КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 397600 томов
Объем библиотеки - 518 Гб.
Всего авторов - 168434
Пользователей - 90411
Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Шорт: Попасть и выжить (СИ) (Фэнтези)

понравилось, довольно интересный сюжет. продолжение есть?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Cloverfield про Уильямс: Сборник "Орден Монускрипта". Компиляция. Книги 1-6 (Фэнтези)

Вот всё хорошо, но мОнускрипта, глаз режет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Mef про Коваленко: Росс Крейзи. Падальщик (Космическая фантастика)

70 летний старик, с лексиконом в 1000 слов, а ведь инженер оружейник, думает как прыщавое 12 летнее чмо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Алексеев: Воскресное утро. Книга вторая (СИ) (Альтернативная история)

как вариант альтернативки - реплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Гарднер: Обман и чудачества под видом науки (История)

Это точно перевод?... И это точно русский?

Не так уже много книг о современной лженауке. Только две попытки полезных обобщений нашёл.

Многое было найдено кривыми путями, выяснением мутноуказанного, интуицией.

Нынче того нет. Арена науки церкви не подчиняется.

Видать, упрямее всего наука себя проявила в опровержении метеоритики.


"Это вот не рыба... не заливная рыба... это стрихнин какой-то!" (с)

Читать такой текст - невозможно.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Serg55 про Ковальчук: Наследие (Боевая фантастика)

довольно интересно

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Кононюк: Ольга. Часть 3. (Альтернативная история)

одна из лучших серий. жаль неокончена...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Трудно быть богатой (fb2)

- Трудно быть богатой (и.с. boutique. Криминальная коллекция) 1.11 Мб, 300с. (скачать fb2) - Мария Вадимовна Жукова-Гладкова

Настройки текста:



Мария Жукова-Гладкова Трудно быть богатой

Автор предупреждает, что все герои этого произведения являются вымышленными. Сходство с реальными лицами и событиями случайно.

Глава 1

Вчера явился бывший муж. Он нечасто баловал нас своими посещениями — пожалуй, последний раз я видела его года два назад, если не три (я имею в виду живьем, потому что в прессе и на экране его светлый лик мелькал довольно часто). А вчера он вдруг взял и приехал да еще оставил денег: «чтобы что-нибудь купила детям».

Мы познакомились в университете, где вместе учились первые два курса. А дальше… Я вуз закончила с красным дипломом, Лешка же был отчислен со второго курса за хроническую неуспеваемость, после чего косил под психа, чтобы не загреметь в армию, а затем внезапно оказался у нефтяного корыта. Правда, к тому времени мы уже не были мужем и женой.

Он до сих пор остается красавцем, и несколько «гусиных лапок», появившихся вокруг глаз, только добавили ему мужской привлекательности. Наверное, посещает тренажерные залы, бассейны, массажные кабинеты — и куда там еще принято ходить у наших состоятельных бизнесменов. Вчера, впрочем, как и всегда, он благоухал дорогим парфюмом и был одет в шмотки, на которые мне пришлось бы потратить как минимум двухлетнюю зарплату.

Семнадцатилетняя первокурсница матмеха, я влюбилась в него сразу и до беспамятства — не отличаясь в этом от всех остальных девчонок нашей группы. Он перепробовал не только наш курс, но и старших девиц, перелезая из одной постели в другую, точнее — перескакивая: он сразу же взял быстрый темп. В те времена очень приветствовалось выполнение пятилетки за три года, так что Лешка, соответствуя духу времени, проникся, так сказать, призывами партии и правительства, только с уклоном не в ту сторону. Партия и правительство имели в виду несколько другие вещи, но Леша все понимал по-своему.

В конце концов его возненавидели и все брошенные девчонки, и парни, от которых он отвлекал внимание особ женского пола. До меня очередь дошла перед самым Лешкиным отчислением. Я никогда не отличалась особой красотой. Если быть абсолютно откровенной, такую девушку даже нельзя было назвать симпатичной: бесцветное лицо, белесые волосы, такие же брови и ресницы, блекло-серые глаза. Этакая чухонская белая мышь. Правда, через несколько лет, узнав дорогу в косметические салоны, я поняла, как могу преобразить себя и добиться очень-очень неплохих результатов. Но было уже поздно: Лешка давно ушел к другой, а потом и к другим, не задерживаясь ни в чьих объятиях и не снижал взятого в начале своего кобелиного пути темпа.

Тринадцать лет назад, после того, как Лешка уже меня бросил, я поняла, что беременна. Узнав о своем предстоящем отцовстве (я настояла на встрече), Лешка долго орал, обвиняя меня во всех смертных грехах. Хотя, в чем я была виновата? В том, что еще не умела предохраняться и надеялась на него, своего первого и единственного мужчину, который, кстати, убеждал меня, что «все обойдется»?

Наоравшись вдосталь, Лешка велел мне делать аборт и даже оставил деньги. А через три дня принесся с беспокойным видом и едва ли не на пороге начал уточнять, не успела ли я совершить грех. Я смотрела на него, раскрыв рот, и не понимала, чего он от меня хочет. На самом деле я еще не разобралась со своими чувствами к Лешке: одновременно была на него страшно обижена и продолжала любить. В этот момент в душе начала подниматься радость: он все-таки вернулся, одумался, а три дня назад я просто не подготовила его к «радостному» известию как следует. Молодой парень хочет погулять, да и вообще я действительно сама виновата — надо было дождаться свадьбы… Стоп! О какой свадьбе речь — меня уже променяли на другую!

Лешка быстро опустил меня с небес на грешную землю. Отчисление из университета уже произошло, и никакие мамины связи (а его мать была видным в городе партработником) не могли удержать сыночка на месте учебы. Дело было не только в плохой успеваемости (это слово к Лешке вообще было неприменимо, потому что он не мог «успеть» ни по одному предмету). Вообще непонятно, каким ветром его занесло на матмех и как ему удалось закончить десять классов средней школы, еще и с углубленным изучением французского языка, из которого он, кроме «шерше ля фам», не знал ничего. «Аморальное поведение» — обвинение куда серьезней, в те годы к моральному облику будущего строителя коммунизма относились соответствующим образом.

Лешка понял, что рождение ребенка даст ему отсрочку от армии — вернее, это понял не Лешка, а его драгоценная мамочка. И я вполне устраивала ее как потенциальная невестка: тихая, непривлекательная, нескандальная мышка, собирающаяся заниматься научной работой, да еще и с ленинградской пропиской. Иными словами — идеальная жена для ее любимого и единственного Лешеньки.

Следует отдать должное Надежде Георгиевне — она всегда была со мной честна. Я вынуждена признать: Надежда при любых обстоятельствах говорит то, что думает, невзирая на лица и должности, никого и ничего не боится, знает себе цену, и чего именно хочет на данный момент. Она и мне все разложила по полочкам, когда речь зашла о преимуществах брака с ее сыном. На самом деле, это было настоящее деловое соглашение: каждая сторона должна что-то дать другой и в результате что-то получить взамен. Самое главное: мой ребенок никогда ни в чем не будет нуждаться, а я — не пополню ряды старых дев. Мне найдут спокойную, но хорошо оплачиваемую работу, я смогу одеваться у хороших портных (Надеждиных), меня отведут к лучшим косметологам (Надеждиным). Кроме того, нас с ребенком будут лечить в лучших поликлиниках, кормить дефицитными продуктами (в те годы это было важно) и даже привозить нам подарки из вожделенной (тогда) заграницы, куда Надежда Георгиевна выезжала слишком часто для советского человека. Итак, мое дело — заниматься ребенком, наукой (если пожелаю) и не мешать Леше жить так, как он хочет.

— Оля, — внимательно оглядела меня будущая свекровь с головы до пят, — ты в зеркало на себя когда последний раз смотрела?

Я промолчала.

— Для бабы, Оля, очень важно, чтобы она была замужем, — невозмутимо продолжала Надежда. — Пусть муж шляется направо-налево, денег не зарабатывает, все у него валится из рук и носит он фамилию Сутрапьянов. Это неважно. Важно, что ты — замужем. Статус у тебя такой. Тогда окружающие к тебе по-другому относятся. А у тебя вся жизнь впереди. Поверь мне, я в этой стране не первый год живу. Скоро познакомишься, кое с кем.

Свекор оказался как раз таким, как описала Надежда Георгиевна. Из нужного места у него росло только мужское достоинство, все остальное — из задницы (мне кажется, больше всего ему подошла бы двойная фамилия Сутрапьянов-Криворуков, можно бы и третью добавить — Кобелев). Но, как партийная работница с многолетним стажем, Надежда Георгиевна не могла себе позволить развод или банальную супружескую измену. Однако в постперестроечные годы она быстро исправила ситуацию и, как мне было известно, оторвалась на полную катушку.

Свекровь любила передо мной прихвастнуть. Впрочем, кому она еще могла сообщить о своих похождениях? Если мужик шляется направо-налево — это нормально, даже способствует укреплению его имиджа, а если женщина… Общественное мнение на этот счет не смогли поколебать никакие перестройки и прочие изменения в государстве. Но Надежде Георгиевне хотелось рассказать о своих сексуальных подвигах и достижениях, была у нее такая слабость, к счастью (или несчастью?) одна из немногих.

В общем, мы с Лешкой поженились, хотя мои родители были категорически против этого брака и особенно — новой родственницы, которую возненавидели с самой первой встречи. Правда, мой отец довольно быстро сдружился с Лешкиным. Сейчас они вообще не разлей вода и совместно проживают на нашей даче с моими детьми — собственными внуками. Я же после начала их крепкой дружбы была вынуждена освоить навыки сотрудника вытрезвителя.

Через положенный срок я родила сына, еще через полгода Лешка благодаря маминым связям отправился в психушку, а я — в квартиру родителей, двухкомнатную смежную «хрущобу», где и живу до сих пор.

Мы развелись через год, к тому времени я его уже видеть не могла, чувств к нему никаких не испытывала (вернее, чувство было — одно: дать по голове чем-нибудь тяжелым). Я сама ему надоела намного раньше (как уже упоминала), состоять в браке нам больше не требовалось, времена менялись, поэтому все заинтересованные стороны были только «за», включая Надежду Георгиевну, которая к тому же обещала помогать мне деньгами. Витя все-таки был ее единственным внуком, и в том, что это сын ее драгоценного Лешеньки, она нисколько не сомневалась.

Мои родители отметили наше расставание с Лешкой гораздо пышнее, чем свадьбу, и веселились на этот раз очень искренне, как и все мои подруги, знавшие, от какого «сокровища» я избавилась. Дело в том, что мой драгоценный успел переспать с каждой и отправить их всех по известному русскому адресу (Лешка обычно расставался с женщинами со скандалом, и ни одна, насколько мне известно, не вспоминала его добрым словом).

Через несколько месяцев после описываемых событий умерла мама. К моему большому удивлению, Лешка помог мне с организацией похорон и вообще поддержал морально (возможно, по настоянию Надежды Георгиевны, которая на похороны не явилась — видимо, помнила, как к ней относилась покойная). Каким-то странным образом (сама не понимаю) я вновь оказалась в постели бывшего мужа и через девять месяцев родила девочку, которой дала имя мамы — Катя.

Лешка опять называл меня идиоткой, потом махнул рукой и сказал:

— Делай, что хочешь.

С тех пор мы виделись крайне редко. Впрочем, Надежда Георгиевна не забывала обо мне, точнее о своих внуках: она вывозила их в музеи и театры, от нее я получала и деньги, потому что официально не подавала на алименты. Да и какие в наше время алименты? Ведь доход у большинства мужиков — левый, ни в каких ведомостях не зафиксированный. Свекровь также интересовало здоровье бывшего мужа, который у нас в доме был частым гостем и даже иногда задерживался на пару-другую недель. Мне Надежда Георгиевна как-то созналась, что привыкла к Петровичу (она его всегда так называла), как к старой собаке. Вроде сдала в приют для бездомных животных, а все равно навещает. Конечно, ни о каком приюте не могло быть и речи, Петровичу была куплена однокомнатная хибарка (кстати, недалеко от нашей квартиры), и в общее пользование выделена дача, построенная в советские времена на положенном партийному работнику участке. У Лешки с Надеждой Георгиевной теперь имелся какой-то немыслимый особняк то ли в Репино, то ли в Комарово, куда ни моих детей, ни меня ни разу не приглашали. Как, впрочем, и в апартаменты в центре города.

Признаться, мне было непонятно, почему взрослый мужик до сих пор не может расстаться с мамой. Ладно еще, когда нет возможности разъехаться или купить вторую квартиру. Тут же вместо обоев можно было обклеивать стены стодолларовыми купюрами. Но Леша, так больше и не женившись, делил с Надеждой Георгиевной собственность и нефтяную компанию «Алойл». Перевод слова «ойл» с английского на русский я знаю, а вот что обозначает «ал», так и не смогла понять: неужели сокращение от «Алексей»? Можно было спросить у бывших родственников, но, по большому счету, меня это мало волновало. Предполагаю, свекровь использовала многие свои бывшие партийные связи для организации успешного бизнеса и фактически его и вела — хотя официально главой компании являлся Лешка. Какую должность занимала Надежда Георгиевна? Мне-то что до этого…

И вот вчера вечером, когда я сидела за компьютером (подарок свекрови — видимо, списали в «Алойле» в связи с моральным износом) и кропала очередную книжку, позвонил Лешка. Поскольку я его не слышала года два, в первый момент даже голос не узнала. Он изъявил желание приехать.

— Зачем? — удивилась я. — Дети за городом.

— Разговор есть, — заявил бывший. — Ты никого не ждешь?

— Нет, — ответила я.

Лешка нарисовался через полчаса, вручил мне букет роз (никогда он меня так не баловал), шлепнул на кухонный стол бутылку коньяка и коробку конфет, потом без приглашения отправился осматривать квартиру. Интересовался изменениями?

Летом, как я уже говорила, мои двенадцатилетний сын и десятилетняя дочь живут на даче с двумя дедушками. Я езжу к ним на выходные, а всю неделю работаю. Компьютер, конечно, можно было бы перевезти на дачу, но сложно оставаться в помещении, зная, что все родные отправились на залив. В городе таких искушений нет. В зимнее время работаю по ночам, чтобы никто не мешал, а отсыпаюсь днем, пока дети в школе.

После университета я работала учительницей математики в школе (с наукой не получилось, так как родилась еще и Катька), потом — опять же благодаря связям Надежды Георгиевны — пристроилась в одно небольшое издательство, где лепила всевозможные руководства для барышень. Затем издательство решило расширить свой ассортимент, и мне предложили попробовать себя в качестве эротической писательницы. Я вначале отнекивалась, а потом вошла во вкус и теперь с успехом кропаю книжонки из серии «Секс-индустрия» — правда, под псевдонимом. Не хочется, чтобы кто-то из знакомых знал, что это именно я описываю страдания юной лесбиянки, «птичий грех», общий помыв в бане и прочие прелести жанра. Никакого удовольствия мне моя деятельность не доставляет, кроме денег — мне ведь нужно содержать семью. О моем истинном занятии знают только свекор со свекровью: первый частенько меня консультирует из своего прошлого опыта бурной кобелиной жизни, а потом читает все мои опусы как строгий критик, а вторая — ну, разумеется, она дает советы. Именно Надежда Георгиевна подсказала мне, что следует подключиться к Интернету и черпать материал оттуда.

Пробежавшись по квартире (бегать было особенно негде, если к тому же учесть, что Лешка с момента нашей последней встречи раздобрел размера этак на три, если не на четыре), бывший супруг вернулся на кухню, плюхнулся на табуретку, попутно заметив, что они у меня слишком маленькие и хлипкие («Для такой раскормленной задницы — конечно», — подумала я, но вслух ничего не сказала), осмотрел стены, давно требующие покраски, скользнул взглядом по мне, не удосужившейся навести макияж к его приходу, и спросил:

— Тебе чего, бабок мало?

— В смысле? — не поняла я.

— Квартиру нормальную что ли не купить?

Остро захотелось вспомнить Лешину маму в определенном контексте, но я сдержалась: донесет чего доброго, какими словами о ней отзываются, а она и прибежит выяснять отношения. Лишний раз видеть свекровь желания не было, в особенности, вопящую — по громкости она вполне способна конкурировать с сиреной воздушной тревоги.

— Ну ты чего, своими романами на квартиру что ли не заработала? — вылупился на меня экс-супруг. — Да ведь и мать вроде бы тебе бабки регулярно подкидывает. Не понимаю, куда у тебя деньги уходят?! На что ты их тратишь?

Лешка всегда был патологически жаден и мог удавиться за копейку, сидя на чемодане «зелени». Если бы не Надежда Георгиевна, мы с детьми не имели бы никаких алиментов. На женщин он никогда не тратился, брал внешностью и навыками в постели. И вообще, кроме внешнего шарма (который перестаешь замечать после длительного общения) он ничего предложить не мог, даже языком болтать не научился, как нормальные сердцееды.

— Откуда знаешь про романы? — для начала уточнила я.

— Да зачитывался тут твоими шедеврами, — ухмыльнулся Лешка. — И матери сказал: вот бы с этой бабой познакомиться. Ну, мамаша и выдала страшную тайну. Взяла с меня слово, что никому больше не скажу — типа ты не хочешь популярности? Твоя фотка в газетах, интервью там, по телеку показывают. Может, передачу для тебя забабахали, типа «Про это». Я бы тебя по телеку смотрел, всем бы говорил: вон моя баба про секс треплется. Круто!

«Конечно, — хмыкнула я про себя. — Главное, перед друзьями прихвастнуть».

— Такой популярности мне не надо, — резко высказалась я вслух, и это соответствовало действительности. Я вообще не хотела никакой — в первую очередь, из-за детей, чтобы не осложнять им жизнь, тем более, быть известной, как автор эротических романов, да еще того бреда, который я пишу… И перед знакомыми уже поздно раскрываться — надо было сообщить сразу, так что теперь придется молчать, как партизан.

— Ну, дура, — Лешка пожал плечами. — Какая была дура, такая и осталась.

— Спасибо на добром слове, — огрызнулась я.

— Давай не ругаться. Лучше выпьем, — примирительно предложил Лешка и разлил коньяк.

Я не помнила, чтобы он так пил. Бутылка сорокадвухградусного «Кардинала» опустела почти мгновенно и почти без закуски — пока я только два раза пригубила. Лешка тут же достал из кармана сотовый и велел кому-то, чтобы привез еще и занес в квартиру.

Минут через пятнадцать в дверь позвонили, мы пошли открывать вместе. На пороге стоял накаченный детина. Он вежливо со мной поздоровался и вручил Лешке пакет из супермаркета, который я всегда обхожу стороной, чтобы не расстраиваться из-за кусающихся цен.

— Шеф, я сижу в машине, — молвил детина и удалился.

Мы опять отправились на кухню.

— Пожрать чего-нибудь сваргань, — велел мой «гость», принимаясь за вторую бутылку, на этот раз — «Арарата».

Я могла предложить только пельмени «Равиоли», яичницу, вареную колбасу и суп из пакетиков. Грязно выругавшись, бывший муж опять начал допытываться:

— Куда ты деваешь бабки? На Карибы ездишь с детьми отдыхать? Машины каждый месяц меняешь? Или все в чулок складываешь? Так смотри, теперь с появлением евро и долларовый кризис не за горами. Все баксы ухнуться могут, как рубли ухнулись — и в чулке, и в банке. У нас не Швейцария, чтобы деньги в банк класть. Смотри, не перемудри.

Я пояснила, что откладывать мне нечего: все уходит на семью, и назвала сумму, которую получаю за роман. Лешкина челюсть поползла вниз.

— Не может быть, — ляпнул он через некоторое время, даже забыв о коньяке.

— А ты, дорогой, попробуй что-нибудь написать и отнеси в издательство. Посмотрим, сколько тебе предложат.

Дорогой почесал репу, потом еще раз обвел глазами мою кухню, встал, заглянул в холодильник. Я сидела молча. Не хотелось напоминать, что у меня (не у нас, именно у меня) двое детей-подростков, причем разного пола, которых обувать-одевать надо, не говоря о том, что кормить. Два деда (один из них — Лешкин отец) тоже фактически на мне, их пенсии аккуратно перекочевывают в фонд зеленого змия, и я ничего не могу с этим поделать. Так что и гонорары — мой единственный источник дохода, и Надеждины подачки идут, на прокорм и одевание-обувание пяти человек.

Переварив полученную информацию, бывший засосал полбутылки сразу («Генетика — страшная сила» — подумала я, вспомнив свекра, оккупировавшего угол на этой же кухне. Правда, Лешкин отец употребляет более дешевые напитки). Из кармана опять был извлечен сотовый, и детина получил приказ обеспечить нас продуктами питания, что и было исполнено. Я решила, что неделю могу не ходить в магазин. Но больше всего меня интересовало, зачем Леха все-таки приперся.

…А он жаловался на свою судьбу — несчастный миллионер, которого никто не понимает и не любит. О существовании нежной, тонко чувствующей и ранимой души, признаться, я узнала впервые. Никогда бы не догадалась, что она скрывается в этом холеном, раздобревшем на нефтяных хлебах теле. Я прослушала речь о том, как Леша много работает, какие вокруг все сволочи, как все хотят его надуть, обвести вокруг пальца, объехать на кривой кобыле — в общем лишить бедного мальчика честно заработанных денег.

Насчет честности в современном бизнесе, в особенности нефтяном, я бы говорить поостереглась. Что касается опасности — согласна. Каждый, кто пытается прорваться к нефтяному корыту — потенциальный смертник. Там, где крутятся очень большие деньги, идет постоянный передел сфер влияния, борьба за власть и отстрел конкурентов. Правда, мне казалось, что Надежда Георгиевна с ее жизненным опытом и способностью просчитывать все варианты, умением договариваться со всеми и обо всем, привычкой держать данное слово должна была обеспечить сыну возможность спокойно работать. Хотя, по поводу того, кто из них двоих работал больше, я имела свое личное мнение, но вслух его выражать не спешила.

Прикончив вторую (вот это вместимость!) бутылку коньяка, Лешка поднял на меня несколько затуманенные глаза и спросил:

— Ольга, признайся честно — Витька с Катькой мои дети?

— Ты что, совсем спятил? Ужрался до зеленых чертей? Белая горячка началась?

— Они мои дети, черт тебя дери?! — рявкнул Лешка так, что стены «хрущобы» дрогнули, и я забеспокоилась, не провалимся ли мы сейчас к соседям. Правда, на этот раз дом все-таки устоял.

— Конечно, твои, — ответила я спокойно, хотя испытывала желание огреть Лешку по башке чем-то тяжелым. Но делать этого не стоило — опять-таки с позиций генетики. Свекор после удара скалкой (в исполнении свекрови) валился на пол и невозмутимо начинал храпеть. Стоило мне представить Лешку храпящим на нашей кухне… Нет, нужно от него побыстрее избавиться. И вообще спорить с пьяными — гиблое дело, жизненный опыт подсказывает, к сожалению, очень большой.

— Точно? — не отставал Леха.

Я решила выяснить, почему у него появились такие сомнения. Но экс-супруг вместо вразумительного ответа заявил, что хотел бы сходить с детьми на экспертизу.

— На какую? — вначале не поняла я.

Лешка заплетающимся языком пояснил, что теперь, сдав кровь, можно точно определить, является он отцом ребенка или нет. Я что-то уже слышала об этом, правда, у меня не было необходимости подробно выяснять тонкости и детали.

— Если хочешь, пошли сдавать, — я пожала плечами. — Тебе срочно это надо? Мне бы не хотелось дергать детей с дачи. Сейчас прекрасная погода, и неизвестно, сколько она еще простоит.

— Пытаешься найти отговорку? — прошипел бывший.

— Да я их хоть завтра с дачи привезу! — заорала я, не в силах больше сдерживаться. — Только что это вдруг тебе приспичило? Двенадцать лет вообще не обращаешь на нас внимания, а теперь полез с обвинениями. Не надо, дорогой, судить о людях по себе.

Лешка заявил, что сына можно оставить в покое, он не сомневается, что Витька — его ребенок, а Катьку просил завтра привезти в город. Нам не придется сидеть ни в какой очереди, он обо всем договорится.

— Хорошо… Только что мне ей сказать?

— Говори, что хочешь, — кивнул Лешка и с трудом поднялся на ноги.

Он постоял, держась обеими руками за стол (голова закружилась?), потом распахнул одну створку окна, высунулся вниз и рявкнул на всю округу:

— Димон! Забери меня!

Мне показалось, что от звука этого голоса соседние «хрущобы», как впрочем и моя, вздрогнули, из окон стали высовываться люди, проверяя, не началась ли бомбежка. А экс-супруг опять плюхнулся на табуретку, обеими руками схватил бутылку «Арарата» и вылил в рот последние капли, причем долго держал горлышко над своей раскрытой пастью, обильно украшенной металлокерамикой. Невольно вспомнился анекдот: «Барсик, ну еще чуть-чуть!»

Я тоже выглянула в окно и увидела, как из черного «мерседеса» (какого — сказать не могу, на глаз не определяю) вылез все тот же детина и направился в наш подъезд. Потом Дима очень ловко подхватил Лешку (чувствовался опыт ношения данной особи), вежливо попрощался со мной и потащил босса вниз (с третьего этажа тащить было не очень далеко). Внизу он загрузил на заднее сиденье бесчувственное тело — как куль с мукой, чтобы не сказать хуже, сам сел за руль, и «мерседес» отъехал.

Глава 2

Утром я отправилась на дачу на старом «запорожце», принадлежавшем свекру, забрала Катьку и привезла ее по названному Лехой адресу. Катька всю дорогу не давала мне покоя, спрашивая, что понадобилось папе. Какое-то время тому назад дети просто задолбали меня вопросами о папе и о том, почему он с нами не живет. Приставали они не только ко мне, но и к дедушкам и бабушке. Надежда Георгиевна, в своем обычном стиле, заявила:

— Он — редкостная сволочь, хоть и мой сын.

Свекровь также добавила, что Катьке и Витьке нечего надеяться на возврат папы в семью. Этого не будет никогда, потому что… никогда. Довольствуйтесь, дети, тем, что есть. В жизни никогда нельзя получить все.

После разговора с бабушкой вопросы прекратились. Не знаю, что они там обсуждали между собой и к каким выводам пришли, но собственного отца не жаловали. Более того, время от времени спрашивали меня, не собираюсь ли я снова выйти замуж. При упоминании в прессе папиного имени (оба дедушки зачем-то читают «Деловой Петербург» и «Вне закона», где Лешке иногда моют кости), или после демонстрации родителя по телевизору в разделах светской или криминальной хроники — где еще появляться нефтяному королю? — детки и деды бурно дискутируют, почему его до сих пор не пристрелили или не посадили. Я пытаюсь подобные разговоры пресечь, но это не всегда удается, и, высказав свои версии, дедушки обычно приходят к одному и тому же решению: всех бизнесменов и бизнесвуманов надо сажать, особенно из бывших партийных работников, — но тем пока удается откупаться.

Катьке я сказала, что папа желает узнать ее группу крови.

— Зачем? — спросила дочь.

— Вот у него и поинтересуйся, — ответила я.

— Почему ты согласилась? — не отставала дочь.

— Это не так сложно, и он тогда быстро отвяжется. Иначе не отлипнет.

Этот ответ Катьку на некоторое время удовлетворил, и она замолкла — пока.

Вместо приветствия ее отец встретил нас воплем:

— Почему вы опаздываете?! У меня день по минутам расписан! Могли бы пошевелить задницами и приехать, когда я велел!

— Мама, — дернула меня Катька за пиджак, — поедем отсюда. Дедушка Витя говорит, что на хамов не надо обращать внимания и просто вести себя так, словно их нет.

Дедушка Витя — это мой отец. Далее последовала ссылка на дедушку Вову (Лешкиного папашу), который, как выяснилось, считает, что хамам следует сразу же давать в морду, чтобы не раскрывали пасть. Бабушка Надя в случае столкновения с хамами советовала внукам обращаться к ней лично.

— Чего-чего? — Лешкина челюсть поползла вниз.

Не помню, когда он последний раз видел Катьку — года два назад точно, а она за это время сильно вымахала и, кстати, стала очень похожа на Лешку, что я сейчас машинально отметила. Слава Богу, девчонке не передалась моя мышиная внешность.

— Ма-ам, поехали отсюда, — тянула меня за рукав обожаемая дочь. — Своди меня в «Баскин Роббинс» и вернемся назад, на дачу. А то Витька уже раз пять купался, а ты меня вытащила в город — непонятно зачем, — добавила она взрослым тоном (Надеждиным) и внимательно посмотрела на Лешку.

Во время Катькиного выступления мы стояли на тротуаре рядом с нашими машинами — «мерседесом» (все-таки «шестисотым») и «запорожцем», притулившимся сзади. И как я только не впилилась в «мерс»? Правда в анекдотах обычно так поступает дедок… Напротив входа в лабораторию беседовали, поглядывая на нас, две женщины лет пятидесяти. Одна была в белом халате, вторая — в обычной одежде. Интересно, чего смогли наслушаться и насмотреться сотрудники лаборатории за годы работы? Какие тут, наверное, драмы разыгрываются…

А Лешка, как я заметила, сумел взять себя в руки, для чего ему потребовались некоторые усилия, и обратился ко мне, сказав, что не может больше терять время, и предложил мне вести дочь вслед за ним. На пару с верным телохранителем они двинулись к двери, я взяла Катьку за руку и попыталась увлечь ее следом.

— Не пойду! — топнула ногой дочь. — Сначала в «Баскин Роббинс»!

Я знала, насколько упрямой может быть Катька, правда, передо мной она таких концертов не устраивает. Вернее… Мои дети всегда требуют подробных объяснений всех моих действий и того, что я хочу от них. Если мне удается им объяснить, что и почему нужно сделать (а это иногда бывает ох какой нелегкой задачей!), они все выполняют беспрекословно и быстро. Но на объяснения может уйти не один день… А тут еще следовало приплюсовать отрицательный настрой против папы… Нежелание находиться в городе, когда брат купается в заливе вместе с дедушками… Полное непонимание необходимости сдавать кровь…

Признаться, я подумала, что сегодня нам не удастся затащить Катьку в лабораторию даже применив силу. Но Лешка считал иначе, так как совершенно не знал свою дочь. Он завопил, что еще усилило Катькин дух противоречия. Теперь отец с дочерью общались друг с другом на повышенных тонах, причем, пытались подключить и меня. Фразы обоих начиналось со слов «скажи ей» или «скажи этому». Я пыталась их как-то примирить, потому что вокруг нас уже начинала собираться толпа любопытных.

Катька действительно очень похожа на Лешку, причем не только внешне. Это осознала и часть зевак, включая двух теток, с самого начала нашей семейной сцены наблюдавших за нами. Тетка в белом халате, наверняка догадавшись, зачем мы всей семьей прибыли в лабораторию соответствующего назначения, обратилась прямо к Лешке, заметив, что он в самом деле зря теряет время: девочка — его дочь. В этом нет сомнения даже у тех, кто их обоих никогда раньше не видел. Толпа дружно поддержала борца за справедливость.

Лешка извлек из кармана калькулятор и спросил у Катьки, сколько ей лет. Этого не могла стерпеть уже я и высказала бывшему мужу кое-что из того, что про него думаю.

— Не заводись, — спокойно ответил Лешка, что-то подсчитывая, потом, явно удовлетворенный результатом, повернулся к Диме и сказал: — Поехали отсюда. Я все понял.

Телохранитель молча кивнул, щелкнул пультом сигнализации, «мерседес» квакнул. Едва Дима распахнул перед боссом переднюю дверцу, как Катька в мгновение ока домчалась до автомобиля и плюхнулась на переднее сиденье, во всеуслышанье объявив, что хочет покататься на папиной машине с кондиционером, потому что у мамы его нет. Лешка протянул руку в салон, чтобы вытащить Катьку за шкирку, но она уже перебралась на заднее сиденье и показывала отцу язык, прижавшись лицом к тонированному стеклу. Толпа зевак с интересом наблюдала за разворачивавшейся драмой — или комедией.

Леша рванул заднюю дверцу на себя, но Катька уже вылезла с другой стороны и опять показывала отцу язык и «носик».

— Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?! — взревел Лешка и бросился вокруг машины за Катькой.

Но не тут-то было. Дочь ворвалась в толпу зевак, которые явно были на ее стороне, помелькала там и понеслась в лабораторию, дверь в которую была не заперта. Лешка помчался за ней. Дима нажал на пульт сигнализации, закрывая «мерседес», и тоже бросился в погоню — конечно, надо защищать босса от десятилетней дочери, мало ли что она сделает со священной коровой, то есть быком. Мне ничего не оставалось, как рвануть следом. Катьку следовало спасать, а то еще злобный папашка изувечит ее.

Судя по слоновьему топоту, они были уже на втором этаже. Я понеслась туда же, в дальнейшем ориентируясь по крикам людей, которых сбивали с ног или в которых просто врезались. Впереди я иногда видела мелькавшую Димину спину, Лешку с Катькой мне было не догнать. Признаться, я быстро выдохлась и решила, что когда-нибудь они все набегаются и приступят к обсуждению спорных вопросов, не производя перемещений с места на место.

Я перешла на шаг, затем оказалась на одной из лестниц (параллельной той, что располагалась напротив входа в здание), поняла, что нахожусь то ли на третьем, то ли четвертом этаже, и решила спускаться на первый.

Эта лестница была узкой и особой популярностью не пользовалась: по крайней мере, мне встретился только один медик (не знаю врач, санитар или кто-то еще) в расстегнутом белом халате, из-под которого виднелись поношенные джинсы и черная футболка. Я обратила внимание на кровь на его правой руке, которую он как раз вытирал о черную футболку, поднимаясь навстречу мне по лестнице. На безымянном пальце блеснул перстень-печатка. Признаться, не видела раньше, чтобы врачи на работу надевали что-то, кроме обручальных колец. Мы пересеклись между третьим и вторым этажами. Он, как я успела заметить, вышел со второго.

— Девушка, сюда посторонним вход воспрещен, — улыбнулся мне парень лет двадцати пяти. — Давайте-ка назад. Здесь только служебные помещения. Если туалет ищите, то вам на третий этаж, в конце коридора, направо.

— Мне нужен выход, — сказала я.

— Здесь закрыто. Спуститесь по другой лестнице, но все равно идите через третий.

Не обращая на меня больше никакого внимания, парень сам проследовал на третий этаж и пошел от лестницы направо.

Я замерла на месте. Мне действительно нужно к выходу, куда, я надеялась, Катька или прибежит сама, или ее туда приведут. Дочь наверняка решит, что мама осталась у машины ждать ее возвращения. Я всегда говорю своим детям: если потеряемся в магазине, ждите меня у выхода. Это уже не раз срабатывало.

Короче говоря, я решила не исследовать медицинское учреждение, а отправилась на третий этаж, где было относительно свободно от посетителей, и вскоре оказалась на той лестнице, с которой начинала свое движение наверх. По ней как раз поднималась женщина в белом халате, разговаривавшая с подругой перед входом в здание.

— Ой, а я вас иду искать! — воскликнула она при виде меня. — Ваша доченька уже на улице ждет вас. Она так и сказала: мы с мамой всегда на выходе встречаемся. — Женщина немного помолчала и добавила: — Молодец ваша девочка! Так и надо с этими папашами разговаривать. Алименты, небось, не хочет платить? Много тут таких, на «мерседесах» приезжают, а для ребенка рубля лишнего жалко. Да хоть бы и не свой был, что, убудет с такого что ли? Или его новая жена против? — Она посмотрела на меня вопросительно.

— Он живет с мамой, — сказала я ничего не выражающим тоном.

— Понятно, — многозначительно произнесла женщина. — Знаем мы таких.

Далее последовал подробный пересказ пары случаев, когда свекрови считали, что невестки родили не их внуков, а нагуляли младенцев неизвестно от кого. Мне не очень хотелось ее слушать и я, легонько подхватив словоохотливую тетку под локоток, повернула ее в направлении входной двери. Между тем меня продолжали развлекать рассказами о негодяйках-свекровях и негодниках-мужьях, а также вспомнили случай, когда отцом ребенка оказался свекор, но мы все-таки довольно быстро достигли цели и выбрались на солнечный свет. Дочка прыгала у нашего «запорожца». Кто-то уже угостил ее вафлей.

— Ой, мама! — воскликнула Катька. — А эти все бегают! — Она кивнула на сиротливо замерший «мерседес».

Из зевак осталось человек пять, которым явно было некуда спешить, и они с большим интересом выслушали историю нашей семьи в интерпретации ее самого младшего члена. При моем появлении последовали реплики: «Да, эти бизнесмены все такие», «Бросают семьи и живут или с проститутками, или с моделями, что, в общем, одно и то же», «Деньги им девать некуда, а на ребенка жалко».

Тут Катька объявила, что хочет пить, и какая-то сердобольная особа извлекла из сумки наполовину опорожненную пластиковую пол-литровую бутылку воды. Судя по выражению Катькиного лица, она считала, что не зря съездила в город. Будет что рассказать Витьке и дедушкам.

А я решила, что нам с ней следует смотаться, пока не объявились ее папаша с телохранителем, и не начался еще один скандал или гонки с препятствиями. Я подошла к «запорожцу», открыла дверцу, откинула переднее место пассажира, чтобы дочка смогла пролезть назад, но больше ничего сделать не успела.

Раздался истошный женский крик. Доносился он из какого-то помещения, находящегося левее, если смотреть на распахнутые окна из моей машины. Зеваки, работница медицинского учреждения и я застыли на месте. Катька тут же выбралась наружу.

— А чего это тетя так кричит? — спросила она, дергая меня за руку.

У меня же в душе зародилось какое-то нехорошее предчувствие…

Зеваки с теткой в белом халате стали обсуждать, что могло произойти. Медсестра (санитарка? врач?) с воодушевлением рассказывала, что наслушалась здесь всяких воплей: жены говорят, что никогда не изменяли своим мужьям, мужья приходят в ужас, узнав, что отцом ребенка является лучший друг, и так далее.

Из здания вылетел Дима с выпученными глазами, не обращая внимания ни на кого из нас, он стал рвать дверь «мерседеса», забыв про сигнализацию, а вспомнив, выматерился так, что я закрыла ребенку уши, и щелкнул пультом. На свет божий был извлечен сотовый, почему-то оставленный в машине, и телохранитель стал звонить в «скорую», а затем каким-то своим знакомым.

Зеваки с теткой в белом халате замолкли и внимали происходящему с открытыми ртами. А из здания уже валил народ, едва ли не разбегаясь в разные стороны.

Димин взгляд упал на нас с Катькой.

— Сука! Убить тебя мало! — прошипел он, непонятно, к кому обращаясь.

Первой приехала не «скорая» и не друганы-товарищи, а милиция, которая быстро взяла дело в свои руки. Милиции вообще понаехало видимо-невидимо, потом стала активно подтягиваться братва (такой вывод я сделала, исходя из внешнего виду молодцев, стриженых у одного парикмахера) и заполнила все прилегающие к лаборатории улицы своими навороченными машинами. Вообще-то я не совсем понимала, зачем вызывать «скорую» в медицинское учреждение… Но потом мне стало ясно: приехала реанимационная бригада, которая через пару минут вынесла на носилках Лешку. Мы с Катькой, вцепившейся мне в руку, рванули к нему.

— Гражданочка, гражданочка, вы куда?! — возопил молоденький сержант, пытаясь меня сдержать.

— Это папа! — сообщила ему Катька истеричным тоном, с ужасом глядя на вздымающуюся на Лешкиной груди простыню.

Тут подул ветерок, и простыню откинуло в сторону. В такт биения сердца у Лехи в груди колыхался нож.

Радовало только одно: Лешка был жив. По крайней мере, пока.

Глава 3

Далее последовала пренеприятнейшая процедура объяснения с органами, которые в первые мгновения были готовы заподозрить и меня, и даже десятилетнюю Катьку во втыкании ножа в бывшего мужа и отца. Я не позволила допрашивать дочь отдельно, хотя кто-то из оперов и желал это сделать. Не знаю, разрешено такое по закону или нет, но здесь я проявила твердость.

Наше любопытство тоже удовлетворили, в особенности после свидетельских показаний кого-то из врачей, прибежавших на вопль медсестры, первой обнаружившей тело в одной из лабораторий. Лешка успел сказать врачу: «Хаби — гад», после чего потерял сознание.

— Давно следовало ожидать, — кивнул опер. — А то слишком долго затишье длится. Мы даже беспокоиться начали, что нефтяной рынок у нас давно не делили.

Я непонимающе уставилась на милиционера, потом спросила, кто такой Хаби.

— Это же ваш муж нефтью торгует, не моя жена, — заметил опер. — Неужели не знаете его главного врага и конкурента?

— Он с нами не живет уже двенадцать лет, — встряла Катька.

Опер перевел взгляд на мою дочь, о чем-то задумался, потом глянул в свои бумажки и непонимающе пробормотал:

— Так тебе же десять.

Ну, Катька и ему выдала историю нашей семьи, только с гораздо большим числом подробностей, чем зевакам на улице, и с большим числом комментариев. Я узнавала цитаты из дедушки Вити и дедушки Вовы и не знала, плакать мне, смеяться или просто краснеть. Опер же слушал с повышенным интересом, что-то записывал, к нам подключились еще двое и тоже стали внимательно слушать, наверное, памятуя о том, что устами младенца глаголет истина. Катька была в ударе. Она вообще любит поболтать на публику (это у нее от бабушки-партработницы), а уж перед мужчинами готова выделываться по полной программе (это у нее от дедушки со стороны отца, тот, правда, предпочитал женское общество). Наконец она выдохлась и попросила пить. Ей тут же принесли. Я же устало спросила, будет ли Лешка жить.

— Все зависит от того, что повреждено. Если не умер сразу — шанс есть и неплохой.

— А почему нож тут не вынули? — поинтересовалась я.

Мне пояснили, что нож в данном случае выполняет функцию тампона и сдерживает кровотечение. Поэтому людей с застрявшим в теле холодным оружием, как правило, пытаются довезти до операционной, его не вынимая.

— Так что же произошло? — настала моя очередь задать милиции все интересующие меня вопросы.

— Это мы хотели бы услышать от вас, — ответили мне, после чего нас на пару с Катькой заставили пройти весь наш путь с момента забегания в здание.

Я мгновенно заблудилась, Катька же показала, под какой лестницей ей удалось спрятаться и как она там сидела, пережидая, пока папа с «дядей» Димой пронесутся мимо, а потом тихонечко выбралась и тем же путем отправилась на улицу, потому что «мы с мамой всегда встречаемся у выхода».

— А вы все-таки где были?

Я рассказала, как взбежала по первой лестнице, идущей от главного входа, потом прошла по второму этажу вправо, в конец, там поднялась на третий по другой лестнице, побегала по третьему этажу, поднялась на четвертый, затем… Все переходы теперь казались мне похожими.

— А в лаборантской были? — спросил допрашивавший меня опер, который вел записи.

— Нет, ни в какие комнаты не заходила. Бегала только по коридорам и лестницам.

Другой милиционер предложил нам проследовать за ним.

— Не надо бы Катю туда вести, — пролепетала я, уверенная, что нас поведут на место трагедии.

— Не волнуйтесь. Ребенку мы ничего не покажем. Пойдемте.

Вскоре мы оказались на лестнице, где, как мне сказал тот самый парень в медицинском халате, внизу закрыт вход. Я, разумеется, поведала милиции о встрече, показала место, где мы с ним столкнулись, а потом вдруг вспомнила про кровь у него на правой руке…

Увидев выражение моего лица, милиционеры поняли, что ко мне пришло осознание, и попросили очень подробно описать парня.

— Придется проехать к нам и сделать фоторобот, — наконец заявил один из них.

— Хочу в «Баскин Роббинс», — встряла Катька.

— Чуть-чуть попозже, — ответили ей.

Я все-таки попросила показать мне место, где на Лешку было совершено покушение.

Лаборантская находилась на втором этаже, это была первая дверь направо от входа с лестницы.

— По всей вероятности, вашего мужа специально ждали, — сказали мне. — Кто еще, кроме вас, знал, что он сегодня будет в этом учреждении?

Я пожала плечами. Могла назвать Диму, фамилии которого не знала, своего отца и свекра, безвылазно сидящих на даче. Насчет Надежды Георгиевны никаких версий не имела, но мать, по моему мнению, не могла желать зла своему единственному сыну. Она, кстати, никогда не сомневалась, что Витька с Катькой — ее родные внуки и все время находила в них свои черты.

— Почему Алексей Владимирович вдруг решил установить свое отцовство? — заинтересовались милиционеры.

— Это надо у него спрашивать.

— Но вас его желание не удивило? — не отставали от меня.

Удивило, ответила я, но мне было все равно, так как я не сомневалась в результате анализа.

— Почему вы согласились?

— Чтобы отстал. Если он втемяшит себе что-то в голову, от него не отвяжешься, пока не сделаешь так, как он хочет.

— Не очень-то вы жаловали пострадавшего, — заметил допрашивавший нас с Катькой опер. — А ведь нефтяной король как-никак. Такие мужья на дороге не валяются.

— Предпочла бы его никогда не видеть, — ответила я. И это было правдой.

Глава 4

Домой мы с Катькой приехали только вечером, усталые и голодные, хотя милиционеры и угостили нас бутербродами. Мужики никак не могли успокоиться, увидев, на чем ездит жена нефтяного короля, а узнав, где мы живем с детьми и моим отцом, долго качали головами.

— Я — бывшая жена, — как мне надоело повторять одно и то же! — И Лешке всегда было плевать и на меня, и на детей. Если бы не Надежда Георгиевна, мы бы не видели вообще ничего из нефтяных денег.

— Но ведь если он умрет, ваши дети становятся наследниками огромного состояния, — напомнил настырный опер.

Мне он порядком надоел, поэтому я решила окрыситься и поинтересовалась, не считает ли он, что это я специально заманила бывшего мужа в лабораторию, чтобы он удостоверился в своем отцовстве, и воткнула нож ему в грудь.

— Нет, идея, как мы проверили, исходила от него, — сообщили мне (а разговор проходил уже после составления фоторобота в кабинете настырного опера, где сидели еще трое). — И вы действительно с ним не встречались больше двух лет. Да и выкидной финкой, наверное, не смогли бы воспользоваться.

— И на том спасибо, — сказала я, подумав, что подобные ножички видела лишь в фильмах, а сама в руках никогда не держала.

Опер посмотрел на меня внимательно, потом извлек из своего захламленного стола какую-то папку, порылся в ней и разложил передо мной веером несколько фотографий, сделанных в разных местах. Не было только стандартных — в фас и в профиль, — хотя, по его мнению, теперь появилась надежда, что и они вскоре присоединятся к коллекции. На всех был изображен «медик», с которым я встретилась на лестнице: развлекающийся в сауне с очаровательными юными леди, за столом в ресторане с отталкивающего вида друзьями, пьющий пиво в одиночестве на фоне какого-то собора, явно заграничного.

— Вам крупно повезло, — сказал мне опер. — Ну, может, потому, что у этого типа имеется одна слабость: женщины. Но все равно будьте осторожны. Я на всякий случай оставлю вам свою визитку. Если вдруг появится на горизонте — звоните немедленно.

— Как его хоть зовут? — устало спросила я.

Присутствующие в комнате дружно засмеялись.

— Как зовут сейчас, сказать затруднительно. Изначально был Виталием Суворовым. В последний раз, когда мы выходили на его след, — Владиславом Суриковым. То есть всегда инициалы В. С. Он носит, не снимая, на правой руке перстень с таким вензелем.

— Понятно, — сказала я, вставая.

Самый старший по возрасту мужчина в кабинете, сидевший напротив того, которому поручили мое дело, внезапно задумчиво произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Странно, что Суворов не убил с одного удара. На него не похоже.

— Ну, у всех случаются осечки, — заметил третий, находившийся в комнате. Четвертый кивнул.

На меня больше не обращали внимания, обсуждая, как повезло моему бывшему и что же сегодня случилось с господином Суворовым, любителем ножей и женщин. Оказалось, что он в состоянии бросить свое любимое холодное оружие на десять метров из любого положения и попасть точно в сердце. Или на этот раз он слишком торопился? Я не стала ждать продолжения дискуссии, да и меня, пожалуй, тут больше не желали видеть.

Уходя, я заметила среди множества бумаг на столе самого старшего мужчины один из своих шедевров под названием «Маньяк и принцесса» с закладкой где-то посередине. Неужели и в милиции читают то, что я кропаю поздними ночами? Или это вещдок?

Интересно было бы узнать мнение представителей компетентных органов о собственных опусах, но я постеснялась представиться. Хотя, может стоило попросить у них материала для будущих шедевров?

* * *

Катьку и себя я накормила тем, что вчера привез Лехин телохранитель по его приказу.

— А это что за бутылки? — спросила дочь, уставившись на помойное ведро.

Я пояснила.

— С закручивающимися крышками, — отметила Катька. — Для сока пойдут. Скоро смородина созреет. — Катька у меня не по годам хозяйственная и уже здорово мне помогает. С другой стороны — опять гены. У моей мамы тоже была такая страсть к домашним заготовкам. Но сейчас мои мысли занимала совсем не обработка будущего урожая.

Не успела я помыть посуду, как раздался телефонный звонок. К нам в гости собиралась Надежда Георгиевна.

— Готовься встречать бабушку, — сказала я Катьке.

Она появилась довольно быстро, так что я могла сделать вывод: звонила она из машины. У свекрови имелся верный шофер, который возил ее еще в советские времена, правда, теперь он из «волги» переместился в «вольво». Надежда Георгиевна, в отличие от сына, шофера на улице не бросала и относилась к нему трепетно.

— Коля в комнате посидит, телевизор посмотрит, — безапелляционно было заявлено мне.

Мы с Колей были давно знакомы, он мне кивнул и отправился туда, куда сказала начальница. Свекровь без приглашения проследовала на кухню.

— Катенька, пойди телевизор посмотри с дядей Колей, — просюсюкала она внучке.

— Не пойду, — последовал ответ.

— Катя, если взрослые говорят… — тон тут же изменился.

— Все равно не пойду.

— Оля, как ты ее воспитываешь?! Что ты ей позволяешь?! — Надежда Георгиевна перешла на вопль.

— Давайте оставим тему воспитания на потом, — ответила я, наверное, излишне резко. — Я устала. И она устала. Да и вы тоже. Лучше скажите, как там Леша?

Поняв, что ей с нами больше делать нечего, а я намерена в самое ближайшее время отправить бабушку по месту прописки, Катька удалилась сама и стала что-то обсуждать с дядей Колей. Мы с Надеждой Георгиевной остались на кухне вдвоем.

Оказалось, что бывшему мужу сделали операцию и сейчас он находится в реанимации. К счастью, лезвие не задело не только сердце и его оболочку, как боялись врачи, а вообще ничего жизненно важного, поэтому жить Лешка будет. «Если, конечно, не добьют в больнице», — почему-то подумала я, но вслух мысль озвучивать не стала. Неизвестно, как бы свекровь отреагировала на подобное заявление, а мне ругаться с ней не хотелось. Да и жалела я тетку: Лешка — ее свет в окне.

Но Надежда, словно подслушав, объявила, что в больнице рядом с палатой реанимации службой безопасности «Алойла» установлено круглосуточное дежурство. Завтра Лешку из реанимации должны перевести в обычную палату (то есть «люкс»), там дежурить будет гораздо проще и удобнее. Она уже со всеми в больнице, милиции, прокуратуре и где там еще требовалось, договорилась, а службе безопасности дала соответствующие указания.

Затем меня в подробностях расспросили о случившемся, окуривая папиросами без фильтра. Меня всегда поражала эта ее привычка. Ладно, если бы Надежда Георгиевна была какой-нибудь диссиденткой, в советские времена работала не на родную партию, а на радио «Свобода» и закалялась в борьбе с агентами КГБ, продавая секреты агентам ЦРУ. Так нет же! Почему-то в моем сознании создаваемый ею образ больше соответствовал врагу пролетариата, ругавшему на кухне существующий строй (в советские времена), а затем вставшему на путь демократии и активно ее защищавшего. Эта тетка не примкнула к демократам, порвала с коммунистами, в политической жизни города и страны не участвовала, а только активно занималась бизнесом. Ну и любимым сыном, конечно.

— Ему кто-то угрожал? — робко спросила я у свекрови, когда та закончила свой рассказ.

— Олечка, детка, ну неужели ты не знаешь, что такое современный бизнес, в особенности нефтяной? Хотя бы догадываться-то должна, что по лезвию бритвы ходим.

— Я была уверена, что у вас со всеми все улажено.

— Улажено. Конечно, улажено… Да не всегда возможно обойти все острые углы.

Надежда Георгиевна тяжко вздохнула и спросила, есть ли у меня водка и шарахнула полстакана, как воду, закусив хлебной горбушкой. От прочей еды отказалась.

Я ожидала продолжения. Не вдаваясь в детали, она рассказала, что в настоящий момент в городе действуют две крупные нефтяные корпорации, есть еще всякая мелочь, которая большой роли не играет. Кого-то пустили в область, и они сейчас там ставят бензоколонки, но Питер поделен, можно сказать, на две равные части. И Надежде Георгиевне с Лешей, и другой семейке, контролирующей вторую корпорацию, это не нравится (конечно, и те, и другие жаждут сами управлять всеми нефтяными потоками). Но две семьи долго сохраняли нейтралитет. Сегодня ситуация изменилась.

— Вы уверены, что это вторая семья наняла киллера? — спросила я.

— Конечно, — свекровь смотрела на меня, как на полную идиотку. — И не только я, а даже все менты, не говоря уже о сотрудниках нашей компании. Началась война.

Надежда Георгиевна тяжко вздохнула.

— И что вы собираетесь делать дальше? — опять робко спросила я.

Она внимательно посмотрела на меня, выпуская изо рта сизый дым, а потом заявила безапелляционным тоном, что намерена вводить меня в руководство «Алойла».

— Нет! — непроизвольно вскрикнула я так, что из комнаты тут же прибежала Катька, оторвавшись от мультфильма, который смотрела вместе с дядей Колей. Бабушкиного шофера дочка обожала и знала, что у него есть две внучки — одна старше ее, другая младше. Николай любил возиться с детьми и всегда сажал Катьку на колени, шушукался с нею, рассказывал ей любопытные истории. Поэтому она ждала приезда бабушки с радостью, уверенная, что также появится и дядя Коля.

— Мамочка, что случилось? — Катька посмотрела обеспокоенными глазами вначале на меня, потом на бабушку.

— Все в порядке, зайчик, — Надежда Георгиевна изобразила специальную улыбку, предназначенную только внукам. — Иди к дяде Коле. Нам с мамой надо поговорить.

Но Катька не собиралась уходить, вместо этого устроилась на табуретке. Бабушка позвала Николая, которому минут через десять все-таки удалось уломать ее внучку пойти досмотреть мультфильм. Я во время этого процесса обдумывала последние слова Надежды Георгиевны.

— А почему бы и нет? — невозмутимо сказала она, когда Катька с Николаем нас наконец покинули. — Захочешь — научишься. Ты же не дура. Я помогу, пока жива. И ведь Лешку надо на кого-то оставлять, когда помру. Более надежных рук, чем твои, я не знаю. А там и детки подрастут. Отправим их учиться в Англию, или еще куда-нибудь. Потом тоже введем в руководство компании. А за ними опять же глаз да глаз нужен. Кто, кроме тебя, сможет им посоветовать, что делать? Кто примет их интересы близко к сердцу? Как свои собственные?

— А если Алексей женится еще раз?

— Не женится — я не позволю. Да и сам он прекрасно понимает, что жениться не к чему. Ну, если только снова на тебе, Я ему об этом, кстати, уже больше года твержу.

— О чем? — почти шепотом произнесла я, не веря в услышанное.

— О том, чтобы снова с тобой расписался, — невозмутимо повторила Надежда Георгиевна. — Лучшей жены он все равно не найдет. Тем более, ты — мать его детей.

— Но ведь другая женщина тоже сможет родить ему детей, — заметила я, откровенно признаться, так пока и не разобравшись в Надеждиных целях.

Моя свекровь никогда ничего не делала просто так. Если она решила снова поженить своего сына и меня — значит, это зачем-то нужно. Да, в последние годы у нас с ней установились ровные отношения без любви или ненависти. Мы принимали друг друга такими, как есть, она многое сделала для меня, а я никогда не ограничивала ее в общении с внуками, которые были ее второй и третьей любовью после единственного сына. Я не настраивала ее сына против нее, ничего не требовала ни для себя, ни для детей, с благодарностью принимая то, что она давала. В конце концов, можно сказать, я приютила ее бывшего мужа, обстирывая и не давая спиться на пару со своим отцом. Благодаря мне, Петрович чувствовал, что он кому-то на старости лет нужен. В общем и целом я приняла условия ее игры.

— Лешка больше не может иметь детей, — заявила Надежда, глядя мне прямо в глаза. — У него был сифилис, гонорея — дважды, трихомонады находили не помню сколько раз, и еще куча всякой дряни. Естественно, все это и сказалось.

Затем она поведала мне, что лично ее смутило слишком большое количество дамочек, объявлявших Лешке о своих намерениях сделать его отцом. Я заметила, что это не должно казаться странным: почему бы не родить от нефтяного короля, тем более холостого. Ведь о существовании меня и детей мало кто знал.

— Ну, в общем, да, конечно… Но, Ольга, понимаешь, когда каждая девка говорит, что беременна… Две родили и требовали денег. Именно тогда Лешка и обратился впервые в то самое медицинское учреждение, где мы побывали сегодня. Теперь его там знает чуть ли не каждая собака. Анализы показали, что это не его дети. Тогда он каждой следующей пассии, как только она заявляла, что от него беременна, стал предлагать родить, заявляя: если это его ребенок, он на ней женится и будет осыпать всеми благами (хотя на самом деле не собирался), а если нет — свободна. Во всех случаях (а родилось семь детей) анализы подтверждали, что Алексей не мог быть отцом младенцев. Часть дамочек после подобного ультиматума отправлялись на аборт. А кто-то вообще симулировал симптомы беременности. Тогда Лешка сам решил провериться. И узнал, что теперь бесплоден.

— Поэтому он и Катьку сегодня потащил проверять?

— Конечно, — кивнула Надежда Георгиевна. — Без моего согласия. Если бы я знала… Оля, у меня нет сомнения, что это — мои внуки.

— И на том спасибо.

Она махнула рукой, сказав мне еще пару комплиментов, потом перечислила свои черты, которые видит во внуках — и со вздохом заметила, что тем не менее понимает «мальчика». Конечно, ему хотелось убедиться… Далее бывшая свекровь сообщила, что когда сегодня ей позволили пять минут пообщаться с сыном, она твердо заявила ему, что он может во мне не сомневаться и что она берет меня в «Алойл». Лешка с мнением матери согласился. Как обычно.

— Мы можем тебе доверять, Оля. Ты — член нашей семьи. А это в наше время главное. Образование, специальность — тьфу. Надо, чтобы человек был свой. А как дела вести — научишься. Так что давай, отвози Катеньку на дачу, отдохни эти выходные и с понедельника приступай. Адрес фирмы знаешь? Нашего головного офиса? Его часто по телевизору показывают. Ох, во сколько мне эта реклама обходится! — женщина закатила глаза.

После чего Надежда извлекла из сумочки две тысячи долларов, при виде которых у меня округлились глаза, и положила на стол. Она велела мне купить себе парочку хороших деловых костюмов, пока только летних, дала адрес бутика, где ее знают, написала на бумажке, кого там спросить. Меня оденут по высшему классу — в смысле помогут подобрать нужные вещи. Затем мне было велено сходить в парикмахерскую, сделать стрижку, покрасить волосы. Макияж меня научили делать в косметических салонах, которые я в свое время активно посещала — опять же, с ее легкой руки.

— И почему ты каждый день не красишься? — она удивленно смотрела на меня, словно видела в первый раз. — Выглядишь, как больная белая мышь. Сразу видно, что у тебя мужика нет.

Даже при беглом взгляде на лицо этой женщины становилось ясно, что мужика у нее тоже нет, ведь покупных молоденьких мальчиков таковыми считать нельзя…

— Итак, чтобы в десять утра в понедельник была на рабочем месте. Внизу представишься охране, тебя тут же проведут ко мне.

— Нет, — твердо сказала я.

Надежда явно не ожидала, что я не соглашусь. Она привыкла, что ей все беспрекословно подчиняются. Не родился тот человек, который бы осмелился ей перечить. Но мой отказ она восприняла по-своему.

— Прости, Оля, — сказала она помягче, — я не сказала одну важную вещь. Для меня-то она само собой разумеющаяся, а ты, наверное, подумала… Конечно, ты будешь работать не бесплатно и не за будущее наследство детей. Пять тысяч долларов. В месяц. Это на первое время. Потом будет больше.

Я не верила своим ушам, ожидая какого-то подвоха. Чтобы Надежда Георгиевна, да еще на пару с Лешкой стали отстегивать кому-то по пять тысяч долларов в месяц? Тем более мне, которую никогда не воспринимали всерьез. Пусть Надежда мне доверяет, но она не считает, что я стою таких денег. Да и я сама не считаю… Она явно что-то задумала. Но вот что?

— Все равно нет, — твердо сказала я вслух.

— Олечка, детка, хочешь я тебе за первый месяц вперед заплачу? Да, я догадываюсь, что тебе трудно мне поверить. Но мне рядом нужен человек, который не воткнет мне в спину нож.

Свекровь замолчала на мгновение, поняв, что ассоциация получилась слишком актуальной, хотя Лешке нож воткнули в грудь.

— Оля, другого такого предложения ты никогда в жизни не получишь. Надеюсь, ты понимаешь это?

— Все равно нет. Вы сами только что говорили, что нефтяной бизнес смертельно опасен. А мне еще пожить хочется. И не оставлять детей сиротами.

— За детей не беспокойся, — отрезала Надежда Георгиевна.

Внезапно в голове словно щелкнуло. А не запланировала ли эта старая партийная пройдоха каким-то образом меня подставить вместо себя и Лешки? Внуками она, конечно, жертвовать не намерена, тем более если Лешка больше не может иметь детей, да и она стать матерью уже не способна, несмотря на передовые достижения американской медицины, благодаря которым даже восьмидесятичетырехлетние старухи рожают. А подставить меня, если вообще кого-то надо подставлять… Эта хитрожопая интриганка вполне могла придумать нечто запутанное, в чем сам черт не разберет. А в результате она и Лешка выйдут сухими из воды. От меня же можно спокойно избавиться. Я — не член семьи и не кровная родственница. Я просто мать Надеждиных внуков.

— Ты что, так и думаешь до конца жизни кропать свои книжонки? Кстати, одного моего слова будет достаточно, чтобы ты осталась без этой работы.

Подобного я стерпеть не могла и обозвала тетку старой сукой, готовой манипулировать чужими жизнями ради своих корыстных интересов. Она восприняла мой выпад в порядке вещей, сгребла баксы с кухонного стола, сказала, что разрешает мне подумать до конца лета, встала, крикнула Николая, ласково поцеловала Катьку в щеку и удалилась.

— Мама, чего она от нас хотела? — примчалась на кухню дочь после того, как закрыла за бабушкой дверь.

Я не знала, что ответить.

— Мама! — она дернула меня за рукав халата.

Я пожала плечами. Дочь подумала немного и вдруг заявила, что бабушка стала какая-то ненастоящая, а раньше была другая. Я только молча смотрела на Катьку, раскрыв рот.

Глава 5

На следующий день мы встали поздно, лениво позавтракали, сходили в магазин, чтобы на даче были необходимые продукты (конечно, и в поселке все можно купить, но там дороже), забрали кое-что из вкусностей, оставленных позавчера Лешкой, и отбыли в направлении дачи.

Поскольку мы ехали не утром и не вечером, весь народ, собирающийся за город, или уже загорал на заливе, или еще работал, так что на шоссе было относительно пустынно. Стояла жара, и мы с Катькой мечтали поскорее оказаться на пляже. Я решила, что мы даже искупаемся по пути. Дочь заметила, что мы же знаем место, где обычно проводит время наша семья, значит, можем к ним присоединиться: они наверняка еще не ушли с пляжа. Я согласилась. Но нашим планам было не суждено сбыться: спустило колесо. Пришлось притормозить у обочины и вылезти из машины. Пока я осматривала причиненный моей развалюхе ущерб, Катька отбежала назад и вскоре вернулась с парой больших гвоздей, продемонстрировав их мне.

— Их там кто-то рассыпал, — Катька кивнула назад. — Рассыпали и не убрали. Нехорошо. — Она здорово копировала интонации моего отца.

Запаска у меня имелась, только я не очень представляла, как буду менять колесо без чьей-либо помощи. И как назло — ни одной машины. Да и рассчитывать на помощь женщине с ребенком особо не приходилось, тем более от владельцев роскошных иномарок, гоняющих на диких скоростях по этому шоссе.

При помощи Катьки я, утирая пот со лба, начала незнакомую мне процедуру: заменять колеса мне никогда не доводилось, да и, признаться, они у меня еще никогда не спускали. Под машиной отец и свекор лежали на пару, так что «запорыш» бегал уже много лет, причем довольно исправно. Все мои предыдущие поломки случались в городе, и мне удавалось позвонить и вызвать одного из дедушек. Сейчас же на пустынном шоссе, где с двух сторон лес, звонить было неоткуда. Сотовым телефоном я пока не обзавелась — зачем? Я же в основном провожу свое время дома — работаю на издателей и семью. Кому мне звонить по сотовому? А мне все звонят на домашний. Да и куда сейчас звонить — на пляж? На даче, кстати, телефон тоже отсутствовал, и при необходимости мои домочадцы звонят мне из автомата, установленного в поселке.

Минуты через три моих мучений (за это время мимо пронеслось пять машин, даже не сбавивших скорость) вдали, на пригорке, с той стороны, откуда приехали мы, появился огромный черный джип. Мне даже в голову не пришло, что его владелец обратит внимание на «запорожец». Однако джип остановился, и из него выскочили двое мужчин лет тридцати восточной наружности — загорелые, мускулистые. «Красивые парни», — отметила я про себя.

— Помочь? — улыбнулся один.

— Если можно, — пролепетала я и вспомнила, что сегодня поленилась навести должный марафет, только глаза подвела.

Парни были в летних брюках и футболках. Я — в простом платье, которое сшила сама по выкройке из «Бурды». Я знала, что оно мне идет — как и вообще голубой цвет. Да и с фигурой у меня полный порядок: не смотря на двух детей мне удалось сохранить стройность. Конечно, не помешала бы пластическая операция груди, но… И с лицом, конечно, надо что-то сделать, Надежда Георгиевна права, а я с утра поленилась. И вообще ленюсь.

Ветерок трепал подол платья, открывая мои стройные длинные ноги. Пожалуй, из-за фигуры не стоит беспокоиться, думала я, глядя, как парни ловко управляются с колесом, а в парикмахерскую давно пора сходить. И на этих выходных нужно хорошо позагорать. Загорелая блондинка — это здорово. И обязательно всегда выходить из дома накрашенной. А мальчики-то хороши… В особенности один… Дура! — одернула я себя. — Прекрати витать в облаках! Тебе сколько лет?! И зачем ты им сдалась?.. Скажи спасибо, что колесо поменяют.

Катька скакала вокруг мужчин, они с ней шутили, потом дочь изъявила желание поучаствовать в процессе замены колеса, и ей даже дали подержаться за гаечный ключ или как там он называется, затем она попросила разрешения посидеть в джипе. Выскочив оттуда Катька потребовала воды, и старший из мужчин сказал, что у них в баре есть холодненькое. Один наш спаситель остался докручивать болты, второй на пару с Катькой опять пошел к машине, они позвали меня, и я увидела, что в джипе сзади в самом деле имеется мини-бар, где представлены не только прохладительные напитки.

— Катя, только очень холодное нельзя! — напомнила я. — А то горло заболит, и будешь в жару с температурой валяться.

Незнакомец и тут нашелся, открыв две бутылки Катькиной любимой «Фанты» — ледяную и теплую, стоявшую просто так (и подобный запас имелся), потом, смешивая теплую и холодную жидкости, наполнил пластиковые стаканчики и предложил тост:

— За знакомство! С дочкой мы уже познакомились, а как зовут маму?

