КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 584476 томов
Объем библиотеки - 881 Гб.
Всего авторов - 233388
Пользователей - 107239

Впечатления

Azaris4 про (Айрест): Играя с огнём (СИ) (Фэнтези: прочее)

Прочитав почти половину книги, могу ответственно сказать, что это фанфик на мир Гарри Поттера. Время повествования 30-е годы 19-ого века. Попаданец с системой, но не напрягучей. Квадратных скобок и записей на пол страницы о ТТХ ГГ тут нет. Книга читается легко, где то с юмором, где то нет(жалко было кошку в первых главах). В общем не плохая такая книга-жвачка на пару дней. На твердую 4.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Гравицкий: Четвертый Рейх (Боевая фантастика)

Данная книга совершенно случайно попалась мне на глаза, и через некоторое время (естественно на работе) данная книга была признана «ограниченно годной для чтения»))

Не могу не признаться (до того как ее открыть) я думал, что разговор пойдет лишь об очередном «неепическом сражении» с «силами тьмы» на новый лад... На самом же деле, эта книга оказалась, как бы разделена на две половины... Кстати возможность полетов «в никуда» и «барахлящий

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Доронин: Цикл романов"Черный день". Компиляция. Книги 1-8 (Современная проза)

Автор пишет-9-ая активно пишется. В черновом виде будет где-то через полгода, но главы, возможно, начну выкладывать месяца через 2-3.Всего в планах 11 книг.Если бы была возможность вместить в меньшее число книг - сделал бы. Но у текста своя логика, даже автору неподвластная. Только про одиннадцать могу сказать, что это уже всё, точка.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
pva2408 про Кокоулин: Бог-без-имени (Самиздат, сетевая литература)

Такая аннотация у автора на странице.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Azaris4 про lanpirot: Позывной «Хоттабыч» (Альтернативная история)

У этой книги должно быть возрастное ограничение 60+. Вроде описание мира нормальное, но вот подача такое себе. Бросил книгу прочитав от нее 2/3. Не советую.javascript:void(0)

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
дохтор хто про Тримбл: Рапунцель (Сказки для детей)

Неплохая новеллизация мультфильма.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Azaris4 про Гримм: Гридень и Ратная школа! (Альтернативная история)

Мне понравилось. Весьма интересно мир описан.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Окольцованные злом [Мария Семенова] (fb2) читать онлайн

- Окольцованные злом (а.с. Эгида -3) 1.28 Мб, 364с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Мария Васильевна Семенова - Феликс Разумовский

Настройки текста:



ПРОЛОГ

Me quoque fata regunt[1]

1700 год до Р. X.
Шел месяц фаменот[2]. Лучезарный Амон-Ра[3], давно уже миновавший звезду Сотис[4], неторопливо входил в знак Весов. Воды Нила убывали, ставшие бурыми от взвешенного плодородного ила, по священной реке, обходя мели, плыли нескончаемые вереницы плотов, груженных пшеницей и ячменем второго урожая. Гранатовые и апельсиновые рощи окутались кружевом цветов, в самом разгаре была уборка клевера, в пойме реки в гуще молодой растительности резвились священные ибисы. Природа просыпалась: близилась весна.

Было раннее утро. Солнце едва успело превратить Большие Пирамиды в три сверкающие огнем звезды, как на дороге, ведущей в Мемфис[5], показался отряд секироносцев.

Странные это были воины. Их головы и лица были выбриты наголо, а командовавший отрядом высокий широкоплечий человек, медно-красная кожа которого говорила о египетском происхождении, носил через левое плечо шкуру пантеры и походил более на жреца, чем на офицера.

В самой гуще воинов, неприметные для любопытных взглядов, плелись двое совершенно обнаженных мужчин. В одном внимательный наблюдатель сразу узнал бы потомка воинственных гиксосов[6], а внешность второго говорила сама за себя — это был эфиоп. Руки их были туго скручены за спиной и привязаны тонким, идущим через грудь шнуром к паху, отчего каждый шаг причинял пленникам мучительную боль. Однако они не издавали ни звука: глубоко, до самого корня, в языки им были воткнуты острые, пропитанные парализующим составом шипы дерева хиру. Утренний ветерок шевелил листья сикоморов и тамариндов, бронзовые боевые топоры с клинками в виде кос пускали солнечные зайчики, из-под подошв солдатских сандалий в воздух вздымалась оранжевая пыль. Она липла к коже, забивалась под назатылочные платы и под густо насурьмленные веки, вызывала слезы и мешала дышать.

Наконец впереди показалась громада храма Великого Андрогина Птаха[7], египтянин в шкуре пантеры двинулся быстрей. Сейчас же солдаты принялись колоть пленников бронзовыми кхопишами[8]в ягодицы, заставляя их, таким образом, ускорить шаг, и через полчаса отряд очутился во внешнем дворе, огражденном вместо стен одноэтажными строениями с плоскими крышами. Посередине пролегала аллея сфинксов, заканчивавшаяся у массивных, покрытых иероглифами ворот, по обеим их сторонам небо подпирали громадные известняковые стелы-пилоны. Словно пара гигантских фаллосов, они вздыбливались к лону небес, символизируя могущество фараона, бессмертие богов и нерушимость истинной веры.

По знаку командира солдаты вошли в ворота и, оказавшись во внутреннем дворе, стали спускаться по истертым каменным ступеням в подземный ярус храма. Путь был всем хорошо знаком, — несмотря на полумрак, ноги воинов, обутые в крепкие сандалии из кожи буйвола, уверенно шагали по гранитным плитам. Шли недолго, очутившись наконец в просторном полукруглом зале, отряд разделился. В предвкушении кисловатого, хорошо утоляющего жажду пива и ячменных лепешек, густо натертых чесноком, солдаты поспешили на поверхность, а одетый в шкуру пантеры командир остался наедине с дрожащими от ужаса пленниками.

Как только наступила тишина, он прикоснулся к узору на стене и, отодвинув в сторону массивную панель, повел связанных за собой по открывшемуся узкому проходу. Путь их был недолог, — коридор скоро уперся в бронзовую плиту, сразу за которой начинался огромный многоколонный зал, истинные размеры которого терялись в темноте. В зыбких отсветах факелов изображения богов казались объемными и живыми, создавалось впечатление, что они вот-вот сойдут со стен. Тайная премудрость иероглифов, разноцветье восковых красок — все терялось под покровом мрака, ярко освещен был только центральный орнамент, представлявший собой парящую сферу с двумя змееобразными отростками, в которой каждый посвященный узнавал Великий символ динамического цикла мироздания.

Тем временем, бросив пленников на гранитные плиты пола, египтянин ударил в бронзовую доску, и низкий вибрирующий звук, многократно усиленный акустикой помещения, гулко разнесся под высокими каменными сводами.

Его услышали. Вскоре где-то вдалеке с рокотом отошла в сторону каменная плита, послышались негромкие шаги, и, освещая путь факелом, появился человек. Увидев его, одетый в шкуру почтительно склонился, а пленники вздрогнули и уткнулись лицами в пол.

Вошедший был высокого роста, с гладко выбритым волевым лицом цвета красной бронзы. На груди его покоился крест Иерофанта, с тремя горизонтальными поперечинами, символизирующими триединое устройство вселенной, носить такой в храме Птаха имел право лишь Верховный Мистик, преподобный Фархор, — Тот, кто созерцает Великого. Какое-то время святейший рассматривал распростершихся у его ног пленников, затем перевел свой взгляд на человека в шкуре пантеры, и в тишине подземелья раздался низкий, ничего не выражающий голос:

— Видел ли твой Ка[9] тело убитого, брат Хафра? Услышав это имя, пленники в ужасе забились, а начальник жреческой стражи, чьим именем матери пугали не в меру расшалившихся детей, поднял голову и взглянул Великому Иерофанту в глаза:

— Да, преподобный. Да ниспошлют все боги Египта жизнь и процветание ноздрям твоим! Еще при жизни тело его лишили мозга, и ныне оно расчленено на дюжину частей, лежащих смрадной кучей среди песков пустыни.

Фархор опустил взгляд и посмотрел на свой жезл, украшенный сферой, на которой находился куб, поддерживавший, в свою очередь, правильную пирамиду, — это означало, что дух доминирует над формой, для которой физический план является опорой.

— Где то, что должен был отдать тебе брат Усернум?

Не говоря ни слова, начальник стражи достал хранимую у сердца шкатулку из черной бронзы, почтительно подал ее Великому Иерофанту и, отведя взгляд в сторону, отступил в тень. Секунду преподобный Фархор держал ларец в руках, затем решительно сломал печати и, приоткрыв неожиданно тугую крышку, осторожно глянул внутрь. Его бесстрастное лицо приняло выражение крайнего омерзения, смешанного с плохо сдерживаемой яростью, и, резко захлопнув ларец, он прошептал:

— О боги, без сомнения, это оно.

Пять восходов тому назад люди достопочтенного Усернума, верховного жреца храма Гора[10], расположенного в подземелье под Сфинксом, поймали трех дезертиров, бежавших из армии фараона и промышлявших разграблением гробниц. Ничего удивительного в том не было: царская служба тяжела, а от былого благочестия стараниями проклятого Сета[11] в сердцах людских осталась лишь малая толика. За хищение опоясок у мумий виновным полагалось оскопление, а затем их ожидала медленная смерть в песках пустыни. Однако не на этот раз.

На пальце одного из дезертиров было надето кольцо, увидев которое верховный жрец Усернум немедля велел лишить вора мозга, отрезать кисть и вместе с преступниками срочно отправить в Мемфис к Великому Иерофанту, ибо здесь была сокрыта тайна богов.

— Именем Птаха, языком созидающего. — Верховный Мистик между тем запечатал шкатулку своей печатью и вплотную придвинулся к начальнику стражи. — Брат Хафра, сегодня же ты отправишься в оазис Файюм[12] и властью Слова, начертанного на этом амулете, — он достал искусно вырезанную из цельного изумруда фигурку жука-скарабея, на спинке которого были видны четыре странных знака, — велишь Верховному Хранителю Сокровищницы Хардефу упрятать запечатанное мною от посторонних глаз до скончания века земли Кемет[13].

Начальник стражи молча спрятал шкатулку и амулет на своей груди, посмотрел на покорно ожидавших своей участи пленников и перевел взгляд на преподобного Фархора:

— Эти двое слишком хорошо знают дорогу, чтобы уйти легко и быстро.

— Истину ты сказал. — Верховный Иерофант сделал прощальный знак рукой и, освещая себе дорогу факелом, неспешно двинулся прочь.

Где-то вдалеке раздался звук вставшей на место каменной плиты, затем все стихло.

— Молитесь Сету, вы, пожиратели своего Ка! — Усмехнувшись, начальник стражи рывком поднял пленников на ноги и повел их в левое крыло подземелья, туда, где злобно шипели камышовые коты, охранявшие сокровищницу храма. — Гернухор ждет вас…

Часть первая. НАСЛЕДНИК ТОТА

Jus vitae ac necis[14].

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Год 1990-й. Лето


— Тормози, Петре — Виктор Башуров строго посмотрел на рыжую шевелюру ефрейтора-«деда», взялся за ручку дверцы. — И к тринадцати ноль-ноль чтоб как штык на этом месте. Понял?

— Так точно, товарищ капитан, удачи вам. — Конопатая физиономия водителя сделалась непривычно серьезной, и, взревев двигателем, зеленый «УАЗ» стремительно пошел на разворот.

«Догадывается, стервец». Башуров легко вскинул на плечо объемистую спортивную сумку и бодрым шагом двинулся вдоль аллеи, засаженной с обеих сторон пыльными платанами; скоро он уперся в железные ворота с красными звездами на створках.

С отвращением поглядывая на грязно-белый бетонный забор, четырехметровый, с тремя рядами колючки, капитан предъявил на КПП свои бумаги, пересек предзонник, миновал внутренний периметр и, морщась от злобного собачьего лая, направился в глубь расположения самого презираемого во всей девятнадцатой армии подразделения — штрафного батальона.

Вскоре он уже звонил в массивную железную дверь в кирпичной стене, подождал, пока прямо на уровне его лица, скрипнув петлями, откроется окошко, и протянул документы. Замок щелкнул, и немолодой уже усатый прапорщик повел вновь прибывшего по аккуратной, посыпанной песком дорожке к ангару, от дюралевой крыши которого отражались первые, робкие еще лучи утреннего солнца.

Путь Башурову был хорошо знаком. Он уверенно поднялся по железной лесенке на второй этаж, постучал для приличия в дверь кабинета и тут же, не дожидаясь ответа, вошел:

— Разрешите?

Майор, сидевший за письменным столом, кряжистый, с явно наметившейся лысиной, посмотрел на него исподлобья:

— Опять вы, капитан? Мало вам прошлого раза, скоро работать будет не с кем.

Он был широко известен под кличкой Кукловод и в диверсантских кругах пользовался немалым авторитетом.

— Ну-ка, что там у вас? — Удостоверившись, что предписание подписано самим начальником разведки девятнадцатой армии, он махнул рукой и, вытащив из сейфа пачку личных дел, бухнул ее на стол: — Вот, из недавних поступлений. Выбирайте.

— Разрешите. — Виктор придвинул стул и принялся шуршать листами. — Хм маньяк-насильник, неинтересно, психика ущербная. Злостный расхититель соцсобственности — староват, реакция замедленная. А вот этот вроде ничего.

Наконец он выбрал две папки и, протянув их майору, поднялся:

— Эти, пожалуй, подойдут. Особенно меня интересует номер 7428. — Капитан указал на личное дело бывшего офицера-десантника; зарезавшего кухонным ножом четверых собутыльников в пьяной драке. — Как раз имеется реальная, возможность испытать изделие «Десница».

Заметив заинтересованный взгляд Кукловода, он тут же вытащил из сумки плотные кольчужные рукавицы до локтей и, надев их, чем-то сразу сделался похож на былинного богатыря.

— Можно смело фиксировать клинок любой заточки, материал с повышенным коэффициентом трения, вырвать оружие из захвата практически невозможно.

— Ладно. — Майор снял трубку телефона внутренней связи — «Куклу» 7428 в спортзал, — и кивнул капитану: — Идите готовьтесь.

— Есть. — Башуров, не мешкая, спустился вниз, в тесноватую неуютную раздевалку. Разоблачился, спрятал обмундирование в железный шкаф с кодовым замком, натянул прошитые тройными швами брюки и куртку из плотной ткани, обулся в спецназовские ботинки из мягкой воловьей кожи и, наскоро «прозвонив» суставы, направился внутрь ангара. Почти всю его площадь занимал невысокий помост, на котором в шахматном порядке были установлены четыре боксерских ринга, затянутые до потолка крупноячеистой сетью.

Щурясь от яркого света ртутных ламп, капитан начал подниматься по истертым деревянным ступеням. Давешний усатый прапорщик, завиден его, принялся снимать со здоровенного, наголо стриженого быка в зеленой брезентухе наручники, второй, старший лейтенант, выхватил из кобуры ствол:

— «Кукла» 7428, в клетку.

Башуров натянул до локтей изделие «Десница», затем, покопавшись, извлек из сумки штык от карабина Симонова и, сделав резкий принудительный выдох, захлопнул за собой железную калитку. Теперь он был предельно сосредоточен, — знал, с кем имеет дело. «Кукле» терять нечего, это преступник, приговоренный к высшей мере. Глупо было бы уничтожать его просто так, без пользы. Если осужденный не слишком много знает, да к тому же силен и крепок, пусть послужит напоследок любимому отечеству. Как говаривал классик, революция должна уметь постоять за себя. На заре советской власти чекисты оттачивали свое умение бороться с классовым врагом на «гладиаторах», в НКВД тренировались на «волонтерах», в СМЕРШе — на «робинзонах», теперь вот обреченных на медленную смерть называют «куклами»…

— Держи. — Отточенным движением Башуров воткнул клинок совсем близко от обутой в ботинок ЧТЗ ноги своего противника. — Не порежься только.

Тот не ответил, рывком вытащил штык из деревянного помоста и, держа оружие скрытым хватом, внезапно нанес боковой секущий удар, целясь капитану в лицо. Башуров стремительно отклонился, тут же бросил центр тяжести вперед и, крепко зафиксировав на отмашке вооруженную кисть врага, с концентрацией нанес сокрушительный удар коленом в солнечное сплетение.

Попал он точно, противник, хрипло вскрикнув, начал складываться пополам, и капитан, сместившись по дуге назад вправо, провел рычаг руки наружу. Десантник мгновенно выронил клинок и с грохотом впечатался широченной спиной в почерневшие доски помоста.

— Ах ты сука! — Будто подброшенный мощной пружиной, он вскочил на ноги и, потирая ушибленный затылок, кинулся на Башурова, явно намереваясь попасть носком ботинка в пах.

Однако капитан сразу же ушел с линии атаки и трамбующим ударом ребра ступни по коленному сгибу вынудил врага снова растянуться на помосте:

— Не так быстро, приятель, не так быстро!

Сделано это было красиво, словно в голливудском боевике, однако что старший лейтенант, что прапорщик наблюдали за происходящим со скукой — насмотрелись.

— Ну, падла! — Десантник зарычал от боли и унижения, схватил валявшийся возле его лица штык и, с похвальной быстротой перекатившись по помосту, попытался полоснуть капитана по голени.

Увы, Башуров был уже в воздухе, но, вместо того чтобы, опустившись врагу на спину, сломать ему позвоночник каблуком, мягко приземлился рядом и, пнув в бок, сказал почти ласково:

— Давай-ка еще разок попробуем.

— Ладно, гад.

С трудом отдышавшись, не выплескивая более энергию в крике, тот снова поднялся на ноги и тут же, практически без подготовки, «из-под юбки», резко взмахнул рукой. Скорость была такова, что успевший все же среагировать капитан до конца уклониться не смог, и направленный точно в глаз остро заточенный кусок стали со свистом рассек ему ухо. По шее Башурова тут же побежал горячий ручеек. Ну вот, наконец-то на помосте стало по-настоящему весело.

— Стой, стрелять буду! — Старший лейтенант передернул затвор, а опьяневший от вида крови десантник с матерным криком бросился вперед. Его перекошенное злобой лицо, горящие смертельной ненавистью глаза никаких сомнений не оставляли — он был готов убить. Дожидаться этого капитан не стал, он резко крикнул и, стремительно развернувшись, со всего маху впечатал край каблука нападающему в печень.

Десантник, словно натолкнувшись на стену, сразу замер, изо рта его потянулась черная струйка, и, скорчившись, он рухнул вниз лицом на доски помоста. Старший лейтенант равнодушно вздохнул, разрядив, убрал ствол в кобуру, прапорщик сунул в рот карамельку, его лицо выражало удовольствие.

«Ч-черт, изделие так толком и не испытал. — Переживая, что погорячился, Башуров сбросил рукавицы, подобрал отлетевший от сетки штык и аккуратно обтер его о сгиб локтя. — Надо бы ухо зашить, всю форму измараю».

Тем временем возле клетки уже появился Кукловод, за ним семенил медбрат в не первой свежести белом халате. Глянув на окровавленного капитана, майор злорадно ухмыльнулся:

— Вы ранены, проводить второй бой я вам запрещаю. — Он повернулся к эскулапу, присевшему рядом с неподвижным телом, и без всякого выражения спросил: — Что там?

— Вскрытие покажет. — Тот кончиками пальцев дотронулся до огромной черной гематомы на правом боку «куклы», пожал плечами. — Думаю, обломок ребра проткнул печень, — мортем эфугири немо потест[15].

— Чего? — Кукловод вдруг зло оскалился, сделавшись сразу похожим на цепного пса. — Не хрен здесь, лейтенант, умничать. У капитана вон ухо висит клочьями, приступайте к оказанию помощи.

— Есть, товарищ майор. — Медбрат кивнул Башурову: — Пойдемте, капитан, подлатаю. И все же смерти не избежит никто…


Год 1990-й. Лето


— Да, с таким ухом прыгать не стоит. — Подполковник Ващенко покачал огромным, гладким, как бильярдный шар, черепом. — С завтрашних учений я тебя снимаю, заступишь дежурным по части. Осознал?

Подполковник был осанист и широкоплеч, как и полагается командиру отдельного разведывательного батальона спецназа, но лицом уж больно страшен: переломанный нос, шрам во всю щеку, нависающие над щелками колючих глаз надбровные дуги. Поглядывая на змеюк в его петлицах, Виктор никак не мог отделаться от навязчивого образа доктора-убийцы Менгеле. Дело в том, что в целях маскировки диверсанты находились в расположении учебного медицинского центра и экипированы были соответственно…

— Слушаюсь. — Капитан сделал вид, что до чрезвычайности расстроен упущенной возможностью пробежать пару сотен километров под ласковым южным солнышком.

— Ладно, костолом, — Ващенко вытер носовым платком вспотевший череп и глянул на подчиненного с плохо скрываемым одобрением, — свободен до завтра.

— Есть. — Будучи без фуражки, Башуров честь отдавать не стал, четко развернувшись, принялся выбираться из лабиринта коридоров учебного корпуса, где спецназовский батальон занимал целое крыло.

Наконец он миновал КПП и, очутившись на тихой тенистой улочке, какие обычно бывают на окраинах южных городов, упругим шагом двинулся к трамвайной остановке. Ехать предстояло с полчаса, с комфортом, — в полупустом вагоне можно было вздремнуть.

Городской парк утопал в буйной зелени, отовсюду, словно грибы, торчали соломенные шляпки, панамки, сачки, ведерки, у автоматов с газировкой толпились стаи ребятишек, где-то далеко из репродуктора лился голос безоблачного детства: «Наше счастье постоянно, ешь кокосы, жуй бананы, чунга-чанга-а-а-а».

В конце кипарисовой аллеи капитан уперся в железные ворота с веселенькой надписью поверху «Зоопарк» и, купив билет, протиснулся мимо злобной вахтерши с красной повязкой на рукаве. На то, чтобы проскочить бесплатно, мог решиться только самоубийца.

День был будний, времени до закрытия оставалось мало, посетителей — раз-два и обчелся. В одиночестве прогулявшись до вольера с хищниками, капитан близко, насколько позволяло ограждение, придвинулся к клетке с уссурийским тигром. Несмотря на жару, здоровенная полосатая кошка беспокойно металась за ржавыми прутьями решетки, однако, почувствовав к себе интерес человека, остановилась, настороженно, глухо зарычала. Башуров сразу вспомнил одну из многочисленных баек о том, как китайский дедушка посредством энергии ци сломал как-то тигру шею, в сомнении покачал головой: такому и ломом хребет не перешибешь, настоящая машина для убийства!

Капитан, систематически наведываясь в зоопарк, преследовал вполне определенную цель. Глаза — это зеркало души, тренируя взгляд, можно развить волю. Не мигая уставившись в желтые зрачки хищника, Башуров сосредоточился, мысленно представляя, что вместо глаз у него два мощных прожектора, и наконец про себя властно приказал: «В сторону!»

Тигр, почувствовав, что человек сильнее, отвел взгляд и, с досадой стеганув себя длинным хвостом, снова принялся мерить клетку шагами, а Виктор удовлетворенно отвернулся — теперь в гадюшник, серпентарий то есть.

Обычно он тренировал свою волю на овчарках в питомнике или с зеркалом, пристально глядя в глаза самому себе, однако по воскресеньям старался бывать в зоопарке, прекрасно осознавая тем не менее, что самый опасный хищник — это человек.

Тем временем посыпанная битым кирпичом дорожка вывела капитана на центральную аллею, и, глянув мимоходом в сторону бассейна с белыми мишками, такими добродушными с виду, а на деле хладнокровными матерыми убийцами, он оказался возле одноэтажного строения. Над входом красовалась свернувшаяся спиралью змеюка — точь-в-точь как у него на эмблемах.

«Здорово, твари». Капитан открыл тугую дверь и сразу очутился во влажной духоте полутемного зала, вдоль стен, подсвеченные изнутри, теснились стеклянные клетки со всевозможнейшими гадами. Башуров испытывал по отношению к змеям двоякое чувство. С одной стороны, это был трепет — сколько в них достоинства, красоты, скрытой мощи. Недаром на Востоке, желая сделать женщине комплимент, сравнивают ее со змеей! С другой — страх, почти панический, еще подростком стоило заметить в кустах треугольную гадючью голову, как тут же начинало бешено колотиться сердце и возникали два горячих желания — убить или убежать.

Однако диверсант обязан с гадами дружить, — не трястись от страха, а использовать их в своих интересах, потому капитану пришлось приучать себя к общению с ними долго и терпеливо. Оказалось, что снести стальным прутом голову гюрзе совсем несложно, а если резко дернуть за хвост зазевавшегося щитомордника, то все его незакрепленные внутренности моментально сдвинутся вперед и он станет совершенно беспомощен. Кроме того, как бы ядовита ни была змеюка, человек всегда неизмеримо опасней, и, осознав это, Башуров перестал бояться рептилий совершенно, начал даже получать удовольствие от присутствия поблизости мгновенной ярко окрашенной смерти.

Вот и сейчас он пристально, с восхищением следил за стремительными как молния смертоносными бунгарусами, столь же грациозными, как и их австралийские родственники тайпаны, любовался тигровыми и коралловыми змеями, надолго задержался перед клеткой со щитомордниками, пока в зале не появился полупьяный мужичок со шваброй и ведром с опилками, — дело шло к закрытию. Бросив напоследок взгляд на свернувшегося кольцами гремучника, Башуров выбрался наружу и покинул зоопарк под ужасные проклятия вахтерши, — похоже, здесь она была гвоздем экспозиции.

Вечер был теплый, чуть душноватый — ни ветерка, в воздухе разливался аромат расцветающих магнолий, — и капитану вдруг расхотелось возвращаться в опостылевшую общагу, гордо именуемую «гостиницей офицерской». Некоторое время он бесцельно фланировал в толпе загорелых аборигенов и вышедших на променад отдыхающих, затем увидел афишу и без колебаний завернул в кинотеатр. Давали двухсерийную картину с Жаном Маре в главной роли.

«Слюни сплошные. — Насладившись приключениями благородного графа Монте-Кристо, капитан, разминая затекшие члены, окунулся в ночную прохладу. — Правильно, можно быть добрым, когда всего до хрена, а вот отдаст ли кто последнее?»

В воздухе роилась мошкара, на скамейках млели парочки, активно предаваясь петтингу. Слышались веселые голоса, звуки поцелуев, женский смех, большей частью дурацкий. «Везет же людям!» Глубоко вдыхая после душного кинозала свежий аромат шиповника, Башуров, чтобы срезать путь, решил пройтись парком имени Буденного, хотя знал, конечно, что нормальному человеку в это время суток лучше бы туда не соваться. Ни одного целого фонаря, темнота — хоть глаз выколи, к слову сказать, выкалывали неоднократно.

«Ну, где же хулиганы?» Капитан задумчиво шел по таинственным в полумраке узеньким дорожкам, удивляясь, что не встретил ни одной живой души. А еще говорят, темнота — друг молодежи! Лишь на центральной аллее, на газоне под бюстом героя-конника, весело потрескивал костерок, вокруг, распивая, как водится, спиртные напитки, корежилась под гитару местная шпана. Заметив, что проехавший мимо с зажженными фарами милицейский «УАЗ» даже не притормозил, капитан с презрением армейского офицера сплюнул: жандармы позорные!

Он уже миновал окультуренную зону насаждений и начал пробираться по тропинкам заросшего орешником и дикой алычой лесопарка, как внезапно его натренированный слух уловил пронзительный женский крик, перешедший в стон и заглушённый гадливым мужским смехом. Ступая бесшумно и легко, капитан начал продвигаться вперед, на звук, и наконец, осторожно раздвинув ветви кустарника, увидел любопытную картину. На освещенной лунным светом полянке стояла тридцать первая «Волга», задняя дверца ее была широко открыта, рядом маячил широкоплечий длинноволосый парень, заслоняя собой все происходившее в машине.

— Пусти, козел, а-а-а, — раздался опять женский крик, послышались возня, сопение, хлесткие удары по телу, мат.

Капитан, давно уже догадавшись, в чем дело, недолго думая вынырнул из колючих зарослей, оттолкнул волосатого наблюдателя и заглянул в салон. На заднем сиденье двое молодых людей разложили девицу, ранее одетую, если судить по обрывкам, во что-то красное. Один держал ее голову и руки, второй, сжимая согнутые в коленях ноги, ритмично двигал поджарым задом. Партнерша извивалась, кричала, норовила лягнуть ухажера в пах, однако это, похоже, лишь горячило ребятишкам кровь.

Тем временем волосатый попытался ударить капитана с правой, но сделал это по-дилетантски, без подготовки и со «звонком». Не отрывая глаз от аппетитных женских ножек, Башуров мгновенно ушел вниз и на выходе очень сильно ударил правой. Противник клацнул расколотыми зубами и сполз на траву бесчувственной массой изо рта его потекла струйка крови, видно здорово прикусил язык.

Молодой человек, совершавший половой акт, быстренько получил прямой правой в основание черепа и, тут же потеряв интерес к происходящему, расслабленно замер на партнерше. Капитан выволок его за рубаху из машины и добавил боковым левой в челюсть, отправив любителя острых половых ощущений в глубокий рауш, а чтобы сегодняшняя наука запомнилась ему надолго, уже лежащего сильно пнул в пах. Затем он снова обернулся к машине и, рассмотрев девицу во всей красе, на мгновение замер: хороша! Ножки от ушей, стройные, животик гладкий, а уж круглая упругая грудь и розовая щель, обрамленная темным треугольником, не могли оставить равнодушным ни одного мужчину.

В это время третий любитель халявных половых ощущений распахнул дверь и, заверещав, бросился бежать. Почувствовав охотничий инстинкт, капитан кинулся следом и, настигнув беглеца уже на краю поляны, решил не глушить, а просто сбить подсечкой. Получилось качественно, как на тренировке. Пропахав физиономией пару метров, парень внезапно вскочил на ноги и, сунув руку в карман, вдруг щелкнул накидышем — пружинным ножом: — Распишу, сука!

Верно говорят — шакал, загнанный в угол, становится тигром. Сильнейшим сметающим ударом подошвой Башуров тут же выбил оружие из его рук, основательно повредив при этом кисть, и, не опуская колена, провел стремительный удар ребром ступни в голень, — в следующий раз неповадно будет.

Раздался хруст костей, следом — дикий, звериный вопль, но разозленный Башуров, взяв юнца на болевой, заставил его скакать на здоровой ноге назад, на поляну, где к тому моменту произошли кое-какие перемены.

Поруганной девицы уже и след простыл, зато неподалеку от «Волги» рассекали тьму фары милицейского «УАЗа», и красноперый сержант со старшиной негромко держали совет — вызывать «скорую» или волочь начинавших приходить в себя в отдел. Появление третьего потерпевшего под конвоем офицера медицинской службы ситуацию только усугубило, и, не мудрствуя лукаво, менты отвезли в районное управление всех — нехай дежурный расхлебывает.

А где-то через час, когда в ожидании представителя военной комендатуры Башуров кропал рапорт о случившемся, произошло нечто, кардинально изменившее всю его дальнейшую жизнь. Откуда-то издалека послышался надрывный вой сирены, зловеще взвизгнули тормоза, и дверь, с грохотом ударившись о стену, распахнулась, пропуская разъяренную мужскую фигуру в штанах с красными лампасами. Дежуривший по управлению майор побледнел, затем пошел фиолетовыми пятнами, наконец вскочил на ноги и неистово заорал:

— Товарищ ген…

Однако «товарищ ген», не обращая ни на кого внимания, с ходу кинулся к «обезьяннику», где, держась за отбитое мужское достоинство, страдал в окружении ассистентов любитель сексуальных утех:

— Эдик, сынок, что он с тобой сделал? — И резко повернув украшенный фуражкой череп, родитель так посмотрел в глаза Башурову, что капитан вновь ощутил себя стоящим рядом с тигриной клеткой.


Год 1990-й. Осень


Охранное предприятие «Рубеж» размещалось в старинном двухэтажном особняке, надежно скрытом от посторонних взглядов трехметровой кирпичной стеной. Неулыбчивый мужик в камуфляже, высунувшийся из стеклянной будки, был немногословен:

— Куда?

— По объявлению.

Башуров нетерпеливо шаркнул ботинком. Получив «добро», он пересек небольшой ухоженный дворик, взбежал по мраморным ступенькам, протянул руку, чтобы позвонить, но тяжеленная дверь с массивной ручкой под бронзу открылась сама, — его уже ждали. Рослый детина в синей куртке с надписью «Секьюрити», с рацией в одной руке и американской полицейской электродубинкой в другой, отконвоировал его в конец коридора, где для ожидающих были предусмотрены удобный кожаный диванчик и журнальный столик, заваленный рекламными проспектами. Однако очереди не было, и, постучав, Башуров очутился в просторном кабинете с белыми стенами, черной офисной мебелью и миловидной девицей за компьютером.

— Барышня, это вам требуются крепкие мужчины до тридцати пяти, инициативные и решительные? — Виктор растянул губы в невеселой улыбке.

— И мне тоже. — Не отрывая взгляда от скачущих по экрану зеленых человечков, секретарша ткнула холеным пальчиком в дверь напротив. — Вам туда.

Башуров снова постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. В помещении, несмотря на работающий кондиционер и солидные размеры, было душно, накурено и тесно. На стеллажах, тянувшихся вдоль оклеенных фотообоями стен, громоздилась всевозможная оргтехника, аудиовидеоаппаратура, какие-то нераспечатанные коробки с бирками «Made in Japan», покрытые толстым слоем пыли. Под ногами огромный, во всю комнату, ковер, на нем большой т-образный стол из черного полированного дерева, вокруг финские кресла из натуральной кожи ярко-зеленого цвета. За столом сидел неопрятный пожилой мужчина, — седина в висках, мешки под глазами. Башуров усмехнулся: потрепан жизнью и пристрастием к дурным привычкам. Рядом в кресле, развалясь, курил еще один, лысый, поджарый, с пустым, немигающим взглядом и выпущенным поверх джинсовой рубахи золотым перевесом в палец толщиной.

С добрым утром, тетя Хая, ай-я-яй,
Вам посылка из Шанхая, ай-я-яй…
Из стоявшего на сейфе «Панасоника» изливался задушевный голос Аркаши Северного, и на мгновение Виктору показалось, что он попал не в офис, а в средней руки забегаловку.

— Раньше чем занимался? — Хозяин кабинета пристально оглядел крепко сбитую фигуру вошедшего, однако присесть не предложил. — Если служил, то в каких войсках?

— Бывший капитан спецназа Пятого управления ГРУ. — Башуров вдруг почувствовал себя проституткой, старающейся продаться подороже, и произнес неожиданно резко: — Уволен за дискредитацию, по мозгам дал кое-кому.

— Ну, так все поют, а потом выясняется в натуре, что бортанули за бухалово, старая тема. — Лысый скривил в ухмылке тонкий рот, сплюнул прямо на ковер, хлебнул что-то из стакана, и стало ясно, что главный здесь он.

— Мне насрать, что другие говорят. — Внезапно Башурову к горлу подступил горький ком, который не проглотить и не выплюнуть, сказались, видно, события последних недель: допросы, протоколы, военный прокурор, паскуда, эх, ребром ладони бы ему по сонной артерии… Посмотрев в белесые глаза собеседника с такой свирепостью, что тот, не выдержав взгляда, отвернулся, он медленно произнес: — Я за свои слова отвечаю, а кто сомневается, пусть прикроет пасть.

Борзый. — Главный вдруг резко поднялся и повернулся к сидевшему за столом седому: — Павел Ильич, ты тут поработай пока с народом, а мы пойдем проверим, так ли уж товарищ крут. Трактор, со мной. — Это относилось уже к развалившемуся в кресле у окна — Виктор его сразу и не заметил — здоровенному коротко стриженому быку с остекленевшим взглядом выпученных глаз, какой бывает обычно у людей, перенесших перелом носа.

В глубине офиса, за пыльными коробками, оказалась еще одна дверь, и, миновав вслед за провожатыми небольшой грязный предбанник, Башуров очутился в спортзале, занимавшем почти весь первый этаж.

В левом его углу находился ринг, на котором двое бритых ребятишек не слишком умело изображали что-то отдаленно напоминающее фул-контакт; каратэ, рядом на матах какой-то недоумок в камуфляже делал вид, что «качает маятник», а справа, возле стенки для метания, двое начинающих безуспешно пытались всадить нож в катавшийся по полу деревянный шар. В целом зрелище было убогое.

— Залезай, борзый. — Лысый махнул рукой горе-каратэкам, чтобы убирались, и приглашающе приподнял канат. — Не стесняйся, покажи себя.

О каких-то там правилах он даже не заикнулся, — похоже, действовал старинный принцип: входит кто хочет, выходит кто может.

Следом за Виктором в ринг залез амбалистый Трактор, и, отметив про себя, что сделано это было привычно и с легкостью, капитан мысленно вступил в «круг внимания» — полностью сосредоточился на своем противнике. Тот был крепким, с длинными руками, килограммов на пятнадцать тяжелее, однако, как все ортодоксальные боксеры, представлял реальную опасность только на средней дистанции и вдобавок сразу же «отдал переднюю ногу».

Ярость, копившаяся в душе Башурова уже давно, наконец-то нашла свой выход. Стремительно сделав финт левой, он резко перенес центр тяжести вперед и, звонко крикнув: «Тя-я-я!», впечатал сверху вниз подъем стопы в бедро противника, ближе к колену, туда, где расположен нервный узел.

После такого удара человек обычно не то что ходить, стоять не может, и потерявшийся от сильной боли Трактор тут же пропустил существенный пинок в пах носком армейского ботинка. Схватившись за гениталии, он осел, начал сгибаться пополам, и, вложившись, Башуров добил его сильным апперкотом в челюсть.

Удар был страшен. Не издав ни звука, Трактор рухнул лицом вниз, превратившись в гору мяса, из разбитого рта шла кровь.

Бой был молниеносным, не более пяти секунд, — единое неразрывное движение. Именно столько времени полагается тратить хорошему бойцу-рукопашнику на одного противника. В зале повисла тишина.

— Н-да, — лысый, прищурившись, посмотрел на Башурова с удивлением, будто увидел впервые, — обломал ты корешку моему рога. По понятиям тебя поиметь бы за это надо.

— А ты попробуй. — Виктор, нехорошо улыбнувшись, пробуравил своими прожекторами зрачки собеседника, и тот внезапно ощерился:

— Ладно, борзый, не бери в голову, все по железке. Рябой, Трактор на тебе, озадачься, — кинул он в глубину зала и поманил Башурова за собой: — Пошли, борзый, разговор к тебе есть.

Вдвоем они вышли на улицу, обогнули увитую диким виноградом стену здания и оказались на парковочной площадке.

— Садись. — Лысый достал брелок сигнализации от темно-зеленого пятисотого «мерса», запустил двигатель. — Ты чем теперь думаешь по жизни заниматься, в народное хозяйство куда ломанешься?

Не знаю. — Ощущая разгоряченным лицом льющуюся из кондиционера прохладу, Башуров бесцельно смотрел, как поплыли за тонированными стеклами пыльные улицы, полные спешащих по своим делам людей. Он впервые осознал, что, кроме как убивать и калечить, ничего не умеет.

Скоро «мерседес» остановился возле довольно приличной забегаловки. «Молодежное кафе «Эдельвейс»», — успел прочитать Башуров. Едва они появились в зале, большинство посетителей словно по команде оторвали свои зады от стульев — засвидетельствовали почтение, а подскочивший с быстротой молнии мэтр низко склонил украшенную пробором голову:

— Добрый день, Николай Степанович. Будете обедать?

Подумать только, у лысого и отчество имелось!

— Да, на двоих, в «заповедник». — Он слегка подтолкнул Виктора вперед, и, воспользовавшись служебным входом, они очутились в небольшой тенистой беседке, со всех сторон укрытой от любопытных глаз густыми зарослями винограда.

Не прошло и минуты, как два халдея в бабочках принялись накрывать на стол: скатерть белая, икра черная, винище красное. К стыду своему, Башуров ощутил, что рот его наполняется голодной слюной, — он уже забыл, когда последний раз нормально обедал.

— Жарко что-то, есть не хочется. — Он заставил себя не смотреть на окрошку с осетриной и, лениво пригубив запотевший бокал с хванчкарой, выжидательно глянул на лысого — мол, о чем разговор-то, Николай Степанович?

— У тебя оправилы в порядке? — Тот смачно жевал сочную свиную бастурму, густо намазывая каждый кусок горчицей. Заметив недоумение в глазах собеседника, пояснил: — Ну, бирка, Документ какой имеется?

Башуров молча достал из внутреннего кармана бумажонку, из которой явствовало, что прослужил он в Советской Армии столько-то лет, месяцев, а также дней, и лысый, внимательно прочитав, с хрустом разжевал зубчик маринованного чеснока:

— Это мы еще, Виктор Павлович, прокоцаем, какой ты жулан. Шмаляешь так же, как махаешься?

Виктор кивнул, говорить ему было трудно, мешала вязкая, тягучая слюна.

— Завтра приходи поутряне, дело есть. — Лысый впился немигающим взглядом Башурову в переносицу и медленно выложил на скатерть запечатанную пачку червонцев. — Вот тебе «воздуха», сходи пожри в тошниловке какой-нибудь, раз тебе со мной хавать западло.

В его пустых белесых глазах светилась ненависть.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Год 1999-й. Лето


Убивают людей по-всякому. Можно, к примеру, в переполненном вагоне метро сунуть клиенту в сердце заточенный надфиль и, обломав хрупкую сталь движением руки, вместе со всеми склониться над упавшим: надо же, человеку плохо стало!

Или дождаться в парадной и тупо завалить парой выстрелов из ствола с глушаком, главное — не забыть о контрольной пуле в лоб и аккуратно подобрать отстрелянные гильзы, если, конечно, они маркированные.

Убрать сидящего в автомобиле тоже не представляет особой проблемы. Достаточно закинуть в бензобак завязанный узлом презерватив, наполненный составом на основе марганцовки, или подвесить под водительским сиденьем гранату Ф-1, а сквозь ее кольцо продеть веревку, привязанную к кардану, — машинка тронется, чека предохранительная выскочит, и ажур.

Есть еще избитый вариант с радиоминой, знай нажимай на кнопочки! Это все, конечно, дедовские способы, можно придумать и поинтересней. Иногда приходится инсценировать самоубийство: устроить, скажем, бытовое поражение электротоком с летальным исходом, вколоть смертельную дозу хлористого кальция или, сделав спиртовую клизму, угробить жертву в аварии. Полет фантазии границ не знает.

А вот как быть, если объект не пользуется общественным транспортом, а ездит на шестисотом «мерседесе» в сопровождении трех телохранителей и живет не в хрущобе, а в двухэтажном особняке за трехметровым каменным забором?

«Никуда ты, голуба, не денешься». Башуров опустил сорокакратный цейсовский бинокль и принялся массировать уставшие от напряжения глаза. Пошли уже четвертые сутки, как он плотно занимался теледеятелем, сразу почему-то получившим погоняло Зяма, и теперь знал наверняка, что дело будет непростым. Даже для него — ликвидатора экстра-класса милостью божьей, если можно так выразиться, хотя, конечно, и он не без изъяна.

Идеальный киллер должен быть незаметным, легко растворимым в толпе, никто никогда не должен обращать на него внимания и уж тем более испытывать по отношению к нему каких-либо эмоций. А вот Виктор Павлович был мужчиной видным, с красивым, запоминающимся лицом, и, работая массажистом в оздоровительном центре, имел у представительниц слабого пола успех сногсшибательный, что с профессиональной точки зрения было не очень хорошо. Зато во всем остальном он считался настоящим мастером своего дела, и не случайно, что именно ему поручили воплотить в жизнь очередное решение об изменении курса российского телевидения.

Дела подобного рода всегда смертельно опасны. В случае успешной ликвидации менты и фээсбэшники начнут рвать жопы на сто лимонных долек, к тому же неизвестно, кого потом заказчик надумает убрать из связки — исполнителя или посредников, а может, и тех и других.

Соблазнил Башурова проклятый металл. Он давно уже подумывал завязать, но, когда увидел дипломат, набитый «зеленью», отказаться не смог.

И вот теперь, сидя за рулем «жигуленка», оформленного по левым документам, он внимательно наблюдал, как Зяма в сопровождении двух мордоворотов грузится в свой бронированный «мерс», а в голову лезли безрадостные мысли: может, и его самого скоро будут выпасать примерно так же?

Между тем перламутрово-белый «шестисотый» резво принял с места и, влившись в плотный поток машин, напористо попер по направлению к Кольцевой, откуда до островка комфорта и безопасности было рукой подать. Назывался этот оазис роскоши Домырино-2 и представлял собой десяток шикарных вилл в сосновом бору, на территории, отвоеванной у кремлевской здравницы. Отличные подъездные пути, централизованная охрана, система «Кактус», подведенная к колючей проволоке поверх бетонных заборов.

Каждый раз при виде этого заповедника Башурова охватывала холодная ярость, рука сама непроизвольно тянулась к левой подмышечной впадине. Нет, он не завидовал, он в принципе был не против богатства: хороший музыкант, писатель, врач, спортсмен — на здоровье, если ты умеешь делать что-то лучше, чем другие, то и живи соответственно.

Однако в Домырино-2 жили те, кто лучше, чем другие, научился воровать. Те, кто исхитрился своевременно урвать свой кусок пирога, испеченного еще при социализме. В основном это были деятели от партийной кассы, свежеиспеченные специалисты по приватизации и откровенные бандиты, выбившиеся во власть. Пена, словом.

Тем временем громада «шестисотого», катившая впереди, с отрывом корпусов в пятьдесят, свернула с шоссе и стремительно исчезла из виду. Башуров, проводив «мерседес» взглядом, проехал развилку, километров через пять свернул на проселок и дальше двинулся пешком — наискось, вдоль отлогого берега безымянной речушки.

Лето в этом году выдалось жарким, речка заметно обмелела, и Борзый без труда отыскал брод. Еще с полчаса он неслышно ступал по упругой хвойной подстилке и наконец, утопая ногами во мху, остановился возле покрытого толстой броней дерева-великана. Такую сосну в лесу не каждый день встретишь: высоченная, в три обхвата — настоящий реликт. Все хорошо, только смола страшно липкая.

«Не кочегары мы, не плотники…» Виктор Павлович натянул на одежду камуфляжный комбинезон, прицепил к ногам кошки и начал не спеша карабкаться наверх. Издали он, наверное, был похож на Винни-Пуха, лезущего за медом. Добравшись до подходящей ветки, он устроился поудобнее и достал из десантного рюкзака бинокль. Оптика была действительно мощной, сразу неправдоподобно близко, словно на расстоянии вытянутой руки, Башуров увидел все Зямино подворье — массивные ворота, гараж вплотную к дому, вместительный, не один «шестисотый» влезет, фонтанчик с амурами, мраморная беседка, утопающая в хризантемах. А вот и сам теледеятель, с коньячком и сигарой, увлеченно жестикулирует, разговаривая по сотовой трубке…

Вроде бы просто все: хватай ВСС, бесшумную снайперскую винтовку, и вперед, десять патронов в магазине — в капусту можно Зяму искрошить! Только Башуров не камикадзе. Не успеет изуродованный труп теледеятеля упасть на землю, как лесной массив и все дороги будут блокированы. Личная охрана, местная служба безопасности, ментовские посты на каждом километре… Это уже не ликвидация будет, а затяжные боевые действия!

«Нет, здесь вначале головой поработать нужно». Почувствовав, как сгущается вечерняя мгла, Виктор Павлович покинул пост наблюдения и, присев на рюкзак, не спеша съел «Сникерс», — во-первых, давно бы уже следовало поужинать, а во-вторых, от сладкого зрение быстрее привыкает к недостатку света.

Между тем совсем стемнело, легкий ветерок, волновавший верхушки сосен, затих, луна была закрыта облаками. «На «Сникерс» надейся, а сам не плошай». Усмехнувшись, Борзый нахлобучил ноктовизор и, окинув взглядом ставший сразу же нежно-розовым лес, принялся не спеша обходить поместье Зямы по большой дуге. Путь его лежал к трансформаторной подстанции. Она находилась совсем рядом со зданием поста централизованной охраны, у небольшого озерца.

Ни к селу ни к городу вдруг вспомнился старый детский анекдот про мальчонку, у которого папа служил трансформатором: получал двести двадцать, выдавал маме сто двадцать семь, а потом гудел, — и, улыбнувшись, Башуров полез за «арматурой» — набором воровских приспособлений.

Однако особо изгаляться не пришлось: железные дверцы подстанции были закрыты на простенький навесной замок — чик, и откроется. Действуя быстро и бесшумно, Борзый вытащил из рюкзака небольшую плоскую коробочку, щелкнул тумблером, отчего сразу замигал красный светодиод, и аккуратно сунул радиомину внутрь будки, поближе к стене. Теперь защелкнуть дужку замка — и все, больше здесь делать нечего. Чувствуя, как ночная сырость забирается под куртку, Виктор Павлович передернул плечами и двинулся в обратный путь, — У него разыгрался зверский аппетит. У дачи Зямы он засек время и что было сил понесся сквозь заснувший лес, остановиться он разрешил себе только возле покрытого обильной ночной росой «жигуленка».

Результат не радовал. «Боров позорный!» Башуров сплюнул, отдышался и принялся заводить машину. Впрочем, если завтра все сложится как надо, от скорости бега практически ничего зависеть не будет.

До города он доехал без приключений и скоро уже запарковывал свою «шестерку» во дворе недавно заселенного дома, где она сразу же затерялась в пестром автомобильном скопище. Включив сигнализацию, Виктор Павлович закурил, но, ощутив мерзкий запах «антидакта» — специального состава, покрывающего кисти рук, сигарету бросил и не спеша направился в соседний двор. Там неподалеку от помойки стояла его вторая машина, белая «девятка», — на транспорте экономят только идиоты и самоубийцы.

Пока мотор грелся, Башуров все же закурил и уныло уставился в ночное небо. Тучи разошлись, откуда-то из мрака вынырнул лунный рожок, россыпью алмазов засверкали звезды. Может, и он когда-нибудь станет звездой, потом, после этой жизни… А пока… Он вдруг отчетливо ощутил свое одиночество. Ни жены, ни друзей — бляди не в счет, — всегда один, сам по себе, Как в жопе дырочка. Пожалуй, при его роде деятельности это главное. «Что знают двое, то знает свинья» — так вроде говаривал папаша Мюллер, а уж он-то в подобных вещах разбирался. Да, настоящий ликвидатор должен быть волком-одиночкой, иначе ему не выжить…

«Сантименты хуже поноса. — Выщелкнув окурок, Борзый сел за руль, врубил скорость и, плавно отпустив сцепление, притопил педаль газа. — Надо будет завтра матери позвонить, как она там…»

* * *
Директора оздоровительного центра, где Башуров арендовал свой массажный кабинет, звали Зоей Васильевной. Это была моложавая крашеная блондинка бальзаковского возраста, что называется, полная, но сохранившая талию. Будучи дамой темпераментной и по-женски весьма сметливой, денег за помещение брала она с Виктора Павловича до смешного мало, зато уж, совершенно не стесняясь, добирала натурой, что, впрочем, всех пока устраивало.

Вот и этим утром, стоило только массажисту появиться на работе, в дверь кабинета ласково поскребли ногтем и на пороге появилась Зоя Васильевна. Она была свежа, пахла парикмахерской и кокетливо щурилась.

— Виктор Павлович, дорогой мой, что-то второй день поясницу ломит. Не посмотришь? Может, массажик какой, м-м-м, внутренний…

Что ж, по счетам надо платить. Молча заперев дверь, Башуров улыбнулся, прижал директрису к стенке и начал неторопливо раздевать. Зоя Васильевна ему нравилась. Во-первых, он всегда любил женщин в теле, набивать себе синяки и шишки о костлявые тазобедренные выступы — увольте, не мальчик уже! Во-вторых, ввиду исключительно сильного темперамента партнерши всякие там петтинги, поцелуи и прочие любовные прелюдии отпадали за ненадобностью, что делало служебные сношения быстрыми, легкими и ненавязчивыми.

«Не женщина — вулкан!» К тому моменту, когда он дошел до пуговок на комбидресе, Зоя Васильевна уже изнемогала от готовности, пора было переходить непосредственно к процессу. Уложив арендодателя животом на массажный стол, Виктор Павлович напористо вошел в нее и, взяв темп, приступил к счету фрикций. Он не дошел еще и до трехсот, как директриса, с силой сжав мышцы влагалища, хрипло простонала:

— Все, все, кончай, мальчик мой, не могу больше! Башуров бросил счет, расслабился, мощное тело его изогнулось в сладостной истоме, и, как всегда крепко, до синяков, сжав талию партнерши, он ощутил внутри блаженный взрыв.

— Ты, Виктор Павлович, просто овцебык! Поясницу как рукой сняло, заряд бодрости на целый месяц! — Зоя Васильевна, без сомнения, оплатой осталась довольна. Не испытывая ни малейшего стеснения, она придвинула к раковине стул и, присев на корточки, начала трепетно приводить свою интимную сферу в порядок.

— Ну-ну, посмотрим, как вы до завтра дотянете. — Арендатор усмехнулся, кинул в мусорную корзину использованный презерватив и тоже подошел к умывальнику.

В это время раздался телефонный звонок, непривычно длинный, видимо межгород, и, застегивая на ходу ширинку, Виктор Павлович поднял трубку.

Звонила тетя Паша, дальняя родственница, Башуров, кажется, и видел-то ее всего лишь однажды, в детстве. Встретил бы, ей-богу, не узнал бы.

— Витенька, голубь ты мой, слава богу, дозвонилась. Вчерась-то прям никак, не соединят, и все тут. — Тетя Паша явно пыталась справиться с волнением, но потом все же громко, в голос, пустила слезу. — Приезжай, голубь, мать-то плоха больно. Рак, Витенька. В больнице разрезали да зашили, поздно, говорят. Ох, не сегодня завтра, боюсь, богу душу отдаст. Приезжай, голубь, а то мне одной не управиться будет. — Тетка опять пошмыгала носом, но больше уж не голосила. — Дохтур-то, что уколы делать приходит, диву дается, как мать жива еще, руками разводит. А она, бедная, все тебя кличет, не помру, говорит, пока сыночка не увижу…

— Тетя Паша, — Башуров вдруг почувствовал к себе глубокое отвращение, с трудом протолкнул застрявший в горле ком, — послезавтра ждите, обязательно, послезавтра.

Раздались короткие гудки, видимо трубку повесили.

Несколько секунд Виктор Павлович молчал, тупо уставившись в стену, потом медленно опустил трубку.

— Случилось что? — вернул его к жизни настороженный голос Зои Васильевны.

— Да нет, ничего. У знакомых неприятности, придется уехать ненадолго. — Башуров уже взял себя в руки и даже смог вымученно улыбнуться.

— Если что-то нужно, Виктор Павлович, ты не стесняйся, говори. — Директриса сделала понимающее лицо и принялась аккуратно натягивать чулки. — Поможем чем сможем.

— Спасибо.

Он проводил любовницу до дверей, потом, накинув куртку, спустился к машине. «Надо же, как мать подгадала, теперь и объясняться с Зойкой не нужно». Он завел «девятку», отъехал за угол и вытащил из кармана куртки сотовую трубу:

— Льва Борисовича, будьте любезны.

— Говорите, — раздался тут же негромкий голос.

— Лева, если сегодня, я согласен за двадцатку. Голос сделался заинтересованным:

— Восемнадцать, Витя, ты же знаешь, район не очень.

— Слушай, Лева, там аппаратуры одной на две тыщи баксов. — Башурову вдруг стало противно — докатился, спецназовец, торгуешься, как последний барыга! — и, чувствуя омерзение и к себе и к собеседнику, он резко поставил точку: — Двадцать, или другие покупатели найдутся.

Постой ты, не горячись. — Лев Борисович ненадолго замолчал, соображая, он прекрасно знал, что за четвертной квартира улетит в неделю. — Давай через час на Таганке, как в прошлый раз, подходит?

— Договорились. — Борзый отключился и, врубив погромче Розенбаума, которого уважал за упертость, порулил на встречу со своим старинным знакомцем, известным спекулянтом недвижимостью Львом Борисовичем Смиловицким.

Издалека заметив ярко-желтый «ягуар», Башуров подпер его своей «девяткой», пересел в иномарку, сдержанно поздоровался:

— Физкульт-привет.

С профессионалом иметь дело — одно удовольствие. Лева прихватил с собой не только деньги, но и нотариуса, внушительного, седовласого, с солидной гайкой на пухлом мизинце. Через пятнадцать минут сделка была завершена, обменяв ключи на баксы, партнеры разбежались.

— Ежели понадоблюсь, телефон знаешь. — Смиловицкий удовлетворенно кивнул, и его попугаистый «ягуар» растворился в водовороте столицы.

Между тем время перевалило за полдень, но, несмотря на показавшееся солнце, было холодно. Дул резкий северный ветер, уже вовсю гонявший вдоль бульваров опавшую листву, прохожие ежились, поднимали воротники и старались побыстрее укрыться от неумолимого дыхания осени.

«Как бы заморозков ночью не было». Башуров зябко повел плечами, забрался в нагретый салон «девятки» и покатил в направлении Юго-Запада, где еще месяц назад снял однокомнатную квартиру в одной из новостроек. Обстановка тут была спартанская. Из мебели только колченогий кухонный стол, табуретка и спальник, американский, пуховый, приобретение Виктора Павловича. Впрочем, жить здесь никто и не собирался.

Башуров разделся, не спеша перекусил купленной по дороге пиццей, развел большую кружку «капуччино» и, поставив будильник, разрешил себе минут триста поспать, — ночь обещала быть беспокойной. Пять часов пролетели как мгновение. Когда он, потягиваясь так, что хрустнули кости, вылез из спальника, за окнами уже разливался мертвенный свет фонарей, — дело к осени, дни все короче…

Виктор Павлович умылся, слегка размявшись, позавтракал чем бог послал: кофе, ветчина, творожный крем с изюмом — и принялся неспешно собираться. Поглядывая в крохотное зеркальце на футляре электробритвы, он аккуратно приклеил рыжие пушистые усы с закрученными кверху кончиками, бороденку а-ля черт, примерил шляпу и усмехнулся — Зиновьев чи Каменев. «Один хрен». Он погримасничал, проверяя крепость клея, показал своему отражению язык и принялся укладывать имущество в большую спортивную сумку. Затем тщательно осмотрелся — не забыто ли что? — оделся и, бросив ключи на пол в прихожей, захлопнул за собой входную дверь.

Снаружи моросил мелкий противный дождь, прохожих было мало. «Ну, девочка, давай». Не привлекая постороннего внимания, Борзый погрузился в «девятку» и отправился в другой конец города, в неприметный двор, где стоял серый «жигуленок» седьмой модели. Ехать на нем предстояло в первый и последний раз.

Запарковав «девятку» у фонаря, Виктор Павлович навесил «кочергу», — береженного бог бережет, — включил сигнализацию и гуляющей походкой человека со странностями направился вдоль дома к черневшей впереди арке. Во тьме прохода светились два сигаретных огонька. Это спасались от сочившейся с неба влаги патрульно-постовые шакалы. Блюстители порядка, заметив трезвого, хорошо одетого чудака, гуляющего под дождем, равнодушно отвернулись, — поиметь что-либо с такого затруднительно. «Семерка» находилась неподалеку, прямо за углом, но Виктор Павлович торопиться не стал, выгуливался до тех пор, пока менты не; докурили и не убрались подальше. Лишние глаза ни к чему.

Наконец он забрался в промозглый холод салона, со второго раза запустил мотор и, чтобы согреться, задержал дыхание, почти сразу же ощутив бодрящее действие переизбытка углекислоты.

«Ну, помогай нам аллах. — Он включил фары и, внимательно вглядываясь в косую сетку дождя, плавно отпустил сцепление. — С богом!» До указателя «Домырино-2» Виктор Павлович добрался быстро и без приключений, сбросил скорость, повернул. И будто съехал с накатанной жизненной колеи на узкую, смертельно опасную дорогу с односторонним движением…

* * *
Башуров как в воду глядел. Когда он вылез из «жигуленка», под ногами захрустело, — дождь кончился, начинало подмораживать. Небо прояснело, выступили звезды, лунный блин завис где-то совсем низко, над самыми макушками сосен.

«Кому не спится в ночь глухую…» Виктор Павлович усмехнулся, чутко вслушался в тишину спящего леса и не торопясь начал собираться. Плащ и шляпу он аккуратно сложил на заднем сиденье, а поверх свитера, штанов и бронежилета — береженого бог бережет! — надел камуфляжный комбинезон. Прямо на специальные, сшитые на заказ ботинки с железными вставками натянул маскировочные бахилы, на правое голенище прицепил «летучий» нож — хорошая штука, человека прошьет до позвоночника, без шума и пыли. Однако ствол все же лучше.

«Ну-ка, ну-ка, идите к папочке». Сдвинув водительское кресло до упора, Борзый откинул в сторону резиновый коврик и принялся вытаскивать из тайника основные орудия производства: АС — специальный автомат, с четырехсот метров выводящий из строя грузовик, и ПСС — бесшумный пистолет, пробивающий стальной двухмиллиметровый лист с расстояния двадцати пяти метров. «Тьфу, тьфу, тьфу». Башуров сплюнул через левое плечо, подхватил рюкзак и, нацепив ноктовизор, двинулся знакомой уже лесной дорогой к усадьбе теледеятеля.

Было около полуночи, когда он приблизился к подворью Зямы на расстояние прямой видимости. Вскоре окна в доме одно за другим начали гаснуть, однако Борзый для гарантии прождал еще час и лишь затем вытащил из нагрудного кармана небольшую, с сигаретную пачку, черную коробочку. Поспешишь — людей насмешишь. Очень, очень серьезных людей.

Щёлкнул тумблер, замигал неяркий красный огонек, и, как только палец киллера коснулся кнопки, на противоположной стороне озера полыхнуло. Плохонький прожектор у здания центрального поста сразу вырубился, погасли окна в домыринских дворцах — оазис роскоши и великолепия мгновенно погрузился в океан тьмы.

Не теряя времени, Борзый подобрался к Зяминой усадьбе, закинув на забор кошку — особой формы металлический зацеп, вскарабкался наверх и, скользнув по веревке, мягко приземлился среди кустов крыжовника. На секунду он замер, вслушиваясь, но в доме все было тихо. «В Багдаде все спокойно…» Киллер усмехнулся и, неслышно ступая по песчаной дорожке, направился прямиком к воротам гаража. Массивные, обитые железом створки были заперты, но не изнутри, как полагалось бы, а на «соплю» — паршивый висячий замок. Забурел, видать, Зямин рулевой, не с руки ему стало выбираться через весь дом из гаража. Что ж, дело хозяйское. Башуров достал волчий прикус — специальный резак с длинными ручками — и, легко справившись с дужкой замка, беззвучно скользнул внутрь.

