КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 397945 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 168974
Пользователей - 90484
Загрузка...

Впечатления

argon про Бабернов: Подлунное Княжество (СИ) (Фэнтези)

Редкий винегрет...ГГ, ставший, пройдя испытания в неожиданно молодом возрасте, членом силового отряда с заветами "защита закона", "помощь слабым" и т.д., с отличительной особенностью о(отряда) являются револьверы, после мятежа и падения государства, а также гибели всех соратников, преследует главного плохиша колдуна, напрямую в тексте обозванным "человеком в черном". В процессе посещает Город 18 (City 18), встречает князя с фамилией Серебрянный, Беовульфа... Пока дочитал до середины и предварительно 4 с минусом...Минус за орфографию, "ь" в -тся и -ться вообще примета времени...А так -забавное чтиво

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про серию Горец (Старицкий)

Читал спокойно по третью книгу. Потом авторишка начал делать негативные намеки об украинцах. Типа, прапорщики в СА с окончанем фамилии на "ко" чересчур запасливые. Может быть, я служил в СА, действительно прапорщики-украинцы, если была возможность то несли домой. Зато прапорщики у которых фамилия заканчивалась на "ев","ин" или на "ов", тупо пропивали то, что можно было унести домой, и ходили по части и городку военному с обрыганными кителями и обосранными галифе. В пятой части, этот ублюдок, да-да, это я об авторе так, можете потом банить как хотите! Так вот, этот ублюдок проехался по Майдану. Зачем, не пойму. Что в россии все хорошо? Это страна которую везде уважают? Двадцатилетие путинской диктатуры автора не напрягают? Так должно быть? В общем, стало противно дальше читать и я удалил эту блевоту с планшета.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
Serg55 про Сердитый: Траки, маги, экипаж (СИ) (Альтернативная история)

ЖАЛЬ НЕ ЗАКОНЧЕНА

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
kiyanyn про Караулов: Геноцид русских на Украине. О чем молчит Запад (Политика)

"За 23 года независимости выросло поколение людей, которое ненавидит Россию."

Эти 23 года воспитания таких людей не смогли сделать того, что весной 2014 года сделал для воспитания таких людей Путин, отобрав Крым и спровоцировав войну на Донбассе :( Заметим, что в большинстве даже те, кто приветствовал аннексию Крыма, рассматривая ее как начало воссоединения России и Украины, за которым последует Донбасс и далее на запад - сейчас воспринимают ее как, в самом мягком случае, воровство :(, а Путина - как... ну не место здесь для матов :) Ну вот появился бы тот же закон о языках, если бы не было мотивации "это язык агрессора"? Может, и появился бы, но пробить его по мирному времени было бы куда сложнее...

А дальше, понятно, надо объяснить хотя бы своим подданным, почему это все правильно и хорошо, вот и появляется такая, с позволения сказать, "литература" - с общей серией "Враги России". Уникальное явление, надо сказать - ну вот не представляю себе в современном мире государства, которое будет издавать целую серию книг о том, что все вокруг враги... кстати, при этом храня самое дорогое для себя - деньги - на вражеской территории, во вражеских банках, и вывозя к врагам детей и жен (в качестве заложников или как? :))

Рейтинг: -2 ( 4 за, 6 против).
plaxa70 про Сагайдачный: Иная реальность (СИ) (Героическая фантастика)

Да-а, автор оснастил ГГ таким артефактом, что мама не горюй. Читать, как он им распорядился, довольно интересно. Есть и о чем подумать на досуге. Вобщем вполне читабельно. Вроде есть продолжение?

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ANSI про Климова: Серпомъ по недостаткамъ (Альтернативная история)

Очень напоминает экономическую игру-стратегию. А оконцовка - прям из "Золотого теленка" (всё отобрали))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Интересненько про Кард: Звездные дороги (Боевая фантастика)

ISBN: 978-5-389-06579-6

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
загрузка...

Восставшие из пепла (fb2)

- Восставшие из пепла (пер. Анатолий Степанович Иванов) 3.03 Мб, 402с. (скачать fb2) - Слав Христов Караславов

Настройки текста:



Слав Христов Караславов

Слово об авторах

Имя болгарского поэта и прозаика, заслуженного деятеля культуры Слава Христова Караславова хорошо известно советскому читателю. Его стихотворения и поэмы, переведенные на русский, украинский, белорусский языки, печатаются в журналах, в поэтических антологиях и сборниках. Мы, поэты, с удовольствием переводим его стихи, бескомпромиссно честные, с истинно гражданским звучанием.

Известен Слав Хр. Караславов и как мастер исторических романов.

И вот перед нами его новая работа — широкое полотно истории, живой памяти народной. Поэтому история — всегда современна, поэтому не ослабевает интерес к ней современного читателя и ученого.

Слав Хр. Караславов в романе «Восставшие из пепла» (болгарское название «И возвысились Асени») обращается к событиям конца XII — начала XIII веков.

Каким был тот давний-предавний век? Какими были люди? Что за идеалы владели их умами? К чему они стремились? Во что верили? За что боролись?

Нелегка задача писателя, взявшегося ответить на эти вопросы. Да еще к тому же устами реальных исторических личностей, действовавших на фоне конкретных исторических событий. Тут и скудость достоверных источников, и обилие фактов, по-разному толковавшихся в летописях разных веков, и противоречия в работах историков нового времени.

Слав Хр. Караславов, работая над романом, досконально изучил материальные памятники эпохи, перерыл горы древних хроник и манускриптов. Буквально по крупицам собрал скудные сведения и с помощью поэтической интуиции, творческого осмысления и фантазии вдохнул в них жизнь, выстроил в реальный исторический ряд, создал образы главных героев, которые, сойдя с листов пожелтевших рукописей и хроник, живут и борются на страницах его романа, призывая читателя в свидетели и к соучастию в событиях давно минувших времен.

Когда в 1976 году роман «И возвысились Асени» увидел свет, в Болгарию приехал известный советский писатель Анатолий Иванов. Со Славом Хр. Караславовым его связывают десятилетия дружбы и творческого сотрудничества. Не раз на страницах газет и журналов и в СССР и в НРБ они обращались к творчеству друг друга, писали о советской и болгарской литературах.

Вполне естественно, при новой встрече друзья разговорились о своих последних работах. Тогда-то и зародилась мысль перевести эту книгу на русский язык.

Активный интерес и любовь к Болгарии, ее народу, ее настоящему и прошлому побудили Анатолия Иванова в течение шести лет с упорством и увлеченностью сначала изучать адекватный отечественный материал, затем уточнять, искать и находить русские аналоги бытовых, обрядовых, военных реалий, географических названий и имен героев и персонажей, действующих в романе.

Работа завершена. Книга представляется мне значительной вехой на давнем пути дружбы двух братских стран, двух братских народов, двух литератур.

Владимир Фирсов

ВОССТАВШИЕ ИЗ ПЕПЛА

От лета 6704 до лета 6738[1]

Закат Иванко[**]


Глава первая

Иванко ростом был высок, сообразителен и в расцвете своей телесной силы. Свирепые черты лица и грубый характер выдавали в нем человека кровожадного; даже живя среди ромеев[3], он никак не изменился в сторону смягчения духа и улучшения…

НИКИТА ХОНИАТ[4]

Он был для ромеев драгоценной опорой против его соплеменников, которые в союзе со скифами[5] совершали постоянные набеги на ромейские области, опустошая все на пути своем, и самым деятельным помощником императора в тех редких случаях, когда император решался сам выйти на поле.

ТОТ ЖЕ ЛЕТОПИСЕЦ

1

Иванко обручался!..

Он держал свою четырехлетнюю невесту на руках и глупо улыбался. Может, ромеи издеваются над ним?! Иванко огляделся вокруг: лица присутствующих были серьезными. Начиная с василевса Алексея Ангела и кончая последним виночерпием, — все были сосредоточенны и торжественны. От огня свечей жирные бороды певчих тускло поблескивали и колыхались бесконечной темной и рваной лентой, их голоса сливались в единый мощный хор. И все же — Иванко отчетливо понимал это — торжественность была фальшивой. И свечи будто плавились не от огня, а от его стыда, от жаркого пламени щек его. Возле себя, там, где должна стоять невеста, он чувствовал плечо своей будущей тещи. Ей было всего лет двадцать восемь. Белые, в золотых украшениях руки ее время от времени ощупывали маленькую Феодору — не оплошала ли та на людях. Девочка с любопытством разглядывала толпу, яркие огни, но когда приблизился патриарх[6], чтобы благословить жениха и невесту, она с испугу заплакала, как бы вторя хору певчих. Мать тут же взяла ребенка на руки, девочка прижалась к ее высокой груди. Взгляд Иванко упал на эту грудь и задержался там, видимо, дольше положенного — послышалось неодобрительное шушуканье. Он тряхнул своими рыжими волосами, провел рукой по отвислым усам и снова подумал: неужели это зрелище устроили нарочно? Внешне — помолвка как помолвка, да вот невеста не как невеста. Совсем ребенок! А он — богатырь — стоит тут и делает вид, будто счастлив! Еще бы, ведь сам император ромеев Алексей Ангел, дед невесты, соблаговолил быть посаженым отцом.

Василевс[7], украшенный всеми знаками отличия императорской власти, хмуро восседал на своем троне и оживлялся лишь, когда глядел на свою дочь. Анна была женой севастократора[8] Исаака Комнина[9]. После его внезапной смерти она словно помолодела, расцвела, и в глазах похотливых царедворцев, стоило им взглядом коснуться ее стройной фигуры, белых, как молоко, рук, вспыхивали искорки вожделения. Император не мог надивиться, как вдруг похорошела его овдовевшая дочь. Он любовался ее волосами, уложенными в высокую прическу, ее тонкой и нежной шеей, ее руками с длинными пальцами и перламутровыми ногтями, сверкавшими, как чешуя серебристой рыбы. Прижимая к себе испуганного ребенка, она склонила к детскому личику голову, и эта материнская нежность, ее хрупкая красота еще более подчеркивались тяжелой и крепкой фигурой стоящего рядом болгарина. Василевс любовался дочерью, но мысли его были далеки от ее красоты, от этого нелепого обряда. Обручение — глупость! Император тоже понимал это, но рассчитывал надолго и накрепко привязать к себе варвара. Иванко нечаянно оказал ему неоценимую услугу: он убил его заклятого врага, болгарского царя Ивана Асеня[10], который нагонял страх на ромейское войско и вынуждал протостратора[11] Мануила Камицу[12] всякий раз, когда решался вопрос о новом походе на земли по ту сторону Хема[13], прикидываться тяжело больным. Зарубив мизийца[14], Иванко обратился за помощью к императору ромеев, ибо не мог без его войска удержать болгарскую столицу Тырново. Но Алексей Ангел сообщению об убийстве Асеня поверил не сразу, он боялся новой ловушки, да и некому было вести войско. А когда оно под началом его родственника Мануила Камицы все же двинулось, воины вдруг на середине пути отказались тому повиноваться… Кончилось все тем, что Иванко еле ноги унес из Тырново, и в этом был виноват сам император. Теперь этой помолвкой он искупал свою вину, приближал Иванко к себе, делал равным его с самыми знатными людьми империи, давал ему титул севаста[15]. Конечно, всем было ясно, что он покупает его, покупает его преданность, его смелость и дерзость в битвах и цену платит немалую. Но дикий и необузданный болгарин должен почувствовать эту щедрость и отплатить ему собачьей преданностью. Василевс намеревался доверить ему свое войско. Потому что доверить его было больше некому. Вокруг себя он видел или малодушных трусов, или сторонников свергнутого с престола брата Исаака[16], людей, которые не упустят первой же возможности, чтобы убрать его, Алексея Ангела, с ромейского трона. Мизиец должен встать между этими людьми и им, василевсом. Но прежде всего он испытает его в очередном походе против Тырново. И это произойдет, видимо, скоро. Дикий горец будто для того и рожден был, чтобы орудовать мечом и спать на камнях… Алексей Ангел посмотрел на его руки и брезгливо поморщился. Кулаки мизийца похожи на тяжелые, ноздреватые камни, оплетенные жесткой сетью из медной проволоки. И весь он словно выкован из меди — медная борода, медные усы, медные волосы. Сотворив этого варвара, мастер как бы отряхнул капли жидкой меди с рук своих, и они, попав на грубое, суровое лицо Иванко, прикипели к нему навсегда золотыми пятнышками, которые лишь усиливали впечатление, будто Иванко весь светится изнутри. Такие люди, мелькнуло в голове у василевса, не зря отмечены всевышним. Они являются, чтобы сотворить на земле либо великое добро, либо большое зло. Медноволосый болгарин осмелился убить своего царя! Это — перст божий! Может, он — небесный посланец, пришедший спасти ромеев от неукротимого гнева дьявольских болгарских братьев[17], одного из которых, слава богу, на земле уже не стало!..

Вдруг невеста снова громко заплакала, прервав мысли василевса. Мать принялась качать ее, шептала девочке какие-то ласковые слова, но та продолжала реветь. И этот плач стал срывать одну за другой холодные маски с лиц придворных. Торжественности, царившей в зале при обручении, как не бывало. С губ сановников поползли, словно змееныши на солнцепек, ядовитые улыбки. И весь этот яд, предназначенный жениху, затаился в надменных взглядах, в скривившихся от злобного беззвучного смеха устах, в презрении, которое уже никто не желал скрывать.

Иванко понял все.

Над ним смеялись! Нечто страшное всколыхнулось в его груди, разбередило душу, развязало руки.

Отшвырнув в сторону двух каких-то сановников, он сделал несколько шагов и оказался перед троном императора. Взгляд мизийца скользнул по красным сапогам[18] василевса, по худосочному телу его и наконец остановился на лице Алексея Ангела.

— Господин, зачем ты связываешь меня с ягненком, когда под рукой у тебя есть овца, готовая к брачным узам?

Слова свои он произнес громко и отчетливо. И широко раскрылись глаза изумленных, напуганных царедворцев от его неслыханной дерзости, улыбки с их лиц исчезли, словно осыпались. Все замерли в ожидании императорского гнева — нельзя же, в самом деле, подобной наглостью оскорблять его дочь, вдову Исаака Комнина, несравненную белолицую Анну. Правда, Феодоре едва исполнилось четыре года, но этот варвар все же роднится с самим василевсом! Сейчас солнценосный раздавит ничтожество, позволившее столь неслыханную дерзость. Вот рука Алексея Ангела поднимается, как всегда, чтобы дать знак страже… Поднимается, но для отеческого благословения. Странно!

— Сын гор, — заговорил василевс. — Я дал бы тебе все, что пожелаешь. Но чтобы возвысить тебя до самого себя, породниться с тобой, я отдаю тебе самое свое кровное, самое дорогое. Я отдаю тебе внучку Феодору! Благочестивая Анна может дать свою красоту, но не почести, которые принесет Феодора. Она — твоя звезда! Потерпи — и она воссияет… А чтобы ты убедился, что я на самом деле возвышаю тебя до самого себя, я даю тебе и имя свое — Алексей…

Слова василевса были прохладным ветром в раскаленной пустыне. Напряженность в зале постепенно начала спадать. Что ж, император прав. Внучка Феодора была его любимицей, и он считал ее единственной законной наследницей огромного богатства Исаака Комнина, который попал в плен к Ивану Асеню во время последнего похода на болгар. После внезапной смерти своего зятя в болгарской столице василевс, пользуясь правом опекуна маленькой Феодоры, завладел всем его имуществом. Стремясь якобы обеспечить ее будущее, он прежде всего обогатился сам. Хитрый василевс понимал — для молодой вдовы и без приданого найдется достаточно богатых женихов, поэтому спешил приуменьшить аппетиты своих приближенных. Анна красива, а главное — ее нового мужа коснется его императорское благоволение. И вправду, сразу после известия о смерти Исаака Комнина, полководец Феодор Ласкарис[19], один из богатейших людей империи, стал открыто пренебрегать всеми обычаями, связанными с трауром вдовы. Он настойчиво преследовал Анну, как влюбленный мальчишка. И до появления во дворце Иванко молва уже просватала Ласкариса за дочь василевса. Но этот мизиец и благоволение к нему императора поначалу спутали все карты, река дворцовых сплетен и пересудов постоянно меняла русло: одни по-прежнему предсказывали, что василевс отдаст дочь Ласкарису, другие полагали, что мужем Анны станет Иванко… Но так было до сегодняшней помолвки его с маленькой Феодорой. Обручение всех успокоит, приостановит слухи, избавит любопытных от домыслов и сомнений. А теперь и вовсе ясно. Василевс при всем народе сказал свое слово. Новому севасту ничего не остается, как поцеловать его руку и вернуться к своей плаксивой невесте… И он, действительно, склонил свою рыжую голову, и его губы коснулись пухлой руки императора.

2

Евнухи гасили свечи. Большие медные пангалы[20] были полны огарков. У входа еще потрескивали два больших факела, бросая отблески на стены, камни и медные кольца в дверях.

Торжество закончилось. У маленькой Феодоры уже был жених…

Алексей Ангел ушел в свои покои и пытался успокоить боль в ногах. Его мучила подагра. Впервые он испытал ее приступ в Кипселле[21], в ту ночь, когда решился наконец свершить задуманное посягательство на трон законного василевса — своего родного брата Исаака Ангела. Стремление к власти давно уничтожило у Алексея чувство единоутробия, убило к брату всякую жалость.

Ромеи отправились тогда в очередной поход против болгар, вел их сам император Исаак Ангел, который надеялся в битвах рассеять скрытую неприязнь к себе своих полководцев, перераставшую в явную ненависть. Император понимал, что только победа укрепит его шатающийся трон, и всячески стремился к ней. Он приказал привести в боевую готовность войско, осмотреть оружие, найти опытных проводников через горы. Все боевые отряды решено было собрать в Кипселле. Василевс и брат его Алексей выехали туда заранее. В ожидании подхода остального войска Исаак Ангел, проверяя меткость глаза и силу своих стрел, часто охотился в близлежащих лесах. И однажды в густой чаще его настигла весть, что он свергнут с престола, что новым василевсом ромеев провозглашен его брат Алексей и собранные в Кипселле войска приветствовали нового императора. Только сейчас Исаак понял, почему его брат не поехал на охоту, сказавшись больным. А тот в самом деле был болен, болен императорским троном. И эта болезнь, убив всякую жалость в его сердце, породила невиданную жестокость — Алексей приказал ослепить своего поверженного брата… Да и зачем ему теперь его глаза?! Ему нужно много других глаз, чтобы уберечь свои, уберечь захваченный золотой трон. Сразу же, как только его провозгласили императором, он распорядился приостановить поход, войско разместить по крепостям, а полководцев перебросить с места на место: с одной стороны Пропонтиды[22] на другую, вопреки старой истине: полководцу тогда служат воины, когда трижды вместе с ним смерти в глаза посмотрят. При себе Алексей оставил лишь Мануила Камицу, верного ему Феодора Ласкариса да своего зятя, севастократора Исаака Комнина. Но подозрительность ко всем не давала ему покоя, и вскоре император решил, что добрая слава его зятя как полководца и без того велика, чтобы позволить ему снискать еще большую, к тому же на глазах у всей знати. Он поспешил услать Комнина подальше от города Константина[23], города императоров, и направил его в Серры[24]. Пусть там лелеет ее, свою славу, приумножает в битвах с болгарами и куманами[25], которые часто слетаются туда, как пчелы на мед.

Недоверие к ближним лишало Алексея Ангела сна. Он по себе судил о людях. Поэтому, оберегая свой престол, он не гнушался лжи, интриг, сплетен, не останавливался ни перед чем — ни перед беспредельной жестокостью, ни перед мелочной мстительностью. Давно охладел он даже к своему родственнику Мануилу Камице. А бывало, никогда не садился ужинать без него, не начинал пить вино, пока не услышит звона его бокала. Все воспринимали это как признательность императора Камице, без помощи которого он навряд ли носил бы красные сапоги василевса. Протостратор был первым, кто заговорил о никчемности Исаака Ангела и начал уговаривать близких ему стратигов[26] сменить василевса, понимая, что играет на руку Алексею Ангелу. Легенда, что он единственный человек, способный оградить империю от нападений болгар, стала убеждением. Она вполне устраивала полководцев, потому что скрывала их собственную никчемность, кою они приписывали Исааку. Заняв престол, новый император, по совету того же Камицы, попытался заключить мир с болгарскими правителями Асенем и Петром, но горцы с пренебрежением отнеслись к его предложениям и продолжали свои дерзкие набеги. Однако Алексей, чтобы не омрачить свою несуществующую славу полководца, сам выступать против них не спешил, а предпочитал посылать отряды во главе со своими приближенными. Его зять, севастократор Исаак Комнин, первый столкнулся с болгарами, и поначалу вести от него были благоприятными. Император встречал гонцов с радостью и с тревогой — он страшился громкой славы зятя и в то же время был доволен, что варвары отбиты. Но все это продолжалось недолго. Однажды ранним утром пыльный гонец принес ошеломившее его известие: при Амфиполе[27] войска ромеев разбиты, а севастократор захвачен в плен. В плен? А если Исаак Комнин добровольно перешел на сторону болгар? Вот когда настоящий, лишающий разума страх охватил василевса. И этот страх навел его на мысль: если боишься своих, обопрись на чужих. Ему нужны были люди меча, которые никогда не снискали бы уважение ромеев, а тем более их любовь, но которые умели бы расправляться с обитателями диких гор. Иванко стал первой такой ласточкой. В сущности и струмицкий воевода[28] Добромир Хриз ничем не хуже его. Но если Иванко казался ему наивным и глуповатым, то Хриз напоминал хитрую ласку, которую едва ли загонишь в капкан. Император долго помнил, как умело защищался струмицкий воевода от царедворцев, обвинивших его в сочувствии Петру и Асеню и добившихся приказа ослепить его. Но Добромир Хриз не сдался.

— Никто не может лишить меня возможности даже без глаз видеть божественный, солнценосный лик моего василевса! — воскликнул он перед очагом с раскаленным железом, и это спасло его.

Что же, Хриз хитер, но император хитрее. Он сделал вид, будто поверил в искренность слов мизийца, и помиловал его. Помиловал в самый последний момент, чем дал Хризу понять, что он умеет ценить преданных людей. Более того, Алексей Ангел приказал вернуть Хризу его владения. Рассчитывая в будущем использовать этого мизийца так же, как Иванко, император хотел раз и навсегда внушить струмицкому воеводе мысль о своей доброте и непоколебимой справедливости, и что во имя этой справедливости он и впредь не будет считаться с мнением даже самых высокопоставленных своих подданных…

Усилившаяся боль в ногах прервала мысли Ангела. Он тихо застонал. Бархатные завесы на дверях тотчас отодвинулись, и два телохранителя встали по обе стороны его кресла. Алексей Ангел указал пальцем на свои ноги. Один из телохранителей опустился на колени и осторожно снял с его ног красные сапоги. Откуда-то бесшумно выскользнула молодая женщина с большой золотой лоханью с соленой водой и, склонившись, поставила ее у ног василевса. Император погрузил ноги в воду и, прикрыв глаза, устало махнул рукой. Все тут же скрылись. Обычно василевс лечил ноги целебной грязью, но сегодня решил обойтись лишь соленой водой. Ему предстоял разговор с Мануилом Камицей, а грязь все же унижала его императорское достоинство, и он предпочел воду. Камицу он вызвал сам, чего давно уже не бывало, их дружеские беседы стали редкостью. Протостратор вот-вот должен был явиться. Как и покойный Исаак Комнин, Камица был очень богат, его влиятельные родственники стали постепенно сосредоточиваться в Константинополе, что сначала тревожило мнительного императора, а затем не на шутку испугало. Ведь зять Камицы был одним из лучших полководцев. Что за этим кроется? Дружеские отношения с родственником дали трещину. Алексей Ангел стал подумывать — не удалить ли Камицу из престольного города? Но как? У василевса не хватало смелости, и кроме того, он боялся сделать ошибочный ход. Император держал Камицу на расстоянии и лишь дал понять, что его родственные и дружеские чувства к нему несколько изменились. Алексей Ангел впервые посягнул на авторитет протостратора в те дни, когда Иванко, убив Асеня, пытался со своими сообщниками удержать Тырновград и беспрестанно просил о помощи. В конце концов василевс приказал Мануилу Камице выступить с войском и идти к Тырновграду, но дошел он только до подножия Хема.

Когда ромейские воины расположились на ночлег, по лагерю, сея ужас, разнесся слух, что в горах витает дух болгарского царя Асеня, зарубленного Иванко. Утром ромеи наотрез отказались войти в тесные ущелья. На другую ночь кто-то из верных императору людей снова крикнул, что дух мертвого царя уже здесь, над лагерем, и выбирает себе жертвы. Этого было достаточно, чтобы произвести в войске настоящую панику. Обезумевшие воины, побросав оружие и снаряжение, кинулись прочь… Льстивые царедворцы с молчаливого одобрения василевса разнесли слух, что первым бросил свой меч и побежал от Хема сам протостратор Камица. И загуляла о нем недобрая молва в городе Константина. Тут уж вспомнили и первый неудачный поход на Тырново бывшего василевса Исаака Ангела. Тогда Камица командовал передовыми турмами[29], осаждавшими орлиное гнездо Асеня и Петра. Он долго не мог забыть, как цвет ромейского войска был загнан болгарами в каменные теснины и там уничтожен. Сам император едва не погиб, он чудом вырвался из окружения, а потом обвинил протостратора в том, что тот не пришел ему на помощь. И в этот раз произошло то же самое, и нынешний василевс Алексей Ангел обвиняет Камицу в трусости, в неумении управлять войском и уж теперь-то отправит его из престольного города в какую-нибудь дыру… Все эти пересуды, естественно, доходили до ушей протостратора, заставляли его каждое мгновение быть настороже…

Опустив ноги в лохань с соленой водой, Алексей Ангел изобразил на лице привычное страдание. Всех своих полководцев он встречал с таким страдальческим видом — как бы оправдываясь, смотрите, вот почему ваш василевс не может сам вести войско против ненавистных болгар.

Мануил Камица вошел вслед за евнухом, хотел было упасть на колени, но, не увидев красных сапог императора, на мгновение заколебался, не зная, как поступить. Из неловкого положения его вывел жест василевса, рука которого указала на низкое кресло, стоявшее напротив, а болезненная улыбка как бы говорила: видишь, друг, до чего дошел твой василевс, даже не может принять поклон своих верных подданных, тех, кто его уважает и ценит, но придет время, и он снова поведет на битвы легионы храбрых ромеев, тех ромеев, которых ты не сумел перевести на ту сторону Хема, ибо твоя десница оказалась слабой, а полководческое умение недостаточным, но, несмотря на это, я вновь призываю тебя, твой василевс добр и не забывает старых друзей. И ты оценишь это, если вообще способен ценить мою большую дружбу… Этот молчаливый упрек так выразительно был написан на измученном лице василевса, что Мануил Камица не мог не понять его. Он сидел в кресле, неловко съежившись, и словно стал меньше ростом. Камица не привык к таким приемам. Раньше, когда он появлялся здесь и вставал, как принято, на колени перед василевсом, то сразу же видел перед собой протянутую ему руку, и минутное унижение сменялось благородной гордостью — он держит всесильную и дружескую руку императора. А сейчас он даже и не знал, зачем потребовался василевсу. Их доверительные разговоры давно прекратились, связывающая их нить взаимопонимания оборвалась… И Мануил Камица с тревогой ожидал, что скажет император. Алексей Ангел пошевелил розовыми пальцами и, подавив стон, негромко заговорил:

— Не знаю, что ты думаешь, протостратор Мануил, о сегодняшней помолвке моей любимой внучки Феодоры… Не ошибся ли я в выборе?

Император замолчал, явно ожидая ответа. Камица встал, но с ответом помедлил. Проклятый Иванко! Он полагал, что из-за него и начались все его беды, охлаждение и скрытое недоверие василевса. Если бы Иванко не просил тогда помощи от Константинополя, ему, Камице, не пришлось бы вести это трусливое войско на Тырново. И не пал бы на его голову гнев венценосного… Алексей Ангел ждал ответа. Камица поглядел на пальцы ног василевса, которые были похожи в воде на тухлые рыбьи головы, и произнес:

— Мудрость моего василевса известна повсюду. Я никогда не льстил ему, но скажу, что и самое большое славословие, какое можно выразить, — это истина, если оно воздается моему василевсу. Феодора — еще ребенок. От помолвки до свадьбы вода в море сменится не один раз. Что же говорить о превратностях жизни человеческой, над которой к тому же всегда висит меч… Если новый севаст доживет до того свадебного дня, значит, он доказал свою верность тебе, солнценосный, и земле ромеев. Я бы желал и тогда стоять здесь, отвечать на твои вопросы, чтобы и тогда меня осеняла твоя мудрость и твое благоволение…

Ответ был высокопарный и хитрый, василевс понял, что Мануил Камица ненавидит Иванко лютой ненавистью, не доверяет ему, не одобряет помолвки, а также не одобряет благоволения императора к грязному варвару. Но Алексей Ангел пока никак не выдал своих мыслей. Он сделал вид, будто ответ ему понравился, и, помолчав, сказал:

— Прими в душу свою севаста Алексея-Иванко как луч моего света, в коем скрыта молния для наших врагов. И не спускай с него глаз!..

3

И Феодор Ласкарис не выносил мизийца. Он возненавидел Иванко с той поры, когда придворная молва связала его имя с именем Анны Комнины. Поначалу ему казалось смешным ревновать дочь василевса к мизийцу, он не мог себе и представить, что какой-то дикий горец может стать его соперником, но все же в душу закрались сомнения, ревность, ненависть. А чем больше императорских милостей сыпалось на пришельца, тем неспокойнее становилось у Ласкариса на сердце, там копилась неприязнь к болгарину, перераставшая в жгучую злобу. Откуда взялся этот конепас, этот рыжий кабан? В империи немало известнейших людей, достойных милости василевса, а чем мизиец знаменит? Хотя бы блистал умом, а то… Но на этом Феодор Ласкарис обычно останавливал поток своих разгоряченных мыслей. В душе-то он понимал, чем брал Иванко, чем нравился императору. Могуч был планинец[30]! Сильный и крупный, ростом он был выше его, Ласкариса, на целых две головы. Может, эта природная сила и была причиной его наглой самоуверенности. Иванко далек был от представлений, как вести себя в свите василевса, понятия не имел о какой-либо деликатности в отношениях с людьми. Он даже и смеялся-то — будто позевывал. Если пил — лил вино в себя, как в бездонную бочку, и ничего ему не делалось. Конечно, Феодор Ласкарис не мог состязаться с горцем ни в силе, ни в еде, ни в питье, но он чувствовал свое духовное превосходство. Его родословное древо уходило корнями в глубокую старину. В жилах его текла кровь знатных фамилий, в прошлом рода Ласкарисов не раз смешивалась кровь императорских фаворитов и императорских дочерей. И сам Феодор Ласкарис воспринимал мир прошлого и мир настоящего по учениям поэтов и философов. На случай своей смерти, где и когда бы она ни случилась, он заучил слова Иоанна Геометра[31]: «Я имел город, имел войско и двойную внутреннюю стену, но нет ничего слабее простого смертного». С этим изречением он, когда придет его час, и хотел уйти из жизни, рассчитывая, что потомки будут передавать его последние слова из поколения в поколение, и он, Феодор Ласкарис, запомнится им человеком мудрым и значительным… А пока он боролся за свое место под солнцем. Ласкарис хотел возвыситься и при жизни заслужить еще более высокое уважение к своему роду, и поэтому он с таким упорством стремился завладеть Анной Комниной, вдовой Исаака и дочерью василевса. Добьется ли он победы или будет побежден и на свадьбе мизийца затеряется где-то в толпе?.. Но этот вопрос уже не требовал ответа. Мизиец обручен и станет лишь его зятем, разумеется, если Анна выйдет замуж за него — отпрыска рода Ласкарисов. И все же, несмотря на то, что Иванко обручен и, казалось бы, опасность поражения миновала, во всяком случае во дворце об этом поползли слухи, сам Феодор Ласкарис, увы, вовсе не был уверен в своем успехе. Он понимал, что мизиец никогда не примирится с отказом василевса отдать ему в жены дочь и упорно будет стоять на своем. И стоило Ласкарису лишь представить, что отныне дом молодой вдовы всегда открыт для пришельца, ибо Иванко в любое время имеет право навестить свою невесту, как сердце его начинало бешено колотиться, а правая рука невольно сжимала рукоятку меча. В голове метались черные мысли. Оскорбить мизийца и вызвать на поединок! Нет! Подстеречь в засаде! Пронзить мечом! А, может, его ослепить! Воля победителя — лишить побежденного жизни или только глаз. Но чтобы ослепить, сперва надо победить. А как одолеть такого человека, как этот рыжий горец? И злость продолжала бушевать в сердце Ласкариса. Подобную же злобу к новому севасту Феодор давно улавливал в отдельных словах и жестах протостратора Камицы. И Ласкарис решил встретиться с ним…

Каждое утро Мануил Камица выводил своего любимого иноходца на влахернский ипподром[32] и заставлял плясать под собой до тех пор, пока жеребец не начинал лосниться от пота. Протостратор ежедневно укреплял свои мускулы, упражняясь в езде. По его словам, именно постоянным военным упражнениям и выносливости коня он был обязан своим спасением в давней и злополучной битве под Тырново. Но вообще-то распространяться об этом не любил, предпочитая молчать, ибо до сих пор не мог понять, спас ли он тогда свою жизнь благодаря военному умению или же страху, который заставил его пришпорить коня и вместе с телохранителями покинуть орлиные ущелья Хема, где болгары добивали ромеев.

В это утро Камица был в хорошем настроении. После вчерашнего разговора с василевсом в нем ожила надежда, что не все потеряно. Император поручил ему заботу о новом севасте Алексее-Иванко, следовательно, он все еще ставит его выше мизийца.

Упражнения в езде в это утро были недолгими, потому что лошадь неожиданно захромала. Протостратор слез с лошади и велел слугам прогулять ее. На ипподроме появился Феодор Ласкарис. После обычного приветствия они молча стали наблюдать за лошадью.

— Может быть, обыкновенная подсечка, — проговорил Камица.

— Сейчас посмотрим…

Ласкарис махнул рукой слугам и, когда те подвели жеребца, распорядился, чтобы один из них ощупал у того больную ногу, а сам стал пристально смотреть в большие глаза животного. Когда рука слуги коснулась колена лошади — та вздрогнула, и глаза ее потемнели от боли.

— Это не подсечка, — сказал Ласкарис. — Кажется, вывих. Но лучше нас это установит новый севаст Алексей-Иванко.

— Иванко? Почему?

— Ведь он до недавнего времени был конепасом.

В зрачках Мануила Камицы заиграли веселые искорки, и, выждав, пока слуги удалятся, он проговорил:

— Теперь ты должен быть, по крайней мере, более снисходительным к нему.

— Почему? — насмешливо поднял брови Ласкарис.

— Он тебе уже не соперник. И потом в скором времени ты станешь его тестем…

— Если состоится наша с Анной свадьба, он простится с мыслью о Феодоре…

— Кто знает! — пожал плечами протостратор.

— Время — не всегда на пользу человеку, а этому варвару еще далеко-о до свадьбы с маленькой Фео…

— По всему видно, он — из терпеливых…

— Может быть, — усмехнулся Ласкарис и нахмурился. — Но ведь не каждый, кто носит меч, может сам от него уберечься.

— Это если найдутся достойные противники…

— Найдутся!

Мануил Камица поднял на Феодора Ласкариса острый, чуть удивленный и одновременно вопросительный взгляд, отыскал его глаза под густыми бровями и, утвердительно кивнув головой, негромко проговорил:

— Это ответ мужчины.

Больше они ничего не сказали друг другу. Стояли и молча смотрели на хромающую лошадь. Каждый думал о мизийце, по-лисьи прикидывал в уме те кривые и хитрые тропки, по которым можно было бы к нему подобраться.

4

Через открытую дверь корчмы был виден почти весь Золотой Рог[33]. Поздний закат разлился по водам — сделав их местами желто-золотистыми, местами красными, как раскаленное кузнецом железо. Иванко сидел у самой двери, и взгляд его скользил по Константинопольскому заливу, провожая последние отблески уходящего дня. Рыжая голова мизийца отражалась в блестящей стенке глиняного кувшина с вином, а мысли в этой голове безысходно блуждали в огромной паутине условностей и приличий, которые он теперь должен соблюдать как приближенный императора. Он был весьма ограничен в своих поступках, ему запрещалось водить компанию с простолюдинами, а тем более посещать узкие, грязные улочки города царей, где за каждым углом, соблазняя прохожих, стояли развратные женщины. Иванко обязан был теперь носить приличествующие званию знаки отличия, постоянно вращаться в кругу дворцовой знати и, как другие, гнуть спину и раболепно улыбаться василевсу. Придворные сановники, желая угодить императору, старались объяснить новому севасту все тонкости придворного ритуала. Ведь хочешь не хочешь, а надо было принимать его в свой круг; они надеялись, что жизнь при дворе сделает этого неотесанного и грубого варвара настоящим вельможей. И, возможно, только василевс желал, чтобы Иванко оставался прежним. Император полагал, что по глазам грубоватого, но простодушного и наивного мизийца он читает его тайные мысли, и не хотел, чтобы тот научился хитрить, как это умели все дворцовые льстецы. Сановники часто жаловались василевсу, что, несмотря на их усилия, новый севаст упрямо не соблюдает общепринятых придворных порядков, писаных и неписаных ритуалов. Особенно надоедали постоянным ворчанием дворцовые евнухи, и василевс однажды был вынужден топнуть на них своим красным сапогом:

— Вы хотите, чтобы он стал похож на вас, хитрецов?! А мне он нужен таков, как есть. Оставьте его в покое!

Неожиданный гнев василевса напугал придворных, заставил их притихнуть, но в глубине души они затаили злобу на пришельца.

Вот и сегодня Иванко опять нарушил все порядки: с утра он был в этой грязной корчме, требовал все новые и новые кувшины вина. Но кто знает, веселился Иванко или просто хотел забыться? Под грубыми деревянными столами, среди разбитых глиняных чаш, мисок, кувшинов давно валялись, словно трупы, его телохранители-ромеи, они будто не в попойке участвовали, а в беспощадной битве, и вот все полегли, и только один Иванко целехонек. Он смотрел на окрашенные багряным закатом воды Золотого Рога, но думал о своем запутанном жизненном пути, о своем прошлом, настоящем и о будущем. Прошлое — это Болгария. Что он имел в прошлом? Крепости, земли, стада… Их никто ему не жаловал, они были получены в наследство или завоеваны мечом. Настоящее — это ромейский двор, Константинополь, василевс. В сущности, он сейчас имел вроде бы больше — высокий титул, богатство, невесту царских кровей. Но как невеста была не похожа на других невест, так и все остальное было призрачным и нереальным. Все пришло к нему, как в сказке, по одному мановению руки василевса, но по мановению той же руки может и исчезнуть. Несмотря на благоволение императора, в будущее свое Иванко не верил. Почему собаке бросают кость? Чтобы она сторожила дом и хозяина. Почему кормят вола? Чтобы навьючивать на него тяжести. Почему заботятся об овцах, строят для них хлев? Чтобы получать шерсть, молоко, а потом и мясо. Иванко не такой уж простак, он понимает, что на самом-то деле у него ничего нет. Даже меч — и тот чужой. Прежний его меч был прост — без дорогих украшений, сталь не так блестела. Такой меч не для севаста, и ему дали вот эту игрушку! Иванко вытащил свой новый меч и положил на деревянный, обшарпанный стол. Желобок посередине лезвия был позолочен, по золотой канавке стекал отблеск заката, а в красных рубинах на рукоятке будто запекалась чья-то кровь. Чья-то?! Не была ли то кровь царя Асеня!..

Чувствуя, что его тошнит, Иванко поднялся, пнул ногой валявшегося телохранителя, желая разбудить, и, споткнувшись о высокий порог, вышел на улицу. Там пахло протухшей рыбой и гниющим мусором. Мимо крестьяне тащили корзины с фруктами. Неподалеку рыбаки развешивали сети для просушки. Не обращая ни на кого внимания, севаст, красный и страшный, встал посреди узкой улицы, широко расставив ноги. Его вырвало. Видя на нем дорогие одежды и золотой меч, на который он опирался, как на палку, прохожие испуганно спешили мимо. Постояв еще немного, Иванко перешагнул через мокрое пятно на земле и направился вверх по улице, ко дворцу. За ним, шатаясь из стороны в сторону, плелся лишь один из его телохранителей, да и тот вскоре исчез из виду, остальные же продолжали валяться в грязной корчме. Иванко ступал тяжело, шел, не качаясь, и только по нахмуренным бровям, по мутному взгляду и сосредоточенности можно было догадаться, что он сильно пьян. Трезвый Иванко всегда был весел, даже производил впечатление человека легкомысленного.

Каменный дворец Исаака Комнина стоял чуть в стороне от императорского и не уступал ему величием и роскошью, был лишь поменьше. Всюду — пышная резьба по камню, стены расписаны фресками из истории рода Комнинов[34], на столах золотые и серебряные подсвечники, с узлами оплавленного со свечей воска. Из семейной часовни доносился запах ладана и жженого мирта[35], который проникал во все комнаты дворца и напоминал Иванко монастырские помещения. Траурная одежда Анны Комнины усиливала это впечатление. Хотя она давно уже не скорбела о своем супруге, но черное платье носить продолжала, потому что оно подчеркивало цвет ее зеленых глаз, белизну лица и рук, которыми она, казалось, любовалась, как двумя белыми горлицами, сидящими на черном шелку.

Иванко не стал дожидаться, пока слуги скажут хозяйке о его приходе, отстранил стражу, стоявшую у входа в ее покои и зашагал по пестрой мозаике полов. В золотом салоне на него еще резче пахнуло знакомым запахом ладана; опустившись в красное кожаное кресло, он нетерпеливо кашлянул. Этот кашель, казалось, привел в движение сразу все двери дворца, в доме засуетились, из-за бархатных завес послышались шорох и шепот. Наконец одна из них раздвинулась и появилась маленькая Феодора в окружении прислужниц. У девочки были черные как смоль волосы, узкое личико, глаза темнее перезрелой черешни. Растерянный взгляд ее скользил по вещам, стенам, лицам, одежде, пытаясь найти что-то еще невиданное, любопытное. Наконец он остановился на рубиновой рукояти меча, и она пошла к Иванко. Севаст поднялся с кресла, присел, взял худенькую ручку ребенка. Почувствовав тяжелый запах вина, Феодора отшатнулась, но нянька что-то сказала ей, погладила по головке, и девочка притихла.

Иванко поцеловал ее маленькую ручку, снял меч, положил его у ног своей невесты и вернулся в кресло. Девочка наклонилась и с любопытством стала ощупывать рубины, прислуга удалилась. Иванко, машинально насупив брови, наматывая на палец клок своей рыжей бороды, равнодушно наблюдал за игрой ребенка и прислушивался к шагам, голосам, пытаясь понять, дома ли Анна.

Увидев когда-то Анну впервые, он вдруг почувствовал, что все в нем перевернулось, словно оборвалось. Он, как мальчишка, вспыхнул огнем и потом всякий раз при ее появлении смущался и терялся. И она, кажется, замечала это, улыбалась ему, то ли дразня, то ли обещая что-то. После помолвки, когда Иванко неожиданно для самого себя попросил у императора руки его дочери, а тот под благовидным предлогом, мол, его звезда Феодора, отказал ему, он не переставал думать об Анне, хотел видеть ее, слышать ее голос. И сейчас, заслышав малейший шорох шагов, он приподымался с кресла, оправляя складки своей парчовой одежды. И будто почувствовав это и покорившись его желанию, она появилась. Сначала он услышал ее голос — Анна выговаривала за что-то служанкам, потом все стихло, и когда Иванко потерял всякую надежду, одна из золотистых завес дрогнула, раздвинулась, и Анна, сияя лучезарной улыбкой, плавной поступью вошла в залу…

5

Самой себе Анна не могла бы признаться, что испытывает какие-то сердечные чувства к горцу. Нет! Просто ей было интересно наблюдать за этим жилистым, ловким великаном, которого, казалось, природа отлила из чистого золота. Ей были по душе его необузданный нрав, непринужденность поведения, бесхитростность, прямота, — что думал — то и говорил. Ей даже не верилось, что этот человек участвовал в заговоре против своего царя и убил его. В империи такие заговорщики не прожили бы и дня. Ромеи — совсем другие люди, они скрытны и лицемерны. Говорят одно, а делают другое. Дружеская улыбка их — щит, за которым таятся ядовитые стрелы. Найти в их речах зерно истины, все равно что искать иголку в стоге сена. И все придворное общество — толпа лжецов, коварных обманщиков, псевдодрузей. Самые хитрые и изощренные из них возвышаются над остальными, помыкают неудачниками и даже руководят ими. И перед этой толпой изолгавшихся царедворцев мизиец не побоялся сказать, что любит ее, Анну, правда, он не нашел для этого нужных слов, ну так что ж… Зато кто может сравниться с ним в подобной искренности? Да и она, дочь василевса, такая же, как все ромеи. Муж ее умер, она не любила Исаака при жизни, не жалеет о нем и сейчас. Ничто не связывало их, кроме дочери, но она умело играет роль глубоко опечаленной несчастной вдовы. Сознавая фальшь своего поведения, Анна понимала, что так же будет вести себя и в дальнейшем, ибо лицемерие растворено у нее в крови. Она унаследовала его от знатных предков, впитала его, как рыхлая почва влагу, взрастила и взлелеяла, и оно стало неотъемлемой частью ее существования. Именно лицемерие спасало Анну в отношениях с Иванко. Сознавая свое превосходство над мизийцем и чувствуя его беспомощность, она улыбками и жестами то приближала его к себе, то держала на расстоянии. Это забавляло Анну, но порой она задумывалась — а не приведет ли эта игра к тому, что она в самом деле влюбится в горца? Но тут же кровь василевсов начинала бунтовать в ней: смешно, как она, дочь императора, позволяет себе даже думать об этом!

Отдернув завесу и войдя в золотую залу, Анна Комнина скользнула взором по мрачному лицу Иванко. Таким она уже видела его однажды, при обручении с Феодорой. Говорят, мизиец много пьет. Одни болтают — от радости, что породнился с императором, другие утверждают — от недовольства, что жениться ему предстоит на внучке, а не на дочери василевса. Но что бы там ни говорили, а не похож был Иванко на веселого, легкомысленного, довольного жизнью человека.

Анна едва заметно поклонилась и опустилась в соседнее кресло. Сел и Иванко. Сел, но ей казалось, что он вот-вот вскочит и схватит ее своими железными ручищами. Она вдруг ощутила, как теплая волна, поднявшись в груди, разлилась по всему телу, до самых кончиков пальцев, а в голове мелькнуло: да ведь она же сама хочет, чтобы так и случилось! Не в силах справиться со своим волнением и скрыть его, Анна опустила голову. Но в тот же миг она почувствовала, что Иванко стоит возле нее. Подчиняясь какой-то неведомой силе, она поднялась, покачнулась и упала. Он крепко прижал Анну к себе, его страсть ошеломила ее. Несколько мгновений Анна покорно покоилась в объятиях болгарина, но почувствовав запах винного перегара и сообразив, что он пьян, она вздрогнула, резко вывернулась и черной птицей метнулась прочь, унося с собой волнующий жар рук его. Удивленная маленькая Феодора, оставив меч, смотрела на мать и своего жениха. Когда Анна Комнина ушла, она приблизилась к Иванко, с любопытством разглядывая его, словно увидела его в первый раз; в темных глазах ее стоял немой вопрос. Взгляд ребенка смутил севаста и вынудил тут же покинуть дом невесты.

Над землей уже стояла ночь, одна из тех теплых ночей, когда море бывает похоже на уставшее осеннее небо, а звезды — на крупные золотистые плоды. Где-то вдалеке рыбак затянул протяжную песню, грустную, как эта ночь, и усталую, как ушедший день. Иванко, словно вкопанный, стоял посреди улицы, кровь его успокаивалась, голова трезвела, наконец он пришел в себя: прислушался к песне, ощутил запах моря, вспомнив, как дрожало в его руках тело дочери василевса, довольно улыбнулся. Начало неплохое. Иванко в подобных делах, как и в битвах, был опытен. Ему очень хотелось вернуться в дом, — ведь это и его дом, — схватить дочь императора, безжалостно и грубо сорвать с нее одежды, почувствовать, как бьется в его руках обнаженное и беспомощное царственное тело…

Иванко был не из тех, кто обдумывает каждый свой шаг. Он, в общем-то, шел по жизни легко, и все ему удавалось, в отличие от придворных хитрецов, он не считался с общепринятыми правилами. Он привык запросто брать все, что ему надобно. Не отдадут по-хорошему, что ж, он вынет меч, а своего добьется…

И здесь, в городе Константина, Иванко попросил у василевса то, что ему понравилось — его дочь. Ему отказали… Меч здесь не вынешь, но он возьмет ее иным путем. Все же он решил сейчас к Анне не ходить, можно испортить все дело. Кто их знает, этих ромеек?! А если Анна поднимет шум, нажалуется отцу… Что произойдет? Могут заточить в каменное подземелье. Могут ослепить. Могут и убить! Иванко не боялся, нет! Его и презирали, и преследовали, и отлучали от церкви, причем свои. С тех пор он давным-давно мертв для них…

И здесь, в городе Константина, смерть с одинаковой легкостью приходит и к простым смертным, и к императорам. Никто — ни простолюдин, ни царедворец не знает, умрет ли он своей смертью, ослепят ли его или обезглавят. Так стоит ли самому искать наказания или насильственную смерть, не лучше ли обуздать свое безрассудство? Тем более, что Анна теперь никуда от него не денется.

Иванко резко повернулся и зашагал туда, откуда пришел, где валялись под столами, как мертвые, его телохранители.

Подходя к корчме, Иванко еще издали услышал крики и пьяные песни, веселье за время его отсутствия разгорелось вовсю. Оказавшись у запертой двери, он яростно ударил в нее ногой, заколотил кулаками. Шум поубавился.

— Кто стучит? — послышался изнутри пьяный голос.

— Открывайте, пьяные свиньи! — по-болгарски заорал Иванко, еще яростнее колотя в дверь.

Войдя в корчму, он окинул взглядом пьяную компанию, хмуро уставился на низкорослого, темноволосого человека в кожаной одежде.

— Добромир…

— С утра сегодня ищу тебя, — поднялся навстречу Хриз. — Никак не думал, что севаст Алексей-Иванко залез в эту вонючую дыру. Для родственника василевса это как-то… не подходит.

— А для храброго Добромира Хриза подходит? Ты тоже удостоился благоволения императора, — насмешливо ответил Иванко.

— Здесь ты прав, — кивнул Хриз, наливая в чаши из кувшина. — Без благоволения василевса я пополнил бы толпу слепых оборванцев, обитающих в богоугодном Константинополе, руками ощупывал бы его каменные стены.

Уловив, что речь идет об императоре, один из пьяных телохранителей воскликнул:

— Хвала славному василевсу!

— Хвала-а!! — подхватили остальные меченосцы.

6

Человек стоял в тени домов, не сводя глаз с дверей корчмы. На нем была накидка, темная, длинная, как у старого евнуха. На башнях со стороны моря ночные стражи ударили в щиты, тотчас отозвались стражники, несшие службу на стене со стороны суши. Это было знаком, что перевалило за полночь и что в Константинополе все спокойно. Свет большого города давно померк, огней в окнах становилось все меньше, улицы, едва освещенные слабой луной, погружались в сон. Спали, казалось, даже камни, по которым весь день ступали сапоги и сандалии знатных и прокаженных, праведников и грешников. А сейчас лишь редкие тени запоздалых гуляк торопливо скользили во тьме, ныряя в узкие проулки. Неподвижные очертания зубчатых каменных стен огромным гребнем лежали на уснувшей воде Константинопольского залива. Человек, стоявший возле корчмы, их не видел, он прислушивался к доносящемуся из нее шуму. Время от времени оттуда пьяным хором вырывались громкие крики и неслись по крутым улочкам вниз, в сторону моря, замирая где-то меж темных зданий. Человек терпеливо ждал, и никто не знал, что в голове его толкутся горькие думы, а на сердце камнем легла давняя ненависть ко всему миру, в душе поселилась ядовитая жалость к самому себе. Из любимца сверженного василевса он по приказу нового императора превратился в рядового слугу протостратора Мануила Камицы. Новый василевс вышвырнул его из дворца, как дырявую сандалию, и назначил на его место своего доверенного — Георгия Инеота. Понятно, Алексей Ангел сомневался в преданности бывшего виночерпия. Рука, которая верой и правдой служила Исааку, едва ли устоит от соблазна уничтожить его врага и преемника. Как и все, император понимал — много ли человеку надо? Несколько капель яда в вино… Заняв трон, он не пожалел родного брата, а чего уж церемониться с каким-то виночерпием! И всеми уважаемый евнух бывшего василевса оказался на улице. Протостратор Мануил Камица определил ему самую низкую службу в своем доме, но даже если бы дал лучшую, евнух Евстафий все равно не питал бы к нему благодарности. Ведь протостратор первым начал заговор против Исаака. Следовательно, он первый посягнул на его, Евстафия, благоденствие. Евнух с равной силой ненавидел обоих — нового василевса и Камицу. Несколько дней назад Евстафий случайно подслушал разговор своего господина с Феодором Ласкарисом. Из того, что дошло до его стариковских ушей, евнух понял: замышляется убийство Иванко. Движимый ненавистью, Евстафий решил предупредить мизийца. И вот сейчас, стоя в тени дома, он размышлял, как ему поступить: открыться мизийцу или не называть своего имени? Кто знает, поверит ли ему болгарин… Даже если и поверит, то может потом неосторожно упомянуть его имя, и тогда с ним все будет кончено.

Тяжелая деревянная чаша вылетела из распахнутой двери корчмы и с глухим шумом покатилась, подпрыгивая, по остывшим камням улицы. Затем в дверном проеме показался, судя по одежде, телохранитель. Споткнувшись о порог, он упал, и Евстафий подумал, что человек этот похож на высунутый дверным зевом толстый черный язык. Следом за ним на пороге появился мизиец. Евнух сразу узнал его по огромному росту. Иванко отшвырнул ногой телохранителя и вышел на улицу. Евстафий поглубже надвинул капюшон и шагнул к нему.

— Не спрашивай, кто я… Запомни одно — Камица и Ласкарис хотят тебя убить. Они наняли для этого людей… Будь осторожен.

Слова эти не сразу прорезались сквозь пьяный угар, Иванко сильной рукой отстранил маячившую на пути черную фигуру, зашагал по улице, но потом смысл сказанного все же дошел до его сознания, он остановился, обернулся. Но человека в длинной накидке уже не было. Пьяная муть в голове начала оседать, вместе с нею исчезла и чрезмерная смелость. Он оглядел своих телохранителей — они никуда не годились. Некоторые валялись у порога корчмы, другие едва стояли на ногах, прислонившись к каменной стене. Лишь стражники Добромира Хриза кое-как еще держались на ногах. Иванко подождал, пока они двинутся за своим господином, и пошел вместе с ними…


…Очнулся Иванко от резкой боли в висках, словно его голову кто-то сдавливал двумя камнями. Он долго и тупо глядел в потолок. Когда-то крыша протекла, и там, где пода просочилась сквозь доски, на потолке образовались причудливые белесые узоры. И если присмотреться — в этом орнаменте можно было отыскать фигуры различных зверей. Вон взбирается куда-то лохматый медведь. Хотя, вроде, это не медведь, а дикий кабан. А рядом распластала крылья огромная бабочка, туловище которой походило на длинную ящерицу. Иванко прикрыл глаза, а когда открыл — никаких крыльев не увидел, на потолке лежала, притаившись, лишь одна большая ящерица. И вдруг она шевельнулась, поползла. Хвост у нее внезапно отвалился и, казалось, стал падать вниз, на Иванко. Он невольно поднял руку, чтоб заслониться, и застонал от пронзительной боли. Боль не прояснила его сознания окончательно, но он вспомнил: неизвестные люди все-таки напали на него вчера ночью! Слова человека в темной накидке не были брошены на ветер. Иванко собрал остатки сил, чтобы удержать потухающее сознание. Но белесые разводы на потолке мешали ему сосредоточиться. Никакой ящерицы там уже не было, сверху на него глядел чей-то огромный, налитой кровью глаз!.. Иванко поднял тяжелую руку, пощупал голову. И снова почувствовал нестерпимую боль, которая все окрасила в красный цвет. Что-то красное капало с потолка и текло по стенам, и в красном тумане он увидел себя с окровавленным мечом в руках, отбивающегося от красных людей.

Когда боль немного поутихла, Иванко вспомнил, что люди эти были не красными, а черными. Напали они на него внезапно, уже во дворе его дома, когда он расстался с Добромиром Хризом. Заговорщики связали стражу у дверей и поджидали его, Иванко, рассчитывая, едва он появится, одним ударом меча снести ему голову. К счастью, меч нападающего зацепился за ветку смоковницы, что росла у ворот. И это спасло Иванко, удар получился слабым и скользящим, меч срезал только лоскут кожи с головы да кусок мяса с левого плеча. Откуда-то выскочило еще четверо с мечами, но Иванко страшным пинком отбросил того, первого, и здоровой рукой выхватил свое оружие… И вскоре те, четверо, плавали в собственной крови, а пятый с диким, словно предсмертным, воплем кинулся прочь, зверем переметнулся через стену, огораживающую дом… А может, то и в самом деле был не человек, а вот этот медведь с потолка? Но этот красный, а тот был черный, как ночь. Но и этот становится черным… черным. Все перед глазами Иванко начало чернеть, черный мрак заливал потолок, всю комнату… Иванко вдруг ощутил, что его понесло куда-то в глубь этой черноты, он закачался, как на волнах…

Когда Иванко вновь стал приходить в себя, он осознал, что в комнате — народ. Отовсюду слышался приглушенный шепот. Упоминалось имя василевса… Интересовался… Сказал, что это дело рук диких горцев, решивших за все рассчитаться с Иванко… Не важно, что убитые оказались ромеями, их наверняка подкупили болгары… Император уже выслушал объяснения Добромира Хриза, упрекнул, почему он оставил Иванко одного… Василевс приказал Хризу отправиться в свои земли, ибо таких, как он и севаст Иванко, здесь трудно защитить от их же соплеменников… А кое-кто считает, что люди Добромира Хриза сами организовали этот заговор против нового севаста. Во всяком случае такое предположение высказали Камица и Ласкарис… Расслышав эти имена, Иванко невольно стиснул рыжие кулаки. Ему хотелось закричать, что он знает имена настоящих заговорщиков. Но тут же мелькнула мысль — а как это доказать? Чем? Кто ему поверит? Если бы знать имя того человека в длинной черной накидке?!

7

Мануил Камица понимал, на какую зыбкую почву он ступил, дав согласие на заговор. В покушении на севаста участвовал и сам Феодор Ласкарис. Обезумевший от ран горец перерезал всех ромеев, а Ласкарис чудом спасся, благодаря проворству своих ног. Подробностей он не рассказывал, но по его исцарапанным рукам и бегающим глазам Камица догадывался обо всем происшедшем в темном дворе мизийца…

Император приставил к раненому лучших своих целителей, посылал ему самые дорогие вина, каждый день справлялся о его здоровье — словом, заботился о нем, как о своем любимом сыне. Весь двор лопался от зависти, невидимый червь ненависти к болгарину точил сердце каждого сановника. Не был исключением и Камица, которому император поручил заботу о выздоровлении Иванко. И не давала покоя ему мысль — не подкупить ли кого из врачей, чтобы вместо ожидаемого императором выздоровления болгарина последовала его смерть? Но тогда… Тогда гнев императора мог обрушиться на него самого, не проявившего должной заботы о раненом, и раздавить, как насекомое. Он, кажется, наконец-то вернул себе малую толику благоволения василевса, и навлекать на себя новую беду из-за мизийца — безрассудство.


И Мануил Камица не пропускал дня, чтобы не навестить больного севаста. Постепенно Иванко начал поправляться. Вскоре рана на голове затянулась, разрубленное плечо кровоточило все меньше. Камица удивлялся той дикой и могучей силе, которая кипела в этом огромном теле. И не мог не завидовать той удали, которую Иванко проявил при покушении на него, его дерзости, безрассудству и беззаботному отношению к жизни. Но все это потому, полагал Камица, что Иванко не умел глубоко и серьезно задумываться над жизнью, над явлениями и событиями ее. А вот он, Мануил Камица, человек иной. Прежде чем поддаться какому-то чувству, прийти к какому-то решению и начать действовать, он пытался глубоко осмыслить обстановку и положение вещей, а также предугадать последствия своих действий, хотя до конца все никогда не додумывал. Так было при Исааке Ангеле, так и сейчас, при Алексее. Ведь если бы не Камица, не сидеть бы Алексею Ангелу на троне василевсов. Но, увлекшись подготовкой и осуществлением заговора, он не учел многие детали, а легкомысленно положился на бесконечную благодарность ему нового императора и рассчитывал, что тот безропотно будет выслушивать его советы. Камица как-то и не заметил, что Алексей Ангел перехитрил его, постепенно приблизил к себе других полководцев, а его войско и верных ему людей разослал по дальним, захолустным крепостям. В самом Константинополе остались лишь такие, как Феодор Ласкарис, себе на уме. Одни из них были столь же искренны с ним, как и с императором, и любыми средствами стремились к высоким придворным постам, к первым ролям в дворцовой жизни. Другие всячески пытались заслужить благоволение императора; эти были похожи на небезызвестного Алексея Палеолога, который, благодаря своему раболепию, стал посмешищем всего Константинополя. Даже дети знали его по прозвищу «ваша солнцеокая мудрость», ибо этими словами он начинал каждое предложение своего трактата по поводу очередной годовщины восхождения императора на трон. И «солнцеокая мудрость» не осталась в долгу, она протянула ему свою милостивую руку, поставила его на золотую лестницу благоденствия. А позже Алексей Ангел сделал его даже своим зятем, отдав ему в жены старшую дочь Ирину, овдовевшую раньше Анны. Ирина была некрасива и, трезво сознавая это, не лишала себя тех плотских радостей, получать которые помогало ей положение дочери василевса. Каждый царедворец, потершийся около нее, не оставался в тени, без наград. А в желающих получать их недостатка не было. Поговаривали, что Ирина в последнее время обратила свои круглые и тусклые очи и в сторону мизийца, но он якобы на зов ее не ответил. Да, впрочем, зачем ему это, василевс уже осыпал его милостями. А того, кому сам обязан троном, приставил к болгарину в няньки. Он, Камица, протостратор, а от командования войсками император его отстранил, и распоряжается ими сам. Что ж, поделом ему, Камице! Стараясь настроить своих друзей против прежнего василевса, он прожужжал нм все уши, что Алексей Ангел самый мудрый и достойный полководец империи. А этот мудрый и достойный с тех пор, как сел на трон, тем лишь и занят, что мочит ноги в золотой посудине, прикидывает, как бы попроще заграбастать богатства своих приближенных, да слушает высокопарные речи придворных летописцев о своих несуществующих добродетелях. Один из таких льстецов сравнил недавно его седые волосы с чистотой божьего провидения, а свет, излучаемый его глазами, — с яркостью небесных светил. Да, волосы его в самом деле белы, словно обсыпанные мукой космы мельника, но и только. Может, глаза его и излучают некий радостный и ласкающий свет, но Камица его не видел. Он, протостратор, не беден, положение его в империи таково, что василевс вряд ли решится на расправу с ним, если сам он не подставит себя под гневный удар. Но вдруг наступившая холодность императора и его неблагодарность за все содеянное со смертельным риском для собственной жизни обидны.

Такие мысли одолевали Камицу, когда он, повинуясь необходимости, подходил к дому Иванко. Перед входом, широко расставив ноги и держа обеими руками воткнутый в деревянную лестницу меч, стоял стражник. У входа в покои Иванко тоже была охрана. При появлении Камицы стражник в знак уважения поднял правую руку, обращенную ладонью к лицу, посторонился. Протостратор вошел в большую сумрачную комнату и застыл, пораженный. Мизиец был уже здоров, он медленными, тяжелыми шагами прогуливался возле окон. Камица направился к севасту, чтобы поздравить его с возвращением к жизни, но шум шелковых одежд заставил его обернуться. В углу, где спускалась с потолка вишневая бархатная завеса, положив белую руку на спинку золотистого кресла, стояла Анна Комнина. В самом кресле, разбросав белое одеяние, сидела маленькая Феодора, и ее большие не по-детски серьезные глаза глядели на протостратора. Мануил Камица хотел было выйти, но Анна сделала ему знак приблизиться. Протостратор подошел и слегка поклонился.

— Я ему говорю, чтобы лежал, но он не хочет меня слушать, — сказала она, пытаясь побороть смущение. Появление протостратора явно было не к месту.

— При таких ранах, солнценосная, я бы и встать еще не мог, не то что ходить! — произнес Камица, пытаясь придать своему голосу искреннее сочувствие.

— Он достоин удивления, протостратор… И я думала, что застану беспомощного человека, а он… — Она протянула руку к болгарину, словно хотела коснуться его, но, устыдившись своего неосознанного жеста, поспешно опустила руку на кресло.

— С тех пор как Феодора поняла, что севаста ранили, она не дает мне покоя: «Пойдем! Я хочу посмотреть, что он делает…» И я должна была привести ее…

Она оправдывалась. Протостратор почувствовал еще большую неловкость. А тут маленькая Феодора хныкнула:

— Я не хотела идти сюда, я хотела гулять…

— Вот… детские глупости… — пожала плечами Анна, рывком подняла девочку с кресла и, с раздражением поправив ее одежду, увела прочь.

Камица дождался, пока они выйдут, сказал севасту несколько слов, пожелал окончательного выздоровления и тоже поспешил распрощаться.

На улице его обдало холодом легкого морского ветра, и он, сам не зная почему, с сожалением подумал вдруг о влюбленном в Анну Ласкарисе. Подобные чувства Камица испытывал редко и сейчас удивился самому себе.

8

— Кто бы ни спрашивал, меня нет дома! — приказала Анна и ушла в свои покои.

Прислужницы стали раздевать Феодору — ей было время спать. Резкий тон госпожи не удивил служанок. С тех пор, как Анна Комнина овдовела, ее настроение часто было неровным и менялось по десять раз на дню. Она была то молчаливой, то раздраженной, то грустной, то очень веселой и беспечной, словно девушка, для которой жизнь теперь состояла из одних лишь удовольствий. С некоторых пор она любила засиживаться в саду под большой туей и копаться в сочинениях Геометра. Прислужницы не знали, что за мысли таятся на страницах тяжелых книг в позолоченных обложках с застежками из серебра, но видя серьезность и сосредоточенность Анны, старались ничем не отвлекать ее от чтения.

Вернувшись к себе, Анна не прикоснулась к ожидавшему ее ужину, не взяла в руки книгу. Она долго стояла у дверей и смотрела, как в сумерках большой комнаты светилось усталым блеском кованое железо, украшавшее различную утварь.