— Ольга Викторовна, — встряла Катька, не дав мне молвить ни слова.

— Просто Ольга, — почему-то покраснела я.

Одного из спасителей звали Камилем. Второй продолжал проводить какие-то манипуляции с моим «запорожцем» и к нам не присоединялся. Камиль налил нам еще «Фанты», потом у него в баре (то есть морозилке) нашлось мороженое, которое мы все дружно съели (каждый по сахарной трубочке, которые так любит Катька). После этого угощения дочь, можно сказать, влюбилась в Камиля.

Я понимала, что у этих молодых людей есть и более важные дела, чем замена колеса «Запорожца», принадлежавшего женщине за тридцать с десятилетней дочерью. Хотя мы с ними, наверное, почти ровесники, вдруг подумала я, но я уже не чувствую себя молодой. Да и была ли у меня молодость? Вдруг стало очень грустно. Вот этот Камиль сейчас уедет, и я его больше никогда не увижу. Да и зачем я ему? У него, наверное, женщин…

Может, в самом деле принять предложение Надежды Георгиевны? Ведь если я стану одним из руководителей нефтяной компании «Алойл», и все в городе будут знать, что именно мои дети являются ее наследниками… Тогда внимание мужчин мне обеспечено. С какими целями — другой вопрос. Но, по крайней мере, жалость я не буду вызывать ни у кого. И иномарку хохляцкого производства поменяю на другую, достойную такой женщины, как я.

Другое дело — входить в руководство нефтяной компании опасно для жизни. И я понятия не имею о Надеждиных истинных намерениях.

И все-таки в начале недели я обязательно приведу себя в… презентабельный для любого мужского общества вид.

Наконец колесо было заменено (хотя процедура, по-моему, отняла гораздо больше времени, чем на нее должно уходить), приятель Камиля подошел к нам, но не представился, я искрение поблагодарила мужчин, мы расселись по нашим машинам, и джип унесся вперед. Но его номер я запомнила.

Глава 6

Все выходные я усиленно загорала, заявляя дедушкам и детям, что в последнее время страшно устала и перенервничала. Дедушки дружно кивали головами, соглашаясь, что мне нужно отдохнуть и я слишком много работаю, вечером наливали мне стакан, утверждая, что это лучшее средство для снятия стресса.

Услышав про Надеждино предложение, оба заявили, что я правильно сделала, отказавшись. Свекор хорошо прошелся по бывшей женушке, наверное, в эти минуты Надежде Георгиевне здорово икалось. Более того, оба деда обещали поговорить со «старой партийной сукой» — они всегда именовали так свою ровесницу, хотя сейчас она выглядела лет на двадцать моложе обоих стариков.

Вечером в воскресенье я поехала назад в город, в понедельник утром первым делом отправилась в парикмахерскую, где мне сделали стильную стрижку и перекрасили грязно-белые волосы в цвет спелой пшеницы, который на мне смотрелся естественно и прекрасно сочетался с полученным в выходные дни загаром. Остатки гонорара за «Розовые страсти», на которые планировала купить себе новые зимние сапоги (о, эта постоянная тоска постсоветских женщин о «новых зимних сапогах»!), я потратила на лучшую французскую косметику. Ладно, на сапоги еще заработаю. Я как раз писала в эти дни продолжение, и материала было в достатке. Перед тем, как взяться за первый роман на лесбийскую тему, я поместила в Интернете объявление: «Девушка ищет опытную наставницу». Мне пришло более пятидесяти откликов! Откровенно признаться, не ожидала. Я стала переписываться с двумя дамами, так как они писали без орфографических и грамматических ошибок, представившись им молоденькой девушкой, которая почувствовала в себе определенные наклонности и хотела бы побольше узнать, как и что происходит. Я в самом деле о многом даже не догадывалась… Что с меня взять? Родилась в те годы, когда у нас в стране секса еще не было, а уж истинного значения голубого и розового цветов точно никто не знал.

После выхода романа я получила несколько десятков писем от лесбиянок (они приходили на адрес издательства), авторы которых утверждали, что Эросмани (мой творческий псевдоним) очень хорошо понимает суть вопроса и интересовались моей истинной ориентацией. Если прочитать все написанные мною книги, то этот вопрос должен возникнуть у любого читателя: по заказу издательства в чем я только ни изощрялась… Но лесбийский роман получил наибольшее количество откликов и продавался самым большим тиражом (возможно, и мужчины захотели узнать побольше), поэтому мне заказали продолжение. Для образа главной героини я позаимствовала кое-какие черты у Надежды Георгиевны, а также у директрисы школы, где работала после окончания университета, не позабыв и преподавательницу истории КПСС, мучившую нас полтора года, заставляя зубрить решения съездов ныне почившей партии.

Вечером я не удержалась и решила опробовать на себе новую косметику, чтобы посмотреть, какой эффект может получиться. Вообще-то на следующий день я планировала наведаться к Лешке в больницу, неплохо будет его удивить — может, быстрее пойдет на поправку. Если, конечно, не заработает себе сердечный приступ при виде нового имиджа бывшей жены.

В общем, конфетка, а не женщина. И почему я не выглядела так в пятницу? На глаза, изучавшие отражение в зеркале, невольно навернулись слезы. Но я быстро заставила себя успокоиться (еще не хватало красных глаз!) и подумала: а не отправиться ли мне подышать свежим воздухом? Просто так. Чтобы посмотреть на производимый эффект.

Интересно, а куда я могу пойти? И куда я могу пойти одна? В кафе? Но денег осталось только на еду и на бензин. Просто пройтись по улице? Но в тридцать три и для матери двоих детей это более, чем странно. Позвонить кому-то из подружек? Но они при виде меня, наверное, испытают не самые лучшие чувства, что будет неприятно и мне, и им самим.

Я опять с грустью посмотрела на свое отражение в зеркале. Вот теперь я себе нравилась. Еще бы заменить этот легкий летний халатик на что-нибудь шелковое, приятно ласкающее тело… Нижнее белье надо купить какое-нибудь сексуальное — я недавно в одном магазине такое видела!.. На самом деле я ведь в последнее время по салонам дамского белья ходила лишь с одной целью — сбора материала для своих опусов. Однажды даже в секс-шоп отправилась в сопровождении свекра (одна не решилась) — с той же целью. Свекор тогда очень сокрушался, что ничего подобного в годы его молодости не продавалось и даже не изготовлялось народными умельцами. Советскому человеку, строителю коммунизма, такие «игрушки» не требовались. Вдоволь налюбовавшись, свекор подал мне несколько забавных идей для следующего шедевра. Самой мне они, признаться, в голову бы не пришли.

В секс-шопе мы со свекром с большим интересом узнали, что в России фаллоимитаторы производят только в нашем родном Санкт-Петербурге и Казани (в смысле официально, с сертификатом и по лицензии), восемьдесят же процентов подобных изделий, продающихся в России, — импортного производства. Разница в цене значительная, тем более что импортные сделаны гораздо качественнее и из современных материалов, наши же шлепают искусственные члены из медицинской резины и геля. Из чего делаются подпольные, знают только одни производители.

— Гордись, — сказал свекор сидя вечером на кухне и запивая неизгладимое впечатление от секс-шопа, — живешь в одном из двух российских городов, производящих фаллоимитаторы. Обязательно отметь это в следующем романе.

Я тут же стала прикидывать, как моя героиня из патриотических соображений будет использовать только отечественные искусственные фаллосы, причем произведенные в родном городе. А не срубить ли мне денежку с производителей за рекламу их продукции?

— Как сказала бы наша партийная сука, — невозмутимо продолжал дедушка Вова, — и здесь мы Москву переплюнули.

Свекровь столицу ненавидит с советских времен (как ленинградскому партработнику, ей пришлось натерпеться от столичных начальников и проверяющих), свекор в Москву не любил ездить даже пить водку за казенный счет в годы своей работы на государство. А я разделила чувства родственников после того, как довелось столкнуться с московскими издателями. Так что наша семья в своем скверном отношении к столице едина.

Итак, надо пойти в магазин, чтобы купить белье. Хотя я, признаться, предпочитаю его полное отсутствие. Но мужчины любят что-то снимать с женского тела. Не хватит денег, так хотя бы сведений соберу — ведь магазины регулярно закупают новые модели. Надо же знать, что предпочтут мои героини в следующих романах.

Посмотрев на свое отражение в зеркале, я опять разревелась. В это мгновение раздался звонок в дверь.

Я застыла на месте. Потом взглянула на часы — восемь вечера. Кого могло принести? Опять Надежда Георгиевна? Не удосужилась даже по телефону предупредить. Но, с другой стороны, сейчас мой внешний вид гарантирует ей сердечный приступ. Но крайней мере, утрем ее партийный нос — то есть нефтяной. «Черная королева», тоже мне (ее так в одной газете обозвали, и ей очень понравилось). Я быстро поправила волосы, слезы высохли сами, тушь даже не размазалась (значит, в самом деле хорошая, не зря деньги отдала), улыбнулась своему отражению и двинулась к входной двери, в которую уже позвонили во второй раз. Я даже не стала смотреть в глазок.

Поэтому…

На пороге стоял Камиль, с которым мы познакомились на шоссе в пятницу. При виде меня у него на лице тоже изобразилось удивление, но он быстро взял себя в руки, широко улыбнулся и сказал, что я великолепно выгляжу.

— Спасибо, — мяукнула я и пригласила его пройти, думая о том, что квартиру-то я как раз и не успела убрать. Да и халатик надо было все-таки сменить, и белье надеть… Нет, то, что у меня имеется, лучше не надевать вообще!

Но Камилю было плевать на квартиру и халатик, он проследовал в комнату, где у меня живут дети с дедушкой, и расположился на дедушкином диване. Сама я занимаю маленькую комнату, где умещаются тахта, книжный шкаф, комод и письменный стол с компьютером и принтером. К себе я никого из родственников не поселяю еще из тех соображений, что работаю ночью, когда они все спят.

Но в комнате у нас отсутствует стол, а когда мы там едим перед телевизором, то расставляем тарелки и чашки на табуретках из кухни. А как же Камиль? Объяснить ему, что у меня даже нет складного столика и я всех подруг развлекаю на кухне?

Однако он быстро понял мое состояние и сумел сделать так, что я довольно быстро перестала испытывать смущение за свой непрезентабельный и более чем суровый быт. Он привез бутылку французского вина, печенье и конфеты. В результате мы устроились на дедушкином диване с двумя табуретками перед ним.

Прежде всего, меня, конечно, интересовало, откуда Камиль узнал мой адрес.

— А номер машины? — улыбнулся он.

— Вообще-то я езжу по доверенности: машина принадлежит свекру, который прописан совсем в другом месте. Хотя у нас одинаковые фамилии…

Камиль опять мгновенно прочувствовал ситуацию и с загадочным видом пояснил, что при желании и возможностях можно узнать все, что требуется, а у него было и то, и другое.

Однако мою душу продолжал грызть червь сомнения. Этот роскошный мужик видел меня всего один раз на шоссе, тогда я выглядела не так, как сейчас. А у этого Камиля явно есть деньги, плюс к ним внешность, подвешенный язык, молодость… С таким набором он не должен страдать от недостатка женского внимания. Зачем ему женщина с ребенком? Вернее с двумя детьми, что он тоже вполне мог выяснить. Да еще и русская женщина, он же — восточный мужчина… Причем красивый восточный мужчина… Я внутренне вздохнула.

С другой стороны, ведь не жениться же он на мне собрался? — одернула я себя. И почему я опять страдаю от комплекса неполноценности? Почему я не могла понравиться мужчине? Но только не этому мужчине, — говорил мне внутренний голос, который я не желала слушать. Правда, мне не удалось пообщаться с внутренним голосом, так как Камиль обнял меня и накрыл мои губы своими. Целуется он классно, Лешке вполне может дать фору, почему-то подумала я и тут же себя одернула: нашла время вспоминать бывшего! Но стоило Камилю начать расстегивать пуговицы на моем халатике, по ходу дела отмечая, что он обожает женщин, которые не носят нижнее белье (в отличие от Лешки, которому наоборот нравилось все снимать… Да что это я все время его вспоминаю?!), как в дверь опять позвонили. Я дернулась так, словно на меня вылили ушат холодной воды.

— Ждешь кого-то? — резко спросил Камиль. — Почему ты меня об этом не предупредила?

Я покачала головой.

Он же теперь совсем другими глазами рассматривал мой новый облик. А я проклинала того, кого принесло сегодня вечером без приглашения.

— Я ни с кем не договаривалась, — твердо сказала я, не желая, чтобы этот роскошный мужчина ушел. — Может, соседке что-нибудь понадобилось. Погоди, я сейчас.

Направляясь к входной двери, я успела бросить взгляд в зеркало, висевшее в коридорчике. Мое лицо раскраснелось и не только от вина, но взгляд изменился. Я больше не смотрела на мир, как больная лошадь или загнанная в угол мышь. Я была готова дать отпор любому незваному гостю.

И опять — неожиданный визитер — опер, допрашивавший меня после покушения на Лешку.

Увидев меня, он открыл рот, но, как и Камиль, быстро взял себя в руки и сказал, что я очень хорошо выгляжу.

— Спасибо, — буркнула я, размышляя, как бы побыстрее от него отделаться.

— Разрешите войти?

— А нельзя ли перенести нашу встречу на другой день? — исключительно вежливо поинтересовалась я и добавила: — У меня гости.

— Я звонил вам сегодня с самого утра, Ольга Викторовна, но вы не подходили к телефону. А у нас набралось немало вопросов.

Я не знала, что делать. Когда соседка со второго этажа ночью пыталась вызвать милицию, потому что пьяный муж грозился убить их с сыном и они сидели, запершись в одной из комнат — к счастью, той, где стоял телефон, ей ответили, что нет ни одной свободной машины и блюстители порядка приехать не могут. Или еще случай: бабка с пятого этажа, которой не спалось, услышала у себя за стенкой, как снявший квартиру парень насилует девчонку (что потом и подтвердилось), но ей тоже сказали, что в ближайшее время никто подъехать не может, так как все сотрудники разъехались по вызовам. И еще добавили, что все, кому не лень, почему-то ночью звонят в милицию. Нет чтобы спокойно спать и не тревожить других людей.

А когда не надо — доблестные органы тут как тут. Сами к тебе на порог заявляются.

— Я ненадолго, — изобразил улыбку удава опер. — Ваш мужчина выкурит две сигареты — и я уйду.

— Я не курю, — раздался у меня за спиной голос Камиля.

Опер вытянул шею, чтобы заглянуть через мое плечо.

— Кто это? — спросил Камиль.

— Из органов, — ответила я.

— Пусть проходит.

Я отступила в сторону, пропуская опера, а когда перевела взгляд на Камиля, с трудом сдержала возглас удивления. Он был обнажен до пояса, оставшись в одних брюках. На груди и на боку у него имелись два шрама — по этим местам кто-то прошелся ножичком. Но тело… Я с трудом смогла взять себя в руки и вернуться на грешную землю.

Удивление при виде Камиля, отобразившееся на лице опера, было, пожалуй, несравнимо с удивлением, которое он испытал при виде моего нового имиджа.

Между тем мой первый гость изображал собой радушие и проявлял восточное гостеприимство. Он сам проводил второго на кухню, принес табуретки из комнаты, поставил одну мне, уселся на другую.

— Вы не возражаете, если я поприсутствую при вашей беседе? — Камиль был само дружелюбие. — Кстати, нельзя ли взглянуть на ваше удостоверение?

Опер протянул его Камилю, и тот сверил фотографию с оригиналом Сидорова Андрея Геннадьевича. Потом вернул удостоверение хозяину и поинтересовался, в чем, собственно говоря, дело и чем объясняется такой поздний визит в квартиру его женщины.

Я потеряла дар речи.

Андрей Геннадьевич откашлялся.

— В прошлый четверг было совершено покушение на мужа Ольги Викторовны, — начал он сухим официальным тоном.

— У тебя есть муж?! — повернулся ко мне Камиль.

— Бывшего мужа. Бывшего, — тут же поправился опер, хотя, как мне показалось, он оговорился преднамеренно.

— Дальше, — приказал Камиль.

Я обратила внимание на то, что мой восточный гость говорит, в основном, приказным тоном и властно. У русских же все-таки имеется, пусть даже подсознательный, страх перед органами. Вот, например, мне нечего бояться этого Андрея Геннадьевича, я ни в чем не виновата, и знаю, что ему это известно, но тем не менее… Я не посмела бы с ним разговаривать так, как Камиль.

А товарища (господина?) Сидорова присутствие моего первого гостя явно смущало. Или беспокоило? Может, даже страшило? Поэтому он не задал тех вопросов, ради которых пришел ко мне домой — по крайней мере, так мне показалось. Он переливал из пустого в порожнее то, о чем мы уже говорили и в медицинском учреждении, и у него в кабинете. Я подыгрывала, не желая настраивать милицию против себя. И Андрей Геннадьевич явно это понял. На самом деле к моему подсознательному страху добавилась еще и жалость. Забитый совковый мужик, с самой заурядной внешностью, уже лысеющий, возможно, подкаблучник, с небольшой зарплатой и без каких-либо перспектив. Ведь я сама отношусь к той же части нашего общества, так сильно расслоившегося в последние годы… Как ему, наверное, сейчас неуютно: ведь напротив него сидит молодой красивый самец, у которого есть все…

— Ольга Викторовна, мне хотелось бы завтра пригласить вас к нам, — заявил Андрей Геннадьевич, закрывая папочку. — Будьте добры, подойдите, пожалуйста, часика в два.

— А разве вы сегодня не задали все вопросы? — удивленно посмотрел на опера Камиль. — По-моему, Ольга Викторовна вам все рассказала.

— Нужно будет сделать фоторобот. В квартире Ольги Викторовны это невозможно, как вы сами понимаете.

— Да, конечно, я приду, — пискнула я.

— Спасибо, — Сидоров поднялся из-за стола. — Значит, жду вас завтра в два.

Когда я закрывала за онером дверь, он обернулся, посмотрел мне прямо в глаза и покачал головой, но сказать ничего не решился: хотя Камиль и остался на кухне, он бы все услышал.

Я вернулась на кухню. Мой первый гость сидел, глядя в окно, погрузившись в глубокие размышления.

— Менты всегда весь кайф сломают, — наконец произнес он и повернулся ко мне. — Я сегодня не останусь у тебя.

Он сходил в комнату, оделся, целомудренно поцеловал меня в щечку и ушел.

Я не знала, радоваться мне или плакать, и не понимала, что чувствую — или не хотела понимать. Я один раз уже обожглась… И сколько мне было лет тогда? И сколько сейчас?! Я — взрослая женщина, мать двоих детей, но… Я стала вспоминать, как себя вела сегодня вечером. Что говорила, что позволила Камилю… В общем, занималась дурью, как какая-нибудь школьница. Боже, как я хочу ему отдаться…

Глава 7

Я долго не могла заснуть и лежала, глядя в потолок широко открытыми глазами. Что было нужно от меня Камилю? Такие парни, как он, могут позволить себе любых женщин, вот именно — любых. Но он пришел ко мне. Кто он? Зачем я ему нужна? А ведь нужна зачем-то… Если бы Лешка вдруг решил вернуться, я бы это еще могла понять: общее прошлое, общие дети, его отец относится ко мне, как к родной дочери, и даже Надежда Георгиевна меня приняла.

Я также могла бы понять интерес какого-нибудь мужчины среднего возраста и внешности на подержанных «Жигулях», если бы тот помог мне поменять колесо на пустынной загородной трассе. Андрея Геннадьевича, например. Кстати, а он с какой целью тут сегодня появлялся?

Но с другой стороны, ведь встреча с Камилем на шоссе была случайной. Не мог он ее подстроить, то есть подкинуть те гвозди, на которых я прокололась. Да и кто я такая, чтобы это все подстраивать? Зачем?! Неужели я в самом деле ему понравилась, как восточным мужчинам нравятся натуральные блондинки? Помню я свои шоп-туры в Турцию и отдых в Сухуми… Грузин или турок произносит «дэвушка» одинаково: утробно-урчаще, с причмокиванием, цоканьем и сопровождает раздеванием масляными глазами. Вот почему в Турции мне тут же захотелось научиться стрелять. В случае Камиля возникла диаметрально противоположная реакция — ему хотелось отдаться.

С этими мыслями и воспоминаниями я заснула.

Утром, планируя свой распорядок дня, я вспомнила про встречу с Андреем Геннадьевичем, назначенную на два часа, и решила, что сейчас в больницу к Лешке не успею, да и с утра в больнице должны быть процедуры. Поеду вечером после визита в милицию.

Поскольку холодильник еще не опустел, и в магазин мне не требовалось, а квартиру, как обычно, было убирать лень, я решила немного поработать над «Розовыми страстями — 2». Прочитав свою электронную почту, почерпнула немного новой информации по лесбийским утехам и состряпала на ее основе очередную главу.

В двенадцать тридцать компьютер выключила, быстро перекусила, затем занялась макияжем — не для Андрея Геннадьевича, для Лешки. Надо будет сразить бывшего наповал, разумеется, в переносном смысле. В прямом он и так валяется на больничной койке. А вдруг мой новый имидж поможет ему быстрее поправиться? Слышала я, что воля к жизни творит чудеса. Хотя в больнице, наверняка, найдется немало медсестер с нищенской зарплатой, готовых всячески способствовать процессу выздоровления нефтяного короля. Там, наверное, уже очередь. Еще лицо поцарапают, и волосы родные жалко, если вырвут. Зря я что ли новый имидж создавала? Может, в самом деле прихватить что-нибудь для самообороны? Вот только что?

Я стала вспоминать, чем в моих собственных романах героини сражаются за мужиков. Ногтями — раз, зубами — два, тарелки об головы соперниц разбивают — три, стреляют из пистолетов — четыре. Свои родные ногти и зубы было жалко, поэтому эти два варианта я отмела сразу же. Да и в процессе такой схватки сама вполне могу пострадать, как не имеющая достаточной практики. Тарелку с собой прихватить? Жалко тарелку, дети и так их постоянно бьют. И куда мне ее класть? В сумочку не поместится. Мешок взять? Так ведь каждый идиот будет спрашивать, чего это я с тарелкой разгуливаю, да и Лешка меня на смех поднимет. Умеет, сволочь, очень даже оскорбительно.

В общем, от тарелки пришлось тоже отказаться. Пистолета в доме не было, автомата тоже. Попросить у кого-нибудь? У сотрудников службы безопасности «Алойла» наверняка все это имеется. Надежде Георгиевне позвонить? Попросить выделить? Кстати, а почему бы и нет? Должны быть у меня средства самообороны? Ведь если на Лешку совершено покушение, значит…

Ничего это не значит, — сказала сама себе. Ты никому не нужна, Оля. И обойдешься без средств самообороны. И ни с кем за Лешку сражаться не будешь. Отдашь его без боя. В первую очередь потому, что тебе самой не нужен ни он, ни его деньги. И вообще ты предпочла бы его больше никогда в жизни не видеть. Как и его мамочку. А вот Камиля… Дура, его ты тоже возможно видела в последний раз. И вообще — хватит вести себя, как шестнадцатилетняя школьница!

* * *

Я вошла в уже знакомое мне здание, где работал Андрей Геннадьевич, без десяти два, припарковав «Запорожец» недалеко от входа. Двое курящих на улице милиционеров улыбнулись мне, показательно переведя взгляды с потрепанной машины на меня. Разумеется, моему новому имиджу, за исключением одежды, больше соответствовала бы «жирная» «БМВ» или хотя бы «ауди».

Кабинет Андрея Геннадьевича нашелся без труда. Из его обитателей присутствовали только двое, старший из них с очень серьезным выражением лица читал «Маньяка и принцессу», которую я прошлый раз видела на его захламленном столе. Я поинтересовалась, где Андрей Геннадьевич. Двое мужчин подняли на меня глаза, причем поклонник моего литературного таланта сделал это с большим трудом. Он уже прочел где-то половину книги, а насколько я помнила, там чуть ли не на каждой странице идут сцены изнасилований. Принцесса у меня участвует во всех оргиях — и в разных качествах. Ее саму вначале насилуют, а потом у нее крыша едет на этой почве, вот она и устраивает развлечения вместе с подданными. Потом влюбляется в маньяка, который над ней надругался в первой главе. В предпоследней король, отец принцессы, приговаривает его к смертной казни, а она в последней главе проникает к нему в камеру смертников в ночь перед казнью, и утром, когда за маньяком приходит стража, чтобы вести преступника на лобное место, они с принцессой не могут оторваться друг от друга. Стража подключается.

Я закончила роман многоточием — вдруг издатели возжелают продолжение, поэтому и не убила маньяка со всей определенностью. Пусть читатели сами решают, казнили его или нет. Кому как больше нравится. Замысел, кстати, принадлежал главному редактору. Он, оказывается, сам всю жизнь мечтал написать нечто подобное, но, как объяснил мне, все времени не хватает, поэтому решил подарить идею мне. Я пожала плечами и написала, так как давно уже научилась не удивляться идеям издателей, у них в головах часто живут тараканы каких-то странных пород. Кстати, в издательстве меня снабжают не только сюжетами из собственных голов, но и материалами в виде книжонок, изданных в Голландии на английском языке (особого знания языка не требуется). Главный редактор прикупил их там, гуляя под красными фонарями, и посоветовал мне туда отправиться, чтобы собрать материал для следующих шедевров. Я предложила издательству оплатить мне творческую командировку, и его пыл тут же угас. За свой счет гулять по злачным местам Амстердама, а также посещать фестивали геев и лесбиянок у меня не было ни малейшего желания.

— А вы, простите, кто? — спросил нечитающий мужчина.

Меня они не узнали, и дело было не в новом облике: у них тут, похоже, проходной двор.

— Андрей Геннадьевич приглашал меня на два часа, — пискнула я.

У меня поинтересовались, по какому делу. Я сказала, не упомянув вчерашний визит их коллеги ко мне домой.

— А… — протянул любитель изнасилований. Или ему исторический колорит понравился? — Так там все ясно, кажется.

— А он говорил, почему решил вас снова пригласить? — уточнил второй.

Я покачала головой, изобразив святую простоту.

— Дело будет передано другому сотруднику, — сказал любитель изнасилований (или истории). — Если потребуется, вас вызовут.

И оба мужчины, казалось, забыли о моем существовании. Мне их поведение показалось странным, отнюдь не из-за моего нового имиджа. Куда же подевался Андрей Геннадьевич? И почему дело передают кому-то другому? Я попрощалась с сотрудниками органов, они буркнули в ответ что-то неопределенное (я перевела бы это бурчание на русский язык, как «Нечего больше сюда ходить и отрывать занятых людей от важных дел»), один тут же погрузился в бумаги, второй — в «Маньяка и принцессу». Интересно все-таки, для себя читает или потому, что по работе требуется?

Выйдя на солнечный свет, я вспомнила, что у меня в сумочке лежит визитка Андрея Геннадьевича со всеми телефонами, включая домашний.

Визитку я нашла быстро: их у меня в сумочке не так много, а если быть абсолютно точной, так только одна — та, которая требовалась. Оглядевшись по сторонам, заметила телефон-автомат, направилась к нему, порадовалась, что он работает на жетонах, а не на карточках, извлекла из кошелька жетон, припасенный как раз для таких случаев, и набрала домашний номер Андрея Геннадьевича, нацарапанный корявым почерком.

Трубку сняла женщина. Она плакала. Я извинилась за беспокойство и попросила опера к телефону.

— Вы еще не знаете? — всхлипнула она. — Его сегодня утром сбила машина. Когда он вышел из дома.

— Он в больнице? — с надеждой в голосе спросила я.

— Нет. Он умер на месте.

Женщина повесила трубку, не сказав больше ни слова. Я тоже опустила трубку на рычаг и застыла в телефонной будке.

Случайность?

Что-то слишком много случайностей стало происходить в моей жизни в последнее время. Одну еще можно было допустить. Но несколько… Похоже на чей-то злой умысел. Вот только чей?

Посмотрев на часы, я решила прямо сейчас отправиться в больницу к Лешке, потом, наверное, остановлюсь у карьера, расположенного недалеко от моего дома, искупаюсь, куплю хлеба и поеду описывать розовые страсти. Чем скорее закончу, тем быстрее получу гонорар. Сапоги куплю, начну на шубу копить — тоже мечта всех женщин, и не обязательно постсоветских.

Затем издательство желает получить что-то на темы пионерских лагерей, студенческих стройотрядов, комсомольских слетов или чего-то в этом роде. Мои работодатели провели какое-то там исследование и пришли к выводу, что меня читает много людей советской закваски, которым подобная тематика навеет ностальгические воспоминания о том, «как молоды мы были». Легко! Тем более имеется свекор — ценнейший источник информации по данным вопросам. Он уже как-то поведал мне, что его первой женщиной была пионервожатая, причем потеря его девственности происходила в пионерской комнате под красным знаменем и портретом Владимира Ильича. В стройотряды и колхозы свекор тоже активно ездил. А отправка на комсомольские слеты у них называлась «поехать в группу здоровья». Это ведь факт, что профессиональное заболевание освобожденных комсомольских работников, впрочем, как и партийных, и профсоюзных — цирроз печени.

Вот я и опишу активную сексуальную жизнь будущего мужа партработницы. А не изобразить ли мне саму партработницу этаким синим чулком, засидевшейся в девках мымрой, на которой молодой красивый мужик женился только ради ленинградской прописки? Почему бы не сделать приятное свекру, не потешить его самолюбие? Надежда Георгиевна, конечно, на дыбы встанет, но я невинно похлопаю глазками. Тем более я на первой странице обычно предупреждаю, что все герои являются вымышленными и сходство в реальными лицами может оказаться лишь случайным. Именно так, случайно получилось. Мало ли что крутится у меня в подсознании…

С этими мыслями я села за руль «запора» и тронулась в сторону больницы. Ехать требовалось через весь город. Никаких фруктов я Лешке не покупала, Надежда Георгиевна своего единственного сыночка обеспечит во сто крат лучше бывшей жены, тем более, что экс-супруга ничем не удивишь, он давно всякой экзотикой обожрался, начав с дефицита в советские времена.

Глава 8

В больницу мне удалось пройти свободно, но сразу за дверью хозрасчетного отделения (Лешка, конечно, лежал на нем) сидела старая выдра, которой бы надзирательницей в тюрьме работать. Стоило только открыть дверь с матовым стеклом, как она выпрыгнула из-за стола и преградила мне путь.

— Куда? Все посещения только с пяти до семи.

Я была уверена, что именно в это отделение посетители ходят, когда хотят, в особенности Надежда Георгиевна. Или выдре надо дать пропуск в денежном эквиваленте?

— К мужу, — спокойно ответила я.

— Посещения с пяти часов. Приходите через час, — злобная тетка стояла на своем.

Тут на пол что-то шлепнулось, причем умудрилось отлететь в мою сторону. Как я поняла, выдра читала книгу, которую неудачно попыталась спрятать при моем появлении. Но теперь она валялась под столом, и я увидела до боли знакомую обложку в игривых розовых тонах…

В конце коридора показался мужчина в белом халате. Тетка решила приблизиться к книжке, чтобы задвинуть ее подальше под стол, но рядом с книжкой стояла я — которая сделала попытку ее поднять, чтобы вроде как помочь пожилой женщине. Я молодая, мне легче нагнуться. У вахтерши исказилось лицо. Мужчина приблизился.

— Вы к кому? — спросил он ласково, раздевая меня взглядом.

— К Багирову Алексею Владимировичу.

— Простите, а вы ему кем приходитесь? Вообще-то мы пускаем только родственников…

«И этот взятку хочет? Или меня?» Скорее, последнее — судя по масляному блеску его глаз.

— Жена, — сказала я и добавила: — Бывшая.

— Вадик, проводи женщину, — проворковала тетка совершенно другим тоном. — Мужчине плохо, ему любой визит будет в радость. А уж бывшая жена — это само собой разумеющееся. Мужчине будет так приятно!

Лицо Вадика исказилось, он подхватил меня под локоток и потащил в конец коридора, где имелся поворот налево.

— Я ее как-нибудь придушу, — выдохнул Вадик, когда мы оказались вне пределов слышимости выдры. — Если еще кто-нибудь из наших до меня не успеет.

Как я подумала, воспоминания о собственной бывшей жене у Вадика не связываются ни с чем приятным, и выдра это точно знает.

— А почему бы руководству не отправить ее на пенсию? — поинтересовалась я нейтральным тоном. — Она что, какой-нибудь заслуженный врач Советского Союза? И пока сама не уйдет, ее нельзя выпереть? Ведь это платное отделение, как я понимаю? Зарплата должна быть выше, чем в госмедицине, так что желающие нашлись бы. Или у вас такая проблема с кадрами?

— Она училась в училище вместе с нашей главной. Наша-то потом институт закончила и ординатуру, а эта так и осталась в санитарках. Вы правы: на это место с радостью пошел бы какой-нибудь студент. Я сам так подрабатывал, когда учился. Но наша главная ее держит из жалости.

Из жалости ли? После блужданий по Интернету и писем лесбиянок я уже сомневалась во всем.

В середине ответвления коридора имелся широкий отсек, где стояли два диванчика. На них восседало два молодца (по одному на каждом). При виде нас молодцы вскочили, а Вадик объявил, что к Багирову пожаловала супруга.

— Нет у него никакой супруги, — рявкнул один из парней.

— Бывшая, — пискнула я.

— Фамилия? — рявкнул второй молодец. Им бы обоим на плацу командовать.

— Багирова, — ответила я и извлекла из сумочки водительское удостоверение.

Вадик решил с нами распрощаться, у него явно имелись дела в больнице, а молодцы внимательно изучили предъявленный документ, потом один робко сказал, что у босса вроде бы в самом деле когда-то была жена, но старая дева.

— Как жена может быть старой девой? — невинно спросила я, прикидывая, как бы использовать этот момент в одном из будущих романов, назвав его, например, «Приключения старой девы». — Да и, по-моему, с Лешей остаться девой невозможно. Если вы его хоть немного знаете…

Парни кашлянули и меня еще раз оглядели.

— Да нет, босс говорил, что у него жена была крыса, — сказал второй. — По вы… — Мимикой он продемонстрировал, что придерживается обо мне диаметрально противоположного мнения.

— Не крыса, а мышь, — поправил друга первый.

— Мальчики, если не возражаете, давайте отложим обсуждение моей внешности и животных на следующий раз? — обворожительно улыбнулась я. — У меня еще сегодня много дел.

— Да-да, конечно, — кивнул первый. — Но мы должны его предупредить.

— Так предупреждайте.

Первый юркнул в палату, из которой в самое ближайшее время донесся Лешкин вопль:

— Зачем эту юродивую сюда принесло?

Искренне порадовавшись, что он пошел на поправку, я оттолкнула второго телохранителя, который, по-моему, только порадовался моему прикосновению, и вошла в палату.

— Ты это как меня описывал своим людям, крокодил недоделанный? — рявкнула я, метая взгляды-молнии на Лешку.

Если уж менять имидж — так кардинально и во всем, включая манеру поведения и общения. Хватит изображать из себя мышку. Тем более, если меня прочат в руководство нефтяной компании.

Раньше я всегда терпела Лешкины крики, неспособная на них достойно ответить, а теперь решила: надо и ему, и его мамочке отвечать тем же. Крик и битье посуды они поймут лучше, чем доводы разума, представленные спокойным тоном.

— Крыса, мышь, юродивая и еще старая дева? Мало тебе досталось, как я посмотрю. Но если я буду в тебя нож втыкать, работу доведу до конца. Не сомневайся! Читала я тут про одну американку. Знаешь, что она своему благоверному отхватила? Я ведь вполне могу пойти по ее стопам. Ты уверен, что у нас в России тебе твое мужское достоинство смогут пришить так же удачно? Это ведь сразу надо делать, не откладывая. В Америку не успеешь доехать. Иначе орган не заработает в твоем обычном режиме.

Как оказалось, Леша тоже читал про конфликт, случившийся в одной американской семье, и не хотел повторения подобного в своей, пусть и бывшей.

— Ну что ты, что ты, Оленька, — заблеял Лешка. — Я же знаю, что ты у меня красавица. Тебе очень идет новая стрижка. Ты с каждым годом становишься только симпатичнее. Если бы я с тобой познакомился сейчас, то никогда бы не развелся. Это я по молодости дурак был.

Телохранитель переминался в углу с ноги на ногу, исподлобья бросая взгляды то на босса, то на меня. Насколько мне было известно, манерой поведения я в эти минуты до боли напоминала Надежду Георгиевну, с которой парень явно был знаком не понаслышке. Более того, стиль поведения свекрови на Лешку всегда действовал магически. И в моем исполнении это подействовало. Он долго рассыпался в комплиментах, а потом проворковал:

— Оленька, посиди рядом со мной. Олег, дай ей стул! — рявкнул Лешка на телохранителя. Тот мгновенно повиновался. — А теперь вали отсюда!

Парень испарился.

Я села, закинула ногу на ногу, потом внимательно посмотрела на Лешку. Можно считать, что он уже пошел на поправку. Я представляю, какие тут были задействованы медицинские светила и средства…

— А ты в самом деле здорово выглядишь, — восхищенно сказал Лешка, еще раз внимательно оглядывая мою персону. — Это ты для меня, да?

— Нет, — отрезала я. — Для другого мужчины.

Лешкина челюсть поползла вниз.

— А ты что, думал, что я всю жизнь по тебе страдать буду? Ждать, когда вернешься в семью?

— Но мама же сказала…

Так что там вещала Надежда Георгиевна? Может, Лешка выдаст ее планы?

Оказывается, свекровь приводила в больницу нотариуса и заставила Лешку подписать завещание.

— Я и так собирался, если честно, — виновато посмотрел на меня бывший. — Но я хотел… А мама сказала, что я должен отписать половину ей, а половину — детям.

— А ты как хотел? — мне было просто любопытно.

— Отцу часть… Но если бы она узнала… Ты же в курсе, какого она мнения о бате. Ну и… ребятам. А мама сказала: ни в коем случае. Но ей-то зачем? Я же моложе. Оля, я не собираюсь умирать раньше нее! Оля, ведь ты же понимаешь, что компанией управляет она! Я же только бумажки подписываю, ну, сижу на совете директоров, на фуршеты хожу и презентации… С клиентами в банях парюсь. Но все решения принимает мама. Оля, как ты думаешь… — Лешка замолчал, а потом добавил шепотом, словно боялся, что подслушавшие его стены потом наябедничают на него Надежде Георгиевне: — Как ты думаешь, она что, задумала от меня избавиться?

Такое я представить не могла, потому что знала, Лешка — единственная Надеждина любовь, но он откровенно боялся матери и в этом сумел признаться только мне. Нефтяной король, называется. Видел бы его и слышал сейчас кто-то из его длинноногих любовниц и деловых партнеров. Кстати, при людях мамаша сына никогда не унижала. Наоборот, всячески подчеркивала его сильные стороны. А уж дома отрывалась — впрочем, как и на всех родственниках. И мы были, пожалуй, единственными, кто знал истинное Надеждино лицо…

— Оля, а мне можно изменить завещание?

— Конечно, — кивнула я. С каких это пор он со мной советуется? Или в самом деле больше не с кем?

— А ты можешь того нотариуса найти?

— У нас в городе не один нотариус. И ты имеешь право обратиться к любому. Более того, ты должен знать, что более позднее завещание отменяет предыдущее. Приглашай нотариуса хоть сегодня и составляй новое завещание.

Экс-супруг как-то сразу приободрился, пожал мою руку чуть повыше локтя, даже извинился, что потащил нас с Катькой в лабораторию, поинтересовался детьми (!!!), попросил к нему заглядывать, а потом…

— Ольга! — прошептал бывший. — Наклонись ко мне!

— Чего еще?

Лешка заявил, что скажет мне это только на ухо. Я склонилась к нему.

— Если со мной что-то случится, — прошептал он, — ну если эта мать в самом деле что-то задумала… У меня в комнате, у правого окна под половицей тайник. Там все на мать собрано. Ну если… Оля, если она меня убьет, обещай мне, что ты за меня отомстишь! И дашь делу ход, материалов хватит. — Лешка яростно сжал мне руку. — Обещай мне!

— Обещаю, — сказала я и машинально вытерла пот с Лешкиного лба.

Лоб был горячим: у бывшего явно держалась температура. А не в бреду ли он? — мелькнула мысль.

Через некоторое время я еще больше утвердилась в своем мнении: Лешка стал нести всякую ахинею, из которой можно было сделать вывод: мужик страдает манией преследования. Как выяснилось, он уже давно считал, что мать приставила к нему слежку. В это я вполне могла поверить, но придерживалась другого мнения: Надежда Георгиевна вполне могла сделать подобный шаг, чтобы просто знать, где и с кем сыночек. Ведь того вечно носило по всяким злачным местам, а в случае попадания в неприятное положение его следовало как можно быстрее вытаскивать. Вытаскивала всегда любимая мамочка. Да и вообще свекровь всегда любила быть в курсе всех дел, в особенности Лешкиных.

Лешка также заявил мне, что Надежда Георгиевна убила двух его любовниц, на которых он хотел жениться. Я, кстати, и в это могла поверить — но опять-таки считала, что ее единственному и любимому сыночку ничто не угрожает. Она скорее уничтожит все население земного шара — если это потребуется для спасения драгоценного Лешеньки.

Я постаралась успокоить бывшего, как могла. Он слезно умолял приезжать к нему почаще и не бросать его. Интересно, кто кого бросил? — хотелось спросить мне, но я сдержалась.

Я просидела у него часа полтора, если не два и пришла к однозначному выводу: Лешка чего-то сильно боится.

А меня он просто хочет иметь на своей стороне, пусть даже и не для того, чтобы выступать единым фронтом против его матери. Он хочет, чтобы я ему помогла, но пока боится сказать, в чем.

Интересно, а под половицей в его комнате в самом деле что-то имеется? Правда, в апартаменты матери и сына Багировых мне не проникнуть — меня до сих пор туда ни разу не приглашали.

Глава 9

Надо сказать, визит меня порядком утомил, к тому же я видела, что Леха устал и его клонит в сон. На лбу у него опять выступила испарина.

— Ты приедешь завтра? — с надеждой в голосе спросил бывший.

— Постараюсь, — ответила я. — Но ты же должен понимать, что мне работать надо и к детям на дачу ездить.

— Бросай работу.

— А жить нам на что?

Следующий поступок экс-супруга меня удивил еще больше: он попросил дать ему кейс, лежавший на столе. Я выполнила просьбу, Лешка открыл кодовый замок, извлек пачку пятидесятидолларовых купюр (я не видела, что находится в кейсе, так как бывший попросил меня отойти), закрыл его, попросил поставить назад, а мне протянул пачку. Она была не распечатана.

Такой щедрости я от него никак не ожидала. Это было совсем не в его стиле. Но Лешка быстро опустил меня с небес на землю.

— Оля, купи мне, пожалуйста, пистолет или… — он задумался. — Лучше всего «беретту», нашего добра не надо, ну если только «Стечкина». И глушилку.

— Глушитель в смысле?

— Нет, — Лешка поморщился. — Это прибор электронный, чтобы «жучков» глушить. Мы тут с тобой разговариваем, а нас кто-то записывает или просто слушает. Так вот, чтобы не записывал. Поняла?

— А где у нас это добро продают? — спросила я, ошалело держа в руках пачку пятидесятидолларовых купюр.

В это мгновение мы оба услышали в коридоре голос Надежды Георгиевны.

— Кто там у него?! — вопрошала свекровь.

Лешка резко дернулся и изменился в лице. Я мгновенно сунула баксы в сумку, порадовавшись, что она у меня такая вместительная, и пачка не будет выпирать. Проверять мою сумку свекровь не будет — до такого она не должна опуститься. Хотя Лешкины вещи, подозреваю, проверяет.

К появлению Надежды Георгиевны в палате мы уже вовсю изображали мило беседующих супругов, пусть и бывших.

При виде меня свекровь опешила, долго осматривала со всех сторон, потом кивнула, заметив, что я над собой хорошо поработала. Лешка тоже выдал пару дежурных комплиментов — после одобрения меня мамочкой.

— Я очень рада, что вы друг другу опять нравитесь, — заявила Надежда. — Вот Леша поправится, и снова распишитесь. Платье Оленьке закажем в Париже. Как и Кате. Думаю, что отметим на даче. На нашей. Я подготовлю список тех, кого обязательно нужно пригласить. В свадебное путешествие отправитесь на Карибы. Это престижно. Там есть курорты, где принимают только пары. Вот и съездите развеяться. Вернетесь — и за работу.

Лешка молчал. Я видела, что ему в самом деле нехорошо — не от перспективы новой женитьбы на моей персоне. Он ведь еще полностью не отошел от покушения, и не только физически.

— Я собираюсь замуж за другого человека, — заявила я ледяным тоном, обращаясь только к Надежде Георгиевне. — И вообще хватит лезть в мою жизнь и указывать мне, что и когда делать.

С этими словами я развернулась, намереваясь уйти. Надежда Георгиевна еще не пришла в себя. А вот Лешка отошел первым и крикнул мне в спину, что будет завтра меня ждать — с фруктами, которые он просил меня ему привезти.

— Я привезу тебе любые фрукты. А эта шалава пусть убирается. Ты достоин лучшего!

— Мама, не лезь в мою жизнь! — внезапно завопил Лешка так, что мы обе подпрыгнули. — Уходи! Уходите обе! Мне все надоело! И все надоели! Я болен! Мне плохо! Пошли вон!!!

Я выскользнула первой, предполагая, что свекровь все-таки останется, но она вылетела вслед за мной и резко схватила меня за руку.

— Чего ты добиваешься, сучка?

— Мечтаю, чтобы вы не мешали мне жить так, как я хочу.

— Слушай, ты… — открыла рот Надежда Георгиевна, потом заметила двух вытянувшихся молодцев и замолкла. Я знала, что она терпеть не может выносить сор из избы, то бишь демонстрировать подчиненным и прислуге, что происходит в семье. Кардинально изменив тон — услышав ее голос, можно было бы предположить, что я — самая любимая ее родственница, она предложила мне проехать к ней в гости, чтобы «все обсудить». В гости к свекрови ехать не хотелось, с другой стороны, страшно хотелось посмотреть их с Лешкой апартаменты, а также краешком глаза заглянуть в его комнату, где находится та самая половица, под которой скрыт тайник. Если он там есть, конечно. И чего там сыночек насобирал на мамочку?

В общем, я согласилась.

Вахтерша при входе в хозрасчетное отделение во весь рот улыбнулась Надежде Георгиевне, продемонстрировав железные зубы, свекровь даже потрепала ее по руке, я просто кивнула, выдра и мне улыбнулась, правда, немного уменьшила ширину растяжки губ.

На улице свекровь в «вольво» ждал верный Коля, несколько удивившийся нашему совместному появлению: мой «запорожец» был припаркован не прямо напротив входа в больницу, а за углом, поэтому Коля его не видел. В результате я поехала за Николаем и вскоре оказалась на Петроградской.

Дом Надежда Георгиевна выбрала старый, с толстыми стенами, но по двору темной зимней ночкой я бы пройти не решилась. Да и двор-то был не первый, а третий, после двух довольно низких арок. Когда мы проезжали под ними, «вольво» чуть не задевала стены, а мой «запорыш» проходил довольно свободно. Чуть позже Надежда Георгиевна пояснила мне, что из-за высоты арок (вернее, ее отсутствия) Лешенька не может купить себе так любимый российскими пацанами «джип широкий» (то есть «гранд чероки»).

Приходится бедному мальчику на «шестисотом» ездить, подумала я. Впрочем, как «мерс» проходит в эти арки по ширине тоже оставалось для меня тайной. Но и тут я получила ответ: телохранитель Дима — водитель-виртуоз, он в арку проходит, оставляя не больше сантиметра от стен с каждой стороны.

Итак, мы оказались в крохотном третьем дворике-колодце. Здания, его составлявшие, насчитывали четыре этажа. Во дворе не стояло ни одной скамейки, не росло ни деревца, ни кустика. Если солнечный свет и попадал в окна этих квартир, то в лучшем случае — в окна третьего и четвертого этажей. По-моему, до первого и второго ни одному лучу было не дотянуться.

— Мне здесь нравится, потому что тихо, — объявила свекровь, подхватывая меня во дворе, когда мы обе вылезли из машин.

Она также добавила, что никто посторонний сюда не суется, так как все окрестные жители уже знают, кто тут живет. Заметив мой вопросительный взгляд, она тут же пояснила, что все квартиры в домах, составлявших дворик, принадлежат ей и Лешеньке. Я чуть не присвистнула. Хотя чему тут было удивляться? Подобного следовало ожидать. Насколько я помнила, Надежда Георгиевна всегда ненавидела соседей — и по лестничной площадке, и по дому и со всеми ругалась — достаточно было самого незначительного повода. Конечно, следовало ожидать, что она выселит остальных жильцов. Но во сколько это обошлось?..

Надежда Георгиевна установила лифт в одном из подъездов (их тут насчитывалось три — во всех домах, кроме дома с аркой, в тот дом следовало входить из второго двора), чтобы «не утруждать каждый раз больные ноги». Насчет Надеждиных болезней я могла бы поспорить: по-моему, ее можно было пускать впереди паровоза или вставить в задницу пропеллер, который тут же начал бы крутиться. Если она чем и мучилась в последние годы, то только «болезнями удовольствия» — как и ее драгоценный сынок.

Хочу заметить, что внешне дома выглядели не очень презентабельно. Интересно, почему фасады не покрасили или хотя бы почистили — темные старые стены не очень подходили нефтяной королеве и ее сыночку. Или все-таки не хочет особо привлекать внимание?

Внутри здания, наоборот, был сделан очень дорогой ремонт. Я не знала названия использовавшихся материалов, которыми меня пыталась задавить Надежда Георгиевна. Свекровь тыкала то в стены, то в пол, то в потолок и поясняла, где брала кафель, светильники, паркет, лак и все прочее, что мне с гордостью демонстрировалось.

В жилых апартаментах все было еще круче. Стены украшали картины, в углах стояли статуи, с потолка свисал тяжеленный хрусталь. Не обошлось и без старинных икон, которые, правда, в интерьер не особо вписывались, а если вспомнить про Надеждино партийно-коммунистическое прошлое… Хотя сейчас появилось много нововерующих (именно нововерующих, а не новообращенных, потому что этих типов язык не поворачивается так назвать, хотя бы из уважения к тем, кто искренне принял веру) из рядов бывших партийных и комсомольских работников. Они активно крестятся перед камерами, батюшек на свои тусовки приглашают, даже постятся — или только говорят об этом. Будучи лично знакомой с Надеждой Георгиевной, я не верю ни одному слову всяких общественных и политических деятелей. Тем более, свекровь лично знала ряд нынешних демократов в партийно-советские времена и такое мне про них рассказывает… Я кое-что даже вставляю в свои опусы, изменив имена — в основном, когда речь идет об извращенцах.

Мебель была или из красного дерева, или из карельской березы, хорошо хоть стили в одной комнате не смешивались. Вазы поражали своим разнообразием, даже имелись китайские напольные, соседствовавшие с привезенными из каких-то экзотических стран. Я не говорю уже о подсвечниках, бра, столиках и стуликах с резными ножками, обитых шелком диванчиках и всем остальном.

Квартира мне показалась захламленной — пусть и очень дорогими вещами. Мы вчетвером (а часто и впятером, когда у нас живет бывший Надеждин муж) занимаем две небольшие комнатки, и я очень страдаю от отсутствия площади и ощущения простора. Но если у тебя есть возможность, то зачем ставить в каждый угол по статуе? Правда, я опять воздержалась от высказывания вслух своего мнения, так как его никто не спрашивал.

Мне хотелось увидеть Лешкину комнату и я спросила, где размещается бывший муж. Надежда Георгиевна выделила ему отдельную детскую?

Свекровь заявила, что должна еще показать мне свой «будуар» и отвела меня в комнату, где стены были обиты красным бархатом с золотыми нитями, а над кроватью (сексодром человека этак на четыре) висел красный балдахин; после чего мы снова вышли на лестничную площадку (Надежда жила на четвертом, последнем этаже, правда, имелся еще и чердак) и отправились в квартиру напротив: на площадке их было только две.

— Вот Лешенькина квартирка. Мальчик захотел жить отдельно. Но ты же понимаешь, Оля, что я не могу его отпустить далеко от себя? За ним же постоянно глаз да глаз нужен. А так и рядом, и отдельно.

В этой квартире я наконец-то насладилась ощущением простора. Может, он так сделал специально? Вот у матери показуха для многочисленных гостей (подозреваю, что и цена называется), как только что демонстрировалось мне, а здесь — пусто. Не совсем, конечно…

Из нескольких комнат бывшей коммуналки был сделан… танцевальный зал, как выразилась Надежда Георгиевна. Выяснилась интересная деталь: оказывается, бывший на заре туманной юности занимался бальными танцами (о чем со мной никогда не обмолвился ни словом, видимо, не хотелось слушать мои комментарии — я бы не смогла сдержаться) и когда заимел отдельную квартиру, оборудовал этот зал, где они с мамочкой принимают гостей.

— Мы тут фуршеты устраиваем, столы ставим вдоль стен… А потом у нас танцы. Фирменная черта наших с Лешей приемов. Когда к нам идут, все знают: будут танцы. У других — просто нажираются, ну или в баню ходят париться, а у нас кое-что оригинальное. Как в старину.

В квартире Лешки также имелась спальня с огромным сексодромом (превышающим Надеждин раза в полтора), комната для гостей, где он, по всей вероятности, оставлял спать друзей (то есть одного друга с подругой, если тут, конечно, не устраивались групповухи, чего вполне можно было ожидать), и огромная гардеробная. Невольно вспомнилась выставка платьев Екатерины Великой, на которой я в свое время была в Эрмитаже. Думаю, что все ее платья успешно уместились бы в этих шкафах и в них еще осталось бы свободное место.

Но меня больше интересовало, в какой именно комнате Лешка сделал тайник: в спальне или здесь? Пол везде был паркетный. Я называла бы «своей» комнатой именно спальню, а что имел в виду бывший муж…

Удивило отсутствие прислуги. Я задала Надежде Георгиевне соответствующий вопрос.

— Они приучены не попадаться мне на глаза, — заявила свекровь. — Приходят только по зову. Когда ты сюда переедешь, у тебя будет личная горничная.

— Я не собираюсь сюда переезжать, — рявкнула я, не в силах сдержаться.

— Посмотрим.

Голос у нее был спокойный и уверенный.

Затем она предложила мне спуститься этажом ниже, и мы оказались в квартире, расположенной строго под Надеждиной. Эта была оборудована под офис. Все, мимо кого мы проходили, вежливо с нами здоровались и тут же возвращались к своим делам. Свекровь пояснила мне, что часть сотрудников компании работает в этих домах, часть — в главном офисе. Самые доверенные занимают третий этаж, чуть менее — второй. Хотя, вообще-то, именно это место и является главным… Там — показуха, здесь — основная работа. Прислуга и охрана располагаются на первом этаже, там же готовят еду.

— А где работает Леша? — уточнила я.

— На Неве, — сообщила Надежда Георгиевна, добавив, что намерена и меня посадить в том здании — особнячке, окна которого выходят на главную питерскую водную магистраль. Особнячок старинный, более чем презентабельный: лепной потолок, ангелочки, статуи, в общем — все, что нужно для поддержания соответствующего имиджа нефтяной компании.

Хочу отметить, что офисы в домах, принадлежащих Надежде Георгиевне, совсем не впечатляли. Если в свою и Лешкину квартиры она вбухала немалые средства, то на кабинеты персоналу поскупилась. Конечно, никаких протечек не было и паркет под ногами не трещал и не скрипел, обои не пузырились, но… Я приняла бы этот офис за какую-нибудь заштатную торгово-закупочную контору, если бы не знала, кому он принадлежит.

— А вы сами здесь работаете? — уточнила я.

— Конечно, — как само собой разумеющееся заявила свекровь. — Я же сказала тебе, что здесь — работа, там — показуха.

Теперь понятно, зачем тебе я. Вот только что ты намерена показывать? И кому? И что тебе на самом деле от меня надо?!

Секретаршей у Надежды Георгиевны оказалась сухая вобла неопределенного возраста, к которой, правда, свекровь относилась очень уважительно, что ей было несвойственно. Может, на самом деле хорошо выполняет свои обязанности? Или так предана Надежде? Редкостная стерва, собирающая сплетни на всех сотрудников и доносящая их начальнице?

Вобла принесла нам кофе, на вопрос, кто звонил, четко, с ничего не выражающим лицом, по-военному отчиталась. Ни одного лишнего слова, все по теме. Надо отдать ей должное, дело она свое знала, что было заметно даже мне.

— Куда меня на пятницу приглашают? — уточнила свекровь, выслушав отчет.

— Презентация в выставочном комплексе, — отчеканила секретарша. — Автомобильный концерн проводит. Приглашают представителей всех нефтяных компаний, членов городского правительства, депутатов Законодательного собрания, журналистов. В приглашение фамилии не внесены. Оно на двух человек из нашей компании. Его следует предъявлять при входе.

Надежда Георгиевна задумалась на мгновение, потом приказала принести приглашение, всучила его мне, извлекла из верхнего ящика стола две тысячи долларов, которые мне уже однажды предлагала, а также пачку визиток с логотипом «Алойла». С большим удивлением для себя я увидела на них собственное имя. Там также значились номера телефонов, номер факса и электронной почты (не тот, которым я пользуюсь для связи с лесбиянками). К своему удивлению, я оказалась «коммерческим директором „Алойла“».

— Пойдешь на презентацию, — безапелляционно заявила Надежда. — Потусуешься, с народом познакомишься. Надо тебя в люди выводить.

Я уже хотела ляпнуть, что никуда не пойду, но хитрая тетка добавила с видом змеи-искусительницы:

— Неужели за две тысячи баксов не сходишь, Оленька? Тебе, конечно, нужно будет купить себе хорошенький деловой костюмчик… Я тебе уже давала адрес, где его тебе подберут. За такие бабки можно и наведаться, не так ли? Ты подумай, сколько тебе надо написать, чтобы их заработать?

Я плевок проглотила, подумав, что за такие деньги ничего не теряю, надо воспринимать это как хорошо оплачиваемую разовую работу. Доллары аккуратно легли рядом с Лешкиными, там же пристроились и визитки. — Меня будет кто-нибудь сопровождать?

— Будет. Толик.

Свекровь нажала на какую-то кнопку, включила громкую связь и приказала таинственному Толику немедленно у нее нарисоваться. Секунд через двадцать в кабинет вошел мужчина — весь какой-то прилизанный, с зачесанными назад волосами, худой и высокий. Глаза у него были бесцветными и ничего не выражали. Мне он сразу не понравился. Возраст его я тоже определить не смогла: где-то между двадцатью пятью и тридцатью пятью. Хотя могла и ошибиться, причем в любую сторону.

Надежда Георгиевна предложила нам познакомиться, представив меня своей невесткой и новым коммерческим директором компании. Про Толика было заявлено, как о референте Надежды Георгиевны. Я, кстати, до сих пор не знала, какую должность в «Алойле» придумала себе свекровь и придумала ли вообще. Серый кардинал со своим собственным штатом, не иначе. Надежду Георгиевну всегда интересовала власть, ну и деньги, пожалуй, тоже. Но власть шла первым номером.

— Толик подхватит тебя у какой-нибудь станции метро. Договоритесь сами. На презентации будет алкоголь, так что давай без машины. И нечего на твоей иномарке светиться, — тут свекровь презрительно хмыкнула, — а Толик поедет на машине компании. Водитель вас потом развезет по домам. Толик, покажешь Оленьке всех, кого нужно.

Референт подобострастно кивнул.

— А ты, Оля, будь со всеми мила и приветлива, но поводов для более тесного знакомства не давай. У тебя с той кодлой могут быть только деловые отношения. Домой тебе повезет мой шофер. Ясно?

Толик опять кивнул, я сказала одно слово: «Примерно». Надежда на меня никак не отреагировала, Толика отпустила после того, как он пообещал даже заехать за мной домой, что свекровь одобрила.

Она внимательно посмотрела на меня:

— Оля, я возлагаю на тебя большие надежды.

В это мгновение зазвонил один из телефонов на столе. Свекровь выслушала, что ей сказали (я не смогла уловить ни слова), кивнула, повесила трубку, после чего отпустила меня с миром.

Мне было непонятно, зачем меня сегодня сюда приглашали. Хотели завлечь богатством? Танцевальным залом? Немыслимым количеством Лешкиных костюмов? Неужели Надежда не понимает, что я за ее сына замуж снова не пойду ни за какие деньги? Пусть хоть весь Петроградский район или даже Питер скупит с потрохами.

Но все равно было любопытно: что все-таки она задумала?

Глава 10

Меня никто не задержал при выходе, и я беспрепятственно оказалась во дворе в тот момент, когда туда въезжал серебристый «мерседес». Водитель явно планировал припарковаться там, где сейчас стоял мой «запорожец», но при виде «последней мести Хрущева» впал в состояние прострации и чуть не врезался в «коммерческого директора, Алойла“». Я едва успела отпрыгнуть в сторону, равновесия не удержала и шлепнулась на асфальт. Тут моя сумочка раскрылась, и из нее веером рассыпались стодолларовые купюры, выданные мне Надеждой Георгиевной и ничем не скрепленные. Лешкина пачка пятидесятидолларовых осталась лежать на прежнем месте.

Из машины тут же выпрыгнули два гоблина (один с водительского места, второй — с переднего места пассажира) и бросились ко мне. На одном из гоблинов очень странно смотрелись очки в тонкой золотой оправе, явно не соответствуя имиджу. Затем открылась задняя дверца, послышался голос: «Подождите-ка», и к ним присоединился — правда не так быстро — тучный мужчина со знакомой физиономией. Только в первый момент я никак не могла вспомнить, где видела его раньше.

Я попыталась подняться. Правую ногу, на которую я упала, здорово саднило, а одежда, как я догадывалась, пришла в непрезентабельный вид.

— Лежать! — рявкнул один из гоблинов и придавил мою левую ногу кроссовкой.

Я взвыла от боли. Второй уже наклонился над моей сумочкой.

— А ну оставь мои вещи в покое! — заорала я, нисколько не боясь: ведь за спиной Надежда Георгиевна и куча ее подчиненных. Разве они позволят кому-то надо мной измываться?

— Она украла деньги, — не обращая на меня внимания, сообщил гоблин в очках своему хозяину. — Э, да тут еще есть!

— Что же ты так нехорошо поступаешь, деточка? — проворковал толстый мужик, устремив похотливый взгляд на мои ноги, тем более, что верхняя их часть хорошо просматривалась под задравшейся юбкой. — Я знаю, что Надежда Георгиевна давно ищет воровку в своей компании. Вот ты и попалась, голубушка.

Мысли проносились у меня в голове с поразительной скоростью. Свекровь хотела меня подставить? И всучила мне меченые купюры? Но зачем? Чтобы таким образом держать меня в узде? Заставить сделать то, что ей нужно? А если меня сейчас доставят в милицию? Все сотрудники Надежды Георгиевны, не желающие лишаться хлебного места, или хотя бы вобла с Толиком подтвердят, что мне никаких денег не давали, а я могла их только свистнуть? Кто мне поверит? А у меня еще пачка пятидесятидолларовых от Лешки…

И кто такой этот мужик? С ним заранее достигнута какая-то договоренность? Если бы я сама увидела, как человек упал и у него из сумки посыпались баксы, я не стала бы орать ни про какое воровство. Мало ли кто какие деньги при себе носит…

Поскольку я лежала таким образом, что видела внутреннюю часть машины, на заднем сиденье мое внимание привлекла до боли знакомая пестрая обложка. Так как из Надеждиного здания мне на помощь никто не бежал, я вспомнила народную мудрость: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Конечно, сохранить чувство собственного достоинства в том положении, в котором я лежала, в особенности, придавливаемая ногой одного из гоблинов, было невозможно, но я постаралась.

— Я не обязана перед вами отчитываться, но раз уж так складывается ситуация… — начала я, глядя на толстяка снизу вверх.

— Ты мне зубы не заговаривай!

— Вы, как я вижу, поклонник моего таланта…

— Какого еще таланта?!

— Литературного, — ответила я невозмутимо. — Я — Эросмани. Как вам «Кобелиная похоть»? Я как раз сегодня получила гонорар за следующую вещь, правда, ориентированную на другую читательскую аудиторию. «Розовые страсти — 2». Вот оттуда и баксы, если вас это, конечно, касается. Вы, кстати, кто такой?

Толстяк опешил, гоблин даже снял ногу с моего тела и уставился на меня, выпучив глаза.

— А сюда я заезжала, чтобы подарить бывшему мужу авторский экземпляр очередного романа. Мы ведь с Лешей Багировым в свое время были женаты. У нас детей двое. Может, слышали?

Гоблин, державший в руках мою сумку, вновь сунул туда нос и нашел визитки. Совершенно обалдевший после знакомства с ними, он затем извлек мое водительское удостоверение и сообщил патрону:

— Багирова Ольга Викторовна. И фотка ее.

Два гоблина и их хозяин изобразили три вопросительных знака. Весьма колоритных, хочу отметить. Патрон пришел в чувство первым, даже сделал попытку помочь мне встать, но вместо этого не удержал равновесия и сам грохнулся на меня. Я дико взвыла, приняв на себя подобную тушу, а толстяк, по-моему, не особо расстроился, как раз наоборот. И дал волю рукам. Я разозлилась не на шутку — и выпустила коготки, проведя пятерней по щеке толстяка, в процессе высказав все, что о нем думаю. Толстяк заверещал, гоблины принялись его с меня стаскивать, я им помогала, пытаясь его столкнуть, но толстяк не желал отрываться от моего тела, несмотря на расцарапанную физиономию. По ходу дела я поработала над его второй щекой.

Наконец гоблины смогли поднять хозяина, я тоже вскочила, направилась к своей сумочке, которую один из телохранителей бросил на асфальт, собрала вновь рассыпавшиеся купюры, пересчитала их, убедилась, что гоблин себе ничего не прикарманил, достала из сумки ключи от машины и целенаправленно пошла к «запорожцу».

— Эросманя! — завопил мне вслед толстяк. — То есть Оля! Ольга Викторовна!

Я не поворачивалась.

— Олечка, я хочу пригласить вас поужинать, чтобы загладить свою вину! Олечка, вы согласитесь со мной покушать? Я знаю одно очень хорошее место. Я уверен: вам там понравится. И вы его потом в романе сможете описать. Как раз по вашей теме.

— Да пошел ты! — бросила я через плечо, села в «запорожец», но тут же поняла, что пока «мерс» не развернется, мне из двора не выехать.

Из дома так никто и не вышел. Что задумала эта старая партийная сука?

Я открыла дверцу рядом с водительским местом, высунулась и крикнула ближайшему гоблину, чтобы отогнал машину. Тот посмотрел на хозяина.

— А вот мы тебя и не выпустим! — сально заулыбался толстяк. — Только вместе со мной!

Его обезьяньи ужимки, видимо, следовало воспринимать, как кокетство, но меня они не впечатлили, а только разозлили. Я вспомнила, что у меня под передним креслом пассажира валяется большой гаечный ключ, который я туда положила, помня об истории на шоссе. Инструмент сейчас пришелся очень кстати.

Оставив сумку в машине и прихватив гаечный ключ (пистолет, на который Лешка выделил деньги, сейчас был бы еще более кстати), я вылезла из «запорожца» и сделала два шага в сторону «мерседеса». Гоблины почему-то сразу же догадались о моих намерениях.

— Сейчас! Сейчас!

Водитель плюхнулся за руль и в самом деле отогнал машину к дому. Толстяк все это время вопил, сотрясая воздух кулаками и угрозами в мой адрес и топая ногами.

И тут я наконец вспомнила. Это же депутат нашего законодательного собрания, Жириновский местного разлива. Во времена начала своей политической карьеры, которая совпала со временем появления «600 секунд», он не единожды был заснят Невзоровым с голой задницей в прямом и переносном смыслах. Однако, это не помешало непотопляемому господину продвигаться все выше и выше на политический Олимп, а возможно, даже и способствовало продвижению. На последних губернаторских выборах он даже баллотировался и на этот пост, только народ решил, что обойдется без такого губернатора. В народе также ходили слухи, что нечист на руку и при виде денег словно теряет рассудок. Взяв, отдать не может. Может, поэтому так и отреагировал на мои рассыпавшиеся баксы? Хотел сцапать?

