, но многообещающей солнечной улыбкой...

Боевые машины бригады выходили из строя по разным причинам: одни — в бою, другие — на маршах. Преодолевая лесисто-болотистую местность, покрытую толстым слоем снега, танки двигались на малых скоростях, то и дело буксовали. Все это вызывало чрезмерную нагрузку на двигатели, случались поломки ходовой части. А во время эвакуации машин с поля боя выходил из строя и технический состав...

Командир бригады ежедневно требовал у своего помощника по технической части доклада о ходе ремонта боевой матчасти. И всякий раз — вопрос-напоминание:

— Николай Иванович, заявку на танкового техника послали?

— Давно отправил, товарищ подполковник.

— Пошлите еще раз. Требуйте, не отступайтесь.

Помпотех посылал еще и еще раз, однако запрашиваемого специалиста, знающего тридцатьчетверки, все не было.

А в это время воентехник 2 ранга Валентин Владимирович Шилов, получив назначение в бригаду, с вещевым мешком за плечами, пешком преодолевал километр за километром, один другого труднее. Миновал уже около семидесяти километров. С утра идти было легко, а днем подтаивало, дороги раскисали. Правда, километров десять проехал на груженной снарядами машине, но она часто и надолго застревала. Решил — пешком надежней.

Шел, ориентируясь на звуки боя. Впереди слышались орудийные выстрелы, пулеметная и автоматная трескотня; на горизонте от осветительных ракет не гасло зарево. Когда уже стемнело, добрался до основательно разрушенного села. Здесь его остановили, потребовали документы.

— Мне в Рамушево,— сказал Шилов.

— Вы в нем и находитесь,— ответил боец в телогрейке.

— Где дома-то?

— Разве не знаете, куда деваются дома, когда по ним война прошагает? Лучше табачком угостили бы.

Шилов достал открытую пачку "Беломора".

— Чудно, папиросы курите, словно генерал, а идете пешком, с котомкой за плечами,— улыбнулся боец.

Валентин не стал объяснять, что в Москве, выкроив минутку, заглянул к родителям, и отец из старых запасов дал ему пять пачек папирос.

В селе воентехник увидел уцелевшие церковь да несколько изб. Его внимание привлекли какие-то снежные холмики, явно не природой созданные. В некоторых из них, как кошачьи глаза в темноте, светились огоньки. Шилов подошел к ближайшему холмику. Это была маленькая землянка. Воентехник постучал в низкую дверь, сбитую из трех-четырех старых горбылей. Женский голос ответил:

— Войдите.

Шилов, низко склонившись, вошел и, поздоровавшись, осмотрелся. Посередине землянки топилась круглая железная печка, в углу тускло светила керосиновая лампа без стекла. Стоять можно только согнувшись. Справа и слева неширокие нары, покрытые домашним тряпьем. На одних из них под одеялом лежит мальчик. Примитивный столик и на нем кое-что из кухонной утвари. На земляном полу, у порога — кусок самотканого коврика.

В темноте трудно определить возраст женщины. Голос у нее тихий, печальный, но твердый. Мальчик очень худой. Даже при убогом ламповом освещении видно, какое у него землисто-бледное лицо. Сначала посмотрел на Шилова с подозрением, потом с любопытством. Слез с нар, приблизился к вошедшему и погладил звездочку на его шапке-ушанке.

— Мам, этот дядя наш, а не фашист,— с радостью оповестил он.

— Как тебя звать, малыш? — поинтересовался Шилов.

— Иваном.

— Стало быть, Ванюша?

— Нет, Иван Иванович, а не Ванюша. Я уже большой.

— Да, да, конечно,— улыбнулся Шилов.

— Дяденька, а вы куда — на передовую?

— На передовую, Иван Иванович.

— Ну, добро,— совсем как взрослый промолвил мальчик,— гоните подальше фашистов, не надо, чтобы они снова вернулись.

— Не беспокойся, Иван Иванович, больше не вернутся,— заверил Шилов. И спросил: — Сколько тебе лет?

— В мае будет пять,— ответила за сына мать.— Если, конечно, доживем...

Если доживем... Теперь доживут! Вырастет этот маленький советский гражданин, станет настоящим русским Иваном-богатырем. Он уже знает, что такое война, Он услышал орудийный грохот, двоими глазами видел, как иноземные пришельцы грабили село, мучили жителей. Он видел, как жаркими кострами горели дома, в том числе и тот, где он родился, как сражались и погибали в неравном бою красноармейцы. Он видел, как плакала мать. Он этого никогда не забудет...

На ближнем краю стола лежал треугольник. Шилов наклонился, прочел адрес: Рамушево, Ивановой Марии Ивановне. И обратный: полевая почта... Иванову.

— От мужа?

— Да, еще прошлогоднее. До прихода немцев получила. Теперь — ни слуху, ни духу. Только и радости, что перечитываем...

Вскипел чайник. Мария Ивановна заварила кипяток какой-то душистой травой. Подала на стол лепешки из смеси жмыха, картофеля и еще чего-то.

— Не знаю, как вас звать...

— Меня звать Валентином,— сказал Шилов и стал выкладывать из вещевого мешка весь свой запас: сало, сухари, сахар, тушенку.

— Что вы, что вы! — запротестовала хозяйка.— Вам же воевать, оставьте себе.

— Обо мне не беспокойтесь, на фронте голодать не придется, так что... чем могу... А вот вашу лепешку попробую.

Попробовал и подумал: "Еда не для ребенка..."

— Иван Иванович, клади побольше сахару в стакан! — сказал Шилов.

— Нет, нет...

Он пил чай маленькими глотками, осторожно касаясь зубами твердого сладкого кусочка. Допил и оставшийся сахар положил в блюдце, заменявшее сахарницу.

Валентин лег спать на пол не раздеваясь. Мария Ивановна долго уговаривала его лечь на нары.

— На земле-то еще до конца войны наспитесь,— говорила она.— А я вот тут, рядышком с сыном.

Но Шилов уже ничего не слышал. Прошагав от самой станции Бологое без малого семь десятков километров, он и на полу уснул мгновенно. А на рассвете, не тревожа хозяев, покинул свой случайный ночлег и быстро зашагал в ту сторону, где продолжала греметь канонада, где наши части разрезали окруженную группировку врага.

В описываемую пору воентехнику 2 ранга Валентину Шилову еще не было и двадцати. В июне сорок первого окончил Киевское танко-техническое училище и сразу же был направлен на фронт под Славгород. Там он с честью выдержал первое боевое испытание. Так что о войне уже имел представление не понаслышке.

Через час пути Шилов увидел на перекрестке "эмку". Подошел вплотную. Около машины стоял невысокий, лет пятидесяти, с добрым, выражением лица командир. На петлицах его шинели ало поблескивали по две шпалы. Поздоровались.

— Не откажите в помощи,— с улыбкой сказал майор.— Уже минут двадцать рою колесами снежную кашу. Ни туда, ни сюда.

Валентин сбросил вещмешок, ухватился за задний буфер машины; майор сел за руль, дал газ, но машина еще глубже зарылась в снег.

— Разрешите, я попробую? - обратился воентехник.

А за рулем сидеть приходилось?

— Случалось...

— Тогда валяйте.

Шилов вначале дал раскачку машине, а потом, включив заднюю скорость, резко повернул руль влево и тут же отпустил. Так он проделал два раза, а при третьей попытке "эмка" выскочила.

— Молодец,— похвалил майор,— сразу видна хватка воентехника. Куда путь держите?

— Имею назначение в шестьдесят девятую.

— В таком случае садитесь, я как раз туда.

Шилов сел на заднее сиденье. Майор, развернув машину, проехал километра два и остановился около пятистенного дома. Во дворе, под навесом, стоял танк Т-34. На порог вышел подполковник Агафонов.

— Василий Сергеевич, к нам пополнение,— доложил комбригу майор.

Валентин предъявил предписание. Комбриг заметно повеселел, предложил войти в дом.

— Ну что ж, слушаю — откуда родом, что окончили, что умеете делать...

Шилов коротко рассказал о себе и его рассказ комбригу явно понравился.

— В роте вам пока делать нечего,— сказал он.— В бригаде много неисправных машин, а поэтому пока примете должность начальника мастерских.

Вечером этого же дня воентехник прибыл в ремонтный взвод, Машин не видна—замаскированы, но людей много. Побеседовал с ними и понял, что ремонтники больше совещаются, чем работают. Причина — слабое знание новых марок машин КВ и Т-34. Почти все они специалисты по ремонту и эксплуатации легких довоенных машин БТ и Т-26. Командир взвода воентехник 1 ранга Ковалев часто отсутствует во взводе — занимается эвакуацией с поля боя подбитых и поврежденных танков.

Утром следующего дня во взвод приехал помпотех бригады майор Тонов. Ковалев собрал в землянке личный состав. Всех ремонтников майор знал хорошо, почти к каждому обращался по имени. Встречи всегда происходят непринужденно, с обоюдной благожелательностью. Так было и сегодня. Вначале Тонов проинформировал бойцов о положении на их Северо-Западном фронте. Сказал, что ни на один день не прекращаются на рамушевском участке фронта ожесточенные бои, Враг, поставивший целью во что бы то ни стало прорваться к своей окруженной группировке, при мощной поддержке авиации бросает в бой новые тысячи солдат, танки, подтягивает артиллерию. Наши части, отражая удар за ударом, наносят врагу огромный урон в живой силе и технике. Танки 69-й бригады в это время ведут оборонительные бои южнее и севернее Старой Руссы.

После этого майор Тонов перешел к разговору о ремонте боевой техники.

— Тяжело приходится нашим: боевой техники не хватает. А ее много вот тут, у вас, да только на приколе она и когда будет отремонтирована — неизвестно. Или известно? — повернулся помпотех к Ковалеву.

Тот замялся.

— Вот, вот, и сами не знаете. Воевать нечем, а у вас люди до завтрака ничем не занимаются, а сам завтрак длится полтора — два часа.

— Неисправности сложные, товарищ майор,— стал оправдываться командир взвода;

— Знаю, что сложные, — строго прервал его майор.— Между прочим, на войне нет ничего легкого и простого. Даю вам четыре дня для устранения неисправностей всех находящихся у вас машин. Теперь у вас есть новый начальник мастерских, человек знающий. Из запасных частей, что требуется, будет все, только заявку своевременно дайте.

После завтрака работа закипела вовсю. Валентин Шилов стал обходить экипажи, уточняя неисправности танков.

— Что с машиной? — спросил он у одного из сержантов.

— Пробита прокладка блока.

— Как узнали?

— Сечет. Руку подставил — бьют газы. А вот что делать с ней...

— Кому приходилось менять прокладку на двигателе В-2?

Никто из стоявших рядом танкистов не ответил: значит, никому...

— А на автомобилях, тракторах?

— Я менял, — отозвался старший сержант Сухценко,— Менял на тракторе Сталинградского завода.

— Вот вы и займитесь,— распорядился Шилов.— Это похоже. Снимите броню над моторным отделением, приготовьте к выемке первый радиатор.

— Ясно, товарищ воентехник!

— Кто электрик? — спросил далее начальник мастерских.

— Я, старший сержант Калинин!

— Вам — вынуть правую группу аккумуляторных батарей. Да только аккуратно! Показать или сами справитесь?

— Справлюсь.

— Прекрасно. А вообще — если в чем нет твердой уверенности, лучше спрашивайте. Что с вашей машиной? — поинтересовался Шилов, переходя к другому танку.

— Педаль главного фрикциона западает, левый бортовой не работает,— доложил механик-водитель.

— Что значит не работает?

— Возьмешь левый рычаг на себя, машина останавливается.

— Так это не левый, а правый не работает.

— Нет, левый,— стоит на своем водитель.

— Это даже интересно,— говорит один из ремонтников. — Кто прав — наш воентехник, или механик-водитель?

Быстро разобрали правый бортовой, осмотрели все как следует.

— Ну и как? — спросил Шилов..

Механик-водитель только руками развел.

— Сдаюсь, товарищ воентехник второго ранга.

Ремонтно-восстановительные работы продолжались почти круглые сутки без перерыва. С прибытием Шилова ни один человек не оставался без дела. Бойцы ремонтного взвода практическую работу удачно совмещали с изучением новых марок танков.

Ремонт последней машины закончили к утру третьего дня. Посадив всех на корму одного из танков, Шилов на ходу объяснил порядок регулировки приводов управления бортовыми фрикционами и тормозами. Каждого бригадира обязал выполнить практически всю регулировку.

К танку неожиданно подкатила "эмка", и из йее вышел майор Тонов. Вид у него был усталый, озабоченный и сердитый.

— Катаетесь всем взводом, а кто будет работать? Там, в ротах, танки ждут, а вы учебой занялись! — выговаривал помпотех.

— Товарищ майор, заканчиваю регулировку, а заодно обучаю ремонтников, пока экипаж завтракает. Минут через тридцать отправлю и эту машину,— спокойно доложил Шилов.

— А остальными танками почему никто не занимается? Я же вам дал четыре дня! — Майор даже побледнел.

— А остальных нет.

— То есть как это нет! Где они? Одно дело красиво докладывать, другое — плохо работать!

Воентехник Шилов с ответом не торопился. Да и не знал, что отвечать, потому что не понимал причину раздражительности помпотеха.

— Почему молчите, аршин, что ли, проглотили? — совсем уж вышел из себя майор.

— Остальных нет, потому что они в роту ушли, еще вчера. Разве вам ротные не доложили? Последняя, вот эта, уйдет через полчаса-

Майор недоумевающе смотрел то на Шилова, то на ремонтников, облаченных в свои замасленные комбинезоны. Наконец, сообразив, в чем дело, снял танкошлем, положил его на капот "эмки" и стал вытирать вспотевший лоб.

— Такими своими докладами, Шилов, ты можешь до инфаркта довести,— улыбнулся помпотех бригады. Достав из кармана брюк портсигар, он протянул его окружившим его ремонтникам:

— Закуривайте, товарищи. Бойцы, чумазые, как черти, в секунду опустошили майорский портсигар.

— Ты хотя бы докладывал по мере готовности, — все еще, но теперь больше по инерции, ворчал Тонов на Шилова.

— Установите телефон, буду докладывать...

— Телефон тебе, а может, телеграф? — Смеясь, майор кулаком ткнул в бок воентехника.— В общем, спасибо. Но паузы не будет. К вам идут еще две машины, уже на подходе. Когда сделаете?

— Надо посмотреть, что с ними.

Когда отправили последний танк, подошли к ремонтникам и те две машины, о которых говорил помпотех. Осмотрели их.

Майор Тонов снова спросил:

— Когда закончите ремонт?

— К семнадцати ноль ноль уйдут.

— Завтра?

— Почему завтра? Сегодня.

— Это что, серьезно? Так и доложить комбригу?

— Сделаем, товарищ майор,— твердо заверил Шилов.

...Сделали на час раньше обещанного. 

12.

За много суток непрерывной работы у ремонтников наконец выдался первый свободный день. Они решили использовать его для "санитарно-хозяйственных" нужд — таких, как стрижка, стирка, ремонт обуви и обмундирования, помывка в бане.

— Товарищи, к нам пожаловало какое-то начальство!— предупредил ребят первым заметивший "эмку" воентехник Шилов. Все думали — едет майор Тонов. Но нет, из машины вышел командир бригады подполковник Агафонов. Шилов отдал рапорт.

— Сколько машин в ремонте? — спросил комбриг.

— Сегодня — ни одной, товарищ подполковник!

— Приятно слышать. А теперь покажите ваше расположение.

Ходил подполковник долго, осмотрел все обстоятельно. Потом сказал:

— Я доволен вашей работой. И порядок у вас образцовый. На завтра приглашаю всех ко мне на обед.

— Не понял, товарищ подполковник... — обескураженно проговорил Шилов.

— А что тут понимать! Завтра к четырнадцати ноль ноль всем взводом приезжайте в штаб бригады. Приглашаю на обед. За вашу хорошую работу,— пояснил комбриг.

Столь необычное приглашение командира бригады было встречено с искренней радостью. Каждый приводил в порядок свое обмундирование, обувь. Друг друга придирчиво осматривали.

Точно в назначенное время приехали в штаб бригады. Подполковник Агафонов с каждым поздоровался за руку. Пожал руку каждому и комиссар Прованов.

— Григорий Васильевич, посмотрите, какие они все, оказывается, молодые. Отмылись так, что на ремонтников не похожи,— шутил комбриг.

— Это точно, хоть каждого — во фронтовой ансамбль,— отвечал комиссар.

— Ну, ладно! — спохватился Агафонов.— Кормим соловьиную стаю баснями... Прошу всех в дом! Обед готов!

Бойцы вошли в избу, церемонно расселись за большим столом. Что называется, чувствовали себя не в своей тарелке.

— А вы не стесняйтесь, не стесняйтесь,— говорил между тем подполковник —Званый обед у комбрига — не самое тяжелое дело на войне. А впрочем — сами виноваты: хорошо работали. Нет, отлично работали! Обещаю: всех представлю к наградам. Главное— экипажи очень довольны вашей работой. Отремонтированные вами машины в боях не подвели. Молодцы, танковые лекари! О вас в батальонах говорят как о великих специалистах. Ну, чародеи, приятного аппетита!

Бойцы ремонтной службы в восторге. И не потому, что обед царский, тем более, что он никакой не царский, а обычный солдатский, если не считать квашеной деревенской качанной капусты да нарезанного ломтями репчатого лука. В восторге они от обстановки, которая так напомнила им мирную жизнь. Чего стоит уже одна такая деталь: "всегда питались из котелка, а теперь — каждому отдельная тарелка!"

Посмотрев на воентехника 2 ранга, комбриг с теплотой добавил:

— Особенно хочу отметить вас, товарищ Шилов. Ремонтное дело знаете отменно, и что еще важней — людей учите. Механики-водители говорят, что вы машину насквозь видите. Дорожите такой оценкой!

Добрые слова благодарности в адрес ремонтников говорили и комиссар Прованов, майор Тонов... В общем, обед, как выражаются журналисты-международники, прошел в дружественной и сердечной обстановке.


У войны свои законы — законы в большинстве своем неписаные и оттого неумолимо жестокие и суровые. Их диктует сама обстановка, сама фронтовая жизнь, и не подчиняться им нельзя, как нельзя пройти вброд речку и не замочить ног. Вот почему с такой неизбывной радостью воспринимают бойцы всякий, даже самый, казалось бы, заурядный случай, позволяющий им отключиться на минуту-другую от тяжкой военной действительности, дать волю ребячьему восторгу и даже счастью. Это может быть письмо от матери, от жены или невесты. Это может быть жаркая деревенская банька, затерявшаяся на краю заснеженного огорода, или задушевная песня под баян в короткую паузу между боями. Или такой вот званый обед у душевного командира, на каком только что побывали ремонтники.

Но на то она и война, что на ней всегда преобладает драматическое, скорбное, даже если речь идет о боевых успехах. Вот два таких события, которые горько переживали бойцы бригады и которые произошли почти в одно и то же время.


...С наступлением весенней распутицы и без того разбитые снарядами и бомбами дороги стали почти непроходимыми. К тому же с утра до наступления темноты, особенно в летную погоду, их дотошно контролировала вражеская авиация. Часто нарушалось регулярное снабжение частей продовольствием, горючим и боеприпасами.

В один из таких дней второй половины апреля командир танкового батальона майор Ложкин приказал механику-водителю Новлянскому:

— Берите трех человек и на газике поезжайте в Кобылкино за горючим. Сливайте его из поврежденных машин.

Через несколько минут танкисты выехали на этот своеобразный "промысел". Только принялись за дело, как небо наполнилось гулом четырех "юнкерсов".

Аркадий Новлянский в это время зубилом рубил бак поврежденного танка. Услышав пронзительный вой падающей бомбы, он камнем упал рядом с гусеницей. В тот же миг страшной силы взрыв потряс Т-34. Новлянского обдало горячим воздухом, огнем обожгло левую руку. Прогремело еще несколько разрывов, и "юнкерсы" скрылись.

— Аркадий, ты ранен? — подбежали к механику-водителю его спутники.

— Не то слово,— со стоном отозвался Новлянский.— Отвоевался я, ребята...

Старшему военфельдшеру батальона Маше Кузнецовой, случайно оказавшейся поблизости, ничего не оставалось иного, как ампутировать кисть механику-водителю и отправить его в госпиталь. Впрочем, ампутация заключалась лишь в том, что Маша перерезала тонкую полоску кожи, на которой болталась перебитая осколком кисть...

С тяжелым сердцем проводили друзья — а их у Новлянского было немало в обоих танковых батальонах — этого всегда веселого, неунывающего и находчивого механика-водителя. Знали: больше вряд ли они встретятся...

...Несмотря на огромные потери, оккупантам удалось пробить брешь в нашей обороне. В районе села Рамушево 21 апреля образовался так называемый Рамушевский коридор шириной в шесть — восемь и длиной до сорока километров. Гитлеровское командование подтянуло сюда дополнительные средства, чтобы любой ценой сохранить "коридор", соединявший окруженную нашими войсками в районе Демянска немецко-фашистскую группировку с основными силами противника.

С этой целью весьма активно действовала вражеская авиация, имевшая превосходство в воздухе.

В связи с весенней распутицей возникали трудности не только с подвозом горючего и боеприпасов, но и с эвакуацией раненых. Именно по этой причине в двухэтажной школе поселка фанерного завода скопилось большое количество легко и тяжело раненных бойцов. Так как своевременно отправить их не удалось, потребовалась очередная медицинская обработка. Эту работу выполняли медики, вызванные из частей в срочном порядке.

Военфельдшер 149-го танкового батальона Валентина Сергеева вместе с другими специалистами всю ночь буквально без единой минуты передышки перевязывали раненых. Многих пришлось оперировать. Вся работа была завершена только к утру.

Сергеева уже заняла место в санитарной машине, чтобы отправиться в батальон, как вдруг завыла сирена. Воздушная тревога! Валентина вместе со всеми поспешила в ближайшее укрытие.

Едва не задевая за верхушки деревьев и крыши домов, на бреющем летела большая группа вражеских самолетов, стерегущих с воздуха столь обнадеживающий их, гитлеровцев, Рамушевский коридор. В течение двадцати минут весь поселок скрылся в огне пожарищ...

Когда оказавшиеся вне здания школы медики выбрались из укрытий, то на месте школы увидели лишь дымящие развалины...

— Прямое попадание бомбы, — скорбно констатировал кто-то, стоявший рядом с Сергеевой.

Ее санитарная машина беспомощно лежала на боку...

И подобных случаев в то время было, увы, немало.

Война есть война...


Лесисто-болотистая местность сильно затрудняла действия танкистов, тем не менее они уверенно преодолевали сопротивление врага.

В начале июня танковой группе роты старшего лейтенанта Михаила Гуськова было приказано освободить населенный пункт Бол. Дубовица и отбросить гитлеровцев на правый берег реки Пола.

— Какое примем решение, комиссар? — получив такую задачу, обратился к своему политруку Петру Романову командир роты.— Атаковать по соседству с дорогой нельзя: сплошное минное поле, которое к тому же прикрывается мощным арт-огнем. Если мы здесь сунемся, то наверняка оставим все машины.

Действительно, задача отнюдь не из простых. Танкистам было о чем подумать.

— Есть смысл посмотреть маршрут на левом фланге,— сказал Романов. — Конечно, там болота, леса, а все-таки...

Гуськов согласился, и через полчаса он вместе с политруком, помпотехом, командирами одного танкового, саперного и стрелкового взводов отправились на рекогносцировку. Около километра прошли в высокой, почти в рост человека, болотистой траве. "Тут тридцатьчетверки вполне пройдут,— решил про себя командир роты.— Только надо двигаться не след в след. И не останавливаться".

Какое-то время шли молча.

— Какая благодать! — проговорил вполголоса политрук.— От запаха трав с ума сойти можно. Словно иду по берегу родной Мокши...

— Где это такая великая река? Что-то не припомню,— разводя руками осоку, сказал с улыбкой ротный.

— В Мордовии. Она, конечно, не великая, но такая чудесная, вся в зеленом убранстве, на дне каждая песчинка видна.

— Вон полетел кулик. Спроси его, наверняка вот так же станет заливаться о своем болоте.

— А сам ты, Михаил, вчера не заливался о своем Мелекесе да о реке Черемшане?

— Было дело, было. Спроси любого, и он ответит: дороже родного края для него нет ничего.— Помолчав, Михаил Гуськов вздохнул мечтательно:— Скоро наступит пора сенокосная...

Опять выпорхнула какая-то птица с длинным клювом.

— Им, птицам, в войну тоже не сладко,— заметил политрук.— А вот прилетела.

— А раз прилетела, то должна вывести своих птенцов, воспитать их и осенью — на юг,— вмешался в разговор помпотех роты воентехник 2 ранга Василий Кривцов.— Закон природы.

Опять пошли молча. Под ногами было сухо, и это радовало. До опушки леса осталось не более двухсот метров. Стали появляться наполненные водой небольшие воронки. А вот, справа,— длинная, почти двухметровой ширины и тоже наполненная водой, канава. Участок с ее левой стороны — сухой и немного возвышается над окружающей местностью. Командиры дошли до леса, немного углубились в него, затем обменялись мнениями и пришли к единодушному согласию: танки тут пройдут, только на опушке леса через канаву придется построить небольшой настил. По лесу тоже можно проехать; правда, в одном месте потребуется укрепить почву. Небольшой мостик надо построить и через ручей Дубовик.

— Кому что не ясно? — спросил Гуськов и посмотрел на командира саперного взвода.

— Все ясно. На трех точках сделать проходы для танков. Материала — полный лес.

— А вам, Иван Иванович? — обратился ротный к командиру стрелкового взвода младшему лейтенанту Плешакову.

Иван Плешаков был среди них самым старшим по возрасту. Ему в то время шел тридцать седьмой год.

— Взвод будет прикрывать работу саперов и, по возможности, помогать. Затем — в бой, поедет на танках в качестве десанта,— ответил он.

С наступлением сумерек саперы и бойцы стрелкового взвода приступили к работе. Завершили ее до восхода солнца.

По установленному сигналу танковая группа двинулась по разведанному маршруту. Первой пошла боевая машина младшего лейтенанта Александра Полуэктова, присутствовавшего на рекогносцировке. Она на первой передаче, осторожно преодолевая все препятствия, медленно, но уверенно продвигалась вперед. Командир экипажа, указывая механику-водителю путь, шел перед танком. Следом двигалась машина командира взвода лейтенанта Константина Чемодурова.


Как ни скрытно велась саперами работа и как ни осторожничали в пути танкисты, гитлеровцы, видимо, план их разгадали. Когда первый танк подошел к мостику через ручей, вокруг стали рваться мины. Потом открыла огонь артиллерия, однако ее снаряды не долетали. Ударяясь о стволы деревьев, они рвались где-то впереди. От разрывов мин в воздух полетела болотная грязь. Тут же получил небольшое повреждение мостик. Полуэктов с сапером побежали за бревном, чтобы восстановить его. Через минуту вернулись, и все прошло благополучно: первый танк проскочил ручей. В это время на мостике разорвалась еще одна мина. Младшего лейтенанта отбросило в сторону. Он приподнялся и, ухватившись рукой за куст, крикнул механику-водителю очередного танка:

— Быстрее, быстрее проезжай!

Полуэктов попытался удержаться на ногах, но упал. Посмотрел на правую ногу и вместо ступни с ужасом увидел что-то кровавое, бесформенное.

— Ранило Полуэктова! Макаревича сюда! — приказал одному из саперов командир роты.

Санинструктор батальона старшина Николай Макаревич мигом оказался около раненого младшего лейтенанта. Наложив на его ногу жгут и шину, он с двумя бойцами перенес командира экипажа в безопасное место и оставил его тут с одним из стрелков ожидать подхода санитарной машины.

Санинструктор Николай Алексеевич Макаревич был уважаемым человеком в батальоне. Ни одна танковая атака не проходила без его участия. Тридцатисемилетний сибиряк, он практически мог подобраться к любому раненому на поле боя. Это ему удавалось благодаря чрезвычайной смелости и большой физической силе. Немало раненых танкистов он вызволил из горящих машин.

Политрук Романов радировал командиру роты:

— Беру командование экипажем вместо Полуэктова!

— Решил правильно! — ответил ему старший лейтенант Гуськов.— Бери на борт отделение саперов и десант и продвигайся вперед. Возьмите под контроль дорогу на Кутилиху.

— Понял! — крикнул политрук.

Два танка — Романова и Алиференко — медленно продвигались вперед. Их догнала машина лейтенанта Побережца. Через триста метров путь им преградил безымянный ручей. Пропустив два бревна под гусеницы, Алиференко удачно преодолел его. А танк политрука основательно застрял. И сразу же здесь оказался воентехник Кривцов. Он в любых условиях боя неотступно следовал за танками.

— Буксиром вырвем,— предложил политрук.

— Это верно,— одобрил помпотех,— но прежде надо переднюю машину поставить на настил. Иначе и она зароется в землю.

Саперы с пехотинцами свалили пару толстых елей и из них напилили несколько коротких бревен для настила.

А командир роты то и дело запрашивает:

— Где находитесь? Почему задерживаете начало атаки?

Наконец все готово. Кривцов сам сел за рычаги. Медленно тронулся первый танк, но застрявший — ни с места. Воентехник дает небольшую раскачку и прибавляет газ. Танк сдвинулся, как бы нехотя поднял свою заляпанную бурой грязью лобовую часть. Еще две-три минуты, и танк Романова уже стоит на настиле. Тем временем лейтенант Побережен нашел удачное место и легко перемахнул через ручей.

Преодолев еще с полкилометра, танки вышли на опушку леса. Впереди — деревня.

— Мы — на месте! — передал по рации Романов.

Позже ему стало известно, что командир батальона решил ударить по населенному пункту с двух сторон. Поэтому ждал, когда займут позицию пошедшие в обход танки.

Минут через десять на правом фланге загремели орудийные выстрелы — началась артиллерийская подготовка.

— Комиссар, тебе там видно, куда ложатся снаряды? — послышался голос командира роты.

— С недолетом,— ответил политрук.

— Ничего, поправим. Видишь, у них орудия в кустарниках южнее и восточнее деревни?

— Вижу. А еще у меня под боком тявкает минометная батарея.

Когда наша артиллерия перенесла огонь вперед, заговорили неподавленные орудия врага. "Стало быть, там с пехотой пошли и наши танки",— понял политрук.

Обнаружили себя почти все огневые точки врага, в том числе минометные батареи, расположенные на западной окраине деревни.

— С места осколочным — огонь! — приказал Гуськов всем танкам, и экипажи дружно, с каким-то даже веселым азартом начали орудийную стрельбу.

Фашисты не выдержали, стали отходить. Две легковые машины проворно помчались на Кутилиху.

— Товарищ политрук, генералы удирают! — крикнул механик-водитель Пичурин.

— Не выйдет! — отозвался Романов и сделал подряд три выстрела. Одна машина загорелась, другая перевернулась.

— Впере-е-ед! — скомандовал старший лейтенант Гуськов.

Танк политрука на максимальной Скорости рванулся в сторону обнаруженной им неподалеку минометной батареи. Расчеты, увидав танк, бросились врассыпную. Некоторые нырнули в находящийся рядом блиндаж.

— Товарищ комиссар, разрешите я по ним проеду?— послышался в наушниках голос механика-водителя.

— Не смей! Дави минометы, а блиндажом займется пехота.

В это время, уничтожив несколько минометов и артиллерийских орудий, командир роты с лейтенантом Чемодуровым первыми ворвались в деревню. Двигаясь вдоль улицы, они видели, как гитлеровцы, побросав технику и орудия, бежали в сторону реки Пола и деревни Кутилиха. Но там их встретили танки взвода лейтенанта Алиференко.

В этом бою только одна танковая группа Гуськова разрушила восемь дзотов, уничтожила три минометных батареи и две батареи противотанковых орудий, десять пулеметных точек, истребила свыше двухсот вражеских солдат и офицеров.

На этом боевые действия 69-й танковой бригады в составе Северо-Западного фронта завершились. Получив первое боевое крещение в районах Старой Руссы и села Рамушево, она сломила сопротивление гитлеровцев и совершила стопятидесятикилометровый рейд по их тылам. В результате умело проведенных боев личный состав бригады нанес противнику ощутимый урон и тем самым значительным образом способствовал окружению немецкой группировки в районе города Демянска. За доблесть и мужество, проявленные в этих боях, 85 бойцов и командиров были удостоены государственных наград. 

Глава вторая ВРАГ В СТАЛИНГРАДСКОМ КОЛЬЦЕ 

1.

Уже второй месяц танковая бригада находится в Горьковской области. Здесь идет ее переформирование. За это время всеми службами проделана большая работа. Вначале, как водится, благоустраивались, затем началась боевая подготовка. В один из дней даже помогали колхозу "Восход" косить и убирать сено.

Большим праздником для танкистов был день 18 августа, когда экипажи пригнали с завода боевые машины. 152-й танковый батальон получил 32 тридцатьчетверки, а 149-й — 21 легкий танк Т-70.

От острого взгляда комбрига подполковника Агафонова не ускользал ни один промах, ни одна ошибка как в организации боевой учебы, так и в материально-техническом снабжении рот и батальонов. Особое внимание он обращал на боевое слаживание экипажей.

В день получения новой матчасти прибыли в бригаду начальник политотдела —невысокого роста, вдумчивый и степенный на вид батальонный комиссар Георгий Степанович Полукаров и инструктор политотдела старший политрук Михаил Сергеевич Целищев. Они одногодки, оба приехали из Военно-политической академии им. В. И. Ленина. До войны Целищев работал первым секретарем Линдовского райкома ВКП(б) Горьковской области, а Полукаров — председателем Сурхандарьинского облисполкома Узбекистана.

Прибывшие политработники во главе с комиссаром бригады Провановым с раннего утра и до позднего вечера находились в подразделениях: встречались с активом, проводили с личным составом беседы, выступали на партийных и комсомольских собраниях. Ни минуты не знали отдыха. С наступлением ночи валились на кровати и спали как убитые.

— Григорий Васильевич,— в шутку пожаловался как- то комиссару Полукаров,— вот уже который день не удается написать родным письмо.

— Дай адрес, напишу за тебя,— шуткой же и ответил Прованов.

При подготовке материалов для настоящей повеет автору этих строк удалось разыскать все дофронтовые и фронтовые письма Георгия Степановича Полукарова. Написаны они чернилами, а чаще — простым или химическим карандашом, на разных клочках бумаги. Эти весточки — яркие свидетельства его горячей любви к своей Родине и семье, во имя счастья которых он сражался. Скупые, торопливые строчки, проникнутые атмосферой суровых военных будней. Оптимизм человека, уверенного в победном исходе правого дела. И, конечно же, слова, написанные с улыбкой. Вот несколько строк из письма жене, написанного в августовские дни переформирования бригады: "...В общем, буду глядеть всем страхам в глаза, но не моргну... Что Валька — умный мальчик, так это меня особо радует. Да и неудивительно, что умный: у таких родителей — да простит мне аллах мою скромность! — откуда родиться глупышу? А что он капризничает, то это ничего. Это значит, что в маму удался. Так что не говори, что он ни капельки на тебя не похож.

Аттестат вышлю с фронта. Придет время, покончим с этим фашистским зверьем, и снова заживем на славу..."

Георгий Степанович умел говорить с людьми просто, ясно и доходчиво. Танкисты всегда слушали его с большим интересом и повышенным вниманием. Им нравилось, что батальонный комиссар из сказанного никаких выводов вслух не формулирует, а предоставляет это делать самим слушателям.

На одной из политинформаций в 152-м танковом батальоне он сообщил:

— В июле и августе на Дону и в междуречье Дона и Волги завязались ожесточенные бои. Шестая полевая армия Паулюса и четвертая танковая Гота рвутся к Волге. Теперь там образовался почти пятисоткилометровый фронт. Именно там сейчас в значительной мере решается судьба Родины, наша с вами судьба.

Полукаров со значением оглядел танкистов, помолчал недолго.

— Значит, махнем под Сталинград,— шепнул механик-водитель Федоров своему соседу, на что тот слегка развел руками: а как же, мол, иначе, Георгий Степанович ясно выразился.

Август подходил к концу. По ночам стало прохладнее. А днем под лучами солнца березы начали отливать бледно-бордовым блеском. Порозовели нарядные тополя.

Майор Грязнов вызвал после ужина дежурного по батальону лейтенанта Садомского и предупредил его о необходимости именно сегодня ночью нести дежурство с особой бдительностью. Впрочем, танкисты и сами понимали, что период переформирования бригады заканчивается, и служба во всех сферах учебно-боевой деятельности подразделений шла без малейших послаблений.

В эту же ночь, 25 августа, за два часа до обычной побудки личный состав был поднят по тревоге. Комбат объявил приказ командира бригады о выступлении в Действующую армию..


И снова потекли дни и ночи под перестук вагонных колес, с короткими остановками для получения горячей пищи, а потом, поближе к фронту, и с тревожным ожиданием воздушного нападения противника.

Ночью на одном из полустанков эшелон с танкистами сделал очередную остановку.

— Комиссар, небо усыпано звездами. Надо полагать, вражеская авиация дремать не будет,— выглянув в открытую дверь, промолвил Грязнов.

— Когда это было, чтобы гитлеровцы держали прифронтовые станции без контроля,— отозвался Набоков.

— Сколько будем стоять? — спросил комбат у проходившего мимо вагона дежурного по эшелону воентехника Побережца.

— Двадцать минут,— доложил лейтенант.

— Тогда успеем,— проговорил комбат и передал приказание: — Танковым экипажам выйти из вагонов и построиться вдоль железнодорожной платформы.

Когда танкисты выполнили распоряжение, Грязнов вышел на середину строя и сказал:

— Мы находимся в прифронтовой полосе. Небо, смотрите, какое чистое. Следует ожидать нападения гитлеровской авиации. Поэтому на каждой машине приготовить кувалду, лом и топор для быстрого освобождения танков от креплений и быть готовыми к разгрузке техники без специальных площадок.

И снова эшелон в пути.


...До станции назначения Арчеда оставалось не более километра, как вдруг поезд резко затормозил и, ударив буферами, остановился. Вдоль вагонов пробежал железнодорожник в красной фуражке и с красным флажком в руке.

— Минут десять назад немцы разбомбили впереди путь,— сообщил он выскочившему из вагона майору Грязнову.— Дальше ходу нет.

По обе стороны железной дороги — широкое открытое поле, заросшее кустами диких слив. На каждом кустике видны редкие синие плоды. На небе по-прежнему ни облачка.

— Мотострелковой роте разгружать вагоны со снарядами,— распорядился комбат.— Экипажам, кроме механиков-водителей, из шпал построить временную площадку для разгрузки техники.

Очень скоро были готовы три площадки. Выгрузкой вместе с воентехниками Оганесяном, Катком и Побережцем руководил помпотех бригады майор Кисленко. Разворачиваясь на платформах, три танка одновременно сползали на сложенные и скрепленные друг с другом шпалы. Подавался сигнал машинисту, чтобы подвигал следующую платформу. Если кто-то из механиков-водителей проявлял нерешительность или нерасторопность, за рычаги садились воентехники.

Сошедшие с платформы танки, взяв на свои борта по нескольку ящиков со снарядами, сразу же устремлялись в балку, находившуюся в пятистах метрах от места выгрузки.


Вскоре все увидели до полутора десятков "юнкерсов". Первый заход они сделали на станцию. Поняв, что там пусто, начали пикировать на железнодорожный состав, но было уже поздно: все танки успели укрыться в густо заросшей кустарником балке. Три платформы, уже пустые, были перевернуты. Попали бомбы и в два крытых вагона — как раз те, где пять минут назад находились снаряды.

Следом за 152-м шел эшелон с личным составом и техникой 149-го танкового батальона. И здесь, около станции, ему тоже не удалось избежать вражеского воздушного нападения. Людям пришлось прыгать на ходу. Танки, к счастью, не пострадали.

К концу дня оба батальона сосредоточились в населенном пункте Нижние Липки, а затем передислоцировались в балку в районе Челюскин.

Все это происходило 4 сентября. А в ночь на 5 сентября комбриг Агафонов получил приказ прорвать оборону противника в направлении населенных пунктов Ерзовка, Дубовка, Пичуга, что севернее Сталинграда, и двигаться дальше на соединение с обороняющими город нашими войсками. 

2.

Экипажи танков готовились к завтрашним боям. Немало хлопот было и у секретаря партийного бюро батальона Иллариона Гавриловича Феоктистова. Прежде всего, надо хотя бы накоротке провести партийное собрание.

После ужина коммунисты собрались в балке, на опушке мелкого кустарника. Вид у Феоктистова был усталый. Он загорел, вокруг глаз легла сетка морщин. Взгляд его стал еще острее и строже. Белый подворотничок резко выделялся на крепкой смуглой шее.

За раскладным столом, кроме секретаря, в качестве членов президиума собрания сидели батальонный комиссар Полукаров, майор Грязнов, комиссар Набоков и старший лейтенант Гоголев.

Слово взял комбат. Он проинформировал коммунистов о приказе на завтрашнее наступление.

— Немецко-фашистские войска плотным кольцом обложили город,— сказал он. — Гитлер объявил, что Сталинград им покорен, и поклялся "перед богом и историей", что никогда не отдаст "уже захваченный город". Да только Волга,— голос Грязнова окреп,— никогда не покорится врагу! Героические защитники Сталинграда стойко отражают все попытки врага продвинуться вперед. Позиции по нескольку раз переходят из рук в руки... Теперь вот и нам слово предоставлено. Мы до этого воевали на Северо-Западном фронте, получили опыт действий на лесисто-болотистой местности. А тут, как видите, кругом степь, одни ковыли, выгоревшая рыжая трава да кое-где редкие кустарники. Значит, к новым условиям надо приспосабливаться, учиться использовать складки местности — овраги, балки. И главное — запомнить как дважды два, что сейчас для нас самый важный и наилучший вид боевых действий — это наступление, решительная атака, захват вражеских позиций.

Комиссар батальона Набоков, взявший слово после комбата, остановился на мобилизующей роли коммунистов в предстоящих боях.

— Отступать дальше, в глубь страны, мы не имеем права,— заявил он и резко провел рукой слева направо. — Хватит отступлений! Пора остановить врага и здесь. Остановить и разбить! Каждый воин, и прежде всего коммунист, должен сказать самому себе: ни шагу назад! И до конца выполнить свой долг.

С интересом слушали участники собрания выступление механика-водителя Федорова.

— В боях я бывал много раз,— говорил он,— и хорошо знаю гитлеровских вояк, на себе испщал, как они дерутся. Ничего не скажешь, драться умеют. Недооценивать нельзя. Однако надо и то признать, что они сильны и смелы, когда нас мало, а их больше. И если на них нажать решительно, даже с меньшими силами,— бегут. Фашисты страшны только для трусов и паникеров. Однажды мы столкнулись с итальянскими танками. Раза в полтора их больше было. Однако не выдержали они ни огня, ни скорости наших танков, побежали. Мы их уничтожали уже вдогонку.

Потом говорил еще один механик-водитель, Докетов.

— Я тоже неоднократно встречался в боях с фашистскими молодчиками. Правильно говорит Федоров! Надо смелее наступать, не надо бояться их. В общем, от имени коммунистов нашей первой роты заверяю партийное собрание, что будем драться в первых рядах и беспощадно уничтожать фашистскую нечисть.

Последним выступил начальник политотдела Полукаров. Его слова проникали не только в сознание, но и в сердце каждого коммуниста.

— Да, именно здесь, в Сталинграде и под Сталинградом, решается теперь судьба нашей Отчизны. Этот город на своем веку повидал многое. Здесь в свое время ратники Серебрянского разгромили османских завоевателей и крымских татар. Тут встречали струги Степана Разина и слышали боевой клич Емельяна Пугачева. О великий волжский бастион разбились белоказачьи банды Мамонтова и Краснова. Сталинград станет непреодолимым утесом и для гитлеровских полчищ. Уверен, что сталинградская земля окажется для них могилой.

Когда группа командиров, возглавляемая подполковником Агафоновым, возвратилась с рекогносцировки, комбриг подытожил:

— Вы все убедились, что степь изобилует холмами. Между ними много мелких и глубоких балок, оврагов, промоин. В большинстве склоны их отвесные. Это, с одной стороны, хорошо: удобно укрываться от авиации и танков противника, накапливать силы для ударов. А с другой — будет трудно при атаках. Преодолевать эти естественные препятствия придется обходными маневрами. Не пойдешь же колонной по дну оврага.

Командир бригады отыскал глазами своего помощника по хозяйственной части капитана Зубца, спросил:

— А как вы думаете использовать местность? И где воду будете добывать?

— Тылы, штаб и боевую технику придется сосредоточить под отвесными склонами балок. Что касается воды... Подвезем из населенных пунктов и из ближайших речек,— ответил капитан.

— Хорошо,— согласился комбриг.— И насчет воды верно, колодцы рыть некогда. Да и не дороешься тут... Таким образом, балки и овраги для нас — и защита и препятствие. Вывод: надо умело использовать их защитную сторону и умело преодолевать, когда окажутся препятствием.

Атака началась на рассвете 5 сентября после небольшой артиллерийской подготовки. Танки рот старших лейтенантов Гоголева и Веселова, освободившись от маскировки, с автоматчиками на бортах один за другим вышли из укрытий и, развернувшись в линию, ринулись в направлении села Ерзовка.

Степь закачалась. Изрыгая огонь, ожили холмы, овраги, балки. Загорелась степная трава, все вокруг моментально заволокло едким сизым дымом. Сопротивление врага с каждой минутой становилось ожесточенней. Автоматчики спрыгнули с танков и короткими перебежками, вместе с бойцами 120-й десантной дивизии, побежали за машинами. Однако по мере усиления вражеского огня их продвижение постепенно замедлилось, и вскоре они залегли. А танкам без пехоты ох как нелегко!..

— Хитров, стой на месте! Я — к пехотинцам! — крикнул младший лейтенант Магомед Гаджиев и выскочил из танка. Пробежав несколько десятков метров назад, он увидел политрука роты мотострелкового батальона бригады Галактиона Тимофеева. Гаджиев знал его хорошо. При встречах они всегда в шутку приветствовали друг друга своеобразным манером: "Галактион, ну что тебе пишут из дома? Как живут?" — "Живут в моей Чувашии так же хорошо, как и в твоем Дагестане",— отвечал другу Галактион.

Но теперь им было не до шуток.

— Галактион! Да мы же без вас как железные мишени. Давай поднимем людей. А то перещелкают всех, как сусликов.

Гаджиев высоко поднял пистолет.

— Братцы, наши танки впереди! За мной, впе- ре-е-ед! — И побежал к своему танку.

— Ура-а-а! Впере-е-е-ед!— закричал Тимофеев и бросился вслед за другом.

Несколько десятков бойцов, ведя огонь на ходу, побежали за ними, тут же обогнали танкиста и своего политрука. Гаджиев пробежал с пехотой метров двести, оглянулся, чтобы узнать, идет ли за ним его машина. Оказалось, стоит далеко сзади. Мгновенно вернулся к танку.

— Решили загорать?! — набросился он на механика-водителя.

— Шарахнули по левой гусенице мерзавцы! — Хитров зло выругался, швырнул на землю танкошлем и потянулся к борту за кувалдой.

— Мигом орудовать, а то далеко отстанем"— залезая в башню, поторапливал экипаж командир. — Откуда стукнули?

Хитров с башенным стрелком Турой Нарбитаевым и стрелком-радистом Николаем Гвоздевым уже возились с гусеницей.

— Я спрашиваю, откуда стреляли?! — высунул голову из башни командир.

— Вон бугор, на левом фланге, — показал рукой Хитров.— Около него кусты. Оттуда, вроде, бьет орудие.

Подъехал комбат Грязнов. На борту его танка инструктор политотдела Целищев, командир мотострелкового батальона Полянин и несколько автоматчиков. Майор откинул люк башни, и тут же над их танком прошелестел снаряд. В это время раздался выстрел из пушки Гаджиева. Через несколько секунд — еще.

— Ах, черт лысый! — послышался веселый голос с кавказским акцентом.

— Михаил Роджевич, ты кого ругаешь? — спросил комбат (Магомеда все в батальоне звали на русский лад— Михаилом).

— Стукнул проклятого! — показал он в левую сторону, где загорелся вражеский танк.

— Это он по нас ударил?

— В том-то и дело. Я заметил вспышку.

— Молодец, Миша. Ты надолго застрял?

— Минут через десять закончим, - ответил механик-водитель.

— Поторапливайтесь и догоняйте,— комбат захлопнул люк, и его машина ушла.

Вскоре в бой вступил и танк Гаджиева. Атака продолжалась, но темп немного снизился.

— Усилился огонь противотанковых орудий! — радирует Грязнову командир роты Веселов.

И вслед за этим — другой голос:

— К танку Потаха срочно медика!

Кинулись разыскивать военфельдшера Валентину Сергееву. Она в это время около танка Гоголева перевязывала раненого.

— Валя, срочно в балку "Солдатская", — передал ей командир роты.

— Где она, эта балка?

Гоголев показал, в каком направлении идти. Прямиком — не более пятисот метров, но добраться до нее по изрытой снарядами и бомбами степи было нелегко и небезопасно.

Маленькая фигурка Сергеевой исчезла в высоком степном разнотравье.


В балке недалеко от горевшего танка, лежал тяжелораненый командир роты лейтенант Борис Потах. На оборванном и окровавленном куске гимнастерки как-то странно и непривычно смотрелся орден Красного Знамени. Рядом хлопотали политрук роты Пономарев, помпотех Побережец и оставшиеся в живых члены экипажа.

Только подняли на руки лейтенанта, чтобы унести, как тут же поступилоот Веселова сообщение: ранены стрелок-радист и автоматчик. А младший лейтенант Куклев доложил:

— На нас идут одиннадцать танков, веду с ними бой!

— Держись, поможем! — пообещал комбат.

Когда о положении Куклева доложили комбригу Агафонову, он приказал:

— Мобилизовать максимум танков батальона для устройства засад.

Сманеврировав, насколько это было возможно, Куклев и Полищук приступили к отражению вражеской контратаки. Они сумели на какое-то время замедлить движение противника. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы остальные танки успели приготовиться к встрече гитлеровцев.

— Куклев, отходите, пока целы. Теперь пусть лезут, — передал комбат Грязнов.

Полищук все же не успел отойти. Его механик- водитель Корягин в горячке боя дальше, чем следовало, продвинулся вперед, и их танк окружили фашисты. Тем временем контратакующие машины напоролись на засады и были почти в упор расстреляны нашими танкистами. Только четырем из них удалось скрыться.

