КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403292 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171609
Пользователей - 91598
Загрузка...

Впечатления

kiyanyn про Тюдор: Спросите у северокорейца. Бывшие граждане о жизни внутри самой закрытой страны мира (Культурология)

Безотносительно к содержанию книги - где вы видели правдивые рассказы беглеца из страны? Ему надо устроиться на новом месте, и он расскажет все, что от него хотят услышать - если это поможет ему как-то устроиться.

Вспомнить, что рассказывали наши бывшие во времена СССР о жизни "за железным занавесом" - так КНДР будет казаться раем земным :)

Конкретную оценку не даю - еще не прочел.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
djvovan про Булавин: Лекарь (Фэнтези)

ужас

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nga_rang про Семух: S-T-I-K-S. Человек с собакой (Научная Фантастика)

Качественная книга о больном ублюдке. Читается с интересом и отвращением.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Stribog73 про Лысков: Сталинские репрессии. «Черные мифы» и факты (История)

Опять книга заблокирована, но в некоторых других библиотеках она пока доступна.

По поводу репрессий могу рассказать на примере своих родственников.
Мой прадед, донской казак, был во время коллективизации раскулачен. Но не за лошадь и корову, а за то что вел активную пропаганду против колхозов. Его не расстреляли и не посадили, а выслали со всей семьей с Украины в Поволжье. В дороге он провалился в полынью, простудился и умер. Моя прабабушка осталась одна с 6 детьми. Как здорово ей жилось, мне трудно даже представить.
Старшая из ее дочерей была осуждена на 2 года лагерей за колоски. Пока она отбывала срок от голода умерла ее дочь.
Мой дед по материнской линии, белорус, тот самый дед, который после Халхин-Гола, где он получил тяжелейшее ранение в живот, и до начала ВОВ служил стрелком НКВД, тоже чуть-было не оказался в лагерях. Его исключили из партии и завели на него дело. Но суд его оправдал. Ему предложили опять вступить в партию, те самые люди, которые его исключали, на что он ответил: "Пока вы в этой партии - меня в ней не будет!" И, как не странно, это ему сошло с рук.
Другой мой дед, по отцу, тоже из крестьян (у меня все предки из крестьян), тоже был перед войной осужден, за то, что ляпнул что-то лишнее. Во время войны работал на покрытии снарядов, на цианидных ваннах.
Моя бабушка, по матери, в начале войны работала на железной дороге. Когда к городу, где она работала, подошли фашисты, она и ее сослуживицы получили приказ в первую очередь обеспечить вывоз секретной документации. В результате документацию они-то отправили, а сами оказались в оккупации. После того, как их город освободили, ими занялось НКВД. Но ни ее и никого из ее подруг не посадили. Но несмотря на это моя бабушка никому кроме родственников до конца жизни (а прожила она 82 года) не говорила, что была в оккупации - боялась.

Но самое удивительное в том, что никто из этих моих родственников никогда не обвинял в своих бедах Сталина, а наоборот - говорили о нем только с уважением, даже в годы Перестройки, когда дерьмо на Сталина лилось из каждого утюга!
Моя покойная мама как-то сказала о своем послевоенном детстве: "Мы жили бедно, но какие были замечательные люди! И мы видели, что партия во главе со Сталиным не жирует, не ворует и не чешет задницы, а работает на то, чтобы с каждым днем жизнь человека становилась лучше. И мы видели результат". А вот Хруща моя мама ненавидела не меньше, чем Горбача.
Вот такие вот дела.

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Stribog73 про Баррер: ОСТОРОЖНО, СПОРТ! О ВРЕДЕ БЕГА, ФИТНЕСА И ДРУГИХ ФИЗИЧЕСКИХ НАГРУЗОК (Здоровье)

Книга заблокирована, но она есть в других библиотеках.

Сын сослуживца моей мамы профессионально занимался бегом. Что это ему дало? Смерть в 30 лет от остановки сердца прямо на беговой дорожке. Что это дало окружающим? Родители остались без сына, жена - без мужа, а дети - без отца!
Моя сослуживеца в детстве занималась велоспортом. Что это ей дало? Варикоз, да такой, что в 35 лет ей пришлось сделать две операции. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Один мой друг занимался тяжелой атлетикой. Что это ему дало? Гипертонию и повышенный риск умереть от инсульта. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Я сам в молодости несколько лет занимался каратэ. Что это мне дало? Разбитые суставы, особенно колени, которые сейчас так иногда болят, что я с трудом дохожу до сортира. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!

Дворник, который днем метет двор, а вечером выпивает бутылку водки вредит своему здоровью меньше, живет дольше, а пользы окружающим приносит гораздо больше, чем любой спортсмен (это не абстрактное высказывание, а наблюдение из жизни - этот самый дворник вполне реальный человек).

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Symbolic про Деев: Доблесть со свалки (СИ) (Боевая фантастика)

Очень даже не плохо. Вся книга написана в позитивном ключе, т.е. элементы триллера угадываются едва-едва, а вот приключения с положительным исходом здесь на первом месте. Фантастика для непринуждённого прочтения под хорошее настроение. Продолжение к этой книге не обязательно, всё закончилось хепи-эндом и на том спасибо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Дроздов: Лейб-хирург (Альтернативная история)

2 ZYRA
Ты, ЗЫРЯ, как собственно и все фашисты везде и во все времена, большие мастера все переворачивать с ног на голову.
Ты тут цитируешь мои ответы на твои письма мне в личку? Хорошо! Я где нибудь процитирую твои письма мне - что ты мне там писал, как называл и с кем сравнивал. Особенно это будет интересно почитать ребятам казахской национальности. Только после этого я тебе не советую оказаться в Казахстане, даже проездом, и даже под охраной Службы безопасности Украины. Хотя сильно не сцы - казахи, в большинстве своем, ребята не злые и не жестокие. Сильно и долго бить не будут. Но от выражений вроде "овце*б-казах ускоглазый" отучат раз и на всегда.

Кстати, в Казахстане национализм не приветствовался никогда, не приветствуется и сейчас. В советские времена за это могли запросто набить морду - всем интернациональным населением.
А на месте города, который когда-то назывался Ленинск, а сейчас называется Байконур, раньше был хутор Болдино. В городе Байконур, совхозе Акай и поселке Тюра-Там казахи с украинскими фамилиями не такая уж редкость. Например, один мой школьный приятель - Слава Куценко.

Ты вот тут, ЗЫРЯ, и пара-тройка твоих соратников-фашистов минусуете все мои комментарии. Мне это по барабану, потому что я уверен, что на КулЛибе, да и во всем Рунете, нормальных людей по меньшей мере раз в 100 больше, чем фашистов. Причем, большинство фашистов стараются не афишировать свои взгляды, в отличии от тебя. Кстати, твой друг и партайгеноссе Гекк уже договорился - и на КулЛибе и на Флибусте.

Я в своей жизни сталкивался с представителями очень многих национальностей СССР, и только 5 человек из них были националисты: двое русских, один - украинский еврей, один - казах и один представитель одного из малых народов Кавказа, какого именно - не помню. Но все они, кроме одного, свой национализм не афишировали, а совсем наоборот. Пока трезвые - прямо паиньки.

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
загрузка...

Великий перелом (fb2)

- Великий перелом (пер. Я. Забелина) (а.с. Мировая война-4) (и.с. Военная фантастика) 1.32 Мб, 700с. (скачать fb2) - Гарри Тeртлдав

Настройки текста:



Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru

Все книги автора

Эта же книга в других форматах


Приятного чтения!




Гарри ТeртлдавВеликий перелом(Мировая война — 4)

Глава 1

Легко скользнув в невесомости, адмирал Атвар завис над голографическим проектором. Он тронул рычажок на корпусе прибора. Изображение, которое появилось над проектором, было послано с Тосев-3 на Родину зондами Расы восемь местных столетий назад.

Воин — Большой Урод — сидел верхом на животном. Он был облачен в кожаные сапоги, ржавую кольчугу и помятый железный шлем; тонкая одежда, сотканная из растительных волокон и окрашенная в синий цвет соками растений, защищала броню от жара звезды, которую Раса называла Тосев. Для Атвара — как и для любого самца Расы — Тосев-3, третья планета звезды, был холодным местом, но местные жители так, видимо, не считали.

Длинное копье с железным наконечником торчало вверх из утолщения на устройстве, которое воин использовал, чтобы удерживаться на спине животного. Еще у воина был щит с нарисованным на нем крестом, на поясе висели длинный прямой меч и пара ножей.

У тосевита можно было рассмотреть как следует только лицо и одну руку. Но и этого было достаточно, чтобы понять, что он такой же волосатый или, может, даже шерстистый, как животное, на котором он сидит. Густой жесткий желтый мех покрывал подбородок Большого Урода и место на лице вокруг рта; полоски меха виднелись и над обоими его плоскими неподвижными глазами. Тыльную сторону руки покрывал редкий слой волос.

Атвар прикоснулся к своей ровной чешуйчатой коже. Каждый раз, глядя на всю эту шерсть, он удивлялся, почему Большие Уроды не чешутся ежеминутно. Оставив один глаз нацеленным на тосевитского воина, он повернул второй в сторону Кирела, командира корабля «127-й Император Хетто».

— Вот это и есть враг, к противостоянию с которым мы готовились, — горько сказал он.

— Истинно так, благородный адмирал, — сказал Кирел. Раскраска его тела была почти такой же многоцветной и сложной, как и у Атвара, и, поскольку он командовал флагманским кораблем флота вторжения, выше его по рангу был только главнокомандующий флотом.

Атвар стукнул по рычажку проектора левым указательным когтем. Большой Урод исчез. Вместо него возникло прекрасное трехмерное изображение ядерного взрыва, который разрушил тосевитский город Рим: Атвар узнал окружающую местность. Но это могла быть и другая бомба — та, что испарила Чикаго, или Бреслау, или Майами, или авангард атакующих войск Расы к югу от Москвы.

— И вместо того противника, о котором мы думали, на деле имеем вот это, — сказал Атвар.

— Истинно так, — повторил Кирел и в качестве печального комментария сочувственно кашлянул.

Атвар издал долгий свистящий выдох. Стабильность и предсказуемость — вот два столпа, на которых сотню тысяч лет покоилась Империя Расы; стабильность и предсказуемость позволили Империи подчинить себе три солнечные системы. На Тосев-3, казалось, не было ничего предсказуемого, ничего устойчивого. Неудивительно, что Раса столкнулась здесь с такими неприятностями. Большие Уроды вообще не подчинялись правилам, изученным мудрецами Расы.

Еще раз вздохнув, адмирал Атвар снова нажал на рычажок.

Грозное облако ядерного взрыва исчезло. Но изображение, которое заменило его, пугало гораздо сильнее. Это была сделанная со спутника фотография базы, которую Раса устроила в регионе СССР, известном местным жителям как Сибирь — а суровый климат Сибири даже Большие Уроды считали ужасным.

— Мятежники по-прежнему упорствуют в своем неподчинении должным образом назначенным властям, — мрачно проговорил Атвар. — Хуже того, коменданты двух ближайших баз выступили против того, чтобы направить своих самцов на подавление восстания, опасаясь, что те перейдут на сторону мятежников.

— Это и в самом деле тревожно, — сказал Кирел, еще раз сочувственно кашлянув. — Если мы используем самцов с дальней авиабазы, чтобы разбомбить мятежников, решит ли это проблему?

— Не знаю, — ответил Атвар. — Но, что пугает меня куда больше, я не знаю, во имя Императора… — он на мгновение опустил взгляд при упоминании о суверене, — как мятеж мог произойти вообще. Подчинение порядку и объединение в общую систему Расы как в единое целое впечатывается в наших самцов с того момента, как они вылупляются из яйца. Как они могли перешагнуть через это?

Теперь вздохнул Кирел:

— Борьба в этом мире разлагает моральные устои характера самцов так же сильно, как здешняя океанская вода разъедает оборудование. Мы ввязались не в ту войну, которую планировали перед отлетом из дома, и одного этого достаточно, чтобы дезориентировать немалое количество самцов.

— Вы совершенно правы, командир корабля, — отметил Атвар. — Вожак мятежников — низкорожденный водитель танка, только представьте себе это! — потерял, оказывается, по крайней мере три комплекта самцов-сослуживцев: два убиты, включая тот экипаж, с которым он участвовал на этой самой базе в операциях против тосевитов, и третий — арестованный и наказанный за употребление имбиря.

— По диким заявлениям этого Уссмака можно понять, что он сам тоже употребляет имбирь, — сказал Кирел.

— Угрожает обратиться к Советам за помощью, если мы нападем на него, это вы имеете в виду? — спросил Атвар. — Мы обязаны отговорить его. Если он думает, что они помогут ему просто по доброй воле, значит, тосевитская трава поистине отравила его разум. Если бы не наше оборудование, которое он готов передать СССР, я сказал бы, что мы должны приветствовать его переход в Большие Уроды.

— Принимая во внимание ситуацию такой, какова она есть, господин адмирал, надо решить, какого курса нам придерживаться?

Вопросительный кашель Кирела прозвучал с некоторым осуждением — а может быть, это совесть Атвара воздействовала на его собственную слуховую перепонку.

— Я пока не знаю, — беспомощно проговорил адмирал.

Когда он впадал в сомнения, первым инстинктом, типичным для самца, было — ничего не делать. Дать ситуации развиться настолько, чтобы вы могли понять ее более полно. Эта стратегия хорошо срабатывала на Родине, а также на Работев-2 и Халесс-1, двух других населенных мирах, находящихся под контролем Расы.

Но в противостоянии с тосевитами ожидание зачастую приводило к худшим результатам, чем действия в отсутствие полной информации. Большие Уроды действовали стремительно. Они не задумывались о долгосрочных последствиях. К примеру, атомное оружие — вначале оно помогло им. А если они опустошат Тосев-3, что тогда?

Атвар не мог пустить на самотек это «что тогда». Колонизационный флот уже находился в пути, покинув Родину. Адмирал не мог встретить его в мире, который он сделал необитаемым в процессе победы над Большими Уродами. С другой стороны, он не мог и бездействовать, и потому оказался в неприятном положении, вынужденный реагировать на действия тосевитов, вместо того чтобы перехватить у них инициативу.

Но у мятежников не было ядерного оружия, и они не были Большими Уродами. Он мог бы оставить их в ожидании… если бы они не угрожали отдать свою базу СССР. Когда имеешь дело с тосевитами, нельзя просто сидеть и наблюдать. Большие Уроды никогда не довольствуются тем, чтобы дело кипело на медленном огне. Они швыряют его в микроволновку и доводят до кипения как можно скорее.

Поскольку Атвар больше ничего не сказал, Кирел попытался подтолкнуть его:

— Благородный адмирал, разве вы можете вести настоящие переговоры с этими мятежными и бунтующими самцами? Их требования невозможны: им мало амнистии и перевода в более теплый климат — что само по себе уже достаточно плохо, — но они еще и требуют прекратить войну против тосевитов, чтобы самцы больше не гибли «напрасно», если говорить их словами.

— Нет, мы не можем позволить мятежникам диктовать нам условия, — согласился Атвар. — Это было бы недопустимо. — Его рот раскрылся, произведя горький смешок. — И более того, по всем мыслимым меркам ситуация на обширных просторах Тосев-3 нетерпима, и похоже, что наши силы не обладают возможностью существенным образом улучшить ее. Что из этого следует, командир корабля?

Одним из возможных ответов было — новый главнокомандующий флотом. Собрание командиров флота вторжения однажды уже пыталось сместить Атвара — после того, как СССР взорвал первую тосевитскую бомбу из расщепляющегося материала. Тогда заговор провалился. Если они попробуют сделать это снова, то Кирел логически становится первым преемником Атвара. Адмирал ожидал ответа своего подчиненного, и для него было важно не столько, что он скажет, а как скажет.

Помедлив, Кирел ответил:

— Если бы среди представителей Расы были сторонники тосевитов, противостоящие всеобщей воле, — конечно, Раса не могла породить таких порочных сторонников, это говорится только в виде гипотезы, — то их сила в отличие от сил мятежников могла бы привести к необходимости вести переговоры.

Атвар обдумал это. Кирел, в общем, был консервативным самцом и выразил свое предложение консервативным образом, приравняв Больших Уродов к аналогичным группировкам внутри Расы, и от такого уравнения чешуя Атвара начала зудеть. Но предположение, как бы оно ни было сформулировано, было более радикальным, чем то, которое Страха — командир, возглавлявший оппозицию против Атвара, — когда-либо выражал вслух перед тем, как дезертировать и перебежать к Большим Уродам.

— Командир корабля, — резко потребовал ответа Атвар, — вы высказываете то же предложение, что и мятежники: чтобы мы обсуждали с тосевитами способы закончить нашу кампанию незадолго до полной победы?

— Благородный адмирал, разве вы сами не сказали, что наши самцы, похоже, не способны добиться полного завоевания Тосев-3? — ответил Кирел, по-прежнему четко соблюдая субординацию, но не отказываясь от своих идей. — Если так, то не следует ли нам разрушить планету, чтобы быть уверенными, что тосевиты никогда не смогут угрожать нам, или же…

Он остановился: в отличие от Страхи он обладал чувством такта и понимал, как далеко можно зайти, не пересекая границу терпения Атвара.

— Нет, — ответил главнокомандующий, — я отказываюсь допустить, что приказы Императора не будут исполнены в точности. Мы будем защищаться в северной части планеты, пока не улучшится их жуткая зимняя погода, а затем возобновим наступление против Больших Уродов. Тосев-3 будет нашим.

Кирел распростерся в позе послушания, которая была принята в Расе.

— Будет исполнено, благородный адмирал.

И снова ответ точно соответствовал субординации. Кирел не спрашивал, как это должно быть сделано. Раса доставила сюда из Дома только ограниченное количество материальных средств. Они были гораздо более высокого качества, чем все, что использовали тосевиты, но запасы были ограничены. Как ни старались пилоты Расы, танкисты, ракетчики и артиллеристы, они не смогли разрушить производственные мощности Больших Уродов. Оружие, которое теперь производили на Тосев-3, хотя и лучшего качества, чем то, которым они обладали, когда Раса впервые высадилась на планете, оставалось варварским. Но они продолжали выпускать его.

Некоторые боеприпасы можно было выпускать на заводах, захваченных у тосевитов, и у звездных кораблей Расы тоже были свои производственные мощности, и они могли бы сыграть решающую роль… в войне меньших масштабов. Если учесть то, что грузовые корабли доставили с Родины, то по-прежнему оставалась надежда адекватности вооружения для предстоящей кампании, да и Большие Уроды тоже находились в тяжелом положении, вне всякого сомнения. Так что победа, возможно, еще достижима.

Или, конечно… но Атвар не позаботился задуматься об этом.

* * *

Даже с флагом перемирия Мордехай Анелевич чувствовал себя нервно, приближаясь к немецким укреплениям. После того, как он умирал от голода в варшавском гетто, после того, как он возглавил в Варшаве еврейских бойцов Сопротивления, поднявшихся против нацистов и оказавших помощь ящерам в изгнании их из города, у него больше не было иллюзий. Он твердо знал, что гитлеровские войска хотели сделать с его народом — стереть с лица земли.

А ящеры хотели поработить всех, как евреев, так и гоев. Евреи не понимали этого, когда поднялись против нацистов, но даже если и так, они не стали бы особенно беспокоиться. По сравнению с уничтожением порабощение выглядело не так уж плохо.

Немцы no-прежнему воевали с ящерами и бились упорно. Ни одна из сторон не отрицала ни их военной доблести, ни технического искусства. Анелевич издали наблюдал, как взорвалась ядерная бомба восточнее Бреслау. Если бы он видел это с меньшего расстояния, он не шел бы сейчас торговаться с нацистами.

— Хальт!

Голос донесся словно из воздуха. Мордехай остановился. Через мгновение из-за дерева, как по волшебству, появился немец в белом маскировочном халате и окрашенной в белый цвет каске. Взглянув на немца, Анелевич, обряженный в красноармейские валенки, польские военные брюки, мундир вермахта, красноармейскую меховую шапку и гражданский овчинный полушубок, почувствовал себя сбежавшим с распродажи случайных вещей. Его досаду усиливало еще и то, что он нуждался в бритье. Губы немца скривились.

— Это вы тот еврей, которого мы ожидаем?

— Нет, я святой Николай, просто опоздал к Рождеству, — ответил Анелевич.

До войны он был студентом технического факультета и бегло говорил по-немецки, но сейчас, чтобы позлить часового, ответил на идиш. Тот только хмыкнул. Может быть, шутка не показалась ему забавной, а может быть, он просто не понял ее. Он взмахнул винтовкой.

— Пойдете со мной. Я доставлю вас к полковнику.

Это было то самое, ради чего Анелевич оказался здесь, но ему не понравилось, как обошелся с ним часовой. Немец говорил так, будто у Вселенной не было иного выхода. Может быть, это и в самом деле так.

Мордехай последовал за немцем через холодный и молчаливый лес.

— Ваш полковник, должно быть, хороший офицер, — сказал он тихо, потому что обступивший лес угнетал его. — Этот полк проделал большой путь на восток после того, как вблизи Бреслау взорвалась бомба.

Это было одной из причин, по которой ему требовалось поговорить с местным командиром, хотя он и не собирался объяснять подробности рядовому, который, вероятно, принимал его за простую пешку.

Флегматичный, как старая корова, часовой ответил: «Да-а» — и снова замолк.

Они пошли по поляне мимо окрашенного в белый цвет танка «пантера». Двое танкистов возились с двигателем. Глядя на них, слушая ругательства, вызванные прикосновением кожи в промежутке между перчаткой и рукавом к холодному металлу, вы могли бы подумать, что война не имеет отличий от других видов механического промысла. Конечно, у немцев и убийство было поставлено на промышленную основу.

Они миновали еще несколько танков. Большинство из них ремонтировалось. Это были более крупные и сильные машины по сравнению с теми, что использовались нацистами при завоевании Польши четыре с половиной года назад. С тех пор нацисты многому научились, но и теперь их танки даже близко не достигли такого уровня, чтобы их можно было сравнить с танками ящеров.

Двое мужчин готовили какое-то варево в небольшом котелке на алюминиевой походной печке, поставленной на пару камней. Кушанье явно было мясным — кролик, может быть и белка, а то и собака. Что бы там ни было, но пахло вкусно.

— Еврейский партизан доставлен, герр оберст, — совершенно безразличным голосом доложил часовой. Так лучше — в голосе могло прозвучать и презрение, пусть и незначительное.

Оба сидевших на корточках у печки подняли головы. Старший поднялся на ноги. Очевидно, он и был полковником, хотя на его фуражке и мундире не было знаков различия. Ему было лет сорок, лицо узкое, умное, несмотря на то, что кожа загрубела от постоянной жизни на солнце и под дождем, а теперь еще и под снегом.

— Это вы? — Анелевич раскрыл рот от удивления. — Ягер!

Он видел этого немца больше года назад и всего в течение одного вечера, но не мог забыть его.

— Да, это я, Генрих Ягер. Вы знаете меня? — Серые глаза офицера-танкиста сузились, углубив сетку морщинок у их внешних краев. Затем они расширились. — Этот голос… Вы называли себя Мордехаем, так ведь? Тогда вы были чисто побриты.

Он потер свой подбородок, в жесткой рыжеватой щетине которого проглядывалась седина.

— Вы знаете друг друга?

Это проговорил круглолицый человек помладше, дожидавшийся, когда будет готов ужин. Голос его прозвучал разочарованно.

— Вы можете сказать так, Гюнтер, — усмехнувшись, ответил Ягер, в последнее мое путешествие по Польше этот человек решил подарить мне разрешение жить дальше. — Его внимательные глаза бросили короткий взгляд на Мордехая. — Я думаю, сейчас он очень жалеет об этом.

Вкратце дело сводилось к следующему. Ягер перевозил взрывчатый металл, украденный у ящеров. Мордехай отпустил его в Германию с половиной этой добычи, отправив вторую половину в США. Теперь обе страны создавали ядерное оружие. Мордехай радовался тому, что оно есть у Штатов. Радость по поводу того, что и Третий Рейх получил его, была куда более сдержанной.

Гюнтер уставился на него.

— Как? Он отпустил вас? Этот неистовый партизан?

Он говорил так, словно Анелевича здесь не было.

— Он так поступил. — Ягер снова окинул взглядом Мордехая. — Я ожидал, что у вас будет роль повыше этой. Вы могли бы управлять областью, а то и целой страной.

Мордехай менее всего мог предположить, что в первую очередь нацист подумает именно об этом. Он сокрушенно пожал плечами.

— Одно время я был на таком посту. Но потом не все обернулось так, как, по моим надеждам, должно было бы. Случается и такое.

— Ящеры выявили, что вы за их спиной ведете кое-какие игры, не так ли? — спросил Ягер.

В прошлом, когда они встречались в Хрубешове, Анелевич понял, что тот вовсе не был дураком. И сейчас ничего не сказал такого, что заставило бы еврея изменить это мнение. И прежде, чем молчание стало бы неловким, немец махнул рукой.

— Впрочем, бросьте беспокоиться. Это не мое дело, и чем меньше я думаю о том, что не является моими делами, тем лучше для всех. А чего вы хотите от нас здесь и сейчас?

— Вы наступаете на Лодзь, — сказал Мордехай.

Лично ему казалось, что этот ответ сам по себе исчерпывающий. Но он ошибся. Ягер нахмурился и произнес:

— Вы правы, черт возьми. У нас не так часто бывает возможность наступления на ящеров. Чаще они наступают на нас.

Анелевич тихо вздохнул. Вполне возможно, что немец не понимает, о чем он говорит. Он начал издалека.

— Вы ведь неплохо сотрудничали с партизанами здесь, в западной Польше, не так ли, полковник?

Ягер был в чине майора, когда Мордехай встречался с ним в прошлый раз. И хотя сам Анелевич с тех пор отнюдь не взлетел по карьерной лестнице, немец по ней наверняка поднялся.

— Да, это так, — отвечал Ягер, — почему бы и нет? Партизаны ведь тоже люди!

— Среди партизан много евреев, — сказал Мордехай. Подход издалека явно не сработал, и он резанул напрямую: — В Лодзи остается еще немало евреев, в том самом гетто, которое вы, нацисты, создали для того, чтобы морить нас голодом, до смерти мучить на тяжелых работах и вообще уничтожать нас. Когда вермахт войдет в Лодзь, через двадцать минут после этого там появятся эсэсовцы. И в ту секунду, когда мы увидим первого эсэсовца, мы снова перейдем к ящерам. Мы не хотим, чтобы они победили вас, но еще меньше мы желаем, чтобы нас победили вы.

— Полковник, почему бы мне не послать этого паршивого еврея подальше хорошим пинком в зад? — спросил молодой Гюнтер.

— Капрал Грилльпарцер, когда мне понадобятся ваши предложения, будьте уверены, что я обращусь к вам, — произнес Ягер голосом гораздо более холодным, чем все снега в округе.

Когда он снова повернулся к Мордехаю, на лице его было написано смятение. Он знал кое-что о зверствах, которые творили немцы с евреями, попавшими в их лапы, знал и не одобрял. В вермахте таких было немного, и Анелевич радовался, что его партнер в переговорах — именно этот немец. Но тот по-прежнему смотрел на проблему со своей точки зрения.

— Вы хотите, чтобы мы отказались от рывка, который дал бы нам выигрыш. Это трудно оправдать.

— Я вам скажу, что вы потеряете ровно столько, сколько выиграете, — ответил Анелевич, — вы получите от нас информацию о том, что делают ящеры. Если нацисты войдут в Лодзь, то ящеры будут получать от нас информацию обо всем, что касается вас. Мы знаем вас слишком хорошо. Мы знаем, что вы делаете с нами. И вдобавок мы прекратим саботаж против ящеров. Вместо этого мы будем нападать и стрелять в вас.

— Пешки, — пробормотал сквозь зубы Гюнтер Грилльпарцер. — Дерьмо, все, что нам надо, так это повернуть против них поляков, а те уж позаботятся.

Ягер начал орать на своего капрала, но Анелевич схватил его за руку.

— Теперь это не так-то просто. Когда война только начиналась, у нас не было оружия и мы не очень-то умели с ним обращаться. Теперь не то. У нас оружия больше, чем у поляков, и мы перестали стесняться отвечать огнем, когда кто-нибудь в нас стреляет. Мы можем нанести вам ущерб.

— Доля правды в этом есть — у меня был случай убедиться, — сказал Ягер, — но, думаю, Лодзь следует взять. Мы немедленно получим преимущество, достаточное, чтобы оправдать нападение. Помимо всего прочего, это передовая база ящеров. Чем я буду оправдываться, если обойду этот город?

— Как там говорят англичане? На пенни мудрости да на фунт глупости! Это о вас, если вы начнете снова ваши игры с евреями, — отвечал Мордехай. — Вам нужно, чтобы мы работали с вами, а не против вас. Неужели вам мало досталось от средств массовой информации после того, как весь мир узнал, что вы творили в Польше?

— Меньше, чем вам кажется, — сказал Ягер ледяным тоном, и лед этот предназначался Мордехаю. — Многие, кто слышал об этом, не верят.

Анелевич закусил губу. Он знал, что Ягер говорит чистую правду.

— По вашему мнению, они не верят потому, что не доверяют сообщениям ящеров, или потому, что думают, что люди не могут быть такими злодеями?

На это Гюнтер Грилльпарцер снова выругался и приказал часовому, который привел Мордехая в лагерь, повернуть винтовку так, чтобы ствол ее смотрел в сторону еврея.

Генрих Ягер вздохнул.

— Вероятно, и то и другое, — сказал он, и Мордехай оценил его честный ответ, — хотя «отчего» и «почему» сейчас особого значения не имеют. А вот «что» — это важно. Если, допустим, мы обойдем Лодзь с севера и с юга, а ящеры врежутся в одну из наших колонн за пределами города, фюрер не очень порадуется этому.

И он закатил глаза, чтобы дать понять, насколько далеко он зашел в своем допущении.

Единственное, что Адольф Гитлер мог сделать радостного для Анелевича, — это отправиться на тот свет, и лучше, чтобы это произошло еще до 1939 года. Тем не менее еврейский лидер понял, о чем говорит Ягер.

— Если вы, полковник, обойдете Лодзь с севера и юга, я обеспечу, чтобы ящеры не смогли организовать серьезной атаки на вас.

— Вы в состоянии это обеспечить? — спросил Ягер. — Вы по-прежнему можете сделать так много?

— Я так считаю, — ответил Анелевич. В голове мелькнуло: «Я надеюсь». — Полковник, я не собираюсь говорить о том, чем вы обязаны мне… — (Конечно, он не собирался говорить об этом, он просто уже об этом говорил), — но хочу сказать, между прочим: то, что я добыл тогда, смогу добыть и теперь. А вы?

— Не знаю, — ответил немец.

Он взглянул на кастрюлю с варевом, достал ложку и миску, отмерил порцию. И, вместо того чтобы приняться за еду, протянул алюминиевую миску Мордехаю.

— В тот раз ваши люди кормили меня. Теперь я могу покормить вас. — Спустя мгновение он добавил: — Это мясо куропатки. Мы подстрелили пару штук нынче утром.

Анелевич, поколебавшись, зачерпнул ложкой еду. Мясо, каша или ячменные зерна, морковь и лук — все это он проворно проглотил.

Закончив, он вернул миску и ложку Ягеру, который протер их снегом и взял порцию для себя.

Жуя, немец проговорил:

— Я поразмыслю над тем, что вы мне сказали. Я не обещаю, что все получится, но сделаю все, что в моих силах. И что я еще скажу, Мордехай: если мы окружим Лодзь, вам стоит выполнить ваше обещание. Доказать, что сотрудничество с вами полезно, убедить ценностью того, что вы сообщите. Пусть люди, стоящие надо мной, захотят попробовать сотрудничать с вами снова.

— Понимаю, — ответил Анелевич, — но это относится и к вам. Добавлю: если после этого дела вы проявите вероломство с вашей стороны, то вам не понравятся партизаны, которые появятся в ваших тылах.

— Я понимаю, — сказал Ягер. — Чего бы ни хотели мои начальники… — Он пожал плечами. — Я уже сказал, что сделаю все, что в моих силах. По крайней мере, я даю вам слово. А оно стоит дорого.

Он тяжело уставился на Анелевича, словно вызывая его на возражение.

Анелевич не принял вызова, и немец кивнул. Затем тяжело выдохнул и продолжил:

— В конце концов, войдем мы в Лодзь или обойдем ее, значения не имеет. Если мы захватим территорию вокруг города, он все равно падет, раньше или позже. И что произойдет потом?

Он был совершенно прав. При таком раскладе будет только хуже, а не лучше. Анелевич отдал ему должное — волнение его казалось искренним. А Гюнтер Грилльпарцер, казалось, готов был расхохотаться. Впустите группу солдат, таких как он, в Лодзь и увидите, что результаты не обманут ваших ожиданий.

— Что произойдет потом? — Мордехай тоже вздохнул. — Просто не представляю.

* * *

Уссмак занял кабинет командира базы, ставший теперь «его» кабинетом, — но до сих пор сохранял раскраску тела, положенную водителю танка. Он убил Хисслефа, командовавшего гарнизоном на этой базе, в регионе СССР названном «Сибирь». Уссмак подумывал, не означает ли «Сибирь» по-русски «сильный мороз»? Большой разницы между ними он не видел.

Вместе с Хисслефом погибло много его ближайших подчиненных, их убили остальные самцы, которых охватило бешенство после первого выстрела Уссмака. Во многом выстрел и последовавший взрыв бешенства были вызваны имбирем. Если бы у Хисслефа хватило ума разрешить самцам собраться в общем зале и там громко пожаловаться друг другу на войну, на Тосев-3 и в особенности на эту гнусную базу, то он, скорее всего, остался бы в живых. Но нет, он ворвался, как буря, намереваясь разогнать их, не считаясь ни с чем, и вот… его труп, окоченелый и промерзший — вернее, в этой сибирской зиме жутко окоченелый и жутко промерзший, — лежит за стенами барака и дожидается более теплого времени для кремации.

— Хисслеф был законным командиром, а вот ведь что случилось с ним, — проговорил Уссмак. — Что же тогда будет со мной?

За ним не стоял авторитет тысячелетней императорской власти, заставлявший самцов выполнять любые приказы почти инстинктивно. А значит, либо он должен быть абсолютно прав, приказывая что-либо, либо ему придется заставлять самцов на базе повиноваться ему из страха перед тем, что случится с ними при неповиновении.

Он раскрыл рот и горько рассмеялся.

— Я тоже мог бы стать Большим Уродом, правящим не-империей, — сказал он, обращаясь к стенам.

Они должны править, опираясь на страх, — у них ведь нет традиций законной власти. Теперь он испытывал симпатию к ним. Всем нутром он чувствовал, как это трудно.

Уссмак открыл шкаф, в который был встроен рабочий стол Хисслефа, и вытащил сосуд с порошком имбиря. Это был «его» порошок, слава Императору (Императору, против офицеров которого он восстал, хотя и старался не думать об этом). Он выдернул пластиковую пробку, высыпал немного порошка на ладонь и, высунув длинный раздвоенный язык, принялся слизывать, пока весь порошок не исчез.

Веселое настроение пришло сразу же, как это бывало всегда. Отведав имбиря, Уссмак чувствовал себя сильным, быстрым, умным, непобедимым. Разумом он понимал, что ощущения на самом деле были всего лишь иллюзией, исключая разве только обострение чувств. Когда он вел свой танк в бой, он воздерживался от имбиря до возвращения: ведь когда вы чувствуете, что вы непобедимы, а на самом деле это не так, — шансы быть убитым увеличиваются. Он видел, как много раз это случалось с другими самцами, и старался вспоминать об этом пореже.

Впрочем, теперь…

— Теперь я буду пробовать все, что смогу, потому что не хочу думать о том, что произойдет потом, — сказал он.

Если командующий флотом захочет разбомбить базу с воздуха, Уссмак и его товарищи по мятежу не смогут защититься, потому что не располагают противовоздушными снарядами. Он не сможет сдаться законной власти, потому что перешел грань, когда убил Хисслефа, — как и его последователи, совершившие множество убийств.

Но и держаться неопределенно долго он тоже не в силах. На базе вскоре придут к концу запасы продовольствия и водородного топлива — для обогрева. Пополнения запасов не предвидится. Он не думал об этом, направляя личное оружие на Хисслефа. Он думал только о том, чтобы тот заткнулся.

— Это все из-за имбиря, — раздраженно сказал он, хотя голова гудела, когда он произносил слова вслух, — я от него становлюсь таким же близоруким, как Большие Уроды.

Он боялся передать базу и все, что на ней было, Большим Уродам из СССР. Он не знал, что произойдет, если дело дойдет до сдачи. Русские давали множество обещаний, но что они выполнят, когда он попадет им в когти? Слишком много натворил он в боях с Большими Уродами, чтобы доверять им.

Конечно, если он не сдаст базу русским, они вполне в состоянии отнять ее сами. Холод мешает им гораздо меньше, чем Расе. Страх перед нападением Советов и до мятежа преследовал всех днем и ночью. Сейчас положение стало еще хуже.

— Никто не хочет делать тяжелую работу, — проговорил Уссмак.

Выходить на жестокий мороз, чтобы убедиться, что русские не подобрались к баракам, готовясь к обстрелу из минометов, никому не хотелось, но если самцы не будут выполнять это задание, они обречены. Многие не задумывались над этим. Сюда их привел Хисслеф, но он обладал законной властью. У Уссмака ее не было, и он хорошо чувствовал это.

Он включил радио, стоявшее на столе, и принялся нажимать кнопки поиска станций. Некоторые передачи принадлежали Расе; другие, тонувшие в шуме помех, доносили нераспознаваемые слова Больших Уродов. Вообще-то ему не хотелось слушать ни тех ни других, он чувствовал себя страшно далеким от всех.

Затем, к своему удивлению, он поймал передачу, которая как будто была тосевитской, но ведущий не просто говорил на его родном языке — он явно был самцом Расы! Ни один из тосевитов не мог избежать акцента, раздражающего или просто забавного. А этот самец, судя по тому, как он говорил, занимал довольно высокое положение.

— …снова говорю вам, что войну ведут идиоты с причудливой раскраской тела. Они не предусмотрели ни одной трудности, с которой встретится Раса при попытке завоевать Тосев-3, а когда они узнали об этих трудностях, что они предприняли? Да ничего, во имя Императора! Нет, только не Атвар и его клика облизывателей клоак. Они лишь утверждали, что Большие Уроды — просто дикари, вооруженные мечами, какими мы их считали, отправляясь в путь из Дома. Сколько добрых, смелых и послушных самцов погибло из-за их упрямства? Подумайте об этом те, кто еще жив.

— Истинная правда! — воскликнул Уссмак.

Кто бы ни был этот самец, он понимал, как обстоит дело. И он имел представление о картине войны в целом. Уссмак слышал передачи с участием пленных самцов и раньше. Большинство из них лишь патетически повторяли фразы, написанные тосевитами. Получалась слабая неубедительная пропаганда. А этот самец выступал так, будто он сам подготовил свой материал, и радовался каждому оскорблению, которое он адресовал командующему флотом. Уссмак пожалел, что пропустил начало передачи, он мог бы узнать имя и ранг выступавшего. Тот продолжал говорить:

— Повсюду на Тосев-3 самцы все чаще проникаются мыслью, что продолжение этого бесполезного кровавого конфликта — страшная ошибка. Многие бросили оружие и сдались тосевитам той империи или не-империи, которую они пытались отвоевать. Большинство тосевитских империй и не-империй хорошо относятся к пленникам. Я, Страха, командир корабля «Двести Шестой Император Йоуэр», могу лично подтвердить это. Взбалмошный дурак Атвар собирался уничтожить меня за то, что я осмелился противостоять его бессмысленной политике, но я сбежал в Соединенные Штаты и ни на мгновение не пожалел об этом.

Страха! Уссмак повернул оба глаза к радиоприемнику. Страха был третьим по рангу самцом во флоте вторжения. Уссмак знал, что он перебежал к Большим Уродам, но не знал точно, по какой причине, — поймать предыдущие передачи командира ему не удавалось. Он вцепился когтями в лист бумаги, раздирая ее на полосы. Страха говорил правду и вместо награды за это, как следовало бы, — пострадал.

Тем временем беглый командир продолжил:

— Сдача тосевитам — не единственный ваш выбор. Я слышал сообщение о бравых самцах из Сибири, которые, устав от бесконечных приказов и не желая выполнять невозможное, восстали — ради свободы — против своих, введенных в заблуждение, командиров. Теперь они управляют своей базой независимо от дурацких планов, которые составляются самцами, комфортно устроившимися высоко над Тосев-3 и считающими себя мудрыми. Вы, кто слышит мой голос, игнорируйте приказы, бессмыслицу которых вы можете видеть даже одним глазом, причем закрытым перепонкой. Убеждайте ваших офицеров. Если это не поможет, подражайте смельчакам из Сибири и добывайте себе свободу. Я, Страха, закончил.

Голос командира сменили помехи. Уссмак почувствовал себя даже более сильным и живым, чем после имбиря. Он понимал, что наслаждения, которое он испытывал от интоксикации, в действительности не существует. А вот то, что сказал Страха, было реальным, каждое слово. С самцами на этой планете обходились подло, ими жертвовали без должной цели — и без всякой цели вообще, как мог бы подтвердить Уссмак.

Страха сказал также кое-что крайне важное. Когда он разговаривал с самцами, находящимися на орбите, то он угрожал, что сдаст базу местным Большим Уродам, если Раса не примет его требований или атакует мятежников. Он колебался, не решаясь предпринять нечто большее, чем угрозы, поскольку не знал, как Советы будут относиться к самцам, которых захватят. Но Страха развеял его сомнения. Уссмак не очень разбирался в тосевитской географии, но знал, что Соединенные Штаты и СССР — это две из самых больших и сильных не-империй на Тосев-3.

Если Соединенные Штаты хорошо обращаются с захваченными самцами, несомненно, что и СССР должен делать то же самое. Уссмак удовлетворенно присвистнул.

— Теперь у нас есть новое оружие против вас, — проговорил он и повернул оба глаза в сторону звездных кораблей, все еще находящихся на орбите вокруг Тосев-3.

Рот его раскрылся. Немного же знают эти самцы на орбите о Больших Уродах.

* * *

Сэм Игер посмотрел на ракетный двигатель, с огромным трудом собранный из частей, которые были изготовлены на заводах в маленьких городках по всему Арканзасу и южной части штата Миссури. Двигатель выглядел «грубо» — это самое вежливое выражение, которое могло прийти в голову. Сэм вздохнул.

— Однажды увидев, что способны сделать ящеры, вы понимаете: все, что делают люди, — просто мелочь в сравнении с этим. Не обижайтесь, сэр, — поспешно добавил он.

— Вовсе нет, — ответил Роберт Годдард. — Признавая факт, я соглашаюсь с вами. Мы делаем все, что можем.

Его серое усталое лицо говорило, что он делает даже больше — он работал, не щадя себя. Игер беспокоился о нем.

Он обошел вокруг двигателя. Рядом с деталями двигателя челнока ящеров, на котором Страха спустился, чтобы сдаться в плен, он покажется детской игрушкой. Сэм снял форменную фуражку, провел рукой по светлым волосам.

— Вы думаете, это полетит, сэр?

— Единственный способ проверить — запустить и посмотреть, что получится, — сказал Годдард. — Если нам повезет, мы сможем провести испытания на земле до того, как обернем его листовым металлом и прикрепим сверху взрывчатку. Проблема в том, что испытания ракетного двигателя — совсем не то, что вы могли бы назвать не бросающимся в глаза, и вскоре ящеры не заставят себя ждать.

— Это уменьшенная копия двигателя челнока ящеров, — сказал Игер. — Весстил думает, что эго дает неплохую гарантию успеха.

— Весстил знает о летающих ракетах больше, чем кто-либо из людей, — сказал Годдард с усталой улыбкой. — Достаточно было видеть, как он летел со Страхой с его звездного корабля, когда тот дезертировал. Но Весстил не особенно разбирается в инженерном деле, по крайней мере типа «отрежь и попробуй». Все меняется, когда вы изменяете масштаб в большую или меньшую сторону, и вам приходится испытывать новую модель, чтобы увидеть, какая чертовщина у вас получилась. — Он лукаво хмыкнул. — А у нас ведь ни в коем случае не простое уменьшение масштаба, сержант: мы должны были приспособить конструкцию к тому, что нам нужно и что мы умеем.

— Совершенно верно, сэр. — Сэм почувствовал, его уши покраснели от возбуждения. У него была очень тонкая кожа, и он боялся, что Годдард заметит румянец. — Черт меня побери, если я хотя бы подумаю, чтобы спорить с вами.

Годдард имел больше опыта в обращении с ракетами, чем кто-либо, кто не был ящером или немцем, причем к немцам он уже приближался. Игер продолжил:

— Если бы я не читал до войны дешевые журнальчики, я бы теперь не работал с вами.

— Вы извлекли пользу из того, что читали, — отвечал Годдард. — Если бы вы этого не сделали, вы для меня были бы бесполезны.

— Если бы вы провели столько времени, гоняя мяч, как я, сэр, вы бы знали: когда ты видишь хоть малейший шанс, ты хватаешь его обеими руками, потому что его можно и упустить.

Игер снова поскреб шевелюру. Он провел всю свою взрослую жизнь — до прихода ящеров, — гоняя мяч в какой-то низшей лиге. Сломанная десять лет назад лодыжка подкосила его шансы перейти в высшую лигу, хотя он и продолжал играть. Бесконечные переезды в автобусах и поездах от одного небольшого или среднего города до другого… Он коротал время с «Эстаундинг» и другими журналами научной фантастики, которые покупал в киосках. Товарищи по команде смеялись над ним из-за того, что он читал об инопланетных чудовищах с глазами насекомых. А теперь…

Теперь Роберт Годдард сказал:

— Я рад, что он выпал вам, сержант. Думаю, с другим переводчиком я не получил бы от Весстила столько информации. Дело не только в том, что вы знаете его язык, вы еще по-настоящему чувствуете, что он старается изложить.

— Благодарю, — сказал Сэм, вырастая в собственных глазах. — Как только я получил шанс работать с ящерами, помимо стрельбы по ним, я понял, что это именно то, чего я и хотел. Они — очаровательны, вы ведь понимаете, что я имею в виду.

Годдард покачал головой.

— То, что они знают, опыт, которым они обладают, — вот это очаровательно. Но они сами… — Он смущенно рассмеялся. — Хорошо, что Весстила нет здесь. Он был бы оскорблен, если бы узнал, что у меня от его вида просто мороз по коже.

— Наверное, нет, сэр, — ответил Игер. — У ящеров-то по большей части таких проблем нет. — Он сделал паузу. — Гм-м, если подумать, его может оскорбить другое — как если бы куклуксклановец обнаружил, что некоторые негры свысока смотрят на белых.

— То есть мы не имеем права думать, что ящеры — пресмыкающиеся, вы это имеете в виду?

— Верно. — Сэм кивнул. — Но змеи и тому подобное никогда не беспокоили меня, даже когда я был ребенком. Что до ящеров, то каждый раз, когда я встречаюсь с кем-то из них, я получаю возможность узнать что-то новое: новое не просто для меня, я имею в виду, но нечто такое, чего ни один человек не знал раньше. Это нечто особенное. В определенном смысле это удивительнее, чем Джонатан. — Теперь он рассмеялся таким же нервным смехом, как только что Годдард. — Только не говорите Барбаре, что я такое сказал.

— Даю слово, — торжественно сказал ученый. — Но я понимаю, что вы имеете в виду. Ваш сын — открытие для вас, но он не первый ребенок, который когда-либо существовал. Открыть что-нибудь по-настоящему впервые — это такое же притягивающее волнующее ощущение, как… как имбирь, скажем!

— Поскольку ящеры нас сейчас не слышат — я соглашусь с вами, сэр, — ответил Игер. — Они и впрямь без ума от этой ерунды, так ведь? — Поколебавшись, он заговорил снова. — Сэр, я чрезвычайно рад, что вы решили перенести работы обратно в Хот-Спрингс. Это позволило мне находиться с семьей, помогать Барбаре в том и этом Я имею в виду, что мы женаты еще меньше года, и тем не менее…

— Я рад, что все так хорошо сложилось для вас, сержант, — сказал Годдард, — но не по этой причине я перебрался сюда из Коуча…

— О, я знаю, что это не так, сэр, — поспешно сказал Сэм.

Как будто не слыша, Годдард продолжил:

— Хот-Спрингс — это довольно большой город, но со слабо развитым машиностроением. Мы находимся недалеко от Литтл-Рока, где оно развито лучше. Все ящеры содержатся в главном госпитале армии и флота, откуда мы можем забирать их для консультаций. Это оказалось гораздо удобнее, чем перевозить ящеров поодиночке в южную часть Миссури.

— Как я сказал, это очень полезно мне, — сказал Игер. — И мы привезли огромную, кучу деталей от челнока ящеров, так что мы сможем изучить их лучше.

— Меня это беспокоило, — сказал Годдард. — Ящеры точно знали место, где приземлились Весстил со Страхой. Нам повезло, что мы спрятали и разобрали челнок так быстро, потому что они изо всех сил старались уничтожить его. Они вполне могли высадить десант, чтобы убедиться в своем успехе. И только дьявол смог бы их остановить.

— Они больше не суются куда попало, как они делали, когда только приземлились, — сказал Сэм. — Я полагаю, это из-за того, что мы несколько раз давали им отпор, когда они чересчур наглели.

— И это верно — или, боюсь, на данный момент мы проиграли войну. — Годдард поднялся и потянулся. Судя по гримасе, он скорее испытывал при этом страдание, чем удовольствие. — А другой причиной переезда в Хот-Спрингс являются источники. Я сейчас пойду к себе в комнату, чтобы погрузиться в горячую ванну. Я так привык обходиться без комфорта, что почти забыл, как это чудесно.

— Да, сэр, — с энтузиазмом согласился Игер.

Комната на четвертом этаже в главном госпитале армии и флота, которую он делил с Барбарой — а теперь и с Джонатаном, — не имела ванны: помыться можно было только внизу, в конце холла. Сэма это не беспокоило. Годдард был весьма важной персоной, а сам он — просто служащим по призыву, приносившим пользу по мере сил. С другой стороны, водоснабжение и канализация на ферме в Небраске, где он вырос, состояли из колодца и халабуды с двумя дырками позади дома. И никакой проточной холодной, а тем более горячей воды.

В его комнате было гораздо приятнее зимой, чем в летнее время, когда не требовалось погружаться в местные источники, чтобы стать горячим и мокрым. Направляясь по коридору к комнате № 429, он услышал, как шумит Джонатан. Он вздохнул и ускорил шаг. Барбара совсем не знает покоя. И ящеры-военнопленные, которые живут на этом этаже, тоже.

Он открыл дверь. Во взгляде Барбары мелькнуло облегчение, когда она узнала входящего. Она протянула ему ребенка.

— Подержи его, пожалуйста, — сказала она. — Что бы я ни делала, он никак не хочет успокоиться.

— Хорошо, дорогая, — сказал он. — Посмотрим, не мучает ли его отрыжка.

Он взвалил Джонатана животиком на плечо и стал поколачивать его по спинке. Он стучал, словно по барабану. Барбара, которая делала это более нежно, нахмурилась, но отец добился успеха. Раз — и Джонатан басовито срыгнул порядочное количество полупереваренного молока. Затем он заморгал и стал выглядеть более счастливым.

— Молодцы! — воскликнула Барбара. Она вытерла мундир Сэма пеленкой. — Вот так. Я стерла почти все, но, боюсь, от тебя некоторое время будет пахнуть кислым молоком.

— Это еще не конец света, — сказал Игер. — Можешь плюнуть и растереть.

Запах кислого молока больше не беспокоил его. В комнате почти всегда воняло грязными пеленками, даже когда они были убраны. Запах напоминал ему коровник на родительской ферме, но Барбаре он об этом никогда не говорил. Он держал маленького сына на вытянутых руках.

— Ну вот, мальчик. Спрятал все там, где мамочка не смогла найти, так ведь?

Барбара потянулась к ребенку.

— Теперь я могу его взять, если хочешь.

— Ладно уж, — сказал Сэм. — Я не буду его держать все время, но, похоже, тебе требуется передышка.

— Хорошо, что ты так считаешь.

Барбара опустилась на единственный в комнате стул. Она уже не была той дерзкой девчонкой, какой Сэм знал ее: сейчас она выглядела изнуренной, как и вообще в последнее время. Если вы не выматываетесь, имея ребенка, то с вами что-то неладно — или же у вас есть слуги, которые выматываются вместо вас. Под зелеными глазами Барбары залегли круги; ее светлые волосы — чуть темнее, чем у Сэма, — свисали скучными прядями, как будто они тоже устали. Она тяжело вздохнула.

— Чего бы я ни отдала за сигарету… а уж за чашку кофе…

— О, боже, кофе, — с тоской сказал Игер. — Даже чашка худшего кофе, который я когда-либо пил, из самой сальной посудины в самом вшивом маленьком городке, в котором я только был — а я прошел через такое их множество… господи, как бы это было сейчас хорошо.

— Если бы у нас был кофе по распределению, мы обязаны были бы поделиться им с солдатами на фронте и с родителями, у которых есть дети младше одного года. Вряд ли кто-нибудь нуждается в нем сильнее, — сказала Барбара.

Как ни была она измотана, она по-прежнему говорила четко и ясно, чем всегда восхищался Сэм: до войны она окончила университет Беркли по специальности средневековая английская литература. Тот английский, который Сэм слышал на танцплощадках, нельзя было даже сравнивать с ее речью.

Джонатан стал извиваться, крутиться и наконец заплакал. Он начал издавать различные звуки, демонстрирующие усиленную работу мысли. Сэм опознал некоторые из них.

— Он голоден, дорогая.

— По расписанию еще не время его кормить, — ответила Барбара. — Но, знаешь? Если спросить меня, то расписание надо выкинуть к черту. Я не могу выдержать, слушая, как он кричит до момента, пока часы не скажут, что пришло время кормления. Если он достаточно счастлив, когда сосет, чтобы побыть некоторое время спокойным, меня это вполне устраивает. — Она высвободила правую руку из рукава темно-синего шерстяного платья и стянула его вниз, чтобы высвободить грудь. — Вот, давай его мне.

Игер передал ребенка: маленький ротик впился в ее сосок. Джонатан сосал жадно. Игер слышал, как он глотает молоко. В эти дни использовать бутылочки нельзя — нет специальных смесей, нет простых способов содержать вещи в чистоте, как это требуется. Но даже кормление грудью — не слишком сложная вещь, если к нему привыкнуть.

— Я думаю, он будет спать, — сказала Барбара.

Даже голос диктора на радио, рассказывавшего о победном налете бомбардировщиков Джимми Дулитла на Токио, не звучал так возбужденно. Она продолжила:

— Кажется, он захочет пососать и другую грудь. Помоги мне стянуть рукав, Сэм. Я не могу сама, пока держу его.

— Конечно.

Он поспешил к ней, спустил рукав и помог ей вытянуть руку. Дальше она справилась сама. Платье спустилось до талии. Через пару минут она переложила Джонатана к левой груди.

— Хорошо бы, чтобы он заснул поскорее, — сказала Барбара. — Я замерзла.

— Судя по его виду, он уже собирается, — ответил Сэм.

Он накинул сложенное пополам полотенце на левое плечо жены, не столько для того, чтобы согреть ее, а чтобы она не запачкалась, когда ребенок срыгнет.

Она подняла бровь.

— «Судя по его виду, он уже собирается», — словно эхо, повторила она.

Он понимал, на что она намекает. Он не мог бы построить такую фразу, когда они встретились впервые; для этого пришлось бы сначала как следует выучиться в школе, а уж потом перейти на игру в мяч.

— Все дело в компании, которая меня окружает, — ответил он с улыбкой, затем заговорил более серьезно. — Мне вообще нравится учиться у окружающих — и у ящеров тоже, если получается. Разве надо удивляться, что я научился чему-то у тебя?

— О, в своем роде это удивительно, — сказала Барбара. — Многим людям, похоже, ненавистна сама мысль — учиться чему-нибудь новому. Я рада, что ты не такой, иначе жизнь была бы тоскливой. — Она посмотрела на Джонатана. — Да, он уснул. Хорошо.

Вскоре ее сосок выскользнул из ротика ребенка. Она подержала его еще немного, затем осторожно подняла на плечо и похлопала по спинке. Он отрыгнул, не просыпаясь и не сплевывая. Она вновь опустила его на руку и подождала несколько минут, затем поднялась и переложила его в деревянную колыбельку, которая занимала большую часть их крохотной комнаты. Джонатан вздохнул. Она постояла возле него, опасаясь, что малыш проснется. А затем его дыхание стало ровным. Она выпрямилась и потянулась за платьем.

Прежде чем она успела его надеть, Сэм оказался у нее за спиной и сжал груди руками. Она повернула голову и улыбнулась ему через плечо, но это не была приглашающая улыбка, хотя пару недель назад они снова начали заниматься любовью.

— Ты не считаешь, что мне лучше просто немножко полежать? — спросила она. — Сама я именно так и считаю. Это не означает, что я не люблю тебя, Сэм, просто я так устала, что света белого не вижу.

— Конечно, я понимаю, — сказал он и отпустил ее.

Теплое мягкое ощущение ее тела осталось запечатленным на его ладонях. Он лягнул пол, покрытый линолеумом.

Барбара быстро натянула платье, затем обернулась и положила руки ему на плечи.

— Спасибо, — сказала она. — Я знаю, что тебе это нелегко.

— Надо просто привыкнуть, только и всего, — сказал он. — Женитьба в разгар войны не очень располагает к комфорту, и потом ты сразу забеременела… — Лучшее, о чем они могли вспомнить, случилось в их брачную ночь. Он хмыкнул. — Конечно, если бы не война, мы никогда не встретились бы. Что там они говорят об облаках и серебряной подкладке?

Барбара обняла его.

— Я очень счастлива с тобой, с нашим ребенком и со всем остальным. — Зевнув, она поправилась: — Почти со всем остальным. Мне только хотелось бы немножко больше спать.

— Я тоже счастлив во всем, — сказал он, сомкнув руки у нее на спине.

Как он сказал, если бы не война, они бы не встретились. А если бы и встретились, она бы даже не взглянула на него: она была замужем за физиком-атомщиком в Чикаго. Но Йене Ларссен находился далеко, выполняя задание для Металлургической лаборатории, — так далеко и так долго, что они оба решили, что он мертв, и стали вначале друзьями, потом любовниками и наконец — мужем и женой. А когда Барбара уже была беременна, они узнали, что Йене жив.

Сэм прижал к себе Барбару еще раз, затем отпустил ее и подошел к колыбели, чтобы взглянуть на спящего сына. Он протянул руку и взъерошил почти снежно-белые тонкие волосы Джонатана.

— Как приятно, — сказала Барбара.

— Хорошенький парнишка, — ответил Игер.

«А вот если бы ты не выносила его, то — десять долларов против деревянного пятицентовика — ты бросила бы меня и вернулась к Ларссену». Он улыбнулся ребенку. «Малыш, я тебе очень обязан. Когда-нибудь я постараюсь тебе отплатить».

Барбара поцеловала его в губы — коротко, дружески — и отправилась в постель.

— Я хочу немного передохнуть, — сказала она.

— Хорошо. — Сэм отправился к двери. — Поищу какого-нибудь ящера, и мы немного поболтаем. Надо делать добро сейчас, а может быть, даже после войны, если когда-нибудь это «после войны» настанет. Что бы ни случилось, люди и ящеры отныне должны сотрудничать друг с другом. Чем больше я узнаю, тем лучше я становлюсь.

— Я думаю, ты будешь великолепен в любой ситуации, — ответила Барбара, укладываясь в постель. — Почему бы тебе не вернуться примерно через час? Если Джонатан будет по-прежнему спать… кто знает, что из этого может получиться?

— Посмотрим. — Игер отворил дверь, затем взглянул на сына. — Спи крепко, малыш.

* * *

Человек с наушниками на голове посмотрел на Вячеслава Молотова.

— Товарищ народный комиссар, к нам поступают все новые сообщения о том, что ящеры на базе к востоку от Томска собираются сдаться нам. — Поскольку Молотов не ответил, радист набрался смелости и добавил: — Вы помните, товарищ, это те, что восстали против своего начальника.

— Я уверяю вас, товарищ, что полностью владею ситуацией и не нуждаюсь в напоминании, — холодно сказал Молотов — холоднее, чем московская зима и даже чем сибирская.

Радист сглотнул и наклонил голову в знак извинения. После первой ошибки в обращении к Молотову еще может повезти, а вот после второй уже точно не поздоровится.

Комиссар иностранных дел продолжил:

— На этот раз они выдвигают конкретные условия?

— Да, товарищ народный комиссар. — Радист посмотрел в свои записи. Его карандаш был длиной в палец — в нынешние времена не хватало всего. — Они хотят гарантий не только безопасности, но и хорошего обращения после того, как перейдут на нашу сторону.

— Это мы можем им обещать, — сразу же ответил Молотов. — Я бы подумал, что даже местный военачальник должен был увидеть разумность такого требования.

У местного военачальника должно также хватить разума на то, чтобы игнорировать любые гарантии в тот момент, когда они станут лишними.

С другой стороны, вполне вероятно, что местный военачальник старался не проявлять чрезмерной инициативы, а просто передал все вопросы в Москву, коммунистической партии большевиков. Командиры, которые игнорируют контроль партии, ненадежны.

Радист передавал в эфир кажущиеся бессмысленными наборы букв Молотов искренне надеялся, что для ящеров они и оставались бессмысленными.

— Чего еще хотят эти мятежники? — спросил он.

— Обязательства, что ни при каких обстоятельствах мы не вернем их остальным ящерам, даже если будет достигнуто соглашение об окончании враждебных отношений между миролюбивыми рабочими и крестьянами Советского Союза и чуждыми империалистическими агрессорами, из лагеря которых они стараются сбежать.

— Ладно, мы согласны и с этим, — ответил Молотов. Это обещание тоже при необходимости можно нарушить, хотя Молотов не считал, что возникнет такая необходимость. К тому времени, когда может наступить мир между СССР и ящерами, о мятежниках уже давно забудут. — Что еще?

— Они требуют нашего обещания снабжать их неограниченным количеством имбиря, товарищ народный комиссар, — ответил радист, снова сверившись со своими записями.

Бледное, невыразительное лицо Молотова, как всегда, не отражало ничего из того, что было у него на уме. Ящеры по-своему были такими же дегенератами, как капиталисты и фашисты, которым славные крестьяне и рабочие СССР показывали невиданные образцы человеческого достоинства. Несмотря на большие технические достижения, в социальном смысле ящеры были куда более примитивны, чем капиталистическое общество. Они были бастионом древней экономической системы: они были хозяевами и старались использовать людей как рабов — так декларировали диалектики. Впрочем, высшие классы Древнего Рима тоже были дегенератами.

Что ж, в результате их дегенерации можно эксплуатировать эксплуататоров.

— Мы, конечно, примем это условие, — сказал Молотов, — если им так хочется травить себя, мы с радостью предоставим им средства для этого. — Он подождал, пока еще несколько кодовых групп уйдут в эфир, затем снова спросил: — Что еще?

— Они настаивают на том, чтобы самим отвести танки от базы, на сохранении у них личного оружия и на том, чтобы их держали вместе одной группой, — ответил радист.

— Они преуспели в изобретении новых требований, — сказал Молотов. — Над этим надо мне подумать.

Через пару минут он принял решение:

— Они могут отвести свои машины от базы, но не приближаться ни к одной из наших. Местный военачальник должен указать им, что доверие между двумя сторонами установилось еще не в полной мере. Он должен сказать им, что они будут разделены на несколько небольших групп для большей эффективности допросов. Он может добавить, что, если они согласятся на разделение, мы позволим им сохранить оружие, в противном случае — нет.

— Позвольте мне убедиться, что я все правильно понял, товарищ, прежде чем передавать, — сказал радист и повторил сказанное Молотовым.

Когда комиссар иностранных дел кивнул, радист отстучал соответствующие кодовые группы.

— Что-нибудь еще? — спросил Молотов.

Радист покачал головой. Молотов поднялся и покинул комнату, расположенную где-то глубоко под Кремлем. Часовой снаружи отсалютовал. Молотов игнорировал его приветствие так же, как не побеспокоился попрощаться с радистом. Излишества были чужды его натуре.

Именно поэтому он не ликовал, поднимаясь наверх. По выражению его лица никто не мог бы определить, согласились ли мятежные ящеры сдаться, или, наоборот, он сейчас выступит за немедленную их ликвидацию. Но внутри…

«Дураки, — думал он, — какие дураки!»

Не важно, что они стали умнее, чем прежде: эти ящеры все еще слишком наивны по сравнению даже с американцами. Он убедился в этом раньше, даже имея дело с их высокопоставленными начальниками. Они не имели представления о политических играх, которые среди дипломатов-людей воспринимались как нечто обыкновенное. Их представления о способе управления ясно показывали, что они не нуждаются в подобных талантах. Они рассчитывали, что завоевание Земли пройдет быстро и легко. Теперь, когда такого не произошло, они оказались в ситуации, с которой не смогли справиться.

Молотов шел по залам Кремля. Солдаты вытягивались по стойке смирно, штатские чиновники замолкали и уважительно кивали. Он не отвечал им. Он их едва замечал. Но если бы его проигнорировали, он сделал бы резкий выговор.

Подручный дьявола или какой-то другой зловредный негодяй навалил на его стол груду бумаги за то время, пока он занимался переговорами с мятежными ящерами. У него были большие надежды на эти переговоры. У Советского Союза уже было довольно много военнопленных ящеров, и некоторым полезным вещам он от них уже научился. Когда ящеры сдавались, они, казалось, начинали относиться к людям с доверием и пиететом — словно к прежним начальникам.

А заполучить в свое распоряжение целую базу, полную оборудования, которое произвели агрессоры со звезд! Если только советская разведка не ошиблась, это был бы успех, до которого далеко и немцам, и американцам. У англичан было много оборудования от ящеров, но империалистические твари очень постарались разрушить все возможные трофеи после того, как провалилось их наступление на Англию.

Первое письмо в куче было от комитета социальной активности колхоза № 118 — так, по крайней мере, гласил обратный адрес. Именно там, неподалеку от Москвы Игорь Курчатов и его группа ядерных физиков работали над изготовлением бомбы из взрывчатого металла. Они сделали одну из металла, украденного у ящеров. Химическое выделение металла своими силами оказалось весьма трудоемким, как они и предупреждали Молотова, — гораздо более трудоемким, чем ему хотелось верить.

И вот теперь Курчатов писал: «Последний эксперимент, товарищ народный комиссар, был менее успешным, чем мы могли надеяться».

Молотову не требовались годы постоянного чтения между строк, чтобы понять, что эксперимент провалился.

«Некоторые технические аспекты ситуации по-прежнему создают нам трудности. Помощь извне могла бы быть полезной», — продолжал Курчатов.

Молотов тихо хмыкнул. Когда Курчатов просит совета извне, он не имеет в виду помощь от других советских физиков. Все известные ядерные физики СССР уже работали имеете с ним. Молотов положил голову на плаху, напомнив об этом Сталину: он содрогнулся, вспомнив, на какой риск он пошел ради блага родины. Что требовалось Курчатову, так это иностранный опыт.

«Унизительно», — подумал Молотов. Советский Союз не должен быть таким отсталым. Он никогда не попросит помощи у немцев. Если бы даже они предоставили ее, он не мог бы полагаться на их информацию. Сталину было очень приятно, когда ящеры в Польше отделили СССР от гитлеровских безумцев, и в этом Молотов был полностью согласен со своим вождем. От американцев? Молотов пожевал ус. Что ж, возможно. Они делали собственные бомбы из взрывающегося металла, точно так же, как нацисты. И если бы он мог привлечь их чем-то из трофеев, которые находятся на базе ящеров вблизи Томска…

Он вытащил карандаш и обрывок бумаги и принялся писать письмо.

* * *

— Господь Иисус, ты такое видел? — воскликнул Остолоп Дэниелс; он вел свое подразделение через руины того, что было когда-то северной окраиной Чикаго. — И это все — от одной только бомбы!