Чтобы как-то прервать поток, лившийся из депутата (кто его только выбирал?! Или наличие электората толстяка свидетельствует о количестве сумасшедших в нашем городе?), я совершенно спокойным тоном поинтересовалась, как долго господин намерен производить шумовые эффекты, мешая горожанам спокойно жить и работать.

Депутат мне не ответил. Зато ответила непонятная волосатая личность, появившаяся во дворе, как джинн из бутылки.

— Смерть от молодой красивой женщины, — волосатик склонился над моей рукой с гаечным ключом и поцеловал ее. — Ну разве у вас не возникает желания его убить?

В первое мгновение я опешила, переключив свое внимание с депутата на волосатика, а потом поинтересовалась, кто он такой и откуда взялся. Волосатик взмахнул тонкой рукой и извлек из нагрудного кармана журналистское удостоверение. Я имела честь беседовать с представителем желтой прессы, а если быть абсолютно точной, то самого нашего известного еженедельника — «Городские скандалы и сплетни».

— Я хотел бы взять у вас интервью, уважаемая Олечка, — продолжал журналюга. — Или Эросмани?

— А у кого именно вы хотите взять интервью: у Ольги или у Эросмани? — прямо посмотрела я на волосатика.

Он задумался на мгновение и ответил:

— У Ольги. Я не думаю, что госпожа Эросмани будет так интересна нашим читателем. Да и, признаться откровенно, коллега по перу, наше издание очень уважает тайну псевдонима. А вы ее тщательно скрываете. Не совсем понятно, почему открыли ее этому… ну, вы понимаете кому.

Я улыбнулась.

— Так почему?

— Сразу ничего другого не пришло в голову. Но обычно я не представляюсь.

— Тайну псевдонима мы сохраним. Я даже сделаю ответный жест, чтобы показать дружественность намерений.

Передо мной стоял один из самых скандальных журналистов всех времен и народов Матвей Голопопов. В миру он, правда, был Александром Ивановым, как я успела прочитать в удостоверении.

Матвей Голопопов обожал демонстрировать народу голые задницы героев своих репортажей. Откуда он набирал столько информации, сказать не могу, однако его еженедельник выиграл все суды. А возбуждали иски против них чуть ли не каждую неделю — причем, после выхода статей Голопопова, обычно сопровождавшихся самыми скабрезными снимками. Но информация всегда была достоверной, и в судах всплывали дополнительные пикантные детали, которые редакция не ставила в первый номер. А потом выходило продолжение статей, где Матвей Голопопов в подробностях докладывал читателям о результатах судебных процессов и о том, что он вначале думал немного подретушировать образ политика, актера, модельера и прочих (думая в первую очередь о читателях, а не героях репортажей), но раз уж те оказались такими сутяжными типами, он не намерен скрывать от читающей публики ни одной детали. И не скрывал.

— Оля, может, мы с вами поговорим в другом месте? — спросил меня Александр, он же Матвей. — Вы меня подвезете?

Я кивнула, мы загрузились в машину и быстренько покинули двор. Обалдевший депутат и гоблины остались стоять рядом с «мерседесом».

— А вы не на машине? — уточнила я, выезжая на проспект.

— На машине, но я ее потом заберу.

— Куда вас везти? — спросила я.

— Куда угодно, — сказал Саша-Матвей. — Я просто хочу задать вам несколько вопросов. Может, выпьем где-нибудь кофе? Заверните вон там, — он показал рукой. — Свожу вас в один приятный бар.

Я припарковала «запорожец» и мы с Сашей-Матвеем спустились в тускло освещенный зальчик, где, как оказалось, его хорошо знали.

— Только кофе? — уточнил Саша-Матвей.

— Лучше чего-нибудь попрохладнее, — призналась я. — Апельсинового соку, например.

Он кивнул и вскоре вернулся к столику, взяв сок мне и пиво себе.

— Вы курите?

Я покачала головой.

— Не возражаете, если я?..

Я опять покачала головой и улыбнулась. Саша-Матвей производил на меня самое благоприятное впечатление, хотя типаж хиппи никогда не привлекал. У меня вообще было странное ощущение: мне казалось, что я общаюсь с очень порядочным человеком. Но если вспомнить, где он работает…

— Готов для начала ответить на ваши вопросы, Ольга, — журналист очень приятно улыбнулся.

— Что вы видели или слышали из случившегося во дворе?

— Все, — просто ответил Саша-Матвей. — Все заснято на пленку.

Я охнула.

— Успокойтесь, — он накрыл мою руку своей сухой ладонью. — Нас интересовали не вы, а Жирный. Ваши ножки, конечно, будут фигурировать в газете и производить впечатление на читателей, — он хитро улыбнулся, — и ваша ручка, царапающая Жирному физиономию… И его телохранитель, сующий свой рубильник в вашу сумку… Во всей красе покажем слугу народа с приближенными, у которых при виде денег, причем любых, сразу же срабатывает хватательный рефлекс. Народ любит видеть подтверждение своих подозрений. А что наш народ думает о своих слугах? Вот и получит очередное подтверждение. Читайте следующий выпуск, Оля.

— Обязательно, — ответила я, все-таки не стопроцентно поверившая, что мой светлый лик не появится в скандальной хронике.

Саша-Матвей, словно прочитав мои мысли, сообщил, что давно хотел со мной познакомиться. Его еженедельник и он сам не первый год интересуются Надеждой Георгиевной и компанией. Более того, ни одна из квартир в доме с аркой не принадлежит моей бывшей свекрови. Надежда Георгиевна скупила лишь три дома. В квартире над аркой постоянно дежурит кто-то из журналистов, естественно с фотоаппаратом и видеокамерой. Самого Сашу-Матвея вызвали, когда приехали мы со свекровью.

— Я не ожидал увидеть там вас, Ольга.

Я в свою очередь спросила, стоила ли покупка или аренда квартиры напротив дворика Багировых тех денег, которые пришлось потратить.

Саша-Матвей кивнул.

— Вы, наверное, читаете не все наши выпуски, — сказал он.

Я в самом деле читала не все, а только те, которые в дом приносил свекор.

— Один ваш бывший муж чего стоит, — продолжал журналист. — Он у нас фигурировал уже раз десять. Потом во дворик приезжают разнообразные гости. Ну, мы и стараемся по мере сил…

Я не могла понять, как моя свекровь все это допускает. Неужели она и ее служба безопасности не пронюхали, где у них разместились троянские кони? И как партнеры-герои скандальных публикаций не послали Надежду Георгиевну по известному русскому адресу?

— Мы же не сообщаем, что такой-то такой-то приезжал вести переговоры с уважаемой госпожой Багировой. Это никому не интересно. Интересно другое. Как бьют машины под этой чертовой аркой, как выскакивают из них с соответствующими выражениями лиц… Мы все это фотографируем и еще даем стенограммку, с купюрами, конечно. Даже в нашей газете не все можно напечатать из произносимого уважаемыми в городе людьми. Даем свои смешные комментарии. Например, высказываем предположение, что дядя поехал к юной леди, пока жена вела переговоры с банком о предоставлении кредита, торопился, чтобы успеть, врезался и вот… Так дядя даже доволен такому комментарию: с одной стороны, в глазах мужиков рейтинг повышается, с другой, в глазах жены невиновен, жене можно арку показать (если так не знает) и Надежду Георгиевну, которой принадлежат все квартиры в трех домах. Ехал на переговоры, а гады-журналюги отсебятину написали. Видишь, дорогая законная супруга, сколько у меня врагов. Никакой любовницы у меня нет и быть не может, поскольку думаю только о тебе, дорогая, и о нашем общем деле. И все довольны, включая читателей. — Саша-Матвей замолчал на мгновение, потом продолжил: — Людям интересно, как, например, двое высокопоставленных лиц пытаются разобраться, кому первому выезжать со двора, кто кому должен уступать дорогу… А танцульки у вашего бывшего! Он еще не переболел дискотеками. Любит их у себя устраивать. Мы и ставим оптику… Надежда Георгиевна про нас знает. Ее, кстати, мы не фотографируем. У нас нечто типа негласной договоренности. Ваша свекровь считает, что лучше мы, ловящие определенные кадры, чем другие. Других-то мы сами не пустим, и это ее очень устраивает. Она же понимает, что умному человеку, хорошо знакомому с раскладом сил и обстановкой в городе, этот двор дает представление о том, что делается в данный момент в Питере, и как определяется его политика. Можно за неделю не сделать ни одного снимка, но получить информацию, стоящую сотни тысяч долларов… Хотя у нас несколько другая специализация… Поэтому госпожа Багирова нас и терпит.

— И вам их предлагают? В смысле, сотни тысяч долларов?

— Регулярно, — с самым серьезным видом кивнул Саша-Матвей.

Я не стала спрашивать, берут ли журналисты эти взятки, но считала, что в большинстве случаев — нет. Иначе еженедельник просто перестал бы выходить. Или они работают на кого-то всемогущего? Если вникнуть в суть речи моего собеседника… С какой целью они все-таки купили или сняли там квартиру? Журналист намекал на… Или я стала слишком подозрительной?

Далее он сказал, что, узнав о моем существовании, удивлялся, как я попала в семью Багировых.

— Рассказать? — улыбнулась я.

— Нет, я все выяснил. Не знал только, что вы — Эросмани. Признаться, думал, что эти романы кропает мужчина. У вас скорее мужской стиль письма.

— Вы тоже читали? — удивилась я.

— Должен же я был ознакомиться. Кстати, а откуда у вас в сумке такие деньги? Я не верю, что ваша работа даже сейчас, при таких тиражах оплачивается подобным образом. Я ведь знаком с «кухней» не хуже вас.

— Надежда дала на одежку.

Саша-Матвей удивленно посмотрел на меня. Я сообщила про презентацию и даже показала приглашение.

— А… — протянул он. — Там от нас будет один паренек. Я не могу появиться. Не тот уровень мероприятия. — Он дотронулся до длинной пряди. — Если не возражаете, он вам представится… Обменяетесь информацией.

— Буду рада. Мне очень не хочется туда идти, — вдруг выпалила я. — А если там окажется хоть один нормальный человек…

— Серега абсолютно нормальный, — улыбнулся мой собеседник, потом неожиданно посерьезнел.

Он спросил, почему, по моему мнению, меня вдруг решили взять в компанию. Я не знала ответа на этот вопрос, более того, сказала, что не намерена работать в «Алойле», а идти на презентацию согласилась только из-за денег.

— Зря, — сказал журналист. — Эта змея ничего не делает просто так.

Тогда я спросила его мнение, почему моя бывшая свекровь так упорно пытается затащить меня в нефтяное стойло. Саша-Матвей пожал плечами и признался, что ни он сам, ни его друзья пока не могут разобраться в подводных течениях, вдруг появившихся в городе. Что-то готовится, но что — пока неясно.

— Передел нефтяного рынка?

Журналист пожал плечами и заметил, что тогда бы, наверное, просто пристрелили нескольких человек — и дело с концом. Я напомнила, что на моего экс-супруга было совершено покушение и он чудом остался жив.

— Ваш бывший муж не играет никакой роли в раскладе сил. Он — пешка. Всем заправляет его мать.

Но она ведь не может готовить меня в преемницы? — подумала я. Надежда в состоянии реально оценить способности человека, а на главу империи я никак не тяну — если быть откровенной с самой собой.

— Говорят, что у нас только два нефтяных концерна, играющих какую-то роль, — продолжала допытываться я. — «Алойл» и «Татанефть». Это между ними?

Саша-Матвей опять пожал плечами и высказал предположение, что на наш нефтяной рынок скорее всего пытается проникнуть некая третья сила, причем довольно мощная. Но каким образом — вот в чем вопрос.

— Поэтому мы и стараемся быть начеку, — улыбнулся он, пытаясь разрядить обстановку.

Меня же охватило еще большее беспокойство. Я спросила, может ли «Алойл» объединиться с «Татанефтью». Например, чтобы противостоять третьей силе.

— Никогда, — твердо ответил журналист.

— Почему?

— Ну, это долго объяснять… А если вкратце… Надежда Багирова и Мурат Хабибуллин, президент и владелец «Татанефти»… скажем так, не сошлись характерами. Лично я считаю, что они — равные по силе соперники. Они не в состоянии выжать друг друга с рынка, но могут наделать друг другу гадостей. Не очень крупных, но и не очень мелких. Но сейчас они вроде бы как-то урегулировали отношения. В городе не стреляют. Нет, стреляют конечно, но это не имеет отношение к нефтяному рынку.

Меня интересовало, стреляла ли в кого-то Надежда Георгиевна. Не сама, конечно. Нанимала ли она киллеров? Чисто женское любопытство не давало мне покоя.

— Вы в самом деле не знаете, Оля? — Саша-Матвей посмотрел на меня как-то странно.

Я покачала головой. И тут в низу живота возникло какое-то неприятное ощущение или предчувствие.

— Примерно полтора года назад был застрелен старший сын Мурата Хабибуллина. Убийц, конечно, не нашли. Но у знающих людей не осталось сомнений, кто был заказчиком этого убийства.

— Надежда?

Саша-Матвей кивнул. Добавил, что это, конечно, недоказуемо, но Мурат все понял и в тот раз решил ей уступить. Хотя он — не тот человек, который простит смерть сына. Опять же Восток, кровная месть и все такое прочее. С тех пор в городе наблюдалось затишье.

— Но это мог начать действовать Мурат? — не отставала я.

— Не думаю… Мне вообще непонятно! Я уже говорил вам сегодня, Ольга, что никто из моих коллег не разобрался в ситуации… Да, скорее всего, третья сила. И очень возможно, что эта сила купила Надежду с потрохами. Ну, или ей дали хорошие бабки, чтобы она убралась.

— Какие хорошие бабки? — воскликнула я. — Что в понимании Надежды «хорошие бабки»? Вы думаете, что говорите, Саша? Да она обеспечила себя на десять жизней вперед!

— Я не знаю, что думать, — ответил журналист совершенно серьезно. — В самом деле — не знаю. Хочу разобраться. И прошу вашей помощи, Ольга.

— Какой? — не понимала я.

Саша-Матвей вздохнул, потом сказал, что может обещать мне одно: помощь, если она мне потребуется. Он также даст мне совет, расскажет мне о людях, о которых я ничего не знаю. В свою очередь он просит информировать меня обо всем происходящем.

— Простите, Саша, но у меня двое детей, — наверное излишне резко сказала я. — На мне еще два старика — мой отец и свекор, который тоже фактически живет у меня. Я не могу рисковать собой.

— Но вам же все равно придется, — мой собеседник закурил новую сигарету и откинул назад свои длинные волосы. — Вас уже впутали в это дело — правда, не знаю, в какое. Багирова от вас не отстанет. И вы знаете, что она от вас не отстанет, а для того, чтобы защититься, защитить тех же детей, вам самой нужно знать, что от вас на самом деле хотят и что происходит. Вам так не кажется?

Я пожала плечами. Честно говоря, этот парень был прав. Но как я могу выяснить истинные цели свекрови? Их ведь не знает никто, кроме нее самой. Хотя можно попытать бывшего… В особенности, если он просил купить ему пистолет и глушилку.

Кстати, а не поинтересоваться ли мне у журналиста, где их взять? Он наверняка может посоветовать места. Да и мне самой кое-что стреляющее не помешает.

Я спросила. Саша-Матвей сначала обалдел. Потом уточнил:

— Вы в своем уме, Ольга? Вы хоть раз в жизни держали пистолет в руках?

Я покачала головой.

— Выкиньте эту идею из головы. И запомните: убить человека очень трудно. Очень.

Он глубоко затянулся, глядя в свое пиво. Интересно, мальчик, а тебе приходилось это делать? — подумала я, но ничего не спросила. Журналист тем временем добавил, что за хранение и ношение оружия у нас положен срок. Оружие надо регистрировать, но это не всегда возможно, нужны определенные связи и знакомства. У меня их точно нет. Просто пойти и купить пистолет в магазине для самообороны не получится.

— В нашем городе в наше время можно все, были бы деньги, — заметила я. — Разве эта идея не проходит красной нитью через все ваши статьи?

— Знаете, какая цель у нашего издания? — ответил он вопросом на вопрос. — Одна из целей? Показать, чем на самом деле занимаются сильные мира сего и что они из себя представляют. Я понимаю: им все равно ничего не будет. Но пусть над ними по крайней мере посмеются простые люди. Те, которых за хранение оружия скорее всего посадят. Те, которых посадят, если они украдут буханку хлеба в универсаме. А типы, подобные Жирному и вашей свекрови, воруют миллионами, нанимают киллеров, они растащили и распродали всю страну. А в результате? Срок? Хотя бы штраф? Нет! Счета в зарубежных банках, посты в правительстве и всяческие льготы. А их отношение к людям? Тем, за счет которых они фактически живут? Ко всем остальным? Вы сегодняшнюю встречу с Жирным вспомните! Как он себя с вами вел! И он, и его мерзавцы! С совершенно незнакомой молодой женщиной, но явно не из богатых. Для них это — в порядке вещей! Вы понимаете это? Он над вами просто хотел поизмываться! Просто так! Для собственного удовольствия! Ведь это же кошмар! — журналист тяжело вздохнул. — Мы хоть что-то делаем. Боремся, как можем. Но, к сожалению, управы на таких, как Жирный и иже с ним, нет… — Саша-Матвей замолчал и допил пиво.

— А вообще, Оля, поехали бы вы лучше на дачу к детям, — он поднял голову и посмотрел на меня. — Возьмите с собой компьютер, работайте там… И никуда не лезьте. Простите, что я вас попытался куда-то впутать. — Его шершавая ладонь вновь накрыла мою руку.

Я задумалась. Уехать и бросить все к чертовой матери? Но, с другой стороны, надо знать… Ведь мои дети — это еще и Лешкины дети, и Надеждины внуки, ее слабость, и если кто-то нацелился на багировский кусок пирога, то вполне может использовать для этой цели моих детей. А за детей я готова костьми лечь поперек порога, о чем и заявила Саше-Матвею.

— А вам есть куда их отправить? — спросил он. — Кроме дачи?

Я покачала головой. Родственников у нас нет нигде.

— Купите им путевку куда-нибудь. Им и дедам. На багировские деньги. Или еще попросите у них.

— Я подумаю, — сказала я. — Но на презентацию в пятницу мне, наверное, все равно придется пойти. Как раз, может, что-нибудь выясню. — Я грустно улыбнулась.

Саша-Матвей достал из кармана визитку с рабочими телефонами, добавил домашний и мобильный и протянул мне, сказав, что сотовый включен двадцать четыре часа в сутки и я могу ему звонить в любое время. У меня имелся только домашний телефон и журналист внес его в записную книжку.

— Позвоните после презентации, — попросил журналист. — Или я сам вам позвоню вечерком. Обменяемся мнениями о некоторых господах. Раз уж вы решили никуда не уезжать из города.

— Хорошо.

Я кивнула, а потом вдруг вспомнила, что меня уже несколько дней беспокоит один вопрос, а мой собеседник — единственный, кто может знать на него ответ. Может быть, ему известно, кто ездит на черном джипе «шевроле блейзер», номер Алл 79–63. Мне только известно, что хозяина или по крайней мере водителя зовут Камиль.

Выражение лица Саши-Матвея было достойно того, чтобы быть запечатлено на пленке и опубликовано в его же еженедельнике с подписью: «Матвей Голопопов удивляется».

— Вы и с ним знакомы? — спросил журналист, немного придя в себя.

— Да, он мне колесо на шоссе менял.

— Что?! — Саша-Матвей чуть не лишился чувств.

Я вкратце рассказала, как было дело — конечно, только на шоссе.

Мой новый приятель откинулся на спинку стула, потом резким движением отвел волосы назад и твердо сказал:

— Уезжайте немедленно. Немедленно, Ольга! Камиль Хабибуллин не меняет колес женщинам, даже таким красивым, как вы.

— Кто?

— Если мы говорим об одном человеке, то это — младший сын президента и владельца «Татанефти», единственный наследник империи. Вам понятно, о ком речь?

— Да, — прошептала я одними губами.

Глава 11

Вечером с дачи позвонили дети и дедушки и, захлебываясь от восторга (Катька с Витькой), рассказали, как только что играли с дядей Камилем и дядей Рашидом. Услышав эту информацию, я чуть не свалилась с дивана.

Оказывается, оба «дяди» проезжали мимо залива на черном джипе и узнали Катьку. Брат с сестрой возились в песке, а дедушки в тенечке баловались пивком. Молодые мужчины остановили машину, искупались вместе с детьми, а потом, когда обсыхали, поиграли с ними в мяч. Дедушки тоже были в восторге от Камиля с Рашидом, хотя те вместе с ними не пили (у дедушек восторг обычно вызывает совместное распитие спиртных напитков), более того, и мой отец, и свекор намекнули, что мне «следует хорошо подумать».

Дедушки не теряли надежды выдать меня замуж, регулярно повторяя, что детям нужен отец, а мне — надежный мужчина. Про себя, наверное, также добавляли, что предпочли бы по русской народной традиции соображать на троих. Но где взять достойного мужа и отца? — обычно спрашивала я, знавшая только, где взять собутыльника дедушкам. С этим в районе (и городе, и стране) полный порядок. Выбор огромный, бери не хочу. Как я поняла, и Камиль, и Рашид с точки зрения дедушек отлично тянули на роль и мужа, и отца. Насчет собутыльников… Вроде бы их религия критически подходит к данному вопросу, хотя Камиль и приезжал ко мне с бутылкой вина. Но я тут же получила от дедушек весьма любопытный ответ (оказалось, что этот вопрос тоже вчера обсуждался): в Коране ничего не сказано про водку, а только про напитки из перебродивших плодов и ягод. А водка-то по другой технологии готовится, — блистали дедушки новыми знаниями (подозреваю, что теперь об этом будут рассказывать всем собутыльникам). Вот, значит, где собака зарыта.

Однако мне очень не нравился интерес наследника нефтяного королевства к моей скромной персоне. Хотя я тоже, в какой-то мере ею являюсь, то есть не я, а мои дети. Но ведь пока дети несовершеннолетние, именно я, их мать, и есть лицо, которое… Невольно вспомнились сильные руки Камиля, обнимавшие меня на том самом диване, где я сидела, держа телефонный аппарат на коленях и разговаривая с родственниками. Вспомнились его губы, накрывавшие мои в поцелуе. А целуется он здорово… И какие у него руки… Тогда мне страшно хотелось, чтобы он остался… И если быть откровенной с самой собой, я не стану возражать, чтобы он остался, если приедет еще раз. Зачем мне отказывать себе в удовольствии? Да и в принципе, что он может с меня поиметь? И как?

Давно у тебя мужика не было, Оля, — сказала я сама себе. А такого шикарного, пожалуй, не было никогда. Проигрывает ему Лешенька Багиров. Несмотря на свой большой опыт соблазнения особ женского пола. Камиль… по-другому относится к женщине. Но ведь что-то же он запланировал… Может, все это отношение было показным, и он просто играет заранее срежиссированную роль, являясь на самом деле еще большей сволочью, чем Лешенька. Ох, как мне не хотелось так думать… Как хотелось построить воздушный замок, который в будущем превратился бы в крепкое твердое материальное строение. Ведь детям в самом деле нужен отец, а мне — мужчина. Дедушкам собутыльников и так хватает.

Я не могла прийти ни к какому решению и пустила дело на самотек. Но слишком часто вспоминала Камиля.

Глава 12

На следующий день, в среду, с утра я отправилась в бутик, адрес которого был написан Надеждой Георгиевной на листочке бумаги, и спросила там Сюзанну Александровну. Две продавщицы, оглядевшие меня критически (наверное, сюда приезжают на иномарках обладатели шмоток от Валентино, Версаче и Армани, а не одежды, купленной на «помойке» — так мои подруги называют секонд-хендовскую торговлю с раскладушек), тем не менее кивнули мне на диванчик (довольно надменно) и одна из них удалилась вглубь магазина.

Минут через десять, не торопясь, выплыла дама лет сорока пяти на вид (ей, скорее всего, было на десять-пятнадцать больше) с пышной прической и очень тщательно наложенным макияжем. На даме был летний розовый костюмчик, наверное, очень дорогой и сшитый каким-то прославленным модельером, не исключено, что по спецзаказу в единственном экземпляре. Но, по-моему, в нем она напоминала свинку из одного известного мультфильма. Я тут же представила даму лежащей на боку в этом самом костюмчике, подперев голову лапкой, ну, то есть, рукой.

Конечно, свое мнение прошлось оставить при себе, но такой внешний вид хозяйки бутика придал мне уверенности в себе, и я тоже решила держаться по-королевски. Надо тренироваться — ведь меня же, можно сказать, взяли в руководство нефтяной компании. Еще больше уверенности мне чуть позже придал акцент одной из продавщиц. Не знаю уж, откуда она приехала в Нигер, но, по-моему, если бы модельеры, чьи вещи мне предлагались, услышали, как звучат их имена в произношении этой девушки, то, не исключено, перестали бы шить. Или, по крайней мере, навсегда запретили бы ввозить свои изделия в Россию. Вторая девушка, судя по произношению, родилась в Питере.

Дама царственно мне кивнула и уточнила, по чьей рекомендации я прибыла. Говорила она без акцента, правда, манерой поведения напоминала выбившуюся в люди провинциалку из дремучей глубинки, для этих целей прошедшую через сотню-другую различных постелей. Теперь же, в связи с возрастом, бойкой провинциалке пришлось оставить прибыльное ремесло и податься в хозяйки бутика. Глядя на ее рот, я также подумала, что во время последней пластической операции хирург явно перетянул кожу.

Я ответила, что мне посоветовала к ней обратиться Надежда Георгиевна Багирова, моя свекровь.

По быстро меняющимся выражениям лиц Сюзанны Александровны и двух продавщиц я видела, как напряженно у них работают мозги — если те, конечно, имелись под прическами, каждая из которых стоила столько, сколько у меня в месяц уходит на питание всей семьи. Затем взгляд хозяйки бутика устремился на мою правую руку, кольца она не заметила (я вообще не ношу колец, они меня раздражают, в особенности, когда работаю на компьютере) и попросила уточнить, правда, гораздо более вежливым тоном, чем раньше, в каких именно отношениях мы находимся с постоянной и горячо любимой клиенткой Сюзанны Александровны. С первого раза что ли не поняла? Или не знает значения слова «свекровь»? Посчастливилось не иметь такую родственницу? Муж из детского дома — это, конечно, несбыточная мечта каждой женщины.

— Что-то я про вас никогда не слышала, милочка, — глазки Сюзанны Александровны, теперь опустившейся на диванчик рядом со мной, немного сузились.

Намекаешь, что я — самозванка?

— Мои дети — внуки Надежды Георгиевны, — повесила я на лицо дежурную улыбку кобры. — Родные внуки. Они также являются детьми ее единственного сына Алексея. Могу добавить, что теперь я — коммерческий директор компании «Алойл» и пришла к вам по совету Надежды Георгиевны, чтобы купить себе летний деловой костюм.

С этими словами я извлекла из сумочки визитку и вручила даме. После ее внимательного изучения хозяйка бутика непроизвольно кинула очередной критический взгляд на мой довольно простенький дешевый наряд, затем кивнула, заметив, что у них большой выбор летних деловых костюмов, повернулась к «девочкам», велев им показать модели, а сама опять удалилась в дальнюю часть магазина.

Но вернулась не более, чем через минуту.

Ее отношение ко мне за эту минуту претерпело кардинальные изменения. Сюзанна Александровна едва ли не оттолкнула продавщиц в сторону, и сама стала кружить вокруг меня аки наседка вокруг единственного цыпленка, и обхаживать, словно индюк индюшку в брачный период. Теперь она величала меня исключительно Оленькой, иногда добавляя «лапушка». Комплименты сыпались на меня, как из рога изобилия. И фигура у меня отличная, и ножки длинные, и прическа мне идет, и вообще странно, что мое фото не красуется на обложке «Космополитена».

Предполагаю, что был сделан нужный звонок, вероятнее всего, самой Надежде, и услышан соответствующий ответ. А члену семьи нефтяной королевы (я что — принцесса?) и коммерческому директору «Алойла» надо угождать. Немного нас таких проживает в славном городе на Неве. Бутиков тут значительно больше. А Сюзанне не нужно, чтобы кто-то из ее конкуренток хвастался, что дамы из «Алойла» одеваются у них. Лучше она сама будет всем рассказывать, что невестка «черной королевы» и, разумеется, она сама — постоянные ее клиентки.

Короче говоря, костюм мне выбрали замечательный, и сидел он на мне, как влитой. Нежно-голубой, что так шло к моим светлым волосам. В нем я даже показалась себе лет на пять моложе. Сюзанна Александровна, правда, настаивала, чтобы я лучше взяла что-нибудь известной фирмы, однако я предпочла модельера, имени которого никогда раньше не слышала. По-моему, главное — не фирма (кстати, одна из продавщиц говорила: «фирма»), а чтобы вещь хорошо сидела и нравилась. Я оставалась непреклонна, и дама в розовом была вынуждена со мной согласиться, так как желание клиента для нее — закон. К костюмчику пришлось купить туфли, выбор которых в бутике тоже оказался немалым. Сама хозяйка вместе с продавщицами с легкими поклонами проводили меня до самой двери, приглашая заходить еще. Правда, вид «запорожца» немного умерил их пыл. Одна из девиц не выдержала и поинтересовалась, почему я езжу на такой машине.

— Не хочется выделяться после покушения на Лешу, — невозмутимо ответила я.

Ответ всех удовлетворил, хотя в Питере на мой автомобиль чаще обращают внимание, чем на «шестисотый». «Запорожцев» гораздо меньше.

За все время моего пребывания в бутике туда не зашел ни один посетитель. Неудивительно, если взглянуть на цены. А я тратила Надеждины деньги. Свои кровные рука бы не поднялась, слишком тяжело они мне достаются.

* * *

Вечером позвонил Камиль, справился о здоровье и самочувствии, упомянул вскользь, что видел моих детей, отвалил в их адрес пару комплиментов, а затем поинтересовался, не желаю ли я завтра, то есть в четверг, составить ему компанию на одном мероприятии. Вечеринка для своих так сказать. У одного хорошего знакомого. Мой собеседник хотел, чтобы я его сопровождала.

Пойти или нет? Встретиться с Камилем хотелось. И еще хотелось выяснить, что же ему все-таки от меня надо. Кто мешает прямо спросить: ты тогда на шоссе оказался случайно?

— Хорошо, — сказала я. — Когда ты за мной заедешь?

В ответ Камиль заявил, что появится часов в пять, отвезет меня в один магазинчик, чтобы купить мне вечернее платье (ему, по его словам, хотелось сделать мне подарок), а потом мы вместе отправимся за город: вечеринка планируется в загородном особняке.

Камиль приехал ровно в пять (люблю деловых мужчин), одет был в летний светло-серый костюм, благоухал исключительно приятно (правда, на мой вкус парфюма следовало бы выливать на себя поменьше), оглядел меня в купленном вчера костюме, по-моему, несколько удивился, но тем не менее повез покупать платье.

Так я во второй раз оказалась в бутике Сюзанны Александровны.

Стоило черному джипу притормозить перед входом в культовое заведение для крутых бизнесменов или для тех, кто подвизается исключительно в нефтяном бизнесе, как две вчерашние продавщицы выскочили на улицу, повесив на лица самые радушные улыбки. Видимо, у них была разработана система оповещения, потому что дама в розовом (но в другом розовом) не замедлила появиться в дверях — секунд через тридцать. Камиль как раз открывал передо мной дверцу, помогая выйти. На продавщиц он не обращал никакого внимания, демонстративно повернувшись к ним спиной, хотя они очень старались, чуть ли не простирая руки к небу за то, что Господь (или Аллах?) послал им сегодня таких дорогих клиентов.

При виде моей особы Сюзанна вместе со своими девушками на мгновение лишились дара речи, но, надо отдать им должное, быстро пришли в себя. Двери перед нами распахнули, все также непрестанно выражая бурную радость и готовность нам услужить (еще бы: с такими-то ценами).

Хозяйка видела Камиля не в первый раз, величала его по имени-отчеству, наверняка зная, кто он такой. К счастью, мой спутник представил меня (Ольгой) и заявил, что на сегодняшний вечер мне нужно подобрать платье: не особо вычурное, но дорогое.

— Я поняла, — мяукнула тетка. — У нас есть как раз то, что подойдет Оленьке.

Ни она, ни продавщицы, ни я не упоминали нашу прошлую встречу и вообще не показывали Камилю, что знакомы. А меня распирало от любопытства: что, интересно, думает про меня Сюзанна Александровна? Она ведь вчера, наверняка, навела кое-какие справки. И теперь увидела меня с Камилем, сыном основного конкурента Надежды…

Камилю тем временем принесли кофе («Как вы любите, Камиль Муратович»), и он углубился в чтение «Делового Петербурга», сидя на диванчике для клиентов (или мужей клиенток?). По-моему бутик следовало бы назвать «Смерть мужьям», как когда-то в народе именовалось трикотажное ателье в начале Невского, в дальнейшем выселенное французским банком. Теперь, кстати, там вновь торгуют одеждой. Пожалуй, все магазины на Невском достойны такого названия.

На этот раз меня чуть не облизали и наговорили такое количество комплиментов, какое, наверное, не слышали Мерилин Монро и Софи Лорен вместе взятые. Мне оставалось только подать заявку на участие в конкурсе «Мисс Вселенная».

Я сама выбрала простое белое платье (между прочим, видимая простота — дорогое удовольствие) с воротником-стойкой, но полуобнаженной спиной. Я не совсем поняла, как там все держалось и не падало, но сидело оно на мне великолепно. Матери двоих детей, возможно, и не стоило бы надевать девственный цвет, но мне платье понравилось, Камилю тоже (вернее, ему понравилась я в платье) и он, не моргнув глазом, отвалил две тысячи баксов. Интересно, что мне придется за них делать? Даже самый экзотический секс в нашем городе стоит значительно дешевле: расценками меня снабдил главный редактор издательства, для которого я кропаю свои шедевры. Да еще хвастался, что большую часть экзотики попробовал на практике. Вполне может быть…

К платью мне предложили очаровательные босоножки, сплошь из ремешков. Камиль их тоже купил. Продавщицы, стоя на коленях, помогли мне их надеть. По-моему, прикажи я им (или Камиль), они бы стали целовать мне ноги. Признаться, было противно от такого угодничества и раболепства.

Глянув в зеркало, я в первый момент не узнала себя. На меня смотрела молодая женщина лет двадцати пяти, загорелая, слегка накрашенная (я не усердствовала с макияжем)… и явно довольная собой.

Распрощавшись с Сюзанной и ее подчиненными («Оленька, теперь мы, наверное, будем вас часто видеть. Всегда вам рады. Не забывайте нас!»), мы с Камилем сели в джип и понеслись в сторону Зеленогорска.

К моим бы заскочить, с грустью подумала я, но визит к детям придется отложить. Когда еще закончится вечеринка? И, кстати, где я буду ночевать?

Глава 13

Мы с Камилем поддерживали беседу на протяжении всего пути. Он оказался очень неглупым и по части интеллекта мог дать хорошую фору моему экс-супругу. Признаться, я опасалась, что он окажется тупым бизнесменом, знающим лишь, как перегонять черное золото в хрустящую «зелень», но парень был образован и, судя по всему, читал не только шедевры Эросмани. Кстати, в бардачке, куда я заглянула, когда Камиль остановился, чтобы купить воды, оказался один из моих первых романов — «Мертвец и девственница».

Неужели Камиль это читает? Или читает потому, что это писала я? Хотя откуда он может знать, что я… Вполне может, — сказала я себе. Ведь адрес он выяснил без труда, так что мог и род занятий узнать.

Меня, признаться, удивило, что на этот раз в джипе нет ни лимонада, ни сока, ни мороженого. «Не успел загрузиться», — пояснил Камиль, когда я сказала, что умираю от жажды. Он выскочил у придорожного кафе, а я в очередной раз задумалась: та встреча на шоссе была специально подстроена, и Камиль брал лимонад и мороженое в расчете на нас с Катькой?

Камиль останавливался на шоссе еще раз: чтобы купить фруктов, которые вымыл минеральной водой. Он попросил меня разрезать яблоко (так как ему за рулем неудобно) — нож лежит в бардачке. Отодвинув в сторону свой шедевр в пестрой обложке, я нашла довольно большой нож в неком подобии ножен, разрезала яблоко на четыре части, две скормила Камилю, две съела сама, остальные фрукты положила в мешке на заднее сиденье, нож убрала назад в бардачок.

Наконец джип притормозил перед глухим высоким забором с глазком видеокамеры. Камиль посигналил. Секунд через двадцать ворота стали раздвигаться в стороны и мы въехали на территорию загородного особняка. Это трехэтажное строение из серого кирпича с множеством башенок и стрельчатыми окнами, наверное, правильнее было назвать дворцом.

Забор окружал довольно внушительную территорию, включая спуск к воде и участок пляжа. Среди тополей и рябин, по всей вероятности, оставшихся со старых времен, прохаживались холеные мужики в сопровождении юных леди и охранников. Большинство мужских особей предпочитали избитый стандарт 90–60–90, хотя имелись и исключения. Например, один плюгавенький мужчинка поддерживал под локоть дородную девицу с огромным бюстом (150–130–150), на который все время косился. Парочка дам имела средние габариты, я заметила одну «Дюймовочку», которая едва доходила здоровенному детине до груди. Но, в общем и целом могу отметить, что у меня создалось впечатление присутствия на выездной сессии агентства фотомоделей. Не исключено, что так оно и было.

Камиль вежливо здоровался со всеми господами, целовал руки дамам, господа целовали руку мне, дамы критически оглядывали, причем большинство — завистливо. Неужели я так хорошо выгляжу? Или они все знают, кто такой Камиль? Чего-чего, а зависть у людей я раньше не вызывала никогда.

Некоторых господ я узнавала — видела по телевизору или на фотографиях в газетах. Передачи и статьи, в которых они упоминались, были связаны или с новостями в деловом мире Петербурга, или в криминальном. Правда, особой разницы между этими двумя мирами я не нахожу.

По пути к особняку Камиль сказал мне только, что хозяин является депутатом, но не уточнил, что Государственной Думы. Я-то думала, что познакомлюсь лично с еще одним представителем нашей городской законодательной власти. Как раз уточню, готовится ли хоть какой-нибудь указ, объявляющий о начале зимы, а то все прошлые годы она у нас подкрадывалась неожиданно. Я уже жалела, что не спросила Жирного про подготовку к зиме теплотрасс и прочего городского хозяйства. Надо депутатам всех уровней о зиме круглогодично напоминать, а то они в своих особняках даже не представляют, что такое сидеть в январе в «хрущобе», когда прорвало трубу и на три дня во всем микрорайоне отключили отопление и горячую воду. Да и каждую осень, пока нас морозят в квартирах, не включая отопление, у меня болеют дети.

Но у Камиля в приятелях ходили птицы гораздо более высокого полета. Правда, и Жирный, с которым довелось познакомиться во дворе у Надежды Георгиевны, на мероприятии присутствовал, сопровождаемый юной фотомоделью, чем-то напоминающей удивленную птичку и шнурок одновременно.

Когда Камиль подошел поздороваться с толстяком, тот выпучил глаза на меня, долго моргал, крякнул, усмехнулся, а после того, как пожал руку Хабибуллину, сгреб мою ладонь и промычал:

— Мечтаю получить ваш автограф, Эросмани.

— Вы ее ни с кем не перепутали, Николай Иванович? — спросил Камиль, явно не понимая, о чем речь. Значит, не в курсе, что я пишу?

— Нет-нет. Ваша дама знает, о чем я, не так ли?

— Вообще-то она — Ольга, — заметил Камиль, не давая мне вставить ни слова. — Вы все-таки обознались.

— У нее два имени, — хохотнул Жирный. — Так я надеюсь на автограф? Книжка у меня в машине. Все ваши книжки, Эросманечка. Я их все прочитал! Когда будет минутка, скажите. Я всегда готов.

И толстяк подмигнул мне, потом облизнулся, в этот момент напоминая кота, с вожделением уставившегося на блюдце со сметаной. Птичка из удивленной превратилась в недовольную и гневно уставилась на меня. Камиль пытался понять, что происходит. Я же с радостью удостоверилась, что он не знает об основном роде моей деятельности. Или просто не смог докопаться? Издатели свято хранят тайну псевдонима, надо отдать им должное. Хотя, возможно, делают это потому, что читатели были бы разочарованы, увидев меня, настоящую. Трудно сказать, у кого какой образ автора складывается в мозгу. Но в любом случае никто, наверное, не предполагает, что бред, публикуемый в ярких обложках, кропает скромная разведенная мать двоих детей, теснящаяся в двухкомнатной смежной «хрущобе» вместе с родственниками. И делает это с одной единственной целью — прокормить семью.

Камиль не дал мне продолжить общение с поклонником моего таланта, впившись в локоть цепкими пальцами так, что я чуть не вскрикнула от боли, изобразил улыбку удава, глядя на Жирного, как на потенциальную жертву, и сообщил, что мы еще не успели со всеми поздороваться. Или он ревнует? Нет, скорее у него просто слишком сильно развит собственнический инстинкт.

Стоило нам немного отойти от депутата с юной спутницей, как Камиль прошипел мне в ухо, сохраняя для посторонних благожелательное выражение лица:

— Я и не знал, что вы знакомы.

— А ты еще многого обо мне не знаешь, — невозмутимо ответила я и добавила: — Или ослабь хватку, или сейчас дам по руке. А то и по морде.

— Мне кажется, что ты зарываешься, девочка, — процедил Камиль, но хватку ослабил.

— А ты что, считаешь себя единственным моим знакомым мужчиной? — посмотрела я на него, а затем подумала: «Не веду ли я себя, как любовница с двухлетним стажем?»

Но Камиль не успел ответить: мы оба заметили, что к нам приближается один из парней, одетых в одинаковые серые костюмы — охранников хозяина особняка. Я еще подумала, что раньше где-то видела этого типа.

— Камиль Муратович, — начал он и вдруг осекся, уставившись на меня.

— В чем дело? — прошипел Хабибуллин, которому такое количество мужского внимания к моей особе явно очень не нравилось.

Я же в душе радовалась: давно не пользовалась таким успехом. И вообще приятно, когда сопровождающий тебя мужчина ревнует. У Лешки Багирова такие эмоции никогда не проявлялись, по крайней мере в отношении меня.

— Ольга Викторовна? Вы? — тем временем ошалело бормотал молодец.

Я кивнула, усиленно стараясь вспомнить, где же его видела. Он сам мне подсказал.

— А вы меня не помните? Я — Костя Зайцев из 9 «б». Я всегда вам с задней парты мешал вести урок. И вы меня на первую парту пересаживали. А там я всем своей спиной доску загораживал, и вы меня опять назад отправляли. А потом за дверь выставляли. Помните?

Я рассмеялась. Еще бы не помнить этого балбеса. Я дважды вызывала его родителей в школу, но никто не приходил. Тогда сама отправилась к нему домой, потому что Костя срывал у меня чуть ли не каждый урок, выкидывая все новые и новые фортели. А дома оказалось, что Костя — старший из четверых детей. Отец в тюрьме, мать крутится на трех работах, Костя сам подрабатывает и не успевает сделать уроки, а чтобы его не спрашивали, изощряется. Пусть его лучше выгонят из класса, но не вызовут к доске.

— Откуда вы знакомы? — встрял Камиль, не дав нам предаться воспоминаниям.

Неужели не разобрался?

— Я три года проработала в школе, — повернулась я к нему. — Вела у Кости математику.

— И была моей самой любимой учительницей, — добавил Зайцев, потом вспомнил, зачем искал Хабибулина, и сообщил тому, что его приглашает к себе в кабинет хозяин дома.

— Ты пока поразвлекай Ольгу Викторовну разговорами, — Камиль покровительственно хлопнул парня по плечу. — И не подпускай к ней других мужчин.

Хабибуллин посмотрел на меня, слегка прищурившись, и нас покинул. Костя долго глядел ему вслед, потом повернулся ко мне со счастливой улыбкой, заявив, как он рад, что меня встретил. Потом добавил, что они с пацанами часто меня вспоминают.

— С кем это? — уточнила я.

Он назвал нескольких парней, с которыми поддерживает отношения, поведал мне о том, кто куда подался после школы. С большим интересом для себя я выяснила, что один Костин одноклассник в настоящее время работает в охране у Мурата Хабибуллина, отца Камиля.

— Вы его не видели?

— Я не бывала в особняке у Мурата, — ответила я.

Костя странно посмотрел на меня.

— Ты что-то хотел спросить? — сказала я мягким тоном.

Костя мялся какое-то время, потом сообщил, что в школе ходили слухи о моем браке с нефтяным королем. Это подавалось, как причина увольнения.

— Причина была в другом, — усмехнулась я. — Я просто нашла другое занятие, которое дает больше денег. Мне требовалось кормить детей, на учительскую зарплату это невозможно.

— Но Хабибуллин?..

— Я была замужем за Алексеем Багировым. Кстати, когда пришла работать в школу, с ним уже развелась. И он в те годы еще не был нефтяным королем.

Костя открыл рот, потом закрыл. По его лицу было видно, как он переваривает информацию.

— Ну вы даете, Ольга Викторовна! — наконец воскликнул он с восхищением. — То-то все пацаны были в вас влюблены. Целых два нефтяных короля! Здорово! Я когда пацанов увижу и им скажу, они просто прибалдеют. И всем говорить будут, что вы нас математике учили.

Нашу милую беседу прервал Жирный, нарисовавшийся без спутницы. Видимо, быстрая ходьба на расстояние десяти метров отняла у него очень много сил и он пыхтел, как паровоз.

— Красавица! Не откажи в любезности! Очень тебя прошу! Порадуй старика!

Я поняла, что мне проще подписать книги, иначе Жирный не отстанет. Привлекать к себе внимание всего собравшегося бомонда тоже не хотелось.

— Пошли, — сказала Николаю Ивановичу. — Где они там у вас?

— Ольга Викторовна, вы куда собрались? — с беспокойством спросил Костя.

Но Жирный предложил Косте составить нам компанию, со сладкой улыбочкой заявив, что тому тоже будет интересно посмотреть, чем мы намерены заниматься.

Ничего не понимая, Костя отправился вместе с нами. Толстяк задавал темп, отдыхая у каждого второго тополя. (Интересно, как он в Мариинском передвигается? — хотелось спросить мне. Там вроде лифтов не должно быть — ведь всего три этажа.)

Все машины стояли с другой стороны особняка, где для них имелась соответствующая площадка. Некоторые шоферы дремали откинувшись на сиденье, трое резались в карты, кто-то прогуливался с сигареткой. На нас особого внимания не обратили. «Мерседес» Жирного стоял вторым с левого края. Крайним был джип Хабибуллина. В «мерсе» спал один из бритоголовых гоблинов, с которыми я познакомилась во вторник в Надеждином дворе. Хозяин его бесцеремонно разбудил, сказав:

— А ну брысь отсюда!

Бритоголовый мгновенно проснулся, меня узнал, кивнул и отчалил.

— Вы же мне сказали, Олечка, что не хотите раскрывать свою тайну, — заговорщическим шепотом бормотал депутат. — Я понимаю: тайна — это святое. Я никому не скажу! Клянусь! Просто всем буду говорить, что знаком с Эросманей! А что вы — невестка Надежды Георгиевны — не буду. Она вам, кстати, не помогает писать? Материальчик-то не подкидывает?

Костя, стоявший рядом, поперхнулся. А депутат уже заталкивал свое грузное тело в автомобиль. Посмотрев на обалдевшего юношу, я полезла следом, а затем дернула бывшего ученика за полу пиджака, приглашая к нам присоединиться. Охранник мне в данной ситуации требовался на тот случай, если депутат вдруг решит ко мне приставать.

А депутат уже извлекал из вместительной спортивной сумки все мои шедевры. Некоторые были зачитаны чуть ли не до дыр. Интересно, электорат знает любимый жанр слуги народа?

— Ольга Викторовна… — пролепетал Костя при виде такого количества книжек из серии «Секс-индустрия».

— Да, молодой человек! Да! — встрял Николай Иванович, не давая мне сказать ни слова. — Но вы должны поклясться, что сохраните тайну! А то Олечка очень не хочет, чтобы кто-то звал ее Эросманей. Правда, Олечка?

Я сидела красная, как рак. Костя как-то странно посмотрел на меня. Что он обо мне подумает? Я ведь только что призналась ему, что ушла из школы на заработки. Что он скажет моим бывшим ученикам? Что я променяла благородное дело просвещения молодого поколения на написание эротических книжонок? Мне было стыдно.

Но, как ни странно, Костя понял мое состояние, протянул руку между сиденьями и сжал мою в своей огромной лопатообразной ладони. Мне страшно хотелось ему объяснить, что я занялась этим делом не от хорошей жизни, от нефтяных королей ничего не имею (только платье за две тысячи баксов и босоножки за пять тысяч рублей), однако сейчас такой возможности не было. Не при депутате же это делать? Да и нужны ли Косте мои объяснения?..

А толстяк уже извлек из кармана ручку с золотым пером и открыл «Оргазм в гробу».

— Моя любимая, — сообщил он, облизывая пухлые губы. — Олечка, напишите какое-нибудь пожелание. Давайте я сейчас сам придумаю… Ну например: «Желаю тебе, Николаша, и на том свете регулярно иметь»… Кого можно иметь на том свете? Чертей? Э, нет, мужики не пойдут, я не по этой части. А как будут черти женского пола? Олечка? Как у чертей баб зовут? Чертихи? Чертовки?

— «Чертовка» — это другое, — медленно произнесла я и задумалась, представив Жирного на большой сковородке в окружении пляшущих чертей.

А не написать ли что-нибудь на эту тему? Например, «слуги народа» жарятся в аду за грехи на земле и искупают их, совокупляясь с женской частью подземного царства, для которых изобрету какое-нибудь название. Сашу-Матвея пригласить в консультанты — он подкинет материальчику, добавить мистическую линию или вообще начать фантастическо-эротическую серию. Поделюсь соображениями с издателями.

Вспомнился знакомый писатель, которому для того, чтобы пробиться на рынок, потребовалось несколько раз трахнуть одну особу (вот кому бы подошло слово, обозначающее чертей женского пола). От нее зависело издание книги, и она поставила именно такое условие (история умалчивает, скольким молодым мужикам она его ставила). В следующем романе автора (вышедшем уже в другом издательстве) появилась ведьма, совращавшая юного героя, и как совращавшая!.. Ведьму узнали многие. И ведь ничего не сделаешь, в суд не пойдешь иск подавать, заявляя: «Ведьма — это я».

Я написала на титульном листе: «Желаю своему постоянному читателю испытать оргазм даже во время собственных похорон».

Когда, наконец, мой автограф украсил все книги, Николай Иванович опять извлек на свет божий «Оргазм в гробу» и прижал к груди.

— Сейчас прочитаю пару строчек и пойду к гостям, — сказал он мне. — Твои книги, Олечка, меня всегда вдохновляют.

На законотворчество? — хотелось спросить мне. Теперь мне стало понятно, почему у нас принимаются такие идиотские законы. И вообще, чем у нас депутаты на своих заседаниях занимаются? Может, по очереди читают вслух? Например, мои эротические романы…

— Мы пойдем, — проблеяла я вслух, вцепляясь в Костю мертвой хваткой. — Еще увидимся.

— Конечно, Олечка! С нетерпением жду следующей книги! Пишите! Я обязательно найду вас!

Я изобразила улыбку и выскочила из «мерса» вслед за бывшим учеником. Мне хотелось умыть холодной водой горящее лицо. Но я не успела спросить юношу, где это можно сделать: к нам подбежал водитель Николая Ивановича.

— А он чего в машине остался?

— Желает вдохновиться на новые подвиги «Оргазмом в гробу», — ответил Костя.

— А… — промычал молодец и вернулся к курящим водителям.

Я попросила Костю проводить меня в дом к дамской комнате. Парень кивнул, по пути крякал, а потом сообщил, что никак не ожидал такого поворота. Я призналась, что тоже не ожидала. У меня и в мыслях не проскальзывало, что стану писательницей, тем более — Эросманей. У меня же совсем другая специальность: я математик, а не филолог. На первом курсе университета я четко знала, чем займусь после его окончания — научной работой. Если бы тогда мне кто-нибудь сказал, что меня ждет… Не поверила бы. Но так сложилась жизнь. Мне предложили этим заниматься, я согласилась. Кушать-то хочется, да и работаешь дома, что немаловажно с двумя детьми.

— У нас один парень в охране все ваши книжки прочитал, — сообщил Костя. — Но никто из наших и предположить не мог…

— Только, пожалуйста, не раскрывай мою тайну, я не хочу такой славы — попросила я.

— Но почему? Я теперь сам обязательно прочитаю, раз это вы писали!

— Не советую, — вздохнула я.

Зайдя в дом с черного хода, мы проследовали мимо кухни, откуда изумительно пахло всякими специями, прошли в конец коридора, и Костя показал мне нужную дверь. Сам остался в коридоре.

Я привела себя в презентабельный вид, пожалев, что сумочка закрыта в машине Камиля (белую, под платье, мы не купили, а брать с собой в дом голубую я не решилась), правда, расчесываться мне не требовалось, да и губы подкрашивать тоже: вот только щеки смочить холодной водой…

Когда я вышла в коридор, но нему уже взад и вперед сновали официанты с подносами.

— Угощение будет на веранде, — сообщил мне Костя. — Наверное, вас следует проводить туда.

Я кивнула в задумчивости, потом попросила Костю дать мне его телефон. Парень нацарапал на бумажке номер мобильника, и передо мной возникла дилемма: куда спрятать бумажку? На мне не было ни одного кармана, даже в лифчик ее было не засунуть, так как мое платье не предполагало его ношение. Взгляд упал на босоножки, я присела и подсунула бумажку под пятку, не придумав ничего лучше.

Потом решила, что лучше закрепить ее за одним из ремешков, и стала перемещать туда. В этот момент в нашу сторону быстрым шагом прошли мужские ноги, а затем скрылись в заведении, которое я только что покинула.

Но я успела приподнять голову и узнать человека.

Это был «медик», встретившийся мне на лестнице лаборатории, где было совершено покушение на Лешку. Виталий Суворов, если мне не изменяет память? Или у него теперь другое имя? Правая рука с перстнем на безымянном пальце закрыла за собой дверь.

Глава 14

Камиль стоял рядом с хозяином особняка, с недовольным видом оглядывая помещение, где были накрыты столы для фуршета. Под словом «веранда» я всегда понимала нечто другое. Например, то, что мы так называем на нашей даче, кардинально отличалось от веранды в особняке депутата Госдумы. Я назвала бы это помещение банкетным залом с огромными окнами и стеклянными дверьми, открывающимися в сад. Кстати, большая часть мебели, которую мне довелось увидеть в этом доме, стояла на золоченых «львиных лапах». Вообще золота вокруг было слишком много, и я даже опасалась «словить зайчика», как сварщик. Остальные гости вроде бы воспринимали обстановку в порядке вещей, свободно перемещаясь и беседуя. Продвигаясь к Камилю (уже в одиночестве, Костя в зал заходить не стал), я слышала, что речь, в основном, идет о ценах на нефть, мазут, газ и энергоносители. О них говорили мужчины. Женщины обсуждали какой-то показ мод, о котором я не имела ни малейшего представления, и позор некой Ксении, споткнувшейся на подиуме.

Наконец я достигла Камиля, и он представил меня хозяину дома, задержавшему мою руку в своей чуть дольше, чем следовало бы.

Депутат Госдумы имел физиономию прохвоста средней руки, чуть позже я узнала, что начинал он в советские времена с фарцовки, сидел за валюту и «Пентхауз» с «Плейбоем», найденные при обыске и добавившие лишнюю статью, что дает ему теперь право говорить о себе, как об «узнике совести». Видимо, это выражение пришлось ему по душе.

Заметив, что гости собрались, хозяин произнес тост, предлагая выпить за встречу, добавив, что очень рад видеть в своем доме столько друзей. Не исключаю, что часть или даже большинство из них, не задумываясь, воткнули бы ему нож в спину, если бы он перешел им дорогу (да и до того, чтобы не переходил), но сейчас все выражали бурную радость по поводу встречи. Наверное, депутат представляет в Госдуме интересы топливно-газовых кругов Питера. Достойный путь: от жвачки, джинсов и порнографии к черному золоту и газу. Как раз в стиле нашего отечественного «слуги народа».

Камиль, как я заметила, не пил, а только делал вид. Странно, что он без шофера, подумала я, но ему ничего не сказала. Мы вообще перекинулись лишь нарой фраз, общаясь с другими людьми. Я вызывала у мужчин повышенный интерес, чему не могла не радоваться. Правда, не знаю точно, сама по себе в своем новом облике (хотелось бы в это верить) или как подруга Камиля.

Потом я внезапно услышала, как один холеный мужик спрашивает у другого:

— Ты Жирного не видел? Я с ним хотел одно дельце обсудить.

Я сама огляделась по сторонам: депутата нашего Законодательного собрания в самом деле на веранде не было. Неужели так увлекся «Оргазмом в гробу»? Мастурбирует на него, как в юности на купленный за бешеные деньги у фарцовщика (нынешнего депутата Госдумы — может, так и познакомились в свое время и пронесли нежную дружбу сквозь годы?) номер «Плейбоя»? Или заново перечитывает все мои шедевры, не в силах оторваться? Или уже велел шоферу доставить ему девочку прямо в машину, чтобы претворить на практике мои рекомендации? А, может, ему от жары стало плохо?

Я забеспокоилась. Бросила взгляд на Камиля, опять беседовавшего с хозяином дома. Выйти одной на улицу? Или все-таки сказать Камилю? Но что я ему скажу?

Я решила пойти одна. Но Хабибуллин явно следил за мной и оказался рядом, пока я еще даже не успела покинуть хозяйскую часть дома.

— Куда? — прошипел он, впившись рукой в мое предплечье. — С любовником договорилась встретиться? Не терпится? Быстро ты сориентировалась, девочка.

— Не суди о людях по себе, — огрызнулась я. — Воздухом решила подышать.

— Почему тогда не спустилась в парк? Почему с заднего хода? Или до сих пор не можешь изжить привычки бедной родственницы?

Я остановилась, развернулась и со всей силы влепила Камилю пощечину. Проходивший мимо официант с подносом аж подпрыгнул и резво потрусил к банкетному залу, то есть веранде. Хабибуллин заткнулся на мгновение, потом процедил, что я могу убираться к чертовой матери, только вначале должна вернуть ему платье и босоножки.

— Пожалуйста, — пожала плечами я. — У тебя в машине лежат мой костюм и туфли с сумочкой. Давай сходим туда и я переоденусь.

Камиль вновь впился мне в локоть и потащил во двор, где на этот раз не было ни одного шофера. Или отправились перекусить?

Проходя мимо серебристого «мерседеса», увидела, что толстяк так и сидит на заднем сиденье, только теперь свесил голову на грудь.

— Он что, заснул? — спросила я у Камиля, кивая на Жирного.

— А я почем знаю? Сама разбирайся со своими любовниками, — прошипел Хабибуллин и потащил меня дальше.

К джипу мы подошли с другой стороны, где не стояло ни одной машины. Камиль открыл заднюю дверцу, которая к моему удивлению не была заблокирована (знала бы — взяла свою сумочку, чтобы привести себя в порядок), и подсадил меня внутрь. Потом отвернулся. Я быстро переоделась, со злостью швырнула платье в один пакет, босоножки — в другой, переложила бумажку с Костиным телефоном в сумочку, одернула костюм и вылезла наружу.

— Все на заднем сиденье, — нейтральным тоном сообщила я Камилю. — Ни в чьих подачках я не нуждаюсь.

Хотелось добавить: подавись ты этим платьем, но сдержалась. Надо быть выше. Хотя на душе, признаться, кошки скребли… Что пошло не так? Почему все полетело кувырком? Ведь вечер так хорошо начинался…

В эту минуту я ненавидела белое платье, которое еще совсем недавно мне так нравилось, и новую обувь, в которой не проходила и нескольких часов. Но больше всех я ненавидела Камиля. За его отношение ко мне.

— Добираться можешь своим ходом, — процедил он. — Не сомневаюсь: тебя подбросит кто-то из любовников.

Я подумала, не залепить ли ему по второй щеке, но принять решение не успела: из дома раздался истошный женский крик.

— Питона он что ли выпустил? — пробормотал Камиль себе под нос.

— Что?!

Хабибуллин глянул на меня с усмешкой и пояснил, что у хозяина особняка имеется домашнее животное очень крупных размеров. У твари, в свою очередь, имеется помещение, но время от времени хозяин решает подшутить над ничего не подозревающими гостями и выпускает гада свободно поползать. Вот, наверное, кто-то из дам и наткнулся на трехметрового красавца, то есть красавицу: питон по имени Виолетта относится к женскому полу.

— Все вы — змеи, — сказал Камиль и пожалел, что не я наткнулась на Виолетту первой, развернулся и, не дожидаясь меня, пошел к дому.

Вначале я хотела последовать за ним, а потом, уже миновав «мерс», остановилась и решила все-таки посмотреть, не стало ли депутату плохо. Человек он немолодой, тучный, погода стоит жаркая…

Я подошла к машине с той стороны, с которой сидел он, и открыла дверцу. И тоже чуть не издала истошный вопль.

Белая рубашка на груди пропиталась кровью. На заднем сиденье, ближе к дверце, у которой я стояла, стопкой лежали мои творения, а «Оргазм в гробу» Николай Иванович так и держал на коленях.

В следующую секунду я поняла, что серьезно влипла, и мне необходимо срочно определиться, как вести себя дальше. Для начала стоит покричать, к чему я и приступила с большим усердием. В процессе почему-то думала, как использовать тигрового питона в своих следующих опусах. Со змеей никто из моих героев еще не совокуплялся.

Глава 15

Местная милиция приехала довольно быстро, а через некоторое время появилась и питерская бригада, среди которой я узнала седого опера, не так давно на рабочем месте запоем читавшего «Маньяка и принцессу». Он, кстати, меня тоже вспомнил, причем и в старом, и в новом облике, только почему-то вначале не мог сообразить, что это я, одна в двух лицах, подобно одному сказочному герою. Вернее, в скольких лицах, сейчас я и сама бы не могла сказать.

Если бы не он, меня обвинили бы в убийстве депутата: лучше кандидатуры не сыскать.

Камиль от меня тут же открестился, заявив ментам, что на днях познакомился со мной на шоссе (что я не могла отрицать), один раз был у меня дома, а сегодня, можно сказать, наш первый совместный выход в свет и он обо мне практически ничего не знает. Ему нужна была сопровождающая дама, он позвонил одной подружке, другой, их дома не застал, меня застал, взял с собой. Более того, он уже об этом пожалел, так как я строила глазки другим мужчинам, в частности депутату, с которым и удалялась в его машину. Для каких целей, Камиль не знает. Ему мое кокетство надоело и он заявил, что я свободна. Он меня домой не повезет. Наверное, поэтому я снова отправилась к депутату. А почему его зарезала — Камиль опять же не в курсе.

— Ты хочешь сказать, что это я его убила?! — завопила я.

Камиль пожал плечами.

Несколько шоферов заявили, что видели, как мы с Костей и Николаем Ивановичем шли к «мерседесу». Бритоголовый шофер депутата подтвердил, что его разбудили и велели погулять.

Оперативники незамедлительно обратили свои взгляды на бедного Костю Зайцева, считая, что скорее он прикончил Жирного — тот был убит одним сильным ударом ножа в сердце. Маловероятно, что его нанесла женщина моей комплекции.

Но Николай Иванович оказался не единственной жертвой за этот вечер. В доме точно таким же образом прикончили еще одного депутата нашего Законодательного собрания. Именно его нашла кричавшая девушка, кстати, та самая «птичка», сопровождавшая Жирного.

У ментов, да и у хозяина с гостями от случившегося головы шли кругом. Но седой опер в звании майора, которого звали Сергеем Сергеевичем, сразу же, с первой минуты, не поверил, что это я прикончила двух довольно крупных мужчин. Более того, он решил досконально разобраться с ситуацией и это значительно подняло престиж милиции в моих глазах.

После того, как меня, Костю Зайцева и Камиля закончили допрашивать молодые оперативники, Сергей Сергеевич предложил мне уединиться с ним в одной из многочисленных комнат особняка. Чувствуя заинтересованность человека, более того — его искреннее желание разобраться с делом (каким — другой вопрос), я пошла за Сергеем Сергеевичем. И еще — мне нужна была защита. Мне требовались люди, которым я могла бы доверять. Майор казался мне одним из них.

— Дело о покушении на вашего мужа передано мне, — без обиняков сообщил он. — И я веду дело об убийстве капитана Сидорова.

— Это кто? — не поняла я в первый момент.

— Андрей, тот парень, который вас допрашивал, — напомнил Сергей Сергеевич.

Ах да, Андрей Геннадьевич…

— А это было убийство? — воскликнула я.

Сергей Сергеевич кивнул и со злостью в голосе выдал про жену и сына-школьника, оставшихся у Андрея Геннадьевича, про его преданность делу, про то, что погиб мужик в общем-то ни за что… За то, что выполнял свою работу и, наверняка, нашел факты, которые ему не следовало знать с точки зрения каких-то мерзавцев.

И коллеги Сидорова решили во что бы то ни стало добраться до убийц.

— А теперь расскажите мне все с самого начала, — попросил Сергей Сергеевич усталым голосом.

Я так и поступила, не упомянув лишь о своем творчестве и просьбу бывшего купить ему пистолет. Про глушилку сказала — спросила совета Сергея Сергеевича, где ее можно приобрести.

— Да на «Юнону» съездите, — слегка улыбнулся он и рассказал, как добраться от метро «Автово» до известного в Питере рынка, на котором я никогда не была, правда, краем уха про него слышала. Но мне не требовались ни пиратские диски, ни ворованные программы, ни левая техника, имевшиеся там в достаточном количестве.

Сергей Сергеевич выслушал меня очень внимательно, прикуривая одну сигарету от другой. К концу моего рассказа пепельница уже была полна окурков.

— Что мне делать? — спросила я его, закончив повествование. — Что им всем от меня нужно? Помогите мне! Помогите мне разобраться! Мне совершенно не у кого спросить совета.

На глаза невольно навернулись слезы. Себя было жалко.

— То есть Андрей в тот вечер столкнулся у вас дома с младшим Хабибуллиным? — вместо ответа мне уточнил майор.

Я кивнула.

— Но вы точно не сказали при Хабибуллине ничего лишнего?

— Точно! Я вообще практически ничего не сказала! А сегодня — вы слышали? Он же делал все, чтобы свалить на меня эти два убийства депутатов!

— Хабибуллин очень недоволен, что вашего мужа не прикончили, — вздохнул Сергей Сергеевич. — Это нарушило какие-то его планы. Недобитый Багиров ему совсем не нужен. Тем более, ваш супруг узнал несостоявшегося убийцу. А Суворов работает на Хабибуллина… То есть Хабибуллиных, на всю семейку… И вы уверены, что сегодня его видели?

Я кивнула. Напомнила про перстень.

— И стиль его… — медленно произнес Сергей Сергеевич. — Но вот где его искать? И как докажешь? Ваших показаний будет недостаточно. А погодите-ка…

Майор взял свой старенький портфель, порылся там, нашел какую-то папку, извлек оттуда фотографии Суворова, вышел в коридор, крикнул оперативников и велел им опросить охрану и гостей: не видел ли кто-нибудь этого человека, а если да, то при каких обстоятельствах.

Когда двое молодых оперативников вернулись с отчетом, к моему великому удивлению оказалось, что Суворова не заметил ни один человек, даже Костя Зайцев, стоявший со мной в коридоре, когда Суворов пробегал к туалету.

— Зайцев, наверное, на вас засмотрелся, — заметил Сергей Сергеевич и добавил: — Странно, что Суворова не видел никто, кроме вас.

— Вы мне не верите?! — воскликнула я.

— Верю. Иначе бы сейчас с вами не разговаривал.