Гараж действительно был просторным — громада «шестисотого» едва ли занимала половину помещения. Сразу же за «мерседесом», в углу, обнаружилась дверь, которая вела внутрь дома. Она тоже была железной, с мощным ригельным замком, однако здесь, вдали от посторонних взглядов, можно было смело воспользоваться автогеном.

Нацепив вместо фотонного умножителя черные очки, Виктор Павлович приоткрыл маховичок редуктора, щелкнул зажигалкой и, отрегулировав пламя, направил шипящий язычок перпендикулярно ригелям замка. Сейчас же весело брызнул во все стороны фейерверк раскаленных искр, запахло горелым металлом, затем, на удивление быстро, огненный водопад иссяк. Дверь подалась легко, без скрипа. «Дело мастера боится». Киллер убрал «гусек», вытащил ствол из кобуры и, снова нацепив ноктовизор, принялся подниматься по узенькой бетонной лестнице. Очутившись в коридоре первого этажа, он услышал из-за ближайшей двери смачный храп, скорее всего одного из телохранителей. Дверь была не заперта, охранник спал сидя в кресле, открытый рот казался темной дырой на бледном овале лица.

«Баюшки-баю». Киллер осторожно подкрался, сунул ствол пистолета спящему между зубов и плавно нажал на спуск. Раздался звук, будто кто-то хлопнул в ладоши, рука Башурова ощутила легкий толчок отдачи, и по спинке кресла начало стремительно расплываться кроваво-черное пятно.

Такие ранения, как правило, всегда смертельны, однако Борзый по привычке всадил еще и контрольную пулю, между бровей. Отстрелянные гильзы он подбирать не стал, — плевать, немаркированные.

Второй телохранитель был более предусмотрителен — дверь в его комнату была заперта, но увы!

С помощью «уистити» — специальных щипцов для проворачивания ключа в замочной скважине — Башуров в течение минуты справился с замком и двумя выстрелами в голову прикончил и его.

«А где же третий поросенок?» Внимательно прислушиваясь, киллер осмотрел весь первый этаж, однако, кроме двух убитых охранников, там никого больше не было. Стояла мертвая тишина. «Что-то в доме не чувствуется женской руки». Башуров пересек огромный холл с камином и принялся подниматься по широкой, устланной ковром лестнице. Она привела его в гостиную — шикарная кожаная мебель, старинные картины, полутораметровый экран телевизора, — и, прислушавшись к звукам, доносившимся из соседней комнаты, Башуров понял, что теледеятель был там не один. От омерзения лицо киллера исказилось, распахнув дверь ударом ноги, он ворвался в спальню и принялся методично расстреливать потные, слившиеся воедино мужские тела. Выпустив каждому любовничку по контрольной пуле в лоб, Виктор Павлович начал неслышно спускаться по лестнице, благополучно выбрался из дома и, преодолев стену, стал присыпать дорожку отхода «антисобакином» — хуже не будет.

Потом он бежал изо всех сил, долго, около получаса, и наконец остановился возле заранее вырытой ямы, глубокой, двухметровой, у большого полусгнившего пня. Пару секунд он стоял неподвижно, переводя дыхание, затем быстро скинул на дно оружие, рюкзак, комбинезон с бронежилетом и вылил следом содержимое пятилитровой канистры с азолитом — чрезвычайно мощным окислителем. Бросив следом и саму емкость, Башуров вытащил из-под кучи сосновых веток лопату и принялся засыпать землей моментально задымившийся, клокочущий вулкан — на процесс уничтожения вещдоков это не повлияет.

Теперь осталось лишь водрузить на место пень. Кряхтя, Виктор Павлович уперся обеими руками в полусгнившую древесину, заранее подрубленные корневища подались, и человеческий гений восторжествовал. «По-моему, неплохо». Внимательно осмотрев результаты, киллер рассыпал вокруг остатки «антисобакина» и с лопатой в руках что было мочи припустил к машине.

Удивительно, но завелась она с полуоборота, и Башуров без суеты вырулил на шоссе, покатил к городу. Километров через пять он съехал на обочину, утопил ноктовизор, лопату и бахилы в вонючем болотистом озерце, потом не торопясь съел шоколадку и осторожно тронулся в путь, — дорога была скользкой. Зато пока спокойной, никакой милицейской суеты.

Он без приключений добрался до Москвы, запарковал «жигуленка» на старом месте и, закинув ключи от него в ближайшую помойку, неспешно пошагал к соседнему дому, где его ожидала «девятка». Часы показывали четыре часа утра — время, когда спать хочется сильнее всего. Действительно, привлечь чье-либо внимание сейчас было трудно — вокруг ни души, — и, никем не замеченный, киллер вырулил со двора. Он снова отправился на другой конец города, там, на втором этаже облезлой, давно отжившей свой век хрущобы, у него была снята еще одна квартира.

По пути Виктор Павлович остановился у ночного магазина, не скупясь, набил едой здоровенный пакет и, провожаемый равнодушным взглядом сонного охранника, снова уселся за руль. Несмотря на то что ему удалось вздремнуть днем, он устал, ничего не попишешь — сороковник. Гады годы. Запарковав машину неподалеку от помойки, он избавился от бороды и усов, вытащил из багажника сумку и направился к парадной. Ему хотелось есть и спать.

На лестничной клетке было вонюче и темно, вот где ноктовизор не помешал бы, за соседской дверью, несмотря на ранний час, проникновенно выли пьяным тенором:

Я знаю, меня ты не ждешь
И писем моих не читаешь,
Ко мне ты сюда не придешь,
А если придешь, не узнаешь…
Квартирка ему досталась, конечно… Не Зямины хоромы. Потолок в углу комнаты прилично подкопчен, — горела, что ли? Обои отошли, паркет «раком», точно горела… Да и хрен с ним, лишь бы тараканы не шныряли… Жесткокрылой домашней живности Башуров не любил.

Он прошел на кухню, обнаружив, что свет там не горит по причине отсутствия лампочки, зато негромко мурлычет почему-то оставленный трехпрограммник, выпил в полутьме полпакета черешневого сока и, посетив совмещенный санузел, полез в спальный мешок. Заснул он быстро, как человек, честно выполнивший свой долг.

«Нас утро встречает прохладой!» Был уже полдень, когда, потягиваясь и зевая, Башуров выбрался из спальника в нежилой полумрак квартиры. Опять зарядил дождь, низкие свинцовые тучи утюжили крыши домов, резкий ветер срывал с деревьев пожелтелую листву. Осень, осень… Где ж он, май? Где бабье лето хотя бы?

Вздохнув, Виктор Павлович направился в сортир. Почистил зубы, побрился, принял душ, стоя на цыпочках, — уж больно ванна не располагала к водным процедурам. Потом заставил себя минут двадцать поработать над суставами и координацией и наконец вплотную задумался 6 хлебе насущном — пора было основательно позавтракать.

Готовить Башуров любил, не каждый день, конечно, — изредка, по настроению, из хороших продуктов. Как любой творчески относящийся к жизни человек, поварское ремесло он считал искусством. Однако пока не до кулинарных изысков, вполне можно перебиться пастой с пармезаном, так что, отыскав кастрюлю почище, ликвидатор приступил к делу. Засыпал в кипящую подсоленную воду цветные макаронные гнезда, когда сварились, промыл кипятком из чайника, кинул масла и, тщательно перемешав с мелко нарезанными ветчиной, сыром и копченой колбасой, залил любимым соевым соусом.

«Вполне даже на уровне, не стыдно и итальянку пригласить». Виктор Павлович попробовал, одобрительно хмыкнул и, запивая прямо из тетрапака терпким грейпфрутовым соком, принялся неторопливо есть.

Когда он приступил к кофе со сливками и крекерам с малиновым джемом, веселая попса по радио сменилась беспросветно грустной сводкой новостей. Протяжным замогильным голосом диктор объявил, что все мы понесли тяжелую утрату, трагически погиб любимый всеми деятель от телевидения, но мы этого себе не простим, милиция и ФСБ клянутся, что преступление будет раскрыто, по горячим следам уже составлено несколько фотороботов, есть свидетели. Потом об убиенном в голос скорбели все кому не лень: сослуживцы, депутаты, звезды эстрады и кино. Запел и Борзый, фальшиво, правда, и несколько некстати:

Жили-были два громилы, дзинь-дзинь-дзинь,
Один я, другой Гаврила, дзинь-дзинь-дзинь,
Если нравимся мы вам, драла-пудра-лая,
Приходите в гости к нам, дзинь-дзана!
Но на этом криминальные ужасы не закончились. К числу любопытных составители новостей отнесли сюжет о странной гибели агента по недвижимости, который погиб вместе с клиентами при осмотре квартиры. Маклер и покупатели сгорели в стремительно вспыхнувшем по неизвестным причинам пожаре.

Вот это было уже серьезно. Дослушав до конца, Виктор Павлович сделался мрачен, достал сотовую трубку и набрал номер:

— Льва Борисовича, пожалуйста.

На другом конце линии долго молчали, потом бесцветный мужской голос без всякого выражения произнес:

— Прошу вас больше не звонить. Он умер.

«Да знаем мы эти неизвестные причины. — Борзый налил себе чаю, добавил сахар, сливки, долго задумчиво размешивал. — Зажарить человека в собственной квартире проще пареной репы, стоит всего лишь ввернуть в патроны вместо обычных лампочек другие, у которых в колбу закачана специальная горючая смесь. Придет человек домой, щелкнет выключателем, и все, считайте меня коммунистом…»

Вспомнив, как кричали зеки, на которых они когда-то давным-давно испытывали ПОГС — портативный огнемет специальный, Виктор Павлович поежился. А ведь конкретно его убрать хотели. Теперь ясно, что на этом не закончится, начнут выпасать, а то и ментов на хвост посадят, — сворой идти по следу сподручней. Значит, промедление теперь смерти подобно… Башуров, так и не пригубив остывший чай, поднялся, достал из спортивной сумки небольшой пакет и, придвинувшись к треснутому настенному зеркалу в ванной, принялся в очередной раз изменять свой облик.

Минут через пятнадцать преображение было закончено. Реденькая седая шевелюра, бороденка клинышком, паршивенькие усы — чем не академик? «Чем не Келдыш, такую мать!» Довольно фыркнув, киллер аккуратно сложил все лишнее на дно ванны, облил азолитом и начал одеваться. Не слишком свежая белая рубашка, серый костюм-тройка, строгий галстук в полоску — то, что доктор прописал, несколько старомодно, зато солидно и без претензий на оригинальность. Хорошие югославские туфли на микропоре, классическое английское пальто и шляпа завершили ансамбль, а когда Виктор Павлович нацепил на нос чуть подкопченные очки в толстой роговой оправе, никому бы и в голову не пришло, что это не профессор Дмитрий Пантелеймонович Рогозин, отправляющийся по своим член-корреспондентским делам из столицы нашей родины в Санкт-Петербург.

Между тем процесс в ванне уже подошел к концу. Дождавшись его завершения, Башуров взял в правую руку трость — чудесную вещицу, внутри которой находился метровый клинок прекрасной золингеновской стали, в левую — серые замшевые перчатки, внимательно осмотрелся и, хлопнув дверью, начал спускаться по скользким от мочи ступенькам лестницы.

Дождь на улице перестал, однако, как обычно, после него стало холодать, налетел резкий порывистый ветер, лужи подернулись хрустящей коркой наледи. Придерживая шляпу, Борзый пересек двор, вышел на дорогу и замер на краю тротуара с поднятой рукой. Не прошло и минуты, как на его призыв откликнулся водитель умеренно потрепанной «пятерки», однако ликвидатор уселся только в третью остановившуюся машину, на полдороге вышел, внимательно проверяясь, прогулялся пару кварталов пешком и лишь после всех этих предосторожностей опустился на сиденье таксомотора:

— К трем вокзалам.

На Ленинградском народу было, как всегда, не протолкнуться. Не выделяясь ничем особым из вокзальной толпы, Башуров проследовал в кассу, купил билет и начал думать, как убить время, — до отхода поезда оставалось еще часа три. Виктор Павлович бесцельно послонялся по вокзалу, дважды выпил соку, съел мороженое, несколько раз посетил заведение, заглянул в зал ожидания, где крутили по видику какой-то боевик с Сигалом. Кино! Красиво, конечно, и класс исполнителя налицо, шестой дан по айкидо не шутка, — да вот только в реальной жизни все бывает совсем по-другому, менее эффектно и куда страшнее. А вообще фильм ничего, интересный, один раз посмотреть можно, посмеяться.

Борзый съел еще мороженое и, постукивая тростью, направился к книжному развалу. Вот где, не привлекая внимания, можно легко убить время.

Не теряя бдительности — на щипача бы не напороться! — Башуров подошел к прилавку и принялся методично, одну за другой, просматривать новенькие, пахнущие типографской краской книжки. Вообще-то ему хотелось полистать Камасутру или красочное пособие по тантрической йоге, но, логично решив, что интересы академика должны лежать уже несколько в иных сферах, он купил средней толщины труд малоизвестного автора. Роман назывался «Русский покер» и выгодно выделялся из общей массы ужасно непристойной обложкой, однако Борзого особенно прельстила аннотация:

«Молодой ученый-историк Буров, владеющий энергетическим каратэ, в прошлой жизни бывший великим магом царем Соломоном, выводит русский народ из нравственного и духовного тупика. Помогают ему в этом морально разложившийся капитан милиции, валютная проститутка, подполковник спецслужбы, оказавшаяся садисткой и активной лесбиянкой, бандит-вышибала и видный деятель райадминистрации, страдающий половыми отклонениями. В книге показана широкая панорама российской жизни, изрядно изгаженной в результате разложения коммунистической свиньи, которую подложили народу российскому большевики в 1917 году.

Несмотря на легкость стиля, автор затрагивает серьезные философские аспекты отношений человека и бога и освещает место религии в человеческом обществе».

Детям до шестнадцати лет книгу читать не рекомендовалось. «Автор — маньяк». Присев на свободное место в зале ожидания, Башуров с неожиданным удовольствием убил целый час, отдал «Русского покера» нищему и направился в камеру хранения; настроение у него заметно улучшилось. Соблюдая обычные предосторожности, он обменял блестящий жетон на неприметный с виду чемодан, отпереть который без ключа даже при большом желании и умении было совсем непросто, и потихоньку двинул на перрон. По радио уже объявили посадку, народ дрогнул, и, неспешно пробравшись сквозь ряды провожающих, Виктор Павлович занял свое место в купе. Он не путешествовал поездами уже много лет и сейчас испытывал какое-то странное волнение: запах мазута, вокзальная суета, вся эта особенная железнодорожная атмосфера действовали на него ностальгически, напоминали о далеком детстве.

— Мое почтение, господа. — Поздоровавшись с попутчиками, Башуров чинно убрал трость и чемодан в багажный ящик под нижней полкой, аккуратно повесил на плечики пальто и, вытащив из внутреннего кармана свернутый в трубочку доклад английского научного общества о влиянии магнитных аномалий на размножение кишечнополостных, с увлечением углубился в чтение.

Скоро состав вздрогнул, за окнами вагона медленно поплыли назад вокзальные огни, и, с ненавистью глянув на фотографию препарированной морской звезды, Башуров незаметно огляделся. Попутчики как попутчики: супружеская пара средних лет да рахитичный интеллигент в дешевых очках. Пока для тревоги нет никаких оснований. Пока… Не отрывая глаз от вывернутого наизнанку кишечнополостного неудачника, Борзый не спеша принялся прокачивать ситуацию.

Ясно, что пока его упустили, однако это всего лишь вопрос времени, — возьмут Зойку крепко-крепко за лобок, тряханут пару раз, и выложит она, болезная, сразу, что массажиста вызывали по межгороду. Звоночек проверят, и догадаться после этого, что поехал Виктор Павлович в Питер навестить свою дражайшую родительницу, не сможет только даун. По уму, надо бы сейчас податься куда-нибудь в противоположную сторону, залечь на дно поглубже, пока все не утрясется, благо дипломат баксами забит под завязку. Но только потом он себе этого уже никогда не простит, человеком считать перестанет.

Башуров вдруг вспомнил себя бойцом-первогодком на зимнем учебном пункте, заголодавшим, потерявшимся от безысходности казарменной круговерти, он ощутил замерзшие руки матери, тайком совавшей бутерброды с «Краковской» сквозь щели в ограждении плаца, и внезапно почувствовал, как изображение несчастного морского хищника начинает расплываться от неожиданно набежавшей слезы.

Недаром, значит, говорят, что жестокие люди до смешного сентиментальны.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Поезд прибыл в Северную Пальмиру ни то ни се — ранним утром. Погода здесь была еще похуже, чем в столице: лил холодный косой дождь, порывы ветра сбивали с ног, за воротник просачивалась промозглая сырость. «Погода как в Англии, бардак наш, российский». Башуров натянул шляпу по самые уши и, подхваченный толпой, медленно поплыл вдоль перрона; повсюду стоял гомон, раздавались окрики носильщиков, то и дело какие-то потертого вида личности предлагали ночлег и прочие услуги.

У выхода на Литовский навязчиво крутили ключами от машин энтузиасты частного извоза, и Борзый, не думая, выбрал мужика попроще, с траурной каймой под ногтями.

— Особо не торопитесь, голубчик. Усевшись, он поправил очки, сразу сунул на «торпеду» обещанную стоху, и «жигуль», взревев мотором, резво покатил по городу. Машин было немного — рано, да и непогода, — так что Виктор Павлович, из-под полуприкрытых век напряженно следивший за дорогой, «хвост» заметил бы сразу. Его не было, и все же, как только вырулили на Московский, он тронул водилу за плечо:

— Спасибо, любезный, дальше я сам.

Тот пожал плечами — мол, дело хозяйское, было бы уплачено, высадил его у «Фрунзенской» и, круто развернувшись, двинул назад, в отстой. Дождь вроде бы перестал, но все равно было сыро. Борзый попетлял немного по начинающим просыпаться дворам, с любопытством заглянул на рынок и наконец, зябко поеживаясь, сел в такси, хотя до гостиницы «Россия» было уже рукой подать.

Явное достижение постперестроечной демократии — это полная и окончательная победа над отсутствием свободных мест в гостиницах. Если, к примеру, за десять баксов номеров может и не быть, то за сотню уж всегда пожалуйста. Впрочем, Башурову повезло, безо всяких проблем и проволочек он получил за двадцать долларов в сутки вполне приличный одноместный номер с завтраком. За отдельную плату сразу были предложены и прочие услуги, в том числе сексуальные.

— Спасибо, дорогуша, ни девочек, ни мальчиков я с утра не употребляю. — Башуров любезно улыбнулся миловидной, ухоженной администраторше с профессионально цепким взглядом густо накрашенных глаз и, подхватив чемодан, во время оформления крепко зажатый между колен, неспешно двинулся к лифту.

Номер был очень даже ничего, чистенько, занавесочки на окнах, ванна без ржавых разводов. С наслаждением приняв горячий душ, Борзый подправил грим, надел свежую рубашку и, вытащив из чемодана потертый кожаный дипломат с хитрым номерным замком, двинулся по ковролину коридоров в глубь гостиничных недр.

В буфете он съел причитающийся завтрак — яичница с беконом, овощной салат в тарталетках, кофе, тосты с сыром и круассан, — довольно жмурясь, аккуратно промокнул салфеткой фальшивые усы и, поправив галстук, направился в камеру хранения.

— У меня большая просьба к вам, — Виктор Павлович бережно протянул красномордому мужику в униформе дипломат, — это должно храниться только вот таким образом, в горизонтальном положении. Иначе формалин растечется. — Заметив недоумевающий взгляд, он снисходительно улыбнулся: — Образцы препарированных кишечнополостных, везу на конференцию, — и с готовностью протянул руку к замку: — Вам, наверное, интересно посмотреть?

— Не надо. — Задвинув дипломат подальше, мужик глянул на Башурова сочувственно, быстро обменял протянутые деньги на жетон и покрутил вслед киллеру пальцем у виска: — Склифософский, блин…

«Склифософский, говоришь?» Вернувшись в номер, Виктор Павлович достал из чемодана надорванную пачку стодолларовых купюр, оделся и, заперев апартаменты, отправился на улицу. Опять лил сильный дождь, в водосточных трубах клокотали пенящиеся потоки, ураганами брызг проносились мимо машины, улицы были пустынны — мало кто из прохожих отваживался покинуть укрытие. Борзый отважился, надвинув поглубже шляпу, он вышел на дорогу и принялся голосовать.

Почти сразу возле него притормозил одиннадцатый «жигуленок» с «черным» номером, за рулем сидел древний дедок в какой-то жуткой болоньевой куртке; даже не спросив, куда ехать, он покладисто махнул рукой: сидай.

— На Энергетиков. — Башурову с третьего раза наконец-таки удалось захлопнуть дверь, умирающий двигатель надрывно взревел, и машина, звякнув крестовиной, тронулась с места.

Ни щетки, ни отопитель у дедка не функционировали, и, глядя, как он, не снижая скорости, елозит тряпкой по запотевшему стеклу, ликвидатор поежился:

— У тебя, отец, как в танке, не видно ни хрена.

— Так я, милай, и есть танкист, — дед широко улыбнулся, собрав лицо в глубокие морщины, зубов у него почти не было, — гвардии лейтенант. Горел два раза, а победу в Кенигсберге встречал, в госпитале. Э-эх, рази ж думал когда… — Дедок вдруг с ненавистью погрозил кому-то сухоньким кулачишком. — Разворовали страну, демократы, етить их налево! Вот заработаю денег на похороны да и пойду на таран, — одной сволочью меньше ездить будет!

— Да, суров ты, батя. — Башуров надолго задумался, и всю оставшуюся дорогу ехали молча.

Уже у авторынка, прощаясь, Виктор Павлович протянул бывшему танкисту сотню баксов:

— Ты, отец, погоди с лобовой атакой-то, все равно всю сволочь не протаранишь…

На барыге было тоскливо. То ли рановато Борзый приехал, то ли погода повлияла, но машин было немного, наперсточников не видать, по щелям забились, и даже суровая охрана вместо работы по-тихому жрала в будке «Абсолют».

Башуров не торопясь дважды обошел экспозицию и наконец остановился возле бежевой «девяносто девятой». Как говорится, мы не так богаты, чтобы покупать дешевые вещи. Машина была «нулевой», все вроде как надо — антикоррозия, локеры, сигнализация, даже цифровик японский, — и пристально глянув на хозяина, худощавого парня в джинсовом костюме, киллер поинтересовался:

— Оформлять как будем?

Через полчаса толстый, похожий на бегемота нотариус уже составлял гендоверенность с правом передоверения на имя Дмитрия Пантелеймоновича Рогозина, затем «профессор» под расписку одолжил владельцу транспортного средства денег и, забрав техпаспорт и ключи от машины, помахал всем на прощание тростью.

Город трех революций Башуров успел изрядно подзабыть. Он долго плутал по незнакомым питерским улицам, пока все же не форсировал Неву и не выехал на Староневский. По дороге он остановился у какого-то универсама, набил едой огромную сумку и, вывернув на Суворовский, ушел направо, на Вторую Советскую.

Господи, сколько же лет прошло с тех пор, как он, весело крутя педали, катался здесь на обшарпанном зеленом «Орленке» без тормозов? Двадцать пять? Тридцать? Нет, вечность. Жизнь его изменилась неузнаваемо, а Вторая Советская все такая же — стук трамвайных колес на стыках рельсов, мрачные стены домов да гулкие дворы-колодцы с неизменными котами на переполненных мусорных баках.

«Ладно, довольно сантиментов». Надежно укрытый от посторонних взглядов тонированными стеклами «девяносто девятой», Виктор Павлович аккуратно отклеил фальшивую растительность и, бережно убрав вместе с париком в перчаточный ящик, протер лицо освежающей салфеткой. «Где же ты, профессор, с кем теперь…» Глянув на свое отражение в зеркале заднего вида, он хмыкнул и, захватив сумку с продуктами, вышел из машины.

В подъезде был все тот же полумрак, все тот же резкий запах застарелой мочи, кошек и коммунального жилья, даже надписи на стенах казались теми же, из далеких семидесятых. Вот и дверь, та же, с цифрой 7 на железном почтовом ящике. Виктор Павлович отыскал кнопку против фамилии Башуровых и трижды позвонил.

Сначала было тихо, только где-то под лестницей истошно орал перепутавший времена года влюбленный кот, затем послышались шаркающие шаги, стеклышко «глазка» высветилось, и донесся окающий женский голос:

— Ктой-то там будет?

— Тетя Паша, это я, Виктор, — громко произнес Башуров, и сейчас же за дверью засуетились, запричитали, лязгнул засов, и на пороге возникла приземистая женская фигурка в вязаной коричневой кофте.

— Батюшки, слава тебе Господи, дождались! Заходи, Витенька, заходи. Медсестра у нее сейчас, уколы колет, потерпи чуток. — Тетя Паша, шмыгая сизым, похожим на картофелину носом, повлекла гостя на кухню, скороговоркой выдавая все, что наболело, накипело, накопилось за эти собачьи годы. — Э-эх, всю жизню ведь в говне прожили, видать, и сдохнуть по-хорошему Господь не приведет. Ох, Витенька, да за что ж божьей твари мука такая дадена? Чем же это Бога прогневить надо было, чтоб он так-то осерчал? Одна оболочка ведь от

Ксюши осталась, а внутри, дохтур говорит, уж сгнило все давно… Удивляется все, как жива еще… — Тетя Паша смахнула слезинку с покрасневших глаз и начала выкладывать на стол продукты из сумки. — Да ты садись, голубь, садись, хочешь чайку? Али покрепше чего? Ну а я себе налью чуток. Сил уж нет, вся душа изболелась. Да слава богу, хоть ты вот приехал, а то ведь я тут… — Она вдруг опасливо подняла на Башурова глаза, заговорила, извиняясь: — Ты только, голубь, не серчай. Часы-то ваши аглицкие, ну, что били как серпом по яйцам, в большой комнате, продала я. Через газету, ага. Маклер приезжал, кучерявый весь, видать из жидов. Нажился, конечно, пархатый, так ведь лекарства надо? И медсестра двадцать рубликов берет зараз, а у меня пенсия, сам знаешь, голубь, колхозная, не разгуляешься.

Она налила ему большой бокал чаю, придвинула блюдце с печеньем, поставила разогревать на маленький огонь какую-то миску.

— Вот, видишь, кашки ей манной сварила, опосля уколов-то легчает ей немножко, может, съест хоть ложечку.

«Господи, провалиться бы, сынок долбаный». Башуров сидел молча, мрачно уставившись в прожженную дыру на клеенке. Уши его от стыда горели.

В это время дверь материной комнаты открылась и на кухню впорхнула медсестра, молоденькая, но бойкая, разбитная.

— Это вы Виктор? Сын Ксении Тихоновны? — Ее зеленые глаза уставились на Башурова оценивающе, немного развратно, и казались глазами как минимум тридцатилетней женщины. — Она вас зовет. — Медсестра цепко ухватила протянутые ей два червонца, положила их в сумочку и принялась стягивать халат. — Поднялась вдруг, села, даже голос изменился, позовите, говорит, сына, Виктора. Вы поторопитесь, — она опять пронзительно глянула Борзому в глаза, — я ведь ей дозу вколола приличную, заснуть может.

Попрощавшись, она направилась на выход, тетя Паша пошла ее проводить, а Башуров двинулся в самый конец коридора, где его, как в далеком детстве, окутал полумрак ощутимо вязкой тишины.

* * *
Ксения Тихоновна, сколько Борзый себя помнил, всегда была чертовски привлекательной женщиной, даже с годами ее красота не утратила былой силы, так, разве чуть сгладилась. Будучи ребенком, он втайне всегда гордился бурным потоком мужского внимания, изливавшимся на нее буквально повсюду. И вот теперь, глядя на неузнаваемо изменившееся, почерневшее лицо матери, Виктор Павлович впервые явственно ощутил — все, это действительно конец.

Решив, что мать уснула, он вздохнул, поправил одеяло и неслышно подошел к окну, намереваясь пошире открыть форточку, — воздух в комнате был тяжелый.

— Витенька, сынок, приехал…

Он мгновенно обернулся и, увидев лихорадочно блестящие в полутьме глаза Ксении Тихоновны, бросился к кровати:

— Мама… Как ты?

— Умираю я. — Голос больной был буднично-безразличным, нескончаемые мучения убили в ней тягу к жизни. — Поскорей бы уж, надоела всем.

— Не говори так. — Башуров присел на край кровати и, заметив, что губы матери от страшной боли искусаны в кровь, тяжко выдохнул: — Не уходи, мама, пожалуйста…

Ксения Тихоновна подняла на него постаревшие, полные муки глаза, накрыла его руку своей, худенькой, почти прозрачной. И Башуров ощутил, как на его ладонь упало что-то маленькое, тяжелое и прохладное — это было любимое мамино колечко которое она всегда, сколько он помнил, носила На указательном пальце левой руки.

— Возьми, Витя, надень.

Виктор Павлович посмотрел на мать непонимающе, — ему и на мизинец-то не налезет, да и ни к чему мужику цацки… Но мать настойчиво повторила:

— Надень.

Лицо ее дернулось от еле сдерживаемой боли, на верхней губе выступили капельки пота, и Башуров, коснувшись губами ее виска, содрогнулся, — кожа была совсем холодная, почти уже неживая. Не желая огорчать мать, он примерил кольцо на указательный палец — так, для виду, — и с удивлением обнаружил, что оно село как влитое, будто всегда тут и было. На измученном лице Ксении Тихоновны отразилось облегчение, она даже попыталась улыбнуться, Борзый тоже как-то вымученно растянул губы: он вдруг почувствовал, как от кольца вверх по руке начинает подниматься раскаленная, обжигающая волна. Взгляд его затуманился, сознание погрузилось в липкое, как паутина, багровое марево, и очнулся он только от усиленного акустикой помещения мужского хохота. Этот смех был громогласен, он заглушал даже грохот медных кимвалов[16], но внезапно все смолкло.

— О Исида![17] Ты, которая госпожа горизонта, знай, что брата твоего и супруга нет больше! — Голос принадлежал высокому, мощному и красивому человеку в рыжем бараньем парике, на груди он сжимал нож из бья, металла небес, метеоритного железа. — Именно он, Осирис, напал на меня…

Его имя было Орион[18], у него были длинные ноги и широкий шаг… Но больше ты не придешь к нему насладиться любовью его. И он не поместит тебя на свой фаллос, и семя его не войдет в тебя. И это сотворил я, Сет, брат твой. Я разрезал тело его на куски и разбросал по всему Египту. Тебе никогда не собрать воедино все четырнадцать кусков его!

После этих слов молодая обнаженная женщина, с красивым телом и красивой грудью, принялась рвать на себе волосы, причитая:

— О муж мой! О брат мой! О возлюбленный! О Осирис, сын Нут, богини неба, благоговение к которому Атум[19] вселил в сердца людей, богов, духов и мертвых!

Башуров скривился от резких звуков в ушах — это вступили пронзительные цевницы, многоствольные флейты, которые вторили жутким завываниям жрицы, изображавшей Исиду. Он прикрыл веки и незаметно, чтобы не увидел Великий Иерофант, огляделся.

Шел третий день праздника летнего солнцестояния. Близился рассвет, ритуал перерождения Осириса был в полном разгаре. Скоро на небе появится Саху, вслед за ним одновременно с солнцем взойдет Сотис, и в Египте начнется День Нового года[20], который принесет благословенный разлив Великой реки.

Весь просторный, окруженный массивными каменными колоннами внутренний двор мемфисского храма Исиды был полон народу, пришедшего взглянуть на таинства Великой Богини. Сам Башуров вместе со жрецами высшего ранга взирал на представление со стороны бокового притвора, и при взгляде на горячо сопереживающую толпу презрительная усмешка кривила его лицо, — что может разуметь это людское стадо, способное лишь жрать, пить и творить себе подобных? Будучи херихебом[21], он был посвящен в высшую мудрость богов и смотрел на простых людей с брезгливой жалостью — стадо, нуждающееся в пастухе. Он имел титул Старейшины Зала[22] и носил храмовое имя Месреф.

Тем временем Исида, собравшая воедино останки мужа и не нашедшая только фаллос, создала его из частей разрезанного тела Осириса, и — о чудо! — восставший бог вернулся и дал жизнь Гору.

Толпа возликовала.

— О Осирис, царь царей, господин всего! Теперь ты владыка Дуата[23], солнце мертвых, дарующее вечность! Гор же — восходящий источник сияния!

Затем изображающие богов жрецы стали помогать воскресшему Осирису:

— Поднимайся, Осирис, Исида держит твою руку, о Осирис, Нефтида[24] держит твою руку, так иди между ними. Небо дается тебе, земля дается тебе, и поля тростника, и холм Гора, и холм Сета…

Наконец на востоке над горизонтом появилась Сотис. Дружно затрубили шушанудуры, и ликующая толпа пала на свои животы…

За внешним символизмом культа простолюдины не могли разглядеть истины. В отличие от них и Месреф, и окружавшие его жрецы знали, что изувеченный Осирис являл собою божественное устремление, которое стараниями проклятого Сета заблудшее людское племя разменяло на скоротечные земные радости.

Исида-интуиция побуждает избранных искать утраченные части Осириса, но только Сфинкс реально указует, как можно сделать это. Искать следует, используя магические добродетели, завещанные Тотом[25], мудрейшим ибисоголовым лунным богом: быть смелым, как орел, молчаливым, как бык, знающим, как человек, и пылким, как лев.

«Такое сочетание давно уже стало редкостью. — Месреф искоса глянул на сгорбленную фигуру верховного жреца в одеянии с изображением звезд, и на его гладко выбритом лице промелькнула тень ненависти. — О боги, зачем вы помогаете недостойным?»

Тем временем посвятительная часть празднества закончилась. Из-за колонн появились служительницы Исиды, держа в руках мистические веялки, напоминавшие по форме женский детородный орган. К ним присоединились жрецы младших степеней посвящения, потрясавшие священными ключами тау, выполненными в форме приапа и открывавшими, по поверью, любые двери. Затем вынесли огромное изображение глаза Гора, символизирующего отношения между полами, и вывели священную корову, за которой шла служительница, подняв над головой главный символ Осириса — огромный фаллос из эбенового дерева и золота.

На подобных празднествах Месреф присутствовал много раз и хорошо знал наперед, что будет дальше. Скоро вся толпа двинется в торжественное шествие, во главе которого жрецы будут нести фигуру Осириса с огромным вздыбленным приапом, затем женщины, чтобы уберечься от бесплодия, станут публично обнажать свое тело перед священным быком Аписом, черным, с белым пятном на лбу, выбранным согласно двадцати девяти признакам из тысяч других, а потом юные девушки во множестве понесут на алтарь Исиды свою красоту. Девственность их заберут младшие жрецы, старшим достанутся деньги, а ближе к ночи, когда зажгутся факелы и звездное небо закроет дурманящий дым аравийских благовоний, в подземном ярусе храма женщины Черной страны[26] в честь всесильной богини будут продавать себя и приобщаться к таинствам священного разврата.

Что ж удивительного в том? Испокон веков проституция процветала на берегах священного Нила, ведь еще тысячу лет назад сын Ра[27] Хуфу[28], истощив казну при возведении горизонта[29], отдал в притон свою дочь. Ее любовь оплачивали каменными глыбами, так строительство было завершено. «Какое будущее может быть в стране, где грех положен даже в основание святыни! — Склонив наголо обритую голову, Месреф с отвращением взглянул на откровенно непристойные телодвижения женщин в толпе и, заметив сладострастное выражение на морщинистом лице Верховного Мистика, от бешенства скрипнул зубами. — И справедливость навряд ли сыщется в египетской земле!»

Нет тайны в том, почему Великим Иерофантом стал не он, а этот бесполезный сгорбленный старик, неспособный заставить даже грозовую тучу разразиться ливнем, — не все состоят в родстве с царской сестрой[30]. И хотя Месреф был могущественным херихебом, Старейшиной Зала, он так и остался всего лишь Хранителем Сокровищницы храма.

«О Серкет[31], где твое жало?» Месреф вдруг явственно ощутил, что никчемное это празднество затянулось. Больше всего на свете захотелось ему сейчас снова заняться прерванной расшифровкой странных Бау-Ра[32], начертанных на золотой плите, которую десять восходов тому назад нашли в древнем фундаменте храма Птаха, лучезарного владыки Мемфиса.

Тамошние жрецы, разуверясь в собственных силах, а также будучи наслышаны о способностях Месрефа, обратились к нему за помощью, и не напрасно. Уже совершенно ясно, — что надпись касается основателя государства египетского первого фараона божественной династии Менеса[33]. Предания говорят, что первый царь Верхней и Нижней земли был способен влиять на разливы Нила, одним движением ладони останавливал полчища колесниц, знал, где лежат истоки добра и зла.

Все это ему поведал великий Тот, бог мудрости и счета, луноголовый. Быть может, найденные письмена откроют эту тайну и зрящая Маат[34] поможет ему, Месрефу, прикоснуться к нетленной истине.

«О боги!» Башуров вздрогнул, в его ноздри ворвался запах пота, смешанного с мускусом, и почтительный голос младшего жреца прервал ход его размышлений:

— Досточтимый Месреф, да дадут тебе боги вечность без срока, бесконечность без предела! Соблаговоли принять первые дары Исиды!

Облаком надвинулся благовонный дым, Башуров глубоко вдохнул, смежил веки, а открыл глаза уже в коммунальной петербургской квартире, рядом с постелью умирающей матери.

«Ну и ну!» С минуту Виктор Павлович сидел в недоумении, пытаясь осознать привидевшееся, потом тихонько позвал:

— Мама, ты спишь?

Ксения Тихоновна не шевелилась, глаза ее были широко открыты, лишенные всякого выражения, они неподвижно смотрели куда-то вдаль, на губах застыла жутковатая саркастическая усмешка.

— Мама… — Горло киллера что-то мягко стиснуло; чувствуя, как глаза застилает горячая пелена, он припал губами к материнской руке, но тут же отпрянул. Лицо его исказила гримаса ужаса и отвращения: одного пальца на ее руке не хватало, того, на котором раньше она носила кольцо. Теперь на этом месте был отвратительного вида обрубок с содранной кожей и окровавленной, наискось перекушенной костью.

«Что за чертовщина! — Башуров инстинктивно схватился за свой указательный палец, с силой потянул кольцо, но оно сидело так плотно, словно носили его лет десять не снимая. — Хичкок прямо-таки». Осознав, что обычным путем избавиться от материнского подарка вряд ли сейчас удастся, киллер оставил попытки — ерунда, потом — и вышел к тете Паше.

Тетя Паша сразу все поняла, заголосила негромко, запричитала, засуетилась, и вскоре Виктор Павлович на собственном опыте убедился, что убрать человека в России гораздо проще, чем отправить его в последний путь. Надо собрать справки от врача, из морга, из загса и потом уж только договариваться с халтурщиками из похоронного бюро. Самой покладистой инстанцией на этой извилистой дорожке оказалась церковь Воскресения Христова, что на Обводном канале.

— Привозите усопшую. — Академически поставленный мужской голос заставил Башурова отодвинуть трубку подальше от уха. — Отпоем в лучшем виде, как закажете, панихида согласно уставу, подвезете с вечера — заберете утром.

— Спасибо.

Виктора Павловича передернуло. В голове его внезапно раздалось заунывное пение на древнем языке: «С миром, с миром, на запад, в Абидос»[35],— и взору предстали крутые мрачные взгорья на левом берегу Нила, испещренные отверстиями склоны которых служили местом захоронений. С быстротой молнии надвинулись вдруг освещенные факелами стены покоев, зарябило в глазах от многоцветья восковых красок, и он явственно ощутил затхлый запах тысячелетий.

«Тьфу ты, черт, опять хреновина какая-то». Ликвидатор энергично потер лицо, пощипал себя за уши, пытаясь вернуться в родной двадцатый век, а между тем в дверь позвонили. Кинувшаяся открывать тетя Паша вернулась с суетливым молодым человеком, одетым неброско, но дорого, это был агент из похоронной конторы, которого Башуров вызвал на дом. Виктор Павлович был краток, — оплатив похороны по высшему разряду, он добавил сотню баксов чаевых и пристально глянул агенту в глаза:

— Только вы уж не разочаруйте меня, пожалуйста.

Тот молча кивнул, что-что, а в людях он разбирался, — работа такая. За окнами тем временем стемнело, осенний день подходил к концу, и Виктор Павлович внезапно почувствовал смертельную усталость. Больше всего на свете ему хотелось сейчас завалиться спать, — наверное, это и есть первый признак приближающейся старости…

— Пойду я, тетя Паша. — Он сунул тете Паше в цепкую заскорузлую ладонь пачку пятидесятирублевок. — Насчет поминок прикиньте, чего сколько, если не хватит, еще найдем.

Тетя Паша, казалось, не слушала, она уставилась Башурову на перстень, глаза ее округлились, губы горячечно зашептали:

— Господи, помилуй, Господи, помилуй, святые угодники, Исусе Христе, спаси и сохрани нас грешных…

Больше здесь делать было нечего. На улице Башуров вновь очутился под нудным осенним дождем, забрался в машину и, пока грелся двигатель, привычно стал преображаться в академического мужа. Настроение было хуже некуда, однако, несмотря на усталость и эмоциональную встряску, ему здорово хотелось есть. Уже на Лиговке, высматривая, где бы поужинать, Виктор Павлович перестроился слишком близко от белого «опель-сенатора». Ничего страшного, собственно, не случилось, однако водитель иномарки долго слепил Башурова дальним светом, затем обогнал и, подставив задний бампер, заставил резко дать по тормозам. Тут же хлопнули задние дверцы, из «опеля» выскочили двое дюжих молодцов и энергичным шагом направились к Борзому:

— Ты как ездишь, пидор гнойный?

Один из них, лысый, с трехдневной щетиной и квадратной челюстью, уже готов был вытряхнуть «профессора» из машины, но тот его опередил. С силой распахнув дверцу, Башуров рассчитанным движением угодил острым краем нервному молодому человеку прямо в пах. Того согнуло, пока он, захлебываясь, ловил губами воздух, Борзый выскользнул из «девяносто девятой» и секущим ударом ребром ступни с ходу заехал второму по коленному суставу.

Явственно хрустнули кости, дюжий молодец, грузно оседая на мокрый асфальт, заорал благим матом, но ликвидатор пнул его прямо в раззявленный рот, и крик захлебнулся. В этот миг снова хлопнули дверцы иномарки, на этот раз передние, и на подмогу братанам кинулся водитель. В его руке поблескивал лезвием свинокол — острый ножичек солидных размеров с «усами» и кровостоком.

Выскочил из «опеля» и четвертый, и, хотя он решительных действий пока не предпринимал, Борзый, фиксируя поле боя периферическим зрением, сразу понял, что из всех он самый опасный.

Тем временем лысый, столь болезненно отреагировавший на водительскую дверцу «девяносто девятой», получил мощный апперкот в челюсть, и Башуров сразу же швырнул его под ноги вооруженному свиноколом водиле. Падать тот не умел: едва не напоровшись на собственный нож, грузно растянулся поверх бесчувственного тела коллеги, тут же получил от ликвидатора удар ботинком по голове и расслабленно замер.

— Даже не пытайся, — Виктор Павлович вдруг совершенно явственно почувствовал, как четвертый вытаскивает ствол, — голову оторву.

Пальцы на рифленой рукояти разжались, пистолет снова скользнул в глубину кармана: видимо, в голосе и выражении лица «профессора» было что-то чрезвычайно убедительное.

А ученый муж тем временем подобрал с асфальта свинокол и, перехватив поудобнее, метнул в заднее колесо «опеля». Без малейшего сопротивления, будто масло, острие ножа прошило покрышку, сразу же злобно зашипел выходящий наружу воздух.

— На глаза мне больше, ребятишки, не попадайтесь, не надо. — Мрачным взглядом окинув поле боя, Башуров полез в машину. — Пожалеете.

Настроение его существенно улучшилось: видимо, весь накопленный за день адреналин выплеснулся в действие, и, с удивлением обнаружив, что спать совершенно расхотелось, он без приключений добрался до гостиницы. Припарковавшись неподалеку от входа, Виктор Павлович поднялся в свои апартаменты, сменил осточертевший костюм на джинсы и свитер и, подгоняемый желудочным соком, чуть ли не бегом устремился в ресторан.

С недоумением воспринял халдей странное сочетание широких плеч, могучей шеи и благообразной профессорской физиономии, однако заказ принял профессионально, быстро и молча. Ликвидатор же сглотнул внезапно набежавшую от перечисленных разносолов слюну и начал потихоньку осматриваться.

Народу в зале было немного. За двумя дальними столиками степенно зависала братва, у окошка небольшая кучка пожилых, солидно-пузатых лиц кавказской национальности мирно цокала и шипела на одном из горных диалектов, да в уголке яки-то гарны хлопцы, дальнобойщики видать, смачно заедали горилку салом в шоколаде, проникновенно чокаясь зажатыми в грязных пальцах фужерами:

— Хай живе!

Сцена еще была пуста, но у барной стойки уже начинали собираться работницы постельного фронта. Скучая, они изредка перебрасывались короткими репликами, курили, цедили через соломинку слабенькие коктейли, чтобы не набраться раньше срока.

Наконец Башурову принесли заказ. Он сразу налил себе сто пятьдесят «Столичной», не закусывая, помянул мать и, чувствуя, как внутри начинает разливаться живительное тепло, приступил к крабовому салату и ассорти из морепродуктов.

Однако спокойно закончить ужин Виктору Павловичу не удалось. Когда он уже доедал чудесное жаркое из молодого барашка с зеленью и помидорами, халдей с непроницаемым лицом поставил на стол бутылку хорошего французского коньяка:

— Вам презент, от дамы за крайним столиком. — Он повел острым подбородком, и Башуров напоролся взглядом на двух матрон. Одна, довольно привлекательная, рубенсовских кондиций, многообещающе косила глазом и загадочно улыбалась. Вторая, еще более выраженных кондиций, игриво покачивала ножкой и рассматривала ликвидатора сквозь желтую жидкость в бокале.

«Везет мне на настоящих русских красавиц» Борзый с обреченностью кивнул — ежу понятно что спокойно съесть шашлык из осетрины теперь не удастся, — и поднял глаза На официанта:

— Скажите ей спасибо.

Он не ошибся. Вскоре прямо над ухом прозвучало хрипловато-волнующее:

— Спасибо — это много. Возражать не будете? — И напротив уселась та, которая косила глазом.

На вид ей было чуть за тридцать, короткие русые волосы, вздернутый носик, бриллиантовые семафоры в ушах. С фигурой тоже все в порядке — всего везде предостаточно.

— Знаете, вы мне напоминаете Пушкина. — Красавица не мигая уставилась Виктору Павловичу прямо в переносицу, ее круглые зеленые глаза горели нежностью. — Вы, наверное, тоже пишете? Признайтесь, признайтесь, ведь пишете же, да? — Она громко сглотнула слюну, закашлялась и попросила налить. — Давайте за вас, чтоб вам… Чтоб нам…

«Нет, это надолго». Башуров вздохнул и, в надежде отвязаться, поволок красавицу к себе в номер. Общался ликвидатор с ней сурово, по-спартански, — со спины, чтобы не дай бог в порыве страсти не нарушила его профессорскую внешность. Собачья поза, собачья скука.

«Господи, бывают же такие дуры. — С чувством невыразимого облегчения посадив красавицу в такси, Борзый весело взбежал к себе по ступенькам лестницы. — Весь интеллект в органах малого таза». После гостьи в комнате витал густой коктейль ароматов: горьковато-приторного «Пуазона», терпкого женского пота и коньяка, и, открыв окно нараспашку — иначе будет не уснуть, — ликвидатор пошел в ванную. Содрал камуфляж с черепа, аккуратно отклеил усы и бороду, залез под душ. Монотонно, словно дождь за окнами, забарабанили по плечам горячие водяные струи, тело и мысли приятно расслабились, события дня начали отодвигаться куда-то далеко-далеко, и, чувствуя, что засыпает, Башуров пошлепал босыми ногами к кровати.

«Почему любое казенное белье всегда пахнет тиной?» По давней привычке спать без подушки он отшвырнул ее на кресло, улегся, удобно вытянулся, закрыл глаза. Но сон, как назло, не шел.

Поворочавшись какое-то время, Башуров приподнялся, чтобы глянуть на часы. В темноте осенней ночи, усиленной плотными шторами гостиничного окна, камешек на материнском перстне светился, словно огонек сигареты, он напомнил Виктору Павловичу кровожадно-красный глаз неведомого хищного зверя.

«Радиоактивный, что ли?» Не поленившись, Борзый встал, включил свет и принялся тщательно рассматривать материнский подарок. Кольцо как кольцо, простенькое, без наворотов, скорее даже позолоченное, железяка. И камешек больно уж на стекляшку смахивает, хотя, черт его знает, надо бы проконсультироваться…

«Вот не было печали». Башуров хмыкнул и потянулся за своей профессорской тростью. Повернув массивную костяную рукоять на пол-оборота, он вытянул из деревянных ножен отлично сбалансированный клинок, свободно перерубающий гвоздь-двухсотку. Однако, странное дело, хваленая золингеновская сталь не оставила на поверхности кольца ни царапины.

«Ни хрена себе!» Удивившись, киллер попробовал еще раз — результат тот же. Кончилось все тем, что Виктор Павлович здорово распорол себе в нескольких местах палец, туго замотал его куском простыни и снова улегся в постель. Усталость наконец взяла свое, он уснул, но назвать это сном можно было лишь с большой натяжкой.

Башуров внезапно ощутил жаркое дыхание хамсина[36] — сухого, горячего, как лучи Шу[37] в полдень, — он моментально покрылся потом и, сплюнув захрустевший на зубах песок, вдруг понял, что невидим. Совсем рядом, в пяти локтях, осыпав его колючим дождем, промчались две колесницы; не обратив на киллера ни малейшего внимания, возничие натянули поводья неподалеку от огромного алебастрово-белого изваяния Сфинкса.

Судя по богатым украшениям и стати коня, тот, чья кожа имела медно-красный оттенок, был эрпатом[38], но, приблизившись, Виктор Павлович увидел на его челе урей[39] и понял, что лицезреет самого фараона. Второй возничий, эфиоп, своим непокрытым, наголо обритым черепом напоминал обычного жреца, однако на груди его сияла золотая цепь наподобие царской, и разговаривал он с владыкой Египта без тени подобострастия, даже не меняя положения головы.

Справа Башуров заметил небольшую рощицу, где в тени персей[40] фараона ожидали колесницы семеров[41], а вот привычных очертаний Великих Пирамид — горизонтов Хуфу, Хафры и Менкауры — он не увидел, на их месте был только рыжий выжженный песок. Снова подул хамсин, взметая своими горячими крыльями облако бурой пыли, от нее воспалялись веки, текли слезы, и плохо было тем, чьи глаза не были накрашены сурьмой. «Чертов песок!» Невольно прищурившись, Башуров приблизился к Сфинксу, с интересом вслушался в разговор, — древний язык был понятен ему.

— Так чего же ты хочешь, Гернухор? — Фараон поправил ниспадавшие на грудь края клафта[42], украшенные цветными полосками, и его тяжелый взгляд уперся эфиопу в широкую переносицу. — Или ты забыл, что говорил Теут[43]? Маг, употребляющий свое могущество для достижения личных целей, подобен пирамиде, стоящей на вершине. Вспомни, нас было двое достойных, — владыка Египта расправил широкую грудь с хорошо прочеканенными, выпуклыми мышцами, — и каждый получил от Теута свое. Ты — перстень, я — двойную корону страны Кемет. Может, ты забыл, какие добродетели таит в себе тень Сфинкса? Так я напомню!

— Ты, Мина, так ничего и не понял! — Гернухор внезапно рассмеялся, неестественно белыми показались его зубы на черном овале лица. — Добродетели твои нужны слабым. Смотри. — Его сжатая в кулак рука стремительно взметнулась к изваянию, с ладони беззвучно слетела фиолетовая молния и, ударив в лицо Сфинкса, страшным образом преобразила его. — Вот видишь, в мире все решает сила. Я хочу, — Гернухор задумчиво смотрел на облако пыли, медленно оседавшее на каменные лапы изуродованного исполина, — чтобы мой старший сын Сеттети получил корону Нижнего Египта, чтобы моя дочь Шунефру стала сестрой фараона. Да и мне, чей Ка обласкан самим созидателем мира Птахом, давно пора осесть Верховным Мистиком в его обители, мемфисском храме.

На мгновение какая-то тень заслонила добела раскаленный солнечный диск, и оба собеседника удивленно возвели глаза к небу, — ведь в это время года над Египтом не бывает облаков! Однако они ничего не увидели и вновь встретились взглядами, теперь уже ненавидящими.

— Гернухор, — голос фараона Мины был тих, — ты осквернил наследие богов, сила покинет тебя, твой Ка лишится защиты, и твое зло к тебе вернется.

— Уж не ты ли будешь в этом повинен? Разве ты забыл? Наши силы всегда были равны, а теперь у меня есть кольцо! — Эфиоп снова рассмеялся и, развернувшись, направился к своей колеснице. — Лучше думай о моих словах: через три восхода я все возьму сам.

Глубоко вдохнув, фараон молча устремил свой взгляд ему в затылок, и, повинуясь непонятной силе, Гернухор обернулся:

— Готовься к свадьбе, царь!

В этот миг, взметая тучи пыли, взмахнул своим крылом обжигающий хамсин. Лошади испуганно запрядали ушами. Внезапно, словно учуяв змею, вороной жеребец, впряженный в колесницу Гернухора, яростно захрипел, встал на дыбы и тяжело опустил переднее копыто на голову хозяина.

Удар был страшен. Череп эфиопа, подобно переспевшему ореху, раскололся надвое, обломки кости глубоко вонзились в податливую желтизну мозга, и, прижав окровавленные ладони к раздробленному затылку, Гернухор упал ничком на безжизненный рыжий песок. Конь тут же успокоился, негромко заржал и в нетерпении начал переступать ногами. Молча фараон приблизился к поверженному, ногой, обутой в высокую сандалию из золоченой кожи, перевернул растерзанное тело на спину.

Черный маг умирал. Все лицо Гернухора было залито кровью, из приоткрытого рта вместе с черными сгустками с бульканьем вырывался воздух. Однако внезапно веки его затрепетали, толстые губы скривились в презрительной усмешке.

— Я еще вернусь… — прошептал он еле слышно, глаза его широко раскрылись и неподвижно уставились закатившимися белками в безоблачное голубое небо.

«Готов, холодный». Стараясь ничего не пропустить, Башуров подобрался к месту действия вплотную, его ноздри ощутили сладковатый запах крови.

— Хвала тебе, о Теут, могущественнейший и мудрейший! — Фараон воздел руки к солнцу, уголки губ владыки Египта подрагивали. — Ты сам осуществил то, что тяжким грузом лежало на моем сердце!

Не замечая незримого присутствия ликвидатора, он достал висевший на боку тяжелый меч из кости Сета[44] и, поймав полированной поверхностью клинка солнечный лучик, послал его в сторону рощи, где ожидала повелений царская свита.

Сейчас же из-за стволов персей вылетела колесница, и могучий маджай[45] в железной броне, привезенной из дальних северных стран, уже через минуту низко склонился перед фараоном:

— Повелевай, владыка обеих земель!

Это был начальник личной стражи царя, носитель опахала по его правую руку, Тети, возвеличенный из простых сенени[46] за доблесть, трижды помноженную на преданность и готовность выполнить любой приказ.

— Тело сожги, а останки развей. — Фараон мечом указал маджаю на обезображенный труп Гернухора. — Пусть его Ка тысячу лет блуждает без пристанища и жрет пепел со своего кострища! Но прежде сними с его пальца перстень, не касаясь его, и пусть будет передан он служителям Белого дома[47]. Смотри же, исполни все в точности, ибо есть ли такое несчастье, которое не навлечешь тына себя, если посмеешь ослушаться!

— Клянусь ликом твоим, о великий владыка, я сделаю так, как ты велишь. — Маджай низко склонил голову и, развернувшись, отсек мечом руку эфиопа с перстнем. Подхватив обрубок, он ловко накинул на ногу мертвецу ременный аркан, приторочил другой его конец к своей колеснице, и, подняв два облака пыли, владыка Египта и его преданный семер стремительно исчезли вдали…

«Да, совсем ты, братец, пить разучился». С трудом разлепив глаза, Виктор Павлович обнаружил, что уже далеко за полдень. Потянувшись так, что хлипкая гостиничная кровать затрещала, он встал, зевнул и направился по своим утренним делам в «гованну» — совмещенный санузел при апартаментах. Сразу выяснилось, что время удивляться только начинается. Изрезанный накануне палец был цел и невредим, если не считать, конечно, чуть заметного шрама на месте вчерашнего глубокого пореза, зато вот с зеркалом души, с глазами, то есть, имела место быть проблема. Очи ликвидатора были жутко воспалены и гноились.

Кое-как умывшись, он почти на ощупь пробрался в комнату и, к великой радости обнаружив на столе чашку с остатками вчерашнего чая, поставил на глаза примочки. Минут через десять полегчало, теперь пора было приступать к лечению самым кардинальным образом.

«Так, завтрак я, кажется, проспал, придется обедать исключительно за свой счет». Борзый заставил себя сделать получасовой разогрев суставов, слегка потянулся и, прилепив фальшивую растительность, отправился в буфет.

День прошел незаметно, в мелкой будничной суете. Ликвидатор капал в глаза альбуцид, занимался организацией поминального стола и терпеливо выслушивал причитания тети Паши. А когда наступила ночь, ему опять привиделась какая-то галиматья из эпохи Древнего царства. Блистающие в солнечных лучах семицветные пирамиды, верхушки которых покрыты золотом, рыжие пески, величественные храмы и священный Нил с дико воющими в тростниках священными котами.

Утром ни свет ни заря дежурная по коридору — по его же просьбе — подняла его телефонным звонком. Зверски не выспавшийся, Башуров привел себя в профессорский вид, облачился в черный костюм со снежно-белой рубашкой, повязал «селедкой» траурный галстук и, ощущая полное отсутствие аппетита, направился прямиком к лифту. Нажал кнопку вызова и стал ждать, — было слышно, как наверху с шумом кого-то грузили.

Лифт спустился плавно, незаметно, двери кабины со звоночком разъехались в стороны, и Башуров, шагнув внутрь, мгновенно окунулся в густую атмосферу вони. Пахло только что пользованным женским телом и коньячно-пивным перегаром, смешанным с «Мажи Нуар» одесского производства. Не удержавшись, он чихнул.

— Гриппуешь, папаша? — Смазливая, молоденькая совсем проститутка среднего звена пьяно подпирала стенку кабины. — Тебе тоже вниз?

Не дожидаясь ответа, она ткнула длинным черным ногтем в какую-то кнопку, и лифт, бесшумно захлопнув двери, мягко начал опускаться. Однако, проехав совсем немного, он вдруг дернулся, свет в кабине погас, и она неподвижно зависла между этажами.

«Этого еще не хватало». Щелкнув зажигалкой, Виктор Павлович попытался связаться с дежурной, но динамик молчал, на громкие крики, перемежаемые грохотом ударов, тоже никто не реагировал, и единственным живым существом, обратившим внимание на старания ликвидатора, была только шкура попутчица.

— Попали мы с тобой, папаша. — Проститутка хихикнула и закурила, атмосфера в кабине сделалась совершенно невыносимой. Выписывая огоньком сигареты замысловатые восьмерки, служительница Эроса придвинулась к Башурову поближе. — Непруха, бля. Вечером вчера «субботник» отработала, а на ночь двух черножопых мне устроили. Я ж им русским языком, блядь, в жопу не даю! Козлы! Гориллы ебаные! — Она вдруг легко, как большинство пьяных женщин, пустила слезу. — Я ж теперь срать неделю не смогу! Да еще на халяву… Ну чего ты, папаша, засох? — Башуров вдруг почувствовал, как женские пальцы профессионально ухватили его за ягодицу. — Давай отсосу.

Инстинктивно он отшатнулся, а попутчица равнодушно хмыкнула:

— Че, западло, что ли? Гордый? — и принялась расстегивать молнию на джинсах. — Щас обоссусь, а-а-а…

Раздалось мощное журчание струи, резко запахло аммиаком, и Башуров в бешенстве пнул двери так, что весь лифт заходил ходуном. Ну не ломать же в самом деле потолок и карабкаться вверх по тросу! С профессорскими-то сединами!

Минут через сорок плафоны внезапно вспыхнули. Нажав на кнопку, Виктор Павлович, уже не веря, вдруг почувствовал, как пол начал двигаться вниз, и, когда наконец-то двери лифта распахнулись, он выскочил как ужаленный, даже не взглянув на попутчицу, сладко почивавшую со спущенными штанами в луже собственной мочи.

«Хорошенькое начало дня!» Выбравшись на улицу, Борзый поспешил за угол, где под нескончаемым осенним дождем мокла его «девяносто девятая». Приблизившись, он неожиданно замер, и нехорошая ухмылка искривила его лицо, — левое переднее было спущено. Успокаивая себя — ничего, мол, бывает, — он принялся доставать из багажника баллонник с домкратом, а вот проклятый ключ от секретки отыскался не скоро, И Башуров выехал с парковки лишь минут через двадцать.

Дождь лил не переставая, проезжая часть была скользкой даже для переднеприводной «девяносто девятой», но, памятуя о потерянном времени, ликвидатор держал стрелку спидометра на сотне. Само собой, немного не доезжая Московских ворот, его тормознули гибэдэдэшники, затаившиеся с радаром в засаде. Разошлись, впрочем, полюбовно, — кушать всем хочется. Однако едва Башуров тронулся с места, как заглох двигатель и больше уже, несмотря на все старания, так и не запустился.

— Скорее всего коммутатор. — Блюстители законности, испытывавшие к нарушителю с недавних пор самые теплые чувства, помогли ему откатить машину к тротуару и, посоветовав: — Возите всегда запасной, — отправились дальше нести свою нелегкую службу.

«Не хватало еще на похороны опоздать!» Виктор Павлович стремительно преобразился и выскочил на проезжую часть с поднятой рукой, однако энтузиаст, готовый прокатиться к Обводному каналу, отыскался не сразу.

Словом, когда на раздолбанном желтом таксомоторе Борзый подкатил к церкви, то услышал:

— Похоронный транспорт уже минут двадцать как уехамши.

— Жми, друг.

Башуров вытащил зеленую бумажку с Франклином в овальной рамке, в ответ «Волга» взревела прогоревшим глушителем и, громыхая разбитой подвеской, понеслась в облаке водяных брызг по Московскому проспекту. Когда наконец, миновав памятник Победы, выехали на Пулковское шоссе, ликвидатор облегченно вздохнул: в боковом окошке тащившегося в крайнем правом ряду похоронного автобуса он увидел зареванное лицо тети Паши.