Потом Анна задернула завесу на двери и начала раздеваться. Она сняла большие серьги с зелеными изумрудами, положила их в коробку из слоновой кости. Жемчужное ожерелье и тяжелые золотые браслеты кинула на постель. Украшения напомнили ей о муже. Все эти драгоценности — семейные реликвии рода Комнинов, передавались по завещанию невесткам. Теперь, когда Анна овдовела и могла снова выйти замуж, навсегда оставив род Комнинов, получалось, что она вроде бы украла фамильные ценности этого знатного рода. Впрочем, этой мыслью Анна особенно не терзалась. Мужа она не любила, о его кончине не сожалела. Но ложась теперь в постель, в одиночестве долго не могла заснуть, а когда забывалась, то сон был лихорадочным и беспокойным, ей грезились какие-то мужчины, она слышала их шепот, ощущала их горячее прикосновение, тело ее сладострастно содрогалось. А днем Анна чувствовала себя угнетенной, неспособной чем бы то ни было заняться, у нее, не переставая, болела голова. И в конце концов она поняла, что она — женщина и ей нужен не призрачный мужчина во сне, а, как сестре Ирине, живой, наяву. Чтобы избавиться от головной боли, Анна стала пить отвар валерианы, и ей как будто полегчало. Но лишь до той поры, пока не испытала она сладостного волнения от прикосновения рук севаста Алексея-Иванко, его могучих объятий. И теперь ей снились только его медные, сильные руки, которым она доверяется, позволяет делать с собой все. Ночные сладострастные видения днем унижали ее, навязчивые думы о Иванко раздражали. Но потом Анна мысленно начала спорить сама с собой — а чем, в сущности, этот горец плох? Не такой уж он дикарь, как хотят представить его другие. В конце концов, он оказал большую услугу ее отцу и всей империи. Почему же она должна стыдиться своих мыслей о нем?

После того, как на жизнь севаста было совершено покушение, а он, истекая кровью, сумел расправиться с врагами, Анна испытывала гордость за мизийца и тревогу за его здоровье. С нескрываемой радостью ловила она слухи о себе и о нем. Ее посещения больного севаста породили во дворце приглушенную молву. Сплетни там жили всегда, как ветер в листве осины: воздух будто неподвижен, а листья колышутся. А тут и придумывать нечего, в доме севаста ее застал протостратор Камица, не раз видели слуги. Одни считали, что нет ничего странного или предосудительного в том, что мать привела малолетнюю дочь взглянуть на ее больного жениха, но те, которые присутствовали на их помолвке и слышали просьбу Иванко отдать ему в жены мать, а не дочь, перешептывались о другом. И Анна понимала, что они не просто злословили, а хотели уязвить василевса, однако не очень тревожилась. В чем, собственно, она провинилась, что может вызвать гнев отца? Она никогда не докучала ему своими любовниками, как сестра Ирина, их у нее попросту не было. Ирина же не только докучала, она сердилась на василевса, если он не включал в свою свиту ее поклонников, и отец обычно уступал ей, посмеиваясь. Беспокоило Анну другое. До нее дошли слухи, что Ирина неравнодушна к Иванко, ищет встреч с ним. Об этом сказал Анне паракимомен[36] Георгий Инеот, евнух, занявший место старого Евстафия. Он был самым осведомленным человеком во дворце, да и во всем Константинополе. Это могло быть правдой и потому, что Ирина не любила Анну, завидовала ее красоте. Анна платила ей тем же, презирая ее распущенность и ее происхождение. Род Ангелов[37] был древним, основателем его, по легенде, был какой-то морской купец, обладавший несметными богатствами. Впоследствии этот род дал стране несколько членов государственного синклита[38], одного логофета[39] и, наконец, императоров. О заслугах женщин в их роду почти не говорилось, они ничем не обогатили славу фамилии, разве что одна из прабабок Алексея Ангела приглянулась какому-то василевсу. Ирина даже была наполовину чужой. Просто Алексей Ангел в молодости увлекся одной из придворных красавиц, и появилась на свет Ирина с носом, как у нынешнего императора. Овдовев, она завоевала во дворце полную свободу, к похождениям ее все привыкли и почти не судачили о них. Но именно это Ирину почему-то угнетало и злило, она хотела, чтобы о ее распутстве толковали постоянно. И она, видимо, рассчитывала, что если ей удастся отбить Иванко у сестры и племянницы, то уж о ней заговорят повсюду.

Анна сняла легкие шелковые одежды, провела руками по обнаженному телу. Фигура ее была словно изваяна древним фригийским мастером[40], никто бы и не сказал, что она рожала. Анна распустила волосы и долго любовалась собой в зеркало. Одежды и украшения были разбросаны на постели, и некому было их убрать. Обычно ее раздевали служанки, но сейчас она их не звала; они помешали бы ей думать об Иванко, прикосновение сильных рук которого она вновь ощутила на своем теле.

Анна знала, что он опять приснится ей сегодня, и думала об этом уже без малейшего смущения. По всему ее телу разливалось острое желание близости с ним, и она, томясь ожиданием, верила, что когда-нибудь эти сны станут явью…

9

Алексей Ангел давно утратил сон. Едва он смыкал глаза, воспаленный, изнуренный беспрестанными терзаниями мозг начинали мучить болезненные кошмары — ослепленный брат его, бывший император, казалось, входит в спальню, ощупывает стены, мебель, приближается к кровати, хочет схватить его за горло и удушить в темноте. С криком ужаса вскакивал он в кровати и, весь в холодном, поту, учащенно дыша, вслушивался в эхо своего неистового крика, замирающее где-то под высоким потолком. Поначалу телохранители, заслышав голос императора, бросались в спальный покой, но потом привыкли к его ночным кошмарам и не обращали на них внимания.

Исаак Ангел вместе с сыном, который прислуживал слепому отцу, был заточен в один из монастырей. О чем он думал, о чем они говорили меж собой?

Император понимал: племянник никогда не смирится с тем, что отец его свержен с престола и ослеплен. Придет время — и он жестоко отомстит за все. И это будет ему, Алексею, божьей карой. Василевса подмывало тайно отправить и брата и племянника на тот свет, но он не решался. Он принял бы на душу еще больший грех, а всевышний и без того отвернулся от него…

Страх, постоянный страх за содеянное, за свой престол, за свою жизнь пропитал Алексея насквозь. Собственно, как и всех в их роду. В таком же вечном страхе жил и прежний император, Исаак Ангел. Тот даже приказал замуровать дверцу, ведущую из дворца к влахернскому ипподрому и монастырю святого Маманта[41]. Император Феодосий[42] ее прорубил, а Исаак замуровал, ибо придворный гадатель предсказал, что через эту дверь придет за ним смерть. Мастера заложили ее камнями и замазали известью, а на стене была поставлена двойная стража. Но тогда и времена были другие, неспокойные. Фридрих Барбаросса[43] отправился в Иерусалим освобождать гроб Иисуса Христа и шел через земли ромеев. И хотя было подписано соглашение о мирном переходе алеманнов[44] через империю, Исаак Ангел опасался закованного в железо войска Барбароссы. Алеманны грабили на своем пути города и поселения, забирали хлеб и скот, насиловали женщин и в любое время могли повернуть на Константинополь. Исаак послал вслед за рыцарями Барбароссы Камицу с войском, чтобы тот в случае чего преградил им путь к городу василевса, однако от постоянного страха он не мог спать, и придворные насмешливо перешептывались, что император не в себе и, мол, самолично точит стрелы и грозится поразить ими сердца рыцарей.

Алексей Ангел и сам не раз слышал эти детские угрозы из уст брата, однако не смел сказать ему, что тот стал посмешищем в глазах придворных. Но как бы там ни было, а алеманны Барбароссы действительно являлись грозной силой. Сейчас же Алексею Ангелу, кроме разрозненных и малочисленных отрядов болгар, совершавших время от времени набеги на его земли, опасаться было некого. А он жил тоже в вечном страхе. Сомнения и подозрения мучали его. Ему казалось, что в любую минуту он может погибнуть. Порой чудилось — за ним крадется убийца с ножом, и он уже слышит его горячее дыхание. Пронизанный холодной дрожью, василевс пугливо озирался вокруг… Лишь беседы с дочерьми на некоторое время освобождали его от страха, он становился веселым, разговорчивым, добрым. Старшая, Ирина, обычно приходила выпросить щедростей для очередного своего любовника. Она откровенно рассказывала о своих приключениях, а василевс слушал, смеялся, ее болтовня отвлекала его от мрачных дум… В присутствии Анны он смягчался, настраивался на философский лад, забывал о врагах, о подагре, в такие минуты он словно возвращался в свою молодость, видел себя несущимся на долгогривом коне по равнине вдоль Хеброса[45], слышал звук копыт, похожий на звон кожи, натянутой на боевой барабан. Хорошее настроение долго не покидало его и после ухода Анны. И он сожалел, что давно не видел младшей своей дочери Евдокии, в восьмилетием возрасте отданной в жены рашскому владетелю[46] Стефану.

Внезапно воспоминания об Исааке пронзили сердце василевса. Слепой брат опять снился ему; слабость и страх с новой силой сковывали тело и разум его…

Чтобы преодолеть этот вечный свой страх, Алексей искал встреч с Иванко. Он и имя свое дал ему в наивной надежде обрести хотя бы толику его беспечности. Мизиец даже о своем преступлении — об убийстве царя Асеня — рассказывал как об обычном случае на охоте.

— Он потянулся за мечом, но я опередил его…

— И убил…

— Убил его… Не веришь, что ли?..

— Верю!.. Верю!.. — тут же соглашался василевс.

— Да. Он только застонал: а-а-а и упал ничком.

— А что потом?

— Да что же потом? Я ждал помощи от тебя… А когда понял, что дело плохо, сказал себе — беги, Иванко, пока есть куда бежать… Мы перевалили через Хем, но только ступили на ваши земли, мои люди опомнились. Испугались. «Ты куда нас ведешь?» — спрашивают. К ромеям, отвечаю, к василевсу. И тут брат мой, Мите, заявил: «Иди один, а мы остаемся…» Хотел я ему шею свернуть, да остальные были с ним заодно, сразу бы меня пристукнули. Я подумал, подумал, да и бросил их…

— Значит, если бы остальные были с тобой…

— Я бы прирезал Мите, как козленка.

— А не тяжко ли? Брат же…

— Тяжко? Если он не со мной, значит, он против. И не брат мне.

— А если бы он был на месте царя Асеня? — допытывался император. — Тоже убил бы его?

— Тем более… почему я должен его жалеть?

Такие разговоры слегка успокаивали василевса. В характере, поступках и словах Алексея-Иванко он находил себе оправдание. И ему даже казалось, что он мягко обошелся с Исааком, братом своим. Не удайся заговор, Исаак не только глаз лишил бы его. Его голову понесли бы по старопрестольному городу Константина, и городские псы долго делили бы ее между собой. Пора, пора забыть про Исаака, не думать о нем. Время забыть все тревоги и угрызения совести. Но как это сделать? И василевс становился все более мрачным, порой его охватывал необузданный гнев. Придворные в такие минуты в страхе разбегались, не зная, как угодить ему, паракимомен Георгий Инеот, чтобы усмирить гнев императора, звал на помощь его дочерей, а те не спешили к отцу, находя различные отговорки. А причина была одна — они не выносили друг друга.

С тех пор, как во дворце появился болгарин, отношения между сестрами совсем испортились. Придворная челядь болтала, что они чуть ли не подрались из-за горца. Однако все было не так, и Георгий Инеот знал это, но опасался, как бы сплетни не дошли до ушей императора. Когда поползли слухи, что Камица застал Анну в постели Алексея-Иванко, Инеот встревожился не на шутку и решил спросить об этом у самого протостратора. Тот с холодной усмешкой ответил: да, застал, но не в постели… подобное могла выдумать только Ирина. Протостратору не в чем упрекнуть Анну… но пусть василевс знает об этом случае… Ведь после того, как мизиец был помолвлен с Феодорой, любая близость с матерью есть нарушение императорской воли… Так ответил протостратор, но его усмешки и тон ясно давали понять: говорю, мол, я одно, а на самом-то деле все было иначе. Георгий Инеот ушел от протостратора с неспокойной душой. Он не мог понять, какую цель преследует Камица — тревожится ли о будущем Феодоры или хочет в глазах василевса скомпрометировать Алексея-Иванко. Второе, кажется, ближе к истине. Но как бы там ни было, евнух не посмел сообщить императору о дворцовых сплетнях по поводу отношений его дочери и болгарина. Инеот, зная о благоволении василевса к пришельцу, справедливо рассудил, что тот, кто попытается опорочить мизийца, навлечет на себя императорский гнев. И паракимомен занял выжидательную позицию. Но долго ждать ему не пришлось. Однажды, навестив отца, Ирина, как бы между прочим, поинтересовалась — отчего это давно не видно Анны?

— Забыла она меня! — с улыбкой ответил василевс. — Ждет, наверное, когда я сам к ней приду…

— Боюсь, любезный отец, что дома ты ее можешь не застать.

— То есть как это не застать?

— Она частенько бывает в другом месте.

— Где, милая?

— В доме у твоего севаста Алексея-Иванко. Удивляюсь, любезный отец, что ты не знаешь того, о чем весь город только и говорит…

Василевс готов был рассмеяться, но серьезный вид дочери заставил его подняться:

— Надеюсь, это просто очередная твоя стрела в сторону сестры?

— К сожалению, любезный отец, я говорю правду. Спроси у своего протостратора Камицы. Он их застал… Он тебе все расскажет. Если ты хочешь знать правду, конечно.

Зная характер и повадки старшей дочери, василевс обычно не обращал внимания на ее болтовню. Но сейчас, едва Ирина ушла, он помрачнел, уставился в одну точку, и взор его становился все холоднее и холоднее, пока не помертвел окончательно. Неужели Ирина сказала правду? Привычные сомнения в искренности окружающих его людей охватили Алексея Ангела; постоянный страх, в котором он жил, начал стягивать его сознание железным обручем. Что ж, вполне возможно, размышлял он. Анна красивая, болгарин может увлечься ею. Однако она не только красивая, но и умная… и кто знает, чего стоит ее ум, соединенный с храбростью, отвагой и честолюбием мизийца? Что, если не только слепая страсть влечет его к Анне? Не дрогнула же рука его, поднявшая меч на своего царя Асеня! Мизиец в открытую просит руки Анны… Не рассчитывает ли он, что Анна может стать тем мостом, по которому можно подойти к ромейскому трону?..

Василевс содрогнулся от этой мысли. Надо немедленно разлучить их! Пока не поздно. Ее выдать замуж за Ласкариса, а его… Его он отправит в Филиппополь[47]. Пусть правит этим городом и воюет против своих соплеменников. Битвы охладят его любовный пыл, к тому же любовь мужчины в разлуке, как снег на пасху, долго не лежит….

Василевс поднялся, велел позвать Мануила Камицу. Если протостратор подтвердит сказанное Ириной, он, император, и дня не будет колебаться…

10

Иванко собирался в дорогу. Его ждал Филиппополь. Этот большой болгарский город, входящий в состав империи, был пожалован василевсом ему в управление. Отныне он становился его единоличным хозяином, все в этом городе теперь должны раболепно смотреть ему в глаза, ловить и угадывать малейшее его желание, чтобы избежать гнева нового владыки. Никто из болгар никогда не удостаивался такой высокой чести. И все же севаст Алексей-Иванко не радовался подарку василевса. Он понимал, что это изгнание. Его решили выслать из столицы именно тогда, когда глаза Анны уже не скрывали чувств, рождающихся в ее сердце. Их встреча во время его болезни была только началом. Потом они виделись много раз, правда, в присутствии слуг, но те не мешали им разговаривать глазами. Его тяготило, что они не могут остаться наедине. Кто-нибудь да появлялся не вовремя. Анне эта игра в прятки, может, и нравилась, а Иванко — нет! Он цепенел в ее присутствии, становился неуклюжим, руки его не слушались, смех застревал в пересохшем горле. Что-то волчье затаилось во всем его существе. По вечерам он с большим трудом подавлял в себе желание сбежать в какую-нибудь грязную корчму в поисках женского тела.

После покушения Иванко стал замкнутым, осторожным. Он не слонялся по городу, как раньше, а если куда-нибудь и ходил, то не позволял стражникам останавливаться возле торговцев вином. Опоясанные виноградными прутьями, горластые виноделы били деревянными чашами по дубовым бочонкам и громко расхваливали свой товар. Некоторые беспрерывно черпали из бочек красное вино и выливали его обратно, чтобы чудесным цветом хмельного питья привлечь покупателей. Иванко хотелось выпить, лечь под одним из винных бочонков и забыться, но то, что он испытал недавно, вынуждало его быть благоразумным. У него были враги. И они, конечно, не забыли его…

Один из них — протостратор. В присутствии Камицы Иванко опасался за свою жизнь. Его рука всегда лежала на рукоятке меча. Камица же, напротив, при встречах рассыпался в любезностях и восхвалениях. Он, конечно, догадывался об отношении к себе нового севаста, но продолжал славословить. Краткие ответы Алексея-Иванко, его кислая улыбка подсказывали протостратору, что Иванко знает о покушении куда больше, чем они с Ласкарисом предполагают. Откуда? — спрашивал себя Камица, лихорадочно перебирая в уме все события последнего времени. Не передал ли ему император их недавний разговор? Воспоминание об этом разговоре льстило его самолюбию. Император выслушал его очень внимательно. Впервые за много месяцев он принял его и беседовал с ним, как прежде. Камица ушел из покоев василевса с таким чувством, будто вовсе не было черных дней, которые столь долго омрачали его жизнь. Император был настолько любезен, что поинтересовался, исправно ли он получает плату, нет ли у него каких жалоб. После чего спросил совсем по-дружески: как поживают его домашние, ладит ли дочь Камицы со своим мужем, не увеличит ли она в скором времени население Византиона[48], а если это произойдет, пусть будет мальчик, воин, такой же преданный трону, как его дед… Камица давно не слышал от василевса такой похвалы, Алексей Ангел по-прежнему надеется, что Камица верен ему и не придает значения случившемуся между ними. Да и, в сущности, что произошло? Ничего! Василевс не предавал его анафеме, лишь немного охладел в последнее время, но такое присуще каждому властителю. Если не этим, то чем тогда ему отличаться от простых смертных? Затем император спросил, слышал ли он сплетни о якобы предосудительной связи Анны и Иванко. Камица сказал, что слышал, но не видел ничего особенного в их отношениях, хотя порой замечал, что Анна смущается, когда подле нее находится севаст Алексей-Иванко. По крайней мере, так ему показалось в прошлый раз, когда он пришел навестить раненого. Но Алексей-Иванко — молодец. По-мужски перенес болезнь и уже прогуливается по комнате, и не только по комнате… Имея сотню таких храбрецов, как Алексей-Иванко, василевсу нечего бояться за свое благополучие и крепость империи. Василевс слушал с интересом… Угловатая, черепашья голова его вытянулась вперед, правая рука лежала на коленях, пальцы ее нервно постукивали по парчовой одежде.

— Значит, говоришь, что севаст храбр…

— Исключительно храбр!

— Так, так…

Это «так, так», произнесенное глухо и равнодушно, еще не говорило, что император принял в отношении Иванко какое-то решение. Но нервная игра пальцев наводила протостратора на мысль: решение должно последовать.

— И все же, что ты думаешь об Анне и Алексее-Иванко? — напрямик спросил василевс и втянул голову в плечи.

Хитрый протостратор немного помедлил с ответом. И сказал:

— Оба они молоды и красивы, твоя светлость, но природа все распределила мудро: голубица должна быть при голубе, олень — при ему подобной… Если ты меня спрашиваешь, я скажу — мысли моей трудно соединить оленя и голубицу…

— Твоей мысли трудно… Но ведь, ты говоришь, она сильно смущается в его присутствии?

— Я и не отказываюсь от своих слов, твоя светлость…

— Тогда не лучше ли разлучить их?..

— Ум твоей светлости не сравнить с моим, и ты видишь дальше меня…

Таков был разговор между Камицей и василевсом. Нет, Иванко не знал о нем, решение императора вверить его управлению Филиппополь ошеломило его. Его изгоняли из столицы, да еще ставили, как камень на пути потока, против братьев по крови. Даже дьявол едва ли определил бы ему худшую долю… А, собственно, на что он надеялся?.. Глупый конепас!.. Иванко, стоя у окна, смотрел, как его люди на заднем дворе чистили лошадей, готовились в дорогу. Отправляться предстояло завтра утром двумя конными отрядами. Дюжина глашатаев уйдет в путь на два часа раньше, чтобы подготовить в Филиппополе его встречу. Торжественность, присущая ромеям в подобных делах, вовсе не радовала его. Его интересовала Анна, разлука с ней угнетала. Иванко не очень-то верил женщинам — все они трусливы, нерешительны, самоуверенны и честолюбивы. Он не знал Анны. Видел лишь, что она своенравна и если она чего-то хотела, то действовала решительно. Как она отнеслась к известию о его отъезде? Еще рано утром он послал к ней слугу с сообщением о решении василевса.

Слуга передал, что ему было велено, но ответа не принес. Иванко нахмурился, замкнулся в себе и старался думать лишь о предстоящем походе. До обеда он провел время в приемной, отдавал приказания, связанные с отъездом, распорядился, чтобы слуги, которых он оставлял здесь, заботились о его имуществе. Дважды накричал он на телохранителей, потому что, как ему казалось, они плохо отточили его боевой меч. Самого доверенного слугу Иванко выругал за то, что тот не сохранил его старую болгарскую кольчугу. После обеда он попытался заснуть, но из этого ничего не вышло. Он лежал, думал об Анне, чувствуя неимоверную тяжесть в груди. По крайней мере, она могла бы позвать его проститься с маленькой Фео, послала бы условный знак. Ему было бы легче. Но, выходит, напрасно он себе что-то воображал, на что-то надеялся…

Конюхи подняли за окном шум, заспорили о выносливости ромейских и болгарских лошадей. Он слушал их, не понимая, зачем они спорят. Кони как кони! И вспомнил, что он, Иванко, любил, когда на него показывали пальцем на улице, восхищаясь его лошадьми. Но сейчас все это казалось глупым, мелочным. И при Асене у него были великолепные лошади. А впрочем, чего там только не было? Самые красивые женщины искали знакомства с ним! Сестра царицы была частой гостьей в его постели. А в этом городе ромеев он ничего, по сути, не имеет и никому не нужен. Если и нужен, то лишь для того, чтобы пролить свою кровь в борьбе с соплеменниками.

Мрак наваливался все гуще, предметы в комнате начали терять очертания. Иванко встал, прошелся по комнате. Ужинать ему не хотелось. Не хотелось никого видеть. Заслышав предупредительное покашливание слуги, он раздраженно велел ему принести вина.

Когда совсем стемнело, Иванко снова лег на кровать, заложил руки за голову. Вино стояло на столе нетронутым. Тяжесть в груди не проходила. И в голове была какая-то неразбериха. Когда из-под двери стал пробиваться неяркий колеблющийся луч света — это вовсе не коснулось его сознания, не породило никакого вопроса — мало ли кто ходит там, за дверью. Но в следующее мгновение дверь открылась, показалась рука со свечой. Иванко лениво приподнялся и обмер. На пороге стояла Анна. Бледное лицо ее было исполнено решимости. Свет от свечи мешал ей видеть его. Она вошла, взяла из рук служанки горящую свечу, повернулась и закрыла за собой дверь.

Теперь Иванко слышал, как гулким эхом отдавались в тишине торопливые шаги удаляющейся прислуги…

Анна Комнина ушла на рассвете. Иванко с трудом мог осмыслить случившееся. Все было как во сне. Да и в самом деле — приходила ли Анна? Но слева на его груди остался след от ее острых и белых, как снег, зубов.

Глава вторая

Вряд ли, говорили они (приближенные императора), чужестранец, который до недавнего времени носил в себе непримиримую вражду к ромеям, мог так внезапно и до такой степени измениться, что по искренней дружбе к нам стал строить в опасных местах крепости и укрепления, увеличивать число отрядов, набранных из его соплеменников, и уменьшать число ромейского войска, а в некоторых случаях — обходиться без его помощи под предлогом, что оно имело склонность не подчиняться воинским требованиям.

НИКИТА ХОНИАТ

1

Человек, в каком бы направлении он ни шел, всегда идет к своему закату. Эта мысль принадлежала не Иванко. Ее как-то высказал один из его приближенных, и она засела у севаста в голове. Видимо, потому, что отвечала его настроению в тот дождливый день. Молва, что он убийца болгарского царя Асеня, бежала впереди него, как собака впереди охотника. Те, кто питай ненависть к болгарам, встретили нового императорского наместника Филиппополя с радостью. Враги василевса не спешили открывать ему свои сердца. Полагая, что такое благодеяние императора могло снизойти только на самого преданного лизоблюда, они старались не попадаться ему лишний раз на глаза.

Новый севаст должен был с чего-то начинать. И Иванко начал с войска. Он вызывал к себе сотников, они приходили, представлялись. Иванко глазами оценивал каждого, словно собирался его купить. Теряясь под его взглядом, они четко, по-военному докладывали о состоянии вверенных им конных и пеших отрядов. Лишь один из сотников попытался вести себя развязно. Он без приглашения сел и, пододвинув стул поближе к севасту, прежде всего заявил, что он приходится родственником василевсу. Давно, мол, он мог прекрасно устроиться в Константинополе, но верные императору люди здесь, куда проклятые болгары совершают постоянные набеги, более необходимы. К сожалению, большинство сотников не верны новому василевсу. Они все вздыхают по Исааку Ангелу, и поэтому Иванко должен быть начеку.

— Будь осторожен, — повторил он, — будь осторожен!

Это «будь осторожен» прозвучало то ли как угроза новому севасту, то ли как предупреждение. Затем с покровительственной улыбкой родственник императора сказал, что здесь не Константинополь, здесь всегда все знают, кто чем занимается. Вот он, к примеру, сейчас находится у нового правителя Филиппополя, и они вместе обсуждают дела, а простому люду об этом уже известно. В городе его уважают. Конечно, Иванко может услышать о нем кое от кого и плохое. Из-за своей преданности Алексею Ангелу он нажил здесь немало врагов, но что делать? От кого тогда василевс узнает, какова обстановка в городе и области…

Иванко слушал болтовню родственника императора и с трудом сдерживал гнев. А тот, развалившись на стуле, завернув полы своего плаща на толстые ноги, маленькими глазками осматривал приемную севаста.

— Да, нет ли чего выпить за здоровье василевса? И за наше тоже…

Иванко молча встал, открыл дверь, и его голос прокатился по темным коридорам:

— Стража!

Звон оружия и топот ног заполнили помещение. Два крупных стражника возникли в проеме двери. Третий выглядывал из-за их спин. Мечи были готовы к действию.

— Вышвырните отсюда этого господина! И как можно подальше! — приказал Иванко.

Стражники ворвались в приемную, схватили ошарашенного императорского родственника, утащили прочь. Иванко, подойдя к окну, перегнулся через подоконник и смотрел, что же произойдет далее. Стражники выволокли сотника на улицу, бросили на булыжник и надавали пинков. Тот, сидя, попробовал было обороняться, но кто-то окатил его из ведра водой. Сотник вскочил на ноги и под свист стражников бросился бежать. Прогрохотало брошенное вслед ему деревянное ведро. Изумленные лица замелькали в окнах домов. Так обойтись с самым доверенным человеком василевса в Филиппополе, с человеком, который держал в страхе население всей области! Этот болгарин или спятил, или на самом деле завоевал такую любовь василевса, что все ему нипочем.

Выдворенный из дома нового правителя императорский родственник стал посмешищем всего города: дети встречали его свистом и улюлюканьем, бродяги швыряли в него камни. Уничижение его было полнейшим, и сотник вынужден был вместе с семьей покинуть город на трех холмах[49]. Уезжая, он поклялся, что еще вернется сюда, а мизиец будет встречать его у ворот города, покачиваясь в веревочной петле.

Соглядатаи Иванко не замедлили передать ему слова бывшего сотника, севаст лишь улыбнулся.

— Пусть уезжает.

Но хотя он и улыбнулся, сердце сосала тревога. Как отнесется ко всему этому василевс? Он прощал ему разные сумасбродства, но то было в Константинополе, до изгнания, и когда дело не касалось его родственников. А впрочем, невесело усмехнулся Иванко, будь что будет. Что бы человек ни делал, какие бы поступки ни совершал, он неуклонно приближается к своему закату. Вот оскорбленный и униженный сотник едет в Константинополь искать на него управы, может, и найдет, но жизнь его меж тем укорачивается. Когда-то Иванко стремительно приближался к болгарскому царскому скипетру, а затем к свету благоволения императора ромеев, но сейчас ему до боли ясно, что день за днем он шел к своему концу. Он растерял верных товарищей, остался один, и нет сейчас рядом ни одного настоящего друга, на плечо которого можно было бы опереться. Его родной брат где-то в Хеме, Добромир Хриз исчез в своих каменных ущельях. Нет у Иванко семьи, и не оставит он потомкам своего имени. Да, в сущности, что за имя у предателя своего народа, убийцы собственного царя? Лишь немного утешала и согревала его мысль, что есть на свете Анна, что там, в далеком Константинополе, она думает о нем…

Недавняя ночь, проведенная с дочерью василевса, не забывалась. Он до сих пор ощущал теплоту ее тела, слышал ее дыхание. Маленькая Феодора уже не существовала для него.

«Ты для меня теперь единственный!» — прошептала Анна, гордая дочь василевса, расставаясь с ним. Эти слова все звучали в его ушах. Да, он сотворит ради нее небывалое чудо. Он покажет болгарам, какого человека, какого стратига они потеряли. Милости, полученные им от василевса, ничто по сравнению с любовью Анны. Ради этой любви он совершит теперь неслыханные подвиги. Увенчанный победами, проклинаемый своими и восхваляемый чужими, но равнодушный к этой славе, он явится в Константинополь ради одного — увидеть радостный и горделивый блеск ее глаз. И тогда император поймет, что его подвиги — венок из драгоценных камней для его дочери, и он не откажет ему в ее руке.

Вот какая судьба ждет его, а он уныло размышляет о каком-то закате. Конец жизни, думай не думай, наступит. Тут Иванко не первый, не последний…

Севаст решительно взял свой меч, повесил на пояс. Во дворе его ждали телохранители. Понимая, что весь город с любопытством и нетерпением ожидает его первого появления, он велел оседлать себе самого лучшего белого коня, украсить его самой дорогой сбруей. Туман, наплывший с утра на город, рассеялся, солнце надевало золотые шапки на крыши домов. Не только люди Филиппополя, но и природа, казалось, хотела поприветствовать нового владыку города.

Проезжая по улицам, заполненным людьми, слушая приветственные крики народа, Иванко хмурился и размышлял о том, что села в окрестностях города подвергаются постоянным набегам куман. Надо будет немедленно стянуть в Филиппополь побольше войск, хорошенько подготовить их, хитроумно расставить в засадах, чтобы очередную куманскую дружину, явившуюся с разбоем, зажать в кольцо и уничтожить всех, до единого воина.

От такого первого и решительного шага, от успеха или неуспеха этой операции будет во многом зависеть его дальнейшая судьба…

2

Сыновья Асеня еще не подросли. Умер и его брат Петр. Калоян остался один под волчьими взглядами своих боляр и куман. Царь Асень не особенно церемонился с болярами, ограничивал их аппетиты, притеснял налогами, и они не упустили возможности расправиться с ним руками Иванко. После бегства убийцы боляре и военачальники наемного куманского войска, боясь мести его брата Петра, ставшего новым царем, поутихли. Но Петр, по натуре мягкий и нерешительный, медлил и этим погубил себя. Среди боляр созрел новый заговор. Заговорщики нашли отравителя, невзрачного человечишку из придворных виночерпиев, соблазнившегося кошелем с золотом и обещанной более высокой должностью, и царь Петр умер тихой смертью. Когда обстоятельства его смерти все-таки выяснились, Калоян тут же приказал сбросить отравителя с Лобной скалы[50]. Заговорщики были насмерть перепуганы, и многие из них сочли за благо убраться из Царевца[51], пытаясь найти защиту у Иванко.

Те, что остались в царской крепости, немедленно объявили бежавших единственными виновниками смерти Петра. Молодой царь Калоян понимал, что это не так, но расправиться с оставшимися при дворе заговорщиками пока был не в силах. К тому же многие из них водили крепкую дружбу с куманами, а некоторые даже породнились с ними. И ему посоветовали взять в жены куманку. Гибель двух царей — Асеня и Петра — вызвала брожение в многочисленной царской родне. Кое-кто из родственников Калояна считал себя более достойным царских отличий. В открытую об этом разглагольствовал, например, Борил, о чем не раз доверенные люди говорили Калояну, но царь не спешил дать волю своему гневу. Пребывание в Константинополе не прошло для него даром. Живя среди ромеев, он обучился их хитрости, науке владеть собой, обдумывать не только поступки, но и их последствия. Многие из боляр и военачальников могли встать на сторону Борила, склонить к этому куманов. И что тогда? Чтобы приглушить раздоры, усыпить бдительность недовольных и выиграть время, Калоян решил обвенчаться с куманкой. Он сделал это, размышляя — добро или зло принесет его женитьба народу? То, что куманы через жену будут вмешиваться теперь в дела царства — зло. Но то, что пока не пролилась кровь народная, а может, не прольется и в будущем — добро. Да и что он может сделать еще ради мира и спокойствия в такой обстановке?

Но среди родственников и боляр у молодого царя были не только завистники и враги. Племянник Слав, кажется, был ему искренним другом. Калоян поручил Славу начальство над дворцовой стражей, и тот набирал в нее молодых, смелых, сильных болгар, с крепкими, как палицы, руками, способных одним ударом опрокинуть наземь быка-трехлетка. Добромир Хриз тоже был верным человеком. Ничего, что он сейчас далеко, он хитро борется за дело болгар, где в одиночку, где с помощью их общего злейшего врага — ромеев. И среди боляр царь Калоян мог безошибочно назвать некоторых, непременно вставших бы в случае опасности на его защиту. Из них он особо выделял двоих — Белгуна и Ивана Звездицу. Их невозможно ни обмануть, ни подкупить. Но в общем-то верных людей при дворе его было мало. Куманы, стоявшие биваком у стен города, изнывали от безделья, беспробудно пьянствовали, хватали и насиловали женщин. Болгарские военачальники просили разрешения утихомирить насильников. Калоян не раз говорил с предводителем куманов Манастром, требуя унять своих людей. Хитрый и наглый куман заявлял, что все это наговоры, что его воины благородны, ни о чем подобном он и не слышал, а если узнает — немедленно примет меры. При одном таком разговоре присутствовал Иван Звездица. Когда Манастр ушел, Звездица подергал себя за бороду и сказал:

— Пора их выпроводить отсюда, царь… Они стоят у ворот города, ведут себя развязно и придают смелости твоим врагам…

— Выпроводить, но куда, болярин Иван?

— Пошли их грабить в Загорье[52]… Насколько я знаю, там сейчас Иванко распоряжается…

— Да, император отдал под его управление Филиппополь и соседние земли…

— Знал, куда послать… Сейчас все твои враги соберутся вокруг него…

— Если б только около него одного были мои враги…

— Да, царь! — Звездица сразу понял мысль Калояна. — Василевс делает Иванко примером для всякого убийцы… Вон люди Борила уже давно шепчутся, что василевс умеет ценить заслуги…

— Знаю, — сказал молодой царь. Его голос глухо и зловеще прокатился по зале приемов, но тут же заглох, словно запутался где-то в тяжелых завесах.

Когда Звездица собрался уходить, Калоян тряхнул головой:

— Ты прав, болярин Иван, я их отправлю в Загорье! Пусть испытают на себе мечи и копья своего бывшего приятеля Иванко… И скажи там страже, чтобы позвали ко мне мастера Феофана.


Войдя к царю, Феофан низко поклонился, его длинные руки почти коснулись пола.

— Садись, — пригласил его Калоян. И, задержав взгляд на черной повязке, которая стягивала волосы мастера, спросил: — Ну?

— Первый камнемет скоро будет готов, царь. Распорядись, чтобы мне дали десять пар двойных воловьих жил.

— Получишь. Когда все будет готово — доложи, и мы испытаем его.

Испокон веков пехотинцы и конники были в войсках основной ударной силой. При внезапных набегах на селения, не защищенные каменными стенами, особенно незаменима была конница. Но царь Калоян готовился не к грабежам, он мечтал вернуть отторгнутые ромейской империей болгарские земли, расширить свое государство. Для этого нужны новые боевые машины — камнеметы, способные разрушить крепостные стены ромейских городов. Такие машины он и поручил построить мастеру Феофану. Мастер ревностно спешил выполнить приказание царя, но старые боляре, проведшие всю жизнь в седле, привыкшие биться мечами, копьями, стрелами, всячески противились этому, не позволяли своим ремесленникам помогать царскому мастеру.

— Хочу, чтобы боляре поверили в силу твоих камнеметов.

— Поверят, царь.

— Что ты заладил — царь да царь. Давай, как прежде, когда мы оба были беглецами.

Феофан был родом из Тырново, еще в ранней молодости он постригся в монахи. Но жизнь обернулась так, что из божьего служителя он превратился в искусного военного мастера. Виной всему были женщины. Едва приняв монашеский сан, он встретил смазливую ромейку, и кровь забурлила. Связь с ней закончилась тем, что его сослали в монастырь на берегу Пропонтиды. А там он встретил еще более красивую ромейку. Она была замужем за известнейшим ромейским военным мастером. Как раз в это время Феофан повздорил с одним из своих монастырских братьев, избил его, и Феофана расстригли. Оставив монастырь, он, чтобы быть поближе к своей возлюбленной, нанялся прислужником в мастерскую ее мужа. Нанялся, совсем не думая о хитроумном ремесле ромея, но постепенно дело его заинтересовало, и вскоре он стал разбираться в нем не хуже хозяина. Мастер начал его похваливать, ставить в пример другим, пока кто-то не заронил в нем подозрение — а не заглядывает ли молодой Феофан, выбрав для того удачное время, к его красавице жене? Феофан и его любовница были осторожны, подозрения мужа так подозрениями и остались, но жизнь молодого подмастерья с тех пор стала невыносимой. Не было теперь дня, чтобы он не отведал хлыста, а то чего-нибудь и покрепче. В конце концов Феофан не выдержал. Подкараулив мастера у его дома, он до полусмерти избил его и в ту же ночь подался прочь. Через несколько дней он встретился с бежавшим из Константинополя Калояном. Вдвоем им удалось добраться до болгарских постов, и только там Феофан понял, что его спутник — брат царя!

«Давай, как прежде, когда мы оба были беглецами…» Феофан повторил про себя эту фразу и сказал:

— Мне бы и самому хотелось. Да язык не слушается. Жизнь каждого из нас поставила на свое место. Твое дело — приказывать, мое — выполнять приказания. И я счастлив, что могу служить тебе, царь…

Когда-то, спасая свою жизнь, мечтая добраться до Тырново, оба они спали на голой земле, питались, чем придется, делили последний кусок хлеба. Сейчас Феофан порой с ужасом думал, как грубовато тогда подшучивал над своим спутником, смеялся, что тот не умеет плавать.

Выслушав ответ Феофана, Калоян ничего не сказал. Только подумал, что робость и скованность перед ним Феофана напрасны и даже слегка обижают его.

Пройдет год-другой — и подобные мысли перестанут приходить Калояну в голову. Все во дворце пойдет согласно общепринятому порядку. И попытки кого бы то ни было держаться с ним на дружеской ноге будут раздражать его и немедленно пресекаться…

3

Огромная равнина у подножия Хема была пустынной, лишь кое-где лепились к горам крохотные деревушки, по-старчески греясь на позднем солнце. По равнине гулял сухой, резкий ветер, он доносил откуда-то запахи приближающейся зимы. В каменные теснины ветер проникнуть не мог, и в ущельях густыми клочьями лежал туман. Куманские всадники, взлетев на холм, остановились, сгрудились в кучу. Перед ними внизу чернела вспаханная земля, а за черным квадратом стояла Крынская крепость[53]. Едва всадники появились на холме, по стенам забегали дозорные, в крепости тревожно забили деревянные клепала[54]. Со скрипом поднялись тяжелые ворота. Куманы долго совещались — что делать? Они не знали — каковы силы защитников крепости. Ясно было одно — крепость подновлялась, верхушки башен были надстроены камнем, вокруг моста белели кучи щепок: мастера чинили то ли ворота, то ли крепостные здания, на западной стене еще стояли строительные леса.

Манастр искал для грабежа неукрепленные деревни, крепости он старался обходить стороной, однако постоянно натыкался на них. Он со своими куманами не раз грабил эти места, но такого количества укреплений раньше здесь не видел. И вправду, его бывший приятель Иванко крепко взялся за здешних кастрофилаков[55]. Вот и сейчас Манастр чувствовал: если куманы нападут на ближайшую деревушку, кастрофилак Крынской крепости ударит им в спину. Однако предводитель куманов решил не уходить отсюда без добычи. Он сделал знак, и трубачи подняли боевые рога. Тишину прорезали грозные звуки. Куманские воины, предчувствуя запах дыма и крови, загорячили коней, те заплясали под всадниками и, громко ударяя копытами по каменистой земле, понеслись с холма вниз.


Иванко на самом деле развернул в подчиненных ему землях лихорадочную деятельность по переустройству войска и укреплению крепостей. Он резко сократил число пеших воинов, большую часть их разослал по крепостям для починки стен и других оборонительных сооружений. Кастрофилаками он назначал самых верных своих людей. Среди его приближенных было много беглецов из Тырново, опасавшихся преследования после смерти Асеня и Петра. Кроме того, против Калояна их восстанавливала женитьба его на куманке. Беглецы считали себя несчастными жертвами болгарского царя, благодарили Иванко за доброту и покровительство, понимая, что с каждым из них сейчас происходит то же, что уже случилось с новым севастом Алексеем-Иванко. А тот щедро осыпал их милостями, деньгами, жаловал чины и высокие должности. В глубине души севаст действительно хранил затаенную мечту, которой страшился император Алексей Ангел: если он женится на Анне, тогда отсюда, из Филиппополя, ему откроется путь прямо к престолу василевсов. Именно эти преданные люди, составляющие сейчас его войско, поведут его к трону. Но сперва на этой земле, зажатой меж гор, он должен снискать могущество и славу. Отсюда многие шли на завоевание престола, да не всем это удавалось. Последним по счету был Константин Ангел, двоюродный брат Исаака и Алексея. Во времена василевса Исаака Константин был послан в Филиппополь защищать его от набегов болгар. Одержав ряд побед над болгарскими войсками, он, возгордившийся, упоенный славой, решил отобрать престол у императора. Да рано возгордился. Не добравшись до Одрина[56], где его ждало войско, Константин был схвачен своими же людьми и отправлен к Исааку Ангелу. Василевс приказал ослепить его. Для всеобщего поругания Константина вывели на внутреннюю крепостную стену. Когда палач поднес к его лицу раскаленное железо, молодой стратиг с усмешкой предупредил, чтобы тот не выжег ему от усердия и бровей.

— Перестань кривляться! — вскипел палач.

— Я не кривляюсь. Василевс приказал выжечь мне глаза. О бровях не упомянул, и ты не должен их тронуть…

— Какая разница, будут теперь у тебя брови или нет, — проговорил палач.

— Не люблю людей, которые плохо исполняют свои обязанности, — ответил стратиг.

— Не тебе мне приказывать!

— Не мне… Но ведь может случиться, что кто-нибудь другой прикажет тебе выжечь глаза нынешнему василевсу Исааку… Стратиг может свой век дожить и без бровей, но василевс не должен быть обезображен. Поэтому я учу тебя точной исполнительности…

Стратиг улыбался, и его зубы блестели словно перламутровые. Самое странное во всей этой истории то, что слова молодого Константина Ангела сбылись. Исаак Ангел был ослеплен тем же палачом. Поднося раскаленное железо к глазам свергнутого василевса, палач вспомнил слова стратига, рука его дрогнула, и кроме глаз у бывшего императора не стало и бровей. За плохое исполнение своих обязанностей палач по приказу нового василевса Алексея Ангела был отстранен от службы и обитал теперь в каком-то ските. Он усердно молил бога продлить ему жизнь и ждал, когда его позовут ослепить того, кто лишил его удовольствия вдыхать запах паленой человеческой плоти, видеть страх в глазах обреченных знатных вельмож, чувствовать, как ужас сковывает все существо жертв василевса, которых сейчас лишат глаз, солнца, неба и зелени, оставят лишь тьму, наполненную запахами и звуками, что еще более усиливает мучения несчастных. Старый палач теперь вспоминал, что, расставаясь с глазами, молодой стратиг Константин даже не охнул, а бывший василевс Исаак Ангел вел себя недостойно, униженно пытаясь вымолить прощение. Думая об атом, он терзался мыслью — как будет вести себя в таком случае Алексей Ангел? Увидеть это — а там пусть господь забирает у него жизнь. Иванко решил, если он доберется до престола василевса, то примет во внимание молитвы старого палача. Только когда это будет?! А пока необходимо достичь могущества и славы, иначе его постигает жуткая участь Константина Ангела.


Несколько дней Иванко находился в крепости Тополица, обучал войска боевым действиям. Сегодня он решил брать крепость приступом. Население и пешие воины должны были обороняться, а конница нападать. Было раннее утро. Неподалеку от крепости стояли две повозки, запряженные волами, груженные боевыми лестницами с крючьями на концах. С ними на приступ шли обычно пешие, но Иванко хотел, чтобы и всадники умели управляться с лестницами. Медные рога трубили сбор, когда до слуха севаста донесся тревожный перезвон копыт. Ударили клепала, сообщая о приближающейся опасности. С близлежащих холмов мчались гонцы. И вскоре, как ветер в дубовом лесу, разнеслась тревожная весть: куманы, куманы! Иванко выслал вперед соглядатаев, разделил конницу на три отряда и двинулся к Крынской крепости, в которой стоял со своим отрядом Стан Главака.

Главака был из тех людей, которые в свое время остались с братом Иванко Мите в Хеме. Затем, поразмыслив, Стан с несколькими верными ему болгарами покинул Мите и отправился вслед за Иванко. В Филиппополе ромеи задержали болгар и, для выяснения обстоятельств их появления здесь, послали гонцов к Иванко в Константинополь. А в ожидании ответа про них забыли. Новый севаст, прибыв в Филиппополь, нашел Главаку в темнице, немедленно освободил его, всех болгар и зачислил их в свое войско. Гордый Стан Главака не мог простить ромеям унижений, которым они его подвергли, и теперь верил только Иванко, признавая лишь его слово…

Когда Иванко приказал Главаке отправиться со своим отрядом в Крын и починить там разрушенные стены крепости, тот с рвением взялся за дело. И хотя его подчиненные превратились в мирных мастеров, они ни на минуту не забывали, что они воины. Их мечи, луки и колчаны, полные стрел, были прислонены к зубцам крепостных стен и в любую минуту могли быть пущены в дело. Подновлялась не только Крынская крепость, большие строительные работы велись и в других крепостях, охватывающих подножье Хема неприступным оборонительным кольцом, а также в тех, что находились в Крестогорье — Кричимской, Цепинской, Баткунской, Перистице[57]. Население и воины, получавшие за работу щедрую плату, трудились с усердием, и подозрительные ромеи задумались: с какой целью Иванко отстраивает крепости? Какие у него намерения? Если и есть смысл чинить укрепления, запирающие дороги из Хема, то зачем обновлять те, что находятся в Крестогорье? И василевсу полетели доносы: Иванко что-то затевает, новый севаст старается не для ромеев.

Император доносам не поверил, но все же послал своих людей посмотреть на труды Иванко. Тот водил их по крепостям, починку укреплений в Крестогорье объяснил просто и убедительно: если болгарам удастся взять и разрушить укрепления у подножья Хема, то их обязательно задержит второе кольцо крепостей, остановит родопский камень. И послы императора не могли сдержать восхищения размахом работ Иванко. Богатые застолья, где вино лилось, как вода в горной чешме[58], развязали их языки, заставили послов проговориться об истинной цели приезда. Случилось это в Крынской крепости, где гости завершали свой путь, и Стан Главака смотрел на ромеев с такой волчьей ненавистью, что едва было все не испортил. К счастью, пьяные проверщики ничего не заметили, уехали успокоенные и довольные.

Иванко послал к Стану Главаке гонца с распоряжением вывести половину своих людей из крепости и занять Хемское ущелье, чтобы куманы не могли туда проникнуть. А клепала продолжали тревожно бить…

4

Далеко внизу поблескивала лепта реки — будто кто-то легкое девичье покрывало обронил возле скал. Из Царевца река особенно хорошо была видна по утрам. За рекой находился квартал торговцев. Каменные дома, накрытые шапками крыш, словно пытались скрыться от глаз придворных и были чем-то похожи на своих хозяев, жадных и алчных купцов, которые, присев на корточки, прячась от посторонних взглядов, лихорадочно пересчитывают нажитые барыши. Калоян отлично знал природу торгаша, ему была противна его страсть к наживе, сквозившая в каждом слове, жесте, затаившаяся под густыми бровями. И он безжалостно выжал из купцов золото, необходимое для построек стенобитных машин. И сегодня царь пригласил самых известных толстосумов вместе с болярами поглядеть на действие камнемета. Мастер Феофан внимательно осмотрел деревянный стан машины, затем принялся закручивать толстые воловьи жилы. Наконец огромная метательная ложка была натянута..

Ожидали царя. Сначала из дворца вышли стражники во главе с начальником царской стражи Славом и проложили Калояну дорогу. Боляре почтительно склонили перед властителем седые головы, купцы поклонились три раза. Но кое-кто в толпе будто и не заметил прихода царя, не пошевелился и Борил, открыто проявляя свою неприязнь к нему. Калоян остановился у камнемета. За его спиной столпились боляре. Старики с недоверием осматривали деревянную машину и грубо выдолбленную из целого бревна метательную ложку.

— Начинайте! — распорядился Слав.

Феофан махнул своим помощникам, те тут же засуетились, забегали вокруг громоздкой машины. В ковш положили хорошо обтесанное каменное ядро. Снаряд был столь тяжел, что боляре опять в недоумении переглянулись. Феофан, не обращая внимания на их ухмылки, медленно затягивал воловьи жилы до самого отказа. «Пора!» — крикнул наконец Слав, и мастер Феофан тотчас отпустил рычаги. Метательная ложка вздрогнула, но стремительного взмаха ее никто не увидел. Деревянный стан лишь содрогнулся, а тяжелое ядро уже взмыло над пропастью и со страшной силой ударило в каменную глыбу за рекой. Там, куда оно угодило, вспыхнуло белое облако каменной пыли, а по горам прокатилось глухое эхо. Когда облако рассеялось, все увидели, что скала, в которую попал снаряд, дала трещину. Даже самые недоверчивые из боляр оценили достоинства этой адской машины и больше не посмеивались. Ведь самые прочные крепостные ворота едва ли выдержат даже единственный такой удар. И достаточно десятка камнеметов, чтобы разворотить зубцы крепостных стен, да и разрушить сами стены.

— Вот чертовщина!..

Калоян похвалил Феофана за машину и усердие, дал ему при всех пять золотых монет, а его помощникам — по две и направился во дворец. Боляре и купцы последовали за ним. В большой приемной зале был накрыт огромный стол. Царь с болярами заняли свои места, виночерпии приступили к работе, зорко следя, чтобы золотые и серебряные кубки не пустовали. Сначала выпили за будущие боевые успехи — речь держал сам царь. Старые боляре стали вспоминать былые битвы с ромеями, завели разговор о царе Асене. Одни с восторгом повторяли сказанные им слова, хвалили царя, другие с жаром описывали доспехи его боевого коня, третьи затеяли спор — был ли позолочен желоб боевого меча Асеня или нет? Калоян молчал. Нахмурив брови, он оглядывал своих боляр и думал невеселую думу о бренности жизни и призрачности власти. Всего несколько лет минуло со дня смерти Асеня — а он стал для этих людей уже далеким воспоминанием. Многие из пирующих сегодня в зале дрались когда-то под знаменами царя, многие любили его, но многие и ненавидели. Кое-кто не любит и его, Калояна; всех смутьянов и заговорщиков он знает, да не может, не пришла еще пора, расправиться с ними. Да у всех ли? Когда стоишь в ущелье — далеко не увидишь. Лишь поднявшись на вершину, разглядишь, что делается внизу и вокруг. У Калояна было такое чувство, что он еще не достиг той вершины. А когда достигнет — будет время все рассмотреть, все увидеть сверху.

Царь поднял руку. Виночерпии тотчас наполнили чаши. Зала притихла.

— Боляре и воеводы! Торговые люди из земель моих погибших братьев! — произнес Калоян. — Машина, которую вы сегодня видели — наша надежда. Камни, подобные тому, что сегодня утром достиг скал противоположного берега реки, разрушат крепкие стены ромейских крепостей. Мы пойдем туда не ради грабежа, а чтобы вернуть земли Бориса и Симеона[59], отвоевать у ромеев земли наших предков. Вино в чашах — это Христова кровь, кровь — это вино жизни. И пора нам поумнеть, пора прекратить братское кровопролитие из-за мелочных ссор и обид. Иначе мы навсегда останемся жалкими рабами чужеземцев. Наша кровь нужна Болгарии! И если проливать ее — то лишь во имя свободы и славы, во имя будущего нашего народа. Во имя этого я призываю вас всегда быть вместе, как пальцы на руке, которая сжимает меч… Я желал бы следующей весной возложить венец победы на голову Болгарии. Она надеется на вас, на ваши десницы и мечи!..

Калоян поднял чашу, выпил. И, кивнув всем, покинул залу.


Уединившись в свои покои, Калоян долго еще слушал галдеж пьяных боляр. Он знал, что эти обжоры и бездельники, привыкшие пьянствовать за царским столом, от воспоминаний о былых битвах скоро перейдут к хвастливым охотничьим россказням. И тут у многих вовсе разгорячится кровь, разгорятся глаза, а чтобы заставить собеседников поверить в свои охотничьи доблести, иные начнут ощупывать свои пояса, ища мечей. Поэтому Калоян приказал никого, кроме людей Слава, во дворец с мечами не впускать. Мечи все оставили у дверей под присмотром одного из верных ему стражников.

Разговор пьяных боляр об Асене навеял Калояну воспоминание о другом своем брате — Петре. Разные они были люди. Асень — дерзкий, вспыльчивый, он не щадил даже самых верных друзей, если уличал их в чем-то предосудительном, а за ложь любого приближенного наказывал жестокими побоями, а то и смертью. За это его любили крестьяне и боялись, но уважали царедворцы. Совсем иное дело — Петр. Он любил книги, тихие и ласковые слова, десница его была мягкой, пригодной больше для креста, чем для меча. Он всегда искал в человеческой душе тропинку добродетели, не любил сомневаться в искренности и верности приближенных, старался у каждого вызвать улыбку и каждому доставить удовольствие. Но он тоже был убит, убит теми, кому верил, кому стремился делать добро. И был он весьма скоро забыт этими людьми. Так где же истина — в святом Евангелии, проповедующем овечью кротость, или в тех суровых законах бытия, которые требуют решительности, твердости, даже жестокости? Калоян не впервые задавал себе эти вопросы. И все более склонялся к мысли, что нельзя ему быть суровым и жестоким, как Асень, но ни в коем случае нельзя уподобиться и кроткому, слабовольному Петру. Надо выбрать для себя золотую середину, чтобы из молодого Иваницы[60] превратиться в мудрого и бесстрашного царя Калояна. Когда-то братья отправили его к ромеям заложником, в обмен на жену Асеня, находившуюся там в плену. У ромеев Иваница пристально следил за всеми дворцовыми интригами и хитросплетениями. Замышляя побег, он был уверен, что перехитрит ромеев, обманет их бдительность. Из неволи он вернулся помудревшим и возмужавшим. Так неужели он теперь не сумеет утихомирить и подчинить себе строптивых боляр и воевод? Спасение он видел в непрестанном действии. Следует привести в движение войска, переместить с места на место боляр, сменить воевод, чтобы у них не было времени на заговоры. Едва куманы ушли на грабежи по ту сторону Хема, в Загорье, смутьяны сразу же поутихли, ибо нить между наемниками и интриганами временно оборвалась. А пока они будут связывать ее, он еще найдет способ разобщить их. И царедворцев следует то приближать к себе, то без причины отдалять. Это породит среди них зависть, недоверие друг к другу, вызовет ссоры, и они любой ценой станут искать его расположения, его милостей. Застоявшаяся вода всегда тухнет, а в болоте заводится всякая пакость. Нет, он, Калоян, не допустит этого. Походы, битвы, победы, наступления и отступления, одним словом, — действие, действие и действие…

Калоян поднял глаза, взор его остановился на каменных утесах. Они словно отступили от Царевца, пропасть, на дне которой бежала река, густо затуманилась. Калоян не сразу понял, что это не туман, что сыплет первый мелкий снег, а ветер крутит его в пропасти, как в трубе… Под известковым безумным небом в низине играли первый осенний хоровод снежинки — белые, мягкие, веселые, грустные, упрямые и застенчивые. И будто не было ясного и веселого утра, будто не вырывалось сегодня из метательной машины тяжелое каменное ядро, не раскатывалось по горам от его удара в скалу глухое эхо.

Все в мгновение ока переменилось, словно сама природа подтверждала мысли Калояна о необходимости и неизбежности вечного движения…

5

Куманы пришпорили своих низкорослых лошадей и с гиканьем понеслись, враз подняв луки и выпустив тучу стрел, на войско Иванко. Смертельным градом застучали они по поднятым вверх щитам воинов севаста. Пока стрелы были еще в воздухе, куманы умчались туда, где стоял их предводитель Манастр. На освободившееся место вылетел другой отряд и, сделав то же самое, ускакал прочь. Манастр хотел разозлить ромеев, заставить их кинуться в погоню, чтобы, когда они расстроят свои боевые порядки, обрушиться на них всеми силами и изрубить в куски. Но Иванко эти хитрости были знакомы, и он ждал, пока два его отряда обойдут за холмами куманов справа и слева. Манастр и не подозревал о грозящей ему смертельной опасности.

Наконец меж холмов, возле лагеря куманского предводителя, мелькнуло первое копье с разноцветными флажками. Иванко подал знак, его конница ринулась в погоню за очередным отрядом куманов и уже почти настигла его, когда Манастр издал боевой клич. Куманы мгновенно оборотили юрких своих лошадок, врезались в расстроенные ряды ромеев. И едва они скрестили мечи, как увидели — с двух сторон летят на них лавины конников Иванко. У вступивших в битву времени для отступления уже не было. Манастр с оставшимися воинами даже и не попытался пойти на выручку. Спасаясь от неминуемой смерти, куманский военачальник, окруженный небольшой группой всадников, кинулся к хемскому ущелью. Но, сообразив, видимо, что, вероятно, и там его ждет засада, резко изменил направление и скрылся вдали.

Иванко долго ходил среди убитых, надеясь найти своих былых друзей, но безуспешно. Большинство погибших были еще молодыми людьми, с выступающими скулами, со свисающими сосульками усами. Пленных было много, в основном — с тяжелыми рублеными ранами. Иванко оглядел их, приметил сотников — они отличались красивыми и дорогими кольчугами, позолоченными щитами. Но и среди них знакомых не было. Иванко приказал переловить испуганных куманских лошадей, собрать все оружие и возвращаться. Трубачи затрубили сбор.

Впереди войск в Филиппополь послали гонцов. Пусть они возвестят о победе, пусть поднимется там по этому поводу шум и ликование. Невелика, конечно, победа, но шум и молва о ней весьма кстати. Пусть эта молва докатится и до Константинополя, пусть о ней узнают в городе ромейских императоров.

И севаст Алексей-Иванко решил подарить пленников василевсу. На следующий же день связанных куманов погнали в город Константина. Это были не голые и голодные крестьяне, не оборванные женщины и дети, в колоннах шли молодые беспомощные воины. Глаза их сверкали гневом от унижения, плечи горбились, как бы от предчувствия тех бед, которые теперь на них свалятся. Одни восполнят нехватку гребцов на императорских кораблях, другие будут до конца дней своих вращать мельничные жернова, но те и другие, нося, как укрощенные медведи, железные оковы, будут до последнего издыхания оплакивать свою несчастную судьбу. Давно не видел царственный город таких пленников, что же, пусть посмотрит. Пусть ромеи, кто со злостью, кто с завистью, шепчутся: пленные Алексея-Иванко! Иванко одержал большую победу! Честь и хвала Алексею-Иванко!.. Может этот шепот взволнует и сердце той, которая совсем недавно переступила порог его спальни и осталась с ним на всю ночь… Он думал об Анне, ради Анны он шел на смерть, ради нее искал ратной встречи со своими соплеменниками…


Время летело быстро. Слово Иванко слушали все, волю его исполнял каждый, кто дорожил жизнью. Город Алексея-Иванко напоминал военный лагерь. Сюда толпами шли бродяги, в надежде получить приют и оружие. Приходили и беглые болгары из соседних областей и упрашивали Иванко принять их в свое войско. На площадях день-деньской толклись служители божьи, собиравшие деньги для своих скитов или монастырей. По узким улицам скрипели повозки с негашеной родопской известью, ходили заляпанные штукатуркой мастера, работающие на укреплении городских стен, повсюду шла бойкая торговля разной разностью, слышались бряцание оружия и звон монет.

У всех крепостных ворот стояли люди Иванко, взимающие с пришлых плату за право торговать в городе. Одни возмущались высокими поборами, другие пытались увильнуть от них, размахивая грамотами, якобы освобождающими их от налогов. Если грамоты оказывались не императорскими — платить заставляли.

Лишь однажды какой-то старик заупрямился. У него была грамота, выданная императорским двором и позволяющая ему беспошлинно торговать сушеными фигами и ладаном, но на грамоте не хватало свинцовой печати. Старик заверял, что печать он утерял по пути в город, и требовал свести его к самому севасту Иванко. Стража сперва подняла его на смех, но когда старик сказал, что он лично знаком севасту, его доставили к повелителю Филиппополя. Иванко встретил старика в приемной, но, как ни напрягал память, припомнить его не мог. Однако прогнать не спешил — эта высокая сгорбленная фигура, длинная накидка с капюшоном ему смутно что-то напоминали.

Когда стражники удалились, старик трижды поклонился и сказал:

— Вижу, твоя светлость, ты никак не можешь припомнить нашу встречу. Она произошла темной ночью в Константинополе, я тебя предупредил тогда, что люди Феодора Ласкариса и Мануила Камицы желают тебе зла. И еще сказал тебе, чтобы ты не спрашивал моего имени. И на тебя в ту же ночь напали…

— А-а, вспомнил. Так это был ты? Садись, — сказал Иванко и указал ему на соседний стул.

Старик сел. Из дальнейших его слов Иванко понял, что старик служит уже не у Камицы, а у благочестивой Анны Комнины. По ее поручению он и проделал такой дальний путь из столицы в Филиппополь, а погода мерзкая, то дождь, то снег. Холод сковал лужи, а он — человек старый и немощный… Старик сунул руку за пазуху, достал металлическую трубку, не торопясь, отвинтил с конца ее крышку и вынул свернутый пергамент.

— Твоей светлости от моей благочестивой госпожи…

Иванко торопливо схватил послание. Анна писала, что радуется его успехам, молит бога защитить и уберечь его. Она жаловалась на свое одиночество и выражала надежду на скорое свидание… Затем сообщала: несколько дней назад василевс объявил, что ее ожидает приятная неожиданность. Что за неожиданность? Уж не попросил ли Иванко вторично ее руки, а василевс согласился? Из разговора с отцом она сделала вывод, что это именно так… В самом конце письма она спрашивала: сохранились ли у него следы, которые она оставила ему в ту памятную ночь? Иванко сразу понял, о чем идет речь. Да, следы от ее зубов остались, он видит их даже сквозь одежду. Но теперь эти следы будто не на теле, а прямо на сердце… Так он ей и напишет, так и напишет — на сердце.

Забыв о старике, Иванко погрузился в размышления. Чем-то встревожила его «приятная неожиданность» василевса. Иванко не просил вторично у императора руки его дочери. Может быть, Алексей Ангел все-таки решил отдать ему Анну? Если бы так, если бы так…

По-прежнему не обращая внимания на старика, Иванко прошелся по приемной, остановился у окна. Анна… василевс… С чего это он, если догадка Анны правильная, решил изменить свое слово? Победа над Манастром смягчила его сердце? Нет, не таков Ангел. А может быть… В голове вихрем метались мысли: что же делать? Может, в самый раз опять попросить руки Анны? Написать об этом императору или не писать?

— Пиши! Пиши! — стукнул он кулаком по каменному подоконнику.

— Я ли, твоя светлость? — поднялся старик.

Иванко смутился. Ведь это он себе приказал: пиши!

Но теперь ему ничего не оставалось, как кивнуть старцу:

— Да, да, ты пиши.

Старик сел к столу, на котором стояла чернильница и лежал пергамент. Пододвинув к себе хрустящий лист, он пошевелился, давая знать, что готов к делу.

«Венценосец славы, василевс мой, прикажи мне завоевать небо или ступить в огонь ради тебя — и я сделаю это!

Если моя жизнь нужна кому-то, чтобы продлить твою, — пусть возьмут!

Если бог добр и милостив ко мне, как ты, пусть он прошепчет тебе о последней милости, которой ты украсишь венец доброты по отношению к твоему сыну и рабу — Алексею-Иванко. Тебя, давшего мне имя свое, молю коленопреклоненно — расторгни мою помолвку с малолетней Феодорой и отдай мне в жены Анну — благочестивую мать ее, твою дочь.

Венценосец славы, повелитель мрака и света, василевс мой, услышь просьбу своего преданного раба Алексея-Иванко».

Это была отнюдь не просьба, а отчаянная и униженная мольба. Иванко понимал, что император ромеев опутал его множеством крепких цепей. Все их Иванко мог бы и шутя сбросить с себя, да была одна, самая, может, тонкая, но и самая прочная. Именно эту цепь он хотел чувствовать на теле, сознавать, что кому-то нужен. Если он порвет ее — не будет знать, куда и зачем ему идти.

Иванко снова ударил по подоконнику кулаком, на этот раз просто затем, чтоб отрешиться от тяжких своих дум, и поднял голову:

— Скажи, чтобы тебя устроили в светлице. Ты мне еще понадобишься. Я хочу знать, как живет Анна. Ты мне принес надежду и… сомнение. Хорошо, если бы сомнения отступили и осталась лишь радость. А если случится наоборот — мне будет очень тяжко, старик…

Иванко не скрывал ни своих мыслей, ни своего состояния. Да и зачем? Этот человек попытался однажды спасти его от заговорщиков, теперь прибыл как доверенное лицо Анны и принес весть, которую он так долго ждал. Чего же от него таиться?..

— Ступай…

6

Феодора бегала по саду, и голосок ее звенел, как звоночек:

— Мама, смотри, смотри, птичка!..

Птичка волочила по песчаной дорожке подбитое крыло. Девочка пыталась схватить ее, но она увернулась и наконец юркнула в водосточную трубу. Девочка присела на корточки у отверстия и стала ждать.