Во-первых, он не видит оснований, зачем мне требовалось бы его обманывать, а, во-вторых, как он уже отмечал, стиль обоих сегодняшних убийств — суворовский. На него заведено уже немало дел, вернее, заведено не на Суворова, просто нераскрытых дел об убийстве одним ударом в сердце. И милиции никак не доказать, что действовал во всех случаях этот тип с перстнем. Но манера везде одна: ножевой удар большой силы.

Внезапно у меня по спине пробежал холодок. Я вспомнила нож, лежавший в бардачке Камиля. И как я сегодня разрезала им яблоко… Камиль до ножа не дотрагивался… А тот нож прекрасно подходил для удара в сердце — гораздо больше, чем для разрезания фруктов. Запинаясь и снова пустив слезу, я рассказала майору о ноже в ножнах и яблоке, тот сразу же отдал приказ осмотреть бардачок Хабибуллина.

— А что мне теперь делать? — опять спросила я. — Я не могу никуда уехать… В смысле из города. Мне некуда ехать. И я боюсь за детей…

В этот момент в комнату постучали, просунулась голова молодого опера и попросила Сергея Сергеевича выйти.

Майор кивнул, извинился передо мной и ушел. Отсутствовал долго: минут двадцать пять, а когда вернулся, посмотрел на меня как-то странно, долго молчал — пока не выкурил целую сигарету. Потом вздохнул, встретился со мной взглядом, извлек из непрозрачного полиэтиленового пакета, с которым вошел в комнату, белое платье, купленное мне сегодня Камилем.

— Ваше? — спросил меня.

— Именно его мне сегодня купил Хабибуллин. Я же вам рассказывала. А нож вы нашли?

Сергей Сергеевич развернул платье и у меня невольно вырвался крик. Подол спереди был испачкан кровью. Вернее, я сразу же решила, что это кровь: бурые, засохшие следы, испоганившие прекрасную вещь, в которой я так хорошо смотрелась. Я непонимающе уставилась на Сергея Сергеевича.

— А где вы его взяли? Мешок был в машине Камиля. Правда, там был другой мешок… И платье было абсолютно чистое…

Испачканное платье оперативникам вручил Хабибуллин. Ему уже разрешили уехать, он сел в машину, заметил на заднем сиденье пакет с платьем и босоножками и решил проявить благородство (по его словам), подарив мне купленные для меня вещи. Зачем они ему самому? Сунув нос в пакеты, Камиль увидел бурые следы на платье и босоножках, и теперь уже решил проявить гражданский долг.

— И на босоножках тоже?! — воскликнула я.

Сергей Сергеевич кивнул.

— Но когда я их снимала…

Я разревелась. Заикаясь и сотрясаясь от рыданий, я клялась, что никого не убивала.

— Оля, успокойся, — майор перешел на «ты» и накрыл мою руку своей. — Успокойся, девочка. Я тебе верю. Кто-то усиленно пытается тебя подставить. И это не только мое мнение.

Сергей Сергеевич добавил, что ребята уже осмотрели всю машину Хабибуллина, но больше никаких следов крови там не нашли. К тому же, я не поднималась на второй этаж, где расположены спальни и где убили еще одного депутата: в моих перемещениях, подтвержденных несколькими свидетелями, нет никакого «окна», во время которого я успела бы подняться наверх и убить коллегу Жирного. Да и откуда бы я могла знать, в какой комнате он находится?

— И я с ним никогда в жизни не встречалась… — молвила я.

— Зато Тарасова встречалась, — усмехнулся майор.

— Кто это?

Тарасовой оказалась «птичка», сопровождавшая Жирного на это мероприятие. Девица специализировалась по депутатам нашего Законодательного собрания, перемещаясь из одной постели в другую. Она обнаружила труп, когда пришла в нужную спальню, в которой должна была встретиться с депутатом для совершенно определенных целей. «Птичка» обиделась, когда Жирный заинтересовался мной (она вообще не понимала природы этого интереса), второй депутат (приехавший сегодня без дамы) увидел, что девочка грустит, подскочил, чтобы развеселить, и они договорились о встрече и более действенном утешении, хотя, подозреваю, самым действенным для девочки было бы материальное. Чтобы не привлекать особого внимания (все-таки собралось слишком много знакомых), решили удаляться по очереди. Депутат пошел первым, а когда «птичка» последовала за ним через пятнадцать минут, обиженная на Жирного еще больше, так как он до сих пор не появился, то нашла несостоявшегося любовника зарезанным. Его, как и Жирного, убили одним ударом ножа в сердце.

Что касается ножа Камиля, он так и лежал в бардачке. Сергей Сергеевич его изъял и теперь достал холодное оружие из того же непрозрачного пакета, где находилось платье, и показал мне. Нож (в ножнах) сейчас был помещен в прозрачный пакетик.

— На всякий случай взяли на экспертизу, но уверен, что она ничего не даст.

Я же смотрела на нож в пакетике. Теперь мне почему-то казалось, что тот, которым я разрезала яблоко, был потолще. Лезвие пошире… Или я совсем обалдела? Вижу то, чего нет? Там ведь был один нож? Или второй нож в самом скором времени всплывет в другом месте?

Там, где тоже по каким-то причинам окажусь я? Всплывет с моими отпечатками пальцев и запятнанный кровью очередной жертвы?! Здесь же его просто решили не использовать, оставив для следующего случая, так как сегодня удалось подкинуть ментам другие улики. И если бы не майор, на меня вполне могли бы уже надеть наручники…

— У меня к тебе еще один вопрос, Оля, — устало посмотрел на меня Сергей Сергеевич, с которым я не стала делиться своими последними сомнениями, решив оставить их при себе. — Почему ты пошла в машину к Жирному? Тьфу, депутату…

Я улыбнулась.

— И ты, и Зайцев как-то обошли этот момент, — продолжал он. — Но, если я правильно понял, ты не испытывала к нему никаких положительных эмоций. Как раз наоборот. Он заинтересовал тебя книгами Эросмани? Хвастался, что они у него все подписаны автором? Хотел сделать тебе презент с автографом?

Грустно усмехнувшись, я сказала правду. У Сергея Сергеевича, наверное, слышавшего в жизни всякое, челюсть поползла вниз.

— Не может быть, — промычал он.

Я рассказала, при каких обстоятельствах была вынуждена признаться в своем авторстве Жирному.

Майор немного пришел в себя, извлек из потрепанного портфеля «Адюльтер по-олигарховски», протянул мне ручку и попросил и ему оставить автограф. Смутившись, он признался, что «Маньяк и принцесса» понравился ему больше.

— Сцены изнасилований у тебя здорово получаются, — заметил он. — Ну, будто тебя саму несколько раз…

— Бог миловал, — грустно улыбнулась я. — Когда их писала, каждый раз воображала встречу с экс-супругом. Его облик очень вдохновлял.

Я всегда так делаю: представляю кого-то из знакомых, причем, и когда пишу сцены с положительными героями, и когда с отрицательными. В качестве последних воображение подсовывает сотрудников ЖЭКа (или как там его теперь называют), которых я в романах неоднократно «насиловала» (в особенности в периоды отключения горячей воды и невключения отопления), злобных теток из собеса (всех засунула в «Стриптиз с цианистым калием»), стерву-медсестру из детской поликлиники, куда мне приходится водить детей (в последнем романе я ей физиономию серной кислотой полила).

Сергей Сергеевич усмехался, слушая мои откровения о создании бестселлеров, продаваемых огромными (для такого бреда) тиражами, а потом сказал, что теперь ему понятно, как сегодня развивались события. Дело за малым — найти Суворова.

— Но вы, Оля, ведите себя крайне осторожно! — майор опять перешел на «вы». — По-моему, некто желает, чтобы вы оказались в СИЗО. Мне так кажется. На убийство не идет, а за решетку вас отправить хочет. Но вот почему Хабибуллин?

Я сама, откровенно говоря, не понимала, что происходит. С какой целью со мной познакомился Камиль? Или он все-гаки познакомился случайно, потом выяснил, кто я, и придумал какой-то хитрый план? Но каковы его цели?

— Оля, я не беру с вас никаких подписок о невыезде, но все-таки постарайтесь никуда не исчезать. А если соберетесь, предупредите меня. — Сергей Сергеевич достал из кармана визитку, как две капли воды похожую на визитку погибшего Сидорова, написал на ней свой домашний телефон и вручил мне. — И я бы вам посоветовал с Хабибуллиным больше не встречаться. Или он вам так понравился? Мужчина-то он, конечно, видный… — майор провел ладонью по своим не очень густым седым волосам.

— По доброй воле не буду, — обещала я.

Мы распрощались с Сергеем Сергеевичем, он сказал, что ему еще нужно остаться на месте, допросить других свидетелей (тут столько прислуги и охраны, а оперативников как всегда не хватало), и передо мной встала дилемма: как добираться домой? Я посмотрела на часы. Если электрички еще ходят, то как дойти до станции? Кстати, а до которого часа они ходят? Не имею ни малейшего понятия, так как на дачу к детям езжу только на машине.

Может, меня до города подкинет кто-то из гостей, если, конечно, захочет со мной связываться? Наверняка присутствующие здесь уже определили мою особу в список персон нон-грата.

Стоя в коридоре, я раскрыла сумочку. В кошельке лежали пятидесятирублевая и десятирублевая купюры, немного мелочи. Вот так сумма для гостьи этого особняка! Убогой чувствовать себя очень не хотелось. И не хотелось, чтобы те, кто выбился из грязи в князи, смотрели на меня свысока.

Оставалась одна надежда: на Костю Зайцева. Если он не довезет меня сам, может, найдет того, кто подбросит меня хотя бы до города. В любом случае, в городе будет уже проще. Пешком пойду, утром общественный транспорт начнет ходить. Во сколько у нас открывается метро? Вроде бы без пятнадцати шесть, хотя могу и ошибаться. Ничего, перекантуюсь до утра, если не найдется доброго человека, готового довезти меня за имеющиеся деньги до родного дома.

Я отправилась искать кого-нибудь из охранников. Кругом сновали милиционеры, больше не обращавшие на меня никакого внимания.

Я вышла во двор через служебный вход — или черный, или как тут его называют?.. Окинула взглядом значительно поредевший ряд машин. Джип Хабибуллина уехал. Крайним теперь был «мерседес» Жирного — с распахнутыми дверцами. Притягиваемая, как магнитом, я подошла к машине. Тело уже увезли, моих шедевров в салоне автомобиля тоже не осталось. Если их не забрали, как вещдоки, то наверное растащили поклонники моего таланта из органов. Хорошо, хоть журналисты не набежали. А то бы уже завтра во всех газетах пестрели заголовки: «Автор эротических романов подозревается в убийстве депутата Законодательного собрания», «Коммерческий директор „Алойла“ замечена с наследником „Татанефти“», «Страсти в депутатско-нефтяном королевстве» или что-то в этом роде.

А не позвонить ли мне Саше-Матвею? — мелькнула мысль. Пусть приедет за мной и заодно соберет материал для очередного еженедельника. Конечно, с обязательным условием не упоминать мое имя (ну, и псевдоним, естественно).

Теперь следовало только добраться до телефона. Я повернулась назад к зданию. Войдя в него, решила снова заглянуть в дамскую комнату, которая, в принципе, была общей — ни «М», ни «Ж» нигде не значились.

В коридоре на меня опять никто не обратил внимания. Я спокойно зашла в нужное мне заведение, проследовала к дальней от входа кабинке (их тут было две), закрылась там и вдруг увидела черную пуговицу довольно крупных размеров, валявшуюся справа от унитаза.

Не знаю, что меня в ней привлекло, но я нагнулась, пуговицу подняла, однако, рассмотреть не успела: в заведение зашел кто-то еще. Я быстро опустила ее в сумочку, дождалась ухода второго посетителя, потом привела себя в порядок перед зеркалом, вышла, ухватила за рукав первого попавшегося милиционера и спросила, где тут телефон. Он неопределенно показал рукой на второй этаж.

Я пошла туда.

Первым, кого встретила там, был хозяин особняка.

— Ты?! — прошипел он. — Все вынюхиваешь? Испортила мне весь вечер! Я не говорю уже о моей репутации! Да тебя за это придушить мало, дрянь! Теперь тебе закрыт путь во все приличные дома! Я сам позвоню твоей хозяйке и скажу, чтобы вышвырнула тебя на улицу!

Я не стала напоминать господину, на сколько потянет угроза убийством, так как, по-моему, он должен быть знаком с Уголовным кодексом гораздо лучше меня. Насчет приличия его дома (и того, что тут регулярно делается) тоже решила не рассуждать вслух: это отняло бы слишком много времени. Вместо этого я решила сделать небольшую гадость Камилю — пусть его не приглашают в «приличные» дома. Кстати, о какой «хозяйке» шла речь?

— По всем вопросам — к господину Хабибуллину-младшему, — сказала я с обворожительной улыбкой. — Вы же, наверное, знаете про не очень теплые отношения семьи Хабибуллиных с семьей Багировых. А убитый депутат, по крайней мере, один из убитых депутатов, — уточнила я, — работал на Надежду Георгиевну. Вот Камиль Муратович и решил уладить кое-какие вопросы вполне определенным образом и свалить все на меня. Его, конечно, можно понять, человек он восточный, горячий… Да и к женщинам серьезно не относится, за людей нас не считает…

— Хватит заговаривать мне зубы! — истошно завопил мужик. — И вообще откуда ты, проститутка, можешь знать про отношения Хабибуллиных и Багировых?! Да Надежда тебя бы и двух слов не удостоила! Она с такими, как ты, вообще не разговаривает. Считает, что вас стрелять надо пачками! И правильно делает, хочу заметить.

— Вы ошибаетесь, — совершенно спокойно сказала я, расправляя плечи и гордо вскидывая подбородок. — Я — Ольга Багирова, невестка Надежды Георгиевны и мать ее внуков. А теперь еще и коммерческий директор «Алойла».

С этими словами я извлекла из сумочки одну из своих визиток и вручила ее обалдевшему хозяину особняка. Секунд тридцать он не мог вымолвить ни звука, потом попытался что-то сказать и издал лишь невнятное мычание, переводя взгляд с меня на визитку и обратно. Наконец, у него получилось выдавить из себя следующее:

— А что вы тогда делали с Камилем?

А, теперь мы на «вы»? Как мило!

— Выполняла задание партии и правительства, — подмигнула я хозяину особняка и снова поинтересовалась, откуда я могу позвонить.

По-моему, депутат Госдумы не мог принять решения, как себя со мной вести. И пошел путем наименьшего сопротивления, решив отделаться.

— Пойдемте, — позвал он, довел меня до кабинета (третья дверь по правой стороне), открыл ее передо мной и кивнул на телефон, стоявший на письменном столе. Оставив меня в комнате одну, хозяин тихо прикрыл дверь, и я услышала звук удалявшихся по коридору шагов.

Но я рано радовалась. Пока я рылась в сумочке в поисках визитки Саши-Матвея, в коридоре снова послышались шаги, дверь в кабинет распахнулась и внутрь влетели два типа лет тридцати на вид с перекошенными физиономиями. Я не могла сказать, видела я их тут сегодня или нет: гостей было слишком много. Внешне эти смотрелись бизнесменами, а не братками, в пользу чего говорили летние деловые костюмы высокого качества и хорошего кроя, а также некоторое количество волос на головах, которым была придана модная форма. Один защелкнул замок изнутри, второй сразу же подлетел ко мне и извлек откуда-то из-за спины пистолет. Мне показалось, что оружие скрывалось у него где-то сзади под костюмом, хотя как такое было возможно, я не очень представляла. Затем посторонние мысли мою голову покинули: к виску приставили дуло.

— Так, быстро: на кого ты работаешь? — прошипел первый.

— На Надежду Георгиевну Багирову, — без запинки отчеканила я.

— Сколько она тебе платит?

— Обещала пять тысяч долларов в месяц.

Второй тем временем выхватил у меня из рук сумочку, вывалил содержимое на письменный стол и принялся его рассматривать. Ни косметика, ни визитки, ни кошелек (в который он, кстати, даже не заглянул) парня не заинтересовали. Его внимание мгновенно привлекла чертова пуговица, на которую он уставился так, словно я держала в сумочке гремучую змею. Кстати, а где питон Виолетта? Ее появление сейчас было бы очень кстати — если ее, конечно, больше интересуют мужчины. Стала бы змея меня спасать из женской солидарности?

— Ну ты и штучка, — второй из нападавших смотрел на меня прищурившись и вертя в руках пуговицу. — И много сегодня наснимала?

У меня хватило ума не задавать идиотских вопросов.

Парни тем временем обсуждали между собой, стоит ли вначале самим проявить микрофильм или сразу же отдать шефу. Я порадовалась, что мне в голову больше не тычут дулом. Потом первый опять обратил свой взор на меня, сидевшую неподвижно на стуле, и спросил, чего хотела Надежда Георгиевна.

— Информацию, — пожала плечами я.

— Какую?

— Любую.

— Ты что, всех снимала?! — завопил второй.

— Посмотрите — увидите, — уклончиво ответила я.

Мне самой было бы страшно интересно посмотреть микрофильм, отснятый неизвестным оператором. И кто был заказчиком?

Глава 16

К моему большому удивлению, парни вскоре покинули комнату, не причинив вреда моему организму и не совершив никакого насилия, описание которого по мнению одного знакомого милиционера у меня очень хорошо получается. Правда, они вдохновили меня на очередной роман, как впрочем, и весь сегодняшний вечер. Напишу-ка я какой-нибудь «Адюльтер с питоном и депутатами», на страницах которого Виолетта в пылу страсти душит всяких мерзавцев. Прототипов сегодня вечером я видела более, чем достаточно. Но вот с Виолеттой к сожалению (или счастью?) лично не познакомилась. Но ничего, у меня воображение хорошо работает, в крайнем случае из Интернета выужу информацию по питонам или схожу в обычную библиотеку.

Я собрала высыпанные на стол вещи в сумочку, отыскала визитку Саши-Матвея и принялась названивать по всем телефонам. С работы он, конечно, уже ушел, дома немолодой женский голос ответил, что так рано он не приходит (было начало первого), сотовый ответил автоматическим женским голосом о недоступности абонента, который «находясь вне зоны обслуживания», вполне мог вести какое-то журналистское расследование. Оставался пейджер. Но что я скажу? Я даже не знала номера телефона, с которого звонила. Просить его приехать за мной… На деревню к дедушке Ваньки Жукова? Отчего же? Фамилия хозяина в городе хорошо известна, и Саша-Матвей наверняка должен знать, где находится особняк — или в состоянии это выяснить. Может, у них вообще тут наблюдательный пост установлен. Или даже среди гостей был корреспондент «Городских скандалов и сплетен», я же не знаю их всех в лицо. Вернее, я знаю только одного — Сашу-Матвея.

Но если он за мной не поедет? Я так и буду тут сидеть, дожидаясь неизвестно чего? Нет, надо попробовать найти Костю или договориться с Сергеем Сергеевичем, а в крайнем случае попытаться позвонить журналисту еще раз.

Я покинула кабинет, спустилась вниз, наткнулась на парня в таком же костюме, как сегодня был на Косте, и поинтересовалась, не знает ли он, где найти Зайцева. Мне пояснили, где живет охрана. Я пошла в указанном направлении и наткнулась на оживленно дискутировавших молодых людей, одним из которых был Костя. При виде меня все четверо внезапно замолчали и стали рассматривать так, словно я вышла из летающей тарелки.

— Мальчики, что с вами? — поинтересовалась я самым обычным тоном.

— А вы мне книжку подпишете? — спросил один.

— И мне? — подключился второй.

— И мне, — сказал третий.

— Ольга Викторовна, а как вы успели в него нож воткнуть? — проблеял Костя, потом очухался и добавил: — Вы не беспокойтесь, мы с пацанами никому не скажем, ни ментам, ни хозяину. Жирный вообще был редкостной сволочью. Вы благое дело сделали. Всех этих депутатов резать надо, как свиней, включая нашего хозяина. Но просто интересно. Как вы ловко! Это когда вы из машины выходили, да? Здорово!

Я поперхнулась. Неужели Костя не верит в мою невиновность? Тогда кто вообще поверит?! Нет, Сергей Сергеевич поверил. Но остальные…

Вспомнив старую добрую истину о том, что лучшая оборона — это нападение, я пошла в атаку. Для начала гневно высказала Косте претензии: как он посмел раскрыть тайну моего псевдонима? Я же, кажется, просила его по-хорошему или он забыл?

— Ольга Викторовна, — опять заверещал парень, — но ведь все видели ваши книжки, их менты разобрали, а ведь ребята тоже хотят. Ребята никогда живую писательницу не видели, правда, пацаны?

Пацаны подключились дружным хором и извлекли из внутренних карманов пиджаков книги в знакомых обложках (где они их тут взяли?) с приготовленными ручками и стали протягивать их мне, словно верующие, простирающие руки к какому-нибудь пророку.

Я, правда, тоже сегодня одному предрекла кое-что в гробу…

В общем, книжки я подписала и попросила в качестве награды (и обещая подписать все свои шедевры) доставить меня каким-нибудь образом домой, причем желательно побыстрее. Парни тут же предложили Косте это сделать (как моему давнему знакомому), обещая его выгородить на тот случай, если шеф про него спросит, что маловероятно. У шефа сейчас других проблем хватает.

Мы распрощались с парнями, Костя провел меня к гаражу, где стояли машины охранников, усадил в личную «девятку», и мы отбыли в направлении моего дома. Костя пересказал мне все, что знал о происходившем в особняке, пока меня допрашивали.

— А Хабибуллин — сволочь, — закончил свое выступление Костя. — Да даже если бы моя женщина и прирезала кого-нибудь, я бы лучше на себя вину взял, чем ее подставил. А он все сделал, чтобы на вас обвинение повесили. Я ведь слышал и что он ментам говорил, и боссу. Босс потом еще меня к себе вызвал и спрашивал, как дело было. Ну гад! И как вы с ним только связались, Ольга Викторовна?

Я тоже это не совсем понимала и хотела бы получить ответы кое на какие вопросы. Например, с какой целью меня сюда привез Камиль? Как козу отпущения? Или он очень хочет упрятать меня за решетку, причем каким угодно способом? Или я просто попалась под руку? Ну в смысле его джип стоял рядом с «мерсом», кто-то мог свалить убийство на него, и Камиль решил перевести стрелки на меня, чтобы самому остаться, как жена Цезаря? Или ведется какая-то хитрая игра, глубинный смысл которой мне не понять при всем желании? И кто были те два молодца, допрашивавшие меня в кабинете хозяина особняка? И чью «пуговицу» я подобрала в туалете? Вопросы, вопросы, вопросы… Голова шла кругом.

Когда мы подъехали к моему дому, я предложила Косте подняться, хотела угостить его кофе, а также презентовать один из своих шедевров для домашней библиотеки. Открывая дверь, я услышала, как надрывается телефон. Оставив Костю в коридоре, бросилась в комнату и успела схватить трубку.

Лешкин вопль едва ли не порвал мои барабанные перепонки:

— Где ты ходишь по полночи?! Я с ума схожу! Я думал, тебя убили!

С чего это вдруг меня должны убить? И что это Лешенька обо мне так беспокоится? Не в его стиле волноваться о ком-то, кроме собственной священной персоны.

Но оказалось, что экс-супруг беспокоился совсем не обо мне, а о себе — так что все вставало на свои места. Я должна была срочно приехать к нему в больницу, а убитой подобное сделать весьма проблематично. Из истошных воплей, перемежающихся трехэтажным матом, я поняла, что на Лешку только что было совершено очередное покушение. Милиция еще не прибыла на место, но разговаривать с ними он желал только в моем присутствии, и вообще ему нужно было кое-что сказать мне не по телефону. Заканчивая разговор, он спросил уже нормальным тоном:

— Ты купила то, что я просил?

— Пока нет.

— Почему?! — опять завопил бывший. — Тебя ни о чем попросить нельзя! У всех бабы как бабы, а у меня…

— Я не у тебя, — напомнила я, а потом заметила, что необходимый Лешке товар в ближайшем к дому ларьке не предлагают.

— Ладно, приезжай, — буркнул Лешка и отключил связь.

Я повесила трубку, вышла в коридор к Косте, так и топчущемуся у вешалки, решила, что бывший немного подождет (милиция на пути к больнице, личная охрана тоже, наверное, проснулась, так что не имеет особого значения, появлюсь я на час позже или раньше), пригласила Костю в комнату, мы с ним выпили кофе, перекусили (оба проголодались), а потом я спросила, не поработает ли мой бывший ученик еще немного в качестве извозчика, и объяснила суть дела. Бывший ученик закатил глазки, потом уверенно заявил, что все случившееся сегодня — происки Хабибуллина. Я порадовалась, что теперь Зайцев уже не считает меня убийцей депутата, наоборот, прикидывает, когда Камиль успел воткнуть нож в Жирного.

* * *

Когда мы прибыли в больницу, там уже роились представители правоохранительных органов. К нашему с Костей величайшему удивлению мы опять встретились с той самой оперативной группой, в частности с Сергеем Сергеевичем, который принял нас, как родных.

— А сюда что пожаловали, гости дорогие? — спросил майор.

Я честно ответила, что по вызову бывшего, которому я требуюсь в кризисных ситуациях, и в свою очередь поинтересовалась, почему Сергей Сергеевич сегодня ночью «обслуживает» все городские происшествия.

— Не повезло с дежурством. Так что все тяжкие сегодня мои.

— А что тут тяжкого? — встрял Костя. — Если мы правильно поняли, муж Ольги Викторовны не пострадал?

И Зайцев вопросительно посмотрел на меня. Я тоже была уверена, что с Лешкой все в порядке, иначе он первым делом обвинил бы меня в простреленной руке, ноге или что там можно было ему прострелить, порезать… и я не знаю, что еще сделать. Но Лешка не сказал ни про какой урон, кроме морального. Значит, в полном порядке — ну если не считать необходимости лечения у психиатра, по-моему, давно назревшей.

Я повторила Костин вопрос.

Майор странно посмотрел на меня, потом на Костю, потом несколько удивленно уточнил:

— Неужели вам Багиров ничего не сказал?

— Он сказал, что на него покушались. А вообще — как всегда орал на меня и матерился, словно я во всем виновата.

— А как он медсестрой прикрылся — не сказал? — вдруг взревел онер.

Да что это сегодня у всех с нервами?!

И я услышала все, что он думает о моем бывшем, с чем можно было согласиться на все сто, если не двести процентов.

Багиров ночевал не один, процессу выздоровления активно способствовали хорошенькие медсестры, наверное, имевшие целью получить часть нефтяных денег. Но одна получила в свое тело свинец и даже не девять граммов.

Убийца пробрался в палату через окно — несмотря на то, что она находилась на третьем этаже. Лешка каким-то образом услышал звук раскрываемой створки, повернул голову, заметил человека в маске, истошно завопил, чтобы разбудить находящуюся в коридоре охрану, но киллер уже направил ствол на кровать. И Лешка прикрылся медсестрой. Она приняла три пули в тело и умерла на Лешке, продолжавшем истошно вопить. Охрана ворвалась в палату с взведенными стволами, но убийца уже скрылся — тем же путем, что пришел. За углом его ждала машина, а поднимался он к палате на веревке, державшейся на альпинистском крюке. По ней и спустился.

Так что Сергею Сергеевичу с коллегами теперь придется расследовать еще и убийство медсестры.

— А Лешка что говорит? — уточнила я.

— Киллер был в черной маске с прорезями для глаз. Все. Больше он ничего не видел. Считает, что семейство Хабибуллиных пытается от него избавиться. В принципе это соответствует версии, которой придерживаюсь я. Убрать Багирова, убрать вас, Ольга. Кстати, а вы не знаете, где сейчас находится Надежда Георгиевна Багирова?

— Понятия не имею, — ответила я и предложила позвонить ей домой и на сотовый, хотя, если вначале посмотреть на часы, вполне можно предположить, что она видит уже десятый сон. Ведь завтра рабочий день и свекровь в отличие от сына в самом деле работает, причем каждый день.

Дома трубку никто не брал, сотовый был отключен или находился вне зоны обслуживания.

— Спит, наверное, — сделала я вывод. — Не беспокойте ее до утра. Сейчас она все равно ничем не поможет, только переживать начнет. Пусть выспится.

Майор со мной согласился и предложил нам с Костей следовать за ним к Лешкиной палате.

Бывший занимал на кровати сидячее положение. Рядом на хлипком стульчике примостился оперативник и что-то записывал, хотя записывать было нечего: Лешка вопил, причем нес какую-то околесицу. Я опять подумала, что ему не помешало бы провериться у психиатра.

При виде меня в сопровождении молодого человека он замолчал на пару секунд, потом заорал с новой силой на тему: как я посмела к мужу приехать с любовником. Я совершенно спокойно заметила, что Леша — мой бывший муж и вообще должен сказать мне спасибо, что я вместо того, чтобы заниматься любовью с нравящимся мне мужчиной помчалась по зову бывшего, которого я в принципе видеть не хочу. Однако бабья жалость в очередной раз сыграла со мной злую шутку. И вот я здесь непонятно зачем и еще выслушиваю в свой адрес оскорбления вместо того, чтобы слышать слова благодарности.

У Кости, как я видела, глаза постепенно вылезали на лоб.

Сергей Сергеевич стоял с невозмутимым видом, а мент, сидевший на стуле, прекратил свою писанину и смотрел на меня поверх очков.

Лешка в своем обычном стиле сделал поворот на сто восемьдесят градусов и запел соловьем серенаду любви, осыпая меня комплиментами. В конце речи он предложил нам снова сочетаться законным браком, объявив, что наконец понял: такую жену он больше никогда не найдет.

Первым очнулся Костя и заявил:

— Ты про меня забыл, парень.

— Ради Оленьки я готов терпеть кого угодно, — объявил Лешка, потом посмотрел на представителей органов и попросил их удалиться и оставить нас втроем, чтобы мы обсудили возможные варианты трехстороннего союза.

Я чуть не поперхнулась, но милиционеры почему-то решили выполнить Лешкино пожелание и нас покинули. Возможно, с их точки зрения все бизнесмены Лешкиного уровня (и про себя добавлю — творческие люди) — придурки, и воспринимать нас надо с изрядной долей терпимости? В чем-то он был прав… Заглядывая в свои уже опубликованные романы (чтобы избежать повторений, так как особо колоритных личностей хочется изображать вновь и вновь), я иногда думаю, что у меня не все в порядке с головой — раз такое написала, — и мне не помешало бы завести личного психоаналитика, как делают американцы. Но, как и обычно, проблема упирается в деньги: сейчас в Питере сеанс у хорошего психоаналитика стоит пятьдесят долларов. Поэтому считаю, что со своей головой я сама разберусь, тем более основная масса читателей по тем же причинам к психоаналитику тоже не пойдет. У нас в России, как всегда, — свой путь.

После ухода ментов тон Лешки быстро изменился.

— Оба идите сюда, — прошипел он, потом уточнил, кто такой Костя.

— Мой любовник, — невозмутимо ответила я, наступая Косте на ногу. — Ты что думал, я по тебе вечно страдать буду?

— Зачем ты его сюда притащила?!

— Ты хотел, чтобы я одна среди ночи ехала через весь город? И вообще, ты ему благодарен должен быть. Ты представь: лежишь ты в объятиях у какой-нибудь из своих баб и вдруг звонит бывший муж и срочно призывает на помощь. Ты бы поехал?

Лешка задумался на мгновение, потом протянул Косте руку, я Зайцева представила по имени, Лешка тут же попросил Костю склониться к его уху и прошептал (но я все слышала):

— Пистолет можешь достать?

— Какой? — также шепотом спросил Костя.

— Любой, но чтобы стрелял.

— Могу.

— С ней передашь, — бывший кивнул на меня. — Деньги у нее.

Но меня сейчас волновали другие вопросы. Я спросила, кто, по мнению Лешки, организовал на него это покушение.

— Хабибуллины, конечно, — пожал плечами бывший. — Тогда не добили, теперь вот решили прикончить.

Но меня почему-то начинал грызть червь сомнения. Владельцам одной из двух крупнейших питерских нефтяных корпораций вряд ли пристало действовать такими грубыми методами. Неужели они не могли добить Лешку, если бы на самом деле захотели? Или экс-супругу просто поразительно везло? Но даже если и они, то зачем действовать так нагло? Или это кто-то другой «косит» под владельцев «Татанефти»? И зачем Камиль «засветился» со мной?

Тысячи вопросов оставались без ответов. А завтра мне еще предстояло идти на какую-то презентацию и изображать там едва ли не первую леди из «Алойла».

Я попросила Костю снова отвезти себя домой, на этот раз в квартиру не приглашала, с трудом поднялась на третий этаж, приняла душ и отрубилась.

Глава 17

Мероприятие, на которое мне страшно не хотелось идти, должно было состояться только вечером. Нежась в кровати — а на часах уже был полдень — я услышала настойчивый звонок в дверь. Кого это, интересно, принесло? Кандидатов на посещение в связи с последним развитием событий можно предложить немало. Однако больше всего хотелось, чтобы соседка просто пришла за солью.

Накинув халат на ночную рубашку, я устремилась в прихожую и постаралась не встретиться взглядом с собственным изображением в зеркале.

С визитом пожаловала Надежда Георгиевна, ворвавшаяся в квартиру, словно вихрь. Я проследовала за свекровью на кухню и включила чайник. Она оглядела меня внимательнейшим образом, хмыкнула и заметила:

— Поздно ложишься. Смотри, цвет лица испортишь.

— Не ваше дело, — огрызнулась я.

С утра у меня всегда плохое настроение, а подобная встреча его явно не улучшила. А то, что я сейчас выгляжу не лучше бабы Яги, летавшей на метле при сильном ветре всю ночь, и без нее известно.

— Покажи, что купила у Сюзанны, — примирительным тоном сказала Надежда. Кстати, сегодня ее светлый образ тоже мало отличался от любительницы полетов на метле. Да и вообще, на ней она смотрелась бы гораздо естественнее, чем в «вольво».

Я отправилась к себе, где вчера аккуратно развесила пиджак и юбку на «плечики». Выглядел костюм как новенький и не нуждался в утюге. Вот что значит фирма! Не снимая обновку с вешалки, я продемонстрировала ее свекрови. Она критически оглядела костюм, одобрительно кивнула и заявила, что Толик заедет за мной сюда, как и договаривались.

Тут как раз вскипел чайник, я достала банку растворимого кофе для свекрови, себе положила в чашку пакетик чая и вопросительно посмотрела на Надежду Георгиевну. Не просто же так она ко мне принеслась, да еще без звонка?

Глубоко затянувшись «беломориной», Багирова-старшая выпустила сизый дым из ноздрей. Ну чисто дракон! (И что это меня на сказочные образы тянет?) Потом заявила:

— Леше нужно покинуть город.

— Вам что, мое согласие требуется?

— Я считаю, что нужно отправить детей вместе с ним.

— Нет уж! Детей я вашему сыночку ни за что не отдам! — взревела я.

— Ты не поняла, Оля, — спокойно продолжала она. — Речь не о том, чтобы отправить их куда-то с Лешкой, а о том, чтобы отправить их из города. И окрестностей тоже. Им тут небезопасно оставаться.

— Вы во что меня втравили? — продолжала орать я. — Когда все это кончится? Неужели вам мало было денег? Решили еще заработать? Почему вы не подумали, что рискуете жизнями внуков, да и вашего любимого Леши тоже? Объясните мне, в конце концов, в чем дело?!

Свекровь долго смотрела в окно, вздыхала, затягивалась, выпускала дым кольцами, потом повернулась ко мне.

— Про существование Мурата Хабибуллина ты уже, конечно, знаешь. С Камилем, как мне стало известно, знакома лично и тесно. Ты с ним уже спала?

— Не ваше дело, — огрызнулась я.

— Кстати, как вы познакомились? — невозмутимо задала следующий вопрос Надежда Георгиевна, не обращая никакого внимания на мое состояние — а я уже готовилась бить тарелки об ее голову. Меня сдерживало только одно: мне самой тогда придется идти покупать новые.

— Не ваше дело, — опять отрезала я.

— А все-таки? Я ведь не из праздного любопытства спрашиваю.

— Случайно.

— Камиль Хабибуллин не знакомится с женщинами случайно. Обычно он пользуется услугами элитного агентства «Бабочка». Девочки там суперкласса, а хозяйка знает, что нужно постоянным клиентам. Кстати, как и многие мужики из тех, которых ты вчера видела.

Уже знает, где я была и с кем.

Но я все равно не стала делиться подробностями знакомства: хотелось хоть как-то насолить свекрови. Пусть не сует свой партийный нос (как говорит свекор) в мою личную жизнь. Но ее слова убедили меня: встреча на шоссе была не случайной.

Удивительно, но Надежда Георгиевна не стала особо настаивать на ответе, продолжив свой рассказ о семье Хабибуллиных. Часть информации мне уже была известна от Саши-Матвея. Кстати, ему бы позвонить надо… Как и говорил журналист, полтора года назад был убит старший сын Мурата, наследник его империи. По словам свекрови, парень был исключительно толковым, Камиль ему даже в подметки не годится — не борец, нет у него отцовской хватки. Убитый Равиль по-настоящему работал в фирме и готовился заменить Мурата. Камиль же всегда много развлекался, хотя за последний год немного изменился. Скорее всего, отец взял его в ежовые рукавицы, поняв, что теперь «Татанефть» придется передавать младшему сыну. Но если Мурат и старший брат всегда играли по крупному и делали самые большие возможные ставки, Камиль обычно пытается урвать то, что плохо лежит, выбирает самый легкий путь, но не действует на перспективу.

— Они очень похожи с Лешкой, — вздохнула Надежда. — Тот тоже бросается на внешнюю мишуру, не видя сути. Вот и тебя проглядел. Но сейчас речь не об этом. Я хочу, чтобы ты имела общее представление о героях драмы. Убийц Равиля Хабибуллина так и не нашли, но весь город уверен: их наняла я. Но клянусь тебе, Оля, это неправда. — Еще один вздох. — Даже не представляю, кто.

В прошлом году к Надежде Георгиевне стали поступать сведения о том, что намерена предпринять компания «Татанефть», а именно: подвинуть «Алойл» с рынка.

— Что за сведения? — уточнила я.

— Бумаги, аудиокассеты, видеокассеты, фотографии. Не так, чтобы очень много, но достаточно. Все съемки и записи были подлинными: проверяли специалисты. Смущало одно: все кассеты оказались как бы… обрезанными. Обрывки записи… Я так и не поняла, почему. Но всех этих материалов было достаточно, чтобы сделать однозначный вывод: мне хотят дать пинок под зад.

— А у «Татанефти» для этого достаточно сил?

— Нет, конечно. Они вели переговоры с москвичами, башкирами. Наверное, те за определенные куски собирались помочь. А Питер-то, понимаешь, кусок лакомый. Москва всегда любила откусывать от нашего пирога.

И тут погибает Равиль… Более того, Мурат Хабибуллин получил ультиматум: хочешь, чтобы остальные дети и внуки были живы — оставь все, как есть, гони москвичей, башкир и кого ты там еще привлек, в шею. У Мурата, кроме Камиля, есть еще две замужние дочери, у которых по двое детей, после Равиля остался маленький сын, Камиль пока не женат.

Мурат позвонил Багировой и сказал, что ни москвичей, ни башкир на рынок не пустит, более того — и не собирался этого делать, но она еще заплатит за смерть его сына. Надежда Георгиевна сделала глупость (как считала теперь), отослав Мурату копии всей полученной информации. Хабибуллин-старший явно воспринял этот шаг как попытку оправдаться, и перестал ее уважать.

— …Не надо было этого делать. Он вел переговоры, он собрался меня выселять, я об этом узнала — и решила его остановить. В принципе, он готов был это понять… Не простить, конечно. Гибель любимого сына не прощается. Но в нашем бизнесе — волчьи законы. Акульи. Не сожрешь ты — сожрут тебя. А я пыталась оправдаться… Оля, я ведь сказала ему, что это не я… Он не поверил. А мои оправдания выглядели глупо. Я вела себя, как нашкодившая школьница… пытающаяся свалить свою вину на другого. Но моей вины там не было! В самом деле не было! И даже Леша не поверил… И никто у нас в компании не поверил… Все не понимали, почему я пытаюсь доказать обратное… Наши ведь считали, что я правильно сделала: убрала конкурента, замахнувшегося на мой кусок пирога. Мой рейтинг в городе повысился. Я даже кличку новую получила взамен прежней — «Черная акула».

Дальше — интересней. Лица, имеющие вес в городе и связанные с нефтяным рынком, получили часть информации, которую в последнее время какой-то доброжелатель поставлял Надежде Георгиевне. Но ведь все материалы хранились в ее личном сейфе. Никто не мог до них добраться. Разумеется, это сделал не Мурат, а все тот же человек (или группа лиц), который посылал оригиналы моей свекрови. Затем часть материалов попала в «Городские скандалы и сплетни», и известный журналист Матвей Голопопов популярно объяснил обывателям, почему был застрелен нефтяной принц Равиль Хабибуллин.

— Так я не поняла: вы считаете, что это Хабибуллины действуют или другие стороны? — встряла я в поток Надеждиной речи.

Свекровь вздохнула и призналась: после первого покушения на Лешку в лаборатории она решила — Хабибуллины, что подтвердило и мое внезапное появление с Камилем на вечеринке. Но ночные события наводят на другие мысли.

— Почему?

— Способ, Оля. Альпинистский крюк, веревка… Зачем такие сложности? Я думаю, что Мурат подкупил бы кого-то из персонала. Кстати, все ампулы с лекарствами, которые вводят Лешке, хранятся у верных мне людей, у врачей и медсестер от того шкафчика даже ключей нет. Мои выдают то, что положено, и смотрят, как все вводят. Но Мурат… Я его знаю, понимаешь? И его киллер Лешу бы добил. От Мурата следует ждать гадостей, когда Леша выйдет из больницы…

И это было еще не все. В последний год у Надежды Георгиевны начались сложности. Кто-то планомерно скачивал деньги компании со счетов зарубежных банков. Не то, чтобы огромные суммы, но маленький и стабильно текущий ручеек отходил в сторону от полноводной реки долларов, евро и франков, омывавшей берега нефтяной империи Багировых. Существование ручейка десять месяцев назад обнаружил умный мальчик Толик (который сегодня должен сопровождать меня на мероприятие), когда хозяйке вдруг захотелось проверить движение средств по зарубежным счетам. Проверка показала существование очень хитро устроенной щелочки, в которую и направлялся ручеек. Надежда Георгиевна тут же предприняла соответствующие меры, но через три месяца обнаружилась новая дырочка и новый ручеек. Итак, кто-то в ее компании работает на конкурентов. Вопрос в том: на кого именно? Радовало одно: в компании Мурата Хабибуллина тоже имеются враги: кто-то ведь присылал Багировой записи, фотографии и бумаги, подлинность которых признал сам Мурат.

— …В общем, Оля, сейчас я считаю, я практически уверена, что кто-то хочет и Мурата, и меня, нас обоих двинуть с рынка. На Лешку покушались не Хабибуллины, хотя все представлено таким образом, что это сделали они. Повторяется прошлогодняя ситуация, только роли в ней поменялись. Значит, кто-то хочет столкнуть нас лбами, или разорить, или… В общем, подвинуть. И занять освободившуюся нишу, то есть взять под контроль весь рынок. Хотя вполне могло быть так, что Мурат решил действовать и время его действий совпало с акциями другой стороны. Или ему представили что-то вроде того, что получила в прошлом году я…

— А вы с москвичами не договаривались?

Свекровь посмотрела на меня, как на умалишенную.

— Я? С москвичами?! С кем угодно, только не с ними. Знаешь, сколько я за свою жизнь от Москвы натерпелась?! Да я бы лично, своими руками бомбу на этот город сбросила и сравняла его с землей. Лопату бы вот этими руками взяла, чтобы всех московских сук разом закопать! — разъяренная тетка сверкнула бриллиантами, украшавшими ее пухлые пальцы. — А вся Россия меня бы потом народной героиней признала.

Налив себе еще чашку кофе, Надежда вздохнула и продолжила рассуждения. Она не знала, как пойти на контакт с Муратом, уверенная, что тот пошлет ее подальше и скорее объединится с общим врагом — москвичами, чем с ней. Для владельца «Татанефти» очень важно уважать партнера, а после прошлогодних событий он Надежду Георгиевну уважать перестал. Но узнав, что я появлялась в загородном особняке Кошкина (депутата Госдумы и нашего вчерашнего хозяина) с Камилем, свекровь задумалась. Может, Хабибуллин решил пойти на контакт и избрал обходной путь? Восточные люди любят изъясняться витиевато, да и действовать, наверное, тоже. Вдруг Мурат решил сохранить статус кво, предпочитая иметь в постоянных конкурентах того, кто хорошо известен ему уже много лет? А то пустишь на рынок москвичей, башкир, кого-то еще, такая каша может завариться…

— Что вы все-таки от меня хотите? — устало спросила я.

— Чтобы ты свежим взглядом взглянула на ситуацию, — отчеканила Надежда Георгиевна. — Давай, выходи с понедельника на работу. Вникнешь быстро. Что, если вычислишь у нас шпиона? И ты можешь стать посредницей между мной и Муратом. В особенности, если войдешь в его дом через Камиля…

— Уже не войду, — и я подробно пересказала события вчерашнего вечера.

— М-да, — только и молвила она, затягиваясь очередной «беломориной». — Дел-а-а.

Глава 18

Толик заехал за мной, как и обещал, одетый в строгий черный костюм, белую рубашку и галстук неяркой расцветки. Он подавал мне руку, раскрывал передо мной дверцу машины, а в салоне пытался вести светскую беседу на отвлеченные темы. Я этот поток вежливости прервала, попросив объяснить, кого мы увидим на презентации, как мне следует себя с ними вести и вообще о чем пойдет речь…

— Будут все, связанные с топливным рынком, — пожал плечами Толик. — Вообще-то мы едем на выставку каких-то новых автомобилей, но это только повод. Речь пойдет о топливе. Конечно, будут и представители автомобильной промышленности, но у нас свой круг, мы и будем в нем вращаться. Говорите ничего не значащие фразы. Все деловые переговоры я возьму на себя. Но там, в основном, будет просто обмен визитками, проспектами. В общем, это мероприятие, на котором следует показаться. Тусовка. Было бы странно, если бы от «Алойла» никто не появился.

Больше у Толика я ничего не выведала.

При подъезде к выставочному комплексу я увидела вереницу дорогих иномарок. Водитель с трудом нашел место для парковки и мы двинулись к входу. Насколько я помнила по прошлым посещениям этого места с детьми, раньше там стояли тетеньки-билетерши. Теперь (или только на это мероприятие?) их заменили длинноногие девушки в суперкоротких юбках, на каблуках и в белых блузках. За спинами девушек маячили юноши с накаченными телами. Девушки широко улыбались, всем своим видом демонстрируя, как они счастливы видеть дорогих гостей. Юноши тоже пытались изобразить улыбки, но у них это не очень хорошо получалось, то есть от их улыбок по спине пробегал неприятный холодок.

Нас проводили в первый павильон. Автомобили выставлялись в трех соседних, соединенных между собой переходами, так что можно было свободно перемещаться, не выходя на улицу. Однако из каждого павильона можно было выйти и на свежий воздух.

Автомобили поражали своим великолепием. Рядом с каждым позировали очаровательные девушки, словно сошедшие с глянцевых обложек журналов мод, время от времени они меняли позы, только обворожительные улыбки оставались неизменными. Как они устают-то за день, пожалела я их, но в следующую секунду решила, что за день красотки получают больше, чем школьный учитель за месяц. И еще — есть возможность словить богатого мужа или, по крайней мере, любовника. Мой сопровождающий городские расценки знал и, удовлетворяя мое любопытство, сообщил, что такие девочки за свое стояние с улыбкой получают от доллара до трех в час. Признаться, я думала, что больше.

Мы с Толиком немного повращались в светском обществе: я вручала свои новые визитки, Толик раздавал какие-то рекламные листки, получал другие, я улыбалась, мне улыбались в ответ. На пути попадался кое-кто из вчерашних гостей депутата Госдумы. Половина из них выразила бурную радость при встрече со мной, другая сделала вид, что впервые меня видит, хотя, не исключаю, эти типы могли меня и в самом деле не запомнить. Пару раз я услышала традиционное «дэвушка», которое меня так бесит, правда, узнав, что я — коммерческий директор одной из двух крупнейших в Питере нефтяных компаний, любители «дэвушек» обращали свои взоры на фото-моделей, пусть и не блондинок. Некоторые бизнесмены уединялись парочками и тихо о чем-то совещались. Вообще народу было много, женщин — мало, если не считать длинноногих девушек, работающих на выставке.

Неожиданно к нам с Толиком подошел крепкий парень лет тридцати в костюме, готовом лопнуть по швам. Парень склонился над моей рукой, а потом заявил, что у него есть интересное предложение для «Алойла», и готов он говорить только с глазу на глаз с представителем руководства. Если он правильно понял, я — коммерческий директор, так что просит меня уделить ему пять минут. Мой спутник попытался влезть в разговор, но парень эти попытки пресек, твердым голосом уточнив:

— Вы кто?

Толик был вынужден назваться референтом, парень ответил, что не задержит меня более пяти минут, он не насильник (улыбка), тем более тут масса народу, поэтому за мою безопасность беспокоиться не стоит. Хорошо хоть не сказал — за честь.

Толик явно был недоволен, но что он мог поделать? А меня парень заинтриговал и я вместе с ним направилась в один из углов зала (без перехода в другой), где мы остановились за подиумом, на котором выставлялись машины.

— Я — Сергей от Саши из «Скандалов».

— А… Мне вчера не удалось до него дозвониться.

— Он в казино был. Как правило, отключает телефон. А что вы хотели передать?

— Вопрос отпал… — вздохнула я. — Вы что-то хотели мне сообщить?

Но парень не успел ответить: из-за капота машины показались двое мужчин, скользнувших по нам взглядами, но поскольку мы стояли в уголке, довольно близко друг к друг, нас, по всей вероятности, приняли за влюбленную парочку, неспособную удержаться от интима даже на официальной презентации. Мы молодых людей не заинтересовали. Они подошли к одному из рекламных щитов, украшавших стеклянные стены, отодвинули его, там обнаружилась узкая дверь, в которую господа и проскользнули. Одним из них был до боли известный мне Виталий Суворов, чье появление на моем жизненном пути уже сопровождалось двумя трупами и ножевым ранением.

— Вы их знаете? — вернул меня к действительности Сергей.

— В первый раз вижу, — ответила я. — А вы?

— Нет. Но как-то странно они уходили…

— А все это мероприятие вам не кажется странным?

Сергей усмехнулся и заметил, что я, наверное, впервые присутствую на подобном сборище. Пока еще не было ничего интересного. Вскоре вполне может начаться мордобой, переходящий в стрельбу. Их еженедельник неоднократно печатал снимки уважаемых бизнесменов, катающихся по полу, вцепившись друг другу в горло, в то время как остальной народ делает ставки и улюлюкает. На одной из презентаций, где присутствовал Сергей, вручались призы, так их получатели вслед за первым победителем вдруг стали орать «Служу Советскому Союзу». Как можно служить тому, чего нет? Тем более, никто из выигравших явно не хотел возвращения старых времен. Случались и рейды ОМОНа, укладывавшего всех тусующихся бизнесменов рядком у стеночек. В общем, можно ожидать всего, чего угодно.

— А от вас здесь и фотограф? — спросила я.

— Я — фотограф. И журналист. Прислать двоих очень сложно.

Я оглядела Сергея, но никакой камеры не заметила. Он усмехнулся и показал мне пальцем на вторую пуговицу на своем крепком животике. Я с трудом сдержала возглас удивления: она была практически такой же, как и найденная мною вчера у унитаза. А Сергей продолжал хвастаться, продемонстрировав еще один мини-фотоаппарат, на этот раз встроенный в «ручку». Я слышала про ручки-пистолеты, ручки-фонарики, значит, теперь появилась еще одна разновидность…

— Послушайте, а где можно приобрести такие штучки? — спросила я у Сергея. Я ведь так пока и не купила глушилку бывшему мужу, не говоря уже о пистолете.

— Кто ищет — тот всегда найдет, — усмехнулся парень, а потом добавил, что у них в редакции есть один паренек, с детства увлекавшийся шпионскими сериалами, а также техникой. Он и достает все в нужных количествах по своим каналам, а кое-что из аксессуаров скандальных журналистов делает сам. У него большие связи, он в состоянии достать любые детали, знает всех, работающих в городе высококлассных мастеров. Паренек считается в редакции одним из самых ценных кадров.

«Неплохо было бы познакомиться», — подумала я, а вслух спросила нейтральным тоном, был ли кто-нибудь из еженедельника на вчерашнем мероприятии у депутата Госдумы Кошкина.

Сергей даже не слышал о нем и был стопроцентно уверен, что никто из его приятелей там не присутствовал — иначе он бы знал. Тут уже я решила проявить благородство (рассчитывая на будущую помощь) и сказала, что звонила Саше-Матвею, чтобы поведать о случившемся в загородном особняке.

Сергей не дал мне дорассказать до конца: у него загорелись глаза.

— Послушайте, у меня нет диктофона, я сюда фотографировать пришел, поедемте в редакцию или Сашку из казино вытащим. Пожалуйста! Это же такой репортаж будет! У вас тут еще есть дела? Эта тусовка скоро закончится и все поедут по кабакам — заключать сделки — или по бабам. Найдите этого своего придурка и скажите, что уходите со мной. Тут, по-моему, больше ничего интересного не ожидается.

Это меня устраивало: не хотелось оставаться на презентации и я предпочла бы уехать с Сергеем и снова встретиться с Сашей-Матвеем, а не возвращаться домой с нудным Толиком.

Мы с Сергеем вышли из-за машины, за которой скрывались, поймали на себе пару многозначительных улыбок и пошли к стенду, рядом с которым оставили Толика. Он нас не дождался. Наверное, уже успел нажаловаться Надежде Георгиевне. У него имелся сотовый, который мне в пользование пока не выделили.

Мы прогулялись по залам. Толика нигде не было. Вообще мне показалось, что народу стало меньше. Кое-кто уже успел наклюкаться (работало несколько кафе), кое-кто активно приставал к длинноногим девушкам.

— Вам обязательно нужно его найти? — спросил Сергей.

— Нет. Только мне нужно подойти к машине, на которой мы сюда приехали. Если еще стоит — скажу шоферу, если нет — я вообще свободна.

Машины на месте не оказалось. Значит, Толик уехал. Ну и прекрасно.

Мы с Сергеем отправились вдоль длинного ряда иномарок, потом перешли на другую сторону улицы, и новый знакомый открыл передо мной дверцу видавшей виды белой «шестерки». Садясь в нее, мы увидели, как перед входом в выставочный комплекс тормозят три автобуса, из которых вылетают типы в камуфляже.

Сергей, как по команде, перебазировался на заднее сиденье, извлек откуда-то обычный фотоаппарат (он, конечно, был какой-то специальный, просто выглядел привычно) и стал снимать. Молодцы в камуфляже рванули к выставочному комплексу. Оттуда послышались вопли, потом пятерых человек в дорогих костюмах не очень вежливо вывели из здания, загрузили в автобусы и увезли. Остальные участники презентации стали вываливаться наружу в несколько потрепанном виде, бурно обсуждая случившееся. Благодаря какому-то хитрому приспособлению, имевшемуся в машине Сергея, мы отчетливо слышали каждое слово. Разумеется, все разговоры записывались на пленку. Наконец иномарки с бизнесменами разъехались, Сергей перебрался на водительское место и стал разворачиваться.

Когда мы проезжали вход в выставочный комплекс, из него выскочили две длинноногие девушки и при виде нашей машины судорожно замахали руками. Сергей притормозил, прошептав мне:

— Нас там не было.

«Если, конечно, девочки нас не вспомнят», — подумала я, хотя они скорее всего обращали внимание на холеных мужчин, а не на Сергея, который теперь к тому же едет на «шестерке». Судя по всему я тоже не должна была заинтересовать их: этим девочкам не до женщин.

Так и оказалось.

Девчонки попросили довезти их до ближайшей станции метро, а Сергей, вроде как удивленный их взъерошенным внешним видом, с беспокойством спросил, что случилось и не нужна ли помощь. Ну, девчонки и защебетали перед благодарным заинтересованным слушателем. Откуда им было знать, что их милые речи записывают?

В выставочный комплекс ворвалась ватага лиц в камуфляже с взведенными автоматами и дубинками. Глаза молодцев горели огнем безумия, и они опускали дубинки на черепа подвернувшихся холеных мужчин. Девушки с визгом бросились врассыпную и спрятались кто где. Им потайные места были известны гораздо лучше: они работали в выставочном комплексе не первый раз. Впрочем, девушки лиц в камуфляже не очень-то и интересовали. Действуя быстро и слаженно, парни уложили часть господ на пол, другую часть поставили к стеночке в определенном положении: ноги на ширине плеч, руки тоже на ширине плеч упираются в стену над головой. Потом всех быстро обыскали и нескольких увели. Причем у девчонок, выглядывавших из-за какого-то автомобиля, создалось такое впечатление, что увели вполне определенных лиц, найдя их по документам. Остальные господа стали быстро собираться по домам — или еще куда-то, в общем подальше от выставочного комплекса.

Сергей высадил девчонок у метро, денег с них не взял, а сам поехал в направлении одного известного в Питере казино, где должен был сейчас играть Саша-Матвей.

— Он как гонорар получит, сразу же спускает, — пожаловался мне на друга Сергей. — Говорит: азарт ему нужен, чтобы адреналин выделялся. Понимаете, когда он ведет свое расследование — ну, в засаде сидит, на веревке висит перед чьим-то окном и так далее — ему не до казино. Риска хватает. А как у нас затишье, Сашка тут же в казино рвет — и спускает все, что получил. Поэтому у нас главный старается все время его загружать под завязку, чтобы деньги матери отдавал. У них ведь дома иногда бывает просто жрать нечего. Живут на материну пенсию… Она однажды в слезах главному позвонила, так шеф следующую зарплату Сашке продуктовым набором выплатил. Сашка рвал и метал, но смирился. Он сам все понимает, но… Надо надеяться, что сейчас еще не все спустил, и мы ему сами дадим адреналинчика. Вы уж помогите мне, ладно?

— Ладно, — улыбнулась я и полюбопытствовала, удается ли Саше-Матвею когда-нибудь выиграть. Или он всегда проигрывает?

Крупных выигрышей на памяти Сергея было два. На один Саша-Матвей приобрел новую машину и особым способом ее переделал (для своих журналистских нужд), а на второй — накупил себе шпионских штучек, затоварившись до конца журналистской карьеры — если удастся дожить до пенсии. Правда, теперь, когда есть нечего, он их продает друзьям за полцены.

— Но вы же говорили, что у вас в редакции есть специалист…

— Через него все и покупалось.

Меня также заинтересовала машина. Что там сделал Саша-Матвей? Форсированный движок?

— Он вам сам покажет, — улыбнулся Сергей. — Наши, когда увидели, что он придумал, обалдели. Но всему свое время.

Сергей как раз притормозил перед сиявшим разноцветными огнями казино, у двери которого стояли плечистые молодцы в строгих черных костюмах и при галстуках. Меня Сергей попросил подождать в машине, так как вход в казино — восемьсот рублей, а его знают как лучшего Сашкиного друга, которого тот уже несколько раз вызывал себя забрать, когда проигрывался вдрызг. Серега также несколько раз вытягивал Сашу-Матвея, когда следовало немедленно ехать за «жареными» фактами.

Мне видно было из машины, что охранники с журналистом поздоровались за руку и пропустили внутрь. Через пару минут он появился с несколько взъерошенным Сашей-Матвеем. Тот активно размахивал тонкими руками и что-то не с меньшим энтузиазмом объяснял Сергею. Правда, при виде меня, стал сама галантность, поцеловал руку, выдал парочку витиеватых комплиментов и уточнил, куда едем.

— Ко мне, — сказал Сергей и вкратце поведал о случившемся.

Уже на кухне у Сергея, проживавшего, кстати, в моем районе, меня попросили подробно рассказать о вчерашних событиях в особняке депутата Госдумы.

— Жирный допрыгался, — заметил Саша-Матвей, выпуская дым в потолок. — Вечно работал на два фронта. А в последнее время, может, и на три.

— Он работал на Надежду Георгиевну? — уточнила я.

— И на нее тоже.

Саша-Матвей пояснил, что не кто иная, как моя свекровь оплачивала последнюю избирательную кампанию Жирного. Что касается депутата Госдумы Кошкина, у которого в особняке я была вчера, то его спонсировал в продвижении к мандату Мурат Хабибуллин. По большей части, Жирный, конечно, продвигал Надеждины интересы, но был замечен и с Камилем Хабибуллиным. У Саши-Матвея имеются соответствующие снимки. Правда, печатать их в еженедельнике не имело смысла. Они могли заинтересовать только Черную королеву (или акулу), но не массового читателя.

— А Надежда Георгиевна многое теряет со смертью Жирного? — спросила я.

Нет, ответили мне. Конечно, потраченные на избирательную кампанию средства аукнулись. Но не исключено, что Жирный их уже отработал. А госпожа Багирова-старшая с тем же успехом купит какого-нибудь другого чиновника или депутата. Были бы бабки — чиновник с депутатом найдутся. Нефтяных королев мало, так что из чиновников, да слуг народа, желающих продаться за нефтяные бабки, к ним очередь выстроится.

Затем Саша-Матвей сел за телефон. Судя по разговору, звонил знакомым ментам. Примерно минут через двадцать, когда я выпила уже две чашки кофе и подумывала, не пора ли мне собираться домой, он разговоры закончил и посмотрел вначале на своего друга, потом на меня.

— Все задержанные сегодня в выставочном комплексе так или иначе связаны с империей Хабибуллиных: непосредственно работают там, а также разными способами содействуют процветанию. Пока им не предъявлены никакие обвинения и, скорее всего, их отпустят, но важен сам факт. Ты заснял процесс, Серега?

Приятель кивнул, объявив, что к утру все проявит.

— Отлично! — воскликнул Саша-Матвей, потирая руки.

— А можно мне будет посмотреть фотографии? — пискнула я.

Мне хотелось знать, узнаю я кого-то из господ или нет. Серега наверняка использовал какую-то хитрую технику, чтобы лица вышли четко.

— Послезавтра читайте наш еженедельник, — обладатель двух имен галантно припал к моей руке. — Там будут и снимки крупным планом, и весьма интересный текст вашего покорного слуги. Кстати, знаете почему ОМОН понесся в выставочный комплекс?

Мы с Сергеем выжидательно уставились на него.

Оказалось, что от неизвестного, позвонившего дежурному по городу, поступила информация о готовящейся разборке. Назывался конкретный адрес.

— Неужели и фамилии сказали? — поразился Серега. — Не очень-то верится, чтобы люди из верхушки «Татанефти» сами затеяли стрельбу.

— Нет, конечно. Менты просто решили, что «Татанефть» наезжает на «Алойл», и надо пообщаться с отдельными товарищами. В целях профилактики, так сказать. — Саша-Матвей игриво подмигнул мне.

Глава 19

Меня довезли домой часам к двум. Я опять валилась с ног и обещала себе завтра спать до упора. А не отключить ли на ночь телефон? Но я не успела: он подал назойливый сигнал, требуя снять трубку. Снимать или не снимать?

— Где ты шляешься полночи?! — завопила свекровь точно так же, как вчера ее сыночек.

Неужели сегодня на нее покушались? Кем она прикрылась, интересно? Небось каким-нибудь юношей типа Толика. Или она накаченных молодцев предпочитает?

— Не ваше дело, — огрызнулась я. — И вообще в какое время вы звоните? На часы хоть удосужились посмотреть?

— Я тебе уже несколько часов звоню, а ты весь вечер где-то шляешься! Только сейчас дозвонилась. Толик у тебя?

— Нет.

— Он домой поехал? — не отставала Надежда.

Я ответила, что понятия не имею, где ее Толик и меня этот вопрос совершенно не интересует.

— Так вы что, не вместе гуляли? — поразилась она.

Пришлось сказать, что я встретила знакомого и отошла с ним в сторону. Когда вернулась, Толика не было. Мы обошли весь выставочный комплекс, еще немного потусовались на презентации, потом решили уехать. Машины, на которой меня привезли, на месте тоже не оказалось.

— К водителю подошли двое мужиков, — сообщила Надежда Георгиевна, — и сказали, чтобы уезжал. Что тебя и Толю пригласили в ресторан и вы поедете на машине приглашающих. Водителю нечего ехать следом и сидеть у дверей ресторана. И этот идиот уехал! И мне еще сказал, что это, наверное, Ольга Викторовна о нем побеспокоилась! Заботливая ты наша. Но ты никого не посылала?

— Никого, — растерянно пробормотала я.

— Может, Толик в самом деле поехал в ресторан и до сих пор не может позвонить? Не хочет, чтобы его кто-то слышал? — задумчиво спросила себя госпожа Багирова.

— Вы ему на сотовый звонили? — я вспомнила, что у моего сегодняшнего сопровождающего был телефон.

— Телефон включен, но никто не подходит. Боюсь, опять трубку потерял. С ним уже такое случалось. Балбес.

— А он точно не мог отпустить водителя? — спросила я.

— Это не пришло бы ему в голову, — хмыкнула свекровь. — Ладно, ложись спать. Ты завтра на дачу?

— Да, — подтвердила я, обещав вернуться в воскресенье вечером.

На прощание Надежда велела мне явиться в понедельник в десять ноль-ноль в особнячок на Неве, она сама туда приедет и проведет со мной инструктаж. Далее она просила передать приветы внукам, своему бывшему мужу и моему отцу, после чего даже пожелала мне спокойной ночи и повесила трубку. Я отключила телефон и включила его только в одиннадцать утра, когда проснулась.

Мне не удалось даже сполоснуть лицо: он тут же зазвонил. Из ванной я бросилась к аппарату, думая, что если это опять обожаемая родственница, то следует послать ее по известному русскому адресу. Такой язык она понимает прекрасно. Сколько можно меня доставать?!

Но это был свекор.

— Оля, — сказал он как-то робко, — Оля, ты понимаешь…

Мои с утра мне никогда не звонят. Если вообще звонят, то только вечером. Ах да, вчера и позавчера они же не могли меня застать, наверное, хотят попросить что-то купить по пути на дачу.

Но дело было совсем в другом. Сегодня ночью пропали дети.

— Как? — не поняла я. — Как пропали? Куда?

— Мы с Витей, твоим отцом, Оля… Ты когда приедешь? Давай лучше не по телефону.

— Вы милицию вызвали?

— Да нет пока. Тут, понимаешь, такое дело…

— Сейчас выезжаю!

Я быстро оделась, выпила воды, ничего не ела, так как кусок не лез в горло, и разумеется, не красилась. Схватила сумку и бросилась к «запорожцу», ночевавшему у меня под окнами. Гнать на нем не было возможности при всем желании, но я выжимала из машины все, на что та была способна. Гаишники (то есть гибэдэдэшники) не обращали на меня никакого внимания, пусть «запор» и превысил скорость, но что возьмешь с его владелицы? Да и перед коллегами, наверное, было бы стыдно за штраф с такой машины. А я бы бумажку всем знакомым показывала, хвастаясь.

До дачи мне удалось доехать в рекордные сроки. Деды сидели за столиком под яблонькой на покосившихся деревянных скамейках, которые им все недосуг укрепить, и заливали горе пивом.

— Так, давайте с самого начала, — устало сказала я. — Чем вчера занимались?

— Оля, ты, может, с нами пива выпьешь? — предложил отец.

— Мне еще за руль садиться. Лучше чаю завари и поесть чего-нибудь сваргань, а то я не успела.

Отец был рад уйти в дом, а свекор приступил к рассказу. Вчера у пляжа снова остановились Камиль с Рашидом. Купались, играли с детьми, а дедам вручили по большой банке какого-то иностранного пива, причем холодненького: у Камиля в машине бар с холодильником.

«Где этот бар был, когда мы к депутату ездили?» — пронеслась мысль.