Когда майору Грязнову доложили, что танковая контратака гитлеровцев отбита с большими для них потерями, комбат, видя, что уже сгущаются сумерки, и испросив разрешения у Агафонова, приказал:

— Атаку прекратить, всем возвращаться на исходные!

С наступлением темноты в батальон приехал комбриг, начальник политотдела Полукаров и помпотех бригады майор Кисленко.

— Какие потери у противника? — спросил Агафонов у комбата.

— Пока точно не подсчитали. Веселов, например, еще днем доложил, что его рота уничтожила три танка, семь противотанковых орудий, четыре дзота и расстреляла около пятидесяти гитлеровцев, Но сам он пока не вернулся, на вызов по рации не отвечает. Немало уничтоженной техники и живой силы врага на счету Гоголева, Куклева, Полищука и других.

— Сколько поврежденных машину вас?

— Десять. Три тридцатьчетверки семь легких, Из них четыре танка остались на поле боя.

— Когда и как думаете их эвакуировать? — комбриг повернулся к Кисленко.

— Два трактора ЧТЗ готовы, ждем помпотеха Каток. Как только появится, сразу и едем.

— Еще кто с вами?

— Я, помпотех Побережец да несколько человек из ремонтников. А Соловейчик занимается ремонтом на поле боя.

— Берите еще и Шилова. И чтобы к утру все машины были эвакуированы. Разрешаю взять еще одну тридцатьчетверку, а то с одними тракторами измучаетесь. А мы с начальником политотдела проверим, чем занимаются ремонтники во главе со своим новым командиром. Так, Георгий Степанович?

— Василий Сергеевич, у меня дело к секретарю партбюро,— сказал Полукаров.— Если разрешите, я останусь.

— Ну, добро, а мы поехали.

Ремонтная служба располагалась в продолговатой балке, густо поросшей кустарниками, которые очень хорошо укрывали и людей и технику. Там уже стояли несколько неисправных машин. Около них копошились еле различимые в темноте специалисты.

Подполковник оставил машину у входа в одну из палаток, где стоял часовой. Вместе с адъютантом Ефимом Забарой пошли дальше пешком. Не успели сделать и десяти шагов, как навстречу им из темноты выскочил среднего роста офицер — весь в ремнях, справа полевая сумка, слева планшет, на груди бинокль.

— Товарищ командир бригады, командир взвода ремонта танков младший воентехник Яков Львович Требник! Взвод занимается ремонтом,— заикаясь, доложил он.

Комбриг улыбнулся; улыбку его вызвали необычная экипировка и не совсем уставной доклад воентехника.

— Яков Львович, зачем тебе тут бинокль?

— А как же, товарищ подполковник! Иначе не определишь, чьи самолеты бомбят: чужие или свои. Случается, говорят, что и свои... Когда что-нибудь перепутают.

— Ну, сейчас-то, положим, темно, все равно не увидишь, — усмехнувшись, заметил комбриг.

— Так точно, темно, я сейчас уберу его.

— Сколько машин в ремонте?

— Четыре. Мы быстренько сделаем.

— К утру закончите?

— Постараемся, товарищ подполковник, — неопределенно пообещал Требник.

Комбриг и верил и не верил воентехнику. Требник — излишне скромный, застенчивый и сугубо гражданский человек. Тридцатилетний инженер-технолог из Белоруссии. Он хорошо знал холодную и горячую обработку металла, оборудование мастерских, но трудно привыкал двоенной дисциплине, организатором оказался слабоватым.

Но на этот раз он слово сдержал — к утру все четыре танка были отремонтированы и ушли в свои подразделения. 

3.

После ужина эвакогруппа во главе с майором Кисленко на двух тракторах и одном танке отправилась только что отгремевшее поле боя. В ночное небо часто взлетали осветительные ракеты. Вдали, там, где Сталинград, расползлось огромное зарево. Город пылал... При свете ракет степь напоминала поверхность Луны с множеством больших и малых кратеров, как ее изображают на картинках. Перепаханное снарядами и бомбами поле, над которым до сих пор еще висели перемешанные с дымом и гарью бурые облака пыли, было усыпано разбитой и сожженной боевой техникой, Попробуй найти свой танк!

Вначале ехали сидя на танке и тракторах. Поскольку дважды чуть не застряли, впереди танка, показывая путь, пошел Валентин Шилов, а впереди одного из тракторов — Петр Побережец.

Через несколько минут остановились, чтобы посоветоваться относительно дальнейшего движения. Не ровен час, в темноте можно угодить в лапы к противнику.

— Тихо! — вдруг сказал Шилов. — Впереди кто-то идет.

Вскоре к ним приблизились две темные фигуры. Они двигались медленно и как-то неуклюже.

— Сашок, полегче, — послышался стонущий голос. — Все нутро будто вываливается... Остановись, передохнем.

— Сейчас, сейчас, потерпи чуток. Совсем уже рядом... Неожиданно, зацепившись за что-то, один из них упал и потянул за собой другого. К ним подбежали танкисты.

— Кто такие? — тихо спросил Шилов.

— Валька, ты?! — радостно отозвался один из упавших. Он медленно поднялся, приблизился вплотную к Шилову. — Карманов я.

Шилов от неожиданности сдернул с головы танкошлем.

— А кто с тобой?

— Яшка Бурычев. Яша, а Яша! Наши это. Мы пришли! — Карманов склонился над лежащим, но тот уже был мертв...

Это были командир взвода лейтенант Николай Андреевич Карманов и начальник связи батальона старший лейтенант Яков Васильевич Бурычев. Лейтенант рассказал, что весь его экипаж погиб, сам он, дождавшись темноты, с большим трудом вырвался из опасного места, по пути натолкнулся на тяжелораненого Бурычева.

Подъехал Т-70. Из башни вылез Соловейчик, устало произнес:

— Наконец-то исправили!

— Серьезное что-нибудь? — поинтересовался Кисленко.

— Барахлили контакты прерывателя.

— Ну ладно. А теперь так: на твою машину садится Карманов, на нее же берем умершего Бурычева. А ты тракторами вытащишь две последние семидесятки. Постарайся к утру восстановить их. Понял, Борис Маркович?

— Ясно, товарищ майор.

Они далеко стоят?

— Нет, с полкилометра отсюда. Там, между прочим, еще чья-то "разутая" семидесятка.

Соловейчик с Побережцем и прибежавшим помпотехом второй роты Оганесяном уехали на левый фланг. С большим трудом двумя тракторами им удалось сдвинуть с места танк и оттащить его в тыл, чтобы вне опасности натянуть гусеницы.

Гораздо сложнее оказалось вытащить танк Карманова. Он стоял под самым носом у гитлеровцев. Работой руководил сам Кисленко.

— Что будем делать? — обратились все к майору.

— Надо узнать, в каком состоянии машина. Посоветуемся с нашими пехотинцами, тогда и решим, — ответил Кисленко.

— Правильно,— заметил воентехник Каток. — Если не предупредить их, то примут нас за фашистов и перещелкают, как воробьев.

— А заодно не мешает и договориться, чтобы в случае чего поддержали огоньком,— добавил Шилов.

Неподалеку в наспех вырытых окопах группами по три, четыре человека сидели автоматчики. Двое, припав к оружию, дежурили. Многие, устроившись на дне окопов, ели из котелков. Некоторые набивали диски патронами, а кое-кто, закрыв глаза, дремали в неудобных позах.

— Ужинаем, гвардейцы? — приглушенно спросил Кисленко.

— Не угадали. Обедаем,— ответил один из бойцов.— Тут с самого утра была такая баталия— думали все, каюк нам. Да только где там! Слаба кишка у фашистов.

— Вы, должно быть, за ним? — хрипло спросил сержант в пробитой каске и махнул рукой в сторону чуть видневшегося справа, метрах в семидесяти, нашего танка.

Кисленко кивнул.

— За ним. Надо вырвать его во что бы то ни стало. Как же вы отдали машину врагу? — Майор спрыгнул в окоп, опустился на корточки, достал портсигар. Закурил, предложил и другим.

— Только поаккуратнее с огоньком. Первый прикуривает — противник может заметить, второй прикуривает — он прицеливается. Дадите прикурить и третьему, то уже и выстрел грянет. А если без шуток, — строго предупредил он, — то курить только в рукав.

— Товарищ танкист, не знаю ваше звание... — высоким, почти детским голосом произнес подошедший молоденький лейтенант.

— Майор,— подсказал Шилов.

— Товарищ майор, мы пытались подобраться к танку. Помещал шквал минометного огня. И из танка стреляли, в нем ведь немцы. В общем, еле ноги унесли.

— Много их в танке?

— Не меньше десятка подбирались. Но мы их уложили. А три фашиста успели в башню юркнуть.

— Из чего бьют?

— Из башенного пулемета. Вначале высовывались из верхнего люка и пускали в ход: автоматы. Но мы их сразу на прицел взяли. Теперь не вылезают.

— А пушка?

— Вот из пушки ни разу не пальнули.

"Неисправна или нет снарядов", — подумал Кисленко.

— Товарищ лейтенант, — сказал он, — дайте в помощь двух-трех своих храбрецов. Пусть поддержат огнем, нам без вас не обойтись.

— Это можно, товарищ майор,— с готовностью ответил лейтенант.— Непременно поддержим. Плохо только, что немцы, засевшие в танке, часто пускают сигнальные ракеты. Как загорится, так их артиллерия сразу же открывает огонь.

— Обстановка ясна. Мы их из машины обязательно должны выкурить.— Кисленко стал подниматься на бруствер, и в это время совсем близко от окопов одновременна разорвалось несколько мин. Майор поспешно скатился обратно.

— Придется переждать, пусть потешатся, — стряхивая с себя землю, проговорил майор и подозвал всех к себе.— Вот какое примем решение. Карманов доложил, что на машине сбит ленивец и сорвана левая гусеница. Значит,— глянул он на Катка и Шилова,—берете спецломик, четыре малых троса и все остальное, что полагается, и скрытно подползаете к танку. Тихо осматриваете его, быстро закладываете чем-нибудь — надо посмотреть, чем — люки башни и механика-водителя. Чтобы не только сигналить ракетами, но и носа не могли высунуть. — Кисленко снова остановил свой взгляд на двух воентехниках. — Ну, как?

— Пожалуй, иного сейчас и не придумаешь, — ответил Каток.

— Мы просигналим вам зеленым светом фонаря. Тогда можете подъезжать на танке,— сказал Шилов.

...Калинин, Каток, Фомичев и Шилов почти вплотную подползли к танку, который, завалившись на левую сторону, стоял в большой воронке. Рядом распластались несколько вражеских трупов. Впереди, метрах в десяти, лежали трое в черных танкошлемах. Это были выброшенные гитлеровцами из машины погибшие советские танкисты. Валялись траки, пальцы от рассыпанной гусеницы.

— С чего начнем? — шепотом спросил Каток у Шилова.

— А я откуда знаю? Все сомнительно, — так же шепотом ответил тот.

— Чего тут сомнительного?

— Не верится, чтобы около танка у них не было охраны.

Гитлеровцы, будто услышав этот разговор, приоткрыли оба верхних люка, застрочили из автоматов.

— Свои нервы успокаивают,— заметил Шилов. Его, конечно, никто не услышал, но каждый подумал так же.

В ту же минуту от башни во все стороны полетели искры. Это ответили пулеметчики, которых выделил молоденький лейтенант. Немцы тотчас же захлопнули люки. Прошло несколько секунд в молчании.

— Товарищ воентехник,— слегка толкнув Шилова в бок, шепотом проговорил лежавший в выемке Петр Калинин,— один из трупов ползет.

Должно быть это очнувшийся от контузии или ранения вражеский солдат медленно приближался в сторону Шилова, лежавшего в глубокой колее от танковой гусеницы. Шилов вначале подумал, что Калинин перепутал, что это ползет к нему Фомичев. Но взлетевшая в небо ракета высветила белобрысую голову без каски, мышиного цвета мундир. Нет, он полз не к Шилову. Задержавшись рядом с нашим убитым танкистом, гитлеровец стал усердно шарить по его карманам.

Когда гаснет близко пылающая яркая ракета, глаза на несколько секунд совершенно перестают что-либо видеть. Но вот эти секунды миновали, воентехник приблизился к мародеру и спецломиком что было силы огрел его по голове. Солдат, не издав ни звука, ткнулся головой в землю. Шилову показалось, что из рук убитого им крохобора что-то выпало.

Ради любопытства воентехник поискал около фашиста, что бы такое тот мог выронить. Нашел курительную трубку, полный кисет махорки и "катюшу" — кресало для прикуривания. Показал трубку Калинину.

— Мой подарок Володе Сереброву...

И все снова положил в карман погибшего однополчанина.

Успокоившись после такого непредвиденного события, танкисты решили, что пора дёйствовать. Между прикрепленными на лобовой броне запасными траками и корпусом танка крепко всадили спецломик. Теперь люк механика-водителя не открыть. Калинини Просолов уже сидели на башне: один на люке командира, другой — башенного стрелка. Ствол орудия, - висевший над моторной частью, руками повернули по ходу танка: ведь могли открыть огонь и из него. Механизм поворота башни был сорван.

Неожиданно заработал спаренный с пушкой пулемет.

— А ну-ка, дай мне один нерабочий трак,— попросил у Фомичева Каток, к тому времени тоже взобравшийся на танк.— Пулемет прикрою.

Он снял с себя малый трос-паук, одним концом привязал его за трак, другим — за крюк рамы на башне и повесил трак перед дулом пулемета. Пули, издав скрежещущий звук, рикошетом упали вниз, на броню. На всякий случай Каток подсунул под маску пушки кувалду.

— Пусть стреляют в свою сторону да звенят по траку, не страшно,— проговорил Каток и спрыгнул с танка.

Удалившись несколько в сторону, он нашел каток от немецкого танка. Вместе с Фомичевым подняли его на башню, закрепили. Теперь башенный люк фашистам не открыть. Это гитлеровцы и сами поняли, стали стучать изнутри, выкрикивать:

— Гитлер капут!

На это Петр Калинин невозмутимо ответил:

— Это уж точно, что капут. Гитлеру, правда, попозже, а вам сейчас.

— Братцы, кончайте политбеседу с вражинами, быстрее на землю,— крикнул Каток.— Шилов уже давно сигнал дал.

Калинин и Просолов скатились с танка. И тут же по башне застучали пули, поблизости стали рваться мины.

Кисленко подогнал танк. Это можно было сделать и раньше, сразу после сигнала Шилова, но шум мотора взбесил бы противника и работа могла сорваться. А под стрельбу не так слышно.

Калинин с Фомичевым спешно накидывали петли буксирных тросов на крюки. Автоматчики укладывали на борт тела наших погибших. Михаил Просолов стал собирать траки и соединительные пальцы.

— Всем мигом в машину! — крикнул Кисленко.

Осажденной танк с замурованными в его утробе тремя гитлеровцами медленно тронулся с места...

А к рассвету все наши подбитые танки были отбуксированы с поля боя в расположение ремонтного взвода. 

4.

Ранним утром майор Грязнов, комиссар Набоков, начальник штаба Кривцов и секретарь партбюро Феоктистов возвратились от комбрига и пошли по ротам. В это время помпотех батальона Бондаренко руководил заправкой машин горючим и загрузкой боеприпасов.

Побывав в подразделениях, майор распорядился собрать всех командиров экипажей к своему танку.

— Побеседовать надо с людьми, — объяснил он Набокову,— а то с этими атаками да контратаками забудут танкисты, как их комбат выглядит.

Назначил час. При этом извлек из кармана именные золотые часы — подарок наркома Ворошилова.

— Ну, товарищ капитан Кривцов из деревни Кривцово, сверим время, — сказал он с улыбкой начальнику штаба батальона. (Кривцов, действительно, был родом из деревни Кривцово, Курской области.)

В назначенный срок командиры экипажей собрались, расселись на траве. Грязнов окинул всех приветливым взглядом, некоторым кивнул персонально: лично знакомы... Коснулся сегодняшних будничных дел, выслушал вопросы, откровенно, без всякой "дипломатии" ответил на них. Потом зашел разговор о делах предстоящих.

— В балке Сухая Мечетка,— сообщил он,— сосредоточены танки, артиллерия, пехота противника. Силы немалые. Гитлеровцы готовятся к решительному штурму города. Захватить балку и разгромить все, что там находится вражеского,— это на наших с вами плечах и на нашей совести. Вот я и хочу спросить вас: как, возьмем Сухую Мечетку?

— А куда она денется? — ответил один из командиров танков, сидевших рядом, у самых ног майора.

Одобрительным гулом с ним согласились все остальные.

К концу беседы на своем танке в батальон Грязнова подъехал подполковник Агафонов. С ним были начальник политотдела Полукаров и старший политрук Целищев. Когда танкисты, собранные Грязновым, разошлись, на этот же травяной "пятачок" комбриг вызвал, командиров танковых и, мотострелкового батальонов и еще раз уточнил с ними ряд неотложных вопросов, касающихся взаимодействия.

— Атака, — подчеркнул Агафонов в заключение, — будет, если можно так, выразиться, массовая. В ней примут участие все боеспособные танки бригады, весь мотострелковый батальон старшего лейтенанта Полянина.

...Ранним утром следующего дня боевые действия возобновились. На правом фланге по выступу балки шел 149-й таксовый батальон капитана Булчинова. В первой линии роту семидесяток возглавил начальник штаба старший лейтенант Федянин. Слева стремительно двигалась первая танковая рота Гоголева из батальона Грязнова. Сам командир батальона, найдя пологий спуск, первым ворвался в балку. На его танке, вооруженный автоматом, примостился инструктор политотдела Михаил Целищев.

Через несколько минут от Гоголева поступил доклад:

— Атакую, продвигаюсь вперед успешно.

Рядом с его танком шли машины лейтенантов Левченко, Голдобина, чуть левее — младших лейтенантов Иванькова, Бугрименко и других. Очередной доклад ротного — непонятно, правда, уже тревожный или просто разухабистый:

— Не успеваем расстреливать вражеские танки и орудия!

Эти слова, переданные по рации, услышал командир бригады. Он передал:

— Боеприпасов не жалеть!

Двигался Агафонов вслед за боевыми порядками батальонов. Его непосредственную "свиту" составлял взвод танков. Позади продвигалась ремонтно-эвакуационная группа во главе с майором Кисленко и медико-санитарный взвод, в котором всегда, в том числе, конечно, и сейчас, находился начальник санслужбы бригады военврач 2 ранга Александр Степанов.

Майор Грязнов, первым ворвавшийсяв балку, огнем и гусеницами своего танка уничтожал засевшихв ней гитлеровцев. Немало оккупантов нашли свой бесславный конец от огня танкового экипажа лейтенанта Марченко. Однако в один из моментов, боя они оказались против пяти вражеских танков и нескольких орудий. От прямого попадания снарядамашина загорелась. Командир тяжело ранен, сник на своем сиденье. Ранен и механик-водитель Докетов, однако ему еще удается увести горящий танк в укрытие. В ту же минуту здесь оказался воентехник Шилов. Увидев группу наших автоматчиков, он привлек их к тушению огня. С трудом, но пламя сбили.

— Сумеешь отвести машину в тыл? — спросил Шилов у Докетова.

Тот утвердительно кивнул.

Должен суметь! У меня в танке тяжелораненый командир...

Впереди — еще чья-то машина. Стоит как вкопанная.

Хотя и сентябрь, но жарко так, как и летом редко бывает. А тут еще прошлой ночью новые черные комбинезоны выдали. Нестерпимо печет в них.

Шилов, обливаясь потом, пополз к стоявшему танку. Оказывается, машина политрука второй роты Пономарева. Помпотех Каток с механиком-водителем и радистом-пулеметчиком устраняют какую-то неисправность.

— Помочь? — предложил Шилов.

— Давай, давай! Засучивай рукава,— не отрываясь от работы, отозвался воентехник.

А политрук в это время беспрерывно вел огонь по противнику.

Бой продолжается и с каждой минутой становится ожесточеннее. Вот справа от балки, у самого края склона, стоит, ведя огонь с места, семидесятка. "Почему же не двигается? — думает воентехник Соловейчик.— Может, случилось что?" Но как добраться? Ведь не поднять головы. Хорошо, что хоть немного маскируют почти совершенно высохшие от жары степные ковыли да седая полынь. Раздвигая их руками, помпотех ползком добрался до машины. Приподнялся к люку механика-водителя.

— Почему застряли?

— Не заводится, товарищ воентехник, аккумулятор сел, а крутануть — выйти не можем,— послышался голос механика-водителя Петрищева,

— Давай заводную ручку! Быстро!

А снаряды густо ложатся вокруг танка...

"Ну дела-а-а,— стал ломать голову Соловейчик.— Лежа на земле — не провернешь. Что же делать? А, была не была!" Вскочил на ноги и крутанул изо всех сил. Двигатель заработал моментально. Не успел воентехник передать назад заводную ручку, как почти рядом грохнул тяжелый снаряд. Вместе с ручкой Соловейчик отлетел в сторону. Очнулся — лежит около разбитого вражеского орудия. Как он его раньше не заметил? Возле орудия валяются три гитлеровских солдата. Соловейчик машинально потянулся за пистолетом, но тут же сообразил, что они убитые. Оглядел себя и удивился — на теле ни одной царапины, а комбинезон весь изодран. Подобрав заводную ручку, воентехник побежал вперед, куда продвинулись наши атакующие танки. Над головой вжикали пули, и Соловейчик, чтобы миновать столь плотно простреливаемый участок, пополз по глубокому следу танка, двигатель которого помог завести.


Подбили танк майора Грязнова. Комбат приказал помощнику по технической части Бондаренко организовать его эвакуацию, а сам пересел на другую машину и продолжал бой. А через минуту-другую остановилась тридцатьчетверка лейтенанта Голдобина. Заметив это, командир роты Гоголев запросил:

"Сокол-три", "Сокол-три", я — "Сокол-один", доложите обстановку.

Но командир третьего взвода не отвечал.

— Ивкин! Гони к Голдобину! — крикнул Гоголев своему механику-водителю.

Танк лейтенанта, весь закопченный, стоял метрах в пятидесяти на продолговатой, похожей на земляной вал возвышенности. Кругом все изрыто воронками, трава между ними горит.

Командир роты попробовал высунуть из башни голову, но над ним сразу же просвистели пули. Пришлось люк захлопнуть. Что же делать? Приехал оказать помощь Голдобину, а подойти нельзя.

— Зинченко! — распорядился наконец старший лейтенант Гоголев. — Осторожненько подползи к танку Голдобина и выясни обстановку. Если потребуется срочная помощь, обратись к пехотинцам. Вот они, окапываются...

— Ясно, товарищ старший лейтенант! — Выбравшись через люк запасного выхода, Зинченко скрылся в траве и ужом пополз к подбитому танку. Вскоре к нему присоединился командир отделения автоматчиков Исмаил Муратов.

Доползли до танка быстро. Подняться на башню не было никакой возможности. Муратов заглянул под танк и увидел свесившуюся в люк запасного выхода голову в танкошлеме. Послышался хриплый, слабеющий голос:

— Есть тут кто свой?

Это и был лейтенант Голдобин. Он делал тщетные попытки выбраться из танка. Правой гусеницей машина заехала на лафет вражеского орудия, и эта сторона танка оказалась приподнятой. Можно свободно пробраться под него. Зинченко и Муратов так и сделали. Долго возились, пока удалось извлечь тяжелораненого лейтенанта. Положили на изодранный осколками танковый брезент.

— Товарищ лейтенант, там есть еще раненые? — спросил Зинченко.

Голдобин дышал тяжело и, похоже, не слышал вопроса.

— Где остальные из экипажа? — громче переспросил Зинченко.

— Слышу я, не кричи... Погиб экипаж...

Волоком на танковом брезенте лейтенант Голдобин

был доставлен к танку командира роты.

Гоголев попробовал связаться с комбатом по радио. Но "Ястреб-1" молчал. Ответил "Ястреб-2" - командир 149-го батальона:

— Грязнов дерется на скатах безымянной высоты. Три его машины вышли из строя.

Старший лейтенант связался с комбригом, доложил обстановку. Агафонов приказал:

— Идите на помощь Грязнову!

И указал его координаты.

С оставшимися шестью танками командир роты повернул на правый фланг. Нашел отлогое место, спустился в балку Сухая Мечетка и, оставив там на попечение военфельдшера Валентины Сергеевой раненого Голдобина, поспешил к комбату, находившемуся на безымянной высоте. По пути встретил Кривцова, Феоктистова и Целищева, которые остались без машин.

— Сколько у тебя танков? — спросил начальник штаба батальона у Гоголева.

— Шесть.

— Мало, тут гитлеровцев прорва... На скатах высоты их танки и много противотанковых орудий.

— Где комбат? — поинтересовался в свою очередь командир роты.

— Вон, впереди — Кривцов показал рукой.— Его рация работает с перебоями.

Он сел на танк младшего лейтенанта Иванькова, Феоктистов — на следующую за ним машину Бугрименко. Вся шестерка вступила в бой на подступах к восточным скатам. Западнее шел с группой семидесяток начальник штаба 149-го батальона Федянин.

Танки продвигались с большим трудом. Огонь противника, казалось, достиг высщего предела. Впереди, в километре от них, изрыгая огонь из орудия, мчалась машина майора Грязнова. Когда находились в зарослях кустарника, шли беспрепятственно. Но едва выскочили на открытое место, как танк оказался в гуще разрывов. Примостившийся за башней инструктор политотдела Михаил Целищев моментально спрыгнул вниз и угодил в старую воронку от бомбы. В ней оказались командир танка младший лейтенант Мирошниченко и автоматчик ефрейтор Бобров.

— Где твой танк? — спросил старший политрук у танкиста.

— Вон стоит.—Мирошниченко показал на дымящуюся вдали тридцатьчетверку.

— Что с экипажем?

— Все погибли...

Несколько минут лежали молча. Потом Целищев протянул вперед руку.

— Бобров, видишь —с боку дороги лежит указательный столб?

— Вижу, товарищ комиссар.

— Подползи, прочти, что на дощечке написано. Может, поставить надо.

На пару с Бобровым пополз и Мирошниченко. Целищев видел, как Бобров, лежа на боку, орудовал лопатой, потом вместе с командиром танка подняли столбик и установили его. Возвратившись к Целищеву, младший лейтенант сообщил:

— Там написано: "Сталинград—прямо, Котлубань— направо".

— Значит, правильно сделали, что поставили на место,— одобрил инструктор политотдела.— Без таких столбов тут, в степи, недолго и заблудиться.

Тем временем экипаж танка командира батальона, искусно маневрируя на поле боя, беспрерывно вел огонь. Их машина то скрывалась в дыму и пыли, то вновь появлялась. Слева и позади шли другие наши танки. Их атаку сильно осложнял фланговый огонь противотанковых орудий противника.

— Нет, не выдержать им такого шквала,—сокрушался Целищев.

Вот он увидел, как старший политрук Феоктистов, согнувшись вдвое, бросился немного назад, к появившимся из-за невысокого холма нашим артиллеристам. Инструктор политотдела понял зачем; дать пушкарям целеуказание.

Но преодолеть противотанковый заслон гитлеровцев так и не удалось. Танк майора Грязнова загорелся...

— Почему не выскакиваете?! Скорее, скорее! — крикнул Целищев, как будто экипаж его мог слышать.

Однако охваченная пламенем машина двигалась вперед. Из ее пушки продолжали стрелять. Зловеще искрились на броне прямые снарядные попадания... Перепуганные гитлеровские солдаты начали выскакивать из окопов и бежать. А пылающая машина мчалась как смерч... Трудно сказать почему, но в эту минуту вдруг заработала ее молчавшая до сих пор рация. Может быть, раньше у комбата не было времени для разговора? Теперь танкисты услышали в своих танкошлемах голос Грязнова. Нет, это был не доклад, не целеуказание и не просьба о помощи. Они услышали слова всеми любимой, особенно здесь/ около Сталинграда, песни;

Есть на Волге утес...

Танк майора Грязнова прошел еще метров сто пятьдесят. Наверняка, шел бы и еще, но мощный взрыв остановил его движение.

Это было уже в глубине обороны противника.

— Александр Тимофеевич учил танкистов, как надо воевать. Хорошо учил. А сейчас преподал свой последний урок,— взволнованно проговорил старший политрук Михаил Целищев.

Мирошниченко и Бобров, видевшие всю эту картину, скорбно молчали...


...Комиссар батальона Петр Алексеевич Набоков по рации призвал всех, кто его слышал, сполна отомстить фашистам за комбата и других геройски погибших танкистов. Командование батальоном взял на себя капитан Иван Семенович Кривцов, но вскоре погиб и он...

В итоге не прекращавшегося в течение целого дня боя наши танкисты и пехотинцы выбили врага из балки Сухая Мечетка и безымянной высоты. Гитлеровцы понесли серьезные потери в технике и живой силе. Особенно много разбитых и сожженных машин валялось в самой балке.

Тяжело переживали бойцы гибель своих командиров, товарищей. Майор Грязнов, заменивший его капитан Кривцов... При тушении огня, возникшего в танке старшего лейтенанта Гоголева, погиб механик-водитель Егор Ивкин... Немало и других отважных воинов-патриотов сложили свои головы на священной Сталинградской земле.

На поле боя осталось десять наших подбитых и поврежденных танков. Майор Кисленко, мобилизовав почти весь технический состав, с наступлением темноты приступил к выполнению своей привычной, но всегда трудной задачи — эвакуации машин и их срочному ремонту. Эта работа всегда сопряжена с большими трудностями и опасностями. Нелегко было вытаскивать технику из балки. Во многих местах склоны крутые, обрывистые. Чтобы поднять машины наверх, требовалось находить пологие участки. Нередко использовали для этого усилия двух танков. 

5.

На следующий день перед танкистами была поставлена новая задача — с исходных позиций в районе отметки 129,6 совместно с подразделениями 558-го стрелкового полка прорвать оборону противника у развилки дорог, освободить населенный пункт Рынок и соединиться с нашими частями, действующими с юга в направлении балки Сухая Мечетка.

В назначенное время боевые машины двинулись вперед. Пять Т-70 под командованием начальника штаба 149-го танкового батальона Сергея Федянина ворвались на вражеский передний край. Ведя огонь по противотанковым орудиям, танкисты одновременно уничтожали пехоту, которая сопротивлялась довольно отчаянно. Из окопов на наши танки полетело множество бутылок с горючей жидкостью.

Бой проходил ожесточенно. Многие наши танкисты отличились своей отвагой и дерзостью, среди них старший политрук первой танковой роты Фетисенков, лейтенант Воробьев, младший сержант Копейка... Однако продвинуться глубоко вперед не удалось. Впрочем, атакой танкистов, которую они считали не совсем удачной, остались весьма довольны наши пехотинцы. Дело в том, что недалеко от железной дороги, ближе к вражеским траншеям, был колодец. Вполне понятно, что гитлеровцы к нему и близко не подпускали наших. Теперь же, потеснив врага, автоматчики стали хозяевами колодца. В безводной степи, да еще в жаркую сентябрьскую погоду, это обстоятельство, конечно, имело немаловажное значение.

Со счету сбились наши бойцы — столько раз атаковали в этот день, столько отбили контратак. Гитлеровцы присмирели лишь поздно вечером, видимо, выдохлись. И танкисты, и автоматчики бригады сражались героически, не жалея жизней своих, и кратковременное затишье было для них омрачено горечью утрат друзей, боевых сослуживцев.

...В темную сентябрьскую ночь танкисты, залив в баки своих машин горючее и загрузив боеприпасы, занимали исходные позиции для очередной атаки. Впереди них спешно готовили для себя временные земляные укрытия автоматчики. Старшина Лев Бельдинскии своих бойцов расположил как раз перед ротой старшего лейтенанта Гоголева.

— Пока мы расчищаем траншеи и выкопаем несколько ровиков, ты подежурь,— сказал он сержанту Гумареву.—А то мало ли... Подползут, не заметишь. Тут ведь у врага определенной линии обороны нет. Поломали мы у них всю систему.— И тут же насторожился: — Гляди, с тыла к нам идут двое. Проверь, кто они.

Это были начальник политотдела бригады Полука- ров и его связной, которого все в бригаде звали просто Миша. Он же — почтальон солдатский.

— Как дела, герои соотечественники? — спросил начальник политотдела, спрыгнув в окоп. Голос у него усталый, приглушенный.— Как ведут себя захватчики? Не беспокоят? Вижу, роетесь в земле.

— Закапываемся, товарищ батальонный комиссар. Окопы-то уж очень разбитые,— доложил старшина.

— Молчат пока вояки. За день-то им холку намылили здорово. Мы их отсюда, около двух десятков дохлых выкинули, — вставил ефрейтор Бобров.

— Не шутка, несколько раз сходились врукопашную,— сказал старшина.— Одним словом, долго будут помнить гитлеровцы сталинградскую степь.

— Эта баталия надолго сохранится и в нашей памяти...— тихо промолвил Бобров.

— Миша, ты чего стоишь, не раздаешь? — комиссар посмотрел на почтальона.

Тот вытащил из противогазной сумки завернутые в трубочку свежие газеты.

— Вам, товарищ старшина, и письмо тоже. Бельдинский нетерпеливо распечатал самодельный конверт из грубой бумаги.

— Наконец-то дождался и я. С начала войны это второе письмо от жены.— Старшина впился глазами в неровные строчки.— Она, оказывается, эвакуировалась в Белебей! — засиял он.— Надо же — еще и фотокарточка! Братцы, посмотрите на мою Валентину Степановну и на дочурку!

Все столпились вокруг счастливого Бельдинского. Опустившись на дно траншеи, чиркали спичками, смотрели, передавая карточку из рук в руки.

Когда бойцы успокоились, батальонный комиссар сказал:

— Теперь установите дежурство и сосните.

— Отдохнуть, товарищ комиссар, не мешало бы,— печально заметил ефрейтор Бобров,— но мне, например, не уснуть... В голове все время думы о жене и детях. Люди получают письма, а я...

— А поспать бы надо, Прохорыч. Так, кажется, величать тебя по отцу?

— Так точно.

— Откуда родом?

— Из-под Орла.

Батальонный комиссар откровенно тяжело вздохнул.

— Вот и я тоже, Прохорыч, которое уже письмо послал, а ответа все нет и нет. Сегодня еще отправлю. — Полукаров задумался. — Ну ладно, окапывайтесь поглубже, будет надежнее. Если кто спросит, скажите, что я в сто сорок девятом.— Комиссар и Миша, вскочив на бруствер, тут же растаяли в темноте.

Появление здесь в такой поздний час батальонного комиссара, да еще со свежими газетами и письмами, придало бодрости бойцам. Разговор оживился. А Лев Бельдинский, развернув на бруствере окопа письмо жены, перечитывал его еще и еще раз.

— Товарищ старшина,— обратился к нему автоматчик Павел Маркин,— ну что вы видите в такую темень?

— Вижу, вижу, Павлуша. Хочешь прочту и газету? Я до армии долго бригадирил в Заполярье. А там ночь ой какая долгая. Так что привык.

— Небось, веселенькая жизнь в тех краях?

— Веселенькая... В сильный ветер ходить опасно, надо крепко держаться за пеньковый канат. Я однажды замечтался и чуть было дуба не дал. К счастью, отыскали быстро.

Старшина, словно устыдившись столь непозволительной расслабленности, быстро сложил письмо й сказал строго:

— Все! Теперь — за работу. Надо, действительно, еще и отдохнуть хотя бы часок.


Старший лейтенант Петр Гоголев вызвал к себе командиров взводов и провел с ними короткое совещание. Уточнили все детали предстоящего боя, предусмотрели многие его возможные варианты. Потом, закончив деловую часть-разговора, присели с левой стороны танка командира роты.

Тихая ночь опустилась над степью. Перемигивались, будто разговаривали о чем-то друг с другом, крупные, чистые звезды. Как водится, вспомнили танкисты о доме, о таком же вот небе, густо посыпанном серебром, но навевавшем совсем иную, мирную сладкую грусть.

Несколько бессонных ночей и дней сделали свое дело: и сами не заметили командиры-танкисты, как, привалившись к каткам, уснули. Автоматчик, охранявший танк командира роты, прохаживался в трех — четырех метрах, ступая с предельной осторожностью, чтобы ничто не хрустнуло под ногами.

Через полчаса, еле держась на ногах, подошел к танку старший политрук Целищев. Всю ночь пробирался от места, где погиб комбат Грязнов. Теперь вот набрел на роту Гоголева. Увидев, что старший лейтенант со взводными уснули, подумал сочувственно: "Ничего удивительного, ведь как разгрузились с эшелона — и все время без сна. Если не считать вот таких кратких мгновений".

— Давно уснули? — шепотом спросил у часового.

— Минут двадцать пять — тридцать назад.

"Жалко, но придется будить,— решил Целищев.— Со стороны Волги уже поднимается рассвет". Облокотившись о гусеницу, он негромко запел:


Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат...


Часовой удивленно смотрел на старшего политрука. Поняв, улыбнулся: такая танковым командирам побудка...

Пропел Михаил Сергеевич Целищев куплет, сделал паузу и вдруг услышал:

— Начальник политотдела всю ночь ищет своего инструктора, у кого ни спросит — говорят: погиб, а он тут концерты устраивает.

Целищев поднял голову. Перед ним стоял комиссар "батальона Набоков.

— Петр Алексеевич, это ты? Живой?

— Как видишь, Михаил Сергеевич!

— Чертяка! Ну обрадовал! А где Георгий Степанович?— спросил Целищев о начальнике политотдела.

— Пошел в сто сорок девятый.

— Ну, тогда я тоже туда.— И Целищев скрылся в темноте.

Разбуженный разговором, командир роты открыл глаза. Зашевелились и другие танкисты. Поднявшись на ноги, Гоголев начал было докладывать, но Набоков не дал.

— Уже проверил, все машины заправлены, с боеприпасами порядок, пищу подвезли.

Через несколько минут старшина батальона пригласил экипажи на обед. Так и сказал: на обед. Пищу возили два раза в сутки — рано утром и с наступлением темноты. Днем было нельзя.

С едой управились быстро. До полного рассвета оставалось еще около полутора часов. Такой резерв времени, если, конечно, люди успели хотя бы немного поспать, политработники обычно использовали для проведения партийных и комсомольских собраний, заседаний партбюро и для других политико-воспитательных мероприятий.

— Петр Алексеевич,— обратился секретарь партбюро Феоктистов к Набокову.— Может, проведем открытое партсобрание? Поговорим с личным составом о проведенных боях, заявления о приеме в партию рассмотрим.

— Времени для подготовки маловато...

— У меня по партийной линии все готово. К тому же — какая подготовка требуется, чтобы рассказать, как мы воевали?

— Что ж, ты, пожалуй, прав.

Под обрывом небольшой балки собрался почти весь батальон. Комиссар Набоков, который теперь исполнял обязанности и командира батальона, коротко подвел итоги трехдневных боев, отметил смелые и решительные действия многих экипажей.

— Экипаж старшего лейтенанта Гоголева одних только дзотов раздавил шесть,— сказал он.— Исключительной похвалы заслуживают танкисты политрука Пономарева, лейтенанта Цвилюка и многих других. Вы знаете, о ком я говорю. Знаете, потому что видели их на поле боя, равнялись на них.

Потом приступили к приему в партию. Зачитали заявление командира роты Гоголева. Кто-то попросил его рассказать свою биографию.

— Ничего интересного,— несколько смутился старший лейтенант.— Помню нашу старую развалюху-избенку, вечно голодную корову у сломанного крыльца. Нас у родителей было четверо, мал мала меньше и тоже вечно голодные. Отец работал на кожевенной фабрике, а мать — на полях у кулака. Вот и вся моя биография.

— А какая у вас гражданская специальность? — послышался голос механика-водителя Жарикова.

— Окончил учительский институт. До армии работал учителем. По рассказам матери, когда батюшка крестил меня, то сказал маме: "Из вашего сына выйдет хороший пастух".

— Насчет пастуха не знаем,— опять сказал Жариков,—а вот учитель из вас получился добрый. Отлична учите нас бить фашистов!

Коммунисты батальона единогласно приняли Петра Гоголева в члены партии. Кандидатами в члены ВКЩб) были приняты особо отличившиеся в боях механики-водители Демид Хибрич, Яков Бойдарь и Хамед Дзыба.

В это же раннее утро секретарей партбюро батальонов с двадцатью танкистами и материалами на них о приеме в партию срочно вызвали в парткомиссию бригады. Поистине ценили каждую свободную минуту! Да только не состоялась в этот час парткомиссня...

Враг, противостоящий бригаде, упредил ее атаку, двинул крупные силы. В жестокой схватке, отразив мощную контратаку фашистских танков, наши танкисты вместе с пехотой прорвали передний край обороны противника и с ходу выбили его из населенного пункта Ока- товка. Стремясь восстановить прежнее положение, вражеская авиация в середине дня нанесла массированный удар по нашим подразделениям. Но бригада выстояла, не оставила занятого рубежа и закрепилась на нем.

В тот же час от экипажа к экипажу, от отделения к отделению пронеслась, как; недобрый ветер, скорбная весть: во время налета авиации противника погиб комсомольский вожак бригады Георгий Булгаков...

К вечеру бой утих.

В поздний вечерний час в одной из уцелевших изб Окатовки вновь собрались члены партийной комиссии. Инструктор политотдела Михаил Целищев, он же секретарь парткомиссии, доложил присутствующим, что из двадцати человек, подавших заявления, двенадцать из боя не вернулись... Свидетели их гибели рассказали, что павшие товарищи сражались с фашистами геройски, самоотверженно. Ни один танк не повернул назад.

Партийная комиссия постановила:

Александрова Петра Ильича, лейтенанта, командира танка Т-34;

Воробьева Дмитрия Александровича, лейтенанта, командира танка Т-70;

Гнедова Николая Емельяновича, старшего сержанта, радиста-пулеметчика танка Т-34;

Гуварова Владимира Емельяновича, лейтенанта, командира танка Т-34;

Нарбитаева Тура Дупиновича, старшего сержанта, башенног® стрелка танка Т-34;

Новикова Игната Фроловича, старшего сержанта, механика-водителя танка Т-34;

Полищука Николая Ивановича, лейтеиайта, командира танка Т-34;

Потапова Ивана Васильевича, старшего сержанта, механика-водителя танка Т-34;

Пузанова Ивана Ивановича, сержанта, радиста-пулеметчика танка Т-34;

Садомского Ивана Максимовича, младшего лейтенанта, командира танкового взвода;

Соломонова Николая Семеновича, сержанта, башенного стрелка танка Т-34;

Храмцова Михаила Григорьевича, лейтенанта, командира танка Т-34

принять в партию посмертно, считать их достойными звания коммунистов-большевиков, на деле доказавших презрение к смерти во имя освобождения Родины от фашистского зверя[2].

Были рассмотрены остальные заявления. Все, кто их написал, стали в тот вечер членами или кандидатами в члены ВКП(б). 

6.

Гитлеровцы, подтянув танки и артиллерию, почти вплотную подошли к станции Котлубань. Отсюда Паулюс собирался нанести главный удар по Сталинграду, чтобы расчленить защищающие его наши части, а затем отбросить их на север и за Волгу. Здесь, в районе станции, изобиловали танкоопасные участки. Поэтому именно сюда наше командование сосредоточило побольше танков и противотанковых средств.

...После вчерашнего боя кусты, выгоревшие от солнца и огня, степные травы покрылись толстым слоем рыжей пыли. Все пребывало в тревожном ожидании... К рассвету сентябрьское небо почти полностью очистилось от туч. Это было на руку вражеским летчикам. Едва развиднелось, как сотни бомб и снарядов обрушились на занятые бригадой позиции, на постройки станции и совхоза "Котлубань". Затем появились и танки с крестами на бортах. Вначале они продвигались успешно, но вскоре открыла плотный огонь наша артиллерия, и многие из них повернули вспять. Штурм вражеских позиций начался и с воздуха. В течение сорока минут советские летчики и артиллеристы перетряхивали гитлеровцев в их норах. В это же время стрелковые подразделения сближались с противником.

Взметнувшиеся в утреннее небо две зеленые ракеты возвестили о начале нашей атаки. Ведя мощный огонь из пушек и пулеметов, танки стремительно рванулись вперед, увлекая за собой атакующих стрелков. Несколько вражеских машин задымили, остальные, повернув назад, поспешили за теми, что ушли ранее.

— Гоголев, следи за ними, возможно, это маневр! — предупредил своего ротного Набоков.

На левом фланге роты неотступно за противником мчался танк лейтенанта Малига Айгутанова.

— Товарищ командир! Шайтаны чешут так, что не могу их догнать! — несколько бравируя, передал он ротному по радио.

"Этот горячий казах может в одиночку оказаться во вражеском тылу",— забеспокоился Гоголев и предупредил его:

— Погоней не увлекайся, побольше расстреливай. Эти твои шайтаны заманят тебя в ловушку!

Командир роты тревожился не напрасно. Вскоре машина Айгутанова, попав под огонь нескольких противотанковых орудии, оказалась подбитой. Избежать их мощного огня не удалось и Гоголеву. Он чуть не погиб. Члены экипажа сбили пламя, а дымящийся танк механик-водитель Шестаков увел в тыл и сдал ремонтникам. Командир роты пересел на другую машину, на борту которой, укрывшись за башней, находился комиссар мотострелкового батальона Пынченко.

— Смотри, Петро,— предупредил он старшего лейтенанта, — со стороны железнодорожной насыпи — оранжевые вспышки.

Гоголев всмотрелся. Да, действительно. Причем, с каждой минутой все чаще и чаще.

— Слезай-ка, комиссар, пока не поздно! — крикнул он.

Но Пынченко на танке уже не было.

Снова — вперед! Увидел Гоголев, как справа вражеский пулемет кинжальным огнем бьет по нашим автоматчикам. "Пехоте во что бы то ни стало надо помочь",— подумал он и скомандовал:

— Осколочным!

После двух пушечных выстрелов пулемет замолчал. Теперь огонь перенесли на батарею. Замолчала и она. Механик-водитель двинул танк на траншею, где также были обнаружены пулеметы. Хорошо проутюжил их гусеницами.

Впереди — огненно-дымные всплески разрывов. Механик-водитель словно чувствовал, что следующий снаряд может угодить в их танк. Он круто отвернул в сторону и сделал короткую остановку. Грянул выстрел из пушки. Затем снова увернулся от удара.

Танкисты заметили, как метрах в четырехстах от них делали перебежки вражеские артиллеристы. Присмотрелись и поняли: три их орудия разбиты, и солдаты теперь прибиваются к четвертому. Вот уже откатили его немного назад, копошатся за щитом. Сейчас откроет огонь... И тут, словно вихрь, налетела на них тридцатьчетверка Магомеда Гаджиева. Подмяла пушку под себя, раздавила... И замерла на месте. Немецкие автоматчики, ошеломленные внезапным появлением советского, танка, бросились врассыпную. Ведя огонь на ходу, за ними кинулись бойцы командира стрелковой роты старшего лейтенанта Недайводина. Когда ротный достиг остановившегося танка, башенный люк машины медленно откинулся, и из него показалась голова Гаджиева. Он крепко зажимал рукой левый глаз. Все лицо лейтенанта было залито кровью.

— Быстрей вылезай из танка! — крикнул ему Недайводин. — Я перевяжу тебя.

Гаджиев повиновался. За ним выбрался наверх башенный стрелок. Оба спрыгнули на землю. Ротный быстро перевязал раненого и, отведя чуть в сторону башенного стрелка, шепнул ему:

— У твоего командира выбит глаз. Принимай командование экипажем. И не задерживайся, вперед!

Оказавшийся рядом автоматчик ефрейтор Бобров по распоряжению командира роты, взяв под руку лейтенанта, повел его в ближайшее укрытие. Однако Гаджиев, словно почуяв какой-то подвох, резко вырвал руку и закричал:

— Уж не думаете ли вы, что я отвоевался? Глаз — это пустяк, Я же вижу! — И побежал к танку.

Но его перехватил Недайводин.

— Нельзя тебе, танкист! Срочно отправляйся в медсанбат.

Гаджиев просяще глянул на командира роты.

— Да пойми же, я — командир и парторг роты. Мой экипаж ждет меня. Ну что ты боишься за меня! Подумаешь — глаз зашибли. Ничего, проморгаюсь!

И он бросился к своему танку, который уже медленно сползал с подмятой под собой немецкой пушки. Все онемели от неожиданности. Недайводин и подоспевшая к этому времени военфельдшер Валентина Сергеева побежали за ним, но удержать его не удалось. В эту минуту воздух огласился ревом вражеских самолетов. Все вокруг моментально покрылось разрывами бомб. Недайводин кинулся в глубокую воронку. В другой, еще дымящейся, оказалась Сергеева.

Магомед Гаджиев на ходу стал подниматься на борт своей машины, но взрывная волна от упавшей рядом бомбы отбросила его в сторону, и лейтенант исчез в черно-бурых облаках дыма и пыли. Вокруг танка разорвалось еще несколько бомб...


Бой продолжался.

Кто-то постучал в башню остановившегося на минуту танка Гоголева.

— Командир, открой! — послышался громкий голос — Кто? — Я, Лебедев.

Старший лейтенант открыл люк. На борту, держась за башню, стоял до предела утомленный, весь в пыли и копоти начальник штаба батальона Николай Лебедев. Он был назначен на эту должность после гибели капитана Кривцова.

— Коля, живой? — обрадовался командир роты,

— Функционирую,— улыбнулся тот.

— Вот что, спрячься на всякий случай за башню.

Лебедев послушался. И вовремя. По башне моментально ударила длинная пулеметная очередь.

—- Ну, какие новости, командир?

— Новости все те же, старые: Жмет, лютует фашист, спасу нет. Только что рассчитался с батареей. Пока расстреливали пушки, куда-то исчез с танка комиссар Пынченко. Как в воду канул.

— Я его только что видел. Командует батальоном. Поляйина-то нет... Он лично возглавил атаку, был тяжело ранен и вскоре умер. У них там вышли из строя почти все командиры взводов. Лейтенант Альбегов ранен. Словом, из ротных остался один Недайводин. Жалко Мишу Гаджиева. Потерял глаз и еще полез в бой, попал под бомбежку — и от него ничего не осталось...

— Зачем же ему позволили? Попробуй, удержи. Бросился к своему танку, словно бешеный. В общем, есть и другие новости, но о них после. А сейчас немедленно поверни свою роту к разъезду. Я побежал к Набокову.

И Лебедев спрыгнул с танка.