Анна подошла к туе, под которой обычно отдыхала, но на стоящую под ней скамейку не села. Скудно светило солнце. Пытался моросить дождь.

Анна обернулась, позвала дочь, но та не пошевелилась, будто не слышала.

Тот, кого ждала сегодня Анна, задерживался. Он должен был прийти с вестью от человека, который бился с врагами ее отца, врагами ромеев и который, конечно, думает, что те, за кого он кидается в смертельные схватки, ценят его храбрость. Увы! Они смеются над ним, называют варваром, конепасом. И завидуют. Да и есть чему позавидовать. Недавно по улицам Константинополя провели закованных в цепи рабов, захваченных им в бою. Какой стратиг мог похвастаться таким даром василевсу? Камица сколько раз пересекал Хем, столько же раз возвращался битым, без воинов и снаряжения. И несмотря на это, до сих пор слывет лучшим протостратором! Странно! Поражения одного тут же забываются, победы другого не только не признаются, но даже порицаются. До Анны дошли слухи, что Иванко, мол, не всех куманов взял в плен, а слишком много перебил. Анна никогда не видела битв, но понимала, что не легко взять в плен вооруженного до зубов врага. И те, которые сами не раз бежали от врагов, чтобы спасти свою шкуру, осуждали храбреца, своего же защитника…

Анна подошла к сидящей на корточках дочери, взяла ее за руку.

— Пойдем.

Девочка пошла с неохотой, все оглядываясь на трубу.

Теперь Анна стала думать о своем отце. Он готовил ей неожиданность! Какую? Того и гляди, возьмет ее за руку, как она сейчас маленькую Феодору, и поведет туда, куда она идти не хочет. Тогда ее взор будет обращен к Филиппополю, как взгляд дочери к тому месту, где исчезла птичка. А что она может сделать! Человек, который ослепил родного брата, не слишком-то задумается над судьбой своей дочери… Анна впервые осуждала отца. В свое время его тирания едва не погубила ее мать, самого безропотного человека в их семье. Покорную, молчаливую, терпеливую. Ее уход в монастырь никак не опечалил отца. Напротив. Во дворцовых спальнях безбородых евнухов-постельничих — хитрых и наглых, повсюду сующих свои длинные носы, стало втрое больше. В последнее время они пытались давать ему советы даже относительно военных дел. Если бы здесь был Иванко! Но когда нет тигров, и кошки хороши.

Занятая своими мыслями, Анна шагнула на лестницу, ведущую в светлицу, но ребенок закапризничал:

— Хочу к птичке…

— Птичка улетела, — сказала Анна.

— Она не может летать!

— Тогда убежала.

— Почему? — девочка подняла глаза.

Анна погладила ребенка по голове и вздохнула:

— Наверно, ей лучше быть подальше от людей.

Анна передала маленькую Феодору одной из служанок и направилась к приемной, куда должен был прийти Евстафий, бывший начальник императорских покоев, подаренный затем Алексеем Ангелом Камице. Анна выпросила его у Камицы. Как и почему это произошло? Она просто заметила, что старик при встречах смотрел на нее с сочувствием. Кроме того, Георгий Инеот, новый любимец отца, не упускал случая посмеяться над Евстафием, чем-нибудь уязвить его. Ей понравились усталые глаза старика, его печальная улыбка… Она долго колебалась, прежде чем отправить его к Иванко. Но неподдельная радость, охватившая старика, когда он понял, с кем должен встретиться, поразила ее. Она напрямик спросила о причине такой радости. Евстафий ответил, что он уважает этого храброго человека и даже оказал ему однажды небольшую услугу — предупредил об организованном Камицей и Ласкарисом покушении на него. Значит, Ласкарис — тот самый трус, которого спасло проворство ног от меча Иванко! Жаль, что этот меч не настиг его!..


Евстафий во время длительного путешествия простудился и с трудом сдерживал кашель. Он похудел, но в глазах его светилась радость. Анна не позволила ему говорить о встрече с Иванко. Она чувствовала себя очень слабой и взволнованной, боялась, что ей не удастся сохранить спокойствие. Слегка дрожащей рукой она взяла у него два письма от Иванко и поспешно удалилась к себе в спальню. Одно письмо, начертанное красивым почерком, было адресовано василевсу, другое предназначалось ей. Оно было написано неровными буквами, которые словно оспаривали друг перед другом свой рост. Иванко писал о великой радости, охватившей его, когда он убедился, что она помнит о нем. И он теперь сделает все возможное и невозможное, чтобы их сердца соединились. И в письме севаст был таким, как в жизни, — открытым, порывистым, честным. Анна со всех сторон осмотрела письмо, свернула пергамент трубочкой, перевязала шелковым шнурком. Письмо же Иванко к отцу вызвало у нее беспокойство. Она видела, что в одной фразе севаст унижался перед императором, а в другой — грозил. Нет, в словах прямой угрозы не было, но она читалась, угадывалась меж строк. Не надо ведь много ума, чтобы понять: всякое сознательное человеческое унижение имеет предел, оно может перейти в свою противоположность, в ожесточенную борьбу за восстановление оскорбленного достоинства. И василевс, конечно, поймет, что севаст дошел до этого предела. И как отец в таком случае с ним поступит? Не будет ли лучше, если она не передаст отцу это письмо? Нет, Иванко — не раб! Он на словах может и унизиться, а в поступках возвысится, ибо он способен на великие дела. А такой человек достоин большой любви!

Анна сегодня же передаст письмо отцу…

И все же — что скажут люди? Мать отнимает у родной дочери жениха, дочь василевса пренебрегает словом и волей отца, благочестивая Анна пала так низко, что готова смешать свою благородную ромейскую кровь с грязной кровью какого-то дикаря-пришельца. Ведь рты людям не заткнешь, они — как мельничные жернова. Что туда ни попадет — все перемелется… Но, собственно, почему она должна обращать на них внимание! Пусть люди говорят, что им вздумается… Но все же она чувствовала себя растерянной и нерешительной как никогда. Трудно вот так сразу освободиться от предрассудков, от правил того ложного благоприличия, которым покорно и бездумно веками следовали все члены императорского рода. От этого и ее существо пока не освободилось, лишь какой-то маленькой частью своего сердца она начинала чувствовать и думать более свободно и раскованно, чем ее родственники. Конечно, стань Алексей-Иванко василевсом — те же многочисленные родственники, дворцовая знать, влиятельные лица империи наперебой высказывали бы свое восхищение ее смелостью и благородством любви, а что касается Феодоры — восхваляли бы мудрость и дальновидность ее матери: ребенка, мол, надо сперва вырастить, воспитать, а уж потом думать об обручении. А сейчас… Сейчас несмышленый ребенок превращен в монету, которой оплачивали Иванко огромную услугу, которую он оказал ромеям. Иванко понял эту хитрость еще тогда, во время унизительного для него обручения, прямо заявил о том императору и вместо маленькой Феодоры попросил в жены ее мать…

Анна до сих пор так и не могла себе объяснить — как она решилась тогда ночью прийти к Иванко. Одна мысль, что он уедет и она долго, а может, и вообще никогда не увидит его, словно лишила ее рассудка. Дождавшись темноты, она, готовая на все, не выдержала и побежала к нему по тайным коридорам и бросилась, как в омут, в его объятия. И не сожалеет. Она не думала тогда о благопристойности, о гневе отца — императора, о дворцовых сплетнях и пересудах. Почему же сейчас она должна всего бояться или даже просто остерегаться? Она смело пойдет к отцу и отдаст ему письмо Иванко. Одеваться!

Торопливо забегали, засуетились слуги. Лихорадочно натягивая на себя одежды, Анна думала, что она отправляется к отцу не с просьбой соединить ее с любимым человеком, она идет отстаивать свое человеческое достоинство.

Когда она шла по императорским покоям, письмо Иванко к василевсу дрожало в ее руке…

7

Всю неделю шел снег. Он валил непрерывно, наглухо занес дороги, упругие ветры повсюду намели высокие сугробы. Знакомый мир с деревенскими соломенными хижинами бедняков, с каменными домами знатных людей словно исчез, погребенный под снегом. Стражники у стен Филиппополя оделись в толстые кожухи из овечьих шкур и стали похожими на деревенских неповоротливых стариков. Они порой отставляли оружие в сторону и брались за лопаты, чтобы расчистить ходы вдоль городских стен. В некоторых местах за ночь снега наметало чуть ли не до самых зубцов. А ветер со стороны Хема не унимался. Вырываясь из узких ущелий, он свистел, как озлобленный куман, швырял и швырял на город тучи снега, словно хотел засыпать его раз и навсегда. Иванко слушал завывание вьюги, на душе у него было смутно, тревожно, какое-то недоброе предчувствие сжимало сердце. Отправив письмо василевсу, Иванко, как и раньше, не засиживался на одном месте. Он разъезжал по своим владениям, лишь снежная буря заперла его в пустоте огромного каменного дома. Обреченный на бездействие, он предался безудержному пьянству, проклинал погоду и свою судьбу. И в эти дни он по поводу и без повода раздражался, на чем свет стоит бранил своих приближенных. А потом вместе с ними пил из одной чаши, хлопал каждого по плечу, клялся в верности, даже братался. И порой кое-кто, жестоко обруганный и униженный севастом, выходил из его покоев обласканным, унося с собой тяжелый кошель с деньгами или новое высокое звание.

— Хороший человек наш севаст. Широкая душа… — пьяно кричали новые его побратимы. — За такого — хоть в огонь!

Часто посреди ночи Иванко вдруг колотил в щит. Входили стражники.

— Идет снег?

— Идет, твоя светлость.

— Путь на Константинополь открыт?

— Еще нет, твоя светлость.

— Тогда пейте и проклинайте дьявола!

И стражники, вынимая толстые усы из деревянных чаш с вином, кланялись:

— Будь здоров, твоя светлость… Мы согрелись… Теперь до утра не замерзнем.

И стоя опять на ветру, стражники, развеселившиеся от вина, галдели:

— Хороший человек севаст… С таким жить да жить…

С новыми подчиненными Иванко пьянствовал не для того, чтобы понравиться им. Просто он и в Филиппополе оставался таким, каким был всегда — хитрым, умным и отчаянным в делах и в боях, беспробудным гулякой в дни безделья, способным ни за что оскорбить человека, но умеющим тут же и помириться. В длинном списке рангов и званий, в сложной и коварной системе человеческих взаимоотношений судьбой ему было определено особое место. Так или иначе возвышаясь над людьми, он мало обращал внимания на славословия в свой адрес, не очень-то считался с дворцовыми правилами, на страже которых стояли различные паракимомены, протовестиарий[61], евнухи и всякие императорские прихлебатели. Иногда Иванко почитал себя выше всякого василевса, а порой чувствовал, что он беднее и презреннее самого забитого крестьянина.

И к женщинам Иванко относился по-своему. Он не любил их, не считал даже за людей. Они бывали ему, как всякому мужчине, нужны, но он никогда их не выбирал. Ему было все равно, кто она — сестра царицы, дочь знатного богача или бедная пастушка. Но с тех пор, как в жизнь его вошла Анна, что-то с ним произошло, словно сердце его надорвалось и начало кровоточить. Особенно тяжело ему было в эти дни вынужденного безделья, он часами думал об Анне, испытывал ранее незнакомую и невыносимую боль в груди, и, чтобы заглушить ее, много пил.

Перед отъездом из Константинополя Анна в шутку предупредила его: Филиппополь полон красивых женщин, но все же пусть он не забывает ее. Она сказала ему это с улыбкой, но в голосе ее он уловил и повелительные нотки. Эта ли ее просьба была причиной или постоянные заботы по укреплению крепостей и обучению войска — но к женщинам Иванко стал равнодушен совершенно. Часто он ощущал на себе лукавые и зовущие женские взгляды, но не отвечал на них. И теперь, пьянствуя и веселясь со своими приближенными, он не любил, чтобы в их компании бывали женщины.

А погода не унималась. Ветер все свистел и свистел, наметая новые снежные горы.

«Сколько же можно?!» — косился на окна Иванко.

Ему казалось, что из-за снежных заносов застрял где-то в пути гонец с радостной вестью от василевса. И ночами он представлял себе, как собирается в город Константина за благословением Алексея Ангела. И вот он едет, конь прогибается под ним, ветер треплет его волосы, играет. А в городе царей первой его встречает Анна. У нее та же прическа, что была на той унизительной помолвке с Феодорой: высокая башня из черных волос, а белая шея — словно снежный сугроб у подножия этой башни.

«Снег! Проклятый снег! Перестань же ты мотаться перед глазами, как хвост дьявола!» — стонал он, хватал тяжелую деревянную чашу и стучал ею по столу:

— Вина! И вы пейте за мое здоровье!

Дважды повторять приказание не приходилось. А после во всех углах огромного дома слышались приглушенный шепот, женский писк и сдавленный хохоток. Иванко знал, чем занимаются там его слуги. Пусть себе, что ж, и слуги — люди. Пока он все им разрешает, будто ничего не видит. Но вот придет письмо от василевса — тогда уж… А когда сюда приедет Анна, то вы и мочиться будете одним целомудрием.


Наконец ветер утих, снег прекратился, небо прояснилось — это было как чудо, которого уже никто не ожидал. Тут же с Родоп потянуло теплом, снег быстро осел, дороги расчистились. И вместо одной вести, которую ждал Иванко, он получил две, одну за другой. В первом письме император благодарил его за верную службу, называл своим сыном, но в руке Анны, с нотками извинения, отказывал. Он, мол, дал согласие на его помолвку с Феодорой, а василевсу не к лицу менять свои решения.

Иванко долго стоял недвижно в своей спальне, пустыми глазами глядел на пурпурно-золотистый пергамент, чувствуя, как в груди возникает и разливается по всему телу протест против воли императора…

Вторая весть, пришедшая вскоре после первой, ошеломила его: император сообщал, что до начала сырного заговенья обе его дочери второй раз выйдут замуж. Ирина за Алексея Палеолога, Анна за Феодора Ласкариса. На другой день после этого известия вдруг опять испортилась погода, будто дьявол назло севасту с новой силой начал трясти свой бездонный снежный мешок. Снова переметало дороги, снова сугробами заваливало город. Природа буйствовала, но Иванко вдруг утихомирился: прекратил пьянки, стал искать одиночества. От него ушел сон, под глазами от бессонницы появились синие круги. Слуги не знали, что и думать. Но однажды ночью страшный крик севаста потряс каменный дом. Стражники и слуги со светильниками ворвались к нему в спальню и увидели Иванко забившимся в самый угол постели. Глаза его были дикими, в них плескался ужас, он не своим голосом бессвязно кричал:

— Уберите его! Кровь! Кровь! На моей одежде кровь! Асень, царь… Прости меня!

После этого случая Иванко совсем притих, сделался кротким, как ягненок.

А однажды ему во сне явился мертвец с мечом в руке. Он зловеще приблизился, но вместо того, чтобы зарубить, слегка погладил мечом по тому месту, где у Иванко все еще виднелся старый шрам — след от прошлых битв с ромеями. Погладил — и исчез. От прикосновения железа у Иванко онемел затылок.

Объятый ужасом, Иванко проснулся. Затылок, да и вся голова, плечи были и в самом деле нечувствительны. Едва рассвело, он погнал гонцов в Крынскую крепость с повелением привезти Стана Главаку.

Посланцы с большим трудом пробились через снежные заносы и вернулись с Главакой. Севаст закрылся с ним в покоях и, запинаясь, рассказал о ночном видении.

— Ты говоришь, он только прикоснулся к тебе мечом?

— Да, брат… так.

— Может быть, этот мертвец хотел тебе сказать… предупредить… Как бы, мол, ты ни старался служить чужим, все равно не получишь от них благодарности… а будешь получать вот такие раны.

Иванко побледнел, сделался страшным; Главака, испугавшись, умолк.

Рука севаста скользнула по столу, наткнулась на чашу с вином. Он схватил ее и, размахнувшись, швырнул в сторону. Главака вскочил.

— Что с тобой?

— Я узнал мертвеца… Это был он, царь Асень! Царь являлся мне! Он что-то сказал, да я не расслышал. А ты… ты повторил сейчас его слова! Ты произнес их вслух!

Иванко весь дрожал, его колотило.

Главака снова сел.

— От ромеев благодарности не получишь. Никогда не получишь, — проговорил Иванко. — Сколько я от них перетерпел унижений. И вот недавно, совсем недавно…

— Успокойся, — сказал Главака. — Что же теперь делать?

— Сначала — успокоюсь, как ты советуешь. А там — что бог укажет.

— Так. — Брови Стана Главаки шевельнулись. — А когда укажет — ты дай мне знать. Я пойду с тобой. И не только я…

8

Сырная неделя приходилась на второе — десятое февраля, пасха — на двадцать девятое марта. Свадьбы были назначены на конец января. Император хотел справить их до начала поста, справить торжественно и пышно, чтобы все родственники и гости остались довольны. Настроение у василевса при мысли об огромных состояниях женихов всегда приподнималось. И лишь письмо этого упрямого, твердолобого болгарина омрачало предсвадебные приготовления. Каков наглец, мало ему одного отказа, так он снова сунулся с просьбой. И Анна… нашла по ком вздыхать. Когда она заявилась с письмом от мизийца, Алексей Ангел попросту выгнал ее. Однако подумав, велел позвать дочь, попытался образумить, обещая великие блага. Но напрасно, она заладила одно: Феодору Ласкарису с ним не сравняться ни в красоте, ни в храбрости.

— Так ли уж?! — с обидой за Ласкариса спросил василевс.

— Так, — упрямо сказала Анна. — Тот подлый заговорщик, что напал на Иванко и потом трусливо бежал от его меча, — был Ласкарис.

— Хватит восхвалять своего мизийца!

— Он сам восхваляет себя делами! — вскинула Анна красивую голову.

Алексей Ангел слышал о покушении на Иванко, знал, что один из нападавших спасся от меча мизийца лишь тем, что вовремя перемахнул через стену. Но он не предполагал, что это был Ласкарис, который всегда казался императору человеком разумным, не способным на необдуманный шаг и напрасный риск.

— Откуда ты знаешь, что это был Ласкарис?

— Знаю…

— А не много ли ты берешь на себя, защищая этого болгарина? — Василевс вдруг начал свирепеть. — Ты… и твой конепас… А потом, потом ты ему поможешь сесть на мое место?

Анна понимала, что разговор становится опасным. Но слова «твой конепас» оскорбили ее, и она вскипела:

— А ты думаешь, он будет хуже тех, которые на нем сидели?!

Ее ответ переполнил чашу его терпения. Василевс почувствовал приступ подагры. Глухо простонав, он опустился в кресло и указал ей на дверь.

Только выйдя от отца, Анна осознала дерзость своего ответа. И василевс вряд ли простит ей это. Он предпочтет скорее ослепить ее, как своего брата, чем позволит ей связать жизнь с Иванко. В ней и в севасте он будет видеть врагов. Что же делать? Придя к себе, она слегка успокоилась. Перестанет идти этот противный снег, установится погода, и она попытается уехать к Иванко. А там уж он пусть поступает, как знает, пусть беспокоится о них двоих. Она собралась ужинать, когда отец снова позвал ее. Сначала она решила сказаться больной, но не посмела, не нашла в себе сил. А когда вошла в приемную залу, то увидела там не отца, а василевса ромеев. Алексей Ангел сидел на императорском троне. По обе стороны толпились приближенные во главе с патриархом. Анна растерялась. Она опустилась на колени у ног отца, как было принято в подобных случаях. Он поднял правую руку:

— Люди, бесценные камни в короне Константинополя, я позвал вас, чтобы вы присутствовали на моем отцовском и императорском благословении. Моя дочь Анна становится женой моего полководца и преданного сына Феодора Ласкариса… До начала свадебных торжеств моя дочь будет отправлена для покаяния в монастырь святого Маманта. Передаю ее в руки святого патриарха и его людей до обрядового дня.

Анна слушала, и слезы медленно катились по ее щекам. Все, кроме отца, полагали, что это от радости…

Подошел патриарх, помог ей подняться.

Она хотела крикнуть, что не желает такого отцовского благословения. Но голос ей не повиновался. Может быть, к счастью. В зале повис шепот патриарха:

— Целуй руку василевса… Целуй!.. В благодарность… За благословение…

Но Анна, ни на кого не взглянув, повернулась и пошла прочь. За ней кинулись люди, которым было поручено до свадьбы не спускать глаз с дочери василевса.

Слух о помолвках императорских дочерей передавался из уст в уста, пополз по городу. Бездельники от нечего делать перемывали сестрам косточки, причем больше говорили об Анне. Завистливая по натуре Ирина не могла с этим смириться, рассказывала кому ни попадя об отношениях Анны и Иванко, а чтобы опорочить ее жениха, и о позорном бегстве Ласкариса от меча болгарина. Новоиспеченному жениху не давали прохода, вслед ему летели едкие насмешки: «Смотрите, как смело разгуливает!» «Так в городе нет Иванко». «Да он его не боится. В случае чего махнет через стену и — был таков…»

Но шутки шутками, а день свадьбы приближался. Молва о ней через снежные равнины и промерзшие под ледяными ветрами холмы летела к Филиппополю.

В одной из келий монастыря святого Маманта томилась, как в заключении, отчаявшаяся дочь василевса.

Лишь василевс был спокоен. Он не сомневался, что поступил правильно. Ничего, что сейчас дочь рвет и мечет, наступит час — и она, жена Ласкариса, придет укрощенная и покорная, чтобы поблагодарить отца за его разумное решение, за свое счастье и благополучие. Однако вечерами, когда император оставался наедине с собой, его начинали одолевать вечные сомнения: если родная дочь против него, кому же довериться? Где самые близкие люди? Где, кто они?

Алексей Ангел, теряя последние капли самообладания, ждал только плохих вестей. И они не замедлили явиться. Доверенные люди из Филиппополя сообщали ему, что Иванко спешно пополняет войско. Во главе почти всех конных и пеших отрядов он поставил болгар, а ромеев, не церемонясь, отстранил от командования. Хотя мизиец все еще клялся в верности василевсу, но по всему видно, что он готовит измену.

Алексей Ангел этому верил и не верил. А в самый канун свадебных торжеств его посетила еще одна весть. Струмицкий властитель Добромир Хриз нарушил клятву верности и стал беспокоить ромейские поселения, граничащие с его землями. Если бы Алексей Ангел в свое время не остановил руку палача, было бы одним слепцом больше, но одним врагом меньше, — сильным, хитрым. Урок ему, василевсу. Император не должен проявлять мягкотелости.

Алексею Ангелу хватало вроде бы и этих неприятных сообщений, но, как говорится, пришла беда — отворяй ворота. На границе империи зашевелились турки и все чаще стали нападать на пограничные крепости. Кастрофилаки запросили василевса о помощи.

Шесть тысяч семьсот шестой год начинался[62] тревожно.

Плохие дела в империи — проделки дьявола. Лишенный твердости в военных делах, Алексей Ангел, чтобы в глазах придворных оправдать свою нерешительность, лихорадочно торопил приготовления к свадьбам дочерей. И все же случилось так, что он лишь открыл свадебные торжества — надо было спешно выступать против Добромира Хриза. Василевс отправился в Кипселлу, где была сосредоточена большая часть императорских войск. Но здесь его, как громом, поразило новое известие: Иванко изменил Константинополю, объявил себя самостоятельным правителем всей Филиппопольской области. Войска Алексея Ангела не были готовы сражаться с двумя противниками сразу. У василевса некстати усилилась боль в ногах. И он решил вернуться в Константинополь.

Приехав во дворец, он тут же велел позвать к себе Анну. Супруга Ласкариса вошла в покои отца оскорбленная, гордая и чужая. Ее вид, ее поведение вызвали у императора прилив еще большей ярости.

— Ну, радуешься? — вскипев, процедил он сквозь зубы.

— Чему радоваться? Отцовской жестокости? — вопросом на вопрос ответила Анна.

— Тому, что вы оба посеяли!

— Что посеяли? С кем? — изумленная Анна подняла красивые брови.

— С твоим конепасом!

— Что случилось?

— Он взбунтовался против меня. Против империи!

Анна побледнела. Пораженная, она стояла, как столб, не в силах произнести ни слова.

Император понял, что дочь впервые слышит эту весть и к измене болгарина непричастна, и стал понемногу успокаиваться.

— Чем я могу тебе помочь, отец? — спросила наконец Анна.

— Чем… — император хмуро глядел в окно. — Надо как-то образумить Иванко. Любым способом.

Анна еще помолчала, раздумывая о чем-то. Затем негромко произнесла:

— Пошли меня к Иванко, отец. Он меня примет, хоть я теперь жена Ласкариса. И я попытаюсь успокоить его… И уговорю покориться тебе.

— Может быть, ты и в самом деле хорошая дочь, — ответил василевс. — Но все-таки к нему я тебя не пущу.

— Тогда отправь в Филиппополь евнуха Евстафия. Чтобы тебе вернуть его преданность, достаточно пообещать старое место…

— Почему именно его посылать?

— С ним поступили несправедливо, как и с севастом Алексеем-Иванко. И севаст, если узнает, что Евстафию вернули милость, поверит ему, прислушается к его словам, которые будут твоими.

— Я подумаю, дочь.

9

Главака по первому зову прибыл из Крынской крепости. Снег лежал на его шерстяном клашнике[63], и он казался ниже ростом и шире в плечах. Севаст Иванко встретил Стана у двери, провел в приемную и, прежде чем указать на стул, сказал:

— Я решился, Стан.

Главака ничего не ответил, лишь сжал его руку своими сильными ладонями.

— Я решился, — продолжал Иванко. — Ты отправишься к моему брату Мите. Насколько мне известно, Калоян его не преследует. Поищи его в городе или в горах, где он основал поселение. Скажи Мите и всем его людям, что севаст Иванко раскаивается. Что мне явилось знамение — убитый мною царь Асень. И царь простил мне мое преступление. Скажи, что я с моим войском готов верно служить Калояну… Пойдите с братом к новому царю и передайте это от моего имени. Коли убитый царь меня прощает, не может не простить и живой…

Иванко прикусил нижнюю губу и долго стоял, задумавшись.

— Скажи Калояну, что и Добромир Хриз просит его о том же. Вчера приезжал его человек. Добромир меня опередил, он уже досаждает ромеям…

Стан Главака ушел, а Иванко все смотрел в окно ничего не видящим взором. Напрасно он надеялся на милости василевса. Тот был добрым к нему лишь на людях, для отвода глаз, на самом же деле глубоко презирал, считал дикарем и варваром. И никогда не желал добра. Что ж, за такое неуважение и пренебрежение он отплатит коварному василевсу! И Анна… Но почему он все еще думает о ней? Ведь она дочь василевса. Желудь рождается от дуба, дуб — от желудя. Ничего другого из желудя не вырастет, как ни поливай. На кого же ей быть похожей, как не на своего отца? Не написала ему о свадьбе, покорно вышла замуж за Ласкариса, потому что настаивал отец, старый трус!..

Иванко понимал, что отказом в руке Анны василевс не только оскорбил и унизил его. Алексей Ангел еще раз дал понять, что Иванко — слуга, на всю жизнь обреченный лизать его красный сапог. Ну что ж, та тонкая ниточка, которая могла бы стать прочной и накрепко связать его с ромейской империей, порвана. И он покажет теперь, на что способен во гневе. Но у ромеев он научился лицемерию и хитрости. Он не начнет военные действия, пока не накопит достаточно сил. Недавно он всех кастрофилаков-ромеев в Хеме, Ахриде[64], по всему Крестогорью заменил болгарами, верными и преданными людьми, а ромейских стратигов отозвал в Филиппополь под предлогом, что они должны быть поближе к нему, помогать ему советами. Он дал им более высокие звания, но отобрал войска, вручив ключи от горных крепостей — орлиных гнезд — своим соплеменникам. Почуяв неладное, ромеи поспешили сообщить василевсу о подозрительных действиях мизийца. Но василевс, занятый подготовкой к свадьбам, предупреждения бывших кастрофилаков оставил пока без ответа. Они намеревались привлечь на свою сторону воинов-ромеев, находящихся в Филиппополе. Но их надежды не оправдались. Приехав в Филиппополь, Иванко распорядился увеличить воинам плату и выдавать ее регулярно. Они были убеждены, что и раньше плата была такой же, но военачальники ее присваивали и делили меж собой. Робкие попытки кастрофилаков переманить воинов на свою сторону успеха не имели. Им оставалось лишь тешить себя мыслью, что если Иванко взбунтуется против ромейской империи, то произойдет это не скоро, разве что к будущей весне, а василевс тем временем образумится и поставит филиппопольского правителя на место.

Иванко объявил о своей самостоятельности в день свадебных торжеств в Константинополе, надеясь омрачить радость василевса. В тот день, когда император находился в Кипселле, собираясь выступить против Добромира Хриза, Стан Главака вернулся из Тырново. С ним был Мите со своими людьми. Они привезли добрую весть: царь Калоян склонен простить Иванко, если тот поклянется служить ему верой и правдой. Калоян также извещал, что весной начнет действия против войск василевса по всей Фракии[65], так что руки Иванко будут развязаны, он сможет очистить от ромеев всю Филиппопольскую область. Люди Иванко ликовали. Всем начальникам горных крепостей было отдано повеление готовиться к боевым действиям.

Уничтожение ромейского духа в подвластной ему области Иванко решил начать с возвращения Филиппополю его старинного болгарского названия — Пловдив. Начальниками находящихся здесь воинских турм, конных и пеших отрядов были назначены болгары. Ромейские друнгарии[66] и стратиги были брошены в каменные темницы. Однажды яркое солнечное январское утро стало свидетелем дерзких торжеств Иванко. Они были не свадебными, но достаточно шумными, чтобы их услышали в городе василевсов. Иванко провел смотр своим войскам. Он в окружении Стана Главаки, Мите, вновь назначенных друнгариев, стратигов и сотников ехал верхом на горячем жеребце мимо воинов, слушал, как морозный воздух раскалывают восторженные крики.

— Слава севасту Иванко!

— Слава-а…

Несмотря на приветствия, Иванко ехал хмурый, молчаливый. «Торжество, а по какому случаю? — раздраженно думал он. — Не было битвы, не было крови… А надо, чтобы эти люди, что сейчас славословят его, почувствовали запах крови, увидели ее и поняли, что василевс не простит им кровопролития».

Он приказал вывести из темниц ромейских стратигов и сотников. Все они были опытными и заслуженными командирами, храбрыми воинами. Догадываясь о своей участи, они смело смотрели в глаза мизийцу.

— Повесить на крепостных воротах! — приказал севаст.

Приказ Иванко стер улыбки с лиц его приближенных.

Это вызвало у севаста прилив бешенства.

— Повесить!

Ромеев потащили к месту казни. Через час их окоченелые тела медленно покачивались на промерзших веревках. Из темницы были выпущены все жители, провинившиеся перед ромеями, мужчины вместе со свободой получили в руки оружие, стали самыми преданными воинами Иванко. Еще вчера рабами в городе и области были болгары, сегодня ими стали ромеи. Торжества закончились. Впереди была борьба — тяжкая, кровавая, с безжалостным истреблением тысяч людей. Торжества закончились, и эхо их, как и хотел Иванко, докатилось до Константинополя…

Евнух Евстафий вновь объявился в приемной Иванко. Он принес две вести — одну хорошую, а другую… Эта другая была от василевса. Император спокойно, без раздражения советовал Иванко образумиться. Он напоминал ему об их старой дружбе, обо всем добром и хорошем, что он сделал для Иванко, восхвалял его достоинства и высказывал надежду, что благоразумие севаста победит и он вспомнит, какое понимание и признание нашел он, гонимый и преследуемый, при его дворе, и тогда ему, всемогущему василевсу ромеев, не придется посылать войска против голубя, клюющего зернышки с его ладони. Но за витиеватостью этих слов крылась жестокая ненависть, леденящая душу угроза, и Иванко отчетливо ее слышал.

— Сын мой покается, и все будет забыто! — такие слова приказал мне передать твоей светлости василевс, — торжественно произнес Евстафий, поднявшись со стула.

А приятная весть была от Анны. Она передавала с Евстафием, что не забыла славного Иванко: она вынуждена была покориться воле отца, но верна своей любви к севасту, благословляет его смелость и надеется на его крепкую десницу, которая принесет ей свободу, и тогда их сердца соединятся навеки.

— Доселе, твоя светлость, я был посланцем императора, — сказал старый евнух. — И я добросовестно передал его повеление, выполнил данную Ангелу клятву. Бог не может обвинить меня в клятвопреступлении. А после этого, — я твой верный человек. Таким повелела мне быть Анна, милостивая моя госпожа. И я, как преданный раб моей госпожи, передам тебе то, что она велела: не верь василевсу! Он послал тебе ласковые слова, потому что его окружили напасти, но эти его слова — горсть пыли. Произнеся их, он тут же приказал обоим своим зятьям и Камице подготовить войска к походу против тебя…

10

Мите и Стан Главака долго ползали у ног Калояна, уверяя его, что изгнание Иванко из Константинополя открыло ему глаза на козни ромеев и он готов кровью искупить свою великую вину перед болгарским народом. Все эти слезные слова едва ли смягчили бы сердце Калояна, если бы он был только братом убитого Асеня, а не царем. Как брат, он жаждал отмщения, а как царь, искал выгоду. Такой силой, как Иванко, пренебрегать не следует. Ромеи хотели, чтобы Иванко был щитом и мечом против соплеменников; сейчас этот меч, который так долго точили, направлялся против них самих.

Калоян не мог предвидеть такого поворота событий, но был доволен им. Если бы он отказал в прощении, а значит, в поддержке бывшему мятежнику, то настроил бы против себя боляр. Куманы, испытавшие силу Иванко, сейчас тоже настаивали на его прощении. Даже Иван Звездица настаивал. В сложившихся обстоятельствах почему бы не пойти на союз с ним? А чтобы не испытать еще одно разочарование из-за своенравия Иванко, он просто оставит в мозгу местечко, где все же спрячет тайное недоверие к нему…

По-иному Калоян относился к Добромиру Хризу. Тот переходил на сторону василевса лишь тогда, когда у болгар не хватало сил, чтобы защитить свои земли и свои жизни, но в этих случаях клятвы Хриза в верности Константинополю ровно ничего не стоили, ибо давались, как говорится, утром, до полудня. Как только силы болгар возрастали, он сразу же отходил от василевса. Так было и на этот раз. Калоян верил в искренность маленького, подвижного, как ласка, Добромира. Когда-то царь Асень послал его с пятьюстами всадниками, чтобы поднять болгар против ромеев в Струмицкой области. И он блестяще выполнил это задание. Вот и недавно Хриз захватил неприступную крепость ромеев Просек[67] и не думает ее сдавать. Калоян не бывал в тех местах, но посланцы Хриза уверяли, что крепость неприступна и болгары никогда не вернут ее ромеям. Крепость, как тырновский Царевец, стоит на высокой отвесной скале, стены ее прочные, дорога, ведущая к ней, узкая и крутая. В укреплении нет лишь естественного источника, но выдолбленные в скале водоемы для сбора дождевой воды глубоки, к тому же река Вардар протекает у самого подножия крепости и с помощью длинных канатов можно черпать из нее воду даже во время длительных осад. Так что Добромир Хриз не склонит голову перед ромеями, заверяли его посланцы.

Но и без этих заверений Калоян был спокоен за Добромира. Он приказал ему готовить своих людей к весенним битвам. Куманы и болгары пусть вторгнутся во Фракию с нескольких сторон, пусть безжалостно грабят и опустошают земли вокруг Константинополя, пусть не дают покоя императорским войскам. Весна эта станет временем побед, которые покажут силу и могущество болгар и их царя Калояна.

Глава третья

…Эта ловко подстроенная хитрая западня отступника совсем обескуражила ромейское войско и, напротив, несказанно воодушевила бунтовщиков. Ромеи даже и не помышляли о победе, не осмеливались более встречаться лицом к лицу с Иванко или мериться с ним силами; держась за Филиппополь, они желали только одного, чтобы Иванко оставил им хотя бы этот город.

НИКИТА ХОНИАТ

Иванко часто прибегал к хитрости, но это была хитрость, помогавшая выигрывать отдельные битвы, а Алексей Ангел задумал вероломно отомстить ему раз и навсегда…

ТОТ ЖЕ ЛЕТОПИСЕЦ

1

Дикие черешни на припеках полыхали белым огнем. Вербные заросли над Хебросом набухли почками, и двух теплых дней хватило, чтобы из клейких почек проклюнулись острые зубчики листьев и заросли оделись в зеленый наряд. Буйно цветущие терновники превратились в огромные снежные комья. Вечерами ошалело гремели соловьи; вся природа пела вечную свою песнь о торжестве жизни над смертью.


Опьяненные этой песнью, дозорные Мануила Камицы подчас забывали, для чего их выслали вперед. Время было для пахоты, а не для войны. Но им, воинам, сладость полевого труда была неведома, и сырой запах земли они вдыхали лишь по ночам, когда после утомительных переходов валились спать прямо на траву. За дозорными на расстоянии двигались боевые отряды. На копьях воинов трепетали разноцветные флажки. Завидев их, пахари бросали сохи, торопливо ныряли в ближайшие подлески и словно тонули в них. Дозорные хорошо знали, что крестьяне с них глаз не спускают, но не трогали их. Окрестные земли считались владениями василевса, и воины не позволяли себе тут вольностей и грабежей. Да и что можно было взять с этих нищих отроков и париков[68]?

Протостратор Мануил Камица ехал на великолепном коне впереди растянувшихся четырехугольников пехоты. За ним следовала его огромная свита — родственники, евнухи, шуты и среди них — два императорских зятя, разодетые, словно павлины.

Алексей Палеолог, муж Ирины, взял с собой в поход младшего брата Георгия. Георгий Палеолог держался щеголем, выставляя себя напоказ, порой он вставал ногами на седло, прикладывал ладонь к глазам — не видать ли, мол, где бунтовщиков Иванко? Над его мальчишеским поведением евнухи тайно подхихикивали, но тут же и лебезили перед ним. В отличие от Георгия Алексей старался быть серьезным и сдержанным — ведь он императорский зять! Насколько он тихо и робко вел себя перед василевсом, настолько был груб и суров со своими подчиненными. Поведение брата его раздражало. Он не выдержал, подъехал к нему и что-то сердито процедил сквозь зубы. Георгий тотчас повернул коня, пристроился к свите сзади.

Другой императорский зять — Феодор Ласкарис ехал рядом с Алексеем Палеологом, но мыслями был в Константинополе, думал об Анне. В сущности, какая она ему жена! Они были женаты уже почти два месяца, а она еще ни разу не пустила его к себе в спальню. Ласкарис не знал, что делать. Императору пожаловаться не смел. При василевсе вел себя как счастливый супруг. Он боялся снова попасть на язык болтливой толпы. Он и так стал посмешищем из-за этого бегства от разъяренного Иванко, когда, спасаясь, пришлось ему перемахнуть через стену. Усталый, сосредоточенный, забыв об окружающих, Ласкарис покачивался в седле, в душе его копилась злоба. Равномерное постукивание тяжелого меча по металлическому стремени напоминало ему звук дверной задвижки в комнате Анны. Каждый вечер она оставляла его за дверью своей спальни, и он слышал вот такой звук. И та сладкая и мучительная боль в сердце, которая когда-то заставляла его сходить по ней с ума, постепенно исчезала, любовь его превращалась в ненависть к дочери василевса и ко всем окружающим. Он привстал в седле, оглядел пеструю свиту, следующую позади. Все они так или иначе знают о его отношениях с женой, на глазах стелются перед ним ниже травы, а за глаза злословят. Ладно, он согнет их всех еще ниже. Ласкарис не забывает обид и не прощает унижения. Кроме того, все эти сплетники, льстецы, вся эта свора приближенных, да и сама Анна скоро узнают, что Ласкарис умеет не только прыгать через стены. Он будет искать встречи с этим проклятым Иванко и добьется своего — скрестит с ним меч в открытом поединке. И победа вернет ему потерянное уважение и былую славу храброго стратига. Ласкарис яростно дернул поводья. От боли конь взвился на дыбы. Десятки лиц обернулись в его сторону. Зять василевса расправил плечи, пришпорил коня и полетел вперед, где маячили дозорные. Телохранители устремились за ним.


Конь Ласкариса мчался галопом, вокруг императорского зятя свистел ветер, он чувствовал в себе необыкновенный прилив сил, его обуревало желание немедленно совершить какой-нибудь выдающийся подвиг. Но тут же весь его воинский пыл угас, сменившись великим страхом — откуда-то полетели стрелы, две ударили в седло, а третья — в руку повыше локтя. Посеребренная кольчуга сослужила службу — жало стрелы едва задело кожу. Ласкарис, пытаясь остановить копя, изо всей силы снова натянул поводья, но лошадь, закусив удила, неслась к ближайшему кустарнику. И тут Ласкарис совсем онемел от страха: перед ним какой-то болгарин торопливо собирал выпавшие из колчана стрелы. А поодаль мелькнули еще двое и бросились к стоящим в зарослях лошадям. Конь вынес Ласкариса прямо на болгарина, собирающего стрелы. Ласкарису пришлось выхватить меч и ударить замешкавшегося стрелка. Двое других, увидев смерть товарища и устремившихся к ним телохранителей ромея, вскочили на коней и исчезли в роще.

Ласкарис не стал их преследовать, утихомирил наконец коня и остановился подле убитого. Удар меча пришелся ему в спину. Человек лежал лицом вниз, в левой руке он сжимал связку стрел, в правой — лук.

Ласкарис приказал взять оружие убитого, а его самого бросить на дорогу, где должно пройти войско.

Феодор Ласкарис убил лазутчика Иванко! Это событие стало известно всем. Придворные нарочито громко расспрашивали о ране, евнухи угодливо предлагали помощь, но Ласкарис отказывался. Рана была пустяковая, и об этом незачем всем знать. Он сам перевязал руку красным платком, чтобы повязка была видна издалека. Ласкарис на мгновение представил, что убитый им — не лазутчик Иванко, а сам ненавистный ему конепас… Как к этому отнеслась бы Анна? Ветер раздувал концы красной повязки на его руке, довольный Ласкарис ловил на себе взгляды, полные то зависти, то ненависти…

Мануил Камица строго выговорил дозорным, вовремя не заметившим лазутчиков Иванко, отослал их охранять тыл войска, глотать пыль из-под ног пеших колонн. В их адрес посыпались насмешки. Особенно усердствовал какой-то лохматый, кривоногий пехотинец, и один из дозорных, высокий и щуплый, не выдержал:

— Ну, хватит! Ты только и умеешь поднимать пыль своими кривыми ногами!

— Я поднимаю пыль в честь ваших необыкновенных подвигов, любезный, — огрызнулся тот.

Дозорный в гневе угрожающе поднял копье. Пехотинец схватился за лук. Некоторое время они враждебно смотрели друг другу в глаза, потом образумились и опустили оружие.

2

Лазутчики Иванко сновали повсюду, они доставляли ему точные сведения о продвижении императорских войск, о количестве конных и пеших. Иванко мог гордиться — василевс посылал против него двух зятьев, оказывая этим большую честь, и Камицу. Зятья императора были не страшны. Опасен был протостратор. Мануил Камица знал этот край как свои пять пальцев. Здесь он встречал рыцарей Фридриха Барбароссы, здесь он воевал с куманами и с болгарами. Камица был опытен, вот и теперь к Пловдиву протостратор продвигался осторожно, не делал больших переходов, следил, чтобы люди были всегда накормленными, бодрыми, готовыми к любым неожиданностям.

Камица приближался, а Иванко все еще не решил, что делать. Биться перед стенами Пловдива — безрассудство. Собрать все свои войска из крепостей, чтобы оборонять город изнутри, тоже дело бесполезное. В городе жило много ромеев, арестовать всех невозможно, да и не нашлось бы столько темниц, чтобы всех их упрятать под замок. Запереться в городе означало обречь себя заранее на поражение — ведь он будет отрезан от париков и отроков, от кастрофилаков ахридских крепостей, от овчаров и конепасов. И он решил — поджечь ромейскую часть города, расправиться со знатными ромейскими семьями: мужчин повесить, женщин взять заложницами и покинуть Пловдив. Люди Иванко засуетились. Заскрипели повозки, груженные оружием и хлебом. Мите с телохранителями рыскал по домам ромеев. Он врывался в богатые жилища, как кутила с похмелья, оставался глух к мольбам о пощаде. Красные языки заполыхали в окнах домов, с грохотом обрушивались горящие балконы, трещали во дворах объятые огнем фруктовые деревья. Весенний ветерок снова развевал золототканые одежды повешенных на городских воротах ромеев.

Повозки с оружием, провизией, с награбленным добром вереницами тянулись из города, исчезали в глубоких ущельях Крестогорья. Над повозками, заглушая гортанный говор и крики, стоял истошный плач знатных ромеек, разодетых в роскошные одежды, обутых в расшитые сандалии. Скорее, скорее туда, где возвышалась крепость Цепина, где вставали тяжелые копья лесов, где горы вздымали свои могучие плечи. Быстрее, дальше от страшного, охваченного пламенем Пловдива…

И только Иванко со своими всадниками не торопился в горы. Его конница таилась в окрестных рощах. Лазутчики, прикрытые ветками, ползали по равнине, приносили вести о передвижении ромейского войска. На расстоянии одного выстрела из лука от городских стен отряды Камицы остановились. Пламя пожара, бушевавшего в городе, пустые, без защитников стены, раскрытые ворота, на которых болтались с высунутыми языками повешенные, — все это ошеломило ромеев. Они переглядывались, словно спрашивали друг у друга — нет ли здесь какой ловушки? И лишь когда из крепости вывалила толпа оборванцев, а среди них со смиренным видом — бородатый поп, ромеи убедились, что подвоха никакого нет. Воины Камицы поняли, что только эти ромеи и спаслись от гнева конепаса Иванко, родственника императора. Из ворот с дарами вышли старейшины болгар и павликиане[69]. Их дома Иванко не тронул. Но те, которых он пощадил, теперь боялись мести ромеев.

Солнце садилось за горы. Весенние сумерки все гуще надвигались на долину Хеброса. Последний солнечный отблеск сменялся ночным мраком, лишь кое-где еще светились пепелища. Камица поторапливал воинов и первыми отправил в город пешие отряды и зятьев императора. Это вызвало недовольство конников, которые боялись, что пехота займет лучшие помещения, а им придется спать на мостовых. И тут рассудку вопреки кто-то направил своего коня к городским воротам, прямо на пехоту. За ним ринулась вся конница, топча пехотинцев. Послышались крики, ругань, все смешалось, войско превратилось в неуправляемую толпу. Но этого-то словно и ждал Иванко, его конники вылетели из засады, врезались в обезумевших от страха ромеев. И закипела резня…

Конница Иванко исчезла так же неожиданно, как и появилась. Постепенно затих вдали топот лошадиных копыт. Оставшиеся в живых воины василевса долго еще лежали среди мертвых, не смея подняться.

Начало для Камицы не было вдохновляющим. Он подъехал к городским воротам, чтобы осмотреть мертвых. Их было около ста и столько же раненых. Мертвых собрали в кучу перед самыми воротами, раненых отправили в город. Камица поднялся на боковую башню и долго смотрел в сторону гор. Весенние сумерки затянули горизонт, во тьме маячили черные деревья — молчаливые и таинственные. Где-то там, в горах, сейчас торжествовал любимец и родственник императора, который только что истребил множество его людей. Что ж, война началась… Камица запахнул плащ и быстро спустился по каменным ступенькам вниз. Он приказал поставить у ворот тяжелые боевые повозки и усилить охрану на башнях.

Протостратор не боялся Иванко. Он знал, что плохо вооруженному и плохо подготовленному войску трудно бороться с хорошо обученной армией василевса. Но Иванко хитер, и за ним всегда останется преимущество внезапного нападения. И вот он уже не упустил случая. Кто знает, что он еще задумал. А если Иванко сговорится с Калояном из Тырново, то задача протостратора и вовсе будет не из легких. Калоян, Добромир, Иванко… Только бы они не протянули друг другу руку помощи. Камица, правда, сомневался в таком союзе. Ведь царь Калоян вряд ли простит убийце кровь своего брата…

Протостратор, преодолев крутой подъем до верхней внутренней крепости, вошел в большое каменное помещение и прислушался к царящей здесь тишине. Иванко уничтожил в крепости всю мебель, все убранство, оставил одни голые стены. Их нагота навевала невеселые мысли.

Камица распорядился обойти дома наиболее зажиточных болгар, взять у них мебель, ковры и все необходимое для жилья. Не прошло и часа, как пустая каменная крепость превратилась в роскошный дворец, в очаге весело заплясало пламя.

В одной из лучших комнат устроились императорские зятья. Своим приближенным они велели расквартироваться за пределами верхней крепости, но никто из них не желал спускаться в город — долго ли до нового внезапного нападения Иванко. Они предпочли неудобства, лишь бы находиться поблизости от Камицы и двух зятьев василевса.

Камица согласился с ними, но приказал не шуметь. Он нуждался в покое и тишине, чтобы обдумать случившееся и принять план действий: император приказал образумить горца по-доброму, обещал простить его дерзость при условии, что впредь подобного своеволия он проявлять не будет. Камица сомневался в искренности обещаний императора. Для совета о дальнейших действиях Камица пригласил Ласкариса и Алексея Палеолога и сообщил им волю василевса. Императорские зятья долго и молча прохаживались по комнате.

Ласкарис заговорил первым, и он не пытался скрыть своего удивления и возмущения:

— После всего случившегося ты, протостратор, хочешь вести дружеские переговоры с этим грязным конепасом?

— Такова воля василевса…

— Воля василевса была такова, ибо глаза его не видели сожженного города и повешенных на воротах крепости ромеев, протостратор. Никаких переговоров с мизийцем! Ни-ка-ких! — И Ласкарис воинственно ударил мечом по деревянному полу.

Камица хорошо знал, какой он храбрый воин, но ничего не сказал, отошел к двери и прислонился к ней. Он хотел услышать и мнение Палеолога.

— Для нас слово василевса свято, — сказал Алексей Палеолог, перекрестившись. — Но я так думаю — если мы усмирим Иванко не словом, а мечом — император будет доволен!..

— Значит, никаких переговоров?..

— После того, что сделал этот конепас, наша честь не позволяет вступать с ним в какие бы то ни было переговоры.

— Значит, будем разговаривать мечами… Я вас правильно понял?

— Да, протостратор…

3

В теплой синеве неба пел жаворонок. Его песня мешала Камице думать о врагах, запершихся в Кричимской крепости, о предстоящем штурме логова мятежников, она навевала мысли о весенних цветах и радостях жизни. Протостратору хотелось лечь на землю и беззаботно слушать пение птиц, жужжание пчел. Что ему нужно? Слава, богатство? Зачем? У него все это есть. Мануил Камица знал, что ему нужна только свобода! Он хотел быть сам себе хозяином и не хотел кому-либо подчиняться, по чьей-либо воле воевать с непокорными болгарами. Сбросить бы с себя эти тяжелые железные доспехи, босиком пройтись по полю, ощутить приятное покалывание на своих изнеженных ступнях. Но судьба распорядилась иначе: он видел лица и глаза, полные ужаса, кровь, слышал стоны умирающих, он должен был приказывать, а люди — исполнять его приказы. И Камица распорядился повесить на воротах Филиппополя ровно столько же богатых болгар, сколько было повешено ромеев. Ромеев заменили болгарами, веревки остались те же. Они одинаково верно служили и тем и другим, крепко держали свои жертвы, а ветер равнодушно раскачивал их.

Мануил Камица устал от собственной жестокости. Пенье жаворонка напомнило ему, что есть другая жизнь — жизнь без забот, в томительных мечтах о любви, которая рождает песню. Но не за песнями пришел к подножию Кричимской крепости протостратор. От него ждут приказов и победы…

Камица опустил наличник своего золоченого шлема и велел пехоте продвигаться вперед. В третий раз он штурмовал крепость. Дважды его войска были отброшены с большими потерями. И этот приступ скорее всего будет безуспешным. Если не подойдут повозки со штурмовыми лестницами, крепость вряд ли удастся взять. Усатые горцы нахально разгуливали по ее прочным стенам и самой отборной бранью поносили ромеев. Те, кто понимал болгарский язык, плевались и сатанели от ярости.

Воины рядами двинулись на приступ, побежали к крепости. Но едва они достигли подножия башен, как сверху на них обрушился водопад тяжелых камней; испугавшись, воины отступили. Камица даже не расстроился, эти атаки должны держать неприятеля в страхе и напряжении. Болгары не стреляли, видимо, у них кончились стрелы. И если они обороняются камнями, размышлял Камица, значит, их дела совсем плохи. Но где его повозки с лестницами? Камица велел подать сигнал о прекращении штурма и посмотрел в сторону Филиппополя. Где-то вдали он едва различил отряд конников. Позади них словно черные жуки медленно тянулись повозки…


Камица сидел под старой вербой и лениво отирал со лба пот. Возле него, как ненужная вещь, лежал шлем. Искусный мастер ковал его, а еще более искусный ювелир украшал. Золото мягким светом успокаивало глаза, располагало к размышлениям. Камица не знал этих мастеров. Шлем и кольчуга достались ему в одном из боев с войсками Фридриха Барбароссы на этой земле. Владельцем доспехов был знатный рыцарь, ростом с него, Камицу. Когда войска ромеев вон за теми холмами хотели остановиться на отдых, на них неожиданно напали алеманны. Ромеи отступили, враги преследовать их не стали, лишь один рыцарь со своей свитой бросился в погоню за небольшим отрядом, прикрывавшим под предводительством Камицы отход основных войск. Оруженосцы рыцаря издали выкрикивали оскорбления, смеялись над трусостью ромеев. Это разозлило Камицу, и он повернул коня. Люди его занялись оруженосцами рыцаря, а сам Камица вступил в поединок с их господином. Рыцарь был смел, но безрассуден. Он все время налетал на Камицу, не думая о том, что его перегруженный броней конь уже устал. В конце концов случилось то, на что Камица и рассчитывал — усталая лошадь споткнулась, рыцарь вылетел из седла. Протостратор соскочил с коня, прижал рыцаря мечом к земле, но убивать не стал, взял в плен. Позднее, когда Барбаросса перешел через Пропонтиду, Камица отпустил пленника на волю, а его оружие и доспехи оставил себе. Да, тогда он воевал с достойными противниками, а сейчас — с какими-то медвежатниками и конепасами. Камица злился, что не может их раздавить, как жалких букашек. Столько времени он торчит под этой крепостью, а она все держится. Правда, силы ее защитников, кажется, иссякают. После каждого штурма, отогнав осаждающих, болгары для наблюдения за войсками ромеев оставляли на стенах всего по несколько стражников. Остальные, вероятно, отправлялись собирать камни — другого оружия у них не было. И протостратор задумал хитрость. Он распорядился позвать к нему Георгия Палеолога, они долго о чем-то разговаривали, глазами ощупывая крепость, у стен которой лежали груды мертвых ромейских воинов. Потом они расстались, а вскоре боевые рога вновь разодрали воздух. Ряды ромеев снова устремились к кричимским стенам. На этот раз приступ был более упорный. Впереди шли штурмовые отряды с лестницами, среди простых шлемов под ярким солнцем огнем пылал золоченый шлем Георгия Палеолога. А когда и этот приступ был отбит, Георгий не вернулся. Он лежал мертвый возле косо приставленной к стене лестницы. Воины искренне жалели о добром и веселом молодом Палеологе. Прошло некоторое время, немногочисленные защитники крепости, как и раньше, исчезли с ее стен. И в это-то время несколько «мертвецов», в том числе и Георгий, ожили, быстро поправили легкую лестницу, с кошачьей ловкостью взобрались на стену и перемахнули через ее каменные зубья. Из соседних кустов на помощь им бросились другие ромеи. Тотчас вновь по приказу Камицы затрубили боевые рога, пехотинцы ринулись к крепости, на стенах которой уже шла жаркая сеча, и, как саранча, поползли по лестницам вверх. Горстка защитников крепости справиться с ними уже не могла, болгары покинули стены, отступили к южным воротам и с боем пробили себе дорогу к выходу в горы. На вымощенном каменными плитами дворе крепости остались лежать тела убитых…

Мануил Камица вскочил на коня и направился к павшей крепости. У ворот его ждали сотники. По каменной дорожке навстречу ему бежал кровавый ручеек. Конь ступил в кровь, поскользнулся, и Камица чуть было не вылетел из седла. Протостратор был суеверен, страх сжал его сердце: не к добру… Плохая примета…

Он распорядился похоронить мертвых, осмотрел все уголки крепости и лишь после этого потребовал, чтобы ему принесли ужин. Настроение у него было испорчено.

4

Иванко всматривался в даль со стены Цепины. Отсюда был виден большой отрезок старой дороги, проходящей по горному хребту. Узловатые корни покорежили ее, разросшиеся кустарники сделали узкой, похожей на тропинку. Иванко глядел на дорогу, и взор его холодел: тащившиеся по ней воины шли из Кричимской крепости. Их ослабевшие ноги путались в папоротнике. Иванко не мог поверить: Кричим пал… В противном случае люди бы не тащились искалеченные, уставшие, оборванные. Передние уже приближались к воротам, затаптывая свои уставшие тени. Среди них Иванко увидел Мите, своего родного брата.

— Пала? — вместо приветствия спросил Иванко.

Мите остановился и поднял голову.

— Пала.

Его лицо было зеленым от усталости. Черные тени легли под глазами. Иванко смотрел на брата с ненавистью. Кричим пал! А они идут спасаться за крепкими стенами Цепины. Если бы Кричим защищал Главака — он умер бы, но не сдал крепость; как эти… Но Главака отправился к смолянам[70]. Если он уговорит их присоединиться к Иванко, тогда дела пойдут лучше…

Иванко медленно спустился со стены. Внизу его поджидало несколько человек из Перистицы во главе с Долгуном Лико.

— И ты здесь?! Что, и Перистица пала?

— Перистица пока держится, но и она падет. Наши силы распылены. Получается, что каждый борется за себя. Так нельзя, воевода. Это я и пришел тебе сказать.

— А ты знаешь, как можно? — ощетинился Иванко. — Говори.

— Ромеев надо где-то заманить в теснину. И ударить по ним…

— Именно это я и хотел бы сделать. Да ромеи не идут в ловушку.

— Потому что наши люди сидят по крепостям. И ромеи настороже, боятся их нападения с тыла.

— Ты мне советуешь вывести воинов из крепостей? И тем самым сдать их ромеям? — зловеще спросил Иванко.

— Ты лучше знаешь, как поступить, — проговорил Долгун Лико, напуганный тоном его голоса.

— Я должен подумать, — смягчившись, сказал Иванко…


Оранжевый закат плавился над фиолетовыми в вечернем сумраке горами, где-то гремели медные колокольцы, привязанные к шеям коров и телят, сухо шелестела листва деревьев за стенами крепости. Но цвет неба и гор, все звуки казались Иванко обманчивыми, фальшивыми. Возвращение Стана Главаки повергло его в уныние — смоляне отказались присоединиться к восставшим. Словам Главаки, что Калоян поддержал дело Иванко, они не поверили, вместе с Главакой в Цепину пришла лишь горстка молодых парней, да и то из любопытства — поглядеть на взятых в плен пловдивских ромеек. Молодые смоляне остались по ту сторону крепости. Они устроились во дворе монастыря, где содержались пленницы. Иванко собирался отправить их к Калояну, но все почему-то откладывал. Да и не с кем было отправлять, людей и без того не хватало. А крепости сдавались одна за другой. Сдалась и Перистица, и Жабья крепость[71]. Держался лишь Баткун, но и он вот-вот станет добычей протостратора Камицы. Нужно было что-то предпринимать. Иначе собственные воины схватят его и отправят в стан ромеев…

5

Во дворе раздался какой-то шум и торопливый говор, но Мануил Камица не обратил на это внимания. Он лежал на постели и думал, что Иванко оказался сущим трусом. Ромейские войска готовы были к жестоким битвам с разъяренными, как голодные волки, горцами, а встречали на своем пути лишь беспомощные стада овец. Сначала горные крепости еще оказывали кое-какое сопротивление, но после падения Кричима и Перистицы начали одна за другой сдаваться без боя. Легкие победы разбаловали его воинов, дисциплина расшаталась. Да и для чего сейчас соблюдать строгие воинские порядки? Иванко сидит где-то в горах, как затравленный вепрь, боится и нос высунуть. А еще вздумал возвеличить себя до василевса! Плохо ему сиделось за императорской трапезой? Сейчас он, конечно, жалеет о своем безрассудстве, но жалей не жалей, а ничего не поправишь, раз ум тащится вслед за глупостью. В свое время Камица подумывал подкупить врачевателя и усыпить Иванко навеки, но хорошо, что не сделал этого — над кем бы он одерживал теперь верх? Протостратор уже отправил василевсу нескольких гонцов с вестями о своих победах, надеясь, что это вернет ему былую славу в Константинополе и милость императора.

Ночь была душной, Камицу раздражало громкое кваканье лягушек. Сколько же их вокруг крепости? Вот почему крепость называется Жабьей!

Шум во дворе усилился, послышался храп лошадей, звон оружия. Камица приподнялся — что там такое? Но не успел он встать с постели, как вошел его телохранитель.

— Господин, поймали лазутчика конепаса.

— Вот как! Приведите его сюда!

Камица встал, телохранитель помог ему надеть кольчугу, прицепить меч. Немного спустя в комнату ввели стройного высокого болгарина. Он не был похож на оборвыша из войска Иванко. Поверх добротной кожаной одежды на нем искрилась крепкая кольчуга. Широкий, из железных пластин и колец, пояс говорил, что болгарин в военных делах не новичок. Его тяжелый меч с латунной рукояткой держал в руках один из стражников.

Пленник вышел на середину комнаты и низко поклонился.

— Где вы его поймали? — спросил протостратор.

— Никто меня не ловил, господин, — произнес болгарин на чистом ромейском языке. — Я сам пришел.

— Вот как! А почему?

— Потому что бессмысленно воевать с всесильным василевсом ромеев.

— Смотри-ка! — недоверчиво процедил протостратор, но болгарин ему понравился.

— Иванко напуган твоими победами, его люди разбегаются. Он вымаливает помощь у Калояна. Чтобы получить благосклонность царя болгар, он сегодня приказал отправить ему все награбленные в Пловдиве богатства, несколько стад скота и пленных ромеек.

Болгарин замолк. Камица пристально посмотрел ему в лицо.

— А если врешь?

— Мне жизнь моя пока дорога, — усмехнулся болгарин. — Клянусь всевышним.

Камица прошелся по комнате. Если ему удастся спасти знатных ромеек Филиппополя, императорские зятья, сидевшие сейчас в этом городе, лопнут от зависти. Протостратор подкрутил свои жидкие усы.

— Если лжешь, уже сейчас можешь проститься с жизнью!

— Я не лгу, господин…

— А сильна ли охрана?

— Их мало, господин… Они тронулись в путь затемно и сейчас где-нибудь там, в низине…

— Ладно. Пойдем. Покажешь дорогу, чтобы нам не блуждать.

Камица поправил меч и шагнул к двери.

* * *

Въехав на холм, Камица остановил коня, некоторое время смотрел на огромное облако пыли, вздымающееся над островерхой кромкой леса и медленно плывущее в сторону высокого каменного хребта. Казалось, будто все жители соединили свой скот в одно стадо, чтобы перегнать его на новое место. Лазутчики донесли, что скот и пленных ромеек сопровождает всего несколько десятков конников мизийца. Добыча была легкой, Камица отдал приказ о нападении. Его воины сначала соблюдали боевой порядок, а затем беспорядочными толпами побежали в сторону окаймленного лесами поля, над которым висело пыльное облако. Туда же, охваченные жаждой добычи, ринулись и телохранители Камицы. Протостратор, зная алчность своих людей, удерживать их не стал, съехал с холма, спешился. Конь начал щипать траву, а Камица, отстегнув меч, присел на камень. Он представлял себе, как его воины, разделившись на две группы, с двух сторон ринутся на добычу, перебьют болгар, начнут грубо сдергивать с повозок изнеженных филиппопольских ромеек и тут же, в кустах, насиловать их. Самых знатных Камица приказал не трогать, а привести к нему, да разве его озверевшие воины вспомнят об этом? Впрочем, это не беда, — главное — пленницы будут отбиты, о чем немедленно надо послать сообщение василевсу…

Неожиданно конь протостратора вскинул голову и захрапел. Камица вздрогнул, мгновенно схватил лежащий на траве меч. Но подняться не успел — из кустов выскочила толпа оборванных горцев, навалилась на протостратора. Через минуту он был опутан крепкими веревками. Они подняли его, словно куль перекинули через седло его же коня и повезли в сторону поля, над которым стояло пыльное облако, сделавшееся еще гуще.

Потом предводителя ромеев грубо сбросили наземь возле каких-то повозок. Сквозь оседающую пыль Камица увидел страшное зрелище. Цвет ромейского войска был перебит и полег снопами на окровавленном поле. Зеленя побурели, словно их полили красными отблесками заката, а на траве выступили капли кровавой росы, разносящей по полю тяжелый сладковатый запах. Камица представил себе, как озверевшие горцы, таившиеся в засаде, с ревом и свистом ринулись на расстроенные ряды ромеев, увлеченных захватом богатой добычи, и безжалостно принялись их рубить, как мясники, он застонал от обиды и гнева. Так провести его, старого военачальника?! И где этот перебежчик конепаса? Кажется, он, стараясь еще раз показать свою искренность и преданность василевсу, повел опьяненных жадностью ромеев на захват добычи. И вот их обнаженные тела валяются в окровавленной траве. Горцы содрали с них всю одежду и, уже переодевшись в нее, бродили среди трупов, подбирая ромейское оружие — копья, мечи, колчаны со стрелами, кованые щиты. Добычу они грузили на повозки, возле которых лежал Камица. Губы его пересохли, он облизывал их шершавым языком. В голове гудела одна и та же навязчивая мысль: земля холодная и сырая, я же простыну, простыну… Эта мысль тревожила его до тех пор, пока какой-то горец не подошел к нему и не разрезал опутывающие его веревки. Камица встал, чувствуя боль в руках и ногах, встряхнулся. И вдруг замер: под ближайшим деревом стоял Иванко. Сквозь густую листву на него падали утренние лучи солнца и тонули в медных волосах конепаса. Камица невольно сделал к нему шаг, но что сказать, не знал. Они были и старыми знакомыми и старыми врагами.

А Иванко приветливо улыбался, словно встретил своего лучшего друга.

— Добро пожаловать, протостратор Мануил! — В его голосе не было ни злорадства, ни радости, а напротив, какая-то грусть. — Мы с тобой посылаем людей в бой, они гибнут, а мы вот живы. — И показав рукой в сторону соседнего дерева, прибавил: — Погиб и Долгун Лико, твои люди зарубили его. Смелое и доброе дело он сделал…

Камица увидел труп вчерашнего перебежчика.

— Теперь, протостратор Мануил, мои воины пойдут на штурм Пловдива, — зловеще проговорил Иванко. — Мы передушим там всех оставшихся в живых ромеев.