Вечером к дедам, продолжавшим наслаждаться пивом (уже отечественной «Балтикой» из бутылок), зашел новый сосед, поселившийся в третьем доме от нашего. Они еще выпили — за знакомство. В результате с трудом добрались до кроватей: жаркая погода способствовала быстрому опьянению. А если учесть, что все легло на старые дрожжи…

Когда проснулись утром, детей на их кроватях не было. В первый момент деды не забеспокоились: уже неоднократно случалось, что Катька с Витькой поднимались раньше их, сами готовили себе завтрак и отправлялись на улицу. Да и, если быть откровенными, дедам в первые минуты после пробуждения было не до внуков: мучились после вчерашнего.

Старики немного полечились пивом, сокрушаясь, что время квашения капусты еще не пришло — они любят с утра пропустить по стаканчику капустного рассола (лучшего по мнению моих родственников средства для восстановления сердечной деятельности и против обезвоживания организма), предпочитая его огуречному, не говоря уже про маринады с уксусом, которыми себя только травить (по выражению моего отца и Петровича). Прошлогоднюю квашеную капусту, которую деды заготавливают собственноручно в товарных количествах, давно съели. Ни в какие биологически активные добавки и трезвящие порошки с громкими названиями, в последние годы появившиеся у нас в продаже, мои родственники не верят. В так называемый рецепт Петра Первого (густой компот из сухофруктов, который якобы варили на царской кухне) тоже, возможно потому, что не любят сладкое, да и дети при виде компота их обычно опережают.

После процедуры пивного лечения деды отправились на поиски Катьки с Витькой. Мой отец со свекром, как и обычно после обильных возлияний, хотели предложить детям идти не на залив, а отправиться на холодное озеро. Для этого, правда, требовалось проехать пару остановок на электричке, а оттуда еще пройтись пешком, но деды считали, что холодная вода того стоит. Детки, правда, предпочитали теплую, но выезд на озеро был разнообразием в летней рутине и они иногда соглашались. Тем более, им многократно объяснялось, как дедушкам тяжело после вчерашнего.

Но внуков нигде не было. Деды расспросили соседей, и выяснилось, что Катю с Витей никто не видел: ни дети, ни взрослые. Тогда они решили отправиться в дом к новому приятелю. Сами не могли объяснить этого порыва, но, наверное, в душе хотели поделиться с собутыльником горем и, не исключено, его залить.

Но в третьем доме жили давно знакомые люди. Деды снова отсчитали дома и зашли во все «третьи». Нигде никаких новых жильцов не появлялось. Они оба были уверены, что мужик сказал «в третьем». Тогда поиск продолжился в четвертых и пятых. Все соседи оказались старыми и, если не знали дедов по имени, то неоднократно видели.

Про нового жильца вообще никто не слышал.

Тогда старики забеспокоились не на шутку. Первым делом решили позвонить мне, надеясь, что я еще не выехала из дома, и спросить совета.

— Надо, наверное, заявлять в милицию, — сказал свекор, я тем временем прикидывала, кто мог прихватить детей и с какой целью.

Склонялась к тому, что это сделал Камиль. Не зря же он вдруг стал проявлять такой повышенный интерес к моим деткам, в особенности после того, как со мной разругался. Но что он потребует? Надеюсь, Камиль понимает, что денег он с меня взять не может. Квартиру мою видел, машину тоже.

Но он может получить деньги с Лешки и Надежды Георгиевны. Заплатит ли Лешка за детей? Признаться, я не была уверена. Свекровь же, по моему мнению, за любимых внуков отвалит любую сумму. Если, конечно, Хабибуллиным нужны деньги, а не что-то другое.

В общем, нужно возвращаться в город и ехать к Надежде. Предупреждать, что вскоре следует ожидать каких-то требований. И спрашивать ее совета: самим позвонить Хабибуллиным или подождать?

Прикрыв глаза, я стала вспоминать, как развивались события. Покушение на Лешку, к счастью, неудачное. Убийство депутата, чью избирательную кампанию финансировала госпожа Багирова. Потом еще одного. Про второго депутата не знаю, но не исключаю, что они работали на пару с Жирным. Это вполне можно выяснить. Еще одно покушение на Лешку. А вчера из выставочного комплекса забрали всех людей Хабибуллина, присутствовавших на презентации. И, похоже, не с подачи Надежды. Но Мурат с Камилем вполне могли решить, что это она постаралась — и нанесли ответный удар.

— Давайте пока повременим с милицией, — посмотрела я на свекра и отца. — Надо посоветоваться с Надеждой Георгиевной.

В любом случае я в ее возможности верила больше, чем в милицию.

Деды переглянулись и сообщили: уверены, дети пропали из-за каких-то бабушкиных дел. В эти минуты «партийной суке» должно было здорово икаться.

Мы решили, что мой отец останется на даче — вдруг детей вернут, а свекор отправится со мной в город.

Быстро перекусив и выпив кофе, мы на пару с Петровичем тронулись в путь. Дедушка Вова кряхтел и вскоре попросил остановиться у придорожного кафе и купить ему холодненького пивка: «очень жжет нутро».

— Пригубить надо, Оля, — тяжко вздохнул Петрович.

Под этим словом люди понимают разные вещи. Мой родственник: засосасть пол-литра водки без закуси или пяток бутылок пива одну за другой. Я купила ему две. По мере вливания вожделенной жидкости в организм можно было визуально наблюдать, как свекор приходит в чувство. К моменту прибытия в Надеждин двор и после еще одной бутылки пива он был уже, как огурчик. Интересно, а до моего приезда на дачу он сколько выпил?

Я припарковала машину в том же месте, где она стояла в предыдущий раз, а когда мы со свекром из нее вылезли, из Надеждиного подъезда уже нарисовались двое крепких молодцев, сообщивших, что хозяйка отсутствует, но оставила распоряжения на тот случай, если я вдруг позвоню. На случай моего приезда никаких распоряжений оставлено не было.

— Тогда свяжитесь с Надеждой Георгиевной и скажите, что я жду ее у нее дома, — попросила я. — Кстати, где она?

— На опознании, — с невозмутимым видом сказал один из парней.

Это было уже слишком.

На мгновение я лишилась чувств и, по всей вероятности, стала сползать по боку машины, но один из парней успел подхватить меня. К свекру не успели — и он грохнулся на асфальт. Когда мы с парнями подошли к Петровичу, он уже храпел.

Хорошо все-таки быть алкоголиком.

Чертыхаясь, парни подхватили бывшего мужа хозяйки под руки и потащили в дом багажом. Я последовала за ними. Меня, кстати, не забыли спросить, в состоянии ли я передвигаться самостоятельно.

Свекра уложили на ничем не застеленный топчан в комнате, откуда охранники наблюдают за двором. Мне дали воды, спросили, не желаю ли чего-нибудь покрепче. Я отказалась.

Парни тем временем позвонили Надежде на сотовый и пояснили, что мы со свекром приехали к ней домой, а также рассказали, в каком состоянии находимся в данный момент. Состояние было оценено очень точно. Свекровь велела передать трубку мне. Я не дала ей сказать ни слова, спросив лишь:

— Оба? Они оба мертвы?

— Оля, ты же, кажется, трезвая, — рявкнула Надежда Георгиевна, — и головой не ударялась, как мне сказали. Один.

— Витя? А Катя где? Ее вернули? Она не ранена? С ней все в порядке? Она в больнице? Да не мучьте же меня!

На другом конце повисло молчание, потом свекровь осторожно поинтересовалась, все ли со мной в порядке.

— Ну как со мной может быть в порядке, если Витя мертв?! — я была на грани истерики. — С Катей что?! Говорите!!!

Охранники, слушавшие разговор, смотрели на меня как-то странно.

— Оля, ты про детей говоришь? — спокойным голосом уточнила Надежда Георгиевна.

— А про кого же еще?!

— Где они?

— Они не в морге?! — робко проблеяла я. — Вы не Витю опознавали?

— Оля, мне сказали, что ты — абсолютно трезвая. Ты ничего не нюхала, не кололась?

— Надежда Георгиевна, дети пропали!!!

До свекрови, наконец, дошло, что я пытаюсь до нее донести, и она попросила подробно рассказать, что мне известно, затем велела садиться в машину, ехать в направлении больницы и спросить, где там морг. У морга меня в «вольво» будет ждать верный Надеждин шофер. А ей пока необходимо оформить документы. Затем мы вместе продумаем план дальнейших действий.

Тут уже я очнулась. Надежда Георгиевна в морге? Оформляет документы? На кого она самолично стала бы оформлять документы?

— Лешка?! — прошептала я. Хоть муж и бывший, но все равно жалко.

— Нет, Толик.

Я решила оставить свекра отсыпаться у охранников, но он в этот момент проснулся, обвел нас ошалевшим взглядом и изъявил желание продолжить путешествие со мной. Разумеется, парни были рады от него избавиться. В комнате от алкогольных паров, исходивших от Петровича, уже топор можно было вешать. Узнав, куда едем, старик только хмыкнул.

— Встреча с покойником поутру — к счастью, — напомнил он мне народную примету, правда, в ней не про морг говорится, но свекор считал, что его бывшей женушке, как и обычно, что-нибудь привалит.

Вскоре мы с ним оказались у здания больницы, где быстро отыскали и отдельно стоящий домик, и припаркованную недалеко «вольво». Надежда Георгиевна уже ждала нас в машине. Сначала она потребовала еще раз повторить рассказ о случившемся в исполнении бывшего мужа и не поскупилась на звонкую пощечину, которую Петрович принял, как должное (в старые добрые времена она его и тапком по лицу лупила), затем велела нам следовать за ней.

— В милицию мы будем заявлять или нет?! — заорала я.

Ментов Надежда Георгиевна, насколько мне было известно, любила чуть больше, чем москвичей — в списке ее личных предпочтений они занимали предпоследнее место, — и старалась не иметь с ними никаких дел. Но спросить в данном случае все равно стоило. Дело-то нешуточное.

— Оля, да у тебя истерика, — довольно спокойно заметила свекровь.

— А вы что думали у меня будет?! Может, мне в пляс пуститься?! На радостях? Где мои дети?! Ведь их же явно из-за ваших делишек прихватили! Кто их забрал?!

— Не вопи. Ни криком, ни слезами делу не поможешь, — госпожа Багирова была само спокойствие. — Сейчас будем решать вопрос. Не забывай: это и мои внуки, и мне они дороги не меньше, чем тебе. Садись в машину и поезжай за мной.

Я хотела опять заорать, но свекор взял меня за руку.

— Пошли, Оля. Она в самом деле лучше знает.

Мы заехали по нескольким адресам (вернее, заезжала Надежда, мы в машинах ждали ее возвращения), после чего отправились к ней домой, где нас со свекром даже накормили обедом. Я наконец могла задать свои вопросы.

Про детей пока ничего выяснить не удалось. Несмотря на то, что меня просто трясло, пришлось выслушать историю убийства Толика, хотя, признаться, она меня мало волновала. В особенности в свете исчезновения Витьки с Катькой.

Толика убили вчера в выставочном комплексе. Зарезали ножом почему-то в женском туалете и оставили сидеть в кабинке. Его сегодня утром обнаружила уборщица.

— Одним ударом в сердце? — спросила я.

— А ты откуда знаешь? — прищурилась свекровь.

Я ушла от ответа и не стала ей говорить, что видела вчера Виталия Суворова, как раз специализирующегося по таким ударам. Она вообще должна благодарить Бога и всех святых за то, что ее сын остался жив. Или, может, у Лешки сердце выше или ниже обычного расположено? Непохоже, чтобы спец типа Суворова ошибался. Скорее Леха — дефектный.

— А почему омоновцы вчера не обнаружили труп?

— Они и не искали, — отрезала Надежда. — В мужской туалет заглядывали, вытягивали оттуда мужиков, а девчонки их не интересовали.

Свекровь сообщила также, что всех, задержанных вчера в выставочном комплексе, уже отпустили. Просто они провели ночь в не очень комфортных условиях, к которым были непривычны. В отличие от многих современных бизнесменов эти не имели за плечами никакой отсидки. По словам Надежды Георгиевны, ни она сама, ни Мурат Хабибуллин не придерживаются распространенного в последние годы мнения, что отсидка — очередной плюс в резюме, а рекомендации бывших сокамерников — самые веские. Тем не менее, признала она, годы, проведенные за решеткой (пусть за мошенничество или за убийство), для многих стали отличной стартовой площадкой для продвижения вперед на ниве бизнеса или в подъеме на политический Олимп. Тем, кого на зоне «опетушили», удавалось устраиваться в шоу-бизнесе, где голубым открыты все пути. В общем, людям Мурата Хабибуллина пришлось сегодня ночью несладко.

— А не ты их туда засадила? — поднял несколько осоловевшие глаза на бывшую жену Петрович. Он уже успел потребить пол-литра водки.

— Не лезь туда, куда тебя не просят! — рявкнула бывшая жена. — Делать мне больше нечего! В ментовку звонить!

— Но ведь кто-то же позвонил, — заметила я.

Надежда вздохнула и поведала мне дополнительные сведения — к тем, что я вчера услышала от журналистов.

Вчера в ментовку звонили дважды — и дежурному по городу, и Сергею Сергеевичу, участвующему в расследовании нескольких связанных друг с другом дел. Моему знакомому майору четко сказали, что такие-то и такие-то, находящиеся в данный момент в выставочном комплексе, располагают сведениями об убийстве депутатов и покушении на Алексея Багирова. Онер связался с начальством, а оно уже готовилось посылать в выставочный комплекс ОМОН. Операция началась.

Допрос задержанных ничего не дал. Двое оказались высокопоставленными сотрудниками «Татанефти», один — директором нефтебазы в окрестностях Питера, двое — банкирами.

— В общем, так, — подвела итог нашей встречи владелица «Алойла», — отправляйтесь-ка сейчас домой к Ольге и ждите звонков. А я тут буду. Детей взяли не просто так. Как только позвонят — немедленно связывайтесь со мной. А там уже решать будем. Кстати, Оля, тебе нужен сотовый.

Надежда Георгиевна крикнула охранника и велела выдать мне трубку, а также пояснить, как ею пользоваться. С пьяным свекром и сотовым телефоном я отбыла в направлении родной квартиры.

Глава 20

Свекра я тут же уложила вздремнуть, а сама погрузилась в размышления. Сейчас меня беспокоило одно: как вернуть детей? Они мне дороже всего на свете. Так хотелось верить, что с ними не случилось ничего плохого.

А потом возникла еще одна мысль: а не съездить ли мне самой к Мурату Хабибуллину? Судя по тому, что я успела про него узнать, он — мужик деловой. Если взял детей, сразу скажет, что ему нужно. Хотя… По крайней мере, я должна ему сказать, что не играю в «Алойле» никакой роли, а Катька и Витька прежде всего — мои дети, а не Лешкины, и не Надеждины внуки. Мурат заставил сходить с ума меня, а не других. Надежда-то, кстати, восприняла происходящее довольно спокойно. По-моему, из-за Толика она даже больше переживала, чем по поводу родных внуков, старая партийная сука.

У Мурата, насколько я помнила, работает в охране один из моих бывших учеников, одноклассник Кости Зайцева. Я вытащила из шкафа школьные альбомы и нашла там снимок их класса. Неужели этот вихрастый долговязый парнишка — Костя? А вот и Гриша, с которым мне еще предстояло встретиться… Он-то сейчас как выглядит? Узнаю ли его? А он вспомнит тот забавный случай, когда отпросился у меня навестить больную бабушку. На следующий день пришел в школу весь в засосах. «Странные у вас с бабушкой отношения», — заметила я тогда под хохот всего класса.

А не пригласить ли мне с собой Костю — в качестве охраны, сопровождающего и провожающего. Ведь мне все равно придется ему звонить, чтобы узнать адрес Мурата Хабибуллина. Да и посоветоваться с ним не мешает. Он про взятие и освобождение заложников, наверное, знает больше меня. А если попросить Костю прощупать почву? Выяснить, где находятся мои дети. Вдруг Гриша это знает и прямо скажет? И не поможет ли он мне их освободить? Хотя… Как я могу расплатиться с ребятами? Ну, это вопрос решаемый, деньги даст свекровь.

Я достала свой новый телефон и набрала номер Костиного сотового. К счастью, у парня был выходной и он в эти минуты возлежал на пляже в компании друзей и юных леди, как я поняла по доносившимся звукам. Он сразу же проникся моими проблемами, правда, заметил, что к Мурату следует наведаться поближе к вечеру — если мы все-таки поедем к нему домой. Несмотря на субботний день, он, скорее всего, работает, а расслабляться у себя в особняке будет в вечернее время.

Не знаю, правду ли говорил Костя или ему не хотелось срываться с места и бросать компанию друзей (и, главное, подруг), но мне пришлось подчиниться. Более того, Костя обещал связаться с Гришей и попытаться выяснить обстановку. Гриша должен сказать правду о моих детях: ко мне он хорошо относился, только вчера бывшие одноклассники меня вспомнили добрым словом, и Гриша говорил, что очень хочет меня увидеть и получить автограф. Даже книжку специально купил. Увы, скоро все знакомые узнают мое второе «я».

Я вежливо поблагодарила Костю, сказала, что буду ждать его звонка, и оставила ему номер своего сотового — на тот случай, если придется куда-то срываться.

Едва я успела закончить разговор с Костей, как заверещал мой домашний телефон. С замиранием сердца я сняла трубку. Неужели похитители? Но это оказался Саша-Матвей, позвонивший просто так. Я тут же выдала про исчезновение детей. Мой приятель присвистнул, а потом безапелляционно заявил, что едет ко мне.

Минут через сорок он в самом деле появился, внимательно осмотрел квартиру, в которой проживает автор бестселлеров, поругал издателей, и я с ним полностью согласилась. Конечно, если вбухивать деньги в евроремонты, арендуя площади в центре города, на гонорары авторам точно хватит.

После издательств мы перешли к делу, из-за которого, собственно, и встретились. Саша-Матвей выслушал меня внимательно, задавал вопросы по делу и искренне, по-моему, обеспокоился пропажей детей гораздо больше, чем их родная бабушка.

— Я бы на вашем месте обратился прямо к Мурату, — повторяя мои собственные мысли, сказал журналист после недолгих раздумий. — Но не брал бы с собой никаких охранников, встретится еще один ваш бывший ученик — хорошо, не встретится — ладно. Лучше поехать одной. Мурат Хабибуллин очень любит женщин. Это, пожалуй, его единственная слабость. Не знаю, сколько там у него сейчас подруг, но уверен: женщине он не причинит зла. Тем более, такой красивой, как вы, Оля.

Если учесть, что я сегодня еще не удосужилась накраситься, а только быстро утром провела расческой по волосам, срываясь из дома по зову дедушек, то после доведения себя до пика формы… Вслух я спросила, женат ли Мурат.

— Охмурить его решили?

— Да я его ни разу в жизни не видела!

— Для многих женщин достаточно знать, что мужчина — нефтяной король.

— Вы слишком плохо обо мне думаете.

— Неудачная шутка, — извинился Саша-Матвей и серьезным тоном сообщил, что единственная официальная жена Мурата Хабибуллина и мать его четверых законных детей умерла лет десять назад от рака. Мурат больше не женился, но всегда держал нескольких любовниц одновременно. Со всеми был щедр. Когда расставался, дарил дорогие подарки. Все женщины вспоминают его добрым словом. Более того, Мурат имеет своих людей во всевозможных инстанциях. Все знают про его щедрость и умение держать слово. И его намеки воспринимают серьезно. Однажды еженедельник Саши-Матвея собрался опубликовать фотографии, на которых был запечатлен Хабибуллин-страший с юной дивой, годящейся ему в дочери. В «Городских скандалах и сплетнях» тогда готовилась специальная подборка по известным в городе «папикам». Откуда-то Мурату стало известно, что его лик вскоре должен появиться на страницах самой известной в городе «желтой» газетки. Ни Саша-Матвей, ни кто-либо другой в редакции так и не знают, откуда просочилась информация. Кадры они подбирали тщательно, все знают друг друга много лет и в других случаях никакая информация никуда не уходила. А тут хозяин «Татанефти» лично позвонил главному редактору и произнес пару фраз. В результате, главный вылетел из своего кабинета, как ошпаренный, и безапелляционно приказал: фотографию Мурата из номера снять. Секретарша потом отпаивала шефа корвалолом. Ребята хотели знать, чем ему пригрозили, но шеф так никому ничего и не сказал. Надо сказать, что на все другие угрозы (а их за время существования «Скандалов» было немало) он никогда не обращал внимания.

— Мурат — человек серьезный и человек дела. И вообще, признаться… Ольга, я не думаю, что это он взял ваших детей. Он не стал бы… действовать таким образом. — Саша-Матвей посмотрел мне прямо в глаза. — Но съездить к нему стоит. Говорю сразу: я вам это предлагаю из своих корыстных соображений.

— Хотите, чтобы я вам там что-то сняла? Или записала на пленку? — я улыбнулась.

— Я сам это сделаю.

— Вы хотите, чтобы я вас взяла с собой?! Но в каком качестве?

— Да, хочу. Но меня там никто не увидит.

Я удивленно посмотрела на своего приятеля. Он пояснил, что имеет в виду. Вчера его коллега Сергей рассказал мне о покупке машины на крупный выигрыш в казино. В ближайшее время мне предстояло увидеть, как он ее переделал.

— Меня там никто не найдет. Это невозможно, если не знаешь, что есть тайник и как он открывается. А я оттуда и снимки сделаю, и запись. Вы только постарайтесь вести разговоры, не отходя от машины. Это — моя единственная просьба. Хотя Мурат может вас и в дом пригласить. — Саша-Матвей многозначительно оглядел мою фигуру.

В этот момент на кухне нарисовался проспавшийся свекор и спросил, кивая на журналиста, что это за чучело, добавив, что его было бы неплохо поставить у нас на огороде ворон пугать. Я заметила, что на наш участок они и так не залетают, так как на соседнем постоянно болтается бывшая коллега Надежды Георгиевны, отправленная из партии на пенсию. У той тетки в новые времена ничего не получилось (возможно потому, что в те дни, когда моя свекровь закладывала фундамент будущей нефтяной империи, эта ходила с красным флагом и хлопала ушами), поэтому она громогласно и непрестанно ругает существующий строй, губернатора, демократические перемены и бизнесменов, заявляя, что в добрые советские времена слова, обозначавшие милые ее сердцу места, даже начинались с сочетания букв «рай» (райком и другие), не говоря уже о том, что он существовал на земле для освобожденных партработников. В результате, наслушавшись ораторшу, все птицы облетают стороной не только ее участок, но и все соседние, включая наш, так как речи произносятся ею постоянно.

Саша-Матвей нисколько не обиделся (видимо, чучелом и пугалом его называли не впервые) и представился. Свекор рот раскрыл, потом закрыл, бросился в комнату, где только что спал, и вернулся с несколькими номерами «Городских скандалов и сплетен», ткнул пальцем в опус Матвея Голопопова, посвященный каким-то переговорам на высшем уровне, проводившимся в бане (сопровождаемый соответствующими снимками), и спросил:

— Ты писал?

— Я, — подтвердил мой знакомый.

Дедушка Вова тут же ударился в воспоминания о своих хождениях в баню — они ведь в нашей стране практиковались и в советские времена. Журналист заинтересовался, и я быстро поняла, что стала на кухне лишней, поэтому удалилась в комнату наводить красоту, оставив мужчин вдвоем.

Вернувшись через некоторое время, мне пришлось констатировать, что на мой новый облик двое мужчин даже не обратили внимания. Саша-Матвей только успевал менять кассеты в диктофоне, а свекор заливался соловьем, теперь вспоминая какой-то комсомольский слет и чем там занимались комсомольцы.

С большой неохотой журналисту пришлось прервать такую увлекательную беседу, но он клятвенно обещал навестить свекра на даче с ящиком пива и послушать его воспоминания о бурной молодости. Представляю, как он это все подаст в «Скандалах». Лично я бы открыла рубрику «Воспоминания о боевом прошлом» — впрочем, ее название может быть более хлестким. Петрович тратил бы гонорары на материальную поддержку завода «Балтика».

Свекор сказал, что сегодня, наверное, заночует у меня в квартире и приглашал друга Сашу заезжать, если Оленька не возражает.

— Приезжайте, — кивнула я. — Раскладушка есть. И детские кровати свободны.

При упоминании детей у меня на глаза навернулись слезы, мужчины дружно кинулись меня утешать, уверяя, что вопрос в ближайшее время должен как-то разрешиться. Со свекром рассталась до вечера, Саша-Матвей уже сегодня обещал привезти ящик пива («если Оленька не против»).

На улице журналист кивнул на темно-синий «сааб» и открыл передо мной переднюю дверцу пассажира.

— Пересаживаться будем за городом, — сказал он. — Не хочется тут тайник показывать честному народу.

Под последним выражением он имел в виду полную скамейку бабок, сидящих у нашего подъезда и с большим интересом наблюдавших за мной и Сашей-Матвеем. Представляю, как мне в последнее время помыли косточки. Вначале бывший на «шестисотом» «мерсе», потом Камиль на навороченном джипе, журналист Сережа на «шестерке» (хотя его могли и не видеть: все-таки ночью меня привозил), Костя, теперь новый поклонник… А был еще и опер Андрей Геннадьевич… Да, бабкам есть о чем поговорить.

По пути нам пришлось заскочить к Саше-Матвею домой: у него осталось слишком мало кассет, так как часть была им израсходована на запись воспоминаний свекра. Жил Голопопов вдвоем с мамой — сухонькой женщиной неопределенного возраста. Квартира была бедно обставлена, мама тоже вид имела неважный. На меня посмотрела удивленно, но ничего не сказала.

Что касается комнаты моего приятеля, то там, признаться, не знала, куда поставить ногу, и поняла значение выражения насчет черта и его конечностей. Здесь следовало проявлять большую осторожность, чтобы не повредить свои. Центральное место на большом письменном столе занимал компьютер со всеми возможными наворотами. В другом углу стоял телевизор с видеомагнитофоном и парочка обычных кассетников. На потолке висели колонки. По полу во все стороны тянулись какие-то провода, я так и не поняла, что с чем соединяется. Стены были увешаны многочисленными полками, забитыми книгами, журналами, газетами, аудио- и видеокассетами, компакт-дисками, дискетами, тетрадями, календарями и ежедневниками. На всех стульях лежали горы макулатуры, — то есть, я назвала бы это макулатурой, — но для обладателя забавного псевдонима все это явно имело определенную ценность.

Узкая кровать, небрежно застеленная пледом, тоже служила чем-то вроде полки. Как сказал хозяин, ночью он все перекладывает на пол, а утром водружает обратно. Под кроватью в чемоданах хранились фотографии, которые мне обещали как-нибудь дать посмотреть.

Казалось, что в этом бардаке невозможно что-то найти, но Саша-Матвей в своем бедламе ориентировался великолепно и дал мне совершенно четкие указания, где взять чистые кассеты, пока сам просматривал еще какие-то штуковины непонятного мне предназначения. Наконец все было собрано в спортивную сумку средних размеров, и мы вышли в коридор. Там нас тихо ждала мама.

— Я забыла тебе сказать сразу, — обратилась она к сыну. — Сергей звонил. Вчера убили кого-то в выставочном комплексе, где он был.

Саша-Матвей тут же посмотрел на меня.

— Толика, референта Надежды Георгиевны. Я не знаю его фамилии. Свекровь сегодня утром ездила на опознание. Извините, забыла вам сказать.

— Интересно… — задумчиво протянул журналист. — Сама от любовника избавилась или конкуренты постарались?

— Что? — произнесла я полушепотом.

— А вы не знали? У меня и фотографии имеются.

Саша-Матвей снова исчез в своей комнате. Я стояла, держась рукой за стенку.

— Вам плохо? — тихим голосом спросила мама журналиста. — Может, воды?

Я молча кивнула и пошла вслед за женщиной на кухню, там опустилась на табуретку. Она налила мне воды из кувшина, а потом спросила:

— А вы теперь работаете с Сашей?

Я удивленно посмотрела на нее.

В это мгновение появился сам журналист и сообщил, что мама имела честь лично познакомиться с Эросмани, модной ныне писательницей.

— Правда? — еще больше удивилась мама. — А я представляла вас… — Она замолчала, внимательно меня разглядывая, потом добавила: — Нет, такой и представляла.

Я покраснела, не зная, смеяться мне или плакать.

— Бывшая Олина свекровь — это нефтяная королева, мадам Багирова, заправляющая «Алойлом». А Олин бывший муж — Алексей Багиров, на которого за последнюю неделю было совершено два покушения. Сейчас я только что записывал Олиного свекра, вот все кассеты занял. Представляешь, мамуль, какая семья интересная? Да о них роман писать можно. А вот и снимки, которые я искал.

На фотографиях в самом деле были изображены Надежда и покойный Толик в компрометирующей обстановке. Неужели свекровь настолько неосторожна?

Саша-Матвей между тем продолжал:

— Мама — мой первый читатель, она все мои статьи редактирует, чтобы было не очень резко, а то я могу увлечься и такого понаписать… Мамуль, к завтрашнему вечеру сделаешь?

— Сделаю, — кивнула она. — А ты когда будешь-то? Вы куда вообще собрались?

— Олиных детей украли.

— Господи! — женщина схватилась за сердце.

— Вот попробуем что-нибудь выяснить. А вечером я к Олиному свекру собираюсь. Так что не волнуйся, если не приду.

— Ты хоть позвони, — сказала мама, когда журналист чмокал ее в морщинистую щеку. Потом посмотрела на меня и добавила: — Будьте осторожны. И, пожалуйста, присмотрите за Сашей. А то он может слишком увлечься.

— Все будет окейно, мамуль! — Саша-Матвей подхватил меня под локоть и потащил из квартиры. — Волнуется, — сказал он, садясь в машину.

Из дальнейшей беседы выяснилось, что его мама всю жизнь проработала корректором в Лениздате, и, выйдя на пенсию, продолжает брать работу домой, ну, и ему с текстами помогает. Он признался, что его порой заносит, и тогда мама едва ли не переписывает его статьи, ну, и запятые — самые нелюбимые знаки препинания! — расставляет. Вот только все никак не может освоить компьютер.

— Неудивительно, — заметила я. — Мои отец со свекром до сих пор его боятся, как гремучей змеи, и близко не подходят. Детей же, наоборот, отгонять приходится.

Мы болтали о тернистом Сашином журналистском пути, пока не выехали из города. Там он свернул на первую проселочную дорогу, вышел из машины, предложил покинуть ее мне и открыл багажник.

Затем начали происходить странные вещи.

Саша-Матвей нажал на какой-то потайной рычажок и отодвинул заднюю створку багажника (или как она там называется — в смысле ту, что ближе к салону). В результате открылась довольно вместительная полость.

— Вот взгляните, — предложил он. — Если бы рядом стояли два одинаковых «сааба», вы бы поняли, что у моего багажник гораздо меньше, и места между задними и передними сиденьями меньше, да и вообще заднее сиденье у меня короче. Вон там, — Саша кивнул на полость, — я спокойно помещаюсь.

— А вы не задохнетесь?

Оказалось, что нанятые журналистом мастера проделали отверстия и для дыхания, и для установки снимающей аппаратуры.

Видеокамеры, кстати, уже были на месте. Как сказал мой приятель, он их оттуда даже не вынимает, только меняет кассеты.

— Так что прошу учитывать местоположение камер. Снимать могу с двух сторон, но в определенном ракурсе.

Я задумчиво кивнула, но на языке у меня вертелся еще один вопрос.

— А почему вы купили «сааб»? По-моему, для таких целей больше подошел бы джип.

— Как вы быстро соображаете, Оленька! — воскликнул журналист. — Но джип дороже. И привлекает гораздо больше внимания. Джип — не журналистская машина, а бандитская. Джипы милиция чаще тормозит. И, кстати, потайных мест там меньше.

Я удивленно посмотрела на журналиста, а он пояснил, что склонился к «саабу» в частности после разговора с одним контрабандистом, регулярно пересекающим границу с Финляндией. Тот ездит только на «саабах», придя к выводу, что там легче всего оборудовать тайники, причем в таких местах, в которых ни одному таможеннику не приходит в голову искать.

— Чтобы найти все, что тут спрятано, Оленька, машину нужно разобрать до последней детальки, — Саша-Матвей подмигнул мне и стал забираться в полость. Мотом ударил себя по лбу и извлек из сумки, которую уже поставил внутрь, доверенность на «сааб», оформленную на мое имя. Когда успел-то?

— Это на всякий случай. Чтобы не было неприятностей. Садитесь за руль. Я буду указывать вам дорогу.

Я закрыла багажник, села на водительское место и, прекрасно слыша своего проводника, выехала назад на шоссе.

Все время думала о том, почему у Камиля в четверг в машине не оказалось лимонада. Не сидел ли кто-нибудь в том месте, где обычно стоит бар? С деньгами Хабибуллина ему вполне могли собрать машину по спецзаказу и оборудовать любое количество тайников. А Саша-Матвей когда на меня доверенность заготовил? И зачем?! Он планировал меня как-то использовать?

Глава 21

К особняку Мурата Хабибуллина ехали около получаса, переговариваясь всю дорогу. Мой попутчик, в частности, рекомендовал мне как-нибудь проехаться в его тайнике — в целях сбора материала для очередного опуса. Мне идея понравилась, и я сказала, что на обратном пути займу его место — хотя бы на какое-то время. Владелец машины обещал мне незабываемые впечатления — прочувствовать, например, как работает двигатель и, кстати, поинтересовался, не доводилось ли мне когда-нибудь путешествовать в багажнике.

— «Запорожца»? — рассмеялась я.

— Нет, любой машины.

Мне не приходилось. А вот ему — неоднократно. Он обычно помещался во все багажники, и после редакционных и еще каких-то пьянок, когда в машину набивалось много народу и мест не хватало, его укладывали в качестве багажа, иногда даже не спрашивая согласия: журналист бывал в таком состоянии, что ответить не мог.

Так, за разговорами о пьянках и смешных случаях из жизни (в основном, Сашиной), мы добрались до цели.

Как и следовало ожидать, особняк Хабибуллина-старшего окружала высокая «крепостная» стена. Почему-то возникла мысль: какой силы нужен заряд, чтобы пробить в ней брешь? Саша-Матвей, усмехнувшись, заметил, что потребуется нечто типа полевой пушки или гаубицы. Сделать дыру — и всей ордой туда. А там другая орда под предводительством хана Мурата. Правда, как сообщил мне журналист, начальником охраны у Хабибуллина работает казах, а большая часть ребят — русские. Интернационал в общем.

Я остановилась перед внушительными воротами (предполагаю, что управляемыми электроникой — как в дальнейшем и оказалось) и стала искать звонок. Но найти не успела: из динамика (расположенного непонятно где, так что создавалось впечатление, что со мной разговаривает вся стена) послышался мужской голос, чем-то напоминающий голос электронного будильника или АОНа:

— Вы к кому?

— Я хотела бы увидеть господина Хабибуллина-старшего, — спокойно ответила я, стоя рядом с открытой дверцей «сааба»!

— Вам на сколько назначено?

— Мне не назначено.

— Не понял, — сказал электронный голос кодовую фразу современного братка.

— Я просто хотела бы увидеть господина Хабибуллина-старшего, — повторила я совершенно спокойным голосом.

— По какому вопросу? — спросил голос.

— По личному.

— По какому?

— Взаимоотношения наших семей, — ответила я, наверное, излишне резко, но этот голос и ощущение разговаривающей стены выводили меня из себя. Интересно, Саша-Матвей даст в своем еженедельнике стенограмму милой беседы перед крепостью? Участники: дама и стена.

— У господина Хабибуллина нет взаимоотношений с вашей семьей, — отчеканили.

— А вы-то откуда знаете? — искренне поразилась я.

— Нас предупреждают обо всех приезжающих женщинах. О вас никто не предупреждал.

— А я без предупреждения.

— Без предварительной договоренности не впускаем.

— А исключения бывают?

— Нет.

«Что это он со мной до сих пор беседует?» — вдруг мелькнула мысль. Не снимают ли тут меня на пленку? Может, они сейчас меня проверяют по компьютеру или еще какой-нибудь техникой?

— А к Григорию Суровцеву пустите? — спросила я, вспомнив о своем бывшем ученике и решив пойти другим путем.

— Охране не разрешается привозить сюда женщин, — отчеканил голос. Я не услышала в нем никакого удивления.

— А я не женщина. Тьфу! То есть не его женщина. Я его бывшая учительница математики.

Электронный голос впервые не нашелся что ответить, потом заметил:

— Вы слишком молоды, чтобы быть учительницей Григория.

— А вы его пригласите к забору, пусть взглянет. Может, опознает.

— Не его смена.

— А Мурата Хабибуллина я все-таки могу увидеть?

— По какому вопросу?

— По личному! — взвилась я. Мне бы сейчас в руки какую-нибудь гаубицу или, лучше, ракетную установку…

А, может, стоило разузнать номер его сотового? Наверное, есть у Надежды Георгиевны… Не сделать ли мне это прямо сейчас?

Я не намерена тут стоять до второго пришествия.

Я сунула нос в машину, взяла свою сумочку, извлекла из нее трубку, набрала номер Надеждиного сотового, сказала, где нахожусь, она тут же удовлетворила мою просьбу, а я нацарапала номер на одной из своих визиток, после чего набрала его.

На звонок тут же ответили. Голос мужчины показался мне молодым. В это мгновение я вспомнила, что не знаю отчества Мурата. Пришлось просто попросить господина Хабибуллина.

— Кто его спрашивает? — уточнила трубка. Значит, это не Мурат?

Я представилась. На другом конце повисло молчание.

— По крайней мере, скажите своей охране, чтобы меня впустили, — попросила я: мне надоело торчать перед воротами.

— Вы где? — спросила трубка.

Я пояснила.

— Сейчас мы решим этот вопрос.

Удивительно, но ворота вскоре разъехались, и моему взору представились два молодца в камуфляже с автоматами наперевес. Я невозмутимо села за руль и въехала на территорию. Ворота тут же стали закрываться. «Попала в ловушку по собственной глупости?» — пронеслась мысль, но пути к отступлению уже были закрыты. Что ж, по крайней мере, Саша-Матвей соберет материальчику для своего еженедельника. Подозреваю, что иначе ни ему, ни кому-либо другому из журналистов за этот забор было бы не попасть. А если Хабибуллин потом головы своей охране отвертит — так им и надо. Хотя бы за то, что продержали меня, женщину, столько времени перед воротами.

Один из молодцев подошел к машине с моей стороны и нагнулся к опущенному стеклу.

— Следуйте за мной, — сказал ничего не выражающим голосом.

Меня так и подмывало поинтересоваться, чей голос я слышала, когда общалась со стеной, но не решилась, предположив, что, наверное, все дело в используемой технике.

Оба молодца пошли рядом с машиной (с двух сторон), все так же крепко сжимая автоматы. Мы двигались по асфальтовой дорожке, пролегающей в ухоженном саду. Похоже, по осени тут соберут неплохой урожай яблок, пронеслась мысль. Я также заметила вишню и сливу. Это что, хобби Мурата? Зачем ему что-то выращивать? Владелец такого особнячка может купить любые фрукты и ягоды. Но я приехала для выяснения более важных проблем. Не зря ли я это сделала?..

Дом, замаячивший среди деревьев, представлял собой трехэтажное строение весьма странной формы. Оно не было прямоугольным, квадратным или круглым. Форма ближе всего подходила к вытянутому эллипсу, причем с двух концов на крыше возвышались некие надстройки, очень отдаленно напоминающие минареты мечети. Если бы я не знала, что Мурат — татарин, никогда бы это сходство не заметила. Или все-таки штуковины больше напоминают боеголовки? Само здание было выкрашено в серо-голубой цвет, между вторым и третьим этажами виднелась лепнина, а чуть выше уровня земли наблюдались полукруглые ниши, в которых стояли статуи — как я заметила, подъехав поближе, греческих богов. Любитель эклектики, значит. Или какой-то новомодный дизайнер решил выпендриться?

В самом конце асфальтовой дорожки, по которой я ехала перед тем, как оказаться на ровной широкой ухоженной площадке, посыпанной желтым песочком, над дорогой нависало некое непонятное сооружение, чем-то напоминающее гирлянду. Гирлянда двумя ножками стояла на земле по обеим сторонам дороги.

Молодцы в камуфляже обошли ножки со стороны сада. Стоило же «саабу» оказаться под гирляндой, как она стала издавать странные звуки и на ней замигали две лампочки.

Ничего не понимая, я поехала дальше и притормозила перед крыльцом. На нем стояли еще два тина в камуфляже. Сопровождавшие меня открыли дверцу с моей стороны и даже помогли выбраться. Двое других предложили следовать в дом. Насчет непонятного поведения гирлянды не было сказано ни слова. Она, кстати, уже прекратила и мигать, и сигналить.

— А моя машина? — спросила я.

— Это не ваша машина, — ответили мне с невозмутимым видом.

— У меня на нее доверенность, — ответила я и извлекла доверенность из сумочки. Саша-Матвей все-таки предусмотрительный человек. А Александров Ивановых (его настоящее имя) у нас в городе, как я подозреваю, живет не два и даже не десять. Доверенность изучили самым внимательнейшим образом, потом мне вернули, сказали, что машину отгонят в гараж, и снова пригласили меня в дом.

— Господин Хабибуллин здесь? — спросила я, стоя у машины.

Сейчас она была развернута таким образом, что журналист мог снимать и особняк, и сад.

— Господин Хабибуллин находится на пути сюда, — ответили мне все с тем же невозмутимым видом и без улыбок. — Вас велено проводить в дом.

— А я могу погулять по саду?

— Нет.

Я решила, что лучше больше не выпендриваться, может, в гараже Саша-Матвей найдет немало интересного и запишет разговоры шоферов или охраны, а то и выберется украдкой из тайника, для меня же главное — дети, так что я проследовала за парнями.

У меня создалось впечатление пребывания во дворце арабского шейха. Мне, конечно, не доводилось их посещать, но я именно так их и представляла, в особенности после чтения «Тысячи и одной ночи».

Не написать ли и мне какой-нибудь очередной шедевр на восточную тему? Или хотя бы в восточном интерьере? Я стала внимательно осматриваться по сторонам, собирая материал для следующего романа. Вот, например, на этих огромных креслах можно устроить оргию, не говоря уже о коврах, которые украшали и пол, и стены.

Если снаружи дом, все-таки, был скорее сделан в европейском (или античном) стиле (хотя с определением стиля возникали сложности), то внутри царил Восток. Вазы, включая напольные, кувшины, шкатулки, в воздухе чувствовался сладковатый аромат благовоний. И нигде не было ни души. Пожалуй, я напишу роман о групповом сексе с восточным колоритом, а в качестве прототипов участников мероприятия использую гостей депутата Госдумы во главе с ним самим. Депутат Госдумы, по-моему, лучше всего пойдет на роль евнуха. А депутаты Законодательного собрания — мальчиков-кастратов, способных лишь услаждать слушателей божественным пением и негодных больше ни на что. Фотомодели будут исполнять свои прямые обязанности, ради которых их и держат в фотомоделях, бизнесмены развлекаться, как и обычно. Ну и схватку на кинжалах добавлю. Виталий Суворов победит всех соперников меткими ударами прямо в сердце. Финал: все женщины отдаются Виталию. Профессиональный убийца по сложившейся в последние годы традиции должен быть героем положительным и вызывать у читателя симпатии.

Меня усадили в огромное обитое бархатом кресло перед окном, выходящим на залив. Вскоре один из провожавших меня молодцев вернулся и поставил передо мной стакан с апельсиновым соком, моим любимым напитком. Откуда они узнали? Или просто совпадение? Я смотрела на воду, озаренную лучами заходящего солнца, меня слегка дурманил сладковатый запах, витающий в комнате. По-моему, он усилился после того, как меня оставили одну и плотно закрыли двери. «А меня тут не отравят?» — на мгновение мелькнула мысль и тут же ушла. Мне было так комфортно в мягком глубоком кресле — и не жарко, и не холодно. По телу стала разливаться приятная нега, я закрыла глаза и не заметила, как заснула.

* * *

Пробуждение было странным: широкая постель, шелковые белые простыни, легкое одеяло. В первое мгновение я не поняла, где нахожусь. Потом память стала возвращаться. Приняв на кровати сидячее положение, я прислушалась к своим ощущениям. Ожидала головную боль (ведь мне же подсыпали снотворное?), но в висках и затылок не ломило, во рту не было сухости. Только хотелось есть.

Что со мной сделали?! Зачем?! И я то-то сама идиотка, добровольно полезла в капкан… И выпила сок… И не убежала из комнаты, почувствовав тот дурманящий аромат.

Как теперь отсюда выбираться?!

Я зажгла ночник, встроенный в стену над ложем. Спальня тоже оказалась оформлена в восточном стиле, стены обиты зеленой тканью, пол опять же застелен огромным ковром, низкая кровать (нет, не кровать, это слово не подходит, она должна называться как-то по-другому) была непривычной для меня, вечной обитательницы «хрущобы».

Кстати, а где моя одежда?!

Все лежало на небольшом пуфике, аккуратно сложенное. Я сама была полностью обнажена. Кто меня раздевал? Что тут со мной делали?!

Словно на «автопилоте» я проследовала в ванную, соединявшуюся с моей комнатой. Там на стене висели два огромных махровых полотенца и белоснежный халат. Осмотр себя в зеркале не дал никаких результатов: синяки, ссадины, даже крошечные царапины на родном теле отсутствовали. Судя по всему, никаких гадостей со мной не делали — родное тело ни на что не жаловалось.

Унитаз оказался с музыкой. Мог ли предположить Бетховен, что его «Лунная соната» будет использована нефтяным королем Муратом Хабибуллиным для заглушения звука спускаемой воды?

Кстати, и унитаз, и ванна, и раковина были изумрудного цвета, стены — из изумрудного кафеля, а размер ванной комнаты, по-моему, не меньше, чем общая площадь моей квартиры. Квартира… Дом. Дети. Я ведь сюда приехала из-за них. И сама попала в плен, в золотую клетку. То есть изумрудную. На глаза навернулись слезы.

И где Саша-Матвей? Неужели так и лежит в тайнике? Меня все же устроили с комфортом, а он… Или ему удалось выбраться? И он сейчас фотографирует тут все, до чего доберется. Но удастся ли ему незамеченным покинуть территорию? Ведь только он и сможет сообщить моим родственникам, где я оказалась. Но если Сашу самого надо спасать?

Я бросилась к пуфику, на котором также оказались и мои часы. Пятнадцать минут второго. А приехали мы сюда где-то в половине восьмого. Хорошо же я поспала…

Я встала под душ, включив холодную воду, потом облачилась в свою одежду и решила прогуляться по дому.

Дверь к моему удивлению была не заперта. Или понимают, что из этого особняка не убежать?

Ковровая дорожка в коридоре приглушала мои шаги. Тусклое освещение подавалось странными (для меня) приспособлениями, идущими вдоль потолка, примерно в десяти сантиметрах от него. Светильники представляли собой горизонтальные палочки, встречающиеся с синхронной периодичностью. Здесь не было темно и не было светло.

Примерно через двадцать метров мне пришлось затормозить перед двустворчатыми дверьми, расписанными золотом, перегораживающими коридор. Раскрыв их, я в первое мгновение ослепла от разницы в освещении коридора и зала, в котором оказалась, хотя не могу сказать, что тут были установлены прожекторы.

За круглым невысоким столиком с резными ножками и прозрачной стеклянной столешницей сидел Мурат Хабибуллин, вернее, я решила, что это Мурат, увидев гораздо более солидную копию Камиля (Камиль лет этак через тридцать или двадцать). Возраст мужчины было не определить. Над вид — лет сорок пять, может, чуть меньше, хотя на самом деле, наверное, приближался к шестидесяти, а то и перевалил за эту цифру. Нефтяной король явно уделял много времени своей внешности и здоровью. Ведь моя свекровь тоже в последние годы зачастила по массажисткам, баням, тренажерным залам и бассейнам. Да и молодые мальчики, которых возлюбила Надежда Георгиевна, способствовали омоложению — это еще древние подметили. Мурат Хабибуллин тоже, насколько мне известно, это дело уважает (в смысле молодых партнерш, но не мальчиков). Результат — налицо, точнее, на лице.

При моем появлении мужчина оторвал взгляд от газеты, которую читал, отложил ее в сторону и внимательно меня оглядел, потом вежливо поздоровался. Голос удивительно напоминал голос Камиля. Я тоже поздоровалась, продолжая стоять у дверей.

— Что же не проходите, Ольга Викторовна? — спросил мужчина. — Садитесь, раз пожаловали. В ногах правды нет.

И он кивнул на кресло напротив себя.

Я прошла к указанному месту, но внезапно обернулась на шум за спиной. Двери закрывались сами собой. Ловушка захлопнулась? И как я не сообразила позвонить свекрови? Ведь телефон-то мне оставили, просто я еще не успела привыкнуть к мобильнику. И вообще не привыкла к таким ситуациям.

Надежда, наверное, уже испсиховалась. И свекор тоже. Да и отец на даче пребывает в полном неведении. Хотя мужики, скорее всего, уже напились и спят. Хотя… Станет ли она из-за меня переживать? Что-то я много о себе возомнила. О внуках — да, станет. О Толике сейчас тоже, наверное, сокрушается…

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — тем временем говорил мужчина, но сам не встал, чтобы пододвинуть мне кресло.

— Вы — Мурат? — на всякий случай уточнила я.

— А вы сомневаетесь?

— Ну в общем… Простите, я не знаю вашего отчества.

— Аюпович. Но давайте без отчеств, Ольга. — Он стал серьезным. — Я знаю, что вас сюда привело.

— Где мои дети?! — спросила я, может, излишне резко. — И зачем вы меня усыпили?

Мурат не ответил, вместо этого извлек из кармана то ли рацию, то ли трубку сотового телефона (я не различаю их по виду) и сказал одно слово:

— Введите.

Не прошло и минуты (на протяжении которой я дважды повторяла свои вопросы, но безрезультатно), как двери с другой стороны зала распахнулись, и я ахнула. Два здоровенных типа в камуфляже не ввели, а втащили Сашу-Матвея. Под правым глазом у него синел огромный «фонарь», левый вообще заплыл. Из носа недавно шла кровь, и журналисту еще не дали умыться. Кровь заляпала рубашку на груди.

— Криминально-скандальная журналистика — вещь опасная, — сказал ни к кому не обращаясь Хабибуллин. — И наша городская знаменитость Матвей Голопопов понимает, что все, случившееся с ним, — издержки профессии. Правда, уважаемый?

— Прекратите над ним издеваться! — не смогла сдержаться я.

— Не надо, Оля, — тихо сказал Саша-Матвей, глядя на меня одним глазом. — Я знал, во что ввязываюсь.

— Вот видите, Оля, как мы с Матвеем прекрасно понимаем друг друга, — заметил Мурат. — Он вообще человек очень понятливый. Правда?

— Правда, — ничего не выражающим тоном ответил журналист.

Я чувствовала себя страшно неловко. Пока я валялась на белых шелковых простынях, Сашу избивали. А ведь он помогал мне. Он согласился мне помочь и поехал сюда вместе со мной…

— Не терзайтесь муками совести, Оля, — прерывая мои размышления послышался вкрадчивый голос Мурата. — Ведь вы сейчас думаете, что журналист рисковал из-за вас и ваших детей, жертвовал собой и все такое? Это не так. Он преследовал свои корыстные интересы. Хотел на чужом горбу в рай въехать. Так, кажется, говорят?

— Это у вас-то рай? — ехидно уточнила я.

— А разве нет? — поразился Хабибуллин. — Вам что-нибудь не понравилось?

Я предпочла смолчать.

— Ну так вот, — продолжал ворковать Хабибуллин. — Господин Голопопов прекрасно знает мое отношение к тайне частной жизни. Правда, Матвей?

— Да, — промычал журналист, которого продолжали держать за руки. Ой, так его же поддерживают, чтобы не упал, — внезапно поняла я. Как ему досталось, наверное!

— Но господин Голопопов посмел ее нарушить. Вернее, попытался. А я никому не позволяю нарушать свои права.

В голосе Мурата появились стальные нотки. Глаза нехорошо сверкнули. Точно также сверкали они и у Камиля… Мне стало не по себе. Куда я попала? Что меня тут ждет? Тем не менее я не смогла удержаться и спросила, как Хабибуллин догадался, что Саша-Матвей находится в машине?

— Аппаратура, — промычал журналист — ему трудно было говорить из-за разбитых губ. — Я не знал.

Мурат ухмыльнулся и пояснил, что «гирлянда», висящая над асфальтовой дорожкой, ведущей к особняку, начинена разнообразной техникой. Можно, например, определить, сколько человек находится в машине. Вернее, крупных живых организмов, исправился Хабибуллин. Например, если гость приедет с ротвейлером, аппаратура покажет, что в машине сидят двое. А тут я ехала одна, а аппаратура четко показала двоих. Аппаратура не ошибается.

Более того, специальный луч просвечивает нутро машины, снимок передается на соответствующий компьютер и оператор видит все, что находится внутри: оружие, видеокамеры, содержимое сумочек и портфелей. Даже до того, как оператор успел все рассмотреть в подробностях, аппаратура подает соответствующий звуковой сигнал, если в машине есть типы оружия, введенные в ее память. Именно поэтому охранники с автоматами и не проходили под «гирляндой».

— У нас было оружие? — искренне поразилась я.

— Было, Оля, было, — улыбнулся улыбкой удава Мурат. — Господин Голопопов готовился к штурму моего особняка.

Саша-Матвей поднял глаза на Мурата, но тут же снова опустил их в пол.

— Но зачем? — я с удивлением уставилась на своего приятеля.

Он молчал.

— Ответь женщине, — велел Хабибуллин.

— На всякий случай, — пробурчал Саша-Матвей.

— Два «калаша», «стечкин», три «макара» на всякий случай? — Хабибуллин расхохотался. Охранники последовали примеру шефа. — Расскажите это кому-нибудь другому, господин Голопопов. Кстати, вы, наверное, в курсе, что вам полагается за хранение такого арсенала? Вижу, что в курсе, — продолжал после короткой паузы Хабибуллин. — Вы с Уголовным кодексом знакомы не понаслышке. Так что, я думаю, мы с вами договоримся. Переночуете у меня, вообще думаю, поживете у меня пару деньков, а там посмотрим.

Затем Хабибуллин посмотрел на охранников и приказал:

— Уведите!

Молодцы, поддерживая Сашу-Матвея, исчезли, тихо прикрыв за собой дверь.

Я не знала, как мне себя вести, что думать и что делать. Наверное, лучшей тактикой будет послушать, что скажет сам Мурат, и дальше действовать по обстановке. Но на душе у меня было скверно. Мало ли что там говорит Хабибуллин. Но журналиста избили, а я… И что с моими детьми? С ними-то хоть ничего не случилось? Эти изверги с ними ничего не сделали?! И где они?!

Опять словно прочитав мои мысли, Хабибуллин твердо заявил:

— Детей я ваших не брал. Против детей я не играю. Но уже выяснил, где они находятся. С ними все в порядке.

— Камиль? — ляпнула я первую мысль.

— Причем здесь Камиль? — по-моему Мурат искренне удивился.

Я закусила губу.

— Говорите, раз уж начали.

— Не знаю, что вы выбили из Саши, но если хотите, слушайте…

И я рассказала Хабибуллину-старшему обо всем, что случилось со мной в последнее время. Он слушал молча и не задавал никаких вопросов. А когда я выдохлась, спросил:

— Кушать хотите?

— Что?!

— Кушать хотите, спрашиваю?

— Хочу, — ответила я. — Но больше всего хочу узнать, где мои дети и что с ними. Верните мне моих детей!

Наверное, в эти минуты мой голос звучал истерично. Мой собеседник как-то странно на меня посмотрел, отдал очередной приказ в рацию и вскоре столик, за которым мы сидели, заставили яствами. Мне также предложили коньяк. «Для успокоения нервной системы», — как сказал Хабибуллин. Сам он, по его словам, не пьет.

Когда официанты удалились, и мы вновь остались вдвоем, Мурат, глядя на то, как я потягиваю коньяк (я понимала, что за руль мне сегодня уже не придется садиться), сказал, что за моими детьми мы поедем завтра. Незачем их беспокоить среди ночи.

— Где они?

— Не очень далеко отсюда. В Ленинградской области. Приозерский район. Есть там один домик-пряник, где они сейчас и живут.

— Чей он?

— Записан на вашу бывшую свекровь.

Я подавилась коньяком.

— Надежда?!

Мурат кивнул. В это мгновение в его глазах промелькнула жалость.

Я откинулась на спинку огромного кресла и закрыла глаза. Вот ведь дрянь, старая партийная сука. Да когда я расскажу об этом свекру и отцу, они ведь ее придушат на пару. И я им помогу. Какую хитрую игру затеяла эта тварь? Зачем она стала вовлекать меня в свои махинации? Ведь сразу же можно было понять, что она не просто так решила ввести меня в руководство «Алойла». Она же прекрасно понимает, что я в бизнесе — как обезьяна у компьютера. Ей, видите ли, понадобился человек, которому она может доверять.

А сама тем временем…

Но зачем ей мои дети? Или я — уже списанный материал и мне в самое ближайшее время следует ожидать пулю в затылок или чего-то подобного? Кто я? Всего лишь бывшая невестка. А Катька с Витькой — родные внуки, дети любимого и неповторимого Лешеньки, который больше детей иметь не может. От меня избавляемся, детки остаются. Наследники нефтяной империи. Отправят их учиться в Англию или Штаты, потом введут в семейное дело…

Хотя…

Почему я, собственного говоря, поверила в эту информацию?

А зачем ему было выяснять местонахождение моих детей, даже не поговорив со мной? Саша-Матвей, конечно, мог сказать, зачем я явилась в этот особняк, но… Какое дело нефтяному королю до меня? Я подняла на него глаза. Хабибуллин продолжал ковыряться у меня в мозгах.

— Если пожелаете, завтра можем заехать в райсовет или как он там теперь называется. Для меня откроют и покажут все регистрационные документы. Правда, вы также сможете поговорить с охранниками, стерегущими ваших детей. Думаю, они ответят на все ваши вопросы. В особенности, если мои ребята велят им это сделать. — Он усмехнулся.

— А если я вам все равно не верю? Любые документы можно подделать. Да даже если дом в самом деле зарегистрирован на мою свекровь… Вы сами могли им воспользоваться, а она о нем и думать забыла. Мало ли у нее недвижимости.

Вместо ответа раздался громкий смех.

— Оленька, — сказал Мурат, вытирая глаза, — в этом домике-прянике ваша свекровь регулярно встречается с молоденькими мальчиками, которых она так полюбила в последние годы. Вы бы, кстати, о ней роман написали. С посвящением. Думаю, пользовался бы большим успехом. И Матвея Голопопова возьмите в соавторы. Он вас может фотографиями снабдить. Не думали попробовать опубликовать опус со снимками, демонстрирующими описываемые вами события?

Хабибуллин продолжал заливаться соловьем, рассказывая, как Саша-Матвей и его редакция подкупили охранников Надежды, и те установили в спальне соответствующую аппаратуру. Не любят они свою хозяйку — поэтому и постарались. Саша-Матвей снимки не опубликовал, а получил с моей свекрови кругленькую сумму, ей отдал негативы. Но часть снимков (в частности те, что сегодня демонстрировались мне — госпожа Багирова со своим референтом) оставил у себя на всякий случай.

— Он получил с нее деньги?

— А вы думали он такой честный-пречестный? Ха-ха!

Мурат сказал, что еженедельник публикует только десятую часть снимаемого материала — в основном, бизнесменов средней руки, артистов, с которых нечего взять, депутатов, не имеющих реальной власти. Серьезных людей они публиковать боятся. Иногда шантажируют. И то не всех — а тех, шантаж которых, как им известно, сойдет с рук. Иногда шантажируют по заказу. Опыт съемок и очень хорошая аппаратура у них есть, вот их и нанимают.

— Как вы думаете, почему она терпит эту компанию у себя во дворе? Ведь не просто же так? Неужели у нее не нашлось бы возможностей их выселить? Из-за снимочков, Оля.

Голопопов за деньги отдал ей негативы. И они договорились: репортер ее больше не снимает. При условии, что ему не мешают снимать других. Это Надежду устраивает. Когда знакомые предъявляют ей претензии, она отвечает: со всеми вопросами — в «Скандалы». Ничего не могу поделать, — Мурат рассмеялся. — Про Матвея Голопопова я лично могу сказать: слово держит. И не только в случае с вашей свекровью. Если обещал не печатать снимки — не печатает. Правда, снимать продолжает.

Я смотрела на свои коленки. Кто только придумал эту стеклянную столешницу? И зачем? Чтобы рассматривать свои колени и носки?

— Вы, как я понимаю, глубоко разочаровываетесь в неподкупном журналисте Матвее Голопопове, — продолжал Хабибуллин, посмеиваясь. — Абсолютно неподкупных людей нет, Оля. Каждый человек имеет свою цену, у каждого есть слабое место. У Матвея, кстати, это деньги.

Я подняла глаза на Мурата. Он повторил то, что я уже знала: Саша-Матвей не может жить без казино. Это его болезнь, его страсть. За границей страсть к игре уже лечат, как алкоголизм и наркоманию, у нас, конечно, нет. Но болезнь встречается и в наших широтах, причем ею почему-то страдают люди, от которых этого следовало бы ожидать меньше всего. Мой собеседник рассказал про некую старушенцию, которую знают в большинство игорных заведений Питера. Как-то, несколько лет назад, старушенция зашла в зал игровых автоматов, где болтались только подростки, и решила сыграть. На единственный купленный жетон сорвала джек-пот. И обезумела. Ей больше никогда не везло, выигрывала только какую-то мелочь, но, получив пенсию, она идет в игорный зал и спускает там все до копейки. Потом месяц собирает бутылки и побирается у дверей тех же казино, выпрашивая деньги на хлеб. Ей подают и даже иногда выносят что-то с кухни.

Есть инженер, который, правда, иногда выигрывает. Он пытается разработать некую универсальную систему, помогающую всегда срывать куш. Стоит появиться деньгам — и несчастный мужик тут же бежит проверять ее на практике, и иногда у него что-то получается.

И таких людей довольно много. Матвей Голопопов — один из них. А на такое хобби (или болезнь?) требуются деньги. Он их и получает доступным ему способом.

— Конечно, я не верю, что нет неподкупных журналистов, — твердо сказала я.

— Во все времена встречались фанатики, — продолжал Хабибуллин. — Не имеющие семьи, привязанностей и скелетов в шкафу. Но их быстро убивали. В наше время тоже есть примеры. А все остальные — люди. Да взять хотя бы вас, Оля. Например, у вас есть какой-то компромат. На кого угодно. И вы собираетесь его опубликовать. И тут в заложники берут ваших детей. Что вы выбираете?

Я молчала, глядя на свои коленки.

— Вот вам и пример. Вы выберете своих детей.

Внезапно я застыла на месте, потом встретилась глазами с Хабибуллиным.

— Но у меня нет никакого компромата, — полушепотом ответила я. — Ни на кого. И на Надежду Георгиевну тоже.

Однако мозг стремительно прокручивал имевшуюся информацию. Что я такого знаю про свекровь? Про ее партийную карьеру? Сплетни ее бывшего мужа? Теперь узнала про любовь к молоденьким мальчикам? Что еще?!

Хабибуллин внимательно наблюдал за изменениями моего лица. Потом мягко спросил:

— Ничего не вспомнили?

Я покачала головой.

— Может, вы сами не понимаете, что вам известно. А сидите на бочке с порохом.

— Но она ничего не требовала!

— Пока.

Я опять погрузилась в размышления. Вообще-то Надежда требовала, чтобы я в понедельник вышла на работу в «Алойл», в, так сказать, главный показной офис. В пятницу я представляла компанию на презентации. Меня уже многие видели, как нового коммерческого директора. Она взяла детей, чтобы обеспечить мой выход? Неужели я ей так нужна? Но зачем?!

Почему-то вспомнился безвременно ушедший референт. Толика убили в пятницу в выставочном комплексе. Виталий Суворов? Который, как говорили мне в милиции (а всех их госпожа Багирова купить не могла, откуда она вообще могла знать, в какое отделение я попаду?), работает на семью Хабибуллиных. Но он может выполнять заказы и других лиц. Почему бы не подхалтурить за хорошие бабки? Но почему убили Толика? Надежда решила избавиться от любовника, который тоже, не исключено, ее шантажировал? Или она решила, что он участвовал в организации съемки Сашей-Матвеем? Или просто слишком много знал о ее делах?

Потом я подумала о том, что находилась на достаточно близком расстоянии от тех, кого проткнул или не совсем проткнул нож. Лешка, которого, к счастью, не убили, Жирный, второго депутата я тоже видела в доме, вместе с Толиком пришла на презентацию. Не собирается ли свекровь каким-то образом подставить меня? Но как? И зачем?!

— Вряд ли, — заметил Мурат, когда я выдала ему свою версию. — Вы, Оля, должны знать что-то сногсшибательное. Возможен, правда, и другой вариант. От вас потребуют какой-то услуги. То, что вы не сделали бы никогда и ни при каких обстоятельствах — только ради спасения своих детей.

Я закрыла глаза. Что это может быть? Убийство? Смогу ли я убить, чтобы сохранить жизни Катьке и Витьке? Об этом не хотелось думать.

— У меня будет к вам одно предложение, Оля, — тем временем проворковал Хабибуллин, возвращая меня к действительности.

Я встрепенулась. Потом сжалась.

— Не бойтесь, — улыбнулся мужчина. — Я не сделаю вам ничего плохого.

Я не верила. Он это понял и повторил то, что говорил вначале: против детей он не играет. Ему не нужно, чтобы кто-либо сказал: Мурат Хабибуллин берет в заложники детей. Этого не может быть, потому что не может быть никогда — он должен заботиться о своей репутации, которая в данном случае может пострадать: кто поверит, что Катю с Витей взяла в заложники родная бабушка? Мурат сам не понял пока, какую игру затеяла Надежда Георгиевна, но не исключает варианта, что она планирует всех собак навешать на него, а совсем не на меня. Более того, Хабибуллин никак не может разобраться в происходящем. («И этот завел ту же песню!» — пронеслась мысль, но вслух я ничего не сказала.) Он до сих пор не понял, почему было совершено покушение на Алексея Багирова.

— Так это не вы?! — растерянно спросила я.

— Нет, Оля, — Хабибуллин вздохнул. — Хотя признаю: все было обставлено таким образом, словно покушение организовал я. Более того… Насколько мне известно из своих источников, вы опознали преступника?

Не видя смысла это скрывать, я кивнула.

— У этого человека никогда не было осечек, Оля. Никогда. Он не мог не убить вашего мужа, если бы хотел убить… Возможно, мои слова покажутся вам бредом старого идиота… Но я думаю, что Виталий бил так, чтобы как раз НЕ убить. Только вот с какой целью?

Мурат помолчал немного и добавил, что в последнее время никак не может состыковаться с Суворовым — тот не отвечает на звонки по всем известным контактным телефонам и не выходит на связь, хотя ему было уже подано несколько условных сигналов. Это кажется странным.

Я молчала, ожидая продолжения. Хабибуллин погрузился в глубокие размышления. Потом наконец внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Я хочу, Оля, чтобы ты вместе с детьми уехала из города, — он почему-то перешел на «ты».

«Не вы первый», — так и подмывало меня заметить, но я сдержалась. Ему-то с какой стати обо мне беспокоиться? Кто я ему?

— У меня вилла на Кипре, — невозмутимо продолжал Хабибуллин. — А загранпаспорт, как мне известно, у тебя имеется. На Кипр никакая виза не требуется. Завтра есть самолет. Я забронировал места. Вот и слетаете отдохнуть вместе с детками.

Я смотрела на своего собеседника, открыв рот.

— Оля, повторяю: мне нужно разобраться с происходящим в городе, — мягко сказал он. — А твое присутствие может этому помешать. Тебя во что-то втягивают. Мне кажется, что без тебя разобраться будет легче.

Я молчала. Я не верю в благотворительность. Что потребует взамен Мурат?

— И у тебя нет выбора, — за пряником последовал кнут. — Тебя никто не может здесь защитить — и не станет. Надежда тебя предала и хочет использовать в своих целях. Бывшему мужу на тебя плевать. Отец со свекром — ты сама прекрасно знаешь, что они собой представляют. Влиятельного любовника у тебя нет. Вообще никакого нет. И влиятельных друзей тоже. А так поживешь на Кипре. Компьютер там есть. Пиши свои книжки, загорай, купайся. Даже на карманные расходы выдам денег.