— Верится с трудом, лейтенант, — сказал сержант Герман Малдун.

Ребята из подразделения не произнесли ни звука. Они только, разинув рты, широко открытыми глазами смотрели на доставшуюся им полосу развалин в несколько миль длиной.

— Я хожу по зеленой земле Бога уже шестьдесят лет, — заговорил Остолоп; его протяжный миссисипский говор медленно и тягуче, как патока, стекал в эту жалкую северную зиму. — Я много чего повидал. Я воевал в двух войнах и объехал все Соединенные Штаты. Но я никогда не видел ничего подобного.

— Вы совершенно правы, — сказал Малдун.

Он был примерно того же возраста, что и Дэниелс, и тоже побывал повсюду. Их подчиненные не имели особого житейского опыта и уж точно не видели ничего подобного. До прихода ящеров никто ничего подобного не видел.

До появления ящеров Дэниелс был менеджером команды «Декатур Коммодорз». Один из игроков любил читать научно-фантастические рассказы о ракетных кораблях и существах с других планет. Интересно, жив ли еще Сэм Игер? Остолопу вдруг представилась картинка из такого рассказа: северная окраина Чикаго напоминала сейчас лунные горы.

Когда он громко сказал об этом, Герман Малдун кивнул. Он был высоким и широкоплечим, с вытянутой грубой ирландской физиономией и с седеющей щетиной на подбородке.

— Так говорили о Франции, еще в девятнадцатом и восемнадцатом годах, и, я думаю, это довольно достоверно. Подходит?

— Да, — сказал Дэниелс. Он тоже был во Франции. — Во Франции было больше воронок от снарядов, так что некуда было приткнуться, черт бы побрал. Между нами, лягушатниками, англичашками и ботами по десять раз на дню взрывались все артиллерийские снаряды мира. А здесь был всего один.

Легко было определить, куда попала бомба: все разрушенные строения отклонились в сторону от нее. Если пронести линию, руководствуясь повалившимися стенами домов и вырванными с корнем деревьями, затем пройти на восток примерно милю и проделать то же самое еще раз, место, где проведенные линии встретятся, и будет эпицентром.

Хотя были и другие способы определить, куда она упала. Распознаваемые обломки встречались на земле все реже. Все больше и больше попадалось комьев слегка поблескивающей грязи, которая спеклась от жара бомбы в подобие стекла.

Эти комья и скользкими были, как стекло, в особенности под снегом. Один из людей Остолопа поскользнулся и грохнулся на задницу.

— Ой-й! — воскликнул он. — Вот дерьмо!

Когда товарищи засмеялись над ним, он попытался встать и тут же снова упал.

— Если хотите играть в эти детские игры, Куровски, то наденьте клоунский костюм вместо формы, — сказал Остолоп.

— Извините, лейтенант, — сказал Куровски; голос его звучал обиженно, и дело было явно не в ушибе. — Уверяю нас, это не нарочно.

— Да, знаю, но вы решили повторить.

Остолоп внезапно потерял интерес к Куровски. Он узнал огромную кучу кирпичей и железа с левой стороны. Она стала неплохой преградой для взрывной волны и защитила собой некоторые жилые дома, так что они остались почти неповрежденными. Но не зрелище уцелевших посреди руин зданий заставило волосы на его затылке подняться дыбом.

— Неужели это Ригли-Филд? — прошептал он. — Что тут было — и на что оно теперь похоже!

Он никогда не играл на Ригли-Филд — его команде «Кубз» нечего было делать на площадках прежнего Вест-Сайда в те времена, когда он поступил кетчером в команду «Кардиналов», еще перед Первой мировой войной. Но руины спортивного парка — словно внезапный удар в зубы — сделали очевидной реальность обрушившейся на него войны. Иногда такое происходит со свидетелями грандиозных событий, иногда — из-за какой-нибудь ерунды: он вспомнил пехотинца, который сломался и зарыдал, как дитя, при виде куклы с оторванной головой, принадлежавшей неизвестному французскому ребенку.

Глаза Малдуна скользнули по развалинам Ригли.

— Должно пройти немало времени, прежде чем «Кубз» завоюет очередное знамя, — произнес он в качестве эпитафии и парку, и городу.

К югу от Ригли-Филд Дэниелсу встретился крупный мужчина с сержантскими нашивками. Он небрежно отсалютовал, лицо почему-то выглядело смущенным.

— Идемте, лейтенант, — сказал он. — Я провожу ваше подразделение на передовую.

— Хорошо, вперед, — ответил Остолоп.

Большинство его подчиненных были желторотыми сосунками. Многие из-за этого гибли. Но подчас не помогал никакой опыт. У Остолопа и самого был внушительный шрам — к счастью, сквозная рана не задела кости. А пролети пуля ящеров на два или три фута выше — могла попасть и в ухо.

Сержант повел их от эпицентра взрыва через северную окраину к реке Чикаго. Большие здания стояли пустые и разбитые, такие же безразличные к происходящему, как некогда — куча костей динозавров. При условии, конечно, что в них не прятались снайперы ящеров.

— Нам бы надо отогнать их подальше, — сказал сержант, с отвращением сплюнув. — А какого черта собираетесь делать вы?

— Ящеров и в самом деле трудно отогнать, — мрачно согласился Дэниелс.

Он осмотрелся. Большая бомба не затронула эту часть Чикаго, но здесь оставили свои следы несчетное количество мелких бомб и артиллерийских снарядов, а также огонь и пули. Руины служили идеальной защитой для любого, кто выбрал бы их в качестве укрепления или засады.

— Это самая вшивая часть города, чтобы сражаться с этими гадами.

— Здесь действительно вшивая часть города, сэр, — сказал сержант. — Здесь жили даго[1], пока ящеры их не выгнали. Хоть что-то полезное они сделали.

— Придержи язык насчет даго, — сказал ему Дэниелс.

В его подразделении таких было двое. Если бы сержант завелся с Джиордано и Пинелли, то вполне мог бы расстаться с жизнью.

Чужак бросил на Остолопа недоверчивый взгляд, явно удивившись отповеди. Такой мордастый краснорожий мужик с говором Джонни Реба никак не может быть даго, так чего ради он их защищает?

Но Остолоп был лейтенантом, и потому сержант молчат всю дорогу, пока не привел подразделение на место назначения.

— Вот это Оук, а это Кливленд, сэр. Это называется «Мертвый Угол» в память их отцов — итальянские парнишки имели привычку убивать здесь друг друга, еще во время сухого закона. Каким-то образом получалось, что никогда не было свидетелей. Забавно, не правда ли?

Он откозырял и удалился.

Подразделением, которое должны были сменить люди Дэниелса, командовал щуплый светловолосый парень по имени Расмуссен. Он показал на юг.

— Ящеры располагаются примерно в четырех сотнях ярдов отсюда, вон там. Последние дня два довольно тихо.

— Хорошо.

Дэниелс поднес к глазам бинокль и стал всматриваться в указанном направлении. Он заметил пару ящеров. Значит, и вправду затишье — иначе они не вышли бы наружу. Ящеры были ростом с десятилетнего мальчика, их коричнево-зеленую кожу украшали узоры, означавшие то же самое, что знаки различия и нашивки с указанием рода войск. Глаза на выступающих бугорках и способны поворачиваться. Туловище наклонено вперед; походка карикатурная — такой нет ни у одного существа на Земле.

— Уродливые маленькие гады, — сказал Расмуссен. — Мелочь поганая. Как существа такого размера создают столько неприятностей?

— Им удается, это факт, — ответил Остолоп. — Вот чего я не понимаю, так это почему они здесь — и как мы от них избавимся. Они пришли, чтобы остаться, вне сомнения.

— Полагаю, что надо перебить их всех, — сказал Расмуссен.

— Удачи вам! — сказал Остолоп. — Они, наоборот, склоняются к тому, чтобы проделать то же самое с нами. Это вполне реально. Если бы вы спросили меня — не то, что вы спросили, а другое, — я сказал бы, что надо Найти какой-то совсем другой путь. — Он почесал щетинистый подбородок. — Единственная неприятность в том, что у меня нет ясности, какой путь. Надеюсь, что у кого-то она есть. Если ее нет ни у кого, то надо искать и найти побыстрее, иначе нас ждут разнообразнейшие неприятности.

— Как вы и сказали, я вас об этом не спрашивал, — ответил Расмуссен.

Глава 2

Высоко над Дувром прошумел реактивный самолет. Не видя его, Дэвид не мог определить, был ли это самолет ящеров или британский «Метеор». Толстый слой серых клубящихся облаков закрывал все небо.

— Это один из наших, — объявил капитан Бэзил Раундбуш.

— Пусть, раз уж ты так говоришь, — ответил Гольдфарб, задержав слово «сэр» чуть дольше, чем полагалось.

— Именно это я и сказал, — закончил Раундбуш.

Бэзил был высокий, красивый, светловолосый и румяный, со щегольскими усиками и множеством наград, из которых первые он получил в битве за Британию, а последние — за недавние бои с ящерами. Что до Гольдфарба, то он мог похвастаться лишь медалью за ранение — собственно, только за то, что выжил при нападении ящеров на остров. Даже «Метеоры» были легкой добычей для машин, на которых летали ящеры. Кроме того, Раундбуш отнюдь не был боевой машиной, у которой больше амбиций, чем мозгов. Он помогал Фреду Хипплу в усовершенствовании двигателей, которые устанавливались на «Метеоры», он был остроумен, женщины перед ним так и падали. А в результате у Гольдфарба развился жестокий комплекс неполноценности.

Он делал все, чтобы скрыть его, поскольку Раундбуш — с поправкой на манеры — был весьма приятным парнем.

— Я всего лишь скромный оператор радарных установок, сэр, — сказал Гольдфарб, убирая со лба несуществующую челку. — Я не могу знать таких вещей, не могу.

— Ты всего лишь скромная свалка комплексов, вот ты кто, — фыркнув, сказал Раундбуш.

Гольдфарб вздохнул. Раундбуш к тому же великолепно говорил по-английски, в то время как его акцент, несмотря на все усилия и долгую учебу, выдавал происхождение из лондонского Ист-Энда, как только он открывал рот.

Пилот протянул руку:

— Оазис перед нами. Вперед!

Они ускорили шаг. Гостиница «Белая лошадь» располагалась неподалеку от Дуврского замка, в северной части города. Это была неплохая прогулка от Дуврского колледжа, где они оба трудились над превращением трофеев в устройства, которые могли использовать королевские ВВС и другие британские войска. Гостиница располагала еще и лучшей в Дувре пивной, и не только благодаря горькому пиву, но и благодаря своим официанткам.

Неудивительно, что она была набита битком. Мундиры всех видов — авиация, армия, морская пехота, королевский военный флот — перемешались с гражданским твидом и фланелью. Обогревал всех огромный камин в дальнем конце помещения, как делал это всегда, еще с четырнадцатого столетия. Гольдфарб благодарно вздохнул. Лаборатории Дуврского колледжа, где он проводил дни, были чистыми, современными — и чертовски холодными.

Словно регбисты, они проложили себе локтями путь к стойке. Раундбуш поднял руку, когда они приблизились к желанному берегу.

— Две пинты лучшего горького, дорогая, — крикнул он рыжеволосой девушке за длинным дубовым прилавком.

— Для тебя, дорогой, все что угодно, — сказала Сильвия.

Все мужчины, услышавшие ее слова, по-волчьи взвыли. Гольдфарб присоединился к этому вою, но только для того, чтобы не выделяться. Некоторое время назад они с Сильвией были любовниками. Это не означало, что он сходил по ней с ума, и даже не означало, что в это время он у нее был единственным, хотя она по-своему была честна и не старалась накручивать его историями про соперников. Но, увидев ее теперь, после того как они расстались, он почувствовал себя уязвленным — не в последнюю очередь из-за того, что он по-прежнему страстно жаждал сладкого тепла ее тела.

Она подтолкнула пинтовые кружки новоприбывшим. Раундбуш швырнул на стойку серебряную монету. Сильвия взяла ее и начала отсчитывать сдачу, но он покачал головой. Она улыбнулась широкой обещающей улыбкой.

Гольдфарб поднял свою кружку.

— За группу полковника Хиппла! — провозгласил он.

Они с Раундбушем выпили. Если бы не Фред Хиппл, то королевские ВВС продолжали бы сражаться с ящерами на «харрикейнах» и «спитфайрах», а не на реактивных машинах. Но Хиппл пропал, когда ящеры — во время атаки на Британию — захватили исследовательскую станцию в Брантингторпе. Возможно, этот тост был единственной данью памяти, доставшейся на его долю.

Раундбуш с уважением посмотрел на напиток цвета темного золота, который он пил большими глотками.

— Чертовски хорошо, — сказал он. — Это самодельное горькое часто превосходит то, что продают пивоварни по всей стране.

— В этом ты прав, — причмокнув, подтвердил Гольдфарб. Он считал себя знатоком горького. — Хороший хмель, пикантный вкус… — Он сделал еще глоток, чтобы освежить в памяти нюансы.

Кружки быстро опустели. Гольдфарб поднял руку, чтобы заказать второй круг. Он поискал глазами Сильвию, какое-то время не мог найти ее, потом увидел: она несла поднос с пивом к столу возле камина.

Как по волшебству, за стойкой материализовалась другая женщина.

— Хотите еще пинту? — спросила она.

— Две — одну для моего приятеля, — автоматически ответил он, затем посмотрел на нее. — Эй! Вы здесь новенькая. Она кивнула, наливая пиво из кувшина.

— Да. Меня зовут Наоми.

Ее темные волосы были зачесаны назад, придавая лицу задумчивое выражение. Тонкие черты лица, бледная кожа — без намека на розовый цвет, узкий подбородок и широкие скулы, большие серые глаза, элегантно изогнутый нос.

Гольдфарб заплатил за горькое, продолжая изучать новенькую. Наконец он рискнул спросить ее не по-английски:

— Yehudeh?

Она пристально посмотрела на него. Он понял, что она изучает его внешность. Его вьющиеся каштановые волосы и громадный нос выдавали происхождение явно не от англичан. Через мгновение она с облегчением ответила:

— Да, я еврейка. Да и вы тоже еврей, если не ошибаюсь. Теперь он уловил ее акцент — такой же, какой был у его родителей, хотя далеко не такой сильный. Он кивнул.

— Не отпираюсь, — сказал он, вызвав настороженную улыбку на ее лице.

Он дат ей такие же чаевые, как Бэзил Раундбуш Сильвии, хотя мог дать и меньше. Он поднял кружку в приветствии, а затем спросил:

— А что вы делаете здесь?

— Вы имеете в виду — в Англии? — спросила она, вытирая стойку тряпкой. — Моим родителям повезло — или, если вам больше нравится, у них хватило ума — сбежать из Германии в тридцать седьмом году. Я была вместе с ними, мне было тогда четырнадцать.

Значит, теперь ей 20 или 21: прекрасный возраст, с уважением подумал Гольдфарб. Он пояснил в свою очередь:

— Мои родители приехали из Польши перед Первой мировой войной, так что я родился здесь.

Он подумал, стоило ли говорить ей об этом: немецкие евреи временами задирали носы перед своими польскими кузенами.

Но она сказала:

— Значит, вам повезло больше. Уж через что мы прошли… а ведь мы сбежали еще до того, как началось самое худшее. А в Польше, говорят, было даже хуже.

— Все, что говорят, — правда, — ответил Дэвид, — Вы когда-нибудь слышали передачи Мойше Русецкого? Мы с ним кузены, я разговаривал с ним после того, как он сбежал из Польши. Если бы не ящеры, то в Польше сейчас не осталось бы ни одного еврея. Мне противно чувствовать себя благодарным им за это, но так уж вышло.

— Да, я слышала, — ответила Наоми. — Ужасные вещи. Но там по крайней мере они кончились, а в Германии продолжаются.

— Я знаю, — сказал Гольдфарб и медленно отпил свое горькое. — И нацисты нанесли ящерам столько же ударов, как и любой другой, а может быть, и больше. Мир сошел с ума, он становится колодцем, полным крови.

Бэзил Раундбуш разговаривал с блондином, офицером Королевского военно-морского флота. Теперь он обернулся и обнаружил свежую пинту возле локтя — и Наоми за стойкой. Он выпрямился. Он умел включать свои двести ватт шарма так, как большинство мужчин включают свет.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал он, улыбаясь во весь рот. — Вкус нашего трактирщика, несомненно, повысился. Где он нашел вас?

«Это уже не смешно», — подумал Гольдфарб. Он ожидал, что Наоми вздохнет, или захихикает, или сделает еще что-то, чтобы показать, как она поражена. Он еще ни разу не видел, чтобы Раундбуш терпел поражение.

Но девушка ответила довольно холодным тоном:

— Я искала работу, и он был достаточно добр, чтобы счесть, что я подойду. Теперь, если вы меня извините… И она поспешила к очередному жаждущему посетителю. Раундбуш вдавил локоть в ребра Гольдфарба.

— Это не спортивно, старик. По-моему, ты нечестным путем получил преимущество.

Черт побери, наверное, его резкость вызвана тем, что он заметил ее акцент или быстро оценил внешность.

— Я? — сказал Гольдфарб. — Тебе ли говорить о преимуществах, когда ты поимел всех, кто носит юбку, отсюда до острова Уайт.

— О чем это ты, мой дорогой приятель? — сказал Раундбуш и подпер щеку языком, показывая, что его не следует воспринимать всерьез. Он допил свою пинту, затем толкнул пустую кружку Сильвии, которая наконец вернулась на место. — Еще один круг для Дэвида и меня, пожалуйста, дорогая.

— Сейчас, — ответила она.

Раундбуш снова повернулся к морскому офицеру. Гольдфарб спросил Сильвию, показав глазами в сторону Наоми:

— Когда она начала здесь работать?

— Несколько дней назад, — ответила Сильвия. — И если ты меня спросишь, она слишком чистая, чтобы заниматься этим. Приходится ведь терпеть пьяных, всякий сброд, и всем от тебя — или в тебе — все время чего-то надо.

— Спасибо, — сказал Гольдфарб. — Ты подняла мое настроение на два дюйма.

— Подумать только, ты ведь порядочный человек, не то что эти негодяи, — сказала Сильвия. Это была похвала, не лишенная оттенка осуждения. — Наоми делает вид, что не замечает тех, кто пристает к ней, и как бы не понимает, чего от нее хотят. Но это ненадолго. Раньше или позже — скорее раньше — кто-нибудь попытается сунуться ей под блузу или под платье. Вот тогда мы и…

Она не успела сказать «увидим», как звук пощечины, словно винтовочный выстрел, перекрыл шум болтовни в «Белой лошади». Капитан морских пехотинцев сидел, прижав руку к щеке. Наоми невозмутимо поставила перед ним пинту пива и пошла дальше.

— Хорошо совпало, хотя я просто говорила, что думаю, — заметила Сильвия с очевидной гордостью.

— Да, именно так, — согласился Гольдфарб.

Он посмотрел на Наоми. Их взгляды на мгновение встретились. Он улыбнулся. Она пожала плечами, как бы говоря: на работе всякое бывает. Он повернулся к Сильвии.

— Хорошо у нее получилось, — сказал он.

* * *

Лю Хань нервничала. Она замотала головой. Нет, она больше чем нервничала. Она была перепугана одной только мыслью о встрече с маленькими чешуйчатыми дьяволами. Она слишком долго находилась под их контролем: вначале в самолете, который никогда не садится на землю, где ее случали с другими людьми, чтобы узнать, как люди ведут себя в интимной жизни, и потом, когда она забеременела, в тюремном лагере неподалеку от Шанхая. После того как она родила ребенка, они украли его. Она хотела вернуть ребенка, хотя это была всего-навсего девочка.

С учетом прошлого опыта она беспокоилась, уверенная, что чешуйчатые дьяволы с ней возиться не станут — она не стоит их внимания. И она, женщина, ничего не могла сделать, чтобы облегчить свое положение. Доктрина Народно-освободительной армии гласила, что женщины были и должны быть равны мужчинам. Где-то в глубине сознания она начинала верить в это, но в повседневной жизни ее мысли — и страхи — по-прежнему формировал опыт, полностью противоречивший новой доктрине.

Вероятно, чувствуя это, Нье Хо-Т’инг попробовал ее успокоить:

— Все будет хорошо. Они ничего не сделают вам, тем более на этих переговорах. Они знают, что у нас есть их пленные, которые ответят, если с нами что-нибудь произойдет.

— Да, я понимаю, — автоматически сказала она, но все же посмотрела на него с благодарностью.

Он служил политическим комиссаром в Первом полку революционной армии Мао, командовал дивизией во время Великого похода, был начальником штаба армии. После нашествия ящеров он возглавил борьбу против них — и против японцев, и контрреволюционной гоминдановской клики — сначала в Шанхае, а затем в Пекине. И он был ее любовником. Хотя по происхождению она была крестьянкой, ее сообразительность и горячее желание отомстить маленьким дьяволам за все, что они ей причинили, сделали ее революционеркой, причем делавшей быструю карьеру.

Чешуйчатый дьявол явился из палатки, которую это отродье возвело посредине Пан-Дзо-Сиан-Тай — Благоуханной Террасы Мудрости. Палатка была подобием пузыря из неведомого оранжевого блестящего материала, а не обычным сооружением из парусины или шелка. Она дисгармонировала не только с видом террасы, стен и утонченных лестниц по обе стороны, но и со всем Чун-Хуа-Тао, Островом Белой Пагоды.

Лю Хань подавила нервный смех. В те времена, когда маленькие чешуйчатые дьяволы еще не успели захватить и испортить ее жизнь, она была простой крестьянкой и даже представить себе не могла, что окажется не только в Императорском Городе, сердце Пекина, но на том самом острове, где отдыхали старые китайские императоры.

Маленький дьявол повернул один глаз в сторону Лю Хань, другой — в сторону Нье Хо-Т’инга.

— Вы люди из Народно-освободительной армии? — спросил он на неплохом китайском, добавив хрюкающее покашливание в конце предложения, обозначавшее вопросительный знак: особенность, перешедшая из его родного языка. Поскольку никто из людей не возразил, чешуйчатый дьявол сказал: — Вы пойдете со мной. Я — Эссафф.

Внутри палатки лампы сияли почти как солнце, хотя и с оттенком желто-оранжевого. Этот оттенок не имел ничего общего с материалом, из которого была сделана палатка: Лю Хань заметила, что он присутствовал в любом свете, которым пользовались чешуйчатые дьяволы. Палатка была достаточно большой, чтобы в ней поместилась еще и отдельная прихожая. Когда женщина направилась к входу, Эссафф схватил ее когтистой лапой.

— Обожди! — сказал он и снова кашлянул, но иначе, в знак особой важности сказанного. — Мы обследуем вас нашими приборами, чтобы убедиться, что вы не носите с собой взрывчатку. Такую процедуру проходим и мы сами.

Лю Хань и Нье Хо-Т’инг обменялись взглядами. Никто из них не произнес ни слова. Лю Хань предлагала подослать циркачей с дрессированными животными, выступлениями которых восхищались чешуйчатые дьяволы, — а в ящиках для содержания животных спрятать бомбы. Они постоянно устраивали взрывы, но одурачить маленьких дьяволов дважды одним и тем же фокусом было практически невозможно.

Эссафф велел людям встать в определенное место. Он рассматривал изображение их тел на устройстве, напоминавшем маленький киноэкран. Лю Хань и прежде видела такое: казалось, прибор так же распространен среди маленьких дьяволов, как книги среди людей.

Эссафф минуту или две шипел, как кипящий котел, а затем сказал:

— В данном случае вы почетные посетители. Можете войти.

В главной комнате палатки находился стол, на одном конце которого громоздилось множество приборов чешуйчатых дьяволов. За столом сидели двое самцов. Поочередно показав на них, Эссафф представил:

— Это — Ппевел, помощник администратора восточного района в главной континентальной массе — в Китае, как сказали бы вы. А это — Томалсс, исследователь тосевитского — человеческого, сказали бы вы, — поведения.

— Я знаю Томалсса, — сказала Лю Хань, скрыв свои чувства усилием воли, она едва не потеряла сознание.

Томалсс и его помощники фотографировали, как она рожала дочь, а затем забрали ребенка. Прежде чем она успела спросить, что с ее девочкой, Эссафф сказал:

— Вы, тосевиты, садитесь с нами.

Стулья, которые чешуйчатые дьяволы предложили им, были изготовлены людьми: уступка со стороны ящеров, которой она никогда не наблюдала прежде. Когда они с Нье Хо-Т’ингом сели, Эссафф спросил:

— Вы будете пить чай?

— Нет, — резко ответил Нье. — Вы обследовали наши тела, прежде чем мы вошли сюда. Мы не можем обследовать чай. Мы знаем, что вы иногда стараетесь подсунуть людям наркотики. Мы не будем пить или есть с вами.

Томалсс понимал по-китайски. Ппевел, очевидно, нет. Эссафф переводил ему. Лю Хань понимала кое-что из его перевода. Она немного научилась речи чешуйчатых дьяволов. Именно поэтому она заменила сегодня прежнего помощника Нье, Хсиа Шу-Тао.

Ппевел объявил через Эссаффа:

— Это переговоры. Вам не надо бояться.

— Это вы боитесь нас, — ответил Нье. — Если вы не доверяете нам, как мы можем доверять вам?

Наркотики чешуйчатых дьяволов обычно действовали на людей плохо. Нье Хо-Т’инг и Лю Хань оба знали это. Нье Хо-Т’инг добавил:

— Даже имея дело с нашим собственным народом — я имею в виду человеческие существа, — мы, китайцы, страдали от неравных договоров. Теперь мы больше ничего не хотим, кроме полного соответствия во всех наших действиях. Мы не собираемся давать больше того, что получим.

Ппевел сказал:

— Мы разговариваем с вами. Разве это не достаточная уступка?

— Это уступка, — сказал Нье Хо-Т’инг, — но недостаточная.

Лю Хань добавила покашливание, усилившее его слова И Ппевел, и Эссафф вздрогнули от удивления. Томалсс стал что-то говорить тихим голосом своему начальнику. Лю Хань расслышала достаточно, чтобы понять: тот объяснял, как случилось, что она немного овладела языком ящеров.

— Давайте все же поговорим, — сказал Ппевел. — И посмотрим, кто есть равный, а кто — нет, когда война кончится.

— Да, это верно, — согласился Нье Хо-Т’инг, — очень хорошо. Мы согласны на переговоры. Хотите начать дискуссию с большого и перейти к малым делам или предпочтете начать с малого и двигаться вверх по мере прогресса в переговорах?

— Лучше начать с малого, — сказал Ппевел. — Когда проблемы небольшие, вы и мы сможем легче найти почву под ногами. Если мы будем стараться достичь слишком многого вначале, мы сможем только рассердиться друг на друга и сорвем переговоры.

— Вы проницательны, — сказал Нье, склонив голову перед маленьким чешуйчатым дьяволом.

Лю Хань расслышала, как Эссафф объясняет Ппевелу, что это жест уважения.

— Итак, — продолжил Нье сухим уверенным тоном, за которым угадывались бомбы Народно-освободительной армии, — мы требуем, чтобы вы вернули девочку, которую бессердечно украли у Лю Хань.

Томалсс подпрыгнул, словно его ткнули булавкой.

— Это не маленький вопрос! — воскликнул он по-китайски, добавив усиливающее покашливание, чтобы показать свое отношение.

Эссафф, приняв странную позу, быстро переводил маленькому дьяволу.

Нье Хо-Т’инг поднял бровь. Лю Хань заподозрила, что это движение ничего не значит для чешуйчатых дьяволов, у которых не было бровей.

Нье сказал:

— Что же вы тогда подразумеваете под небольшими вопросами? Я мог бы сказать, что считаю материал, из которого вы сделали эту палатку, уродливым, но эта тема вряд ли заслуживает обсуждения По сравнению с тем, что вы, империалистические агрессоры, сделали с Китаем, судьба одного ребенка — мелочь, или, по крайней мере, эта проблема значительно меньше.

Выслушав перевод, Плевел сказал:

— Да, это небольшой вопрос по сравнению с другими. В любом случае эта страна теперь наша, что не подлежит никакому обсуждению, как вы понимаете.

Нье улыбнулся, не отвечая. Европейские державы и Япония говорили Китаю то же самое, но всегда терпели поражение, когда их брали на штык. Марксистско-ленинская доктрина вооружила Нье глубоким пониманием истории, которому он обучал Лю Хань.

Но она знала из своего собственного опыта, что маленькие чешуйчатые дьяволы имели свой взгляд на историю, и он не имеет ничего общего с учением Маркса или Ленина. Они были нечеловечески терпеливы: то, что срабатывало против Англии или Японии, могло оказаться негодным против них. Если они не лгали о себе, то даже китайцы, самая древняя и цивилизованная нация в мире, по сравнению с ними были лишь детьми.

— Моя дочь здорова? — наконец спросила Лю Хань Томалсса. Она не смела сломаться и заплакать, но когда она спросила о своей девочке, то из носа потекли слезы, не вылившиеся из глаз. Она высморкалась между пальцев, прежде чем продолжить. — Вы хорошо заботитесь о ней?

— Вылупившийся детеныш здоров и доволен.

Томалсс придвинул к себе машину, Лю Хань когда-то уже видела такую. Он прикоснулся к рычагу. Над машиной волшебством чешуйчатых дьяволов возникло изображение ребенка. Девочка стояла на четвереньках, обернутая поперек туловища тканью, и широко улыбалась — в ротике виднелись два маленьких белых зубика.

Лю Хань заплакала. Томалсс достаточно хорошо знал, что это означает печаль. Он снова прикоснулся к рычагу. Изображение исчезло. Лю Хань не знала, лучше это или хуже. Ей так хотелось подержать ребенка на руках.

Собравшись с силами, она сказала:

— Если вы говорите с людьми как с равными — или с чем-то близким к равенству, — то вы не будете красть их детей. Вы можете делать либо одно, либо другое, но не то и другое одновременно. Если вы крадете детей, то должны ожидать, что люди будут делать все, чтобы навредить вам за это.

— Но мы берем детенышей, чтобы изучить, как они и Раса могут наладить отношения друг с другом, начав все заново, — сказал Томалсс так, будто это настолько очевидно, что не требует объяснений.

Ппевел заговорил с ним на языке чешуйчатых дьяволов. Эссафф наклонился, собираясь переводить. Нье вопросительно посмотрел на Лю Хань. Она прошептала:

— Он говорит, они узнали важную вещь: люди будут бороться за своих детенышей, тьфу ты, детей. Это может быть не то, что они собирались узнать, но это частичный ответ.

Нье ничего не ответил и даже не посмотрел на Ппевела. Лю Хань достаточно хорошо читала по его лицу, чтобы понять: он не считает Ппевела дураком. У нее создалось такое же ощущение.

Глаза Ппевела снова повернулись в сторону людей.

— Предположим, мы вернем вам этого детеныша, — сказал он через Эссаффа, игнорируя разнервничавшегося Томалсса. — Предположим, мы сделаем это. Что вы дадите нам взамен? Вы согласитесь не устраивать больше взрывы наподобие того, который испортил день рождения Императора?

Лю Хань глубоко вздохнула. Она отдала бы что угодно, лишь бы вернуть ребенка. Но решение принимала не она. Здесь власть принадлежала Нье Хо-Т’ингу, а Нье любил дело больше, чем какого-либо человека или его частные заботы.

Абстрактно Лю Хань понимала, что это и есть путь, которой следует избрать. Но можете ли вы думать абстрактно, если вы только что видели своего ребенка в первый раз после того, как его у вас украли?

— Нет, мы не согласны на это, — сказал Нье. — Это слишком много в обмен на одного ребенка, который не может причинить вам никакого вреда.

— Если вернуть детеныша, это повредит нашим исследованиям, — сказал Томалсс.

И Нье, и Плевел игнорировали его. Нье продолжил, как ни в чем не бывало:

— Хотя, если вы вернете ребенка, мы отпустим одного из ваших самцов, который у нас в плену. Для вас он должен быть дороже ребенка.

— Любой самец для нас дороже, чем тосевит, — сказал Ппевел. — Это аксиома. Но в словах исследователя Томалсса содержится доля истины. Прервать долговременную исследовательскую программу — это не то, что мы, самцы Расы, можем сделать просто так. Нам нужно иметь более веские доводы, чем просто ваше требование.

— Кража детей для вас не означает преступление? — спросила Лю Хань.

— Не очень большое, — безразличным тоном ответил Ппевел. — Раса не страдает концентрацией внимания на отдельных особях, что присуще вам, тосевитам.

Самое худшее состояло в том, что Лю Хань поняла, что он имеет в виду. Чешуйчатые дьяволы не были злыми. Просто они настолько отличались от людей, что, когда они поступали в соответствии со своими понятиями о правильном и достойном поведении, люди могли только ужасаться.

— Скажите мне, Ппевел, — спросила она с угрожающим блеском в глазах, — как давно вы на посту помощника администратора этого региона?

Нье Хо-Т’инг бросил на нее быстрый взгляд, но не одернул. Коммунисты проповедовали равенство между полами, и Нье следовал этим проповедям — в большей степени, чем другие, кого она встречала. Например, Хсиа Шу-Тао, говоря об участии женщины в революции, имел в виду ее лежащей на спине с широко раздвинутыми ногами.

— Я несу эту ответственность недолго, — ответил Ппевел, — прежде я был помощником помощника администратора. Почему вы задаете такой неуместный вопрос?

У Лю Хань не было во рту множества мелких острых зубов, как у маленьких чешуйчатых дьяволов, но хищная улыбка, которую она адресовала Плевелу, показала, что она в них и не нуждается.

— Значит, ваш прежний начальник мертв, да? — спросила она. — И он умер в день рождения вашего Императора?

Все трое чешуйчатых дьяволов на мгновение опустили глаза, когда Эссафф перевел слово «Император» на их язык.

Ппевел ответил:

— Да, но…

— Как вы думаете, кто заменит вас после следующего взрыва? — спросила Лю Хань. Сорвать переговоры, вероятно, плохое дело, но ее это не беспокоило. — Вы можете не считать похищение детей большим преступлением, но мы так считаем и будем наказывать вас всех, поскольку не можем добраться до виновника. — Она косо посмотрела на Томалсса.

— Этот вопрос требует дополнительного анализа в высших кругах Расы, — сказал Ппевел; он сохранил самообладание. — В данное время мы не говорим «да», но не говорим и «нет». Давайте перейдем к следующему пункту обсуждения.

— Очень хорошо, — сказал Нье Хо-Т’инг.

Сердце Лю Хань упало. У маленьких чешуйчатых дьяволов не в обычае откладывать такие дела, и она знала это. Дискуссия о возврате ее дочери может продолжиться. Но каждый день, который ее дочь проводит вдали от нее, делает ее все более чужой, и наверстать упущенное становится все труднее. Она не видела ее с трехдневного возраста. Какой она будет, даже если Лю Хань наконец вернут малышку?

* * *

Снаружи железнодорожный вагон выглядел, как багажный. Давид Нуссбойм успел увидеть это, прежде чем усталые охранники НКВД с автоматами, использовать которые им не было нужды, загнали его и его товарища по несчастью внутрь. Внутри вагон был разделен на девять отделений, как обычный пассажирский. Правда, в обычном пассажирском вагоне четыре пассажира в купе — это уже под завязку. Люди с ненавистью смотрели друг на друга, как будто каждый сосед был виноват в том, что занимает так много места. В каждом из пяти купе для заключенных этого вагона… Нуссбойм покачал головой. Он был щепетильным и дотошным человеком. Он не знал, сколько людей помещалось в каждом купе. Но он знал, что в его купе загнали 25 человек.

Он и еще трое сидели, как на насесте, на багажных полках у самого потолка. Самые сильные и крепкие заключенные лежали в относительном комфорте — весьма относительном — на жесткой средней полке. Остальные сидели, теснясь, на нижних полках и на полу, на своих скудных пожитках.

Соседом Нуссбойма оказался долговязый парень по имени Иван Федоров. Он немного понимал по-польски и совсем чуть-чуть — на идиш, когда польского было не понять. Нуссбойм, в свою очередь, худо-бедно разбирал русский, да еще Федоров время от времени использовал немецкие слова.

Его трудно было назвать мыслителем.

— Расскажите мне снова, как вы попали сюда, Давид Аронович, — сказал он. — Я такой истории, как ваша, еще не слышал.

Нуссбойм вздохнул. Он рассказывал свою историю уже три раза в течение двух дней — во всяком случае, он думал, что прошло уже два дня с тех пор, как он сел на эту полку.

— Это было так, Иван Васильевич, — сказал он. — Я был в Лодзи, в Польше, в той части, которую захватили ящеры. Мое преступление состояло в том, что я ненавидел немцев больше, чем ящеров.

— Почему? — спросил Федоров.

Этот вопрос он задавал уже в четвертый раз.

До сих пор Нуссбойм избегал ответа: обычный русский любит евреев не больше, чем обычный поляк.

— Вы можете догадаться сами? — спросил он. Федоров наморщил лоб, и он взорвался:

— Черт побери, вы разве не видите, что я еврей?

— Ах, вот что. Да, конечно, я понял, — сказал его сосед с веселым спокойствием. — Такого большого носа нет ни у одного русского.

Нуссбойм прикрыл рукой упомянутую часть лица, но Иван, казалось, не имел в виду ничего особенного, а просто отметил факт. Он продолжил:

— Значит, вы были в Лодзи. Как же вы попали сюда? Вот это я и хочу знать.

— Мои соседи захотели избавиться от меня, — с горечью сказал Нуссбойм. — Они не стали отдавать меня нацистам — они не были настолько погаными. Но они не хотели и оставлять меня в Польше. Они знали, что я не позволю им сотрудничать с оккупантами. Тогда они ударили меня так, что я потерял сознание, переправили через захваченную ящерами страну, пока не добрались до местности, которую вы, русские, продолжали контролировать, и передали меня вашему пограничному патрулю.

Федоров мог не быть большим мыслителем, но он был советским гражданином. Он знал, что происходит в таких случаях. Улыбаясь, он сказал:

— И пограничный патруль решил, что вы преступник — а кроме того, вы еще и иностранец, и жид, и поэтому они отправили вас в гулаг[2]. Теперь я все понял.

— Рад за вас, — кисло ответил Нуссбойм.

Из купе через скользящую решетку, заменяющую дверь, был виден коридор тюремного вагона. В решетке было проделано зарешеченное же окошечко. Окон во внешний мир не было, только пара маленьких отдушин, которые в счет не шли. Два охранника направились к их купе.

Нуссбойм не беспокоился. Он знал, что когда энкавэдэшники ходят неспешным шагом, они собираются раздавать еду. В животе у него урчало, слюна наполняла рот. В этом тюремном вагоне — «столыпинском», как его называли русские, — он питался лучше, чем в лодзинском гетто до прихода ящеров. Правда, не намного лучше.

Один из охранников отодвинул решетку, затем отступил, нацелив на заключенных автомат. Второй поставил на пол два ведра.

— Порядок, зэки! — закричал он. — В зоопарке время кормления зверей!

Он громко расхохотался над своей остротой, хотя и пускал эту шутку в ход всякий раз, когда был его черед кормить включенных.

Они тоже громко расхохотались. Если бы они не стали смеяться, никто не получил бы еды. Это они узнали очень быстро. Избиения служили очень доходчивым объяснением.

Удовлетворенный охранник начал раздавать куски грубого черного хлеба и половинки соленой селедки. Один раз заключенные получили и сахар, но потом охранники сказали, что он закончился. Нуссбойм не знал, насколько это верно, но проверить все равно не мог.

Зэки, которые, развалившись, лежали на средних полках, получали самые большие куски. Они подкрепляли свое право кулаками. Рука Нуссбойма коснулась синяка под левым глазом. Он пытался воспротивиться и заплатил за это.

Он, как волк, проглотил хлеб, но костистую селедку спрятал в карман. Он научился дожидаться воды, прежде чем есть рыбу.

Селедка была настолько соленой, что от жажды можно было сойти с ума. Иногда охранники оставляли в купе ведро воды после того, как приносили еду. Иногда они этого не делали. Сегодня воды не было.

Поезд грохотал. Летом в купе, рассчитанном на четверых, но в которое набивалось две дюжины мужчин, должно было быть невыносимо — что, конечно, не останавливало служащих НКВД. Во время русской зимы живым теплом лучше не пренебрегать. Несмотря на холод, Нуссбойм не мерз.

В животе его снова заурчало. Животу было безразлично, что его хозяин будет страдать от жажды, если съест селедку и не напьется. Живот понимал одно: он по-прежнему почти пуст, а рыба частично заполнит его.

Заскрипев тормозами, поезд резко остановился. Нуссбойм едва не сполз на людей внизу. С Иваном такое однажды случилось. Люди на полу набросились на него, как стая волков, били и колотили, пока он весь не покрылся синяками. После этого случая сидящие на багажной полке научились крепко держаться.

— Где это мы, как ты думаешь? — спросил кто-то внизу.

— В аду, — ответил другой голос, вызвав смех более горький и искренний, чем тот, которого добивался охранник.

— Зуб даю, что это Псков, — объявил зэк на средней полке. — Я слышал разговор, что мы отогнали ящеров от железнодорожной линии, которая идет с запада. После этого, — продолжил он менее самоуверенно и вызывающе, — после этого север и восток, на Белое море, а то и в сибирский гулаг.

Пару минут все молчали. Упоминания о работе зимой под Архангельском или в Сибири было достаточно, чтобы смутить даже самых бодрых духом.

Стук и толчки показали, что к поезду прицепили или отцепили вагоны. Один из зэков, сидевших на нижней полке, сказал:

— Разве гитлеровцы не захватили Псков? Дерьмо, они не причинят нам вреда больше, чем наш собственный народ.

— Нет, сделают, — сказал Нуссбойм и рассказал о Треблинке.

— Это пропаганда ящеров, вот что это такое, — сказал большеротый зэк на средней полке.

— Нет, — сказал Нуссбойм.

Даже с оглядкой на зэков со средней полки примерно половина людей в купе в конце концов поверили ему. Он решил, что одержал моральную победу.

Вернулся охранник с ведром воды, ковшом и парой кружек. Он выглядел расстроенным из-за того, что обязан дать людям воды, которой они не заслуживали.

— Эй, вы, грязные подонки, — сказал он. — По очереди и побыстрей. Я не буду стоять здесь весь день.

Первыми пили здоровые, потом те, у кого был туберкулезный кашель, и последними из всех — трое или четверо неудачников, больных сифилисом. Нуссбойм подумал, есть ли смысл поддерживать установившийся порядок: он сомневался, что охранники вообще моют кружки после употребления. Вода была желтоватой, мутной и маслянистой на вкус. Охранник набирал ее в тендере паровоза, вместо того чтобы пойти к колонке с питьевой водой.

Так или иначе, она была мокрой. Он выпил полагающуюся ему кружку, съел селедку и ненадолго почувствовал себя не зэком, а почти человеком.

* * *

Георг Шульц крутанул двухлопастный деревянный винт самолета «У-2». Пятицилиндровый радиальный мотор Швецова сразу же заработал: зимой мотор с воздушным охлаждением давал большое преимущество. Людмила Горбунова слышала рассказы о пилотах Люфтваффе, которым приходилось разжигать на земле костры под мотором своих самолетов, чтобы не допустить замерзания антифриза.

Людмила окинула взглядом минимальный набор приборов на передней панели «кукурузника». Ничего нового сверх того, что она уже знала, они не показывали: «кукурузник» заправлен топливом, компас работает удовлетворительно, а альтиметр говорил, что она все еще на земле.

Она отпустила тормоз. Маленький биплан поскакал по снежному полю, служившему взлетной полосой. За нею, она знала, мужчины и женщины с метлами разровняют снег, уничтожив следы колес самолета. Советские ВВС серьезно относились к маскировке.

Последний толчок — и «У-2» оторвался от земли. Людмила похлопала по фюзеляжу одетой в перчатку рукой.

Сконструированный для первоначального обучения этот самолет не давал покоя сначала немцам, а теперь ящерам. «Кукурузники» летали на малой высоте с небольшой скоростью и, за исключением мотора, почти не содержали металла: они ускользали от систем обнаружения ящеров, позволявших инопланетным империалистическим агрессорам с легкостью сбивать гораздо более совершенные военные самолеты. Пулеметы и небольшие бомбы — не слишком хорошее оружие, но это все же лучше, чем ничего.

Людмила положила самолет в длинный плавный поворот к полю, откуда она взлетела. Георг Шульц все еще стоял там. Он помахал ей и послал воздушный поцелуй, прежде чем стал пробираться к елям неподалеку.

— Если бы Татьяна увидела тебя сейчас, она отстрелила бы твою голову с высоты восемьсот метров, — сказала Людмила.

Поток воздуха, врывающийся поверх ветрового стекла в открытую кабину, унес ее слова прочь. Ей самой хотелось сделать с Георгом Шульцем что-нибудь похожее. Немецкий пулеметчик-танкист был первоклассным механиком, он чувствовал моторы так же, как некоторые люди чувствуют лошадей. В этом состояла его ценность, хотя он был буяном и искренним нацистом.

Со времени, когда Советский Союз и гитлеровцы стали, по крайней мере формально, сотрудничать в борьбе с ящерами, на его фашизм можно было не обращать внимания, точно так же, как поступали с фашистами до предательского нарушения Германией пакта о ненападении с СССР 22 июня 1941 года. Чего Людмила никак не могла стерпеть, так его попыток затащить ее к себе в постель: желания переспать с ним у нее было не больше, чем, скажем, с Генрихом Гиммлером.

— Думаешь, он оставил меня в покое после того, как они с Татьяной стали прыгать друг на друга? — сказала Людмила облачному небу.

Татьяна Пирогова была опытным снайпером, она отстреливала нацистов, а потом — ящеров. Она была такой же беспощадной, как Шульц, а может быть, и более жестокой. По мнению Людмилы, именно это их и сближало.

— Мужики… — И она добавила еще одно слово, чтобы закончить предложение. Добившись расположения Татьяны, он продолжал домогаться и ее. Она проворчала шепотом: — Ух, как надоело!

Она летела над Псковом на запад. Солдаты на улицах, некоторые в русской форме цвета хаки, другие в немецкой серо-зеленой полевой, а кое-кто — еще в белой зимней, которая не позволяла определить национальную принадлежность, приветственно махали, когда она пролетала над ними. Случалось, впрочем, по ней могли и пальнуть — полагая, что все летающее принадлежит только ящерам.

От железнодорожной стации на северо-запад полз поезд. Дым от паровоза тянулся за ним широким черным хвостом, и если бы не низкая облачность, которая маскировала его от самолетов, он на фоне снега был бы виден за многие километры. А ящеры с удовольствием расстреливали поезда, едва предоставлялся шанс.

Она помахала поезду, когда сблизилась с ним. Она не думала, что кто-нибудь из пассажиров видел ее, но это не важно. Поезда из Пскова были добрым знаком. В течение зимы Красная Армия — и немцы, с неудовольствием подумала Людмила, — оттеснила ящеров от города и от железной дороги. В последние дни при определенном везении можно было добраться поездом даже до Риги.

Но для этого требовались и удача, и время. Вот почему генерал-лейтенант Шилл отправил свое послание с нею, и не только потому, что так оно попадет к его нацистскому напарнику в латвийской столице гораздо быстрее, чем по железной дороге.

Людмила сардонически улыбнулась.

— Могучему нацистскому генералу очень хотелось послать с этим письмом могучего нацистского летчика, — проговорила она, — но у него нет ни одного могучего нацистского летчика, а потому пришлось выбрать меня.

У Шилла лицо при этом было такое, словно он ел кислое яблоко.

Она похлопала себя по карману кожаного, на меху летного костюма, содержавшему бесценный пакет. Она не знала, что написано в письме. Шилл, вручая ей письмо, всем своим видом показывал, что она не заслуживает этой привилегии. Она тихо рассмеялась. Словно он мог удержать ее от того, чтобы она вскрыла конверт! Может быть, он решил, что ей это не придет в голову? Если так, он глуп даже для немца.

Ее, однако, удержала извращенная гордость. Генерал Шилл — формально — был союзником СССР и доверил ей послание, пусть даже и с неохотой. В свою очередь она тоже будет соблюдать приличия.

«Кукурузник» с гудением летел к Риге. Местность была совершенно не похожа на степи вокруг Киева, родного города Людмилы. Она летела вовсе не над бесконечной ровной поверхностью: внизу простирались покрытые снегом сосновые леса — часть огромного лесного массива, тянувшегося на восток к Пскову и еще дальше и дальше. То там, то сям в гуще леса виднелись фермы и деревни. Вначале признаки человеческого присутствия удивили Людмилу, но по мере продвижения в глубь прибалтийской территории они стали встречаться все чаще.

Примерно на середине пути до Риги, когда она перелетела из России в Латвию, их вид изменился, причем изменились не только дома. Штукатурка и черепица разительно не похожи на дерево и солому, но главное — все было устроено более основательно и целесообразно: вся земля использована для какой-то ясно определенной цели — полей, огородов, рощиц, дорог. Все было при деле, ничто не лежало брошенным или неосвоенным.

— Это вполне могла быть и Германия, — громко проговорила Людмила.

Воспоминания заставили ее замолчать. Когда гитлеровцы предательски напали на ее родину, Латвия находилась в составе Советского Союза чуть больше года. Реакционные элементы приветствовали нацистов как освободителей и сотрудничали с ними в борьбе против советских войск. Реакционные элементы на Украине делали то же самое, но Людмила гнала эту мысль прочь.

Она задумалась над тем, как ее примут в Риге. Вокруг Пскова в лесах скрывались партизаны, город стал фактически общим владением немецких и советских войск. Она не думала, что у границ Латвии могли бы находиться значительные советские силы — возможно, где-то южнее, но не в Прибалтике.

— Пожалуй, — продолжила она, — в Латвии вскоре появятся значительные советские силы: это буду я.

Воздушный поток унес ее шутку и веселое настроение.

Она добралась до берега Балтики и полетела вдоль него на юг к Риге. Море оказалось на несколько километров замерзшим. Увидев это ледяное поле, Людмила содрогнулась. Даже для русского человека льда было слишком много. Над рижской гаванью поднимался дым — после недавней бомбежки ящеров. Приблизившись к докам, она нарвалась на ружейный огонь. Сжав кулаки — какие идиоты, приняли ее биплан за самолет ящеров! — она ушла в сторону и стала озираться в поисках места для посадки «кукурузника».

Неподалеку от улицы, похожей на главный бульвар, она увидела парк с голыми деревьями. В нем было достаточно свободного места для посадки, покрытого заснеженной мертвой желто-коричневой травой, и для того, чтобы спрятать биплан. Как только тряский пробег закончился, к ней бросились немецкие солдаты в серой полевой и белой маскировочной форме.

Они увидели красные звезды на крыльях и фюзеляже «кукурузника».

— Кто вы, проклятый русский, и что вы здесь делаете? — закричал один из них.

Типичный наглый немец, он был уверен, что она знает его язык! Впрочем, на этот раз он оказался прав.

— Старший лейтенант Людмила Горбунова, советские ВВС, — ответила Людмила по-немецки. — У меня с собой депеша генералу Брокдорф-Алефельдту от генерала Шилла из Пскова. Не будете ли вы так добры доставить меня к нему? И не замаскируете ли вы этот самолет, чтобы его не обнаружили ящеры?

Гитлеровские солдаты попятились в изумлении, услышав ее голос. Она продолжала сидеть в кабине, ее кожаный летный шлем и зимнее обмундирование скрывали ее пол. Немец, который окликнул ее, злобно сказал:

— Мы слышали о летчиках, которые называют себя сталинскими соколами. Может быть, ты один из сталинских воробьев?

Теперь он использовал «du» — «ты» вместо «sie» — «вы». Интересно, он хотел этим выразить дружелюбие или оскорбить ее? Так или иначе, ей все равно.

— Возможно, — ответила она тоном более холодным, чем здешняя погода, — но только в том случае, если вы — один из гитлеровских ослов.

Она сделала паузу. Развлечет ее выходка немца или рассердит? Ей повезло: он не только расхохотался, но даже, откинув голову, заревел по-ослиному.

— Надо быть ослом, чтобы закончить дни в богом забытом месте наподобие этого, — сказал он. — Все в порядке, Kamerad — нет, Kameradin старший лейтенант, я проведу вас в штаб. Почему бы вам не пойти вместе со мной?

Несколько немцев присоединились к ним, то ли в качестве охранников, то ли потому, что не хотели оставлять ее наедине с первым, а может быть, из-за того, что им было в новинку, находясь на службе, идти с женщиной. Она изо всех сил старалась не обращать на них внимания — Рига интересовала ее больше.

Даже пострадавший за годы войны город не показался ей «забытым богом». На главной улице — Бривибас-стрит, так она называлась (глаза и мозг не сразу приспособились к латинскому алфавиту) — было больше магазинов, причем более богатых, чем во всем Киеве. Одежда горожан на улицах была поношенной и не особенно чистой, но из лучших тканей и лучшего пошива, чем обычно встречалась в России или в Украинской Советской Социалистической Республике. Некоторые люди узнавали ее обмундирование. Несмотря на немецкий эскорт, они кричали ей на искаженном русском и по-латышски. Она поняла, что по-русски ее оскорбляли, слова по-латышски, должно быть, звучали не лучше. Вдобавок один из немцев сказал:

— Вас здесь любят, в Риге.

— Есть много мест, где немцев любят еще больше, — сказала она, и возмущенный нацист заткнулся. Если бы они играли в шахматы, то она выиграла бы размен.

Ратуша, где помещался штаб немецкого командования, находилась неподалеку от перекрестка Бривибас и Калейю. Людмиле здание в готическом стиле показалось старым, как само время. Часовых у входа не было (Кром в Пскове тоже снаружи не охранялся), чтобы не выдать место штаба ящерам. Но, открыв резную дверь, Людмила обнаружила, что на нее смотрят двое враждебного вида немцев в более чистых и свежих мундирах, чем она привыкла видеть.

— Что вам нужно? — спросил один из них.

— Русская летчица. Она говорит, что имеет депешу из Пскова для командующего, — ответил говорливый сопровождающий. — Я решил, что мы доставим ее сюда, а вы уж с ней здесь разберетесь.

— Женщина? — Часовой посмотрел на Людмилу по-другому. — Боже мой, это и в самом деле женщина? Из-за хлама, который на ней надет, я и не понял сначала.

Он полагал, что она говорит только по-русски. Она изо всех сил старалась смотреть на него свысока, что было не так-то просто, поскольку он был сантиметров на 30 выше.

Мобилизовав весь свой немецкий, она сказала:

— Уверяю вас, это в любом случае не имеет для вас никакого значения.

Часовой вытаращил глаза. Ее сопровождающие, успевшие увидеть в ней до некоторой степени человеческое существо — и как настоящие солдаты недолюбливавшие штабных, — без особого успеха попытались скрыть усмешки. От этого часовой рассердился еще больше. Ледяным голосом он произнес:

— Идемте со мной. Я отведу вас к адъютанту коменданта.

Адъютант был краснолицым, похожим на быка мужчиной с двумя капитанскими звездочками на погонах. Он сказал:

— Давайте сюда депешу, девушка. Генерал-лейтенант граф Вальтер фон Брокдорф-Алефельдт — занятой человек. И передам ему ваше послание, как только представится возможность.

Возможно, он подумал, что титулы и сложная фамилия произведут на нее впечатление. Если так, он забыл, что имеет дело с социалисткой. Людмила упрямо выдвинула вперед подбородок.

— Нет, — сказала она. — Мне приказано генералом Шиллом передать послание вашему коменданту — и никому больше. Я солдат и подчиняюсь приказу.

Краснолицый стал еще краснее.

— Один момент, — сказал он и поднялся из-за стола.

Он вышел в дверь, расположенную у него за спиной. Когда он вернулся, можно было подумать, что он только что съел лимон.

— Комендант примет вас.

— Хорошо.

Людмила направилась к этой же двери. Если бы адъютант не отступил поспешно в сторону, она налетела бы прямо на него.

Она ожидала увидеть породистого аристократа с тонкими чертами лица, надменным выражением и моноклем. У Вальтера фон Брокдорф-Алефельдта действительно были тонкие черты лица, но, очевидно, только потому, что он был больным человеком. Его кожа выглядела как желтый пергамент, натянутый на кости. Когда он был моложе и здоровее, он, возможно, был красив. Теперь же он просто старался держаться, несмотря на болезнь.

Он удивил ее тем, что встал и поклонился. Его мертвая улыбка показала, что он заметил ее удивление. Тогда он удивил ее еще раз, заговорив по-русски:

— Добро пожаловать в Ригу, старший лейтенант. Так какие же новости вы доставили мне от генерал-лейтенанта Шилла?

— Я не знаю. — Людмила протянула ему конверт. — Вот послание.

Брокдорф-Алефельдт начал вскрывать его, но прервался, снова вскочил и спешно вышел из кабинета в боковую дверь. Вернулся он бледнее, чем прежде.

— Прошу извинить, — сказал он, вскрыв конверт. — Кажется, меня мучает приступ дизентерии.

Похоже, это гораздо хуже, чем приступ: если судить по его виду, он умрет самое большее через день. Людмила знала, что нацисты держатся за свои посты с таким мужеством и преданностью — или фанатизмом, — как никто другой. Временами, когда она видела это собственными глазами, она удивлялась: как такие приличные люди могут подчиняться такой системе?

Это заставило ее вспомнить о Генрихе Ягере, и через мгновение щеки ее залил румянец. Генерал Брокдорф-Алефельдт изучал послание генерала Шилла. К ее облегчению, он не заметил, как она покраснела. Пару раз он хмыкнул, тихо и сердито. Наконец он поднял взор от письма и сказал:

— Мне очень жаль, старший лейтенант, но я не могу сделать того, что просит немецкий комендант Пскова.

Она и представить не могла, чтобы немец говорил с такой деликатностью. Он, конечно, был гитлеровцем, но культурным гитлеровцем.

— А о чем просит генерал Шилл? — спросила она, затем поспешила добавить: — Если, конечно, это не слишком секретно для моего уровня?

— Ни в коей мере. — Он говорил по-русски, как аристократ. — Он хотел, чтобы я помог ему боеприпасами… Он сделал паузу и кашлянул.

— То есть он не хотел бы зависеть от советских поставок, вы это имеете в виду? — спросила Людмила.

— Именно так, — подтвердил Брокдорф-Алефельдт. — Вы ведь видели дым над гаванью? — Он вежливо дождался ее кивка, прежде чем продолжить. — Это все еще горят грузовые суда, которые разбомбили ящеры, суда, которые были доверху нагружены всевозможным оружием и боеприпасами. Теперь у нас самих жестокая нехватка всего, и поделиться с соседом мне нечем.

— Мне жаль слышать это, — сказала Людмила.

К своему удивлению, она поняла, что говорит не только из вежливости. Ей не хотелось, чтобы немцы в Пскове стали сильнее, чем советские войска, но и ослабление немцев по сравнению с силами ящеров было тоже нежелательным. Найти баланс сил, который устраивал бы ее, было непросто. Она продолжила:

— У вас будет ответ генералу Шиллу, который вы отправите со мной?

— Я подготовлю ответ, — ответил Брокдорф-Алефельдт, — но вначале… Бек! — повысил он голос. В кабинет быстро вошел адъютант.

— Принесите что-нибудь старшему лейтенанту из столовой, — приказал Брокдорф-Алефельдт, — она проделала долгий путь с бессмысленным поручением и, несомненно, не откажется от чего-нибудь горячего.

— Слушаюсь, герр генерал-лейтенант! — сказал Бек и повернулся к Людмиле. — Если вы будете добры подождать, старший лейтенант Горбунова.

Он пригнул голову, словно метрдотель странного декадентского капиталистического ресторана, и спешно удалился. Если его начальник отнесся к Людмиле с уважением, значит, точно так же к ней отнесется и он.

Когда капитан Бек вернулся, в руках он держал поднос с большой дымящейся тарелкой.

— Майзес зупе ар путукрейму, латышское блюдо, — объяснил он, — суп из крупы со взбитыми сливками.

— Благодарю вас, — сказала Людмила и принялась за еду.

Суп был горячим, густым, питательным и по вкусу не казался непривычным. В русской кухне тоже обычно много сливок, правда чаще кислых, то есть сметаны, а не свежих.

Пока Людмила насыщалась, Бек вышел в свой кабинет и вскоре вернулся с листом бумаги, который положил перед генералом Брокдорф-Алефельдтом. Немецкий комендант Риги изучил письмо, затем посмотрел на Людмилу, но продолжал молчать и заговорил, только когда она отставила тарелку.

— Я хочу попросить вас об одолжении, если вы не возражаете.

— Это зависит от того, какого рода одолжение, — настороженно ответила она.

Улыбка графа Брокдорф-Алефельдта делала его похожим на скелет, который только что услышал хорошую шутку.

— Уверяю вас, старший лейтенант, я не имел никаких непристойных намерений в отношении вашего, несомненно прекрасного, тела. Это чисто военный вопрос, в котором вы могли бы помочь нам.

— Я и не думала о непристойных намерениях в отношении меня, — ответила Людмила.

— Нет? — Немецкий генерал снова улыбнулся. — Как это разочаровывает.

Пока Людмила обдумывала, как следует воспринять это высказывание, Брокдорф-Алефельдт вернулся к деловому разговору.

— Мы поддерживаем контакт с несколькими партизанскими группами в Польше. — Он сделал паузу, дав ей усвоить сказанное. — Полагаю, я должен заметить, что это партизанская война против ящеров, а не против рейха. В группах есть немцы, поляки, евреи — я слышал, что есть даже несколько русских. Одна из таких групп, а именно под Хрубешовом, передала нам, что готова, в частности, пустить в ход противотанковые мины. Вы могли бы доставить им эти мины быстрее, чем кто бы то ни было из наших людей. Что вы на это скажете?

— Я не знаю, — ответила Людмила. — Я ведь вам не подчинена. А своих самолетов у вас нет?

— Самолеты — да, несколько штук, но ничего похожего на «летающую швейную машинку», на которой вы прибыли, — сказал Брокдорф-Алефельдт.

Людмила и прежде слышала эту немецкую кличку самолета «У-2», и всегда в таких случаях лукавая гордость наполняла ее. Генерал продолжил:

— Эту задачу мог бы выполнить мой последний связной самолет, «Физелер-Шторх», но он был сбит две недели назад. Вы ведь знаете, как ящеры разделываются с более крупными и заметными машинами. Хрубешов находится отсюда примерно в пятистах километрах к югу и немного западнее. Вы можете выполнить это задание? Могу добавить, что уничтожение танков благодаря вашей помощи, вероятно, будет полезно как для советских вооруженных сил, так и для вермахта.

С тех пор как немцы оттеснили организованные — в отличие от партизан — советские вооруженные силы в глубь России, Людмила сомневалась в этом. С другой стороны, ситуация после вторжения ящеров стала довольно зыбкой, и, кроме того, старшего лейтенанта ВВС не информируют о развертывании войск.

Людмила спросила:

— А вы сможете передать ваш ответ генералу Шиллу, если я не полечу с письмом обратно?

— Думаю, мы сможем организовать это, — ответил Брокдорф-Алефельдт. — Если это — единственное, что препятствует вам в выполнении задания, я уверен, что мы решим этот вопрос.

Людмила задумалась.

— Вам придется дать мне бензин для полета туда, — наконец проговорила она, — и, конечно, партизаны должны будут достать бензин для возвращения. У них он есть?

— Они должны были раздобыть некоторое количество бензина, — ответил немецкий генерал. — Кроме того, после прихода ящеров в Польше его почти не расходуют. И конечно, после вашего возвращения мы снабдим вас топливом до

Пскова.

Об этом она еще не успела спросить. Несмотря на устрашающую фамилию и громкие титулы, генерал-лейтенант граф Вальтер фон Брокдорф-Алефельдт был все же джентльменом старой школы. Это помогло Людмиле совладать с собой и кивнуть в знак согласия. В дальнейшем у нее еще будет возможность подумать, было ли это достаточно веской причиной.

* * *

Ричард Петерсон был неплохим специалистом, но, насколько было известно бригадному генералу Лесли Гровсу, безнадежным тупицей. Он сидел на жестком стуле в кабинете Гровса в Научном центре Денверского университета и объяснял:

— Методики хранения, о которой вы говорите, сэр, трудно придерживаться, если одновременно произойдет увеличение производства плутония.

Гровс ударил громадным кулаком по столу. Это был крупный коренастый человек с коротко подстриженными рыжеватыми волосами, тонкими усиками и грубыми чертами лица, напоминавшего морду мастиффа. От мастиффа, похоже, он взял и неумолимую агрессивность.

— Что вы говорите, Петерсон? — угрожающе прорычал он. — Вы хотите сказать, что мы должны выливать радиоактивные отходы в реку, чтобы ящеры могли узнать, откуда они взялись? Лучше вам не продолжать эту фразу, потому что вы знаете, что будет потом.

— Конечно, знаю! — Голос Петерсона прозвучал пронзительно и резко. — Ящеры нас немедленно взорвут, и мы перейдем в мир иной.

— Совершенно верно, — сказал Гровс. — Мне чертовски повезло, что я не был в Вашингтоне, когда они сбросили там свои бомбы. — Он фыркнул — Они успешно избавились в Вашингтоне от нескольких политиканов — странно, но, выходит, они даже помогли нашим военным. Но если они сбросят бомбу на Денвер, то мы не сможем сделать больше ни одной ядерной бомбы. А в таком случае мы проиграем войну.

— Я это тоже знаю, — ответил Петерсон. — Но перерабатывающий завод может делать ровно столько, сколько может. Если выжимать больше плутония, увеличится нагрузка на фильтры — а если отходы проникнут сквозь фильтры, то попадут в Южный Платт.

— Нам нужно получить больше плутония, — резко сказал Гровс. — Если для этого надо включить дополнительные фильтры или чистить те, которые у нас есть, озаботьтесь. Для этого вы тут и находитесь. Если вы скажете, что не можете справиться, я найду того, кто сможет, обещаю вам. У вас есть преимущество в получении материалов не только из Денвера, но и со всей страны. Используйте это или найдите другую работу.

В своих роговых очках Петерсон выглядел как щенок, которого ни за что пнули под ребра.

— Дело не в материалах, генерал. Мы отчаянно нуждаемся в подготовленных людях. Мы…

Гровс смотрел сердито.

— Я вам сказал, мне не нужны извинения. Мне нужны результаты. Если у вас недостаточно подготовленных людей, подготовьте еще. Или же используйте неподготовленных, но разбейте все ваши процедуры на детские шажки, которые сможет понять любой идиот. Освоил первый шажок — переходит к следующему. Вышло не так — повторил процедуру снова. Получилось вот такое или такое — зовет руководителя, который быстро разберется, что происходит. На такое обучение уйдет много времени, но вы быстрее добьетесь результатов.

— Но… — начал было Петерсон.

Гровс игнорировал его — демонстративно взял бумагу, самую верхнюю, из переполненной корзины входящих. Техник рассерженно вскочил на ноги и выбежал из кабинета. Гровс едва удержался от смеха. Ему приходилось наблюдать и более яростную реакцию. Он мысленно сделал пометку: повнимательнее наблюдать за заводом по обработке плутония в течение нескольких следующих недель. Или Петерсон увеличит продукцию без выпуска радиоактивных отходов в реку, или этим займется кто-нибудь другой.

Бумага, которую взял Гровс, была особенно важной, даже по сравнению с остальными важными бумагами, которые — как и все, так или иначе связанное с атомным оружием, — имели высший приоритет. Он потер подбородок. Такое не каждый день попадалось ему на глаза.

— Значит, это проклятые русские хотят нашей помощи, так? — проговорил он.

Он не особенно задумывался о русских — ни об их политике, ни об их инженерных способностях. Правда, они сделали первую атомную бомбу человеческими руками, хотя и использовали расщепляющиеся материалы, украденные у ящеров. Значит, они заслуживают большего уважения, чем всегда казалось.

Правда, теперь они переживают трудности в производстве собственных радиоактивных веществ и хотят, чтобы кто-то прибыл к ним и помог. Если бы не ящеры, Гровс реагировал бы как человек, обнаруживший в своем белье гремучую змею. Но когда на сцене появляются ящеры, то беспокойство в первую очередь вызывают они и только потом — надежды дядюшки Джо обзавестись атомной бомбой или, скорее, целой кучей бомб.