— Поезжай впереди гробовоза, пересаживаться не буду, скоро кладбище. — Виктор Павлович не удержался и похлопал водилу по плечу. — Молодчина, успел!

А в это время сзади полыхнуло, раздался оглушительный взрыв, и ощутимо плотная волна воздуха кинула «Волгу» на обочину.

В ужасе Башуров распахнул дверь, выскочил под дождь, и сразу же протяжный дикий крик ярости вырвался из его груди. На месте автобуса, который вез гроб с телом его матери, пылал огромный, в полнеба, костер.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
— Трогай, живо. — Инстинкт мгновенно бросил Башурова в салон машины, и только чуть позже, оглядываясь на стремительно удаляющийся столб огня, он отчетливо понял, что чудом избежал смерти.

Сразу же пришло спокойствие, эмоции пропали, исчезли где-то в глубине сознания, осталось лишь одно желание — выжить; так, наверное, ощущает себя загнанный в угол зверь. Остановив машину у поворота на Авиагородок, киллер протянул таксисту еще сотню баксов:

— Забудь все, похороны отменяются.

— Похороны? — Тот явно был не дурак и, быстро сунув «зелень» в карман, понимающе взглянул Башурову в глаза. — Какие похороны? Что-то не припомню…

— Ну и ладно. — Борзый на всякий случай запомнил номер, дождался, пока такси пошло на разворот, и, без труда ангажировав следующее, направился в сторону Московского проспекта.

«Ловко, сволочи, придумали. — Он неожиданно поймал себя на мысли, что, невзирая на весь этот чудовищный кошмар, ему безумно хочется снова ощутить на своем лице жаркое дыхание хамсина, увидеть плавное течение Нила, величаво несущего свой воды вдоль заросших клевером берегов, красивых меднокожих женщин в почти прозрачных струящихся одеждах, величественные храмы и пышные религиозные шествия. Отгоняя эти бредовые мысли, киллер потряс головой, заставил себя сосредоточиться. — Наверняка Зойку разговорили, вычислили адрес матери, затем место и время похорон, а заложить заряд с замедлителем уже дело техники. И заминировали, суки, именно гроб, — номер известный».

— Ну-ка, браток, тормозни на минутку! — Чтобы водила не подумал чего плохого, Башуров бросил на «торпеду» полтинник, быстренько купил в «Автозапчастях» коммутатор и весь оставшийся путь сидел молча, думая о рыжих песках Египта.

Когда сквозь серую пелену мороси показалась арка Московских ворот, он вылез и, проводив «волжанку» взглядом, направился к своей «девяносто девятой». «Удивительно, как это щетки с лобового стекла не помыли? — Башуров сел в машину, привычно изменил внешность на профессорскую и, машинально вставив ключ в замок зажигания, нехорошо усмехнулся. — Совсем крыша поехала, тачка-то не едет. Ну-ну, давай попробуй». Попробовал, — странно, но двигатель завелся с полуоборота. Чудеса, да и только.

Не переставая изумляться, он остановился у ближайшего таксофона, достал междугородную карту с Ладой Дэнс на ламинированной поверхности и позвонил к себе на службу, в столицу.

— Оздоровительный центр «Пульсар». — Мелодичный голос Зои Васильевны, как всегда, нес в себе могучий заряд резко положительной энергии. Узнав, кто звонит, она обрадовалась, а затем вдруг ехидно поинтересовалась: — Виктор Павлович, ты что ж это, правда злостный алиментщик?

— Откуда такой вздор? — Ответ ликвидатор примерно уже представлял.

— Да тут третьего дня разыскивали тебя двое муровцев, ксивы все под нос совали, говорили, дюжину детей по всей стране прижил, а содержать отказываешься. Ну ты, Витенька, и шалун. Когда ждать-то тебя?

Все зло от баб, — Виктор Павлович душевно распрощался с директрисой и повесил трубку. Нужно было прокачать ситуацию. Наверняка машина и гостиница засвечены, срисовали его, видимо, еще позавчера, когда он был у матери, а он, кулема, «хвоста» не засек. Хотя, говоря честно, если работают профессионалы, сделать это очень сложно. Значит, необходимо срочно сменить место жительства и средство передвижения. Дальше… Башуров внезапно почувствовал, что с утра ничего не ел, и, купив сахарную трубочку, принялся яростно ее грызть. Наверняка за посадкой в «гробовозку» следили и теперь знают точно, что он остался жив, а следовательно, непременно попытаются довести дело до конца. Перспектива просто радужная. Виктор Павлович догрыз трубочку, сел в машину, развернулся возле Московских ворот и со скоростью сорок километров в час покатил в крайнем правом ряду, внимательно проверяясь. Затем, под мигающий желтый, сколько было лошадей в двигателе, улетел с перекрестка, быстро ушел с Московского направо во двор и принялся нарезать круги на второй передаче. Так он проделал несколько раз и, только окончательно убедившись, что «хвоста» нет, в темпе порулил на проспект Энергетиков.

На барыге, как и пару дней назад, было невесело. Борзый быстро загнал свою «девяносто девятую» подругу с попадаловом и тут же приобрел по доверенности дешевую десятилетнюю «семерку» с насквозь проржавевшими порогами, — ерунда, на пару дней сгодится.

Время между тем давно уже перевалило за обеденное. Прикинув, что ужин будет — если будет — не скоро, Виктор Павлович съел еще одну сахарную трубочку и отправился в похоронное бюро.

Нужный Башурову молодой человек оказался на выезде, пришлось ждать около часа. Наконец ликвидатор еще издали увидел рассекающий непогоду галогеновыми фарами новенький, с иголочки, сто восьмидесятый «мерс». Дождавшись, пока тот запаркуется, он неслышно приблизился к водителю:

— Добрый вечер.

Несмотря на изменившуюся внешность, похоронный агент узнал недавнего клиента сразу и, сделав вид, что ничего не случилось, негромко произнес:

— Примите мои соболезнования.

— Доведи дело до конца, — Виктор Павлович проникновенно посмотрел ему в переносицу и вытащил пачку долларов, — похорони то, что осталось, и насчет памятника не забудь.

— Не волнуйтесь, все сделаем. — Молодой человек, взвесив на ладони «зелень», убрал пачку подальше и, не оглядываясь, направился ко входу в похоронное бюро. Скорее всего, на него можно было положиться, неприятности никому не нужны.

Дождавшись, пока дверь за агентом закроется, Борзый внимательно осмотрелся и неспешно направился за угол соседнего дома, где была запаркована его машина. Неохотно повинуясь ключу, двигатель «жигуленка» умирающе загрохотал, пронзительно засвистел моторчик отопителя, и киллер, не зажигая фар, чтобы из окон похоронного заведения было не различить номерные знаки — береженого бог бережет, — плавно тронулся с места. Поколесив немного по городу, он повторно убедился в отсутствии слежки, притормозил возле какого-то базарчика и купил шаверму у лица азербайджанской национальности. Все лучше, чем пирожки с собачьей радостью или народные американские гамбургеры с чизбургерами.

Сев в машину, Башуров осторожно, чтобы не капнуть на костюм, принялся работать челюстями, в такт челюстям трудились и мозги — тщательно прожевывали информацию. Пока ясно одно: он жив, и местонахождение его неизвестно, а следовательно, остается единственная зацепка — гостиница. Понятно, что появляться там больше нельзя, смерти подобно, если бы не одно «но»: дипломат, набитый кровно заработанными баксами, с его утратой и все остальное теряет всякий смысл.

После сытной и острой шавермы захотелось пить, но Борзый, сделав глоток пронзительно-сладкой кока-колы, выставил бутылку на бордюр, — избыток жидкости убивает боевой дух. Он тщательно, перед зеркалом, протер усы и бородку и, снова взявшись за баранку, направился в сторону Московского проспекта. Машину он запарковал у черта на куличках, возле спортивно-концертного комплекса, и, попетляв по размокшим дорожкам парка Победы, неспешным шагом направился к гостинице.

В холле было все как обычно. Хлопали стеклянные двери, суетились швейцары, бойкие продавщицы в накрахмаленных передниках торговали со столиков матрешками и шоколадками. Не заметив ничего подозрительного, Виктор Павлович направился прямиком в камеру хранения, однако бдительности не терял.

— Спасибо, голубчик. — Он осторожно принял из рук все того же красномордого детины в синей униформе горизонтально протянутый дипломат и, играя роль до конца, неспешно двинулся к выходу. — Как думаете, формалин не растекся?

Ответом Башурову было равнодушное молчание, однако, едва он очутился в коридоре, стремительно накатило знакомое чувство опасности. Боковым зрением он заметил, как застывший у двери брюнет в кожаной куртке потащил что-то из-за пазухи. Борзый привык своим инстинктам доверять — крутанувшись «лепестком», он тут же ушел с направления вероятной атаки и сильным ударом ребром ладони под ухо вырубил черноволосого напрочь. И вовремя: тот уже почти обнажил ствол. Заметив в его ухе микрофон, Виктор Павлович сделался совсем мрачен, — ясно, взялись бригадным подрядом, спасти его жизнь теперь могли только решительность плюс его величество случай. Он мгновенно выхватил ствол из бессильно разжатых пальцев — ПСМ, без номера, зато с глушителем, — сдернул с неподвижного тела рацию и, вставив наушник, тут же услышал:

— Второй, отвечай, выйди на связь, второй…

«Пора сматываться». Башуров отвел затвор, убедившись, что патрон дослан, снял ствол с предохранителя, тем самым взведя курок, — ничего не скажешь, удобно, мастера в Ижевске, и, разорвав подкладку, спрятал руку с пистолетом в карман пальто.

— Всем перейти на резервную частоту. — Голос в наушнике внезапно сделался отрывистым, а где-то в самом конце коридора послышались быстрые шаги, и высокий рыжий мордоворот, заметив Виктора Павловича, сразу же сунул руку под мышку.

Промедление было смерти подобно. Указательный палец Башурова инстинктивно дважды нажал на спуск, и рыжий, схватившись за шею, начал беззвучно сползать по стене на пол. Обе игольчатые пули калибра 5,45 со смещенным центром тяжести попали ему точно в кадык. Безымянные умельцы постарались, — звук выстрела был едва слышен, зато пальто ликвидатора, задымившись, сразу же пришло в негодность.

«Хорош я буду, если слепят», — Борзый стремительно помчался вверх по лестнице, — ствол, жмур, дымящаяся дыра в макинтоше и полный дипломат «зелени». Вот ментам-то праздник! Только хрен вам, красноперые! — Он влетел в свой номер, заперся и, сразу обнаружив, что его шмонали, начал разрывать простыни надвое. — Третий этаж, чепуха». Скрутив импровизированный канат, Виктор Павлович привязал его конец к трубе отопления, подергал что было сил — прочно ли? — затем бережно упрятал в нагрудный карман парик и, зажав ручку дипломата в зубах, принялся спускаться. Простыни закончились быстрее, чем хотелось бы, где-то на уровне второго этажа, и, разжав пальцы, Башуров мягко приземлился в самую середину лужи. Мгновение он вслушивался, погони не было. Неужели ушел?

Как бы там ни было, со стволом ликвидатор пока расставаться не спешил. Прогулочным шагом он обошел гостиницу по большой дуге, то и дело проверяясь, ступил под мокрые кроны деревьев парка Победы, выбрал пруд посимпатичней и только тогда, зашвырнув пистолет подальше, на самую середину, облегченно вздохнул: все, теперь он не мокрушник. Вообще, ему здорово сегодня везло, второй раз за день он избежал верной гибели. И непогода осенняя на руку, — парк практически пустой, ни ментов, ни пенсионеров вездесущих, ни шаловливых цветов жизни. Единственное живое существо, повстречавшееся киллеру среди аллей, было несчастным, промокшим до костей карликовым пинчером, справлявшим под кустом максимальную нужду.

«Ну вот и все». Виктор Павлович залез в «семерку», с третьего раза уговорил втягивающее реле посодействовать запуску мотора и, с трудом включив первую передачу — видимо, корзина сцепления накрывалась, — начал выруливать на Витебский проспект. Машину здорово тянуло влево. Решив на скользкой дороге судьбу не искушать.

Виктор Павлович проглотил голодную слюну и степенно покатил сквозь дождь на Серебристый бульвар.

На всякий случай по пути он несколько раз проверялся, однако так ничего опасного и не заметил, дела до него никому не было. Между тем организм, уставший от зрелищ и переживаний, начал усиленно требовать горячей пищи, пришлось тормознуться у первого подвернувшегося лабаза и заняться своим желудком. Пожирая голодными глазами прилавки, Башуров набил едой здоровенный пакет, вернулся в машину и вскоре устроил себе легкий ужин на лоне природы.

Место он выбрал поглуше, напротив заросшего пожелтелыми лопухами Пустыря, и первым делом принялся, конечно, за куру-гриль. Горячая, сочная, с перчиком, одно жалко — вырасти как следует не успела. Вслед за птицей наступила очередь финского мясного салата, увы, с тем же недостатком — слишком быстро кончился, и, наконец, в ход пошла холодная пицца. Переводя дух, киллер закурил, сейчас он мог себе позволить немного расслабиться. Затем открыл бутылку «Хайнекена» — насрать, пусть права отбирают — и в предвкушении потер руки: оставались еще ветчина, сыр и нарезка семги.

Внезапно Борзый своим звериным чутьем уловил чье-то присутствие. Он выключил в салоне свет, но, всмотревшись в темноту, улыбнулся: какой-то насквозь мокрый дворовый пес, опасаясь приближаться, беззвучно сглатывал слюну метрах в трех от машины. Обнаружив, что его заметили, он переступил лапами чуть ближе, отряхнулся и издал тихий, жалобный звук: поделись, мол, очень жрать хочется.

— Ладно, шелудивый, считай, что и тебе сегодня повезло. — Киллер кинул барбосу куриные кости, недоеденный кусок пиццы, потом отдал остатки ветчины, сыра и подтаявшее мороженое. — Ты, брат, такой же, как и я, одиночка, не нужный никому… Между тем ему значительно полегчало, и, с первого раза удачно заведя двигатель, Виктор Павлович неторопливо порулил дальше. На этот раз целью его вояжа была гостиница квартирного типа «Чайка». Не доезжая пару километров, Башуров содрал с себя всю фальшивую мохнорылость, вытащил профессорские документы и, сдернув шланг со штуцера карбюратора, обильно полил все это бензином. Костерок прогорел мгновенно. Разворошив пепел, Виктор Павлович вернулся в машину, долго вертел кодовый замок дипломата, наконец открыл. Под пачками долларов был тайник. Осторожно приподняв находившийся там контейнер с оружием, ликвидатор вытянул из-под него тонкую красную книжицу, на второй и третьей страницах которой красовались его фотографии, а на первой значилось: Вознесенский Игорь Константинович.

* * *
— Да, не дураки англичане. — Крякнув, Дубинин взялся за сандвич с «Краковской», потянув носом, с наслаждением отхлебнул крепкий настой «Брук Бонда». Сегодня он устал как собака: выполнял экспресс-анализ на мембранном хроматографе, возился с тарированием гелиевого лазера, вручную настраивал спектральный детерминатор. — Придумали же, пятичасовой чай… Эх, премиленькая штучка.

Конечно, премиленькая, если обед был ранним и чисто символическим, а ужин предвиделся не скоро, — Плещеев уехал к начальству, оставив подчиненных в томительном ожидании.

— Да, англичане молодцы. — Кивнув, Пиновская улыбнулась и добавила себе в чай молока. — Бисквиты, мадера, канал под Ла-Маншем. Третье место по жизненному уровню. Одна Маргарет Тэтчер чего стоит.

Где-то в глубине души Марина Викторовна была феминисткой и сторонницей матриархальных отношений.

Фаульгабер был задумчив и активного участия в беседе не принимал, — наплевав на традиции Альбиона, он держал в руке двухлитровую емкость с кофе, запивая огненной жидкостью чисто русский продукт под названием «Пряник поморский». Время тянулось медленно, нет ничего хуже, чем ждать или догонять. Чуть слышно урчал кондиционер, навязчиво жужжал компьютер, негромко булькала кофеварка. Наконец во дворе скрипнули тормоза, хлопнула дверца машины, и сразу залаяли в холле эгидовские боевые псы — почуяли начальство. Вякнуло поставленное на охрану авто, собаки в экстазе заскулили, послышался веселый смех Плещеева:

— Филя, Степашка, фу. Ах ты, баловник лохматый, вот я тебя. Кормили вас? А, вижу, кормили хорошо. Ну все, звери, все, возвращайтесь в строй.

Сергей Петрович легко взбежал по лестнице, коротко кивнул Наташе, печатавшей, ориентировку, — сиди, милая, сиди — и, миновав приемную, заявился прямиком во владения Пиновской:

— Ах вот вы где, друзья-однополчане! Ну-ка, ну-ка, что это у вас?

Он был в прекрасном настроении, выпил чаю с бутербродами, не отказался и от «Пряника поморского», белозубо вгрызся в зеленое крепенькое яблоко:

— Вот таких бы замочить на зиму побольше… Подчиненные смотрели на него выжидающе, знали, что самое главное эгидовский шеф всегда оставляет напоследок. Пиновская по давней привычке неторопливо лущила семечки, тыквенные, хорошо помогающие от глистов, Дубинин сосредоточенно вымачивал полоску сала в блюдце с уксусом, размякнет, пропитается — за уши не оттащишь! Кефирыч, не в силах остановиться, приканчивал кирпич «Поморского», уж больно хорош.

Наконец, насытившись, Сергей Петрович откинулся на спинку кресла, вытащил из кейса дискету, подмигнул, рассмеялся:

— Доколе, друзья мои, стоять будет земля русская, «Эгида» без работы не останется.

В модных подкопченных очках и светло-голубом джинсовом костюме он был особенно похож на почившего в бозе Влада Листьева.

Вжикнул дисковод, на мониторе пошла информация, и Пиновская оживилась:

— Ба, какие люди! Вот это красавец! Уж не он ли сработал того теледеятеля в первопрестольной? Орел!

Она легко поднялась с кресла, закрыв дверь на замок, щелкнула тумблером. Включились генераторы защиты, и воздух едва заметно задрожал.

— Не в бровь, Марина Викторовна, а в глаз. — Плещеев уважительно повернул в ее сторону голову, сунул в рот подушечку «Дирола». — Он непосредственный исполнитель. Заказчики уже пытались убрать его, а когда не выгорело, сдали со всеми потрохами. Ишь каков, неотразим, как Ален Делон, дерется, как Брюс Ли, стреляет, как Джеймс Бонд. Экстра-класс, элита!

Речь шла о московском суперкиллере по прозвищу Борзый, его профессионализм и наглость не знали границ. Он отстреливал клиентов в мчащихся на полной скорости машинах, кончал их с расстояния в триста метров через щели в жалюзи, резал на виду у охраны и благополучно исчезал. В девяносто пятом во время задержания он угробил шестерых муровцев, причем один из оперов был убит чайным блюдечком, перерезавшим ему щитовидный хрящ. Практически не курит, практически не пьет, всегда в отличной форме, единственная слабость — женщины, преимущественно брюнетки.

— Да, каков молодец, с таким придется повозиться. — Плещеев сделался серьезен, в голосе его прорезалась сталь. — Хлебнем еще лиха. — Внезапно, осененный какой-то мыслью, он замолчал, проницательная усмешечка заиграла на его губах. — Скажите, Марина Викторовна, давно вы были на связи со Скунсом? Как он, в тонусе? Каков у него настрой?

— Игривый. — Пиновская пожала плечами, в ее глазах зажглись веселые огоньки. — Сайт себе задвинул с анимацией, анекдоты еврейские толкает…

— Ага, значит, дозревает. — Плещеев хлопнул в ладоши, лицо его просияло. — А мы вот что… Натравим-ка его на Борзого, пусть вцепятся друг другу в глотки. Противники достойные. А? Делайте ваши ставки, господа!

— Мортем эфугири немо потест. — Дубинин, жмурясь от наслаждения, впился зубами в сало. — Нирвана, неземное удовольствие!

Сомнений не было: предки его были с Украины.

Пиновская одобрительно кивнула, Кефирыч нахмурился, лоб его гармошкой съежился в недоумении:

— А капитан Немо-то тут при чем?

ГЛАВА ПЯТАЯ
Для полноты картины. Фрагмент первый


Добрый день, господа студенты. Прежде чем коснуться нашей основной темы, мне хотелось бы напомнить вам один из библейских заветов, полученных еще Моисеем: не укради. Однако если говорить о древних захоронениях, то принцип этот повсеместно нарушался в течение всей обозримой истории человечества. Очень показателен в этом плане обнаруженный в 1935 году знаменитый папирус Амхерста-Капара, относящийся к царствованию фараона Рамзеса IX, в котором описывается одно из самых древних уголовных дел, связанных с осквернением захоронений в эпоху Рамзесидов. Как следует из него, профессия грабителей могил — одна из самых древних в криминальном промысле, уже тогда, более трех тысяч лет тому назад, существовали кланы профессиональных преступников, а также неотъемлемые атрибуты их деятельности — коррупция, подкуп и шантаж. И к чему же это все привело в конце концов?

Ступенчатая усыпальница Джосера[48], самая древняя пирамида Египта, была ограблена предположительно спустя пять веков после ее постройки. Пустыми оказались могилы самых древних фараонов в Абидосе, захоронение Хефрена и многие другие памятники многострадального Египта.

Да что там седая древность, достаточно кинуть взгляд в средние века. Так, в девятом веке халиф ал-Мамун, сын легендарного Харуна ар-Рашида, с помощью «огня и уксуса», как передают придворные летописи, пытался пробить ход внутрь Ахет-Хуфу, то есть пирамиды Хеопса, даже не подозревая о наличии входа на ее северной стороне. Ну и конечно, нельзя не сказать несколько слов о времени сравнительно недавнем, я имею в виду век девятнадцатый. Именно тогда в долине Нила трудился крупнейший международный вор от археологии итальянец Бельцони. Он работал на английского консула в Каире Солта и, не чувствуя ни малейшего уважения к памятникам старины, для вскрытия древних захоронений применял таран.

Именно таким образом удалось ему вытащить из гробницы фараона Сети I величественный алебастровый саркофаг, ныне украшающий Британский музей. А через несколько десятков лет появился еще один исследователь внутреннего устройства пирамиды Хуфу, известный богач Ричард Говард-Визе. В поисках предполагаемых сокровищ он не останавливался ни перед чем и в своих изысканиях вовсю использовал динамит, что, впрочем, к успеху его так и не привело.

Итак, создается впечатление, что к двадцатому столетию все египетские сокровища уже разграблены и археологам больше нечего делать на берегах Нила. Однако оказалось, что это далеко не так.

Пятого ноября 1922 года работавший в Долине царей египтолог Говард Картер напал на след какого-то погребения. Собственно, помог случай: под фундаментом одной из хижин, где жили рабочие, обнаружились ступени ведущей куда-то вниз лестницы. В результате предпринятых раскопок Картер вскоре добрался до стены, запечатанной царской печатью в виде шакала и девяти фигур. Невероятно, но она оказалась нетронутой. За стеной открылся длинный ход, и, после того как его освободили от камней, показалась еще одна перегородка, на этот раз с нарушенной печатью. Чувство было такое, что гробницу уже вскрывали, а потом в спешном порядке замуровали вновь.

Наконец Картер добрался до камеры, забитой предметами царского обихода, которые были выполнены из золота, драгоценных камней и алебастра, стоимость их не поддавалась никакой материальной оценке. Самым дорогим из всех вещей был трон. Его богато отделанная поверхность была облицована золотом, фаянсовыми плитками и драгоценными камнями.

Спустя некоторое время обнаружили и вторую камеру. Она была примерно вдвое меньше первой, и ее также наполняла масса бесценных предметов обихода. Везде встречался титул их владельца: фараон Тутанхамон. Однако Картер был мрачен, все говорило о том, что много лет назад эти камеры уже вскрывались, а затем их спешно засыпали. И вообще, ему было непонятно, где же находилась собственно гробница фараона.

Наконец в феврале 1923 года Картер, волнуясь, замер перед северной стеной первой камеры, которую охраняли две черные статуи с позолоченными головами. С величайшими предосторожностями было проделано отверстие, и в глубине его в мерцании свечи тускло блеснуло золото.

За северной стеной обнаружился гигантский ковчег, занимавший почти все пространство выдолбленной в скале усыпальницы. Здесь же находились и ценнейшие предметы погребальной утвари, поражавшие воображение своим великолепием. Ослепленный их блеском, Картер не сразу приметил глиняную табличку с лаконичной иероглифической надписью: «Вилы смерти пронзят того, кто нарушит покой фараона». Египтолог был неробкого десятка, однако подобная находка могла испугать рабочих, и он приказал не вносить ее в инвентарный список. Немного позже, правда, на мумии Тутанхамона под бинтами обнаружится амулет с надписью: «Я тот, кто зовом пустыни обращает в бегство осквернителей могил», — но это будет потом. А в тот момент задыхавшийся от волнения Картер распахнул створки первого ковчега и нашел там второй, частично покрытый истлевшей от времени полотняной тканью. Покрывало украшали золотые цветы со звездами, и когда его сняли, то стали видны великолепные барельефы, изображавшие сцены загробной жизни.

И тут открылось нечто совершенно замечательное: печать на втором ковчеге сохранилась в целости и сохранности. Однако Картер не торопился, он тщательно все обследовал и вскоре обнаружил позади усыпальницы еще одно помещение, сокровищницу. У ее задней стены находился огромный обитый золотом ящик, выполненный в форме ковчега. Вокруг него стояли изваяния богинь — охранительниц мертвых. Картер сразу понял, что в этом золоченом ящике находились канопы мертвого фараона, и интуиция не подвела его, — вскоре исследователи неподвижно замерли над бесценными сокровищами и эмблемами владыки, жившего почти за три с половиной тысячелетия до нас.

У самого входа в сокровищницу на постаменте находилось изваяние бога-шакала Анубиса[49], а неподалеку на подставке виднелась голова священного быка Аписа. Центр помещения занимали великолепные шкатулки из слоновой кости, инкрустированные золотом и синими фаянсовыми плитками, неподалеку располагались модели лодок с парусами, а у северной стены стояла колесница.

Прошло много месяцев, прежде чем усыпальница была расчищена полностью и Картер смог заняться разборкой внешнего ковчега. Это была очень трудоемкая работа. Толстые дубовые доски, покрытые золотом и фаянсовыми плитками, за тысячелетия ссохлись, и при каждом прикосновении возникала опасность необратимо испортить поверхность наружной оболочки. Наконец титаническая работа была закончена и второй ковчег освобожден, он также был велик: два метра в высоту и четыре в длину. Волнуясь, Картер сломал единственную неповрежденную печать в Долине царей, и в раскрытых дверях показался еще один ковчег — третий. Не дрогнув, египтолог отодвинул его засовы и неожиданно замер. Показался четвертый ковчег, еще более прекрасный, чем все предыдущие. Он также был выполнен из дубовых досок и покрыт золотом, однако его украшали еще прелестные барельефы, иероглифы и изображения богов. Не в силах сдержаться, Картер сломал печать, отодвинул засовы, и перед ним открылось ни с чем не сравнимое зрелище — огромный желтый кварцитовый саркофаг. Он был вырезан из монолитного блока, по его четырем углам стояли богини-охранительницы с распростертыми крыльями, а закрывала его тяжелая плита из полированного розового гранита. Управиться с двенадцатитонной глыбой без специального подъемного устройства было невозможно, однако прежде всего требовалось удалить из усыпальницы все части ковчега.

И вот наконец торжественный момент настал. Почтеннейшее собрание — губернаторы, министры, профессора из различных стран затаив дыхание уставились в открытый саркофаг. Однако вначале были видны только покровы, тонкая полотняная ткань, прикрывавшая его содержимое, ее осторожно убрали, и при виде золотого гроба присутствующие восхищенно замерли. Верхняя его часть была выполнена в форме мумии, длина его составляла два с половиной метра, а изготовлен он был из твердого дерева, покрытого толстым слоем позолоты. Антропоидная форма гроба соответствовала облику Осириса. Его голова и руки были выполнены из золота, а лоб украшен двумя эмблемами — это были коршун и кобра, сделанные из стекла и фаянса. «О матерь Нут, — было написано на гробе, — да будут распростерты надо мной твои крылья как извечные звезды».

А тем временем, пока весь мир с нетерпением ожидал, когда же мумия фараона увидит свет божий, возникли непредвиденные недоразумения между английским и египетским правительствами, имевшие политическую подоплеку. Гробницу официально закрыли, и лишь в январе 1925 года все заинтересованные стороны пришли к согласию.

Наконец-то Картер открыл золотой гроб Тутанхамона, и сразу же обнаружилось, что в нем имелся еще один — второй, являющийся шедевром древнеегипетского художественного ремесла. Длина его составляла два метра, он был покрыт инкрустациями из золота и очертаниями напоминал фигуру Осириса. Когда вскрыли второй гроб, в нем оказался третий, целиком состоявший из золота и весивший около полутонны. Он изображал молодого Тутанхамона в образе Осириса. Его лицо, шея и руки блестели полированным золотом, а на груди лежали большие бусы, украшенные синим фаянсом. Весь гроб был инкрустирован полудрагоценными камнями, и в нем находился сам Тутанхамон. Семь браслетов украшали его правую руку от локтя до запястья, шесть — левую, грудь фараона была покрыта многочисленными амулетами и священными эмблемами, которые должны были облегчить ему жизнь в Царстве мертвых. Тело же самого Тутанхамона едва напоминало человеческое — было обуглено до неузнаваемости и предстало перед глазами ученых чем-то почти совершенно разложившимся.

Как выяснилось чуть позже, большое количество благовонного масла было разлито около царских останков, и в течение тысячелетий оно, почернев, превратилось в смолистую массу, которая приклеила золотую маску в саркофаге так плотно, что, несмотря на все усилия, сдвинуть ее с места не удалось. Жирная же кислота, содержавшаяся в благовониях, действуя на протяжении веков, вызвала полное обугливание мумии фараона.

Учитывая все это, было принято решение не перевозить останки Тутанхамона в музей Каира, а оставить их в погребальной камере Долины царей.

Похоронная же утварь, предметы обихода, фобы и ковчеги — все это давно уже вывезено из усыпальницы фараона и находится в Музее египетских древностей. Мой вам совет, господа хорошие, если будете в Каире, обязательно посмотрите — чрезвычайно занимательно.

* * *
— Прощай, лохматая. — Башуров похлопал «семерку» по капоту, завернул в супермаркет и, нагрузившись продуктами, за полтинник добрался до гостиницы «Чайка».

Поселился он в одноместном люксе и первым делом пошел под душ. Мылся долго, не церемонясь, извел полфлакона жидкого мыла, с наслаждением фыркал и отплевывался, стоя под тугими теплыми струями. Почувствовав наконец, что вода смыла грязь не только с тела, но и с души и все события дня стремительно отодвинулись куда-то в самый дальний угол памяти, Борзый без промедления направился на кухню. С ходу принял на грудь стакан «Смирновской», закусил прямо из огромной жестяной банки испанскими оливками и, намазав на горбушку зернистую икру слоем в палец толщиной, принялся думать относительно ужина. На этот раз фантазия его ограничилась огромным куском ветчины, зажаренным с маринованным перцем и яйцами. Решив водки больше не пить, Виктор Павлович очистил вяленого леща, присосался к бутылке «Фалькона» и уселся в кресло перед телевизором.

Показывали похороны Зямы. Еще будучи живым, покойник закосил под православного, и теперь тело его предавали земле по христианскому обычаю, с отпеванием и панихидой. «Пидор пархатый!» Сразу же вспомнив мать, Башуров хватанул еще стакан «Смирновской», запил пивом, закурил, а на экране тем временем какой-то чин в генеральских погонах с пеной у рта заверял общественность, что не сегодня завтра убийца будет пойман. «Хрен вам!» Ликвидатор криво улыбнулся и вдруг почувствовал, что засыпает. Пустой стакан выскользнул из его пальцев на ковер, голова свесилась на грудь, и Виктор Павлович очутился в объятом скорбью тронном зале царского дворца в Фивах.

Меж огромных, покрытых многоярусной росписью колонн струился благовонный дым, траурные гимны жрецов плавно возносились сквозь полумрак к прямоугольному отверстию в потолке, а женщины вопили так пронзительно, что крики их были слышны на западном берегу Нила. В центре зала на возвышении стоял массивный золотой саркофаг, точно повторявший изгибы тела покоящегося в нем господина и повелителя Фив, сына всесильного Амона-Ра, могучего Аписа, скрепляющего корону двух царств, — фараона Тутанхамона, ушедшего на запад, в обитель Осириса, Солнца Египта.

С полгода тому назад повелитель Черной земли внезапно потерял аппетит, на женщин начал смотреть с удивлением, будто спрашивая, для чего они, а по ночам его стали тревожить дурные сны. Пока жрецы и астрологи истолковывали их, каждый на свой лад, жестокая головная боль поразила властелина двух царств, многократно за день терял он носом свою божественную кровь, и страшная слабость объяла все его члены.

Напрасно Верховный жрец храма Хонсу[50], бога-целителя, пользовавшийся славой изгоняющего любые хвори, приносил жертвы Определяющему судьбу в Фивах[51], напрасно поил царя настоями трав на меду, приговаривая:

— Войди, лекарство, войди, изгони боль из моего сердца, из моих членов, чудотворное лекарство… Не помогли фараону ни снадобье из оливкового масла, кожи змей и ящериц, ни кровь телят, потомков священного Аписа, ни пепел совы, смешанный с истолченными в порошок изумрудами. Все было напрасно, лучезарное Солнце Египта закатилось.

Теперь же тело Властелина двух миров, превращенное трудами парасхитов[52] в мумию, возлежало в золотом гробу и было готово отправиться на западный берег Нила, к своему последнему пристанищу в Долине царей. Все части его были обернуты молитвенными лентами с начертанными на них заклинаниями, а на груди покоилась «Книга мертвых»[53], ибо войти в страну вечного счастья Дуат, не зная молитв, тень царя не сможет, даже если будет оправдана на загробном суде Осириса. Этот суд, где между преисподней и небом умершего ожидают сорок два судьи, рассматривает его земную жизнь. Лишь когда сердце усталого[54], взвешенное на весах правосудия, окажется равным Маат, богине истины, и когда летописец Тот, начертавший на табличках дела усопшего, признает их добрыми, лишь тогда Гор возьмет тень за руку и поведет ее к трону своего небесного отца.

— О фараон, ты Великая звезда, которая правит Миром небытия с Осирисом; ты звезда, которая освещает небо, и путешественник в далекий мир! Живи и будь молодым, как твой отец Осирис, как Орион в небе! О фараон, небо принимает тебя, свет утренней зари несет тебя, небесные тростниковые лодки поданы тебе, и с их помощью ты можешь отправиться к Ра, к горизонту!

А чтобы правогласный[55] Осирис-Тутанхамон[56], владыка тронов обоих царств, беспрепятственно мог стать царем царей на небе, он был защищен амулетами и священными эмблемами, имевшими божественную силу. Семь чудодейственных браслетов украшали от локтя до запястья правую руку владыки Египта, шесть — левую. Сияло червонное золото, благородно блестело серебро, в огнях факелов дробились сполохами самоцветные камни и стеклянные инкрустации. На шее мумии нашел покой жук-скарабей, изготовленный из драгоценного камня, а в лентах, обвивавших грудь, лежали две группы колец, носящих сакральный смысл, — рядом с правой рукой пять, возле левой — восемь. Анубис, верно, сам руководил работой хоахитов[57], — усопшему царю не стыдно было предстать перед судом Осириса.

Между тем крики плакальщиц сделались невыносимыми, они бросались на гроб, царапали лица и рвали на себе волосы, в то время как мужчины в коронах из стеблей тростника исполняли танец муу[58], а под сводами зала согласно траурному ритуалу раздавалось заунывное пение жрецов:

— Я — Атум, который один…

— Я — Ра, первый в его лучах…

— Я — бог, что сам себя создает…

Однако не все присутствующие выражали свою скорбь столь пламенно. В тени колонны, там, где царил напоенный густым благовонным дымом полумрак, Башуров разглядел двух спокойно беседовавших мужчин. Голова одного из них была свободна от бремени[59], это был один из писцов Дома жизни[60], второй же носил густые волосы и бороду, а на груди его сверкал крест Великого Иерофанта. Оба они были жрецами высшего посвящения и лучше других знали, что усопший царь давно уже взращивает вместе с Осирисом поля блаженных[61] в стране Дуат, а поэтому разговор их касался реалий сугубо земных.

— Клянусь Нефтидой, — бритый приложил руки к груди, — былого благочестия в людских сердцах не осталось. В Долине мертвых бродят грабители, стража вступает с ними в сговор… Не есть ли это знак того, что бедная страна Кемет катится в бездну?

Ты все привык усложнять, досточтимый Инемптах. — Великий Иерофант чуть склонил голову. — Любители поживиться за счет умерших были всегда. Вспомни-ка, пирамида Джосера уже почти тысячу лет как ограблена, давно пусты могилы Семерхета[62] и Беджау[63], в гигантской усыпальнице Хефрена сколько уж веков как ничего нет, а Египет стоит себе. Тут другое, — он вдруг дотронулся до подвески на своей груди, — фараон слишком много сделал для меня, чтобы я позволил безнаказанно кому-то ограбить его могилу. — Заметив немой вопрос в глазах собеседника, он на мгновение задумался. — Доводилось ли тебе слышать, досточтимый Инемптах, о перстне Гернухора? Так вот, в месяце пайопи[64], производя ремонт подземной галереи храма, мои жрецы наткнулись на тайник. В нем находился папирус столь древний, что был он исписан не иератическим курсивом[65], а древними Бау-Ра — иероглифами, и мне открылась тайна тайн. Теперь не быть мне служителем грозного Сета, если не сумею направить вилы смерти прямо в сердце того, кто позарится на сокровища фараона!

Внезапно волны благовонного дыма окутали Башурова так плотно, что голос бородача стал слабеть, к нему примешался какой-то странный металлический звук, и, проснувшись, Виктор Павлович понял, что внизу с помойки вывозят мусор.

* * *
Что верно, то верно, в России две беды: дураки и дороги. На Пискаревском, аккурат за больницей, Снегирев чудом увернулся от шального «мерседеса» и тут же угодил передним правым в яму; удар был силен, подвеску пробило до отбойника. По идее надо было бы запомнить номер, чтобы вечерком наведаться к уроду в гости, поучить хорошим манерам, но Алексей делать этого не стал, — после тренировки, сауны и чаепития с кикбоксерской братией на душе у него царили мир и гармония.

«Ладно, живи пока». Он запустил заглохший двигатель, неторопливо влился в транспортный поток и сразу же раскаялся в своей доброте, — со стороны переднего правого слышалось отчетливое бряканье, как пить дать накрылась шаровая. «Да, ничто не вечно под луной». Снегирев вздохнул и взял курс на Бронницкую, в оазис автосервиса Кирилла Кольчугина, а чтобы не слышать мерзкие, изводящие водительскую душу звуки, сделал погромче радио «Шансон». Владимира Семеновича Высоцкого занимали этнографические проблемы:

А почему аборигены съели Кука?
На эту тему молчит наука.
Мне представляется совсем простая штука —
Хотели кушать и съели Кука.
Стоял погожий осенний денек. Солнце все еще ласково светило с безоблачного неба, призывно семафорили коленками неоколгоченные россиянки, однако пожелтевшая листва настойчиво шуршала под колесами, — все, лету красному конец, пора подумать о шипованной резине. В теплом воздухе роилась мошкара, чирикали воробьи, нарезали круги птички-синички, торопились жить, чувствовали, что зима не за горами.

— Потерпи, моя девочка, потерпи.

Вырулив на набережную, Снегирев проехал мрачное бурокирпичие «Крестов», без проблем форсировал Неву и мимо Большого дома по свежеотремонтированной мостовой покатил по направлению к Невскому. Безо всякого удовольствия, — транспорт двигался по Литейному в час по чайной ложке. Владимирский был тоже забит машинами, однако на Загородном полегчало, и за бывшим Царскосельским вокзалом Алексей нырнул наконец в тихую щель Бронницкой. Хорошее место, старинное, ни рева двигателей, ни гама, ни бензиновой вони. Раньше район этот назывался Семенцами и считался одним из самых криминогенных в Питере. Чего тут только не было: веселые дома, малины, блатные хаты. Треньканье балалаек и переливы венок, пьяный смех и визг проституток, топот чекистских сапог и револьверный выстрел, оборвавший фарт лихого уркагана Леньки Пантелеева.

Однако все меняется, и нынче во дворе, где прежде был притон, обосновался господин Кольчугин — основательно, надолго. Поставил подъемники в боксах, открыл небольшое кафе, в заброшенном бомбоубежище стал выращивать вешенки и шампиньоны. Аборигены особо не противились: во дворе теперь был порядок, алкаши перестали гадить по углам, мастерская работала тихо, не производя ни грязи, ни вони. Дело двигалось.

Когда Снегирев въехал под облупившуюся арку, он сразу заметил хозяина: тот, стоя у клумбы с разноцветными астрами, общался по сотовой трубе.

— Все, Ира, потом. — Приметив знакомую «Ниву», Кирилл закончил разговор и, улыбаясь, подошел к мышастой. — А, Алексеич, сколько лет, сколько зим. Сломался никак?

Было видно, что он рад встрече совершенно искренне, от души.

— Зубрам автосервиса привет. — Снегирев пожал ему руку, ласково похлопал машину по крылу. — Мы попали в колдоебину правым передним. Похоже, шаровая.

— Что за проблемы, сейчас решим. — Кирилл обернулся, в его голосе послышались начальственные нотки. — Василь Палыч, выдь-ка на минуту, есть разговор.

Дисциплина в автохозяйстве была образцовой. Из глубины ремонтных боксов возник крепенький мужичок в замасленной спецовке, он потолкал ногой мышастую в колесо и, похлюпав носом, авторитетно заявил:

— Верхняя — к доктору не ходи. Нижняя — хрен его знает. Короткий рулевой — будем посмотреть.

По знаку Кольчугина он забрался в «Ниву» и, держа руль кончиками пальцев, погнал мышастую на подъемник — ловко, привычно, с недоступной для непосвященных скоростью.

— Палыч бывший автогонщик, три раза горел, две трепанации перенес. — Кирилл уважительно глянул ему вслед и, не переставая улыбаться, тронул Алексея за рукав. — Пока суд да дело, пойдем-ка перекусим чем бог послал, время обеденное.

— Да, поесть бы вообще-то не мешало. — Снегирев ухмыльнулся. — Глист глисту протоколы пишет.

Прошли мимо журчащего фонтана и, окунувшись в полумрак кафе, устроились с комфортом, — под потолком работал вентилятор, о накрахмаленные скатерти можно было порезаться, на столиках благоухали свежие цветы.

— Зиночка, значит, так. — Кирилл улыбнулся подскочившей официантке. — Салатик, буженины, полосатых бутербродов, рыбу по-монастырски, омлет с грибами. Попить чего-нибудь, и не забудь нашу фирменную штучку-дрючку. — Он хитро посмотрел на Снегирева. — Сюрприз.

Принесли салат «Монте-Карло» из помидоров и апельсинов, заправленных сливками, истекающую соком буженину, полосатые бутерброды с сыром. И маленькую стеклянную баночку с белым, похожим на сахар порошком.

— Странный вкус, но как будто неплохо. — Снегирев попробовал «Монте-Карло», покачав головой, положил себе солидный кусок буженины. — Хотя, говоря откровенно, лучше бы по частям, как в том анекдоте, — отдельно ром и бабу. А вообще-то вкус зависит от обстоятельств.

Однажды, изнемогая от голода и жажды, он поймал змею, откусил ей голову и медленно, с наслаждением высосал склизкие внутренности.

— Алексеич, тебе томатного? — Кирилл между тем налил Снегиреву сока, с невозмутимым видом добавил порошка из банки, поболтал. — Вот, идем в ногу со временем.

Сок загустел, превратился в гель, на глазах стал как мармелад, — наклони стакан, не польется.

— Подобная технология используется в женских прокладках. — Кирилл ложкой зачерпнул кусок сока, принялся густо намазывать на хлеб. — Еще в памперсах. Ешь, Алексеич, это очень вкусно. Мы теперь так водку подаем — «по-кольчугински», то есть намазанную на хлеб, с черной икрой и лимоном. Эх, жаль, что ты за рулем.

— Чертовски жаль, — соврал Снегирев и впился зубами в бутерброд с соком. — Теперь мочу на анализ можно в бумажных кулечках сдавать.

За приятной беседой съели рыбу, отдали должное омлету с шампиньонами, выпили чаю с вкуснейшей медовой коврижкой. Едва, сытые и добрые, они вышли на воздух, как открылись ворота бокса и во двор неторопливо выкатилась мышастая, двигатель ее довольно урчал.

— Гвардейский порядок. — Василь Палыч, не глуша мотор, вылез из машины, лицо его светилось профессиональной гордостью. — Нижняя была вдрызг, верхняя сопливая, на ладан дышала, короткий рулевой пошел по манде. Заменили, развал-схождение сделали, еще тросик рулевого подтянули. Ажур, — летите. — Закурил, смачно затянулся и неспешно, вразвалочку, исчез в недрах боксов.

— Спасибо, Кирилл. — Снегирев глянул на часы, сразу заторопившись, полез за бумажником. — Сколько там с меня? За ремонт, за харчи…

Через четверть часа у него был сеанс связи с «Эгидой».

— Ты чего это, Алексеич, друг? — От полноты чувств у Кирилла на глазах даже выступили слезы, он обиженно сплюнул. — Какие еще, на хрен, деньги?

В позапрошлом году, если бы не Снегирев, его беременную сестру Ирку точно изнасиловали бы опасной бритвой, разрезали бы на куски. А теперь вот родила, маленький Гошка на покойного батю похож, Кирилла дядей зовет…

— Как какие, зеленые. — Ухмыльнувшись, Алексей вытащил стодолларовую бумажку, ловко сунув Кольчугину в карман, проворно залез в мышастую. — Счастливо, Кирюшка, удачи.

Помахал рукой, хлопнул дверью и под рев мотора вырулил со двора, путь его лежал к Обводному каналу. Выбрав на набережной местечко поспокойней, Снегирев запарковался, вытащил «Псион» — портативный мощный компьютер, задействовал программу входа в Интернет. Связь с «Эгидой» он держал через Пиновскую, интересную сорокадвухлетнюю даму в очках, бывшего майора МВД. Сразу чувствуется, стоящая тетка, с юмором, однако Алексей насчет женских чар не обольщался, знал, на что способен слабый пол. Тому в истории примеров тьма. Свирепые амазонки, воинственные валькирии, безумствующие, вводящие наркотический отвар прямо во влагалище служительницы дионисийского культа — увитые плющом, обвешанные задушенными змеями, готовые растерзать все живое на своем пути. А мадам де Монтеспан, садистки из ЧК, советская снайперша Людмила Павличенко, завалившая более трехсот фашистских гадов? Да что там история, в наше время половина международных террористов — это женщины. Что же касается Пиновской, она чем-то напоминала Снегиреву древнегреческую богиню Афину. Холодная и безжалостная, словно дева-воительница, получившая свое прозвище Паллада за то, что живьем содрала кожу с поверженного гиганта Палласа. С такой разумней жить в мире.

Компьютерный диалог не затянулся. Снегиреву в который уже раз подкинули работенку по профилю, он отвечал уклончиво, туманно, мол, такие вещи с кондачка не решаются, толкнул двусмысленную хохму про Василия Иваныча, мило пошутил насчет Анки-пулеметчицы, однако, отключившись, сделался серьезен. Эгидовцы просили ликвидировать Борзого, личность легендарную, профи, каких мало. Уж не он ли сработал недавно теледеятеля в Москве? Если так, то расклад понятен, мавр сделал свое дело, мавр должен умереть. Нет, здесь рубить сплеча не резон. Снегирев вздохнул, тронул пальцами клавиши компьютера:

«Мое почтение, Аналитик…»

* * *
«Интересно, как сходят с ума?» Башуров одним движением поднялся с кровати и начал собирать волю в кулак. То ли благовонные дымы Египта сказывались, то ли «Смирновская» с пивом… Первым делом он просто походил босиком по прохладному скрипучему полу, затем, отработав пару раундов на «челноке», принялся «прозванивать» суставы, вызывая в них чувство легкости, удовольствия и теплоты. Когда по телу пошла горячая волна, Виктор Павлович перешел к наклонам, как следует размял позвоночник и, ощутив заметное улучшение самочувствия, направился в ванную.

После трехкратного контрастного душа ликвидатор сделался красен, настроение его поправилось совершенно. Выпив на завтрак стакан черешневого сока, он приступил к текущим делам. Хорошо усвоил Борзый мудрость народную о том, что деньги легче заработать, чем сохранить, а потому, разделив содержимое дипломата на три части, он рассовал их по разным местам. Одну, упаковав в полиэтиленовый пакет, спрятал в сливном бачке унитаза, две другие — под ванной и в телевизоре. Так, на первое время.

Теперь следовало подумать об имидже, — встречают-то все-таки по одежке. Надев вызывавшее при внимательном рассмотрении множество вопросов пальто, Башуров направился на ближайшую вещевую ярмарку, где вскоре приобрел средних размеров чемодан, не торопясь, вдумчиво набил его предметами мужского гардероба и, купив свежий номер «Рекламы-шанс», вернулся в гостиницу.

Пока закипала вода для сосисок, Виктор Павлович успел договориться по телефону о встрече с хозяином полугодовалой «восемьдесят третьей», находившейся, если верить владельцу, в состоянии прямо-таки девственном, затем нарезал салат из помидоров и включил телевизор. Вообще-то он этот психотронный генератор недолюбливал, одна реклама чего стоит: сплошное зомбирование, любые запрещенные приемы из арсенала черной магии! Вот и сейчас настроение от увиденного не улучшилось. По одному каналу сладко пели дуэтом двое педерастов: престарелый, с проступающими сквозь грим морщинами, и помоложе, из выбравшего пепси поколения, оба в колготках и балетных пачках. По другому транслировали Зяму в полированном гробу, опять стенали хором, грозились изловить убийцу, некоторые даже обещали отлучить его от церкви. Вздохнув, ликвидатор выключил ящик и принялся намазывать икру на толстый слой сливочного масла.

Что-то чересчур уверенно вещал с экрана мордастый прокурор об оперативно-следственных достижениях, не исключено, что голову Башурова уже отдали властям — такое случалось не раз. Да, если менты захомутают, он и ночи не переживет в СИЗО, — замочат, благо способов хватает. Зарежут или задушат полотенцем, трупного яда вколоть могут, да мало ли. Коварный зверь по кличке Хомо Сапиенс много чего напридумывал за свою историю…

Между тем сосиски были готовы. Выловив их из кипящей воды на тарелку, Башуров от души выдавил ядреной русской горчички — «Малюта Скуратов», знай наших! — и принялся перчить салат. Дергаться пока не резон. Питер, конечно, город маленький, не то что столица нашей родины, но и здесь разыскать человека — как иголку в стоге сена. Тем более что привязок-то у них никаких не осталось. Так что пока надо сидеть на попе ровно.

Заваривать чай ликвидатор не стал, было лень. Он допил черешневый сок, глянул на часы и начал не спеша собираться. Облачившись во все новое, вышел на улицу и, проходя мимо помойки, зашвырнул пакет со своим многострадальным пальто внутрь дымившейся пухты, затем прогулочным шагом пересек двор и скоро уже ехал в обшарпанной красной «пятерке» на встречу с хозяином очередной машины.

Центральные улицы были запружены и неуютны. Бесчисленное автомобильное стадо месило колесами грязь, озверевшие гибэдэдэшники без особого успеха махали полосатыми палками, «пятерка» еле продвигалась от пробки к пробке. Попробуй тут остаться психически здоровым! Видимо, от этой муторности Башуров вдруг почувствовал, что сознание его как бы раздваивается. Одна половина безо всяких мудрствований желала взглянуть на полугодовалую «восьмерку», другой же внезапно до смерти захотелось вылезти из машины и рвануть пешком вдоль набережной к Эрмитажу. Ведь там хранилось то немногое, что было связано с его удивительными снами!

«О ноу, только не сейчас. — Усилием воли ликвидатор отогнал прочь ностальгию по прошлому и задумчиво поглядел на черный шестисотый «мерседес» в соседнем ряду. — Может, к психоаналитику сходить? К какому-нибудь доктору Щеглову? А потом убрать его сразу, как опасного свидетеля! — Борзый ухмыльнулся. — Тогда точно от церкви отлучат, нынче все как один пациенты. Впрочем, и раньше-то не лучше было: шизофреники, параноики, безобидные педерасты и опасные дураки. Российская власть нормальных не любит, ей изюминку подавай… — Виктор Павлович вздохнул и попросил разрешения закурить. — Хрен с ним, раз натура требует общения с прекрасным, значит, завтра же мы ей его и устроим».

Наконец неторопливо двигавшаяся по Лиговке машина остановилась напротив мясокомбината. Башуров расплатился и, старательно обходя лужи, направился к припаркованной неподалеку темно-рубиновой «восьмерке».

Она действительно была хороша, как заметил уже в нотариальной конторе хозяин, «настоящая полудевочка», к тому же в качестве презента ликвидатору досталась изготовленная на заказ противоугонная «кочерга» на руль. Он заплатил требуемую сумму, забрал гендоверенность и, привыкая к машине, неспешно покатил в гостиницу.

Вскоре указатель уровня топлива замигал красной лампочкой — на бензине прежний владелец явно сэкономил, — и почти сразу же, переехав через мост, Башуров увидел жирную стрелку с надписью «Мини-АЗС».

Ввиду очередного поднятия цен на бензин наблюдалось полное отсутствие желающих. Киллер без проволочек встал у колонки, вставил шланг в горловину бака и, сунув, чтобы отвязался, горсть монет подскочившему нищему, направился к окну оператора. Он уже успел оплатить бензин, как вдруг услышал позади визг тормозов и, резко повернув голову, на мгновение даже оторопел от беспредельной наглости. Здоровый рыжий хам, выскочивший из остановившейся рядом с ним «четверки», в мгновение ока вставил заправочный пистолет в бензобак своей машины и принялся заливать кровное башуровское топливо.

— Сдачи не надо. — Виктор Павлович плавно развернулся и, неторопливо подойдя к похитителю, посмотрел на него строго, но культурно: — Воткни где было.

— Даже не дергайся. — Подобно герою голливудского боевика, тот ткнул Башурову в нос указательный палец. Это было уже слишком.

Мощным восходящим ударом ноги Борзый мгновенно перебил в локте протянутую руку, с ходу добавил в солнечное, и похитителю стало совсем не до бензина. Выскочивший из машины напарник попытался было достать Башурова прямым в лицо, однако, напоровшись на подставку локтя под названием «кулак вдребезги», тут же взвыл, прижимая раздробленную кисть к животу, и опустился на жопу возле коллеги.

— Ложкомойники. — Сплюнув, Виктор Павлович выудил у главного лопатник и снова направился к оператору. — Еще тридцать литров, пожалуйста.

Девица в кассе посмотрела на него с восхищением, но деньги взяла, остальное содержимое кошелька досталось обалдевшему от счастья нищему.

Заправив наконец машину, ликвидатор сломал беспредельщикам ключ в замке зажигания и не мешкая пустился в путь; он опять ощущал сильный голод. Нестерпимо, словно беременной во время токсикоза, захотелось мяса, однако, вместо того чтобы завалиться в первый попавшийся кабак — благо их на каждом углу как грязи, — он, не пожалев времени, заехал на рынок, выбрал самый сочный кусок парной свинины, прихватил свежей зелени и специй и, поднявшись к себе в номер, принялся жарить мясо на аргентинский манер — на крупной соли. Пока оно доходило до нужных кондиций, Виктор Павлович успел соорудить салат из огурцов, заварил чай — всякие там одноразовые пакеты он не уважал — и, смешав «табаско», базилик и сметану, получил нечто пикантное, оригинальное по цвету и вкусу, чему и название-то сразу не подберешь.

Наконец поверхность свинины покрылась аппетитной поджаристой корочкой, а само мясо стало легко протыкаться ножом. Пора! Открыв бутылку томатного сока, Башуров приступил к трапезе. Kтo сказал, что животная пища вредна? Не в силах остановиться, он доел ложкой соус, напился чаю с пряником «Славянский» и, ощущая глубокую внутреннюю гармонию, принялся за прессу. Когда чтение прискучило, ликвидатор вымыл посуду, включил телевизор, тут же выключил и начал прямо-таки загибаться от скуки, — делать было решительно нечего. «Может, все-таки махнуть куда-нибудь к морю?» Он сделал над собой усилие, собрал бельишко и неспешно спустился в баню, — благо тут же, на первом этаже.

Мужественно убив вечер в бесконечном чередовании сауны и русской парной, Борзый легко поужинал и улегся спать пораньше. Однако куда там, не спалось. Устав от бесконечного ерзанья и противного скрипа кровати, он встал, прошлепал к холодильнику и нацедил остатки грейпфрутового сока. Оказалось до обидного мало, пришлось разбавить черносмородиновым. Попробовав, ликвидатор довольно хмыкнул, — надо взять на заметку, сюда бы сто граммов мартини, пару кубиков льда, и ни одна сука не устоит!

Коктейль закончился быстрее, чем хотелось бы, но, увы, не повторить, и, вздохнув, Виктор Павлович подошел к окну. Сонное царство! Задворки какие-то. Фонари отключены, видимо в целях экономии, ни светящихся витрин, ни вывесок, лишь лунный свет кое-где выхватывает из темноты безжизненное пространство спящего города, да изредка, сверкая фарами, проносятся сквозь ночь автомобили.

Рассеянно прислушиваясь к далеким уличным звукам, он простоял так до тех пор, пока не заледенели ноги, и внезапно понял причину своих томлений. С некоторых пор сны и реальность в его жизни поменялись местами. Обыденное существование стало казаться пустой, никчемной, бессмысленной чередой событий, — это с такими бабками-то! То ли дело сновидения, исполненные тайны и красоты: величественные пирамиды, загадочное безмолвие Сфинкса, могучий Нил, то прозрачный, как горный хрусталь, то бурый от благодатного плодородного ила… Вот откуда это неудержимое желание и в повседневности ощутить кожей хотя бы крошечную частицу атмосферы ушедших веков, на мгновение прикоснуться к уцелевшим фрагментам древней культуры.

«В общем, бред полный. — Виктор Павлович резко задернул шторы, оборвав край, и решительно улегся в постель. — Хватит сентенций на сегодня, спать». На этот раз он воспользовался испытанным приемом, которому обучился еще в спецшколе, — расслабился, остановил поток мыслей, закатил глаза и безо всяких промежутков перескочил в фазу глубокого сна.

Проснулся он к полудню, и, хотя сновидения из жизни фараонов на этот раз его не тревожили, отдохнувшим киллер себя тоже не ощущал. Вместо утренней бодрости он с раздражением ощущал какое-то смятение чувств, словно алкоголик о поллитре, он мог думать лишь об Эрмитаже. Решив в конце концов не противиться желаниям, Башуров приступил к утреннему туалету. После зарядки по облегченному варианту — от нетерпения даже завтракать не стал — он наскоро побрился, обильно спрыснул загоревшиеся щеки «Богартом», оделся поудобнее, во все натуральное — кожа, шерсть, хлопок, — и, прикрыв глаза стеклами «рейбанов», торопливо направился к выходу.

На улице было по-осеннему хорошо, свежо и безветренно, в такую погоду приятно неторопливо прогуливаться пешочком, а не в вонючих пробках по полчаса торчать. Вспомнив о заторах на городских магистралях, Виктор Павлович вздрогнул и решил машину не брать. Он, как обычно, воспользовался услугами частного извоза, не успел и рукой взмахнуть, как вот он, «опель-рекорд», тут как тут, — куда изволите?

— К Эрмитажу. Полтинник.

Водитель молча кивнул, и Башуров, удобно устроившись в кресле, принялся нетерпеливо ожидать встречи с прекрасным. Наконец свершилось: отпустив извозчика, он отстоял небольшую очередь и в числе прочих жаждущих приобщиться к сокровищам мировой культуры трепетно ступил на мрамор главной лестницы бывшей резиденции самодержцев российских. Все течет, все изменяется. Несмотря на внешний лоск, постреволюционная бутафория порой назойливо выпирала то в виде облупившейся псевдопозолоты, то в качестве электропроводки, проложенной поверх изощренной лепнины, а то и вовсе алела огнетушителями за полуприкрытыми дверями. Однако, не обращая внимания на эти мелочи, ликвидатор приобрел путеводитель и, минуя тысячелетия, целеустремленно направился в столь милые его сердцу залы Древнего Египта.

Народу там было немного, и никто не обратил внимания на вырвавшийся из груди Виктора Павловича возглас изумления, когда он внезапно обнаружил, что прекрасно понимает смысл древних иероглифов. Ему вдруг показалось, что время стремительно потекло вспять, голова на мгновение закружилась, и сразу же пришло понимание, что сам он гораздо старше всех этих папирусов, барельефных фрагментов и статуй и смотрит на них сейчас как бы из глубины необозримой древности.

«Кто же я?» Приблизившись к порфировому изваянию фараона Аменемхета, Башуров прочел вслух его тронное имя, и внезапно на него нахлынул вал воспоминаний. Воспоминаний о том, что случилось задолго до дней жизни увековеченного в камне царя. Глаза Виктора Павловича закрылись, дыхание замедлилось, губы вполголоса бормотали какую-то абракадабру. Видимо, он простоял так довольно долго, пока из глубины тысячелетий его не вернул в действительность насмешливый женский голос:

— Ты какому богу молишься? Ра или Сету?

* * *
«Здравствуйте, Дорогой Друг! Спешу вас обрадовать приятным известием: наконец-то удалось влезть в компьютер «Эгиды» и основательно в нем покопаться. Для полноты картины порылся и в других местах, знаете ли, с миру по нитке…»

«Мои поздравления, Аналитик! Как говорят на Востоке, я повесил свои уши на гвоздь внимания. Только не перепутайте с барсуком, который повесил свои яйца на сук и тихо танцует вокруг».

«Ни малейшего сходства, Дорогой Друг. Итак, господин Борзый, он же Виктор Павлович Башуров, родился в 1959 году в Ленинграде. С отличием закончил симферопольскую школу ГРУ, стажировался в Анголе, последнее место службы — отдельный батальон спецназа девятнадцатой армии Прикарпатского военного округа. Восемь рейдов, три боевых ордена. В девяностом году попал в жернова российского законодательства и, чудом не угодив под трибунал, был отправлен без пенсии и выходного пособия в народное хозяйство. Профессионал высокого класса, его имя связывают по крайней мере с девятнадцатью ликвидациями. Из оружия предпочитает снайперскую винтовку «Вампир», семнадцатизарядный пистолет «Глок», «летучий» диверсионный нож. Работает исключительно чисто, ни одного лишнего выстрела, ни одной лишней жертвы, этакий своеобразный гуманизм. В августе этого года, отличающегося, как вы сами знаете, высокой политической нестабильностью, произошел передел собственности на московском телевидении. Один из кланов заказал Башурову устранение конкурента, после чего было предпринято по крайней мере три попытки ликвидации самого исполнителя, все неудачные. В конце концов Башурова засветили федералам, те в свою очередь подключили «Эгиду». В настоящее время местонахождение Борзого неизвестно, однако можно предположить, что он все еще в Питере, куда прибыл на похороны матери, так как задействован план «Кольцо» и все пути отхода из города блокированы. Более подробную информацию, Дорогой Друг, я отправил на ваш сайт, откроете ключиком номер восемь. А к вам у меня, если позволите, личная просьба».