Через несколько минут рота Гоголева почти вплотную подошла к разъезду 564. Впереди, метрах в двухстах от командирской машины, по левому флангу роты вели огонь два вражеских танка. Старший лейтенант приказал механику-водителю под прикрытием холма, пологий склон которого начинался тут же, у танка, выйти стрелявшим во фланг. Когда этот нехитрый маневр был выполнен, экипаж в упор ударил по первой, ближайшей; машине, и она загорелась. Вторая попыталась развернуться в сторону разъезда, но тут же и она получила снаряд. Экипажи обоих вражеских танков моментально; покинули свои объятые пламенем бронированные убежища. С ними без труда покончил стрелок-радист.

— "Сокол-один"! — послышалось в наушниках Гоголева.— Доложите, почему разрушаете жилые постройки?

Это был голос Набокова. Командир роты повернул оптический прибор влево и заметил, как на южной окраине разъезда над одним из домов поднялось зарево пожара. Он вызвал на связь лейтенанта Фетисова.

— Федор Сйдорович, сейчас же прекрати расстреливать дома!

Фетисов был на пять лет старше командира роты, и поэтому Гоголев всегда величал его по имени-отчеству.

— С краю моя хата, что хочу, то и делаю с ней! — сердито отозвался тот.

Столь неуважительный ответ обозлил старшего лейтенанта.

— Хорошо,— с угрожающим спокойствием сказал он. — После боя разберемся, чья хата с краю.

Позже выяснилось следующее. В один из моментов боя на танк Фетисова с несколькими своими бойцами сел командир разведвзвода Василий Мешков. Он сообщил лейтенанту, что в огороде крайней избы у фашистов стоят шестиствольные минометы — "ишаки". Не знал Мешков, что Федор Сидорович Фетисов родом как раз из этого небольшого разъезда и что указанная им крайняя изба — его родной дом...

Командир танка, выслушав Мешкова, не счел обязательным посвящать во все это своего "пассажира". Спросил только:

— Откуда тебе известно про "ишаков"?

— Как откуда? Мы там в разведке были. Фашисты на разъезде всех поголовно расстреляли. Ни одного в живых не оставили...

Словно ножом по сердцу, резанули Фетисова эти слова. С трудом справившись с подступившим к горлу комком, он сказал как можно спокойнее:

— Тут из каждой дыры торчат стволы. От меня не ускользнут...

Когда настала пора, Фетисов направил свой танк на южную окраину поселка и, выбрав удобную позицию для стрельбы, остановился. Но достать вражеские минометы, которые своим огнем душили нашу пехоту, было невозможно: мешала изба, его родная изба... И другие хозяйственные постройки двора.

Раздумывать было некогда, и Фетисов, скрипнув зубами, дал команду... Сидевший на танке автоматчик корректировал огонь пушки. Через несколько минут во дворе Фетисова все горело. В огороде валялись разбитые вражеские минометы, одно противотанковое орудие, их уничтоженные расчеты[3].


Танкисты вместе с бойцами мотострелкового батальона бригады и 572-го стрелкового полка ворвались в поселок железнодорожного разъезда. Здесь еще дымились воронки. Кое-где горели дома. Густая кирпичная пыль липла к лицу. Местные жители, оставшиеся в живых (ошибся Василий Мешков, когда рассказывал Фетисову о поголовном уничтожении фашистами населения поселка), выбрались из подвалов. По дороге ни пройти, ни проехать — мешают вражеские трупы. Пришлось их срочно убирать, чтобы дать возможность продвигаться технике.

И вот уже танкисты ведут свои машины дальше.,Скорость максимальная. Иначе нельзя — местность открытая, противник ведет огонь с высоты 134,2. Там, на ее скатах, несколько дзотов. Нашу пехоту густо поливают свинцом из-за железнодорожной насыпи.

Несколько ближе — еще одна высота, поменьше. Павел Маркин, пригибаясь, первым достиг ее подножья и, немного поднявшись по пологому склону, оказался перед входом в немецкий блиндаж. Отсюда только что стреляли. Маркин кинул в дверь гранату, вслед дал очередь из автомата. И сам юркнул в блиндаж. За ним — еще трое подоспевших автоматчиков.

Когда к этому месту подбежал старший политрук Пынченко, Маркин встретил его докладом:

— Товарищ комиссар, в ихней землянке нашел какие-то бумаги и вот это.— И он передал старшему политруку пачку машинописных листков и несколько орденов.

— А что, фашистов там не было?

— Как же! Два офицера и три солдата. Лежат там, в блиндаже, связанные. Несколько вояк убиты.

Теперь надо выкурить гитлеровцев с высоты 134,2. К ней приближаются наши танки. Один из них загорелся. Гоголев торопится туда — закрыть брешь! — чтобы потом выскочить на гребень высоты. Неожиданно страшной силы удар потряс командирскую машину. Лицо старшего лейтенанта в крови. В танке тихо, мотор не работает. Зинченко стонет. Правый рукав его комбинезона сорван, плечо в крови. Но ничего этого Гоголев не видит.

— Заводи! — сказал он механику-водителю тихо и сердито. — Можешь завести?

Мотор завелся.

"Значит, все в порядке, — облегченно подумал ротный. — Можно драться". Его танк пошел в прежнем направлении — к высоте. Преодолел еще метров сто, и снова машина вздрогнула от удара. Не обращая на это внимания, Гоголев сделал четыре выстрела. А впереди увидел десятки ответных вспышек. Стало душно, и вдруг в лицо брызнуло что-то горячее. Оказывается, третьим снарядом пробит бак. Мотор опять заглох, в танке появилось пламя.

— Почему остановил машину? — крикнул Гоголев.

Когда мотор снова зарычал, потоком воздуха пламя потянуло в вентилятор, и оно захлебнулось. Его придавили шинелями, рваными клочками брезента. Танк спасли от пожара.

Командир все еще жил боем. Но ударил четвертый снаряд, и башню заклинило. Тогда Гоголев приказал задним ходом вывести танк из опасного места. Однако его команду уже никто не услышал... бывшие поблизости артиллеристы извлекли командира роты из танка, и он обессилено свалился на землю. Из ушей, носа и рта шла кровь. Поняли артиллеристы: старший лейтенант ранен и тяжело контужен. Стали приводить его в чувство.

— Выручили вы нас! Сражались геройски,— говорили они Гоголеву.

Подбежал старший политрук Феоктистов.

— Петя, высоту взяли! — громко и радостно объявил он, надеясь, что Гоголев его услышит.

И Гоголев услышал. Он медленно открыл глаза, сказал чуть слышно:

— А как же... За тем и шли... 

7.

Секретарь партбюро Илларион Феоктистов и военфельдшер Сергеева на рассвете поехали навестить, Гоголева. Бригадный медпункт располагался в одной из дальних балок. Без труда отыскали его.

Несмотря на столь раннее утро, весь медперсонал был на ногах. Врач Александр Иванович Степанов, прислонившись к колесу санитарной машины и бессильно опустив между коленей руки, сидел на носилках, Голова его кл9нилась на грудь. Да и не мудрено: постоянно за атакующими танками. Вместе со своими медиками отыскивали раненых, тут же оказывали им первую помощь и направляли в медико-санитарный взвод, а многих — на левый берег Волги, в тыловые госпитали.

Рядом стояли некоторые из его помощников.

— Товарищ военврач второго ранга, говорят, вы убили гитлеровского офицера,— обратился к нему военфельдшер Волков; обратился вовсе не для того, чтобы услышать рассказ, а чтобы как-то взбодрить Александра Ивановича, отвлечь, помочь не поддаться усталости. Выщли-то на минутку, вдохнуть свежего воздуха, а там - опять за работу. Раненые ждут...

— Ничего особенного,— нехотя ответил военврач.

— А все-таки,— присоединилась к просьбе санинструктор Зина Мошкина.

Степанов приподнял голову, сел удобнее.

— Это было между разъездом и высотой. Там наши фашистов положили немало. Да и мы не без потерь были... Вижу: рядком три трупа вражеских лежат, среди них — офицер. Мы в это время с Валей Сергеевой перевязывали наших автоматчиков. А все остальные ушли вперед. Вдруг выстрел. Валя крикнула: "Немцы"

Я, не разобравшись откуда выстрел, растянулся на земле. И тут же — еще выстрел. "Это уже,— думаю,— по Вале". Потом она крикнула: "Меня убили!" Я успел заметить: стреляли как раз оттуда, где побитые валялись. Стало быть, один из трупов стреляет? Ну и стал палить по ним, по дохлым. После этого стрельба оттуда прекратилась. Кто из них стрелял, выяснить некогда было, да и ни к чему. Так что насчет офицера—это разговоры одни.

— И никакие не разговоры, товарищ военврач,— послышался голос Сергеевой.— Стрелял ихний офицер. Я заметила, как он выстрелил из длинного пистолета и голову быстро закинул назад, вроде не живой.

Степанов удивленно вскинул глаза.

— Легка на помине,— улыбнулся он.— Ну, коль скоро явилась, то сама и расскажи, почему крикнула: "Меня убили!"

— А вы не смейтесь. Пуля просвистела так близко что я подумала: все, прошила мою голову. —И Валя сама засмеялась. Рядом улыбался Феоктистов.

— Привезли раненых? — спросил их Степанов.

— Нет, Александр Иванович, мы пришли навестить нашего командира роты Гоголева,— ответил Илларион.— А заодно уточнить, нельзя ли его за Волгу не отправлять.

— Елена Семеновна, что с Гоголевым?— спросил военврач у командира медсанвзвода Байдиной.

— Товарищ военврач второго ранга... — начала было говорить та, но запнулась, отвела глаза в сторону.

Степанов заметил замешательство Байдиной, повторил вопрос уже строже:

Так что же с Гоголевым?

— Я сразу же хотела доложить, да боялась. В общем, Гоголева у нас нет. Он куда-то исчез.

— Это уже смахивает на мистику,— рассердился военврач.— Может, отправили в госпиталь?

— Хотели, но он категорически отказался. А теперь вот исчез...— виновато повторила Байдйна.

— Я, кажется, догадываюсь, где он может быть,— сказал вдруг Феоктистов.— Только, конечно, не в госпитале. Валя, поехали назад! А вы, товарищи, не волнуйтесь. Сейчас найдем беглеца.

...Старший лейтенант Гоголев пролежал после перевязки часа три и ночью, будучи в результате контузии в крайне возбужденном, если не сказать в невменяемом, состоянии, тайно покинул палатку Медсанвзвода и пошел туда, где оставил свою машину. С гребня высоты, у которой автоматчик Павел Маркин со своими друзьями пленил вражеских офицеров и солдат, Гоголев долго глядел на море огня, бушевавшего далеко впереди. Там Сталинград. Самого города отсюда он не мог видеть. Глазами не мог видеть... Но мыслями своими, душой и сердцем — о, зрение у них острое! — видел старший лейтенант, как дома и улицы города словно плавились в том страшном огне, как на фоне озаренного багровыми сполохами неба чёрнели железные скелеты зданий, бесформенные груды разваленных стен, как, несмотря на весь этот ад, кипела там героическая жизнь защитников города. Над ним беспрерывно взлетали наши и вражеские разноцветные ракеты. Ночная темень, разорванная светом пожарищ, прошивалась пулеметными очередями. Бешено струились трассирующие пули, врезались в черноту ночи лучи прожекторов, раздавался неумолчный грохот снарядов и мин. Там сутками не прерывались кровопролитные бои.

Петр Гоголев, еле держась на ногах, продолжал путь. Теперь он вел его к подножию высоты 134,2. Там он оставил свою машину. Там он должен ее найти.

И спустя еще полчаса нашел. Танк стоял, накренившись на какой-то неровности, строго уставившись стволом орудия в сторону противника. Он словно и без экипажа продолжал вести бой...

Командир роты обошел машину кругом. Его тридцатьчетверка была без левого ленивца, обгоревшие борта изгрызены снарядами. Старший лейтенант попытался взобраться на нее, но не получилось. Голова у него разламывалась от боли и кружилась. Не устояв на ногах, Гоголев опустился на землю в трех метрах от своего танка. На несколько минут впал в забытье. Вывел его из этого состояния странный голос. Насторожился, приподнявшись на локтях. Нет, показалось, наверное. Только отдаленный гул доносился со стороны Сталинграда. Голова все более прояснялась. Он уже стал понимать бессмысленность своего поступка. Да, он командовать еще может, но ведь бой кончился... Бои только там, в Сталинграде. Не кончаются ни днем, ни ночью... Опять мысленным взором увидел дымящиеся развалины, слепые, без окон, обезображенные здания.

Подумалось почему-то: "А ведь среди этих зданий — немало школ. Ничего, построим новые, еще лучше прежних. Буду опять учить детей".


И вдруг — снова голос. Теперь уже явственный. Где- то совсемрядом. Голос хриплый, тягучий, будто из-под, земли. Различил:

— Рус, вас-с-сер...

Гоголев привычно потянулся за пистолетом, но его не оказалось. Как полагается раненому, сдал в медпункте. Хотел подняться — сил нет, словно вареное тело. Повернул голову, стал шарить глазами в темноте. Наконец различил: у самого лица его, в полуметре, чьи-то сапоги. Закрыл глаза. Взглянул снова. "Нет, не наши кирзухи". Всмотрелся. Теперь уже увидел хорошо: лежит на спине раненый гитлеровский офицер. Протяни руку — ноги его коснешься.

— Рус, вассер!..

Теперь голос более твердый, даже властный. Очухался, видать, завоеватель.

"Мерзавец, не просит, а требует воды",— неприязненно подумал Гоголев. И неожиданно почувствовал, что сам умирает от жажды. Рукой нащупал на ремне флягу. К великой радости обнаружил, что она была с водой. "Где и когда набрал?" — удивился он. Вспомнил: попросил санинструктора Зину Мошкину, когда перевязку делала, она налила.

Проблемы для старшего лейтенанта не было: раненый и потому беспомощный враг просит пить — значит надо дать, тем более что вода есть. Советский воин в бою беспощаден к врагам, но к врагам поверженным утратившим способность или желание продолжать борьбу, он гуманен.

Гоголев склонился к фляге, стал откручивать пробку. И в это время почувствовал сильный удар в грудь. Фляга отлетела.

— Ах, ты так, значит!.. — старший лейтенант снова машинально потянулся к поясу, за пистолетом, с досады выругался. Рядом, почти вплотную, надсадно дышал что-то недоброе замышлявший офицер. Левая рука Гоголева случайно уперлась в приклад валившейся чьей-то винтовки. Он рывком поднял ее, перехватил в правую руку, но, обессиленный, тут же повалился на бок. Как сквозь сон услышал знакомый голос:

— Петя, ты чего тут копошишься? Э, да он тут один..

Это был Феоктистов.

— Да нет, он, пожалуй, уже один, — сказала Сергеева, склонившись над гитлеровским офицером, который, уткнувшись лицом в землю, уже не подавал признаков жизни.

Гоголева на руках отнесли в "санитарку". Потом обыскали офицера, взяли его документы. В одном из карманов нашли разбитые именные часы комбата Грязнова... 

8.

Боеспособных танков осталось совсем мало. Однако в последующих боях они продолжали поддерживать атаки наших стрелковых подразделений. Когда вышли из строя и последние, бригада прекратила боевые действия и передислоцировалась в район деревни Стефанидовка, где 16 октября получила новые боевые машины и несколько еще не обстрелянных экипажей. Пополнился личным составом и мотострелковый батальон бригады.

Прибыл новый командир 152-го танкового батальона капитан Сергей Кузьмич Гладченко. Секретаря партбюро Феоктистова назначили комиссаром батальона.

Среднего роста, стройный, в ладно подогнанном обмундировании, черноволосый, с бравыми гусарскими усами и большой трубкой во рту комбат сразу же пришелся по душе всем. На фронте он не был новичком. Три месяца воевал под Сталинградом э составе 45-й танковой бригады, а это не так уж мало. Перевязанная левая рука свидетельствовала о его ранении. На первом же построении капитан Гладченко предупредил танкистов:

— Буду требовать соблюдения самой наистрожайшей дисциплины. А к вам, новичкам, особое мое слово. Накрепко запомните в лицо всех, кто стоит здесь в строю. Знать всех не только по фамилиям, но и как звать и как по батюшке величать. Но и этого мало. Требую, чтобы в любой момент боя вы могли узнавать друг друга по голосу. Потом убедитесь, насколько это важно. Ну, а меня будете узнавать по усам и трубке.— Комбат, улыбаясь, мундштуком трубки погладил усы.

Бойцы с каждым днем убеждались, что капитан Гладченко — прирожденный танкист и одаренный командир. Правда, очень строгий, бескомпромиссно требовательный, но справедливый и внимательный ко всем. Не оставлял без воздействия ни одного маломальского проступка подчиненного и в то же время не скупился на похвалу, на доброе слово за инициативу и добросовестную службу, храбрость в бою.

...Через несколько дней после получения боевой техники танковый батальон вытянулся в колонну для марша. Командир ремонтного взвода воентехник Шилов ждал выхода последней машины, чтобы пристроиться в хвост — так сказать, технически замкнуть колонну. Но машина почему-то не двигалась.

— Почему стоим? Чей танк? — услышал он строгий голос Гладченко.

— Не заводится двигатель! — доложил механик-водитель.

— Сейчас проверим, товарищ капитан,— подбежал к машине Шилов. Мигом распорядился: — Старшина Фомичев! На машину — и страви воздух из системы питания.

Командир ремонтного отделения ловко вскочил на танк.

— Товарищ лейтенант, башню на борт! — крикнул он внутрь машины.— Механик, качай воздух!

Едва башня освободила надмоторный люк, Фомичев сразу же открыл крышку и стравил воздух из насоса высокого давления.

— Заводи! — скомандовал он механику-водителю.

Двигатель заработал.

—На устранение неисправности затрачено три минуты. Это весьма похвально,— сказал комбат и засунул в карман гимнастерки танковые часы. Он пожал руку старшине Фомичеву.— Благодарю и вас,— добавил, обращаясь к Шилову.

Марш прошел без остановок. Все машины сосредоточились недалеко от берега Дона, в лесу, в двух километрах от Зимовской. Лишь один Т-34 с полкилометра не дотянул.

— Иванов, что с машиной? — спросил Шилов у механика-водителя.

— Барахлит левый бортовой. Берешь рычаг на себя, а его рывками тянет обратно. Не удержишь…

— Дальше можешь не рассказывать. Разрушился выжимной подшипник бортового фрикциона. Потому что смазки нет, понятно?

— Понятно,— виновато ответил молодой, из пополнения, механик-водитель.

Помпотех батальона Бондаренко, который стоял тут же и все слышал, тяжело выдавил:

— За такие делишки военный трибунал полагается.

— Кого это собираетесь под трибунал? — поинтересовался подошедший помпотех бригады Кисленко.

Бондаренко доложил о случившемся и констатировал— как аксиому высказал:

— Все это произошло из-за халатности экипажа!

— Сомнений в этом нет,— спокойно проговорил Кисленко.— Но есть вопрос: кто должен контролировать работу ваших экипажей по подготовке техники, если не помпотех роты Каток и не вы, товарищ Бондаренко? Так что налицо и ваше упущение. Злостью, товарищ Бондаренко, беде не поможешь. Ты ее для фашистов побереги.

Пока шел этот разговор, Шилов велел бригадиру ремонтников Сущенко снять коробку и заменить выжимной подшипник левого бортового.

— А соберешь — меня позови. Проверю.

— Скоро наступит рассвет. Пойдемте в подразделения, проверим техническое состояние машин, — сказал майор Кисленко. — Потребуется — поможем экипажам в работе.


Воентехники зашагали по песку, покрытому пожелтевшими ивовыми листьями.

— Петр Иванович, тут рядом Дон? — спросил уже успокоившийся Бондаренко.

— Да, Василий Емельянович, можно сказать, мы шагаем по берегу Тихого Дона. — Майор Кисленко набрал полную горсть влажного песка и сжал его.— Достается же этой славной реке! В гражданскую тут неслось протяжное "Эскадрон, сабли наголо-о-о!" А теперь вот снова земля ходуном ходит.

— Где-то тут, по этим берегам, Гришка Мелехов со своей Аксиньей прогуливался,— сказал Каток.

— У них времени для гуляний не особенно много было. А если и гуляли, то не здесь, а в низовьях,— уточнил Шилов.

— Жалко Аксинью,— глубокомысленно изрек Каток.— Жертва ошибок Григория.

— Аксинья — натура сложная и по-своему богатая, с сильным и глубоким чувством,— тоном школьного учителя заметил Шилов.

— Вот кончится война, и такая же богатая натура, гляди, и тебя попутает, — засмеялся Каток.

Танкисты вышли на берег Дона. Над рекой клубился густой туман. Воентехник Шилов остановился и, к удивлению своих спутников, тихо, но выразительно запел:

Как ты, батюшка, славный тихий Дон,
Ты кормилец наш, Дон Иванович,
Про тебя лежит слава добрая,
Слава добрая, речь хорошая...

— Откуда это, Шилов? — уважительно спросил Кисленко.

— Так... Старинная казачья песня.

— Хорошая песня. Какая-то печально-раздольная, широкая — под стать донским просторам. Мы в гражданскую войну, когда в этих местах воинство генерала Краснова били, тоже пели про Дон. Правда, другая песня была. Вот послушайте,— и он тихо и плавно запел:

Гудела степь донская
От ветра и огня,
Маруся Бондаренко
Садилась на коня...

Через три часа подполковник Агафонов собрал командный состав бригады на совещание. После ночного марша никто не отдыхал, вид у каждого был усталый.

— Начальник штаба, кто из наших находится на правом берегу? — спросил комбриг у майора Алифанова.

Всей работой руководит товарищ Козлов. Вместе с ним наш разведчик Кравченко и начальники штабов батальонов,— доложил майор.

— Когда будете готовы к приему техники и людей?

— Приказано к утру.

На правом берегу Дона наши части захватили плацдарм шириной около пяти и в глубину до трех километров. Бригаде приказано в кратчайший срок форсировать водную преграду. Агафонов коротко поставил задачи перед батальонами и другими подразделениями, напомнил о маскировке, назначил сигналы.

Переправа началась перед рассветом. Час назад пошел дождь со снегом. Подъезды к реке усложняясь. К тому же вражеская артиллерия начала обстрел. Ширина реки в этом районе достигает ста метров. Глубина большая. Накатный деревянный мост от прямого попадания снаряда разрушен.

Пустили в дело паром, его буксировал катер. Майор Кисленко, одним из первых переправившийся на правый берег, стоял возле уреза воды, следил, как танки съезжали с парома, и направлял их по нужным маршрутам.

Район сосредоточения назначен в липовом лесу в двух километрах от хутора Караженский. Капонира для танков уже выкопаны, почти полностью приведены в порядок имевшиеся блиндажи. Экипажи находились в основном в своих машинах и выкопанных под ними щелях. Расположение тщательно замаскировали. Приказания отдавались приглушенным голосом.

Одним словом, все делалось с соблюдением строжайшей скрытности и секретности.

Обстрел плацдарма в течение дня не прекращался ни на минуту, но через определенные промежутка времени он достигал наибольшего ожесточения, и тогда жизнь в расположении бригады замирала.

В один из наиболее спокойных в этом отношении периодов дня комбриг приказал вызвать к нему командиров батальонов и комиссаров. Сам же вышел из штабного блиндажа и направился к танкистам одной рот, которая располагалась поблизости. Пробыл там минут пятнадцать, осмотрел, как укрыты танки, поговорил с экипажами. На обратном пути его встретил адъютант и доложил, что комбаты и комиссары собраны. Он заторопились к штабному блиндажу. И в это время над лесом, оглашая его гулом, появились около двадцати вражеских самолетов. Земля в страшном грохоте закачалась, как на расходившейся волне...

Комбриг с адъютантом не успели добежать до места, юркнули в чью-то небольшую землянку.

Когда стервятники улетели и танкисты вышли из укрытий, все увидели, как старшина Забара под руку вывел из полуразрушенной от упавшей рядом бомбы землянки командира бригады. Подполковник Агафонов был без головного убора, по лицу стекала кровь.

Комбриг получил тяжелую контузию, и ни на что не реагировал, никого не узнавал... 

9.

По указанию командира корпуса генерала А. Г. Кравченко подполковника Агафонова срочно отправили в госпиталь, в Москву. Его сопровождал старшина Забара. Командование бригадой принял старший батальонный комиссар Прованов, а вместо него комиссаром бригады назначили батальонного комиссара Полукарова.

...На следующее утро, только танкисты позавтракали, вновь налетели самолеты противника — теперь в основном на расположение 152-го батальона. Когда после очередной бомбежки рассеялись дым и пыль, около батальонного штабного блиндажа остановилась легковая машина "эмка" и из нее вышли комбриг Прованов, комиссар Полукаров и помпохоз Зубец.

Вместе с батальонным начальством они осмотрели расположение танкистов. Выяснилось, что от прямого попадания бомбы сгорела одна семидесятка, в другом месте разнесен склад вещевого имущества, поврежден продсклад. Хорошо, что НЗ — неприкосновенный запас — хранится отдельно. Лежит перевернутая кухня. Но не повреждена.

— Кстати, — недовольно заметил Прованов, — ваша кухня — отличный ориентир для вражеской авиации. Дым-то надо прятать.

— А как? — спросил кто-то из батальонных хозяйственников.

— Пора бы набраться опыта,— проворчал помпохоз бригады Зубец.— Чаще меняйте время топки и место приготовления пищи. Над трубами натяните брезент. Дрова заготавливайте посуше или подсушивайте, чтобы не давали много дыма.

Сконфуженный хозяйственник молча, вроде бы даже недовольно, выслушал, однако подсказку учел, навел порядок и на других точках. Блиндажи стали отапливать с наступлением темноты, чтобы дым до рассвета рассеялся. Для кухонь вырыли несколько укрытий. Днем всякое хождение запрещалось. Срочные вызовы, получение пищи — только по ходам сообщения.


Праздничный день — 7 ноября — выдался холодный. Была низкая облачность, большими хлопьями валил первый снег.

Командование бригады с самого утра в батальонах: Прованов — в 152-м, комиссар Полукаров — в 149-м, а инструктор политотдела Целищев — в мотострелковом. Проводили митинги, а после того, как получили текст доклада И. В. Сталина, посвященного 25-й годовщине Октября,— читки и беседы в подразделениях.

Уже десять суток минуло, как капитан Гладченко командует батальоном, но поговорить по душам с комиссаром времени так и не нашлось. А вот сегодня вроде бы есть такая возможность. Война войной, а праздник есть праздник — тянет к откровенности, к разговору на "нейтральные" темы.

Сидят комбат с комиссаром в своем уже хорошо обжитом блиндаже, анализируют речи, которые только что слышали на коротких митингах.

— Расскажи, комиссар, о себе, чей родом, откуда,— набивая трубку, попросил комбат Феоктистова.

Илларион очень кратко рассказал. Потом о себе, тоже коротко, говорил и Сергей Кузьмич. Помолчали несколько минут. Комбат, выпростав у печурки выкуренную трубку, вдруг тихо запел какую-то песню на украинском языке.

— Спой ты, Илларион, фронтовую.

Комиссар откашлялся, негромко, задумчиво начал:

Бьется в тесной печурке огонь.
На поленьях смола, как слеза.
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза...

А к третьему куплету присоединился и Гладченко.

Ты сейчас далеко, далеко,
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти — четыре шага...

Разволновался комбат, снова стал набивать трубку.

— Много куришь, Кузьмич,— заметил комиссар.— Или песня растревожила?

— Она, она Илларион, песня. Когда слышу ее, то очень отчетливо вижу Оксану свою и мальчонка Сашку.— Встряхнул комбат головой и добавил, словно о чем-то другом: — А вообще-то хорошо, что ты ходишь в холостяках. Я со своими попрощался двенадцатого июня сорок первого в Белоруссии и с тех пор о них — ни слуху ни духу. Как и им — обо мне. А старики остались в оккупированном Днепропетровске. Вот и лезут в голову всякие думы.

— Мои родители тоже на оккупированной территории, на Смоленщине,— тихо проговорил комиссар.

— Ты в бригаде давно?

— Третьего января сорок второго из Сталинградского тракторного пригнал первый эшелон с танками для бригады.

В землянку вошел начштаба батальона старший лейтенант Лебедев.

— Вот он знает,— кивнул на него Феоктистов.

Лебедев сообщил, что он сейчас проверял посты, службу люди несут отлично.

— Потому что понимают,— резюмировал комбат;— Напиши приказ о благодарности, завтра объявим.— Гладченко предложил начальнику штаба сесть за стол.— А мы тут с комиссаром размечтались. Он своей "Землянкой" расстроил меня до чертиков...

Разговор продолжался еще долго. Рассказал о себе и Лебедев. Оказалось, он тоже поет и совсем неплохо. По просьбе комбата спел свою любимую:

Эх, дороги...
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян...

В эти дни немало дел было у политработников. Полукаров рекомендовал комиссарам и секретарям партийных и комсомольских бюро батальонов заявления о вступлении в партию и комсомол рассматривать на открытых собраниях. Пусть все знают, с каким настроением, боевым порывом вливаются лучшие бойцы и командиры бригады в ряды ленинской партии и Ленинского Союза Молодежи, какие клятвы и обязательства дают при этом, и убедятся потом, с какой самоотверженностью выполнять их будут.

Уже рассмотрено около шестидесяти заявлений о приеме в партию. Кроме собраний, в ротах ведется обмен боевым опытом по специальностям. Налажена регулярная доставка свежих газет. Хотя бойцы замысла командования и не знали, но, осведомленные о массовом сосредоточении наших войск, догадывались, что готовится нечто грандиозное. Кое-кто поговаривал:

— Скоро тут Гитлеру выдернут одну ноту.

Благодаря безотказной работе "солдатского телеграфа" сведения об ожидаемых значительных переменах проникли и в бригадный медпункт. В результате за одну ночь около тридцати раненых тайком покинули лазарет и вернулись в свои подразделения. Прибежал в батальон и командир роты Петр Гоголев.

— Товарищ комбриг, ну что же мне делать — разбежались мои раненые! — удрученно докладывал Прованову военврач 2 ранга Степанов.

— И правильно сделали, дорогой Александр Иванович,— с озорной улыбкой отвечал тот.— Ну кому хочется в такое время торчать в вашем пропахшем лекарствами блиндаже! — Потом, вздохнув, Прованов сказал уже серьезно: — Ваш лазарет скоро пополнится новыми ранеными. Так что готовьтесь...

Впрочем, танкистов можно было понять. Образ жизни, который они вели сейчас, стал им основательно надоедать. Активных боевых действий не вели, а от артиллерийского огня и бомбардировок противника, которые время от времени возобновлялись, появлялись раненые, а то и убитые. Бойцы и командиры рвались в бой. К комбатам ежедневно обращались с одним и тем же вопросом:

— Когда нас пустите в бой?

Капитан Гладченко в этом случае отвечал:

— Придет время — не пущу, а прикажу.


Подготовка бригады к участию в контрнаступлении наших войск с целью окружения гитлеровской сталинградской группировки была завершена. Боевую задачу довели до каждого бойца. Вечером 18 ноября во всех ротах была завершена рекогносцировочная работа с командирами танковых экипажей. Комбаты доложили Прованову, что все вопросы по взаимодействию с командирами подразделений стрелковых полков согласованы.

— Товарищ Гладченко,— распорядился комбриг,— подберите толковых командиров для головной походной заставы и через полчаса пришлите ко мне, проинструктирую их лично.

— У меня бестолковых командиров нет,— погладив мундштуком трубки усы, с улыбкой проговорил Гладченко,

— Тем лучше,— не принял шутки Прованов и посмотрел на часы. — А к двадцати ноль-ноль начальник штаба соберет весь командный состав бригады.

Через тридцать минут адъютант комбрига лейтенант Александров доложил старшему батальонному комиссару о том, что капитан Гладченко и отобранные им командиры прибыли.

— Зови их сюда.

Танкисты вошли в землянку комбрига. Прованов приблизился к продолговатому столу, достал из кармана гимнастерки расческу, причесал густые черные волосы и кивком предложил всем сесть к столу. Внимательно осмотрел прибывших, остановил взгляд на начальнике штаба батальона Лебедеве.

— Насколько мне известно, Николай Александрович, вы — инженер?

— Так точно, товарищ старший батальонный комиссар. Инженер-гидротехник.

— И работали в Сталинграде?

— Да, товарищ комбриг. Тут в сороковом в девятнадцатой изыскательской партии технического участка Волжского берегового управления проходил преддипломную практику.

— Стало быть, город знаете?

— Разумеется. В свободное время часами бродил по улицам и берегу реки, любовался красотой и города, и Волги.

— Да, Сталинград...— задумчиво промолвил комбриг.

— Подумать только, во что превратили гитлеровцы этот красавец-город. В сплошные развалины! — с возмущением произнес комиссар бригады Полукаров.

— Восстановим,— сказал Прованов.— Так что работы после войны хватит и вам, инженерам.— Он снова взглянул на Лебедева.

— Григорий Васильевич, а Иван Иванович Климов тоже инженер,— заметил Полукаров.— Инженер-строитель.

— Даже так? — повернулся комбриг к командиру роты.— Тогда вам — тем более, как говорится, карты в руки. Ну, а до этого надо /победоносно завершить войну. А для начала прихлопнуть Паулюса со всем его воинством.

Своеобразная словесная разминка была закончена, я комбриг перешел к делу, ради которого собрал танкистов.

— Итак, товарищ Клименко, три танка вашей роты составляют головную походную заставу. Сами с ротой двигаетесь впереди общей колонны. Вы первыми будете встречать гитлеровцев. Действовать решительно, но разумно. Никакая помеха не должна остановить или задержать хотя бы на минуту наше продвижение вперед. Об обстановке докладывать непосредственно мне. А комбаты услышат и ваш доклад и мои указания.

Наконец, обсудили все детали предстоящих действий. В это время в землянку вошел начальник штаба бригады Алифанов и доложил, что командный состав в сборе.

Комбриг одобрительно кивнул.

— Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Тогда пошли в штабную землянку,— пригласил Прованов.

На совещании он выслушал доклады начальников служб об их готовности к завтрашним действиям, затем дал слово майору Алифанову. Тот по схеме изложил обстановку:

— Наша бригада вводится в прорыв и будет взаимодействовать с частями и подразделениями двадцать первой армии. В полосе наступления обороняется румынская армия...

Далее майор ознакомил собравшихся с планом наступления, рассказал о поэтапном освобождении населенных пунктов, овладении укрепленными рубежами противника, о порядке преодоления водных преград и других препятствий.

В заключение выступил комбриг.

— Предстоит великое сражение,— тихо и несколько торжественно сказал он,— к которому мы столько готовились, которого ждали. Сумеем быстро захлопнуть кольцо окружения немецко-фашистских войск — смертельно раним Гитлера. Это зависит и от нас с вами, и я надеюсь, что поставленную задачу мы выполним с честью. Приказ командующего двадцать первой армией,— добавил он, обращаясь к начальнику штаба бригады, — зачитать личному составу завтра перед рассветом,

...Раннее утро 19 ноября. Мороз не больше минус десяти. Все вокруг покрыто белым ковром — ночью выпал снег.

До полного рассвета еще около трех часов. Первыми проснулись Гладченко с комиссаром и заместителем комбата Гоголевым (в последние дни Гоголев был повышен в должности и получил очередное воинское звание "капитан").

— Тишина-то какая, товарищи. Чудно! А скоро тут заварится такая каша...— подал голос Гоголев.

Далеко на горизонте изредка вспыхивали осветительные ракеты.

— Пора будить людей,— отозвался Феоктистов.

Гладченко, как всегда, в первую очередь занялся трубкой. Раскурив, сказал твердо, с убежденностью:

— Заварится тут такое, что запишут потом большими буквами в историю военного искусства Красной Армии. Это уж точно. И долго изучать будут, как ценнейший опыт.

— Ты прав, Кузьмич, так оно и будет,— согласился Феоктистов.— А сейчас пойду поднимать наших славных ратников. А то, не ровен час, проспят, и никто ни в какую историю нас не запишет.

— Ты думаешь, они спят? — сказал комбат.— Проснулись раньше нас. Не веришь? Заглянем.


Подошли втроем к выкопанной под небольшим бугорком землянке первой танковой роты. Комбат только открыл жиденькую, обитую немецкой плащ-палаткой дверь, как оттуда густо пахнуло теплом и табачным дымом. На краях длинного узкого стола горели две коптилки. Печка не топилась. И так стояла духота. Слышались разговоры, но в лицо никого различить было нельзя. Как и уверял Гладченко, никто не спал. Занимались кто чем: одни писали письма, другие укладывали вещевые мешки, третьи чистили оружие...

— Ну и накурили же вы, хлопцы! Как только дышите? От дыма во рту горчит,— сердито сказал комбат и присел около второй коптилки.

Один из командиров экипажей хотел было доложить по форме, но Гладченко только рукой махнул.

— Отставить.

— Товарищ капитан, это Ивановский смолит во всю ивановскую. За ночь извел весь сегодняшний табачный паек,— раздался из угла чей-то голос.— Теперь попрошайничать будет.

В землянке засмеялись.

— Ты, Тима, ври, да не завирайся,— с нарочитой обидой отозвался Ивановский.— Дай-ка мне лучше закурить, а то у меня прикурить нечем.

Опять смех.

— Товарищ капитан, а правду говорят, что когда в бою заробеешь, то обязательно надо или закурить, или чего-нибудь пожевать? — балагуря, спросил танкист Сильнов.

Комбат улыбнулся.

— Воюю с первого дня, а такое слышу впервые. По-вашему, я оробелый, если курю? — И постучал трубкой о край стола.

— Вы — другое дело. Ваша трубка — это чтобы солиднее выглядеть.

— Стало быть, комбат без трубки — замухрышка?

Снова общий смех.

— Тогда слушай, Сильнов,— затянулся Гладченко.— Ты у нас танкист известней и человек уважаемый. Но знай — страх надо злостью к захватчикам вышибать, а не табаком. Тогда станешь сильнее и крепче духом. А от табака только дуреешь.

Комбат посмотрел на стрелка-радиста, плечистого и мощного Чумакова.

— Правильно я толкую, Чумаков?

— Только так, товарищ капитан!Как говаривал Александр Васильевич Суворов: "Где тревога — туда и дорога, где "ура" — туда и пора, голова хвоста не ждет!" — выпалил радист.

— Кто же тут голова, а кто — хвост? — поинтересовался комиссар.

— В бою, товарищ комиссар, всему голова тот, кто с оружием в руках первым встречает неприятеля, то есть рядовой воин. Я на фронте с начала войны, но от фашистов никогда не бегал, а они от меня — сколько угодно. У меня закон: бить их без всякой пощады! Вы понимаете, если я не убил фашиста, скажем, улизнуть он сумел от меня, то у меня целый день болит вот тут.— Чумаков покрутил рукой по всему животу и сел на нары.

— Вижу, настроение у вас доброе,— похвалил комиссар.— Это хорошо.

— А откуда быть настроению плохому? — вступил в разговор молчавший до сих пор Гоголев.— Капкан на зверя ставить идем!

В это время командир батальона пристально смотрел на Чумакова. Сказал:

— Очень знакомо мне лицо твое, танкист. И голос тоже. Подскажи, не приходилось ли где встречаться?

— Приходилось. Попробуйте вспомнить.

Комбат задумался. Чумаков засмеялся.

— Не ломайте голову, товарищ капитан. В сорок пятой танковой бригаде вместе воевали. Я еще руку вам перевязывал.

Гладченко машинально посмотрел на свою повязку (рана заживала плохо, и комбат продолжал ходить с бинтом) и на Чумакова.

— Вспомнил! — воскликнул капитан.— Почему же таился до сих пор?

Разговор был прерван командой, приглашающей танкистов на завтрак.

— Завтракайте поплотнее,— предупредил их комбат.— Работенка предстоит веселая...

После приема пищи во всех батальонах прошли короткие митинги, зачитали приказ командарма-21. 

10.

Холодную степь тронул утренний рассвет. Ровно в восемь раздался залп сотен гвардейских минометов — "катюш". Он явился сигналом для начала нашего артиллерийского наступления.

Неблагоприятная погода задерживала появление авиации, однако это не сказалось на выполнении задачи. Прозвучала протяжная команда:

— По маши-и-и-на-а-ам!

Заработали танковые двигатели. За огневым валом, под неумолчный грохот разрывов снарядов танковые батальоны старшего лейтенанта Федянина и капитана Гладченко с десантом пехотинцев старшего лейтенанта Лосева и во взаимодействии с подразделениями 293-й стрелковой дивизии устремились в направлении к поселку Калач, на хутор Советский, навстречу войскам левого крыла Сталинградского фронта.

Ни ответный огонь вражеской артиллерии, ни начавшийся снегопад с пургой не могли остановить стремительного продвижения советских танкистов. Вот головной танк лейтенанта Павла Белова почти вплотную приблизился к обрыву длинной зигзагообразной балки. На несколько минут — остановка. Танкисты открыли огонь с места. На снег с тремя бойцами спрыгнул командир отделения саперов сержант Иван Брыкин. В руках у них были тяжелые пакеты взрывчатки. А через несколько минут могучий взрыв поднял на воздух черные комья земли. Образовался достаточно широкий съезд. Машина Белова без труда скатилась по нему вниз. За ней последовали и другие танки. Тотчас же, несколько правее, подготовили второй такой же спуск. По нему пошли танк Лебедева и еще несколько машин.

Танкисты понимали, насколько дорога для них каждая минута. Быстрее вперед, не дать врагу опомниться, ошеломить его!

Появление в своем тылу советских танков, действительно, привело противника в замешательство. Старший политрук Целищев, который ехал в одной из машин первой танковой роты, тут же радировал комбригу:

— Противник бежит!

— Не торопитесь с выводами,— охладил его Прованов.— Это бегут румыны, которые не хотят воевать с нами! — ответил комбриг.— За ними — враг посерьезнее.

В самом деле, во втором эшелоне оборонялись гитлеровцы, и они держали под контролем свою союзническую армию. Поскольку румыны бежали, бросая оружие, фашисты стали их расстреливать, и те оказались между двух огней. Когда наступающие подавили первый заслон гитлеровцев, румынские подразделения начали сдаваться...

Первый жестокий бой, как и ожидалось, разгорелся за село Скворин. Его завязала головная походная застава. Один вражеский танк уже горел, через минуту заполыхал и другой. Несколько наших машин, лавируя среди свежих воронок, с двух сторон приближались к селу. Гитлеровцы торопливо разворачивали свои танки. Старший политрук Целищев, лейтенанты Хромыко, Бурцев, Гиль и Поляков бросились на восточную окраину, а Кукуев, Старшее, Меланчиков и Василец—на западную. Они мгновенно открыли огонь по разворачивающимся вражеским танкам.

Минут через пятнадцать—двадцать на поле боя остались четырнадцать горевших и разбитых немецких машин. Получили повреждения и три наших тридцатьчетверки. Ими сразу же занялись воентехники Каток и Шилов.

А бой катился дальше.. Уже впереди показался населенный пункт Громки. Оттуда незамедлительно блеснули вспышки выстрелов вражеских орудий.

— Жариков! Влево, по лощине! — приказал старший лейтенант Лебедев своему механику-водителю.

Устремились по лощине и еще два танка, но объехать деревню не могли: мешал овраг. Танкисты повернули в сторону деревни. Там поднялся переполох, однако артиллерия противника медлила недолго, скоро открыла огонь по низкой и пологой высоте, на которую стали взбираться танки капитана Клименко.

— Доложите обстановку! — послышался в наушниках Лебедева голос капитана Гладченко.

— Давлю орудия и расстреливаю чиновную публику,— ответил начальник штаба и услышал, как вокруг его танка стали рваться гранаты.

Расставленные между домами вражеские орудия продолжали бить по дороге, пересекающей пологую высоту, и Гоголев повернул часть танков влево, а часть — вправо. Лейтенант Айтуганов ворвался на западную окраину Громки. По деревне в панике бегали с какими-то черными папками и чемоданами гитлеровцы.

— Доложите толком, что у вас там за возня с какой-то публикой. Уничтожайте орудия! — сердился комбат Гладченко.

— Расстреливаем штабников, огонь по деревне прошу прекратить, справимся сами! — ответил Лебедев.

Позже стало известно, что танкисты в Громках раздавили десять орудий, около сорока повозок с грузами и разгромили штабы двух румынских полков.

На западной окраине стоял подбитый танк лейтенанта Малига Айтуганова. Его машина оказалась против трех орудий. Одно он успел уничтожить, а оставшиеся несколькими выстрелами подожгли танк. Лейтенант не успел покинуть машину и геройски погиб...

Когда освободили Громки, сюда приехал командир корпуса Кравченко с начальником штаба Бахметьевым. Он поставил Прованову задачу на дальнейшее наступление, дал проводника из местных жителей. Его посадили на танк командира 149-го танкового батальона Федянина.

Танки шли до самого Манойлина. На одном из участков маршрута дорогу им преградили установленные на стыке двух оврагов вражеские противотанковые орудия. Объехать их мешали овраги?..

Пехотинцы, ехавшие десантом, горохом сыпанули с танков. Командир стрелкового батальона Лосев подозвал к себе старшину Бельдинского.

— Видишь — впереди врытые в курганы орудия?— показал он рукой.— Надо...

— Я вас понял! — Не дав договорить комбату, старшина со своим взводом побежал влево и мгновенно исчез в овраге.

Удачно продвинувшись по его дну, бойцы вышли почти вплотную к одной из орудийных позиций и автоматно-пулеметным огнем расстреляли расчеты. Короткой и столь же успешной была схватка с другими артиллеристами. Ошеломленные неожиданной и дерзкой вылазкой красноармейцев, гитлеровцы — те, что остались живы,— разбежались.

В эти дни каждый участник Сталинградской битвы жил в какой-то яростной, неуемной спешке. Скорее, скорее вперед! Помня горестные дни отступления, каждому бойцу не терпелось воздать ненавистному врагу должное.

Гитлеровцы сопротивлялись яростно. За каждый населенный пункт они держались с отчаянием обреченных. Вся степь, насколько хватал глаз, чернела от воронок, дышала порохом и жженым железом. Жаркими кострами горели хутора, деревни, поселки...

...Отступающую колонну вражеских автомашин в Евстратовском уничтожили экипажи лейтенантов Васильца и Меланчикова. Все получилось довольно просто: механик-водитель Макарчук загородил дорогу, а Гадалов, механик-водитель второй машины, таранил поочередно каждый автомобиль. Радисты-пулеметчики обоих экипажей поливали свинцом разбегавшихся гитлеровцев.

Наступление продолжалось. Танкисты с автоматчиками на бортах машин подходили к Манойлину. Стрелковые подразделения несколько отстали. Вынырнув откуда-то со стороны противника, к танку Лебедева подошел Т-70 лейтенанта Белянского. На борту стояли начальник разведки с несколькими разведчиками.

— Имейте в виду, в Манойлине много танков и артиллерии противника,— предупредил он начальника штаба батальона и поехал искать командира бригады.

А в это время Проханов радировал комбатам:

— Манойлин атаковать с ходу, развернувшись в линию. Федянину прикрыть левый фланг и выйти на Липо-Луговской. Гладченко — на восточные скаты высоты сто семьдесят четыре, ноль.

Комбриг решил наносить удары по флангам. Но на этот раз гитлеровцы постарались надежно прикрыть их.

До Манойлина оставалось не более километра, когда противник открыл мощный огонь из пушек и танков. Вздрогнула и замерла на месте машина старшего политрука Целищева. По лбу политотдельца потекла кровь.

— Михайлин! Что случилось? — не отрываясь от прицела, как всегда спокойно, спросил он.

Успели сделать один ответный выстрел, но тут последовал еще удар по танку, и башня моментально наполнилась едким дымом. Экипаж начал покидать машину.

— Где Михайлин? — крикнул Целищев.

— Андрей ранен,— ответил радист-пулеметчик.— Думал, он — за нами, но, видать, не смог.

Вместе с командиром башни они вновь бросились к машине. Но помочь Михайлину уже не могли. Осколочный снаряд крупного калибра отбросил в сторону крышку лобового люка танка, и оторванный шарнир угодил в голову механику-водителю. Облитый кровью, он застыл на своем сиденье...

Когда атакующие начали обходить населенный пункт, вражеские танки устремились на его окраины, чтобы как-то задержать советские машины. А в это время подразделения Лебедева и Клименко ворвались в самый центр деревни.

Напряженный бой продолжался около двух часов. Его итог — пятнадцать сгоревших и подбитых неприятельских танков и не менее десятка покореженных артиллерийских орудий. Были выведены из строя и пять наших танков.

Когда бой затих, на окраине деревни вдруг ожил вражеский танк.

— Откуда он взялся? —насторожённо спросил комбат Лосев.— Ведь все были подбиты.

— А этот тоже подбит,— доложил оказавшийся рядом комсорг батальона Виталий Федоров. — Экипаж исправлял сорванную гусеницу, и мы чесанули по нему из автоматов. Вот они и спряталисьв танке.

— Понятно. Ну-ка, старшина, призови их к порядку,— приказал командир батальона Бельдинскому, — а мы поехали. Потом догонишь


Еще раньше, до подхода к Манойлину, капитан Гладченко приказал своему помпохозу приготовить ужин и следовать за танками, не теряя их из виду. Техник-интендант 2 ранга Петр Черепанов с двумя поварами и старшиной, закончив приготовление, направились за танками. В деревне уже шел бой. Только они заехали в обнесенный высоким забором двор, как по ним ударили из пулемета. Благо, машина с фургоном и прицепленной кухней оказалась за домом.

— Занять круговую оборону! — приказал помпохоз. И предупредил: — Если потребуется — пойдем врукопашную. Без моей команды не стрелять. — Поискав глазами, недовольно спросил: — Где Таланов?

Никто не заметил, как повар Василий Таланов, схватив свой карабин, побежал в правый угол двора, где через выбитую доску маячил желтый ствол пушки. Там четыре гитлеровца ремонтировали ходовую часть танка. Подкравшись к ним, Таланов двумя выстрелами уложил двоих и побежал обратно, так как остальные успели скрыться в машине. Потом там раздались взрывы гранат. Это старшина Бельдинский с тремя автоматчиками выкуривал остатки экипажа. Вскоре из подбитой машины с поднятыми вверх руками вышли офицер и солдат.

Через несколько дней комбриг Прованов наградил повара Таланова медалью "За боевые заслуги".

И еще один эпизод боя за деревню Манойлин.