Гровс откинулся в своем вращающемся кресле. Оно скрипнуло. Ему захотелось закурить. С тем же успехом он мог пожелать достать луну с неба. Он невольно произнес вслух:

— Как бы я хотел, чтобы с нами был Ларссен. Он прекрасно бы подошел для поездки в Москву.

Ларссен, увы, был мертв. Впрочем, он уже никогда не стал бы прежним после того, как его жена ушла к этому парню из армии — к Игеру, так его звали. Когда возникла перспектива переезда Металлургической лаборатории в Хан-форд, штат Вашингтон, никто не захотел прерывать работу для инспекционной поездки. А Ларссен проявил себя тогда наилучшим образом.

Но со своими внутренними демонами справиться не смог. В конце концов они взяли верх, и он застрелил двух людей и бежал на юг, в сторону территории, захваченной ящерами. Если бы он «запел» — а Гровс был уверен, что для этого он и сбежал, — то над Денвером расцвел бы цветок ядерного пламени. Но кавалеристы успели перехватить его прежде, чем он смог добраться до врага.

— Так кого же все-таки послать? — обратился Гровс к стенам кабинета.

Проблема состояла в том, что записка, которую он получил, мало что говорила ему. Он не знал, какого рода неприятности у красных. Есть ли у них вообще действующий реактор? Или они пытаются разделить уран-235 и уран-238? В записке ничего об этом не говорилось. Разбираться, что им требуется, было не легче, чем собрать картинку-головоломку из маленьких кусочков, когда некоторых фрагментов нет, причем неизвестно, каких именно.

Поскольку это были русские, следовало исходить из того, что у них какие-то проблемы элементарного порядка. У него тоже есть такая проблема: посылать ли кого-то через полмира в разгар войны без гарантии, что он прибудет на место целым? И если послать, то кого он не любит настолько, чтобы именно его отправить в Москву или где там русские работают над своей программой?

Он вздохнул.

— Да, Ларссен очень подошел бы, — сказал он.

Увы, с этим он ничего сделать не мог. И никто другой, до самого Страшного Суда, тоже. Гровсу было не свойственно напрасно тратить время — в частности, на размышления о чем-то таком, чего он заведомо не мог сделать. Он понял, что самому ему решить этот вопрос не по силам и что надо поговорить с учеными.

Гровс снова посмотрел на письмо. В обмен на помощь США могли бы получить какие-нибудь устройства с базы ящеров, которая взбунтовалась и сдалась советской армии.

— Надо убедиться, что русские не сжульничают и не расплатятся барахлом, которое не действует или у нас уже есть, — сказал он стенам.

Единственно, в чем можно быть уверенным, имея дело с русскими, так это в том, что верить им нельзя.

Он снова перечитал письмо. Кажется, он кое-что пропустил…

— Взбунтовалась база ящеров? — проговорил он.

Такого еще не было. Ящеры просто рождены, чтобы служить в армии, они исполнительны и дисциплинированны, пусть даже выглядят как хамелеоны, больные манией величия. Он задумался: что же довело их до такой крайности, что они выступили против собственных офицеров?

— Проклятье! Если бы Игер и пленные ящеры были здесь, — проговорил он, — уж я бы выкачал их до дна.

Подстрекательство ящеров к мятежу вовсе не входило в его нынешние обязанности, но его разбирало любопытство.

С другой стороны, хорошо, что Игера здесь не было, когда Йене Ларссен вернулся из Ханфорда. Ларссен, вероятно, прикончил бы его и Барбару из винтовки, которую ему выдали для поездки. Все это недоразумение с его женой не было следствием чьей-то вины, но Ларссен не мог справиться с ситуацией. Так или иначе, Гровс был уверен, что именно это переполнило чашу его терпения.

— Ладно, не стоит больше беспокоиться, — сказал он.

Ларссен умер, Игер с женой уехали в Хот-Спрингс, штат Арканзас, и пленные ящеры вместе с ними. Гровс подозревал, что Игер продолжает работать с ящерами. У него здорово получалось разбирать, что они имеют в виду и как они вообще думают. Гровс знал, как отзывались об умственных способностях самого Игера: ничего особенного, парень со странностями — но весьма способный.

Он выкинул Игера из головы так же, как только что выкинул Ларссена. Если русские хотят заплатить за информацию, которая им нужна для создания атомной бомбы, значит, они в ней действительно очень нуждаются. С другой стороны, Ленин что-то говорил о капиталистах, которые продают Советскому Союзу веревку, на которой красные их же и повесят. Если они узнают ядерные секреты, разве в один прекрасный день они не решат использовать их против Соединенных Штатов?

— Конечно, захотят — ведь это русские, — сказал Гровс.

В конце концов, если припрет, США, не колеблясь, используют в своих интересах любые знания, откуда бы они ни взялись. Таковы правила игры.

Другой вопрос: насколько обоснованны его опасения? Краткосрочное преимущество — против риска в отдаленном будущем. Если без ядерного оружия русских разобьют, то беспокоиться о них глупо. Следует беспокоиться о том, что сделают с Соединенными Штатами русские, вооруженные ядерными бомбами, после того, как Россия разделается с ящерами.

Насколько ему известно — спасибо Игеру и пленным ящерам, — ящеры преуспели в долгосрочном планировании. Они свысока смотрели на людей, потому что люди, по их меркам, лишены предвидения. Зато, с точки зрения людей, ящеры настолько заняты изучением лесных дебрей, что временами не замечают, что возле двери соседа валится дерево и падает им на головы.

— Раньше или позже мы узнаем, правы они или правы мы — или же мы и они ошибались, — сказал он.

Вопрос был не из тех, с которыми он легко справлялся. Допустим, надо что-то построить за определенный срок, вот деньги. Он либо возьмется выполнить работу, либо скажет, что сделать ее невозможно, — и объяснит почему. На то он и инженер.

«А если вам нужна философия, — думал он, — то следует пойти за нею к философу».

И тем не менее, занимаясь нынешним проектом, он постоянно выслушивал многочисленные пояснения ученых. Разобравшись, как работает бомба, он по мере сил помогал им с технологией и методикой. Но когда Ферми, Сциллард и все остальные пускались в дискуссии, он всегда пасовал, хотя и считал себя способным к математике. Квантовая механика была ему не по зубам.

Так, ладно, сейчас он должен беспокоиться только о том, чтобы выбрать какого-нибудь физика-неудачника и отправить его в Россию. Из всего того, что он делал на службе нации, предстоящая операция вызывала у него наименьший энтузиазм.

Хотя по сравнению с беднягой, которому придется отправиться туда, ему не так уж и плохо.

Глава 3

Панайотис Маврокордато, стоявший у борта «Наксоса», показал точку на берегу.

— Вот она, — сказал он по-немецки с греческим акцентом. — Святая земля. Через пару часов мы причалим в порту Хайфы.

Мойше Русецкий поклонился.

— Не обижайтесь, — добавил он на немецком языке с гортанным иудейским выговором, — но я не буду сожалеть, когда сойду здесь с вашего судна.

Маврокордато рассмеялся и сдвинул плоскую черную шерстяную матросскую шапочку на лоб. На Мойше была такая же шапка, подаренная одним из матросов «Наксоса». Раньше он думал, что на Средиземном море всегда солнечно и тепло, даже и зимой. Солнце здесь действительно светило, но бриз, который овевал их, никак нельзя было назвать теплым.

— Во время войны безопасных мест не существует, — сказал Маврокордато. — Раз уж мы прошли через это, то, черт побери, сможем пройти почти через что угодно, Theou thelontos[3].

Он вынул янтарные четки и принялся перебирать их.

— Не могу с вами спорить, — сказал Русецкий.

Старое ржавое судно направлялось в Рим, когда этот вечный город — старое прозвище все-таки оказалось ошибочным — и одновременно опорный пункт ящеров в Италии исчез в атомном пожаре. Немцы до сих пор хвастались этим в коротковолновых передачах, несмотря на то, что вскоре после этого ящеры в отместку превратили в пар Гамбург.

— Подготовьтесь сойти на берег с семьей сразу же, как только мы причалим, — предупредил Маврокордато. — Вы ведь единственный груз, который мы доставили в этом рейсе, и как только англичане расплатятся с нами за то, что доставили вас в целости и сохранности, мы тут же повернем обратно в Тарсус на всех парах.

Он топнул ногой по палубе. «Наксос» знавал и лучшие времена.

— У нас не так уж много вещей, чтобы беспокоиться о сборах, — ответил Мойше. — Если только Рейвен не будет торчать в машинном отделении, мы будем готовы по первому слову.

— Какой хороший у вас мальчик, — ответил греческий капитан.

Похоже, по понятиям Маврокордато, хороший — это мальчик, способный на всевозможные проказы. Мойше в этом отношении был более умеренным. Впрочем, Рейвен — как и вся семья — прошел через такое, что грех жаловаться на мальчика.

Он отправился в каюту, которую делил с Рейвеном и женой Ривкой, чтобы убедиться, не подведет ли он Маврокордато. Скудные пожитки уже почти все увязаны. Ривка удерживала Рейвена на месте тем, что читала польские сказки из книги, которая каким-то чудом уцелела на пути из Варшавы в Лондон, а из Лондона — почти до самой Святой Земли. Если Рейвену читали или же он углублялся в книгу сам, он успокаивался. Все остальное время в маленьком мальчике, казалось, работал вечный двигатель. Мойше казалось, что более подходящего места для вечного двигателя и не найти.

Ривка положила книгу и вопросительно посмотрела на мужа.

— Мы причалим через пару часов, — сказал он.

На Ривке держалась вся семья, и Мойше был достаточно умен, чтобы понимать это.

— Я не хочу сходить с «Наксоса», — сказал Рейвен, — мне нравится здесь. Я хочу стать матросом, когда вырасту.

— Не глупи, — сказала ему Ривка, — мы направляемся в Палестину, в Святую Землю. Ты понимаешь? В течение сотен и сотен лет здесь было очень мало евреев, и вот теперь мы возвращаемся. Мы даже можем попасть в Иерусалим. «На следующий год — в Иерусалиме» — желают друг другу люди в святые дни. А мы попадем туда на самом деле, ты это понимаешь?

Рейвен кивнул, широко раскрыв глаза. Несмотря на тяготы переездов, они сумели объяснить ему, что значит быть евреем и какое чудо стоит за словом «Иерусалим». Для Мойше это слово было волшебным. Он и не представлял себе, что его долгое путешествие закончится в Палестине, пусть даже его привезли сюда, чтобы помочь англичанам, которым нет дела до его религии.

Ривка продолжила чтение. Мойше прошел на нос судна и стал рассматривать приближающуюся Хайфу. Город начинался от самого моря, поднимаясь по склонам горы Кармель. Даже зимой, в холода средиземноморское солнце светило гораздо ярче, чем он привык видеть в Варшаве и в Лондоне. Большинство домов, которые он видел, были ярко-белыми, в этом пронзительном солнечном свете они сверкали, словно облитые серебром.

Между домами виднелись группы невысоких густых деревьев с серо-зеленой листвой. Таких он раньше никогда не видел. Когда подошел капитан Маврокордато, он спросил его, что это за деревья.

— Разве вы не знаете олив? — воскликнул он.

— В Польше не растут оливы, — извиняющимся тоном ответил Мойше, — и в Англии тоже.

Гавань тем временем приближалась. На пирсе было много людей в длинных одеждах — в белых или в ярких полосатых — и с платками на головах. Арабы, спустя мгновение понял Мойше. Неизмеримо далекая от всего, с чем он вырос, реальность обрушилась на него, словно удар дубины.

На других людях была более привычная одежда: мешковатые штаны, рубахи с длинными рукавами, иногда пальто; вместо арабских платков — кепки или поношенные шляпы. Особняком держалась группа людей в хаки, знакомом Мойше по Англии: британские военные.

Маврокордато, должно быть, их тоже увидел, потому что направил «Наксос» именно к тому пирсу, на котором они стояли. Черные клубы угольного дыма, поднимавшиеся из труб старого судна, постепенно сошли на нет, судно плавно подошло к причалу. Матросы с помощью докеров на берегу быстро пришвартовали «Наксос», бросили сходни с причала на судно. Услышав стук, Мойше осознал, что может сойти на берег Израиля, земли, с которой его праотцы были изгнаны две тысячи лет назад. От благоговения волосы на затылке встали дыбом.

Ривка и Рейвен вышли на палубу. Жена Мойше тащила мешок, еще один мешок нес на плече матрос.

Мойше взял у него вещи со словами:

— Evkharisto poly — благодарю вас.

Почти единственная фраза на греческом, выученная им за время долгого нервного путешествия по Средиземному морю, оказалась полезной.

— Parakalo, — ответил, улыбаясь, матрос, — добро пожаловать.

Англичане в военной форме двинулись к «Наксосу».

— Мне можно… нам можно… подойти к ним? — спросил Мойше Маврокордато.

— Идите вперед, — ответил капитан, — я тоже пойду. Для верности. Они должны мне заплатить.

Ноги Мойше застучали по доскам причала. Ривка и Рей-вен держались вплотную к нему. Последним шел Маврокордато. Мойше сделал последний шаг. Теперь он покинул судно и находился на Земле — пусть это всего-навсего порт — Обетованной. Ему хотелось встать на колени и поцеловать грязное, с пятнами креозота дерево досок.

Но он не успел. Один из англичан заговорил:

— Вы, должно быть, мистер Русецкий? Я — полковник Истер, ваш посредник здесь. Мы свяжемся с вашими соотечественниками при первой возможности. Ситуация здесь несколько осложнилась, поэтому ваша помощь будет очень полезной. Совместные действия в одном и том же направлении увеличат наши шансы на успех, вы согласны?

— Я сделаю все, что смогу, — медленно, с акцентом ответил Мойше по-английски.

Он без всякой радости изучал Истера: тот явно воспринимал еврея как некий инструмент, только и всего. Как и ящеры. Лучше иметь дело с англичанами, чем с чужаками, но все равно ему претило быть инструментом в чьих-то руках.

В сторонке другой британский офицер передал Панайотису Маврокордато несколько аккуратно обвязанных столбиков золотых соверенов. Грек расцвел в улыбке. Вот он точно не считал Мойше инструментом, для него пассажир представлял собой продовольственную карточку, и капитан этого не скрывал. На фоне лицемерия Истера его честность была, пожалуй, привлекательней.

Англичанин сказал:

— Пройдемте со мной, мистер Русецкий, вы и ваша семья, у входа в доки нас ожидает повозка. Сожалею, что мы не можем предложить вам автомобиль — сейчас у нас очень плохо с бензином.

Бензина недоставало во всем мире. Странно, что полковник Истер озаботился вежливым объяснением отсутствия топлива. Даже элементарную вежливость он игнорировал: ни он, ни один из его подчиненных не сделал ни малейшего движения, чтобы взять мешки у Мойше и Ривки. Беспокоиться об удобствах для гостей? Но ведь это просто инструмент — что о нем беспокоиться?

Повозка оказалась окрашенным в черный цвет старинным английским экипажем, который, наверно, хранили в вате и фольге в течение двух поколений.

— Мы отвезем вас в казарму, — сказал Истер, забираясь в экипаж вместе с семьей Русецких и рядовым солдатом, который взял в руки вожжи. Остальные офицеры уселись в другую, очень похожую повозку. — Там вас накормят, а затем посмотрим, как вас разместить, — продолжил Истер.

Если бы они думали не только о том, как его использовать, то квартиру подготовили бы заранее. Хорошо хоть вспомнили, что инструменту требуется пища и вода. А вот помнят ли они, что ему нельзя предлагать ветчину?

Солдат-кучер щелкнул вожжами и прикрикнул на лошадей. Экипаж с грохотом покатил из портового района.

Широко раскрытыми глазами Мойше рассматривал пальмы, похожие на гигантские метелки из перьев; беленые здания, построенные из земляных кирпичей; мечеть, мимо которой они проезжали. Арабы-мужчины в длинных одеждах, которые он уже видел в порту, и арабские женщины, закутанные так, что видны были только их глаза, руки и ступни ног, глазели на экипажи, ехавшие по узким извилистым улочкам. Мойше чувствовал себя как чужак, хотя его собственный народ произошел из этих мест. А вот полковник Истер, казалось, ничуть не сомневался в том, что управление этой страной ему доверил сам Господь Бог.

Неожиданно здания расступились, образуя рыночную площадь. И Мойше моментально избавился от ощущения своей чужеродности и почувствовал себя дома. Ни одна деталь на этом рынке не была похожа на то, что он знал по Варшаве: ни одежды продавцов и покупателей, ни язык, которым они пользовались, ни фрукты, овощи и безделушки, которые они продавали и покупали. Но общий тон, атмосфера, то, как они торговались, словно возвращали его назад, в Польшу.

Ривка тоже улыбалась: очевидно, сходство рынков поразило и ее. И при более внимательном рассмотрении Мойше обнаружил, что не все мужчины и женщины на рынке были арабами. Были и евреи, большей частью в рабочей или просто длинной одежде, которая, однако, была более открытой, чем одеяния, в которые кутались арабские женщины.

Пара евреев с медными подсвечниками в руках прошли совсем рядом с экипажем. Они говорили громко и оживленно. Улыбка Ривки исчезла.

— Я не понимаю их, — сказала она.

— Они говорят на иврите, а не на идиш, — объяснил Мойше и слегка вздрогнул.

Сам он смог разобрать только несколько слов. Учить иврит в молитвах и по-настоящему говорить на нем — это совершенно разные вещи. Ему понадобится многому научиться здесь. Как скоро он сможет управиться?

Они миновали рынок. Дома и лавки снова придвинулись вплотную. На перекрестках больших улиц движением управляли британские солдаты — точнее, пытались делать это: арабы и евреи в Хайфе не склонны были подчиняться командам, как послушное население Лондона.

Через пару кварталов дорога начала петлять. Невысокий молодой парень в рубашке с короткими рукавами и в брюках хаки выскочил вперед перед экипажем, в котором ехала семья Русецких. Он направил пистолет в лидо кучера.

— Теперь вы сойдете, — сказал он по-английски с сильным акцентом.

Полковник Истер потянулся к оружию. Молодой человек обвел взглядом крыши по обе стороны дороги. С десяток мужчин, вооруженных винтовками и автоматами, — у большинства лица были скрыты под платками — взяли на прицел оба экипажа, направлявшихся к британским казармам.

Очень медленно и осторожно Истер убрал руку.

Самоуверенный молодой человек, появившийся первым, улыбнулся, словно это был рядовой случай, а не что-то из ряда вон выходящее.

— Ах, как это хорошо, это очень хорошо, — сказал он. — Вы очень понятливый человек, полковник.

— В чем же смысл этой… этой дурацкой дерзости? — потребовал ответа Истер. Судя по его тону, имей он хоть малейший шанс на успех, он принял бы бой.

— Мы освобождаем вас от ваших гостей, — ответил нападавший.

Он отвел взгляд от англичанина, посмотрел на Мойше и заговорил на идиш:

— Вы и ваша семья, выходите из экипажа и пойдемте со мной.

— Почему? — спросил Мойше на том же языке. — Если вы именно тот, за кого я вас принимаю, то я в любом случае стал бы говорить с вами.

— Да, и сказали бы нам то, что хотят британцы, — ответил парень с пистолетом. — Теперь выходите — я не собираюсь спорить с вами целый день.

Мойше вылез из повозки, помог спуститься жене и сыну. Размахивая пистолетом, налетчик повел их через ближайшие ворота во двор, где было еще двое вооруженных людей. Один из них отложил винтовку и завязал глаза всем Русецким.

Когда он завязывал глаза Мойше, он заговорил на иврите — совсем короткое предложение, смысл которого дошел до Мойше спустя мгновение. Примерно то же самое сказал бы в такой ситуации он сам:

— Отличная работа, Менахем.

— Спасибо, но не надо болтовни, — ответил налетчик. Значит, он и был Менахемом. Он легонько толкнул Мойше в спину, а кто-то другой подхватил его под локоть.

— Двигайтесь.

Не имея выбора, Русецкий повиновался.

* * *

Большие Уроды толкали тележки с боеприпасами к истребителю Теэрца. Большинство из них относились к темно-коричневой разновидности тосевитов — в отличие от розово-смуглого типа. Темно-коричневые тосевиты в этой части малой континентальной массы были более склонны к сотрудничеству с Расой, чем те, что посветлее. Насколько знал бывший командир полета, светлокожие обращались с темнокожими настолько плохо, что правление Расы по сравнению с этим должно было показаться благом.

Его пасть открылась от удивления. Раньше он думал: Большой Урод — это Большой Урод, и этим все сказано. А сами тосевиты, видимо, смотрели на проблему иначе.

Эти тосевиты сняли с себя туники, закрывавшие верхнюю часть тел. Используемая в обмене веществ вода, охлаждающая их тела, блестела на их шкурах. Судя по всему, им было жарко.

Для Теэрца температура была вполне подходящей, а вот влажность воздуха — излишне велика. Но это единственное, что смущало его в здешнем климате, во Флориде. Ему довелось провести зимы в Маньчжурии и Японии, по сравнению с которыми Флорида казалась чудесной.

Двое самцов, обслуживавших истребитель Теэрца, начали загружать его.

— Как, только две ракеты «воздух — воздух»? — сердито спросил он.

— Будьте благодарны за то, что вы получили две, господин, — ответил старший — плотный самец по имени Уммфак.

Хотя формально обслуга истребителей подчинялась пилотам, те, кто был поумнее, обращались с Уммфаком и его коллегами как с равными — за что и получали лучшие боеприпасы.

— Очень скоро, — продолжил Уммфак, — не останется ничего, кроме пушечных снарядов, так что мы и Большие Уроды будем сражаться в ближнем бою.

— Неприятная мысль, — сказал Теэрц и вздохнул. — Но вы, вероятно, правы. Похоже, теперь боевые действия пойдут именно так. — Он постучал по обшивке фюзеляжа истребителя. — Слава Императору, что мы все еще летаем на более совершенных машинах.

— Вы совершенно правы, — сказал Уммфак. — Но даже они нуждаются в запасных частях…

Теэрц забрался в кабину и уютно свернулся на бронированном мягком сиденье, как будто был детенышем, свернувшимся внутри яйца. Он не хотел думать о проблеме запасных частей. Большие Уроды уже начали летать на машинах, гораздо более опасных для его истребителя, чем те, которыми они располагали, когда Раса впервые высадилась на Тосев-3.

Он снова с горечью рассмеялся. Считалось, что у Больших Уродов вообще нет никаких самолетов. Считалось, что они — варвары дотехнологической эры. Насколько он знал, они действительно были варварами: вряд ли хоть один самец, побывавший в японском плену, стал бы с этим спорить. А вот дотехнологическая эра на поверку оказалась совсем другой.

Он пробежал глазами полетный лист. Все было, как положено. Он сунул коготь в пространство между незакрепленным куском обивки и внутренней стенкой кабины. Сосуд с имбирем никто не обнаружил. Это хорошо. Японцы приучили его к этому снадобью, когда он был в плену.

Сбежав, он обнаружил, что многие его сотоварищи попробовали имбирь по собственному желанию.

Он вызвал местного командира полетов и получил разрешение на взлет. Турбины истребителя проснулись и взревели. Вибрация и шум вызвали приятное и знакомое ощущение.

Он вырулил на взлетную полосу, затем круто взлетел — ускорение сильно вдавило его в сиденье. Горизонт перед ним чудесно раздвинулся, как всегда бывает при взлете. Это расширение радовало его здесь меньше, чем при полетах на других базах, потому что в глаза сразу же бросились руины Майами.

Теэрц летел над Флоридой, когда под ним расцвело жуткое облако взрыва. Будь он чуточку поближе, огненный шар задел бы и его. Взрыв мог повредить истребитель или же бросить в штопор, из которого он бы не вышел.

Командир полета издал тревожное шипение. Рука сама начала искать маленький пластиковый сосуд с порошком имбиря. Когда Теэрца перебросили на малую континентальную массу, он забеспокоился, сможет ли он добыть здесь снадобье, которого так страстно желал. Но на базе во Флориде многие самцы использовали имбирь, а темнокожие Большие Уроды, которые работали на Расу, казалось, обладали неистощимым запасом порошка. Они даже просили за него немного — обычные безделушки, мелкие электронные штучки, которые он легко доставал, чтобы обменивать на наслаждение, приносимое имбирем.

Но…

— Сейчас не буду, — сказал он и убрал руку.

Конечно, после имбиря он почувствует себя великолепно, но снадобье все же затуманивает сознание. Стычки с Большими Уродами перестали быть легкими и безопасными, как когда-то. Излишняя самоуверенность теперь все чаще кончается занесением имени на мемориальную пластину, которая хранит память о самцах, погибших во имя присоединения Тосев-3 к Империи.

В столицах Работев-2 и Халесс-1 тоже были такие пластины, он сам видел их голограммы перед отлетом. На той, что хранилась на Халесс-1, было всего несколько имен, на Работев-2 — несколько сотен. Теэрц был уверен, что Раса воздвигнет мемориальную пластину и на Тосев-3 — раз уж так сделано в других завоеванных мирах. Если не поддерживать традиции, то какой смысл в цивилизации?

Но мемориальные пластины на Тосев-3 будут слишком большими.

— Мы сможем возвести пластины, а затем построить столицу внутри них, — сказал Теэрц.

Его рот сам собой открылся: видение было ужасным, но в то же время и забавным. Мемориальные пластины, увековечившие память героев, павших при завоевании Тосев-3, будут содержать множество имен.

Теэрц пролетел над предписанным участком малой континентальной массы на север и на запад. Значительная часть этой территории все еще оставалась в руках Больших Уродов. Частенько зенитный огонь оставлял в воздухе грязные пятна черного дыма ниже и позади него. Об этом он не беспокоился — он летел на слишком большой высоте, где зенитки тосевитов не могли достать его.

Одним глазом он настороженно следил за радиолокационным изображением на экране. Разведка сообщала, что американцы отставали от британцев и немцев в области реактивной авиации, кроме того, они обычно использовали свои поршневые машины для атак по наземным частям, но никогда нельзя быть уверенным… и разведка вовсе не такая всеведущая, как принято считать. Еще один болезненный урок, который Раса получила на Тосев-3.

На вершинах здесь и там пятнами лежал снег. Насколько знал Теэрц, именно поэтому Большие Уроды до сих пор удерживали эту часть своего мира. Но если оставить им все местности, где падает снег, в конечном счете у вас останется слишком мало земли, которую можно назвать своей.

Он подлетел поближе к большой реке, которая текла с севера на юг через середину северной половины малой континентальной массы. Большую часть территории вдоль реки контролировала Раса. Если с его машиной что-то произойдет, он сможет найти убежище.

Большая река отмечала западную границу области патрулирования. Он уже собирался развернуться назад к Флориде, которая, какой бы влажной ни была, по крайней мере позволяла наслаждаться умеренным климатом. Внезапно радар переднего обзора обнаружил новую угрозу.

Неизвестный объект отделился от земли и быстро развил скорость большую, чем скорость истребителя Теэрца. Теэрц даже подумал: не испортилось ли что-нибудь в радаре? И есть ли на базе запчасти, чтобы починить его?

Затем мысли приняли другое направление. Это не был самолет типа ракетного истребителя, который начали использовать немцы. Это была очень плохая ракета, управляемый снаряд. У немцев такие были, но Теэрц не знал, что они есть и у американцев. По его данным, вряд ли знала об этом и разведка.

Он включил радиопередатчик:

— Командир полета Теэрц вызывает разведку базы во Флориде.

Спутниковая связь соединила его с вызываемым так быстро, словно он находился в соседней комнате.

— Разведка, база Флориды, говорит Ааатос. Ваше сообщение, командир полета Теэрц?

Теэрц подробно доложил о том, что засек радар, затем сказал:

— Если хотите, у меня достаточно топлива, чтобы добраться до стартовой площадки, нанести удар по пусковой установке или по другим тосевитским сооружениям, которые я увижу, и затем вернуться на базу.

— Вы инициативный самец, — сказал Ааатос.

Для Расы эта фраза не обязательно означала комплимент, хотя Теэрцу хотелось воспринимать это именно так. Ааатос продолжил:

— Пожалуйста, подождите, пока я посоветуюсь со своими руководителями.

Теэрц ждал, хотя каждое следующее мгновение повышало вероятность того, что ему придется заправляться в воздухе. Но Ааатос исчез ненадолго:

— Командир полета Теэрц, вам разрешен удар по тосевитским сооружениям. Накажите Больших Уродов за их наглость.

— Будет исполнено, — сказал Теэрц.

Компьютер на борту истребителя зафиксировал место, где радар впервые засек управляемый снаряд. Он связался с картографическими спутниками, которые Раса запустила на орбиту Тосев-3, и проложил Теэрцу курс к стартовой площадке.

Он знал, что у Расы отчаянно не хватает антиракетных снарядов. Они истратили множество их против ракет, которые запускали немцы в Польше и во Франции. Теэрц не представлял себе, сколько их осталось — если они вообще остались, — но ему не требовалась раскраска тела командующего флотом, чтобы сообразить: если Раса должна будет использовать их здесь, в Соединенных Штатах, оставшиеся резервы исчезнут еще быстрее.

Он полетел низко над лесом, западнее большой реки — и дальше над поляной, откуда, если не врут его приборы, американский управляемый снаряд начал свой полет. Вскоре он обнаружил на поляне выжженный участок мертвой травы. И это все, что он нашел. Пусковая установка — или что там использовали Большие Уроды, возможно, направляющие рельсы — уже была спрятана под кронами деревьев.

Имей он неограниченное количество боеприпасов, он обстрелял бы все пространство вокруг поляны. Но сейчас… Он доложился на базу во Флориде.

Ответил Ааатос:

— Возвращайтесь сюда для полного доклада, командир полета Теэрц. Мы найдем другие возможности заставить Больших Уродов заплатить.

— Возвращаюсь на базу, — подтвердил Теэрц.

Если американские тосевиты начнут использовать управляемые снаряды, у Расы в будущем появится множество шансов нанести удар по их установкам. Имел ли в виду Ааатос именно это, Теэрц не знал.

* * *

Высоко подняв белый флаг перемирия, Джордж Бэгнолл вышел на поляну в сосновом лесу, к югу от Пскова. Снег похрустывал под его валенками. Огромные шлепающие боты напомнили ему веллингтоновские сапоги, но только сделанные из фетра; при всем своем уродстве они чудесно защищали ноги от холода. Что касается тела, то на нем был кожаный, на меху комбинезон королевских ВВС.

На дальней стороне поляны появился ящер. Инопланетянин также нес белую тряпку, привязанную к палке. На нем тоже были валенки, несомненно, снятые с мертвого русского солдата. Несмотря на валенки, несмотря на множество слоев одежды под шинелью вермахта, сидевшей на ящере, как палатка, существо выглядело страшно замерзшим.

— Говорите ли вы по-русски? — произнесло оно с шипящим акцентом. — Или же по-немецки?

— По-немецки я говорю лучше, — ответил Бэгнолл. Затем решил проверить наудачу: — Вы говорите по-английски?

— Не понимаю, — сказал ящер и перешел на немецкий. — Мое имя — Никеаа. Мне предоставлено право вести переговоры от имени Расы.

Бэгнолл назвал себя.

— Я — инженер британских королевских воздушных сил. Мне поручено вести переговоры ради немецких и советских солдат, защищающих Псков и его окрестности.

— Я думал, что британцы далеко отсюда, — сказал Никеаа, — но, может быть, я не так хорошо знаю тосевитскую географию, как мне казалось.

Что имелось в виду под словом «тосевитская», стало ясно из дальнейшего.

— Британия не так близко от Пскова, — согласился Бэгнолл. — Но большинство человеческих стран объединилось против вашего рода, и поэтому я здесь.

«И как бы я хотел оказаться в любом другом месте!»

Его бомбардировщик доставил сюда радиолокационную станцию и специалиста, который должен был объяснить русским, как с ней работать, но почти сразу после посадки самолет разбомбили, и пилот не смог вернуться в Англию. Он и его товарищи находились здесь уже год. И хотя они нашли себе дело — стали посредниками между красными и нацистами, которые по-прежнему ненавидели друг друга не меньше, чем ящеров, — это было занятие, с которым хотелось покончить как можно скорее.

Никеаа сказал:

— Очень хорошо. Вы имеете полномочия. Вы можете говорить. Ваши командиры попросили об этом перемирии. Мы согласились в данный момент, чтобы узнать причины этой просьбы. Вы мне скажете это немедленно.

Немецкое слово «зофорт» («немедленно») прозвучало как длинное угрожающее шипение.

— За долгое время боев здесь мы захватили пленных, — ответил Бэгнолл. — Некоторые из них ранены. Мы делали для них все, что могли, но ваши доктора лучше знают, что делать и как обращаться с ними.

— Истинно так, — сказал Никеаа.

Он двинул головой вверх и вниз, изображая кивок. В первое мгновение Бэгнолл воспринял жест как естественный. Затем он сообразил, что ящер научился этому движению вместе с немецким и русским языками. Его уважение к образованию Никеаа приподнялось на ступеньку.

То, что он сказал ящеру, было, несомненно, правдой. Насколько он знал, военные в Пскове относились к пленным ящерам гораздо лучше, чем немцы к пленным русским, и наоборот. Ящеров было трудно захватить в плен, и они представляли собой большую ценность. Нацисты и красные соперничали из-за них.

— Что вы хотите в обмен на возврат этих раненых самцов Расе? — спросил Никеаа и издал странный кашляющий звук, видимо, пришедший из его собственного языка. — У нас тоже есть пленные немцы и русские. У нас нет здесь британцев. Мы не причиняем вреда этим пленным после того, как захватываем их. Мы отдадим их вам. Мы отдадим их десять к одному, если вы согласны.

— Этого недостаточно, — сказал Бэгнолл.

— Тогда мы отдадим двадцать за одного, — сказал Никеаа.

Бэгнолл слышал от тех, кто имел дело с ящерами, что чужаки не умеют торговаться. Теперь он сам убедился в этом. Люди на переговорах так легко не соглашаются.

— Этого все еще недостаточно, — сказал он. — Кроме солдат, мы хотим получить сотню ваших книг или фильмов и две машины для просмотра фильмов вместе с работающими батареями для них.

Никеаа в тревоге отшатнулся.

— Вы хотите, чтобы мы раскрыли вам свои секреты? — Он снова издал тот же кашляющий звук. — Этого не будет.

— Нет-нет, вы неправильно поняли, — поспешно сказал Бэгнолл. — Мы знаем, что вы не передадите нам никаких военных руководств или чего-то подобного. Мы хотим получить ваши романы, ваши рассказы, научные труды, которые не научат нас создавать оружие. Дайте нам это, и мы будем довольны.

— Если вы не сможете использовать их немедленно, зачем они вам?

Человеку трудно истолковать интонации ящера, но Бэгнолл подумал, что в голосе Никеаа чувствовалась подозрительность. Чужак продолжил:

— Обычно тосевиты ведут себя не так.

Да, он был подозрительным.

— Мы хотим больше узнать о вашем роде, — ответил Бэгнолл. — Эта война непременно кончится, и тогда ваш и мой народы будут жить бок о бок.

— Да. Вы будете подвластными нам, — сухо ответил Никеаа.

Бэгнолл покачал головой.

— Не обязательно. Если бы ваше завоевание было таким легким, как вы думали, сейчас оно уже закончилось бы. Вам придется обращаться с нами почти как с равными, по крайней мере — до окончания войны, а может быть, и после нее. Так же, как нам с вами. Я знаю, что вы изучали нас долгое время. А мы только начинаем изучать вас.

— У меня нет полномочий решить такой вопрос самостоятельно, — ответил Никеаа. — К этому требованию мы не готовы, и поэтому я должен проконсультироваться со своими начальниками, прежде чем ответить.

— Раз вы должны, значит, так надо, — сказал Бэгнолл.

Он уже замечал — и не только он один, — что ящеры не способны принимать быстрые решения.

Он попытался голосом выразить разочарование, хотя и сомневался, что Никеаа поймет его интонации. Требование было непростым. Если ящеры передадут книги, фильмы и читающие устройства, половина добычи отправится в Москву, а вторая — в… нет, не в Берлин, он разрушен, в какой-то другой немецкий город. Половина достанется НКВД, половина — гестапо. Бэгнолл жаждал победы человечества над ящерами, но временами его пугал энтузиазм, проявленный нацистами и большевиками, пожелавшими помочь англичанам и американцам в изучении завоевателей. Он видел, как действуют люди Гитлера и Сталина, и это чаще ужасало его, чем удивляло.

Никеаа сказал:

— Я доложу ваши условия и сообщу ответ, когда мои начальники решат, каким он должен быть. Может быть, нам следует встретиться через пятнадцать дней? Я надеюсь, что к этому времени будет выработано решение.

— Я не ожидал такого длительного срока, — сказал Бэгнолл.

— Не следует принимать поспешных решений, особенно таких важных, — сказал Никеаа.

Было ли это упреком? Бэгнолл терялся в догадках. Ящер добавил:

— Мы ведь не тосевиты, чтобы мчаться сломя голову. Да, это упрек. Или просто пренебрежение.

— Пусть через пятнадцать дней, — сказал Бэгнолл и направился в лес, где его ожидал эскорт — смешанный, состоящий из двух групп, русской и немецкой.

Бэгнолл обернулся — Никеаа спешил к своим. От выдоха Бэгнолла образовалось облачко тумана. Для пилота Кена Эмбри и специалиста по радарным установкам Джерома Джоунза «свои» остались слишком далеко от Пскова.

Капитан Мартин Борк держал лошадь Бэгнолла. Этот служащий вермахта бегло говорил по-английски; Бэгнолл думал, что он связан с разведкой, но не был уверен в этом. Борк спросил по-английски:

— Удалось договориться об обмене?

Очевидно, он ожидал ответа на этом же языке, которого русские не знали. Удерживать союзников от того, чтобы они не вцепились друг другу в горло, было непростым делом. И Бэгнолл ответил на немецком, который многие в Красной Армии понимали:

— Нет, мы не договорились. Ящерам надо поговорить со своим начальством, прежде чем они решат, давать нам книги или нет.

Русские восприняли это как должное. В их понимании выйти хотя бы на дюйм за пределы приказа было опасно. Если все кончится провалом, вся вина ляжет на тебя. Борк презрительно фыркнул — в вермахте приветствовалась большая инициатива.

— Что же, ничего не поделаешь, — сказал он, повторив затем по-русски: — Ничево.

— Ничево, да, — сказал Бэгнолл и вскочил на лошадь.

Ехать верхом было не так приятно, как в теплом автомобиле, но хотя бы ноги и бедра не мерзли. До Пскова он ездил на лошади всего раз пять. Теперь он чувствовал себя готовым участвовать в скачках. Разумом он понимал, что до дерби ему еще далеко, но успехи в освоении верховой езды поощряли его воображение.

Переночевав в холодном лагере, к полудню он вернулся в Псков и сразу направился в Кром, средневековый каменный замок, чтобы доложить о задержке генерал-лейтенанту Курту Шиллу и командирам партизан Николаю Васильеву и Александру Герману, совместно управлявшим в городе. Среди офицеров, как он и ожидал, находился и Кен Эмбри. Служащий королевских ВВС, относительно беспристрастный, он играл роль смазки между офицерами вермахта и Красной Армии.

После доклада Бэгнолл и Эмбри направились в деревянный домик, в котором они жили вместе с Джеромом Джоунзом. Когда они подошли поближе, то услышали грохот бьющейся посуды и громкие сердитые голоса двух мужчин и женщины.

— О, черт, это же Татьяна! — воскликнул Кен Эмбри.

— Точно, — сказал Бэгнолл.

Они перешли на бег. Тяжело дыша, Бэгнолл добавил:

— Какого черта она не оставляет в покое Джоунза после того, как переключилась на этого немца?

— Потому что так было бы удобнее для всех, — ответил Эмбри.

Со времени, когда Эмбри был пилотом, а Бэгнолл бортинженером «ланкастера», они постоянно состязались в цинизме и остроумии. На этот раз верх одержал Эмбри.

Бэгнолл, однако, был лучшим бегуном и на пару шагов опередил товарища. Он охотно отказался бы от этой победы. Но, раз уж так случилось, он распахнул дверь и ринулся внутрь — и Эмбри вместе с ним.

Георг Шульц и Джером Джоунз стояли лицом к лицу и кричали друг на друга. Татьяна Пирогова собиралась швырнуть тарелку. Судя по осколкам, предыдущая попала в Джоунза, и это не означало, что следующая не полетит в голову Шульца. Бэгнолла порадовало, что Татьяна бросается посудой, вместо того чтобы снять с плеча снайперскую винтовку Мосина-Нагана с оптическим прицелом[4].

Она была поразительной женщиной: светловолосая, голубоглазая, прекрасно сложенная — в общем, если лицо и тело для вас главное, лучшего и не найти. Не так давно она начала обхаживать Бэгнолла, и ее любовная связь с Джоунзом была не единственной причиной, по которой он отклонил ее притязания. Лечь с ней в постель — все равно что с самкой леопарда: процесс забавный, но позволить себе повернуться к ней спиной никак нельзя.

— А ну заткнитесь, — закричал он вначале по-английски, затем по-немецки и наконец по-русски.

Трое спорщиков и не подумали утихомириться, вместо этого они начали орать на вошедшего. Он подумал, что прекрасная Татьяна швырнет тарелку в него, но она этого не сделала.

Хороший знак, подумал он. И хорошо, что теперь они кричат на него. Поскольку он, слава богу, не спал ни с кем из троих, возможно, ссора станет менее острой.

За его спиной подал голос Кен Эмбри:

— Что за чертовщина здесь творится?

Он сказал это на той же смеси русского и немецкого, которой пользовался при переговорах генерал-лейтенанта Шилла с командирами русских партизанских отрядов. Их споры тоже частенько доходили чуть ли не до драки.

— Этот ублюдок продолжает спать с моей женщиной! — кричал Георг Шульц, тыкая пальцем в Джерома Джоунза.

— Я — не твоя женщина! Я отдаю свое тело, кому захочу! — так же горячо кричала Татьяна.

— Да не нужно мне твое тело! — вопил Джером Джоунз на сносном русском языке: он учил этот язык в студенческие годы в Кембридже.

В свои двадцать с лишним лет он был худощавым парнем с умным лицом, ростом почти с Шульца, но далеко не такого плотного телосложения.

— Христос и все святые! Сколько раз я тебе должен это повторять!

Его живописная клятва Татьяну ни в чем не убедила. Вышло только хуже. Она плюнула на пол:

— Вот тебе Христос и все святые! Я — советская женщина, свободная от суеверий и чепухи. И если я захочу тебя, человечек, то ты будешь мой.

— А как же я? — спросил Шульц — как и остальные, во всю мощь своих легких.

— Здесь быть посредником приятнее, чем в генеральских ссорах, — тихонько сказал Бэгнолл Кену Эмбри.

Эмбри кивнул, затем бесстыдно улыбнулся.

— Интереснее слушать, не так ли?

— …спала с тобой, — отвечала Татьяна, — так что нечего жаловаться. И сейчас это делаю, хотя последний раз, когда ты лег на меня, ты назвал меня «Людмила»!

— Я? — сказал Шульц. — Да в жизни…

— Было, — сказала Татьяна с такой уверенностью, что спорить было бессмысленно, — и с очевидной злобной радостью. — Ты все мечтаешь об этой мяконькой советской летчице, по которой сохнешь, как щенок с высунутым языком. А если я подумаю о ком-то еще, у тебя трагедия! Если ты считаешь, что я плохо обращаюсь с твоим петухом, он может убираться к черту.

Она повернулась к Джоунзу, слегка качнув бедрами, и облизала губы. Бэгнолл не мог видеть, что она делает, но это не означало, что он был невосприимчив к этому. Так же, как и Джером. Он сделал полшага к Татьяне, затем с заметным усилием остановился.

— Нет, черт возьми! — закричал он. — Вот так я и влип в первый раз.

Он замолчал, взгляд его был задумчивым. Затем он перевел разговор на другую тему.

— Я не видел Людмилу несколько дней. Она еще не вернулась из последнего полета, да?

— Да, — ответил Шульц и покивал головой, — она улетела в Ригу и должна вскоре вернуться.

— Не обязательно, — сказал Бэгнолл, — генерал Шилл получил ответ на послание, которое доставляла она, и сказал, что комендант Риги воспользовался преимуществами ее легкого самолета для какого-то своего дела.

Ему было трудно сохранить невозмутимое выражение лица: Людмила Горбунова серьезно интересовала его, хотя и без взаимности.

— А, это хорошо, это очень хорошо, — сказал Шульц, — я не слышал об этом.

Татьяна попыталась разбить тарелку об его голову, но он был проворен и успел отбить удар. Тарелка пролетела через комнату, грохнулась о деревянную стену и разбилась. Татьяна обругала его по-русски и на ломаном немецком. Высказав все и кое-что повторив, она прокричала:

— Раз никому до меня дела нет, идите вы все к чертовой матери!

Выскочив из дома, она хлопнула дверью. Соседи могли бы подумать, что в дом попал артиллерийский снаряд.

И тут Георг Шульц удивил Бэгнолла — он рассмеялся. А затем эта деревенщина — подумать только! — процитировала Гете:

— Die ewige Weibliche — вечная женственность… — Он покачал головой. — Не понимаю, как я попался…

— Должно быть, любовь, — невинно предположил Кен Эмбри.

— Боже упаси! — Шульц обвел взглядом осколки разбитой посуды. Его взгляд остановился на Джероме Джоунзе. — Черт бы побрал вас, англичан.

— В ваших устах это просто комплимент, — ответил Джоунз.

Бэгнолл подошел поближе к оператору радара. Если Шульц что-то затеет, пусть знает, что Джерома одного не оставят.

Но немец только покачал головой, словно медведь, отгоняющий пчел, и вышел из дома. Он хлопнул дверью не так сильно, как Татьяна, но все же осколки посуды подпрыгнули на полу. Бэгнолл глубоко вздохнул. Происшедшее было все же лучше, чем драка, но и забавного в нем не было. Он хлопнул Джерома Джоунза по спине.

— Какого дьявола вы спутались с этим ураганом, который ходит в облике человека?

— Прекрасная Татьяна? — теперь Джоунз покачал головой, причем печально. — У нее не просто облик человека. У нее облик женщины — и в этом вся проблема.

— И она не хочет бросить вас, несмотря на то, что у нее есть этот лихой нацист? — спросил Бэгнолл.

«Лихой» — в отношении Георга Шульца не совсем подходящее определение. Больше сгодилось бы «способный», хотя и «опасный» тоже было бы правильно.

— Это именно так, — проговорил Джоунз.

— Почаще посылайте ее подальше, старик, и до нее в конце концов дойдет, — посоветовал Бэгнолл. — Вы ведь хотите избавиться от нее, не так ли?

— Большую часть времени — да, конечно, — ответил Джоунз. — Но временами, когда я… вы понимаете… — Он обвел взглядом усыпанный осколками пол и замолчал.

Бэгнолл закончил вместо него:

— Вы имеете в виду, когда вы возбуждены.

Джоунз печально кивнул. Бэгнолл посмотрел на Кена Эмбри, тот посмотрел на него. Они дружно застонали.

* * *

Нашествие ящеров превратило в руины сотни городов, но некоторым пошло на пользу. Например, Ламару, штат Колорадо. Городок в прерии, центр незначительного графства — таким он был до нашествия чужаков, теперь он превратился в центр обороны. Люди и грузы поступали в него, а не из него, как обычно.

Капитан Ранс Ауэрбах размышлял над этим, наблюдая за кусками баранины, шипящими на гриле в местном кафе. Топливом служил сухой конский навоз: вокруг Ламара было немного лесов, мало угля, а природный газ отсутствовал вовсе. Однако лошадей было множество — а сам Ауэрбах носил нашивки капитана кавалерии.

Официантка с мясистыми, как у борца-рекордсмена, руками поставила три кружки домашнего пива и большое блюдо вареной свеклы. Она мельком взглянула на баранину.

— Ух-ух, — сказала она не только себе, но и Ауэрбаху. — Рассчитали почти точно — будет готово через пару минут.

Ауэрбах подвинул одну кружку вдоль по стойке к Рэйчел Хайнс, которая сидела слева от него, другую — Пенни Саммерс, сидевшей справа, и поднял свою.

— За гибель ящеров! — сказал он.

— К черту их! — согласилась Пенни и выпила.

Она говорила с сильным среднезападным акцентом и вполне могла сойти за уроженку Ламара; техасский же протяжный выговор Ауэрбаха незамедлительно выдавал в нем пришельца. Но и Пенни, и Рэйчел родились не в Ламаре. Ауэрбах и его люди спасли их обеих из Лакина, штат Канзас, когда его отряд атаковал базу ящеров.

После секундного колебания Пенни Саммерс повторила, как эхо:

— За гибель ящеров! — и тоже отпила пива.

Теперь она все делала тихо и медленно. При побеге из Лакина ее отца изрубили в куски у нее на глазах. С тех пор она никак не могла опомниться.

Официантка обошла стойку и стала длинной вилкой накладывать куски баранины на тарелки.

— Ешьте, люди, — сказала она. — Ешьте как следует — неизвестно, когда вам снова выпадет такой шанс.

— Что правда, то правда, — сказала Рэйчел Хайнс и набросилась на баранину с ножом и вилкой.

Ее голубые глаза загорелись, когда она проглотила большой кусок. Она тоже изменилась после побега, но не ушла в себя, как Пенни. Теперь она носила ту же форму цвета хаки, что и Ауэрбах, только вместо капитанского значка на ней был один шеврон. Она стала неплохим солдатом, научилась ездить верхом, стрелять, не слишком много болтала, и остальные кавалеристы отдавали ей должное тем — и это было истинным комплиментом, — что по большей части относились к ней, как к мальчику.

Она вонзила зубы в мясо, нахмурилась и переложила вилку в левую руку, чтобы воспользоваться ножом.

— Как поживает палец? — спросил Ауэрбах.

Рэйчел посмотрела на свою руку.

— По-прежнему отсутствует, — доложила она и протянула руку так, что он мог рассмотреть промежуток между средним пальцем и мизинцем. — Этот сукин сын сделал мне так больно, что я обезумела. Но думаю, что могло быть и похуже, по-настоящему я не пострадала.

Немногие люди, которых знал Ауэрбах, могли бы говорить о ранении так безразлично. Если бы Рэйчел родилась парнем, то была бы лучше большинства из них.

Ауэрбах сказал:

— Предположительно этот Ларссен перебегал к ящерам с материалом, о котором они вроде бы не знают. К тому же он убил двух человек. Когда мы его схватили, то, что он нес, оказалось при нем. Жаль только, что и мы понесли потери, когда охотились за ним.

— Интересно, что такое он знал? — задумалась Рэйчел Хайнс.

Ауэрбах пожал плечами. Его солдаты неоднократно задавали тот же вопрос, когда получили приказ из Денвера поймать Ларссена. Он не знал ответа и мог делать только очень приблизительные предположения, которыми не делился с подчиненными. Некоторое время назад он возглавлял кавалерийский эскорт, который доставил в Денвер Лесли Гровса, и Гровс перевозил груз — он не говорил, что именно, — с которым обращался бережней, чем со святым Граалем. Если это не имело отношения к атомным бомбам, которые пару раз сбросили на ящеров, Ауэрбах был бы очень удивлен.

Пенни Саммерс сказала:

— Я потратила много времени в молитвах, чтобы все вернулись с задания целыми. Я делаю это каждый раз.

— Это не самое худшее из дел, — сказал Ауэрбах, — но выходить наружу, чтобы готовить еду, ухаживать за ранеными или делать еще что-то по вашему желанию, тоже не вредно.

С тех пор, как Пенни попала в Ламар, она проводила большую часть времени в маленькой меблированной комнатке перенаселенного жилого дома, размышляя и перечитывая Библию. Вытащить ее на ужин с бараниной было своего рода достижением.

По крайней мере, так он думал, пока она не отодвинула тарелку и не сказала:

— Я не люблю баранину. У нее странный вкус, и она очень жирная. В Лакине мы ее почти не ели.

— Вам надо поесть, — сказал ей Ауэрбах, зная, что это прозвучало по-матерински. — Просто необходимо.

И правда: Пенни была тонкой, как прутик.

— Эй, это все-таки еда, — сказала Рэйчел Хайнс. — Я теперь не возражаю даже против свеклы. Я просто ем все подряд, я перестала беспокоиться о диете после того, как надела форму.

Форма сидела на ней так, что армейские бюрократы, которые ее разработали, могли бы только удивляться. И она вовсе не была полной. Если бы она не относилась ко всем окружающим совершенно одинаково, то половина людей в отряде передралась бы за нее. Были моменты, когда сам Ауэрбах боролся с соблазном. Но даже если бы она и проявила к нему интерес, это создало бы массу проблем.

Он снова взглянул на Пенни. За нее он тоже считал себя ответственным. А переживал за нее даже больше. С Рэйчел — что вы видите, то и есть, он не мог себе представить, чтобы она что-то скрывала. Что касается Пенни, у него возникло ощущение, что под ее теперешним несчастьем скрыто нечто иное. Он пожал плечами. Возможно, опять разыгралось воображение. И не в первый раз.

К его удивлению, она снова взяла тарелку и начала есть, без особой охоты, но с такой настойчивостью, будто заправляла автомобиль. Он промолчал, чтобы ничего не испортить.

Рэйчел Хайнс встряхнула головой. Она уложила волосы в короткий пучок, чтобы он лучше помещался под каской.

— Сбежать, чтобы передать наши секреты ящерам! Я не могу представить этого, но это факт. И множество людей в Лакине неплохо относились к ящерам, как будто они были новыми членами совета графства или что-то в этом роде.

— Это правда!

Лицо Пенни Саммерс перекосило выражение свирепости и жестокости, Ауэрбах не видел такого со времени прибытия в Ламар.

— Джо Бентли из универсального магазина, так вот он подлизывался к ним из-за своих товаров, и когда Эдна Уилер как-то обозвала их тварями с вытаращенными глазами, которых только на ярмарке уродов показывать, разве он не побежал к ним — так быстро, как только несли ноги? А на следующий день их с мужем и двумя детьми вышвырнули из дома.

— Это так, — кивнула Рэйчел. — В самом деле так. А Мел Сикскиллер, я полагаю, не выдержал, что люди все время обзывают его полукровкой, и стал рассказывать ящерам всякие сказки, и они поверили ему. А у многих потом были неприятности. Да, некоторые обращались с ним плохо, но вы бы не стали подлизываться к ящерам из-за личной обиды.

— А мисс Проктор, учительница домашней экономики в школе? — сказала Пенни. — Как она называла ящеров? «Волна будущего», вот так, словно мы ничего не должны делать против них — не важно, каким образом. И потом она ходила и проверяла, чтобы мы чего-нибудь не натворили.

— Да, она проверяла, — сказала Рэйчел. — И…

Они разговаривали еще пять или десять минут, вспоминая коллаборационистов маленького родного городка.

Ауэрбах сидел молча, допивая пиво и доедая свою порцию (он не возражал против баранины, но мог долгое время обходиться без свеклы), и слушал, слушал. Он никогда не видел Пенни Саммерс такой оживленной, ее тарелка давно опустела — похоже, она не замечала, что делает. Жалобы на старых соседей взбодрили ее кровь, как ничто другое.

Мускулистая официантка подошла к ним.

— Хотите еще пива или просто хотите посидеть, занимая место?

— Благодарю, мне еще одну, — сказал Ауэрбах.

К его удивлению, Пенни кивнула даже раньше, чем Рэйчел. Официантка удалилась, затем вернулась с новыми кружками.

— Благодарю, Ирма, — сказал Ауэрбах.

Она посмотрела на него так, будто впервые услышала слова благодарности за хорошую работу.

— У вас были рейды на Лакин с того времени, как вы нас вывезли оттуда, капитан? — спросила Рэйчел.

— Да, конечно, — ответил Ауэрбах. — Разве вы не участвовали? Нет, не участвовали, я вспомнил. Мы всыпали им тогда — очистили город. Я думал, что мы сможем удержать его, но потом они бросили против нас много бронетехники… — Он развел руками. — Что тут можно было сделать?

— Она не это имела в виду, — сказала Пенни. — Я знаю, что именно она имела в виду.

Ауэрбах уставился на нее. Она действительно ожила.

— И что же она имела в виду? — спросил он в надежде поддержать разговор и, более того, увлечь ее в мир за пределами четырех стен, в которых она закрылась.

Это сработало: глаза Пенни вспыхнули.

— Она хочет спросить: вы свели счеты с Квислингами? — спросила она.

Рэйчел Хайнс кивнула, показывая, что ее подруга права.

— Нет, мы этого не сделали, — сказал Ауэрбах. — Мы не знали, с кем надо расправиться, и были слишком заняты ящерами, чтобы рисковать недовольством местных жителей, если по ошибке накажем не тех, кого надо.

— Мы в ближайшее время не вернемся в Лакин? — спросила Рэйчел.

— Насколько я знаю, нет, — сказал Ауэрбах. — У полковника Норденскольда могут быть и другие идеи, но он мне об этом не говорил. И если он получит приказ откуда-то сверху…

Он снова развел руками. Командные связи на уровне выше полка были нарушены. Местные командиры имели куда больше самостоятельности, чем кто-либо мог представить себе до того, как ящеры разнесли большинство путей сообщения.

— Полковнику надо поговорить с партизанами, — сказала Рэйчел. — Раньше или позже, но эти ублюдки должны получить то, что им причитается.

Она говорила ровным тоном, как любой кавалерист: Ауэрбах и не подумал, что для женщины это брань, пока не повторил предложение мысленно. Что ж, Рэйчел все-таки кавалерист, так что все в порядке.

— Это надо сделать обязательно, — сказала Пенни Саммерс, энергично кивая. — Обязательно.

— Звучит довольно забавно — про американских партизан, — сказала Рэйчел. — Я имею в виду, мы ведь видели в кинохронике, как русские прятались в лесах до прихода ящеров, но чтобы что-то подобное возникло у нас…

— Для вас это, может быть, и странно, но вы ведь из Канзаса, — ответил Ауэрбах. — А я пробирался сюда из Техаса, а лейтенант Магрудер — из Виргинии. Для вас американские партизаны — это что-то древнее, времен Гражданской войны. — Он коснулся своего рукава. — Хорошо, что эта форма не такая голубая, как должна быть.

Рэйчел пожала плечами.

— Для меня то, что относится к Гражданской войне, просто история из книг, только и всего.

— Но не для южан, — сказал Ауэрбах. — Мосби и Форрест для нас — живые люди даже теперь.

— Я не знаю, кто они, но верю вашим словам, — сказала Пенни. — Дело в том, что если мы можем что-то сделать, мы обязаны. Может полковник Норденскольд связаться с партизанами?

— О да, — сказал Ауэрбах, — и вы знаете, как?

Он подождал, пока она покачает головой, затем прижал палец к носу и улыбнулся.

— Почтовые голуби, вот как. Вовсе не радио, которое могли бы перехватить ящеры, о голубях они и понятия не имеют.

Он знал, что говорит лишнее, но надежда увидеть Пенни Саммерс оживленной и деятельной заставила его сказать чуть больше, чем следовало.

Она спрыгнула со стула.

— Пойдемте и поговорим с полковником прямо сейчас.

Все было так, словно где-то внутри у нее щелкнул выключатель и все, что было обесточено в течение последних месяцев, сразу вернулось к жизни. На это стоило посмотреть. «Женщина-дьявол! — подумал Ауэрбах, а еще через мгновение: — И к тому же штатская».

Штаб-квартира полковника Мортона Норденскольда размещалась в здании, которое все до сих пор называли «Первый Национальный Банк Ламара». Еще в 20-х годах здесь произошло внушительное ограбление: жители Ламара еще вспоминали о нем. Правда, коренных жителей Ламара осталось немного — город наполняли солдаты и беженцы.

Перед банком не было часовых. Довольно далеко от этого места стояла пара манекенов из портновской мастерской Фельдмана, одетых в армейскую форму, от касок до ботинок, — они охраняли дом-приманку. Командование надеялось, что бомбардировщики ящеров нанесут удар по этому дому вместо настоящего штаба. Пока что налетов не было.

Внутри здания, где разведка не могла их обнаружить, двое настоящих часовых вытянулись по стойке смирно, когда Ауэрбах вошел в дверь вместе с Рэйчел и Пенни.

— Да, сэр, вы можете видеть полковника немедленно, — ответил один из них на его вопрос.

— Благодарю, — сказал Ауэрбах и направился в кабинет Норденскольда.

Позади него один из часовых повернулся к другому и сказал, не слишком понижая голос:

— Посмотри-ка на этого удачливого сукина сына, разгуливает с парочкой лучших баб в городе.

Ауэрбах хотел было вернуться и отчитать его, затем решил: звучит не так уж плохо — и направился в кабинет полковника.

* * *

Тосевитский детеныш издавал визжащие звуки, которые раздражающе действовали на слуховые диафрагмы Томалсса. Детеныш тянулся к ручке невысокого ящика, с третьей попытки ухватился за нее и попытался встать прямо. Сил у него оказалось недостаточно, и он снова шлепнулся на спину.

Томалсс с любопытством смотрел, ожидая, что будет дальше. Иногда после такой неудачи детеныш вопил, что раздражало даже больше, чем визг. Иногда он находил падение забавным и издавал надоедливые звуки смеха.

На этот раз, к удивлению Томалсса, он не издавал ни того ни другого. Он просто тянулся и старался сделать это снова, целеустремленно и упорно, как никогда раньше. Затем детеныш снова упал, ударившись подбородком о пол. На этот раз он начал выть, оповещая криком мир, что ему больно.

Его крики раздражали всех самцов, работавших неподалеку в звездном корабле, кружившемся на орбите Тосев-3. Это было плохо. Ученый боролся за то, чтобы оставить детеныша и по-прежнему изучать его, вместо того чтобы возвращать самке, из тела которой он появился. Ему нужны были союзники в этой борьбе.

— Замолчи, плохое существо! — зашипел он на маленького тосевита.

Детеныш, конечно, не обратил на это никакого внимания и продолжат сотрясать воздух жутким воем. Томалсс знал, что надо делать: он наклонился и осторожно, чтобы не проткнуть тонкую кожу без чешуи своими когтями, поднял его за туловище.

Через некоторое время тревожный шум затих. Детенышу нравился физический контакт. Молодняк Расы, вылупившись из яйца, убегал от всего, что крупнее, инстинктивно понимая, что их могут поймать и съесть. В самом начале своей жизни Большие Уроды были такими же не способными к движению, как некоторые из существ, живущих в известковых раковинах в небольших морях на Родине. Когда детеныши попадали в неприятности, самки, извергнувшие их из себя (удивительный и ужасный процесс), должны были спасать и защищать их. Поскольку такой самки не имелось, ее работа досталась Томалссу.

Щека детеныша потерлась о его грудь. Это всегда вызывало у него сосательный рефлекс. Детеныш повернул голову и прижал мягкий сырой рот к коже ящера. В отличие от тосевитской самки Томалсс не выделял питательной жидкости. Понемногу детеныш стал понимать это.

— Неплохое существо, — проговорил Томалсс и издал одобрительное покашливание.

Слюна маленького тосевита разрушительно действовала на краску, покрывающую его тело. Он повернул вниз один глаз, чтобы осмотреть себя. Конечно, чтобы прилично выглядеть, ему следует удалить это пятно. Он не собирался демонстрировать экспериментально, что краска для тела не токсична для Больших Уродов, но так получилось.

Он повернул вниз второй глаз и стал рассматривать детеныша обоими глазами. Детеныш в свою очередь смотрел на него. Его глаза были маленькими, плоскими и темными. Самец задумался, что же происходит в мозгу маленького тосевита. Детеныш никогда не видел ни себя, ни кого-либо из своего рода. Может быть, он думает, что они выглядят так же, как ящеры? Это узнать невозможно, пока не разовьются его способности к речи. Но и его ощущения к этому времени тоже изменятся.

Он стал рассматривать абсурдно подвижный рот, углы которого поднялись кверху. Среди тосевитов это было выражение дружеских чувств, значит, он добился успеха в том, чтобы заставить детеныша забыть о его боли. Затем он заметил, что ткань, которую он обернул вокруг его середины, стала мокрой. У тосевитов не было контроля над функциями тела. Из расспросов следовало, что Большие Уроды учатся такому контролю целых два или три местных года — четыре или шесть по счету Томалсса. Когда он принес детеныша на стол, чтобы очистить и наложить новую защитную ткань, ничего хорошего он не увидел.

— Какое безобразие, — сказал он, добавив сочувственное покашливание.

Детеныш завизжал, затем издал звук, который был похож на сочувственное покашливание. Он имитировал звуки, которые издавал Томалсс, все чаще и чаще, не только сочувственные и вопросительные покашливания, но временами целые слова. Иногда ученый думал, что детеныш издает эти звуки преднамеренно. Тосевиты делают это, часто подолгу — в этом никакого сомнения.

Когда детеныш стал чист, сух и доволен, он посадил его обратно на пол. Он бросил испачканную ткань в воздухонепроницаемое пластиковое ведро, чтобы предотвратить распространение аммиачной вони, затем полил очистительной пеной свои руки. Он находил, что жидкие выделения тосевитов особенно отвратительны — представители Расы извергали аккуратные чистые сухие комочки.

Детеныш встал на четыре конечности и снова пополз к ящикам. Его передвижение на четырех было гораздо более уверенным, чем раньше: еще пару дней назад он был способен только пятиться. Детеныш попытался выпрямиться — и тут же снова упал.

Раздался звон коммуникатора, призывая к вниманию. Томалсс поспешил на зов. Экран засветился, появилось изображение Плевела, помощника администратора восточного региона главной континентальной массы.

— Я приветствую вас, господин, — сказал Томалсс, стараясь скрыть нервозность.

— Я приветствую вас, исследователь-аналитик, — ответил Ппевел. — Я полагаю, что тосевитский детеныш, судьба которого теперь обсуждается с китайской стороной, известной под названием «Народно-освободительная армия», по-прежнему здоров?

— Да, господин, — сказал Томалсс.

Он повернул один глаз от экрана, стараясь увидеть детеныша, но не смог. Это обеспокоило его. Маленькое существо стало гораздо более подвижным, чем прежде, и это означало, что у него гораздо больше шансов попасть в неприятность… Из-за этого он пропустил часть слов Ппевела.

— Извините, господин.

Ппевел слегка повернул глаза кверху, что означало раздражение.

— Я сказал, вы готовы отдать детеныша по первому требованию?

— Высокорожденный господин, конечно, я готов, но я протестую, потому что эта уступка не только не нужна, но и разрушит исследовательскую программу, необходимую для успешного управления этим миром после его завоевания и усмирения.

Томалсс снова посмотрел по сторонам в поисках детеныша и по-прежнему не обнаружил его. И испытал чуть ли не облегчение. Как он может вернуть детеныша китайцам, если даже не знает, куда он делся?

— Определенного решения по этому вопросу пока не принято, если это вас беспокоит, — сказал администратор. — Когда оно будет принято, то быстрое исполнение будет обязательным.

— При необходимости все может быть сделано быстро, — ответил Томалсс, надеясь, что облегчение в его голосе не будет заметно. — Я понимаю маниакальную настойчивость, которую проявляют Большие Уроды, настаивая на быстроте исполнения.

— Если вы понимаете это, то имеете преимущество над большинством самцов Расы, — сказал Ппевел. — Тосевиты прошли тысячелетия технического развития за относительно небольшое количество лет. Я слышал бесконечные рассуждения о причинах: необычная география, извращенные и отталкивающие сексуальные привычки, распространенные у Больших Уродов…

— Последний тезис является центральным в моих исследованиях, высокочтимый господин, — отвечал Томалсс. — Тосевиты определенно отличаются в своих привычках от нас, а также от жителей Работева и Халесса. Моя гипотеза состоит в том, что постоянное сексуальное напряжение, если использовать неточное определение, подобно огню, постоянно подогревающему их и стимулирующему к изобретательности в других областях.

— Я видел и слышал столько гипотез, что не стоит их запоминать, — сказал Ппевел. — Когда я найду такую, которая будет подкреплена доказательствами, я буду рад. Наши специалисты в последнее время слишком часто соревнуются с тосевитами не только в быстроте, но и в неточности.