6

Куманы никого и ничего не щадили. Выполняя приказ Калояна, они снова начали жестокие набеги на ромейские поселения, уничтожая все живое, предавая людей мечу, а постройки огню.

Калоян сдержал свое обещание и помогал восставшему Иванко.

И все же это была не та война, о которой мечтал царь. Приготовления к главным битвам еще продолжались. Если не этой весной, то следующей, пусть даже через две весны ромеев необходимо вымести с болгарских земель, вытолкать до самых берегов трех морей[72]. Только тогда Болгария станет равной среди других государств.

Весна началась хорошо. Действия Иванко значительно ослабили ромеев, и они никак не могли справиться с Добромиром Хризом. Струмицкий воевода был хитер, воины его появлялись перед ромеями внезапно, словно из-под земли, и, сделав свое дело, тут же исчезали. Калоян был преисполнен к нему доверия и добрых чувств. Иначе он относился к Иванко. Иванко клялся в верности, но царь клятвам убийцы Асеня не верил, постоянно ожидал от него какого-нибудь вероломства. Но пока севаст клятвы своей не нарушил. Несколько дней назад он отправил ему обоз с ромейками. А с ними — и захваченного в плен Мануила Камицу.

Протостратор не раз воевал против братьев Калояна — Асеня и Петра, однажды осаждал даже Тырновград. Царю было любопытно встретиться с ним. Этого человека он не раз видел в Константинополе. Но тогда Калоян был заложником, сейчас же пленник — Камица.

Царь распорядился привести Камицу к себе. Было позднее послеобеденное время. Приемная зала была убрана красными завесами, этот цвет обострял чувственность, создавал напряжение. Камица вошел с достоинством, сдержанно поклонился. Одежда его была безукоризненно чистой, борода причесана, волосок к волоску. На поясе висел короткий меч. Калоян держал его у себя не как пленника, а как гостя, хотя и под неослабным наблюдением.

Камица был благодарен ему за такое отношение. К протостратору вернулась былая уверенность, и он целыми днями гулял по живописному Тырновграду. Охрана следовала за ним, как свита за знатным господином.

Калоян восседал на троне. Позади и около него разместились боляре. Камица бросил взгляд на цветные стекла окон. Струившийся сквозь них свет словно отрезал царя от тех, кого он удостоивал приемом и разговором.

Калоян выслушал от Камицы слова благодарности за хорошее отношение и кивнул, чтобы тот сел. Однако протостратор этой милостью не воспользовался.

— Твоя светлость, — произнес он, смиренно склонив голову, — я приходил сюда, чтобы осаждать Тырновград, не понимая божественной доброты его людей, за что прошу меня простить…

Краем глаза протостратор увидел, что Калоян слушает его с интересом. И продолжил:

— Эта божественная доброта, которую я почувствовал за время своего краткого пребывания под небом твоей столицы, помогла пересилить страх, и я осмеливаюсь попросить у тебя большой милости…

Камица сделал паузу, будто колеблясь — высказывать ли ему свою просьбу или все же воздержаться.

— Говори, — сказал Калоян.

— Позволь мне откупиться, царь. Я хорошо заплачу за свою свободу.

Предложение ромея было неожиданным. Калоян сидел и думал: если Камица останется в Тырново, то обязательно будет искать связей с его двуличными болярами, соблазнять их различными обещаниями, то есть увеличит число его врагов. А если он откупится — золото протостратора заполнит пустоту в сокровищнице, пойдет на строительство новых стенобитных орудий.

— Твое предложение разумно, протостратор Камица, — сказал Калоян. — Василевс будет рад снова тебя увидеть, но кто тот смертный, что назначит цену за твою свободу?

Камица понял, что назначить выкуп за свою свободу, а значит, оценить свою голову должен он сам. Не думал протостратор, что ему выпадет такое в жизни — назначать цену за самого себя.

— Настоящую цену мне, твоя светлость, может назначить только мой василевс, но для начала я предлагаю за мою скромную жизнь два кентинария золота[73].

Два кентинария — это очень много. Калоян согласился бы и на один. Но дело было даже не в цене. Военачальник, выкупающий себя из плена, становится безопасным, ибо теряет ореол славы, и самый последний воин будет презирать его. В сущности, Камица покупает только право на жизнь, а не на свое былое положение. Слава его закатилась…

— Я вижу, что ты знаешь себе цену, протостратор! — сказал Калоян. — Я согласен!

Голос царя был ровен, и Камица не понял, что кроется за его словами — уважение или насмешка.

Камица покинул зал окрыленным. Уверенным шагом он направился к корчме, заказал себе вина и стал обдумывать послание к василевсу. Только император может дать ему такое количество золота. А за это он предложит ему два своих имения в Фессалии[74].

Камица отпил несколько глотков из большой деревянной чаши. Фессалийских владений ему было жаль, но он начал успокаивать себя мыслью, что они находятся далеко от Константинополя и он с трудом мог охранять их от нападений венецианцев и морских разбойников. Конечно, он лишится половины своих доходов, но зато спасет свою жизнь. К тому же василевс, кажется, давно положил глаз на эти его имения.

Камица допил вино и стукнул деревянной чашей по столу. Ее снова наполнили. Да, да, через несколько дней он отправит в Константинополь своего зятя, попавшего в плен вместе с ним. Надо сказать Калояну, что Камица хочет выкупить также и своего зятя.

Камица вернулся к себе повеселевшим и всю ночь писал и переписывал свое обращение к Алексею Ангелу. Немного вздремнув, он перечитал написанное и остался доволен. Письмо не могло не тронуть василевса. Он просил императора смилостивиться и протянуть свою всесильную руку, чтобы извлечь его из этого Содома и Гоморры. Он напоминал ему о своих заслугах, о своей преданности. Не забыл напомнить и об их кровном родстве…

До обеда Камица жил впечатлением от вчерашнего разговора с Калояном и мыслью о близкой свободе. Лишь когда солнце поднялось в зенит и сгустившаяся тень легла у ног протостратора, в его голове зашевелилось сомнение: а если Алексей Ангел не даст золота? От василевса всего можно ожидать! Ну что ж, тогда, хоть это и очень сложно, надо искать другого покупателя его фессалийских имений. Но и в этом случае император должен дать согласие на его выкуп…

Но даст ли?

7

Мощь Иванко росла с каждым днем. Теперь никто не сомневался в его силе. Теперь все живое в горах подчинялось его воле, власть его распространялась от самой вершины Пангеи[75] до морского побережья. Стоя на каменных твердынях Родоп, он слышал манящий шум моря, который придавал ему уверенности в своих силах. Если дела и дальше пойдут так же, то в один прекрасный день он постучится в золотые ворота престольного Константинополя.

Пока это были только мечты, но разве они не осуществимы? Там, в Константинополе, Анна… Правда, теперь при мыслях о ней он не испытывал в душе прежнего трепета. Она жила где-то далеко, а рядом было много молодых и красивых женщин. После взятия в плен Камицы слава вновь позолотила его медные волосы, сделала его привлекательным даже для знатных пленных ромеек. Старые привычки вновь вернулись к нему, ночи заполнились вином и женщинами. Утром он поднимался усталый, опустошенный и, подходя к оседланному коню, уже забывал ту, с которой провел ночь, а вечером ему приводили новую наложницу.

Слава Иванко гремела по всем Родопам. Ромеи отовсюду были изгнаны, только Пловдив был еще под их властью, но, опасаясь отрядов родопского властителя, люди василевса остерегались показываться за крепостными стенами. В большом монастыре над Станимаком[76] игумен[77] велел упоминать имя Иванко во время молитв. Севаст отнесся к этому поначалу равнодушно, но вскоре с удовольствием стал воспринимать похвалы в свой адрес, возле него закружились толпы льстецов, отдаляя от севаста единомышленников и верных друзей. Лишь брат Мите мог позволить себе говорить с ним начистоту, не опасаясь его гнева, да порой оказавшись среди простого люда, Иванко не важничал. Он ел и пил за одним столом с крестьянами, дружески хлопал их по плечам, танцевал хоро[78], его гортанный смех взлетал высоко в небо. И люди проникались к нему доверием, не верили слухам о его сумасбродстве и говорили:

— Наш человек, свой…

— Не гнушается мужичья.

— Из баклаги пьет…

— Дай бог, чтоб он таким и остался.

— Хорошо бы…

Слушая такие разговоры, Иванко и сам чувствовал себя крестьянином. Но лесть делала свое дело, и теперь ему больше по душе были речи о том, что он пришел на эту землю как единственный владетель и господин, что он должен возвыситься над всеми и нечего ему кланяться Калояну. Тем более, что в самом Тырново у Калояна много могущественных недоброжелателей, и кто знает, не придет ли время, когда его, Иванко, признают самым достойным… И позовут на царский престол.

Иванко с удовольствием слушал такие речи, однако замечал, что Главака и Мите его удовольствия не разделяют и в их глазах все явственнее проступает тревога. А однажды Главака вскипел:

— Слушай, брат… Я на коленях ползал перед Калояном, вымаливая тебе прощение. А теперь ты слушаешь этих болтунов… Ты стал хозяином Родоп только потому, что воюешь против одного Алексея Ангела. А если по тебе ударит еще и Калоян — всем нам конец придет.

Иванко едва сдержал гнев. Умом он понимал, что Главака прав, но желание возвыситься над всей Болгарией, искусно разжигаемое льстецами, давно разъедало его душу. И потом — он не верил Калояну. Асени так легко не прощали. Да, пока Калоян держит свое слово, войска его часто беспокоят ромейские поселения, расположенные не так уж далеко от Константинополя, чем связывают василевсу руки и не дают ему возможности покорить горные крепости. Но надолго ли это?

Второе лето Иванко правил на отвоеванных у ромеев землях. В полумирной жизни были свои сложности и особенности. Парики должны были платить высокие налоги, чтобы поддерживать войско, а кроме того, бесплатно работать на укреплении крепостей. Когда шли активные боевые действия, крестьян это будто бы не тяготило, но сейчас они зароптали, многие начали срываться с мест, бесследно исчезать в каменных дебрях и ущельях. Иванко вовремя почувствовал опасность и разослал во все края гонцов с вестью о новом походе на земли ромеев. Иванко призывал каждого мужчину принять участие в этом походе, обещал богатую добычу. И на его призыв откликнулись все горы. Вскоре с каменных круч устремилась вниз, к морю, лавина хищных, остервенелых, голодных людей, сметающая все на своем пути. Поселения ромеев превращались в груды пепла, имущество их исчезало в бездонных корзинах, перекинутых через спины мулов. Время было выбрано удачно, император только что вернулся в Константинополь после безуспешного похода на Добромира Хриза.

Возвращение в горы было шумным и веселым. Перегруженные мулы едва тащились, медные колокольчики, привязанные к шеям животных, оглашали торжественным звоном горные долины.

Иванко глядел на эту усталую, сытую, опьяненную кровью и богатой добычей толпу и не знал, плакать ему или смеяться. Хорошо, что ромеи были далеко, напуганные и не готовые противостоять этой его орде.

8

Тонкое, прозрачное кружево паутины летало в воздухе. Беспощадный августовский зной иссушил море и землю, казалось, выжал из нее всю влагу. Дрожавшее марево застилало горизонт, в его текучих струях колыхались искривленные деревья и предметы, на которые падал взгляд. Алексей Ангел, не думая о благоприличии, сбросил с себя почти все одежды, беспрерывно отирал лицо и шею пестрым платком. Его расписную коляску подбрасывало на ухабах, белый навес над нею сползал на сторону, и слуги то и дело поправляли его, но раскаленные солнечные стрелы все равно досаждали императору. Он отупел от нестерпимого зноя, тяжко, с хрипом дышал. До Кипселлы было уже недалеко, и василевс надеялся задержаться там подольше, отдохнуть и восстановить свои силы. Вот уже вдали, словно призрак, показались крепостные стены, за ними маячили темные деревья, обещая прохладу. Возницы принялись ретиво нахлестывать лошадей, но усталые животные едва тащились; за повозками вздымались облака белой едкой пыли, она оседала на лицах воинов, забивала глаза, ноздри, глотки. Войско императора походило на огромную, беспорядочную толпу собранных со всего света нищих.

Стражники императора первыми доскакали до крепости, заскрипело кованое железо. Сводчатая арка крепостных ворот Кипселлы была для василевса самым желанным венцом. Он застегнул одежды, привстал в коляске, ожидая пышной встречи. Но тут же помрачнел — его встречал какой-то сброд, людей знатных и состоятельных в толпе почти не было.

— Езжай! Быстрее! — крикнул он вознице.

Тот хлестнул кнутом, и лошади, предвкушая прохладу каменных конюшен, помчались. Коляска прогромыхала по главной улице, свернула во двор цитадели. Здесь василевса ждала прислуга, управляющие домами, священники из соседних монастырей. Поднесли лохань с благоухающей водой. Император ополоснул лицо, почувствовал себя лучше. Черные рабы подали парчовые носилки. Алексей Ангел устроился в них. Его понесли. И лишь властитель скрылся в каменной утробе палат, прислужников словно ветром сдуло — все кинулись искать своих знакомых из императорской свиты, чтобы разузнать о результатах похода на Добромира Хриза…

Василевс возвращался как победитель, ему воздавали хвалу, но никакой победы не было, и никто в нее не верил. Втихомолку все проклинали безбородых императорских евнухов-постельничих.

Военачальники предлагали сначала разгромить отряды Добромира Хриза, охраняющие его мелкие крепости, лишь потом ударить по Просеку, где укрылся сам бунтарь. Постельничие убедили василевса поступить наоборот. Зачем тратить время на мелкие крепости?! Если они возьмут приступом главное горное гнездо и схватят или уничтожат Добромира, то мелкие воеводы сами сдадутся. Лучше сразу, мол, покончить с бунтовщиком и вернуться в Константинополь, к прохладе его садов, к удобствам и изобилию, чем голодать месяцами в этой каменной дикой стране.

Император, наслушавшись болтовни евнухов, приказал ударить по Просеку. Крепостные стены, маячившие высоко на скалах, оказались неприступными, стенобитные орудия подтащить к ним не удалось. Закованные в тяжелые доспехи воины, обливаясь потом, кое-как преодолели страшную крутизну и достигли стен крепости. Но тут же выяснилось, что никто не позаботился хотя бы о ломах или кирках, а голыми руками каменные стены не пробьешь. С большими потерями ромеи скатились вниз. Вторая попытка взять крепость приступом закончилась еще более плачевно — воины василевса не дошли даже до ее стен. Люди Добромира бились отчаянно, смелости им придавало хорошо выдержанное вино. Бунтовщик открыл свои глубокие погреба и велел вместо воды раздавать людям вино. Вечером болгары сбрасывали вниз пустые бочки. Всю ночь они скатывались по круче с барабанным грохотом, который приводил ромеев в ужас. Поняв в чем дело, воины императора несколько успокоились, но не надолго. На рассвете защитники крепости вновь совершили дерзкую вылазку. Неслышно подобрались они к стенобитным орудиям ромеев, облили их смолой и подожгли. Чудом избежал гибели протовестиарий Иоанн. Палатка с его одеждой и сановными отличиями досталась болгарам. Темно-зеленая обувь, знак отличия протовестиария, долгое время украшала ноги одного из воинов Добромира. Дальнейшая осада крепости не предвещала ничего хорошего. Император понял, что надо спасать свое достоинство, и решил вступить с Добромиром в переговоры, но тот их отклонил.

Защитники крепости ловко обстреливали лагерь ромеев, они поджигали наполненные смолой кувшины и заряжали ими орудия вместо ядер. Кувшины, ударяясь о землю, лопались, и пламя растекалось по земле, охватывая большие пространства. Одно такое ядро чуть не спалило палатку императора. Алексей Ангел разозлился и приказал снова идти в атаку. Воины яростно кинулись на приступ, но тут же скатились вниз, заливая кровью каменные утесы.

Император еще раз попытался склонить Добромира Хриза к заключению мира, и снова посланцы василевса, размахивая белым флагом, поползли вверх. В крепость их не пустили, Добромир разговаривал с людьми василевса со стены. Он поставил условие: император должен признать его, Добромира, единоличным властителем всех земель вокруг Просека и Струмицы. Более того, Добромир дерзко заявил: в случае заключения союза с василевсом тот обязан будет выплатить ему значительное вознаграждение. На это император ромеев не согласился, но обещал выдать замуж за Добромира одну из своих родственниц… Конкретно же они ни о чем не договорились, император снял осаду и ушел в Кипселлу. Так закончился поход Алексея Ангела. Теперь, прохаживаясь по прохладным покоям кипселльского дворца, василевс прикидывал, каким образом можно все же отомстить Хризу за поражение, за наглое требование какого-то вознаграждения? Он был угрюм и раздражителен. А тут еще прибыл зять Камицы с письмом от своего тестя. Император хмуро выслушал молодого военачальника, прочитал письмо протостратора, и злобная радость наполнила его душу. Выкупить Камицу? Мало того, что он погубил лучшую часть его войска, так еще просит спасти ему жизнь! Нет! Император конфискует его имения, объявит предателем, вычеркнет из памяти людей. А его, Камицы, дочь… Он отнимет ее у этого молодого барана и отправит в наложницы Добромиру. Пусть все почувствуют гнев императора. Воин должен достойно умирать на поле брани, а не клянчить милости… Император не позволит Калояну платить куманам, разоряющим ромейские земли, его золотом. Всю весну он колебался выступать ли против Хриза? Василевса тревожили беспрерывные нападения войск Калояна. На Георгиев день куманы подошли к пристани Родосто на Мраморном море. Хорошо, что густой туман задержал их продвижение. И все же западные крепости Мосинополь и Цурул[79] не уцелели…

Алексей Ангел медленно поднял взор и с тупым равнодушием посмотрел на просителя. Зять Камицы все еще стоял на коленях.

— Моя милость мертва для него… Он говорит о каких-то имениях, но их не существует, как не существует и протостратора Камицы в моем войске. — И подняв руку, василевс добавил: — Чтобы мой гнев не пал на тебя, освобождаю тебя от брака с его дочерью… Забудь о родстве с ним во имя того, чтобы я не забыл тебя. Иди!

Безжизненное лицо императора было сурово. Зять Камицы заколотился лбом об пол, затем поднялся и, будто сонный, вышел.

— Я хочу, чтобы было выполнено все то, о чем вы слышали, — сказал василевс своим приближенным.

Он окинул взглядом их лица и на каждом увидел раболепную улыбку…

9

Анна стала замкнутой, молчаливой, целыми днями она занималась маленькой Фео. Девочка росла хрупкой и бледной, как цветок в тенистом дворе. Анна боялась за ее здоровье.

Мужа она по-прежнему не любила, но относилась к нему теперь иначе. Время, когда она закрывала дверь спальни у него перед носом, прошло. Она стала жить с ним как покорная супруга. А после возвращения его из Филиппополя в душе ее поселилась к нему жалость.

Как и почему это произошло? Из города, окруженного восставшими горцами, он, боясь повторить судьбу Камицы, попросту бежал. И Алексей Палеолог, другой зять василевса, тоже покинул Филиппополь, но так уж получилось, что вся «слава» беглецов досталась одному Ласкарису, император свой гнев обрушил на него одного. Как только он его не называл — и трусом, и мокрой курицей. Да еще в присутствии Анны.

Вечером Ласкариса нашли в луже крови. Запершись в своих покоях, он ударил себя ножом в сердце. Так поступали все царедворцы, потерявшие благосклонность императора. Но лезвие ножа, пройдя возле самого сердца, не задело его, и Ласкарис, окруженный заботами жены, победил смерть, стал выздоравливать. В это-то время Анна вдруг открыла для себя другого Ласкариса. Он показался ей теперь человеком мягким, беспомощным, неподготовленным к грубой военной жизни и дворцовым интригам. Засиживаясь у его постели, она часто думала и о другом человеке — о рыжем и непокорном горце, и ей было неприятно вспоминать о близости с ним, тем более, что слухи о его ночных оргиях доползали и до Константинополя. Кроме того, она знала: раз он не сумел добиться победы в начале своего бунта — он пропал. Он может долго бродить по горам, истирать камни своими сапогами, но в конце концов на те же камни и падет, пронзенный ромейским копьем или мечом. На памяти Анны было много бунтов и битв, и она давно уверовала в то, что кто владеет городом царей, тот всегда выходит победителем, стремление же овладеть этим городом обречено на неудачу, если в жилах бунтаря течет не ромейская кровь.

Попытка Ласкариса покончить жизнь самоубийством родила в ней чувство вины перед мужем, потом оно сменилось материнским состраданием. Какой ни есть, а все-таки муж…


Благодаря заботам жены, Ласкарис быстро поправлялся, ему казалось, что теперь начинается жизнь, для которой он и был предназначен. Он разглядывал располневшую фигуру Анны, следил за ее неторопливыми движениями, и в глазах его светилась тихая радость. Но порой ему представлялось, что Анна могла бы так же ухаживать за раненым конепасом, и счастья — как не бывало. Он опускал веки, прислушивался к звуку ее шагов, к шороху одежд. Но стоило ей прикоснуться к нему своей теплой ладонью, как он поднимал глаза — и в них снова вспыхивал прежний огонек, и сердце его наполнялось радостью.

Он любил ее и был доволен, что недомогание помешало ему отправиться с василевсом в новый поход на Добромира Хриза. Главное завоевание в жизни он совершил — Анна принадлежала теперь только ему. Находясь здесь, далеко от войны, он в полной мере ощущает ее сердечность и доброту, внимание и заботу. Но все же, несмотря на это, Ласкарис боялся поверить в то, что жена любит его. Боялся нового разочарования.

С Анной Ласкарис почти не говорил об ее отце. Он знал, что отца она не любит. Глашатаи василевса постоянно осведомляли жителей столицы даже о самых незначительных его победах. Об этом они целыми днями орали на всех площадях Константинополя, и в сознании ромеев Добромир Хриз представал чуть ли не сказочным многоголовым змеем, запершимся во всех горных пещерах. Ромейское воинство рубит и рубит его бесчисленный головы и никак не может покончить с ним. Однажды, прислушавшись к хриплым голосам глашатаев, Ласкарис глухо проговорил:

— Анна, а что ты думаешь?

— О чем? — очнулась она от своих дум.

— Об этом шуме вокруг похода.

— Что я думаю? Ничего! — сказала она, пожав плечами.

— Мне кажется, так кричат об успехах, когда боятся и не могут одолеть противника.

— Ты лучше разбираешься в этих делах, Фео…

Анна впервые назвала его так, и чувство радости, вспыхнувшее у него в груди, разлилось по всему телу.

— Фео… — прошептал Ласкарис свое собственное имя.

— Что? — Анна посмотрела на него.

— Ничего! — сказал он, и то ли от слабости, то ли от волнения на глазах его проступили предательские слезы и покатились по щекам…

Пораженная Анна, заметив это, тоже разволновалась. И выходя из комнаты, она повернулась к нему и кротко произнесла:

— Ты как большой ребенок, Фео…

Ласкарис остался один и долго вслушивался в тишину. Он пытался разобраться, что же произошло…

С этого дня Феодор Ласкарис заметно повеселел. К празднику святого Николая он почувствовал себя совсем здоровым. Он успокоился, обрел прежнее равновесие и к началу весны готов был занять свое место в войске. Василевс, не достигнув успеха в походе против Добромира Хриза, стал готовиться к битве с Иванко. И Феодор Ласкарис тоже выступал против него, с ужасом открыв для себя, что с нетерпением ждет встречи с болгарином. И когда василевс приказал придворной знати взять в поход своих жен, сердце его тревожно забилось.

Вечером Ласкарис сообщил Анне о распоряжении ее отца. Но как ни всматривался он в глаза жены, не увидел в них ни радости, ни беспокойства. Анна в самом деле восприняла эту новость равнодушно и удивлялась самой себе: она ехала к Иванко и могла увидеть его убитым или раненым, живым или мертвым. Но чувств к нему больше не было, в раскаленном некогда очаге остался лишь холодный пепел, который ждал случайного ветра, чтобы развеяться бесследно и навсегда покинуть ее сердце. Анна молча стала собираться в дорогу…

10

Лицемеры и льстецы досаждали Иванко. В основном это были бывшие заключенные, которых он освободил в начале бунта из филиппопольских темниц. Они не интересовались целями севаста, но хотели быть подальше и от Тырново и от Константинополя. Прегрешения их были немалыми, поэтому они боялись обеих столиц.

Получив в Цепине неожиданную свободу, они проводили время в обжорстве, пьянстве и распутстве.

Они увлекали в беспробудное пьянство и севаста, который теперь легко поддавался соблазнам. Порой предостерегающие слова Главаки и Мите на время охлаждали его пыл, но не надолго. Войском фактически распоряжался Мите с его лазутчиками. А вести, которые приносили ему гонцы, были все тревожнее. Император опять готовится к походу. С наступлением весны он направился в Кипселлу, где его ждали войска и семьи знатных придворных. Что задумал Алексей Ангел? Одни полагали, что он снова ударит по Добромиру Хризу, другие считали, что на этот раз он устремится к землям Иванко… Наконец гонцы сообщили, что император направился к Одрину. Стало ясно — ромейский василевс приближается к владениям Иванко. Непонятно лишь было, почему он двигается медленно, с длительными остановками. Но вот его послы появились около Пловдива, размахивая ромейскими флагами, направились к Цепине, требуя встречи с Алексеем-Иванко.

Севаст принял послов василевса по всем дворцовым правилам. Расспросил о здоровье самого императора, его героев-зятьев и их благочестивых жен. Интересуясь здоровьем последних, Иванко не скрывал иронии в голосе, даже, напротив, подчеркнул, что весьма беспокоится о них, поэтому послы были сдержанны и лаконичны в своих ответах.

Василевс, как они доложили, искал его старой дружбы, обещал полное прощение всех грехов. Ему следует лишь распустить свои войска и вернуться в лоно императорской доброты. Алексей Ангел удивлялся, что Иванко променял удобства Константинополя на жизнь в холодных каменных норах в компании диких конепасов и медвежатников, протягивал ему всемилостивую руку, подтверждал его помолвку с маленькой Феодорой. И тут же намекал: если благочестивая Анна все еще хранит в сердце что-то от былой доброты к севасту, то он, ее отец, подумает, возможно ли то, что когда-то считал невозможным… Эти слова послов императора заставили Иванко нахмуриться. Что-то шевельнулось в левой стороне его груди, невидимые струны напряглись и зазвучали в его душе, и странные звуки наполнили все его тело. В ушах стоял звон, будто он упал с копя. Ему потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя. И Иванко понял, что все женщины мира не смогли бы вытеснить Анну из его сердца. Она живет в нем и ждет удобного случая, чтобы завладеть его сознанием, всей его жизнью.

Резкую перемену в Иванко заметили все — и свои, и чужие.

Чужие обрадовались, свои озадачились. Но те и другие ждали ответа севаста. Иванко ненавидел себя в этот момент за собственную слабость; нахмурив брови, он сказал:

— Скажите своему василевсу, что родной родопский камень милее и дороже самой мягкой чужой постели. Пусть василевс не удивляется, что я променял удобства Константинополя на дикие горы. Эти горы — моя родная земля, и я эти камни предпочитаю чужим роскошным садам. Если василевс направился к моим землям как друг и гость, тогда скажите ему, что у севаста Иванко достаточно вина и ягнят для него; но если он пришел с мечом, передайте, что севаст Иванко не трус. Это могут подтвердить его зятья. А трусов он пусть поищет вокруг себя…

Слова Иванко заставили ромеев переглянуться, а их предводитель спросил:

— Не думает ли севаст Иванко, что ответ этот не несет добра ни ему, ни его людям?

Иванко ответил на вопрос вопросом:

— А не думают ли послы василевса, что их повелитель не заслуживает иного ответа?

— А может, все же поразмыслишь? Василевс могуч, но милостив.

— Мне не о чем думать! — тряхнул медными волосами севаст и поднялся с тяжелого дубового стула. Это означало, что разговор закончен.

Послы императора покинули крепость. Внизу их ждали слуги с лошадьми. Они с достоинством сели на коней и не спеша поехали назад.


В горах ночь наступала внезапно. Холодный воздух, пропитанный сосновым запахом, стекал в долины и ущелья, быстро сгущался там до черноты, которую прорезали лишь редкие огоньки хижин. Иванко, не обращая внимания на уговоры сладкоголосых собутыльников, рано покинул пир, ушел в свою спальню. Он был почти трезв. Ему хотелось остаться наедине с собой, оглянуться на прошлое, осмыслить все свои дела и поступки. Да, подняв бунт против василевса, он вселил надежды во многих людей, и они связали свои судьбы с его судьбой, не догадываясь, что в трудный и опасный путь Иванко отправился только во имя собственного благополучия. А оказался на распутье. Куда идти? Да, один путь, прямой, широкий, но… неизвестно где и как окончится. А другой — узкий и тесный, но зато где-то там, в конце его, стоит всесильный василевс. По этому пути Иванко может идти лишь с горсткой людей, бросив на произвол судьбы своих воинов, вновь изменив Калояну. Тогда он к своей большой вине перед родиной прибавит еще одно позорное пятно. Но страх за содеянное ранее постоянно жил в его сердце, вновь и вновь заставляя думать об этом другом пути. Кроме великодушного василевса там, в конце его, была и Анна. Как же поступить?.. Но зачем терзаться этими нелегкими вопросами?! Ведь он ответил на них послам василевса публично. Он пойдет до конца вместе с друзьями по своему единственному пути…

Он представил на мгновение, как пыльные всадники возвратились в лагерь императора, как слово в слово передали его ответ василевсу. Представил, как помрачнел император, а в сердце Анны, его Анны, всколыхнулась гордость, она одна поняла его бесстрашие и благородство. Увы, не знал Иванко, что Анна была уже не та, что, услышав его ответ василевсу, она лишь пожала плечами, равнодушно и бесстрастно подумала: на что он надеется? Глупец… Но он, Иванко, представлял ее прежней, ему казалось, что она ждет его с нетерпением, страстно мечтает прижаться к его могучему телу и согреть его своими объятиями. Нет, ни с одной из женщин, которых он знал, ее и сравнить нельзя. То были просто мимолетные тени на его пути, когда он останавливался отдохнуть, случайные родники, из которых он наскоро утолял жажду и, отправляясь дальше, тут же забывал их. Анна же обещает вечное блаженство… Мысли об Анне сменились мыслями о разговоре с послами императора. Если его ответ василевсу передали слово в слово, то Алексей Ангел должен позавидовать его решительности и мудрости. Кто, в самом деле, скажет лучше его о родных камнях и о чужой мягкой, но постылой постели? Да, он, Иванко, до конца дней своих будет бороться за родную землю, охранять и защищать ее. Однажды он отрекся от родины и до сих пор искупает свою вину. Нет, он никогда больше не повторит первой и единственной своей ошибки…

С этими мыслями он, вытянувшись на жесткой постели, заснул. И тотчас, едва он смежил глаза, приснился ему узкий, зажатый каменными стенами, длинный коридор, в конце которого стояла Анна и звала его…

11

Император, когда ему передали ответ Иванко, чуть не захлебнулся от злобы, вся желчь поднялась в нем. Глупый конепас так обнаглел, что позволил себе издеваться над ним, василевсом ромеев, выставил на посмешище перед воинами… Родной камень теперь ему дороже и милее мягкой ромейской постели?! Так пусть и подохнет на своих родных камнях… И этого рыжего кабана он, Алексей Ангел, возвысил до себя, одарил своим именем и любовью! Почему не отравили его, не распяли, когда он переступил порог дворца? Почему не оскопили, когда он только помыслами осквернил его любимую дочь Анну?..

При мысли об Анне василевс совсем разъярился; он вскочил с походного трона и зашагал по шатру. Послы расступились, чтобы не мешать ему.

— В гости меня приглашает?! — скривил губы император. — Хочет, чтобы я по-доброму гостил у него… Он еще меня попомнит… Попомнит! Доброта! Я ему такое устрою, что он и слез своих отереть не успеет… — И приблизившись к послам, Алексей Ангел прошипел: — И вы не отрубили этому конепасу голову вместе с поганым языком его? Трусы!..

Послы лишь виновато хлопали глазами. Василевс вернулся к трону, сел, демонстративно вытянув ноги.

— Убирайтесь вон! Ничтожества…

Повторять приказ было не нужно. Выбегая из шатра, послы чуть не сшибли с ног нового севастократора Алексея Палеолога, который направлялся было к императору, но теперь заколебался — войти или нет? Наконец он пересилил страх. И только вошел, император гневно закричал:

— Пусть трубят поход. Погибните все, но через пять дней я хочу ночевать в Станимаке! А потом и в других крепостях этого бунтаря!


Его желание было исполнено. Станимак был взят. Ромеи сделали подкоп под стену со стороны реки и ворвались в город. Еще не умолкли крики детей после резни, еще не стих звон мечей, еще дым разъедал глаза, а василевс уже распоряжался в крепости. Ни один воин Иванко не остался в живых. Их трупы подхватила весенняя река и понесла вниз, перекатывая по камням, как дуплистые деревья, которые долго боролись за свою жизнь. Много злости и сил истратили воины василевса в безжалостной сече, но Станимак был только одной крепостью. Перед взором василевса возвышались горы, в их складках стояло множество таких же твердынь, в их теснинах таилась грозная опасность. В любую минуту на его войско с высот мог обрушиться каменный водопад и превратить людей в кровавое месиво. В любой момент конница Иванко, затаившаяся в скалистых и лесных дебрях, могла напасть и исполосовать его воинов. И василевс начал трезветь: с помощью одного слепого гнева он ничего не сделает. Волк должен хитростью подобраться к теплой овечьей шкуре. И Алексей Ангел созвал походный совет, чтобы обсудить создавшееся положение. Но слушать он никого не стал, просто приказал самым знатным приближенным собраться в дорогу. Им следует явиться к Иванко с предложением о мире на его условиях. Василевс распорядился написать договор и скрепить его золотой императорской печатью. В этом договоре он признавал севаста самостоятельным владетелем захваченных им земель, называл его своим сыном, орлом, вскормленным с его ладони, своей болью и гордостью, приглашал его в гости.

И севаст Алексей-Иванко вновь принял послов василевса по всем правилам ромейского двора, вместе с ними пил и веселился до поздней ночи. Он радовался договору, скрепленному золотой печатью, императорскому всепрощению, но от поездки в Станимак отказался. Он нагрузил мула подарками, велел передать Анне золотое монисто, а маленькой Феодоре — чудесное ожерелье. Но все же Иванко задумался — а не зря ли он так осторожничает? Неужели император, решившийся на мир и дружбу с ним, причинит ему какое-то зло? Добромир Хриз отрекался от василевса несколько раз и, несмотря на это, каждый раз получал его прощение, ныне владеет Просеком и Струмицей, а он, Иванко, любимец императора, нарушил клятву верности только однажды… Нет, если император будет настаивать, Иванко поедет к нему. Василевс есть василевс. Эта мысль его успокоила. Льстецы тоже постарались: василевс признавал его равным, самостоятельным владетелем обширных земель, разве этого мало? И все же, что он выиграл? Анна была женой другого. Но что мешает императору расторгнуть ее брак с Феодором Ласкарисом, как он поступил с зятем Камицы? Император отдал дочь протостратора в подарок Добромиру, а его продолжает дразнить малолетней Феодорой. Хотя бы поэтому стоит наведаться к нему…

От этих мыслей Иванко сделался опять замкнутым, нелюдимым. Он не хотел делиться ими даже с братом Мите, чтобы тот не поколебал его. Ему казалось, что его торжество, его победы не будут полными без Анны. Ведь ради нее он все начал! И он должен получить ее. Иначе, что она о нем подумает! Назовет его трусом и постарается забыть. И это в лучшем случае. А в худшем — всю жизнь будет его презирать, а себя — упрекать, что любила недостойного варвара. Нет, Иванко должен ее увидеть! И потом снова потребовать ее руки у василевса…

Севаст перестал пить, но ясности в голове от этого не прибавилось. Он ходил отрешенный от всего, будто полусонный. Лазутчики сообщили, что опять прибыли знатные ромейские гости. Иванко вышел их встретить и изумился; впереди верхом на коне ехал зять василевса, севастократор Алексей Палеолог, следом — тонколикий священник с крестом и позолоченным Евангелием в руке, замыкал свиту молодой прислужник, ведя трех, белых, как ангелы, коней. Кони пряли острыми ушами, храпели нетерпеливо. Увидев коней, Иванко зашелся от восторга. Знатные гости объявили, что коней василевс прислал ему в знак дружбы, что он снова приглашает Иванко в гости, что посылает ему в подарок Евангелие, на котором поклялся: во время их встречи с головы Иванко не упадет ни одного волоска. Священник открыл Евангелие — вот здесь василевс поцеловал святые слова, когда произносил эту клятву. Пусть севаст Алексей-Иванко взглянет, чтобы самому убедиться — поцелуй от губ императора еще заметен. Иванко на самом деле увидел на пергаменте отпечаток губ и стал приглашать гостей к трапезе.

На следующий день севаст приказал собираться в гости к василевсу. Стан Главака и Мите пытались его отговорить, но Иванко не слушал их.

Утро было чудесное и ясное, когда они тронулись в путь на Станимак…

Вместе с Иванко отправилось много людей, но с приближением к Станимаку его свита весьма поредела. Льстецы отставали, затем и вовсе исчезли один за другим. У крепостных ворот Станимака с ним стояли только Главака и Мите. Несмотря на то, что брат и верный друг его были противниками этой поездки к василевсу, они не оставили Иванко одного. Когда они втроем приблизились к стенам крепости, тяжелые кованые ворота открылись, затрубили рога. Из крепости вышли копьеносцы, двумя рядами встали по сторонам дороги, образуя широкий коридор, и тут же в глубине этого живого коридора засиял василевс со своей свитой: император ехал встречать гостей. Глаза Иванко скользнули по женщинам, отыскивая Анну. И в этот миг севаст увидел: ромейские воины с обеих сторон наклонили длинные копья и устремились к нему. И прежде чем Стан Главака, Мите и он сам успели выхватить мечи, копья вонзились в тело Иванко, подняли его с коня и бросили под копыта лошади василевса. Кровь его обагрила землю. Иванко попытался подняться, раздался истошный женский крик. Алексей Палеолог нагнулся с коня, взмахнул мечом, и голова Иванко откатилась в пыль. Ромейский меч погасил его последнюю мысль — ту, о родном камне, который милее и дороже всего чужого богатства.

Когда Калоян перешел Хем


Глава первая

…И на одну такую крепость Просек ромеи раньше не обратили внимания и не заняли ее… А Хриз присвоил ее себе и превратил в неприступную твердыню. Готовясь к битве с ромеями, он собрал хорошо обученное и вооруженное войско, заполнил хранилища съестными припасами и пустил стада волов и овец пастись по горным кручам…

НИКИТА ХОНИАТ

…Тогда император, видя, что не может добиться поставленной перед собой цели и не желая более тратить на это время, начал переговоры. Он уступил Хризу крепости Просек, Струмицу и их окрестности. И хотя Хриз был женат, император обещал отдать ему в жены одну из своих родственниц. Вернувшись в Константинополь, он разлучил дочь протостратора с ее супругом и отправил ее к Хризу…

ТОТ ЖЕ ЛЕТОПИСЕЦ

1

Каменный остров, названный Просек, дикий и величественный, с зелеными пастбищами, густым буковым лесом и низкорослыми зарослями смоковницы, с деревянной площадки, висящей над рекой, был виден как на ладони. Покрытые дубравами холмы были похожи на мохнатые шапки, забытые тут ватагой разудалых молодцев. А молодцев в этих местах было немало. Одному из них и принадлежал каменный остров.

Добромир Хриз, прочно обосновавшийся в крепости, часто появлялся на бревенчатой площадке. Его слуги с помощью ворота доставали на длинной-предлинной веревке деревянную баклагу с вином, обычно охлаждавшимся в мутном водовороте Вардара. Ворот на краю площадки протяжно и жалобно скрипел. На этот раз скрип вывел из себя Добромира Хриза, сидящего в окружении самых близких людей, и он набросился на слуг:

— Вы что, не слышите, ворот дегтя просит. Смажьте, да поживее!

— Сделаем, господин…

Слуги налили в кувшин вина, поставили перед Хризом, и снова опустили баклагу в реку. Хриз взял кувшин и, запрокинув голову, долго пил, потом передал другим. Вино разгорячило его, он распахнул ворот льняной рубахи, обнажив сильную волосатую грудь. Хриз был низок ростом и потому в присутствии подчиненных и гостей предпочитал сидеть. Солидность, как он полагал, придавали ему пышные усы, концы которых, похожие на мышиные хвосты, свисали до подбородка, и он постоянно подкручивал их. Густые брови его, казалось, мешали ему смотреть. Из-под них искорками поблескивали черные зрачки. Густая растительность покрывала все его тело, и этим, как приметой своих особенных мужских достоинств, Хриз явно гордился.

Кувшин, переходя из рук в руки, вновь оказался перед Хризом, но пить он пока не спешил, ждал, когда вернется протостратор Мануил Камица. Тогда и начнется пир. Еще утром Камица спустился вниз, чтобы встретить послов своих земляков, подбиваемых им на бунт против императора. Осторожный Хриз решил ромеев в крепость не пускать, велел протостратору привести для переговоров самых знатных из них. Осторожничал он потому, что на призыв Камицы откликнулись лишь немногие мелкие собственники, хотя тот рассчитывал поднять всю Фессалию, Фессалию, которая некогда принадлежала протостратору. И он знал, что в плодородных маслиновых рощах, которые он считал своими, работало почти три тысячи отроков и париков. При Камице они жили неплохо, половина из них имела даже по упряжке волов. Теперь василевс, присвоивший имения протостратора, лишил их этого. Увеличил он и корабельный налог[80]. Сильно страдали от поборов ремесленники — прядильщики шелка, мастера свечных дел, кожевники. Получше кормились своим трудом мясники и пекари, но и тех постоянно притесняли императорские чиновники.

Тень от деревьев сделала полный круг вокруг стволов, когда стражник на высокой башне дважды ударил по щиту — условный знак возвращения Мануила Камицы. Тяжелые крепостные ворота со скрипом открылись. Люди Хриза на деревянной площадке задвигались, стали занимать для встречи гостей свои места, на ходу оправляли одежды. Забегали, засновали слуги. Появились вышитые подушки для гостей, два запотевших кувшина с холодным вином. И только сам Добромир Хриз и его телохранители не шелохнулись.

С площадки было видно, как внизу твердым военным шагом шел впереди своих земляков Камица. Седые волосы, выбившиеся из-под шлема, обрамляли его суровое лицо, на котором выделялись нос с горбинкой, подкова усов и ухоженная седая борода.

Появившись на площадке, Мануил Камица взмахом руки приветствовал всех и уверенно направился к свободной подушке по левую сторону от воеводы Хриза. Но прежде чем сесть, он вынул из ножен тяжелый, с золоченой рукояткой меч и положил сверху на груду оружия. Его примеру последовали пришедшие с ним. Это было знаком взаимного доверия. Лишь два телохранителя воеводы — Дан Копчалия и Хрисан Коста — как и прежде, стояли, опершись на свои мечи.

Быстрые глаза Добромира Хриза ощупали гостей, рука потянулась к кувшину, и он подал его Камице. Протостратор отпил. Три кувшина пошли по кругу. Никто не произнес ни слова, лишь глухой шум Вардара внизу нарушал тишину.

Когда лица гостей разрумянились, с них сошла усталость, Добромир Хриз спросил на чистейшем греческом языке:

— Ну, что ж, друзья, будем воевать за божью правду и земную справедливость?

— Если господин Добромир обещает покончить с корабельным налогом и с императорскими поборщиками… тогда наши люди готовы вынуть мечи из ножен, — ответил один из гостей.

Хриз подбирал слова. Какое мне дело до корабельного налога, когда у меня нет флота, хотел сказать он, но воздержался. Ромеи не внушали ему доверия, и он решил схитрить.

— Поддержку от меня вы получите. А как вам уладить дела с вашими поборщиками — это дело не мое, решайте сами. Ваш протостратор — человек императорского рода, храбрый и знатный, он будет соблюдать все ваши интересы. — И, повернувшись к Мануилу Камице, спросил: — Правильно я говорю?

— Правильно, воевода! — кивнул Камица.

— Но мы ничего не поняли! — проговорил тонкий и желтый ромей, представитель свечных мастеров.

— Если так, то давайте выпьем за наше взаимопонимание! — Хриз ударил в ладоши, и не успел растаять звук хлопка, как появилась с подносом в руках блистающая украшениями красавица ромейка. На подносе стояли две золотые и несколько глиняных чаш. Одну золотую она подала Хризу, другую — своему отцу, Камице. Хриз и не взглянул на женщину, но отец благодарно кивнул дочери, украдкой легонько прикоснулся к ее руке. Он чувствовал себя виноватым перед ней. Если бы тогда Иванко не захватил его в плен, то сейчас он был бы одним из самых уважаемых людей в Царьграде[81], а она, его дочь — одной из самых знатных красавиц при дворе. Главное, она жила бы с мужей и детьми. А сейчас непонятно, кто она при этом коротконогом Добромире Хризе — то ли жена его, то ли наложница, то ли простая служанка.

Жизнь улыбалась дочери Камицы с первого дня. Отцовский дворец с садом вызывал зависть императорской знати. И в этом саду расцвела она, Ирина — светловолосая и нежная, как нарцисс. Ее детские и девичьи годы прошли среди суровых мужчин, которые привыкли умело орудовать мечом и грубовато ухаживать за женщинами. Она часто бывала в императорском дворце и во время торжеств сияла там молодостью и красотой. Подруга дочерей василевса, она стала совладелицей их сердечных тайн. Она росла веселой и задорной. Смеялась звонко, от души. Но однажды смех ее вдруг умолк. Она сделалась задумчивой и грустной. Это случилось после того, как их дом посетил один из подчиненных ее отца — Феодосий. Он и унес с собой ее смех. Конечно, это заметила мать и рассказала отцу. Камица не имел ничего против того, чтобы отдать дочь за одного из своих самых верных и храбрых воинов. К тому же Феодосий был из древнего рода, корни которого уходили во времена первых Комнинов, и обладал несметными богатствами. И стоило Феодосию только заикнуться о женитьбе — Камица согласился. Свадьба была пышной, шумной. Две недели всадники ошалело скакали по улицам, а пьяные музыканты путали свадебные мелодии с сигналами боевой тревоги. Дошло до того, что в городе начали поговаривать: уж не скрывается ли за этой свадьбой военный заговор против василевса? По его распоряжению свадьба была прервана. Молодоженов отправили на кораблях в свадебное путешествие по Золотому Рогу, а потом в течение полугода они объезжали родовые имения Феодосия. Спустя некоторое время после их возвращения в Константинополь родился ребенок. Известие о пленении отца болгарами омрачило их радость, но любовь вспыхнула с новой силой. Тут вмешался василевс…

…Когда ее вызвали во дворец, она тревожно подумала: наверное, какие-то известия об отце! Плохие или добрые? Василевс только что вернулся из похода против Добромира Хриза, что он привез? Но когда она ступила в императорскую приемную, ей просто сообщили волю василевса: во имя благополучия государства она должна пожертвовать семьей: Алексей Ангел отправляет ее к Добромиру Хризу.

Ирину тотчас увезли в ближайший монастырь под строгий надзор монахов. Божьи служители ревностно бдили, чтобы она не наложила на себя руки, пытались с помощью молитв притупить ее горе, любовь к мужу, сделать равнодушной ко всему земному. И это им в какой-то мере удалось. В первый месяц она, правда, чуть было не умерла от душевной тоски и муки, но потом что-то в ней сломалось, чувства заглохли, осталась лишь тупая боль да тяжесть на сердце. Стоило ей прикрыть глаза, и она слышала детский плач. Его она и увезла с собой в земли Хриза. Жених не пробудил в ней никаких чувств, она по обычаю прислуживала за столом ему и его гостям, ничего не видя и не слыша. Однажды Добромир разозлился на нее за что-то и грубо оскорбил, но она даже не шелохнулась. Ей все было безразлично.

Так она жила до приезда в крепость своего отца. Ирина встретила его у ворот и долго плакала, упав ему на грудь. Плечи ее вздрагивали, как у маленького обиженного ребенка. Рука Камицы лежала на светловолосой голове дочери, солнечный луч скользил по камню в золотом перстне, и камень поблескивал, как горячий уголек…

Гости Добромира Хриза сидели молча, каждый углубился в свои собственные мысли.

2

Золотой трон светился и в полутьме. Император любил отдыхать, сидя на нем. Блеск золота успокаивал его, унимал вечные сомнения, которые не давали ему покоя.

Император сидел молча. В ногах у него стоял евнух Георгий Инеот. В глубине тронной залы лениво потрескивала свеча. При каждом всполохе ее, темнота, пугливо дрогнув, сбивалась в сторону от светлого круга, потом снова замирала в ожидании новой вспышки пламени.

Дворец отходил ко сну. Далекие шумы едва пробивались сквозь толстые стены и тяжелые бархатные завесы и не достигали ушей василевса. Алексей Ангел не любил двигаться, он предпочитал, чтобы мир двигался вокруг него. Так было удобнее и проще обозревать его и повелевать, строить жизнь по-своему. Но к великому огорчению василевса, мир не хотел считаться с его желаниями и все чаще приходил в движение без его на то воли. То здесь, то там на землях ромеев возникали смуты, взвивались к небу большие и малые вихри, поднимались столбы чадного дыма. Войско Калояна, что стояло по ту сторону Хема, по-прежнему было самой большой его тревогой. Были и всякие дворцовые неурядицы — сплетни и скандалы. Дочери совсем, кажется, отказались от него. Они считали его убийцей их матери, императрицы Евфросинии. Его обвинила в том Анна. Другие побоялись бы бросить такое обвинение ему в лицо, а Анна сказала прямо. А в чем его вина? Он оставил Евфросинию жить за монастырскими стенами, если он изгнал блудницу из своего сердца, то ведь за дело. Евнухи якобы застали ее с Витацием, одним придурковатым пилигримом, которого он из милости взял к себе и усыновил. В гневе он приказал казнить его, а Евфросинию сослать в монастырь. С тех пор у него не было желания ни видеть ее, ни говорить с ней. Когда Анна намекнула ему, что евнухи оболгали царицу, он стал подумывать: а не поспешил ли он с решением? Но верный себе, он никому не признался в своих сомнениях. Отрезано — так прочь, брошено — так навсегда. Евфросиния и без того начинала ему надоедать. Давно уже Алексеем Ангелом полностью завладели евнухи. Георгий Инеот стал его правой рукой, самым доверенным человеком и советником, особенно с тех пор, как Камица попал в плен.

Инеот прилег у него в ногах. От свечи исходил скудный свет, и глаза евнуха вспыхивали, словно у кошки; желтыми огоньками. И во всем его облике было что-то кошачье, тело — тонкое, гибкое, поступь — мягкая, неслышная, голосок — мурлыкающий и елейный.

Инеот пописывал бездарные стишки, и василевс в шутку нарек его Геометром. Сегодня Инеот сочинил для своего повелителя четверостишие и все не мог найти удобного случая прочитать его. Пугали хмурые складки на миропомазанном лбу, сдерживал сосредоточенный взор, устремленный куда-то вдаль, за пределы залы. Евнух знал характер своего божественного господина и не рискнул прервать его мысли. Василевс не любил, когда его отвлекали посторонними разговорами.

Сегодня весь день из головы императора не выходили слова Анны о матери. Алексей Ангел чувствовал себя перед ней виноватым. Но сейчас, в этот вечерний час, другие, более тревожные мысли завладели им. В землях его империи жило немало сильных родов, и это пугало василевса, ибо каждый из них мог претендовать на корону. В Этолии жили Врана, Кантакузин, Петралиф, в Фокиде — Мелиссин, род Каматиров в Лаконии[82] был столь богат, владел таким несметным количеством людей и земель, что от одной мысли об этом василевсу делалось не по себе. И еще где-то в глубине его империи таился род Льва Сгура. Алексею Ангелу доносили, что люди из этого рода не очень-то чтят императорские приказы и живут по своим законам. А что творится в самом Царьграде? Тут тоже ухо надо держать востро. Его слепой брат Исаак Ангел жил далеко от города, но сын его, к примеру, частенько шляется по корчмам у Золотого Рога. Правда, за ним зорко следят люди василевса: как бы племянничек не пробрался на какой-нибудь корабль да не наладился в Венецию, в Пизу[83], в Рим к латинянам и франкам[84]. А василевсу ромеев не желали добра ни Венеция, ни Пиза, ни Рим. И Мануил Камица не постесняется обратиться к ним за помощью в борьбе против него. Этот честолюбец не остановится ни перед чем. Лучше вовремя раз и навсегда убрать его со своего пути, чтобы после не раскаиваться.

Василевс зашевелился на широком троне:

— С первым лучом солнца хочу видеть севаста Алексея Палеолога и протостратора Иоанна Ионополита…


Войска вновь собирались в Кипселле. Тяжелая кавалерия с корнями выбивала траву, и белесая лента тонкой пыли долго еще висела там, где прошла конница императора. Обозные колеса истирали свои тяжелые ступицы, деревянные оси словно оплакивали будущие жертвы войны. Дегтярницы раскачивались под телегами, оставляя после себя на дороге черные змейки. И хотя не было сообщено, куда двинутся войска из Кипселлы, все знали — их бросят на расправу с Мануилом Камицей и Добромиром Хризом. Воины, когда-то служившие под предводительством Камицы, шагали молчаливые и понурые. Кто-кто, а они-то побаивались встречи с ним, тихо роптали, осуждая василевса за опасную затею. Но после того, как один из них остался болтаться на толстой ветке вяза у обочины дороги, языки прикусили. На фоне общего мрачного настроения выделялась лишь горстка императорских родственников, старавшихся своей нарочитой беззаботностью и деланной веселостью приподнять дух войска.

Но это фальшивое веселье не могло разгладить морщины даже на хмурых лицах знатных людей империи. Что верно, то верно, Камица ополчился против своих, но разве прав, разве справедлив василевс, отнявший у него все, разоривший его семью. Каждый из приближенных императора ставил себя на место Камицы и думал: разве можно уберечься от плена? Разве счастье военачальника не так же изменчиво, как мысли евнуха? Кто знает, каким боком оно к тебе повернется? А вдруг кто-нибудь из них завтра сам попадет в переплет, и василевс, вместо того, чтобы выручить, ограбит его, как Камицу?

Эта неуверенность в завтрашнем дне принудила участников похода думать не о предстоящих сражениях, не о будущих победах, а о скорейшем возвращении домой. Удручало их и то, что сам василевс остался за стенами Константинополя, что в бой их поведут Ионополит и Палеолог. К тому же испортилась погода, со стороны гор небо облегли тучи, хлынул дождь, косой и плотный, люди промокли до нитки. Потоки рыжей воды текли по дороге, грязно-серое небо, похожее на старую мокрую одежду, все ниже и ниже опускалось на землю. Хмурые воины устало шлепали по воде, по грязи, перед их глазами под куполом мрачного неба, раскачиваясь, маячил повешенный. Палач, видно, был слишком усердным, своей жертве он сильно вытянул язык, чтобы живые сами догадались, за что пострадал несчастный. И этот вывалившийся из глотки, посиневший язык окончательно подкосил боевой дух войска.

Но, несмотря ни на что, обряженные в тяжелые доспехи воины продвигались вперед, покорные беспощадной воле василевса.

И колеса повозок все скрипели и скрипели надрывно, словно оплакивая будущие жертвы.

3

Утро было пасмурное.

Из проемов в свинцовых тучах, будто из свежих ран, струился красный свет, окрашивая громадный хребет моря и предвещая плохую погоду. Калоян натянул поводья, и конь остановился на каменистом крутом берегу. Багровое море лежало у ног царя. Он опустил поводья и подумал, что война — обманчивая игра славы. Он сам желал войны, сам повел войска на Одессос[85]. Алексей Ангел должен испытать его тяжелую руку, заплатить за смерть Иванко, за Крестогорье, за обманутые его надежды. В сущности, чего он ждал? Иванко есть Иванко — заговорщик, непостоянный, легкомысленный человек. Калоян не доверял убийце царя Асеня. Но все-таки он пошел на союз с ним. И честно выполнял свое обещание, да, видно, Иванко не поверил его честности. Иначе он не стал бы вновь искать дружбы с их общим врагом, вероломным Алексеем Ангелом, вместо которой нашел свою смерть. Калоян резко повернул коня и подъехал к свите. Флажки на копьях пришли в движение. Царь остановился подле Слава:

— Брат Иванко Мите спасся… Это правда?

— Спасся, царь.

— Как?

— Бежал, царь…

— Бежал?! — И, нахмурив густые брови, Калоян добавил слегка раздраженно и язвительно: — Бегать — это у них в роду, а вот сделать что-либо полезное… — Калоян пришпорил коня и устремился к крепости. За ним последовала вся свита.

Они приближались к покоренной крепости Одессос. Глубокие крепостные рвы были завалены ракитником и землей. Тела убитых еще не собрали, и они в тусклом свете утра были похожи на намокшие под дождем бревна. Груды трупов лежали у крепостных ворот и под боевыми площадками на крепостных стенах. Во время последнего штурма какой-то ромей погиб на зубцах стены и сейчас висел там, как одежда, вывешенная для просушки. Подъезжая к крепости, царь то и дело поглядывал на убитого, будто ожидая, что вот-вот появится хозяйка и березовой палкой начнет выколачивать сушившуюся одежду. Отяжелевшие вороны взлетали с трупов и лениво кружили над всадниками. Их карканье усиливало и без того тяжелую утреннюю хмарь.

Унылое утро омрачало радость победы. А ведь был канун пасхи. До вчерашнего дня торжественно гудели колокола в богатом городе, разодетые ромеи толпились в церквах, воздавая хвалу сыну божьему. До вчерашнего дня их мысли занимали зажаренные туши ягнят и крашеные яйца, а сейчас вот многие из горожан валялись трупами на улицах каменного города и на высоких его стенах. Те, кто принял смерть с оружием в руках, заслуживали этого, но в чем вина погибших женщин и детей? В то же время Калоян не мог осуждать своих воинов. Ромеи каждый дом превратили в крепость, и его воинам пришлось брать приступом каждый дом. Калоян дважды отправлял гонцов к городским властям и дважды во избежание лишнего кровопролития предлагал сдаться, но те отказывались, а второе его посольство с ругательствами и угрозами сбросили со стены. Ромеи надеялись на прочность своих крепостных стен, но хитроумные машины Феофана предрешили исход штурма. Его подвижная осадная башня уверенно преодолела широкий ров, а перекидные мосты, как гигантские ладони, вцепились в каменные зубцы, и люди ринулись по ним на крепостную стену. Потом бой продолжался на улицах и в домах города — страшный и беспощадный. Калоян, нахмурив брови, подал знак куманской коннице ворваться через захваченные ворота в город, а сам решил отойти на ночевку в ближайшее поселение. Он видел, что победил, знал, что в побежденном городе найдется место для него и его людей, но ему не хотелось быть свидетелем куманских погромов. Калоян не терпел грабежей и мародерства своих союзников, но и ссориться с ними пока не хотел, потому что еще нуждался в них. Страсть к диким грабежам была в крови куманов. Даже брат его жены Целгубы, Цузмен, бывший в числе приближенных, не мог побороть свою алчность и к ночи покинул свиту, чтобы получить свою долю награбленного. С ним ушел и Борил, племянник Калояна…

Перед главными воротами толпились встречающие. Священники гнусавили молитвы, две испуганные молодые женщины держали поднос с хлебом, от которого исходил свежий, приятный аромат, смешивавшийся с тяжким запахом человеческой крови, пропитавшим воздух. Люди расступились, дали дорогу куманским барабанщикам, выбежавшим из крепости навстречу Калояну и его свите. Барабаны ударили громко и яростно, вспугнув дремавших на деревьях ворон, которые, взлетев огромной черной стаей, покружили над крепостью и исчезли.

Такой пасхи ромеи еще не видели, а болгары не помнили. Одни проклинали сына божьего, а другие восхваляли его. Опущенные в землю глаза ромеев говорили о печали, а барабаны куманов сыпали радостный гром. Калоян был угрюм, как это серое утро. Молча он въехал в город. Остановил коня, когда чей-то ребенок, уронив крашенное молочаем яйцо, бросился за ним прямо под копыта его лошади. Царь достал из кожаного мешочка, привязанного к широкому боевому ремню, золотую монету и бросил ребенку. Монета звякнула о камень, покатилась, но мальчишка даже не взглянул на нее, глаза его неотступно следили за желтым крашеным яичком.

И Калоян пожалел, что он не ребенок, ибо у детей собственное представление о ценностях этого мира.

4

Небольшие корабли быстро достигли Царьграда. Напуганные люди, прибывшие на них, привезли тревожную весть: мизийцы завладели крепостью и городом Одессос! Калоян, самозваный царь болгар, разрушил стены города, а рвы вокруг крепости завалил трупами ромеев! Константинопольские виноторговцы, сапожники, портные побросали свои лотки, лавки, мастерские, целыми днями толклись на улицах и площадях, обсуждая новости. Вскоре стало известно, что судьбу Одессоса разделила и крепость Констанция[86]. Мало кто и знал, где она находится, а большинство вообще о ней не слыхало, но волнение в городе царей все более усиливалось, уже в открытую пошли разговоры — а что же думает василевс, до каких пор он будет тешить свою подагру, ведь безнаказанно льется ромейская кровь! Почему взимаются военные налоги, если войско не в состоянии защитить жизни ромеев?!

Эти разговоры дошли до василевса. У Алексея Ангела снова разыгралась подагра, невыносимые боли не давали ему покоя ни днем, ни ночью. Набег самозваного царя мизинцев на его крепости как бы свел на нет его победу над Иванко. Пусть с конепасом обошлись не по-рыцарски, вероломно заманили в ловушку, но император был доволен — смутьян издох у его ног, а потерянные было земли вновь вернулись под скипетр империи. Управлять ими он оставил своего любимца Иоанна Спиридонаки[87], бывшего портового грузчика.

Спиридонаки василевс увидел случайно на кипрской пристани, подивился его несуразному рту с толстой отвисшей губой и его косым глазам, белым, как у вареной рыбы. И надо же было случиться — поднимаясь по сходням на корабль, Алексей Ангел споткнулся и полетел в щель между кораблем и причалом. Плавать василевс не умел, и кормить бы ему рыб, если бы не этот урод. Он мгновенно бросился в воду и выволок императора на сушу. Оправившись от испуга, василевс попытался превратить это происшествие в веселое приключение и тотчас распорядился доставить на корабль урода. Тот совершенно спокойно предстал перед императором и смотрел куда-то в сторону своими косыми глазами.

— Ты меня спас. Чего ты хочешь за это? — спросил Алексей Ангел.

— А что ты можешь дать? — вопросом на вопрос ответил урод.

Василевс такой наглости не ожидал.

— Да знаешь ли ты, кто я?

— Знаю!

— Тогда говори!

— То, чего я хочу, ты не сделаешь.

— Скажи, я хочу слышать.

— Прикажи, чтоб я стал красивым.

— Красавцем я тебя не сделаю, а вот богатым — могу! — произнес василевс. — Но прежде чем я сделаю тебя богатым, я научу тебя, наглец, разговаривать с императором…

Урода добросовестно избили, после чего император зачислил его в свою свиту. И Алексей Ангел не пожалел, что взял во дворец этого бывшего портового грузчика. В его присутствии он чувствовал себя как-то спокойнее. Свирепое лицо грека внушало страх всем его приближенным. Именно поэтому, когда василевс высказал намерение сделать Спиридонаки управляющим бывших земель Иванко, никто из свиты не возразил. Более того, все облегченно вздохнули при мысли, что избавятся наконец от этого человека. А Иоанн Спиридонаки, узнав о такой милости василевса, впервые склонил перед ним колени, поцеловал его красный сапог. В косых глазах его стояли счастливые слезы, и, к великому удивлению царедворцев, они потекли не в разные стороны, как смотрели глаза грека, а вниз, по щекам, как у всех людей.

Алексей Ангел еще недавно был спокоен за Крестогорье. Но выступление Калояна напугало его всерьез. Падение двух крепостей говорило о его силе. Он сразу вспомнил и о других своих врагах — Добромире Хризе и недавнем императорском протостраторе Мануиле Камице. Хриз выкупил Камицу из тырновского плена, они объединились, и теперь с ними нелегко будет справиться. К тому же их поддерживает некоронованный царь земель за Хемом — Калоян[88].

После победы над Иванко стратиги и воины императора поверили в своего повелителя и готовы были сразу же отправиться в поход против Калояна, но василевс побоялся оставить Царьград. Его с новой силой мучило опасение, что сторонники ослепленного им брата не смирились, не оставили надежду на свержение его с престола. Их поддерживают и родственники умершего в Тырново Исаака Комнина, не простившие, что Алексей Ангел посягнул на родовое имущество своего бывшего зятя, присвоил его богатства, оправдывая это интересами внучки Феодоры. Анна открыто говорила о жадности и жестокости своего отца. После смерти Иванко Анна стала злой и своевольной. Там, в Станимаке, она видела гибель своего бывшего возлюбленного. Когда голова Иванко покатилась в дорожную пыль, Анна лишилась чувств, и слуги поспешили отнести ее в покои. Придя в себя, она приказала страже освободить двух сподвижников Иванко — его брата Мите и Стана Главаку. Отец узнал о своеволии дочери, когда пленники были уже за крепостными воротами. Два всадника бросились в погоню. И настигли беглецов — у них не было ни коней, ни оружия. Императорские воины погнали их назад, держа копья наперевес. И тут случилось непредвиденное: Стан Главака чуть приотстал от своего товарища, копье всадника уперлось ему в спину, и тогда он резко обернулся, ухватился за древко и рванул его на себя изо всех сил. Копье ромея было привязано ремешком к руке, что и погубило его. Главака сдернул врага с лошади и одним ударом покончил с ним. Все произошло так внезапно и быстро, что второй ромей не успел прийти на помощь. Его, скованного страхом, конь понес назад, к крепости. Узнав о случившемся, император пришел в бешенство и велел привести дочь. И до сих пор он кипит яростью, стоит ему вспомнить слова, которые она выкрикивала тогда ему в лицо. Как только она не называла его — и клятвопреступником, и императором без императорского достоинства, и дворцовым ящером, побеждающим только подлостью… Если бы Анна не была его дочерью, он повелел бы разорвать ее, привязав к двум лошадям. Но на казнь родной дочери он не решился. Однако в тот же день приказал ей и ее мужу покинуть свиту. По возвращении в Константинополь он все же намеревался проучить Анну, но в столице ему воздали все почести победителя, и гнев его приутих. Он лишь велел супругам уехать в Никею[89], в родовое имение Феодора Ласкариса, и не показываться ему на глаза до тех пор, пока он сам их не позовет. Но позовет ли — этого он, василевс, еще не решил. Может быть, объявить Ласкариса врагом империи? Уж больно красив и богат родовой дворец Феодора Ласкариса. Василевс глубоко вздохнул. Он понимал, что алчность принесла ему много неприятностей. Вот и завладев богатством протостратора Мануила Камицы, василевс нажил в нем опасного врага. Камица вошел в союз с Добромиром Хризом, захватил Пелагонию[90], вторгся в Фессалию, взбунтовал Пелопоннес[91]. Если прибрать к рукам богатства Ласкариса — и тот станет его злейшим врагом.