...Старший политрук Целищев, оставив подбитую машину, пешком направился к населенному пункту, в котором уже затих бой. На окраине деревни ему встретился худощавый старик, местный житель. Он сообщил:

— В помещении сельского Совета был немецкий пересыльный пункт. Его начальник, майор и несколько солдат спрятались, должно быть, в подвале.

Целищев и еще несколько присоединившихся к нему по дороге бойцов подошли к входу в подвал, предложили его обитателям сдаться. Восемь солдат в зеленых шинелях вышли и тут же побросали автоматы.

— Где ваш майор? — спросил Целищев. Пленные показали на подвал, откуда они вышли.

Выволокли и майора обыскали. В кармане обнаружили несколько листков с большим списком пополнения, направленного в какую-то часть. Заинтересовались списком и на какое-то мгновение оставили без внимания офицера. А тот, воспользовавшись моментом, бросился бежать. Однако автоматная очередь догнала его... 

11.

Ночь, сплошная темень, ориентироваться очень трудно. На карте значится населенный пункт, к которому надо подойти, а на самом деле его уже нет, осталось одно пепелище.

— Приостановить движение! — приказал заместитель командира батальона Гоголев.

Вышел из танка, позвал к себе командиров взводов.

— Данными о противнике мы не располагаем. Двигаться дальше в условиях такой темноты вряд ли разумно. Действуем так: Лебедев и Клименко идут в разведку к Липо-Луговской, остальные разворачиваются в боевой порядок в готовности к открытию огня.

Отдав такое распоряжение, капитан, на всякий случай держа пистолет в руке, прошел вперед метров тридцать, чтобы осмотреть местность вблизи остановившихся танков. Вдруг заметил: на изрытом снарядами "пятачке" вроде чернеют люди. Приблизился — так и есть. "Дрыхнут наши солдатушки!" — с негодованием подумал он и решительно шагнул вперед.

— Кто вам позволил устраивать здесь спячку? — зашумел он.

Тут же, откуда-то слева, из темноты вынырнул комиссар мотострелкового батальона Пынченко.

— Андрей Федорович, это твои смельчаки? — насмешливо спросил он его.

"Смельчаки" один за другим стали быстро вскакивать с земли. На груди у всех висели автоматы. И все, как один, подняли вверх руки.

— Вы еще позволяете себе шутить! Нашли время и место! — негодовал Гоголев.

— Петро, а ведь это не мои люди,— сказал Пынченко. Поднявшиеся с земли стояли молча, неподвижно и рук не опускали.

— Ба-а-а! Да это же фашисты!.. — воскликнул Гоголев и умолк, будто его сильно схватили за горло. На спине выступил холодный пот. Однако рука крепко держала пистолет. "Я же гитлеровских солдат узнавал издалека, в том числе и ночью, а тут под собственным носом принял за своих,— мысленно ругал себя капитан. — Прямо-таки бес попутал. Что же делать? Их ведь десятка два, не меньше, а мы вдвоем..." И вдруг во всю мощь закричал:

— Хенде хо-о-ох!

И тут же понял, как нелепо прозвучала эта его команда: они ведь и без того "хенде-хох" сделали.

Но тут со стороны стоявших вражеских солдат почти одновременно раздались два выстрела. Пуля просвистела у самого уха Гоголева. Среди стоящих с поднятыми руками кто-то со стоном повалился на землю.

— Товарищ комиссар, с кем это вы тут воюете?

Это подбежал к Пынченко командир роты Недайводин.

— Капитан Гоголев воюет, не я,— ответил комиссар.— Чуть не спровадили на тот свет нашего танкиста.

Оказалось, впереди наших танков располагалась артиллерийская батарея противника. Ее обслуживали в основном румыны, которые под покровом ночи покинули свои позиции и до последней минуты ждали удобного момента, чтобы сдаться нашим в плен. Было их шестнадцать. За ними увязались два немца. У одного из них, видать, не выдержали нервишки, и он попытался застрелить советского командира, но тут же сам был убит румынским солдатом.

— Недайводин! — приказал комиссар Пынченко.— Поднять роту и прочесать все окопы, траншеи, блиндажи!

Акция по прочесыванию принесла неожиданные результаты. Наши автоматчики стали поднимать из окопов по 10—15 румынских и немецких солдат. За каких-нибудь полчаса около танка Гоголева уже толпились около сотни пленных.

Все это не осталось тайной для противника, находившегося в населенном пункте. Оттуда по нашим танкам был открыт сильный, но, к счастью, не прицельный огонь. Более того, враг обнаружил свои танки и артиллерийские орудия вспышками.

Подъехали комбат Гладченко и комиссар Феоктистов. О сложившейся обстановке доложили комбригу. Тот сказал:

— До утра противник пристреляется. Можем понести большие потери. Поэтому населенный пункт атаковать с флангов и немедленно!

Ориентируясь на вспышки вражеских орудий, наши Т-34 вышли на них с флангов и начали утюжить огневые позиции. Танки обороняющихся не могли оказать им существенного сопротивления. Большинство из них в темноте были подбиты снарядами, а несколько машин подорвали гранатами десантники Недайводина. Потеряв одиннадцать танков, почти столько же орудий, побросав автомашины, зенитную батарею, гитлеровцы спешно оставили Липо-Луговскую. Многие из них сдались в плен[4].


На левом фланге бригады успешно продвигался вперед танковый батальон Федянина. Еще накануне атаки он говорил своим бойцам:

— Наши танки легкие, ходкие, маневренные. Неплохая и огневая мощь. Мы может подняться на любую возвышенность, спуститься с нее и буквально слиться с землей. Только надо хорошенько использовать замечательные качества наших "малюток".

Действительно, Т-70 быстро и скрытно приближались к огневым позициям гитлеровцев и, расстреляв их, моментально исчезали из поля зрения врага.

Ночью батальон вышел в район хутора Голубинский. Утром 23 ноября мела холодная поземка. Потом выглянуло солнце, но от этого теплее не стало. Мороз — около двадцати градусов. За ночь снега намело почти до половины катка. На возвышенностях, где намело поменьше, с лязгом вращались гусеницы. В лощинах толщина снежного покрова достигала почти метра.

Несмотря на четвертые почти бессонные сутки, настроение у командира батальона, у всех танкистов бодрое, деятельное. Не потому, что не устали. Нет, устали. Да еще как! Но очень уж хорошо дела идут, кольцо окружения вот-вот сомкнётся гитлеровцы мечутся.

Рано утром в наушниках комбата послышался голос Прованова.

— Поддержите атаку соседей слева!

— Понял,— ответил Федянин.

На левом фланге одной из наших стрелковых дивизий рвалась в перед к переправе танковая бригада 26-го танкового корпуса.

Комбат долго осматривал в бинокль поле боя, и вдруг его осенила мысль. Впереди стоят подбитые и сожженные еще во время августовских боев, теперь густо занесенные снегом, немецкие и наши танки. Их более десяти. Можно таким же количеством танков занять за ними огневые позиции, сверху на свои машины набросать побольше снежку. Полнейшая скрытность и отличные условия для прицельного огня.

Федянин велел ротным выделить необходимое количество танков, ввел их в курс своего замысла. Заняли танкисты места, сделали все как надо. И вот уже лейтенант Самсон Аладжан докладывает комбату:

— Товарищ командир, ползут!

— Спокойно, Самсон,— отозвался Федянин,— пусть подойдут поближе.

По дороге с большой скоростью шли танки и автомашины с прицепленными к ним орудиями. Понял комбат: торопятся к Рубежанскому мосту, чтобы переправиться на левый берег Дона.

Федянинцы организованно открыли огонь. Сделают несколько выстрелов — и тут же прячутся за подбитые машины. Затем снова ведут огонь и снова прячутся. Прошло не более получаса, а на дороге уже горело восемь неприятельских танков, валялось с десяток разбитых орудий. Было уничтожено много пехоты. Один только Самсон Аладжан сжег два танка и покорежил два орудия. Лейтенант Гили Гилеев разбил три орудия и несколько автомашин. Отличились в этом бою лейтенанты Дымов, Белянский и сам командир батальона.


Бойцы танковой бригады 26-го танкового корпуса, отбросив гитлеровцев на левый берег Дона, на их же плечах проскочили по Рубежанскому мосту и повернули влево. За ними стали переправляться танки Федянина, Его батальон, минуя Калач и Камыши, устремился к хутору Советский.

В это время 152-й танковый батальон капитана Гладченко начал переправу через Дон по Березовскому мосту. Поскольку со стороны Калача била артиллерия противника, то на мост бросили несколько дымовых шашек. Майор Кисленко с помпотехами батальонов и рот быстро пропускали машины на левый берег Дона.

На рассвете танкисты Гладченко ворвались в поселок Калач[5]. На станции — несколько железнодорожных составов. На платформах одного из них стоят шестнадцать немецких танков. От дома к дому мечутся одиночные солдаты.

— Комиссар, що будэм робыть? Противника на вулици — кот наплакав! — достав из кармана трубку, сказал на украинский манер капитан Гладченко.

— Ясное дело, Кузьмич, надо искать,— ответил ему Феоктистов.

— Проверю подвалы,— вызвался Лебедев и побежал в ближайший двор.

— Только без лихачества! — крикнул ему вдогонку Феоктистов.

— А ну, выходи, кто там? — потребовал Лебедев, стукнув сапогом в низкую дверь подвала.

Послышался женский плач.

...В подвале почти каждого дома сидело по 10— 15 вооруженных гитлеровских солдат. Впереди них, у дверей стояли дети, женщины и старики. Оккупанты полагали, что русские пройдут, а после им удастся выскользнуть из окружения. А не пройдут, обнаружат — не будут же стрелять по своим!..

Пустая получилась задумка. Увидев рядом с собой советские танки, сами вышли из укрытий, побросав оружие.

Подогнали состав с пустыми! товарными вагонами. В них загрузили пленных для отправки в тыл.

А в это время Гладченко и Феоктистова плотным кольцом окружили местные жители. О чем-то намеревались просить, но не решались. Наконец, выступил вперед старик в лохматой шапке.

— Товарищ командир, я от обчества,— сказал он, сняв шапку.— Всем миром просим вас оставить нам один танк для памятника. Чтобы каждый проходящий и проезжающий помнил, кому ой обязан...

Гладченко озадаченно почесал затылок.

— Комиссар, что будем робыти?

— Ясное дело, Кузьмич, просьбу народа надо удовлетворить.

Капитан приказал своему помощнику по технической части Бондаренко оставить калачевцам один танк, не подлежащий ремонту.

Больше задерживаться некогда было. Танки с автоматчиками на бортах двинулись дальше.


Перед развилкой дорог, одна из которых вела на Платонов, из кустов, окаймляющих неглубокий овраг, вышло несколько человек. Это были разведчики во главе с капитаном Кравченко.

— Сто-о-ой! — махнул рукой капитан.

Механик-водитель Жариков остановил машину.

— В чем дело? — откинув крышку люка башни, спросил Лебедев.

— Соедини меня с комбригом. Надо срочно доложить.

Капитан поднялся на борт, свой танкошлем снял, надел лебедевский.

Разговор с Провановым тут же состоялся.

— В Платонове скопление противника. Идти в бой нельзя, надо обойти.

— Откуда докладываешь?

— От Лебедева,— ответил Кравченко.

— Найдите Гладченко и следуйте с ними,— приказал комбриг.

Через несколько минут в наушниках Лебедева послышалось:

— "Сокол", "Ястреб"-один, "Ястреб"-два. Я — "Коршун". В Платонове скопление противника. Предположительно готовится удар по нашим наступающим частям с тыла. Лебедеву и Клименко повернуть на Платонов и ударить по нему со стороны рощи. Остальные выполняют прежнюю задачу.

Основные силы бригады шли на хутор Советский. Там им предстояло соединиться с южной группой наших войск. На каждой машине были установлены сигнальные флажки, чтобы не перестрелять друг друга.

Через некоторое время в небо взлетело несколько заранее обусловленных ракет. Погода стоялапасмурная, сыпал мелкий снег. Однако видимость была хорошая. За юго-восточной окраиной Советского, прямо на поле, танкисты и стрелки бросились друг к другу в объятия. Неистово кричали "ура", бросали вверх головные уборы. Со слезами благодарили и целовали воинов местные жители...

Таким образом, 23 ноября в 16 часов части 4-го танкового корпуса Юго-Западного фронта под командованием генерал-майора А. Г. Кравченко и 4-го механизированного корпуса Сталинградского фронта под командованием генерал-майора В. Т. Вольского соединились в районе хутора Советский. В этом историческом событии непосредственно участвовали 45-я и 69-я танковые бригады 4-го танкового корпуса и 36-я механизированная бригада 4-го механизированного корпуса. 

12.

В бригаду Прованова приехал генерал Андрей Григорьевич Кравченко. Командир корпуса прежде всего поинтересовался положением в Платонове.

Комбриг сообщил, что он получил короткий доклад о вступлении танков в бой, но потомсвязь прервалась.

— Надо послать им на помощь танковый взвод,— посоветовал командир корпуса.

— Уже сделали. Гладченко послал своего заместителя Гоголева с тремя танками.

— Следите за Платоновом,— предупредил Кравченко.— Не допустите задержки.

Затем он, поднявшись на танк, выступил перед танкистами бригады с короткой речью. Генерал поздравил воинов с одержанной большой победой на сталинградской земле и выразил уверенность, что в дальнейшем эта победа будет ими приумножена новыми, еще более блистательными ратными свершениями.


Николай Лебедев и Иван Клименко, повернув свои танки влево, на проселочную дорогу, устремились на Платонов. На первой машине сидели капитан Григорий Кравченко и санинструктор Зинаида Мошкина. Проехали около двух километров, и вдруг откуда-то по башне — пулеметная очередь... Капитана тяжело ранило. Его опустили на землю. Мошкина бросилась перевязывать, но рана оказалась смертельной, и отважный разведчик, недолго промучившись, тихо умер на руках санинструктора...

...Уже виден Платонов. В нем около пятидесяти дворов, расположенных неправильным полукругом — деревня повторяет извилину речки Карповки, выпуклой стороной примыкает к дороге, проходящей по северо-западной окраине.

Гитлеровцы почему-то не открыли огонь сразу же. Возможно, не заметили. И танкисты, обнаружив противотанковые орудия и танки противника, круто повернули на южную окраину Платонова.

— Силища тут немалая, Иван Иванович! — передал Лебедев.— А сорвать замысел гитлеровцев мы обязаны.

— Двумя танками? — выразил сомнение Клименко.

— Воюют не числом!..—крикнул начштаба батальона и немедленно передал по рации: — В Платонове большое скопление боевой техники и живой силы противника. Вступили в бой.

— Понял. Ждите подкрепления,— ответил комбриг.

Однако послать помощь до замыкания кольца окружения не представилось возможным.

— Ничего, выдержим, боеприпасы у нас пока есть,— успокоил себя и своего напарника Лебедев. — Только терять друг друга из виду не надо.

Он выехал на правую сторону улицы. По левой шел Клименко. Все прицепленные к автомашинам вражеские орудия стояли вытянутыми в походную колонну, и стволы их были направлены в противоположную от наших танков сторону. Развернуть их, конечно, не успеют. Танкисты мгновенно открыли огонь. Несколько автомашин загорелись. Остальные при разворотах сталкивались друг с другом, создавали на улице пробки. Не могли в эту минуту что-либо предпринять против наших экипажей и вражеские танки: они стояли во дворах и заправлялись горючим — готовились к маршу.

Две тридцатьчетверки, расстреливая и давя все, что попадалось, прикрывая друг друга огнем, по огородам, дворам и улице пробивались вдоль Платонова. От меткого попадания загорелся первый вражеский танк, затем второй... Вместе со снарядными ящиками взлетело на воздух противотанковое орудие. Прошла длинная пулеметная очередь по сараю, где была еще какая-то огневая точка. Обращать внимание на груженые повозки и бежавших в панике в сторону Карповки фашистов времени не было. Видя, что люди бегут к реке, туда же бросились и перепуганные лошади...

— Надо подбить каждому по три танка, тогда будет легче,— передал Лебедев Ивану Клименко.

Вдруг — сильный удар по машине начальника штаба. Это осколочный угодил по катку. Таких ударов по обоим танкам за день боя было немало. Когда танкисты вышли на восточную окраину деревни, боеприпасов у них почти не оставалось.

Еще удар — теперь по башне. Лебедева ранило. Лейтенант Павел Белов и механик-водитель Жариков извлекли его из танка и положили на черный от копоти снег. По горящей машине строчили из нескольких пулеметов и автоматов. В нее бросали гранаты.

— Спасайтесь! Теперь я сам! — крикнул Лебедев и стал отползать.

Лейтенант Белов, оставив Жарикова около начальника штаба, вернулся в машину за радистом-пулеметчиком, но выйти из нее не успел, так и остался в ней, охваченной пламенем... Лебедев медленно продолжал ползти куда-то вперед. Жариков был отсечен от него шквалом пуль и вынужденно отполз вправо. Не заметив крутого берега Карповки, покатился вниз...

А лейтенант Клименко продолжал вести огонь из своей, тоже горящей, машины. Воспользовавшись этим, Николай Лебедев, держа пистолет в руке, по огородам уходил все дальше.


Капитан Гоголев ворвался с тремя танками в Платонов, когда уже начало смеркаться. Там еще были гитлеровцы. Они подбирали убитых, перевязывали раненых, зачем-то растаскивали разбитую и сожженную технику. Увидев наши танки, вражеские солдаты в панике разбежались.

По улице невозможно было проехать, не подмяв под гусеницы подбитые, раздавленные, сожженные автомашины, трупы оккупантов.

На восточной окраине, во дворе, за сгоревшим сараем стоял истерзанный снарядами танк лейтенанта Ивана Клименко. Метрах в двадцати от него среди десятка трупов гитлеровцев лежало его бездыханное тело. На виске густо запеклась кровь... Рядом валялся пистолет. Остальные члены экипажа, тоже мертвые, находились в танке...

С правой стороны улицы возле разрушенной постройки Гоголев обнаружил и сгоревшую машину Лебедева, а в ней два обугленных трупа — командира танка и стрелка-радиста. Лебедева в ней не было... "Значит, удалось уйти,— с надеждой подумал капитан.— Только цел ли? Или ранен? Во что бы то ни стало найти!"

Дружба между бывшим инженером-гидротехником Николаем Лебедевым и бывшим директором школы Петром Гоголевым завязалась еще в начале сорок второго года, когда участвовали в окружении демянской группировки противника. С тех пор были неразлучны, вместе не раз смотрели смерти в глаза.

Найти Лебедева в этот день не удалось — уже стемнело. На следующее утро Гоголев поднял в огороде командирский ремень. "Каким образом оказался тут мой ремень?" Он узнал его по глубоким царапинам на звезде пряжки. Этот ремень Петр подарил Лебедеву в день его двадцатишестилетия... Здесь же увидел след— полз человек. Прошел метров двадцать и поднял планшет Николая, весь изрешеченный осколками, окровавленный, с оборванным ремешком и пустой. "Очистили мерзавцы..." Двинулся дальше. Стали попадаться неглубокие воронки. А вот четыре убитых вражеских солдата. Тут и там — длинные деревянные ручки. Понял: гитлеровцы, как голодные волки, преследовали тяжелораненого танкиста и швыряли в него гранаты. В кармане одного из трупов оказалось содержимое планшета Лебедева: запятнанная кровью топокарта, письма и фотокарточка жены Наталии. Недалеко валялся его изрешеченный осколками танкошлем. Раненый Николай полз около трехсот метров... На его пути Гоголев насчитал семь вражеских трупов. Метрах в двадцати от последней воронки, в высохшем и посеченном пулями бурьяне, скорчившись, с разорванным животом и перебитой правой рукой лежал старший лейтенант Лебедев. На месте падения последней гранаты снег сильно окрашен кровью. По измененному следу Гоголев понял: начальник штаба батальона полз дальше на спине, отталкиваясь ногами. Как и у Клименко, висок его был прострелен. Под левой рукой лежал пистолет с пустым магазином...

Сюда же перенесли тело Ивана Клименко, положили рядом с Лебедевым. Обоих накрыли шинелями.

— Простите, ребята, — скорбно произнес Петр Гоголев.— Не могли помочь вам вчера: торопились в Советский. Великое дело свершилось там, и ваш вклад в сталинградскую победу мы запомним на веки вечные...


Утром 24 ноября танкисты и автоматчики стояли в боевом строю. Собрались у железнодорожной станции поселка Советский, чтобы проводить в последний путь павших в последнем бою танкистов. Начальник политотдела Полукаров, выступивший на траурном митинге, назвал имена старшего лейтенанта Лебедева Николая Александровича, лейтенантов Клименко Ивана Ивановича, Белова Павла Дмитриевича, всех других доблестных бойцов и командиров, отдавших свои жизни за свободу и независимость Родины.

— Песней о мужестве, о незыблемой любви к родной земле звучат боевые подвиги павших воинов,— сказал он.— Они ненавидели фашистов до глубины души и эту ненависть доказали в бою. Кровь героев зовет к святой мести, товарищи. Бейте беспощадно фашистскую нечисть!

Погибших похоронили со всеми почестями в скверике железнодорожной станции. На временном обелиске написали: "Здесь похоронены танкисты — герои битвы за Сталинград".


Во второй половине дня Прованов собрал командиров управления бригады и батальонов на подведение итогов пятидневных боев.

В большом продолговатом, барачного типа, здании топилась печка. Хотя ее и раскалили на совесть, но в помещении было холодно — все шесть окон выбиты. Два из них, правда, кое-как застеклили, остальные занавесили зеленовато-пятнистыми немецкими плащ-палатками. Какое уж тут тепло...

— Не верится, что тут только что гремела баталия,— сказал комбриг и впервые за последние дни улыбнулся.— А теперь тишина...— И тут же поправился: — Вообще-то впереди, в районе самого Сталинграда, бои продолжаются...

Несмотря на всю тяжесть перенесенных невзгод, каждый выглядел бодрым, энергичным. Видимо, их физическая усталость компенсировалась той радостью, которая неизменно овладевает фронтовиками в связи с одержанной ими большой и трудной победой.

Прованов поздравил присутствующих с успешным выполнением поставленных перед бригадой задач, сообщил о высокой оценке, которой отметили действия личного состава командир корпуса генерал Кравченко и начальник политотдела полковой комиссар Плотников.

Участники совещания минутой молчания почтили память павших боевых товарищей.

Командир бригады попросил начальника штаба, майора Алифанова проинформировать о боевом счете танкистов за время боев под Сталинградом.

Майор доложил:

— С девятнадцатого ноября бригадой уничтожено: пятьдесят один танк, шестьдесят шесть орудий разного калибра, сто пятьдесят повозок с боеприпасами, двести пятьдесят автомашин, около четырех тысяч солдат и офицеров противника[6].

На подведении итогов выступили комбаты, другие командиры подразделений, парторги батальонов. Вспомнили поименно тех, кого сегодня не было с ними, в том числе Лебедева и Клименко, уничтоживших за этот период большое количество танков, орудий и других боевых средств противника, десятки автомашин, и повозок с грузами.

Через несколько дней красноармейская газета "Вперед!" выпустила листовку под названием "Бей врага, как герой Лебедев".

Все сознавали, что хотя победа в районе поселка Советский одержана важная, но это лишь первый этап в достижении конечной цели. Предстояло создать второе, внешнее, кольцо окружения, а группировку, зажатую внутренним, пленить или уничтожить.

...Танковая колонна бригады выступила с наступлением темноты. Видимость скверная, местность изрезана балками, оврагами, дороги изуродованы воронками. К тому же началась метель. Вести машины непросто...

До хутора Илларионовский, куда шла колонна, оставалось не более пяти километров. В это время от танка к танку полетела команда:

— Воентехника Шилова — к Гладченко!

Тот прибежал быстро.

— Валентин, выручай,— попросил его помпотех батальона Бондаренко и показал на тридцатьчетверку, остановившуюся на самом краю глубокого оврага.

Танк навис над обрывом, чудом держался на поверхности. Двигатель работал.

— Малейшая неосторожность, и — вниз.— Капитан Гладченко показал трубкой на дно оврага.

— Если бы не мерзлый грунт, давно были бы там,— ответил Шилов.

Перепуганный молодой механик-водитель стоит рядом, нервно мнет руками танкошлем. Он не справился с управлением, не сумел вовремя свернуть влево по дороге.

Теперь требуется особый опыт и хладнокровие. Ими обладает Шилов, потому и позвали.

Воентехник вынул у кого-то изо рта цигарку, затянулся пару раз и, забравшись в танк, осторожно пробрался к рычагам. Включил заднюю скорость, на бортовых фрикционах медленно стронул машину с места и резко подал ее на дорогу...

Все облегченно вздохнули.

Шилов еще километра два вел машину, пока не успокоился окончательно механик-водитель, затем уступил ему место.

Утром началась атака подразделений 293-й стрелковой дивизии. Танкисты бригады поддерживали их огнем. Бой был тяжелым. Гитлеровцы во что бы то ни стало пытались вырваться из окружения, а наши стремились сдавить их вторым кольцом.

Хутор Илларионовский освободили с большими для захватчиков потерями, однако комбат Гладченко из боя возвратился злым.

— Найдите Кузнецову, пусть перевяжет руку, — сказал он кому-то из подвернувшихся танкистов, а сам прилег отдохнуть в штабном фургончике. Здесь его и нашла Маша Кузнецова.

— Товарищ капитан, кто вас так расстроил? — расстегивая санитарную сумку, спросила она с улыбкой.

— Откуда тебе известно, что я расстроен?

— Трубка у вас во рту подрагивает. Давно заметила: трубка дрожит— значит, в душе неспокойно.

Комбат положил на стол свой погасший курительный агрегат, вытянул руку для перевязки.

— Правда, Мария Федоровна, места себе не нахожу. Какие ребята сегодня сложили головы! Такие смельчаки...— покачав головой, тихо сказал капитан.

Маша начала перевязывать рану. И вдруг что-то треснуло над головой, потом грохнуло на пол фургона и завертелось.

Гладченко, мгновенно вскочив с лежанки, крикнул:

— Осторожно, снаряд!..

Но Кузнецова, бросив перевязку, схватила какую-то тряпку и, пользуясь ею, как рукавицей, бросила то, что назвал комбат снарядом, в открытую дверь фургона, крикнув на всякий случай:

— Береги-и-ись!..

Гладченко во все глаза глядел на военфельдшера, покачивал головой от изумления.

— Товарищ капитан, — уже спокойным голосом проговорила Маша, — если снаряд пробил машину и не разорвался, то это не снаряд, а болванка.

Она оказалась права. Позже эту болванку подобрали запасливые ремонтники и заварили ею пробоины в корпусе танка. 

13.

С боями продвинулись около четырех километров. Кольцо окружения сужалось ежечасно, и, естественно, сопротивление противника нарастало.

На следующий день, перед возобновлением боевых действий, провели небольшую артподготовку. Затем вперед устремился танковый батальон Федянина. Его танки безостановочно продвинулись около километра, а на левом фланге — еще больше. Однако нашей пехоты нет. Гитлеровцы стали забрасывать семидесятки гранатами. Танкисты старались пулеметным огнем воспрепятствовать им, в этом, но отвлекаться на долгое время нельзя, надо было следить за противотанковыми орудиями противника. А ведь всего лишь немного часов назад на командном пункте командира 293-й стрелковой дивизии, с которой взаимодействовали танкисты, до мельчайших подробностей согласовали все вопросы. И вот — неувязка...

Федянин связался с командиром бригады, доложил обстановку и попросил посодействовать насчет поддержки со стороны стрелковых подразделений.

Не прошло и получаса, как пошла наша пехота. Оказывается, ее задержал массированный огонь из стрелкового оружия, которым встретил противник атакующих. Понадобилось время, чтобы подавить его наиболее опасные огневые точки. Тронулись вперед и танкисты. Особую сноровку и боевое мастерство проявили танкисты роты лейтенанта Виталия Дианова. Их тридцатьчетверки буквально сметали на своем пути все, что противопоставил враг наступательному порыву советских бойцов.

Неожиданно командир батальона заметил, как метрах в пятистах впереди над сугробами молнией блеснула вспышка. Тут же над башней прошелестел снаряд. "В сугробах прячутся", — определил Федянин.

Действительно, вражеские артиллеристы, чтобы не утруждать себя долблением мерзлой земли, упрятали свои орудия в снег, образовав из него небольшие холмы, сливавшиеся с местностью, и обнаружить их было очень трудно.

Комбат выстрелил осколочным снарядом. Когда сугроб развалился, обнажилась пушка. Федянин вогнал в ствол очередной снаряд. Но в этот момент по семидесятое ударило другое вражеское орудие. Механик-водитель простонал... Свалился вниз старший лейтенант. Он пытался подняться, чтобы помочь механику-водителю, но не смог: оказалась перебитой правая нога. Вскоре сюда подъехал на танке лейтенант Сидоренко. Прибежали Побережец и Дианов. Комбата и других членов экипажа, получивших ранение, увезли в медпункт. Здесь Федянин стал умолять бригадного врача Степанова:

— Товарищ военврач, оставьте в медсанвзводе бригады. Не отправляйте в госпиталь.

Как и многим другим раненым, ему очень не хотелось покидать своих боевых друзей. Ведь тут он начал командовать батальоном. Здесь, в этой бригаде, награжден орденом Красного Знамени, принят в члены ВКП(б).

— С таким ранением, Сергей Аркадьевич, даже в госпитале пролежишь не менее полугода, — без всякой врачебной "дипломатии" отрезал Степанов.

Доктор был прав. Забегая вперед, :можно сказать, что лишь в мае 1943 года капитан Федянин (к тому времени он был повышен в звании) посчитал, с его точки зрения, реальным попроситься у госпитального начальства на фронт. На эту его просьбу ему с необидной иронией ответили, что отпустят на фронт тотчас же, как будет сконструирован танк специально для танкиста, умеющего ходить по земле только с тростью. И все-таки Сергей Аркадьевич своего добился. Он сражался с фашистами до победного дня.

В ходе этого же боя был контужен капитан Гладченко. Фугасный снаряд крупного калибра угодил под погон башни его танка, и башня сползла набок. По счастливой случайности, Сергей Кузьмич в это время находился около своей машины. Ударной волной его отбросило на несколько метров, и комбат попал в лазарет бригады.

Оставшиеся машины батальона в бой повел капитан Гоголев.


Танки маневрируют на поле боя, а наши пехотинцы вновь застряли. Гоголев отыскал командира стрелкового батальона. Тяжело раненный, тот 'лежал на дне траншеи. Около него хлопотал санинструктор. Пригнувшись, подбежали комиссар батальона Андрей Пынченко и политрук Иван Косиков.

— Аднрей Федорович! — обратился к комиссару Гоголев. — Требуется ваша помощь. Нет танкам ходу.

— Знаю, знаю, — закивал Пынченко. — Сейчас будем поднимать людей. Надо только преодолеть вот этот участок. Очень уж густо поливают сволочи...

Он повернулся и, пригнув голову, побежал по траншее. Гоголев и Косиков поспешили за ним.

— Баталь-о-о-он!—раздался зычный голос комиссара. — Слушай мою команду! За мной, по-пластунски, впере-е-ед!

Вынув из кобуры пистолет, Пынченко выбрался из траншеи и, вжавшись в перемешанную со снегом землю, пополз. То же самое сделали и Гоголев с Косиковым. Их примеру последовали бойцы. Через несколько минут стрелки поднялись во весь рост и с криком "ура" рывком бросились вперед. Капитан Гоголев, поравнявшись со своим танком, вспрыгнул на него и скрылся в башне.

Продвинулись не более трехсот метров, как по его машине ударил вражеский снаряд. Гоголев откинул крышку люка и в сердцах выругался: от ствола пушки остался один корешок...

— Чем теперь стрелять? — сокрушенно выкрикнул он.

Раздумывать было некогда. Капитан приказал механику-водителю принять правее, чтобы уберечь машину от попаданий в борт, а Ломову не прекращать огня из лобового пулемета. В это время командир взвода лейтенант Григорий Иваньков доложил, что на правом фланге прорвались штурмовые орудия.

Гоголев счел не обязательным свое пребывание в танке, лишенном пушки.

— Бегу к тебе! — передал он по рации Иванькову и соскочив с машины, поливавшей противника пулеметными очередями, короткими перебежками направился на правый фланг батальона.

Здесь наши танкисты увлеклись ведением фронтального огня и не заметили, как вражеские штурмовые орудия, ведя огонь на ходу, рассекли боевой порядок наших танков на правом фланге.

Иваньков, увидев подбегавшего Гоголева, открыл люк башни.

— Передай от моего имени, — крикнул капитан,— чтобы огонь перенесли вправо!

Гоголев стал взбираться на танк, и в ту же минуту по правому борту машины ударил осколочный снаряд. Гоголев исчез...

— Товарищ капитан, где вы? — высунувшись из башни, встревожено воскликнул Иваньков. И тут же увидел замкомбата лежащим метрах в десяти от танка.

Командир взвода вместе с радистом-пулеметчиком Смирновым наскоро перевязали раненого и контуженого капитана и на танке отвезли его в ближайшее укрытие.

Прибывшие военфельдшер Маша Кузнецова и санинструктор Зинаида Мошкина осмотрели пострадавшего.

— Ранен в правую ногу и бедро,— установила Маша и, склонившись к Гоголеву, спросила: —Товарищ капитан, кто вас перевязывал?

Раненый молчал, лишь невидяще смотрел перед собой.

— Потерял сознание, — шепнула Зина.

Кузнецова с упреком подняла глаза на лейтенанта

Иванькова.

— Гриша, это ты перевязывал?

Иваньков кивнул.

— Так я и знала! — рассердилась Маша. — Неужели вас в училище не учили, как оказывать раненому первую помощь? Ты же какую-то тряпку засунул в рану. Соображаешь?!

— Не тряпку, а кусок фашистского знамени,— поправил Иваньков. — Утром отбили. Часть пехотинцы забрали для чистки оружия. — Вынув из кармана брюк такую же тряпку, он шумно высморкался.

Гоголев застонал и шевельнул раненой ногой.

Медики сделали перевязку. Капитан тяжело вздохнул.

— Мария Федоровна, что со мной? — еле шевеля обветренными губами, спросил он.

— Ничего, товарищ капитан, обычное ранение. Ничего страшного, — успокоила его Маша.

Гоголев подозвал ближе к себе Иванькова.

— Гриша, возьми мой планшет с картой и пистолет, продолжай выполнять боевую задачу. — Осторожно повернулся на один бок, потом на другой, чтобы лейтенант смог снять и то и другое.

Не успели отправить раненого, как услышали предостерегающий голос появившегося рядом старшего политрука Целищева.

— Воздух!

Все привычно взглянули вверх. Над ними кружил бесшумно вылетевший из-за кургана вражеский самолет. В ту же минуту по нему ударили автоматные и пулеметные очереди. Чья-то пуля достигла цели, видимо, пробила бак с горючим. Самолет загорелся и начал планировать. Летчик, однако, успел сбросить несколько небольших бомб. Маша Кузнецова своим телом прикрыла раненого Гоголева. Зина побежала к старой воронке, намереваясь залечь в ней. Рядом раздался взрыв... Она еще несколько минут жила. Сил хватило, чтобы попросить тут же оказавшуюся подле нее Машу:

— Напиши сестренке Наде в Горький...

Это были последние ее слова...

Старшине Мошкиной Зинаиде Васильевне было ровно двадцать. Медаль "За боевые заслуги", которой ее наградили за вынос с поля боя пятнадцати раненых, получить не успела... 

14.

После излечения Петр Порфирьевич Гоголев в свою танковую бригаду не возвратился. Дальнейшая судьба этого отважного танкиста сложилась следующим образом.

Он три месяца лечился в пензенском госпитале. Выписался с протезной обувью. Медицинская комиссия решила списать его "вчистую" по состоянию здоровья. Однако Гоголев и слышать об этом не желал. Предлагали преподавательскую работу в училище — не согласился.

— Пока не победим, я должен быть на фронте,— твердо стоял на своем.

И танкист добился почти невозможного. Командуя батальоном, он участвовал еще в десятках танковых атак. Войну закончил под Берлином, в должности заместителя командира танкового полка. За боевые подвиги был награжден орденами Красного Знамени, Александра Невского, Богдана Хмельницкого 3-й степени, Отечественной войны 1-й и 2-й степени, Красной Звезды, многими медалями.

Здоровье Петра Порфирьевича восстановилось. После Победы была возможность поступить в военную академию, но танкиста Гоголева влекла, настоятельно звала довоенная специальность учителя. После увольнений из рядов Советской Армии 40 лет был на педагогической работе, из них 33 года трудился директором средней школы в городе Киеве. Теперь он на заслуженном отдыхе. Ведет большую военно-патриотическую работу среди молодежи, учит ее любить жизнь и быть готовой защищать ее мужественно и беззаветно.


Ночью на командный пункт бригады приехал член военного совета 21-й армии полковой комиссар М. М. Стахурский. Он был бледен, озабочен.

— Сколько у вас боеспособных ...танков? — спросил он у комбрига.

— Двадцать. Сведены в один батальон.

— Почему в один?

— После боев в районе поселка. Советский воюем десять дней. Вышли из строя оба комбата, а сегодня отправилив госпиталь заместителя командира сто пятьдесят второго танкового батальона капитана Гоголева, — доложил Прованов.

Полковой комиссар, быстро пробежав глазами по карте, двумя растопыренными пальцами накрыл на ней две точки и сказал:

— Приказ командарма: завтра ваша бригада вводится для прорыва сильно укрепленной обороны противника в районе Пяти Казачьих Курганов. Далее наступает в направлении на Карповку.

Уточнив еще ряд вопросов, связанных с предстоящим боем, член военного совета уехал.

...Казачьи курганы. Их пять. По форме похожи на кратеры. Вершины будто срезаны, в центре срезов большие углубления. Склоны глинистые, поросли чахлой травой. Расположены вразброс, триста — пятьсот метров друг от друга.

— Наши стрелковые подразделения к курганам подошли почти вплотную, — сказал комиссар бригады Полукаров.— Противник наверняка постарается закрепиться, причем закрепиться основательно.

— Если ему это удастся, то курганы превратятся в неприступную крепость, — добавил комбриг. Спросил, взглянув на комиссара: — Какое примем решение? — И сразу же, не дождавшись ответа, сказал со вздохом: — Ах, как жаль, нет прежних комбатов!..

Подперев руками подбородок, Прованов задумался.

— Григорий Васильевич, разрешите мне возглавить атаку танков? — нарушил молчание начальник штаба Алифанов.

Свою кандидатуру предложил и Полукаров.

Комбриг молчал.


На рассвете танкисты сидели каждый в своей машине. Заняли места в танках батальонный комиссар Полукаров, начальник штаба Алифанов, старший политрук Целищев, комиссар батальона Феоктистов.

На бортах танков вместе с автоматчиками сидели командир мотострелкового батальона бригады Лосев, комиссар Пынченко, политрук Косиков.

Танковый батальон возглавил комбриг.

Войдя в связь со всеми, он сказал несколько напутственных слов. Закончил так:

— Без капли сомнения говорю: наша доблестная танковая бригада будет бригадой героев. Потому что мы — сталинградцы. Этим сказано все. А теперь—за мной! Вперед!

И танки с ревом ринулись на врага.

Несмотря на временный характер вражеской обороны, преодолеть ее оказалось не так-то просто. Белеющие издали курганы окутались огнем и дымом. Словно проснулись веками дремавшие вулканы... От сотен разрывов снарядов и мин они моментально покрылись черными пятнами. Гитлеровцы цеплялись за каждый кустик, сугроб.

Танк командира бригады неудержимо продвигался вперед. Не отрываясь от прицела, Прованов бил и бил по вражеским огневым точкам, а сидевшие на танке начальник артснабжения Бабушкин и начальник связи Факторович корректировали его стрельбу.

— Ворвался в траншеи противника, уничтожаем его пехоту!— доложил командиру Дианов.

Комбриг слышит бодрые голоса и других командиров.

— Как дела у нашей пехоты? — запросил Прованов.

Ответил комбат Лосев:

— Атакуем успешно. Отличился взвод Тимощука. Политрук роты Косиков погиб...

У командира бригады нет времени для ответа" он заметил впереди несколько противотанковых орудий. Механик-водитель, прикрываясь сугробами, сумел выйти им во фланг. Все произошло для противника неожиданно. Одно орудие раздавлено, второе уничтожено огнем, расчет третьего разбежался.

Однако сопротивление противника не ослабевает. Начали поступать радиограммы с просьбами о дополнительных боеприпасах. Комбриг отдает необходимые распоряжения военинженеру Факторовичу и воентехнику Бабушкину.

Оборвалась связь с Полукаровым...

Танк Прованова, не задерживаясь, продолжает двигаться вперед. Он уже в глубине обороны противника, подошел к высоте 135,7. Неожиданно в пятистах метрах от него появилась, словно из сугробов выросла, батарея противотанковых орудий. В танке дышать нечем от порохового дыма. Действия командира напоминают работу не знающей устали и ошибок автоматики.

Он успел уничтожить три орудия. А его тридцатьчетверка получила три прямых попадания.

И вот четвертое... Оно оборвало жизнь командира бригады старшего батальонного комиссара Прованова. Вместе с ним погиб весь экипаж...

Весть о гёройской гибели комбрига мгновенно облетела все экипажи. Трудно, очень трудно терять в боях фронтовых товарищей. Но трижды мучительней знать, что перестало биться сердце любимого комиссара, который был твоей честью и совестью, неподкупного в своей требовательности командира, который был тебе строгим и добрым отцом,— командира, обладавшего не только незаурядными качествами военного организатора, но и отличавшегося высочайшим личным мужеством и отвагой. А Григорий Васильевич именно таким и был. Что касается его ратной доблести, то о ней красноречиво свидетельствует статистика. За время боев под Сталинградом он лично уничтожил восемь вражеских танков, двенадцать орудий, шесть минометов, много автомашин и живой силы[7].

5 декабря прибыл новый командир бригады полковник Кузьма Иванович Овчаренко. Раньше он командовал 182-й танковой бригадой. В его высоких командирских качествах все убедились в первом же бою.

...Танкисты, взаимодействуя со стрелковыми подразделениями, к вечеру выбили гитлеровцев из Пяти Казачьих Курганов. На этом танковая бригада завершила свое участие в Сталинградской битве и вышла на переформирование. 155 отличившихся в боях бойцов и командиров отмечены высокими государственными наградами. Командиру бригады старшему батальонному комиссару Прованову Григорию Васильевичу, начальнику штаба батальона старшему лейтенанту Лебедеву Николаю Александровичу и командиру роты лейтенанту Клименко Ивану Ивановичу Указом Президиума Верховного Совета СССР от 4 февраля 1943 года посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Теперь эти отважные танкисты, после перезахоронений, покоятся на Мамаевом кургане.


...Протяжный гудок паровоза, и прошедший цепочкой по всему эшелону толчок заставили встрепенуться каждого воина-сталинградца и мысленно произнести: "Прощай, тихий Дон, Дон Иванович! Прощайте, степи, балки, казачьи курганы и высоты! Вы на себе испытали все перипетии исторического сражения. Прощай, истерзанная и измученная земля сталинградская! Долгими месяцами дымилась ты, опаленная огнем, встревоженная взрывами бомб и снарядов, обильно политая кровью праведной сыновей твоих и кровью черной, фашистской, непрошеной. Останемся в живых — непременно приедем к тебе, придем, приползем, чтобы посмотреть, какой ты стала после перенесенного кошмара... Прощайте, оставшиеся на веки вечные в этой героической земле наши боевые друзья! Верим, к вам проложат бетонные, утопающие в цветах тропы, по которым проклиная войну и прославляя героев-спасителей, пойдет бесконечный людской поток. А теперь нам — в путь, на запад. Фронтовая дорога у нас еще долгая...

Глава третья ЗАПАДНЕЕ ВОРОНЕЖА 

1.

Бои. Переформирования, а значит, кроме всего прочего, попутно с главным, и короткий отдых. И снова бои...

В последний день сорок второго года 69-я танковая бригада, в течение десяти дней пополнившись личным составом и боевой техникой, вновь двинулась на фронт. А через несколько суток воинский эшелон остановился на станции Графская, недалеко от Воронежа.

Кругом лес и дачного типа дома. Не успели открыть двери вагонов, как послышались приветливые голоса:

— Ребята, кто хочет горячего чая? Кипяточек, прямо с огня!

Вдоль поезда шли укутанные шалями, теплыми платками женщины с ребятишками, несли чайники, чугуны и кастрюли с горячей картошкой.

Бойцы высыпали на платформы. Шутки, смех, где-то залихватски взорвалась гармоника...

Но это была не очередная остановка, а конечная, о чем вскоре возвестила команда:

— Разгружай технику!

Значит, прибыли на место и отсюда начнется выполнение той задачи, о которой знали не многие командиры, но слухи о которой не минули ни одного рядового бойца. 4-й Сталинградский танковый корпус, в который входила бригада, вместе с частями 40-й армии должен был обходным маневром нанести удар по противнику с юга, из района Репьевки, на север, в направлении поселков Ново- и Старо-Меловое, станции Горшечная и в Касторном соединиться с войсками Брянского фронта, окружив, таким образом, большую группировку гитлеровских войск под Воронежем.

После разгрузки комбриг полковник Овчаренко выслушал доклады командиров подразделений о готовности к маршу.

— Выступаем вечером, как только стемнеет,— сказал он.

...Уничтожая в коротких стычках отступающие подразделения противника, танковая колонна без существенных задержек продвигалась вперед. Марш проходил в тяжелых условиях: стоял сильный мороз, повсюду — глубокие снежные заносы. На открытых участках задувала метель.

Ехать в такую погоду с закрытыми люками была нельзя, поэтому, несмотря на подшлемники, некоторые механики-водители обморозили лица. Особенно тяжко пришлось танкистам из пополнения, впервые оказавшимся в таких условиях. Они быстрее, нежели другие, уставали, труднее переносили холод и недосыпание.

Вот и районный центр Репьевка. Его только что освободили. Валяются трупы вражеских солдат, догорают автомашины, дома. Повсюду разбросаны оружие, боеприпасы, стоят брошенные автотягачи, сани с военным имуществом.

— Видать, господа фашисты крепко драпанули, — смахнув с усов намерзшие сосульки, сказал комбат Гладченко. После контузии он оправился и вновь возглавлял свой батальон. — Пулеметы и автоматы — на борта,— распорядился он.— Пригодятся.

До Репьевки тылы бригады шли за танками. Когда началось бездорожье, бочки с горючим погрузили на крестьянские сани, а также на несколько больших "плотов", сколоченных из бревен, и прицепили их к танкам. Правда, несколько саней не выдержали длительного и трудного марша и начали ломаться. Бочки пришлось с них снять и погрузить на танки.


23 января капитан Гладченко ни свет ни заря вызвал к себе командира взвода лейтенанта Красноцветова.

— Садись на полуторку — и к комбригу,— приказал он.— Получишь задание.

...Несмотря на такую рань, полковник Овчаренко со своим заместителем по политчасти майором Полукаровым (таким теперь было его воинское звание и так называлась должность) уже не спали. Накинув на плечи полушубки, сидели в крестьянской избе над разложенной картой. С ними находился помощник начальника штаба по разведке капитан Парамонов.

— Тут, Георгий Степанович, "малого Сталинграда" им не миновать. — Сделав какие-то пометки карандашом, командир бригады взглянул на Полукарова.

— Решение командования, Кузьма Иванович, несомненно, дальновидное,— ответил майор.— Однако осуществить его в тридцатиградусный мороз — дело далеко не легкое.

— Конечно, нелегкое, но выполнимое. А что касается мороза, так оккупантам он не меньше помеха, чем нам. Наш мороз, отечественный! — полковник улыбнулся, передернул плечами — то ли от умозрительного ощущения холода за стенами избы, то ли поправляя полушубок.

— Это верно,— согласился замполит.

Постучав, вошел Красноцветов. Поднял руку к виску, чтобы доложить, но комбриг жестом остановил его и, продолжая прерванную мысль, сказал:

— Ничего, ничего, выдержим и осуществим! Так, лейтенант?

— Без всякого сомнения, товарищ полковник! — выпалил лейтенант, хотя не представлял, о чем идет речь. Правда, краем уха успел уловить слова насчет "малого Сталинграда".

— Ты, сынок, какое училище закончил? — спросил его командир бригады.

— Второе Саратовское, товарищ полковник.

Овчаренко пристально глядел на юного лейтенанта.

— Как думаешь, Георгий Степанович,— повернулся комбриг к своему заместителю.— Можем мы положиться на нашу молодежь?

— В гражданскую в таком возрасте командовали полками, Кузьма Иванович. А Тухачевский в двадцать пять лет был командармом на Восточном фронте.

— Да, да, ты прав,— согласился полковник и снова изучающе оглядел лейтенанта.

Красноцветов понял, что комбриг опасается доверить какое-то задание.

— Товарищ полковник,— сказал он обиженно и несколько запальчиво.— Я очень сожалею, что в свои годы не командую армией...

— Ишь ты! — засмеялся Овчаренко.— А обижаешься напрасно,— добавил он серьезно.— И горячишься напрасно. Сегодня наша танковая разведка напоролась на вражескую засаду. Командир погиб. Вот и ломаем голову, на кого теперь возложить эту функцию.

Командир взвода молчал. Он не знал, что ответить полковнику. Ведь ему воевать еще не приходилось. А разведку представляет только по учебникам. Если он сейчас скажет: "Справлюсь", а на деле окажется, что переоценил себя,— что тогда? Единственное, в чем мог твердо заверить комбрига, это то, что приложит все силы и знания, чтобы оправдать его доверие, если, конечно, оно будет ему оказано.

— Капитан Гладченко видит в тебе божью искру,— сказал полковник.— А ему я верю.

— Знаешь, какое должно быть зрение у разведчика?— спросил Полукаров.

— Разведчик должен видеть поле боя как на ладони и еще на три вершка в глубь земли,— без запинки ответил лейтенант словами, слышанными им от кого-то еще в училище.

— В принципе — так, товарищ Красноцветов,— кивнул комбриг.— Только смотреть в глубь земли нам не требуется. Важно замечать все то, что на земле. Теперь возьми вот эту карту — с этого дня она твоя — и пометь пункты, которые тебе укажет товарищ Парамонов. От себя скажу,— добавил он с улыбкой,— твоя ответственность возрастает и оттого, что в разведку пойдешь по моей родной Воронежской области.


На разведку маршрута, где наличие противника не предполагалось, выехали рано утром на трех танках — лейтенантов Красноцветова, Примы и Сокуренко. На бортах машин разместился саперный взвод. Всю группу возглавлял капитан Парамонов, командир и разведчик опытный, еще за Халхин-Гол награжденный орденом Красного Знамени.