«Всегда рад помочь друзьям по мере сил, излагайте, Аналитик».

«Собственно, это личная просьба небезызвестного вам Петра Федоровича Сорокина. Вы ведь знаете, Дорогой Друг, чем я обязан этому человеку. Так вот, он собирается открыть на «Авроре» небольшой ресторанчик со стриптизом и очень хотел бы, как бы это сказать помягче, чтобы все плавучие конкуренты типа «Корюшек», «Дельфинов» и «Кронверков» отчалили куда-нибудь подальше, желательно с концами, а лучше всего легли на грунт, на дно то есть. Ну хочется так человеку».

«Важно, дорогой Аналитик, чтобы наши желания всегда совпадали с нашими возможностями. А вообще-то в этом что-то есть — устроить вечеринку на крейсере революции. Реют стяги, горят прожектора, девчонки в одних тельняшечках до пупа отплясывают «Яблочко» у легендарного калибра! В общем, будем думать, служенье муз не терпит суеты. Благодарю вас, Аналитик, конец связи».

ГЛАВА ШЕСТАЯ
Голос был чуть насмешливый, низковатый, с приятной хрипотцой, по телефону такой обычно называют сексуальным. Виктор Павлович рассеянно повернул голову — к нему ли? — и увидел прямо перед собой искрящиеся карие глаза.

«Эка гарна дивчина, однако! Брови соболиные вразлет, губы алые, брюнетка опять же!» Приятно удивленный, он в один момент оценил и дорогой беспорядок короткой стрижки, и спортивную фигуру, и лукавый прищур красивых глаз. Хотел уже что-то ляпнуть, но чернобровая его опередила:

— Сюрприз, значит? — Всем своим видом она напоминала прирученную дикую кошку, способную в любой момент выпустить острые коготки. — Ты ведь должен был завтра вернуться?

— Соскучился, — наугад соврал Башуров, он начинал догадываться, какой подарок уготовила ему судьба.

— Ну-ну, — красавица расплылась в довольной ухмылке, — что, в Голландии таких не делают?

Она подцепила ликвидатора под локоть и потащила прочь от порфирового Аменемхета.

— Знаешь, Мишаня, а Амстердам тебе на пользу пошел. — Брюнетка слегка откинула голову и одобрительно оглядела его от ботинок до макушки. — И стрижка эта гораздо лучше, чем облезлый хвост.

Башурову опять пришлось глупо улыбнуться и пожать плечами:

— Лишь бы ты была довольна.

Повисла пауза, а в это время откуда-то возник очкастый лысенький интеллигент в строгой тройке:

— Катюша! — Заметив, что Катюша не одна, он тут же поправился: — Екатерина Викторовна, вас все ждут.

— Черт, совсем забыла, там же эксперты из Британского музея, у нас скоро совместная экспозиция. — Чернобровая разочарованно глянула на Башурова и тронула его за рукав: — Давай встретимся часов в пять возле атлантов. А? Ну о'кей. — И она повернулась к интеллигенту: — Простите, Семен Аркадьевич, я уже иду.

Проводив долгим взглядом свою черноволосую удачу, Виктор Павлович посмотрел на швейцарский хронометр и неспешно направился к выходу. До назначенного свидания оставалась пара часов, и для того, чтобы прокачать ситуацию, набережная Невы подходила как нельзя лучше.

На улице было свежо и пасмурно. Солнце скрылось за низкими тучами, утюжившими крыши домов, того и гляди, опять зарядит дождь. «И чего это классики так любили пышное природы увяданье? — Башуров поднял воротник куртки, закурил. — Так, значит, я Мишаня из Амстердама. Интересно, а в койке она меня от него сможет отличить? Или и тут Амстердам пошел на пользу?»

О том, что эффект может быть обратным, он как-то даже и не подумал.

Порывы ветра между тем становились все сильнее, Виктор Павлович съежился, сунул руки в карманы и, стараясь укрыться от пронизывающего дыхания осени, свернул в одну из улочек.

«Да, брат, такой шанс, как говаривал Штирлиц, выпадает один раз на три жизни. Только нюх терять нельзя, эта черная кошка, чувствуется, далеко не дура».

Еще некоторое время он двигался на автопилоте, глядя только себе под ноги, а когда наконец отвел глаза от влажных морщин тротуара, взгляд его уперся в расцвеченную огнями софитов витрину. Пара бесполых манекенов на фоне Эйфелевой башни равнодушно демонстрировала последние изыски буржуазного белья. «Что ж, из Амстердама так из Амстердама!» Башуров довольно улыбнулся и решительно взялся за медный набалдашник дверной ручки.

То ли час был неурочный, то ли место не совсем удачное, но он оказался единственным посетителем. В ответ на трель дверного колокольчика откуда-то из недр подсобки вынырнула молоденькая продавщица, изяществом напоминающая куклу Барби. При виде по-голливудски мужественного московского киллера она расплылась в неподдельной улыбке, и с неожиданно низкими, грудными сексуальными придыханиями она принялась предлагать все, что было на прилавках, обещая томным взором и себя в придачу.

Не торопясь, Виктор Павлович пролистал каталог последней коллекции, отобрал чертовски дорогой комбидрес от Диора и попросил Барби кинуть в пакет дюжину пар чулок и пузырек «Кензо». Получив от продавщицы разочарованно-завистливый вздох, он расплатился и вышел из магазина.

Екатерина Викторовна позволила себе задержаться в пределах необходимого, минут на пятнадцать. В коротком лайковом плаще, с безумно красными губами и кошачьей фацией, — угадать в ней научного сотрудника музея было весьма непросто.

— Давно ждешь? — Она изогнула в вопросе соболиные брови, улыбнулась и полезла в сумочку за ключами от машины. — С программой уже определился?

— Есть хочется. — Башуров был совершенно искренен, он с самого утра сидел на подсосе. — Давай пообедаем где-нибудь.

Катерина повела плечами:

— Опять «Макдоналдс»? Пиццерия? — Она разочарованно поджала губы. — Ну давай, если хочешь.

— Да нет, мне эти заморские деликатесы уже поперек горла. Русского хочется, родного. Пельменей, водки, блинов с икрой…

Катя удивленно присвистнула:

— Ты чего, Берсеньев, банк ограбил или перестал копить на квартиру? — Ее темно-карие глаза округлились, но губы уже растягивались в заразительной улыбке. — Ладно, давай пельменей, от блинов с икрой я еще никогда не отказывалась.

Открыв дверцу пронзительно красной, видимо в цвет губ, «пятерки», она кивнула Башурову:

— Давай, голландец, не стесняйся, залезай, — и принялась снимать противоугонные кандалы с педалей управления.

Виктор Павлович молча примял задом холодный кожзаменитель и, пока его дама вставляла ключ зажигания, выудил из-за пазухи презент.

— Это тебе, из Амстердама. — Он скромно положил пакет ей на колени и, потупив очи, боковым зрением принялся изучать ее стройные ноги.

— Мне? Из Амстердама? Наркотики, что ли? — Катя завела машину и, пока мотор грелся, с любопытством залезла в пакет.

Ликвидатор сразу понял, что Мишаня Берсеньев свою даму сердца особо не баловал. Раздался душераздирающий вопль, Башурова крепко обхватили за шею, и физиономия его покрылась алыми разводами губной помады. При этом он ощутил, что грудь Катюши внушительна и упруга, а его штаны в некоторых местах тесноваты.

— Этого, Берсеньев, я тебе никогда не забуду. — Катя наконец успокоилась, вытащила из-под сиденья приемник и, вставив его в салазки, плавно тронулась с места. — Что все-таки с людьми делает заграница…

Машину она водила весьма прилично, напористо, но без суеты, то и дело отпуская в адрес лохов забористые замечания, и ликвидатор постепенно начал проникаться к своей новой знакомой неподдельным уважением, смешанным с чисто мужским интересом.

В одном из закоулков Катя остановилась:

— Если мне не изменяет интуиция, здесь твою тоску по водке с пирогами должны утолить. — Она посмотрела на него с нежностью, выключила двигатель и начала парковаться.

Надпись у входа в заведение гласила: «Машенька и три богатыря». Один из них встречал посетителей непосредственно за порогом и вследствие своей картонности никакого впечатления не производил. Двух других Башурову обнаружить так и не удалось, зато в Машеньках недостатка не было, они то и дело сновали с подносами между кухней и облюбованным киллером столиком, пока на том совершенно не осталось свободного места. В общем-то трактирчик оказался совсем неплох. Народу было немного, а в меню помимо зернистой, кулебяк и маринованных маслят входили также цыганские песнопения с гитарами, скрипками и переплясами.

Пить Катя отказалась категорически — за рулем, Виктор Павлович же под заливную осетрину, рябчиков в сметане и тянутый пирог с визигой не смог отказать себе в графинчике брусничной водки, тем более что на закуску к ней подали соленых рыжиков.

Наконец, пресытившись таборной романтикой и калорийной русской кухней, парочка двинулась на выход. А уже минут через сорок, прогулявшись с автостоянки под проливным дождем, они сушили перышки в скромных Катиных хоромах.

В дверях их по-хозяйски встретил рыжий кот Кризис, башкастый, упитанный, килограммов на десять. Он степенно, басом, доложил о том, как прошел день: «Ва-ва-ва», и подошел к ликвидатору — знакомиться. Однако, не успев даже как следует его обнюхать, кот отпрыгнул в сторону, зашипел и, распушив хвостище, моментально испарился. Больше Башуров сегодня его уже не видел.

— Ты как, Мишаня, протрезвел? Расстегивая на ходу пуговицы ядовито-розового пиджачка, Катюша выглянула в окно, фыркнула и, задернув шторы, повернулась. Во взгляде ее потемневших глаз Башуров уловил такой огонь, столь неприкрытый призыв, что тут же привлек ее за плечи и, оттянув бюстгальтер, припал языком к большому затвердевшему соску.

— Нет, я, кажется, снова пьян… — Голос его звучал хрипло и прерывисто. Однако Катя тут же отстранилась:

— Да подожди ты, прыткий какой. Мне в ванную надо. Займись тут чем-нибудь пока… Разминайся. — Проходя, она намеренно задела его бедром и провела рукой по вспухшему участку брюк. — Не скучай, я быстро.

Вот уж скучать-то Виктор Павлович никак не собирался. Пока за дверью раздавалось приглушенное журчание воды, он с любопытством огляделся. Обстановочка, прямо скажем, спартанская, без излишеств. Все в одной комнате. Шкаф с небогатым гардеробом, на стенах полки, ломящиеся от книг, широкий раздвижной диван, напротив тумба с телевизором и видиком. Журнальный столик у окна был полностью занят под компьютер, а в углу, у балконной двери, в высокой керамической кадушке колыхалась раскидистая пальма «рыбий хвост».

Без стеснения заглянув в дамскую сумочку, Башуров на всякий случай запомнил данные паспорта Екатерины Викторовны Петренко и, бегло просматривая визиточницу, внезапно обнаружил среди ее страниц свою фотографию. Поначалу он даже опешил. Откуда? Потом только сообразил, что на снимке не он, а двойник, Мишаня Берсеньев. Виктору Павловичу сделалось не по себе: надо же, ну просто одно лицо! Неудивительно, что и женщина, которая с ним спит, не смогла пока что отличить любовника от совершенно постороннего мужчины. Однако расслабляться рано, недооценивать женскую интуицию опасно, — в конце концов, главный экзамен еще впереди.

Между тем шум воды в ванной комнате затих. Башуров быстренько врубил какой-то музыкальный канал и едва, откинувшись на диванные подушки, успел принять непринужденную позу, как, благоухая пряными ароматами, в дверях появилась Катя. Напевая что-то нечленораздельное, она расчесывала массажной щеткой мокрые волосы. Из-под черного шелкового халатика, совсем короткого, слегка прихваченного на талии, выглядывал сегодняшний башуровский подарок — великолепное, черное с золотом, кружевное белье. На ногах были чулки, тоже черные, в крупную сетку. У ликвидатора перехватило дыхание. А когда она как бы невзначай уронила расческу и, наклонившись за ней, продемонстрировала тонкую полоску ажурного золота, он подумал, что сейчас кончит.

— Твое полотенце уже в ванной. — С видом завоевательницы Катя опять нагнулась, на этот раз для того, чтобы вытащить откуда-то из телевизионной тумбы слегка початую бутылку клюквенного ликера.

— Иду, — хрипло отозвался Башуров и, чувствуя, что штаны вот-вот лопнут, быстро вышел из комнаты.

Долго задерживаться под водяными струями Виктор Павлович не стал, — естество не позволяло. Пожалев, что не обзавелся привычкой повсюду таскать зубную щетку, он ополоснул все свои тридцать два зуба ментоловой пеной «Пепсодента» и широко улыбнулся запотевшему зеркалу — Ален Делон! Затем, наскоро обсушившись махровой зеленью китайского производства и оставляя на паркете мокрые следы, воодушевленный киллер бодро выскочил и на мгновение застыл в дверях спальни: увиденное впечатляло.

На подушках разобранного дивана полулежала необычайно красивая женщина, в одной руке она держала бокал с тягуче-кровавым содержимым, а другую эффектно откинула назад, за пленительно-четкие изгибы тела. Верхний свет был погашен, и, за неимением интимной подсветки, сексуально безупречное золото Диора ловило блики телевизора.

Крутилась, между прочим, порнуха, однако все внимание Башурова было приковано только к партнерше. Не глядя в его сторону, она отставила недопитый бокал и, положив освободившуюся руку на кнопки комбидреса, застонала нетерпеливо и громко. Не медля более, Виктор Павлович сорвал опоясывавшее его полотенце и поспешил на диван. Он сразу же почувствовал, как жадные женские губы коснулись его сосков, затем медленно двинулись вниз по животу, заставляя тело трепетать от сказочного наслаждения. Тем временем Катя, успевшая таки расстегнуть пуговицы своего облачения, одним сильным движением опрокинула Башурова на спину. Не отрывая пристального взгляда от его лица, она начала медленно опускаться на вздыбленную плоть. Она не спешила, и, ощущая, как натужно, сантиметр за сантиметром, он проникает в ее тело, Башуров внезапно понял, что это не он сейчас овладевает женщиной, а она неторопливо и со знанием дела берет его. В голове вдруг пронеслось наставление из Камасутры о том, что мужчина должен быть рабом женщины и исполнителем всех ее желаний. В это мгновение глаза Кати закрылись, тело сотрясла крупная дрожь, и из влажных приоткрытых губ вырвался долгий крик блаженства, который — скажем, забегая вперед, — в эту ночь раздавался несчетное число раз. Скоро Виктор Павлович понял: в постели его новая знакомая напоминала скорее не кошку, а черную пантеру, решительную, неутомимую и вечно голодную. Между тем кассета давно уже закончилась, телевизор издавал лишь глухое шипение. Приподняв голову с мокрой от пота груди ликвидатора, Катя с любопытством уставилась ему в глаза.

— Что, Амстердам на пользу пошел? — Башуров усмехнулся.

— Вот-вот. — Катя потянулась, стремительно поднялась и направилась в ванную. — Прямо-таки буйвол, овцебык какой-то.

А Башуров, дождавшись, пока зашумит вода, принялся набирать номер справочной аэропорта.

* * *
— Однако. — Начальство посмотрело на часы, потом на Плещеева, шумно отхлебнув кофе, нахмурилось. — Остыл. Давай-ка в темпе по последнему вопросу и разбежимся по домам. Ночь на дворе.

Они совещались уже более часа: решали проблемы финансового и агентурного обеспечения, локализовали жестокий провал, случившийся вчера у коллег из ФСБ, и вот наконец добрались до вопроса, сидевшего у всех в печенках, — ликвидации московского специалиста Борзого. Подарочек из столицы нашей родины: пойди туда, не знаю куда, убей того, не знаю кого.

— На днях мы связывались со Скунсом, хотели привлечь его к активным действиям. — Плещеев снял очки, принялся массировать набрякшие веки. — Результат нулевой. За ликвидацию Борзого он заломил такую сумму… — Сергей Петрович, невольно перейдя на шепот, назвал, какую именно, вздохнул, нацепил очки. — Половину требует вперед, на шифрованный счет в банке Кочабамбы.

— Ах он засранец, вонючка американская! — Начальство, разъярившись, приложилось кулаком о стол, так что подскочил массивный, отлитый из чугуна бюстик Железного Феликса. — Не хочет, гад, по-доброму войти в наше положение, денег ему подавай! Пожалеет, ох пожалеет. Кстати, а где эта Кочабамба? Небось Гондурас какой-нибудь?

Чувствовалось, что географию он учил неотчетливо.

— Кочабамба примерно на полпути от Санта-Крус-де-ла-Сьерра до Титикаки. — Погрузившись в свои мысли, Плещеев рассеянно пожал плечами, на его лицо набежала тень. — Да, видно, это дерьмо нам придется разгребать самим.

— Конечно, и не мне тебя учить как. — Генерал благосклонно кивнул, снова посмотрел на часы. — Поставьте подслушку по всем возможным адресам, задействуйте общественность, держите связь с МВД, и никуда этот Борзый не денется, проявится в конце концов. Тут его и…

Начальство оглушительно, словно выстрелило, Щелкнуло пальцами и, поднявшись из-за стола, протянуло Плещееву руку:

— Ну, Сергей Петрович, действуй.

Пальцы у генерала были толстые, похожие на сардельки, в густой поросли рыжих волос.

* * *
Стоял я раз на стреме, держался за наган,
И вот ко мне подходит незнакомый мне граждан.
Он дал мне кучу денег и жемчуга стакан
И говорит: «Поедем со мною в Амстердам.
Там девочки танцуют голые, там дамы в соболях,
Лакеи носят вина там, а воры носят фрак».
Мы сдали того фраера войскам энкавэдэ,
С тех пор его по тюрьмам я не встречал нигде.
Плесневая кучерская бацаловка


— До вечера, солнце мое. — Поднявшийся ни свет ни заря Башуров чмокнул сладко спавшую Катю в теплое ушко и, быстро собравшись, захлопнул входную дверь, — дел ему нынче предстояло немерено.

На улице опять моросил мерзкий косой дождь. Ликвидатор даже успел изрядно вымокнуть, пока не отыскался доброволец, согласившийся везти его в гостиницу. Но, слава богу, время пробок еще не наступило, и вскоре Виктор Павлович, оказавшись в своем номере, спешно завтракал чаем с бутербродами. Затем он оделся попроще и, внимательно изучив карту окрестностей Санкт-Петербурга, направился на автостоянку.

«Восемьдесят третья» действительно оказалась хорошей «девочкой»: снявшись с сигнализации, она приветственно мигнула фарами и завелась с полуоборота. Прогрев ее, Виктор Павлович плавно тронулся. По пути он сделал несколько остановок: вначале зашел в аптеку, затем в гастрономе купил пакетик кайенского перца, в ларьке на улице запасся блоком дешевых горлодерных сигарет и, став под конец счастливым обладателем хорошо заточенной штыковой лопаты, направился по Пулковскому шоссе прочь из города.

Трасса была скользкой, видимость паршивой. Только покатавшись часа полтора, километров за полста от Гатчины, ликвидатор нашел подходящую лесную дорогу. Съехав с шоссе, он натянул резиновые сапоги, накинул на голову капюшон штормовки и долго бродил среди мокрых, по-осеннему печальных деревьев. Время от времени он поглядывал на часы и чутко вслушивался в лесную тишину. Наконец Борзый одобрительно крякнул, благодаря небо за ночные заморозки, разогнавшие грибников; он принялся углублять естественную канавку, обнаруженную в самой гуще полусухого, плотно росшего ельника. Наконец, мокрый как мышь, он спрятал в яму лопату, накидал сверху веток и трусцой припустил к машине, — время уже поджимало. Скинув сапоги и штормовку, Виктор Павлович оперативно привел себя в надлежащий вид, снова глянул на часы и, моля Бога, чтобы не застрять на раскисшей лесной дороге, двинул к трассе.

«Ну, девочка моя, давай». Выжимая из машины все соки, Башуров на полной скорости полетел назад к городу. Пока — тьфу, тьфу! — день складывался по-настоящему удачно: он ни разу не нарвался на радар гибэдэдэшников, не свалился в кювет, не попал в ДТП.

Благополучно выехав на Пулковское шоссе, Виктор Павлович остановился у обочины и занялся своей внешностью. Изобразив с помощью марли и большого количества лейкопластыря обширную травму носа, он на всякий случай забинтовал еще и голову, сразу сделавшись похожим на раненого комиссара. «Ну и урод, — с отвращением глянул он на себя в зеркало. — Мать-покойница не узнала бы!» Внимательно осмотрев одежду, Башуров в который раз беспокойно глянул на часы, покачал головой и тронулся.

Сержант на КПП проводил ликвидатора долгим брезгливым взглядом, тормозить не стал, — чего с убогого поимеешь? А Виктор Павлович тем временем развернулся, сразу же ушел направо и взял курс на старый аэровокзал, нынче гордо именуемый международным аэропортом Пулково-2. Машину он запарковал в самом дальнем углу площадки, нацепил на обезображенную физиономию темные очки и, мастерски хромая на обе ноги сразу, поковылял в зал прибытия.

Самолет из Амстердама приземлился минут пятнадцать назад. Ощущая на себе недоуменные взгляды встречающих, Башуров присел на свободное место и осмотрелся. Люди были разные. Кто попроще, льнули к смотровым щелям в закрашенном стекле перегородки, с увлечением наблюдая за процессом таможенного шмона. Кто посостоятельней, из новых русских, нетерпеливо курили и переговаривались по сотовым телефонам. А солидный папик с двумя подбородками и четырьмя телохранителями вообще в зал не заходил — западло — и в ожидании самолета томился в лимузине, запаркованном под знаком «Остановка запрещена». Гаишный капитан из патрульного «жигуленка» посматривал в его сторону с ненавистью и разочарованием: с такого на кусок хлеба с маслом не обломится, как говорится, не трожь говно…

Башуров прождал минут сорок. Наконец по толпе прокатилось: «Наши пошли», и показались первые счастливцы, благополучно миновавшие таможенные препоны родины. А вот и Мишаня, в длинном кожаном пальто, с густым хвостом на затылке. Борзый перехватил его на выходе:

— Виноват, вы будете Михаил Васильевич Берсеньев?

Глаза того недоуменно округлились, он открыл было рот, но Башуров не дал ему и слова сказать:

— Я Иван Трофимович, дядя Кати Петренко. — Он ухватил Мишаню за рукав и внезапно всхлипнул. — Беда с ней, Миша.

— Что… Случилось что-нибудь? — Берсеньев растерянно забегал глазами по лицу ликвидатора.

— В аварию мы попали вчера. — Виктор Павлович опять всхлипнул. — «КамАЗ» вылез на обгон. — Он замолчал и, сняв очки, начал тереть глаза. — Она, Миша, умирает. Позвоночник весь переломан… Просила, как ты прилетишь, привезти, хочет проститься.

Ликвидатор осторожно размазал по щекам слезы, опять нацепил очки.

— Где она? — Берсеньев посмотрел на часы, затем перевел взгляд на Башурова. — Куда ехать-то?

— Да отсюда недалеко, в гатчинской больнице она, в реанимации. — Виктор Павлович махнул куда-то рукой и тут же, скривившись, схватился за бок. — Ты, Миша, не беспокойся, я на машине, обратно отвезу куда надо. Только бы Катюше полегче умирать было…

И, не сдерживаясь, он совершенно натурально зарыдал.

— Ладно, поехали. — Берсеньев подхватил чемодан и, уже садясь в машину, с недоверием посмотрел на водителя: — Только вы уж того… не гоните очень, — тише едешь, дальше будешь.

— Это точно. — Башуров не спеша вырулил с парковки, благополучно миновал КПП и, старательно соблюдая все правила движения, принялся взбираться на Пулковские высоты.

Между тем короткий осенний день уже подходил к концу, стало быстро темнеть.

— Я, Миш, передохну чуток, а то ребро чего-то мозжит, сил нет. — Притормозив у обочины, Борзый вдруг махнул рукой назад: — Во, во, вот точно такой «КамАЗ» в нас въехал, точно…

Мишаня начал поворачивать голову, и в этот момент Борзый со страшной силой ударил ему основанием кулака прямо в переносицу. Тут же добавил локтем и, захватив за нижнюю челюсть и затылок, одним резким движением сломал «атлант» шейного позвонка.

«Не долго мучилась старушка в бандита опытных руках». Ликвидатор вытащил из кармана сиденья бутылку дешевого коньяка, щедро смочил клопомором Мишанин шарф — так, на всякий случай, мало ли кто поинтересуется, чего тихий такой, — и, придав трупу позу поестественней, начал избавляться от бинтов. Выбросил он их, однако, только километров через пять, в глубокий, заполненный водой кювет, заодно для укрепления сил неторопливо съел «Сникерс» и пописал, чтобы уж до съезда на лесную дорогу не останавливаться. Перед самым поворотом он притормозил, погасил наружные огни и, выбрав момент, когда шоссе на пару минут сделалось пустынным, резко ушел вправо. Некоторое время он двигался в полной темноте, потом включил ближний свет, теперь самое главное не давить резко на газ, чтобы машина по грязи шла все время внатяг.

Наконец Башуров выехал на небольшую полянку, аккуратно развернулся и, замерев, с минуту вслушивался в звуки осеннего леса. Вроде все было спокойно. Ветер зловеще подвывал в верхушках елей, крупные дождевые капли глухо ударяли о покрытую увядшими листьями землю. Киллер внезапно почувствовал раздражение: «Старею, видно, мнительный стал, да в такую погоду здесь не то что людей, волков не сыщешь».

Не мешкая, он раздел труп до трусов, смешал табак с кайенским перцем и, надев сапоги со штормовкой, взвалил жмура на плечи — марш-бросок с отягощением! Изредка подсвечивая дорогу фонариком, Виктор Павлович допер наконец покойника до ямы, с нескрываемым облегчением скинул его в уже плескавшуюся на дне водичку и принялся зарывать. Могилку он укрыл толстым слоем листвы, стараясь, чтобы полусгнившая прошлогодняя оказалась внизу, затем поверху накидал сухостоя и, двигаясь назад, принялся щедро посыпать дорожку отхода адской смесью табака и перца, — как говорится, береженого бог бережет.

Добравшись до машины, Башуров на скорую руку обыскал Мишанину одежду. Вытащил документы, деньги, ключи от квартиры, упаковал шмотки в предусмотрительно захваченную спортивную сумку и, не раздеваясь, как был в сапогах и штормовке, уселся за руль. Интуиция и на этот раз его не подвела. Едва он тронулся, как правое переднее колесо сползло в глубокую, полную воды колею, машина плотно села на брюхо, и около часа ликвидатор занимался поддомкрачиванием, рубкой веток и земляными работами. Наконец человеческий гений победил. Весь мокрый от дождя и пота, Башуров дотащился до шоссе, удачно вырулил и покатил в сторону города.

«Нет тела, нет и дела». Вспомнив старинную ментовскую поговорку, Виктор Павлович объявил себе после Гатчины привал, утопил сапоги и штормовку в кювете, забросил лопату в полную зловонной жижи яму и, сидя в теплом полумраке салона, с наслаждением съел «Баунти». На часах между тем уже было начало восьмого. Вспомнив о чернобровой подруге жизни, киллер внезапно заторопился. «Надо же, точно старею, становлюсь сентиментальным». Он глянул в Мишанином паспорте прописку, крякнул — ни больше ни меньше улица Тракторная — и, включив поворотник, плавно влился в поток машин.

Не доезжая Пулковских высот, ликвидатор ушел налево, на Красное Село, без приключений въехал в город и покатил по проспекту Стачек к славной Нарвской заставе, былому рассаднику революции. Теперь тут, слава богу, было тихо, ни одного трактора на улице Тракторной Башуров не заметил, зато вплотную друг к другу лепились мрачные кирпичные бараки. Припарковавшись возле одного из них, Виктор Павлович криво усмехнулся: дом, милый дом. К подъезду, правда, определение «милый» не подходило. Площадка первого этажа была густо усеяна кляксами свежей блевотины, стену, крашенную еще в эпоху развитого социализма, пересекал углем вопль чьей-то изболевшейся души: «Дай в жопу, Коновалова», а все, что было выше следующего лестничного пролета, окутывала непроницаемая мгла.

Высветив фонариком нужную дверь, Башуров с облегчением заметил, что кнопок звонка всего лишь три, причем напротив одной из них значится Мишанина фамилия. «Мой дом — моя крепость». Виктор Павлович выудил из кармана связку ключей, беззвучно отпер ригельный замок, тугой, давно не смазывавшийся, и потянул за ручку. Он оказался в длинном, загроможденном всякой рухлядью коридоре, вонючем и освещенном крайне тускло сиротливо болтающейся под потолком лампочкой Ильича. Внезапно раздался звук, напомнивший рев Ниагарского водопада. Киллер вздрогнул. Тут же мощно лязгнула задвижка, сбоку отворилась неприметная дверь, и ликвидатор окунулся в плотную атмосферу винно-водочного перегара, папиросного дыма, вони свежевыгаженных фекалий и давно не мытого коммунального санузла.

— Мишка, едрена вошь! Никак менты тебя обрили! — Вывалившийся из сортира полупьяненький абориген смачно заржал и, покачиваясь, направился в конец коридора. — «Я отчалю к северным оленям, в снежный Магадан уедешь ты…»

Дождавшись, пока он исчезнет в своих апартаментах, Виктор Павлович прислушался. За ближайшей дверью громко работал телевизор и раздавался приглушенный женский смех. Значит, его комната следующая.

Экстази — синтетический наркотик класса метамфетаминов. Основной производитель — Голландия, выпускается в виде таблеток весом до 120 миллиграммов, иногда с добавлением кокаина или ЛСД. Существуют разновидности: «птичка», «бабочка», «зайчик», «дабл». У оптовиков распространители берут экстази по 25–30 долларов США, розничная цена — 40–60 долларов. Комитет по контролю за наркотиками при Министерстве здравоохранения РФ внес экстази в список сильнодействующих препаратов. Это означает, что торговец, задержанный при продаже хотя бы одной таблетки, наказывается судом так же, как человек, сбывающий наркотики крупными партиями, — лишением свободы от шести до пятнадцати лет с конфискацией имущества.

Справка

На первый взгляд Мишаня Берсеньев жил скромно, даже слишком. Бугристый обшарпанный диван, стол, сервант шестидесятых годов, полированный трехстворчатый шкаф да засиженный мухами плакат с изображением Аллы Борисовны периода женихания с Кузьминым. Вот, собственно, и вся обстановка. Однако в одном из ящиков серванта Башуров сразу же наткнулся на подключенную сотовую трубку, причем не какую-нибудь там бросовую «нокиа», а на солидный, дорогой «бенефон». В шкафу среди белья был спрятан навороченный моноблок «Сони», а в маленькой шкатулке на книжной полке обнаружился золотой перевес с крестом размеров просто неприличных.

Создавалось впечатление, что деньжата у Берсеньева водились, но наличие их он всячески скрывал. Башуров задумчиво покачал головой: да ты, Мишаня, видно, темная лошадка. Конечно, следовало бы устроить генеральный шмон, разнюхать, чем дышал покойный, но, вспомнив о Кате, печальной, одинокой и томящейся, Виктор Павлович махнул рукой, — успеется. Вздохнув, он совсем уж было собрался на выход, как вдруг в серванте проснулся «бенефон».

— Салам, Хвост. — Голос в телефоне звучал отрывисто и злобно. — Люди на фонаре сидят, психа кидают, а ты трубку отключил! Почему сам не прорезался? Память отшибло, номер подзабыл? Так смотри, напомним. — На краткий миг монолог прервался, потом уже тоном пониже спросили: — Как прошло, по железке?

— Нормально все. — Виктор Павлович сглотнул, он уже догадался, что с головой окунулся в какое-то очередное дерьмо, и жалобно заскулил в трубку: — Траванулся чем-то в дороге, выворачивает так, что ни до чего на свете. Бог даст, завтра нарисуюсь.

— Скурляешь, Хвост, потому что захезал. — Голос стал презрительно-насмешливым. — Жду завтра поутряне, опоздаешь — рога обломаю. Адья. — И связь прервалась. Артикуляция была блатной, интонация тоже.

«Да, свинья грязи всегда найдет». Ликвидатор нехорошо усмехнулся. И что бы этому Берсеньеву не быть как все — министром, летчиком, водопроводчиком… Нет, милейший парень Мишаня, как видно, был контрабандистом. Таскал из Амстердама что? Правильно, наркотики. Виктор Павлович быстро оделся, погасил в комнате свет, чисто из профессионального интереса подхватил берсеньевский чемоданчик, «бенефон» и выскользнул в темноту лестничной клетки, — проницательный внутренний голос советовал ликвидатору линять незамедлительно. Не получилось.

В подъезде было тихо, однако уже возле самой входной двери от стены отделились двое; один, оказавшись мощным, широкоплечим амбалом, профессионально въехал Виктору Павловичу прямо в челюсть. Движение было настолько неожиданным и быстрым, что киллер не смог отклониться, успел только подставить под удар верхотуру черепа. В голове сразу зашумело.

— Надумал товару захарлить на сто кусков, сука? А ну-ка, Клест, пусти ему ква, чтобы ботало распряглось.

Голос был Башурову уже знаком — только что общались по сотовому, без особой сердечности.

— Сука, на! — В руке амбала щелкнула пружина накидыша, на свет божий выскочило дюймов пять остро заточенной стали. Шуточки закончились: нога Башурова без промедления нанесла мощный, чем-то напоминающий движение метлы удар, и выбитый нож врезался в стену с такой силой, что пластмассовая рукоять разлетелась на куски. Этакой прыти от Мишани, видимо, никто не ожидал, — блатной остолбенел, а амбал инстинктивно отшатнулся назад. В следующее мгновение Виктор Павлович, вложившись, впечатал основание ладони ему в область носа. Самые опасные удары всегда те, которые не видны, — амбал, не пикнув даже, ткнулся рожей в бетон пола. Он уже был мертв, костяные осколки пронзили ему мозг.

Звук от упавшего тела еще висел в воздухе, а Башуров, действуя подобно автомату, уже сломал телефонному знакомцу кадык, — будто клин забив, приласкал ребром ладони под подбородок.

«Сейчас, ребятки, у меня не залежитесь». Тут же ликвидатор метнулся под лестницу, где обычно находится дверь в теплоцентр, без особой надежды подергал замок: черт бы побрал эту кампанию по борьбе с терроризмом! Тем не менее массивная кованая дужка легко щелкнула под его пальцами, дверь со скрипом подалась. «Замок дерьмо». Башуров волоком, словно мешки с цементом, втащил трупы внутрь, прихватил и Мишанин чемоданчик. Прикрыл за собой дверь, обыскал убитых и, не обнаружив автомобильных ключей, расстроился: видимо, на улице, в машине, есть кто-то еще. Значит, двумя трупами не обойтись.

«Как вы мне надоели, ребята». Подсветив циферблат, Башуров глянул на часы — время ужина. «Ладно, самому не пожрать никак, так хоть крысам праздник желудка устроил». Судя по количеству дерьма, их здесь действительно хватало.

— Приятного аппетита, хвостатые. — Борзый усмехнулся, прислушавшись, вылез из подвала. Навесил замок на прежнее место и осторожно выглянул на улицу.

С освещением на Тракторной было негусто. Однако полированные бока «форда-таурус», прижавшегося к бровке тротуара, Виктор Павлович заметил сразу. Он не торопясь вышел из подъезда и, без всяких мудрствований рывком открыв переднюю дверцу, ударил кулаком водителя в висок. Профи всегда профи: череп треснул, острые осколки разорвали артерию, питающую мозг. «Все, пожалуй, на сегодня хватит». Закрыв иномарку, Борзый выбросил ключи и не оглядываясь направился к своей «восемьдесят третьей», — никто не обратил на него внимания, пусто и мрачно было на Тракторной. «Прощайте, родные пенаты». Виктор Павлович забрался в машину и, не жалея остывший двигатель, начал выруливать на проспект Стачек. Возле метро он остановился, не торгуясь, приобрел ведро роз и, затащив его в машину, принялся опустошать прилавки ближайшего супермаркета, — желудочный сок разгулялся уже не на шутку. Простые граждане смотрели на него с ненавистью: и как это у некоторых харя не треснет? «Не треснет!» Скупив полмагазина, Башуров украл фирменную корзинку, с удобством погрузил харчи в «восьмерку» и в предвкушении пиршества покатил в сторону Васильевского. А в подвале Мишаниного дома уже пировали большим дружным коллективом.

* * *
Увидев ведро с розами, Катерина удивленно изогнула брови:

— Ты, Берсеньев, начинаешь меня пугать. Старушку, что ли, на рынке грохнул?

— Да нет, бабушка здорова, оц-тоц-первертоц, кушает компот. — Виктор Павлович развеселился. — Просто украл. Я сейчас.

Он оставил ведро в прихожей и направился к машине за корзиной со жратвой. Мишанин чемоданчик он решил пока оставить в «восьмерке», авось не уворуют. Укрыв его от любопытных глаз доставшейся еще от прежнего владельца брезентухой, киллер, не дожидаясь лифта, помчался по лестнице на пятый этаж.

На этот раз Катя встретила его улыбкой.

— А это что такое? — Забирая из его рук корзину с едой и одновременно чмокая в щетинистую щеку, она указала на увесистый кусок гранита. — За пазухой места не нашлось?

Камень, очевидно, был положен в ведро для устойчивости.

— Булыжник — оружие пролетариата. — Башуров усмехнулся и принялся стаскивать куртку. — Давай поужинаем, а? Только я вначале смою с себя кровавый пот с трудовой грязью, целую вахту отстоял.

— Что-то не очень ты похож на пролетария. — Задумчиво посмотрев на гору продуктов, Катя с трудом потащила корзину на кухню, стройные ноги молочно белели соблазнительными икрами.

Завидев Башурова, рыжий Кризис, сладко почивавший в ванной на ящике с грязным бельем, опять распушил длинный хвост, выгнулся, зашипел и стремительно проскользнул у киллера между ног. Отношения их явно не заладились.

— Вот я тебя, Чубайс хренов, кастрирую! — Виктор Павлович беззлобно рассмеялся и с наслаждением залез под душ. Долго фыркал, отплевывался, с остервенением тер мочалкой намыленные члены и наконец, облаченный в махровый халат, появился на кухне.

Его ожидал приятный сюрприз. Катерина не только была обучена искусству любви, она еще и готовила. Сегодня к его приходу был потушен кролик в сметанном соусе с грибами.

«А нехило Берсеньев устроился! — Виктор Павлович, глотая слюни, окинул голодным взором стол: салат морковный, салат фруктовый, салат крабовый… На тарелках что-то дымится… Винище… — Хотя, может, я зря грешу на покойного? Может, это Амстердам пошел на пользу?»

Он с чувством обнял Катю, нарезавшую на другом столике сыр, и, ощутив, что под легким шелковым халатом на ней ничего нет, забыл и про накрытый стол, и про тяжелый день. Крепко сжав ее в объятиях, он принялся страстно целовать шею, грудь, соски, которые моментально сделались твердыми. Послышался сладострастный стон, затем Виктор Павлович ощутил, как женские пальцы коснулись его бедра и начали медленно подниматься вверх. «Ну уж нет, милая, сегодня командовать парадом буду я». Резко развернув партнершу спиной к себе, он одним мощным движением вошел в нее.

Когда все-таки дело дошло до ужина, соус, в котором плавал кролик, превратился в прохладное желе с кусочками шампиньонов. Вскоре с жарким и салатами было покончено, и ликвидатор ощутил, что голод желудочный вновь уступает место голоду любовному. Поглядывая, как обнаженная сотрапезница потягивает из пузатого бокала бордовую искрящуюся «Ностальгию», он не выдержал и потащил Катю на диван.

Но всему настает конец. Когда, обессилев, любовники угомонились, было уже далеко за полночь. Как это обычно бывает при заморозках, небо прояснилось, выглянули холодные, колючие звезды, диск полной луны казался фонарем, подвешенным прямо за окном.

— Какое странное у тебя кольцо, что это за камень? — Катя нежно коснулась пальцем руки ликвидатора. — Я еще вчера заметила. Что, тоже из Голландии?

В полумраке комнаты от перстня исходило тусклое багровое мерцание.

— Достался по случаю, ничего особенного. — Башуров внезапно почувствовал, что стремительно проваливается в сон, усталость наконец брала свое, и зевнув, он повернулся на бок. — Спи.

— Постой, постой. — Катерина ухватила киллера за ладонь, вгляделась внимательнее. — Смотри, да здесь написано что-то!

Действительно, практически вся поверхность кольца была покрыта крохотными, будто острием иглы начертанными знаками, которые едва различимо светились в полумраке ночи. Однако Башурова это совершенно не трогало, — унесенный Морфеем, он уже пребывал далеко.

«Все вы, мужики, одинаковые: нажрался, натрахался и спать». Дух исследователя окончательно победил в Катерине желание выспаться. Она соскочила босыми ногами на паркет и, выудив на ощупь из сумочки шариковую ручку, принялась срисовывать непонятные знаки на обложку первой попавшейся книжки. Это был «Фараон» Болеслава Пруса. Провозилась она битый час. Наконец, отчаянно зевая, она зашвырнула «Фараона» на полку, сходила в туалет и, с комфортом устроившись под мышкой у Виктора Павловича, мгновенно уснула.

А через несколько часов пронзительно зазвенел будильник, и Катя, проклиная тяжелую женскую долю, принялась собираться на службу. Двигаясь на автопилоте, словно зомби, она посетила удобства, умылась, насыпала оголодавшему Кризису «Вискаса» и поставила на конфорку джезве. Пока кофе варился, Катя слушала по телевизору последние новости и старательно махала руками и ногами. Однако окончательно она проснулась только после второй чашки. Нанеся макияж по упрощенной схеме, оделась и, уже в дверях вспомнив о своем ночном трудовом подвиге, вернулась в комнату за «Фараоном». Увидев безмятежно спящего Башурова, она вдруг жутко захотела сорвать с себя одежду, нырнуть к нему под одеяло и уже никогда никуда не отпускать.

Но наши желания и наши возможности редко совпадают. Решительно утихомирив плоть свою окаянную, Катерина захлопнула квартиру и направилась на автостоянку. Иероглифы, срисованные ночью с перстня, она надеялась подсунуть своему начальству в лице профессора Чоха, который в области загадок древности уже не одну собаку съел.

Башуров же проснулся около полудня. С хрустом потянулся и, оценив по достоинству лежащее рядом на подушке послание: «Вечером жду», направился по утренним делам. Как следует вымокнув под душем, он минут сорок посвятил своим конечностям, позвоночнику и координации, а когда почувствовал, что организм после ночного сна пришел в норму, отправился на кухню завтракать.

Говоря откровенно, Катя готовила не очень, то есть, называя вещи своими именами, весьма посредственно. В крабовом салате было слишком много лука, отчего вкус членистоногих терялся, в оливье, наоборот, не хватало майонеза, а мясо было нарезано слишком крупно. Однако Башуров был не настолько гурман, чтобы из-за этого отказываться от доброкачественной домашней пищи, тем более приготовленной, хотелось бы надеяться, с любовью.

Завершив завтрак чаем с какой-то подзасохшей коврижкой, он вымыл посуду, зачехлил, надо думать ненадолго, ложе любви и, одевшись, захлопнул входную дверь, — ключей ему никто не оставлял. Внизу ликвидатора ожидал неприятный сюрприз: правое наружное зеркало на «восьмерке» было отломано. Ладно, зато хоть все остальное, слава труду, цело. Дав бедной «девочке» погреться вволю, Виктор Павлович в задумчивости порулил на Серебристый бульвар.

Как-то странно все складывается: в этом городе у него имелось два законных угла, а он ни в один из них даже сунуться не может, вынужден скитаться по приютам!

Залив по пути полный бак, Башуров запарковал машину неподалеку от гостиницы. Не торопясь поставил «восьмерку» на сигнализацию, подхватил Мишанин чемоданчик и размеренной походкой направился к себе в номер. Пока все было без изменений: деньги на месте, еле видимые волоски, прикрепленные в обычно шмонаемых местах, нетронуты. Ликвидатор запер дверь, задернул шторы и перенес настольную лампу с тумбочки на стол. Затем долго и тщательно осматривал Мишанин чемоданчик, сначала снаружи, аккуратно протыкая мягкую кожу иглой и обнюхивая, затем уже изнутри. Вскоре его внимание привлекли две продолговатые картонные коробки, красиво перетянутые лентами и обещавшие, если верить картинкам на упаковке, райское наслаждение любой женщине, в руки которой они попадут. Ликвидатор хмыкнул: покойник-то шутник, оказывается, тащил из Амстердама два здоровенных искусственных члена — угольно-черный и огненно-рыжий. На инструкции по применению значилось, что размер «дамской радости» соответствует детородному органу мамонта.

«Больные люди». Киллер вставил в слоновью гордость батарейки, потихоньку крутанул регулятор и, сразу же ощутив, как резиновое чудо мелко завибрировало, усмехнулся, — нет уж, как бы там ни было, но на идиота Берсеньев похож не был. Тут же в его руках оказался нож, и, располосовав искусственный член со сноровкой маньяка, он обнаружил в толще латекса трубчатый контейнер, плотно набитый колесами в разноцветных рубашках. Произведя подобную операцию с другим мамонтовым органом, Виктор Павлович извлек второй тайник с наркотиками. «Хорошо придумано. — Он одобрительно качнул головой. — Запах резины забьет нюх у собак, а потрошить без наводки вряд ли станут». Теперь уже было совершенно ясно, в какое конкретно дерьмо Башуров залез по самое дальше некуда:

1) замочил курьера солидной наркоструктуры,

2) следом отправил туда же наркома с поддужным,

3) и, наконец, опустил вышеуказанную организацию тысяч на сто «зеленых».

Вероятно, теперь его начнут искать. Прежде всего попытаются достать по телефону. Будут предлагать на сладких условиях вернуть товар, а если он клюнет, конечно же, убьют. Значит, трубку вообще включать не следует, что нет его в природе, испарился.

Вздохнув, Виктор Павлович аккуратно развесил Мишанины шмотки в шкафу, наркоту убрал подальше и, разложив на столе трофеи из карманов наркодельцов, принялся за них.

Так, ключи от входных дверей, пирожидкостный комплекс «Удар» — хорошая штука, поэффективней газового ствола будет; потертый кожаный лопатник с пятью тысячами баксов. Да, ребята попались, видно, непростые. Портативный электрошокер в форме пачки «Мальборо» — тоже неплохо. Зажигалка, сигареты, нож-прыгунок с рукояткой в форме женской ноги — занятная вещица, да и движок им можно заглушить в шесть секунд. А это что такое?

В руке Башуров держал карточку-заместитель — кусочек плотной бумаги, хорошо знакомый каждому, кто по долгу службы имеет дело с боевым оружием. Все очень просто: берешь в ружпарке свой табельный ствол, а картонку с личными данными оставляешь на его месте в ячейке, чтобы, значит, пусто в ней никогда не было. «Ну и дела». Ликвидатор вздохнул и, поднявшись, начал мерить комнату шагами. Вот теперь лицо его сделалось по-настоящему мрачным, потому что на карточке-заместителе, изъятой из кармана едва не убившего его амбала, значилось: «МВД РФ», а чуть ниже: «Капитан Коршунов А. С.»

* * *
«Здравствуйте, Дорогой Друг. Как у вас дела? Как здоровье, все ли в порядке?»

«Мое почтение, Аналитик. Дела идут — контора пишет. Здоровье в порядке, спасибо зарядке. Не томите, чувствую, у вас что-то интересное».

«Интуиция, Дорогой Друг, вас никогда не подводит. Пришел заказ на некоего Берсеньева Михаила Петровича, 1959 года рождения, адрес такой-то, денег столько-то, стопроцентная предоплата, однако просят сработать медленно и печально, чтобы клиент помучился. Что-нибудь вроде «боливийского галстука», поэтапной кастрации или накачивания быстродействующего герметика в задний проход».

«Полимер в толстую кишку? Чего ж тут интересного, дорогой Аналитик? Для педерастов разве что».

«Минуточку, Дорогой Друг, сейчас я вам покажу физиономию клиента, вот так, в фас и в профиль… Ну, каково?»

«Да, бывают чудеса на свете, это же Борзый, только шевелюра подлиннее. А что говорит компьютер, вы, надеюсь, задействовали программу двойников?»

«Обижаете, Дорогой Друг. Машина с девяностопроцентной вероятностью утверждает, что Башуров и Берсеньев однояйцевые близнецы-братья. Как Ленин и партия».

«Да, тайны мадридского двора. Я попрошу вас, Аналитик, узнать дату смерти и место захоронения матери Борзого. Без сомнения, он будет на кладбище на девятый день, ликвидаторы — люди до смешного сентиментальные. Глядишь, и братец его, Берсеньев, подтянется. Да… Благодарю вас, конец связи».

«Вам, Дорогой Друг, насчет ликвидаторов, конечно, виднее. Но что-то за вами особых сантиментов я не замечал. Всего хорошего. До свидания».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
«Вот она жизнь, менты в наркомы подались… Хотя, конечно, не факт, карточка-заместитель может быть и не его. Только, спрашивается, какого хрена он ее тогда с собой таскал? — Башуров достал из ящика нераспечатанную пачку «Парламента», закурил. — Наверняка и удостоверение было, просто в спешке не нашел. Крысы теперь читают». Он усмехнулся. Вернулся к столу и, обнаружив и водительские корки на имя Коршунова, удостоверился в правоте своих мыслей. Виктор Павлович затушил сигарету, хмыкнул, хрустнул чьей-то начатой упаковкой «Сумамеда» и принялся неторопливо листать записную книжку Берсеньева.

В основном вся она была посвящена слабому полу: против каждого женского имени были аккуратно проставлены телефон, обхват груди, талии и бедер, цвет волос и оценка по десятибалльной шкале. Открыв страницу на букву К, ликвидатор между Клавой М. и Кариной С. легко отыскал рабочий и домашний номера брюнетки Кати П. с габаритами 90-62-92, оцененной всего в семь условных единиц. «Так, — он опять нервно заходил по комнате, — бурный роман необходимо экстренно заканчивать. Вряд ли Мишаня названивал своим бабам с коммунального телефона в общем коридоре. Наверняка, мудак, звонил по сотовому». А это значит, все номера забиты в памяти компьютера и в конце концов бандиты ли, менты ли — неважно — выйдут на Катю. Остальное — дело техники.

«Да, Башуров, жила себе баба спокойно, ковырялась в своих исторических древностях. Так нет же влез, изгадил ей жизнь. Роковой самец, блин! Да эти уроды за свои сто тысяч кому угодно матку вывернут. — Виктор Павлович на мгновение представил Катю распятой вниз головой, с отрезанными сосками и клитором, исходящую кровью и животным криком, однако вместо страха за ее жизнь почему-то испытал возбуждение. Он опять себя обругал, мотнул головой, отгоняя видения в стиле Босха, и решительно подошел к окну. — Ладно, надо что-то думать».

Кипучая натура ликвидатора одними мыслями, однако, не ограничилась. До самого вечера он занимался организационными вопросами. Первым делом рассовал деньги и наркотики по персональным сейфам. Затем тщательно продумал возможные варианты развития ситуации. И напоследок, помня мудрость древних: хочешь мира, готовься к войне, — привел в идеальное состояние модернизированный браунинг образца 1903 года, перекрещенный стараниями товарища Токарева в пистолет ТТ.

Наконец желудок киллера напомнил, что неплохо было бы поужинать. Жрать в одиночку? Нет, только не сегодня. Виктор Павлович покинул гостеприимную «Чайку», мечтая о бастурме, купил на рынке свиную вырезку и неторопливо попилил на Васильевский. Спешить особо было некуда, Катерина, наверное, еще на службе, а потому дорожные заторы его не раздражали, он даже всю дорогу напевал что-то веселенькое, типа: «Другому пасть порвал и выдал плюху, а остальному откусил пол-уха…»

Однако выяснилось, что сегодня Катя с работы отпросилась пораньше: какое может быть искусство на больную голову? К приходу Башурова она уже выспалась, приняла душ и прикидывала, чем бы перекусить, так что он со своей свининой оказался как нельзя кстати.

— У нас сегодня вечером мероприятие. — Катя принялась жарить мясо сама, было заметно, что ей здорово хочется есть. — Люська Балашова отмечает защиту кандидатской, ну скромно так, на дому, по-стариковски. Ты как?

— Я всегда за приятное общество. — Ликвидатор нетерпеливо наколол на вилку дымящийся кусок свинины, хищно ощерясь, надкусил и принялся с энтузиазмом жевать. — Катерина Викторовна, готово.

Быстро разложили мясо по тарелкам, достали вчерашние салаты и наелись так, что сразу захотелось прилечь. Однако в постели обоим стало не до сна, время полетело стремительно и незаметно. Словом, к Люське выбрались только в девятом часу. Не догадываясь об автомобилистских наклонностях Башурова, Катя усадила его рядом с собой на «кресло смертника», слегка погрела выстуженный двигатель и лихо взяла с места. Путь предстоял неблизкий — в Купчино.

На Московском в хвост «пятерке» пристроился нахальный «шевроле-блайзер». Наплевав на безопасность движения, он прижался вплотную к бамперу, слепил мощными фарами и наконец взревел могучим, подобным паровозному, гудком. «Щас тебе, ублюдок». Озверевшая от подобной наглости Катерина дорогу уступать и не подумала: проезжая часть свободна, обгоняйте! А на красном они встретились. Джип встал справа от «пятерки», тонированное стекло на водительской дверце опустилось, и гладкобритый рулевой жестом предложил ликвидатору сделать то же самое. «Опять начинается». Раздраженно вздохнув, Виктор Павлович принялся крутить ручку подъемника.

— Эй, фуфел, скажи своей пятицилиндровой, сейчас она у меня отсосет. — Бритый приподнял рукой темные очки и тягуче сплюнул прямо на капот «жигуленка». — А потом и тебя на четыре кости бортанем.

— Ась? — Башуров по-дурацки улыбнулся, показывая на уши, он принялся вылезать из машины. — Простите, я вас не понял, у меня в слуховом проходе пробки.

— Хорошо, что не в заднем, придурок! — Смачно заржав, бритый даже придвинул харю поближе к окошку, чтобы лучше рассмотреть козла рогатого, а ликвидатор коротким движением «от кармана» моментально сломал ему челюсть. Подождав, пока начнет открываться задняя дверь джипа, он с силой пнул ее ногой, раздробив вылезавшему колено, затем в гневе сокрушил локтем боковое зеркало иномарки и наконец, угомонившись, вернулся в «Жигули»:

— Поехали, зеленый.

По Катиному лицу снова пробежала тень недоумения:

— Чтобы так драться, Берсеньев, лет десять учиться нужно. Это ж не трусы, из Амстердама не привезешь… — Она посмотрела на киллера как-то странно, пожалуй даже настороженно.

— Да брось ты… — Башуров деланно рассмеялся. — Надо просто чаще видик смотреть. — И, переводя разговор в другое русло, поинтересовался: — Юбиляршу-то как радовать будем?

Катерина усмехнулась:

— Ей бы мужика найти хорошего, лучше не придумаешь! Да только на дороге нынче не валяются. А вообще-то мы уже собирали деньги на подарок. — Она в раздумье пожала плечами. — Даже не знаю, ну, сладкоежка она, ликерчиком побаловаться любит…

Сладкоежка, говоришь? Тормозни-ка. — Виктор Павлович выскочил у какого-то метро, нырнув в скопление ларьков, быстро вернулся с огромным шоколадным тортом и снежно-белой пузатой бутылью клубничного «Мисти». — Покатили.

Объехав по кривой фигуру вождя пролетариата с протянутой дланью, «пятерка» вырулила на проспект Славы, стремительно нырнула под Витебский и, повернув направо, вскоре остановилась возле кирпичного точечного уродца, — прибыли.

Виновница торжества оказалась застенчивой миловидной женщиной лет тридцати пяти, с умными серыми глазами и, судя по всему, нелегкой женской долей. Кроме нее за праздничным столом располагалось с полдесятка академического вида дам при кавалерах с галстуками, а также счастливая мать и слегка уже пьяненький папаша. Веселье было в самом разгаре, и гости на опоздавших отреагировали слабо. Лишь родитель вновь испеченного кандидата отчего-то сразу проникся к Башурову пылким чувством и, поминутно опираясь животом на скатерть, чтобы чокнуться, проникновенно уверял:

— Один только ты здесь с яйцами, остальные с галстуками.

Наконец все в первом приближении насытились, квартира начала наполняться сигаретным дымом и интеллектуальными речами. Мать юбилярши меняла тарелки гостей на чистые. В это время во входную дверь позвонили, и в комнату прошествовал крупный плечистый дядька с букетом белых роз.

— Ой, Игорь Васильевич, спасибо! — Балашова просияла и покрылась легким румянцем. — Какая красота!

Присутствующие дамы начали незаметно прихорашиваться, их спутники приосанились для внушительности и даже как бы протрезвели.

Тем временем вновь прибывший, приветственно всем покивав, уселся на мгновенно освобожденное за столом место. Штрафную ему наливать постеснялись: начальник все-таки! Ждали, пока сам произнесет тост.

— Ну что ж, Людмила, давай-ка за тебя выпьем. — Игорь Васильевич наконец поднялся, с улыбкой обвел присутствующих взглядом. — Растет наша молодая поросль, пробивается даже через толщу демократических реформ. Не успеешь оглянуться докторскую обмывать будем. Так что, Людмила Петровна, за ваши будущие успехи, в творчестве и во всем остальном!

Он ловко опрокинул рюмку водки, все дружно захлопали, юбилярша окончательно расцвела, и веселье разгорелось по новой.

Виктор Павлович рассматривал усевшегося рядом гостя с интересом. Его смуглое лицо было на восточный манер скуласто-узкоглазым, мясистый длинный нос красноречиво свидетельствовал, что здесь не обошлось и без сынов Израиля, а напомаженные острые кончики пышных ухоженных усов закручивались кверху, словно у легендарного Василия Ивановича. Та еще, как видно, смесь кровей! Возраст соседа был так же неопределим, как и национальность. Двигался он по-юношески легко, во всем его облике ощущалась хорошо контролируемая сила, а во взгляде чувствовались ирония и немалый жизненный опыт.

На сером фоне малахольных интеллигентов с уже сбившимися набок галстуками усатый Башурову понравился сразу. Заметив вдобавок ко всему на его руках гипертрофированную надкостницу «набивки», ликвидатор и вовсе повеселел:

— Сетокан?

Тот коротко улыбнулся:

— Было дело, — и, взявшись за запотевшую бутылку «Столичной», взглянул на Виктора Павловича вопросительно: — Выпьем водки?

Скоро общество разбилось на небольшие кружки по интересам. Обсуждали все подряд: тактику ведения чеченской кампании, предвыборные технологии, пиар, способы консервирования цветной капусты, состав золотого лака, использовавшегося для покрытия японской деревянной скульптуры тринадцатого века. Башуров, чокаясь с соседом уже по третьему разу, успел узнать много нового из области синоби-дзюцу, потому как, работая в Японии, доктор наук Игорь Васильевич Чох три года занимался у самого Масааки Хатсуми — тридцать четвертого патриарха школы «искусства терпеливых» Тогакурэ-рю. Как-то незаметно перешли на «ты», а когда к ним подсела Катя, раскрасневшаяся от ликера и уставшая от чужих проблем с детьми младшего школьного возраста, беседа сама собой перетекла на рельсы исторической науки. И вскоре Чох оседлал любимого конька, — о загадочном и необъяснимом он мог говорить часами.

— Египетские пирамиды — это тьфу! — Доктор наук с сожалением взглянул на пустую бутылку из-под водки и, вздохнув, принялся разливать кизлярский «Багратион». — Взять хотя бы крепость Саксайуаман в Перу. Она сложена из гигантских, тщательно подогнанных друг к другу каменных блоков, каждый из которых размером с трехэтажный дом и весит около ста пятидесяти тонн.

Чох выпил, зажевал лимончиком и положил себе на тарелку салата из сыра с чесноком и майонезом.

— Ты только представь себе, Миша, как древние мастера смогли вырубить эти глыбы, придать им форму, доставить за десятки километров, ведь им пришлось преодолевать реки, рельеф местности, затаскивать камни на гору? Как они смогли с такой точностью подогнать их друг к другу? Один из этих гигантов был в высоту восемь с половиной метров и весил триста шестьдесят тонн, как полтыщи небольших автомобилей! Ну это ладно. — Доктор наук помассировал на затылке седой, стриженный ежиком череп. — В гранитных скалах в нескольких сотнях метров от Саксайуамана выдолблен целый город — гроты, комнаты, туннели. Они образуют грандиозную пещерную систему, причем стены сотен коридоров и помещений отполированы до зеркального блеска. Но ведь, дорогие мои, это гранит, даже на современной стадии технического прогресса подобная обработка вряд ли возможна!

Пользуясь на мгновение повисшей паузой, Башуров налил всем еще по одной, а Катя посмотрела на начальство укоризненно:

— Игорь Васильевич, что-то вы уж слишком суровы сегодня к египетским пирамидам.

Согласен, погорячился. — Доктор наук деловито обвел взглядом стол, добавил себе чесночно-сырного салата, шпротину и селедку «под шубой». — Вот за них давайте и выпьем. До сих пор, окаянные, продолжают удивлять. Я уж не говорю о том, что высота пирамиды Хеопса равна одной миллиардной расстояния до Солнца, применявшийся при ее строительстве «святой локоть» составляет одну десятимиллионную часть радиуса Земли, а длина стороны основания, измеренная в этих самых локтях, соответствует числу дней в астрономическом году. Это так же общеизвестно, как и тот факт, что масса саркофага фараона точно в миллион миллиардов раз меньше массы нашей планеты. Представьте, недавние исследования показали, что грани пирамиды Хеопса имеют небольшую вогнутость — около метра. Если вспомнить, что когда-то пирамида имела полированную облицовку, получается, что ее грани — это своеобразные вогнутые зеркала, или рефлекторы, которые могли собирать отраженные от их поверхности солнечные лучи в фокус. При этом температура в фокусе могла достигать сотен градусов и сопровождаться световыми и прочими эффектами. Э, да что говорить… Вот вы, Миша, ответьте, — Игорь Васильевич прервался, положил шпротину на кусочек черного хлеба, прожевал и вытер чапаевские усы, — почему в склеенной из картона пирамидке мясо не портится, а часы замедляют свой ход? Отчего это в ней затупленное бритвенное лезвие восстанавливает свои физико-механические параметры, никто не знает? Да, не так все просто.