— Высокочтимый господин, я хочу обращаться с тосевитским детенышем педантично, чтобы собрать такие доказательства, — сказал Томалсс. — Не изучив Больших Уродов на всех стадиях их развития, можем ли мы надеяться, что поймем их?

— Над этим стоит поразмыслить, — ответил Ппевел, отчего Томалсс преисполнился надежд: никто из администраторов долгое время не давал ему столько оснований для оптимизма. Ппевел продолжил: — Мы…

Томалсс хотел услышать продолжение, но его отвлек вой — тревожный вой детеныша Больших Уродов. Странно, что он звучал издалека.

— Извините меня, господин, но, похоже, у меня появились трудности, — сказал исследователь и отключил связь.

Он поспешил по коридорам лабораторного отдела, отыскивая место, куда детеныш попал на этот раз. Он нигде не мог найти его и встревожился — может быть, детеныш заполз в ящик? Может быть, поэтому его визг казался далеким?

Вой раздался снова. Томалсс стремительно выскочил в коридор — детеныш вполне мог отправиться в дальнее путешествие.

Томалсс едва не столкнулся с Тессреком, исследователем привычек и особенностей мышления Больших Уродов. В руках, не особенно аккуратно, Тессрек нес капризного тосевитского детеныша. Он швырнул его Томалссу.

— Вот. Это ваш. На будущее, следите за ним лучше. Он забрел в мою лабораторию, и, уверяю вас, мы этому не обрадовались.

Как только Томалсс взял детеныша, тот перестал вопить: он попал к тому, кого знал и кто заботился о нем. Томалсс мог быть тем, что тосевиты называли словом «мать». Тосевитское слово значило гораздо больше, чем его эквивалент на языке Расы.

Тессрек продолжил:

— Чем скорее вы отдадите это существо Большим Уродам, тем скорее станут счастливыми все в этом коридоре. Не будет больше ужасных звуков, жутких запахов, все вернется к миру, тишине и порядку.

— Окончательное решение о детеныше еще не принято, — сказал Томалсс.

Тессрек всегда хотел избавиться от маленького тосевита. Сегодняшняя прогулка детеныша только добавила масла в огонь.

— Избавление от него улучшит мое положение, — сказал он, оставив открытым рот в знак одобрения собственной шутки. Затем он снова стал серьезным и продолжил: — Если он вам нужен, держите его у себя. Я не могу отвечать за его безопасность, если он заберется в мою лабораторию еще раз.

— Как любой детеныш, он невежествен в отношении правильного поведения, — холодно сказал Томалсс. — Если вы будете игнорировать этот очевидный факт и умышленно злоупотреблять этим, то я не могу отвечать за вашу безопасность.

Чтобы подчеркнуть решимость, он повернулся и унес детеныша обратно в комнату. Одним глазом он наблюдал, как Тессрек смотрит ему вслед.

Глава 4

Маленькая уродливая гусеничная машина для перевозки боеприпасов со звуком «пут-пут-пут» остановилась возле немецких «пантер» в лесу, севернее Лодзи. Передний люк французской машины — трофея триумфальной кампании 1940 года — открылся, и наружу выбрались двое мужчин. Они закричали:

— Эй, парни! Мы привезли вам подарки.

— Самое время, — сказал Генрих Ягер. — У нас осталось всего по несколько снарядов в каждом танке.

— А имеем дело с ящерами, — добавил Гюнтер Грилльпарцер. — У них броня настолько прочная, что нужно долго долбить в одно и то же место, прежде чем удастся ее пробить.

Подвозчики снарядов заулыбались. На них были такие же комбинезоны, как и у танкистов, но не черные, а полевые, серого цвета, полагавшиеся солдатам на самоходных орудиях. Один сказал:

— Здесь для вас новые игрушки — идею переняли у ящеров и стали выпускать для себя.

Этого было достаточно, чтобы вокруг них собралась толпа танкистов. Ягер бесстыдно воспользовался преимуществами высокого звания, чтобы протолкаться вперед.

— Что там у вас? — потребовал он.

— Мы сейчас покажем, — ответил парень и повернулся к товарищу. — Давай, Фриц.

Фриц снял белоснежный брезент, закрывавший кузов. Он нагнулся, поворчал немного — видно, возился с чем-то тяжелым — и вытащил снаряд самого странного вида, какой только видывал Ягер.

— Что за чертовщина? — спросили одновременно не меньше полудюжины танкистов.

— Расскажи им, Иоахим, — сказал Фриц. — Я не смогу правильно объяснить.

— Подкалиберный бронебойный снаряд, — с важностью сказал Иоахим. — Алюминиевая рубашка сбрасывается сразу после выхода снаряда из ствола, и дальше летит один только сердечник. Он из вольфрама…

— В самом деле? — Ягер насторожил уши. — У меня брат — танковый инженер, он рассказывал, что вольфрама не хватает даже для резцов. А теперь его применили для противотанковых снарядов?

— Я ничего не понимаю в резцах, герр оберст, — сказал Иоахим, и Фриц торжественно покачал головой — мол, он тоже. — Но я знаю, что эти снаряды должны дать вам вдвое большую пробивную способность, чем обычные бронебойные снаряды.

— Должны дать вам! — передразнил Карл Мехлер, заряжающий Ягера.

Заряжающие от природы наделены пессимистическим взглядом на мир; когда танк движется, они почти ничего не видят и не понимают. Их место — на дне башни, они выполняют то, что прикажет наводчик и командир. Если вы заряжающий, вы никогда не знаете, что происходит вокруг, пока снаряд не попадет в вашу машину. Секунду назад вы еще живы и здоровы, а в следующую разорваны на дымящиеся куски.

Мехлер продолжил:

— А каковы они в деле?

Фриц и Иоахим посмотрели друг на друга. Фриц сказал:

— Их не отправили бы в фронтовые части, если бы считали, что они не будут действовать так, как обещано, согласны?

— Никто никогда ничего не знает, — сумрачно сказал Мехлер. — Какой-нибудь бедный сопляк все равно должен стать подопытным кроликом. На этот раз мы вытянули короткую соломинку.

— Хватит, Карл, — сказал Ягер.

Упрек был мягким, но заряжающий умолк. Ягер повернулся к подвозчикам снарядов.

— А обычных бронебойных вы не привезли, на случай, если эти окажутся не такими прекрасными, какими их считают ребята на полигонах?

— Ох, нет, герр полковник, — ответил Иоахим. — Что подвезли на поезде, то мы и доставили.

Ропот в толпе танкистов не был похож на мятежный, но и радости в нем тоже не прозвучало.

— Ладно, у нас осталось по несколько снарядов прежнего образца. Мы хоть знаем, на что они годятся и с чем не справляются. Скажите мне только одну вещь, прямо сейчас, вы, двое! Может новый снаряд пробить лобовую броню танка ящеров?

Оба подвозчика печально покачали головами.

— Этого я и боялся, — ответил Ягер. — Дело обстоит так: каждая машина ящеров, которую нам удается подбить, обходится нам примерно в шесть — десять танков. Было бы еще хуже, если бы наши экипажи не превосходили ящеров в умении. Но мы потеряли так много ветеранов, что это наше преимущество постепенно уходит. Это положение могло бы изменить орудие, которое позволило бы нам встречаться с ними лицом к лицу.

— Круче всего изменили бы положение бомбы, которые они сбросили на Бреслау и Рим, — вклинился в разговор Гюнтер Грилльпарцер. — И я знаю, где ее надо взорвать.

— Где же? — спросил Ягер с любопытством. До сих пор его наводчик не проявлял интереса к стратегии.

— Лодзь! — быстро ответил Грилльпарцер. — Прямо в центр города. Взорвет всех ящеров и всех собравшихся там жидов, вот так вот!

На руках у него были перчатки, поэтому, вместо того чтобы щелкнуть пальцами, он просто плюнул в снег.

— Не возражал бы избавиться от ящеров, — согласился Ягер. — А евреи… — Он пожал плечами. — Анелевич сказал, что он не позволит ящерам провести контрнаступление из города, и он добился этого. За это он заслуживает доверия, если уж интересно мое мнение.

— Да, герр полковник.

Круглое мясистое лицо наводчика стало печальным. Впрочем, на лице Грилльпарцера большую часть времени сохранялось печальное выражение. Он знал, что с командиром полка лучше не спорить, но думать о евреях с теплотой и добротой был не способен.

Ягер посмотрел на остальных танкистов. Никто не возразил ему, не высказался против, но никто и не сказал доброго слова о евреях в лодзинском гетто. Это обеспокоило Ягера. Он не испытывал симпатии к евреям, но его охватил ужас, когда он узнал, что немецкие войска делали с ними в захваченных рейхом областях. Он не хотел знать об этом, но, столкнувшись с подобными фактами, не стал делать вид, что слеп. Большинство германских офицеров, к его стыду, никаких угрызений совести не испытывали.

Правда, именно сейчас ему не было нужды думать об этом.

— Разделим, что нам привезли, — сказал он своим людям. — Если получим дохлую свинью, будете есть свиные котлеты.

— Это барахло способно всех нас превратить в дохлых свиней, — проворчал Карл Мехлер, тяжело дыша.

Тем не менее он получил свою долю новых снарядов и уложил их в зарядные ящики «пантеры».

— Они ненормальные какие-то, — проговорил он, вылезая из танка. — Выглядят странно. Раньше ничего такого у нас не было.

— Разведка сообщает, что одна из причин, которая приводит ящеров в бешенство, состоит в том, что мы продолжаем получать новые изобретения, — сказал Ягер. — Сами ящеры не изменяются — или изменяются незначительно. Вы хотите быть такими, как они?

— Конечно, нет, сэр, но я не хочу изменений к худшему, — сказал Мехлер. — Эти штуки выглядят, как сосиски, торчащие из булки, будто какой-то инженер решил пошутить над нами.

— Внешний вид ни при чем, — ответил Ягер. — Если эти новые снаряды не будут действовать так, как ожидается, то чьи-то головы полетят с плеч. Правда, испытывать их придется нам.

— Если эти новые снаряды не будут действовать, как ожидается, то покатятся наши головы, — сказал Карл Мехлер. — Может быть, потом покатятся и еще чьи-то, но мы этого уже не увидим.

Мехлер был прав, и Ягер мог только бросить ему укоризненный взгляд. Пожав плечами, заряжающий забрался в башню. Через мгновение за ним последовал Грилльпарцер. Ягер тоже забрался в танк и откинул люк башни, чтобы стоя наблюдать за окрестностями. Водитель Иоганнес Дрюккер и второй наводчик Бернхард Штейнфелъдт заняли свои места в передней части боевого отделения «пантеры».

Заработал мощный бензиновый двигатель Майбаха. Из выхлопной трубы повалил вонючий дым. Все собравшиеся на поляне «пантеры», «тигры» и Pz-IV ожили. Ягер подумал: словно множество динозавров вздохнули в холодное зимнее утро.

Дрюккер поерзал «пантерой» вперед и назад, включая по очереди первую передачу и задний ход, чтобы разломать лед, который намерз за ночь между катками в параллельных рядах. Проблема со льдом была единственным недостатком подвески, которая обеспечивала плавный ход даже на неровной местности. Временами даже этот прием с ерзаньем не мог освободить катки. Тогда приходилось разводить костер и расплавлять лед, только после этого можно было сдвинуться с места. Вражеская атака в такие моменты была смертельно опасной[5].

Но сегодня немцы были охотниками, а не дичью — по крайней мере, в данное время. Танки выползли с поляны. Их сопровождали несколько самоходных установок и пара колесно-гусеничных транспортеров с пехотинцами. Некоторые пехотинцы были вооружены ручными противотанковыми ракетами — еще одна идея, позаимствованная у ящеров. Ягер подумал, не следует ли обратить на них внимание своего экипажа, но потом решил не беспокоить ребят. Они и так прекрасно делали свое дело.

Против поляков, против французов, против русских танки вермахта всегда шли впереди пехоты, пробивая огромные дыры в обороне противника. Поступи так в поединке с ящером — и твоя голова наверняка покатится под гусеницы. Единственная тактика, которая время от времени позволяла оттеснить их, — комбинированные операции с применением разных родов оружия. Но даже в этом случае земляне нуждались в большом численном преимуществе.

Следов противника пока не наблюдалось. Ягер вспоминал, сколько раз ему повезло. Слава богу, он сумел подбить танк ящеров из пятидесятимиллиметрового орудия Pz-III еще тогда, когда ящеры только спустились на Землю, и если это не удача, значит, удачи на свете не существует. С тех пор прошло почти два года, он все еще жив и все еще не изувечен. Немногим так повезло в жизни.

По мере продвижения вперед лес редел. Ягер обратился по радио ко всем машинам:

— Остановимся на опушке леса, чтобы осмотреться.

Вырвись сразу на открытый простор — и получишь бойню.

Пехотинцы в зимних белых маскхалатах соскочили со своих транспортеров и как призраки двинулись по покрытому снегом полю. У двоих за спинами были пусковые ракетные установки, также окрашенные в белый цвет, остальные были вооружены автоматами МП-40. Ягер слышал, что Гуго Шмайссер не участвовал в разработке этого оружия, но тем не менее автомат этот назывался «шмайссер».

Из-за амбара застрочил пулемет, взбивая фонтанчики снега. Солдаты вермахта на открытой местности залегли. Танки выпустили по амбару два разрывных снаряда, чтобы выгнать ящеров. Не прошло и десяти секунд, как один из этих танков загорелся, пламя и дым вырывались из люков, плясали над башней.

У Ягера пересохло во рту.

— Танк ящеров! — закричал он в микрофон рации.

Все и так уже все поняли, но он должен был сказать это.

— Бронебойный, — приказал Гюнтер Грилльпарцер Карлу Мехлеру. — Дай мне новый снаряд — посмотрим, на что они способны.

— Если они вообще на что-нибудь способны, — мрачно сказал Мехлер, но вложил снаряд с алюминиевой рубашкой в ствол длинной семидесятимиллиметровой пушки «пантеры».

Грилльпарцер со звоном закрыл затвор.

— Дальность? — спросил Ягер.

— Далеко, — ответил наводчик. — Больше пятнадцати сотен метров.

Ягер хмыкнул. Впереди он не видел подходящих мест для укрытия танков, но это не означало, что их нет вообще. Даже если танк противника один, то ударить по нему с флангов скорее всего означало, что машины Ягера будут подбиты одна за другой. Башни у танков ящеров имели силовой привод, предмет зависти Ягера.

С другой стороны, прятаться бессмысленно. Даже если он натолкнулся на последнюю машину из арьергарда ящеров, она может вызвать на его голову огонь артиллерии или даже атаку вертолета, а то и двух. Вертолеты ящеров с их ракетами были сильнейшим противотанковым орудием, а с пехотой разделывались, как с семечками.

Амбар загорелся — единственный результат попадания разрывных снарядов, выпущенных немцами. Это дало им передышку: дым скроет танки от глаз ящеров, по крайней мере пока они меняют позицию. Нет, из всех возможных вариантов зайти во фланг танку ящеров — в конце концов лучше, чем оставаться на месте.

Он взял правее амбара и приказал «тигру» повернуть налево, а Pz-IV, идущему справа, велел двигаться прямо. И обратился к водителю своей машины:

— Давай, Ганс! Пора отрабатывать наше жалование. Вперед!

— Яволь!

Иоганнес Дрюккер вывел машину на открытое пространство. Pz-IV выстрелил в танк ящеров. Его орудие было немногим хуже, чем пушка «пантеры», но на дальних дистанциях все же серьезно уступало ей.

Снаряд свалил дерево позади Pz-IV. Когда ящеры промахивались, причиной обычно было их плохое зрение. Вражеский танк выехал на открытую местность. «Тигр» выстрелил в него. Попадание было точным, но танк ящеров продолжал двигаться. Просто нечестно, до чего же крепкими они были!

Заговорила их пушка. С «тигра» слетела башня, и снаряды внутри нее взорвались, когда она ударилась о землю в пяти или шести метрах от подбитого танка. Шасси запылало. Экипаж из пяти человек, видимо, погиб на месте. Пехотинец выпустил противотанковую ракету в машину ящеров. Он попал точно в переднюю часть машины, но броня у ящеров — Ягер слышал, это была не просто сталь — выдержала удар кумулятивной боеголовки. Пулемет стал нащупывать дерзкого пехотинца.

— Дальность? — снова спросил Ягер.

— Меньше пяти сотен метров, — ответил Гюнтер Грилльпарцер.

— Водитель, стоп, — сказал Ягер. — Огонь!

Из-за того, что он стоял, высовываясь из башни, вместо того чтобы закрыться внутри, звук выстрела обрушился на него, словно конец света. Из жерла орудия вырвался язык пламени.

Пламя и дым вырвались и из танка ящеров.

— Есть! — закричал экипаж Ягера.

Ягер услышал, как затвор защелкнулся за новым снарядом. Длинное семидесятимиллиметровое орудие ударило снова — еще одно попадание! На машине ящеров открылись люки. Пулемет с «пантеры» бил короткими точными очередями. Через несколько мгновений три ящера, выбравшиеся из машины, лежали на земле, их, так похожая на человеческую, красная кровь заливала снег. Вражеский танк продолжал гореть.

Гюнтер Грилльпарцер сказал очень серьезно:

— Герр полковник, это хорошие боеприпасы. Они принесут нам много пользы.

— Даже если они выглядят так странно? — поддразнил его Ягер.

— А и пусть.

* * *

Западный ветер нес желтую пыль из Гоби. Тонкий слой пыли лежал на всем, вы чувствовали ее вкус, облизнув пару раз свои губы. Нье Хо-Т’инг привык к этому. Привычка, рожденная жизнью в Пекине и вблизи него.

Майор Мори тер глаза. Пыль беспокоила его. На приличном китайском он спросил Нье:

— Итак, чего же вы теперь от меня хотите? Еще таймеров? Я слышал, что вы хорошо использовали последнюю партию.

— Нет. На этот раз — нет, — ответил Нье.

Его первой мыслью было, что японский майор — дурак, если думает, что против ящеров можно применить один и тот же трюк дважды. Но восточный дьявол не мог быть дураком хотя бы потому, что сохранял свои войска длительное время, против него сражались и ящеры, и Народно-освободительная армия, и войска, лояльные гоминдановской реакционной клике, и китайские крестьяне.

Так что же? Губы Нье раздвинулись в улыбке, которая изобразила скупое удивление. Наиболее вероятным объяснением был расчет майора Мори на то, что китайские партизаны повторят трюк еще раз — и в результате будут раздавлены. Мори это выгодно.

— Хорошо, а что же в таком случае? — спросил Мори.

Хотя под его командованием вряд ли было больше людей, чем в партизанском отряде, он проявлял обычное японское высокомерие. Глядя на него, можно было подумать, что под властью японцев находятся вся северо-восточная часть Китая и береговые анклавы — и при желании они продолжат наступление, даже если не смогут удержать завоеванное.

— Сейчас были бы полезны артиллерийские снаряды, — сказал Нье задумчиво.

— Может быть, но от нас вы их не получите, — сказал Мори. — У нас еще осталось несколько семидесятимиллиметровых орудий, хотя я не скажу вам, где они.

Нье Хо-Т’инг знал, где японцы прячут эти орудия. Он даже собирался их захватить, но потом решил, что от этого хлопот будет больше, чем пользы, поскольку японцы, скорее всего, направят их против ящеров, а не против его людей.

Он сказал:

— Солдаты могут заменить кули и перетаскивать семидесятимиллиметровые орудия из одного места в другое. Как вы сказали, их легко прятать. Но у японской армии была и более крупная артиллерия. Чешуйчатые дьяволы уничтожили эти большие орудия, а иначе вам все равно пришлось бы бросить их. Но у вас должны были остаться какие-то боеприпасы к ним. Так ведь?

Прежде чем ответить, Мори изучал его некоторое время. Восточному дьяволу еще не исполнилось и сорока, может быть, он был на пару лет старше Нье. Кожа чуть темнее, черты лица несколько резче, чем у китайца. Это беспокоило Нье не больше, чем врожденная уверенность Мори в своем превосходстве. «Варвар», — с презрением подумал Нье, уверенный, что Китай — единственный оплот культуры и цивилизации. Но даже и варвар может быть полезен.

— А если и так? — спросил Мори. — Вы хотите получить эти снаряды. Что вы нам дадите за них?

«Капиталист, — подумал Нье. — Империалист. Если ты думаешь только о прибыли, то не заслуживаешь даже этого». Вслух он, однако, сказал:

— Я могу сообщить вам имена двух людей, которых вы считаете надежными, но на самом деле это гоминдановские шпионы.

Мори улыбнулся: улыбка была не из приятных.

— На днях гоминьдан предложил мне продать имена трех коммунистов.

— Это меня не удивляет, — сказал Нье. — Мы знали, что имена японских сторонников стали известны гоминьдану.

— Мерзкая война, — сказал Мори.

В данный момент эти двое слишком хорошо понимали друг друга. Затем Мори спросил:

— И когда вы заключите сделку с маленькими дьяволами, кого вы продадите им?

— Гоминьдан, конечно, — ответил Нье Хо-Т’инг. — Когда война с вами и чешуйчатыми дьяволами кончится, реакционеры и контрреволюционеры останутся. Нам придется бороться с ними и дальше. Они думают, что это они будут бороться с нами, но историческая диалектика показывает, что они ошибаются.

— Это вы ошибаетесь, если думаете, что японцы не смогут навязать Китаю правительство по своему желанию — если, конечно, исключить из общей картины маленьких чешуйчатых дьяволов, — сказал майор Мори. — Сколько бы наши и наши войска ни встречались в бою, вы всегда будете занимать второе место.

— А что станет с ценой на рис? — спросил Нье с неподдельным замешательством. — Постепенно вы устанете от побед дорогой ценой и от потерь в областях, которые вы считаете подчиненными, и тогда вы уберетесь прочь из Китая. Единственная причина, по которой вы сейчас побеждаете, в том, что вы стали использовать машины иностранных дьяволов (под ними Нье разумел европейцев) — раньше нас. Когда у нас будут свои собственные фабрики…

Мори откинул голову и расхохотался — умышленная попытка оскорбить.

«Давай-давай, — подумал Нье. — Смейся. В один прекрасный день революция пересечет море и высадится на ваши острова». В Японии много сельского пролетариата, эксплуатируемых рабочих, которые не могут предложить на рынке ничего, кроме своего труда, они так же безлики и взаимозаменяемы для крупных капиталистов, как винтики и шестеренки. Они — сухой фитиль, горючее для пламени классовой войны. Но — не сейчас. В первую очередь надо разбить ящеров.

— Мы договорились о цене за один такой снаряд? — спросил Нье.

— Пока нет, — ответил японец. — Информация полезна, да, но нам также требуется продовольствие. Посылайте нам рис, лапшу, сою, свинину или кур. За это мы вам дадим столько стопятидесятимиллиметровых снарядов, сколько вы можете взять, для чего бы вы их ни предназначали.

Они начали торговаться о том, какое количество продовольствия должен отдать Нье за снаряды, и о том, где и как организовать доставку. Как и прежде, Нье чувствовал презрение. Во время Большого Похода он постоянно заключал мелкие сделки с кадровыми офицерами и главарями бандитов, примерно такие же, что и в этот раз. Уцелевшие остатки некогда мощной императорской японской армии в Китае опустились до статуса бандитов; японцы не могли теперь позволить себе больше, чем грабеж в сельских местностях. И все равно они не могли обойтись без того, чтобы им не пришлось менять боеприпасы на продовольствие.

Нье решил, что не будет рассказывать Лю Хань подробности переговоров с японцем. Ее ненависть к ним была личной, как и к маленьким дьяволам. Нье тоже ненавидел японцев и чешуйчатых дьяволов, но с такой идеологической чистотой, какой его женщина не могла и надеяться когда-либо достичь. Но она обладала воображением и придумывала такие способы нанесения урона врагам Народно-освободительной армии и коммунистической партии, о которых он никогда и не думал. Успех, в особенности у тех, кто не формирует серьезную политику, может быть достижим и в отсутствии идеологической чистоты — конечно, временно.

Майора Мори нельзя было отнести к искусным торговцам, с какими встречался Нье. Из каждых трех китайцев двое могли бы выторговать больше продовольствия, чем этот Мори. Нье мысленно пожал плечами. Что ж, недаром Мори варвар и восточный дьявол. Из японцев получаются хорошие солдаты, а все прочее — не ахти.

Насколько он знал, то же относилось и к маленьким чешуйчатым дьяволам. Они могли завоевывать, но, похоже, не представляли, как держать под контролем мятежную страну. Они даже не использовали убийства и террор, что для японцев было само собой разумеющимся. Максимум — они вербовали коллаборационистов, но этого было недостаточно.

— Превосходно! — воскликнул майор Мори, когда торги закончились. Он шлепнул себя по животу. — Какое-то время хорошо поедим.

Мундир болтался на нем, как мешок. Когда-то японец, возможно, был довольно упитанным человеком. Теперь нет.

— А вскоре приготовим для маленьких дьяволов подарочек, — ответил Нье.

А если его идея со снарядами принесет успех, он постарается свалить ответственность на гоминьдан. Лю Хань не одобрит этого: захочет, чтобы гнев чешуйчатых дьяволов испытали японцы. Но, как и сказал Нье, в долгосрочной перспективе гоминьдан более опасен.

И пока маленькие чешуйчатые дьяволы не заподозрят в нападении Народно-освободительную армию, переговоры с ними будут идти беспрепятственно. В последнее время эти переговоры приобрели особое значение, их требуется продолжать. Результат может быть куда более существенным, чем возвращение ребенка Лю Хань. Нье надеялся на это.

Он вздохнул. Если бы у него был выбор, то Народно-освободительная армия выгнала бы из Китая и японцев, и чешуйчатых дьяволов. Но выбора не было. Ты должен делать то, что обязан. И только потом, если тебе повезет, ты получишь шанс сделать то, чего хочешь.

Он поклонился майору Мори. Майор ответил ему тем же.

— Мерзкая война, — снова сказал Нье.

Мори кивнул.

«Но рабочие и крестьяне победят в ней, и в Китае, и во всем мире», — подумал Нье.

Он посмотрел на японского офицера. Может быть, и Мори владели мысли о победах. Что же, в таком случае он ошибается. Диалектика Нье доказывает это совершенно однозначно.

* * *

Мордехай Анелевич ступил на тротуар перед зданием на Лутомирской улице.

— Я могу иметь дело с врагами, — сказал он. — Я справлюсь и с нацистами, и с ящерами, но эти… Мои друзья! — Он закатил глаза в театральном отчаянии. — Vay iz mir!

Берта Флейшман рассмеялась. Она была на год или два старше Мордехая и внешне настолько бесцветна, что еврейское Сопротивление Лодзи часто использовало женщину для сбора информации: ее никто не замечал. Но вот смехом своим, искренним и сердечным, она выделялась.

— Сейчас дела у нас идут неплохо. Ящеры не смогли пройти через Лодзь, чтобы напасть на нацистов. — Она сделала паузу. — Конечно, не каждый согласится, что это хорошо.

— Знаю. — Анелевич поморщился. — Я и сам не считаю, что это хорошо. Это даже хуже, чем встрять между нацистами и русскими. Кто бы ни победил, мы все равно проиграем.

— Немцы выполнили свое обещание не захватывать Лодзь, пока мы будем удерживать ящеров от активных действий, — сказала Берта. — Последнее время они нас не бомбили.

— За это нужно благодарить Бога, — сказал Анелевич.

До войны он не был религиозным человеком. Для нацистов это значения не имело, они бросили его в варшавское гетто вместе со всеми. То, что он видел там, убедило его, что без Бога он жить не может. Слова, вызывавшие иронию в тридцать восьмом году, теперь звучали искренне.

— В данное время мы полезны им. — Углы рта Берты Флейшман опустились. — Главное не меняется. Раньше мы работали на их заводах, выпуская для них все что угодно, а они убивали нас.

— Знаю. — Мордехай топнул о мостовую. — Думаю, они испытали свой ядовитый газ на евреях, прежде чем применили его против ящеров.

Ему не хотелось думать об этом. Если бы он позволил себе лишние размышления, то задумался бы, почему помогает в борьбе против ящеров Гитлеру, Гиммлеру и собственным палачам. Но, встречаясь с Бунимом и другими ящерами, занимавшими в Лодзи ответственные посты, он не мог помогать им бить немцев — ибо тем самым наносил вред всему человечеству.

— Это нечестно, — сказала Берта. — С тех пор, как существует мир, кто-нибудь предсказывал это?

— Мы — избранный народ, — ответил Анелевич, пожав плечами. — Но мы избраны не для этого.

— Кстати сказать, разве не ожидается проезд грузовой колонны ящеров через город примерно через полчаса? — спросила Берта. Поскольку именно она добыла эту информацию, вопрос был риторическим. Она улыбнулась. — Может быть, пойдем и посмотрим кое-что забавное?

Предполагалось, что колонна направится на север по Францисканской улице: ящеры, пытавшиеся отрезать базу от передовых германских частей, наступающих со всех сторон, нуждались в подкреплении. Ящерам не везло. Любопытно, что они будут делать, когда поймут, почему им так не везет? Впрочем, лучше бы любопытство осталось праздным.

Евреи и поляки стекались к перекрестку Инфланцкой и Францисканской улиц, они стояли на тротуаре, болтали, торговались и занимались какими-то делами, как и в любой другой день. Эта сцена, словно пришедшая из довоенного времени, имела лишь одно отличие от прошлого: многие мужчины — и некоторые женщины — за спиной или в руках носили винтовки. Обман в эти дни вел к быстрому и строгому наказанию.

Минут за пятнадцать до проезда колонны полицейские — евреи и поляки — попытались очистить улицу. Анелевич смотрел на них, в особенности на евреев, с нескрываемым отвращением. Евреи-полицейские — их правильнее было бы назвать бандитами — были преданы Мордехаю Хаиму Румковскому, который стал старостой евреев еще во времена, когда лодзинское гетто было в руках нацистов, и продолжал управлять ими при ящерах. Евреи-предатели, как и прежде, носили длинные пальто, кепи с блестящими козырьками и красно-белые с черным повязки на рукавах, выданные еще немцами. Они раздувались от сознания собственной значимости, но все остальные презирали их.

Полицейские не очень-то преуспели в очистке улиц. Из оружия у них были только дубинки, оставшиеся с тех времен, когда в Лодзи хозяйничали нацисты. Разгонять ими людей с винтовками было непросто. Анелевич знал, что еврейская полиция просила у ящеров оружие. Но все, что существовало до прихода ящеров, было для них неприкосновенно, словно Тора: ничего не менять, ни во что не вмешиваться. Полиции пришлось обходиться без огнестрельного оружия.

Старый еврей, управлявший телегой, груженной столами, поставленными друг на друга по четыре и пять штук, попытался пересечь Францисканскую улицу по Инфланцкой, в то время как поляк, водитель грузовика, ехал по Францисканской с грузом пустых молочных бидонов. Поляк попытался снизить скорость, но, похоже, у него были не в порядке тормоза. Грузовик врезался в телегу старого еврея.

Грохот, который поднялся после столкновения, был громче, чем шум самого столкновения. Задний борт грузовика был не очень хорошо закрыт, и молочные бидоны посыпались на мостовую и раскатились в стороны. Как мог видеть Мордехай, столы на телеге тоже не были закреплены и повалились на землю. Некоторые поломались.

Могло показаться чудом, но возница телеги не пострадал. Удивительно проворно для старика он соскочил со своего сиденья и побежал к грузовику, выкрикивая ругательства на идиш.

— Заткнись, проклятый жид! — отвечал поляк на родном языке. — Вонючий старый христоубийца, напрасно тратишь нервы на крик.

— Я ору из-за твоего отца, пусть даже твоя мать и не знает, кто он, — парировал еврей.

Поляк выскочил из кабины и набросился на еврея. Через мгновение они уже катались по земле. Народ сбегался к месту ссоры. Здесь и там люди нападали друг на друга и начинали новые стычки.

Полицейские — и евреи, и поляки — яростно свистели, стараясь разогнать толпу. Некоторые были втянуты в кулачную драку. Мордехай Анелевич и Берта Флейшман с интересом наблюдали за расширяющимся хаосом.

В этот хаос и въехала колонна ящеров. Некоторые грузовики были инопланетного производства, другие — человеческие, конфискованные. Грузовик ящеров начал сигналить — звук был такой, как если бы ведро воды вылили на раскаленную докрасна железную плиту. Загудели и другие машины, шум получался поистине устрашающий.

Никто на улице не обратил на него ни малейшего внимания.

— Какая жалость, — сказал Мордехай. — Похоже, что у ящеров опять задержка.

— Это ужасно, — сказала Берта таким же торжественным тоном. Они оба засмеялись. Берта продолжила тихим голосом. — Сработало даже лучше, чем мы ожидали.

— Пожалуй, — согласился Анелевич. — Ицхак и Болеслав оба заслуживают тех статуэток, которые американцы каждый год дают своим лучшим киноактерам.

Карие глаза Берты Флейшман заморгали.

— Они не смогли бы сыграть лучше, если бы репетировали несколько лет, не так ли? Остальные наши люди — да и люди из Армии Крайовой, — отметила она, — тоже действуют прекрасно.

— Да, в этой толпе большинство людей или наши, или из польской армии, — сказал Мордехай. — А в противном случае мы получили бы настоящий бунт вместо спектакля.

— Я рада, что никто не снял со спины винтовку и не пустил ее в ход, — сказала Берта. — Ведь не все знали, что это игра.

— Твоя правда, — сказал Анелевич. — И полиция, и водители грузовиков ящеров тоже этого не сделали. — Он показал в конец длинной колонны застрявших автомобилей. — О, смотри. Некоторые как будто стараются повернуть и использовать другую дорогу, чтобы выехать из города.

Берта заслонила глаза рукой, чтобы лучше видеть.

— Да, это так. Но, похоже, у них еще будут неприятности. Я вот думаю о тех, кто все это затеял. Кто бы он ни был, он сумел спешно вывести на улицу большое количество людей.

— Это определенно так. — И Мордехай улыбнулся ей. Она ответила ему улыбкой. Пусть она и не красавица, но ему нравилось, как она выглядит, когда радуется, как в этот раз. — Я думаю, эти несчастные грузовики еще долго не смогут никуда уехать.

— Боюсь, что ты прав. — Берта театрально вздохнула. — Какая жалость!

Они с Мордехаем снова рассмеялись.

* * *

Конечно, ящеры были, мягко говоря, не великанами. Но даже среди ящеров Страха был коротышкой: рослый девятилетний мальчик мог смотреть на него свысока. Впрочем, среди ящеров, как и среди людей, рост не влиял на силу личности. Каждый раз, когда Сэм Игер начинал разговор с бывшим командиром корабля «106-й Император Йоуэр», через пару минут он забывал, что Страха ростом ему по пояс.

— Не сдавшись сразу, вы, Большие Уроды, создали Атвару, адмиралу с тухлыми мозгами, проблему, которую он не в состоянии решить, — заявил Страха. — В свое время я убеждал его нанести серию ударов против вас, ударов настолько сильных, чтобы у вас не было иного выбора, кроме как подчиниться Расе. Прислушался он ко мне? Нет!

Усиливающее покашливание Страхи было шедевром грубости.

— Почему же он не сделал этого? — спросил Игер. — Я всегда удивлялся этому. Похоже, что Раса ни разу не решилась усилить давление больше, чем на один шаг за раз. Это позволило нам — как бы это сказать? — пожалуй, подойдет слово «адаптироваться».

— Истинно так, — подтвердил Страха, снова добавив усиливающее покашливание. — Главная вещь, которой мы не понимали в течение более долгого, чем следовало, времени, это то, как быстро вы, тосевиты, умеете приспосабливаться. Этот дурак Атвар продолжал рассматривать кампанию, которую мы вели против вас, как войну с варварами доиндустриальной эры. Именно к этому мы и готовились. Но даже его глаза не могли игнорировать действительность. Он считал, что следует приложить большие усилия, чем было запланировано, но всегда старался свести увеличения к минимуму, то есть как можно меньше менять план, которого мы придерживались, высаживаясь на Тосев-3.

— Большинство ящеров такие же, так ведь? — Сэм произнес пренебрежительное название Расы таким же будничным тоном, какой использовал Страха, произнося кличку, присвоенную Расой человечеству. — Вы не очень-то стремитесь к изменениям, правда?

— Конечно, нет, — сказал Страха — для ящера он был поистине радикалом. — Когда вы находитесь в хорошей ситуации, то зачем — если только у вас есть разум — вы будете изменять ее? Наверняка она станет только хуже. Изменениями нужно управлять очень осторожно, или вы можете разрушить целое общество.

Сэм улыбнулся ему.

— И как же тогда вы относитесь к нам?

— Наши ученые потратят тысячи лет, стараясь понять нас, — отвечал Страха. — Если бы мы не прибыли сюда, вы могли бы уничтожить самих себя в относительно короткий период. Помимо прочего, вы уже работаете над созданием своего собственного атомного оружия, и с ним вы беспрепятственно сделаете эту планету необитаемой. Почти жаль, если это у вас не получится.

— Большое спасибо, — сказал Игер. — Мы вас тоже очень любим.

Он добавил усиливающий кашель, хотя и не был уверен, можно ли использовать его для придания словам сардонического оттенка.

Рот Страхи открылся от удивления: возможно, он понял иронию — а может быть, бывший командир корабля смеялся над тем, как Сэм исказил его язык.

Затем Страха сказал:

— Как большинство самцов Расы, Атвар — минималист. А вот вы, Большие Уроды, — максималисты. В долгосрочном плане, как я указывал, это может, вероятно, оказаться катастрофическим для вашего вида. Я не могу себе представить, чтобы вы, тосевиты, построили Империю, стабильную в течение сотни тысяч лет. Сможете?

— Нет, — заметил Сэм.

Годы, которые имел в виду Страха, составляли лишь половину земного эквивалента, но тем не менее пятьдесят тысяч лет назад люди жили в пещерах и имели дело с мамонтами и саблезубыми тиграми. Игер не мог представить себе, что произойдет хотя бы через пятьдесят лет, не говоря уже о пятидесяти тысячах.

— А вот в краткосрочном планировании ваша склонность к непредсказуемым изменениям создает трудности, с которыми наш род никогда прежде не встречался, — сказал Страха. — По стандартам Расы я — максималист и, таким образом, должен быть более приспособлен к руководству нами против вашего рода.

По человеческим стандартам Страха был более консерватором, чем демократ-южанин с сорокапятилетним стажем сенаторства, но Игер не нашел подходящего повода, чтобы сказать это. Ящер продолжил:

— Я верю в действия, а не дожидаюсь бесконечного ухудшения, как это делают Атвар и его клика. Когда советская ядерная бомба показала нам, насколько катастрофически мы недооценивали ваш род, я пытался изгнать дурака Атвара и передать общее командование более подходящему самцу, такому как я сам. И когда мое предприятие сорвалось, я предпринял конкретные действия — перебежал к вам, тосевитам, вместо того чтобы ждать, когда Атвар отомстит мне.

— Истинно так, — сказал Игер. Это была правда. Пожалуй, по стандартам ящеров Страха и в самом деле был быстр, как метеор. — И в последние дни с вашей стороны таких конкретных действий добавилось, не так ли? Между прочим, что поделывают мятежники в Сибири?

— Ваши радиоперехваты показывают, что они сдались русским, — ответил Страха. — Если с ними будут хорошо обходиться, это покажет другим недовольным подразделениям — а их должно быть немало, — что они тоже могут пойти на мир с тосевитами.

— Это было бы прекрасно, — сказал Сэм. — Когда ваш главнокомандующий поймет, что ему нужно заключить с нами мир, что он не может завоевать всю планету, как планировала Раса, когда направляла вас с Родины?

Если бы Страха был котом, от этого вопроса у него бы шерсть встала дыбом. Да, он презирал Атвара. Да, он перебежал к американцам. Но в глубине сердца он по-прежнему оставался лояльным Императору, и мысль о том, что одобренный Императором план может сорваться, вызывала у него резкое урчание в животе.

Но командир корабля пренебрег этим, спросив в свою очередь:

— А когда вы, Большие Уроды, поймете, что не сможете нас уничтожить или изгнать со своей жалкой холодной планеты?

Теперь заворчал Игер. Когда США воевали с нацистами и японцами, все считали, что война должна продолжаться до тех пор, пока плохих парней не сровняют с землей. Разве не так должны действовать воины? Кто-то побеждает и отбирает барахло у тех, кто проиграл. Если на Землю спустились ящеры и отобрали часть планеты у человечества, означает ли это, что они победили?

Когда Сэм произнес это вслух, Страха задвигал глазами в разные стороны, что означало удивление.

— Вы, Большие Уроды, существа с самоуверенной гордостью, — воскликнул командир корабля. — Ни один план Расы никогда не срывался. Если мы не сможем получить вашу планету целиком, если мы оставим империи и не-империи Больших Уродов целыми и независимыми, мы будем страдать от унижения, которого никогда прежде не испытывали.

— В самом деле? — спросил Игер. — Но как же тогда ящеры и люди собираются жить вместе и решать общие вопросы? Мне кажется, что мы в тупике.

— С нами этого не случилось бы, не будь упрямства Атвара, — сказал Страха. — Как я говорил раньше, единственный путь, на который он согласен, а именно полная победа любой ценой, становится явно невозможным.

— Если он этого еще не понял…

Но тут Сэм остановился и покачал головой. Надо вспомнить точку зрения ящеров. То, что на близком расстоянии выглядит как катастрофическое поражение, может показаться лишь кочкой на дороге в контексте тысячелетий. Люди подготовились к следующей битве, а ящеры — к следующему тысячелетию.

Страха сказал:

— Если он поймет — если такое вообще возможно, — то, я думаю, он сделает одно из двух. Он может попытаться заключить мир на принципах, которые мы с вами обсуждали. Или он может пустить в ход кое-какой ядерный арсенал Расы, чтобы принудить вас, тосевитов, к покорности. Это то, что сделал бы я. Но то, что я предлагал, вряд ли может быть сделано теперь.

— И хорошо! — искренне сказал Игер. Он уже не участвовал в американской программе по созданию ядерной бомбы, но знал, что эти адские машины не сходят с конвейера, как автомобили «Де Сото». — Другой фактор, который его удерживает, — это ваш флот колонизации, не так ли?

— Истинно так, — сразу же ответил Страха. — Это соображение останавливало наши действия в прошлом и продолжает влиять на них до сих пор. Однако Атвар может решить, что заключение мира с вами оставит Расе меньше обитаемой поверхности Тосев-3, чем та, которую он надеется получить, уничтожив значительные территории планеты по нашему выбору.

— Это не остановит нас от продолжения борьбы, вы понимаете, — сказал Сэм, надеясь, что его слова не пропадут даром.

Очевидно, что Страха так не считал.

— Мы болезненно беспокоимся об этом. Это один из факторов, который до некоторой степени отклонил нас от курса. Однако более важным является наше желание не повредить планету ради наших колонистов, как вы сами заметили.

— Ммм-хмм, — произнес Сэм, ощущая иронию ситуации: безопасность Земли держится на заботе ящеров об их собственном будущем, а не на беспокойстве о человеческих существах. — Что будет с нами в течение восемнадцати лет — пока остальные ваши сородичи не явятся сюда?

— Нет, срок вдвое дольше, — ответил Страха. Затем он издал шум наподобие кипящего чайника. — Мои извинения, если вы используете тосевитские годы, то вы правы.

— Да, я имел в виду их — я ведь все-таки тосевит, — сказал Игер с улыбкой. — Что подумают ваши колонисты, когда окажутся в мире, который не полностью в ваших руках, как должно было быть?

— Команды звездных кораблей будут знать об изменении условий, когда перехватят наши сигналы, направленные на Родину, — сказал Страха. — Несомненно, это наполнит их ужасом и приведет в замешательство. Если помните, нашему флоту вторжения понадобилось некоторое время, чтобы начать приспосабливаться к непредвиденным условиям на Тосев-3. Для них эта непредвиденность тоже будет новостью. В любом случае они мало что смогут сделать. Флот колонизации не имеет вооружения: мы исходили из того, что флот вторжения полностью умиротворит этот мир до прибытия колонистов. И конечно, сами колонисты находятся в холодном сне и останутся в неведении об истинной ситуации, пока не оживут после прибытия флота.

— Это будет для них сюрпризом, не так ли? — сказал Сэм, хмыкнув. — Между прочим, сколько их будет?

— Я точно не знаю, — ответил Страха. — На моей ответственности прежде всего был флот вторжения. Но если основой для экспедиции послужила наша практика по колонизации миров Работев и Халесс — почти наверняка так и будет, учитывая нашу любовь к прецедентам, — то мы пошлем сюда от восьмидесяти до ста миллионов самцов и самок… Ваш кашель на моем языке ничего не означает, Сэмигер. — Он произносил имя и фамилию Игера, как будто они были одним словом. — Имеет ли он какое-нибудь значение в вашем языке?

— Извините, командир корабля, — сказал Сэм после того, как снова обрел способность связно говорить. — Должно быть, поперхнулся или что-то в этом роде. — «Восемьдесят или сто миллионов колонистов?» — Раса ничего не делает, не правда ли?

— Истинно так, — ответил Страха.

* * *

— Одно унижение за другим, — в глубоком расстройстве произнес Атвар. С того места, где он стоял, ситуация на поверхности Тосев-3 выглядела унылой. — Наверное, все-таки стоило нам потратить ядерный заряд на этих мятежников, чем позволить им сдаться СССР.

— Истинно, — сказал Кирел. — Потери вооружений большие. Через короткое время Большие Уроды скопируют какие-то особенности, когда поймут, как их украсть. Это случалось раньше и происходит снова: у нас есть последнее сообщение, что немцы, например, начинают применять подкалиберные бронебойные снаряды против наших танков.

— Я видел эти сообщения, — подтвердил командующий флотом, — Они не наполняют меня радостью.

— Меня тоже, — ответил Кирел. — Более того, потеря территории, которую прежде контролировала база, где взбунтовался гарнизон, создала нам новые проблемы. Хотя погодные условия в этой местности остаются исключительно плохими, у нас есть свидетельства, что СССР пытается восстановить железнодорожное сообщение с востока на запад.

— Как они могут это сделать? — сказал Атвар. — Наверняка даже Большие Уроды замерзнут, если их заставят работать в таких условиях.

— Судя по тому, что мы видели в СССР, благородный адмирал, похоже, там вряд ли больше беспокоятся о здоровье своих рабочих, чем в Германии, — сказал Кирел печально. — Выполненная работа имеет большую ценность, нежели человеческие жизни, истраченные в процессе ее выполнения.

— Истинно, — сказал Атвар, затем добавил: — Безумие, — сопроводив слово усиливающим кашлем. — Немцы временами, кажется, ставят расходование жизней выше, чем получение труда. Как называлось место, в котором они проявили столько выдумки в уничтожении? Треблинка — так оно называлось.

Раса даже представить себе не могла существование центра, полностью отведенного для уничтожения разумных существ.

Атвар ждал, что Кирел назовет сейчас еще одно, возможно, самое главное отрицательное последствие падения сибирской базы. Кирел не назвал его. Скорее всего, Кирел не думал об этом. Он был хорошим командиром корабля, лучше и не придумаешь, — если кто-нибудь говорил ему, что надо делать. Даже для самца Расы у него было мало воображения.

Поэтому заговорил Атвар:

— Мы теперь должны решить проблему пропагандистских радиопередач от мятежников. Они говорят, что они в хорошем настроении, хорошо питаются, с ними хорошо обращаются, у них в достатке эта вредоносная трава имбирь, для развлечения. Такие передачи могут не только вызвать новые мятежи, но и дезертирство отдельных самцов, которые не найдут партнеров для тайного сговора.

— То, что вы сказали, скорее всего правильно, — согласился Кирел. — Надо надеяться, что усиленный надзор за офицерами поможет решить проблему.

— Да, надо надеяться, — сказал Атвар с глубоким сарказмом. — Следует также надеяться, что к концу зимы мы не потеряем слишком много пространства в северном полушарии и что партизанские налеты на наши позиции будут ослабевать. В некоторых местах — например, в Италии — мы не способны управлять или контролировать территорию, которая объявлена находящейся под нашей юрисдикцией.

— Нам требуется лучшее сотрудничество с тосевитскими авторитетными лицами, которые сдались нам, — сказал Кирел. — Это относится ко всей планете, особенно к Италии, где наши силы снова могут оказаться в состоянии войны.

— Большинство итальянских авторитетных лиц погибли, когда атомная бомба разрушила Рим, — ответил Атвар. — А те, кто остался, в основном симпатизируют своему свергнутому не-императору, этому Муссолини. Как бы я хотел, чтобы немецкому налетчику Скорцени не удалось украсть его и тайно переправить в Германию. Его радиопередачи вместе с передачами нашего бывшего союзника Русецкого и изменника Страхи показали себя наиболее разрушительными из всех контрпропагандистских усилий, направленных против нас.

— Этот Скорцени — словно булавка, воткнутая нам под чешую, он мешал нам в течение всей завоевательной кампании, — сказал Кирел. — Он непредсказуем даже для тосевита и смертельно опасен.

— Хотелось бы спорить, но все верно, — с досадой согласился адмирал. — В дополнение ко всему злу, которое он причинил нам, он стоил мне Дрефсаба, офицера разведки, который был одновременно уклончивым и энергичным в такой степени, что мог соревноваться с Большими Уродами.

— Что делать теперь, благородный адмирал? — спросил Кирел.

— Будем продолжать, и как можно лучше, — ответил Атвар.

Ответ не удовлетворил его и наверняка не удовлетворил Кирела. Стараясь улучшить положение, Атвар добавил:

— Мы должны усилить меры безопасности по охране наших звездных кораблей. Если Большие Уроды смогут украсть ядерное оружие, даже с небольшим радиусом действия, потенциально они получат возможность нанести нам еще больший урон, чем тот, который уже нанесли.

— Я издам приказ, предупреждающий такие случайности, — сказал Кирел. — Я согласен, это серьезная опасность. Я также подготовлю меры, тщательное исполнение которых сделает этот приказ эффективным.

— Хорошо, — сказал Атвар. — И поподробнее. Не допустите никаких возможных ловушек, из-за которых беззаботный самец может послужить причиной несчастья. — Все это были стандартные советы одного самца Расы другому. Через мгновение, однако, командующий флотом задумчиво добавил: — Прежде чем объявлять приказ и дополнительные инструкции, проконсультируйтесь с самцами, у которых есть опыт действий на поверхности Тосев-3. Возможно, они помогут усовершенствовать предлагаемые вами меры.

— Будет исполнено, господин адмирал, — обещал Кирел. — Могу я с уважением предположить, что никто из нас здесь, на орбите, не имеет достаточно непосредственного опыта в отношении условий на поверхности Тосев-3?

— В том, что вы сказали, есть доля правды, — ответил Атвар. — Возможно, мы должны проводить больше времени на самой планете — в достаточно безопасной области, предпочтительно с полезным для здоровья климатом.

Он вызвал на экран компьютера карту поверхности Тосев-3. Одни цвета, наложенные друг на друга, показывали уровень безопасности в категориях, начиная от незавоеванной до мирной (хотя угнетающе малая часть планеты была окрашена этим мирным розовым цветом). Другой цвет отображал климатические данные. Атвар дал команду компьютеру показать место, где оба фактора оптимальны.

— Северный береговой регион субконтинентальной массы, который тосевиты называют Африкой, кажется, ближе всего к идеалу, чем любое другое место, — прокомментировал Кирел.

— Так и есть, — сказал Атвар. — Я там уже был. Приятная местность, некоторые территории — почти как у нас на Родине. Очень хорошо, командир корабля, сделайте необходимые приготовления. Мы временно переместим штаб-квартиру в этот регион, чтобы наблюдать за ведением завоевания вблизи.

— Будет исполнено, благородный адмирал, — сказал Кирел.

* * *

Людмиле Горбуновой очень хотелось пнуть генерал-лейтенанта графа Вальтера фон Брокдорф-Алефельдта в то самое место, о котором все знают. Но поскольку проклятый нацистский генерал остался в Риге, а она застряла неподалеку от Хрубешова, это было невозможно. Поэтому она просто топнула по грязи. Грязь пристала к ее сапогу, от чего настроение не улучшилось.

Она не думала о Брокдорф-Алефельдте как о проклятом нацисте, когда была в Риге. Он показался ей культурным обаятельным генералом, не то что невоспитанные советские офицеры или наглые немцы, с которыми ей большей частью приходилось иметь дело.

— Слетайте ради меня на одно небольшое задание, старший лейтенант Горбунова, — бормотала она шепотом. — Захватите пару противотанковых мин в Хрубешове, затем вернетесь сюда, и мы отправим вас в Псков, похлопав по плечу в знак благодарности.

Конечно, это не совсем то, что говорил ей культурный генерал, и он не пытался похлопать ее по плечу, что, в частности, и было признаком культуры. Но если бы он не послал ее в Хрубешов, то ее «кукурузник» не попытался бы протаранить подвернувшееся дерево, а значит, она и в дальнейшем могла бы на нем летать.

— А значит, не застряла бы здесь, под Хрубешовом, — прорычала она и снова топнула по грязи.

Грязные брызги долетели до ее щеки. Она выругалась и плюнула.

Она всегда считала «У-2» почти вечным, в частности потому, что эти самолеты были слишком простыми, чтобы их было можно сломать. Когда-то на Украине она приземлилась, уткнувшись носом в грязь, и самолет легко починили. А вот влепить «кукурузник» в дерево — это рекордная глупость.

— И какой черт оставил дерево посредине посадочной полосы? — спросила она Бога, в которого не верила.

Это был не черт. Это были идиоты-партизаны.

Конечно, она летела ночью. Конечно, одним глазом она смотрела на компас, другим — на наручные часы, еще одним — на землю и небо, а еще одним — на указатель топлива: она почти желала быть ящером, которые умеют вертеть глазами независимо друг от друга. Отыскать слабо освещенную партизанскую посадочную полосу уже было — нет, не чудом, потому что она не верила в чудеса, — большим достижением, без малейшего преувеличения.

Она сделала круг. Направила «кукурузник» вниз. Двигалась плавно. Но не видела молодую елку — чертову палку, — пока не врезалась прямо в нее.

— Сломаны лонжероны крыла, — сказала она, подсчитывая неисправности на пальцах. — Сломан пропеллер. — И то и другое из дерева, значит, можно починить. — Сломан коленчатый вал. — А вот вал из металла, и она не представляла, что с ним можно сделать в этих условиях.

Позади нее кто-то кашлянул. Она крутнулась на месте, как испуганная кошка. Рука инстинктивно схватилась за рукоятку автоматического пистолета Токарева. Партизан, подошедший к ней, испуганно отшатнулся. Это был болезненного вида бородатый нервный маленький еврей, который отзывался на имя Шолом. Она кое-как разбирала смесь его польского и идиш, а он немного знал по-русски, так что им удавалось понять друг друга.

— Идемте, — сказал он. — Мы позовем кузнеца из Хрубешова. Он посмотрит, что с вашей машиной.

— Хорошо, иду, — печально ответила она.

Да, «У-2» нетрудно починить, но, подумала она, вряд ли кузнец сможет починить обработанную деталь так хорошо, чтобы самолет мог снова взлететь.

Это был один из самых крупных мужчин, которых она когда-либо видела, почти два метра ростом и чуть ли не с такими же широкими плечами. По виду он мог бы разогнуть коленчатый вал в нужную форму голыми руками, если бы он был целым. Но вал был не просто погнут, он был сломан пополам.

Кузнец говорил по-польски и слишком быстро, чтобы Людмила могла его понять. Шолом пересказал его слова:

— Витольд говорит, что если это сделано из металла, он починит. Он сказал, что он чинил множество телег.

— Он когда-нибудь ремонтировал автомобиль? — спросила Людмила.

Если ответ будет положительным, возможно, у нее появится надежда в конце концов оторваться от земли.

Услышав ее голос, Витольд удивленно замигал. Затем принял величественную позу; его и без того огромная грудь надулась, как воздушный шар. На руках вздулись мускулы. И он снова быстро заговорил. И снова Шолом превратил его скороговорку в понятное.

— Он говорит, конечно. Он говорит, что для вас он починит все что угодно.

Людмила принялась изучать кузнеца прищуренными глазами. Она подумала, что он имел в виду нечто большее: некоторые из его польских слов звучали очень похоже на русские непристойности. Что ж, поскольку она их не поняла, ей не нужно и реагировать. В данный момент это самое разумное.

Шолома она попросила:

— Скажите ему, чтобы он осмотрел повреждения и решил, что он может сделать.

Витольд важно встал возле нее, выпятив грудь, подняв кверху подбородок и выпрямив спину. Людмила была невысокого роста и чувствовала себя рядом с ним еще меньше. И от этого кузнец ей совсем разонравился.

Пару минут он рассматривал биплан, затем спросил:

— Что тут сломалось, чтобы это починил кузнец?

— Коленчатый вал, — ответила Людмила.

Красивое лицо Витольда оставалось спокойным даже после того, как Шолом перевел ее ответ на польский. Людмила с ядовитой любезностью спросила:

— Вы ведь знаете, что такое коленчатый вал, не так ли? Если вы работали с автомобилями, вы это хорошо знаете.

Перевод Шолома, порция быстрых польских слов Витольда. Людмила кое-что поняла, и ей не понравилось то, что она услышала. Слова Шолома не улучшили ее настроения:

— Он говорит, что работал с автомобильными рессорами и выправлял вмятины на — как это сказать? — на грязевых щитках, вы понимаете? Он не работал с моторами автомобилей.

— Боже мой! — проговорила Людмила.

Она была атеисткой, но божба позволяла отвести душу, и поэтому она обратилась к Богу. Рядом стоял Витольд, сильный, как бык, и такой же полезный для нее, как если бы и вправду носил в носу бычье кольцо. Она набросилась на Шолома, съежившегося от ее крика.

— Почему вы не нашли мне настоящего механика вместо этого грубого идиота?

Витольд испустил яростный рев, похожий на бычий. Шолом беспомощно пожал плечами.

— До войны в Хрубешове было всего два механика по моторам, пани пилот. Один из них уже мертв — забыл, кто его убил, нацисты или русские. Второй лижет задницы ящерам. Если мы его сюда приведем, он все расскажет им. Витольд так много не сможет сделать, зато он верный.

Витольд тоже понял. Он заорал и занес массивный кулак, собираясь ударить Шолома в лицо.

Еврейский партизан не казался вооруженным. Но теперь, словно фокусник, он достал «Люгер» чуть ли не из воздуха и навел его на Витольда.

— У евреев теперь есть оружие, Витольд. Тебе лучше помнить об этом. Скажи что-нибудь о моей матери, и я отстрелю твои шарики. Мы больше не потерпим говна от вас, поляков.

На польском или на русском — дерьмо означает дерьмо.

Бледно-голубые глаза Витольда широко раскрылись. Рот тоже открылся и закрылся несколько раз, но ни единого слова не прозвучало. Ни слова не говоря, он повернулся и пошел прочь. Весь его гонор вышел из него, как воздух из проколотой велосипедной шины.

Людмила тихо сказала Шолому:

— Вы только что дали ему повод продать нас ящерам.

Шолом пожал плечами. «Люгер» исчез.

— Но дышать-то он хочет. Он будет молчать — или умрет. Он знает это.

— Тогда понятно, — сказала Людмила.

Шолом рассмеялся.

— Да, тогда понятно. И в России тоже так?

Людмила собралась сердито отчитать его, но остановилась, прежде чем слова сорвались с губ. Ей вспомнились соседи, учителя и двое двоюродных братьев, исчезнувших в 1937-м и 1938-м. Сегодня они были, а назавтра исчезли. Не спрашивай о них, не говори о них. Если спросишь, исчезнешь следующей. Такое тоже случалось. И все склоняли голову, делая вид, что ничего не происходит, и надеялись, что террор минует их стороной.

Шолом наблюдал за ней темными, глубоко посаженными глазами, полными иронии. Наконец, чувствуя, что ей необходимо что-то сказать, она ответила:

— Я старший лейтенант авиации. Вам бы понравилось, если бы вы услышали, как оскорбляют ваше правительство?

— Мое правительство? — Шолом плюнул на землю. — Я — еврей. Вы думаете, польское правительство — мое? — Он снова расхохотался: на этот раз в хохоте чувствовалась тяжесть столетий угнетения. — А затем пришли немцы и сделали поляков приятным и добрым народом. А это мало кому по плечу.

— Именно поэтому вы здесь, а не с ящерами в Хрубешове? — спросила Людмила.

В следующее мгновение она почувствовала, что вопрос не слишком тактичен, но она уже задала его.

— Некоторые вещи плохи, некоторые еще хуже, а некоторые — хуже всего, — ответил Шолом. Он сделал паузу, убеждаясь, что Людмила поняла польские сравнительные и превосходные степени. Когда он решил, что она разобралась, добавил: — Для евреев — немцы хуже всего. Для людей — ящеры хуже всего. Кто я — человек или еврей?

— Прежде всего вы — человек, — тут же ответила Людмила.

— Для вас это звучит так просто, — со вздохом сказал Шолом. — Вот мой брат Мендель, так он в Хрубешове. — Еврей снова пожал плечами. — Случаются и такие вещи.

Не зная, что сказать, Людмила молчала. Она еще раз заботливо осмотрела «У-2». Самолетик был прикрыт, так что его было трудно заметить с воздуха, хотя маскировка получилась менее тщательной, чем дома. Она постаралась не беспокоиться об этом. Партизан еще не выловили, значит, их способностей к камуфляжу вполне достаточно.

В определенном смысле их маскировка была очень изобретательной, некоторые уловки она уже знала по собственному опыту. Примерно в двух километрах от лагеря они разводили большие костры, палатки изображали присутствие значительных сил. Ящеры пару раз обстреливали фальшивый лагерь, в то время как настоящий лагерь так и не пострадал.

Здесь костры были небольшими, все они горели внутри палаток или были скрыты под кусками брезента, растянутого на палках. Люди ходили туда-сюда, сидели вокруг костров, некоторые чистили оружие, другие просто болтали, третьи играли в карты. В отряде были и женщины, примерно одна на шестерых партизан. Некоторые, казалось, вряд ли были чем-то большим, нежели просто поварихи или подружки, но попадались и настоящие солдаты. Мужчины обращались с женщинами-бойцами, как с равными, но с остальными вели себя так же грубо и насмешливо, как крестьяне со своими женами.

Молодой еврей в немецкой серой шинели отвлекся от игры в карты, чтобы бросить в горшок какую-то траву и размешать железной ложкой с деревянной ручкой. Поймав взгляд Людмилы, он самодовольно рассмеялся и сказал что-то на идиш. Она поняла: в Хрубешове он был поваром, а теперь скатился до этого.

— Лучше, когда настоящий повар готовит, чем неумеха, — ответила она по-немецки и показала на живот, чтобы стало ясно, что она имела в виду.

— Это да, — ответил еврей. Он снова помешал в горшке. — Это соленая свинина. Единственное мясо, которое мы можем добыть. Теперь мы едим его, и я должен сделать его вкусным!

Он возвел глаза к небу, как бы говоря, что разумный Бог никогда бы не довел его до такого унижения.

Что касается Людмилы, то диетические правила, из-за нарушения которых мучился еврей, были для нее примитивными предрассудками, которые современные прогрессивные люди должны игнорировать. Правда, сама она не была свободна от них. Даже великий Сталин заключил мир с православным патриархом в Москве и призвал Господа на сторону Красной Армии. Если предрассудки могут служить делу, какой смысл критиковать их?

Она была достаточно молода, чтобы такой компромисс со средневековьем воспринимался ею как измена. Затем она поняла, что для еврея готовить солонину и — более того — употреблять ее в пищу было святотатством. Он, конечно, заблуждался, мучаясь из-за этого, но не был неискренним.

После еды она чистила миску снегом, когда одна из женщин — не из тех, кто носил оружие, — подошла поближе. Нерешительно и запинаясь женщина (вообще-то почти девочка, вряд ли ей было больше семнадцати) спросила по-русски:

— Вы в самом деле воевали на этом самолете против ящеров?

— Да, а раньше — против нацистов, — ответила Людмила.

Глаза девушки — очень большие и очень голубые — широко раскрылись. Она была стройной и хорошенькой и была бы красавицей, если бы ее лица не портило тупое коровье выражение.

— О небеса! — выдохнула она. — Сколько же мужчин вам пришлось окрутить, чтобы они допустили вас до этого?

Вопрос был наивным и чистосердечным, но менее гнусным для Людмилы он от этого не стал. Людмиле захотелось встряхнуть ее.

— Я никого не окручивала, — возмущенно сказала она. — Я…

— Ничего, — перебила девушка (ее имя было Стефания). — Вы можете сказать. Это ведь не так уж важно. Уж раз вы женщина, вы должны делать такие вещи снова и снова. Это все знают.

— Я — никого не окручивала, — повторила Людмила, раздельно произнося слова, словно она говорила с умственно отсталой. — Многие мужчины пытались окрутить меня. Я стала пилотом, потому что я состояла в Осоавиахиме — государственной программе подготовки летчиков — перед войной. Я умею делать то, что делаю. Если бы не умела, меня бы уже двадцать раз успели убить.

Пристальный взгляд в лицо польской девушки почти убедил Людмилу, что она сумела что-то объяснить. Затем Стефания тряхнула головой, светлые косы качнулись назад и вперед.

— Мы знаем, что приходит от русских: ничего, кроме лжи.

И, как Витольд, она пошла прочь.

Людмиле хотелось пристрелить эту глупую сучку. Она закончила чистить миску.

Это был ее второй полет за пределы Советского Союза. И оба раза она видела, как мало ценят иностранцы ее страну. Непроизвольной реакцией на это было презрение. Иностранцы — всего лишь невежественные реакционеры, если не способны оценить славные достижения советского государства и его намерение принести преимущества научного социализма всему человечеству.

Затем она вспомнила партийные чистки. Разве ее двоюродный брат, ее учитель геометрии и тот человек, который торговал в табачном киоске напротив ее дома, и в самом деле были контрреволюционерами, вредителями, шпионами троцкистов или загнивающих империалистов? Когда-то ее это мучило, но она давно не позволяла себе опасных воспоминаний. Она инстинктивно чувствовала, что такие мысли грозят опасностью ей самой. Насколько же славны достижения советского государства, если вы не смеете о них подумать? Нахмурившись, она положила свою миску вместе с остальными.

Глава 5

Уссмаку казалось, что такого жалкого самца ему не доводилось видеть с тех самых пор, как он вылупился из яйца. Дело было не только в том, что на бедняге не было раскраски, хотя голое тело явственно демонстрировало его жалкое состояние. Хуже было то, как глаза самца неотрывно следовали за Большим Уродом, которому он служил переводчиком, как будто тосевит был солнцем, а он сам — лишь незначительной планеткой.

— Это — полковник Борис Лидов, — произнес самец на языке Расы, хотя титул прозвучал по-русски. — Он из народного комиссариата внутренних дел — НКВД — и будет вашим следователем.

Уссмак коротко взглянул вверх на тосевита. Тот выглядел как обычный Большой Урод, причем не особенно внушительный: тощий, с узким морщинистым лицом, с небольшим количеством меха на голове и с маленьким ртом, с еще более плотно сжатыми губами, чем у обычных тосевитов.

— Очень приятно, — сказал Уссмак, сообразив, что Большие Уроды хотят задать ему некоторые вопросы, — а вот кто вы, друг? Как вы оказались на этой должности?

— Меня звали Газзим, я был стрелком второго ранга, пока мой бронетранспортер не был уничтожен, а меня не взяли в плен, — ответил самец. — Теперь у меня нет ранга. Я существую из милости Советского Союза. — Газзим понизил голос. — А теперь и вы тоже.

— Наверняка это не так плохо, — сказал Уссмак. — Страха, командир корабля, который дезертировал, объявил, что большинство тосевитских не-империй хорошо обращается с пленными.

Газзим не ответил. Лидов заговорил на местном языке, звучавшем для Уссмака, словно шум, который издает самец, проглотивший слишком большой кусок пищи. Газзим отвечал похожими звуками, вероятно, объясняя тосевиту, что сказал Уссмак.