Василевс еще раз вздохнул. Каждое утро вестовые докладывали ему о неудачных боях императорских войск с Камицей, за которым, по всему было видно, стоит самозваный царь мизийцев. Протостратор Иоанн Ионополит неоднократно намекал ему, что появление василевса перед воинами подняло бы боевой дух войска. «Одно движение десницы моего василевса — и Камица, этот коварный сын безглазых фурий, будет лежать холодным трупом», — писал Ионополит Алексею Ангелу. Да, надо кончать с Камицей, затем двинуть все войска против того, кто поднял голову за Хемом и угрожает его землям, — против ненавистного Калояна.

Василевс хлопнул в ладоши. Вошел Георгий Инеот.

— Есть новые вести от протостратора Иоанна Ионополита?

— Пришла плохая весть из другого места, божественный…

— Какая?

— Косоглазый Спиридонаки… ополчился против твоих божественных прав, господин.

Император вздрогнул, точно его ударили плетью. Ничего не сказав, Алексей Ангел принял для себя решение — он возглавит войска…

5

С замирающим сердцем Мите переступил порог царских покоев.

Калоян, окруженный царедворцами, сидел в просторной приемной, убранной по-ромейски пестрыми коврами. Широкий притвор вел во внутреннюю семейную часовню. Оттуда, из-за полуоткрытой двери, доносились запахи ладана и горящих свечей.

Мите преклонил перед Калояном колени и долго стоял так, опустив голову, чувствуя на себе взгляд царя.

— Встань и говори! — услышал он наконец.

— Царь, мой брат Иванко не верил в то, что ты его простил, — начал Мите. — Это постоянно внушали ему люди, окружавшие его… Василевс клялся ему в верности, а его дочь не переставала соблазнять Иванко. Мы со Станом Главакой говорили ему: нельзя ехать к василевсу, но другие оказались куда сладкоречивее. Те убедили: Алексей Ангел простил Хриза, а как же тебя не простит, коли возвысил до себя? И он поверил им. Он отправился в гости к василевсу, вместе с ним отправились и его лизоблюды, но, когда подошли к Станимаку, все разбежались, с Иванко остались лишь мы с Главакой. Чтобы увидеть собственными глазами его смерть и позор, чтобы принять свою смерть… Нас из темницы выпустила дочь василевса. Потом нас преследовали, но мы вырвались. Я ничего не скрываю. Спросите Стана Главаку… А сейчас прикажи, чтобы нас убили, потому что мы приходили к тебе и выпрашивали для Иванко прощение, но мы не смогли его убедить в твоей искренности и в твоей дружбе…

Последние слова повисли в тишине приемной залы и поразили приближенных царя своей искренностью. Мите не пытался защищать себя. Он говорил царю только правду и предлагал для себя наказание — смерть.

— Ну? — Калоян поднял голову и обвел взглядом притихших боляр.

Первым поднял голову Борил. Его впалые скулы потемнели, глаза глубоко ввалились — после ночного грабежа в Констанции он не успел отдохнуть. На его зеленых сапогах чернела капля засохшей крови. Царь еще раньше заметил ее, и в душе у него поднялась прежняя неприязнь к племяннику: не из битвы он принес эту вражескую кровь! В грабежах и бесчинствах с ним мог соперничать разве что брат царицы, Цузмен, или предводитель куманов Манастр.

— Я думаю, что ему нельзя верить, — заговорил Борил. — Жизнь — его, пусть и смерть будет его, как он того пожелал. Если он был против союза Иванко с ромеями, почему поехал с ним? Мое слово — смерть!

— А ты, Слав, как считаешь? — спросил Калоян.

— Я думаю, царь.

— Он думает! — зло процедил Борил. — О чем тут думать?

Слав сделал вид, будто не расслышал насмешки. Он не мог вот так, сразу определить степень вины Мите и Главаки. Враждебность к ним Борила тем более заставила его не спешить с ответом.

Царь слегка повернулся к Звездице:

— А ты, Иван?

— Я, царь, не сомневаюсь в честности Димитрия. Как он говорит, так и было. Вина его в том, что он не смог убедить брата в твоей искренности, а достоинство — в той преданности нашему общему делу и в том мужестве, с которым он, как и Стан Главака, пошел на явную смерть… А остались в живых они по случайности. Такая преданность и такое мужество достойны уважения…

— Выходит, что царь должен еще и наградить его? — воскликнул Борил.

— Царь, Димитрий стоит перед тобой, ждет, когда ты подашь знак для исполнения его собственного приговора — смерть! — Голос Звездицы приобрел твердость в злость. — Я думаю, что человек, который по своему убеждению пришел к мысли о самом тяжелом для себя, наказании, лучше всего сумеет оценить твою царскую милость, если ты соблаговолишь ему ее дать…

Иван Звездица вынул из-за широкого кожаного пояса свернутый платок и вытер разгоряченное лицо.

— А что все-таки скажет Слав? — ехидно бросил Борил.

— Что? — Слав поднял тяжелую голову. — Скажу, что некоторые слишком уж легко распоряжаются чужой жизнью, особенно, когда не грозит опасность их собственной.

— Ты на кого намекаешь?!

— На тебя, Борил, — прямо сказал Слав. — Вон у тебя кровь на сапоге. Но я уверен, ты забрызган кровью не в поединке с врагом. Ведь пока шел бой, ты был у меня на глазах. Но потом я тебя что-то не видел…

Намек был столь прозрачен, что Борил испугался: как бы его не вздумали обыскать. А у него сумка для огнива набита золотыми женскими украшениями, да и карман оттягивают два тяжелых золотых браслета.

— В бою… — пробормотал он. — В бою каждый из нас был там, где ему велено. Я перед тобой не отчитываюсь. Ты не царь. Меня есть кому судить. А ты лучше скажи про него, — Борил указал рукой на Мите.

— Я думаю, что Мите не виноват, но царь лучше рассудит, — сказал Слав.

Калоян отметил про себя и трусливую жестокость Борила, и мудрое предложение Звездицы, и язвительность Слава, и то мужество, с которым Мите определил себе самое суровое наказание. Но настроение у него было по-прежнему мрачным. Его все почтительно и давно называют царем, но ведь всем известно, что ни одна из соседних земель таковым его не признает. Калояна считают бунтовщиком на землях ромейской державы, вожаком конепасов и пахарей. Ну, что же, он будет воевать до тех пор, пока не заставит все страны признать себя царем. Ведь для болгар он давно царь, а раз так, то должен и судить как царь — справедливо. Если он поддастся прежнему недоверию к Иванко, то пострадает Мите. Люди будут думать, что он мстит ему за брата, а если простит — у него появится еще один верный человек. А верность встретишь не так уж часто. Звездица прав — преданность нужно ценить…

Калоян поднялся, и боляре умолкли.

— Я приказываю зачислить Мите и Стана Главаку в мою дружину. Таково мое царское решение…

6

Камица в старой, бывавшей в битвах броне ехал впереди войска. Рука его лежала на рукоятке меча. Иноходец грыз удила, и белая пена клочьями падала в дорожную пыль. Камица был погружен в молчание, в глубине глаз его таилась усталость. Почти год он воевал против своих. Бывшие его солдаты глубоко разочаровали его. Разучились биться или боялись его имени? Воины василевса панически бежали под натиском его войск. И, наоборот, предводительствуемые им люди дрались отчаянно, поднявшись против жестоких императорских притеснений. На деревьях болтались ненавистные сборщики налогов, и легкий ветерок разносил сладковатый запах трупов.

Камица приказал щадить раненых и пленных. И эта доброта сыграла свою роль, воины императора, уроженцы здешних мест, не упускают случая перейти на его сторону. Многие ромейские военачальники настаивают на мире и вынуждают Ионополита начать переговоры. Но тот не смеет ослушаться императора. Камица знал, что василевс приказал ему вернуться с победой…

Ночами в крепостях горели слабые огни, и силуэты стражников двигались по каменным стенам, словно измеряли шагами тревожное небо. В последнее время Камица засыпал с трудом. Думы о собственной судьбе не давали ему покоя, все перепуталось в его душе и в мыслях. Он, который говорил своим воинам, что достоинство измеряется только преданностью родине и василевсу, сейчас сам поднял руку против божественного, заключил против него союз с врагами своей земли. Но что он мог поделать, если враги эти оказались человечнее того, кто должен был олицетворять божью справедливость! Вглядываясь в крупные южные звезды, усыпавшие небо над Пелопоннесом, он вспоминал город у реки Этер[92], где оказался против своей воли и где узнал, какова цена ему, Камице. Он оценил себя в два кентинария золота, а василевс не дал за него ничего. Алексей Ангел выкинул его из своей головы — и все. Камица этого василевсу не простит. Он заставит двигать хилыми ногами того, кто взобрался ему на плечи, чтобы дотянуться до императорской короны, а теперь разорил его гнездо — бросил жену и сына в холодное подземелье, разбил жизнь дочери, разлучил мать с ребенком. Нет, Камица так легко не сдастся. Его честь всегда была на острив меча. И он все еще крепко держит его в руке.

Здесь, под знойным небом старой Греции, Камица часто вспоминал шум Этера и любовные песни соловьев в садах Тырново весенними вечерами. Как же их маленькие сердца не разрывались от страстных песен! Иногда ему казалось, что эти серенькие маленькие птички пели, чтобы рассеять его тяжелые думы и тоску, рождавшиеся от непрестанного ожидания выкупа. Порой лишь в вине он находил облегчение. Люди из окружения Калояна понимали его состояние, успокаивали: василевс, вероятно, послал уже деньги, и он, Камица, вот-вот будет свободен… Протостратор часто вспоминал об этих простых, добрых людях, каких давным-давно уже нет в дворцовой свите Алексея Ангела. Лицемерие и подлость среди царедворцев василевса пустили такие корни, что и огнем их не выжечь. Когда он получил от императора отказ, то несколько дней, Словно слепой, всматривался в пергамент, не веря напитанному и страшась той минуты, когда о решении василевса надо будет сообщить Калояну. Но благородство этого человека, которого называли варваром, поразило его. Калоян попросил его сесть и сказал:

— Я понимаю, как жестоко унизил тебя твой император. И все-таки мы должны расстаться, протостратор. Своим людям я скажу, что выкуп получил от твоего нового зятя Добромира Хриза. Ступай к нему, а там поступай как хочешь. — И, вынув несколько золотых монет, положил их на его колено: — Возьми! Ты сейчас беднее всякого бедняка.

Камица долго сидел опустив голову перед суровым болгарином, лишь губы его беззвучно шевелились. И только, когда Калоян еще раз сказал: «Иди!» — с трудом поднял отяжелевшее тело.

Да, странные вещи происходили на грешной земле. И Камица должен был испытать это на собственной шкуре. Уже будучи у Добромира Хриза, он еще раз попытался умилостивить василевса. Написал ему, что Хриз заплатил выкуп и если император все же считает, что он, Мануил, заслужил хотя бы толику его уважения, то пусть вышлет требуемый выкуп его зятю. Ответа не последовало. И недавний господин Камицы стал самым злейшим его врагом.

Огонь отмщения невыносимо жег душу Камицы, он дал себе слово: или сгорит в этом огне или добьется победы над василевсом!

И начался его кровавый путь. Парики и отроки, рабы из шелкопрядильных мастерских нескончаемым потоком вливались в его войско. Камица распределял их по десяткам и сотням, формировал отряды и полки, обучал военному искусству. Бывшие рабы почувствовали себя свободными, они были готовы идти до смертного конца под предводительством протостратора. Иначе вели себя знатные. Многие из них были не прочь устранить жестокого василевса, но их смущало, что во главе войска кроме Камицы был мизиец Добромир Хриз. Протостратор, отправляясь в Старую Грецию, подарил Хризу захваченные недавно города Пелагонию, Прилеп[93] и земли вокруг них, потребовав взамен готовности оказать помощь по его первому зову да заботы о его дочери… Собственно, последнее он не требовал, а лишь подумал об этом…

Топот конских копыт прервал мысли Камицы. Он привстал на стременах, приложил ладонь к глазам. Вдали он увидел всадника, но флажок на копье его едва был заметен. За ним мчалась погоня. Камица по старогреческим шлемам сразу узнал людей из дворцовой стражи императора.

— Спасайте его! — приказал протостратор.

Десяток воинов из свиты исчезли в клубах пыли. Когда пыль осела на придорожные кустарники, погони уже не было видно, а всадник с копьем, которого она преследовала, стоял перед Камицей — это был Феодосий.

Камица не знал, радоваться ему или сожалеть о появлении здесь бывшего своего зятя. А Феодосий меж тем соскочил с коня, взял его под уздцы и медленно подошел к протостратору.

— Хотя и поздно, но я приехал, — проговорил Феодосий.

— Может, и к лучшему, — неопределенно сказал Мануил Камица.

— К лучшему или к худшему, но я приехал! — повторил Феодосий.

Камица ничего не ответил.

7

Алексей Ангел вышел из палатки, долго оглядывал расстилающуюся перед ним в форме треугольника долину. Маслиновые деревья здесь похожи были на серебристые шары. Крепость стояла в остром углу треугольника, все доступы к ней были видны защитникам, как на ладони.

Василевс надеялся захватить Камицу врасплох, но бегство Феодосия расстроило его планы. Теперь Камица знает, что против него стоит войско во главе с самим василевсом. Зачем Феодосия надо было назначать в караул, откуда убежать к неприятелю легче легкого?! Нет, видно случай с Алексеем, сыном ослепленного брата Исаака[94], ничему не научил Алексея Ангела. Василевс тоже взял его с собой, он чувствовал себя спокойнее, когда сын бывшего императора был у него на глазах. Но однажды, во время отдыха на привале, тот исчез. Как выяснилось, сын слепого Исаака бежал на пизанском корабле и сейчас, конечно, уже объезжает королевские дворцы и рыцарские замки латинян, поместья графов и баронов из соседних земель, рассказывает, как дядя отобрал у его отца корону, превратил в беспомощного слепца, что и его, сына бывшего василевса и наследника короны, ждала такая же участь. И ему, конечно, сочувствуют, и он приобретет немало заступников.

На противоположной стороне низины змеилась дорога, там двигался нескончаемый поток людей — это подтягивалась разношерстная армия Мануила Камицы. Передние отряды добрались до маслиновой рощи и встали перед небольшой речкой — ее берег был весьма удобен для битвы. Алексей Ангел нахмурился: придется сейчас же начать боевые действия, иначе Камица укрепится в своем новом лагере, и тогда трудно, а то и невозможно будет с ним справиться. И кроме того, на горе под палящим солнцем за день можно изжариться. И василевс приказал трубить в боевые рога подготовку к битве…

Камица вздрогнул, когда услышал звуки военных труб. Ясно, василевс торопится ударить по нему, пока он не успел укрепиться. Что ж, это было разумным действием с его стороны. Войско Камицы еще не отдохнуло после перехода, продовольственный обоз, с которым двигались, охраняя его, стрелки, пока не подошел. Камица остановил лошадь на берегу реки и охватил взглядом всю долину. В ста шагах от противоположного берега реки начинался большой маслиновый сад, а перед ним — остатки какой-то довольно высокой и длинной каменной стены. Стена могла сослужить хорошую службу, из лагеря императора она не просматривалась, за ней можно укрыть копьеносцев, лучников да и конницу. И Камица отдал распоряжения. Как только подошли первые отряды, он приказал копать рвы на берегу реки, рубить деревья, устраивать завалы. Работа кипела. Камица понимал, что прежние бои были только прелюдией. Настоящая битва начиналась сегодня, с прибытием в войска василевса. Он время от времени посматривал назад — не подходит ли обоз, охраняемый стрелками? Спокойствие к нему вернулось, когда из-за ближайшего холма показалась первая подвода. Как бы медленно обоз не двигался, но, невидимый за холмами, в лагерь он прибудет все же раньше, чем неприятель заметит его. Появление обоза было встречено всеобщим вздохом облегчения. Но тут же про него забыли и Камица и все остальные. На противоположном конце долины вспухло облако пыли и стало приближаться. Это ринулись в битву всадники василевса.


Алексей Ангел раздраженно вскинул брови, увидев подошедший обоз Камицы. За повозками волочился настоящий людской муравейник, и василевс пожалел, что половину своего войска под началом зятя Алексея Палеолога он выслал против взбунтовавшегося Иоанна Спиридонаки. Конечно, хорошо, что Алексей Палеолог раздавит эту косоглазую родопскую мышь. Но он, василевс, кажется, недооценил силы своего родственника Мануила Камицы. Однако делать теперь нечего, камень брошен, и праща вновь заряжена. Отсюда управлять боем или лучше продвинуться вперед? Черные слуги подхватили императорские носилки и понесли вперед. Воины ударили по щитам рукоятками мечей. Заколыхались знамена. Заиграли рога. Копья качнулись, и войско василевса двинулось в бой. Конница, направив копья вперед, веером устремилась к маслиновой роще, за которой оказалась каменная стена. Ромеев встретил рой стрел, и наступавшие, сделав перед стеной полный круг, повернули назад. Когда атака всадников захлебнулась, над полем повисла тишина. Иоанн Ионополит, вызванный императором, остановился подле его шелковых носилок. Василевс говорил раздраженно, тыкал рукой в сторону реки, где берега были низкими. Там конница могла бы свободно развернуться и напасть с тыла на плохо укрепленный лагерь Камицы. По мнению Алексея Ангела, это место было самым слабым в обороне врага.

Василевс не подозревал, что за стеной перед маслиновым садом стоит еще не вступавшая в бой конница протостратора. И не успели первые отряды достичь противоположного берега реки, как Феодосий напал на них со своими конниками с тыла. Ненависть к василевсу бушевала в его сердце с не меньшей силой, чем у его тестя, и он с ожесточением кинулся на своих соплеменников. Звон мечей и щитов, ржанье коней, крики атакующих, стоны раненых, — все слилось в общий гул сражения. Император бросил в битву остатки своей конницы, и теперь никто не мог предугадать, чем закончится сеча. Но тут Камица подал сигнал, чтобы в бой вступил приберегаемый до поры до времени еще один конный отряд под предводительством Аргириса Камитариса. Камица его возвысил из простых париков, и Камитарис оказался достойным военачальником. В сущности, почти все десятники и сотники у Камицы были из париков и отроков, и все они проявили в боях отвагу и преданность бывшему императорскому протостратору. Камице были понятны корни их смелости, но он не мог понять, чем же вызвала их верность. В его сознание закрадывалась мысль, что они больше преданны обретенной свободе, чем лично ему, Камице, и был недалек от истины.

Аргирис Камитарис со своими воинами дерзко поскакал навстречу свежим отрядам императорской конницы и врезался в их боевые порядки. Сеча была жаркой, но короткой, ромеи такого напора не выдержали, их ряды расстроились и рассыпались.

Больших потерь конница василевса не понесла, но была выведена из боя и стала неуправляемой. Чтобы вновь перестроить боевые порядки, требовалось немало времени, а Камица тем временем мог кинуться на отряды тяжелой и легкой императорской пехоты, которые, как кованые ожерелья, окружали шатер самого василевса и его свиты. И что, если эта защита где-нибудь будет прорвана? Не лучше ли, забеспокоился василевс, подумать о своей жизни?

Запели военные трубы, призывая рассыпанных по лощине всадников василевса возвратиться. Камица, слушая эти звуки, понимал, что время ударить по тяжелой и легкой пехоте неприятеля еще есть. Но хватит ли у него сил, чтобы опрокинуть эту, закованную в железо стену, ощетинившуюся копьями? Навряд ли! Его войска до изнеможения устали от беспрерывных походов, вооружены плохо. В открытом бою они напрасно полягут. Нет, сейчас василевса ему не одолеть. Надо вынудить его к отступлению и дать своим войскам отдых. И он приказал людям чересчур атаками не увлекаться и оставаться на местах. Камица побаивался, что василевс перекроет дороги и ему придется искать другой путь через горы, чтобы добраться до крепости Стан[95].

Там Камица чувствовал себя как дома…

8

В первые дни бунта против василевса Добромир Хриз наводил порядки в завоеванных землях, не сходил с коня, но после отбытия Камицы в Старую Грецию почувствовал, что у него вдруг пропало желание объезжать свои новые владения. Он все чаще подумывал о Просеке, о прохладе над Вардаром, об охлажденном в его водах вине. Отдав войскам в Пелагонии и Прилепе распоряжения — в случае чего стать против войск василевса насмерть — и назначив кастрофилаками этих двух городов верных людей, он отправился в свое горное гнездо.

Хриз не миновал и половины пути до Просека, когда его настиг гонец с сообщением: воины и жители Струмицы приглашают его в гости и в случае его приезда устроят ему встречу, подобающую победителю и герою. Такое приглашение польстило Хризу. Он расправил усы, покрутил их концы толстыми пальцами. Управителем крепости Струмица он недавно назначил Хрисана Косту — отчаянного сорвиголову и неуемного весельчака. Когда-то они познакомились в царьградской корчме. Хрисан в свое время служил наемником в войсках василевса, но при попытке поднять бунт в Никее был схвачен. Как и Добромиру Хризу, ему грозило ослепление, но, помиловав Добромира, василевс смилостивился и над Костой. После этого Добромир и Коста стали неразлучными друзьями. Хриз доверялся Косте, как родному брату, сделал его одним из своих телохранителей, но однажды сомнения все же закрались в его душу.

При осаде Просека ромеями пьяные защитники крепости начали сталкивать ночью с кручи пустые бочки и пугать их грохотом воинов и евнухов василевса. Добромир Хриз решил взглянуть на это веселое сумасбродство. Как и было положено, следом за ним отправились его телохранители — Дан и Коста. Хриз прошел слабо освещенным коридором к северной башне и поднялся на стену. Темнота была густой и влажной. Едва он сделал несколько шагов, как вдруг услышал свист стрелы, она ударилась в ножны его меча и, отскочив, исчезла в темной бездне. Пока он соображал, что произошло, во мраке раздался глухой рев, и тяжелое тело сорвалось вниз. Стража бросилась на крик и обнаружила за поворотом стены Косту. Он тяжело дышал, лицо было исцарапано, одежда порвана. Добромир подошел, оглядел его:

— Что случилось?

— Дан хотел убить тебя, господин… Стрелял в тебя.

— Где он?

— Внизу, господин…

— Смотри ты! — Добромир пристально поглядел на Косту и больше ничего не сказал.

В тот же вечер место Дана занял — Хинко Балта, друг детства Хриза. Они вместе росли в горах, вместе купались в прозрачной воде горных рек, вместе ловили пестрых форелей. Добромир полностью доверял ему, впрочем, он никогда не сомневался и в верности Косты, но теперь… Прямых доказательств черных умыслов Косты не было, но для собственного спокойствия Добромир решил удалить от себя Хрисана и назначил его начальником крепости Струмица. Так, внезапно возвысив Косту, Хриз приставил к нему своих людей и приказал следить за каждым его шагом и движением. Но тайные соглядатаи ничего предосудительного в его поведении не находили, Хрисан Коста, как и раньше, был добр, смел, умел безудержно веселиться. Ну, а шумное веселье всегда было по душе самому Хризу. Подумав об этом, прикинув так и этак, Хриз отдал распоряжение повернуть к Струмице…

Все население Струмицы высыпало за крепостные ворота. В руках у женщин были зеленые ветки и цветы. Священники славили храбрость Добромира, возносили молитвы богу, чтобы он даровал их господину много лет жизни. Хриз ехал верхом на коне меж двух пестрых рядов встречающих, и сердце его билось, как крылья вольной птицы. Потом Хрисан Коста усадил его за богатый стол. Веселье шло до самого утра, и все это время Добромир Хриз был начеку, внимательно следил за Костой, за всем происходящим. Ничего подозрительного он не заметил, за время пиршества ничего не случилось. Утром Хриз радушно распрощался с Костой, дружески похлопал его по плечу, и сомнения в его душе рассеялись как дым…

В Просеке его поджидала новость. Еще приближаясь к крепости, он заметил раскинутые в низине, по берегу реки, пестрые шатры. Встретившие его люди, передавая ему ключи от главных ворот крепости, сообщили, что прибыли послы императора. Ого, подумал Хриз, чего же теперь хочет от него василевс, эта хитрая и подлая лиса? Он дернул за поводья коня и сказал:

— Я приму их завтра вечером!

Сегодня после веселой пиршественной ночи заниматься государственными делами ему не хотелось…

Солнце словно застряло в ветвях старой чинары. Добромир любил смотреть, как закат золотит столетнее дерево, осыпая его ветви огненными брызгами. В такие минуты чинара напоминала разложенный повстанцами костер в горах, пламя которого рвалось к небу. Сколько раз василевс пытался погасить огонь таких костров, думал Добромир. Но это ему, всесильному, не удавалось. Лишь хитростью да подлостью он добивался иногда побед. Так василевс заманил в ловушку его, Хриза, побратима Иванко — и убил. Сколь смел был Иванко, столь и беспомощен против хитрости ромеев. Он стремительно возвысился, но слава его закатилась быстро. Добромир не таков, его василевс не околпачит. А послов его он выслушает. Но и впредь будет делать не то, что угодно василевсу, а что сам захочет. Не нашлась еще такая сила, которая могла бы выбить его из крепости Просек, казалось, созданной для него богом. Надо строже проверять гостей-ромеев. По просьбе Калояна он принял Мануила Камицу, и вдвоем они еще сильнее раздули пламя бунта против василевса. Но кто может дать Добромиру слово, что Камица не изменит ему, не посягнет на его жизнь, чтобы самому стать хозяином этой неприступной крепости? Кто поручится за него? В свое время Камица ведь сверг с престола Исаака Ангела, а сейчас воюет против Алексея Ангела, которого сам посадил на трон… Ох, темна человеческая душа, как дегтярница. Пламя-то бунта они раздули, и Камица клялся в верности общему делу, а сейчас вот отправился в Пелопоннес, в Старую Грецию завоевывать собственную славу, чтобы эту славу уже не делить с ним, с Добромиром. Ничего, пусть воюет! Добромиру Хризу и своей славы хватает, своих почестей хоть отбавляй!

Он опять вспомнил о трапезе в Струмице, о девушке, которую Коста дал ему в постель, усмехнулся и щелкнул пальцами.

Дремавший в углу Хинко приподнялся с подушки:

— Что, господин?

— Что? Ах да… Пусть приведут послов!

— Пусть приведут послов! — крикнул Хинко.

Где-то у входа откликнулись:

— …послов…

Послов василевса было трое. Белые, изнеженные лица, шелковые накидки, приветливые улыбки. Глава посольства представился:

— Георгий Инеот, первый советник и виночерпий божественного василевса Алексея Ангела…

— Садитесь! — пригласил Хриз и, когда гости расположились, спросил: — Чего вы хотите?

— Мы хотим напомнить воеводе о недавно подписанном соглашении о мире и согласии между божественным нашим владетелем и тобою. Ты получил все, что тебе обещал солнценосный Алексей Ангел: и знатную жену, и спокойную жизнь. Василевс спрашивает, чем он нарушил свое слово, раз ты заключил союз с его личным врагом, презренным Мануилом Камицей? И еще спрашивает: кто дал тебе право посягать на его земли вокруг Прилепа и Пелагонии? И еще: неужели славный и храбрый Добромир Хриз думает, что такой нелепый союз с личным врагом императора убережет его от неприятностей?

Советник умолк, слегка наклонив голову, ждал ответа.

— Я не отказываюсь от соглашения о мире. Но я не могу терпеть несправедливость василевса к моему тестю, Мануилу Камице, императорскому протостратору и его родственнику, которого василевс оставил в беде, не захотев выкупить из плена. Что же касается городов Пелагонии, Прилепа и прилегающих к ним земель, то я их не захватывал, а получил от своего тестя Мануила Камицы как приданое его дочери, ставшей по воле божественного василевса моей женой.

Такой ответ не смутил первого советника и виночерпия василевса, а лишь вызвал улыбку на его безбородом лице. Погладив щеку, он произнес:

— Владелец Просека, должно быть, не знает, что настоящий зять бывшего протостратора и родственника солнценосного василевса — Феодосий перешел на сторону Мануила Камицы. И тот доверил ему всю свою конницу…

Эта новость смутила Хриза. Настоящий зять протостратора… Ну да, верно — какая она ему жена, дочь Камицы?! Скорее временная наложница. И его опасения о двуличии Камицы и вправду не напрасны. Если так, то он, Добромир…

Первый советник Алексея Ангела, уловив замешательство Хриза, четко проговорил, продолжая свою мысль:

— Поэтому василевс предлагает расторгнуть твой брак с дочерью Камицы. Когда это случится, император отдаст тебе в жены свою достопочтенную внучку Феодору…

9

Хотя в лагере Алексея Ангела не горели костры, хотя дозорные сообщили, что император отступил в горы, воины Камицы всю ночь были готовы к обороне, ибо опасались со стороны василевса какой-нибудь коварной хитрости. Ночь была звездной, люди протостратора устали всматриваться в обманчивый мрак. Когда наступило утро, нервное напряжение спало. Камица распорядился заменить дозорных, всем остальным разрешил поспать.

Солнце поднялось на целое копье, потом еще на два, и вот оно уже висит над головами. Камица встал, поднялся на стену, долго и пристально смотрел на вьющуюся внизу дорогу. Она была пуста, войск императора нигде не было и в помине.

Камица созвал приближенных и долго держал совет. Куда ушел враг? Бегство или ловко подстроенная западня? Никто на это не мог дать ответа…

Камица решил оставить долину, где принял бой с василевсом, лишь на следующий день.

На вершине неприступного каменного хребта стояла небольшая крепость Стан, удобная для долгой «отсидки». Мануил Камица к тому же хорошо укрепил две внешние стены и входы, подремонтировал хранилища для воды. Охранять крепость он оставил верных людей.

Протостратор решил идти к этой крепости, хотя его пугала дорога через теснины. Он был почти уверен: василевс притаился где-то в ущельях, и, как только Камица выведет свои войска из долины, Алексей Ангел нападет на него. В этом случае положение Камицы будет тяжким.

Утром лазутчики донесли, что войска императора походным порядком идут куда-то на восток.

Путь к Стану был свободен.

Но все же тревога Камицы не ослабевала. Почему отступил император? Может быть, он получил плохую весть из столицы и поспешил в Царьград? Или Добромир Хриз угрожает его тылу?


Мануил Камица был далек от истины. В Константинополе было все спокойно. И Добромир Хриз, засевший в Просеке, не угрожал войску василевса. Но послы императора привезли весть о согласии Хриза на примирение, и Алексей Ангел решил не упускать такого случая. Если рухнет союз Хриза с Камицей, тогда ему легче будет справиться с протостратором…

Шел уже третий день, как Алексей Ангел разбил шатры у подножия Просека, и третий день его послы, ведя переговоры с Хризом, беспрестанно сновали между шатром и крепостью. Добромир согласился уступить василевсу Пелагонию и Прилеп, отстранить от себя дочь Камицы. За это василевс давал ему титул севаста, объявил мужем маленькой Феодоры, определил в число своих мудрых и храбрых друзей, придающих блеск его трону. Такая милость льстила честолюбию владетеля Просека, но с одним он не соглашался — с требованием василевса передать свою бывшую жену или наложницу в ромейский лагерь. Дочь Камицы со слезами на глазах умоляла Хриза отправить ее к отцу. Подобным капризам Хриз обычно значения не придавал, но тут смягчился и дал слово выполнить ее просьбу. На третий день василевс отступился от своего требования. Переговоры на этом закончились. Алексей Ангел и его новый зять поприветствовали друг друга поднятием руки. Один — сверху, с крепостной стены, другой — стоя далеко внизу перед своим красным шатром…

10

Прошел месяц с тех пор, как протостратор, преследуемый василевсом, заперся в крепости Стан. Отступничество Добромира Хриза сделало свое дело, боевой дух войска Камицы падал, люди разбегались. Остались лишь те, кому нечего было терять: парики, отроки, ткачи, получившие свободу преступники, проклятые своими и чужими.

Они бились с упорством, каждый раз вынуждая хорошо обученных воинов василевса скатываться от крепости вниз. Василевс с презрением глядел на грубые, хамски ухмыляющиеся со стены крепости рожи оборванцев.

Император приходил в бешенство оттого, что войска его столько времени безрезультатно топчутся у подножия Стана, а намеченный день свадьбы его внучки и Хриза приближался. Василевс уже отправил за Феодорой людей, о чем и сообщил Добромиру Хризу.

В тот же вечер Георгий Инеот ввел в шатер к василевсу угрюмого человека, прибывшего из Струмицы. Подождав, пока тот совершит положенное количество поклонов, Алексей Ангел хрустнул пальцами и сказал:

— Когда-то я простил Косту, не выжег ему глаза, потому что он дал слово служить мне. Но сколько неприятностей причинил мне Хриз с тех пор! Скажи Хрисану Косте, что если он до Петрова дня не уничтожит Хриза, то Хриз уничтожит его, ибо он все узнает о нем!

Человек из Струмицы вновь поклонился, вышел, и цокот копыт расколол тишину.


В Просеке готовились к свадьбе. Повсюду шушукались, что новая невеста совсем ребенок. Одни искренне радовались, что Хриз породнится с самим василевсом ромеев, другие откровенно и без меры льстили ему. А сам Хриз то и дело наезжал в Струмицу — Хрисан Коста после щедрой трапезы каждый раз присылал ему в постель новую девушку.

— Погуляю, эх, вволю, пока холост, — сказал Хриз своему телохранителю Хинко во время одной из очередных поездок в Струмицу.

Хинко позволил себе пошутить:

— В этом году, господин, желаю тебе счастья с внучкой василевса, а в следующем — с одной из его дочерей…

Шутка телохранителя пришлась по душе Хризу, он долго смеялся, закручивая ус…

Такого пира Хрисан Коста Добромиру Хризу еще не задавал. Два дня вино лилось рекой, жареным барашкам не было конца, песни не умолкали. Добромир Хриз сидел на пестром домотканом ковре. Двое певцов, расположившись за ним, пели старинные болгарские песни. У певцов были приятные, чуть охрипшие от вина и бессонных ночей голоса.

Время от времени Хрисан вскакивал, поднимал глиняную чашку, чокался с Хризом и двумя его телохранителями. Один из них скоро опьянел. Но Хинко пить отказывался.

— Выпей, выпей! — уговаривал его Хриз. — Мы не у чужих… Домой отправимся завтра…

С первыми петухами Хриз наконец встал из-за стола. Хрисан тоже поднялся.

— В той же комнате?

— В той же… — сказал Хрисан Коста.

Ноги у Хриза отяжелели. Он ушел с телохранителями в отведенные ему покои, велел им быть в соседней комнате, с трудом разделся. Меч он бросил у двери, одежду — у постели. Прежде чем лечь, задул большую свечу над потайной нишей во всю стену. В трещавшей голове его шевелились неясные мысли: «Какая появится сейчас? Беленькая или смуглянка?» Наконец проскрипели доски пола. Добромир прикрыл глаза и жаждал ощутить подле себя тепло женского тела. Он даже подвинулся немного, уступая место женщине. И в этот миг чьи-то сильные руки скользнули по его груди, сжали горло. Хриз попытался встать, приподняться на локтях, напряг короткое, сильное тело, но сбросить навалившихся на него людей не мог. Глухой, чуть слышный стон прорвался из его сдавленного горла.

На рассвете тела владетеля Просека и двух его телохранителей вытащили в сад крепости и закопали под густыми кустами бузины.

Вся грудь Хинко была в ранах. Он единственный бился до конца с людьми Хрисана Косты.

А перед воротами крепости уже стоял василевс.

Глава вторая

…Пресвятой отец, в вашем священном письме спрашивается, чего мы хотим от римской церкви… Прежде всего, мы просим у римской церкви, нашей матери, корону и достоинство, как было раньше у наших царей…

ИЗ ПИСЬМА ЦАРЯ КАЛОЯНА К ПАПЕ ИННОКЕНТИЮ III[96] ОТ 1202 Г.

…Этой же ночью император Царьграда Алексей взял из своих сокровищ то, что мог унести, и увел с собой людей, которые хотели уйти оттуда; и он бежал и оставил город…

ИЗ «ХРОНИКИ ЖОФФРУА ДЕ ВИЛЛАРДУЭНА»[97]

1

Письмо папы Иннокентия III, в котором он спрашивал, согласны ли болгары перейти в католическую веру, да и требовал этого, истерлось, обтрепалось по краям. Целых два года пролежало оно без ответа.

Калоян разгладил пергамент и задумался. Письмо начиналось иносказательно: «Милостиво поглядел господь на твое смирение…»

Калоян долго тешил себя мыслью, что рано или поздно он заставит василевса ромеев признать его царское достоинство и самостоятельность болгарской православной церкви. Эта надежда жила в нем до тех пор, пока не погиб Добромир Хриз и не утихло восстание Мануила Камицы, который, как говорила молва, оставил крепость Стан и отправился искать убежища у пизанцев. За ним последовала лишь часть его войска, остальные явились к Калояну. Вдруг василевс предложил заключить мир. Калоян понимал, что войска Алексея Ангела устали и сейчас не столь сильны, чтобы выступить против него, но в то же время, если он сам не прекратит войны с императором, то может потерять и то, что уже имеет. Ведь василевс разделался с Хризом и Камицей и теперь свободен в своих действиях. И Калоян решил принять предложение ромеев о мире. Василевс отказывал ему в царском титуле, а болгарской церкви — в самостоятельности, но подписанием мирного соглашения признавал его владетелем завоеванных земель. Этого было, конечно, мало, но что делать? Если Калоян обратится к Риму с просьбой принять болгар в лоно латинской церкви, то все православное духовенство взбунтуется против него. А василевс внимательно следил за настроением божьих служителей по ту сторону Хема, особенно с тех пор, как римский папа направил туда архипресвитера[98] Доминика. Папский легат[99] давно находился в Тырново и ждал, как отнесется к его приезду Калоян. А тот медлил. Он все еще надеялся, что признание его царства и самостоятельности болгарской церкви придет от Алексея Ангела и от его патриарха Иоанна Каматира[100]. Сейчас, когда надежды эти не оправдывались, молодой болгарский царь вновь обратил свой взор к папе…

Калоян держал в руках пергамент, мысли его были тягостными. Он должен объяснить папе, почему до сих пор не отвечал на его письмо, почему так долго держал в стороне от себя и от церковных дел его «возлюбленного сына Доминика». И объяснение должно быть убедительным, иначе доверия у святого престола не обрести! А от этого доверия, как становится все очевиднее, зависит теперь будущее Болгарии. Иногда благополучие царства и народа зависит не от военной мощи, а от хитрости и ловкости ума его государя…

Ударив маленьким молотком по медному щиту, Калоян приказал позвать Ивана Звездицу и архиепископа[101] Василия. Когда те явились, солнечный свет упал на окна и озарил залу. В этом золотом солнечном свете лицо царя казалось еще более мрачным и озабоченным. Царь поднялся навстречу архиепископу, поцеловал поднесенный крест и с грустью сказал:

— До сих пор ромеи не признают нас, владыка!

— Но нас признал господь и народ, царь! — сказал Василий и, запахнув полу черной рясы, присел возле Калояна.

— Это так, владыка, но этого нам мало.

— Для начала не плохо, царь! — проговорил архиепископ, сухой, высокий человек. Василий в душе своей больше был солдатом, чем духовным пастырем, и это особенно привилось Калояну.

Вопрос о признании империей самостоятельности болгарского царства и болгарской православной церкви Калоян с архиепископом обсуждали не раз. Однажды, когда Калоян высказал мысль, что вряд ли это когда-либо сбудется, архиепископ Василий с горькой усмешкой произнес:

— Ну, что ж… для кукушки есть много гнезд под божьим небом, царь. Вон посол папы стоит у наших ворот.

— А что скажут наши священники, владыка? — строго посмотрел на него Калоян.

— Что они могут сказать! Небо — бога, земля — бога, обе церкви, латинская и православная[102] — божьи. И мы, люди, тоже его. Если веришь в бога, царь, всегда будешь прощен…

Эти мысли архиепископа заставили тогда Калояна улыбнуться, ибо прозвучали прямо-таки еретически. Но чем дальше, тем яснее понимал Калоян, что переход к латинскому вероисповеданию будет нелегким. И он долго не решался на это. Однако тянуть больше нельзя. Если посол папы уедет, значит, рухнет последняя надежда на обретение самостоятельности.

Царь кивнул Ивану Звездице, чтобы тот сел, молча протянул ему письмо. Звездица и раньше читал его. Он взял пергамент, но выжидающе молчал.

— Я понял, что ты, царь, наконец-то решил ответить римскому папе, — проговорил Василий.

— Другого выхода у нас нет, владыка.

— Ничто не происходит без перста божьего, царь! И то, что ты пытаешься приблизиться к престолу святого Петра[103], — божье дело!

— Но мне бы хотелось, чтобы об этом знали пока только мы! — сказал царь.

— Только мы и бог, царь! — уверил архиепископ.

Одобрение этого нелегкого решения архиепископом Василием немного успокоило Калояна. Его взгляд просветлел, усталость исчезла. Он оглядел обоих и полушутливо произнес:

— Святому старцу из Рима будет трудновато поверить в искренность нашего решения после столь долгого молчания.

— Коли господь побудил папу написать это письмо, то он поверит тебе, царь…

— И все же хорошо бы как-то объяснить длительное наше молчание.

— Да вот так, царь, — проговорил Иван Звездица. — Здесь святой отец пишет: «Поэтому мы направляем к тебе в качестве посла архипресвитера греков Доминика».

— Ну? — не понял Калоян.

— Можно написать, что мы не доверяли этому послу именно как «архипресвитеру греков». Нам потребовалось время увериться, что он действительно посол святого Римского престола.

Калоян взял пергамент из рук Звездицы и взглядом скользнул по строкам. Да, Звездица прав, все это написать можно. А почему бы не сказать еще в письме, что он неоднократно пытался направить своих людей в Рим с ответом его святейшеству, но попытки эти не увенчались успехом, враги стерегли дороги, не пропускали послов.

— Ты, Иван, и составишь ответное письмо. Ты знаешь, как это сделать. Насчет веры — обещай, но и что следует потребовать от святого старца — требуй! Добьемся своего — хорошо, не добьемся — ничего не потеряем. Обещай все, а после посмотрим, что следует выполнить, а что — не следует. — И, резко повернувшись к архиепископу Василию, спросил: — Верно ли, владыка?

— Если, царь, два желания, одно — святого римского старца, а другое — наше, будут исполнены, то знай, что так пожелал всевышний. Я же, со своей стороны, если нужно, напишу свое письмо папе, в котором также буду настаивать на его благословении, утверждении нашей царской короны и самостоятельности болгарской церкви.

— Да, так! — Калоян встал и, сделав несколько шагов, остановился посреди залы. — Нам надо доказать тем, в Константинополе, что не только они могут соединять и разъединять людей божьей силой.

Архиепископ Василий склонил голову в знак согласия.

2

Как быстротечен мир!

Еще недавно многое казалось вечным и незыблемым, а теперь словно закрутился медленно и тяжело невидимый страшный жернов, грозя все превратить в прах. Поползли слухи о новом рыцарском крестовом походе. Едва Алексей Ангел узнал об этом, сердце его сковал страх. Каким путем пойдут рыцари? Если через его земли — горе ему! Когда-то его брат Исаак Ангел пережил их нашествие. Фридрих Барбаросса Железный шел через земли ромеев, оставляя после себя прах и пепел. Сейчас там, в рядах крестоносцев, его племянник, тоже Алексей, сын ослепленного им Исаака Ангела.

Что готовила судьба Алексею Ангелу?

Тайные лазутчики ежедневно приносили одну за другой тревожные вести. Несмотря на запрет Иннокентия III, крестоносцы захватили Зару[104], принадлежавшую Имре — королю мадьярскому. Видимо, они пойдут и через его земли. Алексей Ангел решил готовиться к обороне. Он осмотрел городские стены и приказал их подновить, наведался на склады с припасами, объехал боевые корабли. Склады ломились от разной снеди, но состояние флота привело его в отчаяние: гнилые корыта без парусов и канатов с истощенными командами гребцов никуда не годились. Флотоводец Стрифна, вместо того чтобы заботиться о боеготовности морских сил страны, беспробудно пьянствовал, распродавал военное имущество. Василевс, завизжав от ярости, принялся его пинать, а потом приказал повесить на самой высокой мачте. Несколько дней тело Стрифны для устрашения людей болталось на веревке.

Василевс закрылся в своих покоях, и только Георгий Инеот имел к нему доступ. С большим трудом патриарху Иоанну Каматиру удалось добиться у него приема. Патриарх посоветовал императору в такой обстановке не только помириться с царем мизийцев Калояном, но и признать самостоятельным его царство и болгарскую церковь, а за это выговорить у Калояна обещание помощи в случае нашествия крестоносцев. Василевс согласился, повелел направить к Калояну послов с богатыми подарками. Но в успехе дела уверен не был, ибо Калоян, как доложили лазутчики, уже вел переговоры с Римом, и в туманных обещаниях папы можно было уловить его полусогласие с просьбами царя болгар.

Страх и неуверенность в будущем вселили в василевса апатию и леность. Обычно такое его состояние предвещало приступ подагры, и он распорядился, чтобы приготовила лохань с одессосской лечебной грязью. Злоба на всех молодых и здоровых людей поднималась в нем. Он не хотел никого видеть. Да и с кем было ему видеться? Дочь Анна с мужем — изгнанники в Никее, брат Исаак — ослеплен, жена Евфросиния заточена в монастырь. Он почти забыл свою младшую дочь Евдокию. Ей было восемь лет, когда он выдал ее за владетеля Рашки, Стефана. Она оказалась бесплодной, Стефан выгнал ее, и Евдокия перебралась к матери в монастырь, даже не пожелав повидаться с отцом. Они были совсем чужие. Его племянник Алексей — у рыцарей-латинян. И только зять Алексей Палеолог со своей избалованной женой все еще вертелся около него, вселяя крохотную надежду, что ему есть на кого опереться в тяжелую минуту. Мучительно перебирая в памяти своих родственников, разбросанных по земле, Алексей Ангел умышленно пропустил Камицу и Феодору. Камица бежал к пизанцам, василевс знал об этом. Очевидно, протостратор с нетерпением ожидал крестоносцев, чтобы присоединиться к ним. А Феодора… Она была тем лучиком, который все еще светил василевсу. Эту темноволосую девочку с маленьким, как вишня, ртом, он уже дважды продавал, но ее цена, думал он, будет расти. Через нее, возможно, удастся умилостивить и привлечь на свою сторону в тяжкий час какое-нибудь жаждущее престола сердце. После приступов подагры он звал Феодору к себе и долго смотрел на нее пустыми безжизненными глазами. Видимо, созерцание ребенка уносило его в молодость, в то беззаботное время, когда он не знал, что значит повелевать всеми и бояться всех. Этот пустой взгляд деда пугал девочку, и она спешила поскорее выбраться в сад, полный птичьего пенья, простершийся под небесной синевой. Василевс не задерживал ее, но долго смотрел ей вслед.

И наконец; случилось то, чего так боялся император: крестоносцы двинулись в поход через его земли. Лазутчики донесли, что они, как саранча, налетели на пограничный ромейский город и никого не пощадили там. Срывая украшения с женщин, они, не мешкая, отрезали им уши, отрубали руки и головы. Беженцы в поисках защиты спешили к столице. Страх летел впереди имен рыцарей-крестоносцев — Бонифация Монферратского[105], Балдуина[106], графа Фландрии и Эно[107], некоего Пьера де Брасье[108], человека, как передавали, невероятно огромного. Его конь, по слухам, был одним из самых крупных, но и тот едва выдерживал своего всадника. Было у него якобы пять запасных лошадей, и он беспрестанно подменял их. Рассказывали, что одним ударом меча Брасье валил дерево.

Среди этих имен Алексей Ангел ожидал услышать имена Мануила Камицы и племянника Алексея, сына Исаака. Но пока не слышал. Понимая, что угроза ромейскому трону серьезна, василевс с нетерпением ожидал вестей от посольства, отправившегося к Калояну.

Где и почему задерживался его предводитель, патриарх Иоанн Каматир?..

3

Тяжелые ворота Тырново медленно раскрылись. Протяжно пропели лебедки перекидного моста. Путь к внутренней крепости был открыт.

Царские дружинники в кожаных одеждах, железных кольчугах стояли по обе стороны дороги. Их длинные боевые копья скрещивались над головами послов василевса. Духовенство и придворные столпились перед главным входом во дворец.

Иоанн Каматир въехал в крепость верхом на белом муле — сан не позволял ему пользоваться боевыми лошадьми. Его одежда побелела от пыли. От непривычной езды у него занемела поясница. Мул, крупный и откормленный, фыркал и лениво поднимался по каменистой дороге. В переднем дворе ромеи остановились. Царские слуги повели животных к конюшням, а гости были приглашены в левое крыло дворца умыться и отдохнуть с дороги.

Вздыхая и охая, патриарх Иоанн Каматир опустился на жесткую постель и стал смотреть на солнце, искусно изображенное резчиком на деревянном потолке. Светилу был придан человеческий лик; солнце, обрамленное вместо лучей боевыми стрелами, приветливо улыбалось. Этот символ доброты и воинской храбрости Каматир видел впервые. Он прикрыл веки и услышал, что в покои просачивается перезвон церковных колоколов. Он был таким многоголосым и благозвучным, что патриарх не выдержал, поднялся и вышел на улицу. Перед входом во дворец собралась толпа священников и знатных людей. Многие из них упали на колени и просили его благословения, другие были счастливы, если им удавалось поцеловать край его одежды.

Каматир высоко поднял руку, трижды перекрестил толпу и вернулся в отведенные ему покои. Он снова прилег, но его острый старческий слух не переставал улавливать шум, долетавший с улицы.

Вскоре вошел слуга и объявил, что царь Калоян с семейством приглашают его на трапезу.

Хозяева и гости расселись за длинным овальным столом, посередине которого стоял большой золотой подсвечник. Жир свечи плавился, и свет в своей непрестанной игре создавал на стенах странные фигуры и причудливые узоры.

Каматир внимательно рассматривал хозяев. Царь ел медленно, говорил мало. Соблюдал принятые в таких случаях ромейские приличия. Каматир не удивлялся этому, зная, что пребывание Калояна в Царьграде в качестве заложника кое-чему его научило. Слева от него сидела царица: смуглое лицо с правильными чертами, продолговатый разрез глаз, длинные ресницы, лоб без морщин, гладкий, как у молодой девушки. Черные густые волосы стянуты на затылке в большой пучок. Она то и дело ворчала на свою дочь, говоря на непонятном патриарху языке. Каматир знал болгарский, но этот язык был другим. Возле ребенка сидел мужчина с такими же глазами, похоже, брат царицы; справа от царя находилась смиренного вида старушка в монашеской одежде, возможно, его мать или близкая родственница, она приглядывала за двумя детьми. Далее сидели крупные, здоровые мужчины: один по имени Слав, другой — Борил, третий — Сергей Стрез[109], за ними — божьи служители в темных одеждах. Каматир сидел напротив царя, подле него — архиепископ Василий. Здесь же были еще четверо-пятеро людей, ни имен, ни сана которых Каматир не запомнил. Все эти сильные и здоровые люди ели с аппетитом и обильно запивали еду вином.

Никто не спрашивал вселенского патриарха о его миссии, о делах в Царьграде. Лишь Калоян ради приличия позволял себе задавать тот или иной вопрос: «Как здоровье василевса?» «Как доехали?» «Не утомительно ли было, отец, в твоем возрасте это путешествие?»

Сдержанность хозяев вынуждала Каматира следить за собой. От постоянного напряжения он даже устал и лишь под конец расслабился. Понял, что ничего неожиданного не случится. Хозяева просто давали ему понять, что дела и заботы василевса их мало интересуют. А если гость хот чет, чтобы они посочувствовали ему и ромеям, он, Каматир, должен сам рассказать обо всем. Но он пока от разговоров воздерживался, опасаясь, что Калоян поймет, как много ждут ромеи от его посольства.

Весь вечер они осторожно и вежливо прощупывали друг друга. Когда Каматир вернулся в отведенные ему покои, усталость сморила его, и он, не вникая в смысл фраз, сказанных за ужином, сразу же заснул. Разбудило его негромкое воркованье горлиц, шумная возня воробьев за окнами. Проснулся он с предчувствием хорошего солнечного дня, вышел на балкон. Так и было, щедрые утренние солнечные лучи заливали зеленые холмы, обступившие со всех сторон царскую крепость. Тут и там виднелись среди холмов черепичные крыши домов. Купола церквей возвышались над городом, словно подсолнухи.

Патриарх вздохнул, пожалев, что на царьградском троне сидит теперь не Василий[110], покоритель болгар, а изнеженный, вечно больной Алексей Ангел. Если бы Василий сейчас правил Царьградом, он, патриарх вселенской церкви, на старости лет не слонялся бы в поисках помощи у своих врагов. Но во всем виноваты сами ромеи, оказавшиеся бессильными выполнить заветы императора Василия. Он завещал истребить всех болгар, а они не сумели этого сделать…

Прошло несколько дней. Послы василевса не могли пожаловаться на плохой прием. Их хорошо кормили, было время и для развлечений. Вечерами ромеи засиживались в корчме «Красная гроздь», и никто их не беспокоил. Здесь они чувствовали себя даже безопаснее, чем в Царьграде. Патриарха Иоанна Каматира пригласили в престольную церковь[111] отслужить молебен. Церковь переполнили знатные люди Тырново. В глаза бросались дорогие шелка и бархат. Смиренные лица склонялись в молитве, но молодые парни и девушки стыдливо и робко поглядывали друг на друга, иные тайком обменивались платками — знаком сговора сердец. Жизнь и здесь текла своим чередом. Даже божий храм не мог сдержать извечных чувств. Каматир служил на греческом языке. Большинство не понимало его слов. Но даже если бы понимало, ему нечего волноваться. За свою жизнь он отслужил столько молебнов за здоровье василевса, за успехи его боевых походов, что даже во сне он не спутал бы ни единого слова. Его голос, сильный и ясный, торжественно звучал под высокими сводами и возвращал ему чувство собственного достоинства. Его радовало, что на молебен пришел и Калоян. Если бы он заигрывал с римским папой, то вряд ли решился бы присутствовать на службе. Значит, есть надежда на успех его миссии…


Калоян слушал красивый голос вселенского патриарха, а мысли его были устремлены не в чистое небо, а к грешной земле. Это он уговорил своего архиепископа Василия попросить патриарха отслужить молебен и сам с умыслом явился на него. Чем большую гласность они придадут пребыванию в Тырново послов василевса, тем уступчивее будет римский папа. Но Калоян, пожалуй, не станет ждать, когда Иннокентий III узнает о ромейском посольстве от других, а напишет ему об этом сам. Царь понял истинные цели посольства Каматира и уже обдумал, какой даст ему ответ. Ответ его не обрадует василевса. Год назад Алексей Ангел обидел его своим отказом, сейчас Калоян ответит ему том же. А папа, когда узнает о константинопольских послах, удовлетворит все его требования.

А пока эти послы пусть отдыхают, пьют, развлекаются. На переговоры он их приглашать не станет, он будет ждать, когда ромеи сами попросят переговорить с ними. Ведь они для этого и приехали.

Пошел десятый день, Иоанн Каматир все еще надеялся, что Калоян позовет его и спросит о цели приезда. Но царь делал вид, что Каматир просто его личный гость, что ему приятно его видеть, водить с собой на разные торжества, воздавать всяческие почести, и никакого серьезного разговора не начинал. Если так будет продолжаться и дальше, Иоанн Каматир не удивится прибытию новых послов василевса с указанием проверить, что же он делает здесь, в Тырново.

Патриарх забеспокоился и выразил желание поговорить с архиепископом Василием…

Архиепископ принял его в тот же день. Каматир просил походатайствовать перед царем о скорейшей их встрече, ибо время тревожное, над царственным Константинополем сгущаются тучи, и он не может быть так долго вдали от своей паствы.

Василий выполнил его просьбу. Но после встречи с царем патриарха охватила не радость, в сердце его заклокотал яростный гнев. Калоян, оказывается, решил не спешить с обещанием помощи василевсу; что же касается царской короны, которую должен признать Константинополь, то он, Калоян, может обойтись и без нее. Болгарский народ считает его своим царем, и для него этого вполне достаточно.

Такой ответ взбесил Иоанна Каматира, но, привыкший сдерживать свои чувства, он поблагодарил за предоставленное гостеприимство и в тот же день отбыл в Константинополь…

4

Балдуин, граф Фландрии и Эно, сидел на корме боевой галеры и всматривался в даль. Море было тихим, словно присмиревшим. Белые отблески света трепетали на воде и таяли вдали, как птицы. Возле сидел его брат Генрих[112], или, как называли его друзья, Анри, и лениво расчесывал свои красивые длинные волосы. Братья были удручены несправедливостью. Они приняли крест одновременно с графом Тибо[113], и людей у них было куда больше, но, несмотря на это, предводителем крестоносцев был провозглашен Бонифаций Монферратский, а знатнейшие рыцари — Балдуин, Луи де Блуа[114] и граф Сен-Поль[115] — всего лишь его заместителями. Какой вождь этот Бонифаций? И шагу без них не может сделать, к тому же трус. Перед дожем Венеции Энрико Дандоло[116] спину гнет, и Дандоло распоряжается войском крестоносцев как хочет. Сначала он загнал его на остров Святого Николая[117] перед Венецией и держал там, пока у всех не иссякло терпение и не была потрачена большая часть продовольственных запасов. Потом стал убеждать в необходимости захвата Зары, большого христианского города. Но Балдуин и Генрих отказались идти на Зару, тем более, что папа заявил: «вы идете спасать от неверных христианский божий гроб, а Зара — город христиан, и я запрещаю вам нападать на него!» Это смутило рыцарей и разгневало Дандоло. В ту минуту глаза его, страшные в своей безжизненной слепоте, заледенели, и он процедил сквозь зубы: «Господа, вы мне обещали взять Зару, и я хочу, чтобы вы это сделали…»

И удалился…

Что было делать? Продолжать настаивать на своем? Тогда придется расстаться с мечтой о венецианской флотилии, с помощью которой они хотели продолжить свой поход. А это означало конец всем их усилиям…

Защитники Зары выставили на башнях кресты и иконы. Священники до полуночи бродили по крепостным стенам и пели хвалы божьему сыну и святым апостолам, чтобы умилостивить почитателей Христа и дожа Венеции. Но город был захвачен и разграблен. Поскольку лето кончалось, дож Венеции предложил крестоносцам перезимовать в Заре. Город разделили на две части: одна, прилегающая к морю, отходила венецианцам, другая же — войску крестоносцев. И все было бы хорошо, если бы не сущая безделица. Дело в том, что при грабеже города почти все его сокровища были захвачены венецианцами и знатными рыцарями, а солдаты крестоносного войска остались без добычи. К тому же слова фландрского священника патера Гонория, который и раньше был противником похода на Зару: «Божье имя опозорено ради того, чтобы была сыта Венеция!» — взбудоражили людей, и закипела настоящая резня. Ненависть сошлась с ненавистью, мостовые не успевали впитывать человеческую кровь. Сначала рыцари стояли в стороне от кровавой схватки, с венецианцами дрались лишь простые воины. Но неслыханная жестокость венецианцев заставила Балдуина вмешаться. Он направил к Дандоло своего гонца с просьбой утихомирить венецианцев, в противном случае вся армия крестоносцев выступит против них. Дандоло помнил, что в споре о нападении на Зару Балдуин держал его сторону, и, опасаясь, что этот влиятельный рыцарь теперь вовсе может выйти из повиновения, отдал соответствующее распоряжение…

Балдуин сидел на корме галеры под пестрым навесом, прищурясь, смотрел на горбатую спину моря и думал о том, что осталось за плечами, и о том, что ждало его впереди. Позади был еще один разоренный ромейский город — Диррахий[118]. Весь в буйной майской зелени, город до своей гибели был прекрасен. Балдуин никогда не видел таких крупных звезд на небе, какие горели над этим городом. Они напомнили ему почему-то глаза его жены. Она осталась в Марсилии[119], ждет ребенка и хороших вестей из рыцарского похода. Она обещала потом разыскать мужа, где бы он ни был. Он верил ей. Но, к своему удивлению, с некоторых пор стал замечать, что все реже и реже думает о жене.

С галер, кораблей и парусников звучала музыка, гремели медные и серебряные трубы. Развевались на ветру разноцветные штандарты. Страшная, безжалостная армия, жившая уверенностью, что она непобедима, плыла вдоль берегов империи в предвкушении запаха свежей крови.

И одним из предводителей этой армии был он, Балдуин, граф Фландрии и Эно…

5

Грозные крестоносцы приближались, и отказ Калояна вступить в союз с ромеями вконец расстроил василевса. К тому же ему не на кого было возложить оборону и укрепление Константинополя; одному Алексею Палеологу с этим не справиться. Что же делать? Помириться с зятем Феодором Ласкарисом? Тоже не бог весть какой военачальник.

И тут василевс вспомнил вдруг Алексея Дуку Мурзуфла[120], по прозвищу Густобровый.

С этим человеком императора связывали давние события, о которых он не любил вспоминать. Когда-то во время неудачного похода против сарацин[121] Алексей Ангел был пленен египетским султаном Саладином[122] и этого Дуку Мурзуфла послал он к своему брату Исааку, василевсу ромеев, за выкупом. Но Исаак, видно, был рад, что Алексей попал в плен, и с выкупом не спешил. Лишь после долгих и униженных просьб Алексея Ангола василевс отправил Саладину требуемое количество золота. Братья встретились, питая друг к другу тщательно скрываемую вражду.

Дука Мурзуфл еще в те времена, будучи посредником между Исааком и Саладином, не мог не заметить, как наливалось кровью лицо Алексея и сжимались его кулаки, когда восхвалялось имя брата. Густобровый, преследуя свои корыстные цели, начал раздувать в его душе вражду к Исааку. Он первый высказал слова о никчемности тогдашнего василевса, «обидного для ромеев императора», который якобы и в подметки не годится Алексею Ангелу, «достойному государственному мужу и воину». И пленение его Густобровый изобразил не как результат поражения, а как готовность к самопожертвованию, удержавшему его никудышного брата на престоле. Эта побасенка вскоре пошла гулять по городским площадям.

С тех пор утекло немало воды. Алексей Ангел, помня добро, был всегда благосклонен к Густобровому, не забывал одаривать его своими милостями, но от дворца держал подальше, боясь его проницательности и умения использовать чужие способности ради собственной выгоды. Кроме того, василевс знал о себе жестокую правду: он никогда не обладал той решительностью, кою приписывал ему Мурзуфл. Густобровый это тоже знал и понимал, что его постоянное присутствие раздражало бы императора…

А вот теперь Алексей Ангел велел позвать Алексея Дуку.

Густобровый явился. Кличка была дана ему за густые черные брови, сросшиеся над переносицей, образовавшие толстую, как головня, черту. В таком укрытии глаза Мурзуфла прятались, как маленькие зверьки в лесных зарослях.

Дука опустился перед василевсом на колени, поцеловал носки его сапог.

— Встань, друг, встань! Приближаются страшные дни, когда твой василевс будет стоять вот так же на коленях перед чужеземцами, если его друзья не защитят империю силой своего оружия…

Подкупающая откровенность василевса поначалу сбила с толку Густобрового. Но, поколебавшись, он встал. А потом и догадался, что ему следует сказать.

— Бог не позволит, чтобы недостойные посягнули на самого достойного его земного сына. Твоя воля может укротить море, а рука — поразить каждого, кто с нечистыми помыслами пойдет на твой царственный город, солнценосный повелитель…

— Но они приближаются, мой друг! — вздохнул василевс. — И с ними сын нашего общего с тобой врага…

Василевс не сказал, кто они, не назвал имени врага, но Мурзуфл понял. Весь город уже говорил о надвигающейся опасности и о принявшем латинскую веру молодом Алексее, сыне бывшего василевса, вступившем в войско крестоносцев. Густобровый понимал, что сын Исаака Ангела, отрешившись от царьградской церкви, лишился поддержки многих влиятельных людей империи. В Царьграде было немало сторонников свергнутого василевса, но они глубоко скрывали свои чувства, боясь доверить их даже самым близким. Одно неосторожное слово, одна искорка во взоре при упоминании имени Исаака — и любого из них могли лишить если не головы, то глаз.

Густобровый с нетерпением ждал, когда Алексей Ангел скажет, зачем же он позвал его. Ведь не за тем только, чтобы пожаловаться на судьбу. Василевс поднялся с трона и, ступая как-то неуверенно, подошел к окну, долго смотрел на улицу. Он все еще не мог решить нелегкую для себя задачу — вызывать или не вызывать в Константинополь Феодора Ласкариса. Он стоял и думал, что на холмах, вплотную к городским стенам лепились домишки бедного люда, которые враг может использовать как прикрытия при подкопах, а по их крышам может легко добраться до самых зубцов стен. Лачуги нужно снести, хотя это породит ненависть к нему бедняков.

Повернувшись к Алексею Дуке, император сказал:

— Друг мой, Царьград и я никогда так не нуждались в верных и преданных людях, как сейчас. Я доверяю тебе и своему зятю Алексею Палеологу укрепление города. И если дочь моя Евдокия когда-нибудь положит на тебя свой благосклонный взгляд, даю императорское слово сделать и тебя своим зятем и севастократором…

Густобровый вознесся на седьмое небо. Евдокия жила с матерью в монастыре. Ее бывший муж, сербский жупан, развелся с ней из-за того, что она не могла родить ему наследника. Для Алексея Дуки ее бесплодие не имело никакого значения. Как женщина Евдокия была бы для него в самый раз — не слишком молода, но и не стара. Да и какое это имеет значение — молода она или стара?! Ведь она дочь василевса? Дочь самого василевса!

Рассыпаясь в благодарностях, обуреваемый чувством, что недалеко то время, когда могут стать явью его самые дерзкие мечты, Алексей Дука покинул дворец.

На другой день был оглашен императорский указ, по которому оборона и укрепление города возлагались на севастократора Алексея Палеолога, бывшего до настоящего времени протостратором, и на его помощника Алексея Дуку…

* * *

Указ внес успокоение в толпы горожан: значит, василевс думает о них, готов их защищать. Даже уничтожение лачуг бедноты не нарушило общего приподнятого настроения. Вопли пострадавших не доходили до ушей власть имущих, а досужих бездельников только развлекали. Сносом ветхих домишек и ограничились работы по укреплению городских стен. Ни для чего другого просто не хватило времени.

6

Еще не стерлось в памяти богослужение патриарха Иоанна Каматира, не умолкли разговоры вокруг ромейского посольства в Тырновграде, а перед воротами Царевца однажды утром появился папский легат. Весть об этом взволновала Калояна. Что ему принес папский посол?..