Чох поставил пустую коньячную бутылку под стол и покрутил головой в поисках еще чего-нибудь подходящего. Внезапно его взгляд наткнулся на указательный палец Башурова, которым тот придерживал дымившуюся сигарету.

— Интересная штуковина, Михаил, откуда она у вас?

— Досталась по случаю. — Виктор Павлович сразу же спрятал руку и, пресекая все вопросы в корне, тяжело вздохнул: — Грустные воспоминания, даже говорить не хочется.

— Ну не хочется, так и не надо. — Доктор наук понимающе качнул головой и повернулся к подчиненной: — У тебя, Катюша, «антиполицая» не найдется?

Действительно, веселье пора было сворачивать. От избытка впечатлений, а также съеденного и выпитого юбилярше поплохело, она то и дело надолго закрывалась в ванной и просила ее не тревожить. Остальные перебравшие по-интеллигентному пользовались балконом или раковиной на кухне. Некоторые уже спали. Первым, заглотив полпакета «антиполицая», отчалил на своей «Волге» Чох. Менее склонная к авантюрам Катя пошла другим путем. По телефону экстренно был вызван экипаж из фирмы «Лежачего не бить», и, не прощаясь, они с Башуровым спустились вниз к машине. Вскоре прибыл «опель», один из ребятишек без приключений довел «пятерку» до стоянки, получил по таксе и, пожелав удачи, исчез в ночи на катившей следом иномарке.

После уютного тепла салона колючий северный ветер пробирал до костей, хрустели под ногами покрывшиеся ледяной корочкой лужи, и, быстро трезвея, Катя покрепче ухватилась за локоть Виктора Павловича:

— Холодает чего-то…

— Что ж тебя любовь к родине не греет? — Ликвидатор тоже зябко повел широким плечом, поглубже втянул голову в воротник куртки. — А начальник этот твой, Чох, интересный мужик, и с яйцами, чувствуется.

— Странный он. — Расставаясь с хмелем, Катерина широко зевнула. — Первая жена, говорят, от него сбежала, не вынесла чудачеств. А случилось это, когда, занимаясь биоэнергетикой, он чуть не умер от функционального расстройства органов пищеварения — не совладал со своей внутренней энергией ци, как говорят китайцы.

— А ты-то его хорошо знаешь? — Виктор Павлович распахнул дверь подъезда и, узнав, что Катя трудится в музее не так давно, внезапно громко топнул ногой на веселую откормленную крысу, замершую сусликом на мусорном ведре. — Кыш, хвостатая, на Тракторную, у нас жрать нечего.

Дома их ждал неприятный сюрприз, — Кризис постарался. Умело подложил хозяевам свинью: продрал когтями оклейку сигнализации, вызвав тем самым вневедомственную охрану. Менты квартиру обшмонали, следов криминала не нашли и, составив акт, что все в порядке, спокойно отчалили восвояси. При этом кухонную дверь, конечно, не закрыли, как положено, на крючок, и хвостатый паразит, вломившись внутрь, вспрыгнул на подоконник, где стоял предмет его мечтаний — горшок с лохматым экзотическим папирусом.

Все оставшееся время до прихода хозяев Кризис провел с максимально возможной пользой для здоровья, предаваясь многократной процедуре очистки желудка. Когда Катя с Башуровым вошли в квартиру, представитель африканской флоры был уже обглодан начисто, весь пол на кухне покрыт лужицами кошачьей блевотины, а сам виновник безобразия, сидя под потолком на холодильнике свесив голову, издавал характерные утробные звуки, напомнившие хозяевам о страданиях юбилярши.

Завидев ликвидатора, кот зашипел, изогнулся дугой, шерсть на нем встала дыбом. Исполнив в воздухе смертельный номер, он вихрем слетел с холодильника и стремительно кинулся в прихожую под вешалку.

— Странно, — Катя кончиками пальцев намотала половую тряпку на швабру и принялась наводить порядок, — раньше Кризис у тебя с колен не слезал.

— Ну а теперь ему это надоело. — Виктор Павлович неожиданно ощутил приступ злости и нестерпимое желание шваркнуть хозяйского питомца башкой обо что-нибудь бетонное. Вот это было действительно странно: в отличие от себе подобных братьев наших меньших он всегда очень даже уважал.

«Что-то характер стал портиться, как у старой девы с годами». Ликвидатор быстро заперся в ванной, залез под душ, воспользовался специально купленной зубной щеткой и, не дожидаясь Кати, постыдно заснул.

Сразу же он почувствовал на своем лице дуновение, которое даже среди зноя пустыни показалось ему обжигающим. С каждым мигом становилось все жарче, и одновременно Башуров увидел, как горизонт с удивительной быстротой заволакивает темнота.

— Что это, учитель? — Он оглянулся на белобородого гиганта, который из-под руки, прищурившись, смотрел на становившееся кроваво-красным солнце. — Я ощущаю на себе дыхание Нефтиды.

Землю между тем уже объяла тьма, по небу со страшной скоростью носились тучи пыли, и каждая песчинка обжигала, словно раскаленная искра.

— Ты был чуть не прав, — белобородый внезапно улыбнулся, — это дыхание ее супруга, злобного Сета. — Он достал из складок одежды небольшой сосуд из серпентина, повелительным жестом поднес его к губам Башурова: — Пей, Гернухор, это радость богов.

Задержав дыхание, тот сделал глоток и внезапно понял, что перенесся за прозрачную, будто сделанную из хрусталя стену, под ласковые лучи полуденного солнца. На мгновение он потерял сознание, а когда очнулся, увидел рядом с собой учителя, тело того было прозрачно и сияло голубым светом мудрости.

— Где мы, Трижды великий?

— В царстве истины. — Гигант протянул руку, на указательном пальце тускло блеснуло кольцо с неброским красным камнем. — Смотри.

Сквозь прозрачную перегородку Виктор Павлович увидел, что Сет начал дуть с чудовищной силой. Когда же на мгновение ветер ослабевал и непроницаемая песчаная пелена разрывалась, на небе появлялось кроваво-красное солнце, бросавшее на землю зловеще-ржавый свет. Еще он увидел свое неподвижное тело, лежавшее в расщелине у подножия скалы, и, заметив серебряную нить, выходящую из пуповины, внезапно понял, что это единственное, что теперь связывает его с привычным миром.

— Если будет угодно богам и Сет пощадит твое тело, — Трижды великий опустился в густую высокую траву и жестом руки приказал Башурову сделать то же самое, — ты ступишь на тропу, ведущую к могуществу.

— Да, учитель. — Тот уселся рядом и неподвижно замер, потому что живущим в Черной стране слово гиганта служило законом.

Никто не знал, кем белобородый был по крови, но ему подчинялись люди, болезни и разливы Нила, и с его приходом в древней земле Кемет навсегда исчез голод. Давно умерли те, кто помнил, сколько раз звезда Сотис всходила с той поры, но знание, посеянное Трижды великим, дало всходы, и, как вечный символ жреческой касты, возникла на месте силы статуя Сфинкса.

— Ты знаешь уже, Гернухор, — голос белобородого был тих и раздавался, казалось, в самой голове Башурова, — человек трех планов, он есть единство духа, души и тела, а потому живет в ментальной, астральной и материальной плоскостях. Известно это даже низшим из посвященных. Теперь представь, что захотел ты что-то совершить, лишь полагаясь на собственную волю. Каким путем идти для отыскания истины?

Бездонные зеленые глаза уставились в зрачки Башурову, и он постиг, что в квинтэссенции магического действия должны присутствовать три элемента: ментальный — идея с волевым усилием, астральный — несущий форму, а также физический — определяющий опору в мире материальном. Тут же в голове его возникли особым образом начертанные треугольник, шестиконечная звезда, а также круг, описанный вокруг квадрата, и голос Трижды великого сказал:

— Ты видишь тайну максимального могущества, доступного живущим. Единство ментального начала, астрального вращения и действия физического называется Великим арканом магии.

Между тем за прозрачной стеной знойный удушливый вихрь поднимался все выше, клубы пыли становились непроницаемо густыми, а в раскаленном воздухе разливался чудовищный грохот разбушевавшейся стихии.

С трудом Башуров оторвал взгляд от расползавшегося во весь горизонт мрачного багрового зарева и, встретившись глазами с белобородым, услышал его тихий голос:

— Чтобы понять все до конца, послушай, Гернухор, сказание о жившем в древности царе Даипу.

Как-то он повстречал Сфинкса, загадавшего ему загадку о реализаторе Великого аркана, гуляющем утром на четвереньках, в полдень на двух ногах, а вечером на трех. Что же сделал Даипу? Он ответил Сфинксу: разгадка — человек, гуляющий в детстве на четвереньках, довольствующийся в зрелом возрасте двумя ногами, а в старости присовокупляющий к ним палку для опоры. Вдумайся, Гернухор, что есть Сфинкс? Это синтез четырех созданий: лицо у него как у человека, когти льва, крылья орла, бедра и хвост бычьи. Своими качествами они приоткрывают доступ в астральный план, сквозь элементы, связанные с ними. Сфинкс — это астраль. Он охраняет Пирамиду, в основании которой лежит тетрада элементов, но боковые грани подобны духовным треугольникам, сходящимся в вершине совершенства. Ментальный план охраняется астральным.

Ясно теперь, что Даипу разгадал одну физическую часть аркана и тем самым приобрел власть лишь над телом Сфинкса, которое и уничтожил, возомнив себя после этого победителем. Что же произошло дальше?

Белобородый на секунду замолчал и посмотрел сквозь стену, как клубящийся в вышине песок начинает оседать, тут же небо сделалось ржаво-коричневым, затем пепельным и наконец прояснилось.

— Астральный вихрь показал Даипу, что вторую часть аркана он не одолел, и вверг царя в кошмар отцеубийства, который не смогло предотвратить осознание только физического плана. Живущий гармоничен, лишь пребывая в триединстве, и это забывать нельзя. Даипу же в астральную часть тайны посвятило страдание, а успокоил лишь ментальный план при помощи любви вселенской в лице богоугодной царской дочери-жены Тигохенсут.

Негромкий голос белобородого начал удаляться куда-то вверх, тут же яркий свет, окружавший Башурова со всех сторон, померк, и, вздохнув, Виктор Павлович открыл глаза. Распухший язык лежал у него во рту сухим шершавым бревном, неудержимо хотелось пить. Ему сразу же вспомнился летний тренировочный лагерь спецназа под Кировоградом, где мучила его такая же вот жажда, и осторожно, чтобы не разбудить спавшую «лягушкой» — на животе — Катю, он направился на кухню.

«Не надо было водку мешать с коньяком». Даже застонав, Виктор Павлович надолго приник к блаженно-прохладной струе, наконец ему полегчало, однако какое-то странное чувство дискомфорта в области лица заставило его включить свет и глянуть на свое отражение в зеркале. «Ешкин кот». Башуров вздрогнул и, в который уже раз от непонимания происходящего тяжело вздохнув, покачал недоуменно головой.

Вся его физиономия была огненно-красного цвета, вспухшие губы потрескались, а кожа на носу сползала клочьями, словно и в самом деле он побывал в раскаленных объятиях Сета. «Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша. — Башуров дотронулся рукой до прохладной зеркальной поверхности и внезапно сам себе подмигнул — Это, наверное, начало, скоро настоящие вольты начнутся». Неожиданно он замер и облегченно расхохотался: ну конечно, это сон, ведь все происходящее ему только снится.

— Кис-кис-кис, — Виктор Павлович потрепал свернувшегося на телефонном столике Кризиса между ушей, — ну что, идем на мировую? — И, внезапно вскрикнув, быстренько руку отдернул. Сном все это быть никак не могло, потому что царапался хвостатый паразит совсем как в реальной жизни.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Екатерина Викторовна Петренко была дамой несомненно опытной. За тридцать лет своей непростой жизни она и замужем побывала, и сделала по дурости три аборта, и поработала в органах МВД, что, однако, не успело повлиять на качество ее извилин.

Происхождение она вела от генеральского корня и после окончания истфака стараниями «высоковольтного» родителя была направлена на теплое майорское местечко, на коем протрубила аж до капитана, попутно заполучив в законные мужья полковника.

Но настала черная полоса. Сначала всесильный папа нежданно-негаданно покинул этот мир, затем супруг сгорел на взятке и не придумал ничего умнее, как вышибить себе мозги девятимиллиметровой пулей. Как по команде в длинных коридорах начались шушуканья, подсиживания, программа на безоблачное будущее дала сбой, карьере пришел конец. И Катерина, не желая более месить ментовское дерьмо, отбыла в народное хозяйство.

Свято место, конечно, не пустовало, мужского общества генеральская дочка не чуралась, однако и связывать себя печатью в паспорте пока не торопилась. Хотелось чего-то крепкого и надежного, как скала. И вроде бы такой сыскался — бизнесмен, из новых русских. Они слетали отдохнуть на Кипр, он подарил ей шубу из лисицы и компьютер, но, увы, однажды утром и его нашли у мусоропровода с двумя отверстиями калибра 7,62 во лбу.

Что ж, се ля ви. Надежды Катя не теряла, а пока, ценя свалившуюся на нее свободу, пристроилась двигать историческую науку в Эрмитаж. Однако героическое прошлое не забывалось. Оно постоянно напоминало о себе давнишней дружбой с подполковницей Астаховой, а кроме того, многолетним, вечно агонизирующим романом с Василием Петровичем Семеновым, по-простому дядей Васей. Говоря строго, никакой он был не дядя, а высокий белобрысый майор, из которого паскудная работа вытягивала все соки. А потому в постели он особо не блистал. Однако благодаря отзывчивости и по-настоящему хорошему к гражданке Петренко отношению этот изъян ему прощался. Ценился он главный образом за бескорыстный размах широкой милицейской души.

Вот и на этот раз, с трудом добившись соответствующих кондиций майорской гордости, Катерина с разочарованием уставилась в потолок, — ровно тридцать секунд, и дядя Вася, вздрогнув пару раз и хрипло застонав, придавил ее своим заметно отяжелевшим со времен их знакомства телом. Это означало, что секса больше не будет. «Ну и ладно, раньше сядешь — раньше выйдешь. Берсеньева вечером трахну». Вздохнув, она принялась выбираться из-под майора.

— Слышь, Вась, у меня вопросик к тебе один есть.

Сквозь выгоревшие занавеси в семеновскую комнатуху сочился блеклый свет быстро уходившего осеннего дня, оконные стекла дребезжали от громкого стука трамвайных колес на стыках рельсов, содрогались от надрывного рева грузовиков, — ничего не поделаешь, район такой, Охта.

Тем временем, отдышавшись, майор свесил с дивана жилистые, покрытые густым рыжим волосом ноги и, закурив «Стюардессу», по-доброму прищурился:

— Эх, Катерина. Хитра ты стала, как Лиса Патрикеевна. Я ведь и так знаю, что ты сюда не трахаться пришла. Ну, не тяни кота за хвост, излагай.

— Когда водогрей почините? Ни умыться, ни подмыться… — Катя с неудовольствием воспользовалась полотенцем и начала натягивать башуровский подарок.

Горячей воды в майорской коммуналке не было уже полгода.

— Скажи спасибо, что сортир работает. — Затушив окурок, дядя Вася подкрался к ней сзади и крепко стиснул за соблазнительные выпуклости. — Ох, не отпускал бы от себя ни на шаг! Так бы и сожрал тебя, Катька, без соли и майонеза!

— Не советую, подавишься. — Она хихикнула и, по-хозяйски воткнув в розетку электрический чайник, принялась рассказывать странную историю о Мишане Берсеньеве, которого по возвращении из Амстердама словно подменили.

— Ладно, не переживай, изменщица, будет тебе полная ясность. — Дядя Вася вытащил из ящика стола надорванную пачку с пакетиками «Липтона», печенье и бутылку «Спецназа». — Будешь?

— Не-а, я за рулем. — Катя с сожалением вздохнула и, допив чай, начала прощаться. — Так я завтра позвоню, Василий Петрович? — Она встала из-за стола и, обняв его со спины — томно, обволакивающе, — звонко чмокнула в левое ухо. — Где-нибудь после обеда?

— Угу. — Дядя Вася зажевывал водку печеньем, боясь от избытка чувств подавиться. — Позвони. Нароем на твоего хахаля с три короба.

Когда Катерина ушла, майор убрал водку подальше в стол, закурил опять, налил себе чаю. Это в койке у него получалось не очень, зато опером он был поимистым, с мертвой хваткой. Голова у него по жизни работала гораздо лучше, чем мужское достоинство.

Служил дядя Вася в «следячем выделе» лет надцать уже. Давно переболел заразной милицейской хворью, когда поначалу все кажутся преступниками, а затем, наоборот, становится привычным и родным мир уголовников. Усвоил твердо, что закон и справедливость не одно и то же. Всех окружающих подразделял на врагов, которым следовало рвать глотки, нейтральных — тех, которым абсолютно все до фени, и, наконец, друзей и ближних, заслуживавших любви и понимания. Катерина относилась к последним, потому вопросом ее майор занялся незамедлительно.

К обеду следующего дня Михаил Васильевич Берсеньев в первом приближении был у него как на ладони. Подкидыш, детдомовец. Но родная советская власть пропасть ему не дала, закончил Политех, работает на «Пластполимере» мастером. Не привлекался, не состоял, не был. Ничего интересного. Однако дядя Вася был старый опытный волчара с отлично развитым чутьем. Он скоро выяснил, что не так давно знакомый Катин проходил свидетелем по делу о «веревке», а тело опера, который пытался раскрутить его по полной, сожрали крысы в подвале берсеньевского же дома. Умер тот от сильного удара в голову, а опознали его по чудом сохранившемуся удостоверению. Но это было не все.

Третьего дня в комнате, где был прописан Мишаня, произошел взрыв, приведший к сильному пожару, — тушить выезжали аж четыре экипажа. Заявлений от хозяина пока не поступало. Раз он не труп и никуда не уезжал, то либо еще не знает о случившемся, либо не желает встречаться с теми, кто этот взрыв ему организовал.

Обстоятельства дела становились очень интересными, но майор не торопился. Самым главным в работе опера он полагал умение не делать поспешных выводов. Трудиться надо, упорно собирать информацию, когда объем ее станет критическим, факты сами сложатся в стройную цепь.

В то самое время, когда майор Семенов обстоятельно рылся в бумагах и накручивал диск телефона, Игорь Васильевич Чох не сводил глаз с экрана монитора. Мощный «Пентиум», хранящий гигантский объем справочного материала, увы, ничего не выдал. Пискнул и, пожаловавшись на отсутствие информации, вошел в режим ожидания.

Знаки, начертанные на кольце Катиного знакомого, не походили ни на одну из известных науке древних систем письменности, таких, как, например, герметическая, Гоноруса из Фив или, скажем, некромантическая. Не принадлежали они и к алфавиту магов, халдейским письменам или древнеегипетским иероглифам. Осознав, что просто так, с налету, задача не решится, доктор наук решил устроить физкультурную паузу. Он запер дверь кабинета, погромче включил «Европу Плюс» и принялся удивительно ловко втыкать с восьми шагов гвоздь-двухсотку в висевший на стене березовый кругляш. Наконец он почувствовал себя значительно лучше, выключил радио и полез в Интернет. Может, на его виртуальных просторах повезет…

Сам же владелец загадочного украшения, ни о чем не подозревая, занимался делом сугубо прозаическим: хлебал в кафе «Мотылек» украинский борщ и был всецело занят выделением желудочного сока. С полчаса назад он имел разговор с похоронным агентом, и тот его заверил, что деньги не пропали даром — «камень» уже стоит.

«Вот и ладненько. — Виктор Павлович вздохнул и переключился на куриные котлеты. — Завтра съезжу, девять дней как раз. Заодно и качество работ проверю». Он даже обрадовался, что на утро появились хоть какие-то планы: ничегонеделание утомляло хуже, чем работа до седьмого пота. Задумчиво прикончив двести граммов мороженого с шоколадной крошкой, ликвидатор запил обед гранатовым напитком и, прогулявшись немного в парке вокруг кафе, поехал к зазнобе.

Привет, Васек, это я. Как наши успехи?

Работаем, Патрикеевна, будет что-то конкретное, доложу.

Может, тебе интересно, что Мишаня теперь автолюбитель? Видела, как парковался, красная «восьмерка», номер такой-то.

Та-ак. А скажи-ка, изменщица, сегодня он у тебя?

Поручик, вы вгоняете бедную барышню в краску.

Понял, не дурак, позвоню завтра.

Из разговора по телефону

Для полноты картины. Фрагмент второй


…Времени у нас остается не так уж много, и мне хотелось бы затронуть вот какой вопрос. Чем глубже историческая наука изучает древнеегипетскую культуру, тем больше возникает необъяснимых фактов. Ну вот взять хотя бы для примера эпохальное открытие Говардом Картером в двадцать втором году места захоронения фараона Тутанхамона на скалистом склоне Долины царей. Вначале путь ему преградила каменная стена с нетронутой царской надгробной печатью — шакалом в окружении девяти фигур. За ней открылся длинный туннель, забитый галькой и тяжелыми камнями. После того как проход освободили, Картер остановился перед второй стеной, на которой, однако, печать была повреждена. Преодолев ее, он обнаружил две погребальные камеры, заполненные богатством, не поддающимся никакой материальной оценке. Но радость ученого была омрачена. Следы говорили, что эти камеры уже были когда-то вскрыты. Все выглядело так, будто много лет назад их разыскали, а потом, спешно покинув, замуровали первой наружной стеной. С тяжелым сердцем Картер вновь и вновь разглядывал статуи из черного дерева, которые находились в первой камере. Их головы, пояса, браслеты на руках и сандалии были покрыты позолотой. Почему они стояли около северной стены? Может, это были стражи? Что же они охраняли? Наконец было принято решение стену снести, и, когда это было сделано, новое разочарование постигло Картера. Его взору предстал огромный золотой ковчег, царская печать на двери которого оказалась нарушенной. Ученому уже было совершенно ясно, что неведомые грабители давным-давно хранилище вскрыли и обворовали. «Горя нетерпением, мы отодвинули задвижки, — много лет спустя писал он, — и распахнули створки двери так, словно их только вчера закрыли». Но саркофага там не оказалось. Вместо него Картер увидел второй ковчег, очень похожий на внешний. И тут, не веря своим глазам, он открыл, что печать с тронным именем Тутанхамона оказалась нетронутой.

Так к чему я все это рассказываю вам? Как говорил классик, факты — вещь упрямая, и получается, что много лет тому назад грабители все же отыскали захоронение Тутанхамона, но что-то вынудило их сломя голову убраться без добычи прочь, а позднее власти, построив внешнюю стену, не попытались внутреннюю даже восстановить. Чем же было вызвано такое нежелание людей находиться внутри гробницы? Быть может, понять это поможет еще один случай, напрямую связанный с древнеегипетской культурой.

Четырнадцатого апреля 1912 года, следуя маршрутом Саутгемптон — Нью-Йорк, затонул самый быстроходный, самый большой и совершенный изо всех построенных к тому времени лайнеров — «Титаник». Судно, считавшееся непотопляемым, погибло, распоров себе борт об айсберг. Свою таинственную роль в этой катастрофе суждено было сыграть капитану Смиту. Это был безупречной репутации моряк, настоящий морской волк, — да мало ли можно дать эпитетов человеку, которому Доверили командовать «Титаником»? Капитан был мастером своего дела, но четырнадцатого апреля 1912 года едва ли не во всех его приказах, поступках и даже манере держаться явно сквозила какая-то ни с чем не сообразующаяся странность. Сначала он вдруг приказал изменить курс, затем последовало распоряжение предельно увеличить скорость, потом, когда уже потребовалось срочно спускать шлюпки на воду, Смит своими командами внес лишь сумятицу в действия экипажа. Счет шел на секунды, а капитан, казалось, полностью утратил способность принять единственно правильное решение, и, когда он изложил свой план эвакуации, было уже поздно. Причем интересно, что большинство спасшихся в лодках пассажиров тоже пребывали в невменяемом состоянии, что просто объяснить перенесенной трагедией невозможно. В чем же дело? На борту «Титаника» находились две тысячи пассажиров, в трюмы его загрузили сорок тонн картофеля, двенадцать тысяч бутылок минеральной воды, большое количество мешков кофе и одну египетскую мумию. Лорд Кантервилл перевозил ее из Лондона в Нью-Йорк. Это были забальзамированные останки прорицательницы, извиняюсь, забыл ее имя, весьма популярной личности во времена фараона Аменофиса IV, о чем говорило обилие богатых украшений и амулетов. Под головой ее лежала фигура Осириса с надписью: «Восстань из праха, и взор твой сокрушит всех тех, кто встанет на твоем пути».

Мумия была слишком ценным грузом, чтобы держать ее в трюме, и деревянный ящик с ней в конце концов поместили прямо за капитанским мостиком. Но ведь известно уже, что немало исследователей, имевших дело с мумиями, страдали потом помутнением рассудка: бредили наяву, впадали в прострацию, утрачивали дееспособность. И кто знает, может быть, лучевой взор знаменитой предсказательницы пронзил и капитана Смита и он стал еще одной жертвой проклятия фараона? Кстати, в связи с данной темой есть одна полуфантастическая, однако не лишенная оригинальности гипотеза. Широко известно, что фараон восемнадцатой династии Аменхотеп IV, он же Эхнатон, вошел в историю как реформатор египетской религии, провозгласивший культ единого бога Атона. Неизвестно другое. Жрецы, чье влияние было подорвано, наложили проклятие на весь род реформатора, отчего вначале умер он сам, а затем стали погибать его потомки, вплоть до фараона Тутанхамона. Причем заряд негативной энергии был настолько силен, что до сих пор поражает всех, кто имеет дело с захоронениями царей восемнадцатой династии. Так что очень может быть, что проклятие Тутанхамона — это не пустые слова…

* * *
Ночью Башуров спал плохо, потому что был конец месяца фармути[66] и в непролазных зарослях тростника на левом берегу Нила, как раз в том месте, где брал свое начало канал до Меридова озера[67], громко выли спаривавшиеся камышовые коты.

А утром пошел снег. Выглянув в окно, где все было укрыто белым саваном рано наступившей зимы, ликвидатор сразу вспомнил мать и с грустью ощутил, что все пути в конце концов приводят на кладбище. Быстро завершив утренний туалет и вполовину урезанную зарядку, он направился на кухню и уже в конце скромного завтрака, состоявшего лишь из чая с бутербродом, услышал Катины шаги.

— Куда это ты в такую рань? — Она зевнула, заложив руки за голову, встала на цыпочки и потянулась, и Виктор Павлович лишний раз отметил, какая у нее замечательная фигура — ничего лишнего. Снова зевнув, как кошка, Катя бросила быстрый взгляд в окно:

— Смотри не лихачь, скользко, — и, натыкаясь спросонья на все подряд, направилась в ванную.

Закончив завтрак в одиночестве, ликвидатор, искренне сожалея о не пристегнутой меховой подстежке, надел куртку и окунулся в морозную круговерть непогоды.

Снег, наверное, шел всю ночь, «восьмерку» накрыл элегантный, обтекаемой формы сугроб. Виктор Павлович локтем откопал водительскую дверцу, запустил двигатель и ввиду отсутствия швабры принялся бороться со стихией щеткой очистителя лобового стекла. Человек победил и на этот раз. Включив печку, Башуров ликвидировал ледяную корочку на окнах, залез во все еще промозглый салон и, привыкая к дороге, плавно тронулся с места.

Катя не ошиблась, действительно было скользко. Пришлось сразу же кардинально изменить стереотип вождения: притормаживать не педалью, а двигателем, исправно держать дистанцию и, подобно пионеру, всегда быть готовым прибавить газу, чтобы вывести машину из заноса.

Снег между тем повалил еще сильнее; хотя вроде бы рассвело, видимость продолжала оставаться скверной. Силуэты машин на дороге угадывались лишь по тусклому мерцанию фар, повсюду парами и тройками стояли не разъехавшиеся страдальцы, так что, когда Виктор Павлович добрался до Средней Рогатки, площади Победы то есть, утро было уже далеко не ранним. Здесь он остановился, купил бутылку водки, кое-какой закуси и, погрузив все это в полиэтиленовый пакет, неспешно направился дальше, к Южному кладбищу.

Конечно, если бы не густая снежная завеса, в которой все автомобили смотрелись одинаково серо, Башуров несомненно срисовал бы голубую «шестерку», тащившуюся за ним следом аж от самого Катиного дома. Однако вмешалась стихия. Не подозревая о «хвосте», ликвидатор аккуратно зарулил на парковочную площадку, внимательно изучил наставление похоронного агента по отысканию могилы Ксении Тихоновны и, прихватив пакет с поминальной трапезой, начал углубляться в запутанные лабиринты Южного кладбища.

В то же самое время из остановившейся у обочины «шестерки» вылез майор милиции Семенов. Стараясь держаться от Башурова на расстоянии, он двинулся следом за ним по центральной аллее.

Виктор Павлович же наконец сориентировался. Он принялся уверенно забирать левее, туда, где громко рычал двигатель «Беларуси» и сосредоточенные молодые люди с лопатами старательно обихаживали чью-то свежую могилку. Остановившись на рубеже захоронений недельной давности, Башуров сверился с путеводителем — так, правильной дорогой идем, товарищи, — и, еще недолго помесив начинавший уже раскисать снег, заметил цель.

Агент из похоронного бюро не обманул: деньги не пропали даром. На трех каменных опорах возвышалась массивная полированная глыба с большим портретом Ксении Тихоновны, под которым значилось: «Спасибо за жизнь твою, родная». Ниже было начертано проникновенное:

В эту нежить, в этот холод нежить бы тебя да холить.
В эту стужу, в эту слякоть целовать тебя, не плакать…
Ликвидатор, увидев это великолепие, даже прослезился: «Эх, мама, мама…» Ему захотелось прикоснуться рукой к этому холодному куску гранита, провести пальцами по глубоким бороздкам букв. Он сделал шаг и внезапно поскользнулся, уже в падении услышав злобное автоматное тявканье, — похоже, стреляли из АК-74. Снежная каша вокруг взорвалась фонтанчиками брызг, лицо ему посекло разлетевшимися во все стороны мелкими гранитными осколками. Башуров еще не успел ничего сообразить, как инстинкт заставил его тело мгновенно укрыться за каменной скамьей и доведенным до автоматизма движением руки рвануть из-за пояса пистолет ТТ.

Много нелестных отзывов существует о тульском ветеране ближнего боя: будто бы тяжел он, в обращении неудобен, слишком высокая дульная энергия, мол, ослабляет останавливающее действие пули. Может, все это и верно, только автоматчика Борзый завалил первым же выстрелом. Стремительно откатился в сторону, без труда обыграл второго стрелка и, ощущая резкую, злую отдачу, трижды нажал на спуск.

Мгновение он вслушивался в кладбищенскую тишину, нарушаемую лишь ревом тракторного двигателя, затем профессионально добил автоматчиков выстрелами в голову и, отбросив подальше покрытый «антидактом» ствол — не страшно, отпечатков все равно не останется, — оглянулся на памятник.

Портрет матери был изуродован: автоматные пули лишили Ксению Тихоновну глаз. Уставившись на ее варварски обезображенное лицо, Борзый вдруг почувствовал, как из самых глубин души начинает подниматься что-то удивительно темное и злое, ему не принадлежащее.

— Суки, всех урою. — Он произнес это тихо вслух и до боли сжал кулаки.

— Стоять, руки на затылок. — Ошеломленный скоротечным огневым контактом, майор Семенов вылез из-за чьей-то могилы, держа табельный ствол наизготове. — Стрелять буду.

В этот момент что-то вязкое и темное, переполнявшее душу ликвидатора, оформилось в плотную, бешено вращающуюся сферу, и помимо своей воли он пристально уставился оперу в глаза. Им обоим было не до седого человека в куртке-аляске, притаившегося за памятником неподалеку.

* * *
После обеда настроение у Кати начало медленно и верно портиться. Ей сделалось глубоко наплевать на великолепный светильник с тремя лотосообразными чашечками на стеблях, вырезанный из целого куска алебастра и доставленный прямо из Британского музея. Паршивец дядя Вася не подавал о себе никаких вестей, и, подождав до половины четвертого, Катя сама набрала номер его служебного телефона.

— Майор на выезде. — Поднявший трубку опер говорил отрывисто, будто лаял, и пришлось прибегнуть к последнему средству — позвонить Семенову на пейджер.

— Устала ждать! Включи, Василий, верхний свет и покажи его портрет. Лиса Патрикеевна. — Тщательно выговаривая буквы, Катя продиктовала сообщение барышне-диспетчеру, а Чох, слушавший краем уха, шмыгнул мясистым носом и объяснил Люське Балашовой, что Петренко — тайный агент Моссада.

— Катерина Викторовна, может, чайку со «Славянским», — улыбнувшись, предложил он Кате, но та гордо отвергла угощение, заварила себе кофе покрепче и принялась ждать. Увы, напрасно.

Примерно в то же самое время Башуров притаился в полутемном, пропахшем мочой и кошками подъезде одного из домов, что на Малой Монетной улице. Он терпеливо ждал, пока агент из похоронного бюро обсудит тонкости ухода в мир иной очередного жмура. Конечно, по уму, следовало бы разобраться вначале, случайно или с умыслом подставил тот сегодня ликвидатора на кладбище, только обстановка требовала действий решительных и быстрых, к тому же напрягать извилины Виктору Павловичу было лень.

Наконец гулко хлопнула дверь, раздались торопливые мужские шаги. Дождавшись, когда агент с ним поравняется, Башуров раздробил ему кадык, тут же захватил голову и резко крутанул ее против часовой стрелки, словно свинчивая с невидимой резьбы. Шейные позвонки явственно хрустнули, глаза молодого человека закатились, — финита. «Тихо, тихо». Придержав мгновенно обмякшее тело за плечи, Борзый бережно усадил его на ступеньку лестницы: отдыхай, любезный. Теперь выгрести содержимое карманов убитого — пусть менты отслеживают корыстный мотив, — и ажур. Через пару секунд, никем не замеченный, ликвидатор не спеша вышел из подъезда и направился дворами к запаркованной на соседней улице машине.

Было уже темно, по-прежнему валил противный мокрый снег. Ощущая, насколько он всем до фени, Башуров у решетки первого же сточного колодца избавился от документов покойного. Внушительную пачку баксов он выкидывать не стал: деньги, как известно, не пахнут. Убрал их поближе к сердцу, уселся в машину и, пока грелся двигатель, попытался собраться с мыслями. Пара киллеров с автоматами у могилы матери — это понятно, можно сказать, нормально, — в России живем. А вот все эти научно-познавательные сны, история с ментом — просто чудеса какие-то, мистика.

— Хреновина, одним словом. — Он удрученно покачал головой и резко, с проворотом колес тронулся с места. — В общем, отдохнуть мне надо. Взять Катюху — и на море. Теплый песок, фрукты, кавказская кухня. Впрочем, и сейчас пожрать бы не мешало.

На что, на что, а на аппетит он никогда не жаловался.

В то время когда он хлебал из горшочка горячую баранью похлебку, Катерина, сидя за рулем «пятерки», изнывала в пробке у моста Лейтенанта Шмидта. Дядя Вася так и не позвонил и в отделе V себя не появился. Да, наша служба и опасна и трудна… Хорошо все-таки, что она вовремя свинтила из ментуры. Статуэтки из эбенового дерева и светильники из алебастра — это вам не гоп-стоп-патруль-облава на двадцатиградусном морозе.

Между тем застряли, видимо, намертво, не иначе впереди кто-то сломался. «Скорей бы сегодняшний день закончился». Вздохнув, Катя сделала погромче радио. Передавали очередной хит очередных блестящих убожеств, посмотреть на них пару раз еще куда ни шло, а вот слушать — увольте. Она хотела было уже переключить канал, но стоны девушек внезапно оборвались, и начался блок новостей. Интересного, как всегда, было много: депутат X прямо на заседании законодательного собрания заехал в морду депутату Y, а потом публично закидал дерьмом представителей оппозиции. Самое любопытное сообщение припасли на конец: на Южном кладбище среди могил сегодня велась стрельба из автоматов. Имеются жертвы, количество которых уточняется.

«Уточняется!» Катя почувствовала себя на грани истерики, выбравшись наконец из пробки, она до пола притопила педаль и понеслась сквозь дождь так, что резина завизжала. Не заезжая на стоянку, бросила машину возле подъезда и, заскочив в квартиру, первым делом кинулась к АОНу. Только торопилась она зря, — увы, никому до нее, сиротинушки, дела не было. «Ну где же ты, гад? — Сразу вспотев, Катя сбросила куртку и снова набрала служебный дяди Васи. — Ну же, отвечай». Ответил ей все тот же лающий голос:

— Нет и уже не будет.

Все это было очень непонятно.

Окончательно утвердившись в мысли, что случилось что-то очень нехорошее, Катя прикусила губу и принялась жать на телефонные кнопки.

Слава богу, Антонина, подполковница Астахова, оказалась на месте. Успокоив как могла: «Не ссы, Машка, все они, кровососы, одинаковые. Водку жрет где-нибудь», она пообещала минут через пятнадцать перезвонить. Объявилась, однако, лишь через час, и в голосе ее было что-то странное:

— Значит, так, мать, дуй-ка ко мне вечером, часиков в семь, чайку попьем, а то по телефону нашему хрена ли расскажешь.

— Маленький, про тебя-то забыли. — Только повесив трубку, Катя заметила, что несчастный Кризис, огорченный отсутствием внимания, повернулся к ней задом, — обиделся. Ей вдруг стало жалко его до слез: маленький, беззащитный зверек, со своими простодушными хитростями и бескорыстной любовью…

«Ну вот, кажется, истерика начинается». Ласково потрепав обделенного хищника по загривку, Катя щедро насыпала ему «Пурины». Себе же заварила очередную чашку крепкого кофе и, покопавшись в ящике кухонного стола, отыскала завалявшуюся невесть с каких времен полупустую пачку «Мо». Все равно надо дождаться Берсеньева: ключей-то у него нет, хоть бы уж явился поскорее…

С трудом убив полтора часа при помощи сигарет, телевизора и журнала «Космополитен», Катя не выдержала и позвонила Семенову домой, но безрезультатно: трубку никто не брал. Выкурив последнюю сигарету, она решила Берсеньева больше не ждать и начала собираться. И вот тут-то он и появился — живой, здоровый, с огромной курицей в прозрачном пакете! И у Катерины сразу отлегло от сердца: раз один явился, то и другой отыщется.

— Как ты вовремя! Я на Петроградскую, к подруге. — Она отключила сигнализацию, на радостях чмокнула Башурова в холодную щетинистую щеку и нырнула в темноту парадной. — Не скучай тут без меня, я ненадолго. Кризис тебя развеселит.

Капризная северная осень преподнесла очередной сюрприз. Осадки прекратились, резко похолодало, и дорожное покрытие превратилось в ледовую трассу. В суровых зимних условиях Катя ездила неважно, знала только, что надо трогаться со второй передачи и дистанцию держать побольше. Всякие же там управляемые заносы и вовсе были ей в диковинку, да, впрочем, и не ей одной. Проскользив кое-как минут сорок, она добралась-таки до массивного строения неподалеку от ДК Ленсовета, поднялась на пятый этаж и позвонила. Открыли ей сразу.

Подполковница Астахова была холеной моложавой дамой бальзаковского возраста. Природная блондинка, она подкрашивала волосы исключительно для блеска и походила на Татьяну Доронину в далекие дни ее молодости. Впрочем, чисто внешне, — мужчинами Антонина Карловна не интересовалась. Причиной тому являлась сексуальная ориентация Антонины Карловны, по-научному называемая нетривиальной. А проще говоря, была подполковница коблом, активной лесбиянкой то есть. Очень нравились ей стройные, черноволосые и без комплексов, ну совсем такие, как Катюша Петренко. Однако давний их роман быстро иссяк, и остались они с той поры не партнершами, а хорошими задушевными подругами.

— Заходи, заходи быстрее, а то коты удерут, повадились к помойке бегать — прям «Вискасом» не корми. — Подполковница с чувством прижала гостью к своей пышной груди и кинула ей голубые тапки с опушкой.

Проживала она в большой двухкомнатной квартире, с однодетным кошачьим марьяжем, в гостиной висел портрет усатого героя в папахе с околышем — латышского стрелка, деда хозяйки. Других мужчин здесь не жаловали.

— Садись, девонька. — Антонина Карловна отогнала от Катиных ног кошек, видимо учуявших запах Кризиса, и принялась разливать чай. — История с твоим дядей Васей совершенно непонятная.

Подполковница Астахова была в ХОЗУ ГУВД человеком не из последних, всем хотелось жить с ней дружно, а потому в достоверности информации, ею полученной, сомневаться не приходилось.

Около полудня сержант из «мертвой головы» — подразделения, занятого охраной кладбищ, — услышал что-то похожее на автоматную очередь и вместе с напарником двинулся в направлении подозрительных звуков. Однако шел сильный снег, и только через час в районе новых захоронений милиционеры обнаружили два мертвых тела. Уже изрядно запорошенные трупы сжимали в руках автоматы Калашникова, а совсем рядом, у изуродованного пулями памятника, сидел на лавочке майор Семенов. Не обращая ни на кого внимания, он сосредоточенно лепил снежки. К тому времени как прибыла оперативно-следственная группа, а следом и молодцы из убойного отдела, идеально круглых, крепких белых шариков было изготовлено не меньше сотни. На вопросы дядя Вася не реагировал, при звуках человеческой речи в сильнейшем страхе закрывал лицо посиневшими от холода руками. Когда его повели в машину, обнаружилось, что все это время он сидел обгадившись. Врачи заявляют однозначно: что-то испугало его до такой степени, что произошли необратимые изменения в психике, — крыша съехала, одним словом.

Чуть позже в снегу нашли его табельный ПМ, а затем шустрые ребятки из убойного отыскали и ствол, из которого завалили автоматчиков, — ТТ с глушаком, однако, увы, покрытый спецсоставом, на котором отпечатков не остается. «Негры», работавшие неподалеку, естественно, ничего не видели и не слышали: мол, шел густой снег, да «Беларусь» ревела на всю округу. Следов тоже никаких, — снега на десять сантиметров. Так что ясности ноль.

— Ну, мать, будет тебе так убиваться-то. — Заметив на глазах гостьи слезы, Антонина Карловна щедро плеснула ей в чай ликерчику. — Работа такая, сама знаешь. Наша служба и опасна и трудна.

— Тося, это я виновата, что он на Южном сегодня оказался. — Переживания нынешнего дня дали о себе знать. Катя заплакала. — У меня мужик один, Миша Берсеньев, так, встречались иногда, перепихнуться. Недавно в Голландию съездил, по делам. Вернулся — не узнать. Белье привез дорогущее, духи, колготок десять пар. Каждый день жратву домой сумками таскает. Прическу, шмотки поменял. Дерется, как Брюс Ли. Даже трахается по-другому… Вот я и попросила дядю Васю носом поводить, в чем дело.

— Постой, постой, а ты уверена, что это именно твой хахаль привел майора на погост? — Подполковница, забыв добавить чаю, подлила подруге еще ликерчику. — Сигарету хочешь?

— Давай, чего уж. — Катя бросила курить несколько лет назад, когда заметила, что появляется одышка и какие-то хрипы в горле по ночам. — В том-то и дело, Тося, что на сто процентов утверждать не могу, — просто он свинтил куда-то с ранья. Но, чует мое сердце, это он.

— «Чует сердце» к протоколу не подошьешь. — Антонина Карловна задумалась. Это нынче она служила по хозяйственной части, а в свое время попахала в операх изрядно, так что с соображением и интуицией у нее было все в порядке. — Ладно, предположим, это действительно Мишаня твой привел Семенова на кладбище. После чего Семенов вольтанулся, а на снегу нарисовались ствол без клепки и два жмура с контрольными отметками в лобешник. То есть сработал их несомненно профессионал. Да, мать, весело.

Повисла пауза. Подруги были барышнями тертыми и понимали, что, если даже это и Берсеньев, ничего конкретного за ним нет. На дух, судя по всему, его тоже не возьмешь. Ни следов, ни свидетелей — вышлет всех Мишаня на хрен, да еще жалобу прокурору накатает, мол, дело шьют, склоняют к даче заведомо ложных показаний. Не желаю, мол, быть козлом отпущения, помогите.

— Как он хоть в постели-то? — Нарушив тишину, подполковница налила еще чаю, придвинула подруге полную розетку чего-то удивительно похожего на полузасохший клей «Момент». — Удовлетворяет?

— Самец и самец, — Катерина апатично поковыряла ложкой в розетке, — хотя, конечно, лучше многих. Слушай, чего это ты мне подсунула?

— Попробуй, это из Одессы прислали, варенье из кожуры каштана. Объедение просто. Значит, так, этого Мишаню нахрапом не взять, копать под него надо тщательно, наизнанку выворачивать.

На том и порешили. Потрепались еще какое-то время о том о сем, а потом, открыв входную дверь своим ключом, на пороге появилась плосковатая чернявая девица, совершенно серьезно называвшая подполковницу Толиком, и Катя поспешила откланяться.

До стоянки она добиралась бесконечно долго, продрогла до костей и извелась самыми мрачными предчувствиями. Однако, вопреки ожиданиям, дома все было в порядке: пожара не случилось, Кризису усатую башку о дверной косяк никто не размозжил, а из кухни доносился умопомрачительный аромат тушеной курицы.

— По-кахетински, в специальном соусе из красного вина, эстрагона и базилика, — с гордостью доложил Башуров. Чистенький до скрипа, благоухающий шампунем и дорогой пеной для бритья, он разгуливал по кухне в шикарном, видимо, недавно купленном халате с надписью на спине «Чемпион». Явственно представив, какое под ним крепкое, мускулистое тело, Катя сразу же ощутила знакомое томление в низу живота. Странное дело, она прекрасно понимала, насколько непонятен и наверняка опасен этот переродившийся Мишаня, однако чувство неизвестности было столь упоительно, что возбуждало ее не хуже петтинга.

— Я так замерзла… — Скинув куртку, она крепко-крепко прижалась к широкой башуровской груди и тут же почувствовала его ответную реакцию. И ей незамедлительно захотелось выплеснуть все накопившееся в душе за сегодняшний день в громком крике наслаждения. Что вскоре и было сделано.

* * *
«Экий ты, Виктор Павлович, злоебучий. — Снегирев усмехнулся, поправил наушники и с удовольствием куснул «Сникерс». — Пора бы и угомониться уже. Ночь на дворе».

Сегодня он посвятил Башурову целый день: проследил, как тот лихо завалил киллеров на кладбище, затем угробил кучерявого парнишку на Малой Монетной, после чего купил на рынке курицу и отправился на Васильевский к некой Екатерине Викторовне Петренко, если верить ЦАБу.

Сейчас же Алексей сидел в мышастой под окнами этой самой Петренко и при помощи системы дистанционного подслушивания бесцеремонно вторгался в ее личную жизнь. Лазерный лучик реагировал на колебания стекла и порождал в наушниках целую какофонию звуков. Ходила ходуном скрипучая постель, ритмично вторил ей рассохшийся паркет, хрусталь вибрировал от криков страсти. Знакомая Башурова оказалась дамой темпераментной, горячей и называла его, между прочим, Мишей, однако сомнений не было: обнималась она с Борзым. Вот уже четыре часа кряду. «Эх, ребята, ребята, не бережете вы себя. — Снегирев прикончил «Сникерс», заскучав, убавил в наушниках громкость. — Давай-ка, Виктор Павлович, кончай ты это дело. Чего себя попусту растрачивать?»

Башуров ему нравился: спокойный, несуетливый, сразу чувствуется — профи. Стреляет на уровне, не чистоплюй, прилично владеет силовым гипнозом — искусство древнее, сейчас большая редкость, еще ниндзя называли его саймин-дзюцу, ментальной петлей. Вот только оглядывался бы почаще по сторонам и меньше концентрировался на своей персоне: переоценка собственной значимости — беда всех красивых мужиков.

В принципе тут уже все было ясно и скучно. Скорее всего, братца он пришил и сейчас выдает себя за него, — бытовуха, короче, пускай «Эгида» разбирается. Это нам бэз интэрэса.

Потянувшись так, что затрещали суставы, Снегирев хрустнул пальцами, одобрительно кивнул: «Кончил наконец? Слава богу, молодец, давай спать ложись. — Он зевнул, сняв наушники, съел еще один «Сникерс» и принялся убирать дорогостоящую, сделанную на заказ фирмой «Sipe Elektronic» аппаратуру. — Мне тоже пора на боковую».

Однако спать ему тут же расхотелось, — из подъезда появился Башуров, босой, в одном свитере, и наполовину не прикрывавшем его мужскую гордость.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
В двадцатых годах прошлого века в районе древних Фив французами под руководством египтолога Ж. Ф. Шампольона производились археологические раскопки. Первой интересной находкой, извлеченной из-под многовекового слоя песка, была пара прекрасно сохранившихся гранитных сфинксов. Один из них был отправлен в Александрию, где его увидел А. Н. Муравьев, молодой русский офицер-путешественник, который загорелся желанием приобрести древнеегипетские изваяния для родины. Россия купила сфинксов за шестьдесят четыре тысячи рублей ассигнациями. На парусном судне «Буэна сперанса» — «Добрая надежда» — их доставили в Петербург и в конце мая 1832 года поместили на Круглом дворе Академии художеств. В те годы на набережной Невы велись работы по сооружению большой гранитной пристани с пологим спуском к воде, и в целях экономии для ее декорирования было решено использовать только что прибывшие статуи сфинксов.

Историческая справка

Все, не могу больше… — Содрогаясь от накатившего подобно девятому валу оргазма, Катя бессильно вытянулась на Башурове и сразу же почувствовала, как он наконец-то разрешил себе кончить, — до хруста сжал зубы, дыхание его сделалось хриплым, а руки обняли бедра партнерши с такой силой, что наверняка останутся синяки. Ну и пусть.

Катя спрятала на его груди лицо, улыбнулась: как странно, день был такой паршивый, а ночь — просто сказка. Сейчас они немного поспят, а утром она оттрахает его еще разок. Как все-таки здорово, что он у нее есть, нежный, сильный, заботливый и всегда готовый к любви!

Внезапно она ощутила, как по телу Башурова пробежала дрожь, еще, еще сильнее, застучали зубы, и вдруг он резко поднялся, едва не скинув ее на пол.

— Ты замерз? — Слова Кати прозвучали еле слышно, ее вдруг словно сковало от страха: может, это эпилепсия?

Башуров не ответил, двигался он словно заводная игрушка, конвульсивно изгибаясь, издавая какие-то рычащие, нечленораздельные звуки. Лицо, искаженное судорогой, было по-настоящему страшно, в полутьме комнаты неестественно белели полузакатившиеся глаза. Словно оживший мертвец из голливудского ужастика.

Не обращая на Катю внимания, он натянул прямо на голое тело свитер и, как был босиком и без штанов, направился к входной двери. Открыванием ее Башуров утруждать себя не стал. Надавив с такой силой, что в немудреном отечественном замке что-то хрустнуло, он оказался за порогом.

«Господи, да что ж это!» Катерина наконец обрела способность двигаться и, путаясь дрожащими руками в белье, она кинулась одеваться. А тем временем бухнула распахнутая дверь подъезда, и Виктор Павлович, слегка покачиваясь, вышел на улицу. Втянув ноздрями холодный воздух, он медленно повел по сторонам налившимися кровью глазами и механической походкой зомби направился к мосту Лейтенанта Шмидта.

«Иди к Хармакути, склонись перед лучами солнца на востоке!» В голове ликвидатора что-то большое, похожее на черное яйцо без скорлупы, начало пульсировать в едином ритме с властным, невесть откуда появившимся голосом. Подчиняясь ему, босые ноги понесли Башурова сквозь тьму, по замерзшим лужам ночного города.

Тем временем Катя успела одеться, сунув в пакет штаны и обувь любовника, предусмотрительно захватила деньги и, умудрившись запереть входную дверь на ригельный, редко использовавшийся замок, бросилась вниз по лестнице.

Примерно в то же самое время к лихим милицейским парням из «тридцатки» незаметно подкралась беда. Как всегда неожиданно подошла к концу водка. Несмотря на то что дежурный по отделу уже громко храпел перед дверью в ружпарк, а его помощник тихо дохнул, склонившись над пультом, ребята под ударами судьбы не дрогнули.

Начальник резерва младший лейтенант Мари-щук энергично махнул рукой подчиненным, кинувшимся было будить водителя «УАЗа»:

— Не след, нехай хлопец покемарит, — и, лично усевшись за руль, негромко затянул:

Вот заходю я в магазин,
ко мне подходит гражданин
легавый, бля, легавый, бля, легавый.
Он говорит: «Такую мать,
попался, сволочь, ты опять,
попался ты, бля, понял, бля, попался!»
Восседавшие рядом с начальством старшина Пидорич и сержант Дятлов, хоть песня и рвалась наружу, подпевать не смели, зорко всматривались в тишину осенней ночи. А ну как упустишь милицейскую удачу! Однако в «пьяном» углу их ждал полнейший облом, на «пятаке» тоже было пусто, в ларьке — дорого. Громко матеря свою тяжелую долю, менты все-таки решили прокатиться до метро — авось там повезет.

На улице было холодно, под колесами «УАЗа» сухо хрустели замерзшие лужи, и, заметив неторопливо бредущего по тротуару мужика, стражи правопорядка невольно содрогнулись: он был бос, в одном лишь свитере до мудей.

— Ага, ну наконец-то, педераста поймали! — Сержант, потирая руки, от радости даже заржал. — Налицо развратные действия!

— Не Дятлов ты, а щегол безмозглый. — Старшина Пидорич глянул на него укоризненно. — Какие, на хрен, развратные действия? С кем? С самим собой, что ли? Да в такой мороз болт если и встанет, сразу отвалится от переохлаждения. Спортсмен это, морж, видишь — к Неве ковыляет купаться.

Конец дискуссии положил младший лейтенант, резко затормозив, он несколько некстати поинтересовался:

— Эй, мужик, документы есть?

«Этого еще только не хватало». Издали заметив, как милицейский «УАЗ» остановился около Башурова, Катя поспешила: с этих станется, запрут в «обезьяннике» на сутки, потом доказывай, что лунатик, мол, прогуляться просто вышел. Однако болезный повел себя странно. На глазах окаменевшей Катерины Мишаня буквально размазал любопытного лейтенанта по стене дома, старшине, поспешившему начальству на выручку, основательно досталось по черепу, да так, что ноги подкосились, а схватившийся было за ствол сержант получил стремительный боковой в челюсть и тихо залег у колес.

«Иди к Хармакути, поклонись солнцу». Голос в голове Башурова звучал не переставая, его громовые раскаты заглушали все мысли.

— Слушаюсь, господин. — Даже не оглянувшись, киллер двинулся дальше, сильные ноги несли его сами собой.

— Берсеньев, остановись, Миша! — Осознав наконец, что ее не слышат, Катюша припустила следом и вдруг громко, по-бабьи, разревелась: ну за что ей все это?

Тем временем Виктор Павлович миновал рынок, вывернул на набережную и, проковыляв вдоль трамвайных путей, оказался возле постамента одного из сфинксов, прибывших в Северную Пальмиру из древних Фив. Рука его сама собой протянулась вперед и коснулась тысячелетнего камня. И сейчас же красная пелена перед глазами рассеялась, голос затих, и Виктор Павлович внезапно почувствовал, что на улице студено, а он почти не одет.

«Едрена вошь, как это меня сюда занесло?» Почесывая затылок, он принялся скакать и подпрыгивать, пытаясь согреться, и, заметив зареванную Катю, страшно обрадовался:

— Вот здорово! Ты что это, мать, со мной на пару выгуливаешься?

Киллер натянул штаны, обулся, но все равно почувствовал, как от холода его начинает колотить.

— Слушай, а что мы тут делаем?

Не ответив, Катя заплакала, и, решив, что действительно для разговоров время не самое подходящее, ликвидатор принялся ловить машину. Учитывая его внешний вид, а также время суток, сделать это было весьма непросто. Но наконец, размахивая полтинником, он все же фаланул какого-то седого мужика на серой «Ниве», и вскоре они с Катей были дома.

— Ты хоть расскажи, что было? А то у меня совсем чего-то память поотшибало… — Первым делом ликвидатор полез в ванну. Хотя его тело все еще тряслось от холода, ни один член, слава богу, он себе не поморозил. А на душе у Виктора Павловича и вовсе было спокойно и радостно, будто он только что совершил что-то очень важное и хорошее.

— Что было? — Катерина нервно усмехнулась. — Да ничего. Ты просто встал и пошел. — Она уселась на ящик с грязным бельем, где обычно любил сворачиваться калачиком кот Кризис, губы ее мелко дрожали. — Потом чуть ментов не ухайдакал. Проковылял с голой жопой до моста и пришел в себя. Хотелось бы надеяться, что навсегда.

— Ни хрена не помню. — Ликвидатор осторожно, чтобы не наделать луж, вылез из ванны и потянулся за полотенцем. — Слушай-ка, солнце мое, а что означает по-вашему Хармакути? Просвети, сделай милость.

Хармакути? Думаешь, я так все и помню? — Не закрывая за собой дверь ванной, Катя зашла в комнату, окинула взглядом книжные полки. — Где-то должно быть, сейчас посмотрим. Вот. «Хармакути — это древнее название сфинкса, дословно «солнце на горизонте», основанное на том, что каменный колосс смотрит на восток». — Она подняла глаза на появившегося в дверях розового после ванны Башурова и снова уставилась в книгу. — «Вероятно, может служить синонимом любого предмета, выполненного в форме фигуры древнеегипетского синтеза, то есть сфинкса». — Неожиданно глаза ее округлились. — Да ведь ты к нему и шел, без штанов, посреди ночи! Но зачем?

— Знал бы прикуп… Понятия не имею, солнышко. — Виктор Павлович, почувствовав вдруг, как на него наваливается страшная усталость, присел на постель. — Будто толкал кто-то в спину иди, иди, иди!

Глаза ликвидатора стали закрываться, он расслабленно повалился на подушки, но Катя, подскочив, внезапно яростно тряханула его за плечи:

— Ты что, не понимаешь, что с этим не шутят. Тебя же в дурку скоро засадят! Завтра же двигай к врачу, к знахарке, к экстрасенсу, куда хочешь, и давай лечись, гад!

— Угу. — Не открывая глаз, Башуров кивнул. Ему казалось, что он стремительно падает в какой-то бездонный колодец, и, приземлившись наконец на что-то очень мягкое, он блаженно вытянулся. Снились ему сверкающие пески Ливийской пустыни.

* * *
Когда Виктор Павлович проснулся, за окном уже вовсю светило солнце, — на часах было начало двенадцатого. «Нас утро встречает прохладой!» Бодро поднявшись, он увидел на столе «Рекламу-шанс» недельной давности, где фломастером были обведены призывы магов, колдунов и экстрасенсов, бравшихся избавить от любой напасти.

Развеселившись, Башуров основательно засел в отхожем месте. «ДРЕВНЯЯ МАГИЯ ИНДЕЙЦЕВ ВИННЕБАГО. Устранение кармических и оккультных причин, приводящих к наркомании, азартным играм и шизофрении». «Видение ауры. Развязка кармических узлов. Магия ВУДУ». «Воссоединение семьи. Прикосновение к чуду. Психоанализ на энергетическом уровне. Трансовое исцеление глаукомы».

Вдохновленный — для русских народных целителей нет ничего невозможного! — ликвидатор переместился в ванную, затем долго разминал члены и, очутившись наконец на кухне, узрел записку: «Михаил, будь умницей, сходи поправь здоровье драгоценное. P. S. Если худо с финансами, в морозилке двести баксов». Башурову сделалось смешно: надо же, обычно в холодильнике держат деньги мужики, а бабы все больше в шкафу под бельем прячут. Вытащив остатки вчерашней курицы по-кахетински, он поставил кастрюлю на медленный огонь — разогреваться, а сам пока принялся звонить по объявлениям.

Ясновидящие, колдуны и ворожеи растекались по телефонной трубке медом, обещая гарантированное снятие сглаза, порчи и венца безбрачия. Все как один грозились устранить соперниц и соперников, наказать неверных супругов, откорректировать фигуру и дать установку на повышение зарплаты. Пообщавшись с оккультистами минут пятнадцать, Виктор Павлович остановил свой выбор на приверженце каббалистического учения, исцеляющем талисманами, жестами и заклинаниями. В глубине души он симпатизировал представителям народа избранного, особливо если те не лезли в большую политику.

Договорившись о приеме, ликвидатор наконец приступил к завтраку. А уже через час с небольшим, вымыв, к своему удивлению, посуду и совладав с капризным ригельным замком, он мчался навстречу исцелению. Всю дорогу Виктор Павлович никак не мог сообразить, на что ему лучше пожаловаться: на южный загар, полученный во время слежки за фараоном Миной, на задушевные беседы с ибисоголовым Тотом или на прогулку с голой жопой по Васильевскому острову? Эх, и угораздило же его! Нет бы чего попроще: «Здравствуйте, доктор, это мы — я и мой сифилис!»

С трудом выискав место для парковки, Башуров отстегнул по таксе и нырнул в подъезд респектабельного, недавно отремонтированного старинного дома. Обосновался адепт Каббалы прямо в центре, на Рубинштейна, что несомненно свидетельствовало о немалой доходности его бизнеса. На двери второго этажа, дубовой, внушительной, красовалось сразу несколько табличек: «ТОО Экспо Евро Гамма Тур», «Творческий союз «Реанимация»», «Рекламное агентство «Визави»» и «Центр «Таннаим»». Значит, ему сюда. Башуров немного поплутал по; длинному извилистому коридору, то и дело натыкаясь на длинноногих девиц, и наконец постучал в аккуратную белую дверь с такой же табличкой, как на входной двери: «Центр «Таннаим»».

Как бы там ни было, специалист по Каббале ликвидатору понравился сразу. Был он интеллигентной, слабо выраженной еврейской наружности, среднего роста и среднего возраста. Держался скромно, но с достоинством, одет был в длинную, до пола, черную рубаху, под которой угадывались джинсы, и просил называть себя рабби Нецахом.

Выслушал он Виктора Павловича очень внимательно.