Лидов сжал вместе кончики пальцев, причем каждый палец прикасался к такому же пальцу другой руки. Этот странный жест напомнил Уссмаку, что он, несомненно, имеет дело с чуждым видом. Затем тосевит снова заговорил на своем языке. Газзим перевел:

— Он хочет знать, для чего вы здесь.

— Я даже не знаю, где нахожусь, не говоря уже о том — для чего, — ответил Уссмак с некоторой резкостью. — После того как мы сдали базу солдатам СССР, нас вначале посадили в ведомые животными перевозочные средства, а затем в совершенно жуткие железнодорожные вагоны, затем наконец в другие перевозочные средства, из которых было нельзя посмотреть наружу. Эти русские не выполняют соглашения, которым они должны следовать, как обещал Страха.

Выслушав перевод, Лидов откинул голову назад и издал своеобразный лающий шум.

— Это он смеется, — объяснил Газзим. — Он смеется, потому что самец Страха не имеет опыта общения с тосевитами СССР и не знает, о чем говорит.

Уссмак не придал значения этим словам.

Он сказал:

— Это поражает меня меньше, чем почетное место, которое было нам обещано, когда мы согласились на условия сдачи. Если бы я не знал ничего лучше, я мог бы сказать, что оно напоминает мне тюрьму.

Лидов снова расхохотался, причем еще до того, как слова Уссмака были переведены.

«Он немного знает наш язык», — подумал Уссмак и решил быть более осторожным в отношении того, что говорит.

Газзим сказал:

— Название этого места — Лефортово. Это в Москве, столице СССР.

Совершенно естественно, казалось, даже не раздумывая, Лидов протянул руку и ударил Газзима в морду. Лишенный раскраски самец съежился. Лидов громко заговорил; будь Большой Урод самцом Расы, он, несомненно, отделял бы каждое слово усиливающим покашливанием. Газзим отступил в позе послушания. Когда Лидов закончил, переводчик сказал:

— Я должен сказать вам, что мне не разрешено давать вам излишней информации. Этот допрос — для получения сведений от вас, а не для того, чтобы давать их вам.

— Тогда задавайте ваши вопросы, — покорно сказал Ус-смак.

И вопросы начались — они падали, как снег ненавистной Уссмаку сибирской метели. Вначале это были вопросы, которые он задал бы тосевитскому коллаборационисту, прошлого которого он не знал: вопросы о его военной специальности и об опыте пребывания на Тосев-3 после того, как он ожил после холодного сна.

Он смог рассказать полковнику Лидову о танках Расы. Самцы в танковых экипажах по необходимости должны были знать больше, чем требовала их специальность, чтобы они могли продолжать бой в случае потерь. Он рассказывал об управлении машиной, о ее подвеске, об оружии, о двигателе. После этого Лидов стал спрашивать о стратегии и тактике Расы и о других Больших Уродах, с которыми тот воевал. Это озадачило его: наверняка Лидов был лучше осведомлен о своем собственном роде, чем Уссмак. Газзим сказал:

— Он хочет, чтобы вы перечислили все виды тосевитов в порядке их способности воевать, по вашему мнению.

— В самом деле?

Уссмак хотел задать Газзиму пару вопросов, прежде чем отвечать, но не осмелился, и не потому, что следователь — Большой Урод — понимал язык Расы. Он задумался, насколько искренним ему следует быть. Хочет Лидов услышать похвалы тосевитским самцам или же ему нужна реальная информация? Уссмаку пришлось гадать и выбрал следующее:

— Скажите ему, что лучше всего воюют немцы, затем британцы, а затем советские самцы.

Газзим поежился. Уссмак решил, что сделал ошибку, и задумался, насколько она велика. Переводчик заговорил на квакающем русском языке, передавая его слова полковнику Лидову. Маленький рот тосевита сжался еще сильнее. Он произнес несколько слов.

— Скажите ему, почему, — сказал Газзим, ни намеком не выдавая реакцию Лидова.

«Твоему яйцу следовало бы протухнуть, вместо того чтобы дать тебе вылупиться, Газзим», — подумал Уссмак. Но, начав, он должен был идти до конца:

— Немцы все время получают новые виды вооружения, каждое новое лучше предыдущего, и они умеют тактически приспосабливаться. Тактически они лучше, чем наши обучающие машины на Родине, и почти постоянно удивляют.

Лидов снова заговорил по-русски.

— Он говорит, что СССР тоже, к своему сожалению, обнаружил это. СССР и Германия жили в мире, были друзьями, и вот трусливые изменники немцы предательски напали на эту миролюбивую не-империю.

Лидов сказал еще что-то. Газзим перевел.

— А британцы?

Уссмак сделал паузу, прежде чем ответить. Он подумал, что мог бы сказать немецкий самец о войне с СССР. Что-то другое, решил он. Он знал, что тосевитская политика была гораздо более сложной, чем то, к чему он привык, но этот Лидов вломился в его представления о мире, как стрелок на танке, принуждающий огнем цель сдаться. Это доказывало, что он не прочь услышать и что-то неприятное о соплеменниках из Больших Уродов.

Тем не менее вопрос о британцах дал Уссмаку время подготовиться к рассказу о СССР. Бывший водитель танка Расы (страстно желавший теперь быть только водителем) ответил:

— Британские танки не могут по качеству сравниться с немецкими или советскими. Правда, британская артиллерия очень хороша, и британцы первыми применили против Расы ядовитые газы. Кроме того, остров Британия небольшой и плотно заселен, и британцы очень хорошо проявили себя в застроенных местностях. Это стоило нам больших потерь.

— Так, — сказал Лидов.

Уссмак повернул один глаз в сторону Газзима — вопрос без вопросительного покашливания.

Переводчик объяснил:

— Это означает «так» или «хорошо». Это показывает, что ваши слова приняты к сведению, но мнения о них не выражается. А теперь он хочет, чтобы рассказали о самцах СССР.

— Будет исполнено, — вежливо сказал Уссмак, словно Лидов был старшим над ним. — Я хочу сказать, что русские самцы такие храбрые, как другие тосевиты, которые мне встречались. Я хочу также сказать, что ваши танки хорошо сделаны, имеют хорошую пушку, хороший мотор и особенно хороши у них гусеницы для изрытой земли, столь обычной на Тосев-3.

Рот Лидова слегка приоткрылся. Уссмак принял это за хороший знак. Самец из — как это называется? — из НКВД, сокращенное имя — задал новый вопрос.

— После всех этих комплиментов, почему вы ставите славных солдат Красной Армии после немецких и британских?

Уссмак понял, что его попытка выехать на лести провалилась. Теперь ему придется говорить правду, пусть частично, и вряд ли Лидов выслушает ее с радостью. Самцы СССР искусно дробили восставших сибирских самцов на все меньшие и меньшие группы, каждый раз приводя правдоподобные оправдания. И теперь Уссмак остро почувствовал, насколько он одинок.

Выбирая слова с большой осторожностью, он сказал:

— По моим наблюдениям в СССР, боевые самцы с трудом корректируют свои планы, чтобы приспособиться к изменяющимся обстоятельствам. Они не так быстро реагируют на них, как немцы или британцы. В этом отношении они подобны Расе, что объясняет, вероятно, почему Раса добилась таких успехов в войне с ними. Пути сообщения также оставляют желать лучшего, и ваши танки, хотя и очень крепкие, не всегда размещаются наилучшим образом.

Полковник Лидов хмыкнул. Уссмак немного разбирался в звуках, которые издают Большие Уроды, но этот звук вполне мог соответствовать задумчивому шипению самца Расы.

Затем Лидов сказал:

— Расскажите мне об идеологических мотивах вашего восстания против угнетающей аристократии, которая властвовала над вами вплоть до начала вашего сопротивления.

Когда Газзим перевел все это на язык Расы, Уссмак разинул рот в язвительном смехе.

— Идеология? Какая идеология? Моя башка была одурманена имбирем, члены моего экипажа были только что убиты, Хисслеф, не переставая, орал на меня, вот я его и пристрелил. Потом одно потянуло за собой другое. Если бы мне пришлось делать это снова, я вряд ли бы пошел на убийство. Неприятностей это принесло больше, чем выгоды.

Большой Урод хмыкнул снова. Он сказал:

— Идеологический фундамент есть у всего, независимо от того, реализует его кто-то сознательно или нет. Я поздравляю вас с ударом, который вы нанесли тем, кто эксплуатировал вас ради своих эгоистических целей.

Уссмак убедился, что Лидов не имеет ни малейшего представления о реальности. Все выжившие воины флота вторжения — если предположить, что такие будут, что не вполне очевидно, — ко времени прибытия флота колонизации стали бы в завоеванном мире выдающимися, значительными самцами. В их распоряжении были бы годы для разработки ресурсов мира, и первый звездный корабль, нагруженный ценностями, мог бы отправиться домой еще до прибытия колонистов.

Уссмак задумался, сколько незаконного имбиря оказалось бы на борту этого корабля. Даже если бы Большие Уроды и правда оказались дикарями, разъезжающими на животных, все равно Тосев-3 создал бы Расе немало проблем. При мысли об имбире Уссмаку остро захотелось его попробовать.

Полковник Лидов сказал:

— Теперь разъясните мне по пунктам идеологию прогрессивных и реакционных кругов в вашей правящей иерархии.

— Я? — с некоторым удивлением спросил Уссмак. Газ-зиму он попытался объяснить: — Напомни этому тосевиту, — он помнил, что его не следует называть Большим Уродом, — что я всего лишь водитель танка и свои приказы получал вовсе не от командующего флотом, знаешь ли.

Газзим заговорил по-русски. Лидов выслушал и спросил иначе:

— Расскажите, что вы вообще знаете об этом. Важнее идеологии нет ничего.

Уссмак мог бы привести целый список вещей, более важных, чем идеология. В данный момент этот перечень начинался бы с имбиря, о котором он только что вспомнил. Он подумал, почему Большого Урода так занимает абстракция, в то время как существует множество по-настоящему важных вещей, о которых стоит побеспокоиться.

— Скажи ему, что я сожалею, но я не знаю, что отвечать, — сказал Уссмак Газзиму. — Я ведь никогда не был никаким командиром. Я только делал то, что мне говорили.

— Это не очень хорошо, — ответил Газзим после того, как высказался Лидов. Самец казался обеспокоенным. — Он считает, что вы лжете. Я должен объяснить: политическая структура этой не-империи имеет идеологическое основание, которое выполняет роль центра таким же точно образом, как у нас Император.

Лидов не ударил Газзима, как прежде: очевидно, он хотел, чтобы Уссмак услышал это объяснение.

Уссмак по привычке опустил глаза при упоминании Императора — хотя и изменил ему вначале мятежом, а затем — сдачей базы. Но он ответил так, как только и мог:

— Я не могу придумывать поддельные идеологические расколы, если я их не знаю.

Газзим испустил длинный шипящий выдох, затем перевел ответ самцу из НКВД. Лидов щелкнул выключателем возле своего кресла. Позади него загорелась яркая лампа накаливания с рефлектором, светившая прямо в лицо Уссмака. Самец отвернул глаза от света. Лидов стал щелкать другими выключателями — свет полился сбоку с обеих сторон.

Допрос продолжился.

* * *

— Проклятье доброму всемогущему Богу, — сказал Остолоп Дэниелс с почтительной непочтительностью. — Это ведь деревня, нарежьте и поджарьте меня, если это не так.

— Подходящее время они выбрали, чтобы ненадолго отозвать нас с передовой, не так ли, сэр? — сказал сержант Герман Малдун. — Они никогда не держали нас в окопах так долго на протяжении всей Великой войны — ничего похожего на то, что было в Чикаго, даже приблизительно.

— Нет, — сказал Остолоп. — Они могли позволить себе дурачиться во Франции. Мы должны были стоять на месте, сдерживать напор ящеров и кидать в бой все, что только могли наскрести.

— Я бы не назвал Элджин деревней.

Иллюстрируя свои слова, капитан Стэн Шимански показал рукой на фабричные здания, которые составляли сеть улиц города. Впрочем, фабрики здесь были когда-то. Теперь остались руины, торчащие обломками и зазубринами в серое небо. Все они были варварски разбомблены. Некоторые превратились в холмы из битого кирпича и осколков камня. У других сохранились стены и трубы. Что бы здесь прежде ни выпускалось, больше этого уже не будет. Семиэтажная башня завода по производству часов «Элджин», которая служила наблюдательным пунктом, теперь едва возвышалась над остальными развалинами.

Остолоп показал на запад — за реку Фокс.

— Вон там сельская местность просто чудесна, сэр, — сказал он. — Все время перед глазами только дома и небоскребы, а такого я не видел долгое время. Это по-настоящему приятно, если вы меня спросите.

— Это не что иное, лейтенант, как поле для проклятых супертанков, — сказал Шимански не терпящим возражений тоном. — С тех пор как у ящеров появились эти проклятые супертанки, которых у нас нет, я не разделяю вашего энтузиазма относительно ровной местности.

— Да, сэр, — ответил Дэниелс.

Конечно, Шимански был прав. Просто молодые люди, родившиеся в этом столетии, иначе смотрели на мир. Черт возьми, когда Шимански еще писал в штанишки. Остолоп уже готовился подняться на корабль, перевозивший войска в Европу.

Но как бы ни молод был капитан, он хладнокровно оценивал ситуацию. Поля вдоль реки были прекрасной местностью для танков, а у ящеров были хорошие танки, так что к черту весь этот ландшафт. Когда Остолоп смотрел на поля, он думал о том, что когда-нибудь здесь не будет войны, и о том, урожай чего можно получить с такой земли и в этом климате, и как велик он может быть. Шимански это не волновало.

— Куда они отправляют нас, сэр? — спросил Малдун.

— В место рядом с Фонтанным сквером, недалеко от часового завода, — ответил Шимански. — Мы направляемся в отель, который не был расколочен вдребезги: трехэтажное здание красного кирпича — вон там, — показал он.

— Фонтанный сквер? Да, я бывал там. — Сержант Малдун хмыкнул. — Он треугольный, и фонтана там никакого нет. Просто приятное место.

— Предложите мне выбрать между отелем и местами, где мы находились в Чикаго, и я назову целую кучу прекрасных мест, — сказал Остолоп. — Приятно улечься, не беспокоясь, что снайпер засечет тебя, пока ты спишь, и отстрелит твою голову, а ты даже не будешь знать, что этот ублюдок был там.

— Аминь, — энергично произнес Малдун. — Сторона, которая…

Он посмотрел на капитана Шимански и решил не продолжать. Остолоп задумался, что бы это означало. Ему хотелось отправиться к Фонтанному скверу самому и осмотреться.

Шимански не заметил неловкого молчания Малдуна, Он по-прежнему смотрел на запад.

— Неважно, что ящеры делают и какие виды оружия используют, все равно им будет непросто форсировать реку, — заметил он. — Мы хорошо замаскировались и окопались. И как бы они ни били нас с воздуха, мы все равно будем бить их танки. Если они захотят захватить это место, то должны попытаться ударить по нам с флангов.

— Да, сэр, — снова сказал Малдун.

Начальство не считало, что ящеры в ближайшее время попытаются захватить Элджин, в противном случае оно бы не отправило отряд на отдых и восстановление сил. Конечно, начальство не всегда бывает право, но в данный момент не свистят пули и не стреляют пушки. Почти мирная обстановка, а потому люди нервничали.

— Идемте, лейтенант, — сказал Малдун. — Я покажу, где этот отель, и…

Он снова замолчал, он решил не продолжать. Какого черта он надеется найти на Фонтанной площади? Магазин, набитый сигаретами «Лаки Страйк»? Тайник, полный выпивки, которая не была бы дрянным виски или самогоном?

Для среднезападного заводского города Элджин мог быть довольно приятным местом. Взорванные заводы не составляли отдельного района, как во многих других городах. Вместо этого они были рассеяны среди красивых домов — красивых до того, как война пришла сюда с огнем и мечом. Некоторые не пострадавшие от бомбежки или пожара дома по-прежнему выглядели привлекательно.

Фонтанный сквер тоже не очень пострадал, может быть, потому, что в городе не было ни одного достаточно высокого здания, чтобы привлечь бомбардировщики ящеров. Один бог знал, почему он так назывался, поскольку — как сказал Малдун — он не был сквером, тем более с фонтанами. По-настоящему живыми выглядели только действующий салун, который приветствовал солдат открытыми дверями, и пара настоящих военных полицейских за этими дверями (чтобы отдых и восстановление сил проходили в не слишком буйной форме).

Что же Малдун имел в виду? Явно не салун; капитан Шимански никогда не возражал против выпивки.

Затем Остолоп заметил очередь из парней, одетых в грязную серо-оливковую одежду, растянувшихся вдоль узкой аллеи. Он видел — черт возьми, он и стоял в таких очередях во Франции.

— Очередь в публичный дом, — сказал он.

— Наверное, вы правы, — согласился Малдун, широко улыбнувшись. — Это не значит, что мне хочется добыть еще и травки, которой, помнится, я баловался во Франции, но, черт возьми, это не значит, что я мертвый. Я рассчитываю, что после того, как мы устроим ребят в отеле, может быть, вы и я… — Он заколебался. — Может быть, у них есть специальный дом для офицеров. У французов такие были.

— Да, я знаю. Я помню, — сказал Остолоп. — Но сомневаюсь. Черт возьми, я и не думал, что они организуют такой дом. В девятьсот восемнадцатом священники прокляли бы их.

— Времена изменились, лейтенант, — сказал Малдун.

— Да, и в разные стороны, — согласился Дэниелс. — Я сам думал об этом не так давно.

Отряд капитана Шимански был не единственным из размещавшихся в отеле «Джиффорд». Между кроватями на полу были разложены матрасы и кучи одеял, чтобы вместить как можно больше людей. Что ж, прекрасно, если только ящеры не попадут сюда прямой наводкой. Если это произойдет, «Джиффорд» превратится в огромную гробницу.

Когда все организационные вопросы были решены, Остолоп и Малдун выскользнули наружу и снова направились к Фонтанному скверу. Малдун искоса посмотрел на Дэниелса.

— Вас не беспокоит, что эти взбудораженные ребятишки будут смотреть на вас, пока вы будете стоять в очереди вместе с ними, лейтенант? — лукаво спросил он. — В конце концов, вы ведь теперь офицер.

— Нет, черт возьми, — ответил Остолоп. — Они никак не смогут определить, есть у меня шары или нет.

Малдун посмотрел на него, затем отвернулся. Он хотел было ткнуть Остолопа в ребра локтем, но передумал — даже в очереди в публичный дом офицер остается офицером.

Очередь непрерывно двигалась. Остолоп прикинул, что проститутки, сколько бы их ни было, должны пропускать солдат как можно скорее, чтобы побольше заработать и хоть немножко отдыхать в перерывах между клиентами.

Он прикинул, есть ли внутри военная полиция. Ее не оказалось. Значит, заведение не вполне официальное и полиция смотрит на него сквозь пальцы. Это его не беспокоило. Поднявшись на первую ступеньку лестницы, которая вела к девочкам, он заметил, что вниз никто не сходит.

Значит, есть другой выход. Он покивал. Было это заведение официальным или нет, действовало оно эффективно.

Наверху сидела крепкая женщина с кассой — и кольтом сорок пятого калибра, вероятно, для защиты от попыток перераспределения платы за грех.

— Пятьдесят долларов, — сказала она Остолопу.

Он слышал, как она говорила это уже с десяток раз, с абсолютно одинаковой интонацией: наверное, она могла поставить рекорд.

Он порылся в заднем кармане и отсчитал из пачки нужное количество зеленых. Как у большинства парней, у него было много денег. Когда сидишь в окопах на фронте, тратить особенно не на что.

Крупный светловолосый солдат, которому на вид не исполнилось и семнадцати, вышел из двери в коридоре и уверенно направился к задней лестнице.

— Идите, — сказала мадам Остолопу. — Номер четыре, ясно? Там сейчас Сьюзи.

«Во всяком случае, я теперь знаю, в чьей луже мне предстоит плюхаться», — подумал Остолоп, направляясь к двери. Парнишка не выглядел венерическим больным, но что это доказывает? Немногое, и кто может знать, кто был до него, или еще раньше, или позавчера?

На двери была тусклая табличка с цифрой 4. Дэниелс постучал. Внутри послышался женский смех.

— Входите, — сказала женщина. — Дверь ведь не заперта.

— Сьюзи? — спросил Остолоп, входя в комнату.

Женщина, прикрытая потертым атласным платком, сидела на краю кровати. Ей было около тридцати, у нее были короткие каштановые волосы и густо подведенные глаза, но некрашеные губы. Она выглядела усталой и невеселой, но не слишком смущенной. Остолоп почувствовал облегчение: некоторые проститутки, с которыми он встречался, так ненавидели мужчин, что он не мог понять, зачем они ложатся с ними.

Она оценивающе посмотрела на клиента, пока тот разглядывал ее. Через пару секунд она кивнула и попробовала улыбнуться.

— Привет, пупсик, — сказала она вполне дружелюбно. — Знаешь, только один из четверых или пятерых дает себе труд назвать меня по имени. Ты готов? — Она показала на таз и кусок мыла. — Не стоит вначале помыть?

Это был вежливый приказ, но все-таки приказ. Остолоп не возражал. Сьюзи не делала различий — что он, что Адам. Пока он приводил себя в порядок, она скинула с плеч платок. Под ним у нее не было ничего. Она не была красавицей, но выглядела неплохо. Пока Остолоп вытирался и снимал остальную одежду, она легла спиной на узкий матрас.

Стоны, которые она издавала, когда он совокуплялся с ней, звучали фальшиво, а это означало, что подобные тонкости хороши, только если исполнены профессионально. Она чертовски хорошо работала бедрами, но лишь затем, естественно, чтобы заставить его поторопиться. Он бы и так быстро кончил, даже если бы она лежала, как дохлая рыба, — по причине долгого воздержания.

Закончив, он скатился с нее, встал и снова отправился к тазу и мылу, чтобы помыться. Попутно он помочился в горшок возле кровати.

«Промыть трубу», — подумал он.

— Не упускаешь шанса, пупсик? — сказала Сьюзи. Это могло прозвучать враждебно, но нет — скорее, она одобряла его.

— Не везде, однако, — ответил он, потянувшись к нижнему белью.

Если бы он не упускал выпадающие шансы, то прежде всего не пришел бы сюда, к ней. И платить сверх оговоренного он не собирался.

Сьюзи села. Ее груди с большими бледными сосками затряслись, когда она потянулась к платку.

— Эта Рита, там, снаружи, дешевая сука, она себе забирает большую часть того, что вы заплатили, — сказала она расчетливо-привычную фразу. — Еще двадцать меня бы вполне устроило.

— Эту песенку я уже слышал, — сказал Остолоп, и проститутка рассмеялась, нимало не смутившись.

Он все-таки дал ей десять баксов, хотя и в самом деле хорошо знал эту песенку: она была почти хорошенькой и гораздо более дружелюбной, чем стоило ждать от конвейера. Она улыбнулась и спрятала банкноту под матрац.

Остолоп уже взялся за ручку, когда снаружи начался жуткий крик. Орали мужчины. Разобрать можно было только слово: «Нет!»

— Что за чертовщина там происходит? — спросил Остолоп: вопрос не был риторическим, шум не напоминал драку.

Сквозь крики пробивался звук плача женщины, у которой разбилось сердце.

— Боже мой! — тихо ахнула Сьюзи.

Остолоп повернулся к ней. Она перекрестилась. Словно объясняя, она продолжила:

— Это Рита. Не думала, что Рита может заплакать, даже если у нее на глазах перебить всю ее семью.

Раздались удары кулаков, но не в дверь, а в стену. Остолоп вышел в коридор. Солдаты плакали не стыдясь, их слезы оставляли бороздки на грязи, покрывающей лица. Возле кассы сидела Рита, опустив голову на руки.

— Что за черт? — повторил Остолоп.

Мадам подняла на него глаза. Ее лицо было опустошенным и старым.

— Он умер, — сказала она. — Кто-то только что принес весть, что он умер.

Таким голосом она могла бы говорить о своем отце. Но в таком случае никто из солдат не обратил бы внимания. Все они забежали сюда быстро перепихнуться, как Остолоп.

— Так кто же умер? — спросил он.

— Президент, — ответила Рита. Какой-то капрал добавил:

— ФДР.

Остолопа словно ударили в живот. Мгновение он стоял с разинутым ртом, как вытащенный из воды карась. Затем, охваченный беспомощностью и ужасом, он зарыдал, как все остальные.

* * *

— Иосиф Виссарионович, нет причин думать, что изменение политического руководства в Соединенных Штатах обязательно вызовет изменения в американской политике или в продолжении войны против ящеров, — сказал Вячеслав Молотов.

— Непременно. — Иосиф Сталин произнес это слово неприятным насмешливым монотонным голосом. — Какой причудливый способ сказать, что вы не имеете ни малейшего представления о том, что случится в будущем в Соединенных Штатах.

Молотов сделал пометку в блокноте, который держал на коленях. Он всегда создавал для Сталина видимость заметок. На самом деле он выигрывал время подумать. Беда в том, что генеральный секретарь был прав. Человек, который должен был заменить Франклина Д. Рузвельта, Генри Уоллес, погиб при ядерном ударе ящеров по Сиэтлу. В Комиссариате иностранных дел, однако, достаточно хорошо знали Корделла Халла, нового президента Соединенных Штатов.

Нарком иностранных дел изложил то, что было известно:

— Как государственный секретарь Халл постоянно поддерживал усилия Рузвельта по оживлению угнетающей структуры американского монополистического капитализма, по усилению торговых связей с Латинской Америкой и по финансовой реформе. Он также поддерживал президента в противодействии фашизму и в ведении войны сначала против гитлеровцев, а затем против ящеров. Как я уже сказал, думаю, можно предположить, что он будет продолжать проводить политику, начатую предшественником.

— Если вы хотите, чтобы кто-нибудь продолжал проводить политику, то вы нанимаете клерка, — сказал Сталин с некоторой долей пренебрежения. — Я хочу знать, какую политику выберет Халл?

— Только события покажут нам это, — ответил Молотов, неохотно признавая перед Сталиным свою неосведомленность, но опасаясь высказать неверное предположение, которое генеральный секретарь запомнит. По привычке он скрыл негодование, вызванное напоминанием Сталина о том, что сам он всего лишь высокопоставленный клерк.

Сталин сделал паузу, чтобы разжечь трубку. Пару минут он дымил в молчании. Вонь от махорки, дешевого грубого русского табака, наполнила небольшую комнату в подвале Кремля. Даже глава Советского Союза в эти дни не мог позволить себе ничего лучшего. Как и все остальные, Сталин и Молотов перешли на борщ и щи — суп из свеклы и суп из капусты. Они наполняли желудок и давали по крайней мере иллюзию сытости. Если вам везет и вы можете добавлять в них мясо так же часто, как руководители Советского Союза, иллюзия становится реальностью.

— Вы думаете, смерть Рузвельта повлияет на согласие американцев помочь нам с проектом бомбы из взрывчатого металла? — спросил Сталин.

Молотов снова принялся записывать. Сегодня Сталина интересовали исключительно опасные вопросы. Они имели большую важность, и Молотов не мог ни увильнуть от ответа, ни избежать ошибки.

Наконец он сказал:

— Товарищ генеральный секретарь, мне дали понять, что американцы согласились выделить одного из своих физиков для нашего проекта. Однако из-за участившихся нападений ящеров на корабли он прибудет по суше, через Канаду, Аляску и Сибирь. Я не думаю, что он уже на советской территории, иначе знал бы об этом.

Трубка Сталина подала еще несколько дымовых сигналов. Молотов желал бы прочесть их. Берия утверждал, что может сказать, что думает Сталин, по его смеху, но Берия много чего говорил — и не все обязательно соответствовало истине. Хотя это заявление шефа НКВД было весьма рискованным.

В надежде улучшить настроение Сталина Молотов добавил:

— Захват базы ящеров вблизи Томска облегчит нашу задачу в переправке физика, как только он прибудет на нашу землю.

— Если он только прибудет на нашу землю, — сказал Сталин. — Если он еще в Северной Америке, то он может быть отозван назад новым режимом. — Еще один клуб дыма поднялся из трубки. — Цари были дураками, идиотами, глупцами, что отдали Аляску.

С этой проблемой Молотов ничего не мог поделать. И вообще он чувствовал себя как человек, обезвреживающий бомбу.

Он осторожно сказал:

— Помогать нам победить ящеров — это входит в круг ближайших интересов Америки, а когда, Иосиф Виссарионович, капиталисты думали о интересах дальнего прицела? Он выбрал правильное направление. Сталин улыбнулся. Он мог, когда хотел, выглядеть удивительно благожелательным. Сейчас как раз был такой момент.

— Сказано истинным марксистом-ленинцем, Вячеслав Михайлович. Мы добьемся победы над ящерами, а затем и победы над американцами.

— Этого требует диалектика, — согласился Молотов.

Он постарался, чтобы в его ответе не прозвучало облегчения, — как не позволял себе показывать гнев или страх. Сталин наклонился вперед с выражением внимания на лице.

— Вячеслав Михайлович, вы читали протоколы допросов мятежных ящеров, которые сдали нам базу? Вы верите им? Могут эти существа быть такими политически наивными или это своего рода маскировка, чтобы обмануть нас?

— Я, конечно, видел протоколы, товарищ генеральный секретарь. — Молотов снова почувствовал облегчение: наконец-то он сможет высказать свое мнение без немедленного риска получить выговор. — Мое убеждение: их наивность подлинная, а не изображаемая. Наши следователи и другие эксперты узнали, что их история в течение тысячелетий была однообразной. У них не было возможности овладеть дипломатическим искусством, которое даже самые глупые и бесполезные человеческие правительства, например квазифашистская клика, прежде управлявшая Польшей, считают само собой разумеющимся.

— Маршал Жуков и генерал Конев тоже выражают эту точку зрения, — сказал Сталин. — А вот я ей не очень верю.

Сталин повсюду видел заговоры, независимо от того, были они или нет: 1937 год показал это. Единственный заговор, который он просмотрел, был заговор Гитлера в июне 1941 года.

Молотов знал, что выступать против мнения своего шефа слишком рискованно. Однажды он это сделал и в результате едва уцелел. На этот раз, однако, ставки были поменьше, и он постарался смягчить свои слова:

— Возможно, вы правы, Иосиф Виссарионович. Но если бы ящеры были политически более подготовленными, чем это они показывали до настоящего времени, разве они не продемонстрировали бы это лучшей дипломатической деятельностью, чем та, которую они ведут со дня империалистического нападения на наш мир?

Сталин погладил усы.

— Это вполне возможно, — задумчиво сказал он. — С такой точки зрения я еще не рассматривал вопрос. Если так, то для нас еще более важно продолжать сопротивление и поддерживать нашу собственную правительственную структуру.

— Что вы имеете в виду, товарищ генеральный секретарь? — Молотов не уловил главной мысли.

Глаза Сталина блеснули.

— Если мы до сих пор не проиграли войну, товарищ комиссар иностранных дел, не думаете ли вы, что мы можем выиграть мир?

Молотов задумался. Не напрасно Сталин удерживал власть в Советском Союзе в своих руках уже более двух десятилетий. Да, у него были недостатки. Да, он делал ошибки. Да, только сумасшедший осмеливался указывать ему на них. Но большую часть времени он владел таинственным даром отыскивать точку равновесия сил, позволяющую определить, какая сторона сильнее — или может стать такой.

— Вероятно, все так и будет, как вы сказали, — ответил Молотов.

* * *

Атвар не испытывал такого возбуждения с тех пор, как в последний раз вдыхал феромоны самки во время сезона спаривания. Возможно, те, кто пробует имбирь, испытывают нечто подобное. Если так, то он почти готов простить их за употребление разрушительного снадобья.

Он повернул один глаз к Кирелу, оторвавшись от сообщений и докладов, постоянно всплывающих на экране компьютера.

— Наконец! — воскликнул он. — Может быть, мне следовало спуститься на поверхность этой планеты, чтобы изменить нашу судьбу. Смерть американского не-императора Рузвельта определенно подвинет наши силы к победе в северном регионе малой континентальной массы.

— Благородный адмирал, все может быть, как вы сказани, — ответил Кирел.

— Может быть? Только может быть? — воскликнул Атвар негодующе.

Воздух этой местности, называемой Египет, оставлял неприятный привкус во рту, но он был достаточно теплым и сухим для самца Расы в отличие от воздуха большей части этого жалкого мира.

— Конечно, так будет. Так должно быть. Большие Уроды настолько политически наивны, что события не могут не складываться так, как мы хотим.

— Мы здесь так часто разочаровывались в наших надеждах, благородный адмирал, что я воздерживаюсь от радости до тех пор, пока желаемые события не происходят в действительности, — сказал Кирел.

— Разумный консерватизм — благо для Расы, — сказал Атвар.

Консерватизм Кирела был полезен: если бы Кирел был диким радикалом наподобие Страхи, Атвар сегодня уже не был бы командующим флотом вторжения. Он продолжил:

— Рассмотрим очевидное, командир корабля: Соединенные Штаты — это ведь не-империя, так ведь?

— Безусловно нет, — согласился Кирел: это было бесспорно.

— He-империя по определению не может иметь стабильного политического устройства, которое есть у нас, так ведь?

— Похоже, что это следует из первого, — ответил Кирел с настороженностью в голосе.

— Вот именно! — удовлетворенно сказал Атвар. — И эти Соединенные Штаты подпали под власть не-императора, называемого Рузвельт. Частично благодаря ему американские тосевиты оказывали постоянное сопротивление нашим силам. Истинно?

— Истинно, — согласился Кирел.

— И то, что следует из этой истины, действует так же неизбежно, как геометрическое доказательство, — сказал Атвар. — Теперь Рузвельт мертв. Может ли его преемник занять освободившееся место так же органично, как один Император наследует другому? Может власть его преемника быть признана быстро и плавно как законная? Как это возможно без предопределенного порядка наследования? Мой ответ — это невозможно, и американским тосевитам предстоит пережить серьезные беспорядки прежде, чем этот Халл, Большой Урод, который объявлен правителем, сможет пользоваться властью, если такое вообще произойдет. То же самое утверждают наши политические аналитики, которые изучают общество тосевитов с начала нашей кампании.

— Вывод кажется обоснованным, — сказал Кирел, — но здравый смысл не всегда является решающим фактором в тосевитских делах. Например, насколько я помню, американские Большие Уроды принадлежат к тем сообществам, которые пытаются решать свои дела путем подсчета особей, которые высказываются «за» и «против» по различным проблемам, представляющим для них интерес?

Атвару пришлось снова заглянуть в сообщения, чтобы убедиться, насколько прав командир корабля. Проверив, он сказан:

— Да, все именно так. И что же?

— В некоторых из этих не-империй используется подсчет особей для утверждения законности руководителей точно так, как у нас используется императорское наследование, — ответил Кирел. — Это может привести к минимальному уровню беспорядков, которые возникнут в Соединенных Штатах в результате смерти Рузвельта.

— А, я вас понял, — сказал Атвар. — Однако здесь все иначе: вице-регент Рузвельта, самец по имени Уоллес, также выбранный посредством фарса с подсчетом особей, скончался раньше — он умер, когда мы бомбили Сиэтл. Для этого Халла подсчет особей в пределах не-империи не проводился. Его вполне могут счесть незаконным узурпатором. Вероятно, в различных регионах не-империи появятся и другие возможные правители Америки, оспаривая его притязания.

— Если дойдет до этого, будет, несомненно, превосходно, — сказал Кирел. — Я отмечаю, что такая ситуация соответствует тому, что мы знаем о тосевитской истории и об особенностях их поведения. Но поскольку мы слишком часто разочаровывались в отношении поведения Больших Уродов, то об оптимизме пока говорить рано.

— Я понимаю и соглашаюсь, — сказал Атвар. — Впрочем, в данном случае, как вы заметили, докучливая склонность Больших Уродов работает на нас, а не против нас, как в большинстве случаев. Мое мнение: мы можем ожидать установления контроля над значительной частью не-империи Соединенных Штатов, которая отпадет от их особенеподсчитанного лидера, и мы даже сможем использовать мятежи, которые возникнут там, в наших целях. Сотрудничество с Большими Уродами раздражает меня, но потенциальный выигрыш в этом случае перевешивает.

— Принимая во внимание выгоду, которую Большие Уроды получили от Страхи, использовать их лидеров против них самих было бы отличной местью, я думаю, — сказал Кирел.

Атвару хотелось, чтобы Кирел не упоминал о Страхе: каждый раз когда он думал о командире корабля, ускользнувшем от справедливого наказания путем побега к американским тосевитам, адмирал чувствовал, как у него начинала чесаться кожа под чешуей, где он не мог почесать ее. Впрочем, он должен был согласиться, что сравнение удачно.

— Наконец, — сказал он, — мы определим пределы тосе-витской гибкости. Наверняка никакое скопление Больших Уродов, не обладающее стабильностью имперской формы правления, не может перейти от одного правителя к другому в разгар военных действий. Да и мы были бы подавлены во время кризиса, когда умирает Император и менее опытный самец занимает трон. — Он опустил глаза, затем спросил: — Истинно?

— Истинно так, — сказал Кирел.

* * *

Лесли Гровс вскочил на ноги и заставил свое грузное тело вытянуться в струнку.

— Мистер президент! — сказал он. — Это великая честь — встретиться с вами, сэр.

— Садитесь, генерал, — сказал Корделл Халл.

Сам он сел напротив Гровса. Уже сам вид президента Соединенных Штатов, входящего в его кабинет, потряс Гровса до глубины души. Потрясения добавил и акцент Халла: слегка шепелявая теннессийская певучая речь вместо патрицианских интонаций ФДР. Новый глава исполнительной власти был, впрочем, сходен с предшественником в одном: он выглядел бесконечно усталым. После того как Гровс сел, Халл продолжил:

— Я не ожидал, что стану президентом, даже после того, как был убит вице-президент Уоллес, хотя и знал, что следующий в президентской очереди — я. Я всегда хотел одного: делать свою работу самым наилучшим образом, вот и все.

— Да, сэр, — согласился Гровс.

Если бы он играл с Халлом в покер, он мог бы сказать, что новый президент передергивает. Он был государственным секретарем, когда Рузвельт стал президентом, и был сильной правой рукой Рузвельта с начала сопротивления человеческим врагам Соединенных Штатов, а затем — завоевателям-чужакам.

— Тогда все в порядке, — сказал Халл. — Перейдем к военным проблемам.

Для Гровса это прозвучало не слишком по-президентски. В его глазах Халл смотрелся скорее пожилым адвокатом из маленького городишка, нежели президентом: седой, с лысиной на макушке, с клочьями волос, зачесанными так, чтобы прикрыть ее, широколицый, одетый в мешковатый темно-синий костюм, который он явно носил немало лет. Но независимо от того, выглядел он как президент или нет, он выполнял свою работу. Это означало, что для Гровса он — босс, а солдат всегда делает то, что велит командир.

— Что вы хотите знать, сэр? — спросил Гровс.

— Вначале — очевидное, — ответил Халл. — Как скоро мы сможем получить еще одну бомбу, затем следующую и еще одну? Поймите, генерал, я не имел ни малейшего представления об этом проекте, пока наша первая атомная бомба не взорвалась в Чикаго.

— К сожалению, система безопасности теперь не так устойчива, как должна быть, — отвечал Гровс. — До нашествия ящеров мы не хотели, чтобы до немцев или японцев дошли хотя бы намеки на то, что мы работаем над атомной бомбой. Ящеры ими располагают.

— Да уж, — сухо согласился Халл. — Если бы в один прекрасный день я случайно не уехал из Вашингтона, вы бы вели сейчас эту беседу с кем-нибудь другим.

— Да, сэр, — сказал Гровс. — Мы не можем скрыть от ящеров, что работаем над проектом, но должны скрывать место, где мы это делаем.

— Я понял, — сказал президент. — Хотя президент Рузвельт не сообщал мне об этом до нападения ящеров. — Он вздохнул. — Я не осуждаю его. У него было достаточно проблем, о которых следовало беспокоиться, и он работал — пока они не убили его. Он был великим человеком. Один Христос знает, — он произнес «Хвистос», — когда ботинки ФДР придутся мне по ноге. В мирное время он прожил бы дольше. Тяжесть страны — клянусь Богом, генерал, тяжесть всего мира лежала на его плечах. А еще эти постоянные переезды с места на место, жизнь затравленного зверя — все это сожрало его.

— Такое впечатление сложилось у меня, когда он был здесь в прошлом году, — кивнув, сказал Гровс. — Напряжение было больше, чем мог выдержать его механизм, но сколько мог, он его выдерживал.

— Вот уж точно — не в бровь, а в глаз, — сказал Халл. — Но мы, однако, забыли о военных материях. Итак, бомбы, генерал Гровс, — когда?

— Через пару месяцев у нас будет достаточно плутония для следующей бомбы, сэр, — ответил Гровс. — Затем мы сможем делать по нескольку штук в год. Мы почти подошли к пределу того, что можно делать здесь, в Денвере, без риска, что это станет известно ящерам. Если нам требуется гораздо больше продукции, мы должны организовать второе производство где-нибудь еще — и у нас есть причины, по которым нам не хотелось бы идти на это. Главная из них та, что мы вряд ли сможем удержать его в секрете.

— Это место по-прежнему секретно, — отметил Халл.

— Да, сэр, — согласился Гровс, — но здесь мы запустили производство до того, как ящеры узнали, что мы серьезно занимаемся созданием ядерного оружия. Теперь они будут настороже — и если заподозрят что-то, они разбомбят нас. Генерал Маршалл и президент Рузвельт не считали, что риск стоит этого.

— Я очень высоко ценю мнение генерала Маршалла, генерал Гровс, — сказал Халл, — настолько высоко, что я назначил его генеральным секретарем. Полагаю, он справится с этой работой лучше, чем я. Но не он является сегодня главнокомандующим и не президент Рузвельт. Это я.

— Да, сэр, — сказал Гровс.

Корделл Халл мог не ожидать, что станет президентом, он мог не хотеть становиться президентом, но теперь, когда груз лег на его плечи, они стали достаточно широкими.

— В использовании атомных бомб я вижу два вопроса, — сказал Халл. — Первый: понадобится ли нам их больше, чем мы сможем произвести в Денвере? И второй, связанный с первым: если мы используем все, что производим, а ящеры ответят тем же, останется ли что-нибудь от Соединенных Штатов ко времени окончания войны?

Это были хорошие вопросы. В самую точку. Вот только их не следовало задавать инженеру. Спросите Гровса, можно ли что-то построить, сколько понадобится времени и сколько это будет стоить, и он сможет ответить, или немедленно, или после того, как поработает с логарифмической линейкой и счетной машинкой. Но он не обладал ни подготовкой, ни наклонностями, чтобы заниматься не поддающейся учету политикой. Он дал единственный ответ, который мог дать:

— Я не знаю, сэр.

— Я тоже не знаю, — сказал Халл. — Я хочу, чтобы вы были готовы разделить команду вашего завода, чтобы начать организацию нового. Я еще не знаю, приму ли я такое решение, но если я это сделаю, я хочу иметь возможность сделать как можно быстрее и эффективнее.

— Да, сэр, — повторил Гровс.

В этом был смысл: иметь как можно больше вариантов, пригодных на возможно более долгий срок.

— Хорошо, — сказал Халл, принимая как должное, что Гровс все сделает, как приказано. Президент вытянул толстый указательный палец. — Генерал, я здесь все еще словно в шорах. Что еще следует мне знать об этом месте, что мне, возможно, неизвестно?

Гровс с минуту обдумывал вопрос, прежде чем попытался ответить. Это был еще один хороший вопрос, но тоже с недостатком: Гровс не знал, что Халлу уже известно, а что — нет.

— Мистер президент, может быть, никто не сказал вам, что мы выбрали одного из наших физиков и послали его в Советский Союз, чтобы помочь русским в их атомном проекте.

— Нет, я этого не знал. — Халл цыкнул зубом. — Зачем русским понадобилась помощь? Они взорвали свою атомную бомбу раньше нас, еще до немцев, раньше, чем кто-либо.

— Да, сэр, но им требуется помощь.

Гровс объяснил, как русские сделали бомбу из ядерного материала, захваченного у ящеров, и как часть этого самого материала помогла немцам и Соединенным Штатам. Он подвел итог:

— Но мы — а также нацисты, — изучив трофей, смогли понять, как сделать плутоний самим. Русские, похоже, с этим не справились.

— Разве это не интересно? — сказал Халл. — При любых обстоятельствах менее всего я хотел бы видеть с атомной бомбой Сталина — если не брать в расчет Гитлера. — Он грустно рассмеялся. — А теперь у Гитлера она есть, и если мы не поможем Сталину, то ящеры наверняка разобьют его. Ну, хорошо, поможем ему отправить ящеров на тот свет. Если мы их победим, тогда и будем беспокоиться, не захочет ли он отправить и нас туда же. А пока что я не вижу иного пути, кроме как помочь ему. Что здесь есть еще, что я должен знать?

— Это самая важная вещь, по моему мнению, сэр, — сказал Гровс и через мгновение добавил: — Могу я задать вам вопрос, мистер президент?

— Валяйте, спрашивайте, — сказал Халл. — Я оставляю за собой право не отвечать.

Гровс кивнул.

— Конечно. Я тут подумал… Сейчас 1944 год, сэр. Как мы собираемся провести выборы в ноябре, если ящеры оккупируют такую большую часть нашей территории?

— Мы, вероятно, проведем их точно так, как проводили ноябрьские выборы в конгресс в последний раз, — ответил Халл, — иначе говоря, их просто не будет. Чиновники, которые у нас есть, будут продолжать свою работу в течение всего срока, и, похоже, это касается и меня. — Он фыркнул. — Я собираюсь оставаться неизбранным еще довольно долгое время, генерал. Мне это не очень нравится, но так все сложилось. Если мы выиграем эту войну, то Верховный суд сможет затем провести «полевой день» — и активно поработать. Но если мы проиграем ее, мнение этих девяти пожилых людей в черных одеждах не будет иметь никакого значения. Пока что я могу лишь содержать их, чтобы они смогли выполнить свой долг в будущем. Что вы думаете об этом, генерал?

— С инженерной точки зрения, это самое экономичное решение, сэр, — ответил Гровс. — Но с точки зрения реальности… не знаю, лучшее ли оно.

— Я тоже не знаю, — сказал Халл, — но именно это мы собираемся сделать. Древние римляне в крайней необходимости тоже использовали диктаторов и считали, что лучшие из них те, кто менее всего желал занять высокий пост. По этому признаку я подхожу, и выбора у нас нет.

Он поднялся на ноги. Он не был молодым и проворным, но он делал дело. И еще, увидев президента не только стоящим, но и двигающимся, Гровс вспомнил, что вещи никогда не повторяются.

— Удачи вам, сэр, — сказал он.

— Благодарю вас, генерал; я возьму все, что смогу получить. — Халл направился к двери, затем остановился и посмотрел на Гровса. — Вы помните, что Черчилль сказал Рузвельту, когда только начался ленд-лиз? «Дайте нам инструменты, и мы закончим работу». Это то самое, что Соединенным Штатам требуется от Металлургической лаборатории. Дайте нам инструменты.

— Вы получите их, — обещал Гровс.

* * *

Белые утесы Дувра тянулись вдаль, причудливо изгибаясь. Шагая вдоль них, можно было взглянуть вниз на море, обрушивающееся на основание этих утесов. Дэвид Гольдфарб где-то прочел, что если действие волн будет продолжаться без каких-либо других сдерживающих факторов сколько-то миллионов лет — он не мог вспомнить, сколько именно, — го Британские острова исчезнут, и воды Северного моря и Атлантического океана сольются воедино.

Когда он сказал это вслух, Наоми Каплан подняла бровь.

— На Британских островах достаточно дел, которыми следует заняться прежде, чем пройдут миллионы лет, — сказала она.

Ветер с Северного моря унес ее слова прочь. То же самое он попытался сделать с ее шляпой. Наоми спасла шляпку и плотнее надела на голову. Гольдфарб не знал, радоваться, что она поймала ее, или печалиться, что ему не представился шанс проявить галантность и поймать ее. Конечно, ветер мог перемениться и унести шляпку через утес, тогда с галантностью будет плоховато.

Изображая удивление, он сказал:

— Почему вы так решили? Только потому, что последние несколько лет нас бомбили немцы и на нас напали ящеры? — Он легкомысленно помахал рукой. — Это мелочи. Теперь, если теперь одну из этих атомных бомб, или как там они ее называют, сбросят на нас, как на Берлин…

— Боже, не допусти! — сказала Наоми. — Вы правы: с нас уже хватит.

Ее акцент — устойчивый верхнеанглийский, накладывающийся на немецкий, — очаровывал его. Многое в ней восхищало его, но в данный момент он сосредоточился на произношении. Ее речь была улучшенным или более изысканным вариантом его собственной: английский язык низшего или среднего класса, наложенный на идиш, на котором он говорил до начала учебы в средней школе.

— Я надеюсь, вы не очень замерзли?

Погода была свежей, в особенности вблизи моря, но далеко не такой промозглой, как зимой. Только безудержный оптимист мог поверить, что весна начнется в один из ближайших дней, пусть даже не сразу.

Наоми покачала головой.

— Нет, все в порядке, — сказала она. Словно желая опровергнуть ее слова, ветер попытался задрать юбку из шотландки. Она лукаво улыбнулась, поправляя одежду. — Благодарю вас за приглашение погулять.

— Благодарю вас за то, что вы согласились, — ответил он.

Многие парни, которые заходили в «Белую лошадь», приглашали Наоми на прогулку; некоторые делали ей и более откровенные предложения. Она всем давала от ворот поворот, исключая Гольдфарба. Его зубы уже начинали стучать, но он не признавался себе, что мерзнет.

— Как приятно здесь, — сказала Наоми, тщательно подобрав слова. — До того как я попала в Дувр, я никогда не видела и не могла себе представить утесы, подобные этим. Горы я знаю по Германии, но утесов на краю земли, обрывающихся вниз более чем на сотню метров, — а там ничего, только море, — я не видела никогда.

— Рад, что они вам понравились, — сказал Гольдфарб с таким удовольствием, будто он был персонально ответственным за самую знаменитую природную достопримечательность Дувра. — Трудно найти в эти дни приятное место, куда можно пригласить девушку. Например, кино не работает из-за отсутствия электричества.

— И скольких девушек вы водили в кино и в другие приятные места, когда было электричество? — спросила Наоми.

Она могла вложить в этот вопрос некий дразнящий смысл. Тогда Дэвиду было бы легче ответить. Но в вопросе прозвучали серьезность и любопытство.

Он не мог просто отшутиться. В его жизни была Сильвия. Ее он тоже не водил в кино — он укладывал ее в постель. Она относилась к нему достаточно дружелюбно, когда он заглядывал в «Белую лошадь» за пинтой пива, но он не знал, как она охарактеризует его, если Наоми спросит. Он слышал, что женщины могут быть разрушительно искренними, когда говорят друг с другом о недостатках мужчин.

Поскольку он сразу не ответил, Наоми наклонила голову набок и бросила на него понимающий взгляд. Но вместо того, чтобы загнать спутника в угол, она произнесла:

— Сильвия сказала мне, что вы совершили что-то очень смелое, чтобы выручить одного из ваших родственников — кажется, кузена, она не была уверена — из Польши.

— В самом деле? — сказал он с радостным удивлением: возможно, Сильвия не говорила о нем слишком уж плохо.

Но если Наоми уже знала о нем что-то, рассказать еще будет не вредно.

— Да, это мой кузен, Мойше Русецкий. Помните? Я рассказывал вам когда-то в пабе.

Она кивнула.

— Да, вы рассказывали. Это тот, который вел передачи но радио для ящеров, а затем против них, после того как увидел, каковы они на самом деле.

— Правильно, — сказал Гольдфарб. — Они поймали его, посадили в тюрьму в Лодзи и стали думать, что с ним делать дальше. Я пошел туда с несколькими парнями, помог ему освободиться и переправил его сюда, в Англию.

— У вас это прозвучало так просто, — сказала Наоми. — А вы не боялись?

В том бою он впервые испытал себя в наземной битве, пусть даже ящеры и польские тюремные охранники были застигнуты врасплох и не могли оказать серьезное сопротивление. Но когда ящеры напали на Англию, он был призван в пехоту. Тут все было гораздо хуже. Он просто не мог себе представить, как люди, находящиеся в здравом уме, могут выбрать карьеру в пехоте.

Он сообразил, что не ответил на вопрос Наоми.

— Боялся? — спросил он. — На самом деле я просто окаменел.

К его облегчению, она снова кивнула: он боялся, что чистосердечие отпугнет ее.

— Когда вы рассказываете мне о подобных вещах, — сказала она, — вы напоминаете мне этим, что вы вовсе не англичанин. Немногие английские солдаты заметят в разговоре с кем-то, кто не принадлежит к их кругу — как вы это называете? «В кругу своих товарищей»? — что они чувствуют страх или что-то такое личное.

— Да, я замечал, — сказал Гольдфарб. — И я тоже этого не понимаю. — Он рассмеялся. — Но что я вообще знаю? Я всего лишь еврей, родители которого сбежали из Польши. Я не смогу хорошо понимать англичан, если даже доживу до девяноста лет, а это не особенно-то вероятно — вон как пошатнулся мир в наши дни. Может быть, только мои внуки научатся держаться, как англичане.

— И мои родители вовремя вывезли меня из Германии, — сказала Наоми. Ее озноб не имел ничего общего с бризом, дующим с моря. — Там было плохо, и мы сбежали до Хрустальной ночи[6]. А что… — Она заколебалась, вероятно, из-за того, что стала нервничать. Через мгновение она закончила вопрос: — А как это было в Польше?

Гольдфарб задумался.

— Следует помнить, что нацисты оставили Лодзь примерно за год до того, как я попал туда. Я думаю сейчас о том, что видел, и стараюсь представить, что там творилось при немцах.

— Ну? — поторопила его Наоми.

Он вздохнул. Выдох в холодном воздухе поднялся облачком пара.

— Из всего, что я видел, из всего, что я слышал… Если бы не пришли ящеры, могло не остаться в живых ни одного еврея. Я не видел всей Польши, конечно, только Лодзь и путь к морю и обратно, но если бы не пришли ящеры, во всей стране могло не остаться ни одного еврея. Когда немцы говорили «свободно от евреев», они ведь не шутили.

Наоми закусила губу.

— То же самое я слышала по радио. Теперь я слышу это от того, кто, как я знаю, видел все своими глазами. Ваши слова делают картину более реалистичной. — Она насупилась еще больше. — И немцы, как сообщает радио, снова наступают в глубь Польши.

— Я знаю. Я тоже слышал. Мои друзья — мои друзья-гои — радуются таким сообщениям. Когда я слышу их, я не знаю, что думать. Ящеры не смогут выиграть войну, но и проклятые нацисты — тоже.

— Не должны, — сказала Наоми — с точностью человека, изучавшего английский язык специально, а не выросшего среди него. — Они могут. Ящеры могут. Немцы могут. Но не должны. — Она с горечью рассмеялась, — Когда я была маленькой девочкой и ходила в школу, до прихода Гитлера к власти, меня учили, что я немка. И я верила в это. Разве не странно — если подумать об этом теперь?

— Это более чем странно. Это… — Гольдфарб стал искать подходящее слово. — Как называются такие странные картины, где идет дождь из буханок хлеба или на которых вы пилите часы, капающие вниз с чурбана, словно они сделаны изо льда и тают?

— Сюрреалистические, — сразу же ответила Наоми. — Да, это так и есть. Совершенно точно. Я — немка? — Она снова засмеялась, затем встала по стойке смирно, вытянув прямую правую руку. — «Один народ, одно государство, один фюрер!» — громовым голосом имитировала она высказывание Гитлера, и это была неплохая имитация.

Он подумал, что это шутка. Может быть, она и собиралась пошутить. Но когда ее рука опустилась вниз, все ее тело задрожало. Лицо скривилось. Она заплакала.

Гольдфарб обнял ее.

— Все в порядке, — сказал он.

Конечно же, нет. Они оба знали, что не все в порядке. Но если вспоминать о прошлом слишком долго, как можно продолжать жить? Дэвиду стало ясно, что он гораздо ближе к «истинному британцу», чем он себе представлял.

Наоми прильнула к нему, словно к спасательному кругу. Будто она была матросом корабля, в который только что попала торпеда подводной лодки. Он прижимал ее к себе с таким же отчаянием. Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, ее губы раскрылись. Глубоко в горле девушки родился стон, и она притянула его к себе.

Наверное, это был самый странный поцелуй в его жизни. Он не пробудил в нем вожделения, как многие менее значимые поцелуи с девушками, о которых он заботился меньше. Тем не менее он был рад поцелую и почувствовал сожаление, когда тот закончился.

— Я должен проводить вас обратно к вашему жилью, — сказал он.

— Да, наверное, стоит, — ответила Наоми. — Вы сможете познакомиться с моими родителями, если пожелаете.

Он боролся с ящерами с оружием в руках. Неужели теперь он струсит? Неужели он побоится принять такое предложение? Конечно, нет.

— Превосходно, — сказал он, изо всех сил стараясь говорить обычным тоном.

Наоми взяла его под руку и улыбнулась ему так, словно он только что сдал экзамен. Может быть, он и в самом деле сдал экзамен.

* * *

Большая группа темнокожих Больших Уродов стояла неровными рядами на травянистой поляне рядом с флоридской авиабазой. Теэрц увидел еще одного тосевита такого же цвета, который вышагивал перед ними. Пилот вздрогнул. Своим бессмысленным расхаживанием и свирепым видом Большой Урод с тремя полосками на каждом рукаве покрытия верхней части тела напоминал ему майора Окамото, который был его переводчиком и тюремщиком в японском плену

Самец с полосками на рукаве прокричал два слога на своем языке.

Остальные тосевиты резко застыли в вертикальном положении, плотно прижав руки к бокам. Теэрцу это казалось нелепым, но, похоже, вполне устроило или по крайней мере успокоило Большого Урода с полосатым покрытием верхней части тела.

Этот самец снова прокричал что-то, на этот раз целую фразу полнейшей чепухи. Теэрц в японском плену научился понимать тосевитский язык, но во Флориде это не помогло. В Империи на всех трех мирах использовался один и тот же язык: встреча с планетой, на которой говорили на десятках различных языков, требовала от самцов Расы значительного умственного напряжения.

Темнокожие Большие Уроды маршировали туда и сюда по травянистому полю, повинуясь командам, которые подавал самец с полосками. Даже их ноги двигались назад и вперед в одинаковом ритме. Когда они сбивались, командовавший самец сердито кричал на тех, кто ошибался. Теэрцу не надо было быть ученым по психологии других видов, чтобы понять, что командующий самец был не очень доволен.

Теэрц повернулся к другому самцу Расы, который также наблюдал за упражнениями тосевитов. У него была раскраска тела, положенная специалисту по разведке. По своему рангу он примерно соответствовал Теэрцу. Пилот спросил:

— Можем ли мы на самом деле доверять этим Большим Уродам бороться по нашему поручению?

— Наш анализ показывает, что они будут воевать храбро, — ответил самец из разведки. — Другие местные тосевиты настолько плохо относились к ним, что теперь они видят в нас гораздо лучшую альтернативу продолжительной власти Больших Уродов с более светлой кожей.

Теэрцу показался знакомым голос этого самца.

— Вы ведь Ааатос, не так ли? — спросил он неуверенно.

— Истинно так, — отвечал самец. — А вы Теэрц.

В отличие от Теэрца он не испытывал сомнений. Если бы он не знал, кто есть кто на базе, он не смог бы отработать свое содержание — или сохранить репутацию разведки о всеведении.

Эта репутация сильно пострадала после того, как Раса пришла на Тосев-3.

Теэрц сказал:

— Я надеюсь, вы простите меня, но я всегда нервничаю в присутствии вооруженных Больших Уродов. Мы давали оружие местным жителям других частей этой планеты, но, как я слышал, часто результаты оставляли желать лучшего.

Он не мог придумать более вежливого способа сказать, что Большие Уроды имеют привычку поворачивать оружие против Расы.

— Истинно так, — снова сказал Ааатос. — Мы улучшаем процедуры контроля и не позволим этим тосевитам независимо перемещаться в больших количествах и с оружием: мы будем постоянно использовать значительное количество самцов Расы вместе с ними. Они предназначены дополнить наши меры безопасности, а не заменить их. Таким образом, у нас не будет беспокойства, о котором вы напомнили; сразу приходит в голову польское дело.

— Польша — да, это название я слышал, — сказал Теэрц.

Он с трудом нашел бы ее на карте. Его познания в тосе-витской географии ограничивались Манчьжоу-Го и Японией, причем он знал их гораздо лучше, чем ему бы хотелось.

— Ничего такого здесь случиться не может, — сказал Ааатос, добавив сочувственное покашливание.

— Может, вы и правы, — закончил разговор Теэрц.

Его личный опыт на Тосев-3 убедил его в двух вещах: Большие Уроды гораздо более нечестны, чем большинство самцов Расы в состоянии представить, пока не ткнутся в этот факт мордой, но пытаться убеждать самцов, пока они сами не ткнутся в этот факт мордой, — все равно что терять время на старте.

А на поляне продолжали маршировать Большие Уроды, они меняли направление движения, поворачивая под прямым углом.

Самец с полосками на рукавах шагал рядом с ними, руганью добиваясь более слаженного движения. Действительно, их ноги двигались так, словно находились под контролем единого организма.

— Это любопытно наблюдать, — сказал Теэрц Ааатосу, — но в чем смысл? Любой самец, который применит эту тактику в настоящем наземном бою, будет быстро уничтожен. Даже я, пилот истребителя, знаю, что самцы должны рассеиваться и искать укрытия. Так диктует простой здравый смысл. — Он застыл с открытым ртом, — Но здравый смысл для тосевитов не существует.

— Мне дали понять, что эта маршировка способствует групповой солидарности, — ответил самец из разведки. — Я не совсем понимаю, почему так получается, но, кажется, это неоспоримо: все местные военные используют подобную дисциплинирующую практику. Одна из теорий, популярных ныне, объясняет, почему Большие Уроды, будучи видом унаследование менее дисциплинированным, чем Раса, используют эти процедуры для внедрения порядка и подчинения приказам.

Теэрц задумался. В этом было больше смысла, чем в большинстве теорий, которые он слышал от разведки.

Он снова вернулся к наблюдению за марширующими тосевитами. Через некоторое время они прекратили движение и остановились, образовав ровный строй, снова неподвижно вытянувшись, в то время как самец с полосками обращался к ним с речью. И время от времени они выкрикивали какие-то ответы хором.

— Вы понимаете их язык, — спросил Теэрц Ааатоса, — что они говорят?

— Их лидер описывает качества боевых самцов, которые он хотел бы, чтобы они приобрели, — сказал Ааатос. — Он спрашивает их. есть ли у них желание иметь эти качества. Они отвечают утвердительно.

— Да, я вижу, что они могут, — сказал Теэрц, — у нас никогда не было случая сомневаться в боевых качествах тосевитов. Но я по-прежнему упорствую в своих мыслях: будут ли эти качества использованы ради нас или против нас, в конце концов?

— Я не думаю, что опасность настолько велика, как вы полагаете, — сказал Ааатос. — В любом случае мы должны использовать эту возможность — или рискуем проиграть войну.

Теэрц никогда не слышал столь прямого заявления, и это его обеспокоило всерьез.

Глава 6

Городок Ламар, штат Колорадо, был хорош тем, что достаточно было отойти на милю за границу предместья, и уже казалось, что он как бы и не существует. Вокруг ничего, только вы, прерия и миллион звезд, заливающих вас светом с неба, — и еще человек, который вместе с вами отошел на милю за окраину города.

Пенни Саммерс прижалась к Рансу Ауэрбаху и сказала:

— Я хотела бы поступить в кавалерию, как это сделала Рэйчел. Тогда бы завтра утром я скакала вместе с тобой, вместо того чтобы сидеть здесь.

Он обхватил ее за талию.

— Я рад, что ты не в кавалерии, — ответил он. — Если бы я отдавал тебе приказания, сейчас я поступил бы нечестно…

Он нагнулся и поцеловал ее. Поцелуй затянулся.

— Тебе не нужно отдавать приказ, чтобы заставить меня захотеть этого, — сказала она чуть дыша, когда их губы наконец разделились. — Мне это нравится.

Затем она поцеловала его.

— У-ух! — сказал он немного погодя — шумный выдох поднялся паром.

Весна была близка, но ночью этого не ощущалось. Зато холод давал ему дополнительное оправдание, чтобы так крепко прижимать ее к себе.

После очередного поцелуя Пенни откинула назад голову и стала смотреть в ночное небо чуть прикрытыми глазами.

Она не могла бы сделать ему более явное предложение, даже если бы выгравировала его на тарелке. Ее шея была белой, как молоко, в свете звезд. Он начал нагибаться, чтобы поцеловать ее, затем остановился.

Она заметила это. Ее глаза широко раскрылись.

— В чем дело? — спросила она уже не хрипловатым, а несколько сварливым голосом.

— Здесь холодно, — сказал он, что было правдой, но не всей правдой.

Теперь она негодующе выдохнула.

— Нам не холодно, — сказала она, — особенно когда мы делаем… вы знаете.

Он хотел ее. Они оба были в длинных теплых пальто. Но он помнил, через что она прошла. Она, конечно, не героиня сказки о принцессе на горошине, но у него и в мыслях не было стянуть с нее грубое одеяние и уложить девушку в грязь, независимо от того, сколько он об этом думал, когда приглашал ее прогуляться с ним.

Он пытался изложить это словами, понятными и ему, и ей.

— Кажется, как-то не очень честно, не потому, что ты очень долго была в таком бедственном положении. Я хочу быть уверен, что с тобой все в порядке, прежде чем я…

«Прежде чем я — что?»

Если бы он хотел уложить ее в постель, все было бы просто. Но его безумно интересовала она сама.

— Я прекрасно себя чувствую, — негодующе сказала она. — Да, я тяжело перенесла смерть отца, но теперь я с этим справилась. Мне хорошо, как никогда.

— Я понимаю, — сказал он.

Он не хотел спорить с ней. Но когда люди поднимаются из трясины к облакам слишком быстро, они плохо отдают себе отчет в происходящем. Похоже, ее поездка еще продолжалась.

— Тогда решено, — сказала она, как будто все и вправду было решено.

— Постой, давай сделаем так, — сказал он. — Подожди, когда я вернусь со следующего задания. Будет достаточно времени, чтобы сделать все, что мы захотим.

«И у тебя будет больше возможностей разобраться с собой и убедиться, что ты не просто бросилась на первого попавшегося парня».

Она надула губы.

— Но ведь ты будешь отсутствовать долгое время. Рэйчел сказала, что это следующее задание — не просто рейд. Она сказала, что вы собираетесь попытаться повредить космический корабль ящеров.

— Ей не следовало говорить этого, — рассердился Ауэрбах.

Секретность для него была естественной — всю свою взрослую жизнь он был солдатом. Он знал, что Пенни не побежит болтать к ящерам, но кому еще Рэйчел рассказала о запланированном ударе? А куда пошел слух дальше? В Соединенных Штатах люди не часто шли на сотрудничество с ящерами, по крайней мере в тех местностях, которые оставались свободными, но и такое случалось. И Рэйчел, и Пенни сталкивались с предателями. Тем не менее Рэйчел проболталась. Это было не очень хорошо.

— Может быть, ей и не следовало этого говорить, но она сказала, и поэтому я знаю, — сказала Пенни, качнув головой. Показалось, она добавила: «Так что давай сейчас». — А если я найду кого-нибудь еще, пока ты отсутствуешь, мистер Ране Ауэрбах? Что тогда?

Ему хотелось рассмеяться. Он старался быть заботливым и разумным — и куда он попал? На сковородку.

— Если ты это сделаешь, — сказал он, — ты не станешь рассказывать ему о нас, не так ли?

Она посмотрела на него.

— Думаешь, у тебя есть все ответы, не так ли?

— Помолчи-ка минутку, — сказал он.

Он не собирался обрывать разговор: причина была в другом.

Пенни собралась ответить резкостью, но затем она тоже услышала далекий гул в небе. Он становился все громче.