— Что вы на самом деле хотите?

— Чтобы ты не мешалась под ногами, — жестко ответил Мурат. — Как только я разберусь с ситуацией, вернешься обратно. А теперь иди спать. Завтра предстоит тяжелый день.

Но у меня был еще один вопрос. Откуда Хабибуллин узнал, что мои дети находятся в доме, принадлежащем Багировой? Он что, посылал гонцов во все места, где их потенциально могли держать? Ведь родная бабушка, по-моему, все-таки была маловероятной кандидатурой для взятия внуков в заложники? И за те несколько часов, что я спала, одурманенная пряными ароматами, он бы не успел обследовать все возможные дома? Или в противном случае меня бы снова усыпили?

Хабибуллин посмотрел на меня даже с некоторой жалостью.

— Оленька, неужели ты в самом деле уже подумывала о должности коммерческого директора нефтяной компании? — мягко спросил он. — Детка, у тебя очень хорошо получаются эротические романы. Вот и пиши их. Создавай воображаемые миры, придумывай героев. Признаться, был удивлен, узнав, что автор — ты.

— При чем здесь это?!

— Ты совершенно не разбираешься в современной жизни. Ты даже сейчас не в состоянии оценить ситуацию. Неужели ты веришь всему, что тебе говорят люди?!

— То есть я, по-вашему, должна отказаться от Кипра?

— О прости меня, Аллах, — пробормотал Хабибуллин и перешел на крик: — Идиотка! Этот журналюга тебя использовал! Ведь я бы мог тебе башку отстрелить, а потом уже задавать вопросы! И другой бы на моем месте так и сделал! Или отдал своим парням, а потом уже разговаривал с тепленькой! Дура! Кретинка!

Я вся сжалась. Хозяин «Татанефти» немного успокоился и сказал уже помягче:

— Да он прекрасно знал, где твои дети. Ему Надеждины охранники тут же позвонили. Они же на дотации у «Скандалов». Вот, кстати, что означает, недоплачивать людям и плохо к ним относиться. Парни готовы продавать информацию о начальнице в самый скандальный еженедельник. Даже бесплатно, наверное, отдали бы, только бы увидеть госпожу Багирову голенькой на страницах желтой прессы.

— А у вас такое невозможно? — с некоторой долей ехидства спросила я.

— Так мои знают, что сразу же без головы останутся и что от меня не скроешься, — как само собой разумеющееся сказал Мурат и вернулся к прежней теме.

Саше-Матвею требовались компрометирующие фотографии Мурата Хабибуллина, или его особняка… или хоть чего-нибудь: записи — аудио или видео, снимки, что угодно. Охранников Мурата журналист купить не смог, хотя и пытался в прошлом. А тут, с его точки зрения, подвернулся способ попасть на обнесенную забором территорию.

Я вспомнила, как журналист живо отреагировал на мое горе. Он сам позвонил мне сегодня днем, вроде бы просто так, а я ведь вчера вечером, дома у журналиста Сереги, говорила, что собираюсь на дачу к детям. И что езжу туда каждые выходные. Но Саша-Матвей все равно позвонил — то есть знал, что я буду дома, или даже следил за мной, или предполагал, что я примчусь домой — и тут же вызвался помочь. Я, конечно, ухватилась за первую попавшуюся соломинку. И Надежда, как я уже отмечала сегодня, не особо разволновалась из-за отсутствия внуков.

— Можно спросить, что Саша-Матвей хотел от вас? — посмотрела я на Хабибуллина.

— Он ничего не хотел. Заказчик съемки — ваша разлюбезная свекровь. Поэтому в частности я и собираюсь отправить вас с детьми на Кипр. Все-таки не хочется вольно или невольно послужить причиной смерти красивой женщины и ее отпрысков.

— Вы что, думаете и до этого дойдет?! — воскликнула я.

Мурат ничего не сказал, только как-то странно на меня посмотрел.

Глава 22

На следующее утро меня разбудил звонок телефонного аппарата (зеленого), стоявшего на малахитовой тумбочке (или сделанной под малахит). Вежливый мужской голос сказал, что завтрак будет через полчаса. Я с трудом оторвала голову от подушки, приняла душ, навела марафет и вновь влезла в уже порядком поднадоевший мне деловой костюм. Как хорошо женщинам, имеющим полный гардероб, а не одну шмотку, пусть даже такую замечательную! Кстати, а на Кипр мы что, с пустыми руками полетим? Или нам все-таки позволят заехать домой и собрать вещи? И ведь летние вещи моих детей находятся на даче, а не в квартире.

Мы успеем?

Появился официант-мужчина, толкавший перед собой тележку. Этим завтраком, по-моему, можно было до отвала накормить всю мою семью, а я, сытая после ночного ужина, выпила только апельсинового сока и кофе с булочкой.

Вскоре снова зазвонил телефон и тот же вежливый мужской голос поинтересовался, готова ли я. Примерно через минуту зашел молчаливый молодец в камуфляже и проводил меня вниз (спальня располагалась на третьем этаже), где передо мной тут же раскрыли заднюю дверцу «гранд чероки», в котором спереди восседали два мордоворота. Хабибуллин-старший вышел на крыльцо пожелать мне счастливого пути. У ворот к нам присоединился еще один джип. Сколько там было народу — неизвестно, мешали определить тонированные стекла.

По пути говорили с мордоворотами на отвлеченные темы, парень за рулем прекрасно знал дорогу.

— Здесь, — сказал водитель, въезжая в небольшой поселок, где имелись и «навороченные» строения из красного кирпича, и старые деревянные дома.

«Домик-пряник» Надежды Георгиевны стоял на отшибе, последний у леса, никаким забором окружен не был. Первым, кого я увидела, был Витька в плавках и майке, прыгающий вокруг полуголого мужика лет двадцати пяти. Заметив джипы парень резко дернулся, схватил Витьку за руку и попытался затащить в дом, но не тут-то было! Из второго джипа тут же высыпали боевики и навели стволы на моего сына и охранявшего его парня. Парень задрожал, как осиновый лист, мой же ребенок отреагировал вполне спокойно. Остановился и наш джип, парень с переднего сиденья вышел первым и открыл передо мной дверцу.

Мое появление, причем в непривычном виде, вызвало у сына гораздо большее удивление, чем вооруженные типы.

— Мама, ты? — спросил Витя.

— Как видишь, — ответила я и поинтересовалась, где его сестра.

Катька всегда была соней, так что еще не продрала глазки. Она тоже удивилась, заметив меня. Еще больше меня потрясло то, что моим детям полностью обновили летний гардероб: кто-то явно собирался держать их тут не один день и заранее побеспокоился, в том числе и об одежде.

Сборы отняли немного времени, охранников связали, но не очень крепко — при желании и некоторых усилиях без посторонней помощи смогут освободиться от пут. Увечий им никаких не наносили — они не сопротивлялись, понимая, что это бесполезно.

Затем меня завезли домой (второй джип с вооруженными типами от нас отделился), где я переоделась и покидала в сумку необходимые вещи (хотя качество моих вещей было гораздо ниже детских обновок), дискету с начатым романом (раз обещают компьютер), паспорт, тысячу долларов из выданных в свое время Лешкой на покупку оружия и глушилки (я ведь так этого и не сделала!). Свекру я сказала только, что мы на некоторое время уезжаем из города и велела возвращаться на дачу.

— Ну и правильно, — ответил он. — Так нам с твоим отцом спокойнее будет.

Нас завезли в какую-то хорошо обставленную квартиру (самолет вылетал в двадцать минут восьмого, так что где-то следовало провести день, не попадаясь никому на глаза), потом доставили в аэропорт, довели аж до трапа и сказали, что дальнейшие указания передадут по телефону. Один из провожавших раскрыл бумажник, отсчитал пять стодолларовых бумажек и вручил мне.

— Это на карманные расходы, — сказал он. — Питание будет обеспечено.

Он также объяснил, кто нас встретит в Ларнаке.

* * *

Всю дорогу Катька с Витькой радостно щебетали. Катька вообще впервые летела в самолете, Витька же в свое время ездил со мной в Турцию за шмотками. Катьке удалось побывать в Финляндии — в аквапарке, но туда мы добирались на автобусе.

Детям, захватившими их дядями было сказано, что это папа придумал для них интересное приключение. И все обставлялось именно как приключение. С ними не сделали ничего плохого, но нагнетали таинственность. Ночью, когда их забирали с дачи, Катька, спящая как сурок, даже не проснулась, Витьку же предупредили, что его ждет сюрприз.

А в тот вечер на пляже дядя Камиль как раз говорил про сюрприз.

Я застыла на месте. Потом уточнила, не появлялся ли дядя Камиль в домике-прянике. Версии про папу я не верила — Леху явно упоминали для отвода глаз, он ведь до сих пор в больнице.

— Не-а, — грустно покачал головой сын. — Мы его ждали, но он так и не приехал. Нам дяди сказали, что скоро папа появится. Про дядю Камиля они ничего не знали. А приехала ты. А где дядя Камиль? С ним так здорово!

Далее последовали хвалебные речи в честь Хабибуллина-младшего. С ним было так интересно играть, дети — со своими представлениями о возрасте — вообще решили, что он ненамного старше их.

Я откинулась на спинку самолетного кресла и закрыла глаза. А если все организовал «дядя» Камиль? Мог он о чем-то договориться с Надеждой? Или дом использовался без ведома хозяйки, которую как раз отвлекли от любовных утех убийством Толика.

— А кто с вами находился? — уточнила я у детей.

Они перечислили неких «дядь» — Олега, Игоря и Колю, которые проводили с ними все время, только дядя Олег вчера ненадолго куда-то отлучился. Витьку и Катьку сводили искупаться на озеро, хорошо кормили. Одним словом, дети не жаловались.

Затем наступил мой черед отвечать на их вопросы. Я одновременно старалась внушить им, чтобы никуда с незнакомыми людьми не уходили, потому что все может оказаться гораздо серьезнее, чем последнее «приключение».

— А кто были дяди с автоматами? — спросил Витька.

Мужик, сидевший в кресле перед нами, сунул нос в проем, чтобы посмотреть на нашу семейку.

— Говори потише, — прошипела я на сына. — Зачем людей пугать?

— А чему там пугаться? Подумаешь: автоматы. Ведь не стреляли же? Мама, а кто были эти дяди? Милиция, да?

— Да, — сказала я, потому что так мне было проще.

— ОМОН?

— ОМОН. Мне пришлось их вызвать, чтобы вас спасти.

— А зачем было нас спасать?

— Сколько раз можно повторять: никуда не ходить с незнакомыми людьми, — огрызнулась я. — Ничего не брать у добреньких дядей и тетей. Не разговаривать с незнакомыми на улице! Разве я вам этого не говорила?

— Мама, я Вите напоминала, что тебе надо обязательно позвонить, — вдруг заявила Катька, прекратив изучение облаков. Она сидела у иллюминатора, потом — сын, я заняла кресло у прохода. — А он твердил: мама нас отсюда сразу же заберет. А так мы тут подольше поживем.

И что делать в такой ситуации: орать ли мне на детей, плакать от радости, смеяться или произнести еще какую-нибудь воспитательную речь? Взяв себя в руки, я еще раз повторила наставления о том, как им следует себя вести с незнакомыми людьми. Потом объявила, что дяди, забравшие их из дома, поступили плохо, и детям следовало кричать и будить дедушек. Про себя добавила, что тогда, возможно, последовали бы какие-то действия не в пользу отца и свекра, хотя не исключено, что дедушки бы не проснулись. Скорее проснулись бы соседи, в особенности та стерва, бывшая коллега свекрови, пугало огородное, которая мне при каждой встрече указывает, как воспитывать детей. Тут бы она конечно развернулась, прославила меня на весь поселок. Но лучше это, чем переживания последних дней. Ладно, будем надеяться, что такое больше не повторится…

И все-таки почему Мурат Хабибуллин проявил такую доброту?

Глава 23

На Кипре нас встретил местный товарищ с табличкой, загрузил в свою машину и отвез на виллу Мурата Хабибуллина. Я не знаю, как называлось то место, водитель что-то сказал по этому поводу, но я не запомнила. Он болтал всю дорогу, развлекая детей, я смотрела в окно. Настроение было не из лучших. Но хоть дети счастливы. Когда бы я смогла их сюда вывезти?

Водитель оставил номер своего мобильного телефона, предлагая звонить в любое время, если что-то понадобится. На виллу каждый день, кроме воскресенья, приходит горничная, убирается и заполняет холодильник продуктами. Если у нас будут какие-то особые просьбы или заказы, следует оставить ей записку.

— На каком языке? — спросила я. Кстати, водитель прекрасно говорил по-русски.

— На русском, — он пожал плечами. — У нас многие говорят по-русски. И ваших тут много. Около восьмидесяти тысяч на семьсот тысяч населения. Я уже слышал, как они называют Кипр «наш русский остров».

Признаться, я ожидала опять увидеть что-нибудь или овальное, или шестиугольное, но вилла оказалась вполне обычным двухэтажным домиком: кухня, соединенная со столовой, и большая комната отдыха (или гостиная) с видом на море внизу (до пляжа было метров пятьдесят), четыре небольшие спальни наверху. Огромный трехкамерный холодильник в самом деле был забит самой разнообразной снедью, которая тут же заинтересовала детей. Правда, я их пыл несколько поумерила, не забывая, что нам все-таки могут выставить счет, а, главное, о том, как мои дети после всех праздников, как правило, мучаются животами.

Посуды тоже было в достатке. В огромном шкафу при входе нашла гидрокостюмы, акваланги и маски. Только детских не было. Дети в этом доме явно не жили: отсутствовали игрушки, надувные круги, «лебеди» и прочий инвентарь, который мы используем (или использовали раньше, пока дети были маленькие), отправляясь на пляж.

Я разместила детей в отдельных спальнях, и сама устроилась еще в одной.

Десять дней прошли просто отлично. Давно я так не отдыхала — да, пожалуй, никогда так не отдыхала. Днем мы ходили на пляж, где познакомились с несколькими русскими семьями. Дети играли со сверстниками, я вела неторопливые беседы с их мамашками, мужья которых являлись хозяевами соседних с нашей вилл. Судя по поведению теток, некоторые из них не так давно перешли в категорию «состоятельных людей» (или просто не смогли отделаться от старых привычек).

— Если еще раз пойдешь в воду, я тебя убью! — орала одна.

— Потонешь, если будешь заплывать далеко, а потом еще я добавлю! — орала вторая.

— Если немедленно не сожрешь виноград, я тебя придушу! — вторила третья.

Скорее всего, их счастливое детство прошло в коммуналках или рабочих общагах.

Я опасалась, что нас с детьми не будут принимать, как равных, и у моих от этого возникнут комплексы. Но все оказалось с точностью до наоборот. Более того, регулярное упоминание Витькой и Катькой «дяди Камиля», с которым они купаются и играют в мяч, тоже способствовало поднятию моего рейтинга. Наверняка всем было хорошо известно, кому принадлежит вилла, на которой мы обосновались. А отсутствие самого дяди Камиля воспринималось нормально: их мужья в это время тоже трудились — кто как умеет.

Иногда мы с соседками развлекались. Например, меня свозили в гости к русскому священнику из Рязани, которому вместе с попадьей (матушка явно недавно покинула подмостки кабаре) одна владелица трех магазинов на Арбате и четырех оффшоров на Кипре снимает квартиру в Лимассоле. Бизнесменше захотелось как-то выпендриться и она придумала: ни у кого на Кипре своего попа нет, а у нее будет, и выписала из родной Рязани.

Также мне показали отель, где в основном останавливаются наши депутаты, бизнесмены и опять же попы (почему-то последние тоже полюбили этот остров), мы зашли на территорию, осмотрели разноцветных рыб и потрясающие газоны и прочие изыски ландшафтного дизайна.

Вечерами дети ходили в гости, а я работала, чем удивляла мамашек, давно забывших, что это такое. Но мне сразу удалось внушить им всем, что я не просто тут прохлаждаюсь и определить границы общения.

Разговоры были однообразными и у меня, вообще-то, в России была совсем другая жизнь и другие проблемы. Тем более, что эта халява в скором времени закончится и мне придется вернуться к активному зарабатыванию денег на прокорм семьи. Да и издатели ждут новый роман и не примут объяснений типа «жила с детьми на Кипре».

Компьютер стоял в отсеке гостиной, отделенный экраном. В нем я нашла только компьютерные игры. Никакой информации — не то что зашифрованной, а любой — в нем не хранилось.

За все дни мне никто ни разу не позвонил. Сама я один раз набрала номер собственной квартиры, надеясь застать отца или свекра, но они наверняка сидели безвылазно на даче, справедливо предполагая, что я при первой же возможности привезу им детей. А раз нас нет — значит, еще не вернулись.

Связываться с госпожой Багировой не было никакого желания. Интересно, что она думает о нашем исчезновении? А если к краже детей свекровь не имеет отношения? Тогда на наши поиски задействованы все, вплоть до милиции, хотя она их недолюбливает.

В среду второй недели по возвращении с пляжа я, наконец, сообразила позвонить Сергею Сергеевичу, знакомому милиционеру: я вроде бы обещала поставить его в известность, если куда-то уеду. Он несколько удивился, меня услышав.

— Нас не ищут? — решила я идти напролом.

— В смысле? — не понял майор.

— Я… я хотела вас предупредить, что с нами все в порядке. Со мной и детьми. И если кто-то подаст в розыск… Не надо нас искать. Я помню, что обещала вам сообщить, если мы куда-то уедем. Во мы и… Так получилось. И я не могла вас предупредить перед тем, как мы уезжали. Но… выбора у нас не было. Понимаете: нам надо было срочно уехать. В общем, я хочу, чтобы вы знали…

Сергей Сергеевич кашлянул, потом спросил, могу ли я ему сказать, где мы находимся. Я молчала какое-то время, потом взяла с него слово, что он никому этого не скажет, и продиктовала номер телефона на вилле, записанный на аппарате.

— Только пожалуйста, Сергей Сергеевич, никому…

— Да не бойтесь, Оля! Только скажите: вы верите тому человеку, у которого гостите?

— Не знаю… Я вообще не знаю, кому верить.

— А мне?

— Вам — верю. У вас в этом деле нет корыстного интереса.

Майор крякнул, а потом предложил мне хотя бы раз в день звонить ему и сообщать, что со мной все в порядке.

Например, в двенадцать дня.

— В двенадцать мы на пляже. Вечером, часов в шесть. По времени Питера. А вообще — лучше в девять, когда мы уже точно дома.

На том и порешили.

* * *

Вечером, когда дети смотрели телевизор, а я сидела за компьютером, прибежал московский мальчик, чей папа пару часов назад прилетел в гости, и сказал, что родители приглашают нас к себе.

— Мама, пошли! Хватит работать! — заканючили дети.

Я выключила компьютер и мы отправились к новым знакомым, проживавшим метрах в пятистах от нашей виллы.

Вечер прошел гораздо лучше, чем я предполагала. Муж моей новой знакомой оказался очень приличным человеком (может, его обычным занятием, конечно, и является прижигание паяльником и выпускание наружу мозгов несговорчивых клиентов, но я ведь об этом не знала?), да и при нем его супруга вела себя совсем по-другому. Дама казалась очень милой и благовоспитанной, сына не собиралась ни убивать, ни душить, ни топить. Мужа гладила то по руке, то по шее сзади, изображая из себя этакую ласковую кошечку.

Домой мы засобирались около одиннадцати, когда Катька начала зевать. Летом и вообще в каникулы мои дети ложатся поздно, но, видимо, усталость все равно сказывалась. Витька, правда, собирался еще посмотреть телевизор. А я… Я пока не решила, буду работать или сразу же лягу спать. Почему-то после принятия алкоголя внутрь мне сложно придумывать новые сцены, хотя один знакомый писатель (или считающий себя таковым) страшно удивился, узнав, что я пишу только трезвой. «Не приняв стакан, творить нельзя, — учил он меня, подняв указательный палец вверх. — Какая ж ты после этого писательница? Знаешь, как был написан мой лучший роман? На пиве. И только на пиве. Ни строчки трезвым!» Потом этот товарищ перешел на более крепкие напитки и в прошлом году уже был замечен с ножом в руке, с которым бросался на коллег по перу. А книги… Книги выходить перестали.

Мы пошли назад по пляжу, сняв обувь. Вода была теплой, дети весело смеялись, я тоже чувствовала себя не женщиной за тридцать с двумя детьми-подростками, а молодой девчонкой. Не хватало одного: любимого мужчины. Как было бы хорошо, если бы сейчас кто-то шел рядом, обнимая меня за плечи… Прижал бы к своей мощной груди, накрыл мои губы своими…

От мечтаний меня оторвал напряженный шепот сына:

— Мама, посмотри!

И Катька, и Витька впились в мои руки с двух сторон.

На нашей вилле горел свет, хотя я была уверена на сто процентов, что все выключила.

Внизу живота появилось неприятное ощущение, предчувствие чего-то нехорошего…

— Мама, а чья это вилла? — вдруг спросил Витька — после более чем недельного проживания на ней.

Я не знала, что ответить.

— От чего мы скрываемся? — Катька тоже решила удовлетворить свое любопытство. — И от кого?

Если бы я сама знала ответы на все эти вопросы…

Но что я так переживаю? Ведь это вполне мог прилететь Мурат Хабибуллин — это же его вилла или послать кого-то из своих парней. Но он бы, наверное, позвонил… Не посчитал нужным? Я вообще спасибо должна ему сказать за такой отдых…

— Мама, мы так и будем тут стоять? — в Катькином голосе послышались недовольные интонации. — Я писать хочу.

Идти все-таки следовало. Брать или не брать детей?

— Подождите здесь, — сказала я. — И если меня не будет через…

— Мы пойдем с тобой, — сказал Витька.

— Мы пойдем с тобой, — повторила Катька и еще крепче вцепилась мне в руку.

В конце концов, не будут же нас тут убивать? Ведь другое государство, отнюдь не наш бардак и связей тут таких, как в Питере, наверное, нет даже у Мурата.

Держа детей за руки, я направилась к дому.

За окном спальни наверху мелькнул силуэт. Мужчина!

Мы вошли в дом и дети сразу же кинулись в столовую. За обеденным столом, за которым мы сами обычно ели, сидел Камиль Хабибуллин и уплетал сваренный мною сегодня борщ: дети заказали, так как соскучились (в смысле по борщу).

При виде нас у Камиля из рук выпала ложка и он уставился на нас, открыв рот.

Первой молчание нарушила Катька:

— Правда мама очень вкусно готовит? — защебетала дочь. — Мы же вас к нам приглашали. А вы надолго приехали? А помните, как вы нам сюрприз обещали? Вы нам что-нибудь привезли?

Я стояла молча. Неужели отец его не предупредил? Или Мурат вообще не знает, что его сын здесь? Катька продолжала что-то болтать. Витька молчал, бросая взгляды то на меня, то на Хабибуллина. Мы с Камилем теперь неотрывно смотрели друг на друга, так пока и не произнеся ни слова. Наконец он встал и сказал, глядя только на меня:

— Здравствуй.

— Дядя Камиль, а вы надолго приехали? — Катька продолжала выдавать по тысяче слов в минуту. Витьку что-то смущало и он продолжал украдкой коситься на меня.

Хабибуллин-младший будто очнулся, выражение его лица изменилось, он сграбастал в объятия моих детей и начал с ними беззаботно болтать. Таким Камиля я еще никогда не видела. В эти минуты он казался мне таким же ребенком, как и они — моим третьим сыном.

Катька с Витькой наперебой рассказывали ему о том, как их увезли ночью с дачи, потом о том, как приехала мама в сопровождении дядей с автоматами, нас доставили на какую-то неизвестную квартиру, потом в аэропорт, мы прилетели на Кипр, на эту виллу и с тех пор так и живем здесь.

Наконец троица вроде бы вспомнила обо мне, замершей у дверного косяка.

— Мама, я хочу есть, — сказала Катька.

— И я хочу, — добавил Витька.

— В гостях, как всегда, не наелись, — заметила я.

— Это ты варила борщ? — спросил Камиль.

И тут я обратила внимание на то, что в мойке стоит еще одна грязная суповая тарелка. Когда мы подходили к дому, я четко видела силуэт мужчины на втором этаже. Это был Камиль? Или он приехал вместе с приятелем?

— Ты тут один? — спросила я.

— Да, — бросил он, не отрывая глаз от детей.

Теперь оживленно обсуждались какие-то развалины в Пафосе, куда обязательно нужно съездить. Тогда детям будет о чем писать сочинение на тему «Как я провел лето». Витька тут же заметил, что вполне может написать о взятии их с сестрой в заложники.

— Об этом не надо, — Камиль встретился взглядом со мной.

— О подобном с посторонними не говорят, — встряла я, помешивая борщ. — О дядях с автоматами тоже.

Камиль вспомнил про какой-то монастырь в горах, но я была вынуждена поумерить его пыл: и Катьку, и меня здорово укачивает. Мы не сможем проехать по горной дороге с множеством крутых виражей.

— Ты не брала машину? — спросил у меня Хабибуллин.

На вилле имелся подземный гараж, где стояли два автомобиля. Но, во-первых, Мурат ничего об этом не говорил, во-вторых, я понятия не имела, какие документы на машину требуются на Кипре, в-третьих, была не уверена, что, привычная к правостороннему движению, смогу проехать по левой стороне дороги.

— Ничего, завтра я вас куда-нибудь вывезу, — пообещал Хабибуллин.

После ночного обжорства дети стали зевать и изъявили желание отправиться спать.

— Сейчас я вас уложу, — сказала я и посмотрела на Хабибуллина: — Посуду помоешь?

— А прислуга на что? — искренне удивился он. — Ты что, в самом деле все моешь?

— И нас заставляет, — вставил Витька.

Камиль только усмехнулся и налил себе чаю. Мы с детьми отправились наверх.

Я шла с замиранием сердца. Есть тут кто-нибудь еще? Или это все-таки был Камиль, зачем-то поднимавшийся наверх? Ведь он вполне мог успеть спуститься к нашему приходу. Но вторая грязная тарелка не давала мне покоя. Ведь не ест же он каждую следующую порцию одного и того же блюда из чистой посуды?

В Витькиной комнате на полу была брошена большая спортивная сумка.

— А дядя Камиль со мной будет спать? — спросил ребенок.

— Нет, он просто не знал, что ты занял эту комнату.

Я подняла сумку, сын вызвался мне помочь и мы отнесли ее в пустующую спальню. Наверное, Камиль просто бросил вещи в комнату, которую обычно занимал.

Затем сын отправился в ванную (на втором этаже их было две в разных концах коридора), куда я предварительно заглянула. Потом разобрала Катькину кровать и отвела зевающую дочь во вторую ванную, хотя она и твердила мне, что хочет побыстрее лечь. Не любит мыться — и все тут! Витьку же, наоборот, по сорок минут из-под душа не вытащить.

Наконец дети уложены, свет в обеих спальнях выключен. Слегка подправив макияж, я отправилась вниз, к Камилю.

Он молча смотрел в окно, за которым стояла ночь.

— Тебя отец здесь поселил? — повернулся он ко мне.

Я кивнула.

— Ты с ним спала?

— Нет, — несколько удивленно ответила я.

Мурат Хабибуллин не проявил ко мне ни малейшего интереса, как к женщине, хотя мне и говорили, что он — известный бабник. Но не было ни «случайных» прикосновений, ни томных глаз, никаких «примерок», когда мужчина словно измеряет тебя взглядом как по горизонтали, так и по вертикали, никаких знаков и сигналов, по которым женщина безошибочно определяет, что заинтересовала мужчину. Я могла точно сказать, что не заинтересовала Мурата Хабибуллина и требовалась ему для каких-то непонятных мне целей. Как, впрочем, и многим другим окружающим меня людям. Но зачем это объяснять Камилю? А он уже шипел:

— Если только попробуешь окрутить отца…

— Не будь идиотом, — устало перебила я его, наливая себе остывшего чаю.

— Я что-то не припомню, чтобы отец присылал своих любовниц на эту виллу. Тем более, с детьми, — продолжал Камиль тоном, кардинально отличающимся от того, которым он разговаривал с моими детьми. Хорошо, что при них не устроил концерта. Однако выяснения отношений не избежать. Неужели он меня ревнует?! Мысль тешила мое самолюбие.

— Я не его любовница. И становиться ею не собираюсь. И твой отец ко мне безразличен. — Стоп, а почему я перед ним оправдываюсь? Не сменить ли мне тактику? — Кстати, а он знает, что ты здесь? — прищурилась я.

Камиль заерзал на стуле. Я поняла, что попала в точку.

— Твой отец просил меня позвонить в случае каких-либо непредвиденных обстоятельств. Ты — как раз такое обстоятельство. Как ты думаешь, он обрадуется, услышав о твоем визите сюда?

— Ты еще и стукачка?

Я сжала кулаки, испытывая страстное желание дать ему по физиономии.

— Мой отец тебе понравился? — продолжал Камиль невозмутимо. — Или я все-таки лучше? — он откинулся на спинку пластикового стула и смотрел на меня нагло и похотливо. — Я моложе, Оленька.

Надо отдать ему должное, мужик был красив, великолепно сложен, и, разумеется, знал о своих достоинствах. Скольким же женщинам он разбил сердце? А шрамы, которые я помнила у него на теле, только придавали ему мужественности.

— Как-нибудь обойдусь без такого счастья, — огрызнулась я, затем напомнила ему про наш совместный визит в дом депутата Госдумы. — Ты хотел свалить убийство Жирного на меня! Ты, сволочь! На меня, на женщину… Ты задурил головы моим детям, а потом…

— Я не хотел сваливать убийство на тебя, — очень резко сказал Камиль.

— Правда? А почему-то все сложилось так, что все улики указывали на меня.

— В жизни никогда не знаешь, что как сложится, — философски заметил мужчина. — Сегодня, например, я и предположить не мог, что встречу здесь тебя.

— Я нарушила какие-то твои планы?

— Представь себе.

Я не знала, что еще сказать. Ругаться с ним дальше? Высказывать какие-то претензии? А был ли смысл? Я просто встала и, не пожелав Камилю спокойной ночи, отправилась наверх.

Я была зла — на него, на себя — потому что хотела его, но не могла себе это позволить. Зачем он приехал? Конечно, не отдыхать. И втайне от отца… Какие у него здесь могут быть дела? Кипр — оффшорная зона. У них или у него здесь зарегистрирована компания? Конечно, я ничего не скажу его отцу. Я не стукачка. А Камиль… Он — сволочь! Но… Я заставила себя не думать о нем, как о мужчине.

И кто еще был в доме? Или до сих пор находится? И был ли вообще? Хотя грязная тарелка…

Я приняла душ, расчесала волосы, долго глядела на себя в зеркало, потом вышла в коридор, прислушалась. Камиль все еще был внизу. Теперь он включил телевизор. А я устала, тем более, что выпила сегодня вина и коньяку с соседями, и теперь мне хотелось спать.

Войдя в свою спальню, невольно обратила внимание на шкаф-купе и с замиранием сердца открыла ту часть, где висел мой немногочисленный гардероб. Никого.

Зайти в комнаты детей? Вдруг я случайно разбужу их? А если кто-то в самом деле сейчас прячется в одном из их шкафов и выйдет оттуда среди ночи? Он же может напугать их?

Я опять направилась вниз. Камиль увидел меня в махровом халате (из местного реквизита) и вопросительно приподнял одну бровь. Сейчас он уже скинул футболку и сидел с обнаженным торсом. Мой взгляд невольно остановился на шраме на его груди.

— Все-таки надумала? — спросил он, слегка прищуриваясь.

— Нет! — рявкнула я.

— Телевизор решила посмотреть?

— Нет!

— Чайку попить?

— Да заткнешься ты или нет?!

— Не ори, а то разбудишь детей, — совершенно спокойно сказал Камиль. — И вообще, не пора ли определиться?

— Здесь кто-то есть, кроме тебя? — спросила я, стараясь держать себя в руках. Хотя, признаться, меня уже трясло от ярости. Хотелось запустить тарелкой в голову этому заносчивому мужику. Или хотя бы в стену. Но я опять же боялась разбудить Катьку с Витькой.

— Ты и дети.

— Ты уверен?

— У тебя галлюцинации?

— Да, представь себе. Мне показалось, что кто-то спускался по лестнице, когда ты веселился с детьми.

— Может, из ревности? От нее бывают всякие глюки.

— Ты еще скажи мне, что я сумасшедшая.

— Не сумасшедшая, но тараканов у тебя достаточно. Шла бы ты спать. Я ведь мужик все-таки, а смотреть на твои загорелые ноги и знать, что под халатиком у тебя ничего нет… Не искушай. Или соглашайся.

Я с трудом сдержалась, чтобы не сорваться, но все-таки решилась задать последний вопрос:

— С моими детьми ничего не случится?

— Да ты успокоишься или нет? — прошипел Камиль. — Иди спать! Прими снотворное, если не уснуть. Выпей коньяку!

Он вскочил с кресла, направился к бару, извлек оттуда бутылку «Реми Мартин», взял пузатый бокал и плеснул туда янтарной жидкости.

— Давай. Быстро, одним залпом, как лекарство. Ну!

Я вздохнула и выпила. Для успокоения нервной системы.

— Вот и молодец. А теперь давай баиньки.

— Камиль…

— Слушай, я устал! Отложим все разговоры до завтра, ладно?

— А завтра ты мне что-нибудь скажешь?

— Еще слово, я тебя просто придушу.

Я не могла сдержать улыбку, на этот раз нашла в себе силы пожелать спокойной ночи и отправилась наверх. Двери спален изнутри не запирались, и мне даже не требовалось решать дилемму: оставить дверь открытой или закрыться.

* * *

Я проснулась примерно часа через два — не знаю, что меня разбудило. Посмотрела на часы: глубокая ночь. В доме не раздавалось никаких звуков. Телевизор внизу молчал. Но меня почему-то охватил страх.

Я села на постели и внимательно прислушалась. Опять ничего.

Но ведь какой-то звук меня разбудил?

Надо проверить, как там дети. Я встала, накинула халат (я обычно сплю голой — если, конечно, позволяет температура воздуха), сунула ноги в пляжные шлепанцы, потом решила, что босиком создам меньше шума, и сняла их. Тихо выскользнула в коридор. Двери тут не скрипели, а пол, как и во всех других домах, в которых мне довелось побывать на Кипре, был мраморным. Опять прислушалась.

Моя спальня была крайней справа, за ней следовала Катькина. Я приоткрыла дверь и убедилась, что дочь сладко спит, сбросив одеяло. Поскольку работал кондиционер, я боялась, что она может простудиться, поэтому тихонечко приблизилась и вернула одеяло на место. Катька пробормотала что-то, но не проснулась. Хотелось поцеловать ее, но чтобы не разбудить, я только легонько коснулась губами ее волос.

Далее была спальня сына. Я сунула нос и туда. Витька, как и обычно, спал в обнимку с подушкой. А затем мой взгляд упал на шкаф-купе, как и в моей комнате, он был расположен справа. Дверца была отодвинута сантиметров на тридцать, а я точно помнила, что когда укладывала спать своего мальчика, она была закрыта. Я всегда обращаю внимание на такие вещи, потому что незакрытые шкафы и тумбочки меня ужасно раздражают. Я бы обязательно его плотно закрыла.

Значит, мои предположения оказались верны? И я зря не пошла проверять шкафы в комнатах детей? Хотя… Ведь могла бы получить по голове, если тот, кто тут прятался, не хотел, чтобы его видели.

Ступая неслышно, чтобы не разбудить сладко спящего сына, я приблизилась к шкафу и заглянула внутрь. Ничего интересного. Но, движимая любопытством и беспокойством, я принялась осторожно шарить внутри. Что это? Пуговица? Дотронулась до пуговицы. Последняя пуговица, которую я находила, оказалась предметом весьма специфического предназначения, и ее у меня отобрали недружелюбно настроенные типы, работающие неизвестно на кого (в смысле, мне неизвестно). Я вынула руку из шкафа и постаралась рассмотреть пуговицу при лунном свете, наполнявшем комнату. К моему разочарованию, в ней не было ничего примечательного, скорее всего она отскочила от… Не знаю. От верхней одежды. Наверное, брюк или куртки — судя по размеру. Обычная пуговица бежевого цвета с выпуклой надписью в центре: «JOY». Я видела тысячи подобных пуговиц. Может, она и раньше тут валялась? А я ее просто не заметила, когда развешивала Витькины вещи? Почему ее кто-то должен был потерять именно сегодня?

Тем не менее я опустила ее в карман халата, еще раз взглянула на сына, присекла порыв его поцеловать, чтобы не разбудить, и снова вышла в коридор.

Там вновь задумалась о пуговицах. Не много ли я их нахожу в последнее время? Нитки что ли стали плохими? Хотя микрофотоаппарат, наверное, крепился не на нитках, а как-то иначе.

Или это какой-то один, вполне конкретный растяпа? Ведь есть же люди, оставляющие везде свои очки, или зонтики, или что-то еще. А этот теряет пуговицы. Или их для меня подбрасывают специально?!

Следующей была спальня Камиля. Если я сейчас туда загляну, то как убедить его, что я… Кстати, что я собираюсь делать? Проверить, в доме ли он и кто помогает ему коротать одиночество лунной ночью. Нет, я не успокоюсь, пока не взгляну. Двери тут не скрипят, так что надо надеяться, что он не проснется.

Сердце судорожно билось в груди, готовое выпрыгнуть наружу.

Что самое худшее может меня ждать? Ну, пошлет подальше, обзовет дурой или похуже. Стрелять, наверное, не станет. Да и вряд ли у него здесь есть оружие — границы, таможни… Хотя с деньгами Хабибуллиных можно было превратить этот дом в арсенал.

С замиранием сердца я слегка приоткрыла дверь спальни, где должен был бы разместиться Хабибуллин.

Кровать оказалась пуста. И на ней сегодня никто не спал, правда, сидели два человека, что я поняла по оставшимся следам на покрывале. Или это один два раза садился, но на разные места?

Я снова прислушалась. Опять никаких звуков.

Любопытство пересилило. Я юркнула внутрь, раскрыла шкаф-купе, увидела сумку, которую мы притащили сегодня вечером сюда с сыном из его комнаты, расстегнула молнию и заглянула внутрь.

Узкий черный кейс на кодовом замке лежал в самом низу, сверху были довольно небрежно накиданы рубашки, майки, носки, шорты и летние брюки. В кейс, как я понимала, мне не заглянуть, остальное не представляло интереса. Я застегнула сумку, закрыла шкаф и снова вышла в коридор.

В этот момент внизу стукнула дверь.

Так вот какой звук меня разбудил! — поняла я. Входная дверь стукнула из-за сквозняка. Она каждый раз стучит, и я даже детей предупреждала, чтобы не отпускали ее, влетая в дом. Конечно, сейчас грохот был меньше и это был совсем не грохот, а так, звук…

Кто-то стал подниматься по лестнице, он не скрывался, но и старался не производить лишнего шума. До моей комнаты мне уже было не добежать. Но к Витькиной я успела, и при появлении Камиля сделала вид, что выхожу из спальни сына.

Заметив меня Хабибуллин замер.

Свет в коридор падал только из одного небольшого оконца в стене, где не располагалось ни одной комнаты. Я не видела глаз Камиля. Только силуэт. И слышала дыхание…

Он сделал шаг ко мне.

— Куда ты ходил? — спросила я шепотом, когда он оказался рядом.

— А что? — я почувствовала, как он улыбается. Но мне было не до улыбок.

— Ты, сволочь, — шепотом выругалась я, — во что ты меня втравил? Что ты тут устроил? Твой отец прислал нас с детьми сюда, чтобы обезопасить, а ты…

Камиль схватил меня за плечи и с силой встряхнул.

— Не лезь, куда тебя не просят! — надо отдать ему должное, он тоже говорил шепотом. И на том спасибо.

— Я не лезу. И по своей воле никуда бы не полезла. Только почему-то меня все время пытаются втянуть окружающие. Кто здесь был сегодня? Кто?! Неужели ты не понимаешь, что я сплошной комок нервов?! Я боюсь! Представь себе! За детей, за себя…

Молчание.

— Почему ты не можешь мне ответить? Как ты используешь этот дом? Тот человек, который сегодня…

— Не лезь, куда тебя не просят! — опять прошептал Камиль. — Успокойся!

— Я не могу успокоиться!

Из-за того, что мы не позволяли себе не то что орать, а даже говорить в полный голос, скандал терял остроту. Ну как можно ругаться шепотом?

— Камиль, кто все-таки здесь сегодня был? — спросила я со вздохом, намереваясь отправиться спать — раз уж нам не поругаться как следует.

Но он не ответил мне и не дал больше сказать ни слова, зажав мне рот поцелуем. Потом он увлек меня к себе в спальню и, не давая сказать ни слова, продолжил страстно целовать. Вскоре мой халат валялся на ковре, Камиль тоже сбросил одежду.

Он занял все мои мысли, он овладел моим телом, мое дыхание стало частым, и я могла только стонать от блаженства и не могла думать ни о чем, кроме наслаждения — и мужчины, давшего его мне.

Глава 24

Я проснулась, услышав в коридоре шаги детей. Они не умеют ходить тихо, правда, приучены меня не будить, зная, что я обычно засиживаюсь допоздна. Когда они умылись и пошли вниз завтракать (слава Богу, они уже в состоянии сами себе сготовить нехитрую еду), я выскользнула из постели спящего Камиля, подхватила халат, накинула его и улизнула в свою комнату, где решила поваляться еще часок или два.

Меня разбудил голос дочери.

— Мам, вставай, пошли на пляж! И дядя Камиль обещал нас сегодня отвезти в Пафос!

— А он уже встал? — спросила я, потягиваясь.

— Его Витька пошел будить.

Ничего не оставалось делать, как подняться.

За завтраком мы вели себя как ни в чем не бывало. Желание бить тарелки улетучилось. Мы даже не ругались. Завтрак подавали дети, готовые делать все, только бы мы быстрее собрались.

Но Камиль не очень торопился, правда, в Пафос мы все-таки поехали, вначале искупавшись на нашем пляже. Он обосновал это тем, что он вчера не успел даже попробовать воду, а в Пафосе мы будем смотреть достопримечательности, а не купаться, поэтому вначале следует насладиться морем.

Он ни на минуту не оставался со мной наедине, а при детях я, конечно, не решалась задавать никаких вопросов.

Потом мы загрузились в джин, снабженный кондиционером, и отправились в путь. Катьку, болтавшую все дорогу, даже не укачало.

В Пафосе, где оказалось много туристов, мы без труда нашли русскоговорящего гида и пристроились к группе. Группа была довольно большой (человек сорок), и впереди нас, и за нами шли люди, так что мое внимание было направлено на то, чтобы не потерять детей. Да и экскурсовода хотелось послушать. Катьке же с Витькой развалины быстро надоели, и они вместе с другими детьми стали носиться между камней, так что мне еще прибавилось забот.

Камиль же с большой заинтересованностью на лице внимал словам экскурсовода и все время держался в центре группы, иногда перекидываясь словами с соседями.

Когда группа — и мы вместе с ней — отправилась на виллу Дионисия смотреть мозаики, то, глядя на огромное скопление народа, я и в самом деле испугалась, что потеряю детей.

— Встретимся на выходе, — пискнула Катька.

— Нет, — сказала я и ухватила сына и дочь за руки и так и ходила вместе с ними по переходам, разглядывая мозаики.

Дети увлеклись рассказами экскурсовода о богах и слушали, раскрыв рты. Я же вертела головой в поисках Хабибуллина. Потом сердце замерло у меня в груди. Он стоял в другом конце зала, оживленно беседуя… с Виталием Суворовым! Меня прошиб холодный пот. Теперь я все время должна находиться между какими-то туристами, чтобы не подставить спину этому специалисту по холодному оружию. Хотя… Вряд ли он станет меня здесь убивать. Обязательно позвоню сегодня Сергею Сергеевичу и скажу… чтобы подключал Интерпол? Смешно. Я даже не знаю, где искать этого Суворова. Кипр хоть и небольшой остров, но скрыться и тут можно. Или быстро его покинуть. Позвонить Мурату? А что я ему скажу? Сообщу, что его сын отдыхает на вилле и встречался в Пафосе с Суворовым? И что? Нет, надо вызвать на откровенный разговор Камиля.

Вскоре Хабибуллин-младший как ни в чем ни бывало пристроился к нашей группе. Я сделала вид, что не заметила его отсутствия. Виталия Суворова рядом с ним не было.

Мы остановились перекусить в небольшом открытом ресторанчике, а потом отправились назад на виллу. По дороге Камиль беседовал с моими детьми о греческих богах, в которых неплохо разбирался (потому что дом его отца ими украшен?).

Едва мы переступили порог дома, как дети заявили, что очень устали и хотят спать — я, признаться, тоже. Но у Хабибуллина были другие планы. Вначале я не поняла, что он от меня хочет.

— Когда уложишь детей, спустись вниз.

Он ждал меня в холле и на мой вопросительный взгляд заявил абсолютно серьезным тоном:

— Мне нужно, чтобы ты сейчас проехала со мной в одно место.

От улыбок, которыми он одаривал моих детей, не осталось и следа. Сейчас он был взрослым мужчиной, а не пацаном, гонявшим на пляже мяч.

У меня опять все похолодело внутри. Он хочет меня убить? Он повезет меня к Виталию Суворову, чтобы тот в каком-нибудь закутке воткнул в меня нож? Для расправы не подходит оживленное место, где полно туристов. И не стоит это делать на собственной вилле: как потом избавиться от трупа? А в каком-нибудь винограднике…

— Что с тобой? — спросил Камиль, который не мог не заметить, как изменилось мое лицо.

— Ты хочешь меня убить? — прошептала я.

— Да тебе лечиться надо! — он с трудом сдержался, чтобы не заорать в полный голос. Мы опять шипели друг на друга, чтобы не разбудить детей, поэтому в очередной раз не могли в полной мере выпустить поднакопившиеся эмоции. Скандал вновь получался какой-то куцый.

— Куда ты собираешься меня везти? — уже более спокойно спросила я, ожидая услышать все, что угодно, кроме того, что услышала.

— В банк.

— В банк?! — переспросила я.

— А что тут такого? Кстати, возьми паспорт.

— Зачем?

— Денег хочешь?

Я непонимающе посмотрела на него. Камиль пояснил, что он намерен при моей помощи снять деньги с одного счета, а потом перекинуть их на два других: свой и мой, который мы сегодня откроем.

Я ничего не понимала.

— Как ты собираешься при моей помощи снимать деньги? Ты хотел сказать: ограбить банк?

— Нет, я намерен снимать свои деньги со своего счета и платить тебе за помощь. Десять тысяч долларов. Они тут же переводятся тебе на счет. Можешь потом перекинуть их в любую страну. Только в нашу не советую.

— Что требуется от меня? Держать кассира на мушке? Стоять на шухере? Сидеть в автомобиле с заведенным мотором?

Камиль искренне расхохотался.

— За кого ты меня принимаешь, детка?

«Я еще не определилась», — хотелось ответить мне, но я сдержалась и промолчала.

Хабибуллин вновь стал серьезным.

— От тебя требуется подпись. Это все.

— И молчание? Или мое вечное молчание обеспечит Виталий Суворов? Это он здесь был прошлой ночью?

Камиль застыл на месте, а потом долго и неотрывно смотрел на меня. Наконец спросил:

— Откуда ты знаешь про Виталика?

— Что он здесь делал прошлой ночью?

— Он не был здесь прошлой ночью! — Камиль в ярости стукнул кулаком по стене.

— Врешь! — теперь уже я не могла успокоиться. — Он скрывался в шкафу в Витьки ной комнате. Он потерял там пуговицу. Обычную, не беспокойся. Без микрофильмов. И он оставил шкаф не закрытым, а я всегда закрываю шкафы. И ночью ты ведь не просто так выходил, правда? Наверное, его провожал? И в Пафос мы не просто так ездили.

— Ты видела его в Пафосе? — устало спросил Камиль.

Я кивнула.

— Оля, — Камиль потер лицо, — зачем ты лезешь куда тебя не просят? Ты в самом деле такая идиотка или притворяешься? Ведь это же не игра. А у тебя дети. Ты о них хотя бы думаешь?

— Как раз о них я все время и думаю! То их берут в заложники, то… Объясни мне, что происходит? Или не объясняй. Ты можешь мне гарантировать, что с ними и со мной ничего не случится? Ты можешь дать мне слово, поклясться памятью своей умершей матери, что с нами ничего не случится?

Не в силах больше сдерживаться, я разревелась. Камиль обнял меня, прижал к себе.

— Так можешь или нет? — наконец я подняла на него зареванные глаза.

— Я могу поклясться памятью своей матери, что я сам не буду убивать ни тебя, ни твоих детей.

— А Виталий?

— О, Аллах, да Виталий наверное даже не помнит о твоем существовании! Какое ему до тебя дело? У него своих забот полон рот. Он объявлен в розыск в шести странах. Ты-то ему зачем? Тем более твои дети.

— Но почему тогда ты сказал, что ты сам не будешь нас убивать? А другие?

Камиль пробормотал себе под нос какую-то фразу, которую я могла истолковать лишь как не очень лестную характеристику своей особы.

— Ты не понимаешь, что я не могу говорить за других людей? Я могу говорить только за себя. И говорю. Если ты помнишь, есть еще мой отец, твой бывший муж, твоя бывшая свекровь и кое-какие другие люди. Все они вполне могут желать твоей смерти.

— Почему?

— А это ты у них спрашивай, детка. У моего отца, например. Зачем он отправил тебя сюда? Да я вчера чуть дара речи не лишился, когда увидел тебя здесь! Благотворительность ему не свойственна. Если он с тобой даже не спал и, судя по твоим словам, не собирается, зачем было на тебя тратиться? Зачем он все это сделал? Оля, ты его плохо знаешь, а я знаю даже слишком хорошо… Ты хоть не подписывала никаких бумаг?

— У твоего отца? Нет.

— И он велел тебе ждать его звонка?

Я кивнула.

— Ну жди-жди, — Камиль усмехнулся.

— Что мне делать?!

— Ты взрослый человек. И еще отвечаешь за двоих детей. Решать тебе. Я не могу принять за тебя решение, детка. Никто не может. Каждый должен прожить свою жизнь сам.

Я молчала. Камиль продолжал осторожно и бережно прижимать меня к себе.

— Что ты предлагаешь? — наконец тихо спросила я.

— Ты подписываешь одну бумагу и получаешь за это десять тысяч долларов. Сразу же. Можешь наличными. Можешь оставить на счету. Счет тебе откроют в банке, в который мы поедем. Могу помочь. Можешь обойтись без меня. Там есть люди, говорящие по-русски. Можем сразу же поехать в другой банк. Как захочешь.

— Что за бумага?

— Прочитаешь. Ты, кстати, читаешь по-английски?

— Со словарем.

Глава 25

Камиль предложил мне переодеться, а осматривая мой гардероб, хмыкнул, но выбрал наиболее строгое летнее платье (из того что имелось), сам он тоже переоделся и выглядел теперь очень даже презентабельно в белом летнем костюме — ну, прямо Остап Бендер, достойный сын лейтенанта Шмидта. В руках он держал черный узкий кейс, который мне уже довелось видеть у него в сумке.

А вообще мужик был хорош… Я опять не смогла не залюбоваться им. Или это у меня такой сильный комплекс неполноценности? Или я влюбилась?!

Детям мы на кухонном столе оставили записку, чтобы не волновались, сообщив, что скоро будем. Катьке и Витьке не раз приходилось себя обслуживать, в особенности на даче, когда дедушки были не в состоянии уделить им должное внимание. Подозреваю, что внуки в скором времени научатся ловко укладывать дедушек спать — как эту процедуру освоила я. Рассол, по крайней мере, им уже подают. Катька мне как-то выдала, что теперь знает, чем будет мужа с утра поить, когда замуж выйдет.

М-да, в нашей семье она проходит должную подготовку к замужеству. Муж-алкоголик будет просто счастлив.

— Паспорт не забыла? — спросил Хабибуллин перед выходом. Затем попросил его ему показать. Пролистал, кивнул и отдал мне.

В банке нас встретили с большим почтением, мне очень понравился внешний облик служащих — не то что в наших учреждениях, в которых мне доводилось бывать. Наши офисные леди, демонстрируя друг другу новые наряды, могут и с утра в вечернем платье появиться, причем не потому, что не успели заехать домой переодеться.

Камиль прекрасно разговаривал по-английски, я улавливала лишь некоторые слова. Потом он поднял на меня голову (мы сидели в мягких креслах с представительным смуглолицым мужчиной — как оказалось, управляющим) и спросил, решила ли я, куда мне переводить десять тысяч долларов.

— Открой вклад здесь.

Уж на Кипр я как-нибудь смогу выбраться. Авиабилет, подозреваю, не самый дорогой, и, главное, виза не нужна.

Затем Камиль извлек из кейса какие-то бумаги и протянул управляющему. Тот их внимательно изучил, что-то сказал по-английски моему спутнику и попросил у меня паспорт на плохом русском. Я вынула его из сумочки и отдала. Мужчина пролистал его, как совсем недавно Камиль, кивнул, улыбнулся вначале мне, потом Хабибуллину, затем нас покинул.

— Придется немного подождать, — сказал Камиль.

— Чего?

— Оформления документов. Но это быстро. Это не наша распрекрасная совковая система.

— И что дальше?

— Тебе дадут кредитную карточку. Сможешь пользоваться. Деньги снимать. И у нас в городе, кстати, тоже.

Хабибуллин пояснил мне процедуру.

— То есть даже в Питере я могу по этой кредитке снять наличные доллары?

Он кивнул. Ситуация мне нравилась. Если Хабибуллин меня, конечно, не обманывает. Уж больно он был в эти минуты похож на сына лейтенанта Шмидта.

Управляющий вскоре вернулся в сопровождении молодого клерка. Камиль быстро просмотрел бумаги и расписался в нескольких местах. Потом бумаги вручили мне. Клерк довольно сносно говорил по-русски. Мне предстояло расписаться в двух местах. Я закрывала один счет и открывала другой.

Я могла понять вторую процедуру, но не первую…

Откуда у меня мог быть счет в кипрском банке? Причем, общий с Камилем Хабибуллиным? А в бумагах так и стояло: вначале подпись Камиля, потом моя, причем за подписью следовала полная расшифровка имени.

Можно ли открыть счет в отсутствии человека? Вообще-то можно. Помню, как бабушка открывала на меня, еще в советское время, откладывая деньги мне на свадьбу. Наверное, на Кипре аналогичная процедура тоже используется. Но разве Хабибуллин стал бы открывать счет на себя и на меня? У него что, другой кандидатуры не нашлось?

А потом, при виде суммы со многими нулями мне стало просто худо. Вот почему он отстегивает мне десять тысяч долларов… Может, стоило потребовать больше? Или за большее я бы точно получила нож в сердце от известного специалиста по этим делам Виталия Суворова? Или утонула в Средиземном море? Попала под машину? Отравилась каким-нибудь некачественным продуктом? Да мало ли что может со мной приключиться… В особенности, если речь идет об огромных деньгах.

Но почему? Почему я?! Почему они все ко мне привязались?!

Я подписала бумагу. Потом мне подсунули другую — договор об открытии счета, ее я тоже подписала (с большей радостью), после чего мне выдали кредитную карточку.

Мы жали руки смуглолицым господам, все приветливо улыбались, нас проводили до двери. Машина Камиля была припаркована недалеко от дверей банка, но он, подхватив меня под руку, развернул не к джипу, а в противоположную сторону.

— Куда ты меня ведешь? — прошептала я. У меня почему-то стали подкашиваться ноги.

— Убивать, — сказал Камиль.

И тут я совершила то, чего не ожидала от себя: врезала ему сумочкой по физиономии, резко рванула руку и со всех ног бросилась в противоположную сторону, расталкивая прохожих, которых почему-то оказалось гораздо больше, чем когда мы заходили в банк. Или рабочий день у людей кончился? Отдыхающие, накупавшись с утра и поспав после обеда, двинулись по магазинам?

Я слышала, как Камиль несется за мной с криком:

— Остановись, дура! Я пошутил!

Но мне было не до шуток. Прижимая сумочку с моими собственными деньгами к груди, я маневрировала между прохожими. Ноги больше не подкашивались, наоборот, откуда-то взялась не замеченная мною раньше за собой прыть. Я жалела только, что надела босоножки на каблуках. Гораздо лучше подошли бы старые удобные кроссовки, но кто же знал, что мне тут придется носиться по многолюдной улице?

Дети! Как же они? Ведь мне же придется вернуться на виллу и их забрать! А там будет Камиль! И у меня нет оружия. Хотя что бы я делала с оружием? Против спецов типа Виталия. Да и Камиль им явно владеет лучше, чем я. И он сильнее…

Потом мелькнула другая мысль: позвоню Мурату. И майору. Можно же тут откуда-то позвонить? Наверное, автоматы на улицах все международные. И переговорный пункт должен какой-то иметься. А если до них не дозвонюсь, пойду в полицию. А Интерпол, интересно, тут есть? Если есть, и туда пойду. Суворова в каком количестве стран ищут? Сделаю подарок Интерполу от автора эротических романов.

Мысли скакали в голове с катастрофической скоростью. Но главной была одна: я хочу убить Камиля. Я никогда еще никого не хотела убить. Я всегда была мирным человеком. Но этот… этот (я не находила нужных слов) выведет из себя кого угодно.

А потом я услышала резкий визг тормозов… И погрузилась во тьму…

* * *

Когда очнулась, надо мной склонялись Камиль и еще какой-то незнакомый смуглолицый мужик.

Что произошло? Я посмотрела направо, потом налево. Подо мной — горячий асфальт, рядом стояла какая-то белая машина неизвестной мне марки. Вокруг собралась шумная толпа, слух улавливал незнакомую речь. Где я?

Итак, я бежала от Камиля. Впереди была улочка, пересекающая ту, по которой я неслась как угорелая. Как и обычно, я посмотрела налево… Как меня еще учили в школе. И как я учу своих детей. А тут левостороннее движение. Надо было посмотреть направо! Мы же на Кипре.

— Как ты? — мягким голосом спросил Камиль. — Что у тебя болит?

Мне хотелось вжаться в асфальт, провалиться сквозь землю, только бы скрыться от него. Но на его лице было написано искреннее беспокойство.

Я села.

— Лежи! Сейчас подъедет врач.

Но я уже сидела и обводила взглядом толпу. Внезапно мой взгляд остановился на… Лешке. Мой бывший муж, только с бородой. Или мне это кажется? Откуда здесь взяться Лешке? Или у меня уже начались галлюцинации?

Я закрыла глаза, а когда открыла, никакого Лешки в толпе не было. Я закрывала их на одну секунду. Или даже меньше. А он исчез. На том месте стоял совершенно другой мужик, тоже с бородой, но гораздо более старшего возраста и, глядя на меня, разговаривал с какой-то женщиной. Точно, у меня глюки…

Потом послышался вой сирены. Приехали полиция и «скорая».

Вместе с Камилем меня доставили в госпиталь, осмотрели. Ничего страшного не нашли — вообще ничего не нашли. Врач, говоривший по-русски, сказал:

— Русских женщин не может убить ничто! — и поднял вверх большой палец.

Хабибуллин стоял рядом. Врач спросил его, оставить меня в больнице на денек или господин отвезет меня в гостиницу.

— У нас тут своя вилла, — сказал Камиль.

— Ну тогда вам, наверное, лучше отвезти жену туда. Пусть полежит денек. И все будет в порядке. Даже сотрясения нет.

Я предпочла бы оказаться на северном или южном полюсе, в Америке, Австралии или Африке — только бы подальше от злосчастной виллы. Но там остались дети — они, наверное, и так уже волнуются. Поэтому выбора не было.

Мне принесли мое запачканное платье, Камиль помог одеться, помог подняться, а перед больницей поймал машину, которая доставила нас к так и припаркованному у банка джипу. Других машин перед зданием уже не было: рабочий день давно закончился.

Хабибуллин помог мне усесться на переднем сидении, сам сел за руль и проехал метров сто в том направлении, куда он изначально хотел меня вести.

Неужели все-таки убьет? И дети останутся сиротами? Лешка-то ведь не в счет. Дедушки старые. Надежда Георгиевна… Я не хочу, чтобы моих детей воспитывала свекровь! И вообще ей некогда ими заниматься. Мысли опять проносились в голове с катастрофической скоростью… Может, у Камиля в бардачке есть пистолет? Или нож? Смогу я воткнуть нож ему в сердце? У Виталия это очень хорошо получается, может, и мне удастся? Ради детей?

Суд меня оправдает? Кстати, а по каким законам меня будут судить? По нашим или местным? Какая чушь лезет мне в голову…

— Ты только детей, пожалуйста, отвези дедушкам, — сказала я тихим голосом. — Они ни в чем не виноваты.

Камиль резко нажал на тормоз и остановился у края тротуара. Я смотрела на него полными слез глазами. Он на меня — как на полную идиотку.

— Да тебя не в хирургию, а в сумасшедший дом надо было везти, — только и сказал он.

Потом он попытался меня обнять, я отшатнулась.

— Оля! — взвыл Хабибуллин. — Ты что, в самом деле подумала, что я тебя убить решил?

Я молчала.

— Я такой кретинки в жизни не видел! — завопил Хабибуллин. И еще осыпал меня парочкой похожих комплиментов. — Да пошутил я, вспомнив наши вчерашние разговоры! Ну не знал я, что с тобой шутить нельзя! Что у тебя полностью отсутствует чувство юмора!

— А почему ты повел меня не к машине, а…

— Смотри, — Камиль ткнул пальцем в следующий дом, снова тронулся с места и затормозил уже перед огромной витриной, за которой стояли манекены в шубах. У входа красовалась надпись по-русски, сделанная расположенными одна под другой буквами: «Норки».

— И что? — спросила я.

— Шубу тебе купить хочу, идиотка! — взревел Хабибуллин, выпрыгнул из джипа, обошел машину кругом, отрыл мою дверцу, почти силой вытащил меня и поставил на асфальт.

У меня слегка закружилась голова.

— Плохо? — спросил он с беспокойством. И опять оно показалось мне искренним. А в его глазах мелькнула забота. — Оля, голова?

Но уже все прошло. Плохо было только в первый момент.

Обняв за талию, Камиль повел меня в магазин, где к нам тут же подскочили две девушки — явно наши соотечественницы, подрабатывающие на Кипре.

— Норку. Сапфировую, — сказал Хабибуллин приказным тоном.

И мне стали выносить шубы. Никого не волновало, что у меня запачкано платье, да и вид какой-то взъерошенно-испуганный. Сам хозяин магазина крутился вокруг, сдувая невидимые пылинки, а я в конце концов почувствовала себя королевой…

Четвертая шуба села так, словно была сшита на меня. И это поняли все.

— Мы берем, — сказал Камиль.

Шуба стоила шесть тысяч долларов. И я еще получила подарок от магазина: норковую шапочку как раз моего размера. Шубу упаковали в специальный пакет, донесли его до машины, поставили там на заднее сиденье и мы отбыли в направлении виллы. Правда, по пути остановились у небольшого открытого кафе. Камиль сказал, что там продают вкуснейшие пирожные. Так что мы взяли с собой целую коробку.

Услышав шум машины, дети выбежали на улицу.

— Мама, что я тобой? — Витька первым заметил грязное и даже порванное в одном месте платье. Ссадины мне обработали в больнице. Но скрыть-то их было нельзя.

— Дядя Камиль, что у вас с лицом? — спросила Катька.

И тут я впервые внимательно посмотрела на Хабибуллина. По всей вероятности, это я постаралась своей сумочкой. У Камиля была разбита губа и порезана щека. Когда он сидел в профиль в машине, я на него не смотрела, потом в магазине… была занята собой. В больнице… Я совсем не думала о нем. Я думала о себе. Но ведь ему, наверное, тоже больно.

— Мы попали в небольшую аварию, — ответил за нас двоих Камиль. — Так что давайте сами приготовьте ужин, а то мама плохо себя чувствует.

Дети вошли в дом вместе с нами, расспрашивая об аварии.

Камиль что-то отвечал, придумывая на ходу.

— А что вы купили? — Катька повисла на руке Камиля, который нес пакет. — Это нам подарок?

— Нет, это маме, — сказал Хабибуллин и повернулся ко мне. — Примерь-ка еще раз. Пусть дети посмотрят. А после ужина съедим пирожные.

Я выполнила его просьбу. Катька с Витькой, наблюдая за моим дефиле, раскрыли рты. Камиль расположился в кресле. Я встретилась с ним взглядом. Сейчас его темные глаза ничего не выражали. Я подошла к нему, нагнулась и поцеловала в оцарапанную щеку.

— Больно? — прошептала одними губами.

— Щекотно, — сказал он громко, потом предложил сходить искупаться. — Для твоей головы полезно будет, — добавил с усмешкой. — Правда, холодная прорубь тебе бы лучше подошла.

— И мы пойдем! И мы! — завопила Катька.

— А потом вы готовите ужин, — Камиль ткнул в нее указательным пальцем.

— Посмотрим, — кокетничала с ним Катька, строя глазки.

Я отправилась наверх переодеваться. Шубу мы снова упаковали в пакет, и Витька вызвался помочь отнести ее наверх.

Зайдя в комнату, он плотно притворил за собой дверь и приложил палец к губам. У меня тут же упало сердце. Сын извлек из кармана шорт сложенный листок бумаги и протянул его мне. Я развернула его; Витька наблюдал за мной без тени улыбки.

Этот почерк мне был хорошо знаком, я помнила, как бывший муж переписывал мои конспекты и как оставлял мне записки на кухонном столе. В них всегда было по несколько ошибок. Лешкина грамотность и теперь оставляла желать лучшего.

«Буть остарожна с Камилем. В Питере позвани по телефону»…

— Он просил сразу же уничтожить, как прочитаешь, — прошептал сын. — А телефон перепиши в книжку.

Я быстро извлекла записную книжку из сумочки, номер записала на последней странице без каких-либо пояснений. Правда, поняла, что это сотовый: начинался на девятку. Затем записку разорвала, а мелкие кусочки бросила в мусорную корзину.

— Откуда она у тебя? — спросила я одними губами, доставая купальник.

— Папа приходил, — также одними губами прошептал Витька. — С бородой. Мы на пляж вышли искупаться, когда проснулись, а там он. Катька его не узнала. Она наоборот мне кричала, что ты говорила: «Не разговаривайте с незнакомыми». Но он вроде как дорогу спрашивал к вилле Ивановых. А потом мне эту записку вручил и подмигнул. Катька не видела. И сказал, чтобы я тебе отдал ее без Хабибуллина, и чтобы мы скорее отсюда уезжали.

Я без сил опустилась на кровать. Витька сел рядом, обнимая меня за плечи.

— Мама, неужели дядя Камиль плохой? — спросил сын.

Теперь я вообще ничего не понимала. Но… значит, бывший с бородой мне не померещился? И что он там делал?!

Я закрыла лицо руками.

— Мама! Мама! Не плачь! — стал теребить меня Витька, а потом выдал: — Мне дядя Камиль нравится больше, чем папа.

Я молчала.

— Мама, а мы тут долго жить будем? — не отставал Витька.

— Не знаю. Спроси у дяди Камиля.

В дверь постучали, и послышался голос Хабибуллина:

— Эй, вы там что, заснули?

— Иди, Витя, мне надо переодеться, — шепнула я сыну и добавила: — Ты — молодец. Сделал все правильно. Никому не говори про папу. Я… сама еще не разобралась.

Многозначительно кивнув, сын вышел из комнаты. Вместо него зашел Камиль. Сразу же заметил, что у меня глаза опять на мокром месте.

— Да успокойся ты наконец, — он крепко обнял меня и прижал к себе. — Все будет хорошо.

— Камиль, что это были за деньги? — спросила я.

— О, Аллах! Нефтяные, конечно. Какие у меня еще могут быть деньги?

— А причем тут я?

— Долго объяснять, — ушел он от ответа. — И вообще это не женское дело!