С утра разыгралась сильная метель. Стоял мороз градусов двадцать. Дороги замело основательно.

За разведкой, на удалении от нее в два с половиной — три километра, двинулась бригада. 152-й батальон капитана Гладченко с десантом на борту вышел с исходного пункта возле Знаменки, а 149-й старшего лейтенанта Григорьяна — из Сомовки. Общее направление — на Горшечное. Вот и первый доклад от разведчиков:

— Мост через Меловку для танков непроходим. Противоположный берег крутой. Попытаемся переправиться своими силами.

Вскоре подтянулась колонна основных сил. Разведчикам удалось, минуя мост, преодолеть речку и подняться на берег, от которого сразу же начинался подъем на внушительных размеров высоту. Одолели разведчики и ее. Командир бригады подошел к мосту, оглядел высоту.

— Да-а, не все поднимутся на нее,— заключил он и спросил поравнявшегося с ним начальника инженерной службы бригады Козлова:

— Сколько времени потребуется для укрепления моста?

— При наличии материала — не менее двух часов,— прикинув, ответил тот.

— Это нас не устраивает. Потеряем время. Парамонову передайте: пусть продолжает выполнение задачи. Мы пойдем в обход. Сделаем крюк километров пятнадцать и выйдем на свой маршрут.

...К вечеру разведчики подошли к Ново-Меловому — первому рубежу немецкой обороны. Оставив танки в укрытиях, капитан Парамонов и еще несколько бойцов поползли ближе к горящей деревне. 

2.

Лейтенанта Красноцветова вызвал на связь командир бригады и потребовал доложить обстановку. Выслушав, спросил:

— Можем обойти Ново-Меловое и выйти к Старому?

— Вполне, товарищ полковник. Два орудия, которые преграждали путь, мы уничтожили.

— Потери есть?

— Так точно, погиб лейтенант Прима и с ним два автоматчика...

Комбриг помолчал, и лейтенанту Красноцветову показалось, что он вздохнул.

— Где Парамонов? — спросил Овчаренко.

— С разведчиками обследует Ново-Меловое.


В морозную ночь танки батальона Гладченко с тыла ворвались в Старо-Меловое. Только преодолели противотанковый ров, как остановилась машина лейтенанта Шаверского.

— Почему задержка? — рассердился Гладченко.

Лейтенант передал: во время преодоления противотанкового рва от резкого толчка сорвалась со стопора крышка люка, при этом механик-водитель покалечил руку.

— Раззява! — ругнулся комбат.— Подставил бы еще свою голову! — Затем вызвал зампотеха роты: — Каток! Немедленно в машину Шаверского! Садись за рычаги!

А танки уже ворвались в деревню. Перепуганные фашисты, спасаясь, забрались на чердаки. В избах, не укрывались: боялись бросков гранат наших автоматчиков. Впрочем, чердаки их спасали недолго. Вскоре сопротивление противника прекратилось. Около пятидесяти захватчиков вышли на улицу с поднятыми руками.

Быстро наступили сумерки. Двигаться дальше зимней ночью было рискованно. Комбат пытался связаться с командиром бригады. Танки стояли, вытянувшись вдоль улицы.

Вдруг из темноты, крадучись, неуклюжей походкой к танку Гладченко подошел какой-то человек.

— Стой! Запалю! — крикнул сидевший на борту автоматчик Ватанов и угрожающе клацнул затвором.

— Я те запалю! — послышался приглушенный старческий голос.— Я те фашист, что ли?

Автоматчик, рассмотрев, что в руках у незнакомца ничего нет, да и на военного не похож, промолчал. Выглянул из башни комбат.

— Кто такой? — строго спросил он подошедшего.

Перед ним, переступая с ноги на ногу в старом черном полушубке и мохнатой шапчонке стоял старик.

— Я пастух здешний. Авдей Авдеичем зовут.

— Чего хотите?

— Ничего, товарищ командир, только покурить шибко охота.

Старик конфузливо кашлянул в кулак.

— Почему сам табак не сажаешь?

— Как же, сажаем, цельный чердак им забил. Да живодеры обчистили до последнего табачного листика.

Гладченко помолчал с минуту, о чем-то размышляя, потом обратился к деду:

— Авдей Авдеич, нам требуется ваша помощь. Надо показать прямую дорогу на село Болото.

— Я, товарищ командир, завсегда готов, — быстро отозвался пастух и стал карабкаться на танк.

— Погоди, погоди, Авдеич! — остановил его комбат. Насыпав старику полную горсть табаку, он приказал автоматчику: — Батанов, веди деда к Красноцветову и передай, чтобы он его использовал как проводника.

Лейтенант, выслушав "доклад" Авдеича о полученном им от старшего командира "важном боевом задании", посадил его за башней. Дал старику полбуханки хлеба и кусок трофейного сливочного масла.

— Сначала заправься, а потом решим, сказал Красноцветов.

— Провести хоть куда, хоть на край света могу. Я тут каждый кустик знаю.— Пастух с аппетитом принялся жевать хлеб с маслом.

Наша разведка на двух танках с автоматчиками покинули Старо-Меловое. Первые километры прошли па глади. Потом старик предложил свернуть на перелесок и показал, где лучше преодолеть овраг.

Танки спустились к топи перед селом Болото. Красноцветов встал рядом с башней и поверх толстых, кланяющихся от ветра метелок камыша, начал в бинокль разглядывать населенный пункт. Ночью много не увидишь, но и то, что удалось рассмотреть, позволило лейтенанту сделать некоторые выводы.

— По огородам можно незаметно подняться в гору и ударить по церкви,— вслух прикинул он.— Там наверняка наблюдательный пункт.

Неожиданно из зарослей камыша вышел капитан Парамонов с несколькими разведчиками, которых еще раньше послал сюда комбриг. Прикидку Красноцветова, высказанную вслух, он услышал.

— Правильно мыслишь, лейтенант,— сказал он.— Только действовать надо осторожнее. У немцев тоже есть разведчики и с таким же отличным слухом, как и у меня. Теперь слушай: по ту сторону церкви у них два противотанковых орудия. Они направлены в сторону моста через Убля. —Капитан стряхнул с себя снег, вытер вспотевшее лицо и поднялся на танк. Около выхлопных коллекторов, где всегда теплее, расположились и другие.

— Товарищ капитан, вы там были?

-— Наблюдали со стороны. По избам с дымящимися трубами тоже надо бить. Там греются фашисты.

— Можно, можно бить,— вступил в разговор дед Авдей.— В селе жителей нету.


— Проводник? — спросил капитан, кивнув на пастуха.

— Имею важное задание от старшего начальника, — степенно промолвил Авдеич, упредив ответ лейтенанта.

— Значит, рискнем? — Красноцветов взглянул на капитана.

— Рискуй, лейтенант. Только доложи комбату.

Через пару минут, получив от Гладченко "добро", - лейтенант скомандовал:

— Вперед!

Танки ворвались на улицу. Предположение Парамонова оправдалось. Из домов с топящимися печами стали выбегать вражеские солдаты. Попадая под огненные струи танковых пулеметов и автоматов, они падали на снег.

— Противника до батальона. Его огневые средства сосредоточены на южной окраине, я захожу с севера! — доложил Красноцветов комбату по рации.

Вскоре к Болоту подошли и остальные танки.

На рассвете бой за село кончился. Все время сидевший за башней проводник снял с головы шапчонку, вытер ею лоб, хотя было холодно.

— Ну и храбрый же ты, дедушка! — похвалил его лейтенант.

— Мне, сынок, перед тобою оробелым быть негоже. Пули-то одинако ищут и тебя и меня. Ты не хоронишься, а почему я должон сплоховать?

— Я заметил, — с хитроватой улыбкой проговорил Красноцветов,— тут вроде кто-то крестился?

— Я и крестился,— сказал Авдеич. — Просил бога, чтобы ваши снаряды да пули попадали куда надобно.

— Ну и как — услышал бог твою просьбу?

— А вот этого я не узрел. Глаза мои были закрытые...

Танкисты двинулись дальше, к Боркам. По пути им встретилась заболоченная пойма. Фашисты, видимо, полагали, что русские танки тут не пройдут. Но опытные механики-водители (а молодых на этом участке заменили техники) преодолели и это препятствие. Уничтожив огнем и гусеницами пехоту на окраине Борок, танки ворвались в деревню и, преследуя остатки вражеских подразделений, вышли на дорогу, ведущую к станции Горшечная. Вся она оказалась забита брошенными конными повозками, автомашинами. Танкистам ничего не оставалось, как опрокидывать их с дороги.

Вперед снова вырвалась группа машин под командованием Красноцветова. Прошли несколько километров, и лейтенант увидел вдали строения, за ними дымили паровозы.

— Вижу Горшечную! — доложил Красноцветов по> рации комбату.

— До подхода основных сил в бой не вступать, — приказал капитан Гладченко.

Его батальон двигался в Горшечную. Параллельно ему, через Богороцкое, туда же направлялся и 149-й танковый батальон Григорьяна.

Начали появляться вражеские самолеты. Едва скрылись пикировавшие на танки два "мессершмитта", как между облаками замелькали с десяток "юнкерсов". Через несколько секунд от разрывов бомб поднялась снежная буря. Однако ни бойцы, ни танки не пострадали.

— Заправляетесь, лейтенант? — послышался раздраженный голос полковника Овчаренко. Он стоял возле танка Красноцветова какой-то взъерошенный, без головного убора, весь в снегу, с поднятым воротником полушубка.

— Пробило запасной бак с горючим, остатки сливаем в основной,— доложил Красноцветов.

— Машина исправна?

— Так точно.

— А моя застряла, да так, что... — комбриг махнул рукой и повернулся в сторону своего танка.

Перед его машиной разорвалась бомба крупного калибра, и танк лобовой частью уткнулся в край глубокой воронки.

— Товарищ полковник, вот, в сугробе отыскал, возьмите! — Подбежавший лейтенант Евгений Кузнецов подал комбригу его танкошлем.

— Спасибо, сынок,— поблагодарил Овчаренко и, направившись к танку Красноцветова, бросил Кузнецову на ходу: — Попытайтесь вырваться. Не получится — ждите помощи. А я — в Горшечную.

Машина Кузнецова застряла в километре от железной дороги, по которой из Горшечной в сторону Старого Оскола шел состав за составом.

— Эх, повесил бы я на них собаку, да пушка врезалась в землю,—сокрушался лейтенант.

— Загораем? — услышал он знакомый голос

Кузнецов оглянулся. Это подъехал зампотех роты Николай Каток. Вместе принялись выручать машину, но безуспешно. Наоборот, она села еще глубже, но зато орудие приняло горизонтальное положение. Для лейтенанта Кузнецова это было главным.

Вот на горизонте справа появились черная тачка и дымок.

— Женя, долбани-ка, кажись, дымит паровоз. А я тебе подкорректирую, — сказал Каток.

Подождали, пока поезд подойдет ближе. Сделали два выстрела — недолет. Третий снаряд угодил в точку. Паровоз окутался густым паром, и состав остановился.

До рассвета Кузнецов задержал таким образом несколько составов.

А в это время наши танки подошли вплотную к Горшечной.

Капитан Гладченко отдал распоряжения:

— Роте Белова выйти в район кирпичного завода, Матлашевскому —атаковать железнодорожную станцию, Грищенко — ударить на правом фланге!

Быстро сгущались сумерки. Танки с ходу ворвались в Горшечную. Лейтенант Александр Белов, выбив гитлеровцев с территории завода, повел роту в сторону Березки, куда только что прошла вражеская колонна.

В тяжелом положении оказалась рота лейтенанта Георгия Матлашевского.

— Почему задерживаешь захват станции? — запросил у него комбат.

— Не дают ходу противотанковые орудия! — последовал ответ.

— Илларион, поезжай, разберись,— велел Гладченко своему заместителю по политчасти Феоктистову.

Оказалось, что кроме противотанковых станция прикрывалась еще и несколькими дальнобойными орудиями. Гитлеровцы старались не подпустить наши подразделения даже близко к станции, чтобы успеть беспрепятственно отправить железнодорожные составы.

— Чем они загружены? — спросил комбат у замполита, находившегося уже в роте Матлашевского.

— Цистерны с бензином,— доложил Феоктистов.

— По ним не стрелять,— предупредил Гладченко,— иначе сожжем поселок!

Командир взвода лейтенант Николай Журавель первым ворвался со своим танком на стаедш. И гут же

командир башни сержант Меркулов громко крикнул:

— За сугробами — орудия!

Лейтенант и сам их заметил. Он успел расстрелять два противотанковых орудия, но третье, скрытое за переулком, ударило по его машине. Командир взвода схватился за грудь и, истекая кровью, замертво приник к стенке башни... Его место тотчас же занял сержант Меркулов.

— Перекрыть выход составам! — опять радировал Гладченко. Теперь к станции устремился и он сам.

— Вас понял! — ответил Матлашевский и направил свой танк вдоль железнодорожного полотна.

Продвинувшись вперед не более пятисот метров, он неожиданно оказался перед огневыми позициями трех вражеских орудий, которые тут же открыли по танку бешеный огонь. Лейтенанта Георгия Матлашевского постигла участь командира взвода Николая Журавель... Погиб и командир башни его машины Шота Каксидзе...

В это время со стороны Сомовки к Горшечному проходила колонна захватчиков. Навстречу ей устремился со своей ротой лейтенант Алексей Грищенко. Удар для противника оказался ошеломляющим. Колонна была полностью смята танками Ивана Белова, Павла Дудко, Ивана Долгополова и Михаила Михайлова[8]. К сожалению, не обошлось и тут без потерь. В этой дерзкой и скоротечной схватке геройски погиб командир роты лейтенант Грищенко...

Бой за Горшечное продолжался почти до десяти утра.. Он мог бы завершиться и раньше, если бы горючего в танках имелось в достаточном количестве. Приходилось ограничивать себя в маневрировании, а некоторые танки вообще вынуждены были вести огонь с места.

Оставив Горшечное, гитлеровцы сделали попытку разбомбить его и направили сюда несколько своих бомбардировщиков. Ведь кроме большого количества цистерн с бензином, в поселке остались еще и армейские продовольственные склады. Все это немцы и стремились сжечь, уничтожить. Но сделать это им не удалось. Группа наших истребителей разметала вражеские самолеты, не дав им возможности отбомбиться прицельно. 

3.

В бригаду приехал начальник штаба корпуса генерал Д. Д. Бахметьев. Он собрал командиров батальонов и начальников служб на совещание. Комбаты доложили, что все их танки стоят с пустыми баками (захваченное у врага горючее для наших машин не годилось), личный состав — без продовольствия, питается за счет трофейных продуктов. Нехватка горючего объяснялась просто. Стояли двадцатипяти—тридцатиградусные морозы, сутками не прекращавшиеся метели и бураны занесли дороги. В этих условиях танки двигались на пониженных скоростях. Часто приходилось преодолевать заболоченные участки, машины то и дело буксовали. Танкисты круглосуточно подогревали двигатели. Все эта вызвало чрезмерно большой расход топлива. Следовавшие позади цистерны с горючим, а также автомашины с продовольствием и полевые кухни застревали в снегу, отставали.

Генерал сказал, что такие же трудности испытывают и другие части. А задачу выполнять надо. Командования Воронежского и Брянского фронтов предпринимают все меры, чтобы быстрее окружить воронежско-касторненскую группировку противника. Ширина коридора, по которому противник еще может вырваться из сжимаемого кольца, достигает около шестидесяти километров. Надо быстрее ликвидировать этот коридор!

— Скажу по секрету,— добавил Бахметьев, с улыбкой оглядывая танкистов,— что как только Воронежский фронт соединится с Брянским и будет освобождено Касторное, бригада ваша станет гвардейской. Впрочем, это не мои слова, а командира корпуса.

26 января самолеты доставили для танков горючее, и еще до рассвета следующего дня бригада выступила на Касторное. В мыслях каждого танкиста звучал девиз: "За Родину! За гвардейское Знамя!"

Впереди шла разведка. Ее по-прежнему возглавлял лейтенант Красноцветов. При отступлении гитлеровцы успели заминировать дорогу, и два танка наехали на мины.

— Что у тебя происходит? — спросил его подъехавший вскоре комбат Гладченко. Увидев подорвавшиеся машины, не стал ждать ответа, лишь поинтересовался: — Потери есть?

— Нет, ушибами отделались.

— Садись в танк своего командира роты Белова, он в Горшечном ранен. И с Решетником — вперед!

На рассвете разведчики были уже в Быково. Утренний мороз, особенно в танках, пробирал до костей.

— Товарищ лейтенант,— обратился механик-водитель Гадалов к Красноцветову,— не знаю, как вы, а я бы не отказался от завтрака.

— У нас же кроме масла ничего нет.

Лейтенант понимал: хитрит механик-водитель, не

завтрак его интересует, а возможность войти в теплую избу (кое-где дымок вьется), обогреться минуту-другую. Впрочем, и сам бы с удовольствием протянул руки к теплой печке.

Коротко доложил комбату: Быково свободно.

— Стужа нестерпимая,— пожаловался Красноцветов, как будто комбат находился не в трех—четырех километрах от него, а в жарких тропиках.— Разрешите обогреть людей? Десяти минут хватит.

— Разрешаю,— ответил Гладченко.— Но только десять минут. И ни секунды больше.

— Гадалов, — распорядился лейтенант, — останови машину у первого же огонька.

В маленькой избушке у слабо теплившейся печки, тепло одетые, сидели старик со старухой. Увидев вошедших танкистов, они не сдержали слез.

— Радоваться надо,— сказал им лейтенант.— Кончились ваши беды. Скажите, фашисты давно смотались?

— Нет, нет, совсем недавно. Около сотни подвод было...

Старуха хлопотливо достала из печки горшок с горячим молоком, разлила его в кружки, а на стол положила несколько ломтиков хлеба, по виду — из отрубей.

— Угощайтесь, сынки,— пригласила она.— Больше- то и покормить нечем...

— Спасибо, мать, мы сыты,—отказался Красноцветов. Вглядевшись в лицо старика, спросил: — Это оккупанты вас так?

Лицо хозяина дома было в сильных кровоподтеках.

— А кто же, окромя их?

— За что?

— Не хотел отдавать им последнюю козу и овцу. А они их все равно зарезали и на сани...

— Стало быть, вы нас угощаете последним молоком?

— Будет тебе, сынок! Теперича мы жизнь нашу наладим! — взбодрился старик.

— Власов, тащи сюда с борта ящик с маслом,— приказал лейтенант командиру башни.— Мы иродов сейчас догоним, добудем еще.

Власов обернулся мигом.

Задерживаться больше нельзя было. Поблагодарив хозяев за тепло, танкисты заторопились. На дворе уже совсем рассвело.

Километров через десять догнали фашистский обоз. Разведчики расправились с ним без особого труда. Немного в стороне увидели еще одну колонну, которая намеревалась вырваться из окружения, только уже в другом направлении.

— Отвлекаться не будем,— передал лейтенант. Он доложил капитану Гладченко об обозе, который разметал сразу же после Быково, и о другой вражеской колонне, которую только что обнаружил.

— Продолжай двигаться прежним маршрутом, — ответил комбат.

Сам он, вопреки запрету старших начальников, ехал с открытым люком, по пояс высунувшись из башни, весь в черном, с неразлучной трубкой во рту. Его взору во всей полноте открывалась картина обреченности врага, потерявшего надежду на спасение от губительного кольца. Гитлеровские вояки затравленно метались по полям. Многие норовили скрыться, другие, перепуганные и перемерзшие, группами по 30—50 человек, подняв руки вверх, выходили на дорогу.

Уже танки подошли к Муравке. Здесь гитлеровцы открыли огонь из окон домов. Когда в ответ загремели выстрелы наших танковых пушек, они стали сдаваться в плен. Не менее батальона отконвоировали в наш тыл.

А в километре севернее Муравки отходила еще одна колонна. Надо было срочно догнать ее, иначе ускользнет. Гладченко нервничал. Сергеева, его механика-водителя, ранило, управлять танком он не мог, а заменить некем. Остальные наши машины уже прошли вперед. "За рычаги сяду сам, не упускать же колонну",— решил комбат.

— Петр, занимай мое место,— сказал он находившемуся в его танке оперативному уполномоченному старшему лейтенанту Егорову.

Стремясь опередить вражескую колонну, комбат повел свою тридцатьчетверку наперерез и, вклинившись в ее голову, начал крушить гитлеровцев гусеницами, огнем из пушки и пулемета. В колонне было около пятидесяти повозок. Многие солдаты и офицеры, побросав оружие, сочли благоразумным сдаться.

Конвоируя танком, комбат привел в Муравки около ста пятидесяти пленных[9].


На подходе к Никольскому рота лейтенанта Мальчикова, действовавшая в качестве десанта на танках, и сами танки были обстреляны противником. Бойцы спрыгнули с бортов машин и приняли боевой порядок. Но на этом, собственно, все и закончилось. Танкисты и автоматчики обнаружили недалеко от деревни большую пешую колонну захватчиков, которая, как и прежние, намеревалась выскользнуть из ловушки, не предполагая, что "коридор" уже перекрыт. Мальчиков попросил танкистов подпустить ее поближе. Когда немцы оказались метрах в семидесяти, он крикнул:

— Сдавайтесь, иначе всех уничтожим!

В колонне возникло замешательство. Может быть, не поняли? Один из автоматчиков, неплохо знавший немецкий язык, перевел. Да еще и добавил от себя:

— Сложить оружие!

Около сотни гитлеровцев проявили редкостное послушание. Они торопливо побросали автоматы в снег и отошли в сторону. Остальные, однако, быстро сообразили, что противника перед ними не так уж много, и стали выказывать явно враждебные намерения. Тогда танкисты дали несколько пулеметных очередей по хвосту колонны. Открыли огонь и автоматчики. Это привело гитлеровцев в чувство. Многие из них нацепили на штыки автоматов белые тряпки и начали размахивать ими над головами. Другие, побросав оружие, просто подняли руки.

— Давно бы так,— одобрил Мальчиков.

Так колонна вооруженных оккупантов превратилась в толпу пленных[10]. Несколько автоматчиков отконвоировали их в Никольское. К тому времени оно было уже очищено танкистами от вражеского заслона, который вначале и обстрелял их.

Короткий зимний день подошел к концу. Наступили сумерки.

— Товарищ капитан, где расположим пленных? На снегу померзнут,— обратился Мальчиков к своему командиру батальона Недайводину.

— Крестьянские избы они сожгли, а колхозных свиней сожрали, так что свинарники пустуют. Если желают, пусть в них и располагаются до утра,— ответил капитан.

Когда автоматчик, владеющий немецким языком, перевел пленным решение комбата, те одобрительно загудели.

— Они говорят,— сказал автоматчик,— переночуем, мол, где угодно, только не расстреливайте.

Передав пленных подоспевшим нашим стрелковым подразделениям, автоматчики поспешили к танкам.

Ночной марш и первая половина следующего дня прошли сравнительно спокойно. После полудня танкисты и автоматчики ворвались на станцию Лачиново. Там находился гарнизон с батареей противотанковых орудий. Вся станция забита составами. Фашисты с лихорадочной поспешностью пытались вырваться из нее. Параллельно железнодорожному полотну шла расчищенная от снега дорога. По ней, направляясь к поселку Тим, двигалась колонна живой силы и боевой техники отступающего противника. Со стороны Касторного приближалась еще одна...

— Красноцветов! Вместе с лейтенантом Решетняком "встречайте" вторую колонну и следуйте направлением на Касторное! — приказал Гладченко, а сам с несколькими танками занялся противником, следовавшим рядом с железной дорогой.

Танк лейтенанта Михаила Михайлова оказался перед несколькими вражескими орудиями. Но возле них почему-то не было расчетов. Видимо, драпанули. На машине лейтенанта раненого механика-водителя опять заменил зампотех роты Николай Каток. По одной пушке он проехал. Недалеко от этого места, около пятистенной избы, меж высоких сугробов стоял автобус. К нему бежали немцы, в основном офицеры. Каток неожиданно сбавил скорость.

— Коля, чего тянешь, стукни хорошенько, с разбегу! Или я ударю! — крикнул Михайлов.

— Погоди,— спокойно отозвался зампотех. — Пусть займут места в автобусе.

— Улизнут же!..

— По такому снегу? Да ты что! Еще как буксовать будут!

Полосатый автобус, выпустив из выхлопной трубы густой сизый дым, тронулся. Однако не прошел и двух метров, как Каток, газанув, тут же врезался в его правый бок. Тот тяжело опрокинулся. Танк, подавшись назад, повалил на него телеграфный столб. Николай Каток еще трижды перевернул автобус, потом, для верности, проутюжил разок-другой.

Решили проверить, не получил ли и сам танк каких- либо повреждений, и командир башни Уютов спрыгнул на снег. Это было рискованное и, как потом сокрушался лейтенант Красноцветов, совсем не обязательное предприятие. Притаившийся недалеко от танка гитлеровец очередью из автомата прошил неосторожного танкиста...

Со стороны станции по нашим танкам открыл огонь бронепоезд. Экипажи, своевременно не обнаружив его и как бы искупая вину за это, ударили по нему из орудий.

— Дымит! Дымит! — закричал кто-то из автоматчиков.

Паровоз окутался паром и черными клубами дыма, огонь из бронепоезда прекратился.

Между тем разведка, выполняя приказ комбата Гладченко, вырвалась к голове немецкой колонны, двигавшейся со стороны Касторное.

Лейтенант Решетняк, следуя озорному примеру своего комбата, почти никогда не закрывал командирский люк. Да и то — его тощая и длинная фигура с превеликим трудом вмещалась в башне. За полем боя он наблюдал, сидя на своем сиденье. Край люка был как раз на уровне его носа. Он вечно ходил с разбитой переносицей. Танкошлем его не спасал. Впрочем, сейчас, в момент встречи с головной частью вражеской колонны, он, высунувшись из люка, ничем не рисковал. Перед ним было смертельно уставшее, голодное, обмороженное и безразличное ко всему воинство. Завидев танки, гитлеровцы падали в снег или опускались на колени закрывая головы руками...

— Что будем делать? — спросил Решетник, обращаясь к командиру взвода.

— Похоже, сдаются, — покусывая обветренные губы, ответил Красноцветов.— А раз так, то не трогать.

По дороге шли полевые кухни, обозы, бензоцистерны. Командир разведки и его подопечные словно парад принимали. Но "параду" скоро пришел конец. Из середины колонны раздалась автоматная очередь. Потом вторая, третья... И вот уже все вокруг слилось в сплошной грохот ружейно-пулеметной пальбы. Наши танкисты мгновенно укрылись в машинах, автоматчики — за танками. Открыли ответный огонь. Стреляли все. Даже механики- водители, открыв свои люки, поливали озверевшую часть колонны из автоматов, бросали гранаты.

Загорелась одна из бензоцистерн. Вокруг нее моментально образовалось кипящее пламя — горел даже снег.

Сопротивлялись гитлеровцы недолго. Когда, взревев двигателями, на колонну устрашающе двинулись бронированные машины, те из не желавших сложить оружие, кто остался жив, покорились неизбежному — необходимости поднять руки. 

4.

На исходе дня танковая разведка достигла северо-западной окраины Касторное. Эта часть города на топокартах значилась как "Касторное Нов.". Остановились во дворе, обнесенном высоким забором.

На крыльце дома Красноцветов увидел пожилую женщину. Поздоровался.

— Здравствуйте, здравствуйте, родненькие! — певуче ответила хозяйка дома. Ее худое и доброе лицо осветилось лучезарной улыбкой. — Сразу признала: нашенские. Господи, наконец-то! — И она приложила край платка к глазам.

Во дворе стояла расписанная маскировочными полосами легковая машина.

— Ясно, немецкая,— сказал Решетняк.

— Тут жил германский интендантский генерал. Это его машина,— подтвердила хозяйка.— Он так быстро смотался, что и машину оставил — уехал с кем-то на другой. Гуся запеченного не слопал.

Вошли в избу. Она большая, светлая, вся в коврах красно-бордового цвета.

— Ого, вон сколько завезли ироды из Германии! — удивились танкисты.— Надолго, видать, хотели обосноваться.

— Какое там из Германии! — возразила женщина.— По рисункам-то и выработке ковры все нашенские, российские.

В доме стоял убийственно вкусный запах. Танкисты и автоматчики, столпившиеся у порога, невольно проглотили слюну. Да и не удивительно. С самого утра во рту маковой росинки не было. Трофейные продукты, правда, есть, но перекусить времени не нашлось. А вот теперь генеральский гусь был бы как раз кстати...

Словно угадав мысли гостей, хозяйка сказала:

— Я вас, ребята, сейчас покормлю.

Она поставила на стол пышущего жаром, аппетитна зарумянившегося гуся. Красноцветов пошел к своей машине, чтобы связаться по рации с командиром батальона.

— Докладывай обстановку,— услышал он в наушниках знакомый голос.

— Частично разгромили и частично пленили колонну, находимся на северо-западной окраине Касторное Нов., на бывшей квартире фашистского генерала, едим жареного гуся! — сообщил разведчик.

— Как противник?

— Здесь не обнаружен. Противник в центре. Высылаю туда дозорную машину. Спешный драп!

— Ждите нас завтра с утра. Должны подвезти горючее,— передал Гладченко. И тут же пригрозил лейтенанту. — А за неуместную шутку с гусем получишь от меня гуся с перцем!..

Примерно часа через два здесь же появились танки какой-то части Брянского фронта. К лейтенанту Красноцветову подошел среднего роста, рыжеусый, в танкошлеме и полушубке командир. Он с каким-то застывшим выражением отчужденности и усталости в глазах посмотрел на лейтенанта, простуженным голосом спросил:

Кто таков?

Красноцветов представился.

— Тогда — порядок,— сразу же подобрел рыжеусый танкист.— Ну, а я — командир сто восемнадцатой танковой бригады подполковник Брегвадзе.— Кивнув в сторону центральной части города, добавил: — Жарко будет. Ну ничего, мы — тертые. Так я говорю, лейтенант?


Утро 28 января. Мороз покрепчал...

Танкисты всю ночь ждали горючее. И вот теперь, закончив заправку, вытянулись в колонну на окраине Лачиново. Комбат Гладченко со своим заместителем по политчасти Феоктистовым были еще в избе, уточняли маршрут движения на Касторное.

— Товарищ капитан! Автоматной очередью из водонапорной башни убит лейтенант Филиппов! — доложил прибежавший командир роты автоматчиков.

— Как убит?! — Вынув изо рта трубку, комбат выскочил из-за стола.

— Прямо в грудь... Наповал...

— Вот сволочи! — зло ругнулся Гладченко. В его сжатом кулаке хрустнул карандаш.— Илларион, прикажи ударить по башне несколькими снарядами. Не догадались раньше...

После третьего выстрела башня развалилась. И тут же кто-то закричал:

— Во-о-оздух!

Лихорадочно застрочили пулеметы. Комбат поспешно уложил карту в планшет и выбежал на улицу.

Четыре "мессера" на бреющем пролетели над поселком.

— По маши-и-ина-а-ам! — разнеслась команда вдоль колонны.

Экипажи вмиг скрылись в танках. Хотел уже вскочить на борт и Гладченко, но в это время заметил приближающуюся Валентину Сергееву, батальонную -фельдшерицу. Впереди нее ковыляла чья-то нескладная фигура, окутанная тряпьем.

"Никак, пленного ведет из разбитой башни",— решил комбат… Именно оттуда и шли они.

Да, это был он, вражеский снайпер и корректировщик, чудом спасшийся из огня и обломков рухнувшей водонапорной башни. Сергеева шла с браунингом в руке и какой-то ношей на спине. Комбат рассмотрел: радиопередатчик.

— Как бы этот пудель не перехитрил ее,— доставая маузер, проговорил капитан.

Валя! Бросай груз или навали на своего кавалера! — крикнул Феоктистов, который тоже заметил необычную пару.

В это время, строча из пулеметов, снова пронеслись низом "мессершмитты". Пленный мгновенно плюхнулся в снег и стал шарить в кармане. Сергеева, сбросив тяжелый передатчик, тоже упала — только чуть в сторону, в снарядную воронку. Корректировщик, вырвав из кармана пистолет, выстрелил в Сергееву. С ее головы слетел танкошлем, сидевший на самой макушке.

— Ах ты, змея ползучая! — в сердцах выкрикнула она.— Ну получай и ты...— Валя сделала три выстрела: подряд.

Но гитлеровцу хоть бы что. Зарыл голову в снег и лежит. Оказывается, на его голове, под платком, была надета каска, которую малокалиберные пули не всегда пробивали. Сергеева славилась меткой стрельбой из личного оружия и, целясь фашисту в голову, не промахнулась...

— Убьет ведь девку! — испугался комбат, видя, как пленный вновь стал поднимать пистолет.

Гладченко сделал резкий прыжок вперед и одним выстрелом из маузера прикончил вражеского корректировщика.

А "мессершмитты" делают еще заход, бьют из пулеметов. С борта танка свалился, окрасив кровью снег, старший лейтенант Юрьев. Словно скошенный, упал на снег комбат Гладченко...

Прибежала Сергеева.

— Убило комбат-а-а! — в ужасе крикнула она.

— Ты чего раскричалась? — вдруг поднял голову капитан.— Где Илларион?

Феоктистов, прижав рукавицей левую руку, выскочил с другой стороны танка, подбежал к лежавшему командиру батальона.

— Что с тобой, командир? Ты ранен?

Гладченко приподнялся на локтях, но от нестерпимой боли вновь опустился на снег.

— Илларион,— тихо произнес он,— принимай пока батальон. Я, кажется, не смогу... сейчас...

Он сделал новую попытку подняться, но безуспешно. Кровь хлестала из обеих его ног.

Никто не заметил, как улетели "мессеры". Капитана быстро занесли в избу. Распоров его хромовые сапоги.

Валя Сергеева обработала раны, стала накладывать длину...

— Валентина Леонтьевна, где моя трубка? Подымить страшно хочется...— обессилено произнес комбат.

Кто-то нашел трубку, раскурил ее. Затянувшись пару раз, капитан вдруг выронил ее на пол и потерял сознание. Его лоб усеяли бисеринок пота. Валя в оцепенении смотрела на страшно изменившееся, побледневшее лицо командира, потом отвернулась и заплакала. Почему-то подумала, что все это произошло по ее вине. И надо же было ей возиться с плюгавым гитлеровцем!..

Неожиданно приехали комбриг Овчаренко и начальник штаба бригады майор Кулешов. С шумом распахнулась дверь. Им уже сказали о ранении командира батальона.

Комбат медленно открыл помутневшие глаза и опять закрыл их. Что-то попытался сказать. Понять было нельзя.

— Степень ранения? — спросил комбриг у Сергеевой.

— Очень тяжелое... В обеих ногах насчитала семь ран от крупнокалиберных пуль. Перебита бедренная артерия...

— Срочно на танк и — в госпиталь! — приказал комбриг. Взглянув на Феоктистова, который продолжал придерживать левую руку, спросил: — Илларион Гаврилович, ты тоже ранен?

Замполит батальона еще не успел перевязать руку. На его белом полушубке ярко рдели полоски крови. Рана сильно беспокоила, но он небрежно махнул правой рукой.

— Пустяки, товарищ полковник. Во всяком случаё, терпимо.

— А раз терпимо,— сказал Овчаренко,— то назначаю тебя командиром батальона вместо Сергея Кузьмича. Перевяжи рану и в путь. А ты, Степан Иванович,— повернулся он к начальнику штаба Кулешову,— будешь направляющим, поведешь нас вперед.


К середине дня, после двухчасового боя танковых подразделений на окраине города, командир роты лейтенант Ткаченко с начальником штаба бригады и мотострелками на борту танка ворвались в город Касторное и завязали бой. На одной из улиц от вражеской пули погиб майор Кулешов... Это трагическое событие в первую минуту чуть было не вывело из равновесия молодого командира. Но он тут же взял себя в руки и метким пушечным выстрелом разнес хилую хибару, в которой укрылся вражеский автоматчик.

Преодолев вражеские заслоны на подступах к городу, в него устремились другие танки батальона.

Напряженный бой шел одновременно и за железнодорожную станцию.

— Там несколько эшелонов,— доложил комбригу начальник разведки Парамонов.— Три из них готовы к отправке.

— Выяснил, с чем они? — спросил полковник.

— Один с танками Т-четвертыми и штурмовыми орудиями. Но все без экипажей. Второй с военно-техническим имуществом, третий с продовольствием. Между прочим, в продовольственном эшелоне есть несколько вагонов со взрывчаткой.

Со станции не должен выйти ни один эшелон! — распорядился комбриг.

Бойцы выполнили приказ своего полковника: все три железнодорожных состава даже не успели тронуться с места.


Подошедшие с севера стрелковые подразделения и части 13-й и 38-й общевойсковых армий закрепили успех танкистов. В Касторном бригада Овчаренко нанесла захватчикам немалый урон как в живой силе, так и технике. Только пленными взяли около тысячи солдат и офицеров[11].

...В бригаду приехали начальник штаба корпуса генерал Бахметьев и начальник политотдела полковник Плотников. Их визит особенно пришелся по душе автоматчикам. Еще бы! Начштаба распорядился передать им из других частей корпуса лошадей и автомашины. Теперь они будут настоящими мотострелками, Кончатся их поездки на бортах танков,— далеко ли на них уедешь!

Генерал провел совещание с командирами и политработниками бригады.

— С выходом танковых бригад в район Касторное,— сообщил он,— перехвачены почти все главные пути отхода гитлеровских войск. Однако сплошного фронта окружения пока нет. Остались пробелы в двадцать — двадцать пять километров в районах между Просторное, Быково и Горшечное—Старый Оскол. Сюда и повернули уцелевшие войска противника воронежско-касторненской группировки. А их ни много ни мало — около десяти дивизий!

Перед бригадой была поставлена новая задача: не допустить выхода противника из окружения и уничтожить его, для чего двинуться из освобожденного Касторного в направлении на Ястребовку. 

5.

Конец января в этих местах выдался метельный. Ледяной ветер яростно обрушивался с низкого мутного неба на землю, неистово задувал по открытым полям, вдоль дорог. Холод забирался под полушубки, проникал, казалось, до самых костей. Трудно идти тем, кто без транспорта. Порывы ветра затрудняют дыхание, острые снежные иглы обжигают лица. Но бойцы продвигаются упрямо, согнув голову, раздвигая грудью плотную метельную круговерть. Более того, на их лицах и возбуждение, и радость. Слышатся шутки, веселые реплики.

Что им сегодняшняя непогода! Главное — они идут вперед, идут на запад, и каждый шаг — это пядь освобожденной родной земли. Дорога наступления, несмотря ни на что, — самая вдохновляющая и самая желанная из военных дорог, даже если она иной раз приводит к необходимости вести кратковременные оборонительные бои, чтобы, создав необходимые условия, вновь ринуться на врага.

Именно такие бои вели в эти дни наши стрелковые части. Они обороняли от выходящей из окружения вражеской группировки Горшечное и прилегающие к нему селения, в том числе Березовку.

...Командир 149-го танкового батальона Григорьян ставил в Горшечном своего заместителя старшего лейтенанта Дианова, наказав ему завершить ремонт двух семидесятое заправить их горючим и потом догнать батальон, а сам с ротами поехал в Ястребовку.

Сделав что надо, Дианов приказал трогаться. Проехали около полутора километра. Стали сгущаться сумерки.

Товарищ старший лейтенант, к нам навстречу бегут люди,— доложил с первой машины лейтенант Виноградов. Подъехали ближе, остановились. К танкам подбежал запыхавшийся незнакомый лейтенант. С ним были два бойца.

— Товарищи танкисты! — выпалил лейтенант.— В Березовке пехота противника!

Дианов озабоченно нахмурился. "Значит, просочились все-таки..." Спросил лейтенанта:

— Много их?

— В каждой избе по десять — пятнадцать душ!

— А вы откуда?

— Тут недалеко наша рота залегла,— сказал лейтенант.— Увидели вас — и за помощью.

Все ясно, — проговорил Дианов. — Значит так: двигаем танки в деревню, а вы — вслед за нами.

Когда машины лейтенантов Виноградова и Зоненко, ведя огонь на ходу, ворвались на улицу, она моментально наполнилась выбежавшими из изб вражескими пехотинцами. Их начали косить следовавшие за танками автоматчики. Не многим из гитлеровцев удалось спастись[12].


Батальоны Григорьяна и Феоктистова, выбив фашистов из Ястребовки, заняли оборону на ее северной и южной окраинах. Были организованы танковые засады в районе деревни Ржавец и на тракте Старый Оскол — Тим. Три экипажа под командованием лейтенанта Красноцветова выехали на разведку в направлении Среднедорожного. Они своевременно предупредили командование бригады о том, что на Ястребовку движутся вражеские колонны, одна из них — длиною с километр. Правда, вылазка стоила разведчикам дорого... Их танки были встречены внезапным артиллерийским огнем противника. Две машины сразу же оказались подбитыми. Получил повреждение танк Крзсноцветова. Погиб опытный механик-водитель Жариков: (Через два дня стало известно, что Петр Зотович Жариков за бои под Сталинградом Указом Президиума Верховного Совета СССР награжден орденом Ленина.) Погибли радист- пулеметчик И. К. Чернов, лейтенант П. Р. Нагорный. При эвакуации танка вражеской пулей был сражен старший техник-лейтенант П. И. Тихонов.

Колонны гитлеровцев, о которых доложила разведка, остановились в километре от села рассредоточились. Белоснежное поле словно застелили черным покрывалом. Идти на штурм села немцы остерегались, потому что, как потом стало известно, имели мало боеприпасов. К этому моменту в бригаду прибыл командир корпуса генерал Кравченко. Оценив обстановку, он решил послать к гитлеровцам парламентера с ультиматумом о сдаче их в плен. Миссия была поручена помощнику начальника оперативного отдела корпуса капитану Вощинскому.

Через два часа фашисты дали ответ: "Мы достаточно сильны, чтобы смять вашу часть и пройти на соединение к своим".

— Вот видишь, Кузьма Иванович, — сказал на это генерал, обращаясь к полковнику Овчаренко,— противник не только не собирается идти в плен, а даже нам угрожает.

А потом над почерневшим полем появились три транспортных самолета. От них отделились какие-то тюки.

— Грузы сбрасывают,— понял генерал.— Наверняка с боеприпасами и продовольствием. Что это значит, Кузьма Иванович?

— Значит это то, товарищ генерал, — ответил Овчаренко,— что надо ждать мощной атаки.

— Сколько у тебя танков и как мыслишь распорядиться ими?

— Исправных — восемь тридцатьчетверок и семь семидесяток. Создал из них три группки. Одной буду командовать сам. На прямой наводке стоят четыре противотанковых орудия Тимонина да зенитная батарея.

— Как с горючим и боеприпасами? — поинтересовался генерал.

— И то и другое — на исходе,— вздохнул комбриг.— Боеприпасов осталось пять—восемь снарядов на танк и по нескольку магазинов с патронами. На семидесятках и колесных машинах топливные баки пусты.

— Справитесь с немцами? — поставил генерал вопрос напрямую.

— Должны справиться... Помогите только с боеприпасами и горючим.

— А если не смогу помочь?..

— Пойдем врукопашную.

— Ладно, комбриг, поможем чем можем,— сказал на прощание командир корпуса и уехал.

В течение дня транспортные самолеты появлялись еще два раза, так что гитлеровцы в достаточном количестве запаслись боеприпасами и продовольствием. Кроме того, они успели подтянуть отставшие два десятка орудий. И в наступившую темную морозную полночь начали наступление на Ястребовку.

Наши бойцы были начеку. Орудия, пулеметы и автоматы дружно открыли огонь. Жаль, танки без горючего не могли маневрировать. Но пулеметы с них сняли и установили на сошках. Кроме того, создали круговую оборону, задействовав старшин, кладовщиков, писарей, поваров...

— Держитесь, товарищи! — подбадривали обороняющихся заместитель командира по политчасти Полукаров и его помощник по комсомолу Новиков.— Скоро подвезут боеприпасы и горючее.

Комбриг, обеспокоенный положением, несколько раз радировал в штаб корпуса, просил, напоминал, почти требовал...

Около двух часов ночи гитлеровцам удалось ворваться на главную улицу Ястребовки. Батальон Феоктистова оказался отрезанным от основных сил бригады. А где-то час спустя, в разгар боя со стороны Старого Оскола через уже занятые противником улицы Ястребовки пробилась наша тридцатьчетверка. Она буксировала две цистерны с горючим. А еще через несколько минут к школе, где размещался штаб бригады, прибежал начальник связи и доложил комбригу, что на полуторке привезли боеприпасы — снаряды и патроны, однако в самом центре села машина подбита, начальник боепитания ранен, а шофер убит.

— Где Красноцветов? — спросил полковник. Он знал, что разведчик, выполнив задачу, вернулся в бригаду.

— Он остался без машины и находится у десантников, на их позициях, — доложил кто-то;

— Скажи, какой неугомонный! — проворчал Овчаренко — Немедленно его ко мне!

Красноцветова нашли быстро.

— Бросай винтовку! — приказал комбриг и вдруг уставился на пояс лейтенанта.— Это что за балалайка болтается на ремне, как у анархиста?

— Это немецкие гранаты, товарищ полковник!..

Овчаренко сплюнул с досады.

— Садись в машину Загребельного, найди в селе нашу полуторку с боеприпасами и доставь их сюда! Да только живо!

— Ясно, товарищ полковник!

Грузовик разыскали. Он стоял, беспомощно уткнувшись капотом в поломанный забор.

Возле машины мелькнули какие-то неясные в темноте фигуры.

— Кто такие? — высунув голову из люка, спросил Красноцветов, полагая, что это те, кто привез боеприпасы.

Вместо ответа — автоматная очередь по башне. Пули просвистели над головой лейтенанта.

— Исаченко,— приказал лейтенант механику-водителю,— подгони танк к полуторке, кузов прикрой бортом!

Отдав такое распоряжение, сам стал посылать короткие очереди из автомата то по одному, то по другому окну стоявшего рядом дома. А во двор этого дома, куда забежали крутившиеся возле танка гитлеровцы, направил два последних осколочных снаряда.

— Всем, кроме механика-водителя, выйти из танка и погрузить ящики на борт! — между двумя очередями своего автомата крикнул Красноцветов.

Распоряжение лейтенанта экипаж выполнил в считанные минуты.

Едва тронулись назад, как последовала длинная, теперь пулеметная, очередь. Но танк уже свернул за дом. Вскоре он благополучно доставил драгоценный груз. Танкисты, не мешкая, разобрали снаряды, автоматчики набили диски, магазины.


Отвоевав часть села, перемерзшие, проголодавшиеся и измученные длительным маршем гитлеровцы устраивались на ночлег. Они даже не предполагали, что в селе находятся наши танки, которые не двигались и молчали, так как у них не было ни горючего, ни снарядов. Получив и то и другое, батальоны стали готовиться к контратаке. В это время политработники Мордашов, Целищев и Новиков во главе с замполитом бригады Полукаровым успели обойти подразделения.

— Ну как, гвардейцы, выкурим оккупантов на мороз? — обратились они к одной из групп автоматчиков.

— Выкурить-то выкурим, это без сомнения, да только какие же мы гвардейцы,— ответил сержант Карпов, пожилой и словоохотливый командир отделения. — Нам до гвардейского звания еще далековато...

Полукаров такого ответа только и ждал.

— А вот и неправда твоя, сержант,— сказал Георгий Степанович. — Москва только что сообщила радостную для нас новость. Наш танковый корпус переименован в пятый гвардейский, а бригада — в двадцать первую Гвардейскую.

Кто-то чуть было не крикнул "ура", но на него тут же цыкнули:

— Не кричи, рядом немцы...

— Вот это здорово! — обрадовано воскликнул сержант.— Теперь нам, значит, гвардейский знак дадут — страх врагам и чтобы издалека опознавали наши. — И пошутил: — Небось прикажут отрастить усы, потому как, что же это за гвардеец — без усов!

— Тебе, сержант, персональное распоряжение выйдет насчет усов, чтобы как у таракана были —заметил кто-то из автоматчиков, — а нам на грудь прикрепят знаки — они на орден Красного Знамени похожи. Смотрится!..


Гитлеровцев обороняющиеся упредили. Едва забрезжил рассвет, как танки и противотанковые орудия батареи старшего лейтенанта Тимонина с заранее занятых огневых позиций открыли огонь.

Грохот неожиданно вспыхнувшего боя ошеломил противника. Солдаты в панике выскакивали из домов и, тревожно выкрикивая что-то, бежали по улице. За ними гнались автоматчики роты Михаила Мальчикова. Увязая в сугробах, спотыкаясь, падая вновь поднимаясь, они перебегали от одной постройки к другой. Опомнившись, открыли огонь и гитлеровцы. Стреляли с чердаков, из сараев, из-за сугробов. Все вокруг стонало, рвалось, звенели стекла, раздавались возгласы:

— Гвардейцы, впере-е-ед!

Несколько вражеских орудий открыли огонь по танкам. Их подавили быстро, однако они успели подбить тридцатьчетверки лейтенантов Алексея Гончарова и Николая Скорика. Командиры экипажей были убиты. Погибли и механики-водители Сергей Сагниенко и Гусман Азаматов. Чуть позже от вражеских пуль пали механик-водитель машины Загребельного Николай Сергеев и санинструктор Михаил Петрович Мошкин...

К группе автоматчиков подбежал в серой кроликовой шапке и не по росту длинной шубе мальчишка лет пятнадцати.

— Товарищ командир, — звонко выпалил он,— вон за теми хатами в большом доме немцев целая тыща! И спят!

— Прямо тыща? — улыбнулся лейтенант Рузанов.— А может, больше?

— Ну, коль не тыща, так человек двадцать, не меньше — вот истинный крест!

— Откуда же ты такой шустрый взялся?

— Я — местный, Василь Картузов...

— Ну, Картуз, покажи-ка, где эта улица, где этот дом?

Командир взвода автоматчиков, действительно, застал в пятистенном доме гитлеровских солдат. Правда, уже не спящих, а отчаянно отстреливающихся. Пустили в ход гранаты.

Ни один из "тыщи" живым из дома не вышел.

Бой продолжался. Автоматчики все чаще увязали в сугробах от усталости, не держали ноги... Каждый шаг по глубокому снегу стоил огромных усилий. Но их поддерживали дух неукротимой ярости и упорства, стремление не выпустить из "кольца" ни одного оккупанта. Каждому придавало сил горделивое сознание, что он — гвардеец, а гвардия не пасует перед трудностями.