Разговор с капелланом[123] Иоанном состоялся еще до полудня, и Калоян был мрачнее тучи. Папа давал ему свое благословение, но в царской короне пока отказывал. Капеллан, понимая состояние Калояна, посоветовал ему просить у папы не корону, а диадему[124]. Калоян ничего не ответил на это.

Посол папы возложил паллиум[125] на архиепископа Василия, а в день рождества богородицы возвел его в сан католического примаса[126] Болгарии. Но это было далеко не то, чего ждали от папы болгары. Разве они не достойны иметь патриарха великой церкви в Болгарии? Ведь страна удалена от Рима, а войны и недуги часто закрывают ей дорогу к папе. Такое желание, по мнению Калояна, вполне естественно: как оставлять божье стадо без заботливого пастыря! И кроме того, болгарам нужна царская корона…

«И пусть дадут все это моему царству и посвятят и коронуют мое царство». Эти слова царь сказал на прощание капеллану и употребил их в письме к папе. Калоян и впоследствии упорно настаивал на этом, то и дело направлял в Рим своих послов, не давая зарасти проложенной туда тропинке. Он отправил в Рим племянника, сына сестры, севаста Сергея Стреза, пресвитера Константина и браничевского епископа Власия с большими полномочиями. Достигнуто всем этим было немного, но Калоян не терял надежды. Переписка с папой и все прочие отношения с Римом представлялись Калояну нагруженной повозкой, стоящей на холме, стоит ее стронуть с места, как она сама покатится вниз. Калоян верил: то, что он задумал, свершится. Но пока его плечо немело от усилий стронуть эту повозку с места, а кое-кто из боляр, вроде его племянника Борила, пытался удержать ее. Борил даже осмелился однажды сказать, что путь страны лежит не к Риму, что есть старая, протоптанная дорога, которая пролегает, якобы, в душах людей. Борил имел в виду Царьград.

Калоян сделал вид, что пропустил его слова мимо ушей, сам же подумал: пожалуй, пора серьезно поговорить с Борилом и не спускать с него глаз. Причин для этого немало. Ему донесли, что Борил тайно встречался с Иоанном Каматиром и уговаривал не признавать Калояна царем и не давать ему короны. Подобные козни никакого значения не имели, поскольку было ясно, что Царьград не признает его. Но дерзость племянника раздражала царя. Борил был одержим страстью к презренному металлу. При виде золота у него дрожали руки, лицо морщилось, как печеное яблоко, во всем его облике появлялось что-то скользкое. Калоян презирал подобных людей, но Борила вынужден был терпеть, что поделаешь, родственник! А родственники — не друзья, их не выбирают… Калояну была подозрительна и дружба Борила с Цузменом, братом царицы. Он чувствовал, что за Цузменом стоят еще и Манастр и кое-кто помельче. Надо, надо повнимательнее приглядеться к этой их дружбе.


Сокольничие и псари сопровождали свиту. Нетерпеливые волкодавы рвались с ременных поводков. Страшный гвалт сопутствовал всему шествию. Охотничьи рога перекрывали шум, звали отставших, подгоняли ротозеев.

Калоян и Слав в сопровождении десятка дружинников вырвались вперед, намереваясь переночевать в Трявне[127] и подождать там слуг, сокольничих и псарей. Могучий горный хребет, буйство густых трав, полыхающих то синим, то нежно-розовым, то голубовато-белым огнем, одурманили царя. Ему захотелось лечь в траву, вдохнуть целебный воздух, ощутить в сердце приятную леность, насладиться синевой неба и полетом белых перистых облаков. Он редко испытывал такое состояние души. Его крупное сильное тело было создано не для бездействия, а недюжинный ум — не для сентиментальных размышлений. Он приказал воинам спешиться, а сам со Славом отправился к невысокому холмику, украшенному пестрым разнотравьем. Вытянувшись на земле и заложив руки за голову, Калоян попытался унестись в далекое детство, но мысли его возвращались туда, к каменному кольцу Царевца.

Царь приподнялся на локте, глянул на воинов, что были внизу, на пасущихся коней и спросил:

— Ты можешь что-нибудь сказать мне о Бориле?

— Что сказать тебе, царь? Борил собирает вокруг себя людей… Я не знаю зачем, но собирает. Мне подозрительна его дружба с Цузменом.

— Мне тоже, Слав.

— Знаю, иначе ты не спрашивал бы меня… Он пытался сблизиться и со Станом Главакой.

— И что тот?

— Он сказал ему, что если какой-либо болярин ищет дружбы с его людьми, то они должны знать зачем.

— Значит, ты думаешь, что Борил заговорщик?

— Я ничего пока не могу сказать, царь.

Они помолчали.

— Что ты мне посоветуешь, Слав?

— Я предложил бы разлучить Борила и Цузмена. Отправь Цузмена в Просек, недавно взятый василевсом хитростью. Отдай ему тамошние земли, пусть он и завоюет их, а потом управляет ими. Просек нам еще пригодится…

— Ты так рассудил, Слав?

— Да, царь…

— Послушаюсь твоего совета. Послушаюсь во имя своих погибших братьев. Он поедет в Просек и пусть благодарит меня за эту милость. Иначе… Не знаю, что я с ними сделаю, если наши подозрения оправдаются.

Царь поднялся и пошел к своему коню…

7

…Легкий утренний туман дрожал над заливом, и в дымке его городские стены казались таинственными, сказочными. Над их зубцами сказочными золотыми цветами сверкали купола церквей.

Если бог поможет рыцарям войти в этот город, защищенный такими мощными стенами, — думал граф Балдуин, — значит, их ведет сам господь, чтобы установить там порядок и честь, о которых ромеи давно забыли. Если под стенами Константинополя рыцари потерпят поражение, значит, их вел сам сатана в образе венецианского дожа Энрико Дандоло.

Сначала Балдуин предложил снарядить к берегу легкие корабли и лодки, взять с собой сына Исаака и показать его людям, что толпились на городских стенах: вот, мол, ваш настоящий василевс. Возможно, тогда ворота города нам откроют и без кровопролития. Рыцарский совет одобрил замысел Балдуина. Вскоре медные и золотые фанфары прозвучали над заливом, разжигая любопытство ромеев. Стены Царьграда кишмя кишели народом и, кажется, готовы были рухнуть под тяжестью человеческих тел. Алексей-младший стоял на первой галере, с которой убрали навес, чтобы его все могли увидеть. Глашатаи не переставали драть горло, возвещая прибытие истинного василевса ромейской империи, призывая народ по закону и праву признать его своим достойным императором. Но в ответ на это раздавались злобные выкрики: «Изменник православной церкви!» На мыс, где пыталась пришвартоваться галера, полетели стрелы, и одна из них уже задрожала у ног Алексея-младшего. Глашатаи вынуждены были умолкнуть, а Алексей Ангел-младший, вскипев от злобы, погрозил кулаком своим неблагодарным землякам. Его бессильный жест лишь рассмешил людей. Крики и улюлюканье новой могучей волной окатили рыцарскую флотилию. Армада повернула назад, к острову.

Враждебный прием царьградцев охладил пыл рыцарей. Они надеялись, что Алексей отворит им ворота прекрасного города, но этого не случилось.

Флотилию под стены города водил Конон де Бетюн[128], сам же Балдуин не пожелал стать во главе ее, ему неприятно было тащиться позади этого стихотворца. Узнав на рыцарском совете о результатах похода, Балдуин заявил: теперь мы должны надеяться только на себя и на силу нашего оружия. Совет решил перестроить боевые отряды. Оказалось, что у графа Балдуина больше всего людей и поэтому на него следует возлагать и главные надежды. И его слово вдруг стало весомым. Балдуину доверили вывести первые отряды на штурм Константинополя…

Поспешно отслужили молебен во славу рыцарского оружия. Город на противоположном берегу залива с его мощными каменными стенами вынуждал думать не только о победе и жизни, но и о поражении и смерти. Рыцари составляли завещания.

Написал завещание и Балдуин. Половину своих земель он завещал жене, половину — брату Анри, но если у него родится наследник — тогда его земли должны стать неделимыми владениями сына.


До восхода солнца корабли крестоносцев, галеры и парусники, с привязанными к ним лодками, снялись с якорей и пошли на город.

Балдуин так и не понял, кто первым ступил на берег. Запомнил лишь, что ромейские войска в ожидании штурма стояли на суше, направив на врага копья. Они верили, что одним этим устрашат рыцарей, не позаботились даже выставить стрелков и очень удивились, увидев, как крестоносцы вдруг спрыгивают за борт и их арбалетчики, стоя по пояс в воде, ловко берут на прицел ромеев.

Балдуин первым выстроил на суше свой отряд и двинул его на копьеносцев. Пораженный василевс, увидев приближающихся рыцарей, в панике приказал трубить отбой, а императорскому войску — отступать за стены города.

8

Алексей Ангел не ожидал столь дерзкого нападения рыцарей. Видя перед собой могучий строй копьеносцев, только сумасшедшие могли ринуться на берег, весьма неудобный для высадки с больших кораблей и галер — мелководье тут начиналось издалека. А пристань можно захватить, только разорвав заградительную цепь. Алексей Ангел был уверен, что более прочной цепи никто и никогда на свете еще не выковал. Она спускалась из сторожевой башни на мысу Галата[129], а на берегу была вмурована тоже в сторожевую башню. Василевс приказал сосредоточить в огороженной цепью бухте весь ромейский флот. Правда, флот этот являл собой печальное зрелище: полусгнившие корабли, малоподвижные парусники, прохудившиеся суденышки. Но он все же мог сослужить свою последнюю службу. Если поднимется ветер, несколько кораблей, набитых греческим огнем[130], можно поджечь и пустить на флотилию крестоносцев.

Алексей Палеолог распорядился еще более усилить охрану сторожевых башен на пристани, ибо понимал, что враги не откажутся от намерения уничтожить заградительную цепь и открыть вход в бухту своим кораблям. Пока лишь конница и пехота неприятеля продвигались по берегу залива. И если они не захватят пристань, то вряд ли смогут надеяться на успех…

Алексей Палеолог и Алексей Дука на всякий случай послали еще несколько отрядов в помощь защитникам Галаты. И ночью, под прикрытием темноты, они добрались туда на лодках, намереваясь утром напасть на лагерь рыцарей.

Но утром произошло нечто непредвиденное. Защитники Галаты увидели неподалеку от башни крестоносцев, пасших на лугу лошадей. Соблазнившись легкой добычей, ромеи решили напасть на них и уже было окружили пастухов, но только случай спас тех от смерти. Мимо ехал некий рыцарь Жак Д’Авен, направлявшийся в гости к другу. Увидев подкрадывающихся к пастухам ромеев, он с небольшим отрядом оруженосцев отчаянно бросился в бой, пронзил копьем одного, подвернувшегося под руку, второй пал от его меча, а конные оруженосцы принялись остервенело рубить пеших воинов василевса! Не выдержав такого стремительного столкновения, ромеи обратились в бегство. Одни из них кинулись к лодкам, другие — к башне. Но рыцарь и его оруженосцы, спешившись, ворвались туда же на их плечах и на узких лестницах башни, перерезали всех ромеев.

…Алексей Палеолог долго стоял у дверей василевса, не смея войти к нему с сообщением о падении Галаты. Наконец вошел. Василевс выслушал его с отсутствующим выражением лица, взглянул на него, будто видел впервые, и отчетливо произнес:

— Смерть еще не пришла за мной, но она ходит где-то рядом.

Алексей Ангел возвел глаза к небу, произнося молитву, затем, тихо, чуть слышно, спросил:

— Есть ли вести от Феодора Ласкариса?

— Пока нет. Но мы и без него справимся, твоя светлость.

— Должны справиться, севастократор, если хотим жить, — сказал василевс и замолчал, покачивая головой.

— Какие будут приказания, твоя светлость?

— Нападайте! Нападайте! Не давайте антихристам покоя! — сказал вяло император. — Идите! Нападайте!

Палеолог вышел с тяжелым чувством. Император пал духом. А ему бы сейчас не отчаиваться, а вдохновлять воинов на битву с железными рыцарями, которые запрудили своими кораблями весь залив и уже готовят штурмовые лестницы. Они озлоблены против города Константина, особенно дож Венеции Дандоло. Скупец никогда не прощает скупцу. В свое время император ромеев Мануил задолжал Венеции двести мин золота[131], но Алексей Ангел отказался их уплатить. Сейчас венецианцы пришли, чтобы взять это золото силой. Василевс до сих пор всех побеждал, победил он Иванко и родопскую мышь Иоанна Спиридонаки. Но сегодня по ту сторону стен стояли не оборванные конепасы, а могучая армада со стенобитными машинами, камнеметами, подвижными лестницами и башнями, с неисчислимым флотом.

Алексей Палеолог свернул в узкую улочку, поднялся на стену. Наемные императорские воины — разный люд без роду и племени — стояли, опершись на копья, и всматривались в даль, где пылали костры рыцарей. О чем они думали, где бродили их мысли? Верили ли они в то, что удержат город, или заранее обрекли его на огонь, а жителей — на истребление и плен? Скряга-император платил им регулярно, и они должны защищать его до последней капли крови. Сдержат ли они клятву, данную василевсу и богу?

Эти люди, замкнутые и молчаливые, как придорожные камни, пугали севастократора Алексея Палеолога…

На четвертый день после взятия Галаты крестоносцы продвинулись вдоль берега и остановились напротив знаменитого Влахернского дворца императора. Они обнесли свой лагерь высоким деревянным частоколом, который затруднял действия ромейского войска, ежедневно нападавшего на лагерь. К тому же арбалетчики и пращники каждый раз наносили ромеям большой урон.

Войско крестоносцев осаждало только одни ворота, оно не могло окружить весь город и закрыть доступ в него со стороны суши. Поэтому Алексей Палеолог совершал частые вылазки и нападал на отряды рыцарей, отправлявшиеся на поиски провианта. Эти стычки бывали упорными и кровопролитными. Затем ромеи обычно отступали, а разъяренные рыцари бросались в погоню и в конце концов оказывались под каменным дождем, обрушивавшимся на них со стен города, многие здесь сложили головы.

Севастократор радовался этим маленьким победам и спешил уведомить о них василевса. Но вскоре крестоносцы, подтянув все силы, начали серьезный штурм города. Камнеметы сыпали смертоносные снаряды. Стенобитные орудия все ближе и ближе продвигались ко рву. Воины тащили к стенам города штурмовые лестницы. И рыцарям все же удалось захватить одну стену. Туда был направлен отряд императорских наемников, и они сбросили крестоносцев вниз. Пятнадцать знатных рыцарей погибло, двоих ромеи взяли в плен. Во время боя стоял такой рев, словно разверзлась земля и закипело море.

Палеолог поспешил обрадовать василевса вестью о том, что вражеский штурм отбит. В качестве боевых трофеев он захватил с собой двух взятых в плен рыцарей-франков.

— Вы поднялись на стену, и вас взяли там в плен? — спросил василевс.

— И нас взяли в плен, твое благородие…

Император довольно усмехнулся. Но тут в покои василевса влетел гонец со страшным известием: крестоносцы снова захватили несколько башен на крепостных стенах.

Усмешка сошла с лица василевса, он вскочил.

— Все живое — на стены! Остановить их во что бы то ни стало! Я сам выйду к войскам… — И, задохнувшись от ярости, тяжело осел на трон.

9

Вести преодолевали долгий путь, прежде чем достичь Тырново. Но вот гонцы донесли Калояну: ромейские войска, занявшие Просек после гибели Добромира Хриза, уходят и держат путь на Константинополь. Он тотчас распорядился, чтобы Цузмен отправился в Просек и занял его.

Все происходило так естественно, что вряд ли кто мог догадаться об истинных причинах удаления из Тырново шурина, брата жены. Царица Целгуба долго не могла распрощаться со своим братом. Чтобы прекратить затянувшееся прощание, Калоян грубо одернул ее. Куманка покорно отошла, но царь уловил злые искорки в ее глазах. В жилах ее текла непокорная, степная кровь, царь много раз хватался за кнут, чтобы укротить нрав жены. Но, конечно, ни разу не ударил.

Целгуба люто ненавидела его сына Вифлеема. Это был плод его первой любви. Мать Вифлеема, латинянка, умерла, не успев стать законной женой Калояна. А если бы не умерла, Калоян вряд ли женился бы на куманке. Вифлеем рос пугливым и молчаливым. Брань Целгубы обычно загоняла его в какой-нибудь темный уголок Царевца, и он тихонько плакал там от несправедливой обиды. Какие только слова не сыпала злая мачеха на его голову: выродок, глупый парик, чужое семя… Иногда малыш искал защиты у отца. В глазах Вифлеема царь видел молчаливую, но искреннюю сыновнюю любовь.

Когда Вифлеем подрос, Калоян решил отправить его в Рим, изучать латынь. Царю нужен был верный человек, который вел бы его переписку с папой. Помимо всего, сын посмотрит мир, научится тому, чего не знают здешние люди. Но не превратится ли Вифлеем таким образом в заложника святого отца? И не станет ли папа, играя на родственных чувствах, диктовать Калояну свои условия?

Опасения эти имели основание, но, поразмыслив так и этак, Калоян все-таки отдал сына под защиту папы. Царь долго смотрел в ту сторону, куда увезла сына золоченая повозка, и вздохнул: по крайней мере, он не услышит теперь ее злого голоса. Калоян и в мыслях не назвал имени своей жены. Он женился не по влечению сердца и за долгие годы совместной жизни так и не привык к Целгубе. Его раздражали ее многочисленные родственники, досаждавшие различными просьбами, особенно Цузмен. Как хорошо, что он отправил его в Просек. Пусть защищает крепость, а не шушукается тут с Борилом.

Борил стал посмешищем всего двора по той причине, что давно и безуспешно искал себе жену, главным достоинством которой было бы богатство. Однажды обратился он к царю с просьбой найти ему в жены какую-нибудь чужеземную принцессу. Калоян усмехнулся:

— Все прочее я тебе дал, осталось немного: жену найти.

— Такой женитьбой мы приумножим силу нашего государства.

— Когда мы завоюем страну, где живет эта принцесса, тогда и приумножим силу нашего государства, — сказал Калоян.

Борил стиснул зубы. Понял — царь издевается над ним.


Гонцы сообщили, почему ромеи оставили крепость Просек: Царьград — в осаде, на помощь ему и двинулись войска из Просека.

Царьград — в осаде и, по всей видимости, падет, и надо, размышлял Калоян, показать свое расположение крестоносцам. Но когда падет Константинополь, он перейдет Хем и вернет болгарам все земли царя Симеона. Пока победители и побежденные в Царьграде наладят свои отношения, Калоян сумеет взять свое. А дерево, пустившее глубокие корни, выкорчевать трудно. Хорошо, что он отправил Цузмена в Просек.

Просек ромеи оставили поспешно. Но не успел еще на дороге рассеяться запах пота ромейских лошадей, как воины Цузмена уже стояли у его стен. Жители, не сопротивляясь, открыли дубовые, окованные железом ворота. Цузмен обошел крепость, присел на деревянной площадке над Вардаром и созвал старцев. Он хотел узнать от них подробности гибели Добромира Хриза. Но ничего он не узнал, кроме того, что Хриз однажды утром уехал в крепость Струмицу, а на другое утро в Просек прибыл со своими людьми Хрисан Коста и объяснил, что Добромир на пути домой задержался по делу, что к вечеру приедет и что он повелел без него начинать чествование его гостей.

Сподвижники Добромира, ничего не подозревая, стали в ожидании своего воеводы угощать гостей. Но Хриза так и не дождались, люди Косты их пьяных всех перерезали. А вскоре прибыл сюда со своей свитой Алексей Ангел. Это было одно-единственное посещение Просека василевсом, он заночевал тут и уехал, оставив в крепости довольно большое войско во главе с ромейским военачальником.

В знак благодарности за победу над Хризом и за возвращение Просека под власть василевса Хрисана Косту повесили на старой чинаре. Как же оставлять его в живых, объяснили ромеи, если он так долго был прилежным учеником лукавого и непокорного Добромира Хриза?

Выслушав рассказ старцев, Цузмен отправил гонца к Калояну с известием, что его приказ выполнен, Просек занят.

Вскоре гонец Цузмена перемахнул через мост под Сеченой скалой[132] и въехал в царевецкую крепость. Кроме сообщения царю, он должен был встретиться с Борилом и поприветствовать его от имени нового хозяина Просека.

Друзья помнили друг о друге и не намеревались свою дружбу предавать забвению…

10

Крестоносцы снова были сброшены со стены.

Создалась обстановка, когда василевс мог нанести по рыцарям решающий удар, спасти себя и свой город. И действительно, затрубили рога, ворота открылись, поток вооруженных людей устремился к лагерю крестоносцев. Вел их сам василевс Алексей Ангел. Его золотой шлем пылал на солнце. Конь под ним шел, кося глазом, и яростно грыз удила. Сбоку от него — патриарх, высоко поднявший икону святой Богородицы, покровительницы ромейских войск. Василевс наметил удар по центру, а отряды Густобрового и Палеолога должны были напасть на камнеметы и передвижные башни, готовые для атаки на стены. Если они их подожгут и разрушат, то рыцарям уже бессмысленно вести осаду, ведь город будет спасен.

Император все ближе и ближе подходил к лагерю крестоносцев. Рыцари лихорадочно готовились к бою. В сравнении с огромной армией василевса они были горсткой закованных в железо людей, и потому им ничего более не оставалось, как занять оборону. Они выстроились перед деревянной оградой лагеря. Несколько десятков конных рыцарей вышло вперед, за ними встали вспомогательные отряды, спешенные щитоносцы, лучники, арбалетчики. В стороне стоял отряд рыцарей, потерявших в последнем бою коней. Большинство из них уже прощались с жизнью… Если не случится чуда… Но чуда произойти не могло — войска Алексея Ангела надвигались. Арбалетчики начали обмениваться стрелами…

Свист стрел вдруг охладил воинственный пыл василевса. Он приказал войскам остановиться, он надеялся, что рыцари первыми ринутся в атаку, тогда он часть конницы бросит в их расстроенные ряды, другую же пошлет им в тыл. Но рыцари, спасая свой тыл, не двигались с места. Выжидание с обеих сторон затянулось. Василевс пытался понять, что происходит на флангах, не горят ли там боевые машины крестоносцев. Но огня не было, неизвестно куда подевались посланные туда войска. Уж не изменили ли они ему?

Эта мысль сковала его холодом, и он подал знак к отступлению.

В полном порядке, шаг за шагом, с обращенными к рыцарям копьями, войско василевса попятилось. Закованные в железо крестоносцы смотрели на это и удивлялись, не веря, что смерть миновала их.

Алексей Ангел, вернувшись во дворец, тотчас велел позвать Палеолога и Алексея Дуку-Густобрового, чтобы потребовать от них объяснений — почему не были уничтожены вражеские камнеметы и передвижные башни. Прошло полчаса, прошел час — но ни военачальники, ни посланные за ними не объявились. Измена?! Тут все существо василевса охватил великий страх за свою жизнь, в голове больно заколотило: бежать, бежать, пусть он сгорит, этот город с его людьми! С такой армией нельзя воевать. И не на кого положиться, кроме дворцовой стражи да наемников, которые служат ему преданнее, чем ромеи. Наемникам платят жалование, и они честно его отрабатывают. Василевс вызвал Георгия Инеота, велел ему дочиста выскрести сокровищницу и приготовиться к отъезду. Куда? Он знает куда. А патриарх? Они и без него не пропадут. Только быстрее! Жена и дочь Евдокия? На что они ему? Одна морока с ними. Пусть сидят в монастыре, поближе к богу… Ну, быстрее! Сообщить об уходе из города только дворцовым стражникам и наемникам!

Георгий Инеот кинулся выполнять распоряжение василевса…

В полночь василевс с небольшой свитой бежал из города. Тех, кто находился на стенах, об уходе императора не предупредили. Василевсом овладел страх не перед врагами, а перед своими, и он стремился как можно скорее покинуть Константинополь.

Свита, следовавшая с императором, на этот раз не блистала именами. Его сопровождали лишь постельничие-евнухи, делители и безликая толпа знати, никогда не отличавшаяся ни умом, ни действиями. Василевс взял с собой и Феодору, ибо знал, что многие сотники и тысячники будут служить ей более преданно, чем ему.

Он взял ее и как последнюю свою надежду умилостивить Калояна.

Глава третья

Да будет известно вашему святейшеству, духовному отцу моего царства, что господин Лев, посланник апостольского престола, принес с собой корону и, благословив, возложил ее на голову моего царства, а в руки мои дал скипетр и знамя и благословил пресвятого патриарха моего царства и всей Болгарии по поручению вашего святейшества…

ИЗ ПИСЬМА ЦАРЯ КАЛОЯНА К ПАПЕ ИННОКЕНТИЮ III ОТ 1204 Г.

…Также о латинянах, которые вошли в Царьград, пишу вашему святейшеству, — пусть они стоят подальше от моего царства… Если они вздумают двинуться на него, пусть ваше святейшество не сомневается, что мое царство не поступится своей свободой…

ИЗ ТОГО ЖЕ ПИСЬМА

1

Калоян стоял лагерем у подножия горных вершин Хема.

В Константинополе, по слухам, происходило нечто невиданное. Железные пришельцы прогнали василевса Алексея Ангела и вернули на трон его слепого брата Исаака. Но видит ли слепец опасность, которая угрожает империи? Алексей Ангел, конечно, не удовлетворится своим теперешним положением. У крестоносцев каждая победа пробуждает аппетит к следующей, а та, в свою очередь, влечет неугасимое желание достичь еще большего. Разве Александр Македонский умер не от погони за призраком мирового господства? А вот у него, Калояна, желание скромное — собрать разорванное на куски небо, под которым простиралась когда-то держава Симеона.

Жестокий зной обволакивал раскинувшуюся под Хемом равнину. Крестцы[133] хлеба сохли, трещали от жары. Облако пыли, поднявшись с деревенского гумна, повисло над стоящими неподалеку домиками. Все вокруг выглядело увядшим, обессиленным, словно заснувшим. Даже ветер, долгое и мучительное рождение которого начиналось где-то в горных дебрях, над холодными глазами родников, затих, как бы умер, утратив силу и надежду на жизнь.

Калоян дождался того, о чем мечтал. Услышал, что Царьград осадили крестоносцы, что из Просека и других крепостей ромеи двинулись к Царьграду, что под натиском рыцарей василевс Алексей Ангел куда-то бежал, он поднял свои войска и перешел Хем. Калоян не знал, кого встретит за Хемом, он был готов ко всему. Однако за Хемом стояли пустые крепости, что заставило его окончательно поверить в катастрофу, произошедшую с империей ромеев.

Калоян приказал войскам занять Дыбилин[134], большую и прочную крепость, и быть готовым к возможным неожиданностям. Он радовался поражению ромеев, страстно желал их полного разгрома. Чтобы увидеть униженными врагов своего народа и отечества, он готов, если крестоносцы изъявят желание, пойти им на помощь. Это была радость и ненависть бывшего раба, который дожил до падения своего господина. Хотя крепостные стены Дыбилина были в полном порядке, он приказал их еще более укрепить. Отсюда он будет наблюдать за развитием событий. Отсюда он намеревался посылать своих людей на переговоры с крестоносцами.

Сентябрь испестрил деревья. Созрели плоды в садах. Гроздья дикого винограда по берегам рек налились густым красным соком. В воздухе плавал сладковатый запах дикой груши. Калоян по-прежнему сидел в Дыбилине. Куманы время от времени устремлялись в глубь ромейских земель, беспрепятственно грабили их, привозили известия о положении в Константинополе: слепой василевс уступил престол своему сыну[135], рыцари возвели его на трон с большими почестями, и хотя не были допущены в город, но распоряжались там всем. В сущности, размышлял Калоян, не они ведь хозяева города. Они привезли молодого Алексея в Константинополь на своих кораблях, надели на него императорскую корону, а теперь за эту услугу потребуют много золота. Но как при пустой казне новый василевс выполнит требования победителей?

Калоян был уверен, что огонь противоречий между новым василевсом и его друзьями разгорится еще сильнее, и в этом огне сгорит их дружба… Интересовали Калояна также местонахождение и поведение его давнего и упорного врага — Алексея Ангела.


Василевс со своими людьми отсиживался в крепости Мосинополь. Он продолжал зваться императором, жил привычками властелина. Землю, которую занял Калоян, бывший василевс по-прежнему считал своей, и, когда начались мелкие холодные дожди, предвестники осени, его послы явились пред ворота Дыбилина.

Посольство было пышным. Люди Алексея Ангела, обрядившись в дорогие, сверкающие золотом одежды, больше походили на свадебных гостей, чем на послов. И подарки Калояну они преподнесли небывало богатые.

Безбородое лицо евнуха Георгия Инеота, возглавлявшего посольство, было поблекшим и хмурым, он сомневался в успехе своих переговоров с Калояном. Еще когда Иоанн Каматир вернулся из Тырново, не добившись никаких результатов, в Царьграде поняли непреклонность болгарина. Сейчас Алексей Ангел делал вторую отчаянную попытку заручиться его помощью, ибо был в безвыходном положении. Если Калоян протянет ему руку помощи, тогда еще есть надежда смести рыцарей в море. Провожая послов, Алексей Ангел строго-настрого приказал сделать все возможное, чтоб склонить своего недавнего врага к союзу с ним. С посольством он отправил и Феодору, в надежде, что красота подросшей принцессы покорит Калояна. И если послы заметят хоть каплю внимания к ней с его стороны, им надлежит вести разговор и о возможном его родстве с василевсом, обещать болгарину все что угодно — великие почести и горы золота.

Появление византийской принцессы в Дыбилине вызвало любопытство и оживление. Люди говорили о ее красоте. Толпы зевак сопровождали ее во время прогулок по улицам крепости. Принцесса махала им из своей расписной коляски изящной маленькой ручкой, а ее телохранители пригоршнями рассыпали по земле серебряные монеты, и простолюдины возились в уличной грязи, выискивая их.

Калоян понимал — Феодора появилась здесь неспроста. И это еще более ожесточило его против ромеев и их бывшего василевса. Но потом пошли разговоры: как-никак, она ромейская принцесса и гостья Калояна, а он, царь болгар, даже не приглашает ее к своему столу. Калоян, чтобы прекратить эту болтовню, решил дать в ее честь ужин.

Несколько дней люди Алексея Ангела старательно выбивали пропылившуюся одежду, постригали бороды, подбривали усы, чистили украшения. Блеск ромейского двора должен был поразить сердца варваров-болгар, завоевать их расположение к василевсу.

Когда с двух сторон цитадели вспыхнули факелы, возвещая начало приема царем принцессы Феодоры, знатные ромеи поверили было в успех своих переговоров с Калояном.

И вот в убранной для приема зале появилась Феодора. Калоян взял ее изящную руку, отвел на ее место и, не торопясь, сел рядом на свой походный трон. И тут же запели сотни гайд[136], вихрь радостных звуков заполнил все помещение. Неожиданно гайды смолкли, заиграли кавалы, покоряя гостей тихой и мечтательной грустью, рождая в их душах жажду любви и дружбы. И каждому казалось, что в зале собрались не суровые воины, а мирные, добрые люди, никогда не слышавшие звона мечей, не знающие, что такое человеческая кровь. Феодора сидела удивленная и растерянная. В простоте этой музыки и безыскусности всего происходящего было столько гармонии, что и лица болгар, открытые и ясные, вызывали у нее доверие. Они ли это, страшные враги ромеев, о которых так много говорили во дворце?

Ум ее среди дворцовых козней созрел рано. Она дважды уже была невестой — Иванко и Добромира Хриза — ныне покойников. Иванко она едва помнила. Ее детское сознание запечатлело лишь один случай: как он однажды взял на руки ее мать и поднял высоко-высоко, словно перышко. Тогда Феодора не поняла, зачем он это сделал, поэтому долго смотрела на него, удивляясь его силе. Добромира Хриза она никогда не видела.

Феодора смотрела на Калояна и находила, что царь болгар красив… Нос — с небольшой горбинкой, улыбка — открытая и добрая. Волосы — золотисто-русые. Одет он был просто: меховой елек[137], напоминающий кольчугу, темного цвета штаны. И только сапоги его пылали красным цветом — цветом василевсов, да поблескивавшая в волосах легкая диадема говорила о его царском достоинстве.

Феодора не забывала: этот суровый и красивый человек — их враг, ее привезли сюда, чтобы покорить его, сделать защитником ее страны. Но сумеет ли она?

А кавалы все звали и звали куда-то в дальнюю дорогу, в лунные ночи, полные любовного соловьиного трепета, и вызывали почему-то у Феодоры желание прикоснуться горячей и легкой ладошкой к тяжелой и сильной руке Калояна. Эта рука лежала рядом, на подлокотнике походного трона…

Сам Калоян сидел задумавшись…

2

Крепость Мосинополь была надежным убежищем. По своей неприступности она могла сравниться с Просеком, но по жизненным удобствам намного превосходила его. Укрепившись в Мосинополе, Алексей Ангел решил частью своих войск занять на всякий случай и Просек. И больше пока никаких действий не предпринимал, выжидал. Многое зависело теперь от результатов посольства к Калояну. Василевс уповал на обаяние внучки Феодоры и мудрость своего виночерпия Инеота. Если ему привезут от Калояна добрые вести, успех возвращения в Константинополь обеспечен. Болгары, в отличие от его изнеженных ромеев, хорошие воины, в бою они не дорожат своей жизнью. А войско Калояна огромно. К тому же Алексей Палеолог, покинув Константинополь, тоже привел своих воинов в Мосинополь. Палеолог утверждал, что Дука Мурзуфл в тот роковой час, когда василевс повел войска на рыцарей, не передал ему приказа императора ударить по камнеметам и передвижным башням крестоносцев, и потому он даже не вывел свои войска из города. Правду ли говорит его зять, Алексей Ангел проверить не мог, потому что Дуки-Густобрового в Мосинополе не было.

— Почему он не пришел сюда вместе с тобой?! — рассвирепел Алексей Ангел, когда в Мосинополе появился зять. — Почему он не привел сюда свои войска?

— Я ему приказал идти сюда, но он отказался. И заявил, что скоро не он, а ему все будут подчиняться и завидовать.

— Что это значит?

— Не знаю, мой василевс.

А вскоре стало известно, что Мурзуфл принял на себя руководство всеми войсками нового молодого императора, сына слепого Исаака Ангела.

— Та-ак! — прохрипел Алексей Ангел. — Не возмечтал ли этот недоносок сам стать василевсом, севастократор?!

— От него всего можно ожидать, — ответил Алексей Палеолог.

Алексей Ангел нахмурил лоб, промолвил:

— Каким дешевым нынче стал трон василевсов!

Подняв голову, он долго смотрел на зятя. Если тот, Густобровый, задумал стать императором, он станет им — ведь в его руках дочь василевса! И он в любое время сделает ее своей женой. И все же спросил:

— Неужели он сможет добраться до трона?

— Положение в Царьграде сложное, мой василевс, — вместо прямого ответа проговорил Палеолог. — Молодой Алексей поссорился с рыцарями и сейчас воюет с ними. А все греческое войско в городе — под началом Мурзуфла. К тому же бунтует простонародье. Оно вознамерилось посадить на трон какого-то Николая Канаву[138].

— Смотри-ка… Да это кто такой?

— Не знаю, мой василевс.

— Ну и дела!

— Но этот Канава, мой василевс, не хочет быть императором.

— А как он может хотеть? Корона — не шляпа, которую можно надеть на любую голову, — раздраженно бросил Алексей Ангел. — Кроме того, я еще жив! Я — законный властелин этой земли, и незачем играть в императоров. Я еще не сказал своего последнего слова! Но скажу! Скажу, только они его не услышат, потому что будут мертвы!

Алексей Ангел, ударив кулаком по подлокотнику походного трона, умолк. Василевс надеется на успех переговоров своих послов с мизийцем, — подумал Алексей Палеолог.


Рыцари с новой яростью вели осаду города. Старый Энрико Дандоло в гневе рвал и метал: молодой василевс Алексей Ангел-младший оказался не более признателен, чем его предшественник Исаак Ангел, — добрался до престола и не пустил их в Константинополь. А ведь клялся, пока не укрепился на престоле, увеличить денежную плату всему рыцарскому войску, если оно останется в империи еще на несколько месяцев, и вот как отблагодарил их за поднесенную ему корону!

А затем события понеслись, как говорится, вскачь. Распрей недавних друзей — сына ослепленного Исаака и крестоносцев — не преминул воспользоваться Дука Мурзуфл. Прежде всего он пустил по городу слух, что молодой император занемог и лежит в постели. Это придало смелости простолюдинам. Храм святой Софии был до отказа забит народом. Торопливо и шумно готовилось провозглашение василевсом Николая Канавы, который был человеком разумным, понимал бесполезность этой затеи и даже не показывался на людях.

Волнение простолюдинов напугало знать: если плебеи одержат верх, то ей конец. И она решила сместить с трона молодого василевса и посадить на него Дуку Мурзуфла. Тайный совет объявил о своем решении Мурзуфлу, тот от радости чуть с ума не сошел. Обреченного на смерть Алексея Ангела-младшего пытались сначала отравить, подсыпали ему в вино яд, да, видно, мало, яд не подействовал. Тогда нанятый убийца просто задушил его. Друзей у покойного в городе царей не было, а тем, кто оставался за стенами Константинополя, показали труп в надежде, что они теперь снимут осаду и уберутся восвояси, ибо тот, кто давал им обещания, а потом изменил своему слову, уже мертв. Но крестоносцы на расправу с молодым василевсом ответили новым штурмом, еще более яростным. Новый василевс Алексей Дука Мурзуфл то и дело сменял военачальников. Неизвестные до сих пор имена возникали, возносились и исчезали. Константинополь содрогался от приступов крестоносцев и заговоров. Никто не знал, что его ждет завтра. В этой суматохе пропал и император от народа Николай Канава. Потом его нашли убитым. Все чувствовали, что Константинополь обречен на гибель, и только присутствие патриарха Иоанна Каматира еще вселяло в людей какую-то надежду на то, что все образуется. Патриарх призывал паству к порядку и покорности. Он короновал нового василевса Алексея Дуку Мурзуфла, объявил, что новый император обручен с дочерью Алексея Ангела Евдокией и посоветовал ему появиться перед жителями Царьграда вместе с невестой. Мурзуфл так и поступил и даже привез в город из монастыря ее мать. Старая императрица быстро вошла в прежнюю роль, блеск ромейского двора мгновенно воскрес. По ночам, после очередных штурмов крестоносцев, в городе пылали пожары, а за окнами императорского дворца гремела музыка. Знать веселилась и развратничала, любовь стала легкой и доступной, как во время чумы. Некое странное сумасшествие ослепляло людской разум, закрывало глаза на грозную силу, которая сосредоточилась за стенами города. В Константинополе что ни день рождались фантастические слухи и сплетни. Однажды город проснулся с тревожной вестью: высокая мраморная колонна, воздвигнутая в честь основания города царей и украшенная статуей Константина, якобы накренилась. Люди повалили на площадь, чтобы убедиться в зловещем предзнаменовании. Сверкающая позолотой колонна стояла, как прежде, так же величественно и непоколебимо, но на самом верху ее, возле скульптуры основателя города, темнела трещина, и тяжелая бронзовая статуя грозила рухнуть. Тяжкое уныние охватило людей. Даже новоиспеченный василевс прибыл на площадь, чтобы самолично убедиться в зловещем знамении. Кругом он слышал панические крики:

— Падет город Константинов!

— Как только василевс рухнет с вершины колонны…

— Бог и император Константин лишили Царьград своего благословения…

Мурзуфла охватил великий страх. Он похудел от тревог и волнений. А тут еще каждый вечер в его спальне раздвигались завесы, входила Евдокия. Она уже давно стала ему женой не перед людьми, а перед богом, ибо очень уж спешила наверстать упущенное в монастыре время. После ее ласк он засыпал как убитый и хоть на время отрешался от своих забот и страха.

Каждое новое утро приносило Алексею Дуке Мурзуфлу новые тревоги. И все же он жил надеждой, что город выдержит осаду крестоносцев. Впервые он усомнился в этом во время одной из вылазок за городские стены, когда едва не оказался в плену, а из рук патриарха Иоанна Каматира крестоносцы вырвали икону богородицы — защитницы ромеев.

Это второе знамение привело Густобрового в настоящее смятение, и он решил покинуть Царьград. Оставалось только обдумать, как это сделать и куда направиться…

3

Калоян не давал послам Алексея Ангела никакого ответа. Царь тайно направил своих людей к крестоносцам: он готов прийти к ним на помощь со стотысячным войском, если они примут потом, после взятия Константинополя, его условия — признают его законным царем всех старых болгарских земель, помогут утвердиться самостоятельности болгарской церкви и будут считать его равным среди других властелинов мира. А пока Калоян продолжал развлекать красивую ромейку. Неопытные в этом деле болгарские кавалеры тем не менее скучать ей не давали: приглашали на состязания лучников, устраивали в ее честь охоты, конные состязания. Девушка была сдержанной, но не надменной. Неловкие ухаживания принимала со смущением. Она знала судьбу византийских принцесс — разменную монету ромейского двора — и потому покорно ждала своего жребия.

Калояну перевалило за тридцать, он был немногословен, но прям душою, — что думал, то и говорил. Эти качества царя, чуждые дворцовым нравам империи, все более поражали ее. Иногда Феодора ловила на себе изучающий взгляд Калояна, и странный трепет пробегал по ее телу. Ее душа — душа ребенка и женщины — волновалась больше, чем когда бы то ни было. Она представляла, что, может быть, он поднимет ее на своих крепких руках высоко-высоко, как когда-то Иванко поднял ее мать. И Феодора, замечтавшись, прикрывала глаза.

Ей нравилось стоять на балконе и тайком наблюдать, как Калоян во дворе отдает распоряжения. Царь никогда не бранил своих людей, говорил с ними тихо и спокойно, будто с близкими друзьями. Его отношения с подданными удивляли принцессу: при ромейском дворе все было не так. В душе Феодоры происходило что-то странное. Она почти потеряла покой, в присутствии Калояна чувствовала себя счастливой и в то же время побаивалась его. Она попробовала было избегать царя, но с ужасом поняла, что не может с собой совладать, ей необходимо было видеть его, слышать, говорить о нем. И на ухаживания других она вовсе не обращала внимания. Усерднее и чаще всех крутился возле нее Борил, стараясь поразить ее преданными и восхищенными взглядами, но Феодора этого попросту не замечала.

Однажды Борил даже посочувствовал Калояну, мол, нет у царя свободы, чтобы воспользоваться таким редким случаем и поразвлечься с ромейкой, ведь он женат и если оскорбит, а тем более, если отстранит от себя куманку Целгубу, то навлечет на себя ненависть ее сородичей, без которых многое можно потерять, так не лучше ли отдать Феодору в жены кому-нибудь другому…

Калоян слушал болтовню племянника, стараясь понять, куда тот клонит. Когда Борил вздохнул и сказал, что неплохо бы царю в этом смысле подумать и о своих родственниках, Калоян догадался, что тот предлагает в женихи Феодоры себя. Царь ничего не сказал, а лишь подумал, что Феодора красива и что эта золотая приманка уже принесла смерть двум ее женихам. Но он, Калоян, не позволит красоте ромейки ослепить его. Если суждено ему погибнуть, то погибнет он на поле брани, а не от дурмана любовных чар этой женщины-ребенка. Сейчас, когда решалось — быть или не быть его государству, он не имел права на безрассудное увлечение, тут Борил прав. Женитьба на Феодоре может навлечь на него ненависть папы, столкнуть его с железными рыцарями, одного, без союзников — куманов. Тогда погибло бы все, что он создавал до сегодняшнего дня столь старательно и терпеливо. Нет, Калоян не оскорбит влюбленную в него Феодору своим пренебрежением и все сделает так, чтобы она поняла, почему он отказывается от нее. Но об этом — после. Пусть вернутся от рыцарей его послы, он хочет знать, как крестоносцы отнеслись к его предложению союза и помощи. А об укреплении силы своего государства женитьбой Борила на Феодоре он просто не хотел и думать.

Послы Калояна вернулись молчаливые и угрюмые. Кони их были потными, вести — недобрыми. Крестоносцы не приняли послов Калояна всерьез. Говорил с ними не маркиз Бонифаций Монферратский и даже не Балдуин, а какой-то рыцарь, и от имени совета знати он велел им поскорее убираться восвояси.

— Царь, наш язык не поворачивается передать тебе то, что ответили они на твое предложение.

Калоян ударил кулаком по подлокотнику трона и приказал:

— Говорите!

— Они сказали, что возьмут Царьград и без твоей помощи. А тебя назвали рабом и хотят, чтобы ты немедленно им подчинился.

— Это все?

— Да, царь.

— И вы смутились! Будто нас впервые называют рабами! Ничего! Встретимся, померимся силами, и бог нас рассудит, кто — раб, а кто — господин.

Высокомерие рыцарей все же оскорбило царя. В порыве гнева он готов был вступить в союз с Алексеем Ангелом, но, поостыв и подумав, решил обратиться за советом к папе и предупредить его, что, если на него нападут, то он не пощадит тех, кто посягнет на болгарские земли. И не его вина, что тогда он будет жесток.

И пора кончать игру с послами василевса.

Калоян велел передать Алексею Ангелу, что, продолжая питать к нему добрые чувства, он сейчас не в состоянии помочь императору войском, иначе нарушит данную папе клятву. Но если кто-то хочет найти защиту на его землях, того он готов принять в любое время и дать ему все права, которыми пользуются его подданные. Накануне отъезда послов он пригласил Феодору к трапезе и долго разговаривал с ней. Калоян сказал, что она красива и молода, что жизнь сулит ей много радостей, что их пути случайно пересеклись, но тропинка Феодоры сейчас — только для двоих. По ней не может пойти целое государство, а он не может оставить свой народ без защиты…

Феодора слушала, и слезы капали на ее маленькие ладони.

— Я женат, и эта женитьба скрепила мой союз с куманами. Они мне нужны. Я клялся в верности папе и не хочу нарушать свою клятву. Если я помогу Алексею Ангелу, то папа будет вправе сказать, что я отрекся от своего слова. Я бы соединил свою жизнь с твоей, если бы женитьбой на тебе не наносил ущерба будущему моего народа…

Он взял ее руку в свою и умолк. Заметив, что она успокоилась, он встал. Поднялась и она, прижалась к его крепкой груди. Калоян погладил ее черные волосы, хотел поцеловать в лоб, но встретил робкие девичьи губы, которые в первый раз целовали мужчину.

Так они расстались.

Лишь через несколько дней Калоян осознал, как велика для него потеря. Он привык видеть Феодору во дворце каждый день, и теперь ему очень ее не хватало…

4

Алексей Ангел не взорвался от гнева, когда ему сообщили, что Калоян отказал в помощи. Да и поздно было помогать — Константинополь пал. Бывший император сидел с мертвым взглядом, никого и ничего не видя перед собой. В лунном свете, льющемся из окна, его фигура выглядела призрачной, все со страхом ждали, когда он заговорит. Но он молчал. Махнул рукой, отсылая всех прочь. И только когда Феодора была уже у двери, его губы разжались:

— Ты останься.

Феодора обернулась. Алексей Ангел указал ей на место подле себя.

— Садись.

Девушка села и закрыла лицо ладонями.

— Не сумела? — кротко спросил он.

— Не сумела.

— Почему?

— Потому что я неопытна.

— Но в этом твоя сила!

— И слабость.

— Ну и что?

— Я люблю его.

— А он?..

— И он…

— Тогда не все потеряно.

— Потеряно… Все!

— И что ж теперь?

— Уедем к маме… В Никею.

Бывший василевс замолчал и, глубоко вздохнув, сказал:

— Я сам закрыл себе дверь в Никею.

Он знал, что именно сейчас он не нужен Ласкарису. Патриарх Иоанн Каматир сбежал до падения Константинополя к Феодору и короновал там Ласкариса василевсом. На один ромейский трон пытались усесться сразу трое, не считая завоевателя Балдуина. Алексей Дука Мурзуфл, покинув Царьград, скитался где-то вокруг Цурула. Крестоносцы, занявшие Константинополь, преследовали его по пятам, и ничего удивительного не будет в том, думал Алексей Ангел, если однажды Густобровый постучится в его крепость и попросит убежища. Мурзуфл взял с собой и его жену и его дочь. Наверно, надеется благодаря их мольбам получить прощение за все свои грехи, но напрасно. Алексею Ангелу не нужны ни жена, ни дочь. Пусть только они все объявятся! Он такую встречу им устроит, что подивятся и друзья и недруги… А Калоян?! Тот не только не пришел ему на помощь, но более того, в трагическую для империи минуту посягнул на ее земли, занял Дыбилин, а в Просеке посадил своего человека, какого-то Цузмена. Бывший василевс рассчитывал: если не удастся вернуть Константинополь, можно в безопасности провести старость в Просеке, в этой неприступной каменной твердыне. Но и эту надежду у него отняли. Что же ему теперь делать?

— О Никее мне поздно думать, — еще раз сказал Алексей Ангел.

— И мне тоже?

— Мне будет тяжело расстаться с тобой… Кто мне закроет глаза? Кто вложит мне в руку последнюю свечу? Кто бросит горсть земли на мой гроб?

Девушка молчала. В лунном свете она казалась пришелицей из другого мира. Она была вся в золоте, последнем золоте былой, теперь уходящей роскоши. В ее глазах, больших и испуганных, жила тревога о будущем, которое виделось ей тяжким и безрадостным. Чем ей теперь поможет и как защитит ее этот одинокий старик, все еще называемый евнухами василевсом? Не будет ничего удивительного, если кто-нибудь из его свиты однажды грубо схватит ее, уволочет в темный угол и безжалостно изнасилует. Бесстыдство, наглость и безнаказанность ромеев, окружавших бывшего василевса, стали теперь явлением обыкновенным. Ясно видела сейчас Феодора разницу между теми, из Дыбилина, и этими, здешними, в Мосинополе. Тут был маленький ад, со всеми его кругами. И она находится в круге, где пока еще соблюдаются кое-какие приличия. Но именно — пока.

Эта молчаливая и печальная сцена была прервана появлением Георгия Инеота. Перед крепостью, сообщил он, стоят послы Алексея Дуки Мурзуфла.

— Ага! — зловеще произнес Алексей Ангел. — Я их приму завтра.

Инеот не спросил больше ни о чем.

Мурзуфл, как и предполагал бывший василевс, сообщил через своих послов, что пришел официально просить руки его дочери Евдокии, которую василевс обещал отдать ему в жены, и получить отцовское благословение. Алексей Ангел слушал послов, часто моргая глазами. Эта привычка появилась у него недавно. Послы Мурзуфла старались держаться спокойно, но страх вынуждал их беспрерывно озираться по сторонам. Когда они, наконец, умолкли, Алексей Ангел справился о здоровье своей жены и дочери. Ему ответили, что обе чувствуют себя хорошо, Евдокия намеревалась даже отправиться к отцу вместе с ними, но мать не разрешила, ибо невесте не полагается оставлять жениха.

Алексей Ангел велел хорошо угостить послов Мурзуфла, поселить их в удобные покои, натопить для них баню. Когда они уезжали, он высказал пожелание поговорить со своим будущим зятем. Осторожный Мурзуфл спросил: чем Алексей Ангел гарантирует его безопасность? Отец Евдокии оскорбленно заявил: что ж, если его будущий зять опасается за свою жизнь, то Алексей Ангел может говорить с ним со стены крепости. Это предложение Мурзуфлу понравилось, и в установленный день и час он был у крепостной стены. Два бывших василевса поприветствовали друг друга поднятием руки и легкими поклонами, через глашатаев обменялись они словами вежливости, осведомились о здоровье друг друга. Они условились, что Евдокия придет к отцу — готовиться к свадебному торжеству, свадьба же состоится в лагере Мурзуфла. Первым ушел со свидания Алексей Ангел. Но когда Мурзуфл удалился в свой шатер, василевс вернулся на крепостную стену, долго всматривался в лагерь Алексея Дуки. Между палатками алыми маками — цвет василевсов — пылали штандарты Мурзуфла. Алексей Ангел задохнулся от злобы и, поморщившись, плюнул в сторону лагеря.


Свадьбу отпраздновали шумно. Рекой лилось вино, обе стороны много речей сказали о дружбе и верности. Алексей Ангел будто смирился со своей участью и нашел истинный смысл жизни в добром отношении к своим ближним. Улыбка не сходила с его губ. Его жена Евфросиния вновь сидела рядом с ним, будто никогда между ними не возникало распрей и ссор. За столом Алексей Ангел вел себя как любящий отец. Он много говорил о младшей дочери, сравнивал ее с птичкой, рано вылетевшей из отцовского гнезда, для счастья которой он пока почти ничего не сделал. А бог все видит, пусть поздно, но он открыл ему глаза на ее добродетели.

Слова Алексея Ангела тронули гостей. Те, кто успел порядком пропустить густого мельникского вина[139], даже прослезились. И когда отец заявил, что искренне рад счастью дочери, все поднялись с восторженными возгласами, желая молодоженам долголетия и радостной жизни.

Свадьбу справляли на большой поляне, по краям которой стояли шатры Мурзуфла. Алексей Дука был доволен, ибо никакой опасности для своей жизни он не видел. Слушая добрые слова Алексея Ангела, видя его отеческие улыбки, оглохнув от хвалебных речей, он даже сожалел, что был таким подозрительным. Беспрестанное бегство и стычки с крестоносцами измотали его нервы. Он давно не отдыхал по-человечески и мечтал об удобной постели, чистом одеяле, освежающем тепле бани. И даже сейчас, после свадьбы, ему снова надо возвращаться в свой походный шатер, мыться над деревянным корытом, бояться сквозняков. А ведь он уже зять Алексея Ангела! И получил его отцовское благословение! Его поцелуй жжет лоб. Почему он после всего этого должен его опасаться? Разве может произнести столько теплых искренних слов человек, желающий ему зла! Кроме того, Алексею Ангелу нужна, очень нужна в этот тяжелый для государства момент его крепкая десница! Так чего он боится? Евдокия пожелала первую ночь после свадьбы провести в крепости. Если она скажет об этом еще раз, он согласится.

Вино и улыбка жены окончательно притупили его опасения. И, словно поняв это, Евдокия взметнула на него заблестевшие, сияющие счастьем глаза:

— Отец предлагает нам с тобой отдохнуть у него в крепости. Покои для нас уже приготовлены.

— Пойдем…


…Главные ворота крепости со скрипом отворились, мост с грохотом упал. Алексей Дука Мурзуфл ощупью ступил на него и протянул вперед руки. Он был слеп. Из-под бровей стекала густая черная кровь. Боль лишила его разума. Мир стал непроницаемо черным. Мурзуфл покачнулся и ухватился за железную цепь, ограждающую края моста. Заядлые пьяницы все еще веселились на поляне и чокались за здоровье молодоженов. Мурзуфл неуверенно шагнул вдоль цепи. При каждом шаге резкая боль ударяла в голову, будто в череп сыпали раскаленные уголья. До его сознания с трудом доходило то страшное, что произошло.

Как же он доверился Алексею Ангелу?!

И слова отцовские были. И песни в его честь пели. Но вместо ожидаемого гостеприимства он испытал жестокость мстителя. Его ослепили по приказу тестя. Алексей Ангел отнял у него глаза… Мурзуфл отпустил цепь, но, сделав еще шаг, потерял равновесие, споткнулся и покатился в пыль.

Со стены крепости раздался громкий смех. Это смеялись люди бывшего василевса Алексея Ангела.

5

— Войско готово, сир…

Балдуину Фландрскому подвели оседланного коня. Пажи и слуги еще раз проверили ремни на конской броне. Трубы заиграли поход. Новый император Константинополя шел сражаться с восставшими городами Димотика[140] и Адрианополь.

Неспокойная земля оказалась под его властью. Были люди, которые люто ему завидовали и даже не скрывали своей зависти. К ним прежде всего относился Бонифаций Монферратский, ореол вокруг имени которого в ходе боев за Константинополь сильно померк, в то время как к словам Балдуина Фландрского прислушивались больше и больше. Его приказы и действия всегда были разумны и достигали успеха. Сначала венецианские флотоводцы были на стороне Бонифация, но когда тот стал настаивать на продвижении всей флотилии на север, чтобы оттуда осаждать Константинополь, они, поняв, что он ничего не смыслит в морском деле, повиноваться ему отказались. Да и несведущему было ясно, что сильное течение в этом месте осложняет управление кораблями и галерами и может столкнуть их друг с другом.

Балдуин настоял на том, чтобы каждую башню городской крепости брать приступом сразу с двух кораблей. Хотя после ухода из Константинополя Мурзуфла защитников города было вполне достаточно, Балдуин утверждал, что именно штурм крепости с кораблей обеспечит успех. Так и произошло. И хотя ромеи стены и башни укрепили деревянными надстройками, чтобы вражеские лестницы не достигли верха, это им не помогло. Во время штурма один из рыцарей, по имени Андре Дюрбуаз, преодолел надстройку и оказался на стене за спиной ее защитников. И когда ромеи увидели крестоносца с мечом в руке, их охватил неописуемый ужас, и они немедленно оставили нижний ряд бойниц. Первый прорыв придал нападающим еще больше смелости. Балдуин приказал пришвартовать корабли к башне прочными канатами. При покачивании судов башня сотрясалась, угрожая рухнуть. Вскоре жители Константинополя запросили пощады и направили посольство к Балдуину Фландрскому. Это обстоятельство взбесило маркиза Бонифация Монферратского. И чтобы опередить соперника, он сам предложил себя в императоры поверженной страны. Но совет, состоящий из двенадцати высших военачальников, выбрал императором новой латинской державы Балдуина.

Участники похода дали клятву верности новому властелину. В том же поклялся и Бонифаций. Но Балдуин постоянно помнил, как тот хмурился при этом, каким холодным и враждебным был его взгляд. Ведь прокладывая себе путь к престолу, маркиз даже женился на бывшей супруге слепого Исаака Ангела.

Жена Бонифация была сестрой мадьярского короля Имре. Когда ее выдали за престарелого Исаака Ангела, ей едва исполнилось восемь лет. Сейчас она была молода, здорова, цвела красотою. Женясь на ней, маркиз ничего не терял, но поскольку это не помогло ему сесть на трон, он зло свое стал вымещать на ней. Когда делили новые владения, Балдуин распорядился отдать Бонифацию земли по ту сторону Белого моря[141] — Фессалоники[142]. Их еще нужно было отвоевать у ромеев, и император хотел посмотреть, как трусливый Бонифаций это сделает. Маркиза решение императора возмутило, и от пожалованных ему земель он демонстративно отказался.

Бонифация Монферратского в походе сопровождала жена, свита и придворные певцы, и он нарочито не спешил. Балдуин, разозлившись, обошел его, захватил Димотику и Адрианополь, выгнал из Мосинополя бывшего василевса Алексея и занял город. Бонифаций с войском прибыли лишь через несколько дней, когда все военные действия закончились. В город Бонифаций не вошел, но раскинул свои палатки за его стенами, там, где когда-то стоял Мурзуфл, и тут схлестнулась сталь с кремнем.

— Государь, — заявил Бонифаций, — вы подарили мне город Фессалоники, от которого я отказался. Теперь я передумал и прошу дать мне возможность самому отвоевать этот город и все окрестные земли. Иначе…

Балдуин, возмущенный дерзостью Бонифация, вскипел:

— Что «иначе»?..

— Иначе я перестану подчиняться…

Балдуин Фландрский ничего больше не сказал Бонифацию, а утром сам отправился к Фессалоникам. Пока он с боями осаждал эту крепость, прибыли известия, что маркиз пытался захватить Адрианополь и города, которые император уже подчинил своей власти. Члены совета двенадцати[143] просили Балдуина не наказывать маркиза и заверяли, что они сами во всем разберутся. Балдуин, разгневанный, отбыл в Константинополь. В этом походе он потерял много верных друзей и рыцарей: людей косила болотная лихорадка. В Царьграде его ждала весть, еще более печальная: жена, родившая девочку и направлявшаяся к нему, в дороге умерла.

Император замкнулся в себе, помрачнел. Ему было не до гнева на своевольного маркиза Бонифация Монферратского. Чтобы хоть как-то сохранить видимость единства, он приказал ему отправиться в покоренные Фессалоники. Затем, желая показать, что он властелин не мягкотелый и отнюдь не трусливый, Балдуин устроил невиданное зрелище. Его брат Анри, находясь по ту сторону Пропонтиды, случайно взял в плен ослепленного Алексея Дуку Мурзуфла, который направлялся к Феодору Ласкарису. Балдуин не мог простить Мурзуфлу гибель своих железных рыцарей под стенами Константинополя и злобу на ромеев выместил на нем. Он приказал поднять бывшего незадачливого василевса на высокую мраморную колонну, что стояла на городской площади, и сбросить его оттуда вниз.

Все эти события произошли одно за другим в течение года. Балдуин чувствовал, как почва уходит у него из-под ног, ему не давала покоя мысль, что снова придется завоевывать ранее покоренные города, ибо каждый рыцарь, ставший владетелем новых земель, жил и воевал сам по себе. Бонифаций — в Фессалониках, брат Анри — по ту сторону Пропонтиды, граф Луи — ближе к Никее, Рене де Три[144] — в Пловдиве. Повсюду образовывались крошечные, но объявившие себя самостоятельными государства; голодные и алчные рыцари разоряли города и селения, отбирая у людей последний кусок хлеба. Более всех от грабителей пострадал Константинополь, особенно его божьи храмы. За это император повесил парочку рыцарей, но то были мелкие жулики. Воры покрупнее оставались безнаказанными. Исчезли даже золотые чаши для причастия из храма святой Софии, и Балдуин знал об этом. Знал, кто их украл, но молчал, ибо возле него осталась лишь горстка верных ему людей. Кругом были одни враги.

И все же самая большая опасность, которая угрожала Балдуину, исходила не от самовольства рыцарей, не от ромеев, а от царя Болгарии — Калояна.

Папа Иннокентий III в конце концов признал самостоятельность царя Калояна и болгарской церкви. Более того, папа предупредил крестоносцев, чтобы они Калояну не досаждали. Да разве можно справиться с алчностью и разнузданностью рыцарей?! Они, имея на то основания, считали, что Калоян, воспользовавшись их победой над ромеями, захватил лучшие ромейские земли, которые по праву должны принадлежать крестоносцам…

Балдуин, совершая прогулку в окружении придворной свиты, остановился на небольшом возвышении. Вдали вырисовывались стены ближней к Константинополю крепости. На башнях развевались его, императорские, штандарты. Слава богу, есть еще верные люди…

Верные люди совсем недавно были и в Димотике и в Адрианополе, но они уже изгнаны оттуда и перебиты восставшими ромеями. Но подождите, император Балдуин Фландрский снова дойдет до стен Адрианополя…

6

Отгремели торжества коронации Калояна. Наступили будни. Тайные лазутчики царя, разосланные во все концы бывшей империи, возвращались в Тырновград. Они сообщали, что многие ромейские города хотели бы заключить союз с болгарским властелином. Калоян, когда-то отказавший в союзе Алексею Ангелу, теперь обещал ромеям свою помощь в их борьбе против крестоносцев. После коронации и отправки благодарственного письма папе руки у него были развязаны. Но от военных действий он долго воздерживался. Вот если ромеи восстанут против захватчиков, тогда…

И ромеи, памятуя его обещание, восстали. Первой поднялась Димотика. Вскоре волнения охватили и другие крепости. Наконец и Адрианополь прогнал рыцарей. Калоян решил, что пора действовать, и приказал Манастру бросить войска куманов на помощь восставшим городам.

И начались сокрушительные конные набеги на занятые крестоносцами земли. Огонь пылающих селений кроваво отражался в глазах воинов. Самоуверенность рыцарей исчезла, страх обуял их сердца. Балдуин еще осаждал взбунтовавшиеся города и крепости, но что могла сделать горстка его рыцарей, если вековечные враги — ромеи и болгары объединились, чтобы изгнать чужеземных захватчиков?! Разбить этот союз? Балдуину было хорошо знакомо коварство ромеев. Надо попытаться сделать их из врагов союзниками…

Гонцы и лазутчики Калояна внимательно следили за действиями Балдуина. Из Царьграда на помощь ему вывели свои войска маршал Романии Жоффруа и Манасье де Лилль[145]. Они заняли крепости Аркадиополь[146] и Цурул и подошли к крепости Булгарофигон[147], где намеревались соединиться с венецианцами, но мореплавателей там пока не было. Молчаливой угрозой веяло от пустынных холмов. Внезапные набеги врага держали рыцарей в постоянном напряжении. Только за крепкими стенами крепости Никицы они почувствовали себя более или менее в безопасности. Здесь они решили отсидеться и дождаться Балдуина, спешившего к занятому ромеями Адрианополю. Но туда же шли Калоян и новые отряды ромеев. Пешие и конные войска двигались под защитой темноты, невидимые и неслышимые, притаившись, дневали в лесах, и лишь следы на истоптанной земле говорили о продвижении многочисленного войска.

Прислушиваясь к разговорам своих союзников-ромеев, Калоян невольно думал о Феодоре. Где она? Что с ней? Он знал о бегстве Алексея Ангела из Мосинополя, о последнем свадебном торжестве Мурзуфла. Цузмен сообщил, что войско, возглавляемое каким-то знатным ромеем, однажды попыталось приблизиться к Просеку, но, обнаружив, что крепость по-прежнему занята, скрылось в неизвестном направлении. Калоян не сомневался, что это был сам Алексей Ангел, ищущий надежное укрытие и приют. Уж кому-кому, а ему известна неприступность этой крепости. Со знатным ромеем, говорил Цузмен, ехали две женщины, одна довольно пожилая, другая совсем молодая. Уж не Феодора ли, думал Калоян, и перед его взором вставали испуганные глаза девушки, почти ребенка, рано познавшего бессмысленность жизни. Болгарский царь не знал, что Феодоры, недавно плакавшей на его груди, уже не было в живых. Во время бегства из Мосинополя ее свалила болотная лихорадка, потрескавшиеся губы ее шептали чье-то имя… Чье? Няни и знахари так и не поняли. Девушку похоронили у дороги под тенистой смоковницей. Из-за спешки даже букетик цветов не положили на ее могилу — Балдуин шел по пятам. Калоян ничего об этом не знал, да и вспомнил о Феодоре случайно, вспомнил и забыл, ибо у него было много забот: предстояла жестокая битва с крестоносцами. Железо рыцарей должно согнуться под его десницей. От этого зависела дальнейшая судьба его царства, его народа. Да прославленные крестоносцы не так уж, видимо, и страшны.

Как-то к нему привели несколько знатных пленников, пойманных под Пловдивом. Испуганные рыцари упали на колени. Они просили о милости. Калоян думал: если он их сегодня простит, завтра они будут его врагами. И станут биться против него яростно, ибо сегодня он видит их унижение. Смерть им! Он приказал рыцарей повесить. А их оруженосцам и бедным погонщикам мулов велел убираться подобру-поздорову. Куда бы они ни пошли, — думал Калоян, — они разнесут молву о доброте болгарского государя к простым людям.