— Это самолеты ящеров, так ведь? — спросила она, словно надеясь, что он будет ей возражать. Ему бы хотелось, чтобы она ошиблась.

— Наверняка они, — сказал он. — Очень много. Обычно они летят выше в начале пути, затем снижаются, чтобы нанести удар. Не знаю, почему они на этот раз действуют иначе, разве что…

Прежде чем он смог закончить предложение, начала бить зенитная артиллерия, сначала к востоку от Ламара, а затем в самом городе. Трассы снарядов и их разрывы осветили ночное небо, перекрыв сияние звезд. Даже вдали от Ламара грохот стоял ошеломляющий. Шрапнель сыпалась вниз, словно горячие зазубренные градины. Если такая попадет в голову, дело кончится расколотым черепом. Ауэрбах пожалел, что на нем нет каски. Когда приглашаешь красивую девушку на прогулку, обычно о таких вещах не беспокоишься.

Он увидел боевые самолетов ящеров только тогда, когда они закончили бомбежку и обстрел ракетами Ламара. Он разглядел пламя, вырывавшееся из труб. После нападения они встали на хвосты и взлетели ввысь, как ракеты. Он насчитал девять машин, три звена по три.

— Мне надо вернуться, — сказал он и поспешил в сторону Ламара.

Пенни побежала рядом с ним, ее туфли вскоре стали чавкать по грязи так же, как его сапоги.

Самолеты ящеров вернулись к Ламару раньше, чем гулявшие добрались до цели. Самолеты нанесли по городу еще один удар, а затем улетели на восток. Зенитная артиллерия продолжала палить и после того, как они улетели. Так было всегда после воздушных налетов. А когда орудия били по настоящим целям, попадали крайне редко.

Пенни тяжело дышала и едва переводила дух, когда они с Ауэрбахом добрались до предместья Ламара, но держалась стойко.

— Иди в госпиталь, чего ты ждешь? Там наверняка требуются лишние руки.

— Хорошо, — ответила она и поспешила прочь.

Он кивнул ей вслед. Если даже позднее она и не вспомнит о том, что сходила по нему с ума, все равно лучше видеть ее занимающейся делом, чем прячущейся в жалкой маленькой комнатке наедине с Библией.

Едва она исчезла за углом, как он сразу забыл о ней. Он рванулся к баракам через хаос, воцарившийся на улицах: Цепочки людей передавали ведра с водой и заливали огонь. Не каждый пожар можно было потушить: в эти дни Ламар зависел от воды из колодцев, и ее было недостаточно, чтобы погасить пламя. Раненые мужчины и женщины кричали и плакали. И раненые лошади тоже — по крайней мере одна бомба попала в конюшню. Несколько лошадей вырвалось наружу. Они носились по улицам, шарахались от пожаров, лягались в панике, мешая людям, которые старались помочь им.

— Капитан Ауэрбах, сэр! — прокричал кто-то прямо в ухо Раису.

Он подпрыгнул и повернулся на месте. Его помощник, лейтенант Билл Магрудер, стоял рядом с ним. Свет пожара осветил лицо Магрудера, покрытое таким слоем сажи, что его можно было принять за актера в гриме негра.

— Рад видеть вас целым, сэр.

— Я в полном порядке, — сказал Ауэрбах. Как ни абсурдно, он чувствовал себя виноватым за то, что не оказался под бомбежкой ящеров. — Что происходит?

— Сэр, все не очень хорошо, и мы понесли порядочные потери — в людях, лошадях…

Мимо пробежала лошадь с тлеющей гривой. Билл махнул рукой в ее сторону.

— Боеприпасы, которые мы накопили, тоже пропали. Эти ублюдки так по Ламару еще не били.

Он хлопнул руками по бедрам. Ауэрбах понял. Из-за того, что чужаки не очень часто поступали по-новому, можно было подумать, что они вообще не делают ничего нового. Такой вывод может стать последней ошибкой в жизни. Потеря боеприпасов была невосполнима.

— Похоже, мы можем забыть о завтрашнем задании, — сказал Ауэрбах.

— Боюсь, что так, капитан. — Магрудер скривился. — Пройдет немало времени, прежде чем мы снова сможем об этом подумать. — Его мягкий акцент уроженца Виргинии делал его слова еще печальнее. — Не знаю, как там с производством, но доставка из одного места в другое теперь не слишком сложна.

— Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — сказал Ауэрбах. Он ударил кулаком по бедру. — Черт побери, если бы мы взорвали один из их космических кораблей, мы по-настоящему заставили бы их задуматься.

— Я тоже так думаю, — сказал Магрудер. — Кто-то это сделает — тут я с вами согласен. Только, похоже, это будем не мы. — Он процитировал военную поговорку. — «Никакой план не выживает после контакта с противником».

— Досадная и печальная истина, — сказал Ауэрбах. — Враг, эта грязная собака, идет и действует по собственным планам. — Он рассмеялся, хотя испытывал боль. — Сегодня этому сукину сыну повезло.

— Наверняка. — Магрудер оглядел развалины, которые были Ламаром. — Их нынешний ночной план сработал прекрасно.

Ламар превратился в развалины.

* * *

Зэки, пробывшие в гулаге рядом с Петрозаводском в течение какого-то времени, описывали погоду, как девять месяцев лютой зимы и три — плохого катания на лыжах. А это ведь были русские, привыкшие к зиме в отличие от Давида Нуссбойма. Он не мог понять, взойдет ли когда-нибудь солнце, перестанет ли когда-нибудь падать снег.

Ночью было плохо. Даже когда в печи, стоявшей посередине барака, горел огонь, его все равно донимал жестокий холод. Нуссбойм был новичком, политическим заключенным, а не обычным вором, и вдобавок к тому еще и евреем. За это ему достались нары на самом верху, вдали от печи и вплотную к щелястой стене, так что ледяной сквозняк постоянно играл на его спине или груди. Ему также досталась обязанность приносить среди ночи и высыпать в печь угольную пыль — а еще побои, если он не просыпался вовремя и остальные тоже замерзали.

— Заткни пасть, проклятый жид, или потеряешь право на переписку, — предупредил его один из блатных, когда он застонал после пинка под ребра.

— Как будто у меня есть кому писать, — сказал он Ивану Федорову, который попал в этот же самый лагерь и, не имея связей среди блатных, получил такие же незавидные нары.

Хотя и наивный, как всякий русский, Федоров понимал лагерный язык гораздо лучше Нуссбойма.

— Ты — глупый жид, — сказал он без ненависти, которую вкладывал в это слово блатной. — Если тебя лишают права переписки, этот значит, что ты слишком мертв, чтобы кому-то писать.

— О! — сказал Нуссбойм упавшим голосом.

Он крепко обхватил себя за бока и задумался, не сказаться ли больным. Короткого размышления было достаточно, чтобы отбросить эту мысль. Если ему не поверят, его опять побьют. А если поверят, так борщ и щи в больнице будут еще более жидкими и водянистыми, чем та ужасная еда, которой они кормят обычных зэков. Может быть, существует теория, согласно которой больной человек не сможет переварить то, что дается при обычном питании. Так что если зэк поступал в больницу слишком больным, живым он оттуда вообще не выходил.

Он свернулся калачиком под потертым одеялом, не снимая одежды, и постарался не обращать внимания на боль в ребрах и на вшей, которые ползали по нему. Вши были у всех. Нет смысла переживать по этому поводу — хотя это и противно. Он никогда не думал о себе, что слишком привередлив, но жизненные принципы, к которым он был приучен, слишком отличались от гулаговских.

Постепенно он погрузился в тяжелую дремоту. Труба, возвестившая утренний сбор, заставила его дернуться, словно он схватился за электрическую изгородь. Лагерь возле Петрозаводска такой роскошью не обладал: колючей проволоки было достаточно, чтобы удерживать подобных ему зэков.

Кашляя, ворча и ругаясь, зэки построились, чтобы охранники могли пересчитать их и убедиться, что никто не исчез в разреженном воздухе. Снаружи все было черно, как смола, стоял чертовский холод: Петрозаводск, столица Карельской Советской Социалистической Республики, находился гораздо севернее Ленинграда. Некоторые из охранников плохо считали и заставили повторить перекличку. В результате процедура затянулась и стала еще отвратнее. Охранников это не волновало. У них были теплая одежда, теплые бараки и вдоволь еды. Что им было беспокоиться?

Щи из лагерной кухни, которые предстояло проглотить Нуссбойму, могли быть горячими, но к моменту, когда их налили в его жестяную миску, они были чуть теплыми: еще через пятнадцать минут они превратились бы в мороженое со вкусом капусты. К щам он получил ломоть черствого черного хлеба — обычный паек, недостаточный, чтобы наесться. Часть хлеба он съел, остаток убрал в карман своих ватных штанов на будущее.

— Теперь я готов пойти рубить деревья, — произнес он звенящим голосом, который прозвучал бы фальшиво, даже если бы он позавтракал бифштексами с яйцом, столько, сколько могло в него влезть.

Некоторые из зэков, понимавшие по-польски, рассмеялись. Это было забавно. Было бы еще забавнее, если бы он не сидел на голодном пайке, недостаточном даже для человека, которому не надо заниматься тяжелым физическим трудом.

— Работайте лучше! — орали охранники.

Наверное, они ненавидели заключенных, за которыми должны были наблюдать. Хотя им не приходилось работать самим, все равно они должны были идти в холодный лес, вместо того чтобы вернуться в бараки.

Вместе с остальными людьми из своей группы Нуссбойм поплелся получать топор: большой, неудобный, с тяжелым топорищем и тупым лезвием. Русские могли бы более эффективно использовать труд зэков, если бы снабдили их инструментом получше, но, похоже, о таких вещах они не беспокоились. Если вам придется работать чуть дольше, значит, так и надо. А если вы повалитесь в снег и умрете, другой заключенный встанет на ваше место на следующее утро.

Когда зэки двинулись в сторону леса, Нуссбойм вспомнил анекдот, который он слышал, когда один немецкий охранник в Лодзи рассказывал его другому. Он переделал его на советский лад.

— Летят в самолете Сталин, Молотов и Берия. Самолет разбился. Никого в живых. Кто спасся?

Иван Федоров наморщил лоб.

— Раз никого в живых, как кто-то мог спастись?

— Это шутка, дурак, — присвистнул один из зэков и повернулся к Нуссбойму. — Ладно, еврей, сдаюсь. Так кто?

— Русский народ, — ответил Нуссбойм.

Федоров по-прежнему не мог понять. А второй зэк скривился, узкое лицо его растянулось, чтобы вместить улыбку.

— Неплохо, — сказал он так, словно сделал большую уступку. — Вообще-то надо поменьше болтать. Пошутишь там, где слишком много политических, и кто-нибудь из них выдаст тебя охранникам.

Нуссбойм закатил глаза.

— Я и так уже здесь. Что еще они могут сделать мне?

— Ха! — хохотнул второй зэк. — Это мне нравится.

После некоторого размышления он протянул руку, одетую в рукавицу.

— Антон Михайлов.

Как и большинство заключенных в лагере, он не употреблял отчество.

— Давид Аронович Нуссбойм, — ответил Нуссбойм, стараясь выглядеть вежливым.

В лодзинском гетто он смог выделиться, может, удастся повторить это чудо и здесь.

— Пошевеливайтесь! — закричал Степан Рудзутак, старший бригады. — Не сделаем нормы, будем голодать еще больше.

— Да, Степан, — хором ответили заключенные.

Прозвучало это покорно. Они покорились, те, кто был в гулаге с 1937 года и даже дольше, не то что новичок Нуссбойм. Даже обычного лагерного пайка было недостаточно, чтобы поддерживать силы человека. Но его урезали, если вы не выполняли норму, после чего очень скоро им приходилось бросать вас в снег, чтобы сохранить тело, пока не оттает земля и можно будет похоронить вас.

Антон Михайлов буркнул:

— Даже если мы будем работать, как стахановцы, все равно сдохнем от голода.

— Meshuggeh, — сказал Нуссбойм.

Тот, кто перевыполнял норму, получал прибавку хлеба. Но никакая прибавка не соответствовала труду, который следовало затратить, чтобы добиться перевыполнения при норме в шесть с половиной кубических ярдов на человека в день.

— Ты говоришь, как жид, — сказал Михайлов.

Его серые глаза мигали над тряпкой, которой он закрывал от холода нос и рот. Нуссбойм пожал плечами. Как и Федоров, Михайлов говорил без злости.

Возле деревьев снега намело по грудь. Нуссбойм и Михайлов стали утаптывать его валенками. Без этих сапог из толстого войлока Нуссбойм давно бы отморозил ноги. Без приличной обуви никто здесь не смог бы работать. Даже охранники из НКВД понимали это. Они не хотели убивать вас сразу: они хотели, чтобы вы вначале поработали.

Как только они утоптали снег ниже колен, то с топорами набросились на сосну. Нуссбойм до Карелии не срубил в жизни ни одного дерева: его вполне бы устроило, если бы ему и не пришлось их рубить. Но его желания, конечно, никого не беспокоили. Если бы он не рубил деревья, его бы выкинули — без колебаний и жалости.

Он был по-прежнему неуклюж в работе. Рукавицы на вате мешали, хотя, как и валенки, они защищали его во время работы от холода. Топор часто поворачивался в его неопытных руках, и тогда он наносил удар по стволу не лезвием топора, а плашмя. Когда так получалось, он чувствовал отдачу, сотрясавшую его до самых плеч, а топорище жалило руки, словно рой пчел.

— Неуклюжий дурак! — кричал на него Михайлов с другой стороны сосны.

Затем то же самое случилось с ним, и он запрыгал по снегу, выкрикивая ругательства. Нуссбойм оказался достаточно невоспитанным, чтобы громко рассмеяться.

Дерево начало раскачиваться и стонать, затем внезапно повалилось.

— Берегись! — заорали они оба, чтобы предостеречь остальных членов бригады и заставить их освободить путь.

Если бы сосна упала на охранников, это тоже было бы чертовски плохо, но и они разбежались. Глубокий снег заглушил шум от падения сосны, хотя несколько ветвей, покрытых толстым слоем льда, обломились со звуком наподобие выстрелов.

Михайлов захлопал, Нуссбойм испустил ликующий вопль.

— Нам меньше работы! — одновременно воскликнули они.

Им еще предстояло отрубить ветви от ствола, и те, что обломились сами, облегчили им жизнь. В гулаге это не часто случается. Работы и так оставалось довольно много. Обломанные ветви следовало отыскать в снегу, отрубить оставшиеся, а потом сложить все в общую кучу.

— Удачно, — сказал Нуссбойм.

Части тела, открытые морозу, замерзли. Но под ватником и ватными штанами он был мокрым от пота. Он показал на снег, прилипший к зеленым, наполненным соком сосновым сучьям.

— Как вы можете их жечь по такой погоде?

— Да их почти и не жгут, — отвечал другой зэк. — У ящеров есть привычка бомбить все, что дымится, поэтому мы этого больше не делаем.

Нуссбойм был не против постоять и поговорить, но и замерзнуть он тоже не хотел.

— Пойдем возьмем пилу, — сказал он. — Чем скорее придем, тем больше шансов выбрать хорошую.

У лучшей пилы ручки были окрашены в красный цвет. Она была не занята, но Нуссбойм и Михайлов не взяли ее. Этой пилой могли пользоваться только Степан Рудзутак и помощник бригадира, казах по фамилии Усманов. Нуссбойм схватил другую пилу, которая, насколько он помнил, была вполне приличной. Михайлов одобрительно кивнул, и они вернулись к поваленному дереву.

Туда и сюда, вперед и назад, все больше сгибаясь по мере того, как пила врезалась глубже, вовремя убери ноги — чтобы отпиленное дерево не размозжило пальцы. Затем отодвинься вдоль по стволу на треть метра и повтори все снова. Затем еще и еще. Через некоторое время превращаешься в поршень. Во время работы вы слишком заняты и слишком утомлены, чтобы размышлять.

— Перерыв на обед! — заорал Рудзутак.

Нуссбойм поднял глаза в тупом недоумении. Что, прошло уже полдня?

Кухонные рабочие ворчали: им пришлось покинуть теплые кухни и выйти наружу, чтобы накормить рабочие бригады так далеко в лесу. Теперь они орали на зэков, веля поторапливаться, чтобы их драгоценные хрупкие организмы могли вернуться обратно.

Некоторые лесорубы выкрикивали оскорбления кухонным работникам. Нуссбойм видел, как Рудзутак закатил глаза. Он был новичком, но здесь учили лучше, чем в лодзинском гетто. Повернувшись к Михайлову, он сказал:

— Только дурак оскорбляет человека, который собирается кормить его.

— Ты не так глуп, как кажешься, — ответил русский.

Он ел суп — на этот раз им дали не щи, а какую-то мещанину из крапивы и других трав, — торопясь, чтобы не упустить остатки тепла в жидкости, затем пару раз откусил от своего ломтя хлеба и спрятал остаток в карман штанов.

Нуссбойм съел весь свой хлеб. Поднявшись с места, он почувствовал, что окоченел. Это случалось почти каждый день. Несколько минут работы с пилой вылечили его. Туда и сюда, вперед и назад, нагибайся ниже, отдерни ноги, сдвинься дальше по стволу… Разум спал. Когда Рудзутак закричал бригаде о конце смены, ему пришлось посмотреть вокруг, чтобы понять, сколько поленьев он нарезал. Достаточно, чтобы они с Михайловым выполнили норму, — да и остальные в бригаде тоже поработали неплохо. Они погрузили кругляки на сани и поволокли их в лагерь. Поверх расположилась пара охранников. Зэки не сказали ни слова. А если бы сказали, те могли бы сесть им на шею.

— Может, сегодня вечером к каше дадут еще и селедки, — сказал Михайлов.

Нуссбойм кивнул, шагая впереди. Так или иначе, есть что предвкушать.

* * *

Кто-то постучал в дверь маленькой комнатки Лю Хань в пекинских меблирашках. Ее сердце подпрыгнуло. Нье Хо-Т’инг отсутствовал в городе долгое время — то по одному делу, то по другому. Она знала, что он ведет с японцем переговоры, которые возмущали ее, но она не смогла переспорить его до отъезда. Военная необходимость была для него важнее всего остального, даже ее самой.

В этом он был совершенно честным. Она понимала, что он не может принадлежать ей, и тем не менее продолжала заботиться о нем. Большинство мужчин, которых она видела, обещали — и нарушали свои обещания, после чего отрицали, что они что-то обещали или сделали то, что сделали, или же и то и другое одновременно. «Обычно и то и другое», — подумала она, поджав губы.

Стук раздался снова — громче и настойчивее. Она поднялась на ноги. Если стучал Нье, значит, он не улегся в постель с какой-нибудь первой же легкомысленной девчонкой, с которой встретился, когда его рожок потяжелел. Если так, это хорошо характеризует его — и означает, что она обязана быть теперь особенно благодарной.

Улыбаясь, она поспешила к двери, подняла запор и распахнула ее. Но в коридоре оказался не Нье, а его помощник, Хсиа Шу-Тао. Улыбка исчезла с ее лица, она поспешила вытянуться, как солдат, пряча аппетитное покачивание бедрами, которое приготовила для Нье.

Но она опоздала. Широкое уродливое лицо Хсиа расплылось в распутной улыбке.

— Какая привлекательная женщина! — сказал он и сплюнул на пол.

Он никогда и никому не давал позабыть, что происходит из крестьян, и считал малейшее проявление вежливости буржуазным притворством и признаком контрреволюционности.

— Что вы хотите? — холодно спросила Лю Хань.

Она знала наиболее вероятный ответ, хотя могла и ошибаться. Был по крайней мере шанс, что Хсиа пришел сюда по партийным делам, а не в надежде вдвинуть свой Гордый Пестик в ее Яшмовые Ворота.

Она не отодвинулась, чтобы пропустить его в комнату, но он все равно вошел. Он был приземистый и широкоплечий — сильный, как бык. Он мог бы пройти прямо по ней, если бы она не уступила ему дорогу. Впрочем, он по-прежнему старался говорить приветливо:

— Вы прекрасно сработали, помогая взорвать маленьких чешуйчатых дьяволов бомбами в оборудовании зверинцев. это было умно придумано, и я это отмечаю.

— Это ведь было очень давно, — сказала Лю Хань. — К чему выбирать это время, чтобы прийти и говорить мне комплименты?

— Любое время — хорошее время. — ответил Хсиа Шу-Тао.

Небрежным пинком он захлопнул дверь. Лю Хань точно знала, что это означает. Она начала беспокоиться. В послеполуденное время в меблирашках находилось мало народа. Она пожалела, что открыла дверь. Хсиа продолжил:

— Я уже давно положил на вас глаз, вы знаете это?

Лю Хань знала это очень хорошо.

— Я не ваша женщина. Мой друг — Нье Хо-Т’инг.

Может быть, это заставит его вспомнить, что не дело — приходить сюда и обнюхивать ее. Он уважал Нье и делал все, что тот приказывал — во всяком случае, когда эти приказы не относились к женщинам.

Хсиа рассмеялся. Лю Хань ничего забавного не видела.

— Он ведь хороший коммунист, наш Нье. Он не откажется поделиться тем, чем обладает.

И он набросился на нее.

Она попыталась оттолкнуть его. Он снова засмеялся — он был гораздо сильнее. Когда он попытался поцеловать ее, она попробовала кусаться. Без малейшего видимого гнева он ударил ее по лицу. Его член, большой и толстый, упирался ей в бедро. Он швырнул ее на сваленные в углу комнаты постельные принадлежности, опустился на пол рядом и начал стягивать с нее черные хлопчатобумажные брюки.

Чувствуя боль и ошеломление, она некоторое время лежала, не сопротивляясь. В мыслях она унеслась к тем печальным дням на самолете маленьких чешуйчатых дьяволов, самолете, который никогда не садится на землю. Маленькие дьяволы приводили мужчин в ее металлическую клетку, и те делали свое дело независимо от того, хотела она их или нет. Она была женщиной: чешуйчатые дьяволы умертвили бы ее, если бы она сопротивлялась. Что ей оставалось делать? Она была невежественной крестьянкой, которая умела только подчиняться, что бы ни требовали от нее.

Больше она такой не была. Вместо страха и покорности теперь ее охватила ярость — кровоточащая и огненная, как взрыв. Хсиа Шу-Тао стянул ее брюки и швырнул в стену. Затем стянул до половины свои собственные штаны. Головка его органа ткнулась в голое бедро Лю Хань.

Она согнула колено и изо всех сил ударила его в пах.

Его глаза широко раскрылись и стали круглыми, как у иностранного дьявола — с белой полосой вокруг радужки. Он издал наполовину стон, наполовину крик и согнулся, как карманный нож, обхватив руками драгоценные части, которые она повредила.

Если бы она дала ему возможность опомниться, он бы покалечил ее — может быть, даже убил. Не беспокоясь о том, что она наполовину обнажена, она отползла от него, схватила длинный острый нож с нижней полки шкафа у окна и приставила лезвие ножа к его толстой, как у быка, шее.

— Сука, проститутка, ты… — Он отвел руку, чтобы попытаться ударить ее сбоку.

Она взмахнула ножом. Из раны хлынула кровь.

— Будьте очень спокойны, товарищ, — прошипела она, вкладывая в это слово все свое презрение. — Если вы думаете, что мне не понравится увидеть вас мертвым, то вы гораздо глупее, чем я думала.

Хсиа замер. Лю Хань чуть глубже вдавила нож.

— Осторожнее, — сказал он тонким сдавленным голосом: чем сильнее двигался его кадык, тем глубже врезался нож.

— Это еще почему? — прорычала она.

Она подумала, что вообще-то вопрос неплохой. Чем дольше длится эта сцена, тем больше вероятность того, что Хсиа Шу-Тао придумает, как вывернуться. Если его сейчас убить, она окажется в безопасности. Если же она оставит его в живых, то ей придется двигаться очень проворно, пока он не оправился от шока и боли, чтобы ясно соображать.

— Вы собираетесь повторить сегодняшнее? — потребовала она ответа.

Он начал качать головой, но лезвие ножа еще больше врезалось в его горло.

— Нет, — прошептал он.

Она хотела спросить его, будет ли он проделывать это с другими женщинами в дальнейшем, но передумала еще до того, как вопрос сорвался с губ. Конечно, он скажет «нет», по, несомненно, солжет. После первой лжи легко придумать и вторую. Поэтому она приказала:

— Встаньте на четвереньки — и немедленно. Не делайте ничего, иначе я зарежу вас, как свинью.

Он подчинился. Он двигался неуклюже не только из-за боли, но и из-за того, что одежда его была в беспорядке. На это, в частности, и рассчитывала Лю Хань: даже если он захочет схватить ее, штанины, спущенные до лодыжек, помешают ему двигаться быстро.

Она убрала нож от шеи и слегка ткнула в его спину.

— Теперь ползите к двери, — сказала она, — и если вы думаете, что сможете сбить меня с ног, прежде чем я успею воткнуть его до упора, то валяйте, попробуйте.

Хсиа Шу-Тао пополз. По приказу Лю Хань он открыл дверь и выполз в коридор. Ей хотелось пнуть его напоследок, но она удержалась. После такого унижения ей придется убить его. Он, не задумываясь, подверг ее унижению, но она не могла позволить себе быть такой бесцеремонной.

Она захлопнула дверь и с грохотом наложила засов. И только после этого ее затрясло. Она посмотрела на нож в руке. Больше никогда она не выйдет из комнаты безоружной. И нож в шкафу во время сна тоже больше держать не будет. Он будет в ее постели.

Она вернулась в комнату, взяла брюки и принялась было одеваться. Затем на мгновение задумалась и снова бросила их. Взяла тряпку, смочила ее из кувшина, стоявшего на шкафу, и стала тереть кожу, о которую терся пенис Хсиа Шу-Тао. Только после этого она оделась.

Через пару часов кто-то постучал в дверь. Холодок пробежал по спине Лю Хань. Она схватила нож.

— Кто там? — спросила она, держа оружие в руке.

Она подумала, что это для нее добром не кончится. Если у Хсиа пистолет, он может выстрелить в нее сквозь дверь, убить или оставить умирающей без какого-либо риска для себя.

Но прозвучал быстрый и четкий ответ:

— Нье Хо-Т’инг.

Со вздохом облегчения она сняла брус с двери и впустила его.

— О, как хорошо снова оказаться в Пекине, — воскликнул он. Но когда двинулся к ней, чтобы обнять, увидел в ее руке нож. — Что это такое? — спросил он, подняв бровь.

Лю Хань думала, что сможет промолчать о нападении Хсиа, но после первого же вопроса рассказ безудержно полился из ее уст. Нье слушал бесстрастно: он молчал, лишь задал пару наводящих вопросов.

— Что мы сделаем с этим человеком? — потребовала ответа Лю Хань. — Я знаю, что я не первая женщина, с которой он так обошелся. От мужчин у себя в деревне я ничего другого и не могла бы ожидать. Неужели в Народно-освободительной армии люди себя ведут так же, как в моей деревне?

— Не думаю, что Хсиа побеспокоит тебя подобным образом еще раз, — сказал Нье, — а если он повторит это, то будет законченным дураком.

— Этого недостаточно, — сказала Лю Хань. Воспоминание о том, как Хсиа Шу-Тао сдирал с нее одежду, вызвало у нее почти такую же ярость, как при самом нападении. — Это касается не только меня, он должен быть наказан так, чтобы больше не мог повторить этого ни с кем.

— Единственный верный способ сделать это — выгнать его, но для дела он нужен, хотя он и не из лучших, — ответил Нье Хо-Т’инг. Он поднял руку, предупреждая гневный вопрос Лю Хань. — Посмотрим, что сможет сделать наша революционная юстиция. Приходи вечером на собрание исполнительного комитета. — Он сделал паузу, задумавшись. — Это будет также случай еще раз изложить твои взгляды. Ты ведь очень умная женщина. Возможно, ты вскоре станешь членом исполкома.

— Я приду, — сказала Лю Хань, скрывая удовлетворение.

Она уже выступала раньше перед исполнительным комитетом, когда отстаивала и уточняла свой план уничтожения маленьких чешуйчатых дьяволов во время празднеств. Больше ее не приглашали — до настоящего момента. Может быть, Нье и собирался использовать ее в качестве куклы, но у нее были собственные амбиции.

Большинство дел в исполнительном комитете показались ей удивительно скучными. Она не подпускала к себе тоску, глядя через стол на Хсиа Шу-Тао. Он старался не встречаться с ней взглядом, от чего ее собственные глаза сверкали все неистовей.

Нье Хо-Т’инг вел заседание в безжалостной эффектной манере. После того как комитет согласился ликвидировать двух торговцев, о которых было известно, что они передают информацию маленьким дьяволам (и гоминьдану), он сказал:

— Печально, но это правда: мы, бойцы Народно-освободительной армии, всего лишь существа из плоти и крови, и все мы совершаем ошибки. Последний пример такой слабохарактерности — случай с товарищем Хсиа. Товарищ?

Он посмотрел в сторону Хсиа Шу-Тао — Лю Хань на ум пришло сравнение — «как помещик, который поймал крестьянина, обманувшего его при расчете».

Подобно провинившемуся крестьянину, Хсиа смотрел вниз, а не на своего обвинителя.

— Извините меня, товарищи, — пробормотал он. — Я признаю, что я подвел Народно-освободительную армию, подвел партию и революционное движение. Из-за вожделения я попытался приставать к верному и лояльному последователю революционных шагов Мао Цзэдуна, к нашему бойцу Лю Хань.

Самокритика продолжалась некоторое время. Хсиа Шу-Тао рассказал с унизительными подробностями, как он делал предложения Лю Хань, как она отказала ему, как он попытался взять ее силой и как она защитила себя.

— Я ошибался во всем, — сказал он. — Наш боец Лю Хань никогда не показывала признаков того, что она приманивает меня каким-либо способом. Я ошибался, стараясь использовать ее для своего собственного удовольствия, и ошибся еще раз, игнорируя ее, когда она открыто показала, что не хочет меня. Она была права, отказав мне, и еще раз права в том, что смело сопротивлялась моему предательскому нападению. Я рад, что это ей удалось.

Самое странное, что Лю Хань поверила ему. Он бы мог радоваться по-другому, если бы ему удалось изнасиловать ее, но теперь идеология привела его к признанию, что сделанное им было ошибкой. Она не знала точно, идеология ли заставляет больше уважать ее или сила.

Когда Хсиа Шу-Тао закончил каяться, он посмотрел на Нье Хо-Т’инга, чтобы понять, достаточно ли этого.

«Нет», — подумала Лю Хань, но была не ее очередь высказываться.

Через мгновение Нье сказал суровым тоном:

— Товарищ Хсиа, это не первая ваша ошибка подобного рода — худшая, да, но далеко не первая. Что вы скажете на это?

Хсиа снова наклонил голову.

— Я согласен с этим, — покорно ответил он. — С этого момента я буду бдительно уничтожать этот недостаток в моем характере. Больше я никогда не опозорю себя с женщинами. И если я должен, то готов понести наказание, которое назначит революционная юстиция.

— Посмотрим, как вы запомнили то, что сказали здесь сегодня, — предупредил Нье Хо-Т’инг, голос которого звучал, словно гонг.

— Женщины — тоже часть революции, — добавила Лю Хань, на что Нье, другие члены исполкома и даже Хсиа Шу-Тао согласно кивнули.

Больше она ничего не сказала, но все кивнули еще раз: сказанное ею было правдой, но не содержало упрека в их адрес. В один прекрасный день, до которого, вероятно, не так далеко, исполнительному комитету понадобится новый член. Они могут вспомнить ее здравый ум. Благодаря этому и с поддержкой Нье она могла бы стать постоянным членом.

«Да, — думала она. — Мое время придет».

* * *

Джордж Бэгнолл с восхищением смотрел на устройство, которое ящеры передали вместе с пленными немцами и русскими в обмен на своих пленников. Небольшие диски были изготовлены из какой-то пластмассы с металлической отделкой, в которой играла радуга. Когда такой диск вставляли в читающее устройство, экран наполнялся цветными изображениями, более живыми, чем в кино.

— Ох, черт возьми, как же они это делают? — спрашивал он чуть ли не в десятый раз.

Шипящий разговор ящеров раздавался из громкоговорителей по обе стороны экрана. Как ни малы они были, но воспроизводили звук с большей верностью, чем любые громкоговорители, изготовленные людьми.

— Ну что ты, инженер, тянешь из нас жилы? — сказал Кен Эмбри. — Считается, что это вы должны объяснить нам, бедным невеждам, как это делается.

Бэгнолл закатил глаза. Сколько столетий научного прогресса человечества отделяет авиационные двигатели, за которыми он присматривает, от этих невинного вида магических дисков? Сотни? Может быть, многие тысячи.

— Даже объяснения, которые мы получили от пленных ящеров, немногого стоят — не каждый здесь, в Пскове, прилично говорит на их языке, — сказал Бэгнолл. — И что за чертовщина этот «скелкванк»? Что бы это ни было, но оно вытаскивает картинки и звуки из этих маленьких кружков, но пусть меня изнасилуют, если я знаю — как.

— Мы даже не знаем, как задавать правильные вопросы, — грустно сказал Эмбри.

— Твоя правда, — согласился Бэгнолл. — И даже если мы видим эти сюжеты и слышим звук, сопровождающий их, все это большей частью не имеет для нас никакого смысла: ящеры просто очень странные. И знаешь что? Я не думаю, что они хоть чуточку понятнее немцам или большевикам, чем нам.

— Аналогично тому, что понял бы ящер из «Унесенных ветром», — сказал Эмбри. — Ему понадобились бы подробные комментарии, примерно такие, какие мы даем в виде сносок к каждому третьему слову у Чосера, даже хуже.

— Этот кусок в одном из сюжетов, где ящер осматривает веши, — и на экране, на который он смотрит, появляются одно за другим изображения… Какого черта может это означать?

Эмбри покачал головой.

— Будь я проклят, если знаю. Может быть, это что-то глубокое и символическое, а может быть, мы не понимаем, что видим, а может быть, ящер, который делал этот фильм, сам не понимал, что снимает. Как мы можем узнать это? Как мы можем даже предполагать?

— Знаешь, чего мне хочется после этого? — спросил Бэгнолл.

— Если того же, что и мне, то тебе хочется вернуться в наш дом и напиться до обалдения этого чистейшего картофельного спирта, который изготовляют русские, — сказал Эмбри.

— Попал точно в цель, — сказал Бэгнолл. Он взял еще один диск и стал рассматривать движение мерцающих радуг. — Меня больше всего беспокоит, что все это попадет нацистам и русским. Не смогут ли они разобраться в этом лучше, чем мы? Ведь тогда они узнают вещи, которых мы в Англии не будем знать.

— Мне тоже в голову приходила эта мысль, — отметил Эмбри. — Однако ящеры должны будут бросить свое барахло здесь, если провалится их нашествие. Я буду очень удивлен, если нам не достанется порядочное количество этих «скелкванков» и дисков к ним.

— Ты прав, — сказал Бэгнолл. — Проблема, конечно, в том, что это очень похоже на библиотеку, раскиданную по местности случайным образом. Никогда не скажешь заранее, в какой из книг окажется картинка, которую ты ищешь.

— Я скажу, чего бы хотелось мне. — Эмбри понизил голос: некоторые красные и многие немцы понимали английский. — Я хотел бы увидеть, как немцы и русские — не говоря уж о проклятых ящерах — рассеяны по местности случайным образом. Ничто не доставит мне большего счастья.

— И мне тоже.

Бэгнолл оглядел обвешанную картами комнату, где они регулярно удерживали нацистов и большевиков, чтобы те не вцепились друг другу в глотки. Читающее устройство и диски были сложены здесь еще и потому, что это была относительно нейтральная территория, с которой ни одна из сторон не попытается стянуть что-то для себя. Он вздохнул.

— Интересно, увидим ли мы снова когда-нибудь Англию? Боюсь, вряд ли.

— Вероятно, ты прав. — Эмбри тоже вздохнул. — Мы обречены состариться и умереть здесь — или, скорее всего, обречены не дожить до старости и вскоре умереть. Только слепой случай пока хранит нас.

— Слепой случаи да еще отсутствие увлечения снайперами женского пола, как это случилось с бедным Джоунзом, — сказал Бэгнолл.

Они оба рассмеялись, хотя ничего забавного в этом не было. Бэгнолл добавил:

— Вблизи от прекрасной Татьяны вероятность состариться и умереть в Пскове катастрофически возрастает.

— Точно! — с чувством сказал Эмбри.

Он бы еще поговорил на эту тему, но Александр Герман выбрал этот момент, чтобы войти в комнату. Эмбри перешел с английского на спотыкающийся русский.

— Добрый день, товарищ начальник.

— Привет.

Герман не выглядел начальником. Со своими рыжими усами, длинными нечесаными космами и сверкающими черными глазами он выглядел наполовину бандитом, наполовину ветхозаветным пророком (что вдруг заставило Бэгнолла задуматься, насколько велики отличия между ними). Он взглянул на воспроизводящее устройство ящеров.

— Чудесные штуки. — Он сказал это вначале по-русски, затем на идиш, который Бэгнолл понимал лучше.

— Да, это так, — ответил Бэгнолл по-немецки, который партизанский начальник Герман также понимал.

Бригадир подергал себя за бороду. Он задумчиво продолжил на идиш:

— Вы знаете, до войны я не был ни охотником, ни кем-то в этом роде. Я был аптекарем здесь, в Пскове, и готовил лекарства, которые приносили не слишком много пользы.

Бэгнолл не знал этого: Александр Герман мало рассказывал о себе. Не отрывая глаз от воспроизводящего устройства, он продолжил:

— Я был мальчишкой, когда в Пскове появился первый самолет. Я помню, как появилось кино, радио, звуковое кино. Что может быть более современным, чем звуковое кино? И вот пришли ящеры и показали нам, что мы просто дети, забавляющиеся игрушками.

— Эта мысль появилась у меня уже давно, — сказал Бэгнолл. — У меня она возникла, когда первый истребитель ящеров пролетел мимо моего «ланкастера». Тогда было хуже.

Александр Герман снова погладил бороду.

— Правильно, вы ведь летчик. — Его смех обнажил испорченные зубы и пустоты на месте выпавших. — Очень часто я забываю об этом. Вы и ваши товарищи, — он кивнул на Эмбри, имея в виду и Джоунза, — делали такую хорошую работу, поддерживая в нас и нацистах большую злость на ящеров, чем друг на друга, что мне кажется, что именно затем вы и прибыли в Псков.

— Временами и нам так кажется, — сказал Бэгнолл. Эмбри сочувственно кивнул.

— Вы никогда не пытались поступить в советские ВВС? — спросил Герман. Прежде чем кто-то из англичан смог ответить, он ответил на свой вопрос сам: — Нет, конечно нет. Единственные наши самолеты — это «кукурузники», а для иностранных специалистов эти небольшие простые машины интереса не представляют.

— Думаю, нет, — сказал Бэгнолл и вздохнул.

Эти бипланы выглядели так, будто летали сами по себе, будто их мог чинить любой, кто имеет отвертку и разводной ключ.

Александр Герман рассматривал его в упор. Немало русских и немцев изучающе рассматривали его с тех пор, как он попал в Псков. В большинстве случаев он прекрасно понимал, что они при этом думают: «Как бы использовать этого парня для моих целей?» У всех это было настолько очевидно, что он даже не расстраивался. Но читать по лицу партизанского командира было не так легко.

Наконец Александр Герман сказал:

— Если вы не можете использовать вашу подготовку против ящеров здесь, вы неплохо сделаете, если используете ее где-то в другом месте. Это возможно.

И снова он не стал ожидать ответа. Почесывая голову и бормоча про себя, он вышел из комнаты. Бэгнолл и Эмбри посмотрели ему вслед.

— Ты не считаешь, что он имел в виду возможность вернуть нас обратно в Англию, а? — спросил Эмбри шепотом, словно боясь высказать такую мысль вслух.

— Сомневаюсь, — ответил Бэгнолл, — он, скорее, думает, не может ли он сделать из нас пару сталинских соколов. Даже это не так уж плохо — хоть какая-то перемена. Что же до остального… — Он покачал головой. — Даже не смею думать.

— Интересно, что там сейчас осталось от родины, — проговорил Эмбри.

Бэгнолл тоже задумался над этим. Теперь он знал, что не сможет избавиться от этих мыслей — не думать о том, есть ли в действительности путь домой. Нет смысла думать над тем, что, как вы знаете, невозможно. Но если мысль пришла, значит, надежда вышла из своего убежища. Она может обмануть его ожидания, но она его никогда не покинет.

* * *

Тосевитский детеныш снова вылез из коробки, и только всевидящие духи Императоров прошлого знали, когда он заберется в следующую. Даже со своими поворачивающимися глазами Томалсс все чаще испытывал трудности в отслеживании детеныша, когда тот принимался ползать по полу лаборатории.

Он удивлялся, как самки Больших Уродов, у которых поле зрения гораздо более ограничено, чем у него, справлялись с тем, чтобы уберечь детенышей от беды.

Многие не справлялись. Он знал это. Даже в их наиболее технологически развитых не-империях Большие Уроды теряли огромное количество детенышей из-за болезней и несчастных случаев. В менее развитых областях Тосев-3 от одной трети до половины всех детенышей, которые вышли из тел самок, умирали в течение одного медленного оборота планеты вокруг звезды.

Детеныш пополз к двери в коридор. У Томалсса от удивления открылся рот.

— Нет, тебе нельзя выходить наружу, теперь нельзя, — сказал он.

Словно поняв его, детеныш стал издавать неприятные звуки, которыми он выражал усталость или раздражение. Томалсс велел технику подготовить проволочную сетку, которую он мог помещать в дверном проеме, прикрепив к обоим косякам. У детеныша не было достаточно сил, чтобы стянуть вниз проволоку, или достаточно ума, чтобы отвинтить крепления. На время он становился узником.

— И у тебя не будет риска быть уничтоженным, если заползешь на территорию Тессрека, — сказал ему Томалсс.

Это могло показаться забавным, но на деле ничего забавного не было. Томалсс, как большинство самцов Расы, не видел особой пользы в Больших Уродах. Но Тессрек ощущал ядовитую ненависть к ним, особенно к детенышу — из-за его воплей, из-за его запахов и просто из-за его существования. Если детеныш снова окажется на его территории, то Томалсс может получить замечание. Томалсс не хотел, чтобы это случилось — и помешало его исследованию.

Детеныш ничего этого не знал. Детеныш не знал ничего ни о чем: в этом была его проблема. Схватившись за проволоку, он встал прямо и выглянул в коридор. Он продолжал издавать слабые ноющие звуки. Томалсс знал, что они означают: «Я хочу выйти».

— Нет, — сказал он.

Ноющие звуки стали громче: слово «нет» детеныш понимал, хотя обычно и игнорировал его. Он ныл еще некоторое время, затем добавил нечто, похожее на сочувственное покашливание: «Я в самом деле хочу выйти наружу».

— Нет, — снова сказал Томалсс.

Детеныш перешел от нытья к крикам. Он кричал, когда ему не давали то, чего он хотел. Когда он кричал, исследователи со всего коридора объединялись в ненависти к нему и к Томалссу.

Он подошел и взял его на руки.

— Мне жаль, — солгал он, утаскивая детеныша от двери. Он отвлек его мячиком, который взял из комнаты для упражнений. — Смотри, видишь? Эта глупая штучка прыгает.

Детеныш смотрел с очевидным удивлением. Томалсс почувствовал облегчение. Теперь его нелегко было отвлекать: он помнил, что он делал и что хотел делать.

Но мячик показался интересным. Когда он перестал прыгать, детеныш подполз к нему, схватил и поднес ко рту. Томалсс был уверен, что детеныш сделает это, и заранее вымыл мяч. Он знал, что детеныш тянет в рот все подряд, и научился не давать ему в руки предметы настолько малые, чтобы они могли проникнуть внутрь него. Совать руку в маленький скользкий ротик, чтобы вытащить посторонний предмет, было для него не самым приятным делом, а ему пришлось проделать это не раз.

Коммуникатор пронзительно заверещал. Прежде чем подойти для ответа, Томалсс быстро осмотрел место, где сидел тосевит, убеждаясь, что поблизости нет ничего такого, что он мог бы проглотить. Удовлетворившись осмотром, он нажал кнопку.

С экрана на него смотрело лицо Ппевела.

— Благородный господин, — сказал он, включая видео.

— Я приветствую вас, психолог, — сказал Ппевел. — Я должен предупредить вас, что существует повышенная вероятность, что от вас потребуется вернуть тосевитского детеныша, на котором вы проводите исследование, самке Больших Уродов, из тела которой он вышел. Будьте не просто готовы к этой необходимости: рассматривайте ее как реальность ближайшего времени.

— Будет исполнено, — сказал Томалсс: в конце концов, он был самцом Расы. Хотя он и повиновался, но почувствовал упадок духа. Он поступил не лучшим образом, когда спросил: — Благородный господин, что привело к такому поспешному решению?

Ппевел тихо зашипел: «поспешный» было запрещенным словом для Расы. Но ответил он вполне спокойно:

— Самка, из тела которой вышел этот детеныш, получила повышенный статус в Народно-освободительной армии, в тосевитской группе Китая, ответственной за большую часть партизанской активности против нас в этой области. Таким образом, умилостивить ее — задача повышенного приоритета по сравнению с прошлым временем.

— Я… понял, — медленно ответил Томалсс.

Он задумался, но тосевитский детеныш начал хныкать. Он уже долгое время находился вне поля зрения Томалсса. Изо всех сил стараясь не обращать внимания на визжащее существо, он сосредоточился на разговоре.

— Если статус этой самки в незаконной организации понизится, тогда, благородный господин, давление на нас также, в свою очередь, уменьшится — разве это не верно?

— В теории — да, — ответил Ппевел. — Как вы можете надеяться совместить теорию с практикой в этом частном случае, для меня трудно постижимо. Наше влияние на любую тосевитскую группу, даже на ту, которая внешне благожелательно относится к нам, более ограничено, чем нам бы хотелось; наше влияние на тех, кто находится в активной оппозиции к нам, ради любых практических целей, равно нулю, исключая военные меры

Конечно, он был прав. Большие Уроды склонны верить, что когда они чего-то хотят, это непременно осуществится, потому что им этого хочется Расы подобные заблуждения касались в меньшей степени «И тем не менее, — думал Томалсс, — должен быть выход» Все шло бы не так, если бы самка Лю Хань не имела контакта с Расой, прежде чем родить этого детеныша. Маленькое существо было задумано на звездном корабле, находившемся на орбите, а его мать была частью основы начального изучения Расой странной природы тосевитской сексуальности и поведения при спаривании. И тут рот Томалсса открылся.

— Вы смеетесь надо мной, психолог? — спросил Ппевел тихим и опасным голосом.

— Ни в коем случае, благородный господин, — поспешно ответил Томалсс. — Однако мне кажется, что я придумал способ понизить статус самки Лю Хань. В случае успеха, как вы сказали, это понизит ее ранг и престиж в Народно-освободительной армии и позволит продолжить мою жизненно важную исследовательскую программу.

— Я убежден в том, что вы смещаете приоритеты, — сказал Ппевел.

И поскольку это было правдой, Томалсс не ответил. Ппевел продолжил:

— Я запретил обсуждать военные действия или убийство самки. Любой из этих тактических приемов, даже в случае успеха, скорее повысит, чем понизит ее статус. Некоторые самцы приобрели привычку небрежных тосевитов подчиняться только тем приказам, которые им нравятся. Вы были бы чрезвычайно неразумны, психолог, если бы оказались среди них в данном конкретном случае.

— Все будет исполнено, как вы сказали, во всех подробностях, благородный господин, — пообещал Томалсс. — Я не предлагаю насильственных планов против Больших Уродов. Я планирую понизить ее статус путем насмешек и унижений.

— Если это может быть сделано, попытайтесь, — сказал Ппевел. — Но заставить Больших Уродов даже заметить, что они унижены, трудное дело.

— Не во всех случаях, благородный господин, — сказал Томалсс. — Не во всех случаях.

Он попрощался, проверил детеныша — который, на удивление, не попал ни в какую неприятность — и затем отправился работать на компьютере. Он знал, где искать последовательность данных, которые он вспомнил.

* * *

Нье Хо-Т’инг повернул к югу от Чан Мьен Та на улицу, которая вела от западных ворот в китайский деловой центр Пекина, и дальше — на Ниу Шье. Район, центром которого была Коровья улица, населяли мусульмане. Нье был не очень высокого мнения о мусульманах: их устаревшая вера заслоняла от них истину диалектики. Но в борьбе против маленьких чешуйчатых дьяволов идеологией можно было на время поступиться.

Он отнюдь не выглядел истощенным, что заставляло владельцев антикварных лавок, стоявших в дверях своих заведений, окликать его и активно размахивать руками, когда он проходил мимо. Девять из каждого десятка людей, занимающихся этим ремеслом, были мусульманами. Вид барахла, которым они торговали, подкреплял мнение большинства китайцев о мусульманском меньшинстве: их честность не всегда безупречна.

Дальше по Ниу Шье, на восточной стороне улицы, находилась самая большая мечеть в Пекине. Сотни, может быть, тысячи верующих ежедневно молились здесь. Кади, которые руководили молитвой, имели под рукой большую группу рекрутов, которые могли бы сослужить добрую службу Народно-освободительной армии — если бы согласились.

Вокруг собралась большая толпа мужчин…

— Нет, они не внутри мечети, они перед нею, — громко проговорил Нье.

Он заинтересовался, что там происходит, и поспешил подойти, чтобы разобраться.

Он увидел, что чешуйчатые дьяволы установили на улице одну из своих машин, которая могла создавать трехмерное изображение в воздухе. Временами они пытались вести с помощью таких машин свою пропаганду. Нье никогда не беспокоился о том, чтобы помешать им: насколько он знал, пропаганда чешуйчатых дьяволов была до того смехотворно слабой, что только усиливала отчуждение их от народа.

Но теперь они предприняли что-то новенькое. Изображение, плавающее в воздухе над машиной, вообще не было пропагандой в обычном понимании этого слова. Это была просто порнография: китайская женщина прелюбодействовала с мужчиной, который был слишком волосат и имел слишком большой нос, чтобы не признать в нем иностранца.

Нье Хо-Т’инг перешел Коровью улицу, направляясь поближе. Сам Нье отличался строгостью нравов и подумал, что маленькие дьяволы надеются спровоцировать аудиторию на проявление низменных инстинктов. Шоу, которое они устроили здесь, было отвратительным и явно бессмысленным.

Когда Нье приблизился к машине, иностранный дьявол, который до этого наклонился, чтобы подергать сосок женщины своим языком, поднял голову. Нье резко остановился, и рабочий с ведрами на коромысле через плечо едва не наткнулся на него и сердито закричал. Нье игнорировал крики парня: он узнал иностранного дьявола. Это был Бобби Фьоре — отец ребенка Лю Хань.

Когда женщина, бедра которой сжали бока Бобби Фьоре, повернула лицо в сторону Нье, он увидел, что это Лю Хань. Он закусил губу. Ее лицо было расслаблено похотью. Изображение сопровождалось звуком. Он слышал легкие вздохи удовольствия, словно сам держал ее в руках.

На картине Лю Хань стонала. Бобби Фьоре хрипел, как свинья под ножом. Оба они блестели от пота. Китаец — послушная собачка маленьких чешуйчатых дьяволов — комментировал звуки экстаза, объясняя толпе:

— Здесь мы видим знаменитую народную революционерку Лю Хань, когда она отдыхает между убийствами. Разве вы не гордитесь, что у вас есть такая личность, объявляющая, что представляет вас? Разве вы не надеетесь, что она получит все, чего хочет?

— Э-э, — сказал один из зрителей, — я думаю, она получает все, что хочет. Этот иностранный дьявол, он — как осел.

Все, кто слышал его, рассмеялись — включая и Нье Хо-Т’инга, хотя усилия, понадобившиеся, чтобы растянуть губы и издать горлом соответствующие звуки, заставили его страдать, словно с него ножами сдирали кожу.

Машина начала показывать новый фильм о Лю Хань — на этот раз уже с другим мужчиной.

— Вот это и есть настоящий коммунизм, — сказал комментатор. — От каждого по способности, каждому по его потребности.

Толпа бездельников и на это отреагировала гоготом. И снова Нье Хо-Т’инг заставил себя присоединиться к окружающим. Первым правилом было не выглядеть подозрительным. Смеясь, он пришел к выводу, что комментатор был, вероятно, гоминдановцем: чтобы использовать марксистскую риторику в пародийной форме, надо быть с ней знакомым. Он запомнил этого человека, чтобы впоследствии убить, если удастся.

Постояв пару минут, Нье вошел в мечеть. Он искал человека по имени Су Шун-Чин и обнаружил его подметающим пол. Это говорило об искренности и посвящении себя долгу. Если бы Су Шун-Чин занимался своим делом исключительно ради прибыли, то неприятную часть работы приказал бы делать подчиненному.

Он посмотрел на Нье без особой радости.

— Как вы можете ожидать, что мы будем работать с людьми, которые не только безбожны, но еще и ставят грязных девок в положение властителей? — строго спросил он. — Чешуйчатые дьяволы готовы издеваться над вами.

Нье не упомянул, что они с Лю Хань были любовниками. Вместо этого он сказал:

— Бедная женщина была схвачена маленькими чешуйчатыми дьяволами, которые под страхом смерти заставили ее отдавать свое тело этим мужчинам. Что удивительного, если она теперь горит желанием мести? Они стараются дискредитировать ее, чтобы понизить ее эффективность как революционного лидера.

— Я видел некоторые из картинок, которые показывают эти маленькие дьяволы, — ответил Су Шун-Чин. — На одной или двух — да, действительно женщина Лю Хань выглядит так, будто ее насилуют. Но на других — тех, где она с иностранным дьяволом с пушистой спиной и грудью, — она только наслаждается. Это очень заметно.

Лю Хань была влюблена в Бобби Фьоре. Может быть, поначалу это была лишь близость двух униженных людей, у которых не было другого утешения, кроме друг друга, но потом между ними возникло настоящее чувство. Нье знал это. Он также знал, что иностранный дьявол тоже любил ее, даже если и не старался сохранять ей верность.

Неважно, насколько верным все это было, но для кади это не имело никакого значения. Нье попробовал другой способ.

— Чего бы она ни делала в прошлом — и что маленькие дьяволы показывают теперь, она делала только потому, что иначе ее бы уморили голодом. Возможно, она не все ненавидела; возможно, этот иностранный дьявол вел себя прилично по отношению к ней в таком месте, где трудно найти что-то приличное. Но что бы она ни сделала, это грех чешуйчатых дьяволов, а не ее, и она раскаивается в том, что сделала.

— Возможно, — сказал Су Шун-Чин.

По китайским понятиям его лицо было слишком длинным и костистым, возможно, среди дальних предков он имел одного или двух иностранных дьяволов. Черты его лица отражали лишь суровое неодобрение.

— Вы знаете, что еще чешуйчатые дьяволы сделали с женщиной Лю Хань? — сказал Нье. Когда кади покачал головой, он объяснил: — Они фотографировали, как она рожает ребенка, сфотографировали, как ребенок выходит наружу между ее ног. Затем они украли его, чтобы использовать для своих целей, как будто он вьючное животное. Такие картинки они вам не покажут, могу поклясться.

— Это в самом деле так? — спросил Су Шун-Чин. — Вы, коммунисты, мастера придумывать ложь, чтобы помочь своему делу.

Нье сам считал все религии ложью, но возражать не стал.

— Это в самом деле так, — тихо ответил он. Кади изучающе посмотрел на него.

— Теперь вы мне не лжете, — сказал он наконец.

— Теперь я вам не лгу. — согласился Нье.

Он не хотел придираться к последним словам; затем он увидел, что Су Шун-Чин печально кивает, словно одобряя его признание в прежней лжи. Нье продолжил:

— На самом деле женщина Лю Хань после картинок, которые показывают чешуйчатые дьяволы, приобретает лицо, а не теряет его. Это доказывает, что маленькие дьяволы так боятся ее, что хотят дискредитировать любыми средствами, какие у них есть.

Су Шун-Чин пожевал губами, словно человек, обгладывающий мясо с куска свинины с множеством хрящей.

— Возможно, в этом есть доля правды, — сказал он после длинной паузы.

Нье стоило больших трудов скрыть облегчение, которое он испытал, когда кади добавил:

— Я расскажу верующим, как вы объясняете эти картинки, чего бы это ни стоило.

— Это будет очень хорошо, — сказал Нье. — Если мы будем бороться народным фронтом сообща, мы сможем побить маленьких чешуйчатых дьяволов.

— Возможно, есть доля правды и в этом, — повторил Су, — но только некоторая. Когда вы говорите — «народный фронт», вы имеете в виду ваш личный фронт. Вы не верите в равное партнерство.

Нье Хо-Т’инг постарался вложить в свой ответ как можно больше возмущения:

— Вы ошибаетесь. Это неправда.

К его удивлению, Су Шун-Чин рассмеялся. Он поводил пальцем перед лицом Нье.

— Ах, теперь вы снова мне лжете, — сказал он.

Нье начал было отрицать это, но кади жестом предложил ему молчать.

— Не обращайте внимания. Я понимаю, вы должны говорить то, что вы должны. Даже если я знаю, что это неверно, вы все равно будете спорить. Идите же, и может быть, Бог, сострадающий и всемилостивый, когда-нибудь вложит мудрость в ваше сердце.

«Старый дурак и ханжа», — подумал Нье. Но Су Шун-Чин показал, что он вовсе не дурак, он собирался работать с коммунистами и бороться против пропаганды маленьких дьяволов. В одном он был прав: если Народно-освободительная армия станет частью народного фронта, то народный фронт придет на позиции коммунистической партии.

После того как Нье вышел из мечети, он пошел бродить по улицам и узким «хутунам» Пекина. Чешуйчатые дьяволы установили множество своих машин. Изображения Лю Хань плавали над каждой, вместе с одним или другим мужчиной: обычно с Бобби Фьоре, но не всегда. Маленькие чешуйчатые дьяволы увеличивали громкость звука в моменты, когда она достигала Облаков и Дождя, и громко транслировали комментарии их китайского лакея.

Кое-чего чешуйчатые дьяволы все-таки добились. Многие мужчины, наблюдавшие, как проникают в Лю Хань, называли ее сукой и проституткой (точно так, как Хсиа Шу-Тао) и насмехались над Народно-освободительной армией за то, что ее подняли там до уровня лидера.

— Я знаю, до какого положения я хотел бы ее поднять, — отпустил шутку один остряк, вызвав громкий смех.

Но не все мужчины реагировали подобным образом. Некоторые выражали симпатию к ее бедственному положению и высказывались об этом громко. Нье показалась особенно интересной реакция женщин, которые смотрели записи падения Лю Хань. Почти все без исключения они говорили одно и то же:

— Ох, бедняжка!

Они говорили эти слова не только друг другу, но также своим мужьям, братьям и сыновьям. По китайскому обычаю женщины держались на заднем плане, но это не означало, что у них не было способов заставить услышать их мнение. Если они решили, что маленькие чешуйчатые дьяволы угнетали Лю Хань, то они говорили это и своим мужчинам — и, раньше или позже, мнение мужчин начнет изменяться.

Партийная контрпропаганда от этого тоже не пострадает. Нье улыбнулся. Маленькие чешуйчатые дьяволы нанесли себе такой удар, которого партия нанести бы не смогла.

Глава 7

— Ну так, черт побери, и где же этот ад?

И гудящий баритон, и эта наглость «посмотри-ка-мир-вот-он-я», могли принадлежать только одному человеку из знакомых Генриха Ягера. И он никак не ожидал, что услышит его голос во время кампании против ящеров в западной Польше.

Он вскочил на ноги, стараясь не перевернуть небольшую алюминиевую печку, на которой подогревался его ужин.

— Скорцени! — воскликнул он. — Какого дьявола вы тут делаете?

— Дьявольскую работу, мой мальчик, дьявольскую работу, — ответил штандартенфюрер СС Отто Скорцени, заключая Ягера в медвежьи объятия, сокрушающие ребра.

Скорцени возвышался над Ягером сантиметров на пятнадцать, но доминировал над большинством людей за счет не роста, а чисто физического присутствия. Если вы подпадали под его чары, вы соглашались выполнить все, чего он добивался, независимо от того, насколько невозможным казалось это вашему разуму.

Ягер участвовал в нескольких операциях вместе со Скорцени: в России, в Хорватии, во Франции. Он удивлялся, как ему удалось уцелеть. Еще больше он удивлялся тому, что уцелел Скорцени. Он изо всех сил старался противиться уговорам Скорцени в каждом таком случае. Когда смотришь на эсэсовца снизу вверх, тебя уважают, если нет — тебя просто переедут.

Скорцени хлопнул себя по животу. Шрам на левой щеке искривил угол его рта, когда он спросил:

— В этих местах имеется какая-нибудь еда, или вы собираетесь уморить меня голодом?

— Ты не очень-то бедствуешь, — сказал Ягер, бросив на него критический взгляд. — У нас есть немного свинины, брюква и эрзац-кофе. Устроит это ваше величество?

— Как, фазана с трюфелями нет? Ладно, сойдет и свинина. Но к черту эрзац-кофе и дохлую лошадь, которая им пописала. — Скорцени вытащил из-за пояса фляжку, отвинтил пробку и передал фляжку Ягеру. — Глотни.

Ягер отпил с настороженностью. С учетом чувства юмора, которым обладал Скорцени, предосторожность была не лишней.

— Иисус, — прошептал он. — Откуда это у тебя?

— Неплохой коньяк, а? — самодовольно ответил Скорцени. — «Courvoisier VSOP»[7], пять звездочек, нежнее, чем девственница внутри.

Ягер сделал еще один глоток, на этот раз с уважением, затем отдал обтянутую фетром алюминиевую фляжку Скорцени.

— Я передумал. Я не хочу знать, где ты его добыл. Если ты признаешься, я дезертирую и побегу туда. Где бы оно ни было, там все равно лучше, чем здесь.

— В аду тоже лучше — пока ты туда не попал, — сказал Скорцени. — Ну, где же это мясо?

Наполнив металлическую крышку своего котелка, он быстро проглотил еду и запил коньяком.

— Стыдно перебирать, но этот напиток обидится, если я его не выпью, а? — И он ткнул локтем Ягера под ребра.

— Как скажешь, — ответил Ягер.

Позволь эсэсовцу подавить тебя — и окажешься в трудном положении: он об этом никогда не забудет. Конечно, раз уж Скорцени оказался здесь, вскоре должны последовать неприятности: Скорцени принес их с собой вместе с божественным коньяком. Какие именно неприятности будут — неизвестно, в разных операциях они не повторялись. Ягер поднялся на ноги и потянулся как можно более лениво, затем предложил:

— Не прогуляться ли нам?

— О, ты просто хочешь побыть со мной наедине, — пропищат Скорцени пронзительным лукавым фальцетом.

Танкисты, которые еще ужинали, радостно заржали. Гюнтер Грилльпарцер подавился едой и стал задыхаться — кто-то колотил его по спине, пока он не пришел в себя.

— Если бы я опустился до такого большого уродливого болвана, как ты. то, думаю, прежде застрелился бы, — парировал Ягер.

Танкисты снова засмеялись. И Скорцени тоже. Он мог заварить кашу, но мог и проглотить.

Они с Ягером отошли от лагеря — не слишком далеко, чтобы не заблудиться, но подальше от солдатских ушей. Их сапоги чавкали по грязи. Весенняя распутица замедлила немецкое наступление в той же степени, что и ответные меры ящеров.

В луже неподалеку громко и печально квакнула первая лягушка.

— Она еще пожалеет, — тревожно сказал Скорцени. — Сова или цапля схватят ее.

Ягеру не было никакого дела до лягушек.

— Ты сказал — дьявольская работа. Какую чертовщину ты имел в виду и что я должен с этим делать?

— Даже не знаю, понадобишься ты или нет, — ответил Скорцени. — Надо посмотреть, как пойдут дела. Просто я был по соседству, подумал, брошу все, приду и скажу — привет. — Он поклонился в пояс. — Привет.

— Ты невозможен, — фыркнув, сказал Ягер. Скорцени засиял, он принял это за комплимент. Призвав все свое терпение, Ягер начал снова:

— Попробуем еще раз. Чего ради ты появился тут по соседству?

— Я собираюсь доставить подарок, как только найду наилучший способ сделать это, — сказал эсэсовец.

— Зная, какие именно подарки ты доставляешь, уверен, что ящеры обрадуются, получив его, — сказал ему Ягер. — Если я могу завязать бант на упаковке, только скажи.

Вот так. Он сам сказал это. Чему быть, того не миновать.

Он ожидал, что штандартенфюрер СС пустится описывать экстравагантные, вероятно, даже непристойные подробности своего плана. Скорцени, как ребенок, радовался своим кошмарным придумкам. Ягеру он вдруг представился ребенком лет шести, в коротких штанишках, открывающим коробку с оловянными солдатиками: почему-то Скорцени и в образе ребенка тоже имел шрам на лице.

Но тут, прежде чем ответить, он бросил на Ягера короткий взгляд.

— Ящеры тут ни при чем.

— Нет? — Ягер поднял бровь. — Хорошо, выходит дело во мне? Почему же ты честно меня предупреждаешь?

Он вдруг протрезвел: было известно, что офицеры, которыми недовольно высшее командование, исчезали с лица земли, словно и не существовали вовсе. Чем же он не угодил кому-то, исключая противника?

— Если у тебя пистолет с одной пулей, скажите хотя бы — за что?

— Ну ты додумался! Богом на небесах клянусь, ты ошибаешься! — Скорцени поднял вверх правую руку. — Ничего подобного, клянусь. Ни ты, и никто из твоих подчиненных или командиров — вообще никто из немцев.

— Хорошо, — сказал Ягер с огромным облегчением. — Что же ты тогда так скромничаешь? Враги рейха остаются врагами рейха. Мы сметем их и двинемся дальше.

Лицо Скорцени снова стало непроницаемым.

— Ты говоришь это теперь, но ты не всегда поешь эту песню. Евреи — враги рейха, не правда ли?

— Если они и не были ими раньше, мы определенно сделали все, чтобы они ими стали, — сказал Ягер. — Но все равно мы хорошо сотрудничали с евреями Лодзи, которые не позволили ящерам использовать город в качестве опорного пункта против нас. Если разобраться, они вполне человеческие существа, так ведь?

— Мы сотрудничали с ними? — сказал Скорцени, не отвечая на вопрос Ягера. — Я скажу тебе, с кем они сотрудничали: с ящерами, вот с кем. Если бы евреи не наносили нам ударов в спину, мы захватили бы гораздо большую часть Польши, чем имеем сейчас.

Ягер сделал усталый жест.

— Зачем нам это? Ты знаешь, что мы делали с евреями в Польше и в России. Разве удивительно, что они не любят нас за то, что мы такие хорошие христиане?

— Вероятно, неудивительно, — сказал Скорцени, и — как услышал Ягер — без всякой злобы. — Но если они хотят играть с нами в эти игры, они должны заплатить за это. А теперь — хочешь, чтобы я продолжил то, что должен сказать, или предпочтешь не слышать — и не знать, о чем идет речь?

— Продолжай, — сказал Ягер. — Я не страус, чтобы прятать голову в песок.

Скорцени улыбнулся. Шрам на щеке стянул половину лица в гримасу, которая могла бы принадлежать горгулье, сидящей высоко на средневековом соборе, — а может быть, сработало воображение Ягера, ощутившего ужас, слушая слова эсэсовца.

— Я собираюсь взорвать самую большую бомбу с нервно-паралитическим газом, которую только видел мир, и сделать это в самом центре лодзинского гетто. Что ты думаешь об этом? Ты — полковник или лидер скаутов во взрослом мундире?

— …твою мать, Скорцени, — спокойно сказал Ягер.

Едва эти слова слетели с его губ, он вспомнил партизана еврея, который использовал это выражение в каждом втором предложении. Эсэсовцы расстреляли еврея — Макса, так его звали — в местности под названием Бабий Яр, неподалеку от Киева. Они плохо сделали свою работу, иначе Макс не смог бы рассказать свою историю. Один бог знает, со сколькими они эту работу сделали хорошо.