Во второй половине дня уцелевшие гитлеровцы снова оказались в открытом морозном поле, там, откуда они шли на Ястребовку.


Перед глазами — захватывающая панорама. От самой речки Оскол, по возвышенности, в сторону Средне- дорожного, насколько можно было видеть, протянулась плотная колонна вражеских войск — люди, подводы, автомашины, бронетранспортеры, полевые кухни...

— Танки — вперед! Догнать отступающих! — послышался в шлемофонах танкистов голос Феоктистова.

Наши снаряды стали рваться в центре колонны противника. Загорелись автомашины. Огонь переносится дальше. Вдобавок несколько залпов дали "катюши". А тут подоспели танки Феоктистова... Жалкие остатки колонны рассыпались по полю и скрылись за возвышенностью.

— Танкам возвратиться в село! — отдал приказ командир бригады.

В последующие дни на Ястребовку накатывались другие скопища ищущих спасения гитлеровцев. Их беспощадно уничтожали, захватывали обозы. Пленных отправляли в тыл. 

6.

В тяжелых зимних условиях наши войска с боями продвинулись вперед на 130 километров. Данные Центральногоархива Министерства обороны СССР свидетельствуют, что из прорвавшихся в район Горшечное, Старый Оскол вражеских группировок численностью до тридцати тысяч человек только около семи тысяч удалось добраться до Обояни.

С выходом наших войск в этот район закончились боевые действия по ликвидации группировки немецко-фашистских захватчиков западнее Воронежа.

После разгрома в ночной атаке остатков двух немецких дивизий танкисты 21-й гвардейской бригады дозаправили свои машины горючим, загрузили боеприпасы и двинулись к Белгороду.

Продвигались медленно. Медленно — потому что дороги были забиты нашими войсками до предела. Объехать кого-то не всегда удавалось.

Ехавший впереди своего батальона капитан Илларион Феоктистов снял с себя полушубок и, оставшись в новеньком синем комбинезоне, вышел из танка. На груди бинокль, сбоку планшет, полевая сумка и в деревянной кобуре маузер. В сопровождении трех автоматчиков в танкошлемах и лейтенанта Красноцветова с автоматом на груди (в роли адъютанта) важно, не торопясь, последовал вдоль остановившейся колонны чьих- то подразделений. Впереди поспешал сержант с торчащимиз-под танкошлема чубом, серьезно и спокойно предупреждал:

— Братцы, бросай курить, идет командующий.

А "командующий" был нестрогим.

— Грудь солдата — защита и крепость отечества! — щеголял он словами Петра Первого. И собственными: — "Непобедимые" фашистские вояки кажут нам, гвардейцам, хвост свой поганый.

— Так точно! Только мы, товарищ командующий, быстренько насыплем им соли под этот хвост, — польщенные вниманием начальства, весело отвечали ему бойцы.

— Пропустите машину командующего,— спокойно требовал чубатый сержант,— дайте дорогу колонне танков!

— Это мы мигом!..

Пока колонна теснилась вправо, "командующий" одной группе бойцов раздавал папиросы "Казбек". Вытащив из-за пазухи деревянную коробку, угощал ребят немецкими сигарами и "адъютант" Красноцветов.

Танки бригады с автоматчиками на бортах вырвались вперед. Вслед им ехали генерал Кравченко и полковник Овчаренко. Неожиданно командир корпуса приказал водителю притормозить машину.

— Что за чертовщину куришь? — спросил он у одного из пехотинцев.

— Сигара это, товарищ генерал,— ответил боец.

— Вижу, что сигара, а не огурец. Где взял?

— Угостил адъютант командующего!

— Это какого еще командующего? — поднял брови Кравченко.

— Не могу знать, товарищ генерал. Важный такой. И стража — три автоматчика да адъютант в чине лейтенанта. И еще сержант...

"Что за чертовщина! Когда и где проскочил этот командующий?!"— недоумевал генерал Кравченко. И только когда увидел Феоктистова при всем его снаряжении, догадался, в чем дело. Не пожелав слушать его рапорт, погрозил пальцем:

Если "командующий" завтра к десяти не будет в Белгороде — пусть пеняет на себя!


12 февраля утром танки бригады вошли в Белгород. Город выглядел пустынным. На зданиях магазинов и учреждений — немецкие вывески. Многих жителей гитлеровцы отправили в свой тыл...

…Над украинской степью — воющая, косматая февральская метель. Она слепит глаза, забивает дыхание. Лавина стальных машин неудержимо приближается к Харькову. 16 февраля, после решительного штурма,и над этим городом взвился красный флаг.

Последующий путь бригады— на Богодухов, а затем — на Ахтырку. Настроение у танкистов приподнятое, в полной мере наступательное. Правда, беспокоило то, что исправных боевых машин осталось совсем мало — всего десять, из них два — Т-70. С такой силой о дальнейшем продвижении нечего, было и думать. Поэтому в районе Большая Писаревка заняли оборону. И вовремя, потому что уже на другой день гитлеровцы предприняли мощную контратаку.

...Выглянув из башни, командир бригады поднес к глазам бинокль и начал считать вражеские танки. Сбился со счета, махнул рукой. Танки ползли со стороны Ахтырки и Богодухова.

— Ну что ж, будем встречать,— вздохнув, проговорил комбриг и закрыл люк башни.

Поле боя густо покрылось разрывами снарядов и мин. Получила повреждение машина Овчаренко. Рация и пушка вышли из строя. Полковник снова выглянул из машины.

— Андроников! Передай командиру роты Гнедашу кончатся бронебойные — пусть бьют осколочными по гусеницам! — крикнул он наблюдавшему рядом за полем боя лейтенанту.

Андроников со всех ног бросился выполнять приказ комбрига. И вдруг исчез в разрывах.

— Вот дурень, лезет напролом! — рассердился Овчаренко.

Около трехсот метров надо было пробежать Андропову, а он исчезал из поля зрения комбата уже более десятка раз и столько же раз показывался снова. Когда вернулся и доложил о выполненном приказании, комбриг похвалил его, но тут же и отругал:

Забубённая твоя голова! Смерти ищешь?! Ты знаешь, кто храбрый?

— Тот, кто повинуется своему командиру, товарищ полковник, — устало ответил Андроников.

Подошел еще один танк. Это командир корпуса прислал свой. Сам на чем-то попутном, лесом, поехал в направлении на Грайворон.


Танки 152-го батальона стояли зарытые в стогах сена. На них шли десятки вражеских бронированных машин.

— Подпустим поближе,— еще раз предупредил комбат Феоктистов.

Огонь открыли внезапно, почти в упор. Это позволило советским танкистам в первые же минуты боя поджечь несколько танков противника. Но стальная армада наваливалась, шла напролом.

Трудно, очень трудно держаться нашим шести танкам, из которых два легкие — Т-70...

В неравном бою геройски погибли командир роты Александр Гнедаш, командиры танков лейтенанты Федор Григорьев, Георгий Журавлев, командир взвода семидесяток лейтенант Василий Ковнеров...

Гитлеровцы, сконцентрировав большое количество танков и артиллерии, продолжали наносить удары. Тяжелые бои развернулись за Борисовку. Танковая рота старшего лейтенанта Давыденко, оборонявшая деревню, держалась стойко. Гитлеровцы предприняли маневр, чтобы окружить ее. Давыденко не разгадал намерение врага. Приказ комбрига отойти на новые огневые позиции не услышал: вышла из строя связь. Рота оказалась в кольце, и только благодаря решительным и дерзким действиям лейтенанта Андроникова танкам Давыденко удалось вырваться из окружения.

Этот эпизод, в целом завершившийся благополучно, не обошелся, однако, без трагического для бригады исхода: при выходе из окружения погиб отважный разведчик капитан Иван Нестерович Парамонов, оказавшийся в то время в роте Давыденко...

Глава четвертая НА КУРСКОМ ВЫСТУПЕ 

1.

На станции Ржава, Курской области бригада полковника Овчаренко занималась очередным доукомплектованием. Километрах в двух-трех от нее, в разных пунктах, с той же задачей стояли две другие бригады корпуса. Наладились теплые майские дни. Иногда лихо и раскатисто погромыхивал гром, а потом срывался ливневый дождь. И снова — солнце. Его щедрые лучи быстро просушивали сырую листву деревьев, сгоняли с трав изумрудные капельки...

В дни празднования Первомая в бригаде состоялось вручение государственных наград, которыми были отмечены наиболее отличившиеся, и гвардейских знаков.

Особенно запомнился воинам день 7 мая. На широком лугу близ Ржавы все бойцы, командиры и политработники корпуса стояли в боевом строю. Командующий Воронежским фронтом генерал армии Н. Ф. Ватутин вручал им гвардейское Знамя. Принимая его, генерал- лейтенант Кравченко произнес слова клятвы гвардейцев на верность Родине, на их готовность с честью пронести это Знамя до полной победы над заклятым врагом.

Едва ли не каждый день в небе, если оно не было затянуто тучами, появлялись вражеские самолеты-разведчики "фокке-вульфы". Как только не изощрялись бойцы, придумывая им клички: "костыль", "соха", "стукач", "горбун"... Как-то ранним утром наши зенитчики сбили одну такую "соху". Захваченного в плен летчика, приземлившегося с парашютом, привели к командиру, корпуса. Немец был высок, сухощав, с энергичным и надменным лицом. Горделиво вскинув голову с растрепанным белесым чубом, он с презрительной усмешкой поглядывал на пленивших его людей. Похоже, его нисколько не смущало то обстоятельство, что он попал в плен

Прибежал корреспондент корпусной газеты "Сталинец" капитан Куприянов. Ему хотелось запечатлеть на фотоснимке момент допроса вражеского летчика.

Андрей Григорьевич Кравченко почти свободно владел немецким языком. Он до войны возглавлял тактический цикл в Казанской танковой школе и одновременно изучал немецкий.

Генерал допрашивал фашистского разведчика прямо во дворе. Пленный вел себя независимо, на вопросы отвечать отказался. В это время стороной пролетели несколько "мессершмиттов". Летчик проводил их взглядом, зло улыбнулся и с апломбом произнес:

— Не пощадит вас наше доблестное оружие. Так что зря стараетесь с допросом.

От негодования на лбу генерала выступил пот. Но он сдержался.

— Николай Иванович,— спокойно обратился он к начальнику политотдела корпуса полковнику Плотникову,— что будем делать? Этот хам наверняка знает многое. И молчит не потому, что слишком уж предан своему фюреру, а просто спеси много, считает ниже своего достоинства раскрывать для нас свои секреты.

— Да, уж чего-чего, а спеси у него хоть отбавляй,— согласился Плотников. Он смотрел на сбитого "аса" со смешанным выражением брезгливости и оскорбленного самолюбия.

Неожиданно полковник сделал шаг в сторону немца с намерением что-то высказать ему, но получилось это у него, видимо, несколько резковато. Во всяком случае, энергичное движение русского полковника гитлеровец расценил по-своему. Он мгновенно отпрянул назад, будто увертываясь от удара и, не видя, что у него за спиной, грузно опустился в деревянную кадушку, в которую хозяйка дома сливала помои.

Сама хозяйка стояла неподалеку. Увидев застрявшего в кадке немца, она вихрем подскочила к нему со словами: "Окаянный, последнюю посудину раздавил!" — по-мужски замахнулась на него лопатой. Бойцы едва отняли у женщины ее грозное оружие...

— Что с ним? — удивился Кравченко, кивнув на гитлеровца, который, с трудом вытащив себя из кадки, как- то сразу сник, начисто утратил недавнюю свою павлинью осанку.

— Все очень просто, Андрей Григорьевич,— заметил Плотников. — О практике обращения с пленными фашист судит по-фашистски. Я хотел подойти к нему поближе, а он решил, что сейчас по зубам схлопочет.

Пленного увели в избу, и он там выложил все, что знал о готовящемся на Курском выступе наступлении гитлеровских войск. Трудно сказать, что так внезапно развязало язык хозяину сбитого "стукача". Впрочем, не исключено, что и конфузливое происшествие с помойной кадушкой, которое успел зафиксировать своим фотоаппаратом удачливый сотрудник корпусной газеты Куприянов...


Поступала техника, прибывал личный состав. Людей тут же распределяли по подразделениям. Командир корпуса приказал всех офицеров, от ротного и выше, для ознакомления направлять к нему.

В один из дней к дежурному по штабу корпуса обратились три танкиста, все капитаны. Тот, проверив предписания, направил их к Кравченко, который размещался рядом, в небольшом крестьянском домике с террасой. Часового около избы не было. В этом отношении генерал был несколько беспечен, охрану своего фронтового жилья считал излишней. Офицеры, обтерев тряпкой запыленные сапоги, поправив гимнастерки и фуражки и оставив на террасе вещмешки, хотели уже постучать, но вдруг услышали звуки баяна. Потом мелодия смолкла и из избы раздался голос:

— Кто там? Входите!

Чуткий генерал, оказывается, услышал шаги.

Офицеры перешагнули порог, представились.

— Вот и хорошо,— сказал Кравченко.— А теперь садитесь, отдохните чуток.— И показал кивком на широкий топчан. Сам он сидел на стуле, около стола, с баяном на коленях.

Когда офицеры чинно расселись, генерал озорно подмигнул им и, тронув клавиатуру, вдруг пропел куплет песни из кинофильма про Александра Пархоменко:

Ты ждешь, Лизавета,
От друга привета.
Ты не спишь до рассвета,
Все грустишь обо мне...

Потом, вздохнув, застегнул мехи баяна и поставил его на комод.

— Ну что ж, показывайте свои "мандаты", — потребовал он.

Капитаны протянули ему предписания. Генерал стал просматривать их, произнося вслух:

— Капитан Ковалев Никита Григорьевич, девятьсот шестого года рождения... Капитан Лагутин Василий Николаевич, с тринадцатого... Капитан Гаврюшенко Иван Петрович, с восемнадцатого.

Командир корпуса положил предписания на стол перед собой, стал интересоваться учебой, которую офицеры только что закончили в Магнитогорске, их семейным положением, чем занимались до службы в армии. Удовлетворив свою любознательность, сказал:

— Только по секрету... Предстоит большое сражение, так что скоро получите богатейшую возможность закрепить теорию практикой.— Генерал кратко проинформировал офицеров об обстановке под Курском и Белгородом.— А сейчас решим так: Ковалев и Лагутин принимают под свое начало батальоны. А вы, товарищ Гаврюшенко, как самый молодой из вашей троицы, назначаетесь пока начальником штаба. Годится?

Офицеры выразили полное удовлетворение новыми назначениями, хотя, конечно, понимали, что вопрос "годится?" задан просто так, как присловье: в армии, а тем более на фронте, всерьез такой вопрос задают довольно редко.

— А теперь конкретно: вы, капитан Лагутин, идете в двадцать вторую бригаду, а Ковалев и Гаврюшенко — в двадцать первую, к Овчаренко. Очевидно, оба будете в сто сорок девятом танковом батальоне. Там комбата Григорьяна пришлось освободить от должности. Без предварительной инженерной разведки проводил полевые занятия, и, как результат, на неизвлеченных вражеских минах три танка подорвались. К счастью, без жертв. Сейчас машины восстанавливаются.

Командир корпуса отдал офицерам предписания, сделав на них необходимые резолюции направил в штаб для выполнения неизбежных при .назначениях людей формальностей.

В просторной крестьянской избе, где располагался политотдел бригады, беседовали подполковник Полукаров и инструктор политотдела майор Целищев. Сегодня инструктор покидает бригаду, уезжает с повышением.

— Если по-честному, Михаил Сергеевич, то мне очень жалко тебя отпускать,— говорил Полукаров.— Тем более перед большими событиями, ожидаемыми в наших краях. В то же время хочу, чтобы ты, как политработник, рос дальше. Не век же в инструкторах ходить.

Расставаться с фронтовым товарищем всегда тяжело. Встретятся ли еще?

— Сколько времени мы с тобой вместе?

— Скоро год, Георгий Степанович.

— А партийных билетов вручили — ого сколько!

— Около пятисот,— уточнил Целищев.

— Сколько раз ходили в танковые атаки!

— Редко какую пропускали...

Вспомнили павших боевых товарищей.

Постучав, в дверь заглянул водитель газика и доложил, что машина готова. Вышли во двор. Глянули вверх и удивились: какое чистое и густо-голубое небо! Было раннее утро.

— Георгий Степанович, никак, вражеские самолеты?— насторожился Целищев.

— Да, для них такое небо — находка. Подожди минутку, я, кажется, сейф не закрыл.— Полукаров побежал к крыльцу.

Только закрыл за собой дверь, как огромной силы взрыв во дворе потряс все вокруг. Зазвенели оконные стекла, половину крыши смело, будто срезало... Георгий Степанович пулей вылетел из избы, осмотрелся. Майора Целищева во дворе не оказалось.

Еще не успела осесть бурая пыль, а сюда уже подъехала санитарная машина. Из кабины выскочила военфельдшер медсанвзвода бригады Татьяна Дейчак.

— Товарищ подполковник, вы не ранены? — крикнула она, озабоченно глянув на свежую, дымящуюся воронку, на выбитые окна избы, покореженную крышу.

— Вроде не зацепило, а вот Михаил Сергеевич куда-то со двора исчез.

Татьяна словно знала, где находится пропавший, и бросилась в огород. Там, за смородиновыми кустами, неподвижно лежал майор Целищев. Татьяна проверила пульс.

— Дышит,— сообщила она подбежавшему Полукарову,— сердце функционирует.— И крикнула в сторону Машины: — Санитары!

...Михаила Сергеевича с тяжелой контузией увезли в госпиталь. 

2.

В начале июля доукомплектование бригад было завершено. Провели несколько двухсторонних учений. В ротах прошли общие собрания личного состава с повесткой дня: "Бить врага по-гвардейски!".


...Задолго до рассвета комбриг Овчаренко вызвал к себе командиров и политработников подразделений. Полковник был загадочно возбужден и немногословен.

— По данным разведки,— без всякого вступления сообщил он,— сегодня между пятью и шестью утра немецко-фашистские войска на Курском выступе должны перейти в наступление. Нашей бригаде приказано действовать на южном фасе выступа. Конкретно о боевых задачах бригады и батальонов поговорим на месте.

Его заместитель по политчасти Полукаров поинтересовался расстановкой коммунистов и комсомольцев, спросил, назначены ли агитаторы.

Объявленная после этого во всех подразделениях боевая тревога как рукой смахнула крепкий сон гвардейцев. Батальоны получили приказ на марш...


Ночью бригада подошла к хутору Озеровский. На его окраине колонну встретила заранее приехавшая сюда оперативная группа во главе с полковником Овчаренко. Здесь же были подполковник Полукаров, новый начальник разведки лейтенант Андроников, заместители командиров батальонов капитан Зудилин и старший лейтенант Дианов.

Комбриг приказал Андроникову немедленно связаться с командирами обороняющихся соседних стрелковых частей и уточнить у них обстановку, а 3удилину и Дианову сосредоточить танки в известный уже им районах тщательно замаскировать их.

Командиры батальонов майор Феоктистов, капитаны Ковалев и Недайводин получили боевую задачу, из которой им стало известно, что их 5-му танковому корпусу, приданному 6-й армии, предстоит вести оборонительные бои. На правом фланге, левее Яковлевки, обороняется 1-я танковая армия, на левом — 2-й танковый корпус. 21-я танковая бригада к трем часам ночи занимает оборону в районе хутора Озеровский — Калинин с целью отразить танковые атаки противника, наступающего из Белгорода, а при первой же возможности — контратаковать его.

В эти дни вражеская авиация проявляла чрезвычайную активность. По нескольку раз в сутки она наносила массированные удары по боевым порядкам наших войск. Воздух и земля дрожали от гула самолетов, грохота орудий, разрывов снарядов и бомб. В солнечную погоду отчетливо было видно, как поднимавшаяся снизу сплошная дымно-пыльная туча расползалась по чернеющим, густо заросшим бурьяном полям.

Танковая рота Загребельного устроила засаду в роще северо-западнее Озеровского под склонами высоты 243,2, а две другие роты окопались и замаскировались юго-западнее села. Взвод противотанковых орудий батальона автоматчиков бригады занял огневые позиции на стыке стрелковых рот. Противотанковая батарея лейтенанта Макушкина разместилась на опушке дубовой рощи.

...А артиллерийская канонада противника не прекращалась. Обороняющиеся танкисты и автоматчики без труда различали в промежутках между всплесками разрывов медленно движущиеся на них тяжелые, а за ними средние танки. Последним эшелоном шли бронетранспортеры с пехотой.

— Приготовиться к отражению атаки тяжелых танков противника! — радировал Феоктистов всем экипажам батальона.

Вскоре командир бригады и комбаты стали получать с поля боя тревожные радиодонесения. Первым доложил командир танка лейтенант Кузнецов:

— На меня идут одиннадцать машин с большими дульными тормозами!

— Без паники,— спокойно передал Феоктистов.— Это всего лишь "тигры"...

Многие бойцы и командиры бригады о новых марках вражеских танков имели весьма слабое представление. Да и некогда было узнавать подробности: ночью совершали марш, только успели занять огневые позиции — начался бой.

Вслед за Кузнецовым о необычном танке сообщил младший лейтенант Головниченко.

— Сделал пять попаданий бронебойными,— добавил командир машины,— а он, проклятый, все ползет!

Полковник Овчаренко, услышав эти доклады, радировал:

— На нас идут новые марки танков противника "тигры" и "пантеры". Попадания бронебойными в их лобовую часть малоэффективны. Всем подпускать их ближе и бить по гусеницам, по бортам, заклинивать башни. Снарядов не жалеть!

Разгорелась ожесточенная дуэль тридцатьчетверок с мощными танками врага. Наши танкисты постепенно нащупали наиболее уязвимые места и открыли меткий прицельный огонь. Пример находчивости и боевой смекалки показали экипажи самих командиров батальонов— майора Феоктистова и капитана Ковалева.

Феоктистов занял удобную огневую позицию в заранее оборудованном капонире и тщательно замаскировал свой танк. На месте командира башни сел лейтенант Красноцветов. Подпустив вражескую машину поближе, выстрелили по ней раз, другой, третий... К великому их удивлению, "тигр" после третьего выстрела, направленного в лобовую часть, остановился как вкопанный.

— Товарищ майор, у них что-то случилось! — подал голос лейтенант.

— Случилось, не случилось — это их забота,— крикнул комбат.— Пока стоит, надо его добить! Заряжай бронебойным!

В тяжелую машину послали еще четыре снаряда. Было хорошо видно, как отлетел в сторону ленивец и увечно повис ствол орудия. Феоктистов перенес огонь на другие "тигры", которые шли на соседей, справа и слева. Стрельба пошла по бортам, а это куда надежнее! Впрочем, так и комбриг советовал. В паузе между двумя выстрелами майор передал по рация:

— Бейте по бортам "тигров", которые идут сбоку от вас! Поражайте двигатель и ходовую!

Танкисты последовали приказу и примеру своего комбата, и дела пошли куда веселее. Доблестно сражались с вражескими бронированными "хищниками" замполит роты Фомин, командиры танков Посаженников, Тхорев, Дубко, Зуйко, Позин, Никитин, Кузнецов и многие другие. На их счету было уже по два-три подбитых "тигра" и "пантеры", которые тут и там застыли на поле теперь уже бесполезным для врага и не опасным для наших бойцов металлом. Ветром относило от них огромные шлейфы дыма.

Не обошлось без потерь и у танкистов 152-го батальона. О них первым узнал майор Феоктистов, когда начал вызывать на связь командиров танков. Ему не ответили лейтенанты Н. А. Бурцев, Г. С. Андреев, Е. М. Шовеко, А. В. Дигас, — они пали геройской смертью...

Исключительное мужество и стойкость в этом жестоком бою проявил экипаж танка старшего лейтенанта Л. А. Чернявского. Его юркий Т-34, оставив капонир, принялся маневрировать, чтобы уловить удобный момент для стрельбы в борта неуклюжим фашистским машинам. Первым же снарядом у одного из "тигров" выбило ленивец, следующим—заклинило башню. Загорелся другой танк. Но непросто вести бой одной тридцатьчетверке против четырех вражеских тяжелых машин... Вспыхнул и танк Чернявского... Весь израненный, механик-водитель Ильин все-таки сумел вывести машину с поля боя. Но привез он уже бездыханное тело командира...


В тяжелом положении оказалась первая рота лейтенанта Загребельного. Она отбила четыре атаки, и все же двум десяткам вражеских танков удалось окружить ее. После напряженного боя трем нашим машинам — самого командира роты, лейтенантов Белоусова и Псаря — удалось вырваться. Остальные были повреждены...

Стали поступать доклады о том, что боеприпасы на исходе. Не успел Феоктистов дать насчет этого распоряжение, как начальник боепитания лейтенант Ларионов доложил, что боеприпасы доставлены. Загрузку их в танки тут же организовал адъютант штаба лейтенант Иван Лисичкин. Мог ли думать юный лейтенант, что во время этого, в общем-то "прозаического" занятия оборвется его жизнь!.. Иван Михайлович, как не по годам именовали его товарищи и командиры, был сражен осколком разорвавшегося вблизи от него снаряда… 

3.

В тесном взаимодействии с танкистами дрались танкодесантники роты лейтенанта Михаила Мельникова. Вместе с другими стрелковыми подразделениями они мело отсекали вражескую пехоту от их танков, уничижали ее. Решительными действиями, неуемной отвагой отличились при этом отделения автоматчиков комсомольцев Кузьмы Петина и Андрея Люлякова. Тяжело ранило командира взвода автоматчиков лейтенанта Леонида Ивлева. Командир другого взвода, лейтенант Николай Адьюков, с сержантом отнесли его в укрытие. Леонид был в сознании. Жестом попросил, чтобы Адьюков склонился над ним, сказать что-то надо...

— Коля, мы с тобой полгода вместе, в одной роте,— трудом проговорил он, — а вот по душам не потолковали... Все некогда, бои да марши... Моя мама сейчас в Чебоксарах. И сестра там. Чебоксарская, шестьдесят два. Если что, черкни им... — Ивлев начал снимать с себя планшетку.

Прибежали бронебойщики Ткачев и Титенко. Ивлев задержал на последнем уже потухающий взгляд, слабым движением руки показал на свою окровавленную грудь, хотел передать бронебойщику планшет, но уронил на зелю. Все поняли: командир взвода оставил за себя сержанта Александра Титенко.

— Прощай, Леонид Васильевич, наш боевой, друг и командир, — сказал сержант.— Не сомневайся: будем бить извергов и за себя и за тебя!

Из гущи боя идут, поддерживая друг друга, а многие ползут, запыленные, окровавленные тяжелораненые пехотинцы, до которых не успели добраться санитары, вокруг рвутся снаряды, мины, взвизгивают пули. Вот, не обращая внимания на свистопляску огня и железа, тяжело опираясь на снайперскую винтовку, бредет пожилой русоволосый солдат. Гимнастерка его вся пропивалась кровью и кажется черной...

— Эй, герой! — крикнул ему бежавший навстречу Ткачев. — Что же ты маячишь, как мишень на полигоне? Ложись, пережди эту карусель... " Ничего не ответил снайпер. Он доковылял до бруствера окопа, из которого вели огонь автоматчики, обессилено опустился на колени и умоляюще произнес:

— Ребята, возьмите мою снайперскую, она вам пригодится. Лучшая во всем полку... Именная... Пропадет в этом аду. А из нее еще можно столько фашистов...

Снайпер не договорил и, крепко прижав к себе свою спутницу-винтовку, безмолвно повалился на землю...


Взвод противотанковых ружей располагался на стыке двух стрелковых рот. Левее, у края пшеничного поля, установил свое ружье Ткачев. В центре, перед небольшой лужайкой с белеющими кое-где ромашками, занял позицию сержант Титенко, теперь уже командир взвода. А на правом фланге высматривал цели бронебойщик Чурин. Неподалеку вырыли себе ячейки пулеметчики.

Под прикрытием артиллерийского огня, прорвав завесу пыли и дыма, появились вражеские танки. Они шли развернутым строем, прямо на бронебойщиков.

— Танки! — громко предупредил сержант Титенко, не отрываясь от своего ружья. Ему вдруг показалось, что у него задрожали руки. Страх? Волнение? Ответственность?.. Ведь за их спиной — хутор Озеровский, куда оккупантов приказано ни в коем случае не допускать. А он, сержант,— командир взвода...

Бронебойщики выжидали. Можно открывать огонь! Раздались резкие, перекатывающиеся по позиции выстрелы. Танки прут напролом. Ни один не остановился. Не то промахнулись, не то не берут пэтээровские пули броню. Скорее, так...

— Бейте по бортам и гусеницам! — кричит откуда-то слева командир взвода автоматчиков Адьюков.

Один из средних танков, несколько опередив других, шел прямо на Титенко. Уже четырежды выстрелил по нему сержант, да куда там!.. Стальная громадина приближается. И вдруг свернула немного влево — видно, встретила какое-то препятствие.

— Вот это подходяще,— спокойно проговорил Титенко и многозначительно глянул на своего второго номера Василия Григорьева. Сделал подряд два выстрела, теперь уже в борт танка. За башней сверкнул язык огня. Тут же откинулась крышка люка и появилась голова немецкого танкиста. Но она тотчас же исчезла — по башне застрочили автоматчики.

— Пусть поджарятся, — все так же спокойно проговорил сержант Титенко, видя, как огонь охватывает поверхность танка.

Бронебойщики выстрелили еще несколько раз. Остановилась другая машина. Для третьего танка, который уже был в ста метрах от траншей, хватило всего двух патронов. Неожиданно у самого бруствера раздался сильный взрыв. Всех, кто находился рядом, обсыпало комьями земли. Что-то сильно, со звоном, ударило по каске Титенко. Он моментально снял ее, покрутил в руке. Две осколочные пробоины... Один осколок, покрупнее, застрял в каске, второй, пробив ее, не пошел дальше пилотки... Титенко, зачем-то взвесив на ладони горячие еще осколки, бросил их под ноги.

А атакующие танки уже совсем близко. Один остановился метрах в двадцати. И тут почти одновременно под ним разорвались три противотанковых гранаты, брошенные нашими пехотинцами. А вот ползет другой... Сёржанта Титенко обдало жаром и душной, волной гари. Под руками ничего нет, боеприпасы кончились... Гранат тоже нет. Может, у второго номера?.. Повернулся к нему. И тут же осекся. Василий Григорьев лежал на дне окопа. Чуть ниже воротника его гимнастерки алела кровь. Солдат был мертв...

Титенко, пригнувшись, побежал на левый фланг, к Ткачеву. Он заметил, как тот, схватив связку гранат, выскочил из окопа и с силой швырнул ее в навалившуюся и чуть не подмявшую под свою гусеницу бронебойщика вражескую машину. Связка упала на трансмиссию. Ткачев кубарем скатился в какую-то яму, поросшую по краям полынью. Раздался оглушительный взрыв, и плашмя моментально охватило танк. Из открывшегося сразу же люка башни полетели гранаты; они рвались вокруг горящей машины.

— Что, припекло, голубчики? — выкрикнул бронебойщик Чурин и длинно застрочил из автомата по рвавшимися к своему подбитому танку гитлеровцам. Его немедленно поддержали другие бойцы, и фашисты, не добежав до танка, залегли.

Чурин снова схватил свою "бронебойку", выстрелил потом решил схитрить: сделает три-четыре выстрела — меняет огневую позицию. Пусть враг думает, что их, бронебойщиков, тут гораздо больше, чем на самом деле. Вот послал очередную пулю в появившуюся из-за бугра машину и тут только разглядел, что это "тигр". Ругнул себя за бесполезный выстрел, но тут же в недоумении уставился на грозную машину. Она не двигалась. Ходовая часть не тронута, ни дыма, ни пламени, а стоит "тигр" как вкопанный. И огня не ведет! Что же случилось? Ведь его из противотанкового ружья не подобьешь...

А случай произошел, действительно, чрезвычайный. Позже, когда бой закончился, во всем разобрались и загадку разгадали два "профессора" по части танковой техники, два закадычных друга Каток и Шилов. Они сначала осмотрели следы танка, его корпус, а затем открыли люк башни и увидели: казенник орудия изуродован, люлька оторвана, все внутри перемешано и покорежено, экипаж разорван на куски...

А произошло следующее. Видя, что наши бронебойщики не только не утрачивают своей боеспособности, но еще больше наращивают огонь, что они уже сожгли три средних танка и вообще их как будто стало больше (сделала свое дело хитрость Чурина!), экипаж "тигра" решил покончить с ними. И в тот момент, когда заряжающий дослал или начал досылать в канал ствола снаряд, пуля, пущенная Чуриным из противотанкового ружья, неожиданно попала в канал ствола вражеской пушки и, пролетев по нему, угодила прямо в головку взрывателя. Снаряд разорвался, и все в танке, естественно, перевернул.


На поле уже пылали четыре вражеских танка. Дым от них тянулся к рубежу нашей обороны. Близ стрелковых окопов, где пошло в ход много бутылок с горючей смесью, выгорали травы и жнивье. Земные запахи исчезли давно. В горле першило от порохового дыма, горящего железа и тротила. Среди грохота и лязга доносились слабые крики и стоны раненых.

Гитлеровцы совершили артналет на позиции бронебойщиков. Когда он закончился, оказалось, что нет сержанта Титенко. Исчез куда-то…

— Где взводный? — отряхиваясь от крошек земли и пыли, забеспокоился Ткачев. И тут же заметил: рядом, в густом чапыжнике, лежит человек, засыпанный землей.— Саша, это ты? Живой?

Да, это был сержант Титенко. Он ничего не соображал только упрямо, не моргая, смотрел в голубое небо потом, будто освобождаясь от кошмарного сна, встряхнул головой, приподнялся на локтях и потянулся за флягой. Убедившись, что в ней нет ни капли воды, с досадой вновь опустился на землю и потерял сознание, всех фляжки тоже оказались пусты... К Сержанта осмотрели и никаких ран не обнаружили, значит контужен, причем тяжело. Ткачев велел санинструктору Бегову унести сержанта в овраг, находившийся недалеко отсюда, в тылу обороняющихся. Там был несильный родничок, из которого пехотинцы запасались водой.

Доставив сержанта на место, Бегов напоил его ледяной водой, Вскоре Титенко пришел в сознание, но голова его еще сильно кружилась. 

4.

Стойко держалась батарея противотанковых орудий под командованием лейтенанта Макушкина. Ее орудия | занимали огневые позиции по опушке дубовой рощи западнее Озеровекого. Было нестерпимо жарко — и от нещадно палившего солнца, и от беспрерывной работы у пушек. Вокруг копоть и дым, пот заливает глаза, некогда оглянуться на упавшего товарища. И лишь одна цель, как чья-то властная, железная рука, приводит в движение артиллеристов: выстоять, победить, поставить заслонфашистским танкам!

— Огонь! Огонь! — надрывается лейтенант. У некоторых орудий уже осталось по два — три бойца. Ранен подносчик снарядов Орлов из расчета Цыганова.

И вдруг — тревожное, громкое, четко выделившееся грохота боя:

— Уби-и-ит комба-а-ат!..

Лейтенант, закрыв воспаленные глаза, лежал около орудия. Нет, он не был убит. Его тяжело ранило. Двое бойцов отнесли командира к роще и с рук на руки сдали медикам из подъехавшей "санитарки".

— Передайте Оразову, пусть командует батареей,— успел сказать Макушкин и потерял создание...

Спустя час погиб младший лейтенант Иары Оразов. В батарее из офицеров остался младший лейтенант Бандулин...


Бой разгорался все сильнее. Во всех расчетах уже осталось по два, а кое-где по одному человеку на орудие.

Сержант Николай Цыганов занял место наводчика, а наводчик Трофим Федоров, вместо раненого Орлова, подавал снаряды.

— Разве мы не русские?— подбадривал командир расчета своего напарника, а заодно и себя.— Разве не гвардейцы?.. Снаряд! Поживее! Троша, родной, шевелись!..

Наконец наступило минутное затишье.

— Надо маленько поскоблить бороду. А то, чего доброго, не примут на тот свет...

Это сказал младший лейтенант Бандулин — неунывающий балагур, аккуратный и немного щеголь: умудрялся даже при самых неподходящих условиях быть всегда выбритым, со свежим подворотничком, в чистом обмундировании.

Засвистев какую-то татарскую мелодию, он уселся на дно укрытия, оборудованного артиллеристами еще до начала боя, и, намылив подбородок, стал ловко орудовать остро отточенным ножом, заменявшим ему бритву. Цыганов держал ему зеркало. Но закончить бритье офицер не успел. Рядом, около укрытия, разорвалась мина. Зеркало разлетелось вдребезги, а обсыпанный землей младший лейтенант упал на траву, постеленную на дно. Он получил тяжелое ранение в живот... Цыганов остался невредим.


Несмотря на потери, танковые атаки гитлеровцев продолжались. Правда, приближаться вплотную к нашим позициям они теперь остерегались, старались поражать тридцатьчетверки с дальних дистанций.

Не продвинувшись на участке обороны бригады ни на один метр, оставив десятки подбитых и сгоревших машин и устлав поле боя трупами своих солдат, гитлеровцы вскоре прекратили атаку на хутор Озеровский и предприняли попытку взять его с флангов.

В момент короткого затишья сюда на "виллисе" приехал командир корпуса генерал Кравченко. Полковник Овчаренко развернул карту на лобовой броне танка, вынул из кобуры протирку и, ведя ею по карте, стал докладывать обстановку.

— Бригаде грозит окружение,— сказал ой в заключение.

Видя, что командир корпуса покидать бригаду не собирается, Овчаренко деликатно добавил:

— Товарищ генерал, обстановка, как вы сами понимаете, сложная, если не сказать критическая, и вам бы следовало поостеречься. Можете не сомневаться, гвардейцы двадцать первой рубеж удержат и гвардейское Знамя не запятнают.

— А я и не сомневаюсь в этом, — отвечал генерал.— Только рубежи обороны бригады — это одновременно и рубежи обороны корпуса.

— Андрей Григорьевич,— мягко настаивал Овчаренко,— противник нашу оборону обходит. Опасность серьезная...

Командир корпуса внял совету полковника. Прежде чем уехать, предупредил:

— В случае чего — отходить в районы Ясная Поляна и Беленихино.

Когда генерал уехал, комбриг обратился к своему заместителю по политической части:

— Георгий Степанович, каково твое слово?

— Слова прежние, Кузьма Иванович,— ответил Полукаров.— Ни шагу назад. Только надо объяснить гвардейцам обстановку.

— Вот это ты со своими помощниками и возьми на себя.

Подбежал крутолобый, глазастый автоматчик. Голова забинтована, сквозь повязку проступила кровь.

— Товарищ полковник, вокруг нас немцы! — обтирая пилоткой пот с лица, испуганно выпалил он.

— Вокруг нас, говоришь? — зло прищурившись, повторил комбриг.— А может, мы — вокруг немцев? И вообще, кто ты таков? Кто тебя послал с таким докладом?

Автоматчик стал сбивчиво объяснять. Говорил невнятно, путано, и Овчаренко понял, что солдат просто струхнул и самостоятельно рванул в тыл, так сказать, с донесением.

— Вот что, братец, сейчас же бегом — в свой взвод и передай всем, что раз командир бригады на месте, значит бой продолжается.

В одном месте фашисты, действительно, обошли подразделения бригады. Овчаренко навстречу им послал роту танков. Она на некоторое время задержала противника, однако после выхода из строя нескольких ее танков тяжелые вражеские машины продолжали обходить оборону.

Уже село солнце. Багрово-дымная пелена накрыла поля. Бушевавший с раннего утра огненный смерч, унесший немало человеческих жизней, постепенно стал опадать.

Подразделения бригады оказались в полуокружении. Свободным остался единственный узкий коридор — через хутор Озеровский. С разрешения командира корпуса, полученного по рации, полковник Овчаренко снял батальоны с позиций и свел их в две колонны. Первую с танками 149-го батальона повел сам, вторую возглавил командир 152-го батальона майор Феоктистов. Впереди шла разведка — взвод танков с автоматчиками под командованием старшего лейтенанта Андроникова.

Движение колонны не было обычным маршем. На одном из участков требовалось преодолеть зону огня противника. Достигнув ее, автоматчики и пулеметчики открыли яростную стрельбу. Их тут, же поддержали танкисты, временно занявшие боевой порядок.

На этом опасном месте отличился лейтенант Красноцветов. Когда в уже изрядно потемневшее небо взлетала вражеская осветительная ракета, его танк резко останавливался. Гасла ракета — и танк срывался с места. Взвивалась еще ракета, и то место, где только что стояла боевая машина, прошивали трассы снарядов. Но Красноцветова там уже не было! И так несколько раз, пока не преодолели простреливаемый участок. Примеру находчивого лейтенанта следовали остальные командиры экипажей.

Благополучно преодолев зону огня противника, танки на большой скорости устремились дальше. Шли беспрепятственно, пока путь танкистам не преградил глубокий овраг. Майор Феоктистов и агитатор бригады майор Селезнев, ехавшие в одной машине, вместе с механиком- водителем Исаченковым осмотрели подступы к препятствию и нашли наиболее удобный спуск для танков. Спуск был, правда, крутоват, но лучшего поблизости не оказалось.

— Юра, ты виртуоз по части вождения, справишься?— спросил комбат у механика-водителя.

— Не стоять же здесь до утра...— своеобразно ответил Исаченков.

Со всеми предосторожностями танк спустился вниз за ним, так же благополучно, прошли остальные тридцатьчетверки.

На рассвете обе колонны вышли в назначенные районы.


Всех раненых сдали в медико-санитарный взводы. Некоторые — из тех, что пострадали при преодолении обстреливаемого участка,— еще не были перевязаны. Санитар Третьяк и его коллеги буквально разрывались на части.

Впрочем, нуждались в медицинской помощи и медики. В тяжелом состоянии, например, находилась санинструктор Катя Бирюкова. Она была ранена в момент, когда выносила из боя сержанта с раздробленными ногами. Через час после срочной операции, сделанной здесь же, в палатке, она скончалась... 

5.

После частичной перегруппировки 21-я гвардейская танковая бригада вновь вступила в боевые схватки с Противником. Недалеко от села Калинин танкисты вели уряженную дуэль с его противотанковыми батареями, бой длился недолго. Враг не выдержал и начал отходить. Бригада потеряла две тридцатьчетверки, одну из которых зампотеху Катку удалось отбуксировать в район расположения ремонтников.

На исходе второго дня боев полковник Овчаренко собрал командиров подразделений на короткое совещание.

— Гитлеровцы натолкнулись на наш мощный встречный удар,— сказал он.— За два дня боев бригадой уничтожен пятьдесят один танк противника, из них более двадцати тяжелых[13]. Это значит, что наши тридцатьчетверки могут бить новые хваленые танки фашистов за милую душу. Только надо проявлять максимум находчивости и смекалки.

Комбриг дал ряд неотложных указаний относительно предстоящих действий, и офицеры разделения.

На этом совещании не было майора Феоктистова. В последнем бою он получил тяжелую контузию и был отправлен в госпиталь. Командовать батальоном комбриг приказал его заместителю по политчасти капитану Михаилу Ивановичу Прядко.

Бригада была переброшена в район населенных пунктов Чапаев и Раково. Здесь в ходе тяжелых боев противнику удалось обойти позиции танкистов. До сорока тяжелых вражеских машин угрожали окончательно смять их оборону. И только благодаря решительным действиям рот лейтенантов Посаженникова и Безусова врага удалось остановить.

В полдень, во время очередной атаки гитлеровцев, погиб капитан Прядко, так мало покомандовавший батальоном. К его машине подъехал заместитель командира батальона капитан Зудилин. Рядом увидел сержанта Александра Титенко. Еще в предыдущих боях взвод бронебойщиков понес большие потери и, по существу, перестал функционировать как боевая единица. Оставшиеся в живых временно использовались в поредевших танковых экипажах в качестве стрелков-радистов хотя бы для того, чтобы вести огонь из пулемета, подавать снаряды. Опыт в этом деле у них уже был.

— Сержант,— приказал Зудилин, — садись в мою машину на место радиста. Проверь пулемет, магазины.

Дело для сержанта привычное. Только сел, батальон пошел в контратаку. Грохнул пушечный выстрел по замеченной капитаном артиллерийской батарее.

— Видишь, бегут! — крикнул он сержанту.— А ну-ка, еще снарядик!..

— Вижу, вижу! — Титенко подал снаряд и застрочил из лобового пулемета по бегущим гитлеровцам.

Все шло хорошо, пока не налетели вражеские штурмовики. Небольшая бомба угодила на надмоторный люк. Танк остановился, а сержант Титенко все не выпускает из рук пулемета, поливает свинцом бегущих. Увлекшись стрельбой, услышал только, как вздрогнул танк от какого-то удара, и не заметил, когда экипаж покинул машину.

— Ты почему не выскакиваешь? — раздался над его ухом резкий голос капитана.— Решил сгореть?..


Замкомбата ухватил сержанта за воротник и помог ему вылезть из танка. Вокруг — сполохи огня, дымные всплески. Побежали в сторону оврага. Вдруг капитан, будто споткнувшись обо что-то, упал и несколько раз перевернулся.

— Товарищ капитан, вы ранены? — бросился к нему Титенко.

Но капитан был мертв...

На краю оврага, к которому бежал экипаж Зудилина, в вырытых укрытиях находился командный пункт бригады. Титенко, спрыгнув в ближайший окоп, в котором оказался начальник политотдела корпуса полковник Плотников, доложил о гибели заместителя командира батальона. Полковник нервно повел рукой, державшей бинокль.

— Редеют ряды коммунистов...— тихо произнес он.— Документы его взял? Партийный билет?..

В ответ сержант виновато развел руками и тут же, сорвавшись, выскочил из окопа.

— Я сейчас!..

— Стой! Назад! — крикнул полковник, но было уже поздно,

Титенко, прячась в траве, полз назад, к месту, где он оставил погибшего капитана. От разрывов бомб и снарядов земля вздрагивала, как при землетрясении. Вдруг он услышал знакомый голос:

— А ну-ка мигом сюда!

Метрах в трех от него, в большой воронке, лежали заместитель командира бригады по политчасти подполковник Полукаров со своим связным.

— Далеко направился в такую пальбу? Жить надоело?

— Погиб капитан Зудилин, надо партбилет забрать,—тяжело дыша, сказал Титенко.

— Его документы уже у нас,— сообщил подполковник. — А вообще-то, Титенко, это хорошо, что мы с тобой встретились. Сегодня всем партийные документы вручили, а тебя ищем с самого утра.— Он вынул из полевой сумки кандидатскую карточку и протянул ее сержанту.— Поздравляю, Александр Александрович, со вступлением в кандидаты партии. Обстановка, правда, не совсем... Да ведь ее, нужную обстановку, на войне подкараулить непросто. Сам видишь...

— Обстановка, товарищ подполковник, на мой взгляд, самая подходящая,— взволнованно ответил сержант, пряча в карман кандидатскую карточку. Глаза его восторженно блестели.— Такая запомнится на всю жизнь.

— И еще,— добавил он,— заверяю, товарищ подполковник, что звание коммуниста оправдаю с достоинством!

— В этом я не сомневаюсь,— сказал Полукаров.

Бомбежка наконец прекратилась.

— Ну ладно, — проговорил подполковник, — не будем терять время. Нам сегодня еще пятьдесят два гвардейца принимать в партию. Вот только бой закончится... Всего за эти дни подали заявления сто пять человек. Эта тебе, сержант, как коммунисту, знать полезно.— И он кивнув связному, поторопился на командный пункт бригады.

Сержант Титенко, выскочив следом из воронки, побежал в сторону ближайшей рощицы, откуда доносилась стрельба. Его нагнал корреспондент корпусной газеты "Сталинец" старший лейтенант Евгений Никитин. Он любил бывать в этой бригаде. И непременно стремился сам участвовать в танковых атаках.

— Я должен видеть своими глазами, как сражаются танкисты, — говорил он. — Иначе как же писать буду!..

Его неоднократно урезонивали:

— Не лезь в пекло. О наших боевых делах мы сами Тебе расскажем.

— Да еще добавим то, чего не было, — со смехом добавляли другие.

Однако газетчик был неумолим. Приедет в батальон вооружится автоматом, гранатами, фотоаппарат наготове — и с десантниками на танк. Зато, с каким удовольствием читают потом бойцы его яркие, дышащие огнем корреспонденции!

Титенко и Никитин, не добежав до рощи, попали под минометный огонь. Присели на дно пустого окопа.

— Как воюется? — спросил корреспондент.

— Воюется... — неопределенно ответил сержант.— Подбили наш танк. Погиб замкомбата капитан Зудилин...

Мины падали густо и близко. В окоп залетали комья земли.

— Да, гибнут наши ребята, — раздумчиво проговорил Никитин.— Выходит газета с рассказом о подвиге солдата, все читают, а солдата уже нет в живых... Только сейчас был свидетелем гибели одного из ваших механиков-водителей Юрия Исаченкова. А у меня о нем вчерашние записи в блокноте... Комбата Ковалева ранило. Тоже на моих глазах...

С минуту помолчали. Сержант Титенко не удержался,показал старшему лейтенанту новенькую кандидатскую карточку, сообщил, при каких обстоятельствах получил ее. Корреспондент искренне пожалел, что не был с ним в той воронке.

— Какой снимок мог бы получиться! Послал бы в "Красную звезду". А то и в "Правду"...


19 июля 1943 года 149-й танковый батальон атаковал Коровино. Накануне разведка донесла, что там обнаружены три немецких противотанковых орудия и до роты пехоты. Бой был недолгим. С пехотой расправились без труда. А в единоборство с тремя вражескими орудиями вступил танк, в котором ехал старший лейтенант Евгений Никитин. Вскоре орудия замолкли, но - была повреждена и наша машина.

Комбат Дианов, узнав об этом, встревожился.

— Где Никитин? — спросил он у начальника штаба Побережца.

— Я видел, он садился на танк...

— Ах ты голова забубённая!— всплеснул руками командир батальона. — Ведь я же ему не велел...

Срочно подъехал к месту события. Корреспондент "Сталинца" Никитин, неестественно согнувшись, лежал на боеукладке без признаков жизни... Впереди, метрах в двухстах от танка, виднелись два разбитых орудия. Третье стояло невредимое. Его расчет, видимо, ретировался.

— Тяжело переживал Дианов гибель Евгения Никитина. Оба они были сибиряками, не раз мечтали после войны, побродить, пошишковать в раздольных сибирских кедрачах... 

6.