— Похоже на сомнамбулизм. — Голос у рабби был бархатистый, глубокий, такой обычно нравится дамам. — То есть, я хочу сказать, вашим сознанием кто-то манипулирует. Сейчас это влияние ограничено ночным временем, когда вы спите и ваш астросом экстериоризирован, но мне кажется, что; вскоре вы попадете в полную зависимость. — Заметив ничего не понимающий взгляд, он принялся объяснять: — Видите ли, физическое тело само по себе бесчувственно и мертво. Чувствительность и жизнь, заключающиеся в нем, принадлежат высшим началам нашего существа, это так называемые более тонкие тела: астральное, ментальное и т. д. Когда вы спите, ваша астральная сущность иногда выделяется из физического тела, и этим кое-кто может воспользоваться. Причем «наездник» может владеть вашим телом не только по ночам, когда оно свободно, но и остаться в нем навсегда, вытеснив вашу сущность или подавив ее. Боюсь, что вас ожидает именно такого рода «сожительство».

Честно говоря, Виктор Павлович весь этот оккультный бред всерьез не принял. Он закинул ногу на ногу и усмехнулся:

— Ну и кто же это со мной сожительствует? Может, посмотрите, доктор?

— Попробую. — Без тени улыбки Нецах поднялся, что-то шепча, достал из шкатулки оправленный в железо хелонит — окаменелый глаз индийской черепахи. Подержав амулет во рту, вернул назад в шкатулку и вытащил оттуда же кусочек янтаря на шелковой крученой нити. Подвесив его на пальцах наподобие маятника, он приблизился к Башурову. — Ну-с, давайте-ка поглядим, кто это на вас глаз положил…

Внезапно, на полуслове, каббалист замолк, и его выбритое до синевы лицо отразило крайнюю степень озадаченности. Башуров тоже почувствовал, что в глубинах его сознания начинает что-то происходить.

— Немыслимо! Такого я еще не видел! — Раббис изумлением уставился на янтарный маятник, который не только с неимоверной скоростью вращался против часовой стрелки, но совершал при этом еще и колебательные движения. — Подобный заряд отрицательной энергии трудно даже вообразить! Несомненно, это кто-то из Мира скорлуп[68]! Я сейчас.

Он отошел к столу и сделал глоток из небольшого хрустального флакона.

— Это питье Ен-Геди, специальное средство для повышения восприимчивости. Чтобы сопротивляться успешно, я должен знать, кому противостою. Какая конкретно оболочка[69] явилась из Мира стихий.

Он еще разок приложился к флакону, а ликвидатор уже совершенно явственно ощутил, как его душу, как тогда, на кладбище, начало понемногу затягивать вязкой непроницаемой чернотой.

Вскоре Нецах вернулся. Зрачки его расширились, дыхание сделалось прерывистым, как после долгого бега. Какое-то время он стоял молча, затем сделал непонятные пассы руками и резко произнес:

— Есть, вижу!

Что или кого увидел Нецах, Виктор Павлович так никогда и не узнал, ибо тот, стремительно отпрыгнув в сторону, вдруг выхватил откуда-то великолепной работы серебряный меч, исписанный древними заклинаниями.

— Агла, Он, Пентаграмматон… — Зажав в левой руке талисман с Великим Пентаклем Соломона, который висел у него на груди, рабби принялся описывать сверкающим острием охранительный круг. — Именем Примематона, произнеся которое Моисей низвергнул Датана, Корама и Абирона впасть ужасной бездны, престолом Бальдашие, от могущества которого трепещет все воинство небесное, земное и адское, приговариваю вас к сожжению на вечном огне в местах вашего пребывания в океане огня и серы…

Дальше Башуров слушать не стал, в его голове уже вовсю клокотало что-то злое и темное. Глаза ему начала застилать красная туманная пелена, однако он успел заметить, как лицо внезапно замолчавшего Нецаха исказила судорога. Было видно, что тот чему-то яростно сопротивляется, но продолжалось это не более мгновения. Коротко вскрикнув, он неуловимо быстрым движением вонзил себе острие меча точно в яремную впадину. Не успело его тело рухнуть, как что-то заставило ликвидатора склониться над умирающим. Вырвав меч из раны, он принялся жадно глотать горячую, чуть солоноватую кровь, в голове его раздавался знакомый громовой голос: «Именем Невыразимого, во славу его…»

Наконец пелена перед глазами рассеялась, пульсация в мозгу затихла, и, осознав наконец случившееся, Виктор Павлович согнулся от приступа рвоты — долгой, мучительной, желчью. Затем он автоматически затер отпечатки пальцев, пошатываясь, двинулся на выход, даже не подозревая, что весь нынешний день подполковник Антонина Карловна Астахова посвятила его скромной персоне.

История нарисовалась странная, почти мистическая. Ежу понятно, что стреляли из автоматов не по памятнику. Следовательно, хотели свести счеты с кем-то из родственников покойной. С кем же? Родственников-то, скорее всего, не осталось, автобус во время похоронной церемонии был взорван! Правда, уже на следующий день Башурову все-таки захоронили, чисто символически, конечно: взрывчатка, скорее всего, была заложена в фоб. И в течение недели(!) был установлен памятник. Не какой-то там железный крест! Основательный памятник, дорогой, гранитный. Значит, кто-то обо всем этом позаботился?

Как удалось выяснить, вплотную заботу о покойной осуществлял некий агент из похоронного бюро «Последний путь», который вечером в день стрельбы на кладбище был найден в парадной со сломанной шеей. Хотя налицо корыстный мотив, вряд ли это простое совпадение.

Из близких родственников Башурова имела только сына, который, по словам соседей, прибыл на похороны из Москвы. После запроса в первопрестольную обнаружились новые чудеса: как раз накануне отъезда квартиру свою он продал, и она практически тут же взорвалась. Вместе с маклером из агентства по недвижимости и покупателями.

Словом, либо кто-то из родственников воскрес, либо постреливали у памятника Башуровой люди ей троюродные. Других версий в убойном отделе пока не было.

— Да, Саня, порадовал ты меня. — Вздохнув, Астахова хлопнула начальника отдела по плечу и, поблагодарив за чай, направилась звонить Катерине. Вот ведь не везет девке: опять по уши в дерьмо вляпалась!

Она назначила ей встречу у «мечты импотента» — стелы у Московского вокзала — и, попросив привезти фотографию возлюбленного, с головой окунулась в дела, — намечалась проверка, под ее начальника усиленно копали.

К вечеру пошел сильный снег. Не сразу отыскав на привокзальной площади запорошенную снегом «пятерку», подполковница отряхнула белые погоны с плеч и уселась в машину рядом с Катей. Выглядела та неважно: бледная, осунувшаяся, круги под глазами. Антонина Карловна усмехнулась:

— Что, ночь любви была?

— Я тебе потом расскажу про вчерашнее траханье. — Резко щелкнула зажигалка, яростно затрещала сигарета, и подполковница удивленно шевельнула бровями:

— Ты чего, опять курить начала? Ладно, не кипятись, поехали. — Она тронула подругу за плечо. — Здесь недалеко, давай на Вторую Советскую.

— Ну что, блин, за погода, ни черта не видно! — Отшвырнув недокуренную сигарету, Катя вытащила из под сиденья веник, обмела лобовое стекло и осторожно начала вливаться в плотный транспортный поток.

Дороги, конечно, не чистили, машины еле тащились по грязному серому месиву. Когда наконец вырулили с Суворовского направо, Астахова уверенно махнула рукой:

— Тормози, мать, приехали вроде. — Подождав, пока подруга заглушит двигатель, она протянула ладонь: — Портрет любимого не забыла?

После бурных событий сегодняшней ночи Катерина пребывала в апатии. Даже не поинтересовавшись, зачем и для чего, она молча вытащила из сумочки фотографию. На снимке Берсеньеву было лет тридцать пять: хорошенький — глаз не отвести. Прямо-таки фотомодель, воплощение мужского идеала.

— Да, впечатляет. — Антонина Карловна хмыкнула. — Зачем вы, девочки, красивых любите… Дуры.

Глухо хлопнули дверцы машины, вякнула сигнализация, и, еще раз глянув на номер дома, подполковница кивнула в сторону ржавых искореженных ворот:

— Кажется, сюда.

Нырнули в темный туннель подворотни: тусклая лампочка, отбитая штукатурка, лужа блевотины у стены. Оказавшись в мрачном проходном дворе, где на запорошенных снегом мусорных баках ловили удачу коты-беспризорники, Катя сразу ощутила ностальгию по золотым временам града Петрова. Ей сделалось грустно. Ах, как хорошо здесь, наверное, было раньше, когда ажурные, чугунного литья ворота запирались на ночь, звонкоголосая жизнь била ключом, а важный дворник с блестящей на солнце бляхой метлой гонял линявших от полиции большевиков! А что сейчас — вонь, темно, грязно, лишь редкий перебравший «Балтики» прохожий забредет сюда помочиться, да из-за обшарпанных стен послышатся вдруг матерные стоны угодивших в классовый тупик пролетариев. Под какой же откос ты катишься, паровоз российский?

Астахова же паскудного Катиного настроя не разделяла, с ходу отыскав нужный подъезд, она мужественно перешагнула подозрительное желтое пятно на снегу и дернула входную дверь.

— Осторожно, не вляпайся. — Подполковница придержала подругу за локоть, и, поднявшись, они вскоре уже стояли перед квартирой номер семь.

На стене у двери было выведено три звонка, напротив каждого фамилия. Антонина Карловна уверенно выбрала Горлохватовых и надавила кнопку. Не реагировали долго. Затем раздался грохот, будто бы рушили мебель, кто-то громко матюгнулся, и мужской развязный голос не совсем внятно поинтересовался:

— Какого хрена надо?

— Открывайте, Горлохватов, милиция.

Дверь приоткрылась, в проеме показался нечесаный мужик в тельняшке и изрядном подпитии. Сунув ему в опухшую морду удостоверение, Антонина Карловна напористо вошла.

— Подполковник Астахова. Супруга где? Горлохватов мерзопакостно улыбнулся:

— Так она, товарищ полковник, там же, где и все. На Южном кладбище. Бог, как говорится, прибрал. — Он заржал и пьяно икнул. Наверное, это было действительно смешно.

— Что-то он перепутал, — Катя брезгливо сморщилась, — надо было бы тебя раньше.

— Дак он бы и меня прихватил, кабы я не нажрался тогда в стельку. — Горлохватов продолжал довольно лыбиться. — Али не слыхали? Автобус-то взорвали, когда Ксению хоронили? Сразу всей родне братская могила. И соседям заодно. — Он опять икнул, пошатнувшись, прислонился к стенке. — Так что, как говорится, курить мы, может быть, и не будем, а вот пить никогда не бросим!

— Да уж, — Астахова вздохнула, — может, оно и верно. Взгляните-ка, Горлохватов, знаком вам этот человек?

— Ешкин кот, да это ж Витька Башуров, сынок Ксении. — Он поднес фотографию поближе к свету, снова икнул. — Точно он. Что ж я, слепой? Он ведь тоже на похороны приезжал.

— Посмотрите еще раз, Горлохватов, вы уверены, что это действительно. Виктор Башуров?

Хозяин обиделся:

— Да что ж я, в дупель пьяный, что ли? А ну, пойдем! — Шаркая по полу заскорузлыми пятками, он исчез в своей комнате и тут же вернулся со связкой ключей. — Пойдем покажу, раз на слово не веришь, гражданка полковник.

Открыв комнату Ксении Тихоновны, он щелкнул выключателем и протянул корявый палец в сторону серванта:

— Ну? Теперь веришь?

Действительно, с увеличенной цветной фотокарточки в рамке смотрел улыбающийся старший лейтенант Мишаня Берсеньев.

Часть вторая. ПРОКЛЯТЫЙ РОД

Macht geht vor Recht[70].

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Пролог запоздалый. 1570-й год от Р. X.


В просторной, топившейся по-белому мыльне, что неподалеку от летних хором боярина Бориса Федоровича Овчины-Оболенского, было смрадно. Чадно горели смоляные светочи, крепко пахло потом, кровью и дерьмом человечьим, потому как с третьего подъема, будучи бит кнутом нещадно, а затем спереди пален березовыми вениками, не стерпев муки адской, хозяин дома обделался.

А случилось, что третьего дня сын боярский Плещеев, свахи коего дважды получили от ворот поворот, сказанул за собой государево дело. Будто бы Оболенский Бориска злыми словами и речами кусачими поносил самодержца царя и грозился многие беды и тесноты на Руси учинить. И в том сын боярский, не побоявшись Страшного суда, божился и целовал крест на кривде. Видать, совсем головушка его помрачилась от любви, змеи лютой, к дочери Овчины-Оболенского Алене Борисовне.

Лихое было время, неспокойное. Грозный царь Иоанн Васильевич поимел на старых вотчинников мнение, будто бы они замышляли смуту великую и подымали добрых слуг его на непокорство. Не мешкая начальный человек государев Григорий сын Лукьянов Скуратов-Вельский повелел кликнуть своего стремянного Никитку Хованского.

Отыскался тот на Балчуге, в кружальном дворе, и как был — злой, о сабле, в кармазинном кафтане, рысьей шапке да зарбасных лиловых штатах — серым волком метнулся по державному повелению. А с собой взял верных поплечников, в коих были худородны кромешники, подлы страдники да кабацка голь с протчей скаредною сволочью, величаемые ныне опасною царскою стражей, суть опричниной. Студное дело приходилось им не в диковинку. Разогнав хозяйскую дворню, порубали люди Хованского держальников да холопов боярских острыми саблями, а самого боярина подвесили в мыльне на ремнях, принимать смерть жуткую, лютую.

На дворе, светлом от огня полыхавшего пожарища, было суетно: громко рыдали, расставаясь с первинками, сенные девки, опричники, уже успевшие излить семя, скидывали в кучи дорогую утварь, деньги, одежды богатые, хвалились, а из брусяной избы доносился гневный голос замкнутой там до времени Алены Борисовны.

Между тем седовласая голова Оболенского свесилась на окровавленную грудь, и, прижав длань свою точно супротив сердца боярского, раскатился Хованский злобным смехом:

— Жив еще старый пес, а как оклемается, посадить его на кол. Да чтобы мучился поболе, острие бараньим салом не мазать. Гойда! — махнул он рукой своему подручному Федьке Сипатому и, ни на кого не глядя, пошел из мыльни вон, станом высок, из себя строен да широкоплеч.

Хорошо жил боярин Овчина-Оболенский, богато. В брусяной избе лежанка изразцовая, вдоль увешанных драгоценным оружием стен длинные дубовые лавки, а полки ломятся от златой да серебряной посуды. Однако не на эту лепоту уставились опричники, — с дочери боярской, красоты неописуемой, глаз отвесть не могли. Тугая грудь под лазоревым летником, аксамитовым, при яхонтовых пуговицах, коса темно-русая до подколенок, на ногах сапожки сафьянные золотым узором поблескивают. Ой, хороша была Алена Борисовна в свои шестнадцать девичьих годков! Одначе как там в Писании-то сказано? «Да ответят дети за грехи отцов своих»?

Ухватили опричники дочь боярскую, да сорвали с нее все одежды, да разложили в срамном виде на столе, накрепко привязав осилами руки к дубовым подставам. От стыда и бесчестия зарыдала в голос Алена Борисовна, тело ее белосахарное содрогнулося, пытаясь от пут избавиться, и на мгновение Хованскому сделалось жаль ее. Да жалость ту он прогнал тут же. Что есть жена? Сосуд греховный, сковорода бесовская, соблазн адский! Глазами блистающа, членами играюща и этим плоть мужеску уязвляюща.

Ухмыльнулся зловеще начальник стражи опричной и покрыл дочь боярскую, а она, потерявши то, чего уж не вернуть вовек, заголосила, запричитала жалобно, убиваясь по первинкам своим. Наконец, захрипев, излил Хованский семя свое, подтянул штаны, оглядел тело распятое.

— Бей! — выкрикнул бешено. Плюнул в ладонь Федька Сипатый, свистнула плеть-вощага, и понеслись кровавые полосы впечатываться в грудь да в чресла Алены Борисовны. Закричала она, словно порося под тупым ножом-засапожником, а после полусотни ударов обделавшись, как водится, дочь боярская неподвижно вытянулась. Развязав, отливали ее опричники водой, покуда не очухалась. Зачиналась самая потеха.

Густо рассыпав соль по столу, положили Алену Борисовну на живот, спиною кверху, и, когда она, сердечная, начала извиваться, аки уж на сковородке горячей, Федька Сипатый принялся хлестать ее не шутейно уже. С каждым взмахом уж не кожи лоскутья, а ошметки нежной девичьей плоти разлетались во все стороны, и истошные женские вопли скоро иссякли — преставилась дочь боярская. Не снесла стыда и мучения.

— А хороша была девка! — Хованский, сам не ведая зачем, приподнял за косу поникшую бессильно голову и, заглядевшись на искаженное смертной мукой лицо, внезапно услышал в дальнем углу чье-то невнятное бормотание:

— Кулла! Кулла! Ослепи Никитку Хованского, раздуй его утробу толще угольной ямы, засуши его тело тоньше луговой травы. Умори его скорее змеи-медяницы! — Дряхлая, беззубая мамка Васильевна, нянчившая еще самого Овчину-Оболенского, сгорбившись, чертила клюкой в воздухе странные знаки.

Вытащив ведьму из-за печки, опричник с силой швырнул ее иссохшее тело на пол:

— За волшбу свою будешь по грудь в землю зарыта.

— Волны пенные, подымайтеся, тучи черные, собирайтеся! — Голос Васильевны внезапно сделался звонок, как у молодухи, и, исхитрившись, она ловко плюнула опричнику на носок сафьянного сапога. — Будь же ты проклят, Никитка Хованский, и род твой, и дети твои с этого дня и во веки веков! Бду, бду, бду!

— Собака! — Вжикнула выхваченная из ножен сабля — а была она у опричника работы не нашей, сарацинской, с елманью, — и, развалив надвое бесплотное старушечье тело, вытер он о него оплеванный сапог. — Сжечь бы тебя надобно на медленном огне, карга старая, чтобы каркать неповадно было.

Меж тем зарево над поместьем боярина Овчины-Оболенского начало бледнеть, уже лошади были навьючены знатной добычей, и, положив на мысль прибыть в первопрестольную к заутрене, Хованский вскочил на статного каракового жеребца:

— На конь! Гойда!

Верстах в трех от Москвы стояла на заставе воинская стража. Заспались сторожевые, сдуру не разобрали, кто и едет.

— Раздвинься, страдник! — бешено вскричал Хованский, ударив плеткой. Он еще издали услышал, как принялись малиново благовестить колокола храма Покрова Богоматери.

«Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешного». Опричник осенил себя крестом — трепетно, лелейно, очень уж не хотелось ему лизать сковороды в аду. И казалось, Спаситель внял Никитке Хованскому. Когда тот с поплечниками переехал мост через Москву-реку, зыбкий, еле живой, аж кони копыта замочили, первым повстречался ему человек странный. Босой, раздетый, — утро студеное, а он в одной рубахе полотняной. Редкие сальные волосики сосульками по плечам, по жидкой, раздвинутой детской улыбкой бороденке слюнявый ручеек, а в руках рубаха грязная.

— Куда бежишь, блаженный? На, помолись за меня, Вася. — В другой раз перекрестившись, Хованский щедро отсыпал юродивому серебра.

— Некогда, душко. Рубашку надобно помыть. Пригодится скоро. — Божий человек, смахнув набежавшую слезу, разжал пальцы, и монеты, звеня, покатились по мостовой.

— Бог с тобой, блаженный. — В третий раз сотворив крестное знамение, опричник махнул рукой поплечникам. — Гойда! — И в этот миг свет божий померк.

Невесть откуда черная смоляная туча накрыла златые венцы храмов, и вместо утренних лучей осветилось все вокруг полыханьем молоний.

— Уноси голову! — Никита Хованский пригнулся к самой конской шее и, потеряв тут же шапку свою рысью, принялся остервенело понукать испуганного жеребца.

Однако караковый лишь пятился, всхрапывая и прядая ушами. А меж тем налетел жуткий ветер, такой, что по Москве-реке пошли саженные волны. Прикрыл глаза начальник стражи царской, да так света белого и не увидел боле. Грянул гром, нестерпимо полыхнула молонья, и сорвалась тяжелая кровля с башни на Кулишке, отсекла с легкостью Никитке голову. Рухнуло, потеряв стремя, под ноги коня окровавленное тело, бешено заржав, вскинулся на дыбы жеребец, а черная туча, так и не пролившись дождем, начала потихоньку уплывать вдаль.

Не успели поплечники Хованского опомниться, как во внезапно повисшей тишине негромко звякнули вериги, послышалось шарканье босых ног по мостовой и божий человек Василий подал опричникам мокрую рубаху:

— Оденьте мертвеца, душено, это я помыл для него.


Для полноты картины. Фрагмент третий


И Слово стало плотью и обитало с нами,

полное благодати и истины.

От Иоанна 1:14


— Ну что, Игорь Васильевич, коньячку?

— Благодарствую, Абрам Израилевич, я — отечественную, хотя качество уже, конечно, не то — просрали страну демократы. М-м-м, органолептически даже ощущается метиловая составляющая. А интересно бы знать, что они там в Кремле попивают?

— Да бросьте вы, Игорь Васильевич, свой пессимизм, жизнь прекрасна. Вон, посмотрите только, как Ширяев выплясывает, рад, наверное, стервец, что доктором стал.

— Да. И партнерша у него хороша, с ногами, грудастенькая, так бы и схватил ее, как это, Абрам Израилевич, по-вашему? За тохэс?

— Да бог с вами, Игорь Васильевич, это ж Сенчукова — сэнээс из его лаборатории! Лучше держаться от нее подальше.

— Что-нибудь венерическое, конечно? А с виду вполне порядочная женщина.

— Вы не так поняли, Игорь Васильевич, я имел в виду не репутацию Сенчуковой, а специализацию ширяевской лаборатории. Ну, будем?

— А как же, а как же! Салатик пробовали? Ничего, конечно, но ни ветчинки не чувствуется, ни язычка, чтобы этих там, в Кремле, дети так кормили! Так чем, говорите, Ширяев с сотрудницей своей занимается? Неужто оральным сексом?

— Да что вы, Игорь Васильевич. Анальным! Ха-ха-ха. А если серьезно, Ширяев создал аппарат, который преобразует человеческую речь в электромагнитные колебания, и теперь его лаборатория изучает влияние этих импульсов на молекулы наследственности — ДНК. Уже выяснили, что некоторые сочетания звуков вызывают мутагенный эффект чудовищной силы. Корежатся и рвутся хромосомы, меняются местами гены. В результате ДНК начинают вырабатывать противоестественные программы, которые организм тиражирует, убивая самого себя или своих потомков. По приблизительной оценке, некоторые слова вызывают мутагенный эффект, подобный тому, что дает радиоактивное облучение мощностью в тридцать тысяч рентген, а ведь смертельной считается доза в восемьсот. Ну-с, давайте-ка, Корней Евгеньевич, попробуем бренди, вон сколько медалей нарисовано, говорят, количество переходит в качество.

— М-м-м, чертовски интересно получается, Абрам Израилевич. Вас послушать, так выходит, что библейские сказки об иерихонских трубах, коими стены рушили, вовсе и не сказки? И Орфей с его «объективной» музыкой совсем не вымысел? Я уж не говорю о магах и колдунах, испокон веков изводивших народ проклятиями и заклинаниями. Да, за это надо выпить.

— Вы совершенно правы, Игорь Васильевич. Любое произнесенное слово — это не что иное, как волновая генетическая программа, которая может полностью изменить человеческую жизнь. А кроме того, информация эта может быть передана по наследству. Да что далеко за примерами ходить, оглянитесь вокруг. Стремительно растет число алкоголиков, безумцев, самоубийц, десятилетние дети становятся наркоманами, рушатся семьи, распадается некогда могучая держава. А почему?

— Потому что надо выпить, Абрам Израилевич. М-м-м, хорошо пошло, умеет жить проклятая буржуазия!

— Так вот, Игорь Васильевич, на чем, бишь, мы остановились? Ага! В великих испытаниях смутного времени наши, то есть ваши предки убедились на горьком опыте, что в государстве Российском может быть мир и порядок только при самодержавной власти помазанника Божьего. С ослаблением этой власти неизбежно начинаются междоусобицы и братоубийственные войны. Чтобы впредь такого не повторилось, была подписана грамота московского Земско-Поместного Собрания от двадцать первого февраля тысяча шестьсот тринадцатого года. Выражая соборную волю русского народа, составители грамоты дали обет за себя и своих потомков считать царя Михаила Федоровича Романова родоначальником правителей на Руси, и верноподданные поклялись служить этим избранникам Божьим из рода в род.

— Ну и память у вас, Абрам Израилевич! А помните, Утесов пел: «С Одесского лимана линяли два уркана, тра-та-та-та»? М-м-м, подождите, надо запить водичкой. Пардон, что помешал течению мысли, я весь внимание.

— Момент, Игорь Васильевич, сейчас я закончу и пойдем освежимся. Как? А как в Древнем Риме: два пальца в рот и блевать, блевать, родной вы мой, пока не полегчает. Нет, подождите, вначале истина. Так вот, во избежание новой смуты составители грамоты указали в ней: «И кто же пойдет против сего соборного постановления, да проклянется таковой в сем веке и в будущем, не буди на нем благословения отныне и до века». Так что, Игорь Васильевич, результат, как говорится, налицо. Ах, азохен вэй, и почему я еще не уехал?

— Да бросьте вы, Абрам Израилевич, терзаться. Посмотрите лучше, какая жопа у этой Сенчуковой! Жаль, что пощупать нельзя, — проклянет!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
«Мое почтение, уважаемый Аналитик. Как там у вас на взморье погодка? У нас тут собачья».

«Здравствуйте, Дорогой Друг. Не знаю, что вы подразумеваете под словом «собачья», но здесь идет мокрый снег. Зима обещает быть ранней».

«Вот и хорошо. Кончай курить, вставай на лыжи, и ты избавишься от грыжи. Я вас, Аналитик, хочу попросить об одном одолжении».

«Всегда рад помочь, я весь внимание, Дорогой Друг».

«Меня интересует все тот же Виктор Павлович Башуров, в особенности его предки, если можно, до девятого колена. Не было ли у него в роду людей психически ущербных, одержимых, мягко говоря, странными идеями, не наблюдалось ли нервных патологий, передающихся на генно-хромосомном уровне?»

«Неужели, Дорогой Друг, у Борзого дурная наследственность? Надеюсь, это не врожденный сифилис?»

«И еще, уважаемый Аналитик, хотелось побольше узнать о некой Петренко Екатерине Викторовне, проживающей по такому-то адресу. Где работает, круг знакомств, интересы».

«Какие проблемы, Дорогой Друг. Алгоритм защиты фээсбэшного компьютера мы разгрызли, так что пошукаем».

«Благодарю вас, Аналитик, жду новостей. Конец связи».


Дела минувших дней. 1918 год


Уже начинало темнеть, когда за Харьковом, на одном из перегонов, поезд встал. Со стороны паровоза загрохотали выстрелы, и скоро в вагон ввалились гарны хлопцы в папахах и синих свитках:

— Которые жиды, комиссары и белая кость, на выход!

Сквозь грязь вагонных стекол были видны выстроившиеся вдоль путей тачанки. «Видать, добром не кончится». Хованский незаметно переложил наган из внутреннего кармана френча в боковой, разминая, хрустнул пальцами.

Дурное предчувствие его не обмануло.

— А ты что за человек будешь? — Толком даже не взглянув на паспорт, купленный по случаю в Харькове же, у гравера, коротконогий кряжистый атаманец вперил в Семена Ильича налитые кровью глаза. От него за версту разило чесноком и самогонным перегаром. — Не иначе ваше благородие! Я вас, сволочь, нутром чую!

Действительно чуял. Не в бровь, а в глаз. Хоть и не так давно носил Хованский погоны штабс-капитана, но рода был знатного — от опричнины.

— Двигай на выход. — Сильные руки подтолкнули его к тамбуру, где уже скопилось с десяток животрепещущих душ. — Пущай атаман решает, что с вами делать.

Семен Ильич усмехнулся: какое будет резюме, известно, — к стенке. Хорошо, если сразу. Нечего, значит, и медлить. Выбрав подходящий момент, он резко ударил кряжистого основанием кулака в пах. Частые драки в кадетском корпусе, офицерские курсы рукопашного боя, пластунская служба в германскую даром не пропали. Не оглядываясь на скрючившееся на полу тело, Хованский стремглав бросился к выходу. За его спиной раздались крики, послышался топот сапог. Быстрее! С ходу раздробив колено чубатому парубку в дверях, штабс-капитан впрыгнул с поезда, сунул руку в боковой карман френча. Наган у него был офицерский, с самовзводом. Нажав на спуск, он тут же завалил рванувшегося было следом станичника, нырнул под вагон и что есть мочи припустил к видневшемуся неподалеку оврагу, забирая на бегу справа налево — так труднее подстрелить. Сзади послышался громкий мат вперемежку с мовой, резанули выстрелы, — но попробуй-ка попади.

Наконец невредимый Хованский рухнул в высокую полынь, затаился, — нехай думают, что попали. Совсем рядом пули со свистом срезали верхушки репейников, высекали рытвины в степной целине, но Семен Ильич знал, что судьбой уготованные девять граммов прилетают беззвучно. Не шевелясь, он дождался, пока стрельба затихла и со стороны вагонов вновь раздался громкий русский мат, — видимо, пожаловал атаман.

Степь между тем окончательно окунулась в непроглядную темень — на небе ни луны, ни звезд. «На руку, — хрен искать станут». Перевернувшись на спину, Семен Ильич закрыл глаза, на душе скребли кошки, мыслей не было. Действительно, искать его не стали. Пустив в расход «благородных», жидов и комиссаров, бандиты взорвали железнодорожный путь, погрузились в тачанки и под лихое гиканье да звон колокольцев растворились во тьме.

Скоро подул свежий ветер, лежать стало холодно. Штабс-капитан осторожно поднялся и, чутко вслушиваясь в ночные шорохи, беззвучно двинулся вперед. На фронте он приобрел безошибочное чувство пространства, оно и сейчас его не подвело, — вскоре он очутился в сухой, защищенной от ветра балке.

Да, настали времена… Хованский, горько усмехнувшись, принялся сворачивать из скверной махры козью ногу. Он, потомок знатного рода, награжденный за доблесть золотым оружием, сидит в яме, затаившись, как обложенный зверь. А серое пьяное быдло, коему сапожищем бы в рыло, уже вовсю разгулялось в бедной, Богом проклятой России.

«За что караешь, Господи?» Хованский зябко повел плечом, сплюнул и принялся добывать огонь, осторожно щелкая дрянной, сделанной из патрона зажигалкой.

Несмотря на благородное происхождение, хорошего в жизни он видел немного. Отец его, граф Илья Хованский, разорившийся вследствие пагубного пристрастия к картам и женщинам, однажды спьяну повесился, а сыну оставил лишь долги да наказ поступать в кадетский корпус.

На германской Семен Ильич дрался лихо, заслужил Георгия четвертой степени, однако потом что-то перевернулось в душе его. Не приняла она ни безропотного бессилия государева, ни шельмоватого мужика, помыкавшего царицей. Россия виделась ему залитым кровью лобным местом, где повсюду высились плахи с топорами и слеталось воронье на поживу.

Революцию семнадцатого года он встретил с пониманием: неделю беспробудно пил горькую, а затем вместе с бывшим своим командиром полковником Погуляевым-Дементьевым занялся «самочинами». Было их поначалу человек десять, в прошлом боевых офицеров, коих по первости уркачи окрестили презрительно «бывшими». Но вскоре все переменилось, пошел фарт, они забурели.

Прикрываясь липовыми мандатами, «бывшие» в штурмовых кожаных куртках а-ля ЧК производили самочинные обыски. Вламывались в богатые квартиры, брали что приглянется, при малейшем сопротивлении хозяев расстреливали — благо фронтовая закалка имелась. Однако разок погорячились, вручили потерпевшим предписание о явке за изъятыми ценностями на Гороховую. Чекисты от подобной наглости неделю кипятком ссали, потом все же опасных конкурентов устранили. Устроили подставу с засадой и в упор расстреляли из маузеров почти всех «бывших». Ушел только Хованский, унося по давней фронтовой традиции на своих плечах смертельно раненного командира.

После того авторитет его вырос, приклеилась кликуха Граф, и сам фартовый питерский мокрушник Иван Белов — Ванька Белка — почтил его вниманием, допустив в свою кучерявую хевру. Недолго, правда, урковал с ним Семен Ильич — уж больно неизящно вела себя блатная сволочь. Тупое, серое не поротое мужичье! К тому же Хованский окончательно понял, что прежней жизни в России больше не будет. Эх, обидно, да ведь свет на ней клином не сошелся. И потому вышиб он в одиночку из денег меховщика на Казанской, справил себе чистую бирку, и понесла его нелегкая в столицу.

А тем временем на молодую республику навалились Врангель, Деникин и Юденич, Антанта начала высаживать десанты на Мурмане да в Архангельске. Почти все были уверены, что большевикам скоро хана. Однако краснопузые оказались хитры и изворотливы, как тысяча чертей. Они не знали моральных ограничений, не боялись крови, а главке _ проникли в самую суть загадочной русской души, — халява, братцы! По щучьему велению, по моему хотению… Грабь награбленное! Экспроприируй экспроприаторов! Большевики никому ни в чем не отказывали. Обещали всем и все. Крестьянам землю, рабочим фабрики, измученным войной народам мир. Разве ж кто устоит…

В Москве было нехорошо. В воздухе ощущались электрические разряды надвигающегося красного террора, декреты нового правительства все крепче и крепче затягивали гайки, и штабс-капитан в первопрестольной не задержался. Более того, после неудачной попытки взять на гоп-стоп жирного бобра, когда пришлось стрелять и было много трупов, а потерпевший на деле оказался красноперым из бурых, пришлось рвать когти срочно. Так что прощальный поцелуй столице империи Хованский посылал с крыши товарного вагона.

И полетели навстречу станции и полустанки, железнодорожные переезды с неподвижными составами на запасных путях, заброшенные села, опустевшие поля, покосившиеся кресты на погостах… Повсюду голод, разруха, смерть. И показалась Россия Хованскому забитой издыхающей клячей, которую подняли на дыбы и гонят неизвестно куда.

Наконец Семен Ильич прибыл в Харьков и будто вернулся в старые довоенные времена. Из городского сада доносились звуки духового оркестра; с гиканьем проносились на лихачах потомки древних украинских родов — все поголовно в червонных папахах; одетые в синий шевиот военные маклеры важно курили гаванские «Болеваро»; и лишь присутствие на улицах немецких солдат со стальными шлемами на головах наводило на мысль, что все это великолепие ненадолго.

В сумерки, когда озарились ртутным светом двери кабаре, штабс-капитан отправился в парк, на берег неторопливой Нетечи. В маленькой беседке у центральной аллеи он наткнулся на какого-то знатного отпрыска, тискавшего в полутьме покладистую барышню, и приласкал его рукоятью шпалера. Взял лопатник, золотишка кой-какого, а дивчину, чтоб не убивалась о потерянном вечере, отодрал, закинув подол на голову.

Утром Семен Ильич въехал в гостиницу «Националь» и весь день пил шампанское. Однако на сердце по-прежнему было гадостно: призрачное спокойствие вокруг, ненадежное, на ниточке все, скоро оборвут. Так и вышло.

Вскоре с престола свергли Вильгельма, немцы оставили Украину, и полчища большевиков поперли на Харьков. Снова штабс-капитану пришлось уносить ноги от восставшего немытого хама, и вот на тебе — нигде спасу нет!

Вспомнив приключение в поезде, Семен Ильич зло сплюнул и затянулся так, что козья ножка затрещала. Просрали Россию-матушку, похерили. А все оттого, что либеральничать стали, Европе в рот заглядывать, в демократию решили поиграть. Да у русского мужика испокон веков сознание на страхе держится: кто Бога боится, а кто батогов с шомполами. Вот и надо было церкви строить да драть всех без разбору, был бы порядок…

Козья ножка дотлела, зато облака на небе поредели, выглянул молочный лунный блин. Пора. «Иди-ка сюда, дружок». Штабс-капитан вытащил из кармана револьвер, перезарядил и, ступая неслышно, двинулся вдоль оврага.

Он шел всю ночь. Когда звезды на небе померкли и из серой туманной завесы поднялось бледное солнце, он увидел наконец полотно железной дороги.

Один Бог знает, каких адских мучений стоил ему дальнейший путь. Большей частью приходилось ехать на крышах вагонов. На перегонах стреляли, били в окна из придорожных кустов. Люди с черт знает какими рожами угоняли паровозы. У теплушек горели буксы, на подъемах вагоны отрывались от состава и сваливались под откос. Порядка не было никакого, начальники станций прятались в сортирах.

«Прочь, прочь, подальше от этой нищей, Богом проклятой страны!» Подгоняемый ненавистью, Семен Ильич благополучно перенес все превратности путешествия и к новому, 1919 году невредимым добрался до Одессы.

* * *
— Ай-я-я-я-яй, как плохо работаем! — Рывком открыв ящик, Плещеев вытащил пачку «Мальборо», сломав в негодовании две спички, закурил. — У киллеров достало мозгов сообразить насчет могилы, а у нас? — Он яростно затянулся, успокаиваясь, выпустил дым через ноздри. — Кстати, кто такие? — Он строго глянул на Пиновскую.

Не курил Плещеев уже лет десять.

— Судя по татуировкам, это москвичи, из бородинского преступного сообщества. — Марина Викторовна хрустко раскусила семечку, ловко выплюнула шелуху в кулечек. — Я только что из морга. Завалили их качественно, у одного пуля в шее, у другого грудь как решето, оба добиты контрольными выстрелами. Работал профессионал.

Она сейчас была чем-то похожа на белку из сказки о царе Салтане.

— Ладно, с этим понятно. — Плещеев резко, так что жалобно скрипнуло кресло, всем корпусом развернулся к Дубинину. — А что это там еще за эмвэдэшник оказался на могиле? Рапорт его читал кто-нибудь?

— Там не рапорт, там история болезни. — Осаф Александрович сделал скорбное лицо, вытащив блокнотик, поправил на носу очки. — Старший оперуполномоченный убойного отдела майор Семенов.

Невменяемое состояние, патологические изменения в психике, прогноз самый неблагоприятный. Когда его нашли, он сидел, пардон, Марина Викторовна, в куче собственных экскрементов и лепил снежки.

— Из экскрементов? — Плещеев не сразу понял, что сморозил глупость, и начал искать глазами пепельницу. Не нашел, ловко выщелкнул окурок в мусорное ведро. — Я хочу знать об этом майоре Семенове все. Где он живет, с кем, как, а главное, почему оказался на могиле матери Борзого. Все свободны.

Проводив подчиненных взглядом, он протер запотевшие очки и вызвал секретаря:

— Наташа, подготовьте приказ. С завтрашнего дня переходим на казарменное положение.


Дела минувших дней. 1919 год


Господи, сколько всякой шушеры шныряет по Дерибасовской в послеобеденное время! Военные поблескивают золотом погон, трясут наградами, которым нынче цена — насыпуха, надуваются, словно мыльные пузыри, сознанием собственной значимости. Гражданские с надеждой посматривают на рослых английских моряков, на смеющихся французов в шапочках с помпонами, на серые громады дредноутов, утюжащих море, — неужели проклятые большевики не обломают в конце концов себе зубы об это обо все?

Дамы, что и говорить, хороши. На любой вкус и на любую цену. Одесситки — плотные, знающие свое женское дело до мелочей, у этих не сорвется; петербурженки похолоднее, в кости потоньше, пожеманнее; и уж совсем попроще, да, к слову сказать, и подешевле всякие там актрисы, актрисочки, актрисульки, многим из которых нет еще и двадцати, а в глазах уже пустыня. А профураток не ищите здесь в это время, спят они, умаявшись с клиентами за ночь. Впереди работа.

«Неужели это все, что осталось от империи?» Бывать на Дерибасовской днем Семен Ильич не любил. Другое дело ночью. Не далее как вчера он взял здесь на гоп-стоп жирного клопа, разжился неплохими деньжатами.

Была середина марта, с моря дул прохладный ветерок. Однако штабс-капитан, рисуясь, распахнул дорогую хорьковую шубу, отобранную у вора-хламидника Пашки Снегиря в счет карточного долга, сдвинул на затылок кепку, и ноги, обутые в прохоря со скрипом, сами понесли его на рынок. Миновав заколоченный досками ювелирный магазин, который третьего дня местный гетман Васька Косой обчистил досуха, Хованский принюхался — его нос еще издали учуял сложную гамму запахов, доносившихся с базара.

На Привозе, как всегда, было суетно. Толпились мелкие спекулянты, давя на психику, трясли синими от холода телесами нищие. Какая-то престарелая чухарка, пьяная, давно немытая, приставала к мужикам, обещая усладу. Местные попрошайки, завидев Хованского, разом поджались, а рыночное ворье, почуяв гнедую масть уркаганскую, от греха подальше сделало в работе перерыв.

«Канайте, дешевки». На губах Семена Ильича появилась кривая ущера. Внимательно оглядевшись, он сразу же срисовал подходящего лоха — прилично одетого еврейчика в пенсне и с толстой серебряной цепью от часов в пройме лапсердака.

— Соломон Абрамович! — Изображая на лице несказанную радость, штабс-капитан, не давая опомниться, с ходу налетел на пархатого, заключив в железные объятия. — Вот это встреча, чтоб мне так жить!


Пока тот недоуменно вращал зрачками, Хованский неуловимо быстрым движением ударил его головой в лицо, хлопнул воротником пальто по шее и моментально вычистил карманы. Вырвав напоследок часы, он оставил бедолагу в бледном виде и растворился в толпе.

Пора было перекусить. Поймав пролетку на резиновом ходу, Хованский мигом домчался до открывшейся недавно ресторации «Одесский Яр». Хорошее название, ностальгическое, и публика все больше приличная, при деньгах. Штабс-капитан скинул теплуху на руки ужом извернувшемуся лакею и, приосанившись, двинулся в зал.

Несмотря на несуразное время — не вечер еще, — народу было много. Пили с неуемной жаждой водку и шампанское, жрали от пуза, громко вспоминали прошлую жизнь. Пуская скупую офицерскую слезу, яростно трясли кулаками, с пьяной удалью грозились отомстить за все проклятой красной сволочи.

— Да я тебя сейчас в бараний рог скручу, бабируса позорная! — Улыбаясь одними губами, штабс-капитан неласково глянул на ресторатора, решившего усадить его на паршивенькое место рядом с кухней, и тот сразу же передумал:

— Ошибочка вышла-с, сию минуту-с, пардон-с. Спустя мгновение халдей, непрерывно кланяясь, притащил для начала суточные щи, расстегай с визигой, севрюжкой и свежей зернистой икрой, покрытый инеем графинчик водки, и Семен Ильич, придя сразу же в спокойное расположение духа, принялся обедать. На мясное он заказал лопатки и подкрылки цыплят с шампиньонами, на рыбное — разварных речных окуней с кореньями, а для основательности — жаркое из молочного поросенка с гречневой кашей.

И все бы ничего, если бы публика то и дело не принималась реветь в честь доблестной Франции «Алаверды» — громко и безобразно. Нет, чтобы Вертинского исполнить или уж, на худой конец, «Измайловский марш»!

— Держи и помни. — Сунув ошалевшему халдею пятьдесят карбованцев на чай, Семен Ильич покинул заведение. Пешком свернул на Екатерининскую и, прогулявшись вдоль набережной, на секунду задержался у памятника Ришелье.

Величественным жестом простер тот свою длань в бескрайние морские дали, словно указуя, куда линять от краснопузой сволочи. На бронзовом лике дюка застыло холодное презрение: что, просрали империю? «Правда ваша, ваше сиятельство, просрали». Глянув на темневшие вдали пески Пересыпи, где у бандита Васьки Косого была штаб-квартира с телефонной связью, Хованский вздохнул и принялся спускаться по каменной герцогской лестнице в порт. Он шел на малину к Корнею, старому вору, отошедшему от дел, но не терявшему коны с уркаганами.

Потоптавшись перед незаметной облупившейся дверью, Семен Ильич особым образом постучал, подождал, пока на него поглазеют в щелочку, и, миновав темный, черт ногу сломит, предбанник, очутился в просторном светлом помещении. В левом углу пили и жрали, в правом катали, а из дальних комнат, отгороженных занавесками, раздавался заливистый женский смех.

— Талан на майдан.

Придвинувшись к игральному столу, Хованский оглядел собравшихся. Все были ему знакомы: авторитетный кучер-анархист Митька Сивый со своим брусом шпановым Васькой, бывший марушник — церковный староста Антихрист, разок-другой поделившийся с богом, Паша Черный — вор-фортач, изрядно уже насосавшийся шила. Здесь же отиралась шелупонь — марушник Бритый, вурдалак Соленый Хвост да старый огрош Шкуровой, которых и пускать-то в порядочное общество не следовало. Презрительно скривившись, Семен Ильич все же выдавил через губу:

— С мухой.

На столе плясали танго японское, то есть играли в секу. Поскольку самому штабс-капитану компания не приглянулась — с такими катать западло, — он просто наблюдал пока, сразу же срисовав, что шмаровоз, крыса, играет с насыпной галантиной. Едва сдержавшись, чтобы не задвинуть ему рукояткой шпалера промеж ушей, Семен Ильич внезапно почувствовал густую смесь ароматов коньяка, шампанского, духов «Колла» и разгоряченного женского тела.

— Граф, ну не будь же как памятник дюку, на морде бифсы фалуй!

Нарисовавшаяся из-за занавески длинноногая жиронда Катька Трясогузка была во французском платьишке от «Мадлен и Мадлен»: голая спина до середины ягодиц, всюду черный прозрачный шелк, под пышной юбкой до колен хорошенькие ножки в белых шелковых чулках. Катька была трещина красивая, к тому же трехпрограммная-цветная, и в койке подмахивала на славу. Хованский, трахавший на фронте что попало, с охотцей помог бы Трясогузке оборвать струну-другую. Но только как-нибудь в другой раз, не сегодня. Нынешним же вечером его ждала работа.

Вчера Семен Ильич договорился с Кондратом Спицей, тяжеловесным уркаганом, сработать захарчеванного фраера, который в натуре был филер позорный, косивший под вора.

— Закатай губищу, ласточка, — штабс-капитан легонько ущипнул красавицу за грудь и важно глянул на часы, те самые, что сегодня позаимствовал у еврея на Привозе, — в другой раз.

Скоро в дверь постучали. Это заявился наконец Кондрат Спица — огромного роста, в бобровой шапке пирожком поверх бугристого черепа. Завидев его в дверях, половина мачины опустила глаза — заочковались.

Между тем на улицах Одессы уже загорелись огни. Мартовский день подошел к концу, из распахнутых настежь дверей заведений неслась громкая музыка, а кое-где из темноты переулков раздавалось не менее громкое: «Помогите, грабят!»

Мягко прошелестев по мостовой резинками пролетки, извозчик живо домчал подельников до «Ройял паласа». Как и везде, здесь много пили и шумно жрали, вытирая слюни, разбавленные слезами, грозились на каждом столбе повесить по жиду и комиссару. На сцене с десяток тощих безголосых мамзелек демонстрировали под музыку свои французские панталоны:

Поручик был несмелой, меня оставил целой,
 Ах, лучше бы тогда я мичману дала…
— Вон он, задрыга. — Кондрат Спица указал урабленным подбородком на столик в глубине зала. — Давай, Граф, я лабаю на подкачку. — И, заложив руки в карманы генеральской шинели без погон, враскачку направился к плотному усатому господину, в одиночку убиравшему жареную утку в яблоках.

— Ах вот ты где, паскуда! — Уркаган пошатнулся, как сильно пьяный человек, и, оперевшись рукой о стол, нагнулся к самому лицу усатого. Глаза его налились кровью, язык заплетался. — Что ж ты, чучело, дочку мою обрюхатил? Когда, сука, женишься? Да ты, козел душной, скотина безрогая, да ты знаешь…

— Вы ошиблись, любезный, мы незнакомы. — Голос господина был негромок, но тверд, рука незаметно потянулась под стол, скорее всего к револьверу.

— Ты что к человеку пристал, наглая твоя харя? — Быстро приблизившись, Хованский принялся отталкивать Кондрата в сторону и, обернувшись к усачу, широко улыбнулся: — Извините, господин хороший, сами видите — пьян он в стельку, не соображает ничего. — А как только заметил, что тот руку из-под стола убрал, тут же всадил ему в горло по рукоять остро заточенный финский нож.

— Зеке! — Сбивая встречных с ног, Кондрат Спица и Хованский выскочили из ресторана и, очутившись в спасительной темноте улиц, стремительно помчались в разные стороны — ищи ветра в поле. Да и кто искать-то будет?

* * *
— Ну как он? — Подполковник Астахова до краев подлила в креманку с цветными шариками мороженого армянского коньяку из рюмки. — Что новенького?

— Вчера у нас опять был моцион к сфинксу. — Катерина внимательно наблюдала, как Антонина Карловна поглощает то ли пломбир с коньяком, то ли, наоборот, коньяк с пломбиром, и ей захотелось того же самого. Эх, и чего она всегда за рулем… — А третьего дня были мы у доктора. Выраженных патологий, сказали, нет, а отчего люди бродят ночами, толком не знает никто. Мол, психика человеческая — терра инкогнита, со времен папаши Фрейда так ничего нового и не появилось. Рекомендовали гипноз.

Они сидели в небольшой уютной кафешке в центре города, за окнами барабанил дождь, и хотелось не уходить отсюда подольше. Подполковница доела мороженое, повозила ложкой по пустому дну креманки и жестом подозвала официантку:

— Девушка, два по сто коньяку, орешков солененьких и сушеных бананов пачку.

Та отправилась за заказом, а Астахова, закурив, взяла Катину руку в свою:

— Слушай, мать, а не хватит ли с тебя? Что ты жизнь свою уродуешь? Мужиков, что ли, больше нет? Да пошли ты его куда подальше! Посмотри на себя — умная, молодая, красивая! Да сколько их еще будет-то, Господи, какие твои годы!

Поблагодарив официантку, вернувшуюся почти мгновенно, Антонина Карловна подняла рюмку:

— Ну, давай за тебя, что ли, чтоб тебе, мать, побыстрее этот чертов узел разрубить.

— Лучше распутать. — Катерина тоже пригубила коньяк, плевать, главное «антиполицай» не забыла. — Во-первых, Тося, он мне нравится и как мужик, и просто как человек. А во-вторых, я, кажется, залетела…

— Ну ты, мать, даешь! — Подполковница аж поперхнулась. — Детей в школах предохраняться учат. Лень колеса жрать, так хоть спираль бы вставила…

— У меня стоит, давно, японская.

Заметив, что разговор этот Кате явно не по нутру, Астахова переменила тему:

— Я тут с архивами поработала. Сейчас тебя развеселю. Знаешь, кем был дед твоего Башурова-Берсеньева? Ни за что не угадаешь, — самый что ни на есть орел чекист, генерал НКВД.

— Ну и что? — Катерина рассеянно посмотрела в окно. Дождь, кажется, прекратился, пора было разъезжаться по домам.


Дела минувших дней. 1919 год


Утро шестого апреля девятнадцатого года в Одессе выдалось каким-то неспокойным. Со стороны Фонтанов и Пересыпи доносилась беспорядочная стрельба — это наступали красные, — городскую думу уже занял совдеп, а набережные заполняли повозки с тюками и полевые кухни: союзнички спешно линяли, мать их за ногу.

Вся городская жизнь сконцентрировалась в порту. Там тесно, плечом к плечу, толпились тысячи отъезжающих: блестело золото погон и слезы на глазах, нервно ржали лошади, с плеском падали в воду чемоданы и кофр-форы, — эвакуация, одним словом.

Семен Ильич не разделял эмоций, царивших в толпе. Третьего дня, как только стало ясно, что лягушатники Одессу отдадут, не терзая себя ненужными переживаниями, он двинул прямо в ресторацию «Лондонской гостиницы», где, по обыкновению, обедал его давнишний знакомый ротмистр Порежецкий. Когда-то штабс-капитан подобрал его раненного на поле боя, с десяток верст волок на своем горбу, избавив тем самым от немецкого плена. Теперь же ротмистр был важной птицей при штабе белой контрразведки и, помня добро, помог, Хованскому и с паспортом, и с местом на «Памире» — ржавой хриплоголосой посудине.

«Ну вот и все, финита. — Семен Ильич, задумавшись, стоял у фальшборта, курил папироску и брезгливо цвиркал сверху в грязную воду. — Господи, неужели ради вот этого суетного орущего людского стада нужно было годами гнить в окопах, проливать кровь… И это ведь лучшие. А те, что останутся? Пьяное хамье в грязных шинелях, тупое и кровожадное… В расход бы их всех, и тех и других…»

Наконец все, кто сумел, погрузились на борт, заполнив свободное пространство горами багажа, и, дав прощальный гудок, «Памир» начал выходить на внешний рейд.

Дельцы всех мастей, финансисты, спекулянты, — Господи, кого тут только не было! Дождавшись, пока российские берега исчезли за кормой, штабе капитан принялся неторопливо нюхать воздуха. Конечно, хорошо бы взять на скок с прихватом самого одесского губернатора, который помимо прочего волок сундук с валютой. Но на него уже положили глаз офицеры из монархической контрразведки, почерневшие от спирта, со шпалерами в карманах галифе. Ссориться с бывшими однополчанами было глупо — замочат.

Внимание Хованского вскоре привлек бритый до синевы господин в щегольской визитке, с брюхом и бриллиантовым перстнем на волосатом мизинце левой руки. Он занимал отдельную каюту на средней палубе, сильно картавил и столовался в ресторане первого класса, в отличие от самого штабс-капитана, которого союзники кормили питательной бобовой похлебкой.

Наконец над многострадальным Черным морем повисла ночная прохлада, в небе загорелись крупные южные звезды, и под стоны и зубовный скрежет пароход начал засыпать. Дождавшись, пока пробили склянки, Семен Ильич выбрался из-под брезента, накрывавшего гору чемоданов, и, прокравшись коридором, сплошь уставленным корзинами и сундуками, остановился наконец перед каютой облюбованного им господина. Изнутри доносились весьма двусмысленные звуки: скрип койки, какое-то кряхтенье, дамское повизгивание. «Черт знает что такое». Не раздумывая Хованский привычно отжал внутряк и беззвучно открыл дверь.

Увиденное его возмутило до глубины души. Нет, право, господа, нельзя же так: мало того, что этот жирный червяк занимал отдельную каюту и питался в ресторации, он притащил на ночь даму — для развлечений! Ее, правда, Семен Ильич так толком и не разглядел, — она стояла на коленях, уткнувшись лицом в подушку. Зато ритмично двигавшийся мужской зад и выпуклая кабанья спина, поросшая густой рыжей шерстью, были отчетливо видны во всем своем безобразии.

Усмехнувшись пришедшей в голову озорной мысли, Хованский тюкнул хозяина каюты в основание черепа и тут же занял его место. Партнерша, до этого вяло постанывавшая, вскрикнула, сразу воодушевившись, — почувствовала разницу! Однако, так и не взглянув на ее лицо, Семен Ильич баловство быстро закончил, приласкал свою даму рукояткой нагана по затылку и занялся настоящим делом.

Скоро выяснилось, что любитель женских прелестей был господином весьма практичным и дальновидным. Карбованцев за границу он не вез, хранил, как видно, в каком-нибудь банке Лионского кредита, а при себе имел, не считая мелочи, около тысячи английских фунтов. Ладно, и на том спасибо. Кроме денег, штабс-капитан ничего брать не стал. Кинул прощальный взгляд на тощенькие ягодицы своего мимолетного увлечения и, с отвращением сплюнув, принялся выбираться из каюты.

Наутро в длиннющей очереди к сортиру, прилепленному, словно скворечник, к пароходному борту, только и разговоров было, что о ночном нападении. Однако по мере справления нужды страсти начали утихать, а когда застучали половники поваров и от котлов повалил убийственно густой запах похлебки, кое-кто даже порадовался: так им и надо, жидам! Едут себе первым классом, а нам — жри ободранных помойных кошек!

Наконец, по прошествии томительных до одурения дней, судовые машины встали, загрохотала якорная цепь, и пассажиры, бросившиеся на носовую оконечность «Памира», радостно замахали руками.

— А что, поручик, говорят, в Византии бабы не хуже наших — плотные.

— Ну, господа, сегодня точно надеремся до поросячьего визгу!

— Марк Лейбович, я вам имею сказать, это ж таки Царьград.

Действительно, в лучах ласкового апрельского солнышка были видны многоэтажные дома беззаботно-богатой Перу[71], откуда, похоже, даже слышались звуки трамвайных звонков и гудки автомобильных клаксонов. Левее проступали очертания древностей: массивные квадратные башни, взметнувшийся ввысь купол Айя Софии, мечеть Сулеймана, минареты. Византия, одним словом.

Недолго, однако, любовались эмигранты возникшей подобно миражу панорамой сказочной жизни — загрохотала якорная цепь, и пароход медленно потащился куда-то к чертовой матери для выполнения санитарной процедуры. Мало судьба-злодейка терзала душу российскую революцией, налетами, переворотами, адским большевистским кошмаром! Турки уготовили ей еще одно унижение — насильственное мытье с дезинфекцией. Ах, князь Олег, князь Олег! Не щит тебе надо было прибивать на царьградских воротах, а вешать гололобых сотнями вдоль стен…

Наконец смывшие с себя российскую грязь эмигранты уныло побрели к сходням, и небольшие плоскодонные суда, шеркеты, неторопливо понесли их по оцепеневшему Мраморному морю — надо же придумать такое! — в карантин на острове Халки.

Хованский безрадостные события последних дней воспринимал спокойно, философски: к чему печалиться, все это временный этап. С удовольствием вымывшись в бане, он задумчиво взирал на надвигавшийся из-за горизонта скалистый силуэт острова с горевшими кое-где огоньками поселка и только сейчас по-настоящему ощутил, что с Россией его уже больше ничто не связывает, — будто обрезали пуповину.

Между тем шеркеты подошли к длинным мосткам, выдававшимся на сваях далеко в море, откуда-то сразу же нахлынула во множестве гололобая сволочь в фесках, и жизнь закипела. Ярко вспыхнули окна шашлычных, по всему острову потянуло жареной бараниной и пловом, а уж «дузик» истомленные революцией русские принялись хлестать так, что местные греки, закатывая глаза, от изумления только трясли головой. За три тысячи лет своей истории ничего подобного они не видели.

Семен Ильич участия в общем гулянье не принимал. На черта ему были эти скачки на ослах по заросшим чахлыми соснами скалам, шумные пьянки на лоне природы да графини в платьях из занавесок, готовые отдаться за порцию шашлыка! Нет, веселиться, господа, надо от радости, а пир во время чумы — это удел хамский.

В одиночестве бродил Хованский по пыльным истертым улочкам, где на мостовых валялись протухшие рыбьи кишки вперемешку с овощной гнилью; останавливаясь на древней полуразвалившейся набережной, подолгу смотрел на сверкавшую в лучах заката воду, и в душе его гадюкой свивалось в тугую спираль неуемное бешенство. Эх, хорошо бы поймать большевика какого и, глядя ему прямо в глаза, всадить клинок в жилистую шею! А затем, медленно поворачивая в ране отточенную сталь, упиваться восхитительным зрелищем последних Комиссаровых судорог…

Стояла одуряющая жара, на улицах загребали ногами пыль жирные левантинцы в грязных фесках, эмигранты с каждым днем становились все печальнее и злее. Наконец союзники начали выдавать пропуска в Константинополь, и в один прекрасный день кривые улочки острова враз опустели, зато тысячная очередь образовалась у дверей комендатуры. Штабс-капитан не стал утруждать себя многочасовым стоянием под палящим солнцем; сунув в обход очереди клерку-лягушатнику барашка в бумажке, он спокойно урвал документ.

Пароход в новую сказочную жизнь уходил через день.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
В то время как подполковник Астахова закусывала коньяк сушеными бананами, а Катя с апатией смотрела в окно, доктор Чох сидел перед экраном монитора.

Сегодня у него был выходной, и он весь день занимался анализом древнейших религиозно-философских систем, на котором основывалась его новая книга. Это был очередной труд Игоря Васильевича, посвященный первоисточникам эзотерических знаний человечества. Дело двигалось туго.

Наконец, отодвинув стул, Чох встал, потянулся и пошел на кухню. Залил кипятком пакетик «Липтона» и, потирая седоватый ежик волос, вытащил из холодильника подсохший кусок макового рулета, однако мыслями все еще был далеко, в сложных извивах древних философских учений. По сути, всюду одно и то же, только в разных вариациях.

В тантрическом учении — высший космический принцип Кала, в индуизме — изначально сущий Брахма, в учении китайского патриарха Фуси — всемирный закон Дао, у мусульман — лишенная образа Воля Аллаха, а у древних иудеев — бесконечный и невыразимый Эйн-Соф. То есть речь идет о безличном и бескачественном Абсолюте, который, по словам гениального мистика средневековья Иоганна Экхарта, стоит за Богом и представлен в трех лицах. И каждое учение возникало именно затем, чтобы научить человека сливаться с этим Вселенским Единством, будь он последователь тантризма, даос или суфий. Проявлением же Абсолюта является, та пустота, которой нет, но одновременно она во всем и содержит потенции всего сущего. Именно она определяет единство мира, закон подобия и неразрывность бытия.

Ученые называют это сейчас «физическим вакуумом», далеко не самое удачное название, ибо вакуум представляет собой не пустоту в чистом виде, а спонтанные квантовые флуктуации — «сгущения» и «разрежения» энергии. В настоящее время физика только подходит к пониманию его глубинных свойств и осознанию того, каким образом неупорядоченные «всплески» материи начинают самоорганизовываться и из вакуума появляется все сущее во вселенной.

Игорь Васильевич допил чай и, разминая шею, хрустнул позвонками. Почему все-таки древние учения подобны друг другу, будто описывают одно и то же, только с разных точек зрения? Так, буддийская теория «трех сосудов бытия» опирается в основном на энергетический аспект мироздания, ведическая — на структурный, а в древнеиудейской доктрине упор делается на причинно-следственные связи.

Где же он, первоисточник древнейших знаний, необъяснимо высоких даже по уровню современных представлений? Почему мифы древних догонов детально описывают планетные системы Сириуса, а возникшая на Тибете традиция Рабчжуна обязана своим появлением двенадцатилетнему циклу обращения Юпитера вокруг Солнца?

Чох повздыхал, походил из угла в угол по кухне и, решившись, достал из холодильника необыкновенно вкусное, густо натертое красным перцем и чесноком сало. Это было не очень хорошо для его пищеварения, но иногда он позволял себе кусочек-другой, как говорится, сам себя не побалуешь… Компьютер вот не балует. Сегодня по новой отослал его к авестийской истории о святыне из храма Абсолюта, Калаваде и зерванитской системе. Ничего не скажешь, помог!