— Это не ответ, — сказал Скорцени, такой же неуязвимый для оскорблений, как танк ящеров для пулемета. — Скажите мне, что ты думаешь.

— Я думаю, это глупо, — ответил Ягер. — Евреи в Лодзи помогали нам. Если вы начнете убивать людей, которые делают это, вы быстро останетесь без друзей.

— А-ай, эти ублюдки играют с обоих краев в середину, и ты это знаешь так же хорошо, как и я, — сказал Скорцени. — Я получил приказ, и я намерен выполнить его.

Ягер выпрямился по стойке смирно и выбросил вперед правую руку.

— Хайль Гитлер! — сказал он.

Он отдал должное Скорцени: забияка увидел в этом жесте сарказм, а не молчаливое согласие. Более того, реакция Ягера даже показалась ему забавной.

— Ладно, не надо портить мне настроение, — сказал он, — мы ведь не раз были вместе. И на этот раз ты можешь оказать мне большую помощь.

— Да, я смог бы сделать для тебя прекрасного еврея, — невозмутимо сказал Ягер. — Как ты думаешь, сколько времени надо, чтобы оправиться после обрезания?

— Тебе не к лицу непристойности, — сказал Скорцени, качаясь на каблуках и сунув большие пальцы в карманы брюк — это придавало ему вид молодого бездельника на углу улицы. — Должно быть, старость приходит, а?

— Ты так думаешь? И чем, интересно, я могу помочь? Я никогда не был в Лодзи. Наступление далеко обошло город, так что мы не увязли в уличных боях. Мы не можем позволить себе терять танки от «коктейля Молотова» и тому подобного: мы и так потеряли слишком много машин в боях с ящерами.

— Да, именно такое сообщение ты послал в дивизию, дивизия — в штаб армии, и высшее командование купилось, — кивнув, сказал Скорцени. — Браво. Может быть, ты получишь красные лампасы на брюки как офицер генерального штаба.

— И ведь это сработало, — сказал Ягер. — Я видел в России уличных боев больше, чем мне хотелось бы. Ничто в мире не перемалывает людей и машины так, как эти бои, а мы не должны были нести лишние потери.

— Да, да, да, — сказал Скорцени с преувеличенным терпением. Он наклонился вперед и посмотрел на Ягера. — А я вот узнал, что мы обошли Лодзь двумя потоками потому, что ты заключил сделку с местными еврейскими партизанами. Что вы скажете на это, господин офицер генерального штаба?

Несмотря на мороз, Ягер чувствовал, как горит его лицо. Если знает Скорцени, значит, это есть где-то в эсэсовских досье… что не сулит ничего хорошего в его дальнейшей жизни, не говоря уже о карьере. Тем не менее он ответил таким холодным тоном, как только смог:

— На это я скажу, что была военная необходимость. Таким образом мы привлекли партизан на свою сторону и довели до бешенства ящеров вместо очередной схватки. Сработало это чертовски хорошо, а потому твое «я вот узнал» — в ватерклозет.

— Ты должен понять, вообще-то я тебя не осуждаю. Но это означает, что у тебя есть связи с евреями. Ты обязан использовать их, чтобы помочь мне доставить мою маленькую игрушку в центр города.

Ягер уставился на него.

— И впоследствии ты заплатишь мне тридцать сребреников, не так ли? Я не разрываю такие связи. И я не убиваю. Почему ты просишь меня о предательстве?

— Тридцать сребреников? Неплохо. Но помни, Христос был проклятым жидом. И это не принесло ему ничего хорошего. Вот так. — Скорцени изучающе смотрел на Ягера. — Чем больше помощи мы получим от этих ребятишек, тем легче будет работа, а я предпочитаю более легкую работу, если это возможно. Мне платят за то, что я рискую своей шеей, но мне не платят за то, чтобы я высовывал ее лишний раз.

Это сказал человек, который взорвал танк ящеров, вспрыгнув на него и забросив сумку со взрывчаткой между башней и корпусом. Может быть, Скорцени считал это необходимым видом риска — Ягер не знал.

— Ты взорвешь там бомбу с нервно-паралитическим газом, ты собираешься убить множество людей, которые не имеют отношения к войне.

— Ты воевал в России, как и я. И что же? — На этот раз Скорцени отрывисто рассмеялся. Он ткнул Ягера в грудь указательным пальцем. — Слушай, причем внимательно. Я сделаю это, с тобой или без тебя. Мне будет легче, если и буду с тобой. Но моя жизнь была трудной и раньше. Если она будет трудной и в дальнейшем, я все равно справлюсь, поверь мне. Так что скажешь?

— Прямо сейчас я не скажу ничего, — ответил Ягер. — Я подумаю.

— Ладно, валяй. — Большая голова Скорцени закачалась вверх и вниз, пародируя вежливый жест. — Думай, что хочешь, только недолго.

* * *

Охранник направил автомат в живот Мойше Русецкому.

— Вперед, двигайся, — сказал он грубым безжалостным голосом.

Русецкий поднялся с койки.

— Нацисты загнали меня в гетто, ящеры посадили в тюрьму, — сказал он. — Никогда не думал, что и евреи будут обращаться со мной таким же образом.

Если он надеялся задеть охранника, его постигло разочарование.

— Жизнь везде тяжела, — ответил тот безразлично и сделал жест автоматом. — А теперь вперед.

Он вполне мог быть эсэсовцем. Мойше подумал, не обучался ли он своим повадкам по первоисточникам. Так получилось в Польше, после того как евреи и поляки помогли ящерам выгнать немцев. Некоторые евреи, неожиданно став солдатами, подделывались под самых внушительных, самых жестоких человеческих воинов, каких могли себе представить. Сделай им замечание, и рискуешь быть убитым. Мойше осмотрительно хранил молчание.

Он не знал точно, где находится. Конечно, где-то в Палестине, но его с семьей доставили сюда в путах, с повязками на глазах и спрятали под соломенным навесом. Внешние стены двора были слишком высокими, чтобы можно было заглянуть через них. По звукам, которые доносились сквозь золотой песчаник, он определил, что находится в городе: кузнецы ударяли по металлу, стучали повозки, слышался отдаленный шум базара. Где бы он ни был, он наверняка ходил по земле, о которой говорилось в Торе. Каждый раз, когда он вспоминал это, его охватывало благоговение.

Большую часть времени голова его была занята другими заботами. Главным образом — как удержать ящеров от проникновения в эту святую землю. Он цитировал Библию еврейским подпольным лидерам: «Ты полагаешься на посох из этого сломанного тростника». Исайя говорил о египтянах, а теперь в Египте были ящеры. Русецкий не хотел, чтобы они последовали путем Моисея — через Синай в Палестину.

Самое печальное, что очень немногие люди беспокоились о том же. Местные евреи, настоящие глупцы, считали британцев такими же угнетателями, как нацистов в Польше, — или, по крайней мере, они так говорили. Те из них. кто бежал из Польши после захвата ее нацистами, должны были бы соображать лучше.

— Поворот, — сказал охранник.

Необходимости в подсказках не было — Мойше знал путь в комнату допросов так же хорошо, как крыса в знакомом лабиринте. Однако за то, что он бежал правильно, он никогда не получал кусочек сыра: возможно, его похитители ничего не слышали о Павлове.

Когда он дошел до нужной двери, охранник встал позади и дал ему знак открыть замок. Подумать только: похитители считали его опасным человеком, который при малейшем шансе может выхватить оружие у сопровождающего и учинить разгром. «Если бы только так было», — ехидно подумал он. Дайте ему полотенце, и он станет опасным для мух. А потом… на «потом» у подпольщиков не хватало воображения.

Он открыл дверь, шагнул в комнату и застыл в ужасе. За столом вместе с Бегином, Штерном и другими известными следователями сидел ящер. Чужак повернул в его сторону один глаз.

— Это он? Я не очень уверен, — сказал он на отличном немецком.

Мойше вгляделся. Раскраска тела была более бледной, чем та, которую помнил Мойше, но голос, несомненно, был знакомым.

— Золрааг!

— Он знает меня, — сказал бывший губернатор Польши. — Или вы его хорошо натренировали, или же он в самом деле тот самец, из-за которого у Расы были такие трудные времена в Польше.

— Это — Русецкий, на самом деле, — сказав Штерн. Это был крупный темноволосый мужчина, скорее боец, чем мыслитель, если внешний вид не обманывал. — Он говорит, что мы должны держаться подальше от вас, не важно в чем.

Он тоже говорил по-немецки, но с польским акцентом.

— А я говорю, что мы много дадим за то, чтобы он снова попал в наши когти, — ответил Золрааг. — Он предал нас, предал меня, и он заплатит за свое предательство.

У ящеров немногое отражается на лице, но Мойше не понравилось, как выглядел и говорил Золрааг. Он и не думал, что Раса способна беспокоиться о таких вещах, как месть. Если он ошибался, лучше ему об этом и не знать.

— Никто не говорил о возвращении его вам, — сказал Менахем Бегин на идиш. — И не для этого мы доставили вас сюда. — Он был невысоким и щуплым, ненамного выше ящера, просто не на что смотреть. Но когда он говорил, его поневоле воспринимали серьезно. Он погрозил пальцем Золраагу. — Мы послушаем, что скажете вы, послушаем, что есть сказать у него, и только потом решим, что делать.

— Вам следовало бы посоветовать воспринимать Расу и ее желания более серьезно, — ответил Золрааг ледяным тоном.

В Польше он полагал, что его мнение важнее мнения людей просто потому, что это было его собственное мнение. Будь он блондином с голубыми глазами, а не зелено-бурым чешуйчатым существом, из него получился бы неплохой эсэсовец: Раса определенно оценила бы теорию «нации господ».

Но произвести впечатление на Бегина он не сумел.

— Я посоветовал бы вам помнить, где вы находитесь, — невозмутимо ответил лидер подпольщиков. — Мы всегда можем продать вас англичанам и, возможно, получим за вас больше, чем ваши заплатят за Русецкого.

— Я шел на риск, когда согласился, чтобы вы доставили меня в эту часть континентальной массы, — сказал Золрааг: он был, несомненно, смелым существом. — Впрочем, я по-прежнему питаю надежду, что смогу убедить вас найти общий язык с Расой, неминуемым победителем в этом конфликте, что в дальнейшем сослужит вам большую пользу.

Мойше впервые подал голос:

— На самом деле он надеется вернуть свой прежний ранг. Раскраска тела у него ныне крайне скромная.

— Да, и это по вашей вине, — проговорил Золрааг с сердитым шипением, словно ядовитый змей. — Это ведь благодаря вам провинция Польша из мирной превратилась в сопротивляющуюся, а вы повернулись против нас и стали поносить нас за политику, которую прежде превозносили.

— Разбомбить Вашингтон — это не то же самое, что разбомбить Берлин, — ответил Мойше, использовав старый аргумент. — И теперь вы уже не можете под дулом винтовки заставить меня возносить вам хвалу, а в случае моего отказа извратить мои слова. Я был готов умереть, чтобы сказать правду, и вы не дали мне сказать ее. И конечно, как только у меня появилась возможность, я рассказал всем, что случилось.

— Готов умереть, чтобы сказать правду. — эхом отозвался Золрааг. Он повернул свои глаза в сторону евреев, которые могли привести Палестину к мятежу против англичан во имя своего народа, — Вы понятливы, рациональные тосевиты. Вы должны видеть фанатизм и бессмысленность такого поведения.

Мойше засмеялся. Он не хотел, но не смог удержаться. Просто дух захватывало от того, насколько Золрааг не понимал людей вообще и евреев в особенности. Народ, который дал миру Масада[8], который упрямо хранил веру, когда его уничтожали из развлечения или за отказ обратиться в христианство… и ящер ожидал, что этот народ выберет путь целесообразности?

Нет, Русецкий не мог удержаться от смеха.

Затем засмеялся Менахем Бегин, к нему присоединились Штерн, а затем и остальные лидеры подполья. Даже мрачный охранник с автоматом и тот подхихикнул вместе со всеми. Мысль о еврее, предпочитающем разумность жертвенности, была полна скрытого абсурда.

Теперь лидеры подполья посмотрели друг на друга. Как объяснить Золраагу эту непреднамеренную иронию? Никто и не пытался. Вряд ли он смог бы понять. Разве это не доказывает существенное различие ящеров и людей? Мойше так и подумал.

Прежде чем вернуться к теме, Штерн сказал:

— Мы не вернем вам Русецкого, Золрааг. Свыкнитесь с этой мыслью. Мы позаботимся о себе сами.

— Очень хорошо, — ответил ящер. — Мы тоже. Я считаю, что вы ведете себя упрямее, чем следовало бы, но я понимаю это. Хотя ваша радость находится за пределами моего понимания.

— Вам следовало бы лучше ознакомиться с нашей историей, чтобы вы смогли понять причину нашей радости.

Золрааг снова издал звук кипящего чайника. Русецкий скрыл улыбку. У ящеров история уходила далеко в глубины времени, когда люди еще жили в пещерах, а огонь был величайшим открытием. И с их точки зрения у человечества не было истории, о которой стоило бы говорить. Мысль о том, что им следует считаться и с человеческой мимолетностью, действовала им на нервы.

Менахем Бегин обратился к Золраагу.

— Предположим, мы поднимем восстание против англичан. Предположим, вы поможете нам в борьбе. Предположим, это поможет вам впоследствии прийти в Палестину. Что мы получим, кроме нового хозяина, который захватит ее и будет властвовать над нами после хозяина, которого мы имеем сегодня?

— Вы теперь так же свободны, как остальные тосевиты на этой планете? — спросил Золрааг, добавив вопросительное покашливание в конце предложения.

— Если бы было так, англичане не были бы нашими хозяевами, — ответил Штерн.

— Именно так, — ответил ящер. — Но когда завершится завоевание Тосев-3, вы подниметесь до равного статуса с любой другой нацией под нашей властью. Вы получите высшую степень — как это называется? — да, автономии.

— Это не так много, — вмешался Мойше.

— Помолчите! — сказал Золрааг с усиливающим покашливанием.

— Почему? — насмешливо спросил Мойше, поскольку никто из лидеров подполья не выступил в поддержку сказанного ящером. — Просто я правдив, что разумно и рационально, не так ли? Между прочим, кто знает, когда завершится завоевание Тосев-3? Пока что вы нас не победили, а мы нанесли вам порядочный ущерб.

— Истинно так, — отметил Золрааг, и Мойше на мгновение смутился. Ящер продолжал говорить. — Среди тосевитских не-империй, которые нанесли нам наибольший ущерб, есть Германия, которая наносит наибольший ущерб и вам, евреям. Вы теперь приветствуете Германию, с которой боролись прежде?

Мойше постарался не поморщиться.

Золрааг мог не иметь представления об истории евреев, но он знал, что упоминание о нацистах для евреев было подобно размахиванию красным флагом перед быком. Он хотел, чтобы они утратили способность к рациональному мышлению. Счесть дураком его никак нельзя.

— Сейчас мы говорим не о немцах, — сказал Мойше, — с одной стороны, мы говорим об англичанах, которые, в общем, обращались с евреями неплохо, а с другой — о ваших шансах завоевать мир, которые выглядят не так уж хорошо.

— Конечно, Тосев-3 мы завоюем, — сказал Золрааг. — Так приказал Император, — он на мгновение склонил голову, — и это будет исполнено.

Эти его слова не показались разумными или рациональными. Они звучали так, словно их произнес сверхнабожный еврей, почерпнувший все свои знания из Торы и Талмуда и отвергающий любую светскую науку: вера отрицала любые препятствия. Временами это позволяло пережить плохие времена. Временами ослепляло.

Мойше изучал тех, кто захватил его в плен. Видят они ошибку Золраага или ослеплены? Он пустил в ход другой аргумент:

— Если вы выберете сделку с ящерами, то всегда будете для них мелкой рыбешкой. Вы можете думать, что сейчас мы им полезны, но что случится после того, как они захватят Палестину и вы им больше не будете нужны?

Менахем Бегин оскалил зубы, хотя и не в веселой улыбке.

— Тогда мы начнем устраивать им трудную жизнь, такую же, какую устраиваем англичанам теперь.

— В это я верю, — сказал Золрааг, — это будет примерно соответствовать польскому образцу.

Говорил ли он с горечью? Об эмоциях ящеров трудно судить.

— Но если Раса завоюет весь мир, кто будет поддерживать вас в борьбе с нами? — спросил он Бегина. — Чего вы надеетесь достичь?

Теперь начал смеяться Бегин.

— Мы — евреи. Нас поддерживать не будет никто. И ничего мы не достигнем. И тем не менее будем бороться. Вы сомневаетесь?

— Ни в малейшей степени, — ответил Мойше.

Захватчики и пленный отлично поняли друг друга. Мойше был пленником и у Золраага, но тогда между ними лежала полоса непонимания, широкая, словно черное пространство космоса, отделявшее мир ящеров от Земли.

Золрааг не вполне понял, что происходит. Он спросил:

— Каков же ваш ответ, тосевиты? Если вам так надо, если в вас есть сочувствие к нему из-за того, что он — из той же кладки яиц, что и вы, оставьте себе этого Русецкого. Но что вы скажете в отношении куда более важного вопроса? Вы будете бороться бок о бок с нами, когда мы двинемся сюда и накажем англичан?

— Разве вы, ящеры, принимаете решения с ходу? — спросил Штерн.

— Нет, но ведь мы и не тосевиты, — ответил Золрааг с явным удовольствием. — А вы все делаете быстро, не так ли?

— Не всегда, — ответил, хмыкнув, Штерн. — Об этом мы еще должны поговорить. Мы отправим вас обратно в целости и сохранности…

— Я надеялся вернуться с ответом, — сказал Золрааг. — Это не только помогло бы Расе, но и улучшило бы мой статус.

— Нас не волнует ни то ни другое, если только это не поможет нам, — сказал Штерн. Он подозвал охранника Русецкого. — Отведи его обратно в его комнату. — Он не назвал ее «камерой»: даже евреи использовали напыщенные выражения, чтобы подсластить пилюлю. — Можешь разрешить ему навестить жену и сына или только жену, если он захочет. Никуда их не выпускать.

— Ясно. Вперед, — скомандовал охранник, как обычно подкрепляя приказ движением ствола автомата.

Когда они шли по коридору к камере, охранник проговорился:

— Нет, вам никуда выходить нельзя — живому.

— Большое вам спасибо. Вы меня убедили, — ответил Мойше.

И впервые с тех пор, как еврейское подполье выкрало его у англичан, он услышал, как громко рассмеялся его грубый охранник.

* * *

По Москве-реке все еще плыл лед. Большая льдина ткнулась в нос гребной лодки, в которой сидел Вячеслав Молотов, и оттолкнула ее в сторону.

— Извините, товарищ народный комиссар иностранных дел, — сказал гребец, выправляя лодку против течения.

— Ничего, — рассеянно ответил Молотов.

Конечно, гребец был из НКВД. Он говорил с заметным «оканьем» — акцент местности вокруг города Горького, превращавший «а» в «о». Казалось, он только что вернулся с пастбища, его невозможно было воспринимать серьезно. Неплохая маскировка, что и говорить.

Через пару минут еще одна льдина натолкнулась на лодку. Телохранитель хмыкнул.

— Бьюсь об заклад, вы захотите доехать до колхоза в «панской» повозке, а, товарищ?

— Нет, — холодно ответил Молотов. Рукой в перчатке он показал в сторону берега.

«Панская» повозка, запряженная тройкой лошадей, медленно пробиралась вдоль берега. Даже русские телеги с их большими колесами и дном, как у лодки, с трудом преодолевали грязь весенней распутицы. Осенью продолжительность сезона грязи определялась силой дождей. Весной же, когда таял снег и лед, грязь всегда была настолько глубокой, что казалась бездонной.

Ничуть не смутившись резкостью ответа, гребец хмыкнул снова. Он демонстрировал искусство управляться с лодкой, уклоняясь от плывущих льдин почти с ловкостью балерины. (Тут Молотов вспомнил о Микояне, который, будучи на вечеринке, собрался выйти под дождь. Когда хозяйка испугалась, что он промокнет, он только улыбнулся и сказал: «О нет, я буду танцевать между каплями дождя». Если кто и мог такое сделать, то именно Микоян.)

Как и большинство расположенных у реки коллективных хозяйств, «колхоз № 118» имел свой шаткий причал — мостки, выступающие от берега к середине мутной коричневой реки. Охранник привязал лодку к мосткам, затем вскарабкался на них, чтобы помочь Молотову выйти из лодки. Когда Молотов направился к зданиям колхоза, гребец остался на месте. Народный комиссар удивился бы, если тот бы последовал за ним. Он мог быть работником НКВД, но наверняка не имел секретного допуска к атомному проекту.

Мычали коровы, заставляя Молотова вспомнить интонации гребца. Хрюкали свиньи: их грязь не беспокоила — наоборот, была приятна. Куры передвигались, вытаскивая из навоза одну ногу, затем другую, смотрели вниз бусинками черных глаз, словно удивляясь, чего это земля пытается хватать их.

Молотов наморщил нос. У колхоза был запах скотного двора, вне всякого сомнения. Его строения были типичны для коллективных хозяйств — деревянные, некрашеные или плохо окрашенные, они выглядели на десятки лет старше, чем были на самом деле. Здесь и там расхаживали люди в матерчатых шапках, рубахах без воротников и мешковатых штанах. Одни с вилами, другие с лопатами.

Все это была маскировка, выполненная со всей русской тщательностью. Молотов постучал в дверь коровника, и она тут же открылась.

— Здравствуйте, товарищ народный комиссар иностранных дел, — сказал встречающий его человек и закрыл за ним дверь.

На мгновение нарком оказался в полной темноте. Затем встречающий открыл другую дверь — возможно, шлюзовой камеры, — и яркий электрический свет наполнил помещение изнутри.

Молотов оставил здесь пальто и сапоги. Игорь Курчатов кивнул одобрительно. Ядерному физику было около сорока, на подбородке его резко очерченного красивого лица торчала остроконечная борода, придававшая ему почти сатанинское выражение.

— Приветствую вас, — поздоровался он еще раз с интонацией, промежуточной между вежливой и льстивой.

Молотов проталкивал этот проект и удерживал Сталина от репрессий, когда результаты появлялись медленнее, чем он того желал. Курчатов и все остальные физики знали, что Молотов — это единственный барьер между ними и гулагом. Они были его людьми.

— Добрый день, — ответил он, как всегда не радуясь напрасной трате времени на вежливость. — Как дела?

— Мы работаем, как бригада сверхстахановцев, Вячеслав Михайлович, — отвечал Курчатов, — наступаем на всех фронтах. Мы…

— Вы уже производите металл плутоний, который будет обеспечивать мощные взрывы, в которых так отчаянно нуждается Советский Союз? — прервал его Молотов.

Дьявольские черты лица Курчатова словно увяли.

— Пока нет, — отметил он. Его голос зазвучал громко и пронзительно. — Я предупреждал вас, когда проект только начинался, что на это уйдут годы. Капиталисты и фашисты к моменту нашествия ящеров уже были впереди нас в технике, они и теперь остаются впереди. Мы пытались, и у нас не получилось выделить уран-235 из урана-238[9]. Лучшее сырье — шестифтористый уран, который ядовит, как горчичный газ, и вдобавок ужасно едкий. У нас нет опыта, который требуется для реализации процесса разделения. Нам пришлось искать другой способ производства плутония, который также оказался трудным.

— Уверяю вас, что с болью отдаю себе в этом отчет, — сказал Молотов. — И Иосиф Виссарионович тоже с болью воспринимает это. Если американцы добиваются успеха, если гитлеровцы добиваются успеха, то почему же у вас продолжаются срывы?

— Одна из задач — создание необходимого реактора, — ответил Курчатов. — В этом нам уже помогло прибытие американца. Работая один в полную силу, Максим Лазаревич дал нам много ценных указаний.

— Я на это надеялся, — сказал Молотов.

Именно сообщение о прибытии Макса Кагана в колхоз № 118 привело его сюда. Он пока не сказал Сталину, что американцы выбрали для посылки сюда умного еврея. Сталин не был русским, но совершенно по-русски не переносил тех, кого называл «безродными космополитами». Сам женатый на умной еврейке, Молотов не разделял его чувств.

— Это лишь одна проблема. Какие еще?

— Самая худшая, товарищ нарком, это получение окиси урана и графита для ядерного котла без примесей, — сказал Курчатов. — В этом Каган, хотя он опытный специалист в своей области, помочь нам не может, как бы я этого ни желал.

— Вы знаете, какие меры должны предпринять производители, чтобы поставить вам материалы требуемой чистоты? — спросил Молотов. Когда Курчатов кивнул, Молотов задал другой вопрос. — Знают ли производители, что подвергнутся высшей мере наказания, если не обеспечат выполнение ваших требований?

Ему доводилось писать «ВМН» — что означало «высшая мера наказания» — против имен множества врагов революции и советского государства, и вскоре после этого их расстреливали. Что заслужили, то и получайте — без снисхождения.

Но Курчатов сказал:

— Товарищ комиссар иностранных дел, если вы ликвидируете этих людей, их менее опытные преемники не смогут поставить улучшенные материалы. Вы знаете, требуемая чистота находится на самом пределе того, чего достигли советская химия и промышленность. Мы делаем все, что можем для борьбы против ящеров. Временами того, что мы делаем, недостаточно. Ничего тут не поможет.

— Я отказываюсь принять «ничего» от академика в кризисные моменты точно так, как и от крестьянина, — сердито сказал Молотов.

Курчатов пожал плечами.

— Тогда вернитесь и скажите генеральному секретарю, чтобы он заменил нас, и пожелаем большой удачи вам и родине с шарлатанами, которые займут эту лабораторию.

Он и его люди были во власти Молотова, потому что только Молотов изо всех сил сдерживал гнев Сталина. Но если Молотов лишит их своей защиты, он нанесет вред не только физикам, но и советской родине. Это создавало интересный и неприятный баланс между ним и личным составом лаборатории.

Он сердито выдохнул.

— Есть у вас еще проблемы в создании этих бомб?

— Да, одна небольшая имеется, — ответил Курчатов с иронией в глазах. — Как только часть урана в атомном котле превратится в плутоний, мы должны извлечь его и переработать в материал для бомбы — и это надо сделать, не допустив утечки радиоактивности в воздух или в реку. Мы это уже знали, но Максим Лазаревич особенно настаивает на этом.

— В чем тут трудность? — спросил Молотов. — Признаю, я не физик, чтобы понять тонкие материи без объяснений.

Улыбка Курчатова стала совсем неприятной.

— Этот вопрос не такой уж тонкий. Утечку радиоактивности можно обнаружить. Если ее обнаружат, и это сделают ящеры, то вся эта местность станет гораздо более радиоактивной.

Молотову понадобилось некоторое время, чтобы усвоить, что именно имел в виду Курчатов. После этого он кивнул — резко и коротко дернул головой.

— Смысл вопроса ясен, Игорь Иванович. Вы можете пригласить Кагана сюда или провести меня к нему? Я хочу выразить ему благодарность советских рабочих и крестьян за его помощь нам.

— Подождите, пожалуйста, здесь, товарищ народный комиссар иностранных дел. Я приведу его. Вы говорите по-английски или по-немецки? Нет? Не важно, я буду переводить.

Он поспешил по белому коридору, который так не вязался с топорным внешним видом здания лаборатории.

Через пару минут Курчатов вернулся, ведя с собой парня в белом лабораторном халате. Молотов удивился тому, как молодо выглядел Макс Каган: на вид ему было чуть больше тридцати. Он был среднего роста, с вьющимися темно-каштановыми волосами и умным еврейским лицом.

Курчатов заговорил с Каганом по-английски, затем обратился к Молотову.

— Товарищ нарком, я представлю вам Максима Лазаревича Кагана, физика, присланного на время из Металлургической лаборатории Соединенных Штатов.

Каган энергично пожал руку Молотова и пространно сказал что-то по-английски. Курчатов взял на себя честь перевода.

— Он говорит, что рад познакомиться с вами и что его цель — загнать ящеров в ад и уехать. Это — идиома, и он интересуется тем, что вы думаете по этому поводу?

— Скажите ему, что разделяю его желания и надеюсь, что они будут реализованы.

Он принялся изучать Кагана и изумился, увидев, что тот делает то же самое. Советские ученые с почтением относились к человеку, который по рангу был в СССР вторым после генерального секретаря ВКП(б). Если судить по поведению Кагана, тот счел Молотова лишь очередным бюрократом, с которым приходится иметь дело. В небольших дозах такое поведение забавляло.

Каган заговорил по-английски со скоростью пулемета. Молотов не мог понять, о чем он говорит, но интонации чувствовались безапелляционные. Курчатов неуверенно ответил на том же языке. Каган заговорил снова, ударив кулаком по ладони для большей убедительности. И снова ответ Курчатова прозвучал настороженно. Каган вскинул руки, выражая явное отвращение.

— Переведите, — велел Молотов.

— Он жалуется на качество нашего оборудования, он жалуется на пищу, он жалуется на сотрудника НКВД, который постоянно сопровождает его, когда он выходит наружу. Он приписывает сотруднику нездоровые сексуальные привычки.

— Во всяком случае, у него сложившееся мнение, — заметил Молотов, скрывая усмешку. — Вы можете сделать что-нибудь с оборудованием, на которое он жалуется?

— Нет, товарищ нарком, — ответил Курчатов, — это самое лучшее, что есть в СССР.

— Тогда ему придется пользоваться им и получать максимум возможного, — сказал Молотов. — Что касается остального, то «колхоз» и так имеет лучшее снабжение продовольствием, чем большинство остальных, но мы посмотрим, как можно его улучшить. И если он не хочет, чтобы сотрудник НКВД сопровождал его, больше этого не будет.

Курчатов передал все это Кагану. В ответ американец разразился довольно длинной речью.

— Он постарается наилучшим образом использовать наше оборудование и говорит, что может сконструировать получше, — перевел Курчатов, — и что он в целом доволен вашими ответами.

— И это все? — спросил Молотов. — Он сказал гораздо больше. Скажите, что именно?

— Пожалуйста, товарищ народный комиссар иностранных дел. — Игорь Курчатов заговорил с некоторым сардоническим удовольствием. — Он сказал, что, поскольку я ответствен за этот проект, я должен иметь возможность решать эти вопросы сам. Он сказал, что я должен иметь достаточно власти, чтобы подтирать свой зад без разрешения какого-то партийного функционера. Он сказал, что шпионство НКВД в отношении ученых, как будто они вредители и враги народа, может и на самом деле превратить их во вредителей и врагов народа. И еще сказал, что угрожать ученым высшей мерой наказания за то, что они не выполняют нормы, которые невозможно выполнить, — это наибольшая глупость, о которой он когда-либо слышал. Вот его точные слова, товарищ нарком.

Молотов вперил ледяной взгляд в Кагана. Американец, и свою очередь, смотрел на него, совершенно не понимая, что речь идет о его судьбе. Немножко агрессии — это ободряет. А вот если ее в Советском Союзе будет слишком много, случится катастрофа.

Курчатов ведь тоже согласен с Каганом. Молотов это понял. Что ж, в данное время государство и партия нуждаются и опыте ученых. Но может наступить день, когда он не потребуется. Молотов это предвидит.

* * *

Если вы не собираетесь раздеваться, вряд ли можно получить большее удовольствие, чем скачка на лошади по извилистой дороге через лес, покрывшийся весенней листвой. Свежая, вселяющая надежду зелень пела для Сэма Игера. Воздух был наполнен магическим пряным ароматом, который нельзя ощутить ни в каком другом времени года: запахом живого и растущего.

Птицы пели так, словно завтра не будет.

Игер глянул на Роберта Годдарда. Если Годдард и чувствовал магию весны, то внешне не показывал этого.

— Вы в порядке, сэр? — обеспокоено спросил Игер. — Я так и знал, вам надо было ехать в повозке.

— Я в полном порядке, — ответил Годдард голосом более высоким и раздраженным, чем обычно. Лицо его было почти серым, а не розовым, как должно было быть. Он вытер лоб рукавом, словно делая небольшую уступку слабости, овладевшей его плотью. — Как там, еще далеко?

— Нет, сэр, — ответил Сэм с возможно большим энтузиазмом. На самом деле им предстоял еще один день езды верхом, а то и все два. — Когда мы доберемся до места, то прижмем хвост ящерам, так ведь?

Улыбка Годдарда получилась не совсем вымученной.

— Таков план, сержант. Пока он не сработает, остается только ждать, но надежда у меня есть.

— Сработает, сэр, не может не сработать, — сказал Игер. — Должна же у нас появиться возможность сбивать космические корабли ящеров не чем-нибудь, а ракетами большой дальности. Слишком много уже смельчаков погибло — таковы факты.

— И довольно грустные, — сказал Годдард. — Так что теперь посмотрим, что мы сможем сделать. Единственная проблема — наведение ракет должно быть во много раз точнее. — Он криво ухмыльнулся. — А этого не так-то просто добиться — и это еще один факт.

— Да, сэр, — сказал Игер.

Тем не менее он по-прежнему чувствовал себя как герой рассказа Джона Кэмпбелла: изобрети оружие сегодня, испытай его завтра и пусти в массовое производство послезавтра. С ракетами дальнего действия Годдарда все обстояло куда сложнее. При их конструировании ему потребовалась помощь не только от ящеров, но и от немцев. И ракеты еще не были готовы к тому дню, когда разбомбили Рим. Но потом работа пошла быстрее, и Сэм радовался, что и он приложил к ним руку.

Как он и опасался, они не смогли добраться до Фордайса к закату солнца. Это означало ночевку на обочине шоссе 79. За себя Игер не беспокоился. Но он волновался из-за того, как скажутся походные условия на Годдарде, даже при наличии в их снаряжении спальных мешков и палатки. Ученому-ракетчику требовались все возможные удобства, но в разгар войны на многое он рассчитывать не мог.

Когда они остановились, он чувствовал себя как загнанная дичь, но не жаловался. Он с трудом глотал паек, который они открыли, но зато выпил пару чашек напитка из цикория, который заменял кофе. Он даже шутил по поводу комаров, хлопая по открытым участкам кожи. Сэм тоже шутил, но при этом не обманывался. Когда после ужина Годдард забрался в свой спальный мешок, то уснул как мертвый.

На следующее утро даже дополнительная порция цикорного эрзаца не взбодрила его. Тем не менее, после того как ему удалось забраться в седло, он сказал:

— Сегодня мы преподнесем ящерам сюрприз.

Похоже, что это помогло ему больше, чем все остальное, в том числе и ненастоящий кофе.

Фордайс, Арканзас, развивался бурно, после нашествия ящеров Игер видел нечто подобное всего в нескольких городах. Город гордился несколькими лесопилками, хлопкоочистительными предприятиями и фабрикой гробов. Телеги увозили продукцию последнего из названных предприятий, нот уж у кого никогда не было простоя, даже в бесполезные дни мира. Вероятно, оно продолжает действовать и поныне.

Местность к югу и западу от Фордайса — вдоль шоссе 79 — казалась настоящим раем для охотников: заросли дуба и сосны должны были кишеть оленями, индюками и другим зверьем. Перед выездом из Хот-Спрингса Сэму дали автомат «томпсон». Охотиться с ним неспортивно, но когда охотишься ради пропитания, спорт как-то уходит на задний план.

В четырех или пяти милях от Фордайса на ржавом капоте брошенного «паккарда» сидел парень, обстругивавший сосновую палку. На нем были соломенная шляпа и потрепанный комбинезон, он выглядел как фермер, хозяйство которого видало гораздо лучшие дни, но в голосе, когда он заговорил с Игером и Годдардом, не было ни медлительности, ни деревенской гнусавости.

— Мы ждем вас, — сказал он с чистым бруклинским выговором.

— Капитан Ханрахан? — спросил Игер, и замаскированный ньюйоркец улыбнулся.

Он повел Годдарда и Игера от шоссе в лес. Через некоторое время им пришлось спешиться и привязать лошадей. Солдат в оливковой форме, возникший словно ниоткуда, остался присмотреть за животными. Сэм беспокоился о состоянии Годдарда. Ходьба по лесу была серьезным испытанием его выносливости.

Минут через пятнадцать они вышли на поляну. Ханрахан помахал в сторону чего-то замаскированного под деревьями на дальней стороне поляны.

— Прибыл доктор Годдард, — закричал он.

Уважение, которое слышалось в его голосе, прозвучало почти как «прибыл Господь». Через мгновение Сэм услышал звук, который с этого момента он перестал считать чем-то само собой разумеющимся: звук запуска мощного дизельного двигателя.

Тот, кто был внутри кабины, прогревал его минуту или две, затем вывел на середину поляны нечто. События начали развиваться очень быстро. Откуда-то выскочили солдаты, стащили со странного сооружения брезент, заваленный ветвями, и обнажили заднюю часть грузовика.

Капитан Ханрахан кивнул Годдарду, затем показал на ракету, обнаружившуюся после удаления брезента.

— Вот ваш малютка, сэр, — сказал он.

Годдард улыбнулся и покачал головой.

— Малыш был усыновлен американской армией. Я лишь пришел с визитом, чтобы убедиться, что вы, мальчики, знаете, как заботиться о нем. Я ведь дальше не могу этого делать.

Плавный бесшумный гидравлический подъемник начал поднимать ракету, перемещая ее из горизонтального в вертикальное положение. Она двигалась гораздо медленнее, чем хотелось бы Сэму. Каждая секунда, пока они находились на открытом пространстве, означала еще один шанс для ящеров обнаружить их с воздуха или с одной из этих набитых приборами искусственных лун, которые они поместили на орбите вокруг Земли. Пару запусков назад истребитель обстрелял лес, заставив их порядком поволноваться: только по глупой случайности ракеты не повредили большую часть этого собранного по крохам оборудования.

Как только ракета встала вертикально, подъехали два небольших грузовика-заправщика.

— Погасите окурки, — закричал сержант в комбинезоне, хотя никто не курил.

Двое солдат втащили шланги по лестницам, составлявшим часть рамы пусковой установки. Заработали насосы. В один из баков пошел жидкий кислород, в другой — чистый спирт.

— С древесным спиртом мы получили бы чуть большую дальность, но со старым добрым этанолом легче обращаться, — сказал Годдард.

— Да, сэр, — сказал Ханрахан, снова кивая. — Поэтому вся команда получит выпивку, когда мы все сделаем. Ей-богу, мы заслужили это. А ящеры у Гринвилла получат подарочек.

«Девяносто миль, — подумал Игер. — Может, чуть больше».

Как только она взлетит — если только не сотворит какой-нибудь глупости вроде взрыва на пусковой установке, — то пересечет Миссисипи и весь штат за пару минут. Он покачал головой. Если это не научная фантастика, то что же это?

— Заправлено! — пропел водитель грузовика с пусковой установкой — перед ним были приборы, которые позволяли ему видеть, что происходит с ракетой.

Солдаты отсоединили шланги, спустились и исчезли. Заправщики уехали обратно в глубь леса.

Пусковая установка у основания имела поворотный стол. Гироскоп азимута установили на запланированный курс — на восток, к Гринвиллу. Водитель высунул из окна кулак, подняв большой палец кверху: ракета была готова к полету.

Годдард повернулся к капитану Ханрахану.

— Вот — вы видите? Я вам здесь не нужен. Я мог бы оставаться в Хот-Спрингсе, играя в блошки с сержантом Игером.

— Да, когда все идет хорошо, получается здорово, — согласился Ханрахан. — Но если что-то не заладится, полезно иметь парня, который до тонкостей обдумал всю штуку, понимаете, что я имею в виду?

— Раньше или позже, но вы будете все это делать без меня, — сказал Годдард, рассеянно почесывая горло сбоку. Сэм посмотрел на него, подумав, что же он имел в виду. Возможно, оба смысла — он знал, что он больной человек. Ханрахан понял высказывание буквально.

— Как скажете, доктор. Теперь вот что я скажу — нам надо убраться отсюда?

Но вначале Ханрахан подключил провод. Таща его за собой, он вприпрыжку побежал под покров леса, где его ждала остальная часть команды. Годдард шел медленными, но уверенными шагами. Сэм держался рядом с ним. Когда они покинули поляну, Ханрахан вручил Годдарду пульт управления.

— Вот, сэр. Вы хотите оказать нам честь?

— Благодарю, я это уже делал прежде. — Годдард передач пульт Сэму. — Сержант, может быть, теперь ваша очередь?

— Я? — проговорил Сэм удивленно.

Почему бы и нет? Не требуется знать атомную физику, чтобы понять, как работает пульт. На нем была одна большая красная кнопка, в самом центре.

— Благодарю вас, доктор Годдард. — И он сильно надавил на кнопку.

Из-под основания ракеты вырвалось пламя, вначале голубое, затем желтое, как солнце. Рев двигателя ударил в уши Игеру. Казалось, что ракета неподвижно зависла над пусковой установкой. Сэм нервно подумал, достаточно ли далеко они стоят — когда взрывается одна из этих малюток, то зрелище получается внушительным. Но она не взорвалась. Наконец она перестала висеть, а взлетела как стрела, как пуля, как нечто ни с чем не сравнимое. Рев постепенно затих.

Защитный экран в основании пусковой установки уберег траву от пламени. Водитель побежал к кабине грузовика. Пусковая установка снова приняла горизонтальное положение.

— Теперь надо убираться отсюда, — сказал Ханрахан. — Идемте, я отведу вас к лошадям.

Он пошел быстрым шагом. Игера не требовалось подгонять. И Годдарда тоже, хотя он тяжело дышал, когда они добрались до солдата, охранявшего животных. Игер едва успел поставить ногу в стремя, как над головой загудело звено вертолетов и принялось обстреливать поляну, с которой была запущена ракета, и окружающий лес снарядами и небольшими ракетами.

Ни один снаряд не лег рядом с ними. Сэм улыбнулся Годдарду и капитану Ханрахану, когда вертолеты улетели на восток — в сторону Миссисипи.

— Они нас не любят, — сказал он.

— Эй, не ругайте меня, — сказал Ханрахан. — Это ведь вы пустили эту ракету.

— Да, — сказал Игер почти мечтательно. — И как оно?

* * *

— Это невыносимо, — заявил Атвар. — Одно дело, когда по нам бьют ракетами дойч-тосевиты. Но теперь и другие Большие Уроды овладели этим искусством, что ставит нас перед серьезными трудностями.

— Истинно так, благородный адмирал, — сказал Кирел. — Эта ракета взорвалась совсем близко от корабля «Семнадцатый Император Сатла» и наверняка уничтожила бы его, если была бы лучше нацелена. — Он сделал паузу, затем постарался увидеть в случившемся и светлую сторону: — Подобно немецким ракетам, она очень неточна — это оружие скорее для ударов по площади, чем для точечного попадания.

— Если они будут запускать их в большом количестве, то это уже не имеет значения, — взорвался Атвар. — Немцы взорвали звездный корабль, хотя я не верю, что их разведка поняла это: иначе они усилили бы удары. Но таких потерь мы никак не можем себе позволить.

— Так же, как не можем надеяться полностью предотвратить их, — сказал Кирел. — Мы израсходовали последние наши противоракетные средства, а системы ближнего боя имеют лишь ограниченные возможности по сбиванию цели.

— Я слишком болезненно воспринимаю эти факты. — На поверхности Тосев-3 Атвар чувствовал себя некомфортно, небезопасно. Его глаза нервно поворачивались то туда, то сюда. — Я знаю, что мы находимся на большом расстоянии от ближайшего моря, но что будет, если Большие Уроды установят свои ракеты на корабли, которые они используют с такой назойливостью? Мы не в состоянии потопить их все. Корабль, вооруженный ракетами, может уже приближаться к Египту, в то время как мы ведем этот разговор.

— Благородный адмирал, это действительно возможно, но мне кажется маловероятным, — сказал Кирел. — У нас достаточно забот для обсуждения, чтобы придумывать новые.

— Тосевиты используют ракеты. Тосевиты используют корабли. Тосевиты возмутительно изобретательны. Это не кажется мне придуманной заботой, — сказал Атвар, добавив усиливающее покашливание. — Весь этот североафриканский регион имеет более здоровый для нас климат, чем любой другой на этой планете. Если бы весь Тосев-3 был таким, он был бы гораздо более приятным миром. Я не хочу, чтобы наши будущие поселения здесь были в опасности от ударов Больших Уродов с моря.

— И никакой другой самец, благородный адмирал. — Кирел не принял подразумеваемой критики Атвара. — Одним из способов усилить наш контроль над территорией был бы захват местности к северо-востоку от нас, известной под названием Палестины. Я сожалею, что Золрааг не добился лояльности местных мятежных самцов: если бы они выступили против англичан, уменьшились бы потребности в наших собственных ресурсах.

— Истинно, — сказал Атвар, — но лишь отчасти. Тосевитские союзники легко становятся и тосевитскими врагами. Посмотрите на мексиканцев; посмотрите на итальянцев; посмотрите на евреев и поляков. Неужели все эти Большие Уроды — евреи?

— Они евреи, благородный адмирал, — ответил Кирел. — Как эти евреи появляются в таких далеких друг от друга местах — это выше моего понимания, но это так.

— Это в самом деле так, и, где бы они ни появлялись, они везде создают неприятности, — сказал Атвар. — Поскольку евреи в Польше оказались ненадежными, я не питаю больших надежд, что и в Палестине мы сможем на них положиться. Например, они не вернут Мойше Русецкого Золраагу, что заставляет меня сомневаться в их добропорядочности. Однако во многом они стараются приписать свой провал групповой солидарности.

— Тем не менее мы можем использовать их, хотя и не можем им доверять, — высказал Кирел сентенцию, которую Раса использовала в отношении многих видов Больших Уродов после нашествия на Тосев-3. Командир корабля вздохнул. — Жаль, что евреи обнаружили поисковое устройство, которое Золрааг спрятал в комнате, где проходила встреча, иначе мы могли бы отыскать здание, в котором оно было установлено, и отобрать у них Русецкого.

— Действительно жаль, учитывая, что устройство было настолько миниатюрным, что их грубая технология не может даже приблизиться к тому, чтобы повторить его, — согласился Атвар. — Они должны быть такими же подозрительными по отношению к нам, как мы к ним. — Его рот открылся в кривой ухмылке. — И еще у них плохое чувство юмора.

— Истинно так, благородный адмирал, — сказал Кирел. — То, что обнаруженное ими устройство привело непосредственно к крупнейшей британской базе в Палестине, было разочарованием.

После прихода на Тосев-3 самцы Расы говорили это же самое и о множестве других вещей.

* * *

Когда Мордехай Анелевич покидал Лодзь — как некогда Варшаву, — он вспомнил, что евреи, прежде многочисленные, оставались в меньшинстве. Многие из них теперь были вооружены и могли создать свою милицию, которая располагала более мощным вооружением, но они были немногочисленны.

Поэтому перспектива сотрудничества с поляками — особенно в сельской местности — заставляла его нервничать. Большинство поляков либо бездействовали, либо аплодировали, когда нацисты загоняли евреев в гетто больших городов или уничтожали их в поселках и деревнях. Большинство поляков ненавидели ящеров не за то, что они изгнали немцев, а за то, что вооружили евреев, которые помогали им.

И теперь, когда в Лодзь пришло сообщение о том, что польскому крестьянину срочно требуется поговорить с ним, Мордехай боялся, не идет ли он прямо в ловушку. Затем он задумался: кто бы мог подготовить ее — если она вообще существовала. Его скальп могли захотеть получить поляки. А также ящеры. А также и немцы — если они хотели лишить евреев боевого лидера. И евреи, которые больше боялись нацистов, чем ящеров, могли пожелать отомстить тому, кто отправил Давида Нуссбойма к русским.

Когда пришло предложение встретиться, Берта Флейшман разложила по косточкам все эти возможности.

— Не ходи, — убеждала она. — Подумай, какими большими неприятностями это нам может грозить и как немного может быть хорошего.

Он рассмеялся. Легко было смеяться, находясь внутри бывшего еврейского гетто в Лодзи, среди своего народа.

— Мы не вырвались бы из-под власти нацистов, если бы боялись рисковать, — сказал он.

Он переубедил ее, и вот теперь он находился здесь, где-то севернее Лодзи, неподалеку от места, где ящеры пропустили немцев.

И глубоко раскаивается, что пошел. Здесь, где на полях работали исключительно поляки, каждый бросал на чужака подозрительный взгляд. Сам он не выглядел типичным евреем, но в предыдущих путешествиях он убедился, что сойти среди них за поляка не сможет.

— Четвертая грунтовая дорога на север от этого жалкого городишка, повернуть на запад, пятая ферма по левой стороне. Спросить Тадеуша, — сказал он сам себе

Он надеялся, что правильно посчитал дороги. Вот эта узкая тропинка считается дорогой или нет? Непонятно. Его лошадь иноходью направилась к пятому крестьянскому дому по левой стороне.

Крупный здоровенный светловолосый мужик в комбинезоне накладывал вилами свекольную ботву в кормушку для коров. Он и бровью не повел, когда подъехал Мордехай с немецкой винтовкой за спиной. Винтовка «маузер», такая же как у Анелевича, лежала возле коровника. Парень в комбинезоне при необходимости мог бы тут же взять ее в руки. Он воткнул вилы в землю и оперся на них.

— Вам что-нибудь надо? — спросил он низким голосом, настороженным, но вежливым.

— Я ищу Тадеуша, — ответил Анелевич. — Я должен передать ему привет от Любомира.

— К черту приветы! — сказал поляк, скорее всего Тадеуш, с громким раскатистым смехом. — Где те пять сотен злотых, что он мне должен?

Анелевич соскочил с коня: это был пароль. Он потянулся. В спине что-то хрустнуло. Он потер поясницу со словами:

— Побаливает.

— Я не удивляюсь. Вы ехали, как увалень, — беззлобно сказал Тадеуш. — Послушайте, еврей, у вас, должно быть, множество тайных связей. Во всяком случае я не слышал ни о каком другом обрезанном, которого мог искать немецкий офицер.

— Немецкий офицер? — на мгновение вытаращил глаза Мордехай. Затем его голова снова заработала. — Танкист? Полковник?

Он не настолько доверял этому большому поляку, чтобы называть имена.

Голова Тадеуша закачалась вверх и вниз, при этом его густая золотистая борода то открывала, то закрывала верхнюю латунную застежку комбинезона.

— Именно такой, — сказал он. — Он сам хотел встретиться с вами, но тогда он бы спалился.

— Спалился… Попался ящерам? — спросил Мордехай, по-прежнему стараясь понять, о чем идет речь.

Теперь голова Тадеуша стала качаться из стороны в сторону.

— Не думаю. О нем расспрашивал какой-то другой вонючий нацист. — Поляк плюнул на землю. — Черт с ними со всеми, так я скажу.

— Послать их всех к черту легко, но мы должны иметь дело с некоторыми из них, хотя — видит бог — я не желал бы этого, — сказал Анелевич. С севера и с востока донесся гул артиллерийской канонады. Мордехай показал в ту сторону. — Слышите? Это немцы, вероятно, бьют по железной дороге или по лодзинскому шоссе. У ящеров трудности с доставкой военных грузов, они уже черт знает сколько времени не могут вырваться с ними из города — и к этому приложили руку мы.

Тадеуш кивнул. Его поразительно яркие голубые глаза, затененные бесформенной шапкой из почти бесцветной ткани, были весьма проницательными. Мордехай подумал: был ли он крестьянином до войны? Нет, скорее кем-нибудь вроде армейского майора. Во время германской оккупации польские офицеры должны были проявлять недюжинную изобретательность, чтобы сделаться невидимыми.

Его подозрения усилились, когда Тадеуш сказал:

— Не только у ящеров будут трудности с доставкой военных грузов. Начнут голодать и ваши люди.

— Это так, — заметил Мордехай. — Приверженцы Румковского заметили это — он собирает все запасы, предвидя тяжелые времена. Ублюдок будет лизать сапоги любому, кто стоит над ним, но он умеет чуять опасность, надо отдать должное этому старому пачкуну.

Тадеуш без труда понял в польской речи пару слов на идиш.

— Не худшая для человека способность, — заметил он.

— Да уж, — неохотно ответил Анелевич. Он постарался повернуть разговор к прежней теме. — Как вы думаете, кто этот нацист? Если бы я знал больше, то попробовал бы сообразить, почему этот офицер-танкист пытается предупредить меня. Что вы знаете?

«Что вы согласитесь сказать мне?» Если Тадеуш был польским офицером и аристократом, который так низко пал, то вполне возможно, что он в полной мере чувствует презрение к евреям. С другой стороны, если он настоящий крестьянин, он может быть даже более склонным к простой, но более явной ненависти, струящейся в его жилах. И тем не менее, если это в самом деле так и было, прежде всего он не передал бы послание Ягера. Мордехай не мог позволить своему укоренившемуся недоверию к полякам проявиться вновь.

Тадеуш почесал бороду, прежде чем ответить.

— Имейте в виду, я узнал это через четвертые или даже пятые руки. Я сам не знаю, насколько можно этому доверять.

— Да, да, — нетерпеливо ответил Анелевич. — Просто расскажите мне, что вы узнали, а я постараюсь связать все обрывки в единое целое. Этот немец вряд ли мог приспособить полевой телефон, чтобы позвонить прямо в Лодзь, так ведь?

— Иногда случаются довольно странные вещи, — сказал Тадеуш, и Мордехай кивнул в ответ на это, вспомнив телефонные звонки из-за пределов города. — Ладно, вот все, что мне сказали. То, что должно произойти — я не знаю, что именно, — произойдет в Лодзи и коснется это вас, евреев. Говорят, там прислали одного необыкновенного эсэсовца с множеством зарубок на оружии, чтобы выполнить эту работу.

— Это самая безумная вещь, какую я когда-либо слышал, — сказал Мордехай. — Мы сейчас не воюем с нацистами, хуже того — мы помогаем им, спаси нас бог. Ящеры оказались не в состоянии устроить контратаку из Лодзи, и это не потому, что они не пытались.

Вначале ему показалось, что Тадеуш смотрит презрительно, и только потом он понял, что во взгляде поляка сквозила жалость.

— Я могу назвать две причины, почему нацисты делают то, что делают. Во-первых, вы — евреи, и во-вторых, вы еще раз евреи. Вы ведь знаете о Треблинке? — Не дожидаясь ответа Анелевича. он закончил: — Их не беспокоит то, что вы делаете, их беспокоит то, что вы существуете.

— Что ж, я не стану спорить, — ответил Анелевич. На поясе у него была польская армейская фляжка. Он отцепил ее с пояса, отвинтил пробку и протянул Тадеушу. — Вот, смойте вкус этих слов с вашего языка.

Кадык поляка задвигался, он сделал несколько больших глотков. «Shikker iz ein goy», — пронеслось в голове Мордехая: иноверец — это пьяница. Но Тадеуш остановился до того, как фляжка опустела, и вернул ее хозяину.

— Худшее яблочное бренди, которое я когда-либо пил. — Он похлопал себя по животу: звук получился таким, словно кто-то колотил по толстой твердой доске. — Впрочем, даже и худшее лучше, чем никакое.

Мордехай глотнул из фляжки. Самогон обжег пищевод и взорвался в желудке, как снаряд.

— Да, одним перегаром от него можно смывать краску, не так ли? Но пока он действует, вы получаете то, что надо. — Он почувствовал, как запылала его кожа, сердце забилось чаще. — Ну, и что же я должен делать, если этот эсэсовец появится в городе? Пристрелить его на месте? Не самая плохая идея.

Тадеуш слегка окосел. Он принял порядочную дозу на пустой желудок и, возможно, не сразу понял, насколько крепким было зелье. С людьми, которые много пьют, иногда такое случается: привыкнув пить крепкие напитки, они не сразу замечают действие очень крепких. Брови поляка сдвинулись вместе, когда он попытался собраться с мыслями.

— Так, что же еще говорил ваш нацистский приятель… — вслух задумался он.

— Он мне не приятель, — с негодованием сказал Анелевич.

Возможно, он был несправедлив. Если бы Ягер не считал, что между ними что-то есть, он не стал бы посылать сообщение в Лодзь, даже в искаженном виде. Анелевич должен с уважением отнестись к его поступку, что бы он ни думал о мундире, который носит Ягер. Он сделал еще один осторожный глоток и подождал, пока мозги Тадеуша снова придут в рабочее состояние. Через некоторое время так и произошло.

— Теперь я вспомнил, — сказал поляк, просветлев лицом. — Правда, я не знаю, насколько этому можно верить. Как я уже сказал — это прошло через множество ртов, прежде чем дошло до меня. — Он громко и отчетливо икнул. — Только Бог, Святая Дева и все святые знают, каким путем оно добиралось.

— Ну? — сказал Мордехай, понукая Тадеуша двигаться вперед, не отклоняясь в сторону.

— Ладно, ладно. — Поляк сделал отталкивающий жест. — Если по дороге ничего не переврали, я должен сказать следующее: когда вы встретитесь с ним в следующий раз, не верьте ни единому слову, потому что он должен будет солгать.

— Он послал мне сообщение, что будет лгать? — Анелевич почесал в затылке. — Что бы это означало?

— Слава богу, это не моя проблема, — ответил Тадеуш.

Мордехай посмотрел на него, повернулся, вскочил на лошадь и, не говоря больше ни слова, поехал в сторону Лодзи.

Глава 8

Лесли Гровс не помнил, когда в последний раз он был так далеко от Металлургической лаборатории. Поразмышляв, он сообразил, что не разлучен с лабораторией с того дня, когда принял груз плутония, украденный вначале у ящеров, а затем у немцев — на корабле британских королевских военно-морских сил «Морская нимфа». С тех пор он постоянно жил, дышал, ел и спал с атомным оружием.

И вот теперь он находился здесь, далеко к востоку от Денвера, за многие мили от забот о чистоте графита и поперечном сечении поглотителя нейтронов (когда он изучал физику в колледже, никто даже и не слышал о нейтронах) и еще о том, чтобы не выпустить радиоактивный пар в атмосферу. Если ящеры засекут радиацию, второго шанса уже не будет — и Соединенные Штаты почти наверняка проиграют войну.

Но были и другие возможности проиграть войну — и без атомных бомб ящеров, которые могут свалиться ему на голову. Вот почему он находился здесь.

— Вроде отпуска, — пробормотал он.

— Мне неприятно говорить вам, но если вы хотите в отпуск, генерал, то вы подписали контракт, неправильно поняв его, — сказал генерал-лейтенант Омар Брэдли.

Улыбка на длинном лошадином лице превращала упрек в шутку: он знал, что Гровс в одиночку делает работу целого взвода.

— Да, сэр, — ответил Гровс. — Знаете, то, что вы мне показали, произвело на меня потрясающее впечатление. Надеюсь, оно покажется ящерам таким же беспощадным, как это кажется нам.

— Вам, мне и всем Соединенным Штатам, — ответил Брэдли. — Если ящеры разгромят эти заводы и захватят Денвер, у нас у всех будет множество неприятностей. Если они подойдут настолько, что смогут открыть по вашим предприятиям артиллерийский огонь, мы огребем еще большие неприятности. Наша работа состоит в том, чтобы не допустить этого, израсходовав как можно меньше жизней. Жители Денвера повидали уже достаточно.

— Да, сэр, — снова сказал Гровс. — Еще в сорок первом году я видел в кинохронике, как женщины, дети и старики шагают из Москвы с лопатами на плечах, чтобы рыть противотанковые рвы и окопы и задержать наступление нацистов. Я никогда не думал, что такое может однажды случиться здесь, в Штатах.

— И я тоже. Никто так не думал, — сказал Брэдли.

Он казался несговорчивым и изнуренным, это впечатление усиливалось миссурийской гнусавой речью и тем, что вместо обычного офицерского личного оружия он имел при себе винтовку М-1. Он был метким стрелком, еще с тех времен, когда ходил на охоту с отцом, и никому не давал забыть об этом. Доходили слухи, что он успешно использовал свою М-1 в первом контрнаступлении против ящеров в конце 1942 года.

— Мы сделали тогда больше, чем Красная Армия, — сказал Брэдли. — Мы не просто месили грязь. Линия Мажино в подметки не годится нашей работе. Эта глубокая защитная зона, примерно такая, как линия Гинденбурга в прошлой войне. — Он снова сделал паузу, на этот раз чтобы откашляться. — Не то чтобы я сам видел линию Гинденбурга, но, черт возьми, я тщательнейшим образом изучил отчеты.

— Да, сэр, — сказал Гровс в третий раз. Он слышал, что Брэдли очень переживает из-за того, что не был «там» во время Первой мировой войны. Он поднялся на парапет и посмотрел вокруг. — Несомненно, ящеры разобьют себе морду, если попрут против этого.

Голос Брэдли прозвучал сурово.

— Не «если», а гораздо хуже — «когда». Мы не сможем остановить их неподалеку от наших укреплений. Ламар потребовалось эвакуировать на следующий день, вы знаете?

— Да, я слышал об этом, — сказал Гровс: холодок прошел по его спине. — Но, глядя на все это, я чувствую себя лучше, чем в момент получения сообщения.

Было сделано все возможное по превращению прерии в настоящую защитную территорию. Окопы и глубокие широкие противотанковые рвы охватывали Денвер к востоку па целые мили. Широкие полосы колючей проволоки могли воспрепятствовать пехоте ящеров, но не броне.

Огневые точки защищали бетонные колпаки. В некоторых из них находились пулеметы, другие предназначались под «базуки».

Вместе с противотанковыми рвами высокие бетонные зубья и крепкие стальные столбы предназначались для того, чтобы направить бронированные силы ящеров в сторону позиций ракетчиков. Если бы танк попытался форсировать препятствия, вместо того чтобы обойти их, он подставил бы более слабую броню на днище противотанковым орудиям, ожидающим именно такого поворота событий. Просторы прерий выглядели невинными, но в действительности были нашпигованы минами; ящерам предстояло заплатить высокую цену за попытку пересечь их.

— Выглядит грандиозно, ничего не скажешь, — заметил Брэдли. — Но я беспокоюсь о трех вещах. Хватит ли у нас людей для этих укреплений, чтобы они стали максимально эффективными? Достаточно ли у нас боеприпасов, чтобы заставить ящеров завопить «караул!», когда они обрушатся на нас со всем, что есть у них? И достаточно ли у нас продовольствия, чтобы содержать наши войска в укреплениях день за днем, неделя за неделей? Единственный ответ, который я могу дать на любой из этих вопросов, — «надеюсь».

— Принимая во внимание, что на любой ваш вопрос — или на все сразу — можно ответить «нет», все-таки это лучше, чем могло бы быть, — сказал Гровс.

— Но все же не слишком хорошо. — Брэдли поскреб подбородок, затем повернулся к Гровсу. — На ваших предприятиях приняты соответствующие предосторожности?

— Да, сэр, — ответил Гровс. Он был уверен, что Брэдли и так все знал. — Как только начались бомбежки Денвера и окрестностей, мы ввели в действие наш план дезинформации. Мы разжигали костры возле наиболее важных зданий и под покровом дымовой завесы закрывали их брезентом, раскрашенным так, что с воздуха они выглядят как руины. До настоящего времени мы не имели прямых попаданий, так что, похоже, наш план себя оправдал.

— Хорошо, — сказал Брэдли. — Он оправдался даже в большей степени. Ваши предприятия — вот то, ради чего мы будем биться до последнего человека, защищая Денвер, и вы это знаете не хуже, чем я. О, мы будем сражаться за него в любом случае — видит бог, мы не хотим, чтобы ящеры распространили свою власть на пространстве Великой равнины, — но здесь, с учетом Металлургической лаборатории, мы не имеем права потерпеть поражение.

— Да, сэр, я понимаю это, — сказал Гровс. — Физики рассказали мне, что в ближайшие две недели мы получим еще одну маленькую игрушку. Хотелось бы отогнать ящеров от Денвера без нее, я думаю, но если дело дойдет до выбора: использовать ее или потерять город, то…

— Я надеялся, что вы мне сообщите что-то вроде этого, генерал, — ответил Брэдли. — Как вы сказали, мы сделаем все, чтобы удержать Денвер, не обращаясь к ядерному оружию, потому что ящеры отыграются на мирном населении Но если дело дойдет до выбора между потерей Денвера и возможностью его сохранения, я знаю, что надо выбрать.

Самолеты ящеров визжали в воздухе. Зенитки били по ним. Время от времени они подбивали истребитель-бомбардировщик, но слишком редко. На их стороне была лишь слепая удача. Бомбы падали на американские укрепления: взрывы терзали Гровсу уши.

— Что бы они там ни разрушили, понадобится порядочно поработать лопатами, чтобы восстановить все снова. — Омар Брэдли выглядел несчастным. — Вряд ли это честно по отношению к бедным трудягам, которые проделали всю эту тяжелую работу, а теперь видят, как плоды их трудов разлетаются дымом.

— Разрушать легче, чем строить, сэр, — ответил Гровс.

«Вот почему легче стать солдатом, чем инженером», — подумал он. Вслух он этого не сказал. Легкая грубость в разговоре с подчиненными может временами подстегнуть их работать лучше. Если же вы рассердили своего начальника, он может понизить вас в самый неподходящий момент.

Гровс поджал губы и мечтательно кивнул. В определенном смысле это тоже было инженерным делом.

* * *

Людмила Горбунова держала руку на рукоятке автоматического пистолета системы Токарева.

— Вы используете меня неверно, — сказала она командиру партизанского отряда, упрямому худому поляку, который отзывался на имя Казимир.

Для верности она сказала это сначала по-русски, потом по-немецки и затем на том, что, по ее мнению, было польским языком.

Он смотрел на нее злобно.

— Конечно, нет, — сказал он. — Ты по-прежнему в одежде.

Она выхватила из кобуры пистолет.

— Свинья! — закричала она. — Идиот! Вытащи мозги из штанов и послушай! — Она ударила рукой по лбу. — Боже мой! Если бы ящеры догадались провести вокруг Хрубешова голую проститутку, они заманили бы тебя и каждого из твоих бабников в лес и там прикончили.

Вместо того чтобы ударить ее, он сказал:

— Ты очень красива, когда сердишься.

Видимо, он позаимствовал эту фразу из плохо переведенного американского фильма. Она едва не пристрелила его на месте. Вот что она получила, оказав услугу «культурному» генералу фон Брокдорф-Алефельдту: банду партизан, у которых не хватило ума очистить от деревьев посадочную полосу и которые не имели ни малейшего представления, как использовать квалифицированного специалиста.

— Товарищ, — сказала она, стараясь воспринимать все как можно проще, — я — пилот. И у меня здесь нет исправного самолета. Если использовать меня в качестве солдата, то я могу сделать меньше, чем в другом качестве. Вы не знаете о каком-нибудь еще самолете, на котором я могла бы летать? Казимир сунул руку под рубашку и почесал живот. Он был волосат, как обезьяна. «И не намного умнее», — подумала Людмила. Она не ожидала ответа и пожалела, что не сдержалась, — но не слишком сильно. Он все-таки ответил:

— Я знаю отряд, который или имеет, или знает, или может добыть какой-то немецкий самолет. Если мы доставим вас к ним, вы сможете на нем летать?

— Я не знаю, — сказала она. — Если он исправен, я, наверное, смогу летать на нем. Непохоже, что вы много знаете. — Через мгновение она добавила: — Об этом самолете, я имею в виду. Какого он типа? Где он? Он в исправном состоянии?

— Я не знаю, о чем вы говорите. Я не знаю, существует ли он вообще. А вот где? Это я знаю. Довольно далеко отсюда, на северо-запад от Варшавы, недалеко от места, где снова действуют нацисты. Если вы захотите отправиться туда, это, наверное, можно организовать.

Она задумалась: существует этот самолет или же Казимир просто хочет отделаться от нее? И старается загнать ее еще дальше от Родины. Он хотел, чтобы она ушла, потому что была русской. В его отряде было несколько русских, но они не показались ей идеальными образцами советских людей. С другой стороны, если самолет действительно есть, она сможет сделать с ним что-то полезное. Здесь она убила зря слишком много времени.

— Хорошо, — оживленно сказала она, — ладно. Какие проводники и пароли понадобятся мне, чтобы добраться до этого таинственного самолета?

— Мне понадобится некоторое время для подготовки, — сказал Казимир. — Ее можно ускорить, если вы…

Он замолк: Людмила подняла пистолет и прицелилась ему в голову. У него хватило выдержки — и голос его не дрогнул:

— С другой стороны, может, и обойдется.