Калоян не спешил появляться у стен Адрианополя. Он лишь послал легкие куманские отряды следить за неприятелем, осаждавшим крепость, чтобы дать знать крестоносцам о своем присутствии, а защитникам Адрианополя придать уверенности. Куманы непрерывно тревожили рыцарей, не позволяли им запасаться продовольствием. Вскоре Калоян узнал и о прибытии Балдуина с войском, которое сразу же пошло на штурм города, но безрезультатно — стены его были прочны и неприступны. Даже подкопы не пугали ромеев, они знали, что Калоян со своим войском находится рядом. Со стен крепости на землекопов беспрерывно выливались кипяток и расплавленная смола, обрушивались тяжелые камни. Люди Калояна старательно изучали боевые приемы и тактику крестоносцев, знакомились с тяжелой броней, искали слабые места. Болгары убедились, что веревочные петли и длинные палки с железными крюками на конце приносят пользы больше, чем геройские поединки на мечах. Стоит стащить рыцаря с коня, как он в своей тяжелой броне делается беспомощным. Страх перед железными рыцарями исчез, обреталась уверенность в победе.

Калоян не разрешал своим воинам жечь костры и поднимать шум. Он запретил им даже пить вино. Позволил лишь перед самым боем, и то совсем немного, чтобы крепче стали руки да побыстрее разгорелась отвага…

7

Перед рыцарским войском на фоне синего неба черной громадой возвышалась Адрианопольская крепость. Снова штурмовать ее теми же силами бессмысленно. Нужно брать крепость в осаду.

Неожиданно на помощь прибыли венецианцы во главе со слепым дожем Дандоло. Это привело рыцарей в неописуемый восторг. Долго не смолкали приветственные крики, гром музыки, песни. С приходом венецианцев количество походных костров в лагере крестоносцев почти удвоилось. Но дикий свист куманских конников, топот копыт их лошадей то и дело заставлял рыцарей хвататься за оружие. Эти непрестанные набеги действовали на нервы, лишали сна, вызывали гнев. Балдуин боялся за себя и своих людей, как бы им не сорваться и не броситься в губительную погоню за назойливыми дикарями. Хотя недавние победы придали ему гордости и самоуверенности, внутренний голое подсказывал, что следует быть осторожным и благоразумным.

Красный шатер Балдуина стоял в тени старого вяза. Вяз цвел, и над ним беспрерывно и монотонно жужжали дикие пчелы. Каждый день пестрый дятел прилетал сюда, садился на ствол и барабанил, нарушая послеобеденную тишину. Император невольно задумывался о богатстве живого естества. Этот дятел, как и множество других птиц, вскармливал-вспаивал свое потомство, оно подрастало и давало новое потомство. Так мир полнится тварями нужными и ненужными…

Новый внезапный набег куманов спугнул дятла и прервал раздумья Балдуина…

На лагерь крестоносцев обрушилась туча остроконечных стрел. Не дожидаясь приказа, рыцари повскакивали на коней и бросились на врага. Все это весьма обеспокоило императора. Куманы были одеты легко, их низкорослые верткие лошади носились меж деревьев, как зайцы, стрелы со свистом врезались в тяжелых коней рыцарей, и кровь пропитывала шерстяные попоны, обессиливая иноходцев.

Ни с чем, по одному возвратились они в лагерь.

Император собрал рыцарей на совет. Он внушал им, что так воевать нельзя. Нужен порядок. Каждый — хозяин собственной жизни в мирное время, а сейчас — война, и жизнь каждого принадлежит императору. Совет принял решение: при очередном нападении куманов отряды Жоффруа и Манасье де Лилля остаются охранять лагерь со стороны города, а другие войска выходят и строятся фронтом к нападающим. Кто нарушит приказ, понесет жестокое наказание…

8

Слева начинались болота. На них густо, словно зеленя проросшей пшеницы, торчала мелкая осока. И лишь вдалеке, там, где кончался этот ровный зеленый ковер, виднелся островок камыша, пушистые метелки его раскачивались на ветру, как пышные султаны рыцарских шлемов.

Калоян приметил это место с первого взгляда.

В овраге, где скрывались его главные силы, царила полная тишина. В зарослях ломоноса были спрятаны низкорослые лошади куманов.

И вдруг — будто гневный снежный вихрь ворвался в чистое поле — разнесся громкий свист, поднялось страшное улюлюканье. В этот гвалт, похожий на кваканье бесчисленных лягушек, вплелся скрип деревянных трещоток. Болгары в диком восторге вращали их у себя над головами. Рыцари впервые слышали этот резкий звук и не могли понять, откуда он исходит. Трещотки были очередной выдумкой болгарских конников. Находясь в засаде, они мастерили их сотнями.

В четверг утром, как только занялась заря, снова началось это неистовое кваканье и лавина обрушилась на лагерь крестоносцев, мешая их утренней молитве. Вифлеемский епископ Пьер[148] не выдержал, прервал богослужение и, подняв руки к небу, воскликнул:

— Боже! Почему ты терпишь, когда заглушают наш смиренный голос! Дай нам силы сразить иноверцев и их лукавых союзников!

Это был призыв браться за мечи, но суровый голос императора предотвратил очередное безрассудство:

— Сеньоры, не отнимайте божье ради безликих тварей!

И крестоносцы молитвенно склонили головы.

Дикий свист и яростный скрип трещоток продолжались до полудня. Чтобы слышать друг друга, рыцари должны были кричать во все горло. Наконец в лагерь крестоносцев полетели и стрелы. Любимый паж графа Луи был ранен. Он упал на колени, не успев поднести своему хозяину чашу с вином. Вино растеклось по красивому плащу графа, и он, посинев от ярости, бросился к своему коню. За ним последовали его люди. Не дождавшись, пока откроются ворота, они повалили их и с грохотом проскакали по ним. Нападение рыцарей было столь стремительным, что куманы не успели повернуть своих коней, и рыцарские мечи обрушились на их головы. Кровь опьянила крестоносцев, они бросились в погоню за отступающими всадниками. Грохот копыт становился все громче и громче. Калоян догадался: начался бой! Конь осел под его сильным телом, в руках блеснул меч. Он приподнялся в седле, вглядываясь вперед. Увидев яростную погоню рыцарей, он принял окончательное решение. Чутье военачальника подсказало ему, что наступил решающий момент. Тяжелые кони крестоносцев, обремененные железом и пестрыми попонами, не могли состязаться в ловкости с проворными лошадьми куманов. Выполняя приказ Калояна, куманы, отступая, метали через плечо остроконечные стрелы, затем поворачивали коней, делая вид, что бросаются на неприятеля, и снова отступали. Эта куманская хитрость еще больше разожгла ярость крестоносцев. Ромейские войска вряд ли обманула бы эта хитрость, но рыцари, слишком уверенные в своих силах и слепые в своей злобе, бездумно устремились в уготованную им ловушку. Правда, граф Луи вдруг отрезвел, даже попытался было остановить несущихся во весь опор рыцарей, но, заметив приближавшегося императора Балдуина, тоже кинулся вперед. Ведь он первым бросился на врага и первым должен сразить неприятеля! Калоян подал знак своим главным силам начать атаку. Рыцари пришли в замешательство, они натягивали поводья, пытаясь перестроиться в традиционный боевой порядок, но лошади уже не могли остановиться. Две стремительные лавины столкнулись, смешались, залязгало оружие, началась сеча. Страшный смерч из коней и людей закружился перед глазами Калояна, вихрь красок сплелся в тугой узел. И если бы не стоны раненых, не крики умирающих, все выглядело бы красиво и даже забавно. Калоян отметил, что беспорядочные ряды крестоносцев на ходу перестраиваются; к ним подошли вспомогательные войска, и за каждым рыцарем выстраивается по могучему клину воинов. Щитоносцы оберегают коней своих господ, пешие направляют в сторону врага длинные копья, в центре наступающих клиньев арбалетчики заряжают свое быстрострельное оружие. Живая военная машина двигалась и сокрушала перед собой всех и вся. Калоян должен был что-то придумать и расстроить этот боевой порядок врага, ибо его воины не могли напасть на закованного в железо рыцаря ни сбоку, ни с тыла. Они обречены были погибнуть под его тяжелым копьем или мечом или же уступить ему дорогу. И некоторые уже отступали. В одном из беглецов Калоян узнал своего племянника Борила. Людской поток вынес вдруг его под копыта рыцаря, на щите которого был высечен островерхий замок под крыльями орла. Рука крестоносца крутилась, как крыло ветряной мельницы, нанося страшные удары, три воина уже были затоптаны его конем, потом он выбил меч у Борила и разрубил бы его надвое, если бы не Слав. Древком знамени Слав толкнул рыцаря, и тот на миг потерял равновесие, его меч скользнул по шлему Борила. Забыв со страху про запасной меч, Борил снова бросился наутек. Калоян крикнул Звездице, чтоб тот остановил его, а сам устремился на помощь Славу. Когда он подскакал, рыцарь уже лежал на земле. Тяжелая секира Слава разбила броню на его плече, а пеший воин добил его, но тут же сам упал, пронзенный стрелой арбалетчика, который, склонившись над мертвым рыцарем, пытался оттащить его, беспрестанно всхлипывая:

— Сир Этьенн, сир Этьенн[149]! Господин…

Но Калоян этого уже не видел. Он вновь стоял на холме, откуда следил за ходом битвы. Притихший Борил, которого разыскал Звездица, стоял у него за спиной. Взгляд Калояна был прикован ко второму ряду крестоносцев, которых увлекал за собой рыцарь в золоченом шлеме с широкими перьями. Его боевая свита была весьма внушительной: кроме щитоносцев его окружали духовники с мечами, рукоятки которых имели форму изящных крестов. Они торжественно поднимали их и славили бога на своем непонятном языке. Позади них развевались хоругви.

Эта железная кавалькада, как топор, врезалась в ряды болгарских воинов. Многие из них падали, пронзенные копьями или разрубленные мечами. Рыцари упрямо и уверенно продвигались к Калояну. Вот Калоян увидел, как из-под поднятого забрала сверкнули холодные голубые глаза рыцаря в золоченых доспехах, и почувствовал, что, если он сделает сейчас хоть один шаг назад, сражение будет проиграно: его войско побежит с поля боя.

Калоян не обучался военному искусству у латинян. Он не мог так красиво выстроить своих воинов и повести их в бой. Он должен был сейчас сделать лишь один шаг вперед, а они, его воины, если они настоящие мужчины, должны броситься за ним и насмерть биться с врагом, поддерживая и охраняя своего царя. И он сделал этот шаг. И все пошли за ним. На месте остался лишь Борил. Царский племянник стоял как истукан, ибо решительность Калояна напугала его до смерти. И тем не менее в голове его вертелось: «Если погибнет Калоян, ведь государству нужен будет царь?» И он снова решил покинуть поле боя, но вдруг увидел: Калоян и рыцарь в золоченой броне уже бьются друг с другом. Кони их сошлись грудь в грудь, взвились на дыбы, засверкали мечи. Духовники знатного рыцаря прервали свои молитвы. Один из них лежал распростертый на земле. Калоян нападал на рыцаря с левой стороны, и тот с трудом оборонялся. Он держал свой длинный меч в правой руке, и ему неловко было замахиваться им через голову лошади. Занятый поединком со своим позолоченным врагом, Калоян не заметил, как и второй священник оказался на земле. И тут он услышал возле себя выкрики своих дружинников:

— О-хо!.. О-хо!..

Ему показалось, будто кто-то пытается деревянной балкой вывернуть из земли огромный камень и потому так приговаривает. Клин воинов позади знатного рыцаря постепенно редел, и Калоян понял, что его дружинники действуют успешно. Увлекшись боем, царь все-таки заметил, что многие крестоносцы, закованные в железо, падают на землю прежде, чем их достанет меч. Но увидев взмокшего Мите, сжимающего в руках древко с железным крюком на конце, понял — этим оружием он и стаскивает с коней крестоносцев.

Рыцарь в золоченых доспехах все реже взмахивал длинным мечом и чаще отбивал удары Калояна, чем нападал сам. Почти рядом с ним Слав бился с двумя крестоносцами, один из которых был уже ранен. Слав еще раз поднял меч, и крестоносец посунулся, а затем и рухнул с коня. Калоян не видел, чем закончился поединок Слава со вторым крестоносцем, потому что рыцарь в золоченом шлеме, старательно охраняемый поредевшим клином воинов, в ярости кинулся на него. Стоило им заметить, что правая рука их господина едва поднимается от усталости, как они отважно выдвигались вперед и давали ему минутный отдых. Калоян в передышке пока не нуждался. Он был доволен своими дружинниками, умело защищавшими его. Стан Главака взмахом меча отсек правую руку какому-то крестоносцу, который попытался напасть на Калояна сбоку. Видно, железный нарукавник рыцаря во время битвы потерялся. Отрубленная рука упала наземь, и кровь брызнула так, что конь Главаки тотчас стал красным. Калоян успел крикнуть:

— Молодец!

Время от времени древко Мите мелькало у него перед глазами. Оно, как длинная хищная рука, внезапно хватало рыцарей и сбрасывало их с коней. Броня на крестоносцах лязгала, как менцы[150] на булыжной мостовой. Каждый раз, разворачивая коня, Калоян видел Звездицу и севаста Сергея Стреза, и знал, что врагам, чтобы добраться до его спины, нужно будет перешагнуть через их трупы.

Удары, удары, лошадиный храп, крики людей и снова удары… И вдруг Калоян почувствовал приближение развязки. Отходя назад, знатный рыцарь ступил на край болота и уперся в коварную осоку. Его люди заметили это и из последних сил попытались отбросить дружинников Калояна, но не сумели. Тяжелый конь латинянина неожиданно встрепенулся, и его задние ноги увязли в трясине. Испуганная лошадь пыталась выбраться на твердую почву, но болото засасывало ее еще больше. Собрав все силы, согнув в коленях передние ноги, конь напрягся и резко вскинул зад. Рыцарь не удержался в седле и, перелетев через голову лошади, грохнулся оземь. Горстка храбрецов, забыв об опасности, бросилась его поднимать. Рыцарь встал и не спеша снял свой золоченый шлем. По возгласам врагов и выражению лиц своих воинов Калоян, не отдышавшийся еще после боя, понял, что перед ним не кто иной, как сам император латинян — Балдуин. Глаза его были по-прежнему тусклые и холодные…

9

Генрих, брат Балдуина, не мог себе простить, что опоздал к решающей битве. И вот теперь страх перед Калояном сбил с него и рыцарскую спесь, и напыщенную гордость.

Вся знать и дож Венеции в унынии и трауре спешили покинуть Царьград. Место на корабле стоило неслыханных денег, и цены росли с каждым часом.

Конон де Бетюн, которому Балдуин поручил охрану Константинополя, со слезами на глазах просил рыцарей не покидать город, но от него попросту отмахивались.

И только появление в Константинополе Генриха слегка успокоило рыцарей, а Энрико Дандоло поверил, что конец возможно оттянуть. Однако здоровьем он был уже слаб и вскоре слег и умер. В мертвых зрачках его навсегда застыла пустота. Ушел в мир иной духовный вождь крестоносцев, заставивший их уверовать, что волею всевышнего должно им крестом и мечом покорять другие народы. Хотя Дандоло хоронили с почестями, никто не сожалел о его смерти. Напротив, теперь его обвиняли в том, что в решительную минуту он не пришел на помощь Балдуину, а отсиживался в лагере, делая вид, что охраняет его.

Генрих знал, что теперь все его земли заняты болгарами и почти все его люди погибли, а из знатных рыцарей, ветеранов прошлых победных походов, в живых остались немногие. Поборов в себе страх, он решил выйти за стены Царьграда. Но куда идти, где искать спасения? Вокруг простиралась земля, превращенная в пустыню. Мрачно зияли развалины крепостей, дымились не догоревшие еще села. Чутье подсказывало: надо искать дружбы ромеев, земли которых разорены, а люди угнаны в плен свирепыми куманами. А может, болгар? Но пока он размышлял, в лагере его появился ромей в богатой, но грязной одежде. Он искал встречи с Генрихом. Поначалу брат императора колебался — принимать ли его; затем все же решил выслушать и велел привести его к себе в палатку.

Ромей встал на колени, поцеловал ему, как императору, пыльные сапоги. Генриха это не смутило, совет рыцарей избрал его верховным военачальником и регентом империи, пока не известна судьба Балдуина. Одни утверждали, что он убит, другие — что жив. Совет отправил письмо папе, в котором просил святого отца заступиться за императора перед болгарским царем и помочь его освобождению.

Ромей выпрямился, со страхом и почтением проговорил:

— Государь, наша кровь стала как вода, которую каждый может проливать — и ваши рыцари и куманы Калояна. Пощадите нас хотя бы вы, как христиан и сыновей бога нашего!

Генрих побагровел. Ведь и кровь рыцарей лилась рекой по воле ромеев и их союзников болгар. Но все-таки решил выслушать ромея. Пришелец, не дождавшись ответа, продолжал:

— Если ваша десница вместо мести принесет защиту нашему народу, мы вас признаем своим государем…

Генрих глухо спросил:

— Кто это «мы»?

— Мы — ромеи с этой стороны Пропонтиды…

— А чем вы докажете мне свою верность?

— Вот клятва наших знатных людей, они расписались на этом пергаменте! — И ромей подал ему пергамент.

Неизвестные Генриху люди из фракийских городов уверяли его в своей верности, если он признает их равными своим подданным и назначит предводителем ромеев знатного их мужа Врану. Этого Врану Генрих хорошо знал. Со дня взятия Константинополя он оставался верен Балдуину. Врана был женат на сестре французского короля. В свое время принцесса приехала сюда, чтобы стать женой константинопольского василевса, но тот предпочел другую и она вышла замуж за Врану — человека знатного, хотя и не из первых людей империи. Принцесса перебралась в Царьград сразу же после завоевания его крестоносцами. Она давно оставила отечество и язык родной забыла, так что с завоевателями разговаривала через толмача, но мужа своего заставила быть верным новым властелинам, несмотря на презрение к ней ромеев.

Генрих задумался: ему нужна помощь, и ромеи ее предлагают. Это неминуемо поссорит ромеев с болгарским царем. И все-таки, делая вид, что не может так легко простить союза ромеев с Калояном, Генрих сказал:

— Я не верю словам. Передайте этим, — и он кивнул на пергамент, — что они могут доказать свою дружбу только делами. Что же касается защиты, то мы даем наше рыцарское слово: ромеи ее получат, когда обратят свое оружие против тех, кто живет по ту сторону Хема…


А Калоян повернул свои войска к Серрам и Фессалоникам. Крепости продолжали падать под его ударами. Сначала, уничтожая рыцарские гарнизоны, он ромеев не трогал и самих крепостей не разрушал. Но потом вдруг подумал, что союз его с ромеями не вечен. Уже сейчас чувствовался холодок в отношениях между ними. Его победы не радовали ромеев, к тому же они вели тайные переговоры с Царьградом. Адрианополь первым изменил Калояну, затем и Димотика. И прежняя ненависть к врагам его народа вновь охватила царя. Его конница снова пришла в движение — быстрая, неудержимая. Стенобитные орудия разбивали стены крепостей, которые теперь обороняли вместе и рыцари, и ромеи, мечи не щадили недавних союзников. Набеги болгар были дерзкими и яростными. Жестокое сражение произошло у стен Серр. Рыцарей там было довольно много, но они не выдержали натиска болгар и стали отступать к городу. Их резервы не подоспели вовремя, и конница Калояна ворвалась в Серры на плечах врага. Но рыцарям удалось запереться в верхней крепости. Калоян пустил в ход стенобитные орудия. Пращники и арбалетчики окружили крепость. Теперь у воинов Калояна было оружие самых знатных рыцарей Европы. Бывшие конепасы, овчары и пахари носили щиты с огромными гербами, сияющие позолоченными и серебряными вензелями. Новые владельцы их и не подозревали, что они означают, но драться умели, как полагается. Это поняли рыцари, засевшие в Серрах, и попытались склонить Калояна к переговорам. За большой выкуп они просили у него разрешения уйти из крепости с лошадьми и оружием.

— Вы должны умереть или сдаться!

— Мы сдадимся, если нам даруют жизнь и сопроводят до мадьярской границы. Смилуйся, государь!..

— Да будет так! — сказал Калоян.

И стали выходить из верхней крепости некогда горделивые рыцари. Бряцало тяжелое оружие, поверженное к ногам Калояна, росла подле него груда рыцарских мечей, словно дровосек складывал нарубленные колья, на пронзительно ярком шелке и бархате сверкало награбленное золото и серебро.

Болгарский царь сдержал свое слово. Затем он приказал Цузмену испытать на прочность стены Фессалоник. Они оказались не столь уж крепкими. Цузмен чуть было не взял город, но поползли слухи, что приближается маркиз Бонифаций Монферратский; Цузмен решил не рисковать и отошел от города. Однако в сердце Калояна все сильнее стучало: Фессалоники… Мои Фессалоники!..

10

Звон наковален не давал спокойно спать жителям Тырново. Ремесленники работали днем и ночью. Приводили в порядок старые камнеметы, строили новые. Гнули крюки для подвижных лестниц, для войска ковали новые арбалеты. Механизмы для натягивания тетивы делали более надежными, на их зубцы ставили хорошо закаленный металл. У Калояна не было времени ни на сон, ни на отдых. Лишь Фессалоники жили в его сердце. Подумывал он и о Константинополе, но идти на его покорение пока не решался. Опасался, может быть, потому, что в свое время познал лицемерие и вероломство этого города. И не мечей он страшился, а ромейского духа — тлетворного, развращающего. Пример тому Борил… Трусливый и коварный, злобный и продажный… Что с ним делать? Отправить его куда-нибудь подальше, как советует Иван Звездица, или оставить в Тырново — пусть, как и прежде, волочится за юбками? Во всяком случае Калоян никогда не возьмет его с собой в поход. После битвы под Адрианополем, когда тот, перетрусив, оставил Слава одного сражаться с двумя рыцарями и их оборонительными клиньями, Калоян еще больше запрезирал его. Таких улиток в их роду еще не было. Севаст Сергей Стрез, Слав — тоже родственники, но они совсем другие люди, верные и надежные, настоящие воины. А этот вечно шушукается с самыми подозрительными людьми, вечно ухмыляется как юродивый, плетет какой-то заговор…

Калоян надеялся, что последние его победы положат конец всяческим тайным намерениям его боляр и их недовольству. Кто дал им земли? Кто их обогатил? Каждый день патриарх[151] начинал утреннюю службу прославлением царской десницы и ума Калояна, хотя он не был честолюбцем, но, как любой мужчина, ценил боевые достоинства в других и хотел, чтобы и они воздавали ему должное… А когда Калояна охватывали сомнения в искренности приближенных, он через Слава проверял свои подозрения. Но сейчас не было рядом Слава, Калоян оставил его в бывших землях Иванко. И хорошо сделал. Недавно Слав порадовал его: гонец доставил голову маркиза Бонифация Монферратского. Поймал-таки его Слав где-то возле Фессалоник! Да, этот город должен стать морским глазом земель Калояна! Тогда ему легче будет поддерживать сношения с папой. Сильная держава должна иметь мощный флот. И он добьется этого своими силами, без помощи таких ненадежных людей, как никейский император Феодор Ласкарис. Ласкарис ведь предлагал ему союз, надеясь, конечно, с его помощью захватить Константинополь. А он, Калоян, что получил бы от этого? Ничего!

Калоян знал, что ему делать: без устали воевать за себя и за свой народ? Фессалоники должны пасть! После гибели маркиза Бонифация взятие города представлялось ему простым делом. А затем — Константинополь. И тогда, как бы его ни презирали ромеи, у них не будет другого василевса кроме него. Алексея Ангела уже нет среди них. Маркиз Бонифаций Монферратский захватил его в плен вместе с женой Евфросинией и заточил обоих в тюрьму. Все складывалось в пользу Калояна. Фессалоники должны быть его городом! А там и Царьград…

Но в лихорадочной подготовке к походу некое беспокойство постоянно угнетало царя, заставляло хмурить чело. Недавно он приказал задушить пленного Балдуина, ибо, по словам жены — куманки, тот позволил себе вольности по отношению к ней. Не слишком ли он доверился жене, не оказался ли глупым ревнивцем? А каковы отношения его жены с Борилом? Калоян часто видит, как они шушукаются. Любовь? Да разве он мужчина, этот Борил? Слюнтяй! И все-таки она ни разу не сказала о Бориле плохого слова. Почему? Может, она заболела дурацкой болезнью знатных жен — покровительствовать болванам, обиженным и слабоумным?.. И что с Феодорой? Где она? Может, она в Фессалониках! Скорее в поход!

…Торжественно и величаво гудели колокола. Войска выходили из Тырново. Знамена развевались на башнях города и на улицах, где ехал царь. Сверкали золотые и серебряные доспехи. Какой-то мальчишка-озорник поднял на шесте репу с воткнутыми в нее пестрыми перьями павлина и разных диких птиц и что-то весело кричал. Воины бросали ему мелкие монеты, получали по одному-два пера и укрепляли их на шлемах, дополняя свой наряд. За железной конницей шли арбалетчики и меченосцы, пращники и копьеносцы. Последними тянулись всадники Манастра и повозки.

У городских ворот стояли провожающие во главе с царицей, патриархом, Сергеем Стрезом и Борилом. Борил, уставившись тяжелым взглядом в спину Калояна, недобро ухмылялся. Потом он обернулся, встретился глазами с Манастром и помахал ему рукой, словно лучшему другу. Сергей Стрез всматривался в даль, где сверкал царский шлем, и мысленно желал Калояну успеха в битве за Фессалоники. Он сожалел, что царь не взял его с собой, а оставил охранять Тырново.

Войско все шло и шло, но царя уже не было видно. Калоян спешил. Он спешил перейти Хем, покорить Фессалоники, спешил на встречу с Феодорой и своей смертью…

Деспот[**] Слав


Глава первая

Слав, один из высокопоставленных и родовитых людей, воевал против Борила, хотя и был его двоюродным братом. Борил считал, что земля, коей владел Слав, должна принадлежать ему, Борилу. Слав с этим не соглашался, и потому они воевали друг с другом… Слав, дабы иметь силу, воззвал к помощи и послал императору Генриху предложение заключить союз.

ИЗ «ЛЕТОПИСИ АНРИ ДЕ ВАЛАНСЬЕННА»[153]

…Потом он (император Генрих) улыбнулся, позвал Слава и сказал ему: «Слав, я отдаю тебе дочь мою, пусть бог дарует вам счастье и радость. А я даю ей в приданое все мои здешние завоевания, но при условии, что ты будешь моим человеком и будешь верно служить мне»…

ТОТ ЖЕ ЛЕТОПИСЕЦ

Этот деспот Слав, обладая сильной и неприступной крепостью Мельник, был полновластным государем и не подчинялся никому из соседних властителей. Порой он выступал на стороне крестоносцев, имея родственные с ними связи, иногда помогал болгарам, как единокровный брат их, и даже Феодору Комнину. Но истинно верным, преданным и надежным союзником он не был никому.

ИЗ «ХРОНИКИ ГЕОРГИЯ АКРОПОЛИТА»[154]

1

По узкой тропе ветер гонял желто-бурые листья, швырял их под ноги стражника, внимательно оглядывающего окрестности. Внизу, на дороге он вдруг увидел трех конников. Неизвестные ехали медленно, не торопя усталых коней. Косые лучи послеобеденного солнца взблескивали на их шлемах и кольчугах, словно крохотные молнии.

Приложив ладонь ко лбу, стражник тревожно рассматривал путников. И, убедившись в их мирных намерениях, как положено, трижды ударил мечом по щиту, вспугнув тишину, царившую в горах. Народ в крепости зашевелился.

Деспот Слав поднял голову от свитков, чтением которых был занят, и посмотрел на Ивана Звездицу, своего доверенного советника. Тот, стоя за спиной писаря Панкратия, составляющего дарственную грамоту на земли соседнему монастырю, с интересом наблюдал за красивым письмом мастера.

— Кажется, гости пожаловали, — сказал Слав.

— С добрыми, надеюсь, намерениями, — откликнулся Звездица.

— Ко всему я привык, брат…

Слав вздохнул. Да, весь мир будто сошел с ума, повсюду витала смерть. Давно пресытившаяся жизнями беспомощных простолюдинов, она охотно посещала и знатных особ. Императоры — и те бессильны были перед нею. Смерть настигала их порой неожиданно, и они засыпали вечным сном, низвергнутые в небытие ядом или ударом меча. Кто думал, что так короток окажется земной путь императора Генриха Фландрского?! Смерть пришла за ним после обильного и веселого ужина. Тотчас же разнеслась лихая молва: о кончине императора позаботилась его жена, дочь Калояна. И многие стали тут же находить подтверждение старой истины: яблоко от яблони недалеко падает; гнев Калояна настиг Балдуина, а коварство дочери царя — брата Балдуина, Генриха — смелого и бесстрашного императора Анри, как называли его рыцари.

Папа Гонорий III[155] короновал императором Пьера де Куртене[156]. Тот не без помощи венецианского дожа решил тотчас попытать военного счастья в эпирских землях. Но у стен Диррахия фортуна изменила новому императору — его армия была разбита, сам он попал в плен и был казнен местным правителем Феодором Комнином[157]. Так уж случилось, что не успела заглохнуть молва о таинственной смерти Генриха, как под куполами святой Софии зазвучали погребальные молитвы за упокой души раба божьего Пьера.

Слав, как затворник, сидел среди неприступных горных утесов и следил за событиями, используя малейшую трещину в отношениях разных властителей и государей, чтобы расширить свои владения. Чаще всего он в этом преуспевал, и только противоборство с Борилом не принесло успеха. Смерть Калояна сделала их врагами. Борил, подлый Борил отнял у царя жизнь и захватил болгарский престол. Слав остался верен покойному царю и, свив себе неприступное каменное гнездо в Крестогорье, не раз выводил оттуда свои войска на север. При этом Слав не упускал случая напоминать всем, что если на болгарский трон вернутся законные наследники Калояна, он без малейшего колебания преклонит перед ними голову. И всевышний, видимо, решил проверить истинность слов его. В последнее время калики перехожие разнесли по горам весть, что Борил свергнут и сын убитого Асеня Иван занял Тырновградский престол[158].

…Писарь все еще держал в руках незаконченную дарственную грамоту и ждал дальнейших распоряжений. Деспот взял пергамент из рук Панкратия, скомкал его и бросил в угол.

— Дарственная, если ее составление прервали на середине, не к добру… В другой раз…

— Как прикажешь, государь! — отозвался писарь. Он поклонился и, собрав свой прибор, быстро вышел.

— Хотим мы или нет, а принимать гостей надо, Иван, — сказал деспот. — Приготовь все!

— Слушаюсь, государь! — ответил советник.

Прибывшие всадники спешились, вошли во двор крепости, и вскоре в узкой каменной передней послышались их голоса. Болгарская речь! Но сердце Слава все равно забилось тревожно, он нахмурился. Если это послы Борила, добра не жди. Если же это послы наследника законного властелина, кто знает, что повлечет за собой их приезд…

Слав опустился в кресло и, откинувшись на спинку, приготовился к встрече. Первым вошел кастрофилак Недю. Он отвесил деспоту поклон и, отступив вправо на один шаг, встал, опершись на тяжелый меч. Сверкая железными кольчугами, в открытой двери показались и гости.

Послы опустились на колени и приложились лбами к сапогам Слава. Затем они встали, и главный из них, держа в руке пергамент, произнес приветствие и передал свиток Славу. Слав, сорвав шнур и печать, сразу же глянул на подпись. Писал Иван Асень. Он обращался к нему попросту, как к своему близкому родственнику, которому без обычных высокопарных слов излагал новости: божья правда восторжествовала — он возвратился в столицу, город Тырново, сверг с престола Борила и ослепил его. «Человек познает себя, когда судьба лишает его соблазнов, которые он может видеть, — писал он. — Я еще проявил милость к тому, кто отнял жизнь у всеми любимого царя Иваницы, и приказал лишь выжечь ему глаза, чтобы он остался навсегда во тьме своего одиночества»…

Последние слова письма болью отозвались в сознании деспота. Слав понимал, что все изложено ясно, прямо и твердо и что так писать может лишь человек, чувствующий за собой могучую силу. Слав передал свиток Ивану Звездице и внимательно оглядел послов.

Впереди стоял человек среднего роста с черной ухоженной бородкой. Черными были у него волосы, брови, усы. И только кожа его иконописного лица была белой и светилась чистотой. Лицо это Славу кого-то напоминало. Деспот прикрыл рукой глаза, пытаясь вспомнить, — кого же? Ну да, волосы цвета воронова крыла и такие же глаза были у жены убитого Асеня, царицы Елены! Перед ним, кажется, младший сын Асеня — Александр[159], брат Ивана. Но спросить об этом он не посмел, его смутило, что такой знатный человек, как брат нового тырновского царя, преклонив колена, смиренно стоит перед ним, деспотом Крестогорья, словно перед императором!

Слав поднялся с кресла и пожелал гостям приятного отдыха.

Когда за гостями закрылась дверь, деспот почувствовал усталость. Он прошел через две смежные залы, миновал коридор, украшенный оленьими рогами, и толкнул тяжелую дверь своей спальни. Там царил полумрак. В очаге догорали дубовые поленья. Голубые искорки летели вверх, оставляя тонкие серебристые следы.

Слав подтянул к себе медвежьи шкуры и, не снимая одежд, задумавшись, медленно опустился на постель.

2

Утро началось с первых петухов. Гости рано вставать не хотели, но и заснуть уже не могли. Боль в пояснице после многодневной езды верхом еще давала о себе знать каждому. Путь был труден. Опасности, едва они пересекли Хем, подстерегали их на каждом шагу. Сколько стрел просвистело над их головами! Сколько засад пришлось им преодолеть. Сколько отбить нападений! Выехало их пятеро, а в Мельник прибыло только трое. И теперь они надеялись, что обратный путь будет легче, что Слав, конечно, даст им охрану, которая сопроводит их хотя бы до большого перевала. А там, за перевалом, они, считай, уже дома.

Петухи один за другим отпелись. В открытое окно потекли запахи сырых осенних листьев. Александр поднялся первым, оделся и вышел во двор. Караульный на крепостной стене приветствовал его взмахом руки. Александр ответил ему кивком. Он умылся из дубовой кадки и не спеша поднялся на крепостную стену. Отсюда ему открылась потонувшая в утренней дымке горная котловина. Очертания гор, лесов, холмов и селений едва различались в тумане и совершенно слились на горизонте, и не было видно, где кончаются горы и начинается небо. А город за крепостной стеной лежал перед ним как на ладони, и он уже жил своими повседневными заботами. Мужчины мели улицы перед своим жильем; женщины с глиняными кувшинами спешили за водой; из ближайшего монастыря пастухи гнали в город коз, поднимая на дороге, несмотря на осеннюю сырость, клубы ныли. Откуда-то доносился запах неперебродившего вина. Александр впервые был в этом южном крае и в Мельнике. Но не любопытство привело его сюда, к своему родственнику. Боляре нелестно отзывались о деспоте Славе. Одни считали его предателем, другие — хитрым и коварным разбойником, третьи даже имени его не хотели слышать. Александр решил своими глазами увидеть деспота, понять его замыслы, договориться с ним о присоединении в будущем Крестогорья к большой Болгарии. Сначала он намеревался поговорить об этом с кем-нибудь из приближенных Слава. В Тырново ему называли имя Ивана Звездицы. Но при первом знакомстве человек этот не вызвал у него доверия. Чересчур уж независимо он держался. Сам деспот вел себя куда проще и человечнее. И, кажется, он узнал его. Нет, действовать надо открыто, говорить прямо обо всем с самим деспотом. И скрывать свое настоящее имя глупо.

Александр спустился со стены и направился к небольшой двери. Она вела в сад, что был за крепостью. Он взялся было за засов, желая его отодвинуть, но один из стражников торопливо подбежал и распахнул перед ним дверь. Пестрый ковер из опавших листьев заглушал шаги Александра. Он шел под раскидистыми кронами вековых деревьев и не мог налюбоваться на них. Кипарисы, смоковницы, каштаны, какие-то неведомые южные кустарники, смешные карликовые дубки. Сад кончался глубокой пропастью, естественным непреодолимым препятствием для любого врага. Внизу, куда доставал глаз, торчали скалы-столбы, похожие на острые кабаньи зубы. Одни были покрыты редкими деревьями, другие — совсем голые. Дожди и ветры поработали здесь на славу и создали чудо, на которое Александр смотрел со смешанным чувством восторга и удивления.

Вдруг Александр услышал детский голосок. В десяти шагах от него смуглый мальчик лет девяти целился из лука в пустое птичье гнездо на дереве. Стрела, коротко свистнув, попала точно в середину гнезда и застряла там.

Мальчик камнем пытался сбить стрелу, но это ему не удавалось. Он пнул ногой дерево — толстый ствол и не дрогнул. Александр подошел к нему.

— Как зовут тебя? — спросил он.

— Алекса! — ответил мальчик, недоверчиво глядя на незнакомца. — А тебя?

— И меня так же…

— Да ты не гость ли?

— Гость.

Мальчик замолчал. Потом наклонился, взял камень и снова бросил в гнездо. Камень попал в ветку, но стрела не шелохнулась.

— Почему не влезешь на дерево?

— Отец не разрешает…

— Уж не сын ли ты деспота?

Мальчик утвердительно кивнул.

— Если тебе не разрешают, тогда влезу я. — И Александр, ухватившись за нижнюю ветку, ловко взобрался на дерево. Алекса с восторгом глядел на него.

— Держи! — крикнул Александр и бросил стрелу чуть в сторонку от мальчика.

Спрыгнув на землю, Александр увидел полную женщину, которая вышла из узкой двери и позвала Алексу. Мальчик схватил стрелу и подбежал к ней.

Александр почти ничего не знал о семейной жизни Слава. Когда он с братом Иваном бежал от преследовании Борила, Слав еще не был женат. Вести о его женитьбе дошли до них лет десять тому назад. Тогда они жили при дворе галицкого князя[160] и живо интересовались событиями, происходящими в Болгарии. Слав не признал незаконного царя Борила, и это их радовало. С его помощью они надеялись однажды вернуть потерянное — престол Асенева государства. Смущало их лишь то, что деспот женился на дочери латинского императора Генриха, правда, незаконнорожденной. Это родство могло предать забвению истинную причину его разрыва и вражды с Борилом. Но жена Слава, оставив ему сына, умерла во время родов…

Все эти годы братья Асени жили лишь думами о своем отечестве. Многих послов отправляли они для встреч с тырновскими соплеменниками, но немногие из них остались в живых. А те, которым посчастливилось вернуться, приносили малоутешительные вести: Борил прочно укрепился на престоле, уничтожил или изгнал почти всех верных Калояну людей, возвысил новых боляр. Но наконец пришли и добрые известия: в битве под Пловдивом против войск Генриха Борил потерпел сокрушительное поражение, многие из его боляр трезво оценили события и отшатнулись от новоявленного царя. Пришло время, когда поездки верных братьям Асеням людей в Тырновград стали более или менее безопасными, некоторые из них даже нашли дорогу и в горы, к деспоту. Слав обещал помочь братьям в борьбе с Борилом, но теперь, когда они, наследники Асеня, вернулись на престол и без его помощи, кто знает, как он воспримет их предложение воссоединиться с Тырновским царством. Вспомнит ли Слав свое обещание…

Под ногой Александра заскрипел песок, и он вскинул голову. Сад кончился. Перед ним была вторая каменная крепостная стена. Отсюда узкая дверь вела в город. Стражники преградили ему путь, и он пошел назад. Тут его взгляд привлекли стоящие под навесом огромные чаны для сбора воды. Вода в них была свежей и прозрачной. Да, видно, деспот хороший хозяин. Осматривая его орлиное гнездо, свитое над глубокими пропастями, крутыми и сыпучими горными склонами, Александр не мог скрыть своего восхищения. Взять приступом эту крепость невозможно. Слабым местом ее было разве что отсутствие естественного источника воды…

Александр свернул на широкую главную аллею, подошел к большой расписанной фресками церкви и вдруг вспомнил о заутрене. Ему ведь надо преподносить царские дары святой Богородице, покровительнице этих земель, без этого не начнется богослужение.

И он заспешил.

3

Всю ночь деспот Алексей Слав не сомкнул глаз. Он дважды вставал, раздувал поленья в очаге, чтобы тлели до рассвета, потому что по ночам уже заметно холодало. Но что холод? Не холод мучил Слава и лишил его сна. Мысль, что один из послов — Александр Асень, не давала ему покоя, заставила вспомнить всю прожитую жизнь — далекие и близкие времена, годы утрат, борьбы и побед. И вот пришел день, которого он с некоторых пор стал бояться, но который, он знал, должен был прийти. Все, что им создано за эти годы, создано во имя его верности покойному царю, изгнанным, но законным наследникам престола. Сейчас наследники вернули себе трон. Что же делать теперь ему, Славу? Преклонить, как он обещал когда-то, перед ними голову? А если он отвык кланяться? Как-никак, а когда-то Слав восседал возле самого императора Генриха! С ним считаются властители и государи соседних земель. А эти вот горы он давно привык называть «моими горами», другие называли их «горами Слава». Он любил на быстроногом скакуне объезжать свои владения. Этой ночью, лежа на пушистых медвежьих шкурах, он еще раз мысленно объехал их, думая о начале своего возвышения. Где же оно, это начало? Там, где вьется, протекая сквозь детские годы, река Этер, или у смертного одра Калояна? Пожалуй, смерть Калояна у стен Фессалоник была его началом…

Воспоминания вернули Слава в ту далекую, сырую осень, когда болгарское войско возвращалось из бесславного похода, везя набальзамированное тело убитого царя. Слухи, одни тревожнее других, летели навстречу и, как злые, голодные псы, кидались к самому горлу, до боли рвали душу. Борил занял престол! Царица-куманка, не дождавшись даже тела бывшего супруга, якобы уже повенчалась с узурпатором. А мертвый Калоян покойно лежал на пурпурной мантии, скрестив на груди руки. От сильной тряски верхняя губа его слегка приподнялась да так и застыла, приоткрыв ряд белых зубов. Крепкие и красивые зубы были у царя, и, когда он смеялся, они блестели из-под светлых усов, как серебристый серп луны. Слав много раз видел его улыбку. Она появлялась на лице царя неожиданно, сверкая как молния. Слав по матери был племянником Калояна. Но не родственное чувство привязывало его к царю. Слава удивляла и поражала его энергия, тот неисчерпаемый источник сил, который таился в крепком мускулистом теле, его необузданная жажда жизни. Когда царь услаждался музыкой — гайды готовы были лопнуть от напряжения, а когда пировал с друзьями — опустевшие бочки катились одна за другой в тырновскую пропасть; если любил, то любил щедро, но когда уличал во лжи, пощады от него не было. Калоян не терпел лицемерия. И лицемеры получали по заслугам: смерть через повешение за ноги. Прямота и искренность царя нравились всем. Люди готовы были идти за ним в огонь и в воду. С придворными царь держался, как с равными, однако не любил, когда ему противоречили. В грубоватой внешности Слава Калоян нашел что-то созвучное себе, своей прямоте и решительности. И в знак особой милости подарил ему Крестогорье — все земли от Цепины до Мельника. Прежний тамошний деспот Иоанн Спиридонаки не удержался у власти, как и Иванко выступив против императора Алексея Ангела. Крестогорцы не захотели подчиниться воле ромея, и он сдался на милость владетелям Тырновграда. Вот тогда-то царь, оглядев своих приближенных, остановился перед Славом и сказал:

— Ты и горы — большие друзья. Хлеб на камне не растет, но там может родиться огонь и песня. В горах также растет лес, а лес — это смола. А смола нужна мне для обороны крепостей. Вот иди и владей Крестогорьем. Где звучит песня — там и эхо далеко разносит вести о добрых делах…

Слав помнил, как Калоян пожелал ему тогда успеха, но обжиться в новых владениях не дал, ибо решил во что бы то ни стало завладеть Фессалониками, городом святого Димитрия[161], и позвал с собой его, Слава. Слав пошел, но город они взять не сумели. Войско возвращалось осиротевшим. Тяжело скрипела по размытой дождями дороге повозка с телом царя. Многие спешили поклониться Борилу первыми, чтобы тот не обвинил их в верности покойному царю. Однажды ночью какой-то подвыпивший вояка разбудил Слава, по ошибке приняв его за своею приятеля, и стал уговаривать: чего, мол, ждать, ведь мертвый не накормит, надо идти и падать на колени перед Борилом. Страшный гнев перехватил Славу дыхание, кулаки налились каменной тяжестью, и пьяный с воплем перелетел через кусты. А наутро у повозки с телом покойного царя остались лишь верные из верных, да кое-кто из старейших воевод и приближенных Калояна. Остальные же отреклись от славы и памяти того, кто привез в Тырновград плененного им самим императора латинян Балдуина, кто в пух и прах развеял легенду о непобедимости крестоносцев.

Тырново встретило тело своего царя закрытыми воротами. Стража на башнях ощетинила копья, выставила медные щиты, словно ждала врага. Весь день воины во главе со Славом простояли перед крепостными воротами. Этого позора Слав никогда не забудет. Но еще больше вознегодовал он, узнав о предательстве тех, кто еще вчера искал милостей Калояна и всеми силами стремился заслужить его благоволение. А теперь все они смотрели в рот Борилу, не скупились на подобострастные улыбки и поклоны. Некоторые из них даже выползли на стены и нагло хулили и проклинали покойного. Душа Слава содрогнулась от боли и гнева. И он вдруг понял свою долю, свою судьбу, осознал, что до сих пор он не жил, а просто существовал среди людей, что истинная жизнь, для которой он предназначен, только сейчас и начинается. Слав велел выпрячь коней из повозки, принести им сена. Затем перекрестился, склонил голову, прощаясь с телом своего царя. Вынул из его ножен тяжелый меч, — взял себе на память. Поднял голову. Воины впервые увидели на глазах своего сурового военачальника слезы. Он взял тугой лук, натянул тетиву и пустил стрелу в закрытые ворота крепости. Со стен поднялся бешеный вой. Этот вой, взлетев к низкому осеннему небу, понесся вдоль Этера.

Неслыханное дело — болгарин открыто объявлял войну своему властелину.

Пока разъяренный Борил опомнился, пока верные ему войска вышли за крепостную стену, Слав со своими людьми был уже далеко от столицы. Кони вихрем несли их к неприступным скалам Крестогорья, чтобы положить начало тому, конец чего был тогда никому неведом.

Теперь конец уже можно было предвидеть. В Тырново вернулись законные властители, и вот их послы прибыли узнать, что думает деспот Слав о своем присоединении к болгарскому царству. А что он думает?

Слав и ненавидел и боялся Борила. Первый шаг против него и его несправедливости он сделал в порыве гнева. Отрезвление пришло уже по дороге в Крестогорье: сможет ли он пронести до конца свою верность покойному царю, свою честность? Не похитят ли ее время и невзгоды? На размышления у Слава впереди была целая зима. Крылатые ветры севера замели вершины гор снегом, сугробы завалили ущелья, перевалы, все дороги в горах, став самыми верными его стражами.

Еще до снегопадов один странствующий богомолец принес весть, что законные наследники престола — сыновья Асеня, братья Иван и Александр, избежали смерти от рук Борила, сумели спастись, переправились через Дунай, поклялись вернуться и свергнуть самозванца. Обнадеживающими были вести из Струмицкого края. Сергей Стрез объявил себя там независимым властителем. Значит, Слав не один поднялся против самозванца.


Но со временем становилось ясным и другое — обширное государство Калояна распадалось. И Слав перестал колебаться, отряхнул с себя чувство страха. Чтобы стать сильным и независимым властителем, надо укрепляться, укрепляться и укрепляться. Ранняя весна открыла все пути-дороги в горы. Теперь в окнах башни Цепины, где всю зиму провел Слав, допоздна светился огонь. Слав вел разговоры о работах по укреплению подвластных ему предгорных крепостей. Вскоре прибыл кастрофилак крепости Станимак. Он заметил некое подозрительное движение латинян со стороны Пловдива. Затем примчался Чернота из Кричима, один из самых верных людей Калояна. Слав доверял ему, ценил его преданность. Закрывшись в башне, они почти до утра обсуждали совместные военные действия против Борила. А утром их поднял топот лошадиных копыт и громкие голоса. Жители Пловдива и его окрестностей, напуганные выступлением латинян, не однажды испытавшие на собственной шкуре гнев и жестокость крестоносцев, прибыли к Славу со всеми пожитками, прося приюта и защиты в его неприступных ущельях. В глазах людей деспот читал страх, мольбу и надежду. Прибывшие были вооружены, в основном, топорами и вилами. Но у некоторых были мечи, кое на ком блестели даже рыцарские латы — видно, добыча недавних битв.

Деспот и Чернота долго смотрели на этот людской муравейник. Перед отъездом Чернота сказал:

— За то, что эти люди доверились тебе, не жалко пролить и кровь…

— И я о том же думаю! — произнес Слав.

С высоты крепостной башни хорошо были видны горные дороги, блестевшие под солнцем бурные потоки и ручьи, козьи тропы, грозно белевшие зубья скал, затаенно темневшие леса. У Слава редко выпадала минута на созерцание этой красоты. Его гонцы колесили по горам, объезжали все подвластные ему крепости: Устру, Перперек, Эфрем, Криву, Мельник, Моняк, Перистицу[162] и другие. В горах было неспокойно, как в растревоженном пчелином улье. Люди собирали смолу для обороны крепостей, ковали копья и мечи. Все от мала до велика готовились к тяжелым битвам. Но далеко не все верили в счастливую звезду своего деспота Слава. Первым усомнился в этом кастрофилак крепости Моняк по имени Янтай. Доверенные люди сообщили Славу, что зачастили к Янтаю какие-то подозрительные люди. Ночью, когда петухи и те спят, он открывает ворота гостям и в темноте же выпускает их, провожая по тайным тропам вниз, в сторону Фессалоник. Это не на шутку встревожило Слава, он помрачнел. И вскоре, собрав своих приближенных и доверенных, снял со стены меч царя Калояна и подал его Манчо, кастрофилаку крепости Устра.

— Этот меч держала царева десница, — сказал он. — И каждый, кто преступил свою клятву, да познает его тяжесть. Янтай давал клятву верности Калояну, а теперь протягивает руку его врагам. Смерть ему!

Слав долго думал, прежде чем решиться на такой шаг. Если он, властитель, будет с первых дней мягкотелым и бесхарактерным, он погибнет, и даже ближайшие друзья отвернутся от него, ибо люди идут только за сильными.

Столько лет прошло с тех пор, а он не может забыть казнь Янтая. Манчо под каким-то предлогом явился в крепость Моняк с отрядом, связал Янтая, сумел вывезти его из крепости и доставил в Цепину. Ему удалось даже захватить вместе с ним тайного посла из Фессалоник. Ромей так испугался, что на первом же допросе выложил: Янтай готов был сдать крепость, как только войска ромеев и латинян войдут в долину.

Внизу, под самой крепостью Цепина, где возникло временное поселение беженцев, лежала поваленная молнией огромная сосна. Янтая веревками привязали к стволу сосны. Манчо подошел к приговоренному. Тот смотрел в небо и творил свою последнюю молитву. Две слезы скатились из уголков глаз его и утонули в бороде. Крепкое тело и волосатые сильные руки обреченного, особенно эти две слезы разбудили в душе Слава непрошеную жалость. Но меч Калояна должен был сделать свое дело, отныне и навсегда он станет орудием казни предателей… Такая мысль пришла Славу в голову случайно. Но это стало неписаным законом и утвердилось, как правило, в долголетием его владычестве над Крестогорьем. Так Слав наказывал многих, но лишь слезы Янтая вытравить из памяти ничем не мог. Потому что впервые казнил во имя покойного царя и собственного утверждения.

После казни Янтая люди вроде бы почувствовали себя уверенней, поверили в силу своего деспота. На месте шатров и шалашей беженцев вырастали неказистые, но удобные дома из глины и камня, покрытые плитами песчаника. В долине слышалось блеяние овец, табуны коней носились по лугам, всюду раздавалось бряцание брони. Вскоре зазвучали и песни, пришедшие на смену слезам и горю. Поначалу протяжно-печальные, они будто согревались над кострами, веселели.

…Деспот снова встал, разбросал в очаге поленья. Из сада доносился голос Феофаны. Было еще рано, а старая няня уже начала воевать с его сыном. Сколько раз он говорил ей, чтобы она оставила мальчика в покое. Не маленький уже, пусть сам учится различать, где добро, а где зло… Да, где добро, а где зло? Какой ответ дать ему послам из Тырновграда? Какое принять решение? Идти ли ему, Славу, и дальше своей узкой тропой или выйти на широкую дорогу великой Болгарии, отдать за нее свою кровь, слив ее с народной кровью?

4

Архимандрит[163] Павел Клавдиополит был давно готов к торжественному богослужению, но гости и деспот Слав почему-то запаздывали.

Всю свою жизнь архимандрит провел в затворничестве и в служении богу. Он приходился дальним родственником Славу, еще при правлении деспота Иоанна Спиридонаки он ушел в горы, в монастырь. Появление Слава в Крестогорье вселило в старого монаха большие надежды, ибо монастыри были бедны, жили в нужде и искали помощи. Но первые его попытки обратить внимание нового властителя на слуг божьих оказались безуспешными. Слав был занят военными делами, обороной Крестогорья, и ничего не хотел слышать о монастырях. Архимандрит даже усомнился в его вере в спасителя. Ночами он молил всевышнего вразумить нового властелина. И, кажется, бог внял его молитвам…

Архимандрит бросил взгляд в переполненный храм. Там, где обычно стояли женщины, ярко пестрели наряды, блестело серебро и золото украшений. Среди девушек выделялась дочь Ивана Звездицы Недана. У нее были пепельно-русые волосы, голубые, как летнее небо, глаза, открыто смотрящие из-под белого чистого лба. Если бы такая красота, подумал архимандрит, изображалась на иконах, то вместо того, чтобы вызывать благочестивые мысли верующих, иконы искушали бы их.

Привычным движением архимандрит огладил длинную белую бороду — слух его уловил звуки тяжелых шагов Слава по каменной мостовой. Деспот в сопровождении гостей и придворных вошел в храм, приблизился к архимандриту, опустился на колени и приложился к его дряхлой руке, пахнувшей ладаном. Ему последовал чернобородый гость, Александр. Прежде чем подойти к стоящим возле клироса позолоченным тронам, он взял поданное ему серебряное блюдо с царскими дарами. На блюде сверкал золотой потир и крест искусной гравировки. Кроме того, молодой царь Иван Асень поднес покровительнице этой земли, Богородице Спилеотиссе[164], золотой оклад, дабы спасала и оберегала она горный край от черных замыслов и нечестивых намерений его врагов. Дары — истинно царские. Архимандрит принял их с радостью и некоторым смущением. Как ему теперь поступить, когда, завершая службу, он будет провозглашать здравицу? До сих пор на торжественных службах он после покойного Калояна восхвалял Слава, затем проклинал Борила. Сейчас в этом ритуале нужно было что-то изменить. Архимандрит старался поймать взгляд деспота, но Слав не поднимал глаз, предоставляя божьему служителю самому решить, кого и как славить сегодня в молитвах. Он говорил архимандриту — и не раз — о своей верности законным наследникам престола, а сейчас он сам не знал, что делать. Слав в растерянности размышлял, как и ночью — какое решение принять? Он понимал — если до конца быть честным, то ему следует пожертвовать своим честолюбием и отказаться от тайных помыслов и планов. А ведь ему тоже не раз снилась царская корона, и он уже видел себя на тырновском троне. Ради этого он без устали увеличивал и укреплял свое войско. К нему стекались люди со всех сторон. Это были отчаянные головы — беглые ремесленники и пастухи, крестьяне, преступившие клятву латиняне, твердые в своей вере богомилы[165] и павликиане. Но основной силой деспота были закаленные в битвах, верные Калояну воины его дружины. Они умели и мечом врага поражать, и копьями, и стрелами. Над ними предводительствовали Манчо, Тасо Перештица, Чернота из Кричима и Добрик Четирилеха. У каждого было в подчинении до пятисот меченосцев. Кроме того, столько же пращников, опытных воинов, бившихся с крестоносцами еще под Адрианополем и научившихся там веревочными петлями ловко стаскивать с лошадей рыцарей в тяжелых доспехах. Но даже с таким войском, — Слав понимал это, — вступать в бой на равнине пока было рано, тем более что войску не хватало организованности. Пока лишь в ущельях гор Слав чувствовал себя уверенно. Тропы, ведущие к его крепости, были узки, а верные ему люди делали их еще уже для любых врагов.

— …враго-о-о-о…

Это слово громко прозвучало в переполненном храме и заставило деспота вздрогнуть. Архимандрит, оказывается, давно вел службу и уже провозглашал здравицу.

— Да будут прокляты во веки веков враги бога и людей. Да пребудут в вечной славе чада божии, благочестивые болгарские властители и цари-и…

Затем обычно следовал перечень прославляемых имен. Деспот Слав по-прежнему не поднимал глаз. Упомянув в здравице его имя, архимандрит немного запнулся и, набрав в легкие побольше воздуха, громогласно провозгласил:

— …И богом избранный законный царь болгар Иван Асень, царь тырновский, да победит он слугу лукавого! И да возвысится, словно звезда небесная, чтобы перстом указать торжество правды божией. Ами-инь!

Архимандрит взмахнул кадилом и смиренно перекрестился. Слав тоже осенил себя крестом. Деспот знал, что многие сейчас смотрят на него, пытаясь прочитать его мысли. Он поднял голову и через силу улыбнулся, но встретиться взглядом с Александром боялся. Однако тут же Слав понял, что страх его напрасен — гость, не обращая внимания на происходящее, во все глаза глядел на дочь Ивана Звездицы Недану.

5

Прихожане группами выходили из церкви.

Архимандрит, деспот и Александр шли впереди, за ними следовали приближенные. Все направлялись к деспоту на званый обед.

День был солнечный. Тонкая паутинка носилась в прозрачном воздухе.

— А у нас наверняка идут дожди, — сказал Александр.

— Да, там уже холодно, — подтвердил Слав. — Тырновскую осень не сравнить с нашей.

— Представляю, каково у вас летом. Жара невыносимая.

— Бывает. Но я лето обычно провожу не здесь, а в Цепине. У перелетных птиц научился, — засмеялся деспот. — Зимой здесь — летом там. В Цепине прохладнее.

— Благословенный край!

Из трапезной запахло печеным мясом, и Слав повел разговор об осенней охоте.

— Кабанов в последнее время развелось — пропасть. Крестьяне жалуются — приходят стадами на поля, вытаптывают посевы. Я приказал истреблять их, кто, как и чем может. И все раззадорились. Слышу, и мой Алекса только о кабанах и говорит…

— Хороший у тебя сын, — сказал Александр. — Мы с ним познакомились утром, в саду.

— В отца! — вставил архимандрит.

— С ним и хлопот полон рот, — сказал Слав, подняв брови. — Десятый год пошел, а неучем растет. Кому его учить? По-ромейски, правда, читает, от Феофаны научился, а родному нашему письму учиться не у кого. Хотел было святого архимандрита просить. Да вижу, как он занят. А оставить парня без грамоты… Дикарей и без него у нас хватает. Посоветовали мне взять преподобного Матфея из тырновской обители, да он оказался доносчиком Борила. Везде совал свой нос и подслушивал. Пытался людей моих подговаривать на дурные дела. Хорошо, вовремя глаза мне открыли.

— Казнил?

— Нет. Я приказал выщипать ему бороду и вытолкать вон. Доносчик не может быть служителем божьим.

— Счастье, что вовремя раскусили.

— За сына я всерьез беспокоюсь. Он уже начинает перенимать повадки крестьян и ремесленников. Недавно Недана взяла его под свой надзор, но он ее не слушается, чуть что — удирает играть с детьми прислуги.

— Если разрешишь, мы могли бы взять его в Тырновград, — сказал Александр. — Там есть кому поучить его.

Слав не ожидал такого поворота в разговоре и, подергивая седеющие усы, растерявшись, произнес:

— Неплохо бы, неплохо… Надо подумать.

Они вошли в сени, тяжелые сапоги гостей затопали по деревянному полу. Прислуга, выстроенная с двух сторон у входа в залу, с низкими поклонами принимала от гостей верхнюю одежду. В длинной зале на столах, покрытых яркими скатертями, дымились блюда с запеченным мясом и другими яствами. Тяжелые расписные чаши возвышались над другой разноцветной посудой. Стол деспота был повыше других. С левой стороны от Слава посадили Александра, с правой — архимандрита. За ними выстроились виночерпии.

Среди серебряных чаш и кубков было только три золотых чаши. Они стояли перед деспотом, Александром и архимандритом. Слав поднял свою чашу и пригласил гостей отведать живительной влаги его земли. Выпили все, исключая архимандрита. Кроме воды, он ничего не пил. На обеде он сидел молча, его белая борода острым клипом лежала на груди, а выцветшие старческие глаза смотрели на все кротко и безучастно, как и положено отшельнику.

Вино не улучшило настроения Слава. Он никак не мог смириться с тем, что провозгласил на богослужении Павел Клавдиополит, хотя Слав сам предоставил архимандриту право выбора здравицы в честь нового царя. Но когда Клавдиополит встал из-за стола, Слав проводил его до двери и почтительно приложился к его руке. Не время, не время сейчас преумножать число своих врагов. Их и без того у него хватает, зачем же еще и церковь настраивать против себя?

Вернувшись к столу, Слав взял чашу, поднял руку в знак того, что хочет держать речь. И когда гости утихли, он обвел всех взглядом и посмотрел на Александра.

— Я счастлив, что рядом со мной сидит севастократор Александр, брат Ивана Асеня, самодержца тырновского.

Это известие для многих было неожиданным. Александр поднял чашу и сдержанно улыбнулся. Трудно было понять, верит он в искренность слов деспота или нет. Он ждал, что скажет Слав дальше. Но тот медлил. Не поняв улыбку Александра, он колебался: продолжать свою речь или ограничиться сказанным. В конце концов Слав поднял чашу и добавил:

— Пью за покойную пречистую и благочестивую царицу Елену, мать севастократора, передавшую ему светлый свой облик, по которому я еще вчера узнал его…

Наступила тишина. Нарушить ее мог только Александр. Он поднялся и произнес:

— До сих пор я приветствовал властителя Крестогорья как посол великого царя болгар Ивана Асеня. Я счастлив, что являю собой слабое, как свеча перед дневным светилом, отражение моего ясноликого брата. Я прибыл сюда как его посол, а если хотите принять меня, как его брата и своего родственника, я буду рад… поднимаю чашу за то, что нас роднит, — за нашу болгарскую кровь и за деспота края сего.

Слова эти были сказаны неторопливо и четко. Каждый воспринял их по-своему. Иван Звездица — без сомнений и колебаний. Кастрофилак Недю долго, как бы ощупывая каждое слово, взвешивал их, как взвешивают на ладонях золотые монеты и только после этого кладут в самый потаенный и надежный карман.

По-своему отнесся к сказанному гостем сам деспот. Он понимал — слова о болгарской крови и о родственных связях Александр произнес, глубоко их обдумав. Именно такие слова, наверное, родят в людях Крестогорья стремление воссоединиться с царством Асеня. И если еще учесть новые утренние здравицы архимандрита… Если пойдет-покатится так…

Деспоту захотелось вдруг встать и одним ударом меча освободиться от цепкой паутины родственных и кровных связей. Но он тут же испугался этого наваждения, заговорил, обращаясь к Александру:

— Я и мои люди рады великой чести, которой ты нас удостоил. Знай я с первой минуты, что мой гость единокровный брат царя, то не позволил бы тебе выполнить ритуал рядового посла с коленопреклонением.

— Да, я царский посол и делаю все, что полагается в таких случаях. Я попросил бы благочестивого Алексия, деспота Слава, властителя Крестогорья, уделить мне время для важного разговора. Мне поручено передать тебе пожелания моего повелителя и царя Ивана Асеня…

В зале снова установилась напряженная тишина. Во второй раз сегодня все взгляды были устремлены на деспота. И Слав, нахмурив брови, произнес:

— Я готов к такому разговору. Но если мы сели за стол веселиться с желанным гостем, давайте забудем на время, что он прибыл к нам по важному делу…

Ответ деспота понравился всем, чаши были с облегчением осушены. Слуги не успевали подавать новые яства. Вино развязало языки. С Ивана Звездицы слетела, как старая штукатурка, напускная важность, и он не сводил глаз с Александра. Перед ним сидел брат тырновского царя, и Звездица не мог простить себе прежней холодности к гостю. Уж если приехал севастократор Александр, значит, предстоит решать судьбу Крестогорья. В этом Звездица не сомневался. И нахмуренные брови деспота, и его уклончивые ответы, и подобострастное отношение к архимандриту красноречивее слов говорили, что в дверь Крестогорья стучатся. Иван Звездица всегда шел вместе с деспотом, всегда был верен ему, хотя болезненно переживал, когда они воевали со своими или бились во времена союза с Генрихом за чужие интересы. И еще кое-что заметил первый советник. Брат царя в церкви так засмотрелся на его дочь, что напрочь забыл о своем сане посла. Он не знал, женат ли Александр, но если так засматривается… А вдруг бог поможет породниться с царской фамилией! Недана хороша собой, ничего не скажешь. Почему бы ей не украсить и царский двор? А здесь того и гляди зазря и быстро увянет. Правда, в женихах недостатка не было, но достойного Звездица пока что не присмотрел. Последнее время и сам деспот стал на нее заглядываться. Попросил вот Недану присматривать за Алексой. И если захочет ее — попробуй откажи. А Звездице не хотелось бы отдавать за него дочь. Слав вдовец и старше ее втрое.

Иван Звездица встретился глазами с Александром и, подняв кубок, предложил выпить за родную болгарскую кровь. «Уже началось! — мелькнуло в замутившемся сознании деспота. И тяжелый взгляд его из-под бровей полоснул Звездицу. — Этот предаст меня первым?»

Деспот вдруг вспомнил первое лето в Крестогорье, полное тревог и надежд. Много воды утекло с тех пор, но Слав не забыл то время. Весна умерла у него на глазах, а лето так и не пришло. Вернее, оно пришло, но плодов не было. Страшная засуха обрушилась на землю, засохли верхушки деревьев, земля потрескалась, и небезопасно было всадникам ездить по ней. Ноги коней, попадая в трещины, ломались, как сучки. Его людей спасали от божьей немилости горы. Они хранили влагу и прохладу, и потому Слав не слишком беспокоился о войске. Страшили его слухи, достигавшие Крестогорья. Монахи-странники сообщали, что Борил грозится напасть на Слава. Богомольцы, приходившие со стороны моря, рассказывали о божьем знамении неверным — о неисчислимых тучах саранчи, летящих к горам. Быстроногие гонцы и лазутчики доносили, что с севера движется какое-то большое войско. Очевидно, это и был Борил.