Я опять хотела открыть рот, но Камиль не дал мне ничего сказать, заорав, что со мной и с детьми все будет в порядке, если я буду делать то, что он говорит. После этого он бросил через плечо:

— Одевайся! И поторопись! Жду тебя внизу!

Я бросила взгляд на мешок с шубой за шесть тысяч долларов и надела купальник.

* * *

Мы великолепно поплавали, мне стало лучше, голова совсем прошла. Вернувшись на виллу, пока Витька с Катькой что-то мудрили на кухне, я приняла еще таблетку анальгина. Слабое сотрясение, наверное, все-таки есть, несмотря на то, что сказал врач. Камиль внизу смотрел местные новости. Я вспомнила, что обещала каждый вечер звонить Сергею Сергеевичу. Но как я позвоню при Камиле? Или, наоборот, стоит сказать, что у меня в Питере есть человек, который примет меры, если я вдруг не заявлю о себе в оговоренное время?

Я спустилась вниз, подумывая, что часть долларов стоит потратить на обновление гардероба, но глядя на Камиля в шортах и майке, решила, что я в шортах тоже смотрюсь прекрасно, и для Хабибуллина не надо надевать вечернее платье.

— Мне нужно позвонить, — сказала я Камилю.

— Кому? — спросил он, не отрывая взгляд от экрана. Текст шел на английском. Ну почему я как следует не учила язык в школе? А потом в Университете только сдавала «тысячи», и этих знаний хватает только на дурацкие порнографические книжонки из Амстердама? Кстати, а как экс-супруг здесь обходится? Он ведь знал язык в объеме одного глагола, чаще всего употребляемого героями американских фильмов. И зачем мамашка отдавала его во французскую школу? Лешенька, кстати, по-французски знал только одну фразу: шерше ля фам.

— Знакомому милиционеру, — спокойно сказала я.

Камиль наконец оторвал взгляд от экрана и опять посмотрел на меня, как на умалишенную.

— А что ему говорить собираешься, если не секрет?

— Что я жива. У нас с ним договоренность. Поэтому если соберешься меня убить, он начнет действовать.

У Хабибуллина началась форменная истерика. Он хохотал так, что мне тоже стало смешно, хотя, возможно, следовало бы плакать.

Дети высунулись из кухни, откуда долетали восхитительные запахи, и поинтересовались, что это нам так весело.

— Ваша мама анекдот рассказала, — ответил Камиль и снова уставился в экран.

А я пошла к аппарату. По-моему, несмотря на включенный звук телевизора, Хабибуллин внимательно прислушивался к каждому моему слову. Но я не сказала ничего опасного для него. В Питере шел дождь и похолодало. Мы с Сергеем Сергеевичем распрощались до завтра.

Стоило мне повесить трубку, как телефон взорвался трелью. Я резко дернулась и посмотрела на Камиля.

— Бери, — сказал он. — Это тебя. Мне звонили бы на мобильник.

Дрожащей рукой я сняла трубку, не ожидая услышать ничего хорошего.

Звонил Мурат Хабибуллин. Услышав мой голос, издал вздох облегчения.

— Как ты себя чувствуешь, Оля? — спросил он. — Лежишь?

— Нет, а что?

— Разве ты сегодня не попадала в аварию? — уточнил Мурат.

На мгновение я потеряла дар речи.

— Но ведь происшествие же официально зарегистрировано, девочка, — мягко сказал Мурат. — Я уже звонил в больницу. Там сказали, что тебя отпустили на виллу.

— Да. Спасибо. Со мной все хорошо. Только немного болит голова.

— Ты не одна?

— Кате и Вите очень нравится на Кипре. Мы очень благодарны вам за этот отдых.

— Понял.

«Ничего-то ты не понял», — хотелось сказать мне, но я сдержалась.

— Вот что, Оля. Завтра возвращайтесь домой. Водитель заедет за вами и отвезет в аэропорт. Вам небезопасно оставаться на Кипре, в Питере я, пожалуй, обеспечу вам лучшую охрану.

— Но…

— Оля, в одной из гостиниц Лимассола убит твой бывший муж Алексей Багиров. Мне сообщили об этом мои люди, а час назад они снова просмотрели сводку и увидели ту же фамилию, тоже гражданки России. И снова сообщили.

— Вы хотите сказать?..

— Я хочу сказать, что вы втроем завтра должны вернуться в Россию, — голос Мурата стал жестким. — До завтра, Оля.

Дрожащей рукой я опустила трубку на рычаг.

Значит, машина сбила меня не случайно? Но откуда водитель мог знать, что я побегу в ту сторону? Или Камиль мог предугадать мою реакцию? Но ведь я сама не знала…

И Лешка… Его убили… Но он успел меня предупредить. Или за это и убили? Однако он сделал последнее благородное дело, желая спасти меня и детей…

— Мама, дядя Камиль, ужин готов! — раздался вопль из кухни.

— Пойдем! — Камиль выключил телевизор и выжидательно посмотрел на меня.

— Это был твой отец, — сообщила я. — Завтра мы возвращаемся в Питер.

Хабибуллин-младший пожал плечами и ничего не сказал. Да мы и не хотели говорить при детях.

А они постарались на славу.

Но в конце семейного вечера (а он прошел именно так) я была вынуждена сказать им, что мы завтра летим обратно.

— Но почему, мама?! Дядя Камиль, это же ваша вилла? Можно мы еще немного тут поживем?

— Это вилла моего отца, — сказал Камиль нейтральным тоном, однако я заметила, как его руки невольно сжались в кулаки. — Но когда-нибудь мы все вместе здесь отдохнем. Или где-нибудь в другом месте.

Дети попросили еще раз сходить искупаться, мы вышли к морю и решили, что завтра весь день проваляемся на пляже — до того, как нас заберет водитель.

Он позвонил, когда мы ужинали, и назначил время. Как хорошо, что самолет улетает поздно вечером! Кстати, а как сюда добирался Камиль? В среду из Питера на Кипр самолетов нет.

Хотя мог и через Москву, и через Хельсинки… С его деньгами можно выбрать любой маршрут.

Катька, Витька и я отправились собирать вещи, чтобы не тратить на это время завтра днем. Камиль снова устроился у телевизора, закончив сборы, я спустилась к нему.

— Ты полетишь вместе с нами?

— Нет, — покачал он головой, глядя в экран, затем, помолчав немного, добавил: — Будет лучше, если мой отец не узнает, что мы тут с тобой встретились… И скажи это детям.

— Как хочешь, — пожала плечами я и снова пошла наверх, чтобы уложить Витьку с Катькой. Пожелание Камиля не вызвало у них никаких вопросов.

В ту ночь он пришел ко мне. Мы заснули уже на рассвете.

Глава 26

После солнечного Кипра Питер встретил нас ветром и дождем, к тому же мы еще и не выспались: самолет прилетал рано утром. Среди встречающих стоял знакомый молодец в камуфляже, который и отвез нас в родную квартиру. Вначале мы отсыпались (я в особенности), потом весь вечер я занималась стиркой, дети вытирали накопившуюся пыль, вздыхая по пляжу, морю и солнцу. Я позвонила Сергею Сергеевичу и сообщила, что мы вернулись. В десять вечера раздался телефонный звонок. Я подошла к аппарату с содроганием сердца.

— Оля?! — послышался голос свекрови.

Я не знала, чего в нем больше: удивления или облегчения, потом к ним добавилась злость. Я ждала продолжения. И оно не заставило себя ждать.

Она уже знала про гибель сына. И, конечно, про то, что я была на Кипре. Меня обвинили во всех смертных грехах. Надежда орала так, что у меня чуть не лопнула барабанная перепонка. Выходило, что это я собственноручно прикончила бывшего мужа. С одной стороны, я понимала, что у Надежды — огромное горе. Лешка всегда был светом в окне, но, с другой, почему меня обвиняют во всех грехах? Я ведь не только не убивала Лешку, я даже подумать об этом не могла.

— Перезвоните, когда успокоитесь, — жестко сказала я, вклиниваясь в поток гневной речи, и повесила трубку…

Телефон тут же зазвонил вновь, но я не стала брать трубку.

Я отправила детей спать, сказав, что разбужу их завтра пораньше, чтобы отвезти на дачу к дедушкам.

Старики, наверное, соскучились. Интересно, Надежда к ним ездила? Да уж наверняка, ответила я сама себе. Искала нас с детками. Подозреваю, что точный адрес нашего местопребывания на Кипре свекровь не знала. А если бы узнала, что мы отдыхали на вилле Марата Хабибуллиа в обществе Камиля Хабибуллина… Кстати, откуда дедам знать, что мы на Кипре! Мадам Багирова узнала все (почти все) по другим каналам.

Когда дети заснули, я легла в ванну, но вытянуться в ней не смогла бы при всем желании.

Кипр, эллипсовидный особняк Мурата Хабибуллина под Питером. Почему у нас одним досталось все, а другим — ничего? Я еще раз обвела взглядом обшарпанные стены своей ванной и вспомнила апартаменты свекрови и Лешкин танцевальный зал.

Лешка… Бывшего, конечно, жаль. Но кто его убил? По-моему, ответ на этот вопрос был однозначным: Виталий Суворов, находившийся в то время на Кипре.

А потом я долго лежала, не обращая внимания на остывающую воду. Лешка говорил мне про тайник в своей квартире, где он спрятал компромат на обожаемую матушку. А мне эти сведения очень даже могут пригодиться…

Я подумала о наследстве. Мне, как бывшей жене, ничего не причитается. Но мои дети — это также Лешкины дети и вместе с Надеждой Георгиевной и свекром они являются наследниками всего имущества, принадлежавшего покойному. В Петровиче я не сомневалась, его мнение о бывшей женушке знала прекрасно, да и кому ему еще оставлять свои богатства, как не нам? (Его квартира и «запорожец», кстати, завещаны Витьке, моему старшему.) А, значит, нашей семье принадлежат три четвертых Лешкиного имущества. За своих детей я готова бороться до последней капли крови. Конечно, я в состоянии заработать на скудное прозябание, но если вспомнить, как они осматривали виллу Мурата на Кипре, соседние с ней дома, как любовались мной в новой шубе… Я хочу обеспечить своим детям нормальную жизнь. И почему бы мне этого не сделать, если их отец был нефтяным королем, ну пусть не королем, принцем, поправила я себя. Кому еще намерена оставлять все это добро Надежда? Родственников у нее, как я понимаю, кроме нас нет? Так пусть мои дети живут так, как им хочется жить. С другой стороны, все нефтяные деньги — грязные деньги… Жить с кровью и грязью?.. Смогу ли я? Нет, пожалуй, не смогу. Мир Надежды Георгиевны и Лешки никогда не изменится. А я, в свою очередь, тоже не смогу измениться и стать такой, как они…

Итак, следуя чисто женской логике, я решила, что наследство приму (более того, даже буду за него бороться), а в компании работать не стану — ни за какие деньги. Буду, как и раньше, писать эротические романы. Я вылезла из ванной, надела старый халат, вспоминая белые махровые одежды в домах Хабибуллина и давая себе слово обновить гардероб, как только отвезу детей на дачу, и отправилась на кухню.

В это мгновение раздался звонок в дверь.

Первым делом я глянула в окно и увидела «вольво» Надежды Георгиевны. Приехала все-таки. Что ж, с порога тетке будет заявлено, что если та позволит себе орать, ее сюда не пустят: дети спят.

В следующую секунду я онемела. Свекровь разом постарела лет на десять, если не на пятнадцать. Передо мной стояла старая, убитая горем баба, которой было наплевать на то, как она выглядит.

Я посторонилась, пропуская ее вперед. Надежда прямо проследовала на кухню, там извлекла из сумки бутылку «Синопской» и грохнула ее на стол.

— Давай Лешу помянем, — сказала она каким-то странным глухим голосом.

Осмотрев холодильник, я извлекла банку паштета, порезала хлеб, за которым сегодня сходил Витька.

Мы выпили, не чокаясь. Потом свекровь выпила одна. Это явно были не первые ее рюмки за сегодняшний день.

— Я завтра вечером полечу на Кипр, — сообщила она. — Сама полечу. Сама все буду организовывать. Хоронить Лешу, конечно, будем здесь.

Я молчала.

— Но хоронить придется в закрытом гробу, — со вздохом продолжала Надежда. — Мне сказали, что он…

А разве его не зарезал Виталий? — так и подмывало меня спросить. Или его пытали?! На Кипре?! Что от него требовали?

Я спросила, как погиб Лешка.

— Сработало взрывное устройство. У него в номере. В гостинице. Я не знаю деталей, но его как-то на дверь прицепили. После ухода горничных. Так, что откроешь дверь — и рванет. Леша вошел, ну и… Его видели несколько человек. Соседи, еще какие-то там знакомые, которых он встретил… Ты же знаешь, сколько наших мотается на Кипр. То есть, не знаешь, конечно… А что хоронить в открытом гробу после взрыва?

«Виталий Суворов еще и по взрывным устройствам специализируется? Мастер на все руки?» — подумала я, но вслух, конечно, ничего не сказала.

На душе было муторно. Я понимала, что тоже в некотором роде виновна в убийстве Лешки. Вернее… Я была с человеком, организовавшим или заказавшим это убийство. И мне с этим мужчиной было хорошо. Я приняла от него дорогой подарок. И я, вернее, мое предательское тело хотело увидеть его вновь… Хотело ощутить на себе его руки…

Мне было стыдно, тошно, но я ничего не могла с собой поделать.

Я разлила нам с Надеждой Георгиевной еще водки, и мы опять выпили, не чокаясь. Потом поревели. Затем обнимались и снова ревели. Еще выпили.

Когда бутылка опустела, свекровь заявила, что ей надо идти. Но тут же вспомнила важную вещь, которую забыла мне сказать: во вторник, когда она будет в Лимассоле, приедут ценные клиенты. Их должен принять кто-то от «Алойла». Мне было велено в понедельник съездить в фирму, встретиться с верной Надеждиной секретаршей, чтобы она ввела меня в курс дела, а во вторник прибыть в особнячок на Неве.

— Посидишь там с умным видом, скажешь пару слов. Моя секретарша тебе на бумажке запишет, чего требовать и с чем можно соглашаться. Это выучишь или возьмешь с собой шпаргалку.

Секретарша будет рядом, сядет в уголочке. Договоритесь о сигналах. Потом все равно она будет впечатывать изменения в контракты. Ну, и подскажет тебе. Встреча — формальность. Все уже было обговорено факсами и по электронной почте. Они сюда в принципе развлечься приезжают. Понравился им «грязный русский секс».

Госпожа Багирова грустно усмехнулась и вспомнила, как в предыдущий раз один из типов собирал визитки проституток, каждый день оставляемые ему под дверью гостиничного номера. Система в наших гостиницах работает без сбоев. Живет один мужик — значит, потенциальный клиент. Приходя в номер, он находил примерно пятнадцать разных визиток, причем большинство — на английском. У себя дома он собирался хвастаться, каким успехом пользовался у русских женщин.

Другой желал русской экзотики — и выбрал на улице (в прямом смысле: на панели) самую страшненькую девочку, потом отправился в одну из комнат, сдаваемых бабками из окрестных домов, и, запивая секс водкой, наслаждался там этим самым «грязным русским сексом», хотя охранники «Алойола» и пытались ему объяснить (со слов девочки), что он у нее сегодня — четырнадцатый клиент и презервативы закончились после десятого…

«Материал для следующего романа», — подумала я. Надо воспринимать это только так. Напишу потом что-нибудь на тему приключений благополучных иностранцев на российских кроватях.

«Буржуй в коммуналке» тоже пойдет. Потом неплохо было бы права продать какому-нибудь иностранному издательству: наверняка есть за границей любители русского колорита. Раз наша порнуха у ряда тамошних граждан идет на «ура», то почему бы не продаваться и моим романам?

— Меня после этих приемов охрана и переводчики каждый раз развлекают, — продолжала свекровь. — Но руководству компании на завершающей стадии переговоров присутствовать нужно обязательно. Не волнуйся: там они все будут в костюмах и при галстуках, поцелуют тебе ручку и даже не подумают сделать грязное предложение. А потом моя секретарша все организует. Охрана сводит их, куда следует. А днем ты с ними сходишь в ресторан. Кстати, ты говоришь по-английски?

Я покачала головой.

— Как и Леша… Ну ничего. У них будет один бывший наш. Ну в смысле его мать вышла замуж, когда ему было четырнадцать лет и увезла сына в цивилизованную страну. И от моей фирмы будет мальчик. Так что справитесь. Ты бы, Оля, учила английский. Хочешь на курсы отправлю? Или персонального преподавателя найму?

— Посмотрим, — уклончиво ответила я.

Мне не хотелось сейчас обсуждать какие-то деловые и прочие вопросы. Ни она, ни я не были в состоянии что-то решать. Тем более я ее искренне жалела. Она лишилась единственного сына, возможно — единственного человека, которого по-настоящему любила. И это вообще неправильно — когда дети умирают раньше родителей. Так не должно быть.

Вся моя злость на нее улетучилась. Что нам делить? Лешки, о котором еще когда-то могла идти речь, как о яблоке раздора, больше нет. Мои дети — это внуки Надежды Георгиевны. У нас общие цели. У нас вообще много общего.

А, может, стоит в самом деле пойти работать в «Алойл»? И отдавать все силы на его процветание? Ведь наследники — мои дети. И только они.

Свекровь тем временем тяжело поднялась из-за стола и еще раз заплетающимся языком повторила, что просит меня в понедельник заехать к ее секретарше, которая введет меня в курс дела, а во вторник присутствовать на переговорах.

— Не волнуйтесь. Я все сделаю. Утром отвезу детей на дачу, вечером вернусь в город, а в понедельник прямо с утра поеду к вашей секретарше.

Я предложила довести Надежду до машины. На этот раз ее шофер не поднимался наверх, понимая, что тут будет лишним.

— Жаль, Толик мертв, — вздохнула она, спускаясь по лестнице. — Он бы тебе здорово помог.

— А известно, кто его?.. — не удержалась я от вопроса.

— Кто-кто… Мурат Аюпович. Кто же еще? Надеюсь, с Камилем у тебя все? — тетка сурово посмотрела на меня. — Любовник-то у тебя хоть приличный человек? Хотя если и детей брал с собой отдыхать, то приличный…

Я ничего не сказала.

* * *

Вернувшись в квартиру, я зашла взглянуть на детей. Они даже не слышали, что приходила бабушка.

Я убрала со стола. Хмель из меня уже вышел. А вот Надежда опьянела очень сильно. Бедная женщина! Наверное, она предпочла бы потерять «Алойл», квартиры, дома, собственное здоровье и жизнь — только бы вернуть Лешку.

Я села за кухонный стол, подперев щеку рукой. В голове мелькали картины нашего общего прошлого и то, что случилось в последнее время.

А ведь он успел сделать доброе дело. Он предупредил меня. О Камиле. Но почему нельзя было сказать поконкретнее? Например: ты должна опасаться того-то и сего-то. Хабибуллины добиваются следующих целей.

Подожди-ка… Но ведь Лешка оставил мне телефон, по которому я должна была позвонить, вернувшись в Питер. Свой? Или какого-то верного человека?

Я посмотрела на часы. Два. Нормальные люди уже давно видят сны. Но если Лешкины друзья знают, что он погиб и… Может, счет сейчас идет на часы, если не на минуты. Может, они хотят что-то предпринять и им недостает… Меня что ли? Я что, совсем свихнулась?

Но позвонить следовало. Хотя бы для собственного успокоения.

На цыпочках я прошла в свою комнату, нашла в сумке записную книжку, вытянула телефон на длинном проводе в коридор, опустилась на пуфик, раскрыла записную книжку на последней странице и набрала номер сотового, записанный Лешкой на клочке бумаги, переданном мне с сыном. Ведь не просто же так Багиров рисковал?

С замиранием сердца ждала. Гудки. Значит, не отключен. И то слава Богу.

Затем сонный молодой женский голос прохрипел:

— Алло! Ну кому там не спится?

Последовала еще и фразочка про маму. Очень вежливая девушка, ничего не скажешь. Хотя я ведь звоню в неурочное время.

— Простите за поздний звонок, — начала я.

Опять мат.

— Мне этот телефон дал Алексей Владимирович Багиров…

— Эй ты, просыпайся, — послышалось на другом конце. — Одна из твоих б…

— А ты-то сама кто? — донеслось до меня не очень четко.

Я застыла на месте. На другом конце ругались и выясняли, кто есть кто. Я молчала, внимательно прислушиваясь, хотя могла уловить не каждое слово. Потом о трубке, наконец, вспомнили. Хотя мне-то что: не я же плачу за эфирное время.

— Алло! — прохрипел знакомый мужской голос. Когда он позвонил мне в первый раз этим летом, я не узнала его, но с тех пор нам приходилось неоднократно общаться и к голосу бывшего мужа я опять привыкла.

Но этого не может быть…

— Так ты, значит, все-таки жив, — констатировала я факт.

— Ольга, ты что ли? — сказал Багиров и крикнул (не мне): — Попить принеси! Горло дерет!

Ему опять ответили матом. Лешка немного поругался с девушкой, делившей сегодня ночью с ним постель, и снова решил уделить внимание мне.

— Ты где? — спросил Лешка уже относительно нормальным голосом.

— Дома. У себя дома.

— Хабибуллиных поблизости не наблюдается?

— Нет.

— Надо встретиться. Срочно. Но не сейчас. Я сейчас не в форме.

До меня донесся новый поток мата.

— Да заткнись ты! — рявкнул он. — Это моя жена!

Там в самом деле заткнулись.

А Лешка довольно вежливо (на него не очень похоже) предложил мне встретиться завтра днем, предварительно уточнив мои планы. Услышав, что я с утра намерена везти детей на дачу, сказал, что встретит меня у развилки в восемь вечера, когда я буду возвращаться в город, и мы вместе заедем в какое-нибудь кафе, где и поговорим.

— Обещай, что никому про меня не скажешь!

— Леша, ты о матери-то хоть подумал? Она у меня была сегодня. Она почернела от горя!

Леша выразился так, что все тирады его любовницы показались мне невинным детским лепетом.

— В чем дело? — резко спросила я.

— Я тебе все объясню завтра. Только умоляю, Оля: никому ни слова! Никому! Ни одной живой душе. Мне очень нужна твоя помощь. Очень! Мне не на кого рассчитывать. Мне не на кого положиться!

— Но Надежда… — не могла успокоиться я.

— Эта…! Она совсем помешалась на своих любовниках! Я прикончил одного, она тут же завела другого! И она отписывает им по целому состоянию! Оля, ты даже не представляешь… Ладно, все завтра. Жду тебя на развилке.

Лешка отключил связь. Я опустила трубку на рычаг своего допотопного аппарата и глубоко задумалась.

Если все так, как сказал Лешка, то его мотивы мне понятны… Конечно, он хочет, чтобы все мамочкино богатство досталось ему одному. Но не могла же мать нанять киллеров, чтобы взорвать сына на Кипре? Горе ее не было наигранным… И с какого боку тут Камиль и Мурат Хабибуллины?

А потом я вдруг замерла на месте. Я вспомнила дату смерти Лешки, названную Надеждой Георгиевной. Ведь когда на Кипр позвонил Мурат Аюпович, он не назвал дату и время смерти. Он просто сказал, что в одной из гостиниц Лимассола убит Алексей Багиров. Когда — не сказал. Он позвонил, когда узнал про случай со мной. И я предположила, что Лешка погиб уже после того, как заходил к детям на виллу и я видела его с бородой в толпе, когда лежала на асфальте. Вполне естественно предположила. А взрыв произошел на день раньше.

И все-таки за что Камиль Хабибуллин заплатил мне десять тысяч долларов? И почему я как следует не учила английский в детстве?

Решив, что утро вечера мудренее, я отправилась спать.

Глава 27

Как я и обещала детям, мы встали довольно рано, заехали на рынок, чтобы обеспечить их продуктами на первое время, потом тронулись в путь и застали дедушек за любимым занятием — пиволечением.

— Ой, Надька приезжала… — закатил глаза свекор.

— Ой, орала… — закатил глаза мой отец.

— Вы ничего не сказали? — уточнила я.

— Да мы ничего и не знали, — ухмыльнулся Петрович. — Ну, нос ей, конечно, утерли. Сказали, что у тебя теперь богатый любовник. Повез тебя и детей отдыхать. Она аж позеленела.

Тут встряли дети и сообщили, что дядя Камиль купил маме шубу. Я покраснела под загаром. Но Витька с Катькой не дали дедушкам больше ничего спросить: застрекотали, как два пулемета, рассказывая про то, как отдыхали на Кипре. Весь день прошел за разговорами.

— Шубу, шубу обязательно покажи этой старой партийной суке, — давал напутствия свекор, когда я уже собиралась назад в город. — Пусть позеленеет от зависти.

Мне хотелось заметить, что, во-первых, Надежду шубой не удивишь, а, во-вторых, ей сейчас не до этого, но решила смолчать: свекра все равно не убедишь, да и про Лешкину «смерть» рассказывать не стоило. Слишком много всего придется объяснять.

Лешка уже ждал меня на оговоренном месте, причем сам был за рулем серой «девятки».

— Тут кафе есть неподалеку, — сказал. — Давай за мной.

Багиров был без бороды, но в нахлобученной на глаза кепке. Физиономия, как и обычно, опухла после вчерашнего, хотя уже был вечер. А принял он на грудь явно немало.

Мы заняли место в дальнем углу летнего кафе, причем Лешка устроился спиной к входу.

— Выкладывай, — велела я. — Что за кашу ты заварил?

— Оля, ты хочешь, чтобы «Алойл» достался твоим детям? То есть нашим детям?

— Не вижу других наследников, — сказала я жестко. — Давай ближе к делу. Что нужно?

— Ты можешь попасть в мой кабинет в особняке на Неве? В официальный офис «Алойла»?

— Ну предположим, — медленно произнесла я.

Багиров пояснил, что у него в сейфе, код которого знает только он сам («Это еще не факт, что его никто не сможет открыть», — подумала я), осталась папка с важными документами. Под ней лежат еще две, они тоже важны, но главное — красная. Лешка хотел, чтобы я забрала эту папку из сейфа и передала ему. Все деньги, которые там лежат, — мои. По словам Багирова, в сейфе должно было быть около десяти тысяч долларов.

«Что за всеобщая ставка?» — усмехнулась я про себя. Камиль отстегивает мне «десятку», Лешка — столько же. Интересно, а шубу бывший подарит в дополнение к баксам?

— Это все? — спросила я вслух.

— Пока да, — ответил Багиров.

— А теперь объясни мне, что происходит.

— Так ты согласна?! — казалось, Лешкиной радости нет конца.

Эта реакция показалась мне несколько странной. Не ждет ли меня какой-нибудь подвох?

— Если объяснишь, что происходит и объяснения меня удовлетворят…

Лешка тяжело вздохнул и вначале повторил то, что сказал вчера: мать в последнее время, как с цепи сорвалась, меняет молоденьких мальчиков, как перчатки. Более того, каждому она хочет сделать какой-то подарок, чтобы ее, как она говорит, «вспоминали добрым словом». Лешка пытался с этим как-то бороться, но мадам Багирова втемяшила себе в голову: если она будет щедро одаривать каждого любовника, о ней будут говорить только хорошее. Теперь к ней в самом деле стоит очередь — такие слухи быстро разносятся. Но ведь все эти мальчики хотят не общения с доброй женщиной, а ее денег.

А она разбазаривает деньги семьи. Деньги, на которые вполне естественно претендует Лешка. Зачем ему делиться с какими-то мальчиками?

После его угроз двое из них пожаловались своей щедрой любовнице, и та пригрозила отлучить собственного сына от кормушки.

— Оля, ты представляешь, насколько она сбрендила? Она предпочла их мне! Ты только подумай!

— Дальше, — прервала я поток возмущений, льющийся из Лешки.

Сын не мог допустить, чтобы деньги, которые он по праву считал только своими, переходили в чужие руки. Более того, Надежда Георгиевна начала раздаривать акции «Алойла».

— Сколько сейчас акционеров у «Алойла»? — спросила я.

— Трое, — процедил Лешка.

— Ну, это не так много. Ты, твоя мама и один из ее любовников — бывших или нынешних? У остальных ты выкупил акции обратно? Молодец!

Заметив как исказилось Лешкино лицо, я заткнулась.

— Третий акционер — Хабибуллин, — процедил Лешка сквозь стиснутые зубы. — Это он выкупил, а не я. А я не могу допустить, чтобы все остальные ушли к нему! Или чтобы акции матери ушли к нему! Мои-то не уйдут! Оля, ты можешь что-то придумать? Как выцарапать акции у Хабибуллина?

— Предложить деньги.

— Не пойдет, — тут же отрезал Лешка. — Денег у него своих навалом. Он ведь хочет прибрать к рукам «Алойл». Оля, ты можешь мне помочь выцарапать их назад? Ведь это же наша компания! Ты хочешь, чтобы она досталась твоим детям?

Прервав очередной лившийся из Лешки поток, я спросила, кого из Хабибуллиных он имеет в виду — Мурата Аюповича или Камиля? К моему удивлению Лешка говорил про Хабибуллина-младшего, причем, по его мнению отец Камиля понятия не имел, чем занимается сын.

— Оля, ты можешь съездить к Мурату и поговорить? Я знаю, что ты у него была и что вы… Ну в общем он тебя должен хотя бы выслушать.

— Леша, ты сам хоть себя слышишь? — мягко спросила я. — Что я скажу Хабибуллину? Верните мне акции «Алойла»? Да он пошлет меня подальше. Он же будет рад радешенек, что влез в «Алойл».

— Ты не поняла… В «Алойл» влез Камиль, без ведома отца. Скажи Мурату, что Камиль хотел его подставить и намерен прибрать к рукам и «Алойл», и «Татанефть», сыночек хочет весь нефтяной рынок! Ты понимаешь это или нет?

В принципе желания Камиля были мне очень даже понятны. Признаться, на его месте я желала бы того же самого. Да и Лешка, пожалуй, мечтает о том же. Вот только кишка тонка… А Камилю на пару с отцом это вполне по силам…

Я не знала, каковы на самом деле взаимоотношения Мурата Аюповича и Камиля. Мне говорили, что его любимцем всегда был старший сын, на которого Мурат Аюпович возлагал большие надежды.

Но Равиля убили и остался Камиль. Кто для Мурата дороже: единственный наследник (пусть есть еще две дочери, но «Татанефть» по идее должна перейти сыну — Камилю, где он уже сейчас трудится) или я? Чьему слову он поверит больше? Да и что я буду говорить? Ваш сын пытается прибрать к рукам «Алойл»? Правильно делает, ответит мне Мурат и еще похвалит Камиля за предприимчивость. И почему Лешка решил, что все делается без ведома Хабибуллина-старшего?

Хотя…

А если Камиль был одним из любовников Надежды? Красивый молодой мужчина, вызывающий желание не только у престарелых особ… Пошел бы он на секс с престарелой теткой ради того, чтобы заиметь еще одну нефтяную империю? Я думаю, да. Потом он решает обработать еще и меня. Камиль ведь прекрасно знает, кто наследует «Алойл» в случае смерти нынешних акционеров, а жить со мной, наверное, гораздо приятнее, чем со старухой… Остается лишь утешать себя такой мыслью.

Мог Камиль украсть с дачи моих детей? Вполне. Ведь они с приятелем (или кто там этот Рашид, вместе с которым они развлекали детей и дедушек) появлялись вечером перед исчезновением Витьки с Катькой. А поместил он их в Надеждином домике для встреч с любовниками. Это была их совместная акция?

Мурату, наверное, не понравилось бы, если бы он узнал, что его сын берет в заложники детей. Он уже высказал свое мнение по этому вопросу. И не понравилось бы, что Камиль стал любовником Надежды… Однако если речь идет о целой нефтяной компании, главном и единственном сопернике «Татанефти»…

— Что ты хочешь, чтобы я сказала Мурату? — уточнила я у бывшего.

— Что Камиль нечестным путем завладел акциями «Алойла»…

Насчет чести в нефтяном бизнесе я имела особое мнение, но Лешку поправлять не стала.

— …что он хотел убить меня…

Этим Мурата тоже не удивишь. Не исключено, что он был бы и сам не прочь это сделать. Например, отомстить Надежде за смерть своего старшего сына.

— …что он хочет подобрать под себя весь нефтяной бизнес в Питере…

Вполне естественное желание, как я уже думала. Мурат ему не удивится, а, возможно, только порадуется честолюбивым замыслам младшего сына.

— …что он использовал тебя в своих целях…

Уж с этим вопросом мы как-нибудь разберемся сами, не подключая никакие третьи стороны.

Больше я сдерживаться не могла.

— Леша, ты понимаешь, что несешь полный бред? Мурат Хабибуллин не станет это слушать! Это чушь! Это не аргументы! Ты вообще чего добиваешься? Чтобы Мурат отрекся от сына? Или последовал примеру Ивана Грозного? Или хотя бы лишил его наследства? Он этого не сделает! Пусть они расходятся в мелочах — я, кстати, даже не знаю, расходятся или нет, — но Камиль — сын Мурата. Единственный, оставшийся в живых! Кто для него ты? Кто для него я?

Лешка еще какое-то время нес ахинею про честность Мурата, чувство долга, про то, что тот всегда идет прямым путем — не то, что его сын. А Камиль встречается с людьми, с которыми не должен бы встречаться.

— А ты откуда знаешь? — прищурилась я. — И у тебя есть доказательства?

— А зачем я тебя посылаю за папкой?! — взревел Лешка.

Я вопросительно приподняла одну бровь.

Оказалось, что Лешка уже давно собирает компромат на Камиля, и ему удалось кое-что заснять на пленку.

— Кстати, а откуда у тебя в сумочке оказалась пуговица-фотоаппарт? — спросил Лешка.

— Те двое типов что, твои были?!

Лешка самодовольно кивнул.

— Я нашла ее в туалете.

— И ты ее подобрала? Молодец, съемка оказалась мне очень кстати. У меня тоже есть знакомые специалисты. Они проявили микропленку.

— И что?

— Отдашь снимки Мурату. Вот он обрадуется.

Я молчала. Я не знала, что думать. Мне не хотелось предавать Камиля. И вообще как я буду выглядеть в глазах его отца?

Я не желала влезать в борьбу, которую не начинала, хотя все ее участники и пытались меня туда втянуть. Я мечтала, чтобы все они оставили меня в покое. Пусть делят между собой свои империи, но пусть разбираются сами. Да я практически не вижу нефтяных денег, хотя, по идее, их часть и причитается моим детям.

Нам перепадают какие-то крохи с Надеждиного стола. Я ведь сама кормлю семью, сидя ночами за компьютером и кропая дурацкие романы. И я готова так жить и дальше. Меньше денег, но спокойнее. За детей спокойнее. А это — главное.

Правда, красную папку я из Лешкиного сейфа возьму — чтобы самой ознакомиться с содержанием. Отдавать ему ее или нет — другой вопрос.

Чтобы лишний раз не ругаться с Лешкой, я сказала, чтобы он продиктовал мне код сейфа, и записала его на последней странице записной книжки, рядом с новым Лешкиным сотовым.

У меня был к нему последний вопрос: он сам организовал свою смерть на Кипре?

— Нет, это Хабибуллин. Мне просто крупно повезло. Я прилетел не один, с приятелем. Мы взяли два одноместных номера, на разных этажах. Я пошел в бар, а его отправил за кое-какими бумагами к себе. Ну а потом… Решил быстро делать ноги. Взял его паспорт, одежду. Понял, что «смерть» дает мне широкие возможности. Все думают, что меня нет — а я есть! Тело-то не узнать.

— А борода откуда?

— Накладная. Специально брал с собой.

— А зачем ты полетел на Кипр?

— Дела были. Вот уж не ожидал, что и ты там окажешься… Ладно, Оля. Поехали. Когда ты сможешь взять папку?

— Во вторник, — ответила я, пояснив, что Надежда хочет отправить меня на переговоры.

Лешка сказал, что позвонит мне во вторник вечером, и мы договоримся о следующей встрече.

— А тогда уже обсудим, что ты конкретно скажешь Мурату и когда к нему поедешь.

Лешка встал из-за стола первым. Наверное, благодаря тому, что мы несколько минут назад вспоминали пуговицу, я обратила внимание на то, что на его фирменных летних бежевых брюках пришита самая простая гладкая пуговичка, причем не подходящая по цвету: она была скорее желтой и вообще имела непонятный оттенок.

Не самый вежливый из мужчин, Лешка повернулся ко мне спиной и первым тронулся в направлении выхода, не дожидаясь, успеваю я за ним или нет. Я же застыла на месте. На правом кармане бросался в глаза кожаный лейбл с английским словом «JOY». Я на мгновение закрыла глаза. Бежевую пуговицу с этими же буквами я нашла в шкафу на вилле Хабибуллина. Я была уверена, что там кто-то прятался, пока мы с Камилем сидели внизу.

Так знал Камиль или не знал, что Лешка находится наверху? И кого Хабибуллин ходил провожать среди ночи?

И вообще как Лешка мог выяснить, что мои дети находятся на вилле Хабибуллина? И точно знать, когда там не будет нас с Камилем? И как он оказался рядом с тем местом, где меня сбила машина?

На ватных ногах я проследовала к своему «запорожцу». Лешка, уже сидевший за рулем «девятки», помахал мне рукой и первым поехал в направлении города. Я тронулась вслед за ним.

Глава 28

В понедельник секретарша Надежды Георгиевны, к которой я поехала с утра, очень четко меня проинструктировала, и я решила, что меня не ждет ничего сложного.

— Так я должна подписать эти контракты от фирмы?

— Конечно. Вы же теперь коммерческий директор. Не исключено, вам дадут должность и повыше. Больше-то подписывать некому.

Секретарша посмотрела на меня удивленно.

На следующий день за мной заехала машина и доставила в офис «Алойла». Не знаю, кому особнячок принадлежал до революции, но судя по убранству, к старой роскоши добавились новые деньги. Позолота блестела, ангелочки парили на потолке, мраморные статуи улыбались, и все это отражалось в многочисленных зеркалах.

Переговоры проходили в большом зале со старинной, обитой бархатом мебелью. Мне хотелось не слушать разговоры о нефти, а рассматривать роспись на потолке. Мне кажется, что ее-то как раз сделали в новые времена, выдержав стиль, поскольку парочка святых имели портретное сходство с Лешкой — в более юном возрасте и теперь, а Дева Мария — со свекровью в молодости. Или в том виде, какой она станет, если сделает пластическую операцию. Интересно, почему до сих пор не сподобилась? Или и так считает себя неотразимой?

Я все-таки решила прочитать контракт, который должна была подписать от имени «Алойла». Он был составлен на двух языках, и почему-то бросилась в глаза фраза: «В случае смерти подписавших данное соглашение сторон, сделка считается недействительной». А сделка заключалась на сумму со многими нулями, и подписывала ее я.

Но мне было не отвертеться и пришлось свой автограф все-таки поставить. Перед тем, как покинуть здание и составить компанию господам в «культурной программе» (или ее части), я быстро заскочила в Лешкин кабинет, открыла сейф, извлекла оттуда все, что там находилось, деньги сунула в свою сумочку (правда, сумма на десять тысяч явно не тянула, навскидку тут было не больше трех), а все папки положила в отцовский кейс, прихваченный из дома. Еще когда мой отец работал, то почему-то возжелал в подарок этот символ делового человека, и мы с мамой купили — фирменный, кожаный. Долгие годы кейс пылился на антресолях, вчера вечером я его достала, стерла пыль и вот теперь использовала по назначению.

Не знаю, что заставило меня заглянуть в красную папку, пока я еще находилась в Лешкином кабинете. Ведь у меня еще будет время изучить ее содержимое вечером: я же встречусь с Лешкой только завтра.

В папке лежали какие-то финансовые документы, в которых я, признаться, ничего не понимала. Правда, в специальном кармашке с внутренней стороны за пакетом фотографий, которые мне просматривать было некогда, обнаружилась маленькая кассетка, запаенная в полиэтилен. Диктофонная? Чистая?

Я непроизвольно сунула ее в карман пиджака, после чего закрыла сейф и кабинет покинула. Господа уже помыли руки (мы вроде бы расстались для этой процедуры) и ждали меня внизу.

Ресторан, осмотр города с купола Исаакиевского собора, покупка подарков женам и детям, затем — ночной клуб. После окончания развлекательной программы в клубе, когда я уже была готова рухнуть носом на стол (так хотелось спать), господа объявили, что сейчас отвезут меня домой, а сами продолжат культурный отдых. «Олга» не возражает? «Олга» мечтала лишь об одном: поскорее добраться до кровати.

Мы вышли на ночную улицу, ярко освещенную фонарями, украшавшими вход в клуб, и загрузились в джип, предоставленный компанией. Водитель все это время оставался в машине. Кейс я брала с собой в клуб, чтобы не выпускать из рук, и теперь поставила его между ног на пол, сумочку с деньгами сжимала в руках. Мужчины оживленно болтали (на своем языке), переводчик отвечал на их вопросы. Ничего не понимали только мы с водителем. Или он понимал?

Глядя слипающимися глазами в окно (я с трудом боролась со сном), внезапно заметила, как с моей стороны (я сидела у самой дверцы) к нам пристраивается огромный черный джип и пытается оттеснить к краю тротуара. Спереди появилась еще какая-то машина, марку которой я определить не смогла, а сзади — третья. Нас умело взяли в «коробочку». Дело происходило в старой части Питера, в районе Театральной площади, на улочке, названия которой я не знала. Ночь, около трех. Окна в домах погашены. Время белых ночей проходит, в три уже совсем темно. Фонари не горят. Движения никакого.

Наш джип остановился. Иностранцы пока ничего не поняли, продолжая свою болтовню. Они были пьяны и собирались остаток ночи провести, занимаясь «грязным русским сексом». Водитель же и переводчик быстро сообразили, что что-то здесь не так.

А из трех окруживших нас машин уже выскакивали вооруженные типы в масках. Я не знаю, сколько их было — не считала. Когда рядом со мной распахнули дверцу, мне хотелось истошно завопить, а еще лучше — раствориться в воздухе, оказаться в нескольких километрах от этого места, никогда не встречаться ни с кем из «Алойла» и деловых партнеров этой компании. Почему я согласилась?! Поскольку в данной ситуации я могла только завопить, то открыла рот. Но мне не дали издать ни звука. Сильная рука схватила меня за шкирку, а к лицу с катастрофической скоростью стал Приближаться кулак. Перстень! На безымянном пальце правой руки! Я увидела это в последнее мгновение перед тем, как потеряла сознание после сильнейшего удара в лицо.

Не знаю, через какое время я очнулась, и тем более, не сразу поняла, где я и что случилось.

Надо мной — ночное небо, затянутое тучами. Я лежала на асфальте в новом костюме (!!!), прижимая к груди сумочку. Дико болела левая часть лица.

Ничего не соображая, я расстегнула сумочку, сунула руку внутрь и почувствовала приятный хруст долларовых купюр. Ощупала пачку — вроде цела. Так, из сумочки ничего не взяли. Налетчиков деньги не интересовали? Я застегнула сумочку и постаралась подняться. Ой, нога! Как же я тут оказалась?

Джип «Алойла», в котором мы ехали, теперь стоял передо мной, чуть правее. Значит, меня вытащили с заднего сиденья и отшвырнули за машину, на тротуар: я ведь сидела ближе к центру улицы. Это сколько мне удалось пролететь?

Больше ни о чем подумать не успела: ночь прорезали фары машины. Затем я увидела мелькающий у нее наверху синий сигнальный огонек.

Милиция остановилась рядом с джипом. Один из патрульных сразу пошел ко мне, другой заглянул в джип и тут же стал вызывать подмогу.

— Женщина, вы ранены? — несколько раз повторил вопрос молоденький парнишка.

А я поняла, что мне трудно ответить: что-то со щекой.

— Слушай, дай сюда аптечку, — крикнул парень напарнику. — Ты посмотри, что с ней сделали!

— По крайней мере живая, не то что остальные, — невозмутимо ответил напарник и сообщил, что уже вызвал «скорую».

Потом ребята на пару помогли мне встать, и я облокотилась на того, который беспокоился о моем здоровье, продолжая сжимать сумочку. Но в голове появилась и запульсировала еще одна мысль: кейс. Мне нужно подойти к джипу. Я попыталась сказать патрульным, что мне необходимо заглянуть внутрь машины, но вместо слов получилось неопределенное бульканье и мычание. Потом до меня дошло: незачем им знать, что именно мне требуется. Как это я в первый момент не сообразила? Или удар по голове сыграл свою роль? И, кстати, что же у меня все-таки с лицом?

Челюсть болела ужасно, ноге по сравнению с ней было просто щекотно.

Затем я решилась просто кивнуть на джип, глазами задавая вопрос парням, те меня сразу же поняли.

— Вам лучше не смотреть, — мягко сказали мне.

Но я упорно кивала на машину. Мы в эти минуты стояли на том месте, где я очнулась, и сквозь тонированные стекла при освещении дороги только включенными фарами милицейской машины было не рассмотреть, что делается внутри.

— Слушай, а чего у нее с лицом? — спросил один парень у второго, кивая на меня, будто меня здесь и не было.

— Да челюсть свернули. Я бы сам попытался вставить, но лучше не трогать. Пусть врачи делают.

Я опять замычала, кивая на джип.

— Ну давай, отведи ее, что ли, — сказал первый. — Женщина, тут такое зрелище…

— Но, может, у нее муж там, — высказал предположение второй, с беспокойством поглядывая на меня. — Она убедиться хочет.

— Женщина, все мертвы, — прямо заявил мне первый. Сознание я не потеряла (а патрульный, видимо, ожидал этого, внимательно наблюдая за мной), поэтому, наверное, и продолжил: — Зрелище непривлекательное. Если вы к ним непривычны, то…

Я опять замычала.

— Ладно, смотрите. Я вас предупредил.

Осторожно поддерживая, второй подвел меня к джипу (с той стороны, где были раскрыты дверцы и изначально сидела я). Я хромала на левую ногу, и когда в свете фар милицейской машины попыталась рассмотреть саднящее колено, то пришла в ужас. Интересно, а что у меня с лицом?

Но зрелище внутри джипа не шло ни в какое сравнение с моим внешним видом — какой бы он ни был в этот момент.

Все сидевшие внутри были убиты выстрелами в голову. На переднем сиденье пассажира был застрелен наш бывший соотечественник, на заднем сиденье, где изначально сидела и я — двое иностранцев, сзади, на одном из кресел, установленных боком к направлению движения, — мальчик-переводчик. Водитель отсутствовал. Я стала судорожно тыкать пальцем в его пустое сиденье.

— Чего она хочет? — спросил первый.

Второй патрульный, так и поддерживавший меня под локоть, как выяснилось, соображал гораздо лучше.

— Так не вы были за рулем? — уточнил он у меня.

Я покачала головой. От этого движения челюсти стало больнее — если такое возможно. Я застонала.

— А мы-то решили… — милиционеры переглянулись, потом второй продолжил: — Ночью обычно женщин за руль сажают. Мужчины-то напиваются, а вы можете и не пить. Вы ведь трезвая, да?

Я кивнула. Выпитый за вечер бокал шампанского — не в счет. Да он и выветрился давно.

— То есть вы хотите сказать, что был водитель, а теперь его нет? — уточнил первый напряженным голосом.

Я опять закивала. И опять застонала после этого.

— Приметы? — строго спросил первый.

Если бы я могла смеяться, то расхохоталась бы. Второй опять сообразил быстрее и напомнил первому, что приметы они от меня получат только после прибытия «скорой». Затем меня отвели от джипа и усадили на заднее сиденье милицейской машины и, на время забыв обо мне, стали обсуждать случившееся и ругать своих коллег, которые где-то застряли и не торопятся.

Я же думала о другом. На полу, где изначально стояли три кейса (мой и двух иностранцев) ничего не было. Не думаю, что их уже успели спереть патрульные. Я бы это заметила. Да и зачем они им? Пожалуй, я знала, кто их прихватил.

Вот только какова была цель нападения на джип?

* * *

Вскоре прибыла следственная бригада, за ней — «скорая», потом еще какие-то представители наших доблестных органов.

Двое патрульных, обнаруживших джип с трупами и меня на асфальте, сказали врачам «скорой», что в первую очередь помощь требуется мне. Да и не только в первую — остальным никакие врачи уже не помогут. За исключением патологоанатома.

— Ну, что тут у нас? — спросил молоденький фельдшер, распахивая заднюю дверцу милицейской машины, а потом добавил, осмотрев мое лицо: — М-да, придется проехать в больницу.

Только этого мне не хватало для полного счастья.

Я хотела спросить, сколько времени мне придется пробыть в больнице, но у меня ничего не получилось. Фельдшер истолковал мою попытку по-своему и заявил, что красота моя восстановится, буду как новенькая, на лицевой хирургии в какой-то там больнице, куда он меня повезет, работают высококлассные специалисты, ну а если что — лягу на пластику, теперь такие лица желающим делают — закачаешься. В общем, фельдшер болтал без умолку, но ничего не делал.

Но его поток речи на мое счастье был вскоре прерван.

— Так, где тут свидетельница? — спросил знакомый голос из-за спины фельдшера, которого быстро отодвинули в сторону.

«Сергей Сергеевич?!» — хотелось воскликнуть мне, но, как и в предыдущие разы, у меня ничего не получилось. Однако майор меня тут же узнал, несмотря на несколько измененную «фотографию».

— Ольга, опять ты?

Я попыталась кивнуть.

— Вот уж нам с тобой везет на встречи, — он покачал головой. — А я опять сегодня дежурю.

Если бы смогла — улыбнулась бы. Отдать должное Сергею Сергеевичу, он понял мое плачевное состояние и рявкнул на фельдшера, велев немедленно доставить меня в больницу, оказать первую помощь («Как родной, понимаешь?»), а майор сам сегодня приедет и проверит мое самочувствие.

— Сделаем, — кивнул фельдшер. — Женщина, встать можем или помочь?

И он в самом деле помог мне вылезти из милицейской машины и повел к «скорой».

— Вы ее чего, отпускаете? — крикнул Сергею Сергеевичу один из патрульных. — Вы хоть ее данные записали?

Мой старый знакомый ответил, что это далеко не первая наша встреча и он на днях вообще ко мне в гости собирался, поэтому записывать мои данные никакой необходимости нет. Не знаю уж, что подумали патрульные и остальные члены бригады: больше я разговоров не слышала, так как дверца «скорой» со мной внутри захлопнулась.

* * *

В больнице ко мне действительно отнеслись, как к родной, особенно после того, как фельдшер громогласно объявил в приемном покое, что у пострадавший все менты в городе знакомые и лично сегодня ночью приедут проверять, как меня тут лечат.

Челюсть мне вправили за одну секунду. Вначале я боялась ею пошевелить, чтобы не свернуть опять, но меня успокоили и предложили сказать пару слов.

— Спасибо большое, — произнесла я.

Врач с медсестрой, тетки лет сорока пяти, искренне рассмеялись, потом занялись обработкой ссадин.

— Голова не кружится? — уточнили у меня. — Не тошнит?

— Только побаливает, — ответила я, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Ну значит сотрясения у вас нет. А то что врезали… Это не муж вас так случайно?

— Нет, — рассмеялась я.

— А к нам обычно таких после семейных ссор привозят. Так что ничего страшного. До свадьбы заживет. Или до развода.

Я опять рассмеялась.

— А болеть и должна, — успокоила меня врач, прикладывая холодный компресс. — Ссадины заживут, отек сойдет. В течение первых суток холод прикладывайте, потом уже не надо. А царапины мажьте. Все затянется. Костюмчик ваш, конечно, жалко, но ничего, новый купите. Беспокоить что-то будет — в районную поликлинику. Все, идите ждать ваших милиционеров. У вас что, правда они все знакомые?

— Нет, что вы! Как такое может быть? Всего один.

— Значит, ждите своего приятеля.

Меня посадили на стул в коридоре и занялись следующим пациентом.

Сергей Сергеевич появился примерно через час с небольшим, я уже задремала, приложив больную голову здоровой правой стороной к стенке.

— Оля, просыпайся, — тронул меня за плечо майор.

Я открыла глаза.

— Да, хороша, — покачал головой милиционер.

— Хоть не издевайтесь, — вздохнула я.

— Да это я так. Но хоть говорить теперь можешь. Пошли. У меня машина стоит. Отвезу тебя домой. По пути и расскажешь, а завтра поподробнее поговорим.

Сергей Сергеевич помог мне встать и мы, провожаемые взглядами двух бомжей, пострадавших в драке и почему-то предположивших, что майор прибыл по их душу, покинули приемный покой. Бомжи за нашими спинами издали шумный вздох облегчения.

Майор вместе со мной устроился сзади, и водитель тронулся с места.

— Ну давай, Оля. — Милиционер положил на колени папочку и приготовился записывать. — Куда ездила? С какой целью? С кем? Кто стрелял?

Я сказала, что сегодня вела переговоры со стороны «Алойла» (Сергей Сергеевич хмыкнул), назвала имена убитых (к сожалению, не знала фамилию переводчика), поведала про ночной клуб и дальнейшие планы, которым было не суждено реализоваться. Про контракт и его пункт, на который обратила внимание днем, умолчала. Затем поведала про машины, взявшие нас в «коробочку», про лиц в черных одеждах и масках с прорезями, про удар мне в челюсть, про потерю сознания и про то, как меня обнаружила патрульная машина.

— М-да, — только и произнес Сергей Сергеевич, потом уточнил, присутствовала ли на переговорах свекровь.

Я пояснила, что она улетела на Кипр за телом сына. Майор про смерть Багирова уже знал и только покачал головой. Затем поинтересовался, когда Багирова думала вернуться. Я об этом не имела ни малейшего представления: меня она в свои планы не посвящала.

— Так ты теперь думаешь работать в «Алойле»?

— Не знаю, — вздохнула я. — Откровенно признаться, не хочется. Романы писать сидя дома как-то спокойнее.

— Да уж, — майор искоса глянул на мою опухшую физиономию.

— А кто-то из Хабибуллиных мог взорвать твоего бывшего на Кипре?

— Вы думаете Хабибуллины стали бы пачкать руки? — удивленно спросила я вслух. Мало ли что мне говорил бывший во время последней встречи… Признаться, не исключала, что Лешка сам организовал взрыв с трупом, опередив Камиля и нарушив его планы… Да эту компанию сам черт не разберет, куда уж мне! — Неужели у них нет шестерок, способных выполнить грязную работу?

— Тогда спрошу по-другому: как думаешь, могли Хабибуллины заказать твоего бывшего?

— Мочь, конечно, могли, но зачем это делать в другом государстве, когда у нас гораздо безопаснее?

Сергей Сергеевич хмыкнул. Я же вспомнила, что мне рассказал Камиль во время нашего отдыха на Кипре. В мае этого года он с друзьями на несколько дней летал в Испанию: у одного из приятелей там вилла. (Хорошие приятели, — подумала тогда я. — Мне бы таких. У всех виллы в разных странах.) Тогда по всем испанским каналам демонстрировали последствия какого-то жалкого (по российским меркам) терракта: баски заложили бомбу в универмаге. Ни одного убитого, семь раненых, но не очень серьезно. Дыма больше, чем разрушений. Резонанс по всей стране: высшие чины речи толкают, сам король выступает. На площади в разных городах вывалили тысячи, если не десятки тысяч людей с транспарантами. Телеканалы и газеты стали вспоминать последние «подвиги» басков: захватили пару бизнесменов, у которых на двоих за душой нет и ста тысяч долларов, стреляли в какую-то мелочь (опять, кстати, не убили). А что такого случилось по российским меркам? У нас ведь что ни день — громкое заказное убийство, взрывы — так обязательно с человеческими жертвами, перестрелка в центре города — куча убитых, которых соответствующие службы почему-то долго не могут вывезти с места событий, и они так и лежат на тротуарах, часто ничем не прикрытые. И что? Проходят люди мимо, спокойно переговариваются. Эка невидаль: трупы с простреленными головами лежат. Шлепнули банкира или крупного бизнесмена — короткий сюжет по телевизору в лучшем случае, или пара строчек в газете. Бабульки в соседних дворах обсудят, обзвонят своих знакомых, похвастаются, что у них соседа пристрелили, а у них самих журналисты интервью брали. Но, главное, все спокойны. И правительство, и милиция, и простой народ. Было бы из-за чего митинговать.

Поэтому я, признаться, склонялась к мысли, что наши люди предпочтут организовывать заказное убийство у себя на Родине, где к ним относятся гораздо спокойнее, так как уже давно привыкли, и носом землю рыть скорее всего никто не будет.

Что за маскарад был устроен на Кипре? Я все равно не знала его истинной сути и преследуемых целей. И не знала, кто именно все это организовал. И теперь предпочитала никому не раскрывать всех известных мне фактов. Майору я, в общем, верила, но все равно не решилась сообщить, что Лешка жив.

После всего случившегося я просто боялась говорить лишнее.

Наконец мы прибыли к моему дому и Сергей Сергеевич даже проводил меня до квартиры. Признаться, я не знала, хочу его видеть в ближайшее время или не хочу. И вообще кого я хочу слышать и видеть. На прощание майор сказал, что завтра во второй половине дня ждет меня в уже знакомом мне месте для того, чтобы составить фоторобот шофера.

— Но он же, наверное, не первый день на Надежду Георгиевну работал, — заметила я. — Может, лучше спросите у кого-то в компании?

— Спросим, не волнуйся. Обязательно спросим. Завтра ими всеми займемся. Но у тебя, Оля, фотороботы очень хорошо получаются. По ним человека опознать можно. Так что жду.

Закрыв за майором дверь, я сразу же начала снимать костюм, с ужасом косясь на себя в зеркало. Ну хороша…

В этот момент раздался звонок в дверь.

Я вздрогнула и с трудом сдержала готовый вырваться из груди крик. Кого могло принести в такое время?! Затем мой взгляд упал на сумочку с долларами, и я быстро зашвырнула ее под ванну, прикрыв половой тряпкой. Потом набросила на голое тело плащ, висевший на вешалке в коридоре, и робко подошла к двери.

В глазок ничего увидеть не могла, так как лампочка, как обычно, была или разбита, или вывернута.

— Кто там? — спросила робко.

— Я, — ответил Лешкин голос.

Экс-супруг едва не сбив меня с ног, проследовал на кухню. Когда я туда вошла и он увидел меня при ярком свете, в первое мгновение рот открыл и долго не мог закрыть, потом присвистнул, наконец спросил, кто это меня так.

Я пожала плечами.

— Ты что, не знаешь, кто тебе врезал? — рявкнул Багиров.

— Не ори, пожалуйста. Без тебя голова раскалывается.

— Прости, — даже извинился Лешка, что было ему несвойственно.

— На машину, в которой мы с партнерами «Алойла» возвращались из ночного клуба, было совершено нападение.

Но убийство иностранцев Лешку нисколько не заинтересовало, как, впрочем и исчезновение шофера.

— Ты документы из сейфа взяла, которые я просил? Я тут уже свихнулся, тебя дожидаясь.

«Отвык сидеть на лестнице под дверью любимой девушки? И как только Лешенька обходится сейчас без „шестисотого мерса“? И сам за руль садится?»

Я кивнула, отвечая на его вопрос.

— Давай их сюда, — сказал Лешка.

— Их украли, — ответила я совершенно спокойно. Теперь мне было уже на все наплевать.

— Что?! — взревел бывший, подобно раненому бегемоту. Потом еще добавил несколько слов, которые не говорят женщине, а жене — в особенности, пусть даже бывшей.

Наконец мне удалось вклиниться в поток брани, вылетавший из Лешкиного рта.

— Уходи! Пожалуйста. Мне плохо.

— Возвращай мне документы! Ищи их где хочешь! Где хочешь, слышишь?!

— Напиши заявление в милицию. Они как раз расследуют это дело. Может, и найдут твои папки.

— Искать будешь ты! Ясно тебе?! — Лешка помолчал и добавил: — Или ты об этом пожалеешь.

Я устало подняла на него глаза. У бывшего изменилось выражение лица. Теперь его украшала улыбка крокодила, готового заглотить жертву.

— Подумай о детях, Оленька. Хорошо подумай.

— Сволочь! — прошипела я. — Ведь это же и твои дети!

— Ну и что? Я никогда не испытывал к ним никаких чувств. И если придется выбирать — они или моя собственная шкура, догадываешься, что выберу я?

Я догадывалась, но мой собственный выбор был другим.

Глава 29

Наконец экс-супруг ушел, несколько раз напомнив, чтобы я рыла землю в поисках документов. Дал на все про все три дня — до возвращения матери с Кипра с «его телом». Неужели он не понимает, что я могу его сдать? Хотя бы той же Надежде Георгиевне. Она — не милиция: Лешка всегда побаивался матери… Значит, теперь не боится? Ведь он же не полный идиот, не может он исключать варианта, что я пойду к его матери и расскажу ей всю правду?

Или свекровь в курсе? Знает, что поехала не за телом любимого и единственного сыночка? Но ведь плакала-то она у меня на этой самой кухне вполне натурально… Непохоже, чтобы играла…

Хотя кто их всех разберет?!

Что, если все затеял Лешка? И детей моих (не наших, именно — моих) украл он, и убийство свое организовал и… А чего он вообще добивается? Какова его конечная цель? Надо было бы спросить сегодня, да не сообразила.

Но что делать мне? Искать эти чертовы бумаги? Но где? У кого? Хотя у кого я в принципе знала. Перстень. На безымянном пальце правой руки, которой мне как раз и заехали по физиономии.

Я отправилась к зеркалу. Вот эти царапины — от перстня. Не было бы его — не было бы царапин. Не кулаком же их у меня на физиономии оставили? Хотя я ведь упала на асфальт и лежала там.

Упала на ногу. И головой, по-моему, не ударялась. Сильно не ударялась, но каким-то образом положила на асфальт? Нет, больше не буду рассматривать себя в зеркале.

Вернувшись на кухню, я заварила себе крепкого чаю.

Да, никакой ошибки быть не может: джип брал штурмом Виталий Суворов в компании боевиков. Перстень плюс… Да узнала я его! Просто узнала! Но кто его послал — вот в чем вопрос.

А что нужно мне? Спасти детей и собственную шкуру. Самой мне это не под силу, следовательно, нужно обратиться к более компетентным людям. Из последних выбор мой пал на Мурата Хабибуллина, как лицо материально заинтересованное в разрешении ситуации. Пусть режет Лешку на части, пусть вытягивает из него жилы или, по крайней мере, набьет ему морду. Даже если Багиров и невиновен во всех смертных грехах, это будет ему полезно. Милиция меня защитить не может, а на Мурата есть надежда. Пусть поселит нас с детьми у себя в особняке. Мы там поживем хоть при кухне…

Приняв решение, легла спать, но просыпалась каждый раз, когда невольно переворачивалась на левый бок.

* * *

Утром даже при всем желании я не могла привести себя в порядок, поэтому повязала на голову шарфик, прикрыв левую часть лица, надела брюки, чтобы прикрыть ссадины на ноге, и направилась к «запорожцу». Как и обычно по закону подлости, по пути мне встретились чуть ли не все соседи. Они, конечно, интересовались, что со мной случилось. Подозреваю, какие разговоры сегодня поведут бабки на лавочке у нашего подъезда: езда на дорогих иностранных машинах и частая смена мужиков ни к чему хорошему не приводит.

Завела нескольких любовников — вот один и поддал, и правильно сделал. Но сейчас мне было не до дворовых сплетен и не до того, что обо мне думают соседи, даже не подозревавшие о серьезности вставших передо мной проблем.

Я надеялась застать Мурата Аюповича в особняке. Помню, как он говорил мне, что засиживается на работе допоздна или еще где-то отдыхает вечерами, а утром предпочитает подольше поспать и обычно появляется в офисе не раньше двенадцати. Туда я ехать не хотела: что мне там делать? И зачем отвлекать человека? К тому же, меня к нему могут не пустить. Ждать до вечера? Я предпочла бы сейчас договориться о нашем убежище, потом съездила бы за детьми (желательно с охраной) и мы все вместе обосновались бы у Хабибуллина. И пусть себе решает все вопросы с Лешкой, Надеждой, «Алойлом» и кем там еще требуется. А когда дети будут надежно устроены, я съезжу в милицию, составлю фоторобот и выясню, не узнали ли органы чего-то нового. Как раз сообщу Сергею Сергеевичу о своем пристанище — если таковое будет.

Внезапно мое внимание привлекла замаячившая впереди фигура со спортивной сумкой на плече. Мужчина стоял на другой стороне шоссе и голосовал, по всей вероятности, желая попасть в Питер. Но пролетавшие мимо машины не брали пассажира: почему-то попадались сплошь иномарки, водители которых не желали подхалтурить. У меня же к нему имелись кое-какие вопросы. Я посигналила, развернулась и притормозила перед известным журналистом Матвеем Голопоповым, в миру — Александром Ивановым.

В отличие от меня, его физиономия приобрела свой обычный вид: синяки прошли, отеки спали.

Узнав меня, Саша-Матвей рот раскрыл, потом закрыл, но в машину впрыгнул.

— Вы вообще куда, Оля? — спросил.

— К Хабибуллину, — ответила я, не трогаясь пока с обочины, где встала, чтобы не мешать движению.

Саша-Матвей как-то странно на меня посмотрел и тут впервые обратил внимание на шарф на моей голове. Мужчины, даже журналисты, как довелось узнать на практике, редко обращают внимание на изменения в женской внешности и одежде (а ведь все делается ради них!), а если и обращают, то только на синяки и ссадины. Саша-Матвей вначале посмотрел на шарф, а поскольку я сидела, полуразвернувшись к нему, увидел и часть моей левой щеки. Затем он дотронулся до моего плеча, легонько развернул меня к себе, отодвинул шарф и присвистнул.

— Хотел бы попросить разрешения вас сфотографировать, но не буду. Просто хочу знать: кто это вас и за что?

— Саша, давайте определимся: что вам от меня нужно? Вы просто хотели меня использовать, чтобы попасть к Хабибуллину? Вы в самом деле знали, где мои дети?

— Вы поверили Мурату… — грустно произнес Саша.

— Интересно, а что бы вы сделали на моем месте?

Журналист внимательно посмотрел на меня и мягко спросил:

— Почему меня избили?

Почему? Я и сама не знала.

— От вас хотели получить информацию?

— Нет.

— Хотели, чтобы вы что-то сделали?

— Нет.

— Сказали тому, кому нужно, то, что нужно?

— Нет.

Саша-Матвей удивленно уставился на меня и заметил, что просто так не бьют. В особенности, красивых женщин.

— А муж вас не мог застать в постели с любовником, потому что мужа у вас нет.

— Меня убрали с дороги, — выдавила я из себя, отвернулась и попросила ответить: знал он или не знал, где мои дети. — Ваш ответ ничего не изменит. Я просто хочу выяснить это для себя.

— Я предполагал, что они могут там быть, — сказал журналист.

Я резко повернулась к нему.

— Почему не сказал это вам? — продолжал он, глядя мне в глаза. — И вы понеслись бы, сломя голову, в этот домик для любовных свиданий. Вы представляете, что бы там с вами сделали? Ведь насчет вас могли быть оставлены вполне конкретные указания. И детей могли бы вывезти в неизвестном направлении. У меня нет стукачей в охране госпожи Багировой. Мне никто не звонил, как сказал вам Мурат. Но я знаю о некоторых любовных гнездышках ряда известных в городе лиц. Профессия обязывает.

— Тогда почему вы стояли и молчали, когда Хабибуллин…

— Оленька! — посмотрел на меня Саша-Матвей с грустной улыбкой. — Вы видели, в каком я был состоянии? И кто меня держал? То есть поддерживал, чтобы я не свалился и не испачкал своей кровью дорогой ковер Мурата Аюповича? Меня вначале просто избили, так сказать для профилактики, потом спросили, зачем я пожаловал в усадьбу хана, ну а потом пожелали узнать, почему я посоветовал вам обратиться к самому хану. Я высказал свое мнение.

— И какое же оно было?

Саша-Матвей считал, что моих детей прихватила Надежда. Мурат послал своих людей на разведку по указанному журналистом адресу и те в самом деле увидели Витьку с Катькой, играющих у домика-пряника. Можно сказать, что всем просто повезло.