Калавада является составной частью в высшей степени эзотерической науки Аннутара-йога-тантра, по которой никакой информации практически нет. Зерванизм — это тайное учение в системе зороастризма, полностью изложенное в священном тексте древних ариев «Авесте». Только вот незадача: из двадцати одной книги в письменном изложении существуют только пять, остальные же передаются изустно, от учителя к ученику. А история с небесным подарком Ориона вообще туманна и, наверное, является одной из самых загадочных страниц земной истории.

Давным-давно в Арктиде, легендарной родине ариев, которые пришли, согласно древним источникам, со звезд Большой Медведицы, на горе Хара-Березайти (или Меру) стоял храм Абсолюта. Помимо прочих святынь в нем находился некий предмет, предположительно кристалл, прибывший, согласно поверью, из созвездия Ориона и обладавший какими-то чудесными свойствами. После гибели Арктиды судьба его неизвестна, но существует ряд гипотез, усматривающих, что египетский «глаз фараонов», еврейский Урим с Тумимом, а также святой Грааль связаны напрямую с наследием древних ариев.

«Да, не хлебом единым жив человек». Чох отрезал кусок «бородинского», накрыл его двумя тонкими полосками розового, почти прозрачного сала, смазал горчицей и, откусив, слился с Абсолютом. О древних философских системах он и думать забыл.

Первые религиозные общины суфиев появились в начале восьмого века в Ираке. Само слово «суф» означало грубую шерстяную ткань, поэтому власяница стала атрибутом суфизма. Аскетическая практика дала в этом учении прочный сплав с идеалистической метафизикой, основанной на древних знаниях Востока. Примерно с одиннадцатого века на основе различных монастырских школ стали возникать суфийские дервишские ордена. В них существовал строгий внутренний регламент, четко определенные ступени посвящения. Первая из них — шариат — ставила целью изучение новичками норм ислама и обучение беспрекословно подчиняться старшим. Вторая ступень — тарикат — означала, что подготовленный ученик вступил на правильный путь и стал мюридом, то есть ищущим. Мюриды продолжали свое обучение непосредственно под руководством того или иного шейха или ишана. На третьей ступени — марифате — суфий должен был уметь в совершенстве сливаться с аллахом в экстатическом трансе, а также имел право учить молодых. Четвертая и высшая ступень — хаки-кат — означала постижение истины и слияние с богом, что было доступно лишь очень немногим.

Орден дервишей-мевлеви основан в тринадцатом веке персидским поэтом и философом Джалаледдином Руми и пронес через столетия свой статут, правила и ритуалы неизменными.

Историческая справка

Дела минувших дней. 1919 год


Весеннее солнце стояло уже высоко, когда штабс-капитан Хованский сошел с шеркета на константинопольский берег и сразу окунулся в портовую суету. На сходнях было наблевано, по древней, истоптанной множеством ног мостовой ветер шелестел обрывками бумаги. Вслушиваясь в вечный плеск воды о сваи, Семен Ильич пожал плечами: заграница…

Свою хорьковую шубу он давно продал и сейчас был одет в защитный френч, галифе и лихо заломленный картуз. На ногах офицерские сапоги, добротные, хорошо проваренные в гуталине, за голенищем правого — небольшой финский нож-жека.

У первого же фонарного столба на Хованского налетел левантинец в феске, жирный, с золотым зубом. Трижды прищелкнув языком, он закатил желтоватые, нечистые глаза:

— Русский, айда, есть девочка из гарема Муртазы-паши — белый, сочный, сладкий, совсем рахат-лукум!

Однако, заглянув в равнодушно-пустые глаза штабс-капитана, он сразу же потерял к нему интерес, на всякий случай отодвинувшись подальше в сторону — от греха.

«Вот она, цивилизация. Европа, мать ее…» Семен Ильич неторопливо двинулся грязными кривыми улочками Галаты, портовой части города, мимо лотков, дешевых палаток и меняльных лавок, где раздавалась чужая речь, громкие крики и удары по морде. Все здесь дышало стариной: выраставшие прямо из воды величественные квадратные башни, потрескавшиеся стены, помнящие еще золотой век Византии, узкие проходы, мощенные каменными плитами. Наконец Хованский очутился в самом центре этого великолепия — в районе веселых домов.

Днем и ночью, изнемогая от соблазнов, шаталось здесь орущее людское стадо, стучали копытами ослы, визжали проститутки, разносился запах шашлыков. За окнами, расположенными у самой земли, лежали на коврах сонные жирные девки в разноцветных шальварах, сводники, цокая языком, хватали прохожих за рукава, зазывали «на сладкое».

Пробираясь сквозь пеструю вонючую толпу, Семен Ильич невольно сжал рукоять нагана: эх, хорошо бы всех сразу, у одной стенки, очередью из «максима»… Он сплюнул далеко сквозь зубы и принялся выбираться наверх, туда, где высоко над морем переливалась огнями ресторанов разноязычная Перу.

Кого здесь только не было! С презрением взирали вокруг надменные сыны Альбиона, галантные французы с готовностью ловили женские взгляды, русские офицеры буравили богатых и счастливых ненавидящими мутными буркалами, сжимая рукоятки обшарпанных маузеров. Сотни зеркальных витрин пускали в лица прохожим солнечных зайчиков, свежий морской ветер развевал над посольствами флаги. Стучали по рельсам колеса трамваев, щелкали кнутами извозчики, громко ревели клаксонами авто. И никому в этой жрущей, суетящейся, играющей в любовь толпе не было дела ни до России с ее бедами и революциями, ни до Хованского с его ненавистью к человечеству. Чужая, непонятная жизнь с шумом проносилась мимо.

То ли от невеселых мыслей, то ли от прогулки по свежему воздуху у штабс-капитана зверски разыгрался аппетит. Заметив ресторан, конечно не такой шикарный, как у толстяка Токатлиана, но вполне приличный — с зеркалами и французской кухней, Семен Ильич вскоре уже сидел за столиком неподалеку от сцены.

— «О, ночные бульвары Парижа — любовь и тоска в обнимку», — черт знает с каким акцентом запел, не выпуская изо рта папироски, помятый пианист.

— Устрицы, салат, рагу и бутылку «Шабли». — На приличном французском штабс-капитан сделал заказ и в ожидании осмотрелся по сторонам.

Народу в зале было немного — так, обедающие, ничего интересного, — а вот неподалеку от входа, за угловым столиком, сидели двое молодых людей, которые Семену Ильичу сразу не понравились: один с бегающими глазками, другой усатый, похожий на жида. Они делали вид, что пьют мастику — греческое пойло, а сами глаз не сводили со штабс-капитана. Переговаривались вполголоса, как пить дать что-то затевали.

Между тем официант принес обед, налил в бокал искрящуюся солнечную влагу и, пожелав «бон аппети», испарился, а Хованский, истомленный двухнедельным пожиранием баранины с рисом, взялся за моллюсков. Он выжимал на устрицу лимонный сок, быстро подносил ко рту и единым духом высасывал из раковины нежнейшую, невероятно вкусную плоть, запивая ее холодненьким «Шабли», — это вам не «дузик» с пловом, господа!

Покончив с дарами моря, Семен Ильич принялся за салат, а в это время молодые люди от разговоров перешли к конкретным действиям. Один, изображая пьяного, без приглашения плюхнулся за стол, пролепетал что-то и, неизящно двинув рукой, разлил бокал с «Шабли» штабс-капитану на штаны.

«Сам виноват, не надо было устриц заказывать и гронки светить, теперь уж точно пожрать спокойно не дадут». Хованский ухмыльнулся, подходы эти были знакомы ему досконально. Сейчас начнется драка, его размоют, потом опустят на бабули, — дело верное. Тем временем за угловым столом нарисовался третий, внимательно следящий за развитием событий; увидев его морду, беспросветно наглую и злую, Хованский сразу понял, что вместо кролика его сейчас начнут кормить гурьевской кашей.

«Ну-ка, братец. — С неуловимой быстротой он сунул в харю непрошеному гостю по столу вилку для рыбы. — Что, не нравится?» Оставив ее торчать в щеке — пускай жути нагоняет! — Семен Ильич оскалился и тут же приласкал соседа винной бутылкой: «Отдыхай!» Раздался звук битого стекла, «розочка» получилась что надо, с длинными зазубренными остриями, а к Хованскому с яростным рычанием уже приближались двое негодяев. В руке у одного сверкал длинный, чуть изогнутый клинок — джага, другой сжимал что-то похожее на кистень-гасило. Кинув стремительный взгляд назад, штабс-капитан заметил еще одного, уже четвертого, невысокого жилистого грека, — судя по тому, как он держал в пальцах опасную бритву, это был самый гнедой.

Ф-р-р-р-р. Стальная сфера стремительно рассекла воздух, и, уклоняясь от нее, Хованский опрокинулся назад — не страшно, спинка стула убережет, — потянув при этом скатерть на себя. Он немного ошибся, это оказался не благородный разбойничий кистень, а попрыгунчик — железный шар на резиновой ленте, с его хозяином ухо надо держать востро. Стремительно откатившись в сторону и не давая времени для следующего броска, штабс-капитан воткнул метателю между ног вилочку для лимона, услышав визгливый вопль, понял, что попал куда следует, и разгибом корпуса вышел в стойку. Тут же его попытались достать джагой в лицо, но, поймав острие ножа в отверстие «розочки», Хованский с силой крутанул ее, перерезав нападавшему сухожилия на руке, и как мог ударил каблуком в колено, сломав сустав против естественного сгиба.

Пора было уносить ноги. Семен Ильич не мешкая кинулся к выходу, но в дверях появилось вражеское подкрепление — усатое, с перекошенной от злобы мордой и чем-то блестящим в руках. Хованский стремительно развернулся и оказался лицом к лицу с греком, сжимавшим опасную бритву. Страшная это штука, очень опасная. В умелых руках легко отрезает носы и уши, вспарывает животы, кастрирует в два счета. Увидев, как ловко грек прочертил бритвой сверкающую дугу в воздухе, штабс-капитан стремительно ушел вниз и трофейной джагой рассек ему обе голени, — вот так-то, теперь, милый, не попрыгаешь. Между тем за спиной уже вовсю раздавались яростные крики, послышался топот бегущих ног, и дальнейшее промедление, как говорится, было смерти подобно. Кувыркнувшись вперед, Семен Ильич схватил застеленный белой скатерочкой столик, с силой швырнул в окно и, вышибив витрину, что было сил бросился бежать. Догонят — точно замочат.

«Вот так пообедал!» Сломя голову несся штабс-капитан по чужому, незнакомому городу, сбивая с ног зазевавшихся прохожих, пока не очутился наконец черт знает где — в какой-то узкой щели между высоких стен. Звуки погони стремительно приближались. Вытащив из кармана шпалер, Хованский приготовился уже подороже продать свою жизнь, как неожиданно заметил небольшой проход в каменной ограде и толкнул створку деревянных ворот.

Вначале ему показалось, что он попал на обветшавший погост, с величественными платанами, древними гробницами и большой часовней. Однако из «часовни» доносилась странная, ни на что не похожая музыка, и штабс-капитан понял, что это не кладбище.

За воротами тем временем послышались яростные крики преследователей, и Семен Ильич не раздумывая бросился к дверям, из-за которых раздавались удивительные звуки — флейты в сопровождении барабанов. Он очутился в круглой, устланной коврами зале, где собралось десятка два мужчин, одетых в черные халаты с широкими рукавами и высокие, чуть суживающиеся кверху желтые шапки из верблюжьей шерсти.

Он, конечно, не знал, что попал в тэккэ — место проведения ритуальных церемоний таинственного ордена дервишей-мевлеви, и во все глаза уставился на развернувшееся представление.

Тем временем некоторые из мужчин сбросили свое одеяние, оказавшись в коротких куртках поверх длинных белых рубах, другие же остались в черных халатах, и все вместе начали двигаться по кругу, одновременно поворачиваясь вокруг своей оси. Старики делали это медленно, молодые кружились с бешеной скоростью, словно волчки, однако штабс-капитан с изумлением заметил, что ни разу никто никого не задел, хотя у одних глаза были устремлены вниз, а у других и вовсе закрыты.

В самом центре круга, не вертясь, как остальные, медленно вышагивал седобородый дервиш в черном одеянии и зеленом тюрбане, повязанном поверх шапки из верблюжьей шерсти. Он прижимал ладони к груди и держал глаза опущенными книзу и тоже ни разу не задел никого из круга, как и его никто случайно не коснулся.

Дервиши, двигаясь по кругу, продолжали вертеться. Внезапно некоторые из них останавливались и медленно, с просветленным лицом, усаживались у стены, тогда другие поднимались и занимали их места в круге. Как зачарованный, не в силах сдвинуться с места, наблюдал штабс-капитан за древней церемонией, не подозревая даже, что погоня отстала и преследователи, опасаясь заходить во двор тэккэ, шумной толпой поджидают его у ворот.

Наконец музыка смолкла, странная пляска завершилась, и, только теперь обратив на штабс-капитана внимание, седобородый дервиш в зеленом тюрбане медленно приблизился к нему. На мгновение он пристально вгляделся Хованскому в глаза, затем чуть заметно качнул головой и, поманив за собой, не спеша двинулся к дверям тэккэ. Словно на поводке, штабс-капитан безропотно последовал за ним. Дервиш провел его через двор и отворил потайную калитку с противоположной стороны, а в это время в голове явственно раздалось на чистейшем русском языке: «Мертвые не умирают!»

* * *
За окнами наконец опустился темный осенний вечер, и Башуров, без устали меривший шагами гостиничную клетушку, решил, что тянуть дольше не имеет смысла. Переставив лампу с тумбочки на стол, он выложил на чистую салфетку приготовленную еще вчера иглу с кунжутной нитью, остро наточенную опасную бритву, пузырек йода и, чтобы случайно не испачкать одежду, разделся до пояса.

Всю свою жизнь он старался действовать согласно здравому смыслу, и сейчас этот самый здравый смысл настойчиво твердил ему, что от материнского наследия необходимо избавиться любой ценой.

Все беды последних дней несомненно проистекают от проклятого перстня, и, хотя никакими усилиями его не снять: ни с мылом, ни с маслом, ни как-нибудь иначе — надфиль скользит по поверхности, даже не оставляя царапин, — у настоящего воина всегда есть выход.

Еще будучи курсантом в школе ГРУ, он овладел специальной психотехникой, позволяющей достигать боевого транса, при котором сознание переходит в измененное состояние. Древние называли это «безумием воина» или «яростью берсерка». По-научному это именуется эмпатией, или методом ролевого поведения, и заключается в отождествлении себя с выбранным объектом. Это может быть как реальное лицо — знаменитый воин, известный мастер боевых искусств, так и вымышленное — мифический герой, персонаж мультфильма или — хищное животное. Берсерки, к примеру, отождествляли себя с волками. Примерно так же действовали и адепты звериных стилей, и, конечно, легендарные представители синоби-дзюцу — воины кланов ниндзя. На какое-то время они могли приобретать сверхвозможности путем произнесения магических заклинаний (дзюмон), сплетения пальцев в определенные комбинации (кудзи-ин) и мысленного отождествления себя с одним из девяти мифических существ: вороном-оборотнем Тэнгу, небесным воином Мариси-тэн, повелителем ночи Гарудой и другими. То есть, с позиций современной науки, ниндзя использовали самогипноз на основе «якорной» техники, причем задействовали сразу три якоря: кинестетический (сплетение пальцев), аудиальный (звукорезонансная формула) и визуальный (зрительный образ). В результате они обретали качества, необходимые в данный момент: силу, ловкость, нечувствительность к боли.

«А не сделать ли мне заодно и обрезание?» Башуров вытащил из стола пузырек с медицинским спиртом, тщательно продезинфицировал иглу и бритву, сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Палец он отрежет чуть выше средней фаланги, затем избавится от кольца и, залив рану йодом, аккуратно зашьет кожу на культе, чтобы все было стерильно и красиво. Но сначала нужно войти в боевой транс, в обычном состоянии сознания он сможет только вызвать у себя болевой шок. Сжав определенным образом кулаки, ликвидатор сосредоточился и громко произнес мантру входа: «Граум».

Запрограммирован он был на Евпатия Коловрата, знаменитого русича-берсерка. Усилием воли вызвав в мозгу образ могучего, бешено кружащегося с мечом в руке воина, он сразу же почувствовал, как в нем просыпается клокочущий вулкан энергии, бесстрашия и презрения к смерти.

Громко засмеявшись в предвкушении того, что сейчас наконец все закончится, Виктор Павлович обильно полил палец спиртом и, потянувшись за бритвой, внезапно умолк. Она была необыкновенно тяжелой, и всех сил ликвидатора еле-еле хватило, чтобы оторвать ее от поверхности стола. Страшным усилием воли он приблизил сверкающее лезвие к пальцу, но внезапно что-то непроницаемо-темное начало стремительно наваливаться на его сознание. Протяжно взвыв, Башуров попытался довести начатое до конца, но голова его беспомощно рухнула на стол, и последнее, что он запомнил, был образ Евпатия Коловрата, которого душило что-то темное и бесформенное.

Еще Аристотель упоминал об изготовлении в Индии булатных клинков. Это особая разновидность твердой стали, обладающая большой упругостью и вязкостью. Главнейший признак, по которому булат отличается от обыкновенного сплава, это узор, приобретенный им во время ковки. По форме рисунка булат различается на: полосатый, если состоит из прямых линий, почти параллельных между собой, это низший сорт дамаска; струйчатый или средний сорт, когда между прямыми линиями попадаются и кривые; волнистый, если кривые линии преобладают над прямыми; сетчатый, когда линии эти, извиваясь, расходятся по всем направлениям; и наконец, коленчатый, или высший сорт, когда рисунок и по ширине клинка, и по его длине один и тот же.

По крупности узора различают три вида: мелкий, встречается на дамаске низшего сорта; средний, принадлежит более высокому сорту; и крупный узор, когда величина его доходит до размеров нотных значков. По цвету или грунту металла различают три сорта булатов: серый, бурый и черный. Чем темнее грунт и чем более выпуклый на нем узор, тем дамаск считается лучше.

Лучший дамасский клинок обладает следующими свойствами: узор его крупный, коленчатый, белого цвета, отчетливо выделяющийся на черном грунте, отлив золотистый, а звук долгий и чистый.

Фон Винклер. Оружие

Дела минувших дней. 1923 год


Над Парижем висел влажный августовский вечер. Только что прошел дождь, и опустившиеся на город сумерки были напитаны прелой сыростью бульваров, бензиновой гарью и запахом духов. Тихо опадала листва с каштанов, на Марсовом поле, где когда-то негодяй Робеспьер ловко пудрил мозги легковерным французам, подпирал небо мокрый скелет Эйфелевой башни, наплывавший со стороны Сены густой туман укутывал город толстым пуховым одеялом.

Однако Парижу было не до сна. В этот вечер множество машин устремилось по Елисейским полям в сторону Булонского леса, где намечалось грандиозное, с фейерверком и выступлениями знаменитостей, празднество. Ревели, изрыгая вонь, прожорливые двигатели, летели брызги из-под колес, отсвечивали в лужах фары.

«Черт, как башка трещит». Хованский приоткрыл окно машины, вдохнув свежий воздух, вздрогнул, смачно, так что щелкнули зубы, зевнул, — не выспался. Вчера всю ночь веселился с девочками в «Кафе де Пари», одна была уж больно хороша, в розовых кружевных панталошках, так ловко отбарабанивала шимми на столе. Правда, потом залила шампанским штабс-капитану все подштанники, шелковые, ядовито-бордовые, называемые почему-то «смерть блядям». «Вот сука. — Усмехнувшись, Семен Ильич снова зевнул, глянул на светившийся изнутри купол Большого Салона, сплюнул во влажную полутьму вечера. — Все-таки, черт побери, было чертовски весело…»

Рядом на сафьяновом сиденье развалился громила Хорек — такой же быстрый и ловкий, как и зверь, которому он обязан был кличкой, в рулевых подвизался Жоржик Заноза, а справа от него сидел сам мэтр парижских апашей фартовый Мишель Богарэ, по прозвищу Язва Господня.

К такой вот жизни Семен Ильич шел долго. Помнится, неудачно отобедав в Константинополе, он сразу разочаровался в древней византийской культуре, и нелегкая понесла его куда подальше, во Францию.

В то время русских в Париже обреталось уже предостаточно. В карманах их по большей части было пусто, в глазах светилось бешенство, а хлеб, сахар и папиросы они скупали в неимоверных количествах, уверяя, что скоро все это исчезнет. Когда заканчивалось то немногое, что удалось когда-то скрыть от загребущих лап комиссаров (говорят, даже в заднем проходе), их мужчины шли на заработки в такси, а женщины — на панель. Но работали и те и другие неважно — мешало сильно развитое чувство собственной значимости.

Штабс-капитан Хованский тоже знал себе цену и по прибытии обосновался в дорогом отеле «Карл-тон» на Елисейских полях. Гостиница была что надо: с великолепным, устланным дорогими коврами холлом, с уютным рестораном и зимним садом, а главное — с длинными, в целях экономии слабо освещенными по ночам коридорами.

Когда на небе Парижа загорелись звезды и Морфей объял постояльцев «Карлтона», Хованский, натянув сплошное шелковое трико неприметно-серого цвета, взял в руки «колбасу» — длинный холщовый мешочек, плотно набитый песком, и крадучись вышел в коридор.

Ему подфартило сразу. В первую же ночь он глушанул на пороге собственного номера толстого полупьяного борова в черном пальто, белом кашне и шелковом цилиндре. Затащив хозяина внутрь, штабс-капитан прикрыл дверь, не торопясь огляделся и вынес все подчистую. Дело пошло, однако недолго он крутил хвостом в роли «гостиничной крысы». В шикарном коридоре «Мажестика» с ним приключилась беда. Неожиданно напали конкуренты: двое плечистых молодых людей в серых трико жестоко избили штабс-капитана «колбасами». Пришлось экстренно съезжать. А скоро во всех приличных отелях появились ночные дежурные — плотные, усатые, больше похожие на апашей, и Хованский решил, что настала пора быть поближе к простому народу.

Он поселился в квартале Сен-Дени на одной из старинных узких улочек, которую мостил еще лучезарнейший король. Здесь обитали сутенеры, мелкие ремесленники и проститутки, жалобно скрипели тележки с овощами, лопалась на жаровнях кожура каштанов, а за окнами сушились от любовной влаги полосатые перины.

Семен Ильич завел себе широкие штаны, привык без отвращения хлестать пинар и бойко топтал черноволосую курочку, приходившую к нему вечерами из универсального магазина «Самаритэн». Однако, не останавливаясь на достигнутом, он частенько поднимался На горы Мартра, где ночи напролет сверкали разноцветные огни, раздавался беззаботный смех и было полно денег.

Веселый Монмартр — это бульвар Клиши между двумя круглыми, окончательно веселыми площадями Пигаль и Бланш. Как только над Парижем опустится ночь, все здесь придет в движение — откроются двери вертепов, крутанет своими крыльями знаменитая «Мулен Руж», и все завертятся в бешеном хороводе: девочки в шелковых юбочках по колено, толстосумы-буржуа, воры, педерасты, мрачные, как грозовое небо, русские, уверенные в скором падении большевиков. Здесь царило бездумное веселье, от соблазнов шла кругом голова, и никогда Хованский не покидал это шумное скопище без добычи, достававшейся легко и просто.

И жить бы ему не тужить, да однажды погорячился, за жалкие десять тысяч сработал не очень чисто старика рантье, не разглядев в петлице у него розетку Легиона. Проклятый крапюль издох, газета «Л'Энтрансижан» назвала его скромным героем Франции, и дело сразу приобрело политическую окраску.

Старперовы деньги закончились быстро, а вот неприятности обещали затянуться на неопределенный срок: ажаны[72], полицейские на велосипедах, даже молодчики из Сюрте[73], — все плотно сели Хованскому на хвост. Пришлось залечь на самое дно, затихариться в мрачном притоне с веселеньким названием «Розовый котик». Заведение это размещалось в узкой щели улицы Венеции, в пятнадцатом веке главной «достопримечательностью» которой были грязные писсуары, загаженная куриными внутренностями мостовая и дома, населенные большей частью преступным элементом.

Здесь, в сводчатом полуподвале, откуда имелся ход в подземелья древних катакомб, Семен Ильич и пережидал беду, довольствуясь обществом мадам Леклер, больной сифилисом торговки краденым, с которой он поддерживал крепкие деловые связи. Местные апаши отнеслись к нему с пониманием, не одним только большевикам присуще чувство интернационализма, и вскоре с новыми товарищами он уже ловко потрошил «ударом дедушки Франсуа» ненавистных нуворишей, разжиревших во время войны.

Метода эта стара как мир. Для претворения ее в жизнь всего-то и нужно только шелковое кашне да надежный помощник. Подкрадываетесь к клиенту сзади, накидываете на горло шарф и, дергая, опрокидываете назад, одновременно взваливая на бедро. В это время ваш товарищ быстро очищает карманы, минута — и все в ажуре.

Семен Ильич отпустил усы, стал носить к пиджаку галстук-«бабочку», а после того как, не дрогнув, прострелил башку ажану и дело по ограблению кассы выгорело вчистую, на него обратил внимание сам месье Богарэ. Это была большая честь.

Машина между тем уже катилась по Булонскому лесу. В свете фар мелькали облетевшие каштаны, то тут, то там возникали фигуры пешеходов, и, глядя на волосы женщин, мокрые после недавнего дождя, Хованский усмехнулся про себя: «Ободранные кошки!»

Автомобили и люди направлялись на окраину леса, к парку Багатель. Да, были времена, бесились с жиру феодалы! Однажды летом граф д'Артуа не совладал с гормонами и положил свой глаз на королеву Франции. Однако та, хоть и была слаба на передок, взяла тайм-аут, пообещав отдаться только осенью. «Что ж, осенью так осенью». На берегу Сены граф д'Артуа выбрал место поукромней, разбил английский парк и построил прекрасный дворец, а вокруг приказал посадить миллионы роз.

И все это лишь затем, чтобы однажды взять на конус ветреную королеву! Ей, кстати, впоследствии отрубили голову ее же подданные, а их сиятельству пришлось бежать из Франции.

С той поры пролетело немало лет, но оазис любовной прихоти Багатель все так же утопает в благоухающем море роз. Вот на фоне этого великолепия и затевалось теперь грандиозное торжество в память жертв российской революции.

— Остановись. — Месье Богарэ положил крупную, красиво очерченную ладонь на плечо шоферу Жоржику, и его подстриженные по-английски усы раздвинулись в ухмылке. — На выход, господа, на выход.

Небрежным жестом он бросил кассиру три бумажки по сто франков, и следом за ним Хорек и Хованский влились в беспечную, праздную толпу. Мужчины были во фраках, в белых перчатках и шелковых цилиндрах, женщины же прикрывали прозрачной тканью лишь то, что оставлять открытым считалось не эстетичным, их груди, спины и руки были обнажены. Сверкали алмазные булавки и жемчужные запонки, играли огнями браслеты и ожерелья, слышалась разноязычная речь. Когда на эстраде у воды зажглись ртутные лампы, Хорек радостно оскалился и кивнул квадратным подбородком:

— Вот он.

По мокрой траве в окружении слуг неторопливо шел к озеру индийский раджа, бриллианты на его одежде переливались в лунном свете и казались не высохшими каплями дождя.

— Суетиться не будем, господа. — Мишель Богарэ недаром имел прозвище Язва Господня, он действовал всегда только наверняка. — Надо осмотреться.

Недели две тому назад через посредников его нашел какой-то сумасшедший коллекционер, у которого мошна прямо-таки лопалась от долларов. Он изъявил горячее желание сделаться владельцем Клинка Агры, принадлежавшего в свое время еще Шах-Джахану. Мишель Богарэ был человеком практичным, он оговорил все условия, взял задаток, и теперь оставалось только забрать саблю у нынешнего законного владельца.

В это время заиграл спрятанный под сводами деревьев оркестр, эстрада осветилась ярче, и началось представление: камзолы, парики и несколько кривоватые ноги танцоров смешались в галантнейшем балетном действе. Раджу изыски хореографии, как видно, волновали мало, с равнодушным видом он направился к буфетному столу, где пожелал бокал шампанского. Пока повелитель пил, его подданные преданнейшим образом смотрели ему в рот, а затаившиеся в кустах бандиты прикидывали диспозицию и расстановку сил.

Раджу окружали четверо охранников, высоких, мощных, вооруженных пюлуарами — длинными кривыми саблями. У некоторых к тому же за поясом торчали массивные кинжалы-джагдары, а у одного, пенджабского сикха, на тюрбане было с десяток серпообразных ножей-куйтсов, способных в умелых руках снести голову за несколько десятков шагов.

— Внезапность, господа, главное — внезапность и никакого шума. — Язва указал на мрачно поблескивавшие в лунном свете пуговицы на мундирах полицейских, разгуливавших вдоль эстрады, и принялся надевать на руки кастеты, — он сызмальства был приучен к парной работе.

Хорек же, будучи мастером савата, кисти предпочитал держать свободными, зато на каблуках у него были прибиты подковы, и ударами ног он свободно плющил голени и дробил колени. Хованский, не мудрствуя лукаво, отдавал предпочтение методам, проверенным на войне, и работал с двух рук: в правой револьвер, в левой острая как бритва финка-жека.

— Внимание, господа, я дам сигнал. — Язва Господня прищурился, и едва он щелкнул пальцами, как все трое молниеносно выскочили из кустов на дорожку.

Не зря «кастет» переводится с французского как «головоломка», а «сават» означает «подошва». В течение секунды Богарэ отправил на тот свет двух телохранителей раджи, зверским образом раздробив им лицо. От чудовищных ударов носовые кости проникли несчастным в мозг, и упали они уже мертвыми. Хорек мгновенно сломал колено потянувшемуся было за ножом сикху, тут же добил его сильным ударом каблука, и на этом все закончилось. К тому времени штабс-капитан уже успел сунуть жеку прямо в ухо четвертому охраннику и крепко приласкал раджу наганом в висок, тот рухнул на песок аллеи грузной, бесформенной массой.

— Время, господа. — Мишель Богарэ быстро потащил своих клиентов в кусты, Хованский с Хорьком последовали его примеру, и скоро, двигаясь вальяжным шагом прожигателей жизни, бандиты направились к опушке, где во влажной темноте под раскидистыми кронами так хорошо заметаются следы.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Говорят, мусульмане расслабляются в пятницу, евреи — в субботу, люд православный — в воскресенье, а Виктор Павлович Башуров с некоторых пор приноровился развлекаться каждый божий день. Вот и ныне, едва за окнами опустилась темнота осеннего вечера, он не спеша оделся, чмокнул повстречавшуюся в дверях Катю:

— Я ненадолго, солнце мое, прогуляюсь, — и не дожидаясь лифта, энергично двинулся вниз по лестнице.

На улице было безветренно, под толстыми подошвами ботинок «коммандо» раскисал мокрый снег. Погуляв с полчаса, Башуров нырнул в метро, усевшись в полупустом вагоне, глянул по сторонам, вздохнул тяжело: а вдруг сегодня будет как вчера, по нулям? Пока он переживал, поезд остановился, и расталкивая выходивших пассажиров плечищами, в двери ввалились трое молодых людей, крепких, наглых и отвязанных. Они бесцеремонно развалились на сиденьях почти напротив ликвидатора, важно закурив, синхронно выпустили дым в его сторону, и тот страшно обрадовался: вот оно, начинается!

Без лишних разговоров Виктор Павлович поднялся и метлообразным движением ноги резко размазал заморский табачок по дебильным российским рожам, а чтобы молодых людей разобрало по-настоящему, выдернул одного из них за ухо на середину вагона:

— А. что, козлы рогатые, курить научились?

— Мужик, ты это чего, мужик, отпусти. — Молодцы сразу как-то скисли, стремительно сорвались к дверям и на ближайшей остановке из вагона испарились, а ликвидатор вернулся на свое место, от злости осунувшись даже, — крепкого разговора по душам наладить не удалось.

Вот уже с неделю что-то толкало его на всякие подвиги, и печально, но факт: при успешном их воплощении в жизнь настроение у Виктора Павловича поправлялось совершенно, а на сердце становилось легко и покойно.

Особенно удачным оказался день позавчерашний, когда в общественном бесплатном — просто чудо какое-то! — туалете, что со времен застоя исправно функционировал недалеко от Гавани, справлявшего нужду Башурова спросили: «Деньжат не отмусолишь, корешок?» Интерес проявила группа товарищей, причем у одного из них глаза были остекленевшие, как это часто случается с людьми, пережившими травму носа, в ощеренной пасти другого тускло блестели фиксы, а третий небрежно играл здоровенным ножом-свиноколом, и Виктор Павлович от радости широко заулыбался:

— Мать честная, Кардан! — Энергично застегнув штаны, он придвинулся к обладателю тесака и от удовольствия громко заржал. — А помнишь, кент, как мы в кошаре тем козлам рога обломали?

— Каким козлам? — Небритое чело оруженосца отразило напряженную работу мысли, и, чтобы ему помочь, ликвидатор подшагнул еще ближе:

— Ну, чичка у меня была еще вот здесь, — и показал пальцем себе на переносицу.

В следующее мгновение он уже воткнул его хозяину свинокола в глаз, ощутив теплоту студенистого месива, развернул в ране и с длинным яростным криком приласкал фиксатого россиянина каменно-твердым носком башмака под колено. Тот крякнул и, схватившись за больное место, от сильного апперкота под челюсть тут же отъехал в нокаут, а ликвидатор без промедления занялся его еще не добитым коллегой. После «крапивы» — резкого хлеста кончиками пальцев по глазам — тот сразу же интерес к происходящему утратил, и, с силой бортанув его рожей о писсуар, Башуров заметил с глубоким удовлетворением, что туалетный агрегат мгновенно окрасился в радикально красный цвет.

И долго Виктор Павлович пинал тогда уже неподвижные раскоряченные тела, стараясь либо печень порвать, либо почки основательно опустить, и чувствовал, как с каждым ударом на душе становилось все радостней.

Между тем стараниями родной подземки Башуров очутился на Петроградской стороне и, прогулявшись мимо строгой зоны для братьев наших меньших, зовущейся гордо зоопарком, двинулся в направлении бывшего лобного места. Рубили исправно здесь когда-то головушки людям лихим и разбойным, но, видимо, палачи царские старались зря. С той самой поры столько развелось на Руси-матушке всякой сволочи с обычаем воровским да тяжелым — плюнуть некуда, а на лобном месте нынче торгуют паленой водкой и иным каким непотребством бесовским.

Наконец не ведающие усталости ноги занесли Башурова в уютный тупичок, где над входом в полуподвал заманчиво высветилась неоном вывеска «Молодежное кафе «РАПСОДИЯ»», а из-за железных дверей доносились негромкая музыка и заливистый женский смех. На закрашенной до половины витрине было начертано откровение: «Петрова дает в жопу за чирик», и, рванув тяжелую дверь на себя, Виктор Павлович пожаловал в заведение. Гардероба, как, впрочем, и сортира, молодежному кафе не полагалось, и, пробравшись в полутьме небольшого, скупо освещенного помещения к стойке, ликвидатор, взгромоздившись на табурет, спросил буржуазного пива с чипсами.

Плотный лысоватый бармен с «беломориной» в зубах и глубоким пониманием российской жизни в прищуренных бегающих глазках живо выставил мокрую жестянку с «Хольстеном», шмякнул рядом пакет с зажаренными в масле клубнеплодами и, глянув соболезнующе на засветившего пачку стотысячных ликвидатора, отвернулся, — чего с идиотами общаться.

Виктор Павлович рассчитал все верно: он даже не успел приложиться к пиву, как на табуретку рядом взобралась рыжая, безвкусно наштукатуренная лялька и начала переживать, как это, наверное, тяжко — пить в одиночестве.

Что за дела? Немедленно свою новую знакомую Башуров угостил джин-тоником, через пару минут пересел за столик к ее одноклассникам, которые вчетвером отдыхали почему-то в обществе единственной дамы, и, потчуя своих новых друзей водочкой, снова засветил свою солидную наличность. Ситуацию он уже прокачал: в этой маленькой уютной кафешке зависала бригада, помимо всего прочего выставлявшая из денег всяческих залетных лохов, и Виктор Павлович улыбнулся, потому как дело обещало быть веселым.

— Нет, пацаны, я пивка. — Опасаясь клофелина, он слюнявил уже вторую банку «Хольстена», терпеливо слушал тупые байки сотрапезников и наконец катанул пробный шар: — Ну, ребятки, мерси за компанию, мне пора.

Моментально, словно по команде, школьные дружки рыжей подружки разделились: двое начали уламывать гостя остаться, а парочка крепких молодцов быстро зашла ему в тыл, напрочь отрезав дорогу к дверям, и Башуров врубился, что промедление смерти подобно. Все вокруг были из одной стаи, только прозвучит призывный клич: «Наших бьют!» — как накинутся всем скопом, зубами будут рвать чужака, и покидать заведение придется единственным способом — на машине «скорой помощи», хорошо если не ногами вперед.

Чпок — тарелка из-под бутербродов с колбаской «Таллинской» обернулась в башуровских руках двумя опасными бритвами, в мгновение ока расписавшими физиономии его сотрапезников, и вначале никто ничего не понял, только завизжала пронзительно потерявшая всю свою красоту рыжая прелестница. Затем, заливая глаза, хлынула из распоротых лбов кровища, а Виктор Павлович уже выдернул из-под себя стул и, элегантно держа его за спинку, принялся напористо пробиваться к выходу. Один из молодцов, что стояли за его спиной, сразу же лишился зрения, другой — надолго способности к размножению, но тут натурально раздался клич: «Наших бьют!» — и около дверей образовалась застава из крепких полупьяных аборигенов, вооруженных кто чем — от печально известных «розочек» до газовых стволов, заряженных дробью.

— Суки, урою. — Башуров стремительно травмировал ближайшему бойцу голеностоп, шваркнул его соседу по ногам стулом и, без труда перемахнув через стойку, крепко прижал консервный нож бармену к горлу. — Назад, а то хана ему.

На мгновение толпа замерла, а чтобы все сомнения вообще отпали разом, ликвидатор медленно улыбнулся и сделал резкое движение рукой. Из распоротого волосатого уха хлынула ручьем кровища, истошно заскулил подраненный общепитовский деятель, и, снова сунув замокревший инструмент ему под горло, Башуров глянул сурово:

— В закрома веди, лишенец.

Дважды повторять не пришлось, и, едва очутившись в тесной, слабо освещенной подсобке, он с лязгом задвинул засов, в целях профилактики отправил бармена в нокаут и кинулся открывать заржавевшие запоры погрузочного окна. От ударов чем-то тяжелым дверь предательски затрещала, жалобно звякнули бутылки на стеллажах, и, распахнув наконец обитые железом створки, Виктор Павлович нырнул головой вперед в грязный, затоптанный снег узкого двора-колодца. Теперь стремительный рывок, только бы убраться побыстрее из каменной западни, однако не получилось, — из дверей «Рапсодии» уже выкатилась разъяренная, алчущая крови толпа, и, сбитый подножкой на тротуар, Башуров завертелся бешено на пятой точке, щедро раздавая удары по ногам и мужским достоинствам атакующих. Мгновение — и, словно подкинутый мощной пружиной, он сделал длинный кувырок, вырвался за пределы круга и устремился по направлению к метро.

Эх, хорошо было бы подхватить с земли кусок арматурки, камешек какой — не надо забывать, что булыжник — оружие пролетариев, — осколок стекла, на худой конец, но недавно выпал снег — ничего путного не видать, а справа снова послышались разъяренные крики преследователей, видимо, срезали проходными дворами, понятное дело — аборигены.

Была не была, Виктор Павлович нырнул в ближайший парадняк и, оказавшись на втором этаже, начал яростно выламывать железную стойку от перил. Ни фига, это вам не в хрущевке какой-нибудь, здесь все построено прочно, на совесть, и ликвидатор уже решился в случае чего сигать в окошко, как неожиданно губы его сами собой расплылись в улыбке, — лопатка. Ржавая, с расколовшимся черенком, откуда взялась она здесь? Хорошо бы, конечно, наточить ее с трех сторон до бритвенной остроты, гвоздочком укрепить поладнее, да ничего, и на том спасибо тебе, Господи, потому как лопата — это вещь серьезная, подарок, можно сказать, судьбы. Алебарда, говорят, от нее произошла, да и сама она оружие мощное, по сути дела универсальное. Хорошо наточенная лопата рубит конечности не хуже топора, легко вскрывает животы, а уж череп ей раскроить — пара пустяков, но все это, конечно, в умелых руках, привычка нужна.

Чего-чего, а навыков у Виктора Павловича хватало с избытком. Первый же нападающий ошалело уставился на свою изуродованную кисть и с животным ревом принялся подбирать отрубленные пальцы с грязных ступенек. Бесполезно, милай, микрохирургия здесь тебе не поможет, ты сам-то, смотри, кровушкой не изойди да в обморок не брякнись. А ты куда, дурашка, — Башуров легко отбил лопатой нож и, раздробив оруженосцу переносицу, спихнул сразу же обмякшее тело ногой вниз, — иди, родной, лечись. В считанные мгновения он обиходил еще пяток нападавших, и на лестнице образовалось потерявшееся, исходившее кровью и животным ревом людское скопище — зрелище весьма жалкое.

Любоваться ничтожеством человеческим ликвидатор не стал, а кинулся наверх, к заветной двери на чердак, незапертой, слава богу, и, потревожив мирно зимовавшую чету бомжей, выбрался на скользкую от снега крышу. Дома раньше строили плотно — стена к стене, и, без труда очутившись на соседней кровле, Виктор Павлович, заметив пожарную лестницу, улыбнулся: ну вот и все, как любил говаривать полковник Исаев. Обжигая руки о железные прутья ступенек, он принялся спускаться, мягко спрыгнул на захрустевший под ногами ледок, и в это мгновение в глаза ему ударил кинжальный луч фонаря, а по почкам — резиновая милицейская дубинка, называемая почему-то «демократкой».

— Стоять! — Согнувшегося от боли ликвидатора грубо пихнули к стене, и, услышав начальственный рык: — Документы, — он понял, что пожаловала родная милиция.

— Сейчас все будет. — Виктор Павлович перевел дыхание и, сделав вид, что полез за пазуху, пружинисто впечатал милицейскому ребро своей ладони чуть ниже уха.

Не успело тело того упасть на снег, как Башуров подшагнул к ударившему его по почкам сержанту и, стремительно проведя болевой на кисть, принялся избивать обидчика его же собственной дубинкой. Ломая кости лица и рук, весело шлепала «демократка» по человеческому телу, ликвидатор же, не теряя времени, энергично помогал себе башмаками, и скоро мент, вытянувшись в кровавой луже, затих. «Сатрапы». Виктор Павлович сплюнул, пнул его в последний раз и, затерев на резиновом изделии свои пальчики, принялся уносить ноги.

Без малейших проблем он поймал частника, по пути приобрел здоровенный шоколадный торт и через полчаса предстал перед Катей счастливым как никогда — уж больно вечер выдался хорош.

…Также говорят, что есть у арабов тайная секта Ал Гурнак и основал ее в веке семнадцатом некто Абд ал-Расул, который будто бы учился у псиллов — североафриканских негров, почитающихся лучшими из знатоков змеиных ядов. А кроме того, недавно открылось, что этот самый Абд ал-Расул был посвящен в таинства бога Сета и знал секрет приготовления страшной отравы из листьев персика.

Однако главное занятие в секте Ал Гурнак — это превращение ядовитых гадов в тайные орудия убийства. Все окружено секретом, но удалось узнать, что, услышав шум падающего метеорита, посвященные члены секты не мешкая подбирают его. Этот самый аэролит кладут рядом с каким-то другим, неизвестным камнем, который, по-видимому, испытывает губительную силу первого. Затем они оба размельчаются в порошок, приобретающий запах, неощутимый для человека, но привлекающий змей, которые приползают со всех сторон и лежат, словно очарованные, около приманки. Члены секты хватают их за головы при помощи маленьких деревянных вил, сажают в горшки из обожженной глины Л держат там для своих надобностей…

Из фискального донесения

Дела минувших дней. 1924 год


— Медам, месье, минуту внимания. — Экскурсовод вытер белоснежным платком мокрые от по усы и встал таким образом, чтобы на него падал тень от дворцового пилона. — Немного истории господа. Еще начиная с эпохи Среднего царства был установлен общегосударственный культ местного бога Фив Амона, которого отождествляли с богом солнца Ра под именем Амон-Ра.

«Ну и жара, черт ее побери». Штабс-капитан Хованский тягуче сплюнул и, попав выцарапанному на стене фараону прямо в рожу, почему-то обрадовался, а гид все никак не мог уняться:

— Позднее, в эпоху Нового царства, произошло слияние двух культов — бога солнца Ра, почитавшегося первоначально в городе Оне[74], и Хора, еще в древности считавшегося владыкой неба, а затем ставшего повелителем обоих горизонтов, то есть ахти. Что же получилось в результате, господа? Правильно, медам, культ нового бога Ра-Хорахти, суть Атона, установив веру в которого фараон Эхнатон подорвал жреческую власть и основательно пополнил казну за счет богатств, отобранных у храмов других богов. Впрочем, не будем повторяться, все это я уже имел честь рассказывать вам в Амарне, если помните.

Действительно, палящее солнце, хрустящий на зубах песок и совершенно жуткое количество мошкары едва ли позволят забыть в скором времени резиденцию Аменофиса IV. Тихо выругавшись, Хованский тяжело вздохнул, — культурная программа вояжа его утомляла. А вот месье Богарэ и Хорьку вся эта древняя чушь, похоже, пришлась по душе, вон как старательно внимают этому зануде.

Штабс-капитан вздохнул еще раз. Французский туринг-клуб имел репутацию фирмы солидной, и, если уж пообещал показать вам весь Египет, можете не сомневаться: сдохнете, но увидите все. Семена Ильича уже успели подробно ознакомить с Великими Пирамидами, заставили чуть ли не на карачках при свете факела проползти в нижний покой и полдня промурыжили под палящим солнцем возле Сфинкса. Поведали ему и о былом величии Рава[75], тыча пальцем в древние развалины Мемфиса, долго ездили по ушам в Танисе, расписывая, как там было хорошо, пока город назывался Пер-Рамзес и являлся резиденцией Рамзеса II, а по прибытии в Луксор заверили, что здесь когда-то находилась гордость Черной страны — стовратные Фивы. Все было, все в прошлом, отцвели уж давно хризантемы в саду…

— Ну вот, господа, надеюсь, вы теперь запомните, — наконец-то гид поперхнулся и принялся кашлять, — что великий Но-Амон состоял из двух частей: царских дворцов в южной части города, на развалинах которых стоит нынешний Луксор, и квартала богов — Карнака, где мы сейчас имеем удовольствие лицезреть следы былого величия. Увы, омниа ванитас, то есть все суета, как говаривали древние. Прошу, господа, к обеду не опаздывать.

Есть в такую жару было тяжеловато, и, подхарчившись в ресторане отеля «Континенталь» без особого энтузиазма, бандиты от нечего делать собрались в номере у месье Богарэ — катануть на счастье. Вот уже вторую неделю таскались они по египетским землям, но экскурсии служили лишь прикрытием, на самом же деле интересовал их каменистый склон в Долине царей, где в двадцать втором году Говард Картер обнаружил гробницу Тутанхамона.

С той поры прошло два года, и, хотя ковчег уже был вскрыт, мелочные англичане все что-то делили с жадными египтянами, а тем временем гроб с останками царя по-прежнему стоял нетронутый в официально закрытой усыпальнице. Такую ситуацию грех было не использовать, стараниями одного энергичного американского коллекционера в страну фараонов была срочно командирована бригада месье Богарэ, снабженная шикарными турпутевками денежной субсидией, а также подробнейшими инструкциями, на что из царской утвари следовало обратить внимание в первую очередь.

— Сделайте все как надо, месье, — на прощание заказчик крепко пожал руку Язве Господней, — и остаток жизни вы проведете как Тутанхамон!

Мишель Богарэ был тактичный человек, — он не стал уточнять, что конкретно имел в виду коллекционер, взвесив в руке задаток, вежливо улыбнулся: будьте покойны, предприятие в надежных руках.

Между тем становилось ясно, что ничего путного при такой жаре получиться не может, и Язва Господня, бросив карты на стол, поднялся:

— Игра не клеится, господа.

У себя в номере штабс-капитан залез под холодный душ, затем забрался в кровать с противомоскитным пологом и проспал до самого вечера, обливаясь потом, без сновидений. Ужинали молча все в том же душном ресторане «Континенталя», вяло, без настроения. На сцене тощая носатая девица, то ли сильно загорелая, то ли просто грязная, изображала танец живота. Действо отчего-то не возбуждало — ни потенции, ни аппетита. Хованский даже отвернулся, скривившись: «Тьфу ты, гадость-то!»

А ведь были женщины в Египте, были! Девственность несли на алтарь Исиды, священным развратом занимались! Штабс-капитан с жалостью покосился на сцену. На такую небось и козел из Мандесского храма не позарился бы[76]. А алмеи, красотой своих форм и сладострастным бесстыдством доводившие мужчин до безумия? Нефертити, в конце концов? Тоже, чертовка, знала себе цену. Э, да что там, ко временам Рамзеса II Египет уж и сифилис знал, симптомы в папирусах описывали. Увы, за все надо платить, господа.

Утро следующего дня выдалось кошмарным — ранним, жарким и суетливым до крайности. Туристов разбудили ни свет ни заря, накормили плотным завтраком с белым вином и, не позволив даже частично переварить съеденное, потащили на западный берег осматривать древние погребения.

Угрюмо взирал штабс-капитан на широкие лодки с треугольными парусами, на силуэты верблюдов вдалеке, на женские фигурки в черном со связками тростника на головах. Ах, если бы кто знал, до чего вся эта экзотика ему поперек горла! Как устал он от жизни на чужбине! А дома березы глядятся в синий глянец озер, утренние туманы веют грибной прелью, где-то вдалеке баламутит сердечный покой кукушка… Гореть же вам навечно в адском пламени, проклятые большевики!

Между тем, переправившись на западный берег Нила, туристы двинулись по центральной дороге к горному массиву. На юге виднелись развалины храма, построенного некогда в честь побед Рамзеса III, неподалеку от него стояли два колоссальных изваяния Аменхотепа II, причем одна из статуй, изуродованная, обладала чудесным свойством: как только на нее падали лучи восходящего солнца, слышались звуки, подобные тем, что издают лопнувшие струны арфы.

Дорога постепенно поднималась в гору. Наконец между отвесных скал взору открылся причудливый храм царицы Хатшепсут, которая прославилась тем, что, еще будучи принцессой, выловила из нильских вод корзинку с новорожденным Моисеем.

Наконец, когда солнце застыло на небе раскаленной огненной сковородой, туристы оказались у входа в гробницу Тутанхамона. С виду и не скажешь, — мрачная дыра в скале, уходящая полого вниз, таких вокруг сотни, рядом палатка сторожей-арабов да кучи выбранной из галереи гальки.

— Согласитесь, господа, трудно даже представить что там, — гид ткнул пальцем куда-то себе под ноги и неожиданно криво улыбнулся, — находятся богатства, которым нет цены!

Он вытер платком лоб, покрывшийся чудовищной смесью из пота, сала и пыли, и приготовился вести группу в обратный путь. Нужно было успеть к обеду.

— А скажите-ка, почтеннейший, — сделав равнодушное лицо, месье Богарэ лениво посмотрел куда-то в скалистую даль, — вот вы говорите, цены нет, а охраняют гробницу всего несколько арабов. Неужели не боятся, что ограбят?

— Видите ли, месье, Говард Картер — очень ловкий человек, он долго изучал здешнюю жизнь и прекрасно знает, что делает. Во всяком случае, мне точно известно, что от услуг английских военных он отказался. — Экскурсовод пожал плечами и, вытащив из кармашка большие серебряные часы, заторопился: — Пора, господа, в путь, сегодня в меню молодая гусятина, наш повар готовит ее просто божественно!

Обед действительно был неплох: жаркое из серны, куропатки в меду, речная рыба с соусом из фиников, фрукты. После отличного кофе с ликером бандиты поднялись в номер Язвы Господней.

— Будь я проклят, господа, если это не самое понтовое дело в моей жизни! — Глаза месье Богарэ лихорадочно заблестели. — Я селезенкой чую, рыжья там немерено!

В конце концов операцию по изъятию ценностей было решено провести этой же ночью под видом похода в бордель, добычу надежно спрятать и, затаившись на время, дать знать заказчику, чтоб «шинковал капусту». Доставка ценностей в контракт не входила, так что пусть сам подсуетится, не маленький.

За ужином месье Богарэ лихо крутил усы, двусмысленно смеялся в ответ на сальные реплики окружающих и, клятвенно пообещав не обойти вниманием изобретения двух великих людей — Нагана и Кондома, отправился с друзьями навстречу ночным утехам.

Вечерний воздух обволакивал, словно влажный горячий компресс, со стороны Нила тянуло свежестью, слышался негромкий шум воды, какие-то всплески. Когда негодяи переправились на западный берег, низкое темное небо уже густо усеяли огромные южные звезды. Луна была яркой, — близилось полнолуние. Тысячелетние развалины отбрасывали причудливые тени, они казались декорациями к арабским сказкам, не хватало лишь восточной чертовщины — злобных дэвов и летающих ифритов…

Хованский ухмыльнулся: хвала аллаху, вместо нечистой силы впереди уверенно вышагивал месье Богарэ с неизменной трубкой в зубах, слева позвякивали о древние камни подковы Хорька. Эти, правда, не летают…

Наконец впереди высветилась темно-красная точка прогоревшего костра, походка негодяев сделалась неслышной, дыхание — еле заметным. Вскоре они уже могли рассмотреть чалму и бородатое лицо неподвижно застывшего возле тлеющих углей араба.

— Месье, он ваш. — Кивнув Хорьку, Богарэ красноречиво провел пальцами по горлу и перевел взгляд на Хованского. — Мы — в палатку.

В это время где-то позади пронзительно закричала ночная птица тетис. Инстинктивно обернувшись, штабс-капитан заметил вдруг, как рука араба стремительно взметнулась к чалме, раздался резкий свист рассекаемого воздуха, и сразу коротко вскрикнул Хорек.


— Аллах акбар! — Бородатый охранник хотел было вскочить на ноги, но Хованский метнулся вперед и всадил ему в глаз финку — твердо и глубоко. Заученным движением развернул клинок в ране, вытащил рывком, бросился на помощь к Язве Господней, но со стороны палатки уже раздался чмокающий звук, взвизгнули, будто раздавили кошку, и тут же из-за полога появился месье Богарэ, носовым платком он невозмутимо вытирал кастет. Тут же в его руке вспыхнул фонарик, и, едва желтое пятно остановилось на лежащем неподвижно теле, он медленно опустился на колени, уставился в искаженное смертью лицо Хорька:

— О, мон дье. — Бритвенно-острый, похожий на серп массивный метательный нож угодил тому точно в горло. Закрыв другу глаза, Богарэ яростно хлопнул кулаком о ладонь: — Похороним его позже, вперед, месье.

Было слышно, как сильным ударом ноги он своротил хлипкий дощатый щит, частично закрывавший проход, зашуршали под подошвами мелкие камешки в галерее. Спускавшийся следом Хованский вдруг различил какой-то свист, и сразу же раздался дикий крик Язвы Господней, послышались удары железа по живому.

— Черт! — Штабс-капитан подобрал упавший на землю фонарик и увидел, как Богарэ со страшной силой вколачивает кастетом в стену гибкое, стремительно извивающееся тело. — Мишель! — Хованский кинулся к патрону, но ему уже никто не ответил. Подхватив обмякшее тело за плечи, Семен Ильич понял, что держит в руках труп.

Он бережно опустил мертвеца на пол и почувствовал противный холодок, разлившийся между лопатками, — у стены все еще слабо шевелила хвостом огромная оливково-черная гадина, длиной никак не менее четырех метров. «Ах, патрон, патрон…» Хованский тяжело вздохнул: укус кобры пришелся тому прямо в лицо. Однако Язва Господня был мужественным человеком, перед смертью он нашел в себе силы превратить голову твари в мокрое место. Натурально в мокрое, — штабс-капитан скользнул лучом по склизкому пятну на стене и неожиданно придвинулся поближе: а это еще, черт возьми, что такое?

Мишель Богарэ бил кастетом с такой силой, что тысячелетние камни не выдержали и кладка подалась, обнаружив в глубине небольшую нишу. «Оч-чень интересно». Стараясь не наступить дохлой гадине на хвост, Семен Ильич расширил отверстие, затем внимательно прислушался к наружным звукам и наконец, направив в пролом луч фонаря, нащупал в толще стены небольшую, судя по весу деревянную, шкатулку. Открыть ее не получилось, крышка просто рассыпалась под пальцами в труху. «О, фу!» Увидев содержимое, Хованский сморщился: похоже на чьи-то мощи, стоило только время терять! Однако, присмотревшись, он заметил, что черные смолистые останки украшены перстнем с красным камешком. «Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок». Не колеблясь, он потянулся за колечком. Раздался треск распавшейся в прах человеческой плоти; повертев жуковину в лучах фонаря, штабс-капитан пожал плечами и насадил находку на палец. Впрочем, он тут же о ней забыл, его ждали все сокровища Тутанхамона.


Для полноты картины. Фрагмент четвертый. Год 1085 до Р. X.


Месяц месор[77] года 1085 до Рождества Христова выдался в Фивах удушливо-жарким. В неподвижном воздухе, нагретом до температуры римской бани[78] не ощущалось ни малейшего дуновения ветра, все вокруг покрывал серый слой пыли, казалось, что светлые лики богов отвратились от земли египетской навсегда. Однако, как ни злилось солнце, под своды царского дворца жар его лучей не проникал, и повелитель принимал старейшину врат храма Амона-Ра в прохладе своего любимого белого кабинета.

Это было просторное двухъярусное помещение, на алебастровых стенах которого в ярких красках и золоте представала печальная история двадцатой династии — последней в эпоху Нового царства. Давно прошли времена Рамзеса Великого, когда трепетали враги и строились новые храмы, былое могущество кануло в Лету. Теперь государство не могло обеспечить даже посмертный покой вершителям своей истории.

У северной стены кабинета стояла малахитовая статуя бога-шакала Инпу, рядом алтарь в виде усеченной пирамиды, а ближе к центру блистала золотом роскошная мебель из эбенового дерева, инкрустированная слоновой костью и драгоценными камнями. Курились сладкие благовония из Аравии, мягко шелестело опахало из перьев птицы филис. Благодаря акустике слова фараона доносились, казалось, откуда-то сверху.

Нынешний повелитель Египта Херихор I еще не так давно носил титул Са-Амона, верховного жреца храма Амона. Это был видный мужчина, высокого роста, очень крепкий, с могучей выпуклой грудью. Происхождения он был самого подлого, и только дерзкий ум, железная воля и терпеливое боголюбие помогли ему добиться всего в этой жизни.

Унамон, старейшина врат храма Амона, усаженный в знак особого расположения не на пол, а на роскошную, с нефритовыми вставками, скамью, был стар, морщинист и сгорблен годами. Он был последним из ходящих по водам Нила[79].

Речь шла о безрадостном. Народ утратил былое благочестие, Египет раздирала смута, а царская казна была пуста, подобно древней обворованной гробнице.

— О владыка Египта, — Унамон почтительно склонил голову, — скорбь охватывает меня примысли о нищете в нынешние времена. Правители земель разбежались, брат убивает брата, сыновья поднимают руки на матерей. Земли Черной страны опустошены. Каждый человек говорит: «Мы незнаем, что со страной… Что значат богатства, если за них нечего взять?» Известно ли тебе, государь, — жрец склонил голову еще ниже, — злодеи входят в сговор со стражей и оскверняют могилы даже в Долине царей? Ты должен, господин наш, восстановить свое могущество, возродить священные ритуалы и прекратить разграбления царских могил, иначе Гор не допустит твою тень к трону Осириса.

Херихор тяжело, со стоном, вздохнул:

— В моем сердце не было зла. Я подавал нищим, я кормил сирот. Я имел друга и приближал к себе подданных. Но те, кто ел из моих рук, стали мятежниками… — Он повернул голову и движением бровей удалил из покоев носителя опахала. — Я читаю в сердце твоем, достойнейший отец, ты пришел не с одной лишь скорбью. Ты, Унамон, ждешь от меня одобрения твоей мудрости.

— Да благословят тебя боги, повелитель Египта. Истину ты сказал. — Унамон оторвался от созерцания своих сандалий, которые ему было разрешено не снимать при входе во дворец, и посмотрел фараону в лицо. — Недалеко от храма царицы Хатшепсут я приказал устроить глубокую шахту, переходящую в просторное хранилище. — Жрец тяжело вздохнул. — Рабы, рубившие скалу, не пережили захода солнца. Той же ночью послушники и младшие жрецы перенесли в тайник останки Великого Рамзеса, отца его Сети и других царей, всего числом тридцать семь. И они ушли за горизонт, еще до рассвета, — их убил персик[80].— Унамон опять вздохнул. — Вход в шахту запечатан и неприметен, а тайну знают теперь только двое.

Низко склонившись, он вытащил из складок одежды небольшую табличку с картой захоронения, и едва фараон всмотрелся, как глина начала крошиться, — через минуту на царской ладони лежала лишь горстка сухой пыли.

Повисла пауза, но, почувствовав, что разговор не закончен, Херихор, обтерев руку концом своего клафта, спросил:

— Ты хочешь сказать что-то еще, досточтимый Унамон?

Жрец поднялся.

— Быть может, тебе интересно знать, государь, — голос его сделался печален, — одна лишь гробница осталась нетронутой в Долине, усыпальница Тутанхамона, фараона восемнадцатой династии. Вот уже два века она стоит открытой, но любого, осмелившегося ступить внутрь, ждет смерть. Говорят, что грабители, двести лет назад сломавшие печати, погибли, так и не сумев выбраться наружу. Рабы, по моему приказу завалившие щебнем галерею и запечатавшие вход в нее, тоже ушли в поля Осириса. Однако они успели закончить труд. Видимо, со временем заклятие слабеет.

Заметив недоуменный взгляд Херихора, старый жрец снова вздохнул:

— Точно никто ничего не знает. Двадцать веков прошло, целая вечность… Говорят, все дело в каком-то древнем перстне, история которого тянется от самого царя Миноса…

Не давая заглянуть себе в глаза, Унамон припал к ногам царя и медленно двинулся прочь из залы. Глядя на его жалкую, согбенную, бессильную фигуру, Херихор печально прикрыл веки: «Где же былое величие жреческой касты? Где все? О боги, сжальтесь над Египтом!»


Дела минувших дней. 1924 год


Trahit sua guemgue voluptas[81].


Штабс-капитан успел сделать только несколько шагов, не больше. Неожиданно перед глазами вспыхнул ослепительный белый свет, и он увидел стремительный сверкающий поток, надвигающийся на него с неимоверной быстротой. Хованский закричал и в ужасе бросился прочь, но гигантская волна накрыла его, и, подхватив, понесла на своем гребне к исполинскому конусу мрака, занимавшему все видимое пространство впереди.