— Хорошо, — снова сказала Людмила и опустила пистолет.

Она не снимала его с предохранителя, но Казимир об этом не знал. Она даже не особенно сердилась на него. Он мог не быть «культурным», но он понимал слово «нет», когда смотрел в дуло пистолета. Некоторые мужчины — тут же вспомнился Георг Шульц — нуждаются в куда более серьезных намеках, чем этот.

Возможно, пистолет, направленный в лицо, убедил Казимира, что и в самом деле лучше быстро избавиться от Людмилы. Два дня спустя она в сопровождении двух провожатых — еврея по имени Аврам и поляка по имени Владислав — направилась на северо-запад в старой телеге, которую тянул старый осел. Людмила колебалась, не стоит ли ей избавиться от летного снаряжения, но, посмотрев, во что одеты поляк и еврей, отказалась от этого намерения. Владислав вполне мог сойти за красноармейца, хотя за спиной у него была немецкая винтовка «маузер-98». А крючковатый нос Аврама и густая седеющая борода казались совершенно неуместными под козырьком каски, похожей на перевернутое ведро для угля, которое уже никогда не понадобится неизвестному солдату вермахта.

Пока телега тряслась по холмистой местности к югу от Люблина, она успела заметить, насколько обычной была такая смесь предметов одежды, не только среди партизан, но и у обычных граждан — если предположить, что такие еще существовали в Польше. Каждый второй мужчина и примерно каждая третья женщина имели при себе винтовку или автомат. С одним лишь пистолетом Токарева у бедра Людмила чувствовала себя почти голой.

Она также смогла получше присмотреться к ящерам: то проезжала мимо колонна грузовиков, поднимая тучи пыли, то танки калечили дорогу, делая ее еще хуже. Случись такое в Советском Союзе, пулеметы этих танков уже давно бы разделались с телегой и тремя вооруженными людьми в ней, но эти проезжали мимо, пугающе тихие, даже не притормаживая.

На довольно приличном русском языке — Аврам и Владислав оба говорили на нем — еврей сказал:

— Они не знают, с ними мы или против них. Вдобавок они научились, что не надо разбираться в этом. Каждый раз, когда они ошибались и стреляли в людей, которые были их друзьями, они превращали множество своих сторонников во врагов.

— Почему в Польше так много добровольных изменников человечества? — спросила Людмила. Эта фраза из передач московского радио сорвалась с ее губ автоматически, и только потом она подумала, что ей следует быть более тактичной.

К счастью, ни Владислав, ни Аврам не рассердились. Напротив, они начали смеяться и принялись отвечать в один голос. Картинным жестом Аврам предоставил слово Владиславу. Поляк пояснил:

— После того как поживешь некоторое время под нацистами и некоторое время под красными, то ни нацисты, ни красные большинству народа не кажутся хорошими.

Теперь они совсем распоясались и оскорбили ее лично или по крайней мере ее правительство. Она сказала:

— Но я помню, что говорил товарищ Сталин в своем выступлении по радио. Единственная причина, по которой Советский Союз занял восточную половину Польши, состояла в том, что польское государство было внутренним банкротом, правительство разбежалось, украинцы и белорусы в Польше — братья советского народа — были оставлены на произвол судьбы. Советский Союз избавил польский народ от войны и дал ему возможность вести мирную жизнь, пока фашистская агрессия не наложила свою длань на всех нас.

— Именно так и говорилось по радио, в самом деле? — изумился Аврам.

Людмила выпятила вперед подбородок и упрямо кивнула. Она сосредоточилась и приготовилась к изощренным, беспощадным идеологическим дебатам, но Аврам и Владислав не были склонны спорить. Вместо этого они засмеялись душераздирающим смехом, как пара свихнувшихся волков, подвывающих на луну. Они колотили кулаками по бедрам и кончили тем, что обняли друг друга. Осел, которому надоело их поведение, хлопал ушами.

— Что я сказала такого забавного? — ледяным тоном осведомилась Людмила.

Аврам не ответил напрямую. Он задал встречный вопрос:

— Могу я научить вас Талмуду за несколько минут?

Она не знала, что такое Талмуд, и на всякий случай покачала головой.

— Правильно. Чтобы выучить Талмуд, вы должны научиться смотреть на мир по-новому и думать тоже по-новому — по новой идеологии, если хотите. — Он снова сделал паузу. На этот раз она кивнула. Он продолжил: — У вас уже есть идеология, но вы настолько свыклись с ней, что даже не замечаете. Вот это-то и забавно.

— Но моя идеология — научна и правильна, — сказала Людмила.

Почему-то после этого у еврея и поляка начался очередной приступ смеха. Людмила махнула рукой. С некоторыми людьми просто невозможно вести интеллектуальную дискуссию.

Местность понижалась в сторону долины Вислы. Высокий песчаный берег, прорезанный множеством оврагов, зарос ивами, ветви которых свисали до воды.

— Весной сюда приходят влюбленные, — заметил Владислав.

Людмила подозрительно глянула на него, но он умолк, так что, вероятно, это не следовало понимать как предложение.

Некоторые здания вокруг рыночной площади были большими и, вероятно, довольно интересными, когда были целыми, но месяцы боев оставили от большинства из них обугленные руины. Синагога выглядела ненамного лучше других развалин, но в нее входили и выходили евреи. Другие евреи — вооруженная охрана — стояли снаружи.

Людмила заметила, что Аврам взглянул на Владислава, ожидая реакции. Тот промолчал. Людмила не могла понять, порадовало это еврейского партизана или рассердило. Польская политика была слишком сложной для нее, чтобы попять.

Паром, перевозивший телегу через Вислу, выпустил целое облако угольного дыма. Местность здесь была такой ровной, что напомнила Людмиле бесконечные равнины вокруг Киева. Домики с соломенными крышами, с подсолнухами и мальвами вокруг вполне могли стоять и у нее на родине.

В этот вечер они остановились на ночлег в крестьянском доме у пруда. Людмила не удивилась тому, что они выбрали именно этот дом. Во-первых, он расположился у воды, во-вторых, он был окружен старыми заросшими воронками от бомб — немцы, видимо, использовали его для учебного бомбометания, — причем некоторые воронки, наиболее глубокие, постепенно наполнялись грунтовыми водами, превращаясь в пруды.

Никто не спросил их имен и не назвал себя. Людмила поняла: то, чего не знаешь, не сможешь и рассказать. Супружеская пара средних лет, которой принадлежало хозяйство, с целой кучей детей напомнила ей «кулаков», зажиточных крестьян, которые в Советском Союзе сопротивлялись присоединению к славному равноправному колхозному движению и не желали расстаться со своей собственностью, а поэтому исчезли с лица земли, когда она была еще ребенком. Польша такого уравнивания еще не видела. Хозяйка дома, полная приятная женщина с ярким платком на голове, похожая на русскую бабушку, сварила большой горшок борща: свекольный суп со сметаной, который — исключая добавку тмина — вполне мог принадлежать русской кухне Еще она подала на стол тушеную капусту, картошку и пряную домашнюю колбасу, которую Людмила нашла восхитительной, но к которой Аврам даже не прикоснулся.

— Еврей, — сказала женщина мужу, когда Аврам не слышал.

Они помогали партизанам, но это не означало, что они любили их всех подряд.

После ужина Аврам и Владислав отправились спать в коровник. Людмиле достался диван в горнице, честь, которую она без сожаления отклонила бы, потому что диван был короткий, узкий и жесткий. Она металась, крутилась и в течение этой мучительной ночи пару раз едва не свалилась на пол.

На следующий день, до заката, они пересекли реку Пилица, приток Вислы, по восстановленному деревянному мосту и прибыли в город Варка. Владислав с энтузиазмом восклицал:

— Здесь делают самое лучшее пиво в Польше!

Неудивительно, что воздух был пропитан ореховым ароматом солода и хмеля.

— В Варке родился Пулаский[10].

— А кто это такой — Пулаский? — спросила Людмила.

Владислав испустил долгий покорный выдох.

— Вас немногому учат в большевистской школе, так ведь? — Увидев, как она взъерошилась, он рассказал: — Это был польский дворянин, который пытался не дать пруссакам, австрийцам и вам, русским, нарезать нашу страну на куски. Не смог. — Он снова вздохнул. — В таких делах мы всегда терпим неудачу. Потом он отправился в Америку и помогал там Соединенным Штатам бороться с Англией. Там его, беднягу, и убили. Он был совсем молодым человеком.

У Людмилы сложилось мнение об этом Пуласком как о реакционном приверженце коррумпированного польского феодального режима. Но помощь революционному движению в Соединенных Штатах была, несомненно, прогрессивным действием. Это удивительное сочетание лишило ее ниши, в которую можно было бы поместить Пулаского, и вызвало какое-то неопределенное ощущение. Такое случилось уже во второй раз с тех пор, как она покинула СССР. И оба раза ее взгляды на мир оказывались не вполне адекватными.

«Несомненно, взгляд на мир по Талмуду должен быть еще хуже», — подумала она.

Она заметила, что уже некоторое время подсознательно прислушивается: тихий далекий гул с севера и запада.

— Это не может быть гром! — воскликнула она.

День был прекрасный, яркий и солнечный, лишь несколько пушистых белых облачков медленно плыли с запада на восток.

— Гром особого рода, — ответил Аврам, — особого рода. Это артиллерия ящеров бьет по нацистам, а может быть, немецкая артиллерия бьет по ящерам. Там, куда мы едем, легче уже не будет.

— Я поняла одно, — сказала Людмила, — куда бы вы ни шли, легче не будет нигде.

Аврам дернул себя за бороду.

— Если вы это знаете, то, видимо, в конце концов, большевистские школы не так уж и плохи.

* * *

— Итак, послушайте, люди, что мы собираемся делать, — произнес Ране Ауэрбах в холодном мраке ночи, стоявшей над Колорадо. — Сейчас мы находимся где-то между Карвалем и Панкин-Центром.

Пара кавалеристов возле него тихо хмыкнула. Он сделал то же самое.

— Да, вот такие названия давали в этой местности. До захода солнца разведчики обнаружили посты ящеров к северу и западу от Карваля. Теперь мы хотим заставить их думать, что нас гораздо больше, чем на самом деле. Если мы сделаем это, мы замедлим их наступление на Денвер в этом направлении.

— Да, но, капитан Ауэрбах, ведь между ними и Панкин-Центром, кроме нас, никого нет, — сказала Рэйчел Хайнс. В темноте она видела только силуэты своих товарищей. — И нас ведь осталось совсем немного.

— Это знаете вы, и это знаю я, — сказал Ауэрбах. — И пока об этом не знают ящеры, все прекрасно.

Его отряд — или то, что от него осталось, плюс разный сброд и ошметки других уничтоженных подразделений, присоединившиеся к нему, — ответил тихим смехом. Он добился своего: поднял моральный дух. В действительности ничего забавного не было. Ящеры, рассчитывая на своего рода блицкриг, достигли куда большего, чем нацисты. В самом начале наступления они размазали Ламар с воздуха, затем продрались, черт подери, почти через половину Колорадо, сметая на своем пути любые помехи. И будь оно все проклято, если Ауэрбах знал, как остановить их, прежде чем они ударят по укреплениям перед Денвером. Но он получил приказ попытаться и должен его выполнить.

Очень возможно, что в этой попытке он и погибнет. Что ж, это часть его работы.

Лейтенант Билл Магрудер сказал:

— Помните, мальчики и девочки, у ящеров есть штуки, которые позволяют им видеть в темноте, как кошкам, — когда они пожелают. Прячьтесь в укрытиях, одна группа стреляет, чтобы они могли определить ее позицию, а другая группа старается напасть на них с другого направления. Они не ведут честную игру. Они и близко не знакомы с честной игрой. Если мы собираемся побить их, мы тоже должны играть в грязные игры.

Кавалерия вообще не собиралась их бить. Любой из его кавалеристов, кто не понимал этого, был глупцом. Правда, при неожиданных налетах и немедленных отступлениях они порой могли добиться чего-то путного.

— По коням, — сказал Ауэрбах и направился к своей лошади.

Отряд выдавал свое присутствие лишь темными силуэтами, бряканьем упряжи, случайным кашлем человека или фырканьем животного. Эту территорию он не слишком хорошо знал и беспокоился о том, чтобы не наткнуться на пикеты ящеров до того, как он выяснит, где они расположены. Если такое произойдет, весь его отряд будет перемолот, без малейшей пользы делу и ущерба для ящеров.

Но двое людей, которые ехали вместе с ними, были местными фермерами. На них не было военной формы. Будь они в мундирах, плен означал бы верный расстрел — попади они в руки людей-врагов. Для ящеров такие тонкости значения не имели. Эти фермеры, одетые в полукомбинезоны, знали местность так же хорошо, как тела жен.

Один из них, Энди Осборн, скомандовал:

— Здесь мы разделимся.

Ауэрбах принял на веру, что тот знает, где находится это «здесь». Часть отряда поехала дальше под командованием Магрудера. Ауэрбах и Осборн повели остальных к Карвалю. Через некоторое время Осборн сказал:

— Если мы сейчас не спешимся, они нас обнаружат.

— Коноводы! — вызвал Ауэрбах.

Он набирал их по жребию перед каждым рейдом. Никто не выказывал желания заняться этим делом, из-за которого нельзя участвовать в бою, в то время как ваши товарищи бьются с ящерами. Но это обеспечивало безопасность — во всяком случае, некоторую безопасность — всему отряду. Подбирать коноводов по жребию казалось единственно честным решением.

— Здесь есть пара небольших овражков, — сказал Осборн, — и, если нам повезет, мы можем проскочить в тыл к ящерам, так что они даже не узнают, что мы там, пока не откроемся сами. Мы с этим справимся, мы можем, черт возьми, нанести по Карвалю ощутимый удар.

— Да, — сказал кто-то из темноты нетерпеливым шепотом.

У них были миномет и пара «базук» с достаточным количеством маленьких ракет. Пытаться подбить танк ящеров в темноте было заранее проигрышным делом, но они обнаружили, что «базуки» чертовски здорово крушат здания, поскольку те не были бронированы и не могли перемещаться по местности. Теперь главное — подобраться поближе к бивуаку ящеров.

Минометчики отправились вперед одни — лишь с парой солдат с автоматами «томпсон» для огневого прикрытия. Им не надо было подходить к Карвалю так же близко, как пулеметчикам и стрелкам из «базуки».

Ауэрбах хлопнул Осборна по плечу, дав сигнал вести их вниз к оврагу, который был ближе всего к маленькому городку. Он и остальные бойцы двигались вперед, низко пригнувшись.

Где-то к северу послышались выстрелы из стрелкового оружия. Они прозвучали, как хлопушки в день Четвертого июля, а осветительные ракеты, залившие огнем ночное небо, вполне могли сойти за фейерверк. Но фейерверки обычно сопровождаются приветственными криками, а не приглушенной бранью солдат.

— Слишком рано их обнаружили, — произнес кто-то.

— Теперь они будут искать нас особенно тщательно, — добавила Рэйчел Хайнс с печальной уверенностью.

Как бы подтверждая ее слова, с низкого холма, на котором находились пикеты ящеров, в небо взлетела осветительная ракета.

— Хороший знак, — сказал Ауэрбах. — Значит, они не могут выследить нас своими хитрыми штуками, поэтому и пробуют старый проверенный способ.

Он надеялся, что не ошибся.

Солдаты торопливо пробирались по дну оврага вслед за Осборном. Ракета стала падать, гаснуть и исчезла вовсе. На севере ударил миномет. Эта половина отряда еще не приблизилась к Карвалю, как планировалось, но — что делать — отряд прошел столько, сколько смог. Бум! Бум! Если мины не попадали на территорию этого небольшого города, то все равно промах был незначительным.

Затем Ауэрбах услышал шум моторов машин. Звук смещался по периметру Карваля. Во рту сразу пересохло. Не всегда получалось застать спящих ящеров врасплох.

— Здесь овраг кончается, — объявил Энди Осборн.

Теперь Ауэрбах жалел, что не овладел Пенни Саммерс. Вряд ли у него снова будет такая возможность. Он хотел вспомнить какой-нибудь счастливый момент в жизни, чтобы отогнать страх, но вспомнить-то ему было нечего. Он даже не знал, что случилось с Пенни. Последний раз он видел ее, когда она помогала раненому, — за день до того, как бронированная колонна ящеров смела Ламар с лица земли. Они вывозили пострадавших — ничего лучшего не смогли придумать — на крытых санитарных повозках, запряженных лошадьми: их предки времен Гражданской войны были бы им признательны за такое испытание. Предполагалось, что Пенни ушла вместе с ними. Он надеялся, что это ей удалось, но наверняка не знал.

— Итак, мальчики, — сказал он громко. — Минометчики ушли влево, пулеметчики правее и вперед. «Базуки» — прямо вперед. Удачи всем.

Сам он пошел вперед с двумя командами стрелков из «базуки». Им понадобится вся огневая поддержка, которая только возможна, а винтовка М-1 за его спиной имела дальность больше, чем автомат «томпсон».

Позади них пикеты ящеров открыли стрельбу. Солдаты, которые прикрывали минометчиков, вступили в перестрелку с ящерами. Затем застрочил еще один пулемет ящеров, чуть ли не в лицо Ауэрбаху. Он не замечал вражеского бронетранспортера, пока едва не попал под колеса: двигатели у ящеров были почти бесшумными в отличие от построенных людьми. Ране распластался в грязи, вокруг поднимались фонтанчики пыли и камешков.

Но пулемет выдал местоположение машины, на которой был установлен. В нее выстрелила «базука». Ракета вылетела из трубы с львиным ревом. За мчавшейся к бронированной машине ракетой тянулся хвост желтого пламени.

— Немедленно убирайтесь к черту! — закричал Ауэрбах этой состоящей из двух человек команде.

Если они промахнулись, то враг уже обнаружил их по трассе полета ракеты.

Они не промахнулись. Фронтальная броня танка ящеров и не дрогнула бы под взрывчатой головкой снаряда «базуки», но бронетранспортер — другое дело. Из подбитой машины вырвалось пламя. Солдаты открыли огонь из стрелкового оружия по ящерам, едва те показались в аварийных люках. Через мгновение в ночную какофонию влился дробный стук пулемета.

— Продолжать движение! Вперед! — закричал Ауэрбах. — В Карваль!

Минометчики позади него начали обстрел городка. Ране увидел, что одна из мин вызвала пожар, осветивший местность. Что ж, пламя поможет уравнять шансы.

Он задумал желание — точь-в-точь как на Рождество. Дощатые дома Карваля один за другим охватывало желтое пламя. По тому, как они горели, было ясно, что пожар разгорелся надолго. Пламя перекидывалось с одного здания на другое вдоль миниатюрной главной улицы. В зловещем маслянистом свете метались силуэты ящеров, казавшиеся демонами в аду.

С расстояния более мили от города по целям, освещенным пожаром, начал бить крупнокалиберный пулемет. Нельзя рассчитывать попасть с такого расстояния одной пулей в одну цель, но если вы посылаете множество пуль во множество целей — некоторые попадания гарантированы. Когда же бронебойная пуля крупного калибра попадает в цель из плоти и крови, эта цель (приятное и безобидное слово для существа, которое думает и страдает, как и вы) падает и остается лежать.

Ауэрбах заулюлюкал, как краснокожий индеец, увидев следующий бронетранспортер ящеров. Теперь обе «базуки» начали беспорядочно бить ракетами по Карвалю. Возникли новые пожары.

— Операция закончена! — закричал он, хотя его никто не мог услышать — даже он сам себя. Ящеры должны были подумать, что на них напала бригада броневиков, а не потрепанный кавалерийский отряд.

Треск стрельбы скрывал шум приближающихся вертолетов, пока не стало слишком поздно. Ауэрбах узнал о них, когда они начали бить ракетами по «базукам». Картина снова напомнила Четвертое июля, только на этот раз фейерверки двигались неправильно — с воздуха на землю. Терзаемая земля извергалась миниатюрными вулканами.

Взрыв поднял Ауэрбаха, затем швырнул вниз. Что-то мокрое потекло ему в рот — кровь, определил он по вкусу. Из носа. Интересно, не течет ли кровь из ушей? Будь он поближе к месту взрыва — или если бы он в этот момент вдыхал воздух, а не выдыхал, — то его легкие могли бы разорваться на куски.

Шатаясь, он поднялся на ноги и потряс головой, как нокаутированный боксер, пытающийся заставить работать свой мозг. «Базуки» умолкли. Крупнокалиберный пулемет переключился на вертолеты. Ему хотелось, чтобы пулеметная очередь сбила хоть один вертолет. Но вертолеты тоже умели стрелять. Он увидел, как ниточка трассирующих пуль протянулась к позиции пулемета. Пулемет замолчал.

— Отступаем! — закричал Ауэрбах всем, кто мог его слышать.

Он посмотрел вокруг в поисках радиста. Тот был неподалеку — мертвый, с рацией на спине, превращенной в крошево. Что ж, всякий, у кою не хватит разума отступить, если он потерпел поражение, не заслуживает жизни.

Где же Энди Осборн? Этот местный мог бы, вероятно, проводить его обратно к оврагу — хотя, если вертолеты начнут бить сверху, когда он окажется на дне, овраг станет смертельной ловушкой, а не дорогой в безопасность. Ящеры все еще продолжали стрелять. Так что теперь ни одной дороги в безопасность не было вообще.

Силуэт в ночной тьме. Ране поднял оружие — и понял, что это человек. Он махнул в сторону северо-запада, показывая, что пора возвращаться домой. Солдат сказал:

— Да, сэр, мы уходим отсюда.

Словно издалека он узнал голос Рэйчел Хайнс.

Ориентируясь по звездам, они шли примерно в нужном направлении, не зная, смогут ли найти лошадей, оставшихся под присмотром коноводов. Возможно, это уже было бессмысленно: вертолеты превратят животных в собачий корм, если доберутся туда первыми.

Внезапно позади снова заработал крупнокалиберный пулемет. Хотя стрелки наверняка погибли, видимо, пулемет нашли другие бойцы и начали стрельбу. Вероятно, они сумели зацепить вертолеты, потому что машины ящеров изменили курс и повернули к пулемету.

Новые стрелки вели себя умнее: как только вертолеты приблизились, они прекратили огонь. «Нет смысла объявлять: „подстрели меня прямо здесь!“», — подумал Ауэрбах, спотыкаясь на ходу в темноте.

Вертолеты ящеров прочесали местность вокруг пулемета, затем начали уходить. Сразу после этого солдаты снова открыли огонь.

Они вернулись для следующего захода. И снова, когда они сделали паузу, пулеметчики на земле доказали, что они еще живы. Один из вертолетов казался поврежденным. Ауэрбах надеялся, что бронебойные пули доконают его. Но машина осталась в воздухе. После нового обстрела вертолетами пулемет больше не стрелял.

— Сукин сын! — с отвращением сказала Рэйчел Хайнс. Она ругалась как солдат, не замечая, что делает это. Затем она сказала совершенно другим тоном: — Сукин сын.

Два вертолета-охотника мчались в их сторону.

Он хотел спрятаться, но где можно спрятаться от летящей смерти, которая видит в ночи? «Нигде», — подумал он и приложил приклад М-1 к плечу. Пусть у него нет никаких шансов, но что он сможет сделать — он сделает. «Если собираешься уйти навсегда, уходи с музыкой».

Пулеметы обоих вертолетов заработали. На мгновение он подумал, что они прекрасны. Затем почувствовал мощный удар. И сразу его ноги не захотели больше держать его. Он начал падать, но не мог понять, ударился он о землю или нет.

* * *

Охранник открыл дверь в тесную камеру Уссмака.

— Вы — на выход, — сказал он по-русски, который Уссмаку пришлось учить.

— Будет исполнено, — сказал Уссмак и вышел.

Он всегда радовался, покидая камеру, которая поражала его плохим устройством. Если бы он был тосевитом, то не смог бы встать во весь рост или лечь, вытянувшись. Поскольку тосевиты выделяли и жидкие, и твердые отходы, солома в камере вскоре стала бы у Большого Урода вонючей, разлагающейся массой. Уссмак совершал туалет в уголке и не испытывал особых неудобств из-за отсутствия смывающего устройства.

У охранника в одной руке был автомат, в другой — фонарь. Фонарь светил слабо и издавал неприятный запах, напоминавший Уссмаку о приготовлении пищи: не используется ли в нем какой-то продукт животного или растительного происхождения в качестве топлива вместо керосина, на котором двигаются тосевитские танки и летают самолеты?

Он знал, что лучше не задавать таких вопросов. Результатом были только большие неприятности, а он их и так имел вполне достаточно. Когда охранник вел его в камеру для допросов, Уссмак мысленно обрушивал проклятья на пустую голову Страхи. «Пусть его дух живет в послежизни без Императоров», — подумал Уссмак. По радио бывший командир корабля с такой уверенностью вешал, что Большие Уроды ведут себя цивилизованно по отношению к самцам, которых они взяли в плен. Что ж, могучий когда-то командир корабля Страха не знал о здешней жизни. К своему сожалению, Уссмак узнал все сам.

В камере для допросов его, как обычно, ждали полковник Лидов и Газзим. Уссмак послал бесцветному переводчику взгляд, полный одновременно симпатии и ненависти. Если бы не Газзим, то Большие Уроды не смогли бы выведать у него так много и так быстро. Он сдал базу в Сибири с намерением рассказать самцам СССР все, чем он мог помочь им: совершив измену, он собирался и дальше идти по этой скользкой дорожке.

Но Лидов и другие самцы из НКВД исходили из предпосылки, что он враг, склонный к утаиванию секретов, а не союзник, стремящийся раскрыть их. Чем дольше они относились к нему с этой позиции, тем ближе они были к тому, чтобы превратить свою ошибку в истину.

Может быть, Лидов начинал понимать ошибочность такого подхода. Заговорив без помощи переводчика Газзима (это он изредка делал), он сказал:

— Я приветствую вас, Уссмак. Здесь на столе есть нечто, от чего ваш день пройдет, вероятно, более приятно. Он показал на блюдо, полное коричневатого порошка.

— Это имбирь, высокий господин? — спросил Уссмак.

Он знал, что это так и есть: его хеморецепторы чувствовали наркотик через всю комнату. Русские не давали ему имбиря — он не знал, как давно. Казалось, что целую вечность. Он хотел спросить: «Можно попробовать?» Но чем ближе он знакомился с самцами из НКВД, тем реже высказывал то, что приходило ему в голову.

Но сегодня Лидов казался общительным.

— Да, конечно, это имбирь, — ответил он. — Пробуйте, сколько хотите.

Уссмак подумал, не пытаются ли Большие Уроды отравить его чем-то. Нет, глупости. Если бы Лидов хотел дать ему другой наркотик, он бы так и сделал. Уссмак подошел к столу, взял немного порошка в ладонь, поднес ко рту и попробовал.

Это был не просто имбирь, он был обработан лимоном, что особенно ценилось в Расе. Язык Уссмака высовывался снова и снова, пока последняя крошка бесценного порошка не исчезла с ладони. Пряный вкус наполнил не только рот, но и мозг. После столь долгого воздержания травка на него подействовала очень сильно. Сердце колотилось, воздух бурными порывами наполнял легкие и стремительно покидал их. Он чувствовал себя веселым, проворным, сильным и ликующим, превосходящим тысячу таких, как Борис Лидов.

Уголок сознания предупреждал, что это ощущение — обман, иллюзия. Он видел самцов, которые не могли это понять и поэтому погибли, находясь в полной уверенности, что их танки могут делать все, а их противники — Большие Уроды — не способны воспрепятствовать им ни в малейшей мере. Тот. кто не убил себя в результате такой глупости, научился наслаждаться имбирем, не становясь его рабом.

Но воспоминание пришло тяжело, в середине веселья, вызванного наркотиком. Небольшой рот Бориса Лидова растянулся, изображая символ, который тосевиты используют, чтобы показать дружеские чувства.

— Продолжайте, — сказал он. — Пробуйте еще.

Уссмака не требовалось приглашать дважды. Самое худшее в имбире было то, что, когда его действие заканчивалось, наступала черная трясина уныния. Спасение было одно — попробовать еще раз. Обычно одной дозой не ограничивались. Но на этом блюде имбиря было достаточно, чтобы самец был счастлив довольно долгое время. Уссмак радостно прильнул снова.

Газзим повернул один глаз в сторону с порошкообразным имбирем, а второй — к Борису Лидову. Каждая линия его тощего тела выдавала жуткую жажду, но он не делал ни малейшего движения к блюду. Уссмак видел страстное желание самца. Газзим явно опустился до самых глубин. Если он боялся попытаться попробовать, значит, Советы делали с ним поистине страшные вещи.

Уссмак был привычен к подавляющему эффекту, который имбирь оказывал на него. Но он не пробовал его уже долгое время, к тому же только что получил двойную дозу сильного снадобья. Наркотик оказался сильнее, чем его способность сдерживать себя.

— Давайте дадим этому бедному дохлому самцу что-нибудь, чтобы он ненадолго почувствовал себя счастливым, — сказал он и сунул блюдо с имбирем прямо под нос Газзима.

— Нет! — сердито закричат по-русски Борис Лидов.

— Я не смею, — прошептал Газзим, но язык оказался проворнее. Он засновал между блюдом и зубами, снова, снова и снова, как бы стараясь наверстать потерянное время.

— Нет, говорю вам, — снова сказал Лидов на этот раз на языке Расы, добавив покашливание, чтобы подчеркнуть значение своих слов.

Ни Уссмак, ни Газзим не обратили на него ни малейшего внимания, и тогда он шагнул вперед и выбил блюдо из рук Уссмака. Оно разбилось об пол, и коричневатое облако имбиря повисло в воздухе.

Газзим набросился на самца из НКВД, вцепившись в него зубами и когтями. Лидов издал булькающий крик и рванулся прочь, истекая кровью. Он поднял одну руку, чтобы защитить лицо, другой схватился за пистолет, который висел у него на поясе.

Уссмак прыгнул на него, навалившись на правую руку. Большой Урод был ужасно силен, но мягкая без чешуи кожа делала его уязвимым: Уссмак почувствовал, что его когти глубоко погрузились в плоть тосевита. Газзим словно ополоумел. Его челюсти терзали горло Лидова, словно он хотел съесть тосевита. Запах рассыпанного имбиря соединился с едким ароматом тосевитской крови. Это сочетание довело Уссмака почти до животного состояния.

Крики Лидова становились слабее, его рука выпустила рукоятку пистолета. Уссмак вытащил оружие из кобуры. Оно казалось тяжелым и неудобным.

Дверь в камеру допросов открылась. Уссмак ждал, что это произойдет гораздо раньше, но Большие Уроды слишком примитивны, чтобы иметь телевизионные камеры для надзора над такими местами. Газзим вскрикнул и бросился на охранника, который остановился в дверях. Кровь текла с его когтей и морды. Даже вооруженный, Уссмак не захотел бы сражаться с ним, даже подбодренный наркотиком и не совсем в своем уме, как в этот момент.

— Боже мой! — закричал тосевит. Но он очень быстро сориентировался: вскинув автомат, он выпустил короткую очередь, прежде чем Газзим смог наброситься на него. Самец Расы, извиваясь, ударился об пол. Он был наверняка мертв, но его тело пока не понимало этого.

Уссмак попытался выстрелить в охранника. Несмотря на то что не смог бы убежать из этой тюрьмы, он все же был солдатом и имел в руках оружие. Единственная проблема состояла в том, что он не мог заставить оружие стрелять. Оно имело какой-то предохранитель, и он не понимал, как его снять.

Пока он неловко разбирался с оружием, ствол автомата Большого Урода повернулся к нему. Пистолет охранника не испугал. Уссмак с отвращением бросил тосевитское оружие на пол. Он смутно подумал, что охранник тут же убьет его.

Но, к его удивлению, этого не произошло. Звуки выстрелов в тюрьме привлекли других охранников. Один из них немного говорил на языке Расы.

— Руки вверх! — крикнул он.

Уссмак повиновался.

— Назад! — сказал тосевит.

Уссмак послушно отступил от Бориса Лидова, лежавшего в луже собственной крови. «Она выглядит точно так, как у бедного Газзима», — подумал Уссмак.

Двое охранников поспешили к лежащему советскому самцу. Они что-то говорили на своем гортанном языке. Один из них посмотрел в сторону Уссмака. Как и любой другой Большой Урод, он должен был повернуться к нему всем своим плоским лицом.

— Мертв, — сказал он на языке Расы.

— Что хорошего было бы в том, если бы я сказал — сожалею, в особенности если на самом деле я не сожалею? — ответил Уссмак.

Похоже, никто из охранников ею не понял, что было, вероятно, тоже хорошо. Они снова заговорили между собой.

Уссмак ждал, что кто-то из них поднимет свое оружие и начнет стрелять.

Этого не произошло. Он вспомнил, что сообщала разведка о самцах СССР: они выполняют приказы почти так же тщательно, как и Раса. Пожалуй, это казалось верным. Без приказа никто из них не хотел взять на себя ответственность за уничтожение пленника.

Наконец тот самец, который привел его в комнату допросов, сделал движение стволом своего оружия. Уссмак понял этот знак: он означал «вперед». Он пошел. Охранник привел его обратно в камеру, как после обычного допроса. Дверь за ним захлопнулась. Щелкнул замок.

Его рот разинулся от изумления. «Если бы я знал, что только это и произойдет, если я убью Лидова, я бы убил его уже давно». Но он не думал, что… о, нет. Имбирная эйфория покидала его, начиналась депрессия, и он задумался: что же русские будут делать с ним теперь? Он обдумал все виды неприятных возможностей, но был неприятно уверен, что действительность окажется еще хуже.

* * *

Лю Хань шла мимо Фа-Хуа-Су, храма Славы Будды, затем на запад от него, мимо развалин пекинского трамвайного парка Она вздохнула — жаль, что трампарк разрушили. Пекин распростерся на большой площади: храм и трампарк находились в восточной части города, далеко от ее дома.

Неподалеку от трампарка находилась улица Фарфорового Рта, Цз’у Ч’и К’оу, которая славилась своей знаменитой глиной. Она пошла по улице на север, затем повернула в один и 5 хутунов — бесчисленных переулков и аллей, которые ответвлялись от главной артерии. Она запоминала свой путь сквозь этот лабиринт: ей пришлось вернуться и пойти снова, прежде чем она нашла Сиао Ши, Малый рынок. У этого рынка было и другое название, которое редко произносили, но всегда помнили — «Воровской рынок». Лю Хань знала: на рынке продавалось не только ворованное. Кое-что из этих товаров на самом деле добыто легально, но продается здесь, чтобы создать иллюзию выгоды у покупателя.

— Медные тарелки! Капуста! Палочки для еды! Фишки для маджонга! Лапша! Лекарства, которые излечат вас от ушибов! Поросята и свежая свинина! Гороховые и бобовые стручки!

Шум стоял оглушительный. Этот рынок мог считаться небольшим только по пекинским меркам В большинстве городов он был бы центральным: Лю Хань он казался таким же большим, как лагерь, в который маленькие чешуйчатые дьяволы поместили ее после того, как увезли с самолета, который никогда не садится на землю.

В бурлящей толпе она была одной из многих. Анонимность ее вполне устраивала. Внимание, которое она привлекала к себе в эти дни, было совсем не тем, какого бы она хотела.

Мужчина, продававший изящные фарфоровые чашки, которые определенно выглядели ворованными, показал на нее пальцем и начал двигать бедрами вперед и назад. Она подошла к нему с широкой улыбкой на лице. Он выглядел одновременно ожидающим и опасающимся

Она заговорила голосом высоким и сладким, как девушка легкого поведения. Все еще улыбаясь, она сказала:

— Я надеюсь, он отгниет и отвалится. Я надеюсь, что он уйдет обратно в твое тело, так что ты не сможешь найти его, если даже привяжешь нитку к его маленькому кончику. Если ты найдешь его, я надеюсь, он у тебя никогда не поднимется.

Он смотрел на нее с открытым ртом, затем потянулся под стол, на котором стоял его товар. К тому моменту, когда он вытащил нож, Лю Хань уже целилась из японского пистолета ему в живот.

— Ты не хочешь сделать это, — сказала она. — Ты даже не хочешь думать о том, чтобы попробовать

Мужчина глупо охнул, вытаращив глаза и разинув рот, словно золотая рыбка в декоративном пруду недалеко отсюда Лю Хань повернулась к нему спиной и пошла дальше. Как только толпа разделила их, он принялся выкрикивать оскорбления в ее адрес.

Она испытывала соблазн вернуться и всадить пулю ему в живот, но если убивать каждого человека в Пекине, который дразнил ее, потребуется множество патронов, а ее крестьянская натура противилась напрасной трате.

Через минуту ее узнал еще один торговец. Он проводил ее глазами, но ничего не сказал. По понятиям, привитым ей с детства, это была сдержанная реакция. Она отплатила ему тем, что не стала обращать на него внимания.

«Раньше я беспокоилась только из-за Хсиа Шу-Тао, — с горечью подумала она. — Благодаря маленьким чешуйчатым дьяволам и их подлому кино развратников теперь сотни».

Великое множество мужчин видели, как она отдается Бобби Фьоре и другим мужчинам на борту самолета, который никогда не садится на землю. Увидев это, слишком многие решили, что она жаждет отдаться и им. Маленькие дьяволы преуспели в создании ей в Пекине дурной славы.

Кто-то похлопал ее по спине. Она лягнула его башмаком и попала в голень. Он грязно выругался. Ей было безразлично. Какой бы ни была ее слава — она не могла исчезнуть бесследно. Чешуйчатые дьяволы сделали все, чтобы погубить ее как инструмент Народно-освободительной армии. Если они добьются успеха, она никогда не увидит своей дочери.

У нее не было намерения позволить им добиться успеха

Они сделали ее объектом насмешек, как и запланировали. Но одновременно они сделали ее объектом симпатии. Про некоторые из фильмов, которые маленькие дьяволы сняли про нее, женщины могли уверенно сказать, что ее насилуют. И Народно-освободительная армия развернула активную пропагандистскую кампанию, чтобы информировать жителей Пекина, в равной степени мужчин и женщин, об обстоятельствах, в которых она оказалась. Даже некоторые мужчины прониклись к ней симпатией.

Раз или два она слышала выступления христианских миссионеров — иностранных дьяволов, которые на плохом китайском языке рассказывали о мучениках. В то время она не понимала: зачем страдать? А теперь она сама стала жертвой.

Она подошла к небольшому прилавку, за которым стояла женщина, продававшая карпов, похожих на уродливых золотых рыбок. Она взяла одного за хвост.

— Это свежая рыба? — с сомнением спросила она.

— Поймана сегодня утром, — ответила женщина.

— Почему вы думаете, что я поверю? — Лю Хань понюхала карпа и недовольным голосом сказала: — Пожалуй, да. Сколько вы хотите за нее?

Они стали торговаться, но никак не могли сговориться Люди поглядывали на них, затем снова возвращались к своим делам, убедившись, что ничего интересного не происходит. Понизив голос, торговка сказала:

— У меня есть сведения, которые вы ищете, товарищ.

— Я надеялась, что у вас они есть, — с нетерпением ответила Лю Хань — Говорите.

Женщина нервно огляделась.

— То, что вы услышите, никто не должен знать, — предупредила она. — Маленькие чешуйчатые дьяволы не знают, что мой племянник понимает их уродливый язык, иначе они не стали бы говорить при нем так свободно.

— Да, да, — сказала Лю Хань, сделав нетерпеливый жест — Мы направили многих наших людей к этим ящерам. Мы не выдаем наших источников. Иногда мы даже воздерживаемся от каких-то действий, чтобы маленькие чешуйчатые дьяволы не смогли определить, откуда мы получили информацию. Так что можете говорить и не беспокоиться. И если вы думаете, что я буду платить вашу вонючую цену за вашу вонючую рыбу, то вы дура! — Последние слова она сказала громко, потому что какой-то мужчина проходил слишком близко и мог подслушать их разговор.

— Чего ж вы тогда не уходите? — завопила торговка карпами. Через мгновение она снова понизила голос: — Он говорит, что вскоре они сообщат Народно-освободительной армии о желании продолжить переговоры по всем вопросам. Помните, он всего лишь маленький человек, он не может объяснить вам, что означает «все вопросы». Хотя вы, наверное, и сами это знаете, не так ли?

— Э? Да, наверное, — ответила Лю Хань.

Если чешуйчатые дьяволы имели в виду то, что сказали, значит, они могут вернуться к переговорам о возвращении ей ее дочери. Дочери теперь, по китайским понятиям, было уже около двух лет: часть этого времени она провела в чреве Лю Хань, а вторую — за время после рождения. Как она теперь выглядит? Как с ней обращался Томалсс? Возможно, как-нибудь через некоторое время она все узнает.

— Ладно, я беру, даже если ты воровка.

И словно рассердившись, Лю Хань швырнула монеты и пошла прочь. Изображая гнев, она внутренне улыбалась. Торговка карпами была ее личным источником новостей: она не думала, что женщина знала еще кого-то из Народно-освободительной армии. Лю Хань будет поставлено в заслугу сообщение центральному комитету о предстоящих переговорах.

Если повезет, то этого, вероятно, будет достаточно, чтобы обеспечить ей место в комитете. Теперь Нье Хо-Т’инг ее поддержит: она была уверена в этом. И когда она станет членом комитета, то будет поддерживать его — в течение какого-то времени. Но в один из этих дней у нее появится причина не согласиться. После этого ей придется рассчитывать только на себя.

Она задумалась, как Нье примет это. Смогут ли они оставаться любовниками после политической или идеологической ссоры? Она не знала. В одном она была уверена: теперь она нуждалась в любовнике меньше, чем прежде. Она встала на ноги и была способна противостоять миру, не нуждаясь в опоре на мужчину. До нашествия маленьких чешуйчатых дьяволов она такого не могла себе даже вообразить.

Она покачала головой. Странно, что все страдания, через которые провели ее маленькие чешуйчатые дьяволы, не только сделали ее независимой, но и привели к мысли, что она обязана быть независимой. Не будь их, она стала бы одной из бесчисленных крестьянских вдов в растерзанном войной Китае, женщин, которые стараются уберечься от голодной смерти и потому становятся проститутками или сожительницами богачей.

Она прошла мимо человека, продававшего конические соломенные шляпы, которые носили и мужчины, и женщины, чтобы защититься от солнца. Дома у нее была такая. Когда маленькие чешуйчатые дьяволы только начали показывать свои отвратительные фильмы о ней, она часто надевала ее. Когда она опускала ее на лицо, то становилась почти неузнаваемой.

Но теперь она шла по улицам и хутунам Пекина с непокрытой головой и не испытывая стыда. Когда она покидала Малый рынок, какой-то мужчина злобно посмотрел на нее.

— Берегись революционного суда, — прошипела она.

Парень смущенно шарахнулся назад. Лю Хань пошла дальше.

Одну из своих машин, воспроизводящих изображение, маленькие чешуйчатые дьяволы установили на углу. В воздухе огромная Лю Хань скакала верхом на Бобби Фьоре, их кожа блестела от пота. Главное, что поразило ее, когда она смотрела на себя чуть более молодую, было то, какой сытой и спокойной она казалась. Она пожала плечами. Тогда она еще не принадлежала революции.

Один из зрителей посмотрел на нее. Он указал пальцем. Лю Хань нацелила на него палец, словно он был дулом пистолета. Мужчина решил, что надо заняться чем-то другим — причем как можно скорее.

Лю Хань пошла дальше. Маленькие дьяволы по-прежнему изо всех сил старались дискредитировать ее, но одновременно собирались вернуться к столу переговоров и обсудить все вопросы. Для нее, возможно, это означало победу.

Год назад маленькие чешуйчатые дьяволы не испытывали желания вести переговоры. Еще год назад они вообще не вели никаких переговоров, а только сметали все на своем пути. Теперь жизнь для них стала труднее, и они начинали подозревать, что она может стать еще тяжелее. Она улыбнулась. Она надеялась, что так и будет.

* * *

Новички поступали в лагерь в крайнем замешательстве и страшно запуганными. Это забавляло Давида Нуссбойма, который, сумев выжить в течение первых нескольких недель, стал не новичком, а зэком среди зэков. Он по-прежнему считался политическим заключенным, а не вором, но охранники и сотрудники НКВД перестали цепляться к нему, как ко многим коммунистам, попавшим в сети гулага.

— Вы по-прежнему стремитесь помогать партии и советскому государству, так ведь? Тогда вы, конечно, будете лгать, будете шпионить, будете делать все, что мы вам прикажем.

Это все говорилось другими, более мягкими выражениями, но смысл не менялся.

Для польского еврея партия и советское государство не намного привлекательнее, чем гитлеровский рейх. Нуссбойм говорил со своими товарищами по несчастью на ломаном русском и на идиш, а охранникам отвечал по-польски, причем быстрыми фразами на сленге, чтобы они не могли понять его.

— Это хорошо, — восхищенно сказал Антон Михайлов, когда охранник только почесал лоб, услышав ответ Нуссбойма. — Делай так и дальше, и через некоторое время они оставят тебя в покое, когда поймут, что нет смысла к тебе лезть, раз ты такой непонятливый.

— Смысла? — Нуссбойм закатил глаза к небу. — Если бы вы, безумные русские, хотели искать смысл, то никогда бы не начали с этих лагерей.

— Ты думаешь? — спросил другой зэк. — Попробуй построить социализм без угля и леса, который дают лагеря, без железных дорог, которые строят зэки, и без каналов, которые мы роем. Без лагерей вся проклятая страна просто развалилась бы.

Он говорил так, словно испытывал какую-то извращенную гордость за то, что был частью такого жизненно важного и социально необходимого предприятия.

— Может, и развалилась бы, — согласился Нуссбойм. — Эти ублюдки из НКВД отделывают зэков, как нацисты евреев. Я повидал и тех и других, и выбирать из них трудно. — Он на мгновение задумался. — Нет, беру свои слова обратно. Здесь все-таки лишь трудовые лагеря. У вас нет конвейера уничтожения, который нацисты запустили перед нашествием ящеров.

— Зачем убивать человека, когда его можно до смерти замучить работой? — спросил Михайлов. — Это… как бы получше сказать… неэффективно, вот что.

— Как? То есть то, что мы делаем здесь, ты считаешь эффективным?! — воскликнул Нуссбойм. — Можно ведь обучить шимпанзе делать такую работу.

Русский вор покачал головой.

— Шимпанзе будут умирать, Нуссбойм. Их нельзя заставить выдержать лагерь. Сердца у них разорвутся, и они погибнут. Их считают глупыми животными, но они достаточно сообразительны, чтобы понять, когда дело безнадежно. И это больше, чем можно сказать о людях.

— Я о другом, — сказал Нуссбойм. — Посмотри, что они заставляют нас делать сейчас, на бараки, которые мы строим.

— Напрасно ты жалуешься на эту работу, — сказал Михайлов. — Рудзутаку чертовски повезло, что он получил ее для нашей бригады: это намного легче, чем рубить деревья и снегу по пояс. И после такой работы возвращаешься на пары не совершенно мертвым, а только наполовину.

— Я и не спорю об этом, — с нетерпением сказал Нуссбойм: иногда он чувствовал себя единственным одноглазым зрячим в стране слепых. — Но ты хоть задумывался, что мы строим?

Михайлов посмотрел кругом и пожал плечами.

— Бараки. Строим по плану. Охранники не ругаются. Раз их это устраивает, то до остального мне дела нет. Если меня заставят делать бочки для селедки, то жаловаться не буду. Буду делать бочки.

Нуссбойм от раздражения швырнул свой молоток.

— Ты будешь делать бочки для сельди, в которых ее не будет?

— Поосторожнее, — предупредил его партнер. — Сломаешь инструмент — охранники тебя отметелят, и неважно, могут они с тобой говорить или нет. Они считают, что пинок в ребра может понять любой, и в этом они почти правы. Буду ли я делать бочки, зная, что в них не будут держать селедку? Буду, если они мне прикажут. Ты думаешь, я из тех, кто скажет им, что они ошибаются? Я что, сумасшедший?

Такое поведение типа «нагни-голову-и-делай-что-гово-рят» Нуссбойм видел и в лодзинском гетто. В гулагах оно не просто существовало, оно доминировало. Нуссбойму хотелось кричать: «А король-то голый!»

Вместо этого он подобрал молоток и стал забивать гвозди в остов нар, которые делали они с Михайловым. Он колотил по гвоздям изо всех сил, стараясь улучшить упавшее настроение.

Однако это не помогло. Протянув руку в ведро за очередным гвоздем, он спросил:

— Ты мог бы спать на нарах, которые мы делаем?

— Я не люблю спать на тех нарах, которые у нас, — ответил Михайлов. — Дай мне бабу, которая согласна, и мне будет все равно, где ты меня положишь. Я здорово управлюсь.

И он забил гвоздь.

— Бабу? — застеснялся Нуссбойм. — Об этом я не подумал.

Товарищ зэк с жалостью посмотрел на него.

— Тогда ты просто дурак. Они носятся с этими бараками, как с писаной торбой. А сколько колючей проволоки накрутили между этими бараками и нашими — хватит на заграждение против нацистов, чтобы не смогли границу перейти. Я слышал, скоро должен прийти эшелон с «особыми пленниками». Ну, как, приятель, изобразил я тебе картину?

— Я не слышал о поступлении «особых пленников», — сказал Нуссбойм. Он знал, что многое из лагерной болтовни на блатном языке проходит мимо ушей из-за не очень хорошего владения русским.

— Да, они будут, — сказал Михайлов. — Нам повезет, если мы хотя бы глазком глянем на них. Но охранники, конечно, будут трахаться, пока не попадают, вонючие сукины сыны. Ну, еще повара, клерки — все блатные. А ты, обычный зэк, забудь и мечтать.

Нуссбойм, с тех пор как попал в лапы Советов, о женщинах и не помышлял. Нет, неверно: он просто думал, что не увидит ни одной долго, очень долго, а значит, они превратились в абстракцию. Теперь…

Теперь он сказал:

— Даже для женщин эти нары слишком маты и очень близко друг от друга.

— Значит, охранники будут пристраиваться сбоку, а не сверху, — сказал Михайлов. — Им безразлично, что будут думать эти шлюхи, а ты просто глупый жид, ты понял?

— Я знаю, — ответил Нуссбойм: по тону товарища можно было принять его слова чуть ли не за комплимент. — Ладно, сделаем все так, как нам сказано. И если здесь будут женщины, нам не стоит говорить, что эту дрянь строили мы.

— Это другой разговор, — согласился Михайлов.

Бригада выполнила дневную норму. Это означало, что их накормят — без изысков, но почти достаточно для того, чтобы душа не рассталась с телом. После супа и хлеба желудок некоторое время не беспокоил Нуссбойма. Вскоре в животе снова взвоют тревожные сирены, но еще в Лодзи он научился лелеять эти краткие моменты сытости.

Многие зэки испытывали то же чувство. Они сидели на парах, ожидая приказа погасить лампы. В темноте они погружались в глубокий мучительный сон. А пока они болтали или читали пропагандистские листовки, которые временами раздавали лагерные уборщики (после чего возникали новые анекдоты, большей частью сардонические или непристойные). Многие чинили штаны и фуфайки, низко наклонясь над работой, чтобы что-то разглядеть в тусклом свете.

Где-то вдали раздался гудок паровоза, низкий и печальный. Нуссбойм его едва расслышал. Через несколько минут гудок повторился, на этот раз заметно ближе.

Антон Михайлов вскочил на ноги. Все с удивлением смотрели на непривычный всплеск энергии.

— Особые пленники! — воскликнул зэк.

Мгновенно весь барак пришел в волнение. Многие заключенные не видели женщин годами, не говоря уже о физической близости. Надежд на нее не было, зато им могли напомнить, что они мужчины.

Выходить наружу в промежутке от ужина до отбоя не запрещалось, хотя из-за холодной погоды на улицу мало кто стремился. Теперь же десятки зэков вышли наружу: Нуссбойм был среди них. Другие бараки тоже опустели. Охранники кричали, пытаясь навести среди заключенных хоть какой-то порядок.

Но у них не очень-то получалось. Словно притянутые магнитом железные опилки, люди распределились вдоль колючей проволоки, отделяющей их бараки от новых. Бараки были готовы лишь наполовину, Нуссбойм знал об этом лучше других, получалось, что это типичный пример советской неэффективности.

— Смотрите! — сказал кто-то с уважительным вздохом. — Поставили навес, чтобы бедняжки не обгорели на солнце.

— И поэтому привезли их ночью, — добавил кто-то еще. — Ничего себе! Что ж это такое творится?

Спустя несколько минут поезд остановился, проскрипев колесами по рельсам. Охранники с автоматами и фонарями поспешили к столыпинским вагонам. Когда двери открылись, то из вагонов первыми вышли охранники.

— Ну их к черту! — сказал Михайлов. — Не хотим видеть эти уродливые хари. Надоели уже. Где бабы?

Охранники орали и вопили, торопя пленников, чтобы те поскорее выходили, и это вызвало у зэков смех, охвативший всю толпу.

— Будьте осторожнее, дорогие, а то они пошлют вас на фронт, там будет хуже, — воскликнул кто-то пронзительным фальцетом.

В дверях одного из вагонов показалась голова. Дыхание толпы заключенных вырвалось единым выдохом ожидания. Затем из легких вырвался остаток воздуха — теперь уже от удивления. Из вагона выпрыгнул ящер. Затем еще один, и еще, и еще.

Давид Нуссбойм смотрел на них с не меньшей жадностью, чем на женщин. Он говорил на их языке. Интересно, говорит ли на нем кто-нибудь еще во всем лагере?

Глава 9

Остолоп Дэниелс смотрел на лодку без всякого энтузиазма.

— Проклятье! — с чувством сказал он. — Когда нам сказали, что не отправят нас из Элджина обратно в Чикаго, я прикинул, что самое плохое уже позади. Показывает, как чертовски много я знаю, не так ли?

— Вы правы, лейтенант, — сказал сержант Генри Малдун. — Когда они говорят об этой операции, похоже на телеграмму с выражением глубокого соболезнования. Я имею в виду, что вот-вот придет такая телеграмма. Я имею в виду, возможно, придет, если, конечно, еще посылают такие телеграммы.

— Хватит об этом, джентльмены, — сказал капитан Стэн Шимански. — Нам доверили эту работу, и мы собираемся ее выполнить.

— Да, сэр, — ответил Остолоп.

Невысказанный хвостик фразы Шимански мог звучать только так: «…или умереть, выполняя». Вполне вероятная перспектива — что неприятно поразило Остолопа. Понимал ли это Шимански, он не показал. Может быть, он был хорошим актером — а это свойство хорошего офицера, точно так же, как и хорошего хозяина. Или, может быть, Шимански по-настоящему не верил в глубине души, что его собственное личное «я» перестанет существовать. Стэну Шимански было всего-навсего тридцать. Рядом с ним Остолоп чувствовал себя чуть ли не королем Англии.

Сам Остолоп приближался к шестидесяти. Близость собственной гибели он чувствовал весьма реально. Еще до нашествия ящеров слишком многие его друзья, с которыми он познакомился в начале столетия и даже раньше, умерли у него на руках от болезней сердца, от рака или туберкулеза. Добавить к этому набору пули и осколки снарядов — и поневоле придет в голову мысль, что он живет на взятое взаймы время.

— У нас будет преимущество в неожиданности, — сказал Шимански.

«Конечно, будет, — подумал Остолоп. — Ящеры чертовски удивятся, просто обалдеют от того, какими глупыми мы можем быть».

Вслух он ничего не сказал, чтобы не накликать беду.

Капитан Шимански вытащил из кармана многократно сложенный лист бумаги.

— Посмотрим на карту, — сказал он.

Дэниелс и Малдун подошли поближе. Карта была произведением армейского корпуса инженеров. Остолоп узнал ее сразу: скопирована из дорожного атласа Рэнда Мак-Нелли, того самого, которым пользовались водители автобусов, когда перевозили провинциальные команды из одного городка в другой. Он и сам пользовался этой картой, когда водителям случалось заблудиться, что происходило с угнетающей регулярностью.

Шимански показал:

— Ящеры удерживают территорию вот здесь, на восточном берегу реки Иллинойс. Гавана — на восточном берегу, где Ложка втекает в Иллинойс, — ключ к их позициям вдоль этого участка реки, здесь они устроили лагерь для военнопленных, сразу за пределами города. Наша цель — прорваться туда и освободить кое-кого. Если мы собираемся выиграть эту войну, то должны разорвать их удушающие объятия на Миссисипи.

— Сэр, давайте займемся пока нашей маленькой задачкой, — сказал Остолоп. — Если мы справимся с ней, тогда наши начальники смогут подумать о более масштабных делах.

Герман Малдун энергично кивнул. Через мгновение тот же жест повторил и Шимански.

— Разумно, — сказал он. — Мне обещали, что проведут чертовски сильный отвлекающий удар, когда вечером мы отравимся работать. В этой поддержке будет использовано нечто особое. Хотя мне и не сказали, что именно.

— Поддержка с воздуха? — нетерпеливо спросил Малдун. — Они не любят сообщать о ней на тот случай, если кого-нибудь схватят и он проговорится.

— Я не знаю. А чего не знаю — того не могу рассказать и нам, — ответил Шимански. — Если вы хотите воодушевить ребят, валяйте. Но не говорите солдатам ничего конкретного, потому что если на деле что-то обернется не так, как вы расписывали, пострадает их моральный дух. Усвоили?

— Да, сэр, — сказал Малдун.

Остолоп молча кивнул.

Если не будет поддержки с воздуха или какого-то другого серьезного отвлекающего маневра, пострадает не только моральный дух. Он не стал говорить об этом. Шимански все еще оставался мальчишкой, хотя и не был глупцом. Он мог разобраться и сам.

— Вопросы есть? — спросил Шимански. Остолоп и Малдун промолчали. Капитан снова сложил карту и сунул в карман. — Тогда все. Дождемся наступления ночи и двинемся.

Он встал и отправился давать указания другому отделению.

— У него это прозвучало так легко… — сказал Остолоп.

Он смотрел сквозь завесу ивовых ветвей, свисавших до воды. Возможно — ему хотелось в это верить, — они не позволили ящерам на другой стороне Иллинойса разобраться, что здесь появились американцы.

На дальнем берегу реки крякали утки. Здешние болота были национальным заказником. Остолоп предпочел бы бродить с охотничьим ружьем вместо имевшегося у него сейчас автомата «томпсон». В свое время здесь находился наблюдательный пост — на верхушке стальной башни высотой в сотню футов. Он обеспечивал егерям прекрасный вид на браконьеров. В эти дни он обеспечивал бы прекрасный обзор ящерам, но башня была взорвана в одном из боев за центральный Иллинойс.

Солдаты рассредоточились вдоль реки, чтобы по возможности не выдать себя, а если уж кого-то заметят, то примут за обычные патрули. Остолоп и Малдун собрали людей, рассказав им то, что сообщил Шимански. Это не было свежей новостью, они уже некоторое время готовились к операции. Хотя сказать им еще раз о том, что предстоит делать, тоже не помешает. Множество — не сосчитать — раз Остолоп видел, как игрок втихаря пытается нарушить правила и сжульничать. Остолоп уже давно перестал искать лучшее в людях и в их планах.

Наступили сумерки, затем темнота. Из воды выпрыгивали рыбы и с плеском падали обратно. Когда-то Остолоп побывал в этих местах, тогда они выловили из Иллинойса куда больше рыбы, чем из любой другой реки, кроме Колумбии. Эх, сейчас бы в руки спиннинг или просто палку с ниткой и крючком.

Остолоп посмотрел на часы. Мягко светящиеся цифры и стрелки показали ему: без четверти десять.

— Лодки, — прошептал он. — И тише, ради бога, или мы станем мертвым мясом, не успев отплыть.

Точно в десять по его часам он со своим отрядом начал грести вниз по течению Иллинойса в сторону Гаваны. Весла, казалось, создавали страшный шум, погружаясь в воду и выходя из нее снова, но ни один пулемет ящеров не начал бить по дальнему берегу реки. Остолоп вздохнул с облегчением. Он боялся, что они попадут в ловушку прямо на старте.

В 10.02 артиллерия, минометы и пулеметы открыли огонь по Гаване с запада и юга.

— Точно вовремя, — сказал Остолоп: перекрытый неожиданным хаосом, шум от движения лодок беспокоил его намного меньше.

Ящеры отреагировали быстро — огнем артиллерии и стрелковым оружием. Дэниелс старался определить, перемещают ли они войска из лагеря, который находился севернее Гаваны, навстречу очевидной шумной угрозе, которую создали американцы. Он надеялся — его это устраивало больше, — что так и будет.

Горячее желтое свечение вспыхнуло на юго-западе и быстро распространилось в сторону Гаваны. Остолопу хотелось ликующе завопить, но здравый смысл продиктовал ему сказать спокойно:

— Они на самом деле сделали это, парни. Они зажгли Ложку.

— Сколько галлонов бензина и масла они в нее вылили перед тем, как чиркнуть спичкой? — спросил кто-то в лодке.

— И насколько хватило бы этого топлива для танка или самолета?

— Не знаю, — ответил Остолоп. — Я полагаю, раз они решили использовать его против врага таким образом, они знали, что делали. И если в результате ящеры забудут в меня стрелять, то я жаловаться не буду. А теперь, парни, мы должны грести, как проклятые, и пересечь Иллинойс прежде, чем сюда втечет огненная река. Не справимся, — он шутливо хмыкнул, — гусь сварится.

Высокие языки пламени, мечущиеся по воде, уже достигли места слияния рек и начинали плыть по Иллинойсу. Языков пламени все прибавлялось. Ящеры не использовали катера или другие плавучие средства, поэтому огонь не мог создать для них настоящей опасности, но он заставлял их сосредоточиться на Ложке и территории к западу от нее — и отвлекал их внимание от лодок, подплывающих к Гаване по Иллинойсу с севера.

— Давайте, гребите сильнее, вперед, вперед…

Не договорив, Остолоп кувырнулся со своего сиденья — лодка села на грунт. Он рассмеялся. Если показал себя дураком перед подчиненными, смейся первым. Он выскочил на берег. Грязь чмокнула под сапогами.

— Сделаем перерыв в гребле.

Он отвел взгляд от горящей Ложки, чтобы глаза привыкли к темноте. Черный силуэт впереди не был лесом — лес вокруг давно спилили. Он взмахнул рукой, дав людям знак следовать за ним, и направился к лагерю военнопленных, устроенному ящерами.

Неподалеку послышался голос сержанта Малдуна:

— Эй вы, глупые ублюдки, рассредоточьтесь! Хотите, чтобы вас запросто перестреляли?

Лагерь для пленных был спроектирован для того, чтобы держать людей внутри, а не препятствовать постороннему проникновению. Ничто не помешало американцам подобраться к главным воротам, находившимся на северной стороне. Остолоп было подумал, что они так и войдут внутрь, но тут пара ящеров открыла по ним огонь из сторожевой будки.

Гранаты и огонь из автоматов быстро подавили сопротивление.

— Вперед, быстрее, — кричал Остолоп одно и то же, — если у этих чешуйчатых сукиных сынов была радиосвязь, подмога заявится сразу же!

Солдаты с ножницами набросились на острую, как бритва, проволоку у входных ворот. Заключенные, мужчины и женщины, разбуженные стрельбой (Остолоп надеялся, что никого из них не задели шальные пули), столпились у ворот. Как только проход был готов, они хлынули наружу.

Капитан Шимански закричал:

— Кто хочет присоединиться к борьбе с ящерами, идите к нам. Бог знает, как мы вам будем рады. Остальные — разбегайтесь, кто как может. Мы поддерживаем связь с партизанами, и многие люди вокруг будут давать кров и делиться тем, что имеют. Удачи вам всем.

— Благослови вас Господь, — сказал один мужчина.

К нему словно эхом присоединились многие другие. Часть людей окружала спасителей, остальные исчезали в темноте ночи.

С юга донеслись выстрелы, звук их быстро приближался.

— Развернутым строем вперед! — закричал Остолоп. — Задержим их, сколько сможем, чтобы люди успели уйти.

Едва эти слова слетели с его губ, как в землю врезалось нечто вроде большой бомбы и взорвалось прямо перед наступающими ящерами. Остолоп заозирался: шум моторов самолета ниоткуда не доносился. С неба слышался лишь долгий, постепенно затихающий гул рассекаемого воздуха: похоже, что взрывчатка, или что там, прилетела быстрее, чем сопровождавший его шум.

— Как будто американская реактивная бомба дальнего действия, — сказал капитан Шимански.

Что бы это ни было, но ящеры теперь уже не торопились вперед, как минуту назад.

Вскоре взорвалась еще одна реактивная бомба, на этот раз — судя по звуку — в паре миль от поля боя в районе Гаваны. Эти бомбы точными никак не назовешь, они вполне могут упасть и на своих, не только на ящеров.

«Попробуй-ка остановить их, — подумал Дэниелс, — валяй, пробуй».

Он отыскал в темноте Шимански.

— Сэр, думаю, самое время убираться отсюда к черту. Иначе многие из нас погибнут.

— Возможно, вы правы, лейтенант, — сказал командир отряда. — Нет, вы определенно правы. — Он возвысил голос: — Обратно к реке, парни!

Взобраться в лодку, набитую спасенными пленниками, Остолопу было очень приятно. Но возвращение через Иллинойс стоило ему хорошего пота. Если бы над головой сейчас появился, постукивая, вертолет, на воде остались бы только огонь да кровь. Все понимали это, а потому гребцы работали веслами, как бешеные, пока не добрались до западного берега реки.

Выбравшись из лодки и запинаясь на ходу, Остолоп мельком подумал: знаком ли Сэм Игер с этими необыкновенными ракетами (и жив ли еще Сэм, встретятся ли они когда-нибудь). После забавных научно-фантастических журналов, которые он постоянно читал, он должен был лучше понимать этот безумный новый мир, оказавшийся так дьявольски близко.

— Ни в чем нет больше никакого смысла, — проговорил Дэниелс и занялся размещением людей в укрытии.

* * *

В подвале Дуврского колледжа пыхтел работающий на угле генератор. Дэвид Гольдфарб чувствовал дрожь во всех костях. Он мог слышать это пыхтение, но только когда осознанно напрягал слух. И пока лампочки горели, радиоприемники работали, а радар действовал, он вполне мог утверждать, что мир остался таким же, как до нашествия ящеров.

Когда он произнес эту сентенцию вслух, Бэзил Раундбуш сказал:

— По моему смиренному понятию… — Ха! Он был таким же смиренным, как еврей мог быть римским папой, — такие игры не особенно-то помогают. Как только мы покидаем лабораторию, реальный мир грубо подходит вплотную и дает нам в зубы.

— Это очень даже правильно, — сказал Гольдфарб. — Пусть на каждом квадратном дюйме острова растет пшеница, картофель и кормовая свекла, но лишь небесам ведомо, как мы собираемся прокормиться.

— О, несомненно. — Усы Раундбуша встопорщились, словно он подул в них. — Во время войны с немцами пайки и так были скучными. Теперь еще хуже — и янки не посылают необходимые нам излишки. Я слышал, излишков у них больше нет.

Гольдфарб поворчал и кивнул. Затем взял видеоблюдце — это название, похоже, закрепилось за мерцающими дисками, на которых ящеры хранили изображения и звуки, — и вставил его в захваченную машину для проигрывания дисков.

— Что на нем? — спросил Раундбуш.

— Я не узнаю, пока не трону выключатель, который заставляет ее работать, — ответил Гольдфарб. — Думаю, что они просто бросают в корзину что попало и посылают нам сюда. У нас есть несколько штук, которые действительно полезны для нас, а остальные видеоблюдца мы снабжаем ярлычками и отсылаем тем, кому они могут показаться полезными.

— Удивительно неэффективный способ работы, — недовольно заметил Раундбуш, но поленился взглянуть, что покажет это видеоблюдце.

Британцам их досталось немало во время изгнания ящеров с островов. Некоторые были развлекательными, другие, казалось, содержали ведомости на оплату или что-то подобное, некоторые служили эквивалентами инструкций к пользованию. Эти последние были настоящим сокровищем.

Гольдфарб щелкнул выключателем: в отличие от ламповой электроники, использовавшейся человечеством, аппаратура