Саранча подлетела к горам и, должно быть, гонимая ветром, неожиданно прошла стороной. Отступили и войска Борила, напугавшись гор. Борил, видимо, рассудил: войти в эти горы можно, но выйти назад живым — вряд ли. Слав сел на коня, хотел объехать южные склоны, осмотреть тамошние крепости. Когда он поднялся на последний холм и глянул вниз — не поверил своим глазам: вся равнина перед ним была серой, словно засыпанной пеплом. Еще недавно поросшая густой зеленью, она простиралась теперь голая: ни единой травинки на земле, ни единого листочка на ветках кустарников. Все сожрала саранча. Такую страшную божью кару Слав видел впервые. Он снял шлем и трижды перекрестился: страшная напасть миновала его горы. Вечером он вернулся в Мельник и не успел еще заснуть, как гонец, влетевший во двор крепости, принес весть: войско Борила направилось на север. Судя по всему, он пошел в Загорье. Никто не знал о его дальнейших намерениях.

В то время в крепости Цепина, кроме полусотни меченосцев да такого же количества арбалетчиков и пращников во главе с первым советником Иваном Звездицей, никаких других войск не было. Но и этих воинов было достаточно для обороны неприступной каменной цитадели. Пока Слав отсутствовал, его первый советник принял послов императора латинян, который предлагал ему союз в борьбе против Борила. По словам Звездицы, послы спешили и потому не дождались возвращения деспота. Их удовлетворило заверение Звездицы, что новый властитель Родоп не желает войны с императором Царьграда.

Слав не знал, что сулит ему эта договоренность с послами константинопольского императора. Если Борил разгромит крестоносцев, остатки их разбитых войск могут попросить у него убежища. Тогда Борил рассвирепеет и нападет на него. Но если победят латиняне, достаточно ли будет высказанных Звездицей заверений в добрососедстве в мире? Не потребуют ли они от Слава полного подчинения?

Вскоре стало известно, что Борил разгромил армию латинян под Боруем[166].

Эта весть вихрем пронеслась по войску Слава. Если Борил не бросится в погоню за побежденными, то может снова подойти к его горам. К этому надо быть готовым. В крепостях Кричим и Перистица Слав разместил почти половину своих войск и, возглавив остальные, направился к Станимаку. Он намеревался вооружить там даже население, но вынужден был остановиться у Петрича[167] — на пути оказались латиняне.

Войны с ними Слав не желал, но и вести переговоры тоже не хотел. Поэтому он, усилив на всякий случай оборону крепости, оставив там часть дружины во главе с Добриком Четирилехой, отошел к Кричиму, чтобы стоять поближе к Цепине. И тут докатилась другая весть: под Пловдивом войска Борила разбиты императором Генрихом. Фортуна отвернулась от узурпатора.

Слав пытался осмыслить происходящее, выработать свой план действий, но события так молниеносно сменялись, что разобраться в них было попросту невозможно. Самое верное, что мог он сделать, — укрыться в крепости и подготовиться к обороне. Так он и поступил. И, действительно, вскоре у крепости появились латиняне. Чернота приказал жечь костры и разогревать в котлах смолу. Солнце палило безжалостно. Несмотря на изнуряющую жару, крестоносцы активно готовились к штурму крепости. Ремесленники натягивали толстые воловьи шкуры на остовы деревянных прикрытий, собирали длинные штурмовые лестницы. Все делалось медленно, но расчетливо. На заходе солнца к осаждающим прибыли новые войска. Славу казалось, что внизу взблескивает не металл брони, а волнуется под ветром поверхность огромного озера, и перья на рыцарских шлемах колышутся, как метелки прибрежных камышей. И он приказал писарю Панкратию составить грамоту, что он хочет вести с латинянами переговоры. Когда это было исполнено, Чернота привязал пергамент к стреле, натянул тетиву. Было видно, как стрела упала возле первых рядов латинян, как ее подняли и куда-то понесли.

С наступлением сумерек осаждающие начали раскидывать шатры. Ночь была лунная, и неожиданного нападения вряд ли можно было ожидать. Но Чернота все же удвоил число стражников на башнях, стенах и у ворот крепости. Слав и он почти не спали в ту ночь. Но она прошла спокойно. Тихо было и утром. Лишь к обеду внизу раздались громкие голоса и звон железа: рыцари встречали прибывшего императора Генриха. Вскоре после того, как внизу запламенел его красный шатер, двое воинов-латинян направились к крепости. Один из них высоко над головой держал пергамент. Парламентеров провели в крепость. Император был согласен на переговоры и на встречу с властителем гор, сеньором Славом. Слав понимал, что за переговоры ждут его. Но что делать? Восемнадцатитысячное войско, вон оно, в долине, у крепости. Не привык он унижаться, но вражеская сила вынуждала…

Слав встряхнул отяжелевшей головой и оглядел застолье. Вино давно сделало свое дело. В зале стоял шум и гвалт, собеседники хлопали друг друга по плечам. Александр, обняв первого советника, что-то втолковывал ему, Недю мерился силой с одним из гостей. По всему было видно, что послы царя Асеня пировали у друзей, а не у врагов, как когда-то он, Слав.

…Отправляясь тогда в лагерь латинян вымаливать свободу своей земле, людям и себе, Слав понимал: никто и ничто не гарантирует ему жизнь — грехи за ним по отношению к латинянам были немалые. Его меч лишил жизни Бонифация Монферратского, короля Фессалоник. Это было еще до гибели Калояна. Прославленный рыцарь двинулся из Мосинополя, чтобы проникнуть в его горы. На расстоянии одного дня езды до крепости Слав разгромил его отряды, самого короля взял в плен, отрубил ему голову и отослал ее Калояну. А теперь Славу предстояло явиться перед Генрихом, зятем убитого им короля. Никто сейчас не знает, каково ему было тогда под горевшими враждой взглядами преклонить перед Генрихом колени, чтобы поцеловать его багряные сапоги и холодную руку. Какие там переговоры! Стыдясь собственного ничтожества, чувствуя себя собакой, которую каждый может пнуть, Слав поклялся в верности Генриху. Правда, за это ему оставили титул деспота. Презирая себя, он сидел за трапезой императора, делал вид, что он счастливейший из смертных. К удивлению своему, он понравился маршалу Романии и Шампани Жоффруа де Виллардуэну, и понравился так, что тот предложил его в супруги незаконнорожденной дочери императора Маргарите-Изабелле. И опять же к его удивлению — император согласился. Славу пришлось еще раз, обливаясь пьяными слезами, чувствуя омерзение к самому себе, целовать сапоги своему будущему тестю. Все это видели двое слуг, сопровождавших его в лагерь латинян. Слав позаботился, чтобы свидетели его позора исчезли.

Да, он заплатил за эти горы, за свой титул деспота небывалым унижением. А эти послы, пьющие вино, что они знают!

Поднявшись, деспот подошел к Александру, чокнулся с ним переполненным кубком:

— За твое здоровье, Александр!

6

Иван Звездица не раз слышал, как говаривали старики: чаша, которую всякий должен испить, — это смерть; дверь, которой никто не минует, — это могила.

Да, этой двери никто не минует, двух дорог на тот свет нет. Это здесь, на земле, путей-дорог — глаза разбегаются, а как найти верный путь?

Звездица провел рукой по хмурому лицу своему, мысли его беспрестанно возвращались ко вчерашнему дню.

Много пили, много говорили. И он не отставал в питье и речах. Пил и за болгарскую кровь, и за мужественную десницу, за царя. Не поднял он здравицу лишь за деспота. Александр догадался и исправил упущение. А надо ли ему из кожи лезть, чтобы еще раз доказывать деспоту свою верность! Слав хорошо знает, что Звездица навсегда ему преданно тут мысль первого советника словно споткнулась о какое-то препятствие. Да, до сих пор деспот считал его своим надежным человеком. Да и сам он в этом глубоко убежден…

Иван Звездица пошел со Славом, потому что преданно любил Калояна и ненавидел Борила. А поскольку Слав сумел превратить свою ненависть к врагам Калояна в действие, Иван Звездица стал его верным сподвижником… Их путь от закрытых ворот Тырновграда, в которые Слав пустил свою стрелу, до крепости Цепина был труден и опасен. Незадолго до прибытия в крепость конь под Славом споткнулся и сломал ногу. Они остановились на отдых и забили лошадь, чтобы избавить ее от мучений. Гнев против Борила, недавно еще кипевший в душе Слава, вдруг уступил место неуверенности, даже растерянности: а если кастрофилаки откажут ему в помощи и выдадут Борилу, чтобы доказать свою преданность и верность новому царю? И тогда Звездица пришел ему на помощь. Он сказал, что разрыв с Тырново многие поймут правильно, если Слав объявит, что борется не за царскую корону, а лишь за справедливость, которая восторжествует, когда с его помощью на престол взойдут законные наследники царства — сыновья Асеня…

Слав слушал, успокаивался… Он прислушивался к тому, что говорил Звездица, пока не породнился с латинянами. Собственно, Иван тоже был за союз с ними, но не хотел, чтобы это связывало Слава по рукам и ногам. В первый раз он сам встретил в Цепине их послов, когда Слава не было в крепости. Встретил торжественно и пышно. Он приказал одним и тем же всадникам ездить взад и вперед за воротами крепости, чтобы пустить латинянам пыль в глаза — вон, мол, какая у Слава сильная многочисленная дружина, у него много крепостей, много войска, и с ним надо разговаривать как с равным. Сумел ли Звездица внушить послам то, что хотел, он не знал, но в одном был убежден — они уехали обеспокоенные. Нерешительное стояние латинян у стен Кричима отчасти было вызвано впечатлениями их послов от пребывания в Цепине. Да и все последующие события, вплоть до женитьбы деспота на незаконной дочери императора Генриха в какой-то мере были следствием того же их посещения.

Но все изменилось и осложнилось, когда вслед за молодой женой деспота в горы хлынули латиняне и начали везде совать свои носы. Исповедник Маргариты-Изабеллы, патер[168] Гонорий даже пытался вмешиваться в церковные дела. Рыцарь сеньор де Бов, глаза и уши императора в землях Слава, разгуливал со своей свитой по Цепине, как хозяин, брал что хотел и у кого хотел, люди терпели его капризы и поборы, но Слав ничего этого будто не замечал. Изабелла покорила его совершенно, деспот не покидал ее покоев. Это приводило в отчаяние первого советника. Он видел, как люди начали сторониться деспота, шептаться за его спиной. Недоверие расползалось туманом. А туман всегда появляется сверху; обволакивая вершины гор, он опускается вниз и там, густея, забивает ущелья. Слав забыл всех друзей. Добрик Четирилеха, Манчо и Чернота уже и не обращались к нему по делам, они шли к Звездице, делились с ним тревогами о том, что происходит в Цепине.

Звездица жил надеждой, что любовное ослепление когда-нибудь кончится, глаза деспота откроются…

Маргарита-Изабелла, мать Алексы, умерла родами. Восковой бледностью отливало ее лицо в богатом гробу. Холодом веяло от надетых на нее золотых и серебряных украшений. Чужие слова, произносимые на чужом для деспота языке во время панихиды, натянутые, как маски, враждебные лица латинян впервые за долгие месяцы заставили его вспомнить старых друзей. Он обвел взглядом зал и отыскал их в самых дальних углах. Деспот долго тер ладонью лоб, Звездица знал эту его привычку. Так он делал всегда, когда подбирал слова для рождающегося в его голове решения. Произнесет ли он их? Слав осмотрелся, будто пробудившись от долгого сна, и сказал:

— Сеньор де Бов, мост рухнул. Никто его не сможет восстановить. От моста остались лишь обломки.

Поняли или нет латиняне смысл его слов? По их каменным лицам определить ничего было нельзя. Зато все болгары почувствовали: время чужестранцев уходит. Когда выносили гроб с телом покойной Изабеллы, первым в процессии двинулся было сеньор де Бов, но Слав рукой отстранил его, подозвал Звездицу и Черноту. Латиняне были поражены, лица многих потемнели, глаза вспыхнули гневом, столь неуместным в этот момент. Иван Звездица прекрасно знал, на что способны эти надменные люди, и поспешил встать по правую руку деспота, то есть занять свое прежнее место…

И все стало потихоньку возвращаться на круги своя. Часто Слав и Звездица вместе уезжали в горы, бросив поводья, много говорили о делах своего крохотного государства или просто о пустяках. А порой надолго умолкали, занятые каждый своими мыслями.

Теперь Слав, приглядываясь к латинянам, видел, как беззастенчиво они помыкают его людьми. С брезгливостью смотрел он, как жадно уничтожают они все, что подают к столу, как без меры пьют ароматные болгарские вина. И он до сих пор терпел все это?! Страсть к обогащению, к чужому добру сеньора де Бова, например, раздражала даже латинян, особенно бывшего исповедника Изабеллы, патера Гонория. Из-за обоюдной неприязни они постоянно клеветали друг на друга. Слав, купавшийся в счастье, до поры до времени не обращал внимания на их распри. Но после смерти жены он во всем разобрался и однажды заговорил об этом со Звездицей. Тот предложил использовать их вражду для общего блага.

— Как? — спросил деспот.

По мнению Звездицы, сеньор де Бов не преминет донести императору об изменившемся отношении Слава к латинянам. Поэтому не мешает заручиться поддержкой и благоволением патера, которые можно снискать добрыми словами о его неземной мудрости, а для верности подарить божьему служителю золотой крест. Император, полагал Звездица, станет проверять жалобы и наговоры сеньора только через патера Гонория, и тот обязательно их опровергнет. А в Константинополе больше верят церковникам, чем меченосцам.

Все так и произошло…

А сейчас Звездица ломал голову над тем, что он скажет Славу, если тот спросит, какой же ответ дать послам царя Асеня? Но разве сам Слав не мечтал о единстве государства Калояна, о его могуществе? Нет, Иван Звездица никогда не откажется от того, за что боролся всю жизнь. Он так и скажет деспоту: надо возвращаться под десницу законного царя Болгарии.

7

Затерянный среди гор Мельник чем-то напоминал болгарскую столицу. Дома его лепились по склонам и сопкам точно так же, как в Тырново, с выступов и балконов так же свисали красноватые гроздья цветов. И только караваны верблюдов, то и дело проплывающих по узким улочкам, нарушали сходство между двумя городами. Высоко подняв маленькие головы, верблюды вышагивали неторопливо, покачиваясь и вздыхая, словно усталые путники. Свисающие по их бокам тяжелые, наполненные знаменитым мельникским вином мехи пестрели яркими коврами и накидками.

В тесных торговых рядах купцы выставляли свои лучшие товары. На старых платанах, росших вдоль берега реки, развешивались разноцветные сафьяновые кожи, тяжелые попоны для коней, тут же продавались хомуты и дуги. Город напоминал огромный базар, втиснутый между крутыми склонами, замыкавшимися крепкой каменной стеной. Две башни возвышались по обеим сторонам городских ворот.

«Здесь продается все», — несколько лет тому назад сказал сеньор де Бов, впервые приехав в Мельник. И Слав долго думал, не было ли в этих словах скрытого умысла. Если бы сеньор де Бов стараниями патера Гонория не был отозван в Константинополь, ему бы несдобровать: Слав, встречая его, приходил в бешенство. Вместо де Бова в Мельнике объявился некий Вольдемар Замойски, набожный и скромный человек. Мечтой его было оставить после себя на земле хотя бы одну церковь. Мельник пленил его своей красотой; он решил, что заветную церковь построит именно здесь. И вскоре выбрал место, пригласил мастеров-каменотесов из Дебра[169], затем иконописцев — из Тырновграда. Храм святого Николая[170] — так назвали потом эту церковь.

Деспот подошел к своему каменному дому. Кто-то из свиты предупредительно распахнул перед ним дверь. Стражник на сторожевой башне в знак приветствия поднял меч и вновь склонил его вниз, к земле. Слав вошел в просторную залу и спросил:

— Где гости?

— Бродят по городу, — раздалось в ответ. — Поискать их и привести, государь?

— Не надо, — Слав махнул рукой. — Позовите первого советника.

Слав снял с пояса тяжелый меч. Давно он не был у себя дома; предпочитал жить наверху, в самой крепости, поближе к воинам. Сюда спускался, лишь когда созывал большой совет или хотел без помех с кем-нибудь поговорить. Этот огромный дом все еще напоминал ему о счастливых днях, прожитых с Изабеллой, все здесь — и цветные росписи потолков, и позолоченные карнизы нагоняли на него тоску и уныние. Здесь ему будто воздуха не хватало, в крепости дышалось легче.

Там, в верхней части крепости, он и принял послов Асеня, засвидетельствовав этим полное к ним доверие. Они умные люди и поймут, что он ничего от них не скрывает, раз пустил их сюда.

Славу показалось, что кто-то идет. Прислушавшись, понял — это размеренные шаги стражника, который ходил по узкой площадке сторожевой башни. Деспот опустился в широкое кресло возле очага, прикрыл глаза. И стал думать о вчерашнем званом обеде. Слав не был пьян, он хорошо помнил, как первый советник, его друг Иван Звездица, поднял чашу за родную болгарскую кровь, за нового царя и как в его мозгу, затуманенном вином, мелькнуло, что он первым предаст его. Нет, Иван не позарится ни на золото, ни на власть. Если говорить о власти, у него в руках и сейчас ее много. И все-таки…

Слав глубоко и мучительно вздохнул.

Деспот совсем недолго ждал первого советника, но это время показалось ему вечностью. Когда Звездица вошел, терпение его было почти на исходе.

— Догадываешься, зачем я тебя позвал?

— Догадываюсь. И все-таки я хотел бы услышать об этом от тебя, государь…

— Оставь ты эти ненужные титулы, Иван. Я хочу поговорить с тобой, как со старым другом. Ты меня знаешь давно, и я тебя тоже.

— Так, брат, — кивнул в знак согласия Звездица.

— Много умных советов ты давал мне, посоветуй и сейчас, облегчи душу… Как думаешь, зачем прибыли послы царя Ивана Асеня?

Иван Звездица увидел ледяной холод в глазах деспота.

— Ты, брат, об этом их и спроси. Они лучше знают, зачем приехали.

— Но я хочу на все иметь готовые ответы, Иван. Пока у меня их нет.

— Мне кажется, они пожаловали к нам, чтобы засвидетельствовать уважение нового царя к властителю Крестогорья.

— Только для этого, Иван?

— Может, и не только… Кажется мне, они приехали прощупать почву насчет присоединения Крестогорья к большой Болгарии.

— Что значит «прощупать почву»?

— Главная их цель — узнать, не угасли ли за эти годы наши родственные чувства к своему племени и тяга родной крови, ее зов в тебе, во мне, в народе.

— Ну, а если во мне этот зов угас?

— Нет, не угас! И ты не криви душой. Довольно мы знаем друг друга, Слав.

— И все-таки, если я скажу, что чувства эти во мне угасли? Что тогда?

— Тогда… трудно будет тебе.

— Угрожаешь?

— Нет, брат, только предвижу… Если ты сейчас откажешься от знамени, под которым шел все эти годы, то выроешь непреодолимый ров между собой и народом.

— Значит, по-твоему, я должен сейчас же присоединиться к Тырновскому царству?

— Нет, я тебе об этом не говорил. И никто из послов не заикнулся. И думаю, что они тебе этого сейчас и не предложат.

— А если?

— Нет, Ивану Асеню необходимо сперва укрепить свое царство и трон. Для этого ему нужны друзья, а не враги… Ты думаешь, он не понимает, что значит для тебя Крестогорье, которым ты владел столько лет? Нет, его послы не потребуют сейчас того, чего ты опасаешься. Но царь Асень захочет этого, когда под тырновскую власть перейдут соседние с ним и с нами земли, когда границы Болгарского царства подойдут к твоим. Тогда хочешь не хочешь, а надо будет присоединяться. Ведь народ ждет этого! Он ждет этого с той поры, когда ты пришел сюда, в горы. И еще… тырновский царь будет к тому времени очень силен. Но на это уйдет не один год. Предоставь все решить времени, другого выхода у тебя нет. Это мой дружеский совет. Я мог бы и промолчать, но хочу, как всегда, быть откровенным с тобой.

— А если они уже сейчас потребуют присоединения?

— Еще раз повторяю, не потребуют. Но если все же пойдет об этом речь — согласись.

— Значит, согласиться? — И деспот потер рукой лоб.

— Согласись, но скажи, что в этом случае латиняне сразу же станут заклятыми врагами Тырновграда. Они и теперь косятся на нового царя. Царь Асень человек умный, и он поймет, что твои слова не хитрость, а суровая правда.

Звездица умолк. Молчал и деспот. Молчал долго и мрачно. Потом ударил рукой по колену и встал. Поднялся и первый советник.

— Сиди, сиди… — И, закусив ус, спросил: — А что скажешь о сыне? Посылать его в Тырново или нет?

— Да неплохо бы послать, — ответил Звездица. И, помедлив, добавил: — Там есть чему поучиться.

Деспот принялся ходить из угла в угол. Его тяжелые шаги гулко раздавались в тишине. Но вот он остановился.

— Умно говоришь, Иван, искренне. Вчера, глядя, как ты радуешься гостям, я подумал: вырвешь ты меня из своего сердца, но ошибся. И рад этому. Только не могу я радоваться той горькой истине, которую ты мне сказал. Знаю, что будет так. Зов крови, тяга к своей родине — все верно… Но чудно устроен человек. Всегда хочет быть выше других, чтобы над ним стоял лишь небесный судия. Трудно мне будет перебороть себя. Нелегко власть уступать. Сатанинское она творение, из меда и смолы — то сладка, то горька. Завидую тем, кто может ее презирать.

Иван Звездица еще не знал деспота таким откровенным и искренним.

8

Патер Гонорий, щурясь, поглядывал в окно на небо и поверял богу свои мысли. Если б не веления небесного судии, он давно бы оставил этот дикий край. Он был послан сюда служить верой и правдой папе и императору, но все забыли о нем. Вместе с рыцарским войском он когда-то отправился крестом и словом воевать против богоотступников. Если ему придется принять смерть, он желал бы одного — умереть в святых местах, возле гроба господня. Сложить свои кости к стопам того, кто все сказанное и несказанное слышит, кто видит все, происходящее на грешной земле. Но до гроба господня он не дошел, смерть пока миновала его, и вот он живет в этой глуши.

Тыльной стороной ладони Гонорий отер проступившие слезы и всхлипнул, как малый ребенок. Может, всевышний наказывает его за какие-то грехи, может, чем не угодил он святому апостолу и потому заброшен в эти дикие горы? Конечно, он не безгрешен. Но какие это грехи, если их можно считать богоугодными делами? Руки его не запятнаны грабежами, не то что у знатных и высокопоставленных рыцарей. Тогда почему же он должен стать искупительной жертвой чужих грехов? Разве не они, знатные, передрались из-за земель и богатств? Разве не слепой Энрико Дандоло натравил крестоносцев на Константинополь? И почему ты, господи, не открыл глаза чадам своим, чтобы увидели они змею, притаившуюся в сердце венецианца? Его слова о богатстве Царьграда, о красоте его женщин разожгли жадность и похоть в рыцарских сердцах. Почему же ты, который все видишь и слышишь, не послал знамение, не заставил миновать Константинополь и продолжить путь к святым местам? Почему ты не сохранил меня и мое сердце от соблазнов другой половины рода человеческого, а обрек его метаться среди грехов? Зачем скрестил мой путь с Маргаритой? Чтобы я стал лишь тенью ее дочери, юной Изабеллы, в этих чужих и неприютных горах? Но ты и этого лишил меня, — Изабелла умерла. Может быть, ты хочешь, всевышний, чтобы я был наедине только с тобой?


Господи, пошли мне знак, что я тебе нужен, и станет легче мне переносить одиночество мое…

Гонорий поднял голову и замер, словно ждал божьего знамения. Но, устав, отошел от окна, лег на постель и прикрыл глаза…

То, что произошло в христианском городе Константина, опалило ему душу. Божье имя было запятнано кровавыми грабежами и насилием. И тогда Гонорий решил уединиться от мира. Он облюбовал маленький монастырь вблизи Силиврии[171]. Этот город вместе с землями был отдан тогда Генриху — брату нового константинопольского императора Балдуина Фландрского.

И Гонорий жил в молитвах и бдениях до последней недели поста, когда впервые увидел сеньору Маргариту с дочерью Изабеллой. Они приехали из Фландрии еще до коронации Генриха, вскоре после известий о поражении рыцарей у Адрианополя и пленении Балдуина болгарами. На царьградской пристани их встретили доверенные люди Генриха, поместили в роскошном доме, куда несколько раз наведывался и Анри. Но, заняв императорский престол, он этот дом посещать перестал. Маргарита должна была проститься с недавним своим возлюбленным и вместе с дочерью уединиться в Силиврии. Она была умной женщиной и спокойно отнеслась к такой перемене, зная, что одна лишь красота никому еще не приносила корону императрицы. А у нее, кроме красоты, ничего более не было. Ее родители во Фландрии владели старым полуразвалившимся замком, жили на жалкие доходы, и опорой их было священное право гордиться целомудрием своего рода. Но с тех пор, как дочь уехала за знатным рыцарем-любовником в неведомые земли и родила безмужняя, они навсегда лишились и этого единственного права. И она, чтобы не слышать попреков, не пожелала вернуться к родителям. Тем более, что Эрик, как она называла Генриха, остался к ней добр. Он не только подарил им с дочерью свое имение в Силиврии, но и признал Маргариту-Изабеллу своей дочерью. Девочка унаследовала от матери красоту, а от отца — голубые с зелеными точечками глаза. Сначала, даже став императором, Генрих изредка заглядывал в их имение, но после женитьбы на Агнессе, дочери Бонифация Монферратского, короля Фессалоник, у них уже не бывал. Правда, порой присылал дочери подарки, интересовался ее здоровьем, но Маргарита для него уже не существовала. Она вскоре поняла это и решила завести нового любовника, пусть и менее заметного, но лишь бы имеющего отношение ко двору. Она рассчитывала сохранить свою связь в тайне, так как знала, что мужчины ревнивы. Если Эрик узнает, что она живет с другим, вряд ли это ему понравится. А может быть, он отнесется к ней и суровее: отберет имение, отошлет во Фландрию. Или еще хуже — откажется от дочери Изабеллы. А ничем из того, что у нее было, Маргарита поступиться не хотела. Претила ей и одинокая келья — жизнь монахини не для нее. Она ведь еще молода и хороша собою. Воспитание Изабеллы не отнимало у нее много времени. Девочке уже двенадцать, и у нее есть старая нянька Анджелика. И пока она дочь императора — женихи найдутся. Поэтому не лучше ли подумать о себе? Ее выбор пал на патера Гонория. Впервые она увидела его во всепрощальную среду. Ей понравился его красивый голос, мудрые слова проповеди. Ее не смутили его седеющие волосы. Он выглядел непорочным и стеснительным, как мальчик. Сначала патер Гонорий избегал ее, но она была настойчива, и в конце концов святой отец не устоял и предпочел небесным наслаждениям земные.

Пролетели три сладостных года, и, хотя оба они стремились уберечь свою связь от чужих глаз, все же нашлись люди, которые догадались об истинной причине большой набожности сеньоры Маргариты. Над ней стали подсмеиваться. И она, вкладывавшая в сердечные дела более разума, нежели чувств, решила с патером Гонорием порвать. Случай помог ей отделаться от него почти безболезненно.

Во время своего последнего похода в земли болгар Генрих заключил союз с каким-то Славом, властителем каких-то гор. И Маргариту-Изабеллу он обещал отдать ему в жены. К ней уже примчался императорский гонец, чтобы сообщить об этом. Жених хочет сразу же отпраздновать свадьбу, да и сам император на этом настаивает. Может быть, он спешил выполнить свой отцовский долг? Этот Слав по пути в Константинополь заехал взглянуть на будущую супругу. Высокий, широкоплечий, с дикой напористостью в обхождении, он сразу же очаровал сеньору Маргариту. Ему было около сорока, и выглядел он на свой возраст. Патер Гонорий — сморчок в сравнении с ним. И решение отделаться от него определилось окончательно. Если ей прикажут поехать в горы вместе с дочерью, то она поедет с радостью.

Но Генрих не взял сеньору Маргариту в свиту невесты, тогда она сделала все, чтобы отправить в горы патера Гонория, как исповедника юной Маргариты-Изабеллы…


Свадьба была шумная, подарки преподносили дорогие, наказы невесте давали серьезные: не забывать свою землю, помнить обычаи, беречь честь отца-императора… Это говорилось на людях, а что было сказано ей наедине, осталось для Слава тайной.

Брат императора Вистас провожал молодоженов до самых земель Слава. На его рыцарях бряцали железные доспехи, оружие, глаза их неотступно следовали за повозкой, в которой ехала красавица Изабелла.

Ей едва исполнилось пятнадцать, она смотрела на мир глазами мечтательного, взрослого ребенка. Рядом с нею ехал в седле Слав. Этот стройный мужчина явился точно из сказки, чтобы увезти ее за тридевять земель. В сущности, владения Слава были не так уж далеко, но она мысленно отодвигала их, чтобы сделать путешествие по-настоящему сказочным и романтичным.

А что было, когда ей сказали, что она просватана за какого-то дикого горца! Она чуть не бросилась с крепостной стены, долго и безутешно рыдала. Но, увидев этого горца, немедленно успокоилась. Он был намного старше ее, глаза его светились теплом и нежностью. Он взял ее белые длинные пальцы в свои огромные ладони и долго смотрел на нее. От его пристального взгляда она почувствовала себя неловко, потом краска залила лицо, наконец она растерянно, робко улыбнулась ему.

Он спросил, хочет ли она стать его женой? Говорил он медленно на ее родном языке. Видно, долго повторял эти слова, чтобы запомнить, и кажется, еще не был уверен в том, правильно ли их произнес.

Нет, перед ней стоял не дикий горец, о котором ей говорили, а настоящий принц из сказки. И она тут же в своем воображении наделила его всеми достоинствами, которыми должен обладать принц. Могла ли она ему отказать! Ведь он приехал ради нее из тридесятого царства! Сколько опасностей испытал он в пути, и всего лишь затем, чтобы спросить: согласна ли она стать его женой?

— Да, сеньор Слав…

Она увидела, как смущение исчезло из его глаз, как в них вспыхнули искорки радости.

Ей даже показалось, что он тоже ребенок, но еще больше, чем она…

Не проходило дня, чтобы патер Гонорий не молился за душу умершей Маргариты-Изабеллы. Смущало его лишь то, что ее мать часто заслоняла ему образ покойной, вставала перед его прикрытыми глазами такой, какой запомнил он ее при последней встрече — прекрасной и печальной.

— Мне больно, что ты меня оставляешь, — сказала она ему перед отъездом, — но кому я могу доверить свою единственную дочь? Заботься о ней и не забывай, что я постоянно думаю о вас обоих.

Патер Гонорий не знал, что она изгнала его из своего сердца. Маргарита оставалась для него единственной женщиной, которую он любил и которая, он верил, любила его.

После смерти Генриха патер Гонорий попытался восстановить свои связи с императорским двором. Дважды он обращался к Конону де Бетюну, но ответа не получил. В Царьграде было так много забот и хлопот — разве тут до писем какого-то патера! Там сейчас правила вдова нового злополучного императора Пьера де Куртене. Императрица Иоланта[172] не знала, сколько ей суждено править после смерти мужа, поэтому спешила выдать замуж своих некрасивых дочерей, пока рыцари спорили, кого же избрать императором. Агнесса, старшая из дочерей, была отдана за ахейского князя[173], сына Жоффруа де Виллардуэна; Мария, самая уродливая — за никейского императора Феодора Ласкариса, который недавно овдовел. После свадеб Иоланта могла спокойно ожидать избрания нового императора — она выполнила самую трудную свою материнскую обязанность.

У патера Гонория дела шли не так, как ему хотелось бы. Он давно понял, что его пребывание в горах бессмысленно. Вольдемар Замойски, второй представитель императора в землях Слава, тоже хорошо понимал это. Раньше без них не обходился ни один совет, а теперь о том, что происходило у деспота, они узнавали от своих слуг или от случайных людей. Но самым неприятным было то, что новые властители Константинополя забыли, кажется, о существовании Слава. А его неприступные горы еще пригодятся им для борьбы с Тырновским царством. В Тырново же, судя по всему, не дремлют. Новый царь Асень направил своих послов к деспоту, и тот принял их в верхней крепости. Это должно заинтересовать латинян…

9

Широкие листья платанов, опадая с ветвей, как дружеские ладони ложились на плечи прохожих. Осень была мягкая, теплая. Но она не бесконечная. Наступит день, когда соберутся тучи, заклубятся над равнинами, заволокут горные ущелья, и серое небо начнет цедить на землю бесконечный холодный дождь. Пора, пора кончать гостьбу, Александр уже достаточно наговорился с деспотом, все, что надо было сказать, — сказал, что велено передать, — передал.

Слав был уступчив. Александр не сомневался в его искренности — иначе он не отправлял бы в Тырново своего сына! — и чувствовал себя окрыленным тем, что узнал и чего добился. Оставалось договориться с первым советником деспота о своем, личном, и тогда не будет на свете человека счастливее его. С тех пор, как он увидел Недану, его охватило неведомое ранее чувство. Его сразила ее красота. Где бы он ни был, что бы ни делал — девушка повсюду была с ним, рядом. Ее присутствие не мешало ему, а наоборот — придавало уверенности и убежденности в разговорах и спорах. Но, оставаясь наедине с ней, он терялся. Ему казалось, что говорит он не то, выглядит смешно и глупо; хотелось прямо здесь же посвататься к Недане, но он не знал, как отнесутся к этому в Тырново. Ведь он брат царя и должен подчиняться неписаным законам двора.

И все-таки Александр надеялся, что как только его родные увидят Недану, они не станут мешать его счастью. Направляясь на званый ужин в дом первого советника, он думал и гадал, нельзя ли сделать так, чтобы Недана тоже поехала в Тырновград?

Занятый этими мыслями, Александр не заметил, как оказался перед дверьми дома Звездицы. Взялся за маленькую латунную ручку и три раза постучал. Ему открыла Недана и застенчиво опустила глаза. Он, тоже смутившись, поздоровался.

Поднявшись по ступеням широкой внутренней лестницы, Александр вошел в большую комнату. Звездица поднялся ему навстречу. Стол был накрыт, но никого из гостей еще не было. Иван объяснил, что они немного запаздывают, ибо сам деспот сейчас проверяет, все ли готово к отъезду послов, все ли в порядке с охраной, достаточно ли оружия у сопровождающих, подготовлена ли большая крытая повозка.

— Большая? Зачем? — удивился Александр.

Иван Звездица быстро скользнул взглядом по лицу царского брата.

— Недана едет с вами. Ты разве не знаешь?

До последней минуты Звездица считал, что Недана едет в Тырново по настоянию Александра, а не ради маленького Алексы, как говорил Слав. И, поняв, что это не так, был несколько озадачен. Но Александр взволнованно сказал:

— Как я рад! Я и хотел попросить, чтобы ты ее отпустил в Тырново!

Никаких других слов для Звездицы не нужно было.

Потом он пригласил гостя осмотреть его винный погреб.

Погреб был выдолблен в скале, вход в него устроен прямо из дома. Иван Звездица поднял высоко над головой светильник, темнота метнулась в сторону от громадных бочек, дремавших тут, будто подземные чудовища.

Александр осторожно шагал за Звездицей, вдыхая резковатый запах влаги и вина, чувствовал, как от только что услышанной новости у него кружится голова. Когда его волнение немного улеглось, он поднял глаза на хозяина и спросил первое, что пришло в голову:

— Сколько лет самому старому вину?

— Да разве я знаю?! — ответил Звездица. — Здесь есть и столетнее.

И, передав светильник гостю, вытащил откуда-то кусок домотканого полотна, присел на корточки у ближайшей бочки с деревянной затычкой. Концы полотна он собрал в кулак, отчего получилось что-то вроде мешочка, и стал расшатывать в бочке затычку. И вот потекла тоненькая струйка вина, похожая на расплавленную смолу. Когда мешочек наполнился, Звездица заткнул пробку и поднял мешочек к светильнику. Только одна крупная капля висела с наружной стороны ткани. Густое вино держалось в полотне, словно в кувшине.

— Видишь, от возраста загустело.

Александр впервые видел такое и не мог скрыть удивления:

— А оно очень крепкое?

— Давай попробуем…


Когда они вышли из погреба, почти все гости были в сборе. Последним пришел деспот. Он выглядел озабоченным. Но общее веселье за столом оживило его, и он поднял чашу за тех, кто едет в Тырновград, в город его детства и юности…

А еще через день, ранним утром засвистали кнуты возничих, расписная крытая повозка загрохотала по узкой дороге. Две руки, маленькая детская и тонкая девичья, долго махали провожающим. Алекса и Недана прощались с родными, с прежней своей жизнью, с горными ущельями и скалами, с раскидистыми платанами над рекой…

Глава вторая

…Так мы и поступили, переселившись из Цепины в здешнее наше владение Мельник, пожелали воздвигнуть себе монастырь, дабы собирались в нем все страждущие и возлюбившие бога мужи возносить молитвы за нас, грешных, за родителей наших и всех тех, кто верен родине и благочестив…

ИЗ СИГИЛЛИЯ[174] ДЕСПОТА АЛЕКСЕЯ СЛАВА

Поелику тамошние были болгарами, они перешли на сторону своих соотечественников, сбросив с себя чужеземное иго.

ГЕОРГИЙ АКРОПОЛИТ

1

Мадьярский король Андраш, принимавший участие в крестовом походе на Иерусалим[175], бесславно возвращался домой. Путь его армии лежал через болгарские земли. Но царь Иван Асень пропустить его войско через свои владения поостерегся — мало ли что! — и встал заслоном в горных теснинах Троянского перевала[176].

Боевые штандарты и знамена два дня развевались над войсками двух армий, готовых схватиться друг с другом. Но мадьяры, отчаявшиеся от неудач, были вконец измотаны трудным походом. Усталость лежала на лицах воинов, полководцев, королевских советников. И хотя некоторые из них требовали силой оружия пробить путь домой, большинство склонялось к переговорам с болгарским царем. «Хватит крови и смертей! — говорили они. — Под Иерусалимом кровь проливали во имя господа. А теперь за что?» Король Андраш согласился на переговоры.

Сначала он и царь Асень обменивались послами, затем встретились. На одинаковом расстоянии от построенных войск той и другой стороны расстелили большой ковер и поставили на нем походные троны. Оба властителя подошли к своим тронам одновременно и обменялись легкими поклонами. За их спинами встали телохранители, по сторонам — писцы, толмачи, многочисленные люди из царской и королевской свит. Лицо Андраша обрамляла коротко подстриженная борода с проседью. Взгляд из-под густых бровей был тяжелым, недоверчивым. Но его загорелые руки с широкими ладонями спокойно лежали на подлокотниках трона, словно отдыхали от напряженной работы.

Царь и король ждали. А ранее встречавшиеся послы их передавали пожелания долголетия и благоденствия одного государя другому, как будто их самих тут вовсе не было. Мадьяры, выразив почтение и уважение к новому болгарскому царю, предложили ему дружбу и просили пропустить их армию через его земли. Иван Асень дал знак писарю прочитать свое царское решение. Оно было написано заранее, когда царь понял, что усталые войска мадьяр неприятностей ему не причинят — им бы лишь до дома добраться. Царь болгар, богом посланный самодержец Иван Асень, милостиво разрешал мадьярскому королю пройти через его владения. Далее перечислялись болгарские города, через которые разрешалось следовать мадьярам, длинный список их заканчивался Браничевом и Белградом[177], несколько лет назад отнятыми мадьярами у Борила. Иван Асень не без умысла распорядился в текст своей грамоты включить эти города. Если мадьярский король примет это условие, то Асень предложит ему подписать такой договор о дружбе между царствами, по которому Браничево и Белград вновь должны отойти к Тырново. Король Андраш, услышав названия этих подвластных ему городов, удивленно поднял брови, скользнул тяжелым взглядом по лицу Ивана Асеня, повернулся к своему толмачу и что-то сказал. Толмач поспешил перевести:

— Король мадьяр, богом избранный Андраш, удивлен, что мадьярские города названы болгарскими. Король Андраш спрашивает: как это понимать?

— Бог свидетель, что я никого не хочу обидеть, а лишь намерен восстановить справедливость, — ответил Асень.

Король мадьяр поднялся с трона и, извинившись, что нуждается в небольшом отдыхе, направился к своим войскам.

Два походных трона долго стояли между построенными войсками. Будут ли продолжены переговоры? Если дело дойдет до битвы, думал Асень, придется ее принять. Его воины и кони отдохнули, войска рвутся в битву, победа над измотанными войсками мадьяр достанется им без особого труда. Но царь боялся Рима, поход мадьярского короля был одобрен и благословлен папой.

О римском папе думал в своем шатре и король Андраш. Он знал, если болгары начнут боевые действия, гнев наместника бога на земле падет на голову строптивого болгарского царя. Но гнев этот может обрушиться слишком поздно, когда его, Андраша, уже не будет среди живых. Значит, выход один — уступить Браничево и Белград. Боя его армия не выдержит…

И вот тут-то, когда решение о продолжении переговоров было принято, один из приближенных короля сказал, что есть возможность не только благополучно вывести войска в родные пределы, но и породниться с болгарским царем.

— Как? — удивленно поднял брови Андраш.

— Я имею в виду королевну Анну-Марию.

Это показалось королю сперва такой нелепостью, что он едва не обрушил свой гнев на неразумного приближенного. Но, поостыв и поразмыслив, пришел к иному мнению.

Анна-Мария была на выданье. Претендентов на ее руку было много, но король отклонял всех женихов, ибо в замужестве дочери пока не видел выгоды для королевства. Но иметь союзником болгарское царство, которое становится все сильнее и сильнее — дело серьезное. Да и города Браничево и Белград могут составить приданое дочери. Зачем отдавать их так просто, ни за что, ни про что?

Послы опять засновали между шатрами властителей. После полудня царь Асень и король Андраш вновь заняли свои походные троны, стоящие на пестром пушистом ковре. Теперь их лица были не столь напряжены, как раньше, на них появились если не улыбки, то нечто похожее на них…

Эта первая мирная победа нового болгарского царя была весьма кстати и радовала Асеня. Если он обеспечит безопасность своего тыла со стороны мадьяр, то в недалеком будущем можно будет серьезно поговорить языком оружия и с ромеями, и с латинянами, которые завязли в междоусобных распрях.

Впервые в уме Ивана Асеня мелькнула мысль пренебречь на некоторое время мечом. Земле нужны пахари, людям — мирная жизнь, покой, ибо они устали от бесконечных походов и войн. С этой стороной государственной жизни все вроде было ясно. А вот в связи с предстоящей женитьбой на дочери мадьярского короля ему надо расстаться со своей юношеской любовью. Ради него красавица Анна покинула родной галицкий край и отправилась в Тырновград. Они не были повенчаны, но у них есть дочь Белослава. Царь и не скрывал своей связи с Анной, но теперь — во имя государства, своего народа — необходимо порвать с ней.

По возвращении в Тырновград он долго ее не видел, а когда приказал позвать, она вошла к царю с красными, заплаканными глазами.

— Я вижу, ты все уже знаешь, — сказал царь.

— Знаю, — ответила Анна и упала ему на грудь.

Слезы душили ее. Когда она немного успокоилась, Иван Асень ласково отстранил ее от себя.

— Куда желаешь уйти?

— В монастырь святого Николы.

— Да будет воля твоя.

— А Белослава? Что будет с ней?

— Я все заботы о ней беру на себя. Ведь это моя плоть.

Анна взяла его широкую ладонь обеими руками и робко ее поцеловала.

— Да защитит тебя бог, — промолвила она и вышла.

Так все кончилось с Анной, просто и легко. Царь знал, что поступает с ней жестоко. Она разделила с ним тяжелое время борьбы с Борилом, стойко переносила невзгоды, радовалась его успехам. Он был счастлив. Но что делать? Приходилось на одну чашу весов положить свою любовь к Анне, а на другую — жизнь тех, которые могли бы погибнуть в схватке двух враждующих государств. Кроме того, женитьба на дочери мадьярского короля положит конец молчаливому пренебрежению к нему других властителей, поставит его в один ряд с ними. А придет время, возвыситься над всеми постарается он сам…

2

Конон де Бетюн сочинял очередную оду, когда ему сообщили, что его зовет императрица Иоланта. Оду он посвятил ее младшей дочери и старался создать такое произведение, в котором воссияла бы душевная красота девушки, что хоть немного скроет уродство несчастной принцессы.

Принцесса знала, что она некрасива, и без излишних уговоров согласилась выйти замуж за овдовевшего Феодора Ласкариса.

— Что передать императрице, сир? — спросил паж, дважды поклонившись.

— Что? — поднял на него глаза Бетюн, оторвавшись от пергамента. — Доложи, что меня нет.

— Но, сир…

— Я уже сказал!

Паж еще раз поклонился и осторожно закрыл за собой дверь. Конон де Бетюн резко тряхнул колокольчик, стоящий на столе. Вошел с поклоном его доверенный слуга.

— Я приказал тебе никого не впускать?

— Но императрица…

— Никто не смеет меня беспокоить!

С тех пор, как случай возвысил Бетюна над дворцовыми интриганами и его избрали севастократором и регентом осиротевшего престола, он совсем забросил дружбу с вдохновением и музами. Все хотели видеть его, без конца просили распутывать какие-то интриги, вмешиваться в пустяковые дрязги. При Генрихе все было проще, жизнь при дворе текла размеренно. Тогда и на увеселения хватало времени и часок-другой можно было посвятить своей любимой музе — поэзии. Но после смерти Генриха он уже не принадлежал себе. Загадочная смерть императора, скончавшегося после обильного ужина, высоко вознесла Конона де Бетюна. В хоре всеобщей скорби по умершему прозвучала и его эпитафия, в которой прозрачно намекалось, что смерть императора пришла из уст, которые целовали его, из глубины глаз, в которых таились коварство и измена. Этих намеков было достаточно, чтобы пошла молва — в смерти императора Генриха виновна императрица Мария, дочь Калояна. Первыми ее подхватили родственники покойного императора, ибо Мария со своим сыном Балдуином, названным так в честь брата Генриха, стали им помехою. Балдуин был законным наследником престола, а его мать до совершеннолетия наследника становилась регентшей. Рыцари не хотели этого: какая-то болгарка будет править ими! В открытую они рассуждали так: если Калоян убил императора Балдуина, то почему бы его дочери Марии не убить и его брата, богом избранного Генриха? Некоторые, боясь, что она не уступит престола, требовали у папы наказания для нее. Но Мария, в великой скорби по своему супругу, добровольно отказалась от мирской жизни и, приняв постриг, ушла в монастырь. Престол тотчас отдали шурину Генриха, Пьеру де Куртене. Но он так и не увидел императорского трона, приняв смерть от руки деспота Феодора Комнина; и жена Пьера де Куртене Иоланта, прибывшая незадолго до этих событий, неожиданно для себя стала правительницей до избрания нового императора. Но делами империи, в сущности, вершил Конон де Бетюн, который ни во что не ставил Иоланту. Сейчас вот он предпочитал писать оду ее дочери, лишь бы не слушать старушечью болтовню императрицы, которая, он знал, кончится все тем же — она попросит денег.

Накричав на своего слугу, Конон де Бетюн вновь взялся за перо. Пергамент лежал на столе чистым, а в голове вертелись лишь две глупые строчки, которые он не решался записать:

С душою ангела и птицы,
ты украшаешь мир земной…

Душа «ангела» — это ему нравилось, но душа «птицы»… Что скажут служители бога, услышав эту строку? Но обвинят ли его в ереси, поскольку он наделяет творение божие — человека двумя душами, душой ангела и душой птицы?

Конон де Бетюн отложил в сторону перо и, откинувшись на широкую спинку кресла, раскрыл книгу стихов Иоанна Геометра. При сочинении эпитафии этот поэт весьма помог ему. Стоило у Геометра изменить два-три слова, и получилось новое произведение, то, которое как раз нужно. Конечно, любой, даже слегка разумеющий в поэзии, запросто обнаружил бы первоисточник эпитафии Конона де Бетюна. Однако до этого никому не было дела. Сочинения его давали пищу досужим языкам, а это было главной их целью. Но эта ода никак не получалась. С тех пор, вздохнул стихотворец, как он помимо своей воли был вовлечен в дворцовые интриги, музы, похоже, вовсе его разлюбили.

Послышался осторожный стук в дверь, и Конон де Бетюн отложил книгу Геометра.

— Кто еще там?

Вошел слуга, подал какой-то свиток, довольно помятый, видно побывавший во многих руках. Конон де Бетюн развернул его. Это было очередное послание патера Гонория. Святой отец снова жаловался на деспота Слава, который забыл всякое уважение к императору и обязательства перед ним. С послами Константинополя он обращается как со своими отроками. Пора поставить его на место, иначе он совсем отобьется от рук. Патер Гонорий заканчивал свое послание воплем: «И если небесный отец и его наместник на земле не услышат мольбы мои, то тяжко будет нам, отдавшим себя во служение господу богу, тяжко…»

Конон де Бетюн медленно свернул пергамент и сунул его за широкий кожаный пояс. Подобные вопли каждый день неслись с обеих сторон Пропонтиды, — дела в империи шли из рук вон плохо. И сообщение отца Гонория о послах болгарского царя Асеня к деспоту Славу говорило о том, что надо ждать худшего. Патер этот пишет правильно: «Все то, что было достигнуто свадьбой Маргариты-Изабеллы, уже потеряно». Но что может сделать он, Конон де Бетюн?

Он встал и направился к правительнице.

В ее покоях, как всегда, было не прибрано и неуютно. От вязкого запаха разных благовоний трудно было дышать. Императрица встретила его холодно, но это не смутило севастократора, он-то знал, что она просто набивает себе цену. Он поцеловал унизанную перстнями руку и, поклонившись низко, как ни в чем не бывало начал говорить спокойным голосом:

— Ваше императорское величество, поступило донесение от патера Гонория.

— От кого? — удивленно спросила императрица.

— От отца Гонория.

— Это имя мне ни о чем не говорит.

«Да и какое имя может тебе что-то сказать?» — подумал севастократор и вынул из-за пояса пергамент.

— Гонорий был церковным послом богом избранного Генриха в землях Слава, ваше императорское величество. И теперь он живет там.

— А кто такой Слав?

Конон де Бетюн с самой учтивой улыбкой на лице сказал:

— Благоволите прочитать, ваше императорское величество…

Но правительница словно и не слышала. Постояв некоторое время с пергаментом в руке, он произнес:

— Разрешите, ваше императорское величество, покинуть вас?

— Нет! — усмехнулась Иоланта. Улыбка приоткрыла ее мелкие зубы. — Нет, Конон де Бетюн… Я тебя заключаю под стражу. И ты будешь освобожден не ранее, как я получу обещанные либры[178] золота. Приданое моей дочери должно быть достойно императорского чада. Сегодня последний срок, а золота нет…

Императрица ударила в ладоши, и два вооруженных рыцаря встали по обе стороны от Конона до Бетюна.

— Увести его!

И хотя его отвели в собственные покои, Конон де Бетюн испугался не на шутку. Он считал Иоланту женщиной нерешительной, но она вдруг показала свои мышиные зубы, которые могли смертельно укусить. Ничего не оставалось, как дать ей свои деньги, а уж потом вдвойне взыскать с купцов и судовладельцев, не может же Конон де Бетюн понести такой урон даже во имя императорской дочери.

Взгляд его остановился на пергаменте, приготовленном для стихов. Он схватил его и со злостью швырнул в угол.

Ода в честь уродливой дочери императрицы с душою ангела и птицы никогда не увидит белого света.

3

Время текло, как вода в горной реке.

Недана уехала, и только теперь Слав понял, как сильно он к ней привязался. Она ему очень нравилась, иногда у него даже мелькала мысль — а не попросить ли ее руки? Деспота сдерживало лишь то, что он намного старше, и поэтому Иван Звездица мог воспротивиться его женитьбе на Недане. Что в таком случае стало бы с их давней дружбой? Нет, Иван Звездица ему нужнее, чем его дочь.

Весенний лес был наполнен свежестью. Красные цветы дурмана светились, как зрелая земляника. Весело журчали ручьи, а горные реки, разбиваясь о камни, казалось, безумствовали еще больше.

Всадники гуськом ехали по тропинке. Деспот Слав, хмурый, неразговорчивый, двигался в середине бесконечной вереницы. Этот неожиданный поход был вызван коварством латинян, захвативших Кричим. Несколько знатных рыцарей заявились в крепость якобы в гости. Ничего не подозревавший Чернота гостеприимно принял их, но после обильного и веселого ужина рыцари перебили стражу, открыли ворота и впустили в Кричим тайком подошедшие войска. Черноту они повесили на воротах крепости.

Слав не знал, чем это было вызвано. Может быть, латинян привел в ярость его теплый прием послов тырновского царя? Но кто сообщил им?

Когда деспот заговорил об этом со своим первым советником, Звездица тут же сказал:

— Мне кажется, это сделал патер Гонорий.

— А не Вольдемар Замойски?

— Тощего слуги патера давно не видно в городе. Несколько дней тому назад я спросил Гонория, где его человек. А он мне ответил, что будто бы тот слег, вот-вот отдаст богу душу, потому не показывается…

— Ясно! — процедил сквозь зубы деспот.

Вдали на холме показалась крепость, молчаливая и мрачная. В проеме широко раскрытых ворот раскачивался труп Черноты. Из-под ладони Слав всматривался в равнину. Далеко в сторону Пловдива уходил пыльный след рыцарской конницы. Так… Латиняне поспешили оставить крепость до прибытия войск деспота. Рыцари прекрасно усвоили законы подлости! Не воины, а шайка разбойников. И Слав приказал войскам пуститься в погоню. Небольшое ромейское селение, попавшееся на пути, зияло развалинами, а несколько десятков рыцарей, их оруженосцы и довольно многочисленная пехота укрылись в близлежащих каменных крепостях и не показывались, пока разгневанный Слав не отошел в горы. Тогда рыцари покинули крепости и ушли к эпирскому властителю Феодору Комнину.


Это не на шутку обеспокоило деспота Слава. Феодор Комнин одержал значительные военные победы, силы его быстро возрастали, и было ясно, что его не удовлетворяет титул деспота. Слав не сомневался, что если Феодор Комнин сумеет захватить и Фессалоники, то провозгласит себя наследником константинопольского престола. Но и без того его земли вот-вот дойдут до горных владений Слава, и они вынуждены будут или воевать, или заключать союз. Слав знал, что этот союз станет для него более тяжким бременем, нежели то, какое он нес, будучи вассалом латинян. И он понимал, что надо искать дружбы Комнина уже теперь, пока граница их не стала общей. А дальновидный Звездица посоветовал, пока не поздно, породниться с семьей эпирского властителя.

— А не стар ли я для этого, Иван? — усмехнулся деспот.

— Стар, спрашиваешь? — произнес первый советник. — Да ты любому молодому нос утрешь.

«Легко тебе говорить, когда речь идет не о твоей дочери», — подумал деспот, но, понимая, что Звездица польстил ему, удовлетворенно произнес:

— Значит, не поздно мне еще жениться, говоришь? Это было бы неплохо…

— Когда я тебе давал дурные советы, Слав? — улыбнулся Звездица.

— Так-то оно так. Да только…

— Не лишне бы спросить совета Ивана Асеня? — не дал ему договорить Звездица.

— А что, пришли времена спрашивать? — глухим голосом спросил, в свою очередь, Слав, закусив длинный ус. — А он спросил у меня совета, когда женился на мадьярке?

Звездица на это лишь пожал плечами.


Все в Славе протестовало против приезда в Цепинскую крепость новой жены. Именно здесь он узнал, что значит любить по-настоящему, здесь каждый камень напоминал о покойной Маргарите-Изабелле. А приготовления к свадьбе уже начались. Послы не раз побывали там и тут, обо всем договорились, хотя Слав еще не видел свою будущую жену, племянницу Феодора Комнина, которую звали Ириной Петралифой.

— Молода она? — спросил он послов.

— Да за тридцать, — уклончиво ответил один из них.

— Красива?

Тут посол сказал твердо:

— Красива, господин мой…

Слав больше никого ни о чем не расспрашивал. Как бы ни была красива эта ромейка, она никогда не заменит ему Маргариту-Изабеллу. И он решил как можно скорее и дальше удалиться от ее могилы, переселиться в свой престольный город Мельник.

Ранним утром Слав приказал собираться, укладывать вещи. Болгарские ковры, яркие и пушистые, кованая посуда, позолоченные щиты и мечи — все, что было ценного, предстояло отправить в Мельник. Здесь оставляли лишь то, что требовалось для скромного существования, — простую утварь, одежду, колчаны и стрелы для охоты, лавки. Подводы медленно тронулись, деревянные колеса заскрипели печально и тягуче. Войска Слава были размещены по крепостям, а он ехал лишь с небольшой свитой. С ним были Недю, первый советник Иван Звездица, Добрик Четирилеха, Манчо из Устры и еще несколько приближенных со слугами. На некотором расстоянии от них двигалась конная охрана деспота.

День свадьбы был уже объявлен — и потому все спешили в Мельник. Новая деспина[179] туда еще не прибыла, но кастрофилаки уже приготовили подарки. Слав был против пышной свадьбы, хотя его люди горели желанием повеселиться на славу. Первая свадьба прошла скромно — тогда опасались нападения войск Борила. Теперь горам никто не угрожал, если не считать, что казнь Черноты и уничтожение ромейского селения означали войну с латинянами. Но со времени нападения крестоносцев на Кричимскую крепость прошло несколько месяцев, лето было уже на исходе, а вестей из Константинополя никаких — ни плохих, ни хороших. Там все еще междуцарствие. Предполагали, что престол займет Роберт де Куртене[180], сын убитого Пьера де Куртене. Роберт жил в своих владениях по другую сторону мадьярских земель. Чтобы добраться до Константинополя, ему предстояло проехать через мадьярские и болгарские земли. А кто знает, согласятся ли царь Иван Асень и король Андраш пропустить его через свои земли? Мадьяры, может, и пропустят, но откроют ли болгары дорогу? Хотя почему бы и нет? Куртене — родственник мадьярскому королю, которому тырновский царь приходится зятем. Невидимая нить родственных связей опутала всех властителей земель вокруг Константинополя. И лишь один Феодор Комнин не признавал своих родственных уз с никейским императором Феодором Ласкарисом, который тоже претендовал на старый ромейский престол. Возможности Ласкариса возрастали вместе с его женитьбой на дочери Иоланты. Значит, Комнину было чего опасаться. Слав, породнившись с ним, должен теперь выступать на стороне эпирского деспота. Но успехи Феодора Комнина вовсе не вдохновляли Слава. Хорошо, что за спиной, думал Слав, такой союзник, как Иван Асень. Будь на месте последнего Борил, ему пришлось бы жарко. Несмотря на то, что он женится на племяннице Комнина, Слав все-таки предчувствовал, что рано или поздно они сойдутся в смертельной схватке.

Слав и его дружина остановились на широкой поляне. Слуги натянули пестрые шатры, приготовили печеную баранину. И вот уже пошли по кругу братины с холодным вином. Слав давно не ел с таким аппетитом. Зеленый свет, льющийся с гор, заставил его забыть на время всякие заботы, почувствовать себя молодым. Он смотрел в небо и видел бегущие вереницы облаков. Опускал взор на вершины деревьев, и ему казалось, что горы плывут куда-то, только люди остаются на одном месте, окруженные стеной густого леса.

Раздались звуки гайды. Добрик Четирилеха взял ее под мышку, набрал в легкие воздуха, и гайда словно задохнулась от веселья.

Вдруг на поляне показался какой-то старик в рваной лохматой шапке. Деспот дал ему знак приблизиться.

Когда старик подошел, Слав сказал:

— Сядь, пообедай с нами.

— И постоять можно, господин.

— Тогда дайте ему этот кусок.

Старик принял мясо и хлеб, но есть не стал. Судя по всему, он не видел раньше деспота и не узнал его.

— Гляжу на вас… Уж не на свадьбу ли нашего господина направляетесь?

— Может, и так, — сказал Слав.

— Хороший человек он, да вот во время первой его женитьбы обездолили нас его гости. Кто успел спрятать свои стада, тот выиграл. И мне советовали, а я не верил, что могут нагрянуть такие гости. Обобрали дочиста…

— А теперь спрятал стада? — спросил Слав.

— Какие теперь у меня стада? Да и последнюю козу надо увести в горы. Греки не лучше тех, как их там прозывают… фрягов.

— Я прикажу, чтобы не трогали твой скот, дед, — сказал Слав.

— Да ты, господин, видать, можешь и приказывать. Но кто знает, слушают ли тебя?

— Меня слушают, — сказал деспот. — Я Слав, государь твой.

— Да ты ли это? Ан не ты, наш государь старше.

— А я разве молодой? — улыбнулся Слав.

— Не так чтобы молодой, да и не старый.

— За эти слова — держи! — И Слав бросил ему золотую монету.

Старик поднял ее, осмотрел со всех сторон и проговорил:

— Вот теперь верю, что это ты…

Старик поклонился и стал медленно пятиться к лесу.

— Хитер старик, говорит — не молодой, но и не старый, хитер! — проговорил деспот.

А в голосе его слышалась нескрываемая радость.

4

Алекса тосковал по горам, по скалам вокруг Мельника, по отцу, по той нестесненной свободе, которая всегда будоражила его кровь. А здесь негде и из лука пострелять. Сиди над книгами, слушай бесконечные наставления отца Димитрия. Хотя пора бы и свыкнуться с обычаями царского двора, где его приняли как сына… Иван Асень часто по-дружески беседовал с ним. Придворные, сгорая от любопытства, совали ему сладости, стараясь хоть что-нибудь выведать об их беседах, но мальчик молчал. С младенчества усвоил он простую истину царского двора — держи язык за зубами. Развяжи его — царь непременно рассердится и никогда больше не пригласит к себе. А Алекса привязался к нему и, если долго не видел, делался молчалив и угрюм. Тогда и Недана не могла развеселить его.

А бывало — и он никак не мог заставить ее улыбнуться. Она почему-то часто плакала. Алекса думал, что она скучает по Мельнику, но потом заметил, глаза ее бывают мокрыми после встреч с братом царя, Александром. Да и Александр, приходя к Недане с улыбкой, покидал ее совсем расстроенный. Однажды дверь в гостиную, где разговаривали Недана и Александр, была приоткрыта, и до Алексы долетели слова:

— Они хотят продать меня. А я не хочу быть разменной монетой. Я за страну и свой народ готов умереть, но не могу жениться, как слепой валах[181]

— А царь? — послышался робкий голос Неданы.

— Это он, он хочет продать меня подороже. Как женился на дочери мадьярского короля, так и внушил себе, что только так можно укрепить государство.

Алекса не хотел слышать дальше, ведь они обижают его любимца-царя. Он понял одно — царь противится их женитьбе. Но почему? Нет, он не станет молчать… он попросит его… расскажет, как Недана страдает и плачет…

Спустя некоторое время царь позвал мальчика к себе. Войдя к нему, Алекса поклонился и поцеловал руку. Иван Асень, задумчивый и сосредоточенный, сидел в глубоком кресле. Ему уже сообщили о военных успехах Феодора Комнина и о том, что Роберт де Куртене просит Ивана Асеня пропустить его через свои земли. Прежде чем собрать Большой совет[182] и обсудить на нем эту просьбу, царь пожелал остаться наедине с самим собой — так он называл разговоры с Алексой.

Иван Асень махнул рукой — велел мальчику сесть, и тот опустился на пестрый ковер у ног царя.

В последние дни царь был озабочен судьбой Белославы, своей незаконной дочери. Он хотел выдать ее замуж за одного из своих воевод, но успехи Феодора Комнина заставили его повременить с этим решением. Поглядев на мальчика, он заговорил:

— Послушай, Алекса, вот твой отец построил мельницу на реке. Но через два дня нашел другую, более многоводную реку. Как ты думаешь, что бы он тогда сделал?

— Он перенес бы мельницу на другую реку, где больше воды, царь, — без запинки ответил мальчик.

— И я думаю так сделать, севаст Алекса. И еще… Вот змея захочет переползти через твой двор, а ты знаешь, что если ее не тронешь, она тебя не укусит. Как бы ты поступил?

— Пусть себе ползет, царь.

Иван Асень ничего не ответил. За новым императором латинян стоял папа, иначе Куртене никому не был бы страшен, и царь запретил бы проход чужих войск через болгарские земли.

Царь взглянул на мальчика, прижал его к себе, погладил по вихрастой голове.

— И на этот раз я согласен с тобой, севаст Алекса… Ну, ступай.

Мальчик отодвинулся от него, но не уходил.

— Ты что-то мне хочешь сказать?

Алекса, переборов смущение, проговорил:

— А Недана все плачет, царь.

— А ты хочешь, чтобы она не плакала?

— Очень хочу.

— Хорошо, севаст Алекса… Хорошо. — И, помолчав, сказал: — Это она попросила тебя… поговорить со мной о ней?

— Нет, царь. Я сам…

— Молодец. Можешь идти.

Мальчик вышел из покоев, а царь стал думать о своем брате. Александр уже надоел ему с этой Неданой. Верно, она красива. Но он намеревался женить брата на родственнице какого-нибудь императора или короля. К чему им дочь Ивана Звездицы? Довольно и того, что сын деспота находится в Тырново.

Поднявшись, Иван Асень стал ходить взад и вперед по широкой зале. Мягкий ковер под ногами заглушал его шаги. Царь думал, что Слав частенько отступал от своего слова. Если он поступит сейчас так же — чем ему ответить? Наказать его сына? Но в чем виноват этот красивый и умный ребенок? Он и не знает, что его отец женится во второй раз. Если бы не люди Звездицы, сообщившие о решении Слава вступить в брак с племянницей Феодора Комнина, он, царь Асень, ничего бы об этом не знал. Нет, не стоит пренебрегать Иваном Звездицей. Верность и преданность всегда заслуживала уважения. Если Александр так хочет жениться на этой девушке — пусть женится. Одни борются за власть, другие за золото, третьи за красоту, а он, царь, должен быть справедлив ко всем. Александр может себе выбрать любую жену, а он, царь, не может. Ему в первую очередь надо думать об интересах государства. Потому и женился он на дочери мадьярского короля Андраша. Анна-Мария, ничего не скажешь, хорошая жена, но все-таки манит его к другой, галицкой Анне. С ней можно было пооткровенничать, а мадьярка невольно вызывает настороженность, настоящей теплоты и искренности в их отношениях пока нет…


Севаст Алекса не находил себе места от радости. Царь не рассердился на него за разговор о Недане, а сказал: «Хорошо». Теперь Недана и Александр будут счастливы.

Мальчик сел к окну. Тени от башен вытянулись, пересекли реку, а Александр все еще не появлялся. Совсем стемнело. Недана прибиралась в соседней комнате. Зажгли светильник. Стража на больших городских воротах несколько раз ударила по щиту. Издалека донесся собачий лай. Алекса добрался до постели, разделся и с головой укутался в одеяло.

Проснулся он от конского топота. Вскочил с кровати и бр