— Поэтому Хабибуллин и решил, что я знал, где держат ваших сына и дочь, — он помолчал и добавил: — И ведь, главное — результат, не так ли, Оля? Ваши дети спасены, вы…

— Но нам снова угрожают! — закричала я. — Вы понимаете…

Саша-Матвей положил руку на мое плечо.

— Успокойтесь. И давайте все по порядку. Вернее, начнем с конца. Зачем вы сейчас ехали к Хабибуллину? За защитой?

— Да. И не надо говорить в прошедшем времени, я к нему еще поеду.

Я посмотрела на часы и подумала, что надо бы заканчивать разговор с журналистом и снова разворачиваться.

— Хабибуллина в особняке нет, — сказал Саша-Матвей.

Меня, конечно, интересовало, откуда он это знает.

По словам журналиста, он хотел кое-что продать господину Хабибуллину. Но сделка не состоялась. Пока не состоялась. Но Саша-Матвей не теряет надежды.

— И вы хотите сказать, что приехали сюда на попутной машине? Или вашу разбили молодцы Хабибуллина? Тоже пытались из нее что-то выбить, как и из вас?

— Машина моя в самом деле пострадала, — вздохнул Саша-Матвей. — И не надо смеяться по этому поводу. Ремонт, то есть установка утерянного оборудования, обойдется мне в кругленькую сумму.

Как сказал журналист, вчера они приехали к воротам особняка Хабибуллина на машине его коллеги Сергея, с которым мне уже доводилось встречаться. Охрана заявила, что Мурата Аюповича нет в стране, добавив от себя, чтобы господа журналисты убирались подальше подобру-поздорову, пока им не переломали конечности.

Журналисты отъехали на некоторое расстояние и позвонили по сотовому коллегам, которые смогли быстро выяснить, что Хабибуллин в самом деле где-то час назад покинул пределы России.

— И вы хотите сказать, что остались тут ночевать в надежде, что Хабибуллин появится? — усмехнулась я.

— Нет, Оля. Надежды у меня были другие и они оправдались.

Саша отправил Сергея домой, а сам решил посидеть на дереве, на некотором удалении от усадьбы, и понаблюдать за происходящим на территории. Он нашел пушистую ель, на которой и обосновался с биноклем (он его тут же извлек из спортивной сумки и продемонстрировал мне) и специальной аппаратурой, позволяющей фотографировать с большого расстояния.

Охранники в отсутствие шефа резвились подобно орангутангам в брачный период. Пригласили девок, устроили оргию. Голыми носились по территории усадьбы со всеми вытекающим последствиями.

— Ну и что? — спросила я.

— А если Хабибуллин увидит эти снимки? Например, мы сделаем репортажик «Слуги в отсутствие хозяина» или что-то в этом роде? Но мы не сделаем, — Саша-Матвей покачал головой. — Мы лучше получим за снимки у охраны информацию о хане. Так что ночь я провел в лесу, — продолжал журналист. — Под утро немного вздремнул, да и не хотелось ловить машину среди ночи: во-первых, их практически нет, во-вторых, скорее всего не возьмут одного мужчину с моей внешностью, ну а в-третьих, зачем привлекать внимание своим появлением поблизости от усадьбы Хабибуллина?

— Тут не так-то близко, — заметила я.

— А я прогулялся. Кофейку бы, конечно, не помешало…

— «Колы» хотите?

— На безрыбье… — развел руками Саша-Матвей и выпил полбутылки, затем предложил мне трогаться в сторону Питера, так как Мурата Аюповича мне тут предстоит ждать слишком долго.

Я все равно не тронулась сразу и сидела в задумчивости. Он опять коснулся моего предплечья и мягко спросил, как может мне помочь. По его мнению, на Мурата Аюповича рассчитывать не стоило. Лучше на свои силы.

— Ну и я, по мере возможности, постараюсь вам помочь, Оля. Чтобы немного загладить свою вину. Я ведь вас все-таки использовал…

— И хотите использовать вновь.

— Ну если я смогу кое-что взять для репортажа… Почему бы и нет? Вы, кстати, видели снимки с Жирным? Вас ведь там не узнать. Как я и обещал.

Я покачала головой: было не до покупки последнего номера «Скандалов».

— Жирный в предпоследнем, — сообщил мне Саша-Матвей.

Но я и его не видела, отдыхая на Кипре и занимаясь другими делами. Журналист обещал мне их презентовать, вспомнив, что Жирный фигурирует и в последнем номере еженедельника: депутата засняли в гробу, в который положили мою книгу. Друзья выполнили просьбу покойного, так что Жирного опустили в землю вместе с «Оргазмом в гробу». Мне — бесплатная реклама в еженедельнике. Могла ли я мечтать о такой популярности?

— А Камиль Хабибуллин в России? — спросила я.

— Не знаю. Могу выяснить сегодня. А вы что, к нему собрались за помощью? — Саша-Матвей выпучил на меня глаза. — Вы в своем уме, Оля?

Я ничего не ответила. Саша-Матвей во многом повторил то, что рассказал мне при нашей первой встрече. Камиль не способен решать глобальные вопросы, в отличие от своего отца и убитого старшего брата. Более того, на него нельзя положиться. Если Мурат имеет репутацию делового человека, который всегда держит слово, чего бы ему это ни стоило, о Камиле идет не самая лучшая слава.

— Кстати, он был любимцем у мамочки. Я не знаю всех деталей. Потом мать умерла, как я вам уже рассказывал. И Камиль пустился во все тяжкие. Отец какое-то время старался держать его в узде, потом махнул рукой, а в последний год попытался снова заняться им — после гибели Равиля. Не знаю, что из всего этого получится… Но, Оля, выкиньте Камиля из головы. Он вам не помощник. Тем более после того, что он сделал в доме депутата Госдумы.

Ты еще не знаешь, что он сделал на Кипре…

Я закрыла глаза. Что мне делать? Куда пойти? А ведь Лешка может начать действовать уже прямо сейчас…

Я решилась. И сказала про то, что Багиров остался жив, то ли организовав покушение на себя, то ли удачно его избежав, и о том, как он попросил меня взять из сейфа какие-то документы.

— Что было в папках вы посмотрели? — уточнил журналист.

— Какая-то финансовая документация. И…

Я вспомнила про маленькую кассетку. У меня нет диктофона, но у журналиста он должен быть обязательно.

В общем, я сказала и про кассету, и про вчерашнее нападение, и про ночной Лешкин приход ко мне домой и его угрозы.

— Да, в таком случае точно надо связываться с Муратом Аюповичем, — усмехнулся Саша-Матвей. — Придется выяснять, куда он отбыл и насколько. Я вам помогу, Оля, раз я в состоянии это сделать, а вы решили не жалеть своего бывшего. Правда… у меня будет одно условие.

Я вопросительно посмотрела на своего собеседника.

— Знаете, почему я вчера поехал к Хабибуллину? Мне страшно нужны деньги. На мне висит долг. Хотел ему кое-что продать… Зная мою пагубную страсть к игре, мне уже никто не дает… Но я отдам эти материалы вам. И вы передадите их Мурату — ну и, конечно, расскажете все, что рассказали мне… А потом попросите, чтобы господин Хабибуллин помог бедному журналисту, его не калеча… Сообразите, как ввернуть. Скажете, что фотографии — мои.

С этими словами Саша-Матвей извлек из внутреннего кармана курточки небольшой черный пакет, раскрыл его и протянул мне несколько снимков.

— Вы, наверное, не знаете, кто заснят рядом с вашим бывшим мужем.

Но я знала: это был Виталий Суворов, с которым они пили пиво в каком-то открытом кафе, сидели в бане с девочками, в общем, очень мило проводили время.

А Саша-Матвей продолжал рассказывать мне, кто такой Суворов:

— …Все считают, что этот человек работает на Хабибуллиных. И, главное, так считает Мурат. Более того, у меня имеются записи разговоров Суворова и вашего бывшего мужа, Ольга… Они явно свидетельствуют о том, что Суворов работает на Багирова, а не на Хабибуллина.

— Сколько вы хотите за эти фотографии и записи? — спросила я хриплым от волнения голосом.

Глава 30

Саша-Матвей не хотел брать с меня ни копейки, считая, что у меня не самое лучшее финансовое положение. Я убедила его, что плачу Лешкины деньги, выданные мне на покупку глушилки и пистолета. Про остальные, прихваченные из сейфа, даже не заикалась.

— Но они вам все равно могут пригодиться на другое. Детям лучше что-нибудь купите или себе. С вас, Оля, я не могу их брать. С Хабибуллина, вашего бывшего мужа — другое дело.

В конце концов мы договорились, что я сегодня дам ему тысячу долларов, а он в дальнейшем продаст те же снимки и записи (скорее всего, при моей помощи) Мурату Хабибуллину и вернет мне эту тысячу. Для него главным было поскорее расплатиться с долгом, чтобы не начали капать проценты.

Мы заехали к моим на дачу, я провела инструктаж с дедушками. Саша-Матвей, о котором свекор уже все уши прожужжал моему отцу, был встречен с распростертыми объятиями. Журналист еще добавил старикам наставлений. Оставалось надеяться, что Лешка, по крайней мере, не станет устраивать стрельбу в дачном поселке и не додумается спалить его дотла. Хотя от Багирова всего ждать можно. Дети слушали, раскрыв рты, с интересом оглядывали моего знакомого, даже пару раз дотронулись до его длинных волос, мне сказали, чтобы я свои тоже отращивала, а затем в один голос спросили, когда приедет дядя Камиль. Они по нему соскучились.

Я наступила Саше-Матвею на ногу, а детям сказала, что «дяди» Камиля, по всей вероятности, еще нет в городе, иначе он бы уже обязательно заехал. Правда, я в этом сомневалась.

На обратном пути журналист высказался по поводу любви Камиля к детям — он впервые об этом слышал. А потом поведал мне еще несколько деталей из биографии Хабибуллина-младшего, характеризовавших его, как редкостную сволочь и маменькиного сынка, подобного Лешке. Правда, мать Камиля не шла ни в какое сравнение с Надеждой Георгиевной: ни партийной работой, ни бизнесом не занималась, посвящая себя домашнему хозяйству и детям, любимым из которых был младший, оберегаемый от всех невзгод.

В городе я высадила Сашу-Матвея у метро, а сама поехала к Сергею Сергеевичу, обещавшему подойти на работу во второй половине дня, после того, как выспится.

За столом убитого Андрея Геннадьевича сидел уже другой человек, который тут же подсунул мне «Маньяка и принцессу», желая получить автограф. Это что, теперь настольная книга в органах?

Первые минут пятнадцать говорили о моем творчестве, новый сотрудник отдела поведал о встречавшихся на его жизненном (вернее, милицейском) пути случаях изнасилования (чтобы я использовала их в следующем романе), потом коллеги отчитывались перед Сергеем Сергеевичем о проделанной работе — допросе сотрудников «Алойла».

— А дело от вас не заберут? — спросила я. — Ведь иностранцев же убили.

Милиционеры очень надеялись, что заберут, но пока им пришлось собирать информацию об убитом гражданине России и исчезнувшем шофере. Вообще мне пояснили, что скорее всего именно это дело будут вести и сотрудники ФСБ, и милиция одновременно. Милиция занимается уголовщиной, если же дело связано с политикой, его передают ФСБ. Я все равно ничего не поняла: какая политика, если речь шла о продаже и покупке нефти и нефтепродуктов?

Шофер, как выяснилось, давно работал в «Алойле» и ни в чем преступном ранее замечен не был. Так что в самое ближайшее время его найдут на дне какого-нибудь из многочисленных водоемов Петербурга — или закатанным в асфальт. Возможно, ему заплатили за то, чтобы вел машину по определенному маршруту и не мешал действиям бандитов — ну а потом и самого грохнули. Хотя странно, что не вместе со всеми.

Семья шофера ничего не знала, он просто не пришел домой ночевать. Мне предъявили фотографию, я опознала нашего вчерашнего водителя. Меня допросили ведя протокол, велев повторить все, что я знала. Я сказала то же, что и вчера.

— Благородные пошли бандиты, — заметил новый коллега Сергея Сергеевича. — Женщин не убивают.

Я отреагировала на эту реплику так, словно только что села на пчелу. Взвилась к потолку, повернулась к оперу своей разукрашенной щекой, потом предложила снять брюки и продемонстрировать ногу. Чтобы загасить конфликт, майор заметил, что у них в отделе всегда рады увидеть женщину без штанов, но в данном случае он сам в состоянии поведать коллегам, как вчера выглядела моя конечность.

— Сколько времени вы были без сознания? — спросил меня новый опер.

Я задумалась.

— Понятия не имею, — честно ответила. — Но когда очнулась, все уже уехали.

— Выстрелы слышали?

— Нет, — покачала головой я. — Вообще ничего не слышала.

— Минут пятнадцать наверное, — высказал предположение Сергей Сергеевич. — Она ведь явно головой об асфальт ударилась.

Со мной еще немного побеседовали и отпустили, приглашая заходить. Правда, не забыли упомянуть, что меня могут вызвать и повесткой, и не только они. Я сникла, но возразить не могла.

Также не хотелось предупреждать, что, возможно, не смогу появиться в связи с собственной кончиной или уходом в глубокое подполье.

Но майор последний вариант предусмотрел и попросил предупредить, если решу куда-нибудь отбыть.

— Лучше бы вы, конечно, из города не уезжали, — подал голос новый опер.

— Ольга Викторовна сама заинтересована, чтобы мы знали, где она находится, — усмехнулся Сергей Сергеевич. — У нее такие знакомые, что она предпочитает перестраховываться. Поэтому обязательно сообщит, где ее искать.

* * *

По пути домой я заехала на рынок, потом остановилась у ларьков, накупила продуктов на несколько дней вперед, а то неизвестно, когда удастся снова выбраться в магазин. Да и вообще, может, я все это делаю зря и не придется мне больше наслаждаться ни копченой колбасой, ни овощами с фруктами. На кого я детей оставлю? Кто их растить будет? Дедушки уже немолоды и не очень здоровы. На глаза невольно навернулись слезы. Хотя что это я?! Надо думать о хорошем.

Саша-Матвей уже пасся у подъезда, разговаривая с бабками, как всегда облепившими скамейку. Они наперебой рассказывали журналисту районные новости. Оказалось, что все его знают (заочно) и готовы удовлетворить любопытство. Как выяснилось уже у меня в квартире, я была основной темой местных сплетен. Если бы бабки еще знали, что я — Эросмани, про которую они оказывается тоже слышали (и, конечно, осуждали), то жизни мне бы не было вообще.

Журналист извлек из кармана пакет со свежеотпечатанными снимками (копиями виденных мною сегодня утром) и вручил мне, заявив, что негативы и еще два комплекта снимков остаются у него. Затем он достал небольшой диктофончик и вставил свою кассету.

Багиров договаривался с каким-то мужчиной (голос я слышала впервые, хотя откуда мне знать голос Виталия Суворова?) об организации покушения на себя. Оно изначально планировалось в лаборатории, куда Лешка повез нас с Катькой сдавать кровь. Поскольку Лешке в лаборатории доводилось бывать неоднократно, он хорошо знал расположение помещений (по крайней мере, части) и сказал Виталию, где его ждать. Далее Лешка заявил, что разыграет передо мной какой-нибудь спектакль (например, что поверил мне на слово), я, по всей вероятности, буду настаивать, что анализ все равно надо сдать, раз уж мы приехали, чтобы в дальнейшем у Лешки не возникало подозрений.

Из памяти всплыла сцена перед лабораторий. Он ведь в самом деле собрался уезжать, что-то подсчитал на калькуляторе… А потом ему на руку сыграла Катька.

Суворов (или кто это был) предлагал действовать по обстоятельствам и вообще считал, что лучше не разыгрывать комедию: а вдруг я не буду настаивать на анализе, а наоборот сяду и уеду, послав Лешку куда подальше? В этом месте мне была дана не самая лестная характеристика. Лешка считал, что любая баба за такое наследство удавится, и я из кожи вон полезу, чтобы доказать Лешкино отцовство. А тут у меня будет на руках документ. Тем более, мне нечего бояться.

— Ты абсолютно уверен, что ребенок твой? — спросил незнакомый мне мужской голос.

— В этом случае — да, — надменно заявил Багиров. — Ты мою женушку видел? Редкостный крокодил. Я женился на ней только, чтобы от армии закосить: она беременна от меня была. Ну, трахнул ее по пьяни. В темноте не заметил, что она мне под бок прилегла. При свете даже трезвый бы не притронулся. Хорошо хоть и сын, и дочь на меня похожи. И мать моя считала, что с такой женой, как Ольга, проблем не будет. Тихая мышка, будет дома сидеть, детей растить, мне гулять не мешать. Когда мать мне все по полочкам разложила, я и подумал: а чего не жениться? Но через год все равно развелся. Мать психушку организовала, от армии я закосил, ребенок родился… А видеть каждый день Ольгу… Не-е, я решил, что с другими бабами и так разберусь, но с ней разводиться надо. А кроме меня у нее мужиков не было — ни до, ни после. Кто на такую позарится? Так что тут без дураков — мои дети. Оба.

Дальше было еще ужасней… Меня планировали подставить. Они решили (вернее, Лешка решил), что я должна появляться во всех местах, где Виталий будет убирать «клиентов». Ну органы и задумаются, а еще лучше — Лешкина мать или Мурат Хабибуллин, которых мне будет гораздо сложнее убедить в своей невиновности, чем органы. Меня планировали сделать козлом, то есть козой отпущения.

Запись закончилась. Я закрыла глаза. Чего они хотели? Вернее, чего хотел Лешка? Козой отпущения — это понятно. Но только ли убийства хотел повесить на меня экс-супруг? Он что, другой кандидатуры не мог найти?

— Не расстраивайтесь, — Саша-Матвей накрыл мою ладонь своею. — Не надо принимать близко к сердцу слова этого урода. Сам он крокодил. Он просто не мог вас оценить. Кстати, ваши интеллектуальные способности оценила Надежда Георгиевна, а это дорогого стоит — прекрасная характеристика для многих людей. Если она решила сделать вас коммерческим директором «Алойла» и, по всей вероятности, передать дела вам, а не своему сыну… Возможно, именно поэтому ваш бывший муж захотел от вас избавиться. Он увидел в вас конкурента, причем очень серьезного. И тут он убивает двух, то есть даже трех зайцев: и избавляется от лиц, мешавших ему по каким-то причинам, и представляет себя невинной жертвой (как же — на него тоже покушались!), и убирает вас с дороги. Хитро придумано, надо отдать ему должное.

«Если это, конечно, все», — подумала я. Вслух спросила, почему, по мнению журналиста, Хабибуллин заплатит за эти пленки и снимки тысячу долларов или даже больше. Только потому, что Виталий Суворов, как оказалось, работает и на Багирова?

— Убийства в особняке депутата помните? Того, что Госдумы? Когда убили депутатов нашего Законодательного собрания? Жирного и еще одного?

Еще бы мне их не помнить!

— Я считаю, — заявил Саша-Матвей, — что Багиров хотел подставить Камиля, а не только вас. И нанял для этой цели Виталия Суворова. Мурат Хабибуллин мог бы ему спустить работу на Багирова (хотя в любом случае он не обрадуется такому повороту дел), но то, что была сделана попытка подставить единственного оставшегося в живых сына Мурата, на которого он теперь возлагает большие надежды… Для Мурата семья — святое. И он будет до последней капли крови защищать своих, пусть он и не самого лучшего мнения о Камиле. Но Хабибуллин-младший быстро сообразил, в чем дело. Он ведь знает стиль Виталия. И, наверное, ему известно больше, чем нам с вами. Тут рядом были вы. Камиль решил подставить вас. Или он в самом деле решил, что вы замешаны в этом деле. Что вы работаете на… ну, по крайней мере, не на Камиля. Более того, Мурат Хабибуллин в последнее время вел свое расследование. Он ведь терпеть не может, когда появляются какие-то неточности, неопределенности. Хотя… кто их любит? А тут все сразу же становится ясно. Алексей Багиров и заварил всю кашу. Медсестру, конечно, жалко… Которую в больнице пристрелили…

— И то покушение тоже организовал Лешка?!

— У меня есть пленка, — кивнул журналист. — Оно тоже планировалось заранее и обговаривалось примерно в одно время с первым. А потом Багиров, наверное, дал какой-то сигнал. Этого я уже не знаю. И уложил в свою постель сестричку. Сволочь!

Я закрыла глаза. Какой кошмар! Какого редкостного мерзавца я выбрала себе в мужья! А Камиль? Он-то чего добивается? Действует на пару со своим отцом? Теперь я вообще не знала, что думать и кому верить. Кто кого использовал? Зачем? Взять хотя бы «выход в свет» с Камилем. Ведь Лешка же не мог знать, что я окажусь в гостях у депутата? Хотя Камиль мог случайно обмолвиться Виталию Суворову, с которым они знакомы и зачем-то тайно встречались на Кипре… Да их всех сам черт не разберет!

Но мне еще требовалось прослушать кассету, которую я так удачно вынула из папки, лежавшей в Лешкином сейфе. Что на ней? Может, это каким-то образом прояснит ситуацию?

Мы вставили ее в диктофон. Она как раз подошла по размеру.

Послышалось шуршание пленки, но никаких голосов не было.

Саша-Матвей перемотал пленку вперед — и снова до нас донеслось лишь ее шуршание.

— На кассете ничего нет, — наконец сказал журналист и вынул ее из диктофона.

— Но этого не может быть! Ведь Лешка не стал бы хранить чистую!

— Ну, когда-то на ней, наверное, была запись, — Саша-Матвей пожал плечами. — Но ведь есть много способов ее стереть.

— Это мы с вами сейчас…

— Нет, не беспокойтесь. На ней уже ничего не было, когда она попала в мой диктофон.

Оказывается существует множество причин исчезновения записи: рядом с кассетой мог, например, оказаться сильный магнит; в момент записи могла барахлить аппаратура; кассеты также нельзя проносить через металлоискатель; если пленка — старая, то специальный состав, которым ее покрывают, мог просто осыпаться; если на нее несколько раз делали запись, прогоняя через головку — магнитный слой опять же мог осыпаться. — А Лешка — не самый лучший специалист по звукозаписи, — констатировала я.

А я сама зря старалась, — добавила про себя.

Но тут в голове стала свербить новая мысль. В больнице Лешка говорил про тайник в «своей комнате» под половицей у правого окна, где хранился компромат на обожаемую мамашу. И если он, отправляясь на Кипр, не взял ничего из сейфа, следует ли из этого, что он не взял ничего из тайника? Мне страшно захотелось до него добраться, чтобы, по крайней мере, познакомиться со всеми скелетами из шкафов семьи Багировых, частью которой я вынуждена была себя считать.

Я посмотрела на Сашу-Матвея и рассказала ему про тайник.

— Хотите в него забраться? — тут же понял он меня.

— Хочу, — кивнула я. — И прошу вашей помощи.

— Вы имеете в виду незаконное проникновение на чужую собственность? И каким способом?

— Вот об этом я как раз хотела посоветоваться. У вас в таких делах должен быть большой опыт, — я улыбнулась. — Приглашаю вас в компаньоны. Ну где еще вы найдете такой материал для репортажа?

— Вы мне все отдадите? — уточнил журналист.

— Не знаю, — честно ответила я.

— Ладно, изучим материалы вместе, — вздохнул Саша-Матвей. — А там решим.

Я согласилась и мы стали обсуждать детали ночного похода в гости к Лешке.

* * *

После ухода Саши-Матвея я поспала три часа, чтобы не клевать носом ночью (ведь неизвестно, на сколько затянется наша вылазка), потом стала собираться, одевшись как можно более непривлекательно. Хотя моя разбитая и опухшая физиономия сегодня весь день только и привлекала внимание всех попадающихся на пути граждан.

С журналистом мы договорились встретиться неподалеку от интересующего нас обоих двора, а уже оттуда пробираться к месту пешком. Саша-Матвей обещал прихватить с собой все необходимые «инструменты», как он выразился. Надеюсь, он знал, что следует взять с собой. Предполагаю, эта вылазка была далеко не первой в жизни. У меня, признаться, дрожали коленки. И вообще мучил вопрос: а для меня это вторжение на чужую собственность или нет? Ведь я — Лешкина жена, хотя и бывшая, но мать его детей (наследников). Для всех Багиров мертв. Его собственность по идее переходит к моим детям (ну и его матери с отцом, конечно). А дети еще не достигли совершеннолетия и я, как их мать… Но консультироваться с юристом я, естественно, не пошла, допуская, что прямо от юриста меня отправят в другое заведение, с гораздо меньшим комфортом — потому, что любое проникновение на чужую собственность считается преступлением, а если о готовящемся преступлении кому-то стало известно, то он, выполняя гражданский долг, обязан… С другой стороны, юрист обязан сохранять конфиденциальность…

Черт побери, совсем я запуталась в этих тонкостях.

Но в Лешкину квартиру все равно решила лезть, так как бывшего следовало вывести на чистую воду. Пусть расплачивается за то горе, что он принес матери. За то, что выкрал моих детей. За то, что мою внешность исказили до неузнаваемости: ведь еще неизвестно, как все это будет выглядеть после того, как заживут ссадины и пройдет отек. Неужели придется делать пластику?

Настроенная решительно, я припарковала «запорожец» в заранее оговоренном месте. Саша-Матвей тут же выскочил из ближайшей подворотни и юркнул ко мне на переднее сиденье. На плече у него висела довольно вместительная сумка — гораздо большая по размеру, чем та, что была сегодня утром.

— Вы общественным транспортом добирались? — я удивленно посмотрела на него.

— Ничего страшного. Зачем нам две машины? Обратно поедем на вашей. Она не привлечет ничьего внимания.

Я была без сумочки (зачем она мне?), деньги и документы положила в большой нагрудный карман отцовской джинсовой куртки, которую и надела из-за вместительных карманов. Никаких приспособлений взломщика у меня с собой не было: надеялась на своего приятеля — и он мои надежды оправдал.

Мы пешком направились к квартире, выкупленной скандальным еженедельником, где, к моему удивлению, я, несмотря на поздний час, увидела продолжающуюся трудовую вахту. Поскольку мне неоднократно доводилось бывать в издательствах (пусть и не газет, но тем не менее), обстановка показалось до боли знакомой. Поймав мой вопросительный взгляд, Саша-Матвей усмехнулся и заявил, что специально решил показать мне эту квартиру — раз уж мы окажемся рядом. Более того, ему требовалось кое-что забрать из своего стола.

— У вас здесь что, редакция «Скандалов»?

Утвердительный кивок.

— А тот адрес, что печатается на последней странице? И телефоны?..

— У «Алойла» же тоже два офиса, Оля, — правда, из других соображений. В нашу официальную контору приходят люди — и с информацией, и скандалить. Там для этих целей посажены девочки-секретарши и могучие охранники. Ведь тот офис неоднократно громили верзилы в камуфляже, один раз подожгли, один раз заливали водой из брандспойтов (кроме пожара), туда приносят повестки в суд и там появляются налоговые инспекторы. А здесь мы спокойно работаем и продолжаем выпускать свои номера, которые с таким успехом продаются. Зачем нам лишняя нервотрепка? Ее и так хватает.

Я искренне расхохоталась. Знала бы свекровь, что делается у нее под носом… Или она знает? Я спросила.

— Ну я же говорил вам при первой встрече, что у нас нечто типа негласной договоренности. Надежду мы не фотографируем, чтобы особо не возникала. В общем, пока мирно сосуществуем.

«А как же фото с Толиком?» — хотелось спросить мне, но я сдержалась.

Саша-Матвей тем временем извлек из ящика письменного стола какой-то пакет, уже хотел сунуть в сумку, но я предложила свои услуги: руки-то у меня пустые, и заглянув внутрь, увидела там некоторое количество металлических предметов, названия части которых знала. Саша-Матвей только усмехнулся, попрощался с еще работающими коллегами, и мы покинули квартиру. Но пошли не вниз, как я ожидала, а наверх.

— Куда это мы? — спросила у журналиста.

— Ну вы же знаете, что квартира вашего бывшего располагается на последнем этаже. Там еще и мансарда есть, вернее, есть чердак. Надежда давно его переоборудовать собирается, но все руки не доходят. Некогда ей. А вашему бывшему тоже не до того. Так что полезем через чердак. Другого способа, признаться, не вижу. А вы как собирались?

Я, признаться, думала вначале осмотреть дом с другой стороны, но вообще-то у меня не было четкого плана и я полностью полагалась на скандального Матвея Голопопова, который в таких делах собаку съел. Журналист был рад комплименту и заметил, что я правильно делаю, раз никогда в подобном не участвовала.

У него имелся ключ от чердака дома, в котором располагалась редакция, он открыл его и пропустил меня вперед. Войдя туда, Саша-Матвей вручил мне фонарик и сам зажег еще один. Пройдя несколько метров, мы оказались у закрытой двери, явно установленной не очень давно.

— Это мы ее поставили, — сообщил журналист, извлекая из пакета, который несла я, очередной ключ. — К счастью, дома тут плотно прилегают друг к другу. В старой части Питера встречаются и такие, где общие чердаки. Но тут была просто стена.

— А Надежда не обратила внимания на появившуюся дверь?

— Мы ее быстренько установили, когда госпожа Багирова только затеяла ремонт. А она не дошла до чердаков… К нам даже никто не приходил по поводу этой двери. Но учтите: дальше будет сложнее. Следующий дом — уже Надеждин.

Дверь предательски заскрипела, но нас никто не услышал: на чердаке не было ни двуногих, ни четвероногих обитателей.

Саша-Матвей прикрыл дверь с другой стороны, но запирать не стал. Следующий чердак был покрыт слоем пыли и завален старой мебелью. Как пояснил мой спутник, жильцы расселенных квартир стащили сюда свою рухлядь, так как ни помойки, ни пустыря поблизости нет.

Здесь пробираться было значительно сложнее, один раз я больно ударилась ушибленной вчера ногой и не смогла сдержать крика.

— Что с вами?

Немного постояв, я снова тронулась в путь, теперь гораздо осторожнее и освещая каждый метр фонариком.

— Тут придется через крышу, — заметил журналист. — Сможете?

— А куда деваться? — усмехнулась я.

Видели бы меня сейчас мои дети… Хотя они, не исключено, с большим удовольствием поучаствовали бы в мероприятии.

Саша-Матвей, осветив окрестности фонариком, выбрал какой-то пыльный комод и стал двигать его поближе к просматривавшемуся в потолке люку. Я вызвалась ему помочь.

— Запачкаетесь, — заметил журналист.

— Специально одевалась во все старое, — ответила я.

Общими усилиями мы комод с места сдвинули, правда, когда мой спутник на него забрался, одна из крепких (на вид) толстых ножек подогнулась, и мебель предательски накренилась. Но журналист на кренящейся «палубе» удержался, тем более поверхность была не скользкой лакированной, а просто деревянной и стал орудовать отверткой. Я светила ему фонариком, направляя луч вверх. Вскоре люк поддался.

— Тут подтягиваться придется, — Саша-Матвей посмотрел на меня сверху вниз. — Сможете?

Меня, признаться, брали сомнения.

— Я вас подсажу.

Критически осмотрев сухощавую фигуру журналиста, я огляделась по сторонам в поисках более крепкой и высокой опоры, с которой мне в самом деле было бы несложно вылезти наверх. Мой приятель тем временем подтянулся на руках и исчез в проеме. Через пару минут он свесился вниз и сказал, что этот люк выводит на старую, давно заброшенную голубятню.

— И куда мы с голубятни? — спросила я, проверяя крепость найденного стула.

— По крыше прогуляемся до следующего люка.

Я замерла на месте, вспомнив, что она тут совсем не ровная, как во всех современных домах моего района. Здесь же крыши покатые, обитые жестью, по которой в дождь вниз стекает вода. Я сказала об этом Саше.

— Ну, во-первых, не такая уж она и покатая, — невозмутимо заметил он. — Во-вторых, сейчас сухо и не скользко. А, в-третьих, и это самое главное — там есть дорожка — или как она там называется. Сантиметров десять шириной.

— Десять сантиметров? Всего?!

— Ну да. Вот по ней и пойдем. Да не бойтесь вы, Оля. Спокойненько, одну ногу за другой будете переставлять. Я подстрахую. Главное: не смотреть вниз. И идти тут недалеко. Но, конечно, можете вернуться…

— Нет! — твердо сказала я, приставила стул к комоду, встала вначале на стул (он зашатался), затем подняла руки вверх, держа Сашину сумку (тяжелая, зараза), вручила ему, затем — пакет с инструментом, потом сама влезла на комод, чуть не съехала, но равновесие удержала.

Сверху уже свешивались Сашины руки.

— Я вас подниму, — сказал он.

Но я решила вначале попробовать сама и, встав на цыпочки, ухватилась за грязный край. Тут подключился журналист и после пары минут совместных усилий все-таки втащил меня наверх. Уже не обращая внимания на грязь, я с минуту стояла на четвереньках, приходя в себя. Дышала тяжело, но временно забыла про ноющие ногу и щеку, чувствуя гордость за совершенный подвиг. Кто бы мог подумать, что мне окажется по силам подтянуться?

— Куда дальше? — наконец выдохнула вопрос.

— Дверь видите?

Передо мной зиял проем.

— Вот в него, огибаем голубятню — и тут как раз начинается «дорожка». По ней вперед с песнями, но лучше — молча, в направлении другой голубятни. К нашему счастью, ночь уже не белая, но пока еще и не черная. Так что и нас вряд ли кто-то заметит, и нам путь виден. Пойдемте, Оля. Все будет хорошо.

Встав с четырех конечностей на две, я тронулась в направлении зияющего проема. Фактически никакой двери тут не было: проем закрывался куском фанеры, сейчас отодвинутым в сторону. Я высунула нос наружу, вдохнула ночного воздуха. На высоте он мне показался гораздо чище, чем внизу. Но вид покатой крыши не добавлял уверенности…

— Давайте, Оля, — подбодрил сзади Саша-Матвей. — Раньше сядешь — раньше выйдешь.

Мешок с инструментом он засунул себе в сумку, чтобы мои руки были полностью свободны. Я же, крепко держась за стену голубятни и следуя указаниям журналиста, стала огибать ее справа.

— «Дорожку» видите? — послышался сзади Сашин шепот.

По-моему, это было слишком громкое название… Я не знала, как ее преодолею. Пойти в канатоходцы никогда не было мечтой моей жизни, даже в детстве, когда мама с папой водили меня в цирк. Да и они там все работают со страховкой. А я?

— Саша, а веревкой можно привязаться к голубятне? — робко спросила я. — Вы взяли веревку?

— Взял, но она уже привязана к крюку.

— Что? — не поняла я.

— За вторую голубятню мы зацепим крюк. Альпинистский. И по веревке спустимся в квартиру Багирова.

Я чуть не свалилась с крыши.

— А вы как думали?

— Через дверь, — пробормотала я. — И вы же что-то про люк говорили?..

— Через какую дверь? На площадке что ли? Так пока мы ее вскрывать будем, охрана снизу принесется. Там же наверняка наставлены всякие штучки-дрючки. Да и шум они услышат — и как с чердака выходим, и как я отмычкой в замках ковыряюсь. Нет, Оля, единственный путь — через окно. Вспомните старую русскую традицию, идущую со времен основателя нашего города… Я, кстати, специально посмотрел: у Багирова одна створка оставлена приоткрытой. Вот туда и полезем.

— Но веревку-то можно и здесь привязать, — завела я все ту же песню.

— А отвязывать кто будет? Думаете, я собираюсь бегать по крыше туда-сюда? Знаете, не хочется служить воробьем для охраны.

— А они нас видят?

— Увидят, если слишком долго стоять будем. Давайте вперед. Или назад.

Я пошла вперед. Хотела бы закрыть глаза, но не решилась.

Слава Богу, у меня хватило ума надеть кроссовки. А если бы я тут в туфельках прогуливалась?

Признаться честно, хождение по крыше далось мне гораздо проще, чем можно было бы предположить. Примерно шагов через десять я уже точно знала, как надо ступать, хорошо держала равновесие, ноги совершенно не скользили, страх в некоторой степени прошел, вниз не смотрела, стремилась к заветной цели — голубятне над квартирой Багирова. Хорошо, что он оказался не над Надеждиной. Туда идти пришлось бы дольше.

До цели добрались без особых приключений.

— Вы — молодец, Оля, — похвалил меня журналист. — Признаться, не ожидал. — И поцеловал мне руку.

Видел бы нас сейчас кто-нибудь… Но с вежливыми людьми всегда приятно иметь дело.

Саша-Матвей извлек из своей вместительной спортивной сумки альпинистский крюк, зацепил им за стену голубятни (эта, кстати, оказалась значительно меньше, чем предыдущая), попробовал на прочность и стал разматывать веревку. Она, к моему удивлению, оказалась достаточно тонкой. Конечно, не такой, которой в советские времена перевязывали коробки с обувью, но тем не менее. Признаться, я ожидала нечто типа каната, по которым в школе лазают. Усмехнувшись, журналист заметил, что веревка, по которой будем спускаться мы, выдерживает альпинистов и неоднократно — его собственную персону, поэтому переживаю я зря. Он планировал идти первым, раскрывать окно пошире и в него влезать, а затем ловить меня.

Глядя на альпинистский крюк, я вспомнила покушение на Багирова в больнице. Там тоже пользовались крюком. Интересно, трудно ли в нашем городе достать подобное снаряжение — я ведь во второй раз за короткое время сталкиваюсь с вещью, которую раньше никогда не видела.

— Никаких проблем, — пожал плечами Саша-Матвей, потом внимательно посмотрел на меня. — Если хотите, я вам потом подарю крюк. Детям вашим должен понравиться. Главное: сейчас ничего не бойтесь. У вас же сильные руки. Вы это показали сегодня. Съедете по веревке, тут совсем невысоко, чуть качнетесь вправо, а там я поймаю веревку. И на подоконник.

— А обратно как? — прошептала я.

— Ну что вы все планируете на сто шагов вперед? Также. Сами не взберетесь, я вас вытяну. У вас все прекрасно получится. Ладно, я пошел.

Закинув спортивную сумку за спину, мой спутник взялся за веревку и «поехал» вниз. Я следила за ним из дверного проема, пока он не скрылся за краем крыши. Практически сразу же послышался звук раскрываемого окна. Да ведь тут в самом деле невысоко, и главное: не смотреть вниз.

Веревка дернулась — сигнал: меня готовы принимать. Перекрестившись, я взялась за веревку и тоже «поехала» вниз. Чувствовала, как жжет ладони. Да ведь я же их обдеру! — мелькнула мысль, но тут же исчезла: я зависла над двором как раз на уровне окон последнего этажа. Вернее, чуть ниже — мой нос был на уровне подоконника.

Я посмотрела вниз и чуть не выпустила веревку. Зачем меня сюда понесло?! Дура! Кретинка! Сумасшедшая! Прав был Камиль…

— Оля, качнитесь влево, тьфу, то есть вправо. Вправо качнитесь! Ну! — Саша-Матвей стоял у раскрытого окна и тянул ко мне руки.

Я качнулась — и он поймал веревку.

— Не отпускайте ее!

Журналист стал затягивать меня внутрь. Оказавшись на коленях на подоконнике, я рухнула вниз в комнату, создав много шума. Однако сейчас мне было плевать на все. И даже на то, что я опять ударилась лицом. Из глаз посыпались искры. Но что такое жалкие искры по сравнению с зависанием над двором на уровне четвертого этажа старого дома?.. Кстати, со своего третьего, из «хрущевки» я бы спокойно могла спрыгнуть вниз. Раньше, правда, у меня таких мыслей не возникало. Но теперь появилась кое-какая уверенность в своих силах. Если понадобится — прыгну, тем более, что у нас там мягкий газон, а не асфальт, как здесь.

Вначале я встала на колени, тут почувствовала, что щеку здорово саднит, дотронулась до нее и увидела на руке кровь. Значит, что-то опять разбила или расцарапала, или содрала струп. Ладно, одной царапиной больше — одной меньше. Неважно. Меня в любом случае сейчас можно только в фильмах ужасов снимать.

Слева слышался какой-то шум. Оказывается, мой приятель, не теряя зря времени, уже дергал каждую половицу.

— Багиров говорил у правого окна, — прошептала я.

— А это какое, если через дверь входить? — прошептал в ответ журналист.

Он, конечно, был прав. Лешка же не с улицы смотрел.

Мы находились в его спальне. Кровать была застелена, все сияло чистотой. Свекровь не дает спуска прислуге.

— Оля, помогите мне, чтобы не сидеть тут до утра, — послышался громкий шепот Саши-Матвея. Он заметил, что я уже пришла в себя. — Нет, у вас лицо разбито, ступайте в ванную. Там есть аптечка.

Откуда ты знаешь? — пронзила голову мысль.

Но спрашивать ничего не стала, выскользнула из спальни и завернула в ближайшую дверь, как раз оказавшуюся ванной. Она была сделана в розовых тонах (это кто ж такое придумал, интересно?) и скорее подошла бы молоденькой девушке. Правда, на полочках стояла выставка различных мужских одеколонов, кремов для бритья, гелей и прочей мужской косметики. Предназначения всех тюбиков я не знала, но, похоже, Леха тщательно следил за своей внешностью. Не хотел допустить раннего увядания?

Лучше бы я не смотрела в зеркало…

Аптечку действительно имелась, причем не простая, а, так сказать, расширенного состава. Судя по содержимому, Багиров не исключал пулевого ранения. Я поняла это по прилагаемым к препаратам указаниям по применению, написанным от руки. Вот с этого небольшого наполненного какой-то прозрачной жидкостью шприца следовало снять колпачок и вколоть содержимое как можно скорее после ранения. А вот этими препаратами рекомендовали обрабатывать раны.

Но я пошла старым испытанным путем. Промокнула ватку спиртиком и приложила к кровоточащим ссадинам, потом решила воспользоваться американским препаратом, затягивающим ранки тонюсенькой пленочкой, которую практически не видно. Сама покупала как-то раз в ближайшей к дому аптеке, весь использовала, а на второй тюбик все жалею деньги. Уж больно дорого стоит, зараза. Хотя, надо отдать должное достижениям американской фармацевтической промышленности, под этой пленочкой ранки заживают очень быстро.

— Оля, — приоткрылась дверь в ванную, — я перехожу в другую комнату. В спальне ничего нет.

— Я сейчас вам помогу.

Закрыв шкафчик, я ванную покинула, свет выключила, отпечатки пальцев решила не стирать. Ну кто подумает, что я тут обрабатывала ссадины? Да и некогда было. И свекровь явно не вспомнит, заходила я в Лешкину ванную во время экскурсии по их апартаментам или нет.

Воспользовавшись унитазом, находившимся рядом, я выяснила, что вода убегает под «Танец маленьких лебедей». Концерт в консерватории или филармонии не высидеть, а тут… Хотя Лешке, по-моему, больше подошел тяжелый рок. Ах нет, он же бальные танцы любит.

Но думать на эту тему было некогда. Итак, какую же комнату бывший называл своей? Я точно помнила, что он сказал «у меня в комнате». Или врал? Вот будет неудобно перед журналистом… Я подключилась к нему и мы на коленях облазали весь пол в гостевой спальне.

— Думаю, что осталась только гардеробная, — заметил журналист. — В танцзале навряд ли.

Я придерживалась того же мнения. Тем более Лешка говорил «у правого окна». А в танцзале их было не два и даже не пять…

В гардеробной мы сразу же сели под правым окном. Саша-Матвей дернул одну половицу, другую… Третья поддалась.

— Вот! — воскликнул он.

Я вздохнула с облегчением. Мы быстро сняли три соседних половицы, открыв полость. В ней лежало два пакета. Мой приятель вытянул оба, дал один мне, сам заглянул во второй. В моем лежали аудиокассеты (обычные и диктофонные), видеокассеты и какие-то фотографии. Рассматривать их не было времени. У журналиста оказалось то же самое, правда, еще имелись компьютерные дискеты.

Багиров знает, с какой стороны к компьютеру подходят? — хотелось спросить мне, правда, было не у кого. А компьютерные игры? Как же без звездных войн? Но рассуждать об этом нам опять же было некогда.

— Быстро все закрываем и сматываемся, — прошептал Саша-Матвей.

Отложив пакеты в сторону, мы установили все половицы на место, причем мой спутник протер каждую носовым платком. Затем все тем же носовым платком он протер весь пол вокруг тайника, до которого мы могли дотрагиваться руками. Колени в брюках отпечатков не оставляли.

— Подождите меня у окна пару минуток, — сказал Саша-Матвей, подхватывая спортивную сумку с инвентарем и вручая мне пакеты.

— А вы? — удивленно спросила я.

— Ну неужели вы думаете, что я упущу такую возможность? Сейчас поставлю везде приборчики. Потом будем слушать, сидя в редакции.

Я понимающе кивнула, подхватила пакеты и двинулась в сторону спальни, через которую мы влезали внутрь. Меня совершенно не интересовало, в каких местах журналист установит свои приборчики, микрофончики, фотоаппаратики и что еще он там может установить.

Подойдя к окну, с ужасом посмотрела на болтающуюся веревку. Как я полезу по ней наверх? Ну неужели нельзя придумать какого-то другого способа?! Кажется, все на свете сейчас отдала, чтобы найти иной путь.

В это мгновение услышала, как где-то в квартире распахнулась дверь. Окно с грохотом захлопнулось у меня перед носом.

Я застыла на месте, не понимая, что происходит.

В спальню влетел Саша-Матвей.

— Быстро! За мной!

Второго приглашения мне не потребовалось и я, держа в руках пакеты, понеслась за журналистом. Он выбрал гардеробную, где раскрыл дверцу гигантского шкафа-купе, занимающего полностью две стены. Отдельный шкаф, поменьше, находился у третьей стены. Мы предпочли большой шкаф и закрылись изнутри.

— Кто там?.. — прошептала я, приложив губы к Сашиному уху.

— Не знаю. Открылась входная дверь, — точно также ответил журналист и предложил на всякий случай разойтись по разным концам шкафа. Он также попросил отдать ему один из пакетов. Я отдала и сама тронулась в другом направлении, стараясь не создавать никакого шума. Притормозила у какого-то меха. Багиров что, шубы носит? Как Киркоров? По-моему, мужик в шубе — это извращение, но у богатых свои привычки.

Я присела на корточки. Шуба спускалась до пола. Ну ничего себе… Хотелось бы мне взглянуть на бывшего в этом наряде. Или тут свекровь свое барахло держит? Ей своей квартиры не хватает?

А в комнате уже слышались чьи-то шаги, причем довольно тяжелые. По-моему, так ходит Багиров. Но точно я не помнила: развелись-то мы давно. Хотя мужчина он крупный и грузный.

Шаги направились в сторону окна. Как бы мне хотелось сейчас выглянуть наружу! Но я предпочла сидеть, как мышка рядом с норкой (в смысле укрытием, а не мехом — этот имел гораздо более длинный ворс, чем норка. Послышался какой-то треск, потом еще. Трехэтажный мат. Багиров! Точно, голос бывшего мужа я узнала. Судя по смыслу высказываний, он был недоволен пропажей содержимого тайника и спешил сообщить об этом всему миру, к которому имел некоторые претензии.

Затем, опять же судя по звукам и личным комментариям, Алексей Владимирович стали вскрывать весь пол. Правда, быстро остановились: руки у него всегда росли из места, расположенного в задней части организма. В ярости Лешка направил какой-то тяжелый инструмент в зеркало, украшавшее шкаф-купе, в котором я находилась. Послышался звук падающих на пол осколков.

«К покойнику», — успела подумать я. С другой стороны порадовалась, что инструмент не пробил дверцу, не убил меня, не покалечил, и мое присутствие в комнате так и осталось для Лешки тайной.

Лешка продолжал материться, круша все вокруг. Э, да так он и до нас доберется! А как я смогу ему противостоять? Ведь при виде меня и тем более пакета в моих руках он ведь свернет мне шею…

Нет, пакет я успею куда-нибудь сунуть, под шубу, например. И вообще, пора мне в нее залезть.

Не боясь, что меня услышат снаружи, я проскользнула внутрь и притаилась. Как раз вовремя. Лешка отодвинул дверцу шкафа недалеко от того места, где я стояла, и, воя, как раненый слон, стал рвать с вешалок костюмы и сбрасывать их все на пол. Это я могла видеть в щелочку между полами шубы. Ну эти хоть не разобьются, подумала я, хотя, наверное, думать следовало о другом, например, о том, как я отсюда выберусь. В особенности, если Лешка найдет альпинистский крюк.

Хотя он вполне может решить, что грабители уже ушли — и крюк снимет. Как же я тогда выйду из квартиры?!

Мои размышления прервал робкий голос:

— Леша?

За ним последовал крик:

— Леша!!!

— Это ты, дура старая, все забрала?! — ответил яростным воплем Багиров. — Куда ты все дела?! Отвечай!

Сын обматерил родную мать последними словами. Ему с таким лексиконом не нефтяную компанию возглавлять, а под забором или в канаве валяться.

Свекровь уже вернулась с Кипра? Хотя я ведь не знала об ее точных планах…

— Лешенька, сынок, ты жив? — Надежда рыдала в голос. — Какое счастье! Но почему, почему ты обманул меня? Ты не представляешь, что я пережила! Я думала, что моя жизнь закончилась…

— И правильно думала, — резко оборвал сынок. — Зажилась ты на этом свете, дура старая! Давно пора на кладбище. Вот и похороним тебя вместо меня! Ты же меня в закрытом гробу хоронить собиралась? Сама в него и ляжешь.

— Леша, что ты такое говоришь?

Мне было ее искренне жаль и я с трудом сдержалась, чтобы не выскочить из шкафа и не высказать этому негодяю все, что о нем думаю. Но сдержалась. Чтобы меня тоже не положили в гроб на пару со свекровью. Или вместо нее.

— Леша, почему ты меня так ненавидишь? — тем временем спрашивала мать, продолжая рыдать. — Я же жизнь на тебя положила. Я все для тебя делала. Вся моя жизнь — для тебя. Ты помнишь, сколько раз я тебя выручала? Я же решала все твои проблемы. Я договаривалась со всеми. Да если бы не я, ты бы уже сгинул в тюрьме! Лешенька, сынок, скажи, что ты хочешь?

— Чтобы ты наконец дала мне жить моей жизнью! Чтобы ты в нее не лезла! Ты мне никогда не давала и шагу ступить без присмотра! Ты всегда указывала мне, что делать! Я в состоянии сам решить свои проблемы! А ты никогда меня и в грош не ставила! Ты всегда считала, что я ни на что не способен! А я способен! И теперь буду жить без тебя!

Судя по звукам, я поняла, что Надежда Георгиевна опустилась на пол. Затем она завыла — по-бабьи. Кто бы мог подумать?

А Лешка вбивал гвоздь за гвоздем в сердце матери. Это он скачивал деньги из «Алойла», и теперь у него на заграничных счетах накопилась уже кругленькая сумма, которой хватит на много лет. Но он не намерен на этом останавливаться. «Алойл» также будет его.

— Так он и так твой! — всхлипнула мать. — Твой он, Леша!

— Нет! Ты никогда не подпускала меня к руководству компанией, сама вела все дела. Ты не собиралась делать меня равным партнером, а только приказывала мне: здесь поставишь свою подпись, скажешь это и то тому-то, поедешь на презентацию, в баню и еще куда-то. Ты никогда не воспринимала меня, как равного. Мы никогда не были даже равными партнерами, да вообще не были партнерами! Ты считала меня ничтожеством. А я доказал, что могу отобрать у тебя «Алойл».

Далее Лешка сообщил, что в свое время нанял высококлассного хакера, который и помог ему собрать нужную информацию. Наняв еще одного специалиста, Лешка делал записи разговоров матери, так что знал, чем она занимается.

— Так это ты расстроил сделку с арабами? — воскликнула Надежда. Затем она назвала какие-то имена, которые я никогда не слышала.

Почему с арабами? У них же своей нефти навалом…

— Да, мама. Да! Но денежки за насосы — «Ах вот оно что!» — не ушли в никуда! Они упали ко мне на счет. Ты их не получила, а я получил. Вот так-то! И твоих последних гостей тоже я пристрелил! Как, достают тебя менты? Или тут, наверное, уже фээсбешники стараются? Это все я, мама, я!

— А Равиля Хабибуллина? — шепотом спросила свекровь.

— Ну, конечно! Какова была операция, а? Красотища!

— Боже, кого я родила? Кого вырастила?!

А Лешка продолжал рассказывать о своих подвигах. Их было много, и чаще всего я вообще не понимала, о чем идет речь. Но Надежда Георгиевна понимала все… Она то всхлипывала, то вскрикивала, то переходила на рыдание, то опять на вой. Несчастная баба!

Но затем в ней словно что-то щелкнуло — не зря же она столько лет управляла нефтяным концерном? Да и в советские времена получила неплохую закалку на партийной работе. Подобный опыт не проходит просто так.

— А как ты намерен возвращаться в стан живых? — Голос был спокойный, ровный. — Как ты это думаешь провернуть? Надеешься справиться без моей помощи? И ты уверен, что сможешь управлять «Алойлом»? Уверен, что его завтра не приберут к рукам Хабибуллины, москвичи или кто-то еще? Ты уверен, что Мурат Хабибуллин станет воспринимать тебя серьезно? У меня с ним была негласная договоренность, но я не уверена, что с тобой он вообще станет общаться.

— «Алойлом» официально будет управлять Ольга, — отрезал Багиров. Я чуть не вывалилась из шкафа. На мгновение в комнате повисло молчание, а потом Надежда Георгиевна зашипела:

— Ну теперь мне все понятно, сынок. Я ведь тоже ее оценила, но все-таки недооценила… Я-то думала, что Ольга — одна из немногих людей, которым я могу доверять… Значит, вот кто все это придумал… Поняла, что я ее могу в любой момент сдать… Я ведь не исключала, что нам потребуется козел отпущения, если под нас — тебя и меня — начнут копать. Я поэтому и думала ввести ее в «Алойл», а потом сдать вместо нас. А она-то, ишь ты!..

— Ты это о чем? — не понял Лешка.

— Да я никак не могла поверить, что ты провернул все эти дела, которыми только что хвастался. Конечно, за твоей спиной стояла Ольга. И ты предпочел ее матери? Ты помнишь, с каким трудом я убеждала тебя на ней женится? Оценил наконец? Ну хитра оказалась дрянь! А я-то… И деньги возила, и жалела ее, и на работу в издательство устроила… А она и романы свои успевает строчить, и «Алойлом» крутить! Ну и голова! Но так часто бывает, дурнушки обычно отличаются недюжинным умом. А я ее еще и по салонам водила, со своими мастерами знакомила… Привели ей физиономию в божеский вид. Теперь-то с такими деньгами небось сделает себе пластическую операцию. Или вы на пару собираетесь?

— Мама… — пролепетал Багиров, еще не совсем пришедший в себя. Но когда придет… Ярость его будет страшна и при нашей следующей встрече достанется и мне… За то, что мать оценила меня, а не его, гения зла…

— Собираешься делать пластическую операцию? — резким тоном спросила свекровь. К ней возвращался ее обычный командирский настрой. Первый шок прошел.

— Да, но…

— А Ольга, значит, будет вести все дела?

— Ничего она не будет! Она такая же дура, как ты! Еще большая дура! Это я, я все придумал! А Ольга будет делать все, что ей сказано, потому что я ее держу вот где!

Наверное, он сжал кулак.

Надежда Георгиевна расхохоталась.

— Ты ее держишь? Это она тебя обвела вокруг пальца. Всех нас обвела. Молодец, конечно. Вынуждена признать. Но я этого, естественно, так не оставлю. Ишь, нашлась умная.

— Я держу ее детьми! — продолжал орать Лешка. — И она это прекрасно знает.

— Кстати, детей ты тогда выкрал? Я все никак не могла понять, кто.

— Я! Я! Но тут вмешался Хабибуллин-старший. Вернее, у журналюги волосатого появилась мысль, где они могут находиться, а Хабибуллин решил проверить. Долго бы искать явно не стал. А тут ехать его ребятам было недалеко. На фиг ему Ольгины дети!

— Дети ее ему не нужны, это ты прав, — согласилась Надежда Георгиевна. — Но Мурат очень дорожит своей репутацией — это во-первых. Он — жесткий человек, но против детей не играет. А, во-вторых, Мурату очень не нравилось, как развиваются события вокруг его и моей компаний, — свекровь подчеркнула слово «моей».

— Он решил разобраться и правильно понял, что без Ольги под ногами будет легче разобраться. И отослал ее прочь. Вместе с детьми. Тебе этого не понять.

— Конечно! Зачем отсылать? Надо просто показать кузькину мать! Чтоб знала свое место и не рыпалась. Я, например, в тюрьму могу ее засадить. Есть у меня на нее кое-что. Она-то, дура, не понимала, что делает. Но я ей покажу, где она у меня! Чтобы не дергалась. Сажать я ее, конечно, не буду, но она должна знать, что я могу это сделать. Она будет руководить номинально! А потом я сделаю пластическую операцию. Да, здесь ты права! И вернусь с новыми документами. И женюсь на Ольге под новым именем. И буду уже сам руководить компанией. Она — не ты. Она очень хорошо понимает, с какой стороны ее кусок хлеба намазан маслом.

— Это-то да, — согласилась его мамаша и напомнила сыну, как много раз предупреждала его об умных и хитрых женщинах. Они управляют мужчинами и те даже не догадываются, что их ведут, и все решения, которые, как им кажется, они принимают сами, на самом деле за них давно уже были приняты. — Но Ольгу недооценила… Признаю… Раз уж меня перехитрила… Раз я не догадалась раньше… Не заметила, что у меня под носом…

— Ты — дура! — в истерике завопил Лешка. — Ольга ничего не делала, не могла сделать!

«Черная королева» (или акула?) опять расхохоталась. По всей вероятности, ее смех стал для Лешки последней каплей. В комнате прозвучал грохот выстрела.

— Лешенька… — пролепетала Надежда Георгиевна.

Затем опять послышался грохот. Только звук был другой. Наверное, она упала.

Боже, что теперь будет?!

Глава 31

Лешка еще несколько раз выматерился, потом я услышала звук шагов. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Тем не менее я пока не решалась шевельнуться. Минут через пять до меня донесся шорох в другом конце шкафа.

— Ольга! — позвал меня журналист уже из комнаты.

Поскольку мне было ближе к отодвинутой Багировым дверце, я покинула убежище через нее.

Надежда Георгиевна лежала на полу, розовый, расписанный какими-то диковинными птицами халат на груди был окрашен кровью.

— Оля, что с вами? — спросил Саша-Матвей.

— В смысле? — не поняла я.

— Вы словно из бани.

Я из шубы, — хотела поправить его, но сдержалась.

— Надо сматываться, — продолжал он. — Подождите тут, я в окно выгляну. Багиров, наверное, уже уехал.

— Вы думаете, он тут не останется? — спросила я. — Я имею в виду, в доме?

— Вряд ли.

Саша-Матвей с сумкой через плечо вышел из гардеробной. Я стояла, не двигаясь с места, не отводя взгляда от свекрови. Внезапно мне показалось, что у нее дрогнули ресницы. Не теряя ни секунды, я бросилась к ней и склонилась к окровавленной груди. В это мгновение она застонала. Я вскочила на ноги и понеслась в спальню, через которую мы влезали в квартиру. Журналист, прикрываясь шторой, осматривал двор.

— Саша! Она жива! Нужно вызвать «скорую»! Я…

Он повернулся ко мне и секунду смотрел неотрывно, потом спокойно спросил:

— Вы в своем уме, Ольга? Нужно немедленно уходить.

— Но Надежда…

— В любом случае после таких ранений не живут, — продолжал мой приятель абсолютно спокойно. — А если мы тут останемся, нас обвинят в убийстве. Как вы докажете, что это не вы в нее стреляли? Как вы объясните свое появление в квартире?

— Я…

— Уходим! Немедленно! — И Саша-Матвей потянулся к висевшей за окном веревке. Уже держа ее, оглянулся на меня: — Вы пойдете первой? Или мне?

Мне потребовалась секунда на принятие решения.

— Идите один. Я остаюсь.

— Вы — сумасшедшая!

— Возможно. — Помолчав немного, я добавила: — Не волнуйтесь, я вас не выдам. Скажу, что просто пришла проведать Надежду Георгиевну. У нас же общее горе. То есть, мы обе так думали… Короче говоря, я найду, что сказать. Идите, Саша. Я вам позвоню.

Журналист кивнул и, ухватившись за веревку, вылез из окна.

Через мгновение его ноги скрылись из поля зрения. Я рванула назад в гардеробную, бросила взгляд на лежащую без движения Надежду Георгиевну и понеслась искать телефон.

Аппарат нашелся в огромной кухне. Вначале я позвонила «ноль-три», потом домой Сергею Сергеевичу, подумав, что мне легче будет все объяснить ему, чем незнакомой следственной бригаде. К счастью, я запомнила его домашний телефон наизусть.

— Оля, ты опять с трупом? — застонал майор, поднятый мною с постели.

— Нет, она пока жива, — ответила я и сорвалась: рыдая в трубку, слезно умоляла его приехать лично.

— Успокойся, — сказал он. — Сейчас я позвоню кому надо. Откроешь нам дверь.

Медленным шагом возвращаясь к Надежде Георгиевне, я вдруг вспомнила про аптечку в ванной, бросилась туда, достала все препараты с указаниями и понесла в гардеробную. Признаться, сама ничего вкалывать ей не решилась. Надо бы посоветоваться с врачом — мало ли что тут написано.

Но первыми, как и во всех случаях нахождения мною трупов, приехали менты. Они у нас, как показала практика, работают гораздо оперативнее.

Услышав вой сирены, врывающийся во двор, я вначале бросилась к окну, выходящему во двор. Никакая веревка перед ним уже не висела.

Известный журналист, наверное, уже давно сидит у себя в редакции и готовится к съемке очередного репортажа. А раз он еще и в квартире приборчиков наставил… Интересно, что напечатают в следующих «Городских скандалах и сплетнях»?

Из милицейских машин уже высыпали люди. Затем начался крик: охранникам прибытие следственной бригады пришлось не по душе… Но их поставили на место. Рядком у стеночки, ноги на ширине плеч. Самая подходящая поза для этих молодцев. Правда, почти сразу же развернули обратно и стали допрашивать.

Я не могла ждать: ведь этот допрос может затянуться до утра. Раскрыла окно, высунулась и закричала, чтобы все немедленно поднимались сюда. Затем распахнула дверь Лешкиной квартиры и встала на пороге, ожидая гостей. Менты ворвались вместе с охранниками. Последние уставились на меня в полнейшем изумлении.

— А вы тут откуда? — спросил один верзила.

— От верблюда, — ответил вместо меня сотрудник органов со знакомым мне лицом. В следующую секунду я вспомнила, где его видела: это был новый коллега Сергея Сергеевича и поинтересовалась у него, где майор.

— Он на своей машине едет, — сообщили мне. — Или в чувство приходит. Вы же его с постели подняли, Ольга Викторовна. Ну показывайте, где труп.

— Она еще была жива…

Но Надежду Георгиевну уже нашли без меня.

— А это что такое? — спросил первый сотрудник следственной бригады, ворвавшийся в помещение. Он показывал рукой на оставленные мною на полу препараты из аптечки Багирова.

Я пояснила и сказала, что не решилась их использовать.

— Дай я взгляну, — сказал новый коллега Сергея Сергеевича, быстро прочитал надписи и пояснения, присвистнул, потом снял колпачок со шприца и вколол содержимое Надежде Георгиевне в бедро.

— Вы знаете, что делаете? — спросила я.

— Я в медицинском два курса проучился. Выгнали за хроническую неуспеваемость.

В эту минуту, наконец, прибыли медики, возмущавшиеся высотой арки, под которой машина «скорой помощи» не могла проехать при всем желании. Несостоявшийся медик стал разговаривать с ними о чем-то на совершенно непонятном мне языке, то есть медицинском жаргоне.

— Вообще-то пока жива, — было первой понятной мне фразой. — Попробуем довезти.

— Я поеду с вами, — пискнула я.

— Нет, Ольга Викторовна, ей вы сейчас ничем не поможете, а нам очень даже, — милиционер покачал головой.

Свекровь положили на носилки и увезли, сказав, в какую больницу отправят, тут как раз прибыл майор, вначале зевавший, но услышав мой рассказ, быстро проснувшийся. Предполагаю, ему долго не придется ложиться. А когда он ляжет, вероятно, не сразу сможет заснуть.

Я рассказала про Багирова: про разговор по телефону, про встречу на шоссе, про папку, про Виталия Суворова и его связь с Багировым и про Лешкино последнее появление в этой квартире.

Конечно, последовал вопрос о том, как я тут оказалась. Охрана твердила, что я мимо них не проходила, а другого пути нет.

— Врут? — уточнил у меня майор. Мы расположились на багировской кухне, предварительно заглянув в холодильник, потому что у сотрудников милиции разыгрался волчий аппетит. Как объяснил коллега Сергея Сергеевича, у него при виде трупа он всегда появляется. Ну и полутрупа тоже.

— Я влезла через окно, — потупилась я.

— На четвертый этаж? — переспросил Сергей Сергеевич.

— Вы что, по водосточной трубе поднимались? — встрял с вопросом его коллега.

— Нет, спустилась сверху по веревке. С крыши.

По-моему, милиционеры решили, что у меня самой «крыша» немного съехала, потому что оба посмотрели как-то странно. Первым очнулся более молодой и спросил, не могла бы я повторить процесс, если представители вызванных мною органов меня об этом очень попросят.

— Что угодно, только не это, — ответила я. — Больше не полезу.

Тогда меня попросили показать, где я лезла. Я провела их в спальню и ткнула пальцем в приоткрытое окно. Они оба высунулись из него и посмотрели наверх. После небольшого совещания майор посмотрел на меня сурово и сказал:

— А теперь, Оля, давай-ка с самого начала. Тебя сюда тоже Багиров послал?

— Нет, я по собственной инициативе.

— Зачем тебя сюда понесло? В особенности, если ты знала, что Багиров…

— Я хотела вывести его на чистую воду! — перебила я милиционера. — И сейчас хочу! И хочу чтобы вы мне помогли!

Опять не в состоянии сдержать эмоции, я разревелась.

— Оля, успокойся, — дотронулся до моей руки Сергей Сергеевич. — Но ты ведь не одна сюда лезла, правда?

Вот они, ментовские привычки!

— Я не могу предать хорошего человека!

— Это Камиль Хабибуллин что ли?

Я помотала головой.

— А кто? Кто-то из подчиненных Мурата Аюповича?

Я опять помотала головой. Потом поняла, что от меня не отстанут. Нужно как можно ближе придерживаться правды. И не говорить всю.

— Один знакомый журналист. Он согласился мне помочь… за информацию. Ну я же не могла позвонить вам и попросить помощи в таком деле?

Я подняла зареванные глаза на Сергея Сергеевича. Он кашлянул.

— И нашли что-нибудь? — встрял коллега майора.

Я сказала, где искать пакет. Младший опер тут же удалился и вскоре вернулся, продемонстрировав нам находку.

— Оля, ты понимаешь, что Багиров мог бы тебя убить, если бы обнаружил здесь? — спросил майор.

Я кивнула и опять заревела.

— Ладно, пойдем, — сказал Сергей Сергеевич, помогая мне встать. — Отвезу тебя домой.

Я сказала, что мой «запорожец» стоит на соседней улице.

— Не надо бы ей домой, — заметил молодой милиционер. — С этим Багировым ничего не знаешь.

— Поехали ко мне, — кивнул майор. — У меня сейчас дочка с внуком на даче, вот ты и ляжешь в их комнате.

Когда мы вышли во двор, от арки отделилась длинноволосая фигура. Я замерла на месте. Зачем Саша-Матвей показывается ментам?

— Добрый вечер, — поздоровался он с Сергеем Сергеевичем.

Тот удивленно уставился на явление.

— Я — тот самый журналист, который помогал Ольге. Спасибо вам, Оля, что не выдали меня.

— Зачем вы вышли? — воскликнула я.

— Я не мог допустить, чтобы вас взяли под стражу. Или хотя бы посадили под домашний арест.

— Меня никто не берет под стражу!

— Но тем не менее, моя совесть не позволяет, чтобы женщина все брала на себя. Ольга ни в чем не виновата, — повернулся журналист к обалдевшему Сергею Сергеевичу. — Вот кассета. Я записал все, ч