К началу второго этапа боев на Курском выступе бригада пополнилась боевой техникой и личным составом" После мощной артиллерийской и авиационной подготовки её танки и пехота двинулись по маршруту Алексеевка, Триречное и далее на Тимановку, Борисовку, Пушкарное с задачей, обходя опорные пункты врага, перерезать ему пути отхода.

...— Быковский! — позвал к своей машине командира танкового взвода капитан Черняев, назначенный на должность комбата вместо раненого Ковалева. — В Пушкарном надо перехватить дорогу. Возлагаю на тебя.

Развернув карту, он показал лейтенанту наиболее скрытый маршрут.

— Ясно, товарищ капитан! — ответил Быковский.

Через минуту три его танка с десантом скрылись за поворотом дороги. Далее, двигаясь по бездорожью, они неожиданно для противника вышли на опушку леса. До Пушкарного — не более шестисот метров. Там минометы, орудия. Танки, ведя огонь с ходу, устремились вперед. За ними с криками "ура" побежали автоматчики. Неожиданно машина лейтенанта Коротченко остановилась. Из башни показался дымок.

— Костя, прижимайся к лощине! — крикнул ов своему механику-водителю Коростылеву.

Тот, имевший за плечами уже два года войны понимал, где и как надо маневрировать. Танк снова двинулся вперед, только уже по непростреливаемому участку. Сделав три выстрела по месту, откуда велся минометный огонь, машина ворвалась в ближайший двор. Ее появление в деревне вызвало у фашистов переполох. Минометчики бросились бежать, но их тут же настигла пулеметная очередь Вакуленко. Только танк выбрался на улицу, как по нему ударил снаряд. Машина остановилась. Однако снаряд срикошетировал и вреда ей не причинил. Просто оглохший механик-водитель машинально остановил танк, прижав ладонями уши...

Быковский тут же заметил скрытое за сараем орудие.

— Костя! — приказал он, не зная, что механик-водитель не слышит. — Подай назад метров сорок!

Но Коростылев, тоже обнаруживший опасную цель и без команды знал, что делать. Сделав рывок через огород и следующий двор, тридцатьчетверка подмяла под себя вражескую пушку. В тот же момент — второй удар по танку, теперь в левый борт... В машине кто-то застонал. Командир, повернув башню влево, заметил в глубине лесочка замаскированный "тигр".

— Бронебойным! — не своим голосом закричал Быковский.

Грохнул выстрел. Командир снова крикнул:

— Костя, подай назад!

Но машина продолжала стоять на месте. При попадании тридцатьчетверке в борт Коростылеву оторвало правую ступню...

"Тигр" выстрелил вторично. И снова попал. Башня нашего танка наполнилась едким дымом...

—  Всем покинуть машину! — приказал командно и, чувствуя сильную боль в спине, выскочил на борт.— Миша, поторапливайся! — бросил он командиру башни Сугробову, но тот, схватившись за ногу, не мог шевельнутся.

Лейтенант помог Сугробову выбраться, и едва они оказались на земле, как вражеская автоматная очередь прошила ему ногу и руку.

В это время Вакуленко вытаскивал из переднего люка Коростылева.

Быковский, не обращая внимания на свои ранения, начал перетягивать ремнями ноги Коростылева и Сугробова, чтобы приостановить кровотечение. По танку вновь зацокали пули. Четыре танкиста, помогая друг другу, поползли в сад и скатились в большую воронку от авиабомбы. Коростылев потерял сознание.

Бой разгорелся на северной окраине деревни. Туда подошли наши автоматчики. По ним из окна крайней избы застучал пулемет.

— Товарищ лейтенант, разрешите, я его?..— обратился к командиру Вакуленко.

— Валяй! А я пока перевяжу ребят. Да и себя тоже, — тихо сказал Быковский.

Вакуленко, прихватив из танка гранаты, пополз вдоль обросшей крапивой изгороди к огородной калитке. Осторожно подобравшись к избе, он швырнул в окно одну из гранат. Пулемет замолк. Вторую гранату кинул для надежности.

Скоро сюда подоспели две другие машины взвода. Танк лейтенанта Денисова двигался по опушке леса. Ему удалось незаметно подойти к "тигру" и с близкого расстояния расстрелять его.

— Загораем, Николай Никифорович? — спрыгнув на землю, весело спросил Денисов, но тут же осекся, увидев, в каком состоянии был экипаж взводного.

— Как видишь, — скривившись от боли, отозвался Быковский. Он не мог двигаться.

Лейтенант Денисов со своим экипажем и Вакуленко завершили перевязку и подняли раненых на борт танка.

Деревня была освобождена, и путь отступления гитлеровцев на этом участке оказался перекрытым.


Спустя два часа в селе Пушкарном и его окрестностях сосредоточился весь корпус генерала Кравченко. Комкор, объезжая бригады, беседовал с гвардейцами, информировал их о положении на других фронтах, подбадривал бойцов.

В течение ночи и последующего дня танки бригады продолжали вклиниваться в тыл немецко-фашистских войск. Гитлеровцы поспешно отступали колоннами по дороге через Тамаровку на Борисовку и далее на Грайворон, Большую Писаревку. Танкисты, преследуя их по параллельному маршруту, наносили врагу удар за ударом. Выбрав удобный момент, танковая рота Бурцева вместе с десантом врезалась в середину одной из колонн и частью расстреляла ее, а частью передавила гусеницами. В районе Борисовки другое вражеское скопление перемолола танковая рота Загребельного.

Наконец приблизились к районному центру Грайворон. А в это время бригадные разведчики Камышанов, Патрышев, Сайко и Пикулев, во главе со старший лейтенантом Андрониковым, по пятам следовавшие за отступающим неприятелем и следившие за каждым его шагом, притаились в кукурузном поле и в бинокли наблюдали, что делается в Грайвороне. А в нем скапливались колонны немцев, на окраинах маскировались "тигры".

— Все ясненько! Надо срочно доложить комбригу,— сказал Андроников, и вся группа вернулась к своим.

Полковник Овчаренко поблагодарил разведчиков за доставленные сведения и приказал командиру 152-го батальона капитану Черняеву атаковать Грайворон с ходу, пока противник не успел основательно закрепиться.

— А какова моя задача? — напомнил о себе командир 14?-го Дианов.

— Какой нетерпеливый, — беззлобно проворчал комбриг.— У тебя танков мало будешь в моем резерве.— Подумав, добавил: — Не волнуйся, безработным не останешься. А ты, — повернулся он к Харченко, командиру противотанковой батареи, — не отставай от танков. Впереди пусти Цыганова, артиллерист он меткий.

Первым повел свой Т-34 командир роты Николай Загребельный. За рычагами сидел его заместитель по Технической части Николай Каток. Он заменил погибшего Юрия Исаченкова. На окраине Грайворона они метили три закопанных и тщательно замаскированного "тигра".

— Короткий! — скомандовал командир. Загремел выстрел. Потом еще и еще... Со стороны "тигров" — никакой реакции.

— Что за чертовщина! — удивился Загребельный. — Это даже интересно. Ты бьешь по нему, а он в ответ — как рыба.

Все выяснилось позже. Вражеские тяжелые танки были без боеприпасов и горючего, ждали их подвоза, экипажи, заметив приближение наших танков, разбегались. Но несколько "тигров" стояли еще в центре села, за домами. Такие же ли они беспомощные?..

Проскочив мост через Грайворонку, Загребельный остановился, пропустив вперед танки лейтенантов Кузнецова, Псаря, Аршанского ,и Головниченко. Командир роты автоматчиков Мельников приказал взводу Сутулова с отделением Чурина и Петина поддержать танки Кузнецова и Псаря, а лейтенанту Адьюкову с отделением Агеева и Полякова — Аршанского и Головниченко.

И вот тридцатьчетверки, прикрываясь домами, стремились параллельно центральной улице. Она запруда автомашинами, бронетранспортерами. Справа, в липовой аллее, вытянулась колонна танков. Большинство из них стояли без горючего и боеприпасов. Танкисты приготовились с ходу расстреливать все, что на пути, но неожиданно из переулка показалась голова колонны гитлеровских солдат. Они выходили на эту же улицу. Евгений Кузнецов, спрятавшись за постройкой, стал выжидать, пока вся колонна вытянется вдоль нее. Лейтенант Сутулов, тоже наблюдавший со своими автоматчиками шествие немцев, махнул рукой.

— "Пора", — понял Кузнецов.

— Миша,— сказал он механику-водителю Перову,— прискакивай на улицу, делай резкий разворот вправо и жми им навстречу. А ты, Коля,— он тронул за плечо радиста Корягина, — не жалей патронов.

— Сделаем, как полагается, — отозвался Перов.

Одновременно с танкистами открыли огонь автоматчики. Колонна немецких пехотинцев моментально рассыпались. Около двух десятков вражеских солдат остались лежать на месте. Теперь можно ударить по танкам. Евгений, подкравшись к крайнему, выстрелил ему в борт. Увидел, как над мотором показалось пламя. Бежавший к своей машине экипаж повернул обратно. По другим танкам открыли огонь Псарь, Аршанский и Головниченко.

Наши артиллеристы перерезали дорогу, по которой противник пытался вырваться на Большую Писаревку, и били по орудиям, стоявшим вдоль этой дороги, чтобы не дать им возможности развернуться в нашу сторону. Один танк стоял справа, в кукурузе, другой — слева. Но артиллеристы не знали, что они без боеприпасов, и били по ним со всей тщательностью и осторожностью...

Пехота захватчиков тоже спряталась в кукурузе. Танкисты быстро выбурили ее оттуда, а автоматчики уже поджидали затравленных солдат на открытой местности.

Вырвавшийся вперед Кузнецов обнаружил за деревенским садом "тигра", который, двигаясь с места на место, то и дело исчезал из поля зрения лейтенанта.

— Евгений, тебе помочь? — послышался в наушниках голос Псаря.

— Действуй, плану, — ответил Кузнецов, — я справлюсь сам.

Лейтенант Псарь проскочил вперед вдогонку другой вражеской колонне.

Кузнецов, покончил со "своим тигром" и подался за Псарем. Пока ехал, насчитал пять; догоравших легких гитлеровских танков, а автомашин и орудий — и того больше. "Молодец Коля!" — мысленно похвалил он своего друга и попытался связаться с ним по рации. Но Псарь не отвечал. А вскоре увидел дымящуюся тридцатьчетверку. Около нее лежало безжизненное тело командира экипажа...

— Прощай, браток, — тихо проговорил Евгений— поздно подъехал я к тебе...

Надо было разыскать Аршанского и Головниченко. Они дрались где-то на параллельной улице. Она, как и центральная, была забита техникой, усыпана трупами.


— Кузнецов! — услышал лейтенант голос комбата.— На Золочевском шоссе показалась еще одна колонна!

— Миша, гони! — лейтенант указал механику-водителю маршрут.

Колонна, о которой сказал командир батальона, с хвоста прикрывалась "тигром". Поэтому Кузнецов решил не догонять отступающих, а, вынырнув из-за дома, врезаться в середину колонны. Так и сделал. Сбив несколько автомашин с каким-то грузом, тридцатьчетверка Оказалась в двадцати метрах, от вражеского танка. Последовал выстрел. "Тигр", заметив советскую машину начал разворачивать свою башню, но не успел. Получив еще два бронебойных снаряда, он остановился.

С остальной частью колонны расправились другие танки батальона, подоспевшие на помощь своей тридцатьчетверке. Кузнецов стал вызывать Марка Аршанского и Виктора Головниченко. Но ни тот, ни другой не отозвались. И вдруг на его танк вскочил с перевязанной рукой Аршанский.

— Моя машина подбита, — сообщил он, — Головниченко — тоже. Сам Виктор убит, мы занесли его во двор...

Бой продолжался с неослабевающим накалом. Сопротивление противника возрастало. В пятистах метрах от строений МТС, находившейся окраине Грайворона, машина Кузнецова оказалась под огнем трех "тигров" и загорелась. Но и из пылавшей машины лейтенант успел сделать еще четыре выстрела…

— Миша, еще не все кончено! — неожиданно звонко и как будто даже задорно крикнул командир, и механик-водитель Перов понял, что от него требовалось. Он тут же направил объятый пламенем танк на ближайшего "тигра"... Однако слабы оказались нервишки гитлеровских танкистов. "Тигр" резко свернул в сторону…

В тридцатьчетверке находиться больше было нельзя. Когда экипаж покидал машину, автоматная очередь пробила руку командира башни Усанова. Сделать немедленную перевязку не представлялось возможным, танкисты бросившись в кукурузу, поползли в сторону МТС…

Не удалось выйти живым из боя лейтенанту Евгению Кузнецову... Но и фашисты дорого заплатили за его жизнь.

В бою за город Грайворон героический экипаж подбил шесть немецких танков, в том числе три "тигра" и одну "пантеру", а также много другой боевой техники.

Весь экипаж был награжден. Самому командиру экипажа посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. 

7.

На рассвете следующего дня полковник Овчаренко вызвал капитана Дианова на командный пункт бригады.

— Обещал тебе работу, комбат,— сказал он. — Вот и получай. Немцы, как видишь, покидать Грайворон не собираются. Там "тигры", и твоим "малюткам" семидесяткам их не одолеть. Комбриг расстегнул свой планшет. — Надо овладеть населенным пунктом Безымянный и перерезать шоссе на Золочев по которому неприятель вырывался вчера и рвется сегодня. Начальник разведки в твое распоряжение выделит своих храбрецов.— Полковник кивнул в сторону Андроникова.

...Легкие танки Т-70, минуя перелески и небольшие болотца, вышли на полевую дорогу, по сторонам которой шумела созревшая рожь. Остановились. Пока комбат наблюдал в бинокль. Побережец сорвал несколько налитых колосьев, растер их в ладонях.

— Хлеб уже просит жатвы… — задумчиво проговорил он. В глазах его было столько печали...

Дианов опустил бинокль.

— До Безымянного около километра,— сообщил он и тихо скомандовал: — По машинам!

Тем временем вернулся один из разведчиков. Он доложил, что на южной окраине селения—ни одной живой души, противник замечен на другом конце Безымянного, туда подались оставшиеся разведчики.

— Иван, поезжай на танке Пономарева к крайней хате,— сказал комбат начальнику штаба Гаврюшенко,— Если все спокойно, дашь сигнал.

Через несколько минут Гаврюшенко с тремя танками подъехал к южной окраине деревни. Бойцов тотчас же окружили дети, потом вышли и старые.

— Наши! Наши! — кричала детвора.

Старики начали угощать — кто огурцами, кто початками вареной кукурузы.

Гаврюшенко махнул рукой не отрывавшему от глаз бинокля Дианову.

— Большое спасибо, родные, только некогда нам угощаться,сказал он сельчанам.— Лучше скажите, есть ли в селе немцы?

— Есть, дяденька. Тильки не дюже богато,— выступил вперед шустрый, с измазанной щекой малёц лет десяти. — Совсем недавно на той стороне водой из ручья обливались.

— Много их?

— Не-е-е. Длинная пушка да три автомашины с трактором. Сам бачив.

— А может, чего не добачив?

— Вы его не слухайте, товарищ командир, — вступил в разговор сухощавый, весь седой, небритый старик. — Чего он понимает!.. Тут хозяйственники какие-то, на серверной стороне. Автомашин с дюжину у них, есть зенитки на тягачах...

Подъехал Дианов с остальными танками. Из ближайшего огорода вышли запыленные, все в поту, разведчики. Их доклад в основном совпал с сообщением старика.

Бой длился не более двадцати минут. Оглушительные пушечные выстрелы и автоматные очереди взорвали тишину. Комбат услышал в наушниках голос Пономарева:

— Мы — на северной окраине!

Дианов устремился туда. Навстречу ему шли два больших, теперь уже трофейных, немецких грузовика. За рулем одного из них сидел капитан Гаврюшенко, за рулем другого — Побережец. Машины были до отказа загружены продуктами.

— Направляйтесь в штаб бригады,— приказал комбат.

Командир батальона Дианов доложил полковнику Овчаренко, что в населенном пункте Безымянном разгромлен тыл какой-то части. Уничтожено пятнадцать автомашин, захвачены зенитные орудия с тягачами и боеприпасами. Несколько десятков вражёских солдат и офицеров убиты, имеются пленные, шоссе на Золочев перерезано.

— Рубеж держать до подхода бригады, — выслушав его, коротко приказал комбриг.

Гитлеровцы, находившиеся между Грайвороном и Безымянным, поняли, что почти полностью окружены. Всю ночь пытались вырваться на шоссе, ведущее в Золочев, но, встретив огонь танков Дианова, откатывались назад. На следующее утро, едва забрезжил рассвет, два бронетранспортера на большой скорости вновь попробовали проскочить танковые заслоны. На их бортах сидели по 25—30 гитлеровцев. Свой рывок они сопровождали отчаянным огнем из зенитного пулемета и автоматов. Но тут же нарвались на огонь танка Николая Пономарева. Зенитный пулемет расстрелял сержант Андрей Люляков. Немцы повернули вправо, однако тут им преградили путь танковые экипажи Ктитарева и Тарасевича. Кто-то из бойцов несколько раз громко крикнул:

— Хенде хох!

Перепуганные, отчаявшиеся гитлеровцы высыпали из машин и подняли руки. Их немедленно разоружили, посадили в те же бронетранспортеры и в сопровождении танка лейтенанта Пономарева и группы автоматчиков погнали в штаб бригады, в Березовку.

Предприятие это было, в общем-то, несколько необдуманное и рискованное и едва не привело к нежелательным последствиям.

Увидев два натужно ревущих желто-полосатых бронетранспортера, набитых вражескими солдатами, часовой, охранявший один из подступов к штабу, что есть мочи заголосил:

— Немцы! Немцы! — и лихорадочно застрочил из автомата.

Недалеко от штаба бойцы роты управления получали завтрак. Услышав голос часового, а затем увидев чужие бронетранспортеры, бросились в траншею и изготовились к бою. Кухня, прицепленная к полуторке, куда-то скрылась, будто ее и не было.

Как ни кричал стоявший на башне танка лейтенант Пономарев, чтобы не стреляли, тревога не утихала. Хорошо, что командир роты лейтенант Бельдинский заметил рядом с немецким водителем своего подчиненного помкомвзвода старшину Ефима Камышанова и быстро успокоил воинственно настроенных бойцов.

И все же пять пленных солдат оказались легко раненными. "Работа" часового...

Позже комбриг крепко отругал Дианова за столь легкомысленно организованный конвой.

Новую атаку на Грайворон возглавил командир батальона капитан Черняев. За ночь гитлеровцы сумели некоторые свои танки заправить горючим и пополнить боеприпасами. Сопротивлялись ожесточенно...

В городском парке у них находилась ремонтная база. Сюда стекалась разбитая нашими войсками под Белгородом и Курском вражеская техника. Сейчас в парке насчитывалось несколько десятков "тигров", "пантер", Т-4, штурмовых орудий. Благо, большинство из них не были еще восстановлены, а отремонтированные стояли без горючего и боеприпасов. Не оказалось и экипажей. Когда к базе приблизились тридцатьчетверки, ремонтники разбежались.

Атака батальона, которую со знанием дела поддержали артиллеристы, получилась решительной и дерзкой. Об этом свидетельствовали результаты. На счету командиров танков Долгополова и Безусова, например, было по нескольку подбитых вражеских машин. Одно лишь орудие Цыганова подбило три средних танка. А всего за один день 7 августа батальон расстрелял 10 "тигров" и множество автомашин. 11 "тигров" и 18 тяжелых орудий были захвачены в исправном состоянии.

Грайворон был освобожден полностью[14]

8.

Днем 19 августа гитлеровцы пошли в наступление. Бои развернулись в районе населенных пунктов Бугроватое и Продолговатое. Погода стояла ясная. Авиация противника, его орудия и минометы наносили по нашим боевым порядкам ощутимые удары.

Полковник Овчаренко вынужден был двинуть бригаду на прежние позиции. Ночью совершили обходный маневр, а на рассвете танкисты ворвались на южную окраину Пархомовки. Бой здесь продолжался целый день. Тяжелораненого комбата старшего лейтенанта Черняева заменил майор Иван Петрович Белозеров. Подразделения бригады понесли немалые потери. Но непросто отделался и противник. Одних только танков оставил на поле боя два с половиной десятка!

Наша разведка во главе с капитаном Андрониковым следила за каждым шагом противника, своевременно разгадывала его намерения. Вот поступило очередное донесение от капитана: в районе Павловки немцы зарывают в землю танки.

"Пока не закрепились, надо атаковать!" — решил полковник Овчаренко.

Отданы необходимые распоряжения, и вот уже тридцатьчетверки, миновав небольшую возвышенность, по равнине пошли в атаку. Однако закопанные на двух продолговатых холмах тяжелые танки врага мощным огнем остановили их продвижение. Ничего не скажешь — местность выгодна для обороны и неудобна для атаки... Пришлось отойти.

Вскоре на командный пункт бригады приехал генерал Кравченко. Полковник Овчаренко доложил обстановку, сообщил, что батальоны несут большие потери…

Как бы в подтверждение его слов прибывший на КП начальник штаба батальона Гаврюшенко доложил:

— Убит комбат майор Белозеров.

— Н-да...— только и сказал генерал. Вдруг он тронул за плечо Гаврюшенко и, не опуская рук, в течение нескольких секунд смотрел ему в лицо. В словах начальника штаба он без труда уловил неистребимый для многих украинцев мягкий акцент. Спросил, перейдя на украинский:

— Дэ я тэбе бачыв?

— Вы меня, товарищ генерал, в свое время направили в сто сорок девятой, к Григорьяну, а в настоящее время я в сто пятьдесят втором танковом батальоне.

— Я так и знав, що из тэбе выйдэ добрий танкист. Йды поближче. Дывысь,— генерал сделал карандашом дугу на карте снизу Павловки и опять посмотрел на Гаврюшенко.— Трэба зайты им в тыл. Разумиешь?

— Разумию, товарищ генерал! Долбануть фашистов с тыла!

...Танковая рота Бурцева уже вела огонь по противнику с закрытых огневых позиций.

— Бурцев, на высоту не ходи, сгоришь! — предупредил его Гаврюшенко.

Рота осталась на месте. А несколько танков Загребельного, а также машины лейтенантов Хабычева в Дроздова, пройдя 18 километров в обход, появились за Павловкой, в тылу немцев, и почти в упор стали расстреливать закопанные "тигры". Последовала атака и с фронта.

Там оказалось два десятка тяжелых вражеских танков, и все они были подбиты или сожжены. Несколько дней спустя танкисты вместе с автоматчиками уже сражались в районе хуторов Зайцевский и Тарасовский. За короткое время они с боями прошли свыше ста километров.

Бригада устремилась к Днепру...


В начале октября 1943 года погода стояла теплая, солнечная — настоящее бабье лето. А по ночам воздух очищался, свежел. И именно в такие ночи наиболее отчетливо доносился далекий гул развернувшегося на Правом берегу Днепра грандиозного сражения.

...На станцию Бровары прибыл эшелон с танками бригады. Танкисты быстро разгрузились и, совершив небольшой марш, сосредоточились в лесу восточнее Летки.

На широкой поляне выстроились экипажи около своих машин.

Комбриг Овчаренко стал обходить их. Подошел к танку младшего лейтенанта Манаки Курманбаева. Тот с докладом замешкался, потому что переругивался в это время с командиром соседнего экипажа.

— Вы почему не докладываете? — строго спросил его полковник.

— Потому что глаза смотреть надо! — запальчиво бросал Курманбаев, вовсе не задумываясь о том, что командир бригады эти его странные слова примет на свой счет. Да так оно и было на самом деле. — Глаза не видел, да?..— И тут же спохватился, доложил комбригу по форме.

Лицо младшего лейтенанта выражало крайнее огорчение. Оно почти пылало гневом. Несколько позднее Овчаренко узнал, в чем дело.


Перед самым построением один из танков при развороте раздавил лежавшую на траве балалайку Курманбаева. Ее подарила ему еще в сорок первом за оказанную помощь во время вражеской бомбежки одна ленинградка. В течение двух лет ней он через бои этот дорогой для него подарок. Тренькая: на ней в часы затишья, часто пел под собственный аккомпанемент любимую песню:

Ты уедешь к северным оленям,
В жаркий Казахстан уеду я...

— Мой балалайка играть на Красной площадь, он будет играть на Берлин,— нередко говорил он боевым товарищам, сверкая своей широкой белозубой улыбкой.

Теперь, оставшись без дорогого для него памятного подарка, был очень расстроен. И с докладом конфуз, получился...

Полковник заглядывал в башни, у некоторых машин бегло осмотрел моторные отделения. Везде образцовый порядок. После этого накоротке собрал офицеров ротного и батальонного звена, недолго посовещался с ними, а в заключение сказал:

— К нам прибыло замечательное пополнение. Замечательное! С такими танкистами можно выиграть любую схватку с врагом. А схватки предстоят жаркие, причем, теперь уже в условиях лесистой местности. Первым делом должны переправиться через Десну, а затем и через Днепр.

Части 38-й армии, форсировав Днепр в районе Лютежа, заняли небольшой плацдарм. Отбивая непрерывные контратаки гитлеровцев, бойцы несли большие потери. Они остро нуждались в танковой поддержке. Но на пути к Днепру серьезным препятствием была река Десна. На постройку моста для переправы танков требовалось не менее 8—10 суток. А за это время можно было лишиться столь дорогой ценой завоеванного плацдарма. Командование корпуса решило танки переправить вброд. Такое место было найдено в районе деревни Летки. Ширина Десны здесь не превышала двухсот восьмидесяти, а глубина — двух метров.

Танкисты приступили к подготовке машин к движению по дну реки. Все щели, люки, жалюзи и погоны башен законопачивали паклей, пропитанной солидолом или смолой, задраивали промасленными брезентовыми ковриками. Доступ воздуха в двигатели обеспечивался через люки башен, а выход отработанных газов — через брезентовые рукава, которыми удлинялись выхлопные трубы.

В полночь 4 октября 1943 года началась переправа через Десну. Первыми вывели тридцатьчетверки на противоположный берег старшие техник-лейтенанты Каток и Старцев. За ними, по очереди, выбирались из мутной воды машины механиков-водителей Уткина, Фролова, Гадалова...

Таким образом, впервые в практике Великой Отечественной войны 65 танков 5-го гвардейского Сталинградского танкового корпуса преодолели по дну глубокую водную преграду.

После Десны бригаду полковника Овчаренко ожидала другая, еще более серьезная водная преграда — Днепр. Находясь в лесу западнее Нижней Дубечни и готовясь к его форсированию, многие танкисты написали на бортах своих машин: "За Радянську Украину!"

Глава пятая ОТ ДНЕПРА ДО ГРАНИЦЫ 

1.

Глухо рокотали седые волны Днепра. На обоих его берегах около двух недель не затихали тяжелые бои. С конца сентября на многих участках правого берега наши части захватили и расширяли плацдармы.

Разведчики и саперы бригады, выйдя к Днепру, выбрали наиболее удобные для переправы места. Подготовили табельные средства. А в основном, конечно, расчет был на подручные. Из бревен, жердей, досок сколачивали плоты и плотики, подкатывали к воде толстые сухие бревна, туго набивали плащ-палатки сеном, соломой.

В три имевшиеся резиновые лодки командир разведвзвода лейтенант Павел Пылкин погрузил боеприпасы, продовольствие. На них посадил по одному гребцу.

— Соблюдать строжайшую тишину,— предупредил он своих бойцов.— Даже если ранят, то чтобы без крика и стонов. Набраться терпения...

Спустили плот. На нем — ни одного человека. Только стрелковое оружие и автоматы.

Темной ночью отошли от берега. Три человека одной рукой держались за плот, а другой старательно гребли.

Потребовались колоссальные усилия, чтобы при сильном встречном ветре, в гимнастерках (шинели оставили на берегу), брюках и сапогах, да еще в касках, преодолеть широкую, нередко вскипавшую от разрывов снарядов и мин реку. Наконец под ногами почувствовали твердую почву.

Разведчики зацепились за "пятачок". Вскоре сюда переправилась стрелковая рота. Кусочек родной прибрежной земли, отбитой у врага озарился всплесками взрывов, покрылся сетью трассирующих строчек. Появились первые потери: погиб комсорг батальона Воронков, прибывший с разведывательной группой, осколком и пулей тяжело ранило сержанта Батракова. Вслед за ним тяжелое ранение получил командир роты, и лейтенант Пылкин принял командование ею на себя. За день боя отразили пять вражеских контратак…


С рассветом обстрел участка форсирования усилился, явилась вражеская авиация. От разрывов бомб и снарядов кипела вода. То тут, то там разваливались, окидывались лодки, взлетали на воздух остатки плотов. Крики и стоны людей тонули в сплошном, непрерывном грохоте...

…Паром, на котором стоял танк лейтенанта Жигульских, коснулся дна и остановился.

— Быстро съезжай! — поторопил танкиста возглавлявший переправу офицер.

Машина, погрузившись по башню в воду, медленно выбралась на берег. Там ее встретил командир батальона старший лейтенант Сергей Волков[15], который переправился на правый берег первым рейсом. Он указал лейтенанту место сосредоточения батальона предупредил:

— Рядом, в кустах, — раненые. Ожидают отправки на левый берег. Осторожно, не подави...

За ночь успели переправить восемь танков. Рано утром следующего дня, когда рассветный прохладный ветерок чуть тревожил над рекой белесый туман, переправа танков возобновилась. Наша артиллерия вела мощный огонь по противоположному берегу, что, к сожалению, ничуть не ослабило обстрела переправы противником.

Первым переправлялся танк лейтенанта Пелевина. Рейс получился неудачным. Почти перед самой разгрузкой от разорвавшегося поблизости снаряда паром сильно качнуло, и танк сполз в воду. Поврежденный осколком стальной трос оборвался, и паром понесло течением. Работавший в группе разгрузки бригадир по ремонту танков старший сержант Михаил Фролов бросился с берега в холодную воду, догнав паром и подал конец троса на катер.

Переправа возобновилась. Танки, один за другим, с ревом разбрасывая гусеницами черную грязь, по изрытой снарядами луговой дороге шли туда, где сосредоточились переброшенные ночью машины. Противник обеспокоился не на шутку. Взлетели в небо десятки его сигнальных ракет, усилила огонь со стороны Лютежа тяжелая артиллерия. Беспрерывно ревели "ишаки". В сопровождении штурмовых орудий выползли вражеские танки, однако они были остановлены танкистами взвода лейтенанта Гришина.

Лес, где сосредоточился танковый батальон старшего лейтенанта Волкова, сильно обстреливался со стороны Лютежа. Враг бил в основном болванками. За несколько часов здесь словно ураган прошел, но ни один танк не пострадал.

Приехал командир бригады. Вызвав к своему танку старшего лейтенанта Волкова и помощника начальника штаба по разведке Андроникова, он достал из планшетки карту и, водя по ней пальцем, сказал:

— Ночью необходимо разведать противника в районе Лютежа, выйти во вражеский тыл и взять "языка". Днем наметить наиболее удобный маршрут. О действиях нашей разведки командир стрелкового полка, удерживающего участок на вашем пути, будет предупрежден.

Выполнение разведывательной задачи было возложено на танкистов роты старшего лейтенанта Шпаковского. Общее руководство группой осуществлял капитан Андроников.

Этого стройного, быстроглазого и на вид скромного молодого офицера танкисты из нового пополнения пока не знали. Видели только, как он после разгрузки несколько раз обошел экипажи, разговаривал с механиками-водителями.

Когда выделенная группа была представлена Андроникову, кто-то из новичков шепотом спросил у соседа:

— Кто он, этот капитан? — Это наш Лихой, — уважительно ответили ему.

— Что, такая фамилия?

— Нет, его фамилия Андроников, Николай Григорьевич. Мы его прозвали Лихим, за смелость в разведке.

Глубокой ночью разведчики лесом, на трех машинах, проникли в тыл противника. Установили места расположения его огневых точек, состав подразделений. В роще недалеко от Лютежа учинили полный разгром всего, что находилось в ней вражеского. Действия был" настолько стремительными, что гитлеровцы не успел" оказать существенного сопротивления. Огнем и гусеницами танкисты уничтожили шесть орудий, пять шестиствольных минометов. Экипаж командира роты расстрелял много живой силы.

Теперь разведчикам надо было торопиться с возвращением, пока противник не пришел в себя от неожиданного удара. На бортах их танков лежали трое наших, раненых и двенадцать пленных.

Чтобы сократить маршрут, танки выскочили на открытое поле. Там раздавались автоматные и пулеметные очереди. Не зная, кто в кого стреляет (наши далеко, и бьют, похоже, не по танкам), командир направляющей машины спросил;

— Товарищ капитан, а если нам... через Лютеж?

— Лютежа не найдешь, сровняли с землей. А в такую темень и подавно. Продвинься метров сто и остановись, надо осмотреться и выяснить обстановку,— ответил Андроников.

Когда первый танк остановился, капитан с одним бойцом решил пройтись вперед. Прошли метров тридцать и вдруг услышали окрик:

— Хальт!

Перед ними из темноты возникли два фашистских автоматчика. "Засада!"— мелькнуло в голове у капитана. Мгновенно взяв автомат на изготовку, Андроников длинной очередью уложил обоих солдат и вместе с сопровождавшим его бойцом бросился назад к танкам. Машины, натужно ревя двигателями, рванулись, насколько этому позволяла темнота, через поле. Вслед им ударили немецкие орудия...

Разведчики возвратились благополучно. Командир бригады похвалил их за удачную вылазку и смелые действия. На допросах пленные поначалу упрямились, но оказавшиеся среди них несколько итальянцев рассказали все, что знали. 

2.

На правом берегу Днепра наши танкисты встретились с новыми условиями ведения боев в лесистой местности. Враг имел очень выгодные рубежи обороны. Он держал в своих руках все господствующие высоты, коше были до предела насыщены артиллерией и минометами. Такие высоты в основном сосредоточились в Районах Старо-Петровцы и Ново-Петровцы. Они возвышались над долиной, тянувшейся на десятки километров по правому берегу Днепра. С них противник вел обстрел переправы и дороги, ведущей на Лютеж.

Задача бригады и заключалась в том, чтобы, взаимодействуя со стрелковыми частями севернее Лютежа, прорвать там оборону противника и выйти ему в тыл селу Ново-Петровцы.

На лесных дорогах и просеках противник соорудил широкие завалы, противотанковые рвы, заложил фугасы по 80—100 килограммов взрывчатки в каждом. Кроме того, гитлеровцы устраивали засады с применением большого количества танков, штурмовых орудий.


Ясным осенним утром началось наше наступление. Ганки шли колоннами через лес. В течение дня, преодолевая мощные узлы сопротивления, завалы и другие препятствия, продвинулись в глубь вражеской обороны всего лишь на пять километров.

На следующий день наступление продолжалось.

Погода с утра вновь выдалась солнечная, на небе — ни облачка. Теплый легкий ветер шевелил на березах остатки не опавших золотисто-оранжевых листьев.

Головную походную заставу возглавлял лейтенант Трубенков.

Просеку, по которой двигалась колонна, противник ночь еще более укрепил — заложил дополнительные фугасы, подтянул противотанковые средства и пехоту. Едва прошли километр, как впереди послышались орудийные выстрелы. Это вступил в бой лейтенант Яков Степанов. Метким огнем он разбил два орудия. Но фашисты успели по перпендикулярно пересекающей просеке выкатить еще две пушки.

— Павлушин! Сверни вправо в кустарник и дави! Аты, Изофенко, работай пулеметом! — распорядился по танковому переговорному устройству.

Немцы, успев развернуть только одно орудие, в страхе разбежались. Павлушин успел подмять одно — ближайшее, не подготовленное для ведения огня. Но тут ко второму подбежал офицер. Выстрелом в упор он остановил наш танк как раз на пересечении просек.

— Изофенко, выйди через люк запасного и взгляни, что с танком,— приказал Степанов радисту-пулеметчику.

По броне щелкали пули. Все же Изофенко осмотрел машину и, вернувшись, доложил, что полетел левый ленивец, рассыпана гусеница. "Значит здесь в лесу, не отремонтировать", — с горечью подумал командир.

— Всем пока оставаться на местах,— распорядился он.— Гранаты — по карманам, приготовить автоматы. Быть в готовности драться, пока не кончатся боеприпасы!

И лейтенант принялся бить из пушки и пулемета. Теперь приходилось вести огонь в трех направлениях — прямо перед собой, вправо и влево вдоль просек.

В это время основные силы бригады продолжал" движение. Танкисты услышали в наушниках, как лейтенант Трубенков передал по рации прямо комбригу:

— Впереди — противотанковый узел. Степанов подбит. Веду огонь...

Овчаренко ответил:

— Сбить противника, продвигаться вперед!

Не прошло и пяти минут, как страшной силы взрыв потряс лес. Шедший несколько в стороне танк Курманбаева вспыхнул. Экипаж покинул машину. Но огонь на танке погас быстро. Вокруг загорелись трава, кусты, все заволокло дымом. В него с ходу, как в густой прибрежный туман, вскочил взвод лейтенанта Николая Семенцова.

— Обойти Курманбаева слева и — вперед! — скомандовал он подчиненным.

Его механик-водитель Жданов, разворачиваясь между двумя толстыми соснами, на миг остановился, и в это время послышался стук чем-то металлическим по башне.

— Николай, выйди! — послышался голос командира роты Семенова.

Семенцов спрыгнул на землю. В клубах дыма различил ротного. Рядом с ним стояли командиры других танков.

— Двигаться дальше нельзя: фугасы,— сказал Семенов. — Пойдем посмотрим, что там случилось.

На месте танка Трубенкова — груда искореженного металла. Трудно даже представить, что это был танк. Острые, рваные обломки, диски фрикционов, траки... Изуродованное тело Трубенкова нашли в лесу в десяти метрах от места взрыва. Узнали его по лейтенантскому погону на сохранившемся левом плече да значку парашютиста с цифрой "18" на лоскуте гимнастерки... Рядом лежал обугленный командир взвода автоматчиков младший лейтенант Петрухин. Из других членов экипажа никого не нашли...

Прибежал с разведчиками Андроников и сообщил, что вся просека забита фугасами, миноискатели применить нельзя, так как взрывчатка вложена в деревянные ящики.

Обо всем этом доложили по рации полковнику Овчаренко. Командир бригады приказал старшему лейтенанту Волкову повернуть батальон обратно и продолжать наступление по другому маршруту.

Экипаж Степанова, не покидая подбитого танка, Сражался до наступления темноты. Как ни старались фашисты поджечь его машину, это им не удалось. Правда, они разбили ходовую часть и вывели из строя лобовой пулемет. Когда кончились боеприпасы, танкисты присоединились к нашей пехоте. Вскоре Степанов получил пулевое ранение.

Позади машины Степанова стоял с обгоревшим корпусом и погнутой пушкой танк Курманбаева. Все члены экипажа, кроме командира, были ранены вражескими автоматчиками.

— Проверь, работает ли мотор, а я разыщу Степанова, — сказал Курманбаеву оказавшийся рядом зампотех роты старший техник-лейтенант Машкин и побежал на поиски.

В лесу было уже темно. Изредка взлетали ракеты, ослепляя глаза, в гуще леса беспрерывно трещали автоматные очереди.

— Степанов! Степанов! Где ты? — несколько раз крикнул Машкин.

Постучал в его танк, но никто не отозвался.

В это время две девушки — санитарки из мотострелкового полка — вели Степанова, уже перевязанного, к машине.

— Галя! Кто-то маячит около танка, — испуганна проговорила одна из них.

Галя, долго не думая, выпустила по танку длинную очередь.

— Ты погоди, может, наш,— запоздало предупредил ее Степанов.

Машкин, услышав очередь, камнем упал на землю. Но он услышал не только автоматную очередь, но и голос разыскиваемого им танкиста.

— Яша! — позвал он, подняв голову.— Степанов! Где ты? Я — Машкин.

— Я здесь! — отозвался лейтенант.

— Какого тогда лешего строчишь по своим?

— Это девчата. Думали, фашисты...

— Севастьян не узнал своих крестьян! — заворчал зампотех, поднимаясь на ноги и отряхивая с колен землю.— Твои все живы? — спросил подошедшего Степанова. — Позови их быстро сюда. Сам-то можешь передвигаться? — И кольнул взглядом девушек, поддерживавших лейтенанта с обеих сторон.

— Могу... — обронил Степанов, неуверенно высвобождаясь из опеки санитарок.

— Ну и порядок,— одобрил Машкин. Повернувшись в сторону невидимой в темноте машины Курманбаева, крикнул:

— Манак, где Павлушин? Твой танк будем эвакуировать.

— Он уже сидит машина, — отозвался командир экипажа и скрылся в танке сам.

Тридцатьчетверка тронулась с места, а через пару секунд раздался сильнейший взрыв, несколько, правда, слабее того, первого... Старшего техника-лейтенанта Машкина и санитарок взрывной волной отбросило в сторону. Степанова тяжело ранило вторично. Находившиеся в танке командир и механик-водитель погибли...

Еще утром, перед атакой, Миша (так, на русский лад, звали бойцы Курманбаева) спрашивал у Бориса Гладкова (это он тогда проявил неосторожность и раздавил танком балалайку друга казаха):

— Боря, где обещанная твой балалайка? Каждый день будет близко Киев, на чем буду играть на Крещатик?

Храброму командиру, любимцу всего батальона, так я не удалось осуществить свою заветную мечту... 

3.

Двигаясь по другой, довольно широкой, просеке, танкисты догнали большую колонну гитлеровцев. В результате короткого боя весь лесной коридор оказался забитом раздавленными, сожженными автомашинами, тягачами, кухнями. И снова — вперед. Теперь нашу колонну возглавлял со своим взводом стройный, с черной шевелюрой и певучим голосом лейтенант Грищенко. Выскочили на лесную поляну и напоролись на вражескую засаду.

— Товарищ лейтенант, справа, в кустах, самоходки!— доложил механик-водитель Герасимов. — Вижу, вижу! — отозвался Грищенко.

Лязгнул затвор. Короткий резкий удар. Столб черного дыма поднялся над немецкой машиной-орудием. Она все же отошла задним ходом в глубь кустарника. Два выстрела по второму штурмовому орудию. Похоже, же угодил в цель. От пулеметной очереди радиста-пулеметчика Головкина две черные тени распластались в кустах около самоходки. Лейтенант взял на прицел третью, но враг опередил его. Снаряд ударил по танку. через несколько секунд — второй. Боевое отделение моментально заволокло дымом...

— Убило лейтенанта! — выкрикнул башенный стрелок Волков.

Командир взвода, сникший, весь окровавленный, медленно сполз с сиденья на боеукладку...

— Тушить пожар! — Это голос механика-водителя Герасимова.

Сорвав огнетушитель, задыхаясь в дыму, он с лихорадочной поспешностью начал выбрасывать горящие предметы. Быстро заткнули пробоину в баке с горючим.

Наконец пожар в танке удалось погасить. Вытащили убитого и обгоревшего лейтенанта. В этот момент на борту начали гореть ящики со снарядами. Их тут же бросили на землю, засыпали землей.

Танк под огнем противника был выведен своим ходом в ближайшее укрытие.

Командир танка Борис Гладков сумел беспрепятственно приблизиться к штурмовым орудиям и три из них подбил. Остальные, снявшись с засады, скрылись в лесу.

— Сколько у тебя автоматчиков на танке? — опросил у лейтенанта Семенцова командир роты.

— Было пятеро. Двух, раненых, отправил.

— Вот тебе еще два человека во главе со старшим сержантом Титенко. Пойдешь в головной походной заставе.

Семенцов быстро пробежал глазами по карте. Полевой стороне просеки на протяжении километра тянулись молодые сосновые насаждения, толщина деревьев не более 10—15 сантиметров. Далее — такие же насаждения по правой стороне. Потом — продолговатая лесная поляна. "Значит, жди там сюрприза,— подумал он.— К тому же, просека может быть заминирована". Решил двигаться прямо по насаждениям. Захлопнул люк командирской башни и, включив переговорное устройство, сообщил экипажу:

— За нами идет Левкин, потом — Васильев, а за ними все остальные. Не отвлекаться, внимательно смотреть в оба: идем первыми! А ты, Идрисов, как заметишь серо-зеленый лапсердак — пали без доклада и команды. Тебе, Саша,— предупредил командира взвода автоматчиков,— придется пока со своими "гренадерами" бежать галопом за танком метрах в тридцати. Будем ломать деревья. Не попадай под струи пулеметных очередей задних танков. В общем, сообразуйся с обстановкой.

За танком Семенцова двинулись машины головной походной заставы, а вслед за нею, на небольшом расстоянии, потянулась и вся колонна. Прошли не более километра, и уже получил "работу" Идрисов. Его пулемет дал несколько длинных очередей по кустарнику, в котором он заметил большую группу вражеских солдат. Видя, что на них движется танковая колонна, гитлеровцы разбежались.

Откуда-то вынырнули на просеку командир мотострелкового батальона майор Недайводин и капитан- разведчик Андроников. Откинув люк башни, Семенцов крикнул им:

— Залезайте в танк — зацепит шальная!

Но они только махнули рукой, показывая вперед, и скрылись в лесу.

Продвинулись еще километра на два. По пути механик-водитель Жданов подмял две пушки. Их расчеты, сделав два-три выстрела по переднему танку и не сумев попасть в него, убрались подобру-поздорову.

Впереди уже светлеет. "Значит, близка та самая лестная поляна, где можно ожидать засаду",— подумал? командир танка.

— Сбавь скорость! — передал он Жданову. — Пусть, догонят остальные.

— На поляну вышли сразу несколькими танками. Предположение Семенцова оправдалось. Здесь действительно затаились гитлеровцы. Командир взвода первым заметил замаскированное в кустах штурмовое орудие. Проскочить поляну с ходу нечего было и думать: слишком длинна. Лейтенант немедленно доложил комбату о засаде. Произвел выстрел, потом еще два. Самоходка запылала.

— Правее — еще одно! — крикнул кто-то из экипажа. Послан в ствол бронебойный снаряд. Командир только хотел нажать на педаль, но орудие противника уже загорелось. Гладков опередил Семенцова. Почти рядом показался "хобот" не то танка, не то еще одной самоходки. Выстрел! Сноп искр вырвался из борта вражеской машины, и она слегка задымила. "Значит попал",— облегченно подумал лейтенант.

— Правее! — снова предупредили Семенцова. Это была более чем рискованная дуэль. Гитлеровцы вывели свои штурмовые орудия на открытую поляну. Хотели перехитрить танкистов: ждали, когда вытянется вся колонна, чтобы потом, подбив направляющий и замыкающий танки, образовать пробку и уничтожить. Остальные. Но наши тридцатьчетверки стремительно выскочили вперед, развернулись вправо, и с дистанции 100—150 метров экипажи дружно открыли огонь. Тут "утоляли жажду" все: Гладков, Левкин, ротный Семенов, командир батальона Волков...

Семенцов сделал еще пять выстрелов. Повернул башню направо, скомандовал: "Бронебойным!" — и тут лицо его словно ошпарило кипятком, голова закружилась. Башня наполнилась дымом, едкой гарью.

— Жданов! Задним ходом в лес! — крикнул лейтенант.

Но ни ответа, ни скомандованного хода танка не последовало.

— Все ранены...— тихо проговорил Идрисов.

— Покинуть танк! — распорядился командир. Помогли выбраться из машины тем, кто не в состоянии был сделать это самостоятельно, поместили их в кустах, подальше от танка. Из открытых люков валил дым, а гитлеровцы продолжали палить по танку. "Черт возьми, изведут машину окончательно!.." — мысленно выругался командир. Когда стрельба по его танку прекратилась, он быстро влез внутрь машины, чтобы убрать ее в укрытие, но дым ел глаза, не давал дышать. Схватил огнетушитель, но его разбило осколком. Что и где горит, нельзя разобрать. Находиться в танке невозможно. Сильно обжегся и выскочил из машины.

Замотав тряпкой рот, Семенцов опять влез в пекло. Стал выбрасывать все, что горело или могло гореть: сиденья, противогазы, пулеметные магазины... Аккуратно вытащил один снаряд, в гильзу которого глубоко урезался осколок. Порох чудом не воспламенился...

Постепенно дым стал рассеиваться, и лейтенант отогнал танк в сторону, за густую гряду кустов.


Когда лейтенант прибежал к своим раненым, санитары оказывали им помощь. Жданову и Идрисову угодило несколько осколков в спину, но чувствовали они себя сравнительно нормально. А командир башни Куканов выглядел неважно. На его шею санитары наложили повязку, которая уже успела насквозь пропитаться кровью; боец сидел бледный, в полуобморочном состоянии.

— Что с машиной? — спросил прибежавший зампотех роты Каток.

— Мотор и ходовая исправны. "Фердинанд" просадил башню с правой стороны. Две болванки повредили ствол орудия, заклинили башню, — доложил ему лейтенант Семенцов.

— Жив, Коля?

Это Борис Гладков. Глаза сияют от радости: цел и невредим его друг фронтовой, которого он, видя дымившийся танк, счел по крайней мере раненым.

— Как видишь... Спасибо, Боря, поддержал меня, а то фашисты наверняка угробили бы.

— Стараемся, — улыбнулся Гладков. — Хорошо сработал Байрамов! Каким-то образом вышел в тыл двум противотанковым орудиям и с близкого расстояния резанул по расчетам из пулемета. Ну ладно, Коля, наши танки пошли вперед, а у меня снаряды почти на исходе, осталось штук девять. Ротный приказал забрать у тебя. Так сказать, за ненадобностью...

Восемнадцать снарядов и несколько магазинов с патронами перекочевали в танк Гладкова.

— Забирай сиденья,— сказал Каток, — пригодятся; поехали в тыл.

Проехав половину пути, увидели, как впереди несколько гитлеровцев выкатывали на просеку пушку.

— Товарищ старший техник-лейтенант, закройте люк — крикнул Семенцов Катку.

Зампотех повиновался.

Откуда взялись подлюки?! — ругнулся он. — Снаряды все раздал?

Все. Да и пушка вышла из строя. Закрой свой люк, я им сейчас устрою! С полного хода сильным ударом танк отбросил пушку метра на три, а затем проехал по лафету...


В расположении батальона, там же, где размещался штаб бригады, полным ходом шел ремонт поврежденной техники. Лейтенант Семенцов еще раз осмотрел машину. Все внутри прибрал, подчистил, уложил на место. Потом достал оставшееся из неприкосновенного запаса сало, вынул из него осколки, очистил от копоти и, выбравшись из танка, начал есть нехотя, без; аппетита. Ремонтники рассказали ему, что Куканов потерял возможность разговаривать. Состояние здоровья Жданова и Идрисова тоже ухудшилось. Всех их отправили в госпиталь.

Настроение — хуже быть не может. А день сегодняшний для Семенцова — особый. Сегодня исполнилось ему двадцать два...

— Что пригорюнился, гвардеец? — услышал он приветливый голос. Около его танка стояли Каток в замасленном комбинезоне и зампотех бригады инженер-подполковник Якубчик.— Скоро будем освобождать Киев, а там и дальше погоним завоевателей, а ты грустишь.

— В том-то и дело, что другие будут освобождать, а мне, без танка придется околачиваться около кухни, — недовольно проговорил лейтенант.

— Завтра, пожалуй, не успеем, а послезавтра обязательно отремонтируем вашу машину, подберем экипаж, — пообещал Якубчик.— Так что сидеть вам около кухни не придется.

Вечером Каток представил Николаю Семенцову механика-водителя Герасимова. Чуть позже пришли башенный стрелок Волков и радист-пулеметчик Головкин. Все они были из экипажа погибшего лейтенанта Грищенко. 

4.

Ночью на одном из открытых участков огнем из противотанковых орудий фашисты застопорили продвижение батальона старшего лейтенанта Волкова. А те машины, что еще не вышли из леса, оказались перед необходимостью преодолевать завалы, создаваемые на просеке разрывами мощных реактивных мин, которыми накрыла большую площадь леса батарея шестиствольных минометов.

Головную заставу возглавлял старший лейтенант Шпаковский. Когда его ранило, командование шестью танками взял на себя лейтенант Булгаков.

Командир батальона приказал подразделениям, обстрелянным противотанковыми пушками, отойти назад, в лес, затем всей колонне свернуть вправо и, двигаясь по параллельной просеке, ударить во фланг противнику. Особая роль в выполнении этой задачи возлагалась на головную походную заставу.

Несложный маневр выполнили быстро. Танки Булгакова вновь вырвались вперед.

Командиры экипажей, периодически выглядывая из своих люков, внимательно осматривались по сторонам. Преодолели около четырех километров и остановились у края неглубокого овражка.

"Надо подтянуть колонну, а заодно договориться, как действовать дальше", — решил Булгаков и всех командиров танков позвал к себе.

— Ну, танкисты-наперстники, впереди нас ждет, как я полагаю, и головоломка и головомойка,—невесело пошутил лейтенант.— Недалеко отсюда будет поляна; где, по всей вероятности, и орудуют "ишаки". Да и не только "ишаки".

Стали советоваться, как достичь внезапности нападения на гитлеровские позиции.

Булгаков хорошо владел немецким языком. Жигульских, как он сам говорил о себе, "шпрехал самую малость". Может, удастся как-то обмануть бдительность "часовых из сторожевого охранения... Приблизиться, заговорить, втихую снять... Во всяком случае, надо иметь в виду.

— Итак,— подытожил этот неопределенный и ни к чёму, в общем-то, конкретному не приведший разговор лейтенант Булгаков.— Впереди еду я, за мной — Жигульских, Долгополов и остальные. На поляне развернемся: три машины вправо, три — влево. Если не встретим часовых... Ну, а если встретим, то — как договорились...

— Пару бы одежонок нам немецких, — мечтательно проговорил Жигульских.

— Авось, сойдет в темноте и наша...

Когда подошли к обширной поляне, Булгаков увидел, как перед его машиной замигал фонарь. Это означало: "стой". Так и есть — часовые... Сделали вдвоем с Жигульских попытку осуществить задуманную хитрость, да не вышло. А значит не получилась и внезапность. В короткой перестрелке двое гитлеровцев, встретивших танк, были убиты.

В ночное небо тотчас же взвились несколько осветительных ракет.

"Замысел сорвался, придется вступить в бой в открытую",— решил Булгаков. Сначала он доложил комбату:

— Впереди — артиллерийские позиции противника, атакую.

А затем танки сорвались с места... Тут и там сверкали вспышки орудийных выстрелов. Вновь завели свой противный рев шестиствольные минометы. Вся лесная поляна озарилась, словно охваченная сплошным пламенем. Вражеские орудия били по выходу из просеки, как по горловине. Но танкисты уже вышли из нее. Три танка повел левой стороной Булгаков, правую тройку возглавил лейтенант Дроздов. Автоматчики, неотступно следуя за боевыми машинами, расстреливали расчеты вражеских орудий и корректировали огонь танкистов.

— Товарищ лейтенант! Перед нами три орудия! — испуганно закричал Большаков, механик-водитель танка Булгакова.

Эти орудия видел и сам взводный. Только их было не три, а шесть! Обоюдная стрельба не умолкала, но в такую темень огонь с обеих сторон велся неприцельный.

— Бей по ним с фланга! С фланга ударь! — надрывал голос лейтенант Булгаков, обращаясь к Жигульских.-— Почему прекратили огонь?!

Но Жигульских не отвечал. Его тридцатьчетверка была подбита. Командир с радистом Бакулиным и башенным стрелком Серсимбаевым, оставив танк, вели огонь из пулемета и автомата, а раненый механик-водитель лежал около них. Его перевязывали автоматчики.

Еще новость — под стать первой:

— Товарищ лейтенант, наш танк подбит, лейтенант Долгополое и башнер с радистом ранены!..

Это доложил механик-водитель Николай Строганов.

— Как машина?

— Мотор в исправности, а что в башне — не представляю...

Лейтенант Жигульских, пересев на танк Долгополова, продолжал бой.

Неожиданно вспыхнула машина Булгакова. Экипаж успел вытащить тело погибшего командира...

Бой продолжался до исхода ночи. Вражеские огневые средства были уничтожены полностью. Правда, дорогой для танкистов ценой...

На рассвете, когда сюда подошла колонна батальона" бойцы насчитали десять уничтоженных противотанковых орудий, один танк Т-4, одно штурмовое орудие, два шестиствольных миномета. Повсюду валялись убитые солдаты и офицеры противника. Кроме того, самостоятельно сражавшийся на правом фланге комсомольский экипаж Виктора Дроздова уничтожил один танк, три: орудия, два шестиствольных миномета и много пехоты.


Рано утром батальон Волкова двинулся на Ново-Петровцы.

Село оказалось твердым орешком. Атаковали его дважды, но безуспешно. Учитывая сложившуюся обстановку, комбриг решил временно приостановить атаки и перейти на уничтожение артиллерии противника, сосредоточенной в селе, огнем с места, с замаскированных позиций.

Танки начали разворачиваться назад. И в это время лейтенант Иван Жигульских увидел около машины своего командира взвода лейтенанта Васильева. Правой рукой он прижимал к груди окровавленную левую.

— Товарищ лейтенант, вы ранены, садитесь быстро в машину,— предложил ему Жигульских. Выскочив из башни, он хотел помочь лейтенанту подняться на борт.

— Да, малость поцарапало,— трудно улыбнувшись, ответил командир взвода. От помощи отказался. Ухватившись правой рукой за ствол пушки, он ловко вскочил на танк.

"Ничего себе малость: кисть висит на честном слове",— ужаснулся Жигульских.

А вид у лейтенанта, настроение — словно ничего не случилось... Только глаза будто серой пленкой подернулись. Возвратившись на исходное, откуда начинали вторую неудачную атаку, танкисты передали тяжелораненого медикам.

Старший лейтенант Волков, проводив глазами "санитарку", на которой увезли Васильева, спросил у Жигульских:

— Как с боеприпасами?

— На исходе, товарищ комбат,— тихо и как будто даже виновато ответил лейтенант.

— Вот и у других тоже...— вздохнул Волков.— Вот что, Жигульских,— неожиданно сказал он.— Поезжай к танку комбрига — знаешь, где он? Вон там, за поворотом дороги — и пополнись снарядами.

Жигульский — мигом туда. Подъехал, осмотрелся недоуменно. Увидел механика-водителя с машины полковника Овчаренко.

— Дима,— спросил он,— где тут машина с боеприпасами?

— А кто вам сказал, что тут боеприпасы?

В эту минуту к своему танку, держа в руке раскрытый планшет с картой, подошел сам комбриг. За ним следовал начальник политотдела Полукаров.

— Товарищ Захаров, выдайте на каждый танк батальона Волкова по семь—восемь снарядов,— приказал он.

Полковник Овчаренко решил поделиться боеприпасами из своего боекомплекта...

Экипаж Жигульских быстро управился с загрузкой. Чуть в стороне стояла тридцатьчетверка лейтенанта Рафеева. Он снаряды получил раньше. Командир бригады позвал к себе обоих офицеров.

— Со стороны Старо-Петровцы в сторону Киева,— сказал он,— идет колонна противника. — Надо немедленно уничтожить ее. Эту задачу я поручаю вам. Поставьте в известность комбата.

...По всему чувствовалось, что колонна торопится. Однако по разбитой, раскисшей от дождя, сеявшего с самого утра, дороге большую скорость дать не могла. Расчеты немногих пушек, увидев советские танки, посыпались из кузовов автомашин. Опытный механик-водитель Строганов наддал ходу и врезался в первую машину. Ее тут же охватило пламенем... Стрельба в упор, удары броней, безотказная "работа" гусениц сделали свое дело. Изуродованные, горящие машины забили дорогу. Танкисты потеряли обзор.

— Строганов! Объезжай весь этот хлам!— приказал Жигульских механику-водителю.

И снова — оглушительная пальба, лязг металла, отчаянные вопли гитлеровцев. Ни свернуть им, ни податься назад...

Пока наши танки занимались давкой, гитлеровцы, находившиеся в хвосте колонны, успели развернуты орудие.

— Осколочным! — скомандовал Жигульских.

А как стрелять, если прицел разбит еще ночью!.. Побоялся сказать комбригу, когда получал задачу,— вдруг истолкует полковник неправильно...

Пришлось прицеливаться на глазок, через канал ствола пушки.

Первый выстрел — перелет. Второй — тоже. Промахи в бою чреваты серьезными последствиями. Вот уже по тридцатьчетверке ударил вражеский снаряд. Башню развернуло вправо... У гитлеровцев, видимо, не было бронебойных. Четвертым снарядом Иван Жигульских угодил в стрелявшее орудие. Но другое успело произвести выстрел по его машине. Лейтенант ощутил острую боль одновременно в голове, спине, в обеих руках... Но командовать экипажем продолжал.

Строганов все далее врезался в колонну. Уже видят танкисты легковую машину, замыкавшую ее. При попытке развернуться и ретироваться в Старо-Петровцы машина застряла в наполненном дождевой водой кювете. Бакулин не замедлил прострочить "легковушку" из лобового пулемета...

— Проверьте машину. Может, там важные документы,— морщась от боли, приказал командир. Он успел наспех, кое-как перевязать голову.

В легковой машине обнаружили убитыми немецкого майора и водителя. Сняли с офицера планшетку с картой и еще какими-то документами, пистолет.

С вражеской колонной было покончено, и экипажи обоих танков развернули машины, чтобы следовать назад. В это время к ним подошла семидесятка. Из нее бойко выскочил молодой старший лейтенант. Взобравшись на борт танка Жигульских, он спросил: — Где ваш комбриг Овчаренко?

— А в чем дело? — открыв люк, произнес лейтенант подозрительно оглядел пришельца.

— Я офицер связи от генерала Кравченко, везу письменное распоряжение полковнику.

Увидев окровавленную тряпицу на голове лейтенанта, он разорвал свой индивидуальный пакет и обновил повязку.

Комбриг командного пункта не менял, поэтому его нашли быстро. Жигульских, крепясь изо всех сил, доложил, что приказ относительно колонны противника выполнен. Передал планшет и оружие убитого немецкого майора. А офицер связи корпуса к докладу лейтенанта добавил:

— Я считал: двадцать восемь разбитых автомашин...

Иваном Жигульских занялся санитар. Во время обработки ран лейтенант потерял сознание. Овчаренко приказал военфельдшеру Татьяне Дейчак его и всех других раненых немедленно переправить на левый берег Днепра, где находился лазарет бригады.

Письменное распоряжение командира корпуса, доставленное офицером связи, содержало всего несколько слов: "Ночью освободить село Ново-Петровцы". 

5.

"Безлошадный" лейтенант Николай Семенцов выполнял приказ заместителя начальника штаба бригады майора Михайличенко по доставке боеприпасов. Поздно вечером, сделав все, что было велено, он доложил майору. Тот поблагодарил молодого офицера и сказал:

А теперь идите к ремонтникам. Там вас ждет, изнывая от разлуки с вами, тридцатьчетверка. Стала лучше прежнего. Заправляйтесь чем полагается, и завтра с утра — в бой.

— Товарищ майор, а почему завтра? Старший лейтенант Волков говорил, что уже сегодня ночью будем освобождать Ново-Петровцы.,

— Так уже ночь и наступает, кому положено — все там. Ехать сейчас рискованно: заблудиться можете.

— Нет, дорогу знаем! — заговорил разом весь экипаж.

Майор подумал.

— Карта есть? — спросил он у Семенцова.

— Есть.

— Ну что делать с вами!.. Как говорят: кто море прошел, тот в речке не утонет. Хорошенько изучите маршрут, запишите схему радиосвязи, чтобы могли связаться с другими танками.

Выехали в полночь. Дорога едва просматривалась. А когда оказались в лесу, то и вовсе видимость пропала. Правда, со временем глаза привыкли к темноте, стало как-то надежнее... Теплый ветерок продувал танк в открытые люки. Где-то впереди слышались глухие Очереди.

— Наши, кажись, готовятся к броску, потому и притихли,— обронил башенный стрелок Волков.

Проехали больше половины пути. Здесь должен быть поворот. Механик-водитель Герасимов предложил:

— Товарищ лейтенант, давайте сократим путь, свернем вправо не теперь, а через два квартала?

Лес многочисленными просеками разрезался на квадратные участки, и их танкисты для удобства ориентирования называли кварталами: два квартала прямо, полтора — влево...

Только это сказал Герасимов, как в наушниках послышался голос командира батальона:

— По выходе на опушку всем танкам развернуться в линию!..

"Значит,— решил Семенцов,— наши выходят на простор. Надо торопиться",

— Сокращай,— согласился он с механиком-водителем.— Да гони быстрее!

Когда проехали два намеченных Герасимовым квартала, перед самым поворотом, на углу просек, вдруг заметили дымный огонек, над ним искры.

— Механик-водитель! Захлопни люк, что-то неладно! Подъезжай поближе на первой передаче! — приказал лейтенант.

Никак, кто-то завтрак готовит,— высказал предложение башенный стрелок Волков. Остановились и тут же услышали испуганное:

— Рус! Рус!..

Защелкали по башне пули. Семенцов быстро захлопнул и свой люк.

Оставив за собой изуродованную кухню и проехав по стоявшей рядом небольшой палатке, тридцатьчетверка выскочила на нужную просеку и по ней достигла поля, где уже шел бой, — наши танки с мотострелками атаковали Ново-Петровцы. В ночи полосами вспыхивали выстрелы двух десятков танковых пушек. Крест-накрест вспарывали темноту струи автоматных и пулеметных очередей. Танкисты слышали надорвавшийся голос комбата Волкова:

— Душкин! Душкин! Атакуй, восточную окраину и седлай дорогу на Валки! Семенов! Обходи ротой справа! Ты слышишь меня? Обходи справа! Всем контролировать проселочные дороги!

Сам командир батальона тремя танками вышел на лютежское шоссе, а затем ворвался в село. Шоссе прикрывалось несколькими противотанковыми орудиями. Два из них он разбил огнем из пушки. Третье, стоявшее в огороде, за частоколом, раздавил.

Николай Семенцов, воспользовавшись короткой паузой доложил по рации командиру роты о прибытии своего танка.

К половине третьего ночи бой шёл уже по всему селу. На улицах горели вражеские машины. Стало светло как днем. Около церкви стояли тяжелые немецкие орудия, которые до последнего момента били куда-то через лес, должно быть, по переправе. По атакующим тридцатьчетверкам они не успели сделать ни одного выстрела, и тут же были смяты ими.

Лейтенант Дашевский, остановив свой танк, вбежал большую, похожую на длинный барак хату, где, по сведениям бригадной разведки, размещался штаб 82-й пехотной дивизии захватчиков.

В помещении было пусто.

— Осмотреть все постройки! — приказал он двум бойцам из своего экипажа, а сам стал оглядывать хату.

На столе неубранные остатки вечернего пиршества. Висят на стене генеральская шинель, китель и фуражка с высоченной тульей. В углу — распахнутый сейф. В нем видны какие-то бумаги, коробка с орденами.

— Немцы! — вдруг закричал один из танкистов, оставшихся во/дворе, и дал длинную очередь из автомата.

Дашевский выскочил из хаты. По направлению к опушке леса, отстреливаясь, бежали несколько человек; один из них — в светлой рубашке, без головного убора.

— Так это же и есть фашистский генерал! — с отчаянием проговорил лейтенант.— Эх, упустили...

Снова сел в танк, включил рацию. Комбат будто этого только и ждал.

— Дашевский, — услышал он его голос, — доложи, что со штабом?

— Штаб пустой,— ответил лейтенант.— Разбежались, как крысы. Забрал восемнадцать Железных крестов. Генерал скрылся, оставил лишь свое обмундирование.

— На кой черт мне их кресты и амуниция? Растяпы!..

Обидно было Дашевскому слышать такое и в то же время понимал огорчение Волкова...

В это время танки роты Душкина заканчивали разгром противника на восточной окраине села. К рассвету Ново-Петровцы были полностью очищены от врага, а сам он отброшен за Валки.

Через полчаса после того, как стих бой, прибежал связной от Душкина и доложил командиру батальона, что четыре вражеских танка и две самоходки с прицепленными к ним орудиями, выдвинувшиеся со стороны Валков, занимают на южной окраине Ново-Петровцов огневые позиции.

Полковник Овчаренко, который к этому времени вместе с начальником политотдела и оперативной группой штаба бригады прибыл в село, сделал вывод:

— Будут обстреливать нас. А потом надо ждать контратаку. — Немного подумав, вдруг оживился: — А если кинуть приманку? Сделаем вот что, — повернулся он к старшему лейтенанту Волкову. — На южном выходе из села устроить танковую засаду. Тремя машинами и ротой автоматчиков инсценировать бой в центре села. Побольше шуму. Чтобы как в настоящем бою!

"Атаку" возглавил командир взвода автоматчиков Деревянко. С громкими криками "ура" бойцы быстро перемещались от одного дома к другому, вели отчаянную пальбу из автоматов. Три Т-34 выскочили из-за церкви и стали утюжить улицы и переулки, громыхая выстрелами в сторону леса.

Приманка сработала. Гитлеровцы, решив, что в Ново-Петровцах продолжается бой, двинулись на село, рассчитывая неожиданным ударом отбросить советских танкистов назад, помочь своим закрепиться в населенном пункте. Однако танковая засада, пропустив немцев несколько вперед, обрушила на них шквальный огонь. Гитлеровцы метнулись вправо и нарвались на танки Васильева, Гладкова и Левкина, для которых ложная атака завершилась вполне реальной.

Через каких-нибудь двадцать минут все танки, штурмовые орудия и противотанковые пушки врага были уничтожены. Только один лейтенант Рафеев, наиболее удачно расположивший свой танк в засаде, подбил одну самоходку и три орудия.

Танкисты и автоматчики, разгромив контратакующую группу противника, вырвались вперед и с ходу заняли Валки. Этот блистательный успех, однако, омрачила гибель комбата. Оказавшаяся впереди всех и встреченная противотанковым огнем, его тридцатьчетверка была подбита со столь драматическим исходом...


В результате многодневных напряженных боев в условиях лесистой местности яростное сопротивление противника на этом участке было сломлено. Плацдарм на правом берегу Днепра удалось расширить по фронту на несколько километров. Были освобождены такие крупные населенные пункты, как Лютеж, Старо-Петровцы, Ново-Петровцы. Переправы через Днепр теперь стали недосягаемы для артиллерии противника. Тем самым была обеспечена форсированная переброска других наших частей и их тылов на правый берег.

...На занятых далеко от Старо-Петровцев позициях закрепились стрелковые подразделения. Вместе с ними, несколько позади, закопались танки.

В сумерках к машине Николая Семенцова подошел начальник политотдела бригады подполковник Полукаров. С ним были незнакомый майор и старший лейтенант Семенов, командир роты.

Семенцов вгляделся... Вот так незнакомый! Это же майор Ковалев, Никита Григорьевич! Командовал этим же батальоном, потом был ранен, его сменил Старший лейтенант Черняев... Значит, возвратился из госпиталя в свои, так сказать, пенаты, на ту же должность.

— Как дрался экипаж? — Вопрос комбата Семенову.

— Действовал смело, лично у меня претензий нет — доложил командир роты.— Только вот...— ротный замялся, сбросил с себя строгую официальность, улыбнулся. — Давеча из решетки жалюзей их танка вытащил поварской черпак. Не понимаю, зачем они возили его...

Семенцов и другие члены его экипажа смущенно переглянулись между собой. Пришлось доложить комбату, как ночью "атаковали" вражескую кухню.

— Значит, по вашей милости врагу пришлось сражаться натощак? — развеселился комбат.— И то — дело. Кухню недооценивать нельзя.

Когда начальство удалилось, к экипажу Семенцова подошел замполит батальона Коломийцев, человек новый в подразделении. Познакомился с каждым и поинтересовался, нет ли среди них защитников Ленинграда.

— А как ваша простреленная нога, товарищ капитан, не беспокоит? — вдруг вместо ответа спросил его лейтенант Семенцов, узнав в замполите бывшего политрука роты тяжелых танков КВ 106-го отдельного танкового батальона Ленинградского фронта. В один из морозных дней начала 1942 года на окраине Сестрорецка финский снайпер угодил Ивану Федотовичу в ногу. Семенцов с двумя бойцами доставили политрука в медицинский пункт батальона.

Коломийцев тоже узнал Семенцова. Встрече были искренне рады оба. Вспомнили боевых товарищей, блокадный паек... 

6.

Оборону танкисты занимали лишь несколько дней. Потом сосредоточились в сосновом лесу западнее Старо-Петровцев. Теперь их, освободителей, с нетерпением ожидала столица Украины — Киев.

Большая нагрузка легла на ремонтную службу бригады. С раннего утра и до позднего вечера около танков не прекращалась работа. Ремонтникам помогали танкисты, временно оставшиеся без машин. Среди них был и лейтенант Борис Гладков.

Как-то Борис спросил вылезшего из-под танка своего давнего приятеля, бригадира ремонтников Фролова:

— Миша, ты, почему такой кислый да черный? Уж не заболел ли?

— Болеть некогда, дружище. Четвертые сутки почти без отдыха. Пилим, варим, клепаем... За сутки, случается, "ставим на ноги" по пять — шесть танков. Ну, а черный... Посмотри, вон инженер и наш взводный — еще грязнее нас. Так что нам сам бог велел...

Да, здесь круглыми сутками решалась сложная техническая задача по восстановлению машин, по подготовке их к предстоящим боевым испытаниям.

Пока командование и штаб бригады изучали противника, занимались организацией боевой учебы, доукомплектованием подразделений личным составом. В полную силу трудились и политработники во главе с начальником политотдела Георгием Степановичем Полукаровым. В батальонах и ротах проходили партийные и комсомольские собрания, беседы и политинформации о положении внутри страны и на фронтах, об открытии "второго фронта", который никак не открывался... К политработникам танкисты обращались по самым разнообразным житейским вопросам. Всегда они находили время, чтобы внимательно выслушать их и по силе возможности оказать помощь.

По всему чувствовалось, что подготовительные мероприятия подходили к концу. На десятки километров в лесах сосредоточились войска со своим грозным оружием. Особенно много было артиллерии: всюду стояли пушки разных калибров, минометы, "катюши", самоходно-артиллерийские установки. Здесь же вместе с советскими частями стояла и готовилась к предстоящим боям чехословацкая бригада.

1 ноября 1943 года все приготовления были закончены. В три часа дня приехали командующий фронтом генерал Н. Ф. Ватутин и командир корпуса генерал Г. Кравченко. Ватутин обошел буквально все машины бригады. Он заводил разговоры с экипажами, забрасывал их массой вопросов, в том числе и технических. Танкисты только руками разводили: откуда командующей так доподлинно знает танк?..

К вечеру среди машин появился почтальон. Многие получили письма от родных и знакомы!

Есть и вам, Дмитрий Семенович! торжественно объявил "Харитоша" и протянул башенному стрелку Волкову письмо. Был сержант родом из Читинской области. По возрасту самый старший в экипаже. Человек добрейшей души, исполнительный, очень расторопный.

Волков недоверчиво взглянул на треугольник и, вытерев о брюки пальцы, раскрыл письмо. Лицо его сразу посветлело.

— Живы и здоровы все! — проговорил он радостно.— И дети, и жена Катерина Степановна.

— Очень рады за тебя, Дмитрий Степанович! — послышались отовсюду голоса.

— Почти в каждом доме получили похоронные,— говорил он по ходу чтения письма,— многие стали инвалидами...

Дочитав, Волков стал скручивать цигарку. Несколько услужливых рук протянулись к нему с самодельными зажигалками.

Если сержант не был в бою, то курил почти не переставая. У него все карманы были набиты махоркой. Вдобавок еще таскал на груди, под комбинезоном, мешочек (часть рукава от гимнастерки), наполненный ею же.

— Брось ты, Дмитрий Степанович, свой табачный тюфяк. Была бы голова цела, а табак найдется,— посмеивался над ним механик-водитель Герасимов.

— Без табаку я не вояка, без него меня враз фашист скрутит,— улыбаясь, отвечал ему Волков.

Скоро совсем стемнело. Табачные затяжки живописно высвечивали лица бойцов.

— Давайте споем песню, — предложил радист-пулеметчик Головкин.

— Может, Дмитрий Степанович споет нам сибирскую? — подмигнул Герасимов.

— Можно и сибирскую,— запросто согласился Волков. И запел тихим, слегка дрожащим голосом:

Славное море — священный Байкал,
Славный корабль — омулевая бочка...

Потом пели каждый свою национальную песню. Среди членов экипажа и четырех их неразлучных десантников-автоматчиков были люди пяти национальностей. Первым спел на татарском языке черноглазый Хасан Галиев, за ним — таджик Нармурат Кавилов. И пошло... Услышав этот необычный концерт, собрались к машине Семенцова и другие танкисты.

— У нас на Кавказе одни поют и хлопают в ладоши, а другие пляшут,— сказал лейтенант Борис Байрамов.

Он хитро улыбнулся, провел пальцами по жидким длинным усам, погладил коричневый лоснящийся широкий ремень и пошел в пляс. Жгуче-черный, с тонкой изящной фигурой, лезгин словно взорвался. Многие удивились, что такой скромный, стеснительный человек может быть таким задорным, открыто веселым. На носках своих грубых кирзовых сапог он двигался с необычайной легкостью, под его ногами шелестели опавшие: желтые листья и отлетали в сторону сосновые шишки. А вокруг ему дружно:

— Ас-са! Ас-са! Ас-са!

Двое в такт пляски гулко лупили ложками по котелкам.

Время было десять вечера, а танкисты все веселились.

— Гвардейцы! Поете и пляшете вы хорошо. Но завтра предстоит жаркая "работа". Не пора ли на отдых? — как бы уговаривая вовсю разошедшихся артистов, проговорил капитан Коломийцев. Он уже давно подошел к ним — слушал, смотрел. Никто и не заметил замполита.

Рано утром следующего дня, после завтрака, состоялся короткий митинг. Первым на нем выступил подполковник Полукаров.

— Перед нами столица Советской Украины — Киев,— говорил он.— Перед нами — мать городов русских, гордость и любовь наша, гордость России. Гитлеровцы еще в Киеве. По его ранее столь прекрасным улицам бродят изверги, топчут окровавленными сапогами сады, парки. Сами они не уйдут. Надо их оттуда выгнать и уничтожить... Киев ждет нас. Нет без Киева Украины! Нет без Киева Родины! На нас смотрит сейчас вся страна. Бои предстоят тяжелые, но мы, гвардейцы, выполним с честью трудную боевую задачу — освободим Киев и тем самым преподнесем подарок Родине в честь двадцать шестой годовщины Великого Октября!

Танкисты были готовы к решение стоящих задач. Это общее мнение выразили отличившиеся в минувших боях командиры танков Борис Гладков, Борис Байрамов и другие. Митинг был прерван громким голосом:

— Воздух! Воздух!

Многие бросились в оказавшуюся рядом глубокую яму. Фашистским стервятникам не удалось повредить ни одной машины, не пострадал ни один человек. Наши истребители и зенитки быстро рассеяли вражеских бомбардировщиков и заставили их сбросить свой смертоносный груз где придется.

До заводких машин оставалось не более двадцати минут. Подошли подполковник Полукаров и капитан Коломийцев.

— Как будем драться, друзья? — обратился начальник политотдела к автоматчикам.

— Рожок — два фашиста,— ответил Хасан Галиев.

— То есть? — не понял подполковник.

— Вот рожок,— Хасан показал на автоматный магазин.— А их у меня девять!

— Ничего себе, ты этак для моего "Дегтярева" не оставишь ни одного оккупанта,— проговорил сидящий уже в танке радист-пулеметчик Константин Головкин.

— Ничего, колупнем их из Киева, и Гитлер еще подбросит,— нашелся Хасан. Все засмеялись.

— Должно, имеешь невесту?

— Имеется, товарищ подполковник.

— Тоскуешь по ней?

— Больше по матери...

Георгий Степанович на минуту задумался. Потом тихо произнес:

— А я очень стосковался по сыну Валентину.— Он вынул из нагрудного кармана фотокарточку, показал Хасану и всем, кто был рядом, сидящего на трехколесном велосипеде улыбающегося мальчишку. Затем, спрятав карточку, добавил: — Наше будущее принадлежит им...

Вскоре задрожала земля. Словно разыгрался ураган страшной силы. Это случилось в восемь утра. Началась артиллерийская, подготовка. Тут же раздался громкий голос командира батальона майора Ковалева:

— По машина-а-а-ам! Заводи-и-и!

Настроение у каждого — приподнятое. Наступательный порыв звал вперед. Вокруг стоял сплошной рев танковых моторов. От тысяч разрывов на переднем крае врага поднялся бурый туман.

Танкисты тогда не представляли даже, какое количество стволов участвовало в артиллерийском наступлении. Только много позже узнали, что на один километр фронта приходилось 250 орудий!

Передний край противника стал неузнаваем, исчезли его очертания. Остались одни развороченные землянки, траншеи, разбитые пушки, разорванные тела гитлеровцев. Да и на опушке леса, где ожидалось наибольшее сопротивление врага, чудом уцелел лишь небольшой заслон. Около яблоньки показалось несколько, орудий, однако массированным огнем танковых пушек быстро были уничтожены и они. Налетевшая в этот момент авиация противника не смогла повредить танкам, они поспешно, скрылись в зарослях.

Углубились в лес. Картина прежняя: завалы, заминированные дороги и просеки, поляны... Напоролись на засаду с большим количеством танков и штурмовых орудий. Комбат приказал:

— Гаврюшенко с ротой Семенова — вести бой с фронта!

Сам повел остальные танки в обход. После двухчасового боя засаду ликвидировали. При этом часть танков и самоходок врага была уничтожена, а часть отступила.

Поздно ночью продвижение было приостановлено: требовалось уточнить обстановку. Как только начало светать, начальник штаба капитан Гаврюшенко стал вытягивать колонну. В головную походную заставу назначили три танка — лейтенантов Васильева, Байрамова и Левкина.

— Товарищ капитан! Заработала радиостанция противника, — доложил начальнику штаба старший лейтенант Левин.

— Как узнал? — спросил Гаврюшенко. — Прослушивал, что ли?

— Сидел в танке, проверял радиостанцию, и вдруг, совсем рядом, лопочут по-немецки.

— Деревянко, пошли трех человек вперед по лесу,— приказал капитан командиру взвода автоматчиков.— Да только чтобы осторожно!

Не прошло и пяти минут, как впереди застрочили автоматы. Оказывается, в полукилометре от батальона на ночь остановилась какая-то вражеская часть вместе со своими тылами. Головная походная застава сразу же вырвалась вперед и не давая возможности гитлеровцам выйти на дорогу, начала расстреливать их.

Застигнутые врасплох вражеские танки, пушки, автомашины стали поспешно разворачиваться. На просеке образовалась пробка, некоторые автомобили застряли между деревьями. Дел танкистам майора Ковалева хватало. Да и автоматчикам было чем заняться. Механик-водитель Николай Орехов из экипажа лейтенанта Васильева на полном ходу давил танком оставшиеся без расчетов орудия и автомашины. Вырвавшийся из гущи противника Байрамов, ведя огонь, решил пересечь вырубку. Но вскоре его танк сел днищем на засыпанный землей толстый сосновый пень и стал беспомощно вертеться... Не прекращая огня, Байрамов закричал по рации:

— Спихните кто-нибудь ради бога! Сижу на пне!

Прибежал капитан Гаврюшенко.

— Семенцов, толкни Байрамова, он заклинился! — приказал он лейтенанту.

Маневрируя, увертываясь от огня противника, танк Семенцова подошел к застрявшей машине. Около нее Байрамов с механиком-водителем Лебедевым меняли разбитый трак. Радист Евтеев вел огонь из лобового пулемета, а башенный стрелок Миронов и автоматчики строчили из автоматов.

— Опоздали! Ударила пушечка по гусенице. Разве тут их всех перестреляешь! — Байрамов в сердцах швырнул свой танкошлем на борт танка.— В машину! — скомандовал он экипажу.

Семенцов тут же спихнул их танк с пня.

Вражеская, колонна была почти полностью разгромлена, удалось вырваться лишь нескольким танкам.

Уничтожая узлы сопротивления захватчиков, гвардейцы стремительно продвигались вперед и на вторые сутки с начала наступления, в два часа ночи, вышли в район дачи Пуща-Водица и Детский санаторий. Решили переждать до рассвета. Сосредоточились на опушке дубравы вдоль дороги, метрах в тридцати от Нее. Экипажи, установив дежурство, сидели в танках, отдыхали. Танк лейтенанта Семенцова был замыкающим.

Стало светать. Неожиданно кто-то коснулся плеча Семенцова.

— Товарищ командир! — послышался голос старшего сержанта Титенко.— В лесу — шум мотора.

Действительно, позади колонны шла какая-то машина. По звуку не похожа на нашу. Бойцы хорошо различали работу своих моторов. Через несколько минут мелькнул желто-полосатый борт. Это немецкий танк Т-3 буксировал штурмовое орудие.

— Волков, бронебойным! — крикнул Семенцов башенному стрелку. Сам навел прицел и стал ждать, пока подойдут ближе.

Не потребовалось ни хитрости, ни какого-либо маневра, чтобы уничтожить вражеские машины. 

7.

Рано утром вышли в расположение Детского санатория. Гитлеровцы бежали, оставив на столах еще горячий завтрак. Женщины стали вытаскивать из погребов виноград и угощать танкистов. Но времени угощаться не было. Противник открыл из леса по территории санатория сильный артиллерийский огонь. Пришлось поспешно повернуть вправо. Но тут произошла небольшая заминка — путь преградил противотанковый ров. К счастью, подошел батальон чехословацкой бригады, и общими усилиями препятствие преодолели.

Комбат Ковалев передал по рации:

— Двигаться на станцию Беличи!

Опрокинув еще одну колонну автомашин и повозок отступающего противника, с боем ворвались на северную окраину станции. На противоположной окраине села бой другая наша часть. Танковый батальон остановился в загороженном досками дворе. Тут же прибежала женщина лет пятидесяти, закричала:

— Товарищи, рятуйте! Там наших убивают!


Выскочив из машин, Гладков и Байрамов с пистолетами в руках побежали за женщиной в соседний дом. Когда вошли на террасу, все стихло. Только один наш разведчик, ругаясь на чем свет стоит, мыл окровавленные руки. Другой выволакивал из комнаты на террасу убитого фашиста.

— Что случилось? — спросил у него Гладков.

— Ничего особенного. Четверо настыло в разведке. Нарвались на немцев и забежали сюда, а тут — шесть гитлеровцев сидят, пьянствуют. Вон целая бочка шнапса, — разведчик пнул ногой пятисотлитровую бочку, стоявшую на террасе — Вот и началась возня с пьяными рожами.

— А я-то, господй, думала, что это вас убивают,— от радости, что ошиблась, всплеснула руками женщина.

Гладков и Байрамов вернулись к танкам.

Противник, прикрывая подступы к житомирскому шоссе, по которому двигались его отступающие колонны, ждал нашу, советскую бригаду на дороге со стороны лагеря Берковец, но просчитался. Танкисты уже находились на западной окраине станции Ёеличи.

— Байрамову и Гладкову проскочить на житомирское шоссе и выйти к мосту через Нивку,— приказал майор Ковалев.— Там окружены наши стрелковые роты, надо их выручать. Остальным,— добавил комбат,— повернуть вправо и выйти в тыл вражеской засаде.

Танки продвигались по узким улицам и закоулкам западной окраины Беличей. Вступив в бой, они стали давить и расстреливать вражеские орудия, танки. Уничтожили паровоз, который, отходя, специальным ударным механизмом разбивал железнодорожное полотно. Были захвачены склады с продовольствием, боеприпасами и другим военным имуществом.

Пока экипажи вели бой в Беличах, командир роты Семенов приказал двум танкам — Семенцова и Левкина — идти на помощь Байрамову в Святошино, чтобы надежно перерезать дорогу. По докладу Байрамова, путь туда был свободен. Когда же вышли на западную окраину Святошино, противник из-за оград и палисадников открыл сильный огонь из орудий. Там ни Байрамова, ни Гладкова не оказалось. "Значит, где-то подбили их или вынудили отойти",— подумал Левкин.

— Кунак, сообщи, где находишься? — запросил оп по рации Байрамова. Незамедлительно последовал ответ:

— Находимся в лагере западнее Святошино, окружены.

Семенцов доложил командиру роты:

— Наших тут нет, они проскочили в лагерь, окружены, подходы к шоссе прикрыты орудиями.

Тут же включился майор Ковалей и передал Семенцову:

— Поменьше сиди на рации, а побольше стрёляй! Ясно?

В это время кто-то постучал по башне. Около, танка стоял старший сержант, артиллерист, с почерневшей от спекшейся крови повязкой на голове.

Танкисты! Прикройте нас, фашисты не дают развернуть орудия!

— Володя! — крикнул Семенцов своему напарнику.— Передвигайся по огородам и дави гусеницами! Только не подставляй борт!

Его машина понеслась по огородам, садам. За ней, последовал танк Левкина. Оказавшись позади противника, танкисты раздавили два орудия.

С фронта, с севера и северо-востока немцев громил и наши артиллеристы и мотострелки (тут было немало наших частей). Лейтенанты предупредили своих механиков-водителей, чтобы они на крутых поворотах не повредили машины. Третья вражеская пушка оказалась у каменных построек с толстыми стенами. Пришлось, прежде чем наехать на нее, послать туда несколько снарядов. В это время на шоссе со стороны Киева потянулась длинной лентой колонна противника. Она двигалась Святошино. В голове шли два танка. Стрелять по ним было неудобно, так как наши находились в саду, на южной окраине поселка. Семенцов и Левкин поторопились к мосту через Нивку, чтобы фланговым огнем остановить танки. Но артиллеристы из других частей опередили их и, сожгли вражеские машины на подходе к мосту. Лейтенантам-танкистам остались лишь автомату шины и повозки. Хвост колонны, оказывается, тоже сопровождали танки, да еще штурмовые орудия. Они были подбиты и сожжены подошедшими от Беличей лейтенантами Васильевым и Дроздовым, а также артиллеристами.

Вскоре сюда приехал капитан Гаврюшенко.

— Где Байрамов с Гладковым? — спросил он Семенцова.

— Западнее Святошино, окружены.

— Запросите координаты!

Семенцов запросил.

— Находимся в районе лагеря и совхоза "Червоный плугарь",— послышался голос Байрамова.

Идем на помощь, не прихватите нас огнем, — тут же радировал ему Левкин.

Оба танка с автоматчиками на бортах двинулись по житомирскому шоссе. Уже ослабленное вражеское кольцо вместе с артиллеристами прорвали быстро. Минометная батарея была обойдена танками и уничтожена. Повернув влево, вышли в район совхоза. Там два Бориса — Байрамов и Гладков — гонялись за гитлеровцами, ведя огонь из пулеметов.

— Передай им, пусть выезжают в Святошино,— приказал Левкину капитан Гаврюшенко.

Когда возвратились обратно, Байрамов стоял около своего танка и держал комок земли возле лица белобрысого гитлеровского офицера.

— Ты что? Хочешь землей забить фашистский рот?— нахмурился Семенцов.

— Нет, предлагаю только. Я гаварю, хател нашу землю — на, ешь, а савсем не дадим! А он, как видишь, ламается. Давольно прыткий, его выкурили автоматчики из хаты, а он бросился к матациклу, хател удрать. Но не вышло!

Байрамов был возбужден, его рыжие усы подрагивали.


В пять вечера в сторону Житомира сплошной колонной прошли машины 3-й гвардейской танковой армии. Преодолевая исключительно яростное сопротивление гитлеровцев, танки бригады продолжали обходный маневр и с наступлением темноты достигли Жулян. Кольцо окружения сужалось с каждой минутой. Теперь отрезаны пути отхода противника на Жуляны и Васильков!

Впереди был аэродром, на котором раздавались сильные взрывы. Это взлетали в воздух заминированные гитлеровцами ангары и другие аэродромные сооружения. Темное осеннее небо освещалось огромным заревом пожарищ. Левее батальона Ковалева полукругом сверкали сотни вспышек артиллерийских выстрелов. А над Киевом полыхало зарево: фашисты, поспешно отступая, подожгли город. Тяжело было смотреть на эту картину. У многих на глазах навертывались слезы...

Хозяйственники привезли ужин. Но майор Ковалев сказал:

— Ужинать рано, да и нет времени. Скоро освободим Киев, там и поужинаем.

Часам к восьми в батальон приехали генерал Кравченко с полковником Овчаренко. И сразу же от экипажа к экипажу полетела "самая точная и надежная" информация: командир корпуса приказал немедленно наступать на Киев!

Информация, действительно, была точная и достоверная: в половине девятого танки двинулись по направлению к столице Украины.

Километра через три остановились. К танку лейтенанта Семенцова подошел капитан Гаврюшенко.

— Машина исправна? — спросил он.

— Исправна, боеприпасов достаточно, заправка почти полная.

— Автоматчики?

— Четыре человека во главе с командиром взвода Титенко.

— Ребята надежные?

— Железные!

Капитан вскочил на танк.

— Следуем в Киев на разведку. Когда будем преодолевать заслоны противника, открыть огонь из автоматов и пулеметов, строчить беспрерывно. Вперед!

Минут через двадцать тридцатьчетверку остановили бойцы чехословацкой бригады. Они занимали здесь кратковременную оборону.

— Куда вы едете?! Впереди гитлеровцы! — разом закричали они, обрадованные появлением советского танка.

— В Киев пробиваемся,— ответил капитан. — Надо кое-что посмотреть...

— Пошли вместе, да побыстрее, иначе фашисты спалят весь город,— предложил огромного телосложения командир чехословацкого батальона. — Мы бы и сами пошли, да сильно бьют из минометов и автоматов.

Действительно, впереди был крепкий заслон. А над городом все больше разбухало зарево...

— Танки и самоходки есть у них? — спросил Гаврюшенко.

— Их видели перед сумерками, потом они повернули вправо и скрылись.

— Добро! Откуда бьют минометы?

Получив ответ, танкисты двинулись вперед. Послышалось протяжное: "Ура-а-а! Даешь Киев!" Это за танком поднялись в атаку чехословацкие воины. Вражеский заслон прорвали, миновали поселок Чкаловка. Начались ряды двухэтажных домов.

— Поворачивай налево, на Брест-Литовское шоссе,— распорядился Гаврюшенко.

Проехав еще несколько сот метров, заметили выезжающую из города вражескую автоколонну. Мост через железную дорогу гитлеровцы успели взорвать, так что тридцатьчетверке пришлось повернуть вправо. Оказался взорванным и мост на Фастов. Остановились. Дорога завалена. Танкисты находились перед внушительным препятствием.

Метрах в двадцати с правой стороны над забором показалась голова женщины и тут же исчезла. Высунулась еще раз.

— Идите сюда! Не бойтесь, свои! — крикнули танкисты.

Вышла старуха. Путаясь в длинной черной юбке, сделала пять шагов и остановилась.

— Идите сюда! — позвали ее опять.

Приблизилась, обошла вокруг танка и спросила:

— Вы — наши чи немцы?

— Свои мы, свои. Красные!

Когда убедилась, что перед ней действительно советский танк, она быстро зашагала в дом и через минуту привела десятка три киевлян. Радости их не было границ. Гаврюшенко поздравил жителей с освобождением города.

— А теперь,— сказал он,— помогайте вылавливать спрятавшихся фашистов, тушить пожары. Скоро в город войдут наши части.

Капитан попросил одного худощавого, живого и разговорчивого старика сесть на танк и показать дорогу на Крещатик.

Проехали немного вдоль железной дороги, с большим трудом перевалили через насыпь. Недалеко от нее из широкого двора поспешно выехали несколько вражеских автомашин. Автоматчики открыли по ним огонь, но повредить, похоже, ни одной не удалось. Колонна скрылась за поворотом улицы.

Танк мчался к центру города по бульвару имени Т. Г. Шевченко. Улицы освещались заревом горящих домов. Где-то в отдалении слышались автоматные и пулеметные очереди. Раскаты орудийных выстрелов в основном доносились с окраины города. Там наши части мощным огнем встречали поспешно покидавшие город вражеские колонны. Вот площадь Льва Толстого. Повернув влево, проехали вдоль Крещатика. Здесь разговорчивый старик украинец распрощался с танкистами.

На стене одного из полуразрушенных зданий бойцы увидели полотно с огромным портретом Гитлера.

— Стой! — приказал Гаврюшенко механику-водителю.— Надо ликвидировать эту пакость. До оригинала когда еще доберемся...

Автоматчик дал несколько коротких очередей по оснастке портрета, и тот свалился в груду битого кирпича.

Далее, повернув к памятнику Богдану Хмельницкому, танк наступил на хвост вражеской колонне, которую замыкали штурмовые орудия.

— Преследовать не будем. Радируй комбату— приказал Гаврюшенко Семенцову: — "Мы в Киеве, встречайте вражескую колонну с самоходками".

Было ровно девять вечера 5 ноября, когда в Киев вошли танки батальона. Впереди — машина лейтенанта Бориса Байрамова, за ней — Бориса Гладкова, Григория Кириченко, Федора Семенова, самого комбата Ковалева, замполита Коломийцева с корреспондентом корпусной газеты "Сталинец" капитаном Куприяновым... Танки тут же попали в окружение сотен жителей столицы Советской Украины. Все старались подойти поближе, пожать руки своим освободителям. На изнуренных лицах сияла радость. Старики от радости плакали. Каждый старался что-то подарить, чем-то угостить воинов...

После приветственного слова, которое сказал командир батальона майор Ковалев, танки прошли вперед и сосредоточились во дворе политехнического института. К одиннадцати часам вечера этого же дня в город вошла вся бригада со штабом и тылами[16]

8.

Всю ночь в поте лица каждый танкист трудился на своем танке. Пополнялись боеприпасами, горючим, проверяли работу механизмов. Отдыхать не пришлось. Правда, некоторым удалось вздремнуть с часок на своем сиденье. Но в четыре утра 6 ноября уже раздалась команда:

— По машина-а-ам!

И когда над освобожденным Киевом начал подниматься смешанный с дымом темно-серый предутренний туман, колонна танков выступила из города, чтобы преследовать отходящего противника.

На окраине путь танкам преградил илистый, с пологими берегами, ручеек Нивка.

— Разобрать и сделать настил! — распорядился Якубчик, показывая на двухэтажный деревянный домик, что стоял в тридцати метрах от ручейка.

Через двадцать минут настил был готов.

На рассвете южнее Жуляны завязался бой. За ночь гитлеровцы успели организовать оборону. Танки, развернувшись в боевой порядок, стали с ходу расстреливать огневые точки противника.

— Товарищ командир, справа орудие! — крикнул сидевший на танке Семенцова старший сержант Александр Титенко.

Опасную цель обошли с фланга и после второго выстрела уничтожили ее.

Прильнув к налобнику прицела, лейтенант Семенцов внимательно наблюдал за полем боя. Переключив рацию на прием, он услышал:

— Левее отходит большая колонна противника!

Это Байрамов докладывал командиру батальона.

И сам тут же открыл огонь. Спустя несколько минут, в наушниках Семенцова раздался короткий и сильный треск. Он увидел, как над танком Байрамова поднялись черные клубы дыма. Рация его не отвечала...

Встревоженный Семенцов подъехал к подорвавшемуся танку своего друга. Да, машина пострадала крепко. Выведены из строя два правых катка, поврежден ленивец, разбросало гусеницы... Экипаж сильно оглушило, но, к счастью, все остались живы.


Уничтожив отступающую колонну, танки с десантом автоматчиков на бортах продвигались вперед. К полудню вышли восточнее города Васильков, в район села Гвоздов. Карт этого района у танкистов уже не было, так что двигались, что называется, на ощупь. Когда приблизились вплотную к Гвоздову, то увидели, что оно сплошь забито автомашинами, пушками, минометами и пехотой противника. Ворваться в населенный пункт с ходу не удалось — доступ преградил глубокий овраг. Постреляв со значительного расстояния, танкисты вынуждены были повернуть на проходящую по дну оврага дорогу, которая вела в Гвоздов кружным путем.

За время, пока танки преодолевали почти пять лишних километров, гитлеровцы успели установить орудия и задержали их дальнейшее движение. У головной машины была перебита гусеница, и дорога оказалась закупоренной. Но ненадолго. Оттащив поврежденный танк в сторону, Семенцов и Гладков первыми ворвались в Гвоздов и выскочили фашистам в тыл. Перед их глазами мелькнули искаженные страхом лица разбегающихся солдат. Раздался скрежет раздавленных орудий.

Начало смеркаться. За день продвинулись километров на тридцать. Артиллеристы и мотострелки, за исключением танкового десанта, отстали. Поэтому майор Ковалев приказал продвижение приостановить и занять круговую оборону.

Когда совсем стемнело, танкистов и пехотинцев несколько раз обошли комбат, его заместитель по политчасти, командиры рот.

— Будьте начеку,— предупредил майор Ковалев.— Ночью могут подползти гитлеровцы!