Непроглядная темень окутала его со всех сторон. Но постепенно движение замедлилось, тьма немного рассеялась, и штабс-капитан увидел, что очутился в каменистой пустыне, с невысокими холмами и беснующимся вдалеке вулканом. Было сумрачно, — окрестности освещались лишь потоками лавы, огненными реками расчертившими тьму; отовсюду злобно шипели гады, выползая из-за скалистых обломков; под ногами и в воздухе кишели полчища насекомых: мухи, москиты, пауки, скорпионы… Стояло зловоние, немыслимое, ни с чем не сравнимое, будто в годами немытом сортире запустили цех по разделке трупов…

Чувствуя, что его может вытошнить в любую секунду, Хованский медленно побрел к соседнему холму, стараясь не наступать на крупных гадов и тысячами давя всякую мелочь. Под ногами хрустело и хлюпало, несколько раз он поскальзывался и падал, в кровь обдирая локти. Вдруг откуда-то из-за камней донеслись приглушенные стоны и звуки рвоты, Семен Ильич обрадовался — хоть что-то человеческое. Однако, обогнув наконец холм, обомлел.

Там, за шикарно накрытыми столами, жрали господа и дамы. Вот вальяжный толстопузый господин, во фраке и с «бабочкой», от души смазал икрой расстегайчик с визигой, степенно выкушал водочки, заглотил пирожок, и сейчас же его вывернуло наизнанку. Он виновато улыбнулся, подлил себе водочки и протянул руку за жареной куропаткой. Рядом дама с тремя подбородками и головой, плавно переходящей в туловище, никак не могла осилить огромную, величиной с блюдо, ватрушку. Она тоже кокетливо хихикала и блевала прямо на декольте. Кого-то рвало шашлыками по-карски, кого-то — устрицами с лимоном, кого-то — кровавым бифштексом…

Чувствуя, как и у него желудок поднимается к горлу, Семен Ильич поспешил ретироваться. Однако далеко уйти не удалось, — внимание его привлекли страстные стоны. За следующим холмом штабс-капитан очутился в прелестном зеленом оазисе, заросшем финиковыми пальмами и тамариндами. Под сенью их раскидистых крон в позах весьма откровенных возлежали мужчины и женщины. Члены их трепетали, с губ слетали неясные звуки, но нагие тела, хоть и сплетались в порывах вожделения, слиться, увы, не могли, эрос здесь царствовал лишь наполовину: в самый желанный момент мужчины становились бессильны, а женские чресла сводила жестокая судорога, превращая их каждый раз в неприступную твердыню. В жестокой злобе они выли и рвали на себе волосы.

На травке у пруда, в самом центре оазиса, тоже исступленно корежились людские тела, однако от страсти несколько иного рода. Это были обреченные на вечную ломку морфинисты: кто-то без удержу чихал, кто-то бился головой о землю, кто-то вился ужом от нестерпимой боли в желудке, а кто-то пил мочу и жевал носки, надеясь уловить хотя бы мизерные доли наркотика.

«Да, приятное общество!» Семен Ильич миновал оазис с отвращением. Сразу за ним начиналась стена ядовитого колючего кустарника, уныло простиравшаяся вдоль горизонта сколько видел глаз. Оттуда доносилось мерзкое металлическое скрежетание, сильно пахло серой, смолой, громко гудело пламя, и то и дело раздавались крики столь страшные, что у Хованского вдоль позвоночника пробегала дрожь. Он замер, сомневаясь в необходимости путешествия за колючую изгородь, и в это время неведомая сила стремительно швырнула его на землю, перед глазами снова вспыхнул ослепительный свет, и Семен Ильич ощутил себя лежащим в прохладной полутьме каменного склепа.

— Тьфу ты, черт! — Штабс-капитан схватил агонизирующий фонарик, глянул на часы и с криком ярости поднялся на ноги. Однако направился он не в сторону царской сокровищницы — хрен с ним, с Тутанхамоном, — а на выход. Надо же, провалялся полночи без чувств, словно гимназистка-целка! Теперь уж не о рыжье надо думать, а о том, как ноги уносить!

«Вот дерьмо!» Штабс-капитан перешагнул через издохшую кобру, со злостью сплюнул и начал заниматься делом.

— Эх, товарищи, товарищи… — Уже остывшие тела месье Мишеля и Хорька он оттащил шагов за триста, профессионально обыскав, все нужное забрал себе — в дороге пригодится, — вздохнул тяжело и принялся раздевать трупы. Изуродовал до неузнаваемости лица, отрезал головы и, уложив в глубокую расщелину, завалил сверху осколками гранита. Одежда тоже исчезла под каменной кучей, а тела, распоров предварительно животы, штабс-капитан оставил на открытом месте, — будет нынче пернатым пожива!

Когда рассвет окрасил берег Нила в розовые тона, Семен Ильич уже был в пути. Он явно не принадлежал к той части российской интеллигенции, которая из-за своей бесхребетности и склонности к самокопанию просрала великую империю. Единственное чувство, которое обуревало его сейчас, был зверский голод.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
На полигоне было холодно, шел мокрый противный дождь. Вдали у горизонта виднелась каланча деревни Крюгерово, слева, за подожженным танком, качали кронами дубы, теряли на ветру пожухшую листву. Настала осень, природы увяданье.

— Ну что, не подведут твои? — Начальство поплотнее запахнулось в плащ-палатку, его негромкий голос сделался зловещим. — Смотри, Сергей Петрович, с огнем играешь. Просрём — завтра же на ковер с результатами по Борзому. Вернемся с победой — я тебе срок по его отстрелу на неделю продлю. Вот так, в таком разрезе.

— Делаем все возможное, товарищ генерал. — Плещеев вдруг вспомнил фильм о геройском кобеле Мухтаре, тяжело вздохнул. — Он постарается.

Настроение у Сергея Петровича было не очень. Мало у него хлопот, так ведь нет, третьего дня пожаловали гости, коллеги из московской «Амбы», и начальство решило показать себя — провести товарищескую встречу по преодолению препятствий, стрельбе из пистолета, боям без правил и собачьим единоборствам. Чтобы и в столице нашей родины знали питерских. И вот — грязища, дождь и первый же проигранный этап. Московский генерал стоял в сторонке, подбоченясь, с самодовольным видом крутил усы, его обезображенное шрамами лицо сияло. Мокрушники из «Амбы» улыбались, курили, пряча сигареты в рукавах, с игривым видом делали эгидовцам «козу»: ща мы вас убодаем!

— С козлами не общаемся. — Те держались с достоинством, на колкости не отвечали, знали, что все равно будет по-нашему.

Перешли ко второму этапу — стрельбе из пистолета. Требовалось поразить застекленную грудную часть ростовых мишеней, поворачивающихся к стрелку своей плоскостью только на восемь секунд. Упражнение было непростым, к тому же осложненным погодными условиями, но Осаф Дубинин без колебаний вышел на огневой рубеж — приземистый, в очках, с виду неказистый и угловатый.

Москвичи оживились, начали переглядываться: ну и Рембо! Дубинин с невозмутимым видом вставил обойму, сунул «Макарова» в кобуру:

— Готов!

— Пшел! Мишени, стоявшие ребром к стрелку, мгновенно повернулись, на месте сердца в них были проделаны круглые, размером с блюдце, застекленные отверстия.

— Ап! — Дубинин выхватил ПМ, сняв с предохранителя, клацнул затвором и, преодолев «рыбкой» метровый заборчик, выстрелил навскидку на лету. Плашмя грохнувшись на землю, он больно ударился, но не дрогнул, держа пистолет за головой, чтобы не остаться без носа, крутанулся на спину и снова спустил курок. Мгновение спустя он перевернулся на живот и послал оставшуюся третью пулю. Грохот выстрела, пороховая вонь, плеск упавшей в лужу гильзы. А главное — хрустальный звон бьющегося стекла. Мишени, повернувшись, тут же «встали на ребро», Осаф Александрович, кряхтя, поднялся, москвичи, сразу поскучнев, удивленно открыли рты: ну, бля!

— Это как же? — Столичный генерал придвинулся к Плещееву, сделал страшные глаза, а тот, хоть и так все было ясно, равнодушно махнул рукой:

— Покажите результат.

Мишени повернули — все стекла были выбиты. Быстро вставили новые, и состязания продолжились. Скоро выяснилось, что личный состав «Эгиды» комплектовался стрелками класса «мастер», творящими чудеса меткости и скорострельности, так что состязаться с ними москвичам было, естественно, не под силу.

— Хорошо гостей встречаете. — Столичный генерал насупился, погрустнел, открыл огромный портсигар, принялся закуривать. — Набрали виртуозов, мать вашу.

Он не знал, что в кустах неподалеку от мишени Плещеев посадил трех спецназовцев с рогатками, вот они точно были настоящими виртуозами.

Наступила очередь боев без правил.

— Водки мне! — Фаульгабер рывком скинул куртку, разорвал тельняшку на груди и принялся разминаться — весом под полтора центнера, саженного роста, с необъятными, густо покрытыми рыжей порослью плечищами. Воздух свистел, земля гудела, гости хмурились, пятясь.

— Водка «Спецназ». — Подошел эгидовец Толя Громов, тоже голый по пояс, весь в замысловатых разводах лагерных татуировок. Он нес приготовленную заранее литровку с водой. — Закусить?

— На хрен. После первой не закусываю. — Кефирыч энергично потряс бутылку, закрутил содержимое винтом и, не отрываясь, вылил в широко разверстую пасть. — Ух ты, хорошо пошла!

Он гикнул, взъерошил волосы и, легко разбив литровку о голову, с улыбочкой повернулся к москвичам:

— Ну, кто тут хочет биться без правил?

По приказу Плещеева в это время подъехал санитарный фургон, и Толя Громов принялся вытаскивать носилки:

— Вот теперь все готово, можно начинать.

— Э, давайте, что ли, переходить к собачьим единоборствам. — Столичный генерал поежился, сразу посмотрел на часы. — У нас ведь все-таки культурная программа. В Эрмитаж еще надо успеть.

— Да вы не беспокойтесь, если что, подвезем. — Плещеев указал на санитарный фургон, но начальство бросило на него косой свирепый взгляд, и товарищеская встреча плавно перешла в собачий эндшпиль.

Москвичи привезли двух гвинейских мастиффов в шипастых ошейниках, плюшевых нагрудниках с множеством медалей. Псы держали себя вызывающе: лаяли, рычали, исподлобья посматривали на Филю и Степашку, — боевых эгидовских волкодавов, которые происхождением похвастаться не могли, зато отличались злобностью и истинно русской дворовой статью. Инструктор-собаковод, она же заместитель командира тревожной группы, Катя Дегтярева была уверена в победе своих питомцев. Со вчерашнего дня их держали впроголодь на цепи рядом с клеткой, где сидело полсотни орущих кошек. И вот началось.

— Филя, Степашка, фас! — Катя спустила волкодавов, мастиффы грозно зарычали, оскалили страшные клыки, а уже через минуту, жалобно визжа и поджимая хвосты, пустились наутек зализывать раны: один — лишившись пол-уха, другой — ковыляя на трех лапах. Победа была полной.

— Ну так чья взяла? — Начальство улыбнулось генералу из Москвы, сделало великодушное лицо. — Может, хотите матч-реванш?

— Не сейчас. Нам еще нужно кое над чем поработать. — Тот сделался суров, сухо попрощался и, построив подчиненных, принялся немедленно повышать их мастерство. — Равняйсь, смирна! Приказываю совершить пеший марш-бросок до города, форма — голый торс! Кабысдохов на живодерню! — Придерживая фуражку, он забрался в автобус и, высунувшись из окна, грозно рявкнул: — За мной!

Хмурилось осеннее небо, упруго хлестал дождь, чавкала глина под разъезжающимися ногами. Предчувствуя скорые перемены в судьбе, скулили гвинейские мастиффы.

— Да, тяжелая у них в столице служба. — Проводив гостей долгим взглядом, начальство вдруг рассмеялось, хлопнуло Плещеева по плечу: — Ну, Сергей Петрович, молодец, надрал москвичам задницу. Удачный сегодня день, памятный.

Из-под козырька генеральской фуражки его глаза светились счастьем.

— Все, братцы, по машинам, отвоевались. — Плещеев кивнул своим, и в это время проснулась его сотовая труба. Звонила Пиновская. Ее голос звенел от радости и был полон оптимизма:

— Сергей Петрович, кажется, я крепко ухватила этого Башурова за яйца.

Видно, и вправду сегодняшний день был удачным.


Дела минувших дней. 1924 год


«Где искать французских туристов? Куда завела жажда приключений? Чем они заплатили за любовь?» Хованский сбросил на пол газеты недельной давности и вытянулся на влажной от пота простыне. О факте нападения на гробницу Тутанхамона в прессе не говорилось ничего, видно арабам невыгодно было поднимать шум. Зачем? Только туристов отпугивать…

«Ну и жара». Штабс-капитан притушил папиросу о спинку кровати, рывком поднявшись, сунул хабарик за ухо и с тоской посмотрел в окно на царящую у причалов суету. Вот уже сутки в ожидании парохода на Марсель он изнывал в паршивом портовом притоне, грязном, полном воров и проституток, с названием, однако, более чем благозвучным: «Жемчужная услада Египта».

Вчера вечером здесь брабантским методом, то есть горлышком разбитой бутылки, расписали насмерть шикарную красотку, не пожелавшую отдаться за предложенную сумму. Ночью верещал в агонии задолжавший сутенер, зарезанный чилийским приемом — опасной бритвой, спрятанной в курчавой негритянской шевелюре. А уже под утро в дверь номера Семена Ильича начали остервенело ломиться:

— Жаннетта, открывай! Мы заплатим двойную таксу!

Продолжалось это, правда, недолго, за Жаннетту сегодня был разъяренный Хованский, который с ходу надавал пиздострадальцам по мозгам, и те на карачках отползли. Тем не менее день был с утра испорчен. Сколько потом Семен Ильич ни ворочался, было не заснуть, в голову лезла всякая гадость. Глядя сквозь грязное стекло на разлагающийся под окнами собачий труп, он даже вспомнил порешившего себя родителя. Может, плюнуть на все да по стопам любимого отца?

Состояние дел действительно было неблестящим. Финансов осталось мало, запас энтузиазма тоже подходил к концу, а главное, американский дядюшка, любитель погребальной утвари, судя по всему, был человеком непростым. Наверняка теперь потребует авансовый отчет и уж во всяком случае спокойно жить Хованскому в Париже не позволит — замочит или сдаст на растерзание полиции. «Ладно, там видно будет. — Семен Ильич развел мыло и принялся сбривать свои заметно порыжевшие под южным солнышком усы. — Сейчас главное — убраться отсюда подальше».

На следующий день мечта его, похоже, начала сбываться. Заскрежетали в клюзах якорные цепи, простужено взревел гудок, и ржавый ветеран, гордо названный еще в прошлом веке «Юпитером», повлек Семена Ильича к французским берегам. Правда, без особого комфорта. Где-то совсем рядом, за переборкой, с лязгом работала машина, вода плескалась в самый иллюминатор, однако этим Хованского было не пронять. Все в жизни преходяще, и неудобства эти тоже временны…

Давно уже растаял в сизой дымке африканский берег, одни только зеленые волны лениво плескались до самого горизонта. А вот память штабс-капитана с землей фараонов прощаться, похоже, не собиралась. В первую же ночь приснилась ему редкостная мерзость: будто бы очутился он в огромном, ярко освещенном факелами подземелье. Курился из кадильниц густой благовонный дым, где-то неподалеку ритмично ударяли в бронзовую доску, и под раскатистый звон металла слышалось негромкое заунывное пение:

Иди, иди на запад,
Медленно пойдешь ты в Абидос,
О не познавшая мужского фаллоса,
Туда, где ждет тебя твой учитель-муж,
Отец наш и брат Гернухор.
Постепенно клубы благовоний рассеялись, Хованский огляделся. Поющие стояли вокруг массивной каменной плиты. Они были одеты в широкие черные плащи с капюшонами, полностью закрывающими лица, каждый держал в руке факел. К вертикально стоящей каменной плите была прикована нагая меднокожая женщина. Она была без парика, с обритым наголо черепом, остальных волос на теле тоже не было. Глаза женщины были полны безумного, животного ужаса.

Наконец пение смолкло, и один из одетых в черное подошел к плите. Он долго смотрел на обнаженную женщину, потом склонился к ее лицу:

— О идущая на запад, ты будешь достойной тофар-невестой господину нашему Гернухору в полях Осириса. Тебе уготована «ночь масла»[82] и погребальные пелены из рук Таит[83]. Тебе устроят похоронную процессию в день предания земле. Будет фоб из золота с изголовьем, украшенным лазуритом, и «небо»[84] над тобою. Певцы будут и исполнят танец муу у входа в твою гробницу. Жрецы огласят список поминальных жертв для тебя, совершат заклания скота у жертвенников твоих. Колонны твои в гробнице воздвигнут из белого известняка…

При этих словах судорога пробежала по животу женщины, рот ее распялился в отчаянном крике, однако под сводами подземелья не раздалось ни звука: в корень языка несчастной была глубоко всажена зазубренная кость ядовитой рыбы фархак. В бешеном усилии освободиться тело ее выгнулось, глубоко врезались в нежную плоть золотые цепи на бедрах, но напрасно. Выпрямившись, человек в черном улыбнулся:

— Пусть ничто не тревожит тебя, госпожа. Ты будешь предана в руки искуснейших парасхитов, и путь твой к мужу твоему будет долог, как длинная извилистая дорога в темноте.

Он ненадолго умолк и положил руку бешено извивающейся женщине на лобок.

— Они великие мастера, и раньше времени, госпожа, тень Ка не покинет твое тело. Ничто не пройдет мимо тебя, — ты почувствуешь, как живот твой будет вскрыт, и увидишь урны, которые с благословения великого Гора вместят твои внутренности, все, кроме легких и сердца. Затем твое тело зашьют и опустят в содовый колодец, где искуснейшие хоахиты будут поддерживать в нем жизнь, чтобы путь твой не кончился скоро. Семьдесят два дня будешь предаваться ты неописуемой муке, чтобы через нее очиститься и предстать перед мужем твоим непорочной. А когда тебя вынут из ванны, то вместо глаз твоих вставят глаза из стекла, со всем тщанием, с величайшим искусством растворят ткани мозга и извлекут их, не нарушив красоты твоих несравненных ноздрей. В последнюю очередь ты лишишься сердца, а все полости будут пропитаны пальмовым маслом и заполнены особыми смолами, и тело твое обретет чудесное свойство: веками ты будешь нетленна, но не иссохшей мумией, а такой, какой была при жизни.

С этими словами говоривший нажал на выступ в стене, и каменная плита, на которой была распята несчастная, медленно заняла горизонтальное положение. Сейчас же в руках человека в черном оказался острый, как бритва, обсидиановый нож, и он принялся неторопливо срезать с ног женщины подошвы:

— Дозволь мне, госпожа, очистить ступни твои от земного праха.

Тонкой струйкой, смешиваясь с мочой, потекла на землю кровь, разорвался в немом крике Рот, снова черные затянули негромко: «В Абидос, в Абидос…» И Семен Ильич проснулся: «Тьфу ты, мэрд собачье!»

И так весь путь до французских берегов, просто какое-то мучение. В Марсель штабс-капитан прибыл в расположении духа, надо прямо сказать, неважном. К тому же выяснилось, что перстень из фараоновой гробницы реализации в скором времени не подлежит — слишком уж плотно сидит на пальце, не снять, так что иного пути, кроме как на гоп-стоп, не было.

Вечером того же дня Семен Ильич затаился, словно барс, в тени деревьев парка «Националь», возле увитой плющом беседки, где проклятые нувориши, разжиревшие на народной крови, любили охмурять доверчивых французских барышень. Подсторожив одну такую парочку, Хованский, не теряя времени, глушанул сытенького молодого человека, ударом в челюсть заткнул рот заверещавшей было девке и, прихватив внушительный лопатник, мгновенно сделал ноги.

На вечерних улицах Марселя было светло как днем: горели фонари, переливались огоньками фасады ресторанов, в их зеркальных витринах отражались фары машин. Однако штабс-капитан направился от этого великолепия подальше и подыскал себе крышу в грязной неприметной ночлежке «Клоп кардинала». Здесь он получил холодного вчерашнего кролика, литр красного вина и, обретя после ужина благодушный настрой, принялся рассматривать добычу.

Сработал он не без понта — одних баклажанов в лопатнике было с полштуки, не считая «зелени» и френговской капусты, а в боковом кармашке бумажника Хованского ожидал приятный сюрприз — «золотой» железнодорожный билет, годный для проезда в любой город Западной Европы. Долго смотрел на него Семен Ильич, однако ничего путного в его голову не лезло, а перед глазами почему-то возникали морды, хари, рожи, которые хорошо бы стальным кулачищем — вдрызг. Наконец, так ничего и не придумав, не раздеваясь он завалился на застиранную постель и, странное дело, заснул быстро и без сновидений.

Разбудил его звон бьющегося стекла, — в соседнем номере слышалась громкая возня. Потом раздался визгливый женский голос: «Пусти меня, Жан-Пьер, я сама», — и до самого утра за картонной перегородкой ритмично скрипела кровать под тяжестью навалившихся тел.

«О Господи…» Штабс-капитан тяжело вздохнул, и в его душе внезапно произошел сложный психологический излом. Ему вдруг бешено, до зубовного скрежета захотелось домой, в Россию, и не куда-нибудь, а на холодные невские берега, в Петроград, тьфу ты, сволочи, в Ленинград. «Бред какой-то, — искренне удивился Хованский острому приступу ностальгии. — Ладно, ерунда, к обеду пройдет». Не прошло. Этим же днем он занял одноместный люкс в поезде «Норд-пасифик» и двинулся в направлении Дижона.

Купе было обито бархатом, с отдельным умывальником и туалетом. Любезные проводники носили чай и свежие газеты. За окнами в нежно-розовых занавесочках проплывали аккуратные домики, ухоженные сады и виноградники. Размеренная, сытая жизнь. «Вот она, цивилизация, — пробовал уговаривать себя Семен Ильич, — стабильное, зажиточное существование, культура, законы. А что в Рэсэфэсээрии? Там теперь и на гоп-стоп-то взять, наверное, некого…» Однако проклятая ностальгия не сдавалась: едва штабс-капитан начинал дремать, она с новой силой измывалась над ним посредством грязных проходных дворов, гранитных набережных и каменных пряжек мостов над извилистыми лентами каналов.

От всей этой чертовщины в запасе у Семена Ильича имелось старое проверенное средство, и, проведя остаток пути в наиприятнейшей компании бутылок, бутылищ и бутылочек, он сошел в Дижоне до изумления пьяный, но зато свободный от всяких мыслей. С ходу поселившись в привокзальной гостинице, неделю Хованский приходил в себя: пил, бил и драл, а когда ностальгии вместе с деньгами пришел конец, погрузился в парижский поезд и провалился в тяжелый похмельный сон.

Однако спал он недолго. В Монбаре поезд остановился, хлопнули двери купе, и Семен Ильич увидел плотного, примерно одного с ним роста рыжеватого мужчину в шляпе.

— Пардон, месье, это шестое? — Не дожидаясь ответа, незнакомец поставил к ногам небольшой саквояж, какими обычно пользуются провинциальные доктора, аккуратно снял насквозь промокшее пальто и, вытирая носовым платком лицо, присел. — Сегодня просто адская погодка!

Действительно, по стеклам не переставая барабанил сильный косой ливень, иногда переходящий в град, где-то совсем рядом полыхнула молния, раздался громовой раскат, и от налетевшего шквального ветра вагон ощутимо вздрогнул.

— Да, месье, адская. — Штабс-капитан приветственно кивнул и, притворившись спящим, начал внимательно наблюдать за попутчиком из-под полуприкрытых век.

Тот был одет в хороший полушерстяной костюм, с золотой цепью от часов поперек жилета, с великолепным белым жемчугом на запонках. Словом, совершенный продукт послевоенной буржуазной культуры. Однако, присмотревшись внимательнее, штабс-капитан заметил кое-что необычное. В револьверном кармане попутчика находился ствол, и не какой-нибудь там дамский браунинг — наган! Кроме того, незнакомец упорно не желал ни на минуту расставаться с саквояжем, даже в туалетную комнату с собой таскал. И Хованскому стало ясно, что тот перевозит нечто, стоящее пристального интереса.

Как тут не поверишь в свою счастливую звезду! Штабс-капитан открыл глаза и, потянувшись, уселся на постели:

— Не спится что-то.

— Да, давление меняется, для сосудов тяжело. — Незнакомец повернул голову к окну, за которым ничего, кроме сплошной стены дождя, не было видно, и в это мгновение Хованский ударил его кулаком в висок — стремительно и сильно. Тут же перешел на захват, добавил в лицо коленом и, рванув голову вправо вверх, сломал попутчику шейные позвонки.

Всего-то делов, а каков результат! В саквояже Хованский обнаружил второе дно, плотно забитое пачками долларов, настроение его моментально поправилось. Теперь осталось только обыскать покойного, раздеть и избавиться от тела.

— Плывите, месье. — Хованский дождался, пока поезд въехал на мост, и, выпихнув труп в открытое окно, самодовольно ухмыльнулся: черта с два найдут его под этим проливным дождем! Отправив следом одежду, он рассовал по карманам деньги и документы, а в это время где-то далеко впереди раздался длинный, тревожный гудок. И сразу же чудовищный по силе удар заставил поезд встать на дыбы, сойти с рельсов, превратиться в пылающую металлическую ловушку. С жутким скрежетом вагон принялся валиться на бок, и последнее, что Семен Ильич запомнил, был стремительно надвигавшийся на него потолок купе. Потом — удушливая темнота.

* * *
Вообще-то подполковник Астахова готовила так себе, но цыплята табака всякий раз получались у нее отменные — сочные, с хрустящей корочкой, видимо, все дело было в массивном ржавом утюге, который она водружала на крышку сковородки.

— Все, готово. Наливай. — Антонина Карловна выложила румяные тушки на тарелки, достала из холодильника кетчуп и, усевшись за стол, стала наблюдать, как Катя разливает «Алазанскую долину». — Вообще-то, мать, я бы лучше водки выпила.

Третьего дня половая жизнь подполковницы дала глубокую трещину. Чернявая прелестница, которая еще совсем недавно клялась в вечной любви, на деле оказалась коварной бисексуалкой и надумала выходить замуж.

— Ты представляешь, Катерина, — Астахова залпом выпила бокал вина и принялась выламывать куриную ногу, — вчера я села ей на хвост, надо же полюбопытствовать на этого факера грозного. И что ж ты думаешь? Лысый, плюгавый, на обшарпанном четыреста двенадцатом «Москвиче» восемьдесят второго года выпуска. Ну не сука ли, а?

— Сука. — Катя разлила остатки по бокалам. — Все суки. Никому нельзя верить.

Настроение у нее было под стать астаховскому, никакое.

Молча приговорили еще бутылку «Алазани», доели табака, на душе несколько полегчало.

— Да, мать, — Антонина Карловна вздохнула, — одна ты меня понимаешь. Ну что, пойдем, что ли, дальше копать под твоего разлюбезного?

Они залегли в комнате на тахте и, включив торшер, принялись перебирать толстенную стопку ксерокопий.

— На чем мы там остановились-то, помнишь?

А остановились они на славном прошлом геройского прадеда Катиного сожителя — генерал-лейтенанта госбезопасности третьего ранга Башурова Ивана Кузьмича. После Гражданской служил он в ИНО ОГПУ, занимаясь делом «архиделикатным» — устанавливал номера и девизы секретных счетов, размещенных в швейцарских банках, на которых буржуйская сволочь хранила награбленные у трудового народа деньги. В двадцать четвертом году, возвращаясь из Берна в Париж, он попал в железнодорожную катастрофу и едва не погиб. Пассажирский экспресс врезался на всем ходу в потерпевший крушение грузовой состав с соляркой. Топливо вспыхнуло, и Иван Кузьмич лишь чудом остался жив, — у него случился провал памяти, сильно обгорели лицо и руки, однако из строя герой не выбыл. Дав Башурову немного оклематься, партия заслала его в колыбель революции — бороться с внутренним врагом в составе секретно-политического отдела ОГПУ.

— Да, бурная жизнь, ничего не скажешь. Ну а правнук его как, тоже все буянит? — Подполковница оторвала глаза от ксерокопии и, закурив, глянула на подружку.

Катя махнула рукой, вытащила из пачки сигарету, прикурила от астаховской.

— Совсем крыша съехала. Молчит все время, вечерами где-то шляется. Вчера заявился уже за полночь, — вся рожа в кровище, ножом, видно, задели. Хотела в травму его свезти, а он только хмыкнул и спать завалился. А утром, — Катин голос вдруг задрожал, и на глазах выступили слезы, — ты, Тося, не поверишь, у него на морде даже шрама не осталось. Чудеса. — Она затушила окурок, вытерла мизинцем уголки глаз. — Меня вообще замечать перестал, смотрит иногда так, будто с ним тумбочка заговорила. Страшно мне. — Катя со стоном вздохнула и прильнула к плечу Антонины Карловны. — Можно, я сегодня у тебя останусь?

— Ну-ну, заяц, будет тебе. — Губы подполковницы нежно коснулись ее уха, ласково тронули шею, щекотно скользнули вниз. По Катиному позвоночнику пошла горячая волна, она задрожала, а руки Астаховой уже вовсю ласкали ее тело, противиться им не было сил. — Девочка моя. — Антонина Карловна сняла с подруги блузку, расстегнула лифчик и, ласково сжав затвердевшие соски, принялась ласкать их языком.

— Что ж мы делаем, Тося! — Опрокинувшись на спину, Катя извивалась от наслаждения, а влажные губы подполковницы медленно двигались от ее груди вниз, к животу, и, задержавшись около пупка, прижались к выпуклому бугорку, плотно обтянутому белыми трусиками. Астахова медленно спустила их и, ощущая, как тело партнерши сотрясается от нетерпения, дотронулась языком до набухшего клитора.

— Ты же сама хотела остаться. — Быстро доведя подругу до оргазма, Антонина Карловна улыбнулась и принялась раздеваться. Ночь любви только начиналась.

Катя обняла ее, тела их сплелись, и время для них остановилось. Наверное, правду говорят, что ни один мужчина не способен дать женщине того что она может легко получить от другой.


Дела минувших дней. 1926 год


Короткий осенний день уходил в прошлое. Яр кие закатные сполохи багрово играли на купол Исаакия, поверхность невских вод сделалась кроваво-красной, казалось, что град Петров охвачен языками адского пламени.

«Господи Боже мой, что стало со столицей! Запустив руки в карманы широкого парусинового пальто, Хованский неторопливо шагал по узки улочкам Петроградской стороны, — всюду гряз разруха, нищета. Его хорошие хромовые сапоги чуть слышно поскрипывали при ходьбе, в изуродованных ожогами пальцах дымилась папироса «Ява». Редкие прохожие в лицо Семену Ильичу старались не смотреть: приятного мало, потом всю ночь не заснешь. Миновав ржавый железный забор, Хованский пересек пустырь, где одиноко паслась коза, и двинулся мимо куч щебенки, густо поросших лебедой. Скоро он вышел к Малой Неве, вдохнул вечернюю речную сырость и на середине Тучкова моста остановился.

Желтые клены на набережной нехотя теряли листву, разрезая ленту воды, трудяга буксир тянул караван барж, в сгустившихся сумерках рогатила небо, махина Ростральной колонны. Внезапно, до боли сжав кулаки, Семен Ильич застонал. В опустившейся вечерней тишине со стороны Петропавловского собора донеслись торжествующие звуки — это над могилами российских императоров куранты играли «Интернационал». Кто был ничем, стал теперь всем.

Как все безвозвратно изменилось в столице! А ведь, казалось бы, совсем недавно по этим улицам фланировал цвет гвардии, прогуливались по Летнему саду хорошенькие барышни с солидным приданым, а вот там, неподалеку от Тучкова моста, пролегала знаменитая дорога — днем на Стрелку, а вечером — к беззаботным певичкам на Крестовский.

Да, прошлое не забывалось, хоть и поставили Семену Ильичу диагноз — амнезия. Он усмехнулся. Не доперли красные лепилы, что чего он не знал, того и не помнил. Долго поправляли ему здоровье, полагая, что пользуют железного чекиста Башурова. И не подозревал никто, что настоящего-то Ивана Кузьмича на далекой французской стороне давно уже раки сожрали.

— «И никто не узнает, где могилка его…» — Далеко выщелкнув окурок, Хованский миновал Стрелку, пересек Дворцовый мост и двинулся вдоль кое-где расцвеченных огнями витрин Невского. Брякали на стыках рельсов трамвайные колеса, изредка, оставляя шлейф сизого дыма, с грохотом проезжало авто, из кабаков доносились пьяные крики веселившейся напоследок нэпмановской сволочи. «Нет, дорогуши, перед смертью не надышитесь. — Семен Ильич криво улыбнулся и промокнул платком сукровицу на постоянно трескавшейся коже подбородка. — Придется вам скоро параши нюхнуть, и рыжье, господа, сдадите, как один. Советская власть шутить не будет».

Неподалеку от Гостиного двора, там, где находилась будка «Справочного бюро», откуда-то из темноты вывернули двое милицейских, преградив Хованскому дорогу:

— Гражданин, покажите документы.

— Пожалуйста. — Штабс-капитан едва заметно улыбнулся и, не выпуская из рук, продемонстрировал обложку тонкой книжицы: «ОГПУ».

— Извините, товарищ, служба. — Окаменев, милиционеры отдали честь и, не оглядываясь, быстро унесли ноги, а Хованский, без приключений добравшись до Староневского, свернул налево в массивную каменную арку. Этот загаженный кошками проходной двор он увидел однажды во сне, еще будучи в Египте, будь он трижды неладен. А нынче ни за что не смог бы ответить, что заставляет его бывать здесь и заглядывать в замазанные наполовину мелом окна квартиры на втором этаже, где проживает гражданка Елена Петровна Золотницкая со своим вторым супругом. Уж во всяком случае не пылкое чувство к тридцатилетней баронессе, носившей в девичестве фамилию Обермюллер, хотя она, конечно, ничего, в самом соку. Нет, дело заключалось в чем-то совершенно другом, и, сколько штабс-капитан ни думал об этом, ответа пока что не находилось.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
«Здравствуйте, Дорогой Друг! Как вам спалось?» «Приветствую вас, Аналитик. Спал, как всегда, замечательно, по совету Остапа Бендера сырых помидоров я на ночь не ем. А зачем вы спрашиваете?» «Дело в том, Дорогой Друг, что после детального знакомства с семейкой Башуровых мне начали сниться кошмары, публика еще та. Примерно как в песне:

Отец мой пьяница, за водкой тянется,
А мать гулящая, какой позор,
Сестренка старшая совсем пропащая,
А я, мальчишечка, карманный вор.
Одним словом, стремительное вырождение потомков баронов Обермюллер в воров, проституток и — прошу прощения, я никого не хочу обидеть — наемных убийц. Подробная информация на вашем сайте».

«Ну что ж поделаешь, почтенный Аналитик, слияние буржуазии с победившими массами в условиях диктатуры пролетариата неизбежно. Кто был ничем, тот станет всем, а значит, и наоборот. Пейте на ночь настойку пустырника, и спокойный сон без кошмаров, вставаний по нужде и поллюций вам обеспечен».

«Вы так заботливы, Дорогой Друг, благодарю. Теперь пару слов о Екатерине Викторовне Петренко. Собственно, вся информация по ней также находится на вашем сайте, коснусь лишь самого, на мой взгляд, интересного. Дамочка эта уволилась из органов в звании капитана, и неудивительно, что, почувствовав странности в поведении лже-Берсеньева, посадила ему на хвост своего любовника опера Семенова. С ним, Дорогой Друг, вы имели честь встречаться на кладбище. Косвенно все это подтверждает версию, что Башуров и Берсеньев теперь одно и то же лицо. Вдобавок Петренко озадачила сомнениями свою давнишнюю подругу подполковника Астахову, и та тоже копает под Борзого. Между прочим, весьма профессионально».

«Да, уважаемый Аналитик, лишний раз убеждаюсь, что женщину не проведешь. Однако интуиция говорит, что это еще не все и самое интересное вы придержали на десерт».

«Интуиция, Дорогой Друг, эта ветреная и непостоянная девка, вам пока не изменяет. В самом деле, из телефонных разговоров Петренко с ее начальником профессором Чохом следует, что у Башурова есть перстень с какими-то загадочными знаками, которые не поддаются расшифровке, причем снять его с руки не удается никакими силами. Когда же Борзый попытался отрезать палец, то сделать этого не смог и впал в кому, едва-едва неотложка откачала. В общем, сплошная мистика, сказки тысячи и одной ночи. На всякий случай я взял на контроль компьютер профессора, лишняя информация не помешает».

«Вы совершенно правы, уважаемый Аналитик. Лишней информации, впрочем, как и лишних денег, не бывает. Благодарю вас, конец связи».


Дела минувших дней. 1928 год


Кровь невинных вдов и девиц.

Так много зла совершивший

Великий красный.

Святые образа погружены в горящий воск.

Все поражены ужасом, никто не двинется с места.

Мишель де Нотрдам. VIII, 80


Служебный кабинет Ивана Кузьмича Башурова был небольшим, но по-своему уютным. Забранное решеткой окно, два стола буквой т, огромный железный сейф да несколько венских стульев с гнутыми ножками, — словом, стандартный чекистский комфорт. Слева на стене висел портрет вождя пролетариата, справа — отца народов, а прямо над головой — железного рыцаря революции, суровым ликом походившего, прости Господи, на святого Модеста, от падежа скота избавляющего.

Была середина недели. Напольные, в рост человека часы с вензелем графа Шереметева показывали начало первого. Снаружи сквозь решетку доносились трамвайные звонки, стучали копытами лошади ломовиков, изредка с ревом проезжали грузовики. Рабочий процесс был в самом разгаре.

Хозяин кабинета, товарищ Башуров, расположился за столом у окна, по левую руку от него, деловито закусив папиросу «Молот», застыла над клавишами «ундервуда» вольнонаемная сотрудница ОГПУ товарищ Нина, а в дальнем углу, у дверей, в ожидании работы разминал суставы пальцев в прошлом анархист, а ныне помощник оперативного уполномоченного товарищ Сева. Он был плечист, неразговорчив и тщательно скрывал татуировку, изображающую ключ, перекрещенный стрелой, самую что ни на есть воровскую.

В центре кабинета на массивном стуле с ножками, вмурованными в пол, сгорбился бывший инженер-путеец, а в настоящее время владелец мастерской по ремонту швейных машинок Савелий Ильич Золотницкий. Вид его был бледен и жалок. Взяли Золотницкого вчера поздним вечером, и всю ночь он провел в «холодной» — просторной камере без параши, с выбитыми стеклами и водой по щиколотку.

Стояче-ледяная ножная ванна возымела эффект, и сейчас, громко клацая зубами от холода, бывший путеец поспешил покаяться: да, грешен, не все золото сдал, остались царские червонцы, спрятанные в ножках рояля. Укоризненно глянул со стены товарищ Дзержинский, затрещал со скоростью пулемета «ундервуд» товарища Нины, штабс-капитан осторожно, чтобы не лопнули струпья на подбородке, скривился:

— Очень хорошо. Перейдем теперь к главному.

Однако факт своего пребывания в рядах МОЦР — монархической организации Центральной России, равно как и участие во взрыве Ленинградского партклуба в июне двадцать седьмого года, специалист по швейным машинкам усиленно отрицал.

— Ладно, в «парную» его. — Хованский усмехнулся и подколол умело сфабрикованный донос к делу. — Ты у меня разговоришься.

Умные все-таки головы блюдут советскую власть. Мало того, что приспособили для классовых врагов «холодную», карцер в виде колодца, забитого бухтами «колючки», страшную «пробковую» камеру, так и русскую баню догадались для защиты революции употребить! Просто до гениальности: нужно забить подходящий закут контрреволюционным элементом поплотнее, а потом водички горячей на пол, по щиколотку. К утру, глядишь, тот, кто не загнулся, власть советскую будет уважать самым жутким образом.

Между тем гулко хлопнули двери, и конвойный, топая сапожищами, поволок гражданина Золотницкого париться. Товарищ Нина выбралась из-за «ундервуда» поссать, а Хованский строго глянул на разминавшего суставы товарища Севу:

— Что, обосрались давеча с обыском-то? Давай, сыпь за машиной, будем этих Золотницких по новой шмонать.

Бывший путеец не обманул: рояль в гостиной действительно был набит золотом. «Такую мать, как все просто, стоило вчера паркет разбирать!» Штабс-капитан тихо выругался. Полегоньку крысятничая, шарили в шкафах гэпэушники, понятые, сидевшие за столом, молча им завидовали, и Хованский ненадолго задержался на кухне возле рыдающей взахлеб хозяйки:

— Полноте, Елена Петровна, убиваться так из-за барахла, оно того не стоит.

— Ах, да что вы понимаете, — Золотницкая отняла ладони от лица, вытащила платок, слезы почти ее не портили, — я тревожусь за Савелия и за себя. Кроме него, у меня нет никого, всех, всех ваши расстреляли… — Она снова зарыдала, потом, неожиданно успокоившись, вплотную придвинулась к штабс-капитану: — Скажите, нельзя ли ему помочь? В доме уже ничего не осталось — возьмите меня. Как последнюю девку. Делайте что хотите со мной, только мужу помогите, хоть раз будьте человеком, вы, сволочь, животное! Господи, как я ненавижу вас всех!

Плечи ее вздрагивали, пахло от них французскими духами. Семен Ильич не спеша закурил «Яву», улыбнулся уголками рта:

— Помочь всегда можно, было бы желание. Поговорим не сейчас, — и, напустив на себя строгий вид, вышел из кухни.

Разговор продолжился вечером того же дня. Пока хозяйка неловко — что с нее взять, благородных кровей — выкладывала на тарелки принесенную штабс-капитаном еду, он откупорил довоенную «Николаевку», вытащил пробку из бутылки с мадерой и сорвал мюзле с шампанского:

— Довольно хлопотать, Елена Петровна, давайте за встречу!

Стараясь не смотреть на покрытое струпьями лицо, та покорно выпила большую рюмку водки, поперхнулась и, едва справившись с набежавшими слезами, прикусила красиво очерченную нижнюю губу:

— Скажите, что с ним будет?

С мужем-то вашим? — Семен Ильич не спеша жевал ветчину, старательно смазывая ее горчицей, и трещинки на его лице медленно сочились сукровицей. — Да уж определенно ничего хорошего. Активное членство в монархической организации, пособничество савинковским боевикам — тут пахнет высшей мерой социальной защиты.

— Господи, Господи, ну сделайте же что-нибудь! — Золотницкая залпом выпила еще рюмку водки и внезапно, резко поднявшись, положила ладони Хованскому на плечи. — Я вас очень прошу, я вас умоляю. Все сделаю, что вы захотите, — я очень, очень развратная…

Слезы уже вовсю душили ее. Медленно опустившись на колени, Елена Петровна расстегнула штабс-капитану брюки, вытащила набухший член и принялась ласкать его языком.

— Ладно, придумаем что-нибудь. — Семен Ильич притянул ее за густые каштановые волосы, собранные в пучок на затылке, и осушил стаканчик мадеры. — Хватит разговоров, раздевайся давай.

Как во сне, Елена Петровна щелкнула кнопками платья — сильнее запахло духами, — одним движением распустила волосы по плечам и, оставшись в шелковых чулках и кружевном белье от мадам Дюкло, на мгновение замерла.

— Дальше, дальше, — Хованский налил себе водочки, хватанув, закусил балыком и почувствовал, что жратва его больше не интересует, — все снимай, не маленькая.

Елена Петровна как-то странно всхлипнула и, избавившись от пояса с чулками, принялась медленно стягивать с бедер панталоны.

Что бы там ни говорили, но порода в женщине чувствуется сразу. Белоснежное тело Елены Петровны было по-девичьи стройным, с нежной, гладкой кожей и грудью, напоминавшей две мраморные полусферы. Вспомнив острые тазовые кости товарища Нины, о которые он всегда натирал себе бедра, Хованский поднялся из-за стола:

— Иди сюда.

С видимым усилием Елена Петровна переступила босыми ногами по полу, при этом ненависть, смешанная с отвращением, промелькнула на ее лице и штабс-капитан, заметив, рассвирепел:

— А ну раздвинь котлован, белуга! — Крепко ухватив в кулак густую каштановую гриву, он с силой пригнул голову женщины к столу и, разведя ей бедра, натужно вошел в едва заметную розовую щель.

По телу баронессы пробежала судорога, она затравленно застонала, а штабс-капитан уже навалился сверху и, выкручивая до крови соски, принялся пользовать ее — не лаская, грубо, как распоследнюю вокзальную шлюху.

Когда наступило утро, Семен Ильич выбрался из просторной двуспальной кровати и, пообещав хозяйке вернуться вечером, отправился разбираться с ее мужем.

Пребывание в «парной» повлияло на гражданина Золотницкого отрицательно. Его мучил сухой отрывистый кашель, от слабости шатало, кожа с ног сползала лоскутьями. С ходу объявив, что в случае отказа от дачи показаний контру ждет «холодная», Хованский приступил к допросу. Однако нэпман сделался упрям и отчего-то упорно не желал расписываться в своем пособничестве террористам.

— Так вы, гражданин Золотницкий, говорите, вам нечего сказать по данному вопросу? — Голос штабс-капитана стал необычайно вкрадчивым, и товарищ Сева радостно улыбнулся — наступала пора решительных действий.

Нэпман между тем утвердительно кивнул лысой головой. В то же мгновение Хованский пружинисто Ударил его по ушам сложенными особым образом ладонями:

— А теперь вспоминаете что-нибудь?

Это были «лодочки» — проверенный еще со времен ЧК старый добрый способ общения с неразговорчивыми. Барабанные перепонки часто не выдерживали, и боль возникала адова, однако чертов путеец хоть и заорал дурным голосом, но продолжал стоять на своем. Не помогли ни «закуска» — резкий хлест по губам, ни временное перекрывание кислорода, и штабс-капитан мотнул головой ассистенту:

— Давай.

Точным, доведенным до автоматизма движением товарищ Сева крепко зажал пассатижами путейцу нос и, когда тот, пытаясь вдохнуть, открыл рот, принялся неторопливо шкрябать рашпилем по зубам. Накрепко привязанный к стулу, нэпман вначале истошно заорал, потом пустил слезу и обмочил штаны. А пристально наблюдавшая за действом товарищ Нина с девичьей непосредственностью сунула руку себе между колен и принялась елозить по давно не стиранным трусам «мечта ленинградки», — уж больно момент был волнующий.

Наконец Золотницкий дозрел, голова его свесилась на грудь, изо рта веселым ручейком побежала кровь, и, еле шевеля распухшим языком, он прошептал:

— Я подпишу все, что нужно.

Ясное дело, подписал, не таким рога обламывали. Однако старался путеец зря. Его все равно отправили в «холодную», — не к лохам попал, чекисты все-таки.

* * *
Над замершим городом нависла ночь. Изредка за окнами проносилась припозднившаяся машина, и затем улицы снова надолго погружались в тиши» ну. Только Кате почему-то не спалось. Понаблюдав недолго за тонким лучиком, пробивавшимся сквозь занавеску, она освободилась от объятий негромко посапывавшей подполковницы и тихонько слезла на лакированную прохладу пола.

Светящиеся стрелки настенных часов показывали начало четвертого. И чего не спится? Опять завтра как сонная муха будет по музею ползать… Взяв с журнального столика кипу ксерокопий, Катерина осторожно побрела на кухню. Зажгла свет, жмурясь, включила кофеварку и тут же услышала возле самой ноги тоненький писк. Это была Нюся, четырехмесячный плод любви сиамского интеллигента Кайзера и подзаборной красотки Норы. Года три назад Астахова удружила любимцу, подобрала ему на птичьем рынке подругу, чтобы жил котик семьей, при яйцах. Дурные деньги заплатила за кошку, чуть ли не двадцать баксов отдала. А в результате это чмо, будучи прожорливым, как пиранья, так и осталось размером с котенка, слепым на полтора глаза, с тоненькими задними ножонками иксом и облезлым коротким хвостом. Вместо ума кошачий бог, однако, щедро наделил ее житейской мудростью и бесстрашием, граничащим с полной отмороженностью. Во дворе Нору звали кошкой-убийцей, и ни один кабысдох не решался приблизиться к ней ближе чем на пять шагов, когда она, удрав из дому, наводила шухер на помойке.

Пока Катя искала в шкафах «Вискас», в прихожей заскрипел паркет и на кухню пожаловал Кайзер собственной персоной. Это был настоящий красавец, просто Бандерас, к тому же философ и оратор каких мало. Вынужденный довольствоваться исключительно супругой, сейчас он ловил момент. Нюсю должны были забрать еще летом, но кошкозаводчики уехали в отпуск, и кошечка стремительно взрослела в кругу семьи. К четырем месяцам она вполне созрела, и папаша так плотно занялся ее воспитанием, что у будущих хозяев появился шанс заполучить вместо одного котенка сразу много. Сама же мать взирала на инцест с безразличием, она, как всегда, находилась в фазе глубокой беременности и отмороженности.

— Дай хоть поесть-то ребенку! — Катя усмехнулась, отправила красавца пинком под зад из кухни и насыпала Нюсе «Вискаса». — Совсем засношал дочку, изверг! Педофил!

Вот где страсти-то! Куда там Шекспиру! Закрыв дверь кухни, чтобы гадский папа не прорвался, Катерина налила себе кофе, уселась на табуретку половинкой зада — не так прохладно — и начала раскладывать на столе листы ксерокопий.

Оказалось, героический башуровский прадед женился только в тридцать шестом году, да и то как-то странно: на супруге расстрелянного за контрреволюционную деятельность нэпмана. При этом, ничуть не смущаясь благородным происхождением жены, он усыновил и ее восьмилетнего сына Тишу. Кому другому этот факт, может, и подпортил бы карьеру, но Иван Кузьмич по служебной лестнице пер напористо, как средний гвардейский танк, благополучно пережил все катаклизмы репрессий и к началу пятидесятых был уже вторым чекистом в Ленобласти, а если бы не внешность, то, наверное, смог бы пролезть и в первые. Только вот в личной жизни не повезло ему: жена умерла еще перед войной, а сынок Тиша был просто вырви глаз, если не сказать чего похуже.


Дела минувших дней. 1945 год


Каждый ворует как умеет. Можно, скажем, упереть мешок картошки из закромов любимой родины и потом лет десять вспоминать справедливость советского законодательства, а можно опустить сразу всю страну, оставаясь при этом вождем и учителем народных масс. Правда, такое под силу не каждому, — здесь нужны особое классовое чутье и настоящая большевистская хватка.

Тиша Башуров воровать начал рано. Еще в младших классах мальчонка пытался ушканить — красть из парт и портфелей своих школьных товарищей. Но делал это наивно и с такой милой беспечностью, что очень скоро влетел, и счастливое детство для него однажды чуть не закончилось: учителя решили сдать его в специнтернат. Однако вмешался папа, пообщавшись с ним, педагоги резко подобрели, а парнишка со всем энтузиазмом молодости начал гнать марку — бегать по карманам в общественном транспорте, правда недолго.

Однажды, когда он тянулся проездом в нахале — воровал в троллейбусе — и попытался обнести какого-то приличного с виду заплесневевшего фраера, тот с ходу трехнулся и, крепко ухватив юнца за бейцалы, тихо в ухо сказал обидное:

— Не вор ты, а козолек бесталанный. Блатыкаться тебе еще надо, а не марку гнать, — после чего коленом под зад Тишу из нахала выпер и сам сошел.

Так вот улыбнулась юному Башурову блатная удача, свела его с Клювом, вором старым, опытным. Был он «одним на льдине»: не признавал воровских понятий, и, хотя советский суд объявил его особо опасным рецидивистом, законники с ним не контачили — западло. Так что жизнь заставляла Клюва держаться маром — быть вором-одиночкой. Работал он как волынщик: затевал с пассажиром ссору, разговаривал на пальцах, а потом добрел внезапно и отлезал, успевая прихватить лопатник, а то и часики, — квалификация позволяла. Словом, с учителем Тише повезло, целый год пробегал с паханом полуцветным.

Оказалось, чтобы стать чистоделом — вором, покупающим удачно, нужно, по завету самого главного блатаря, «учиться, учиться и учиться». «Если хочешь быть кучером настоящим, не знающим вязала, — не раз говаривал Клюв, — вначале, обезьяна, шевели извилинами, а уж потом щипальцами».

Учеником Башуров был прилежным. Скоро он усвоил, как правильно нюхать воздуха и грамотно делать ножницы, чтобы смехач не трехнулся и не случилось нищака, говоря проще, чтобы кража была удачной. Показал ему Клюв и как работать со щукой, и как приготовить каню, а уж на практике Тиша отработал это все до совершенства.

«Ну прямо пацан золотой», — часто приговаривал старый вор, глядя, как ловко мальчонка принимал лопатник и спускал в минуту опасности верха — клал ворованный кошелек какому-нибудь фраеру ушастому в карман, чтобы потом спокойно его забрать. Научился верхушник и дурки бить — расстегивать сумки, и сидку держать — красть во время посадки, и начинку расписывать — разрезать одежду. И все было бы хорошо, если б однажды не схватился Клюв за сердце и не рухнул прямо на натертые каней руки ученика:

— Умираю на боевом посту, как дезертир пятилетки. — Старый вор криво улыбнулся, и глаза его начали закатываться. — Хана мне, кранты. А погоняло возьми себе Чалый, кучер ты… — сказал так и, пуская носом кровь, умер.

С тех пор прошло пять лет. Наступило лето сорок пятого, цвела сирень, наконец-то начали ходить трамваи. Маршрутник Чалый работал теперь в паре с мышью — перезрелой девицей по кличке Букса. Про себя она пела, что сгубила ее тяга к знаниям. Еще до войны рванула Букса из своей деревни поступать в техникум. По конкурсу не прошла, из общежития ее попросили, а возвращаться в родные леса было влом, вот и пришлось стать долбежкой — жила по общагам с теми, кто кормил и с койки не гнал. Потом служила сыроежкой в блудилище — делала минет по-походному солидным, занятым людям, да, видать, нахавалась гормонов на всю оставшуюся жизнь, потому и вписалась в блатную тему с легкостью. Была она блондинкой, среднего роста, с хорошей фигурой и красивыми ногами. Губастенькая, зеленоглазая, правда, носик подкачал — курносый больно.

Да и Чалый был уже не давешней обезьяной беспонтовой, а фартовым вихером-чистоделом, расчетливым и осторожным. Прежде чем по музыке идти, он нюхал воздуха, лабал фидуцию — составлял план действий и только после шел в коренную с мышью на колеса. Не уважал он всякие приспособы, типа щупалец или щуки, и даже дурки расписывал — разрезал сумочки — пиской — остро заточенной монетой. Крепко помнил наставления Клюва, что шуша — занятие не для фраеров и лажи не терпит.

Одним июльским деньком Чалый с Буксой проснулись на малине поздно, в городе свирепствовала полуденная жара, воздух был душен, отдавал размягченным асфальтом и бензином. Встали тяжело, с больной головой, разговаривать не хотелось — накануне парочка опухала, набравшись до одури бурым медведем. Да Букса еще всю ночь желала «ездить на мотоцикле», спать не давала. Откровенно говоря, хоть и долбилась она в своей жизни дай бог каждой, раскачать ее по-настоящему было непросто, и, если бы не шпоры, ни за что Чалый подружку не заиграл бы. Спасибо людям нормальным, подсказали вогнать в болт не шары, а целлулоидные уши.

— Ну и сушняк. — Зевнув, Букса поправилась разбодяженным шилом и ковырнула из консервной банки американскую сосиску. Чалый же по утрам ничего, кроме паренки, не хавал, полагая, что вор должен быть злым и голодным. Сегодня заводским пролетариям выдавали аванс, а значит, блатному полагалось быть в хорошей форме, чтобы деньги ваши стали наши.

— Смотри не наберись по новой.

Щипач обрядился в разбитую лепеху и начищенные мелом матерчатые корды, Букса на его фоне, в короткой юбке по колено, настоящих фильдеперсовых чулках и прозрачной шифоновой блузке с трофейным ажурным лифчиком, смотрелась волнующе и призывно. Вывалились с малины, изображая влюбленную парочку, двинулись на дело.

Не доходя метров ста до кольца трамваев у завода имени Котовского, Чалый от Буксы отстал и не спеша проследовал за ней на остановку. Там уже вовсю толпился гегемон: первая смена тружеников, рассовав по карманам и сумочкам долгожданную получку, двигала домой. Как только железный сарай на колесах подъехал и народ возбужденно попер в двери, Чалый выкупил для разгону кошелек, спустив сразу содержимое в погреб — специальный карман. «Пошла мазута», — прошептал он, и лед экспроприации тронулся.

— Разрешите. — Букса боком протиснулась в вагон, жеманно ухватилась за поручень и, недовольно морща нос, уставилась в окошко, — душно. Сейчас же завистливые взгляды тружениц устремились на диковинное белье, а строители коммунизма мужского рода получили шанс порадовать глаз и чем поинтереснее. Чалый тем временем работал с огоньком. В качестве ширмы он употреблял толстую детскую книжку «Маленьким ленинцам о манифесте дедушки Маркса».

— Извините, простите. — Скоро Букса опустила руку и, улыбаясь, медленно пошла вдоль вагона, ее сопровождали плотоядные взгляды и негодующее шипение, на Чалого никто внимания не обращал, он без проблем тырил из чердаков и шкаренок, ловко срезал ручняки.

Наконец трамвай дернулся и встал. Народ дружно навалился друг на друга и рванул на выход, Чалый тоже, выкупив очередной лопатник, принялся сходить. Однако то, что он увидел на остановке, ему очень не понравилось: какие-то два гегемона зажали Буксу в углу будки. Один, уже успевший врезать по случаю аванса, трогал ее грязными лапами за жопу, второй норовил ухватить за грудь.

— Товарищи, отстаньте, товарищи. — Умная девка подняла кипеж, но в меру, однако вокруг всем было наплевать — кто отвернулся, кто отчалил в сторону. А гегемоны между тем совсем распоясались, с шуточками-прибауточками полезли под юбку.

Такого беспредела Чалый не стерпел, пнув пролетария в гузно, он с улыбкой попросил:

— Отлезь, дешевка, а то матку выверну. Гегемоны опешили, однако интонации не вняли, один даже попытался наотмашь ударить Чалого в нюх. Тот уклонился, но чтобы фраер ушастый прыгал на блатного — это западло. Ширмач мгновенно выхватил жеку — небольшую, острую как бритва финку — и, вонзив ее между ключиц непонятливого пролетария, развернул в ране. Секунду спустя он расписал и второго, разрезав полукругом тезево, вывернул наружу требуху и, схватив оцепеневшую Буксу, что было сил дал деру.

Они понеслись проходными дворами, пролезли через дыру в заборе и, нырнув в подвал огромного разрушенного дома, скоро были далеко — ищи теперь ветра в поле!

* * *
— Нет, это черт знает что такое и сбоку бантик! — Плещеев поднялся с кресла и, заложив руки за спину, стал раздраженно ходить по кабинету— Нонсенс, боже ты мой, какой чудовищный нонсенс! — Наконец он остановился у окна, глянул, как во дворе Дегтярева дрессирует Филю и Степашку. — Ишь как сигают. Стараются. У Катерины небось не забалуешь, живо жирность в рационе урежет. Вот где порядок, товарищи! — Он перевел взгляд на подчиненных, в тихом голосе его послышалась горечь. — А у нас бардак! Да-да, несусветный, чудовищный бардак! И выключите кто-нибудь эту чертову жужжалку! Все одно подслушивать нечего.

Заседали уже второй час, анализировали ошибки. Собственно, ничьей конкретной вины не прослеживалось, все было сделано по отработанному алгоритму. Через свихнувшегося опера Семенова Пиновская вышла на его любовницу, Екатерину Викторовну Петренко. Та в свою очередь вывела на подполковника Астахову, затем на профессора Чоха и наконец засветила Борзого. Однако тут же выяснилось, что это не Башуров, а похожий на него, словно близнец, некий Михаил Берсеньев, сменный мастер с «Пластполимера», личность совершенно неинтересная. И дело зашло в тупик…

— Я бы не стал констатировать столь категорично. — Дубинин резко встал, выключив систему защиты, опустился задом на краешек стола. — Не ошибается, черт подери, тот, кто ничего не делает. От подобных просчетов никто не застрахован. Это непроизвольное стечение обстоятельств, превратность судьбы, рок, фатум, непруха.

Он ободряюще подмигнул Пиновской, та благодарно улыбнулась в ответ: мол, спасибо, Осаф Александрович, ты настоящий друг-однополчанин.

— Ладно, пожалуй, я погорячился. — Вздохнув, Плещеев возвратился к столу, достал пачку «Ротманса», однако закуривать не стал, забыл. — Итак, мыслю в таком разрезе. Будем действовать не мытьем, а катаньем. Петренко, Астаховой — прослушку, за Берсеньевым — наружку, профессорский компьютер на контроль. Чует мое сердце, мы идем верной дорогой.

Он все-таки закурил, подошел к окну. На дворе Филя и Степашка с яростью рвали на Кефирыче толстые, особого покроя тренировочные штаны, во все стороны клочьями летели вата и пена с брылей.


Дела минувших дней. 1945 год


Сколько Чалый себя помнил, отец у него всегда был в авторитете. Много лет назад, когда мамахен еще была жива и они отдыхали всем семейством в Ялте, маленький Тиша с изумлением увидел, как неказистый его родитель легко уделал двухметрового красавца военмора — жестоко, кроваво и безо всякой пощады. Позже, глядя как-то на возвратившегося со службы отца, уставшего, в сиреневой диагоналевой гимнастерке с ромбами в петлицах, он вдруг внезапно понял, что тот натурально в законе, только окраса не воровского, а потяжелее — мокрушного.

Сам Иван Кузьмич в дела сына обычно не лез, однако в случае нужды какой отмазывал его по мере сил и, накидав затрещин, поучал, что наказуемо не воровство, а неумение. Словом, батор у Чалого был что надо, и проблемы поколений между ними не наблюдалось.

А между тем август сорок пятого стоял жаркий, в душном воздухе кружился тополиный пух, мокрые от пота лифчики горячими компрессами покоились на женских прелестях. Лежа на тахте в родительской квартире, Чалый нехотя курил, выпускал колечки дыма в потолок и отчаянно скучал. Батор отчалил на неделю по своим чекистским делам, работать в такую жару было западло, а Букса, сука позорная, заарканила, говорят, какого-то сталинского сокола и выпрыгнула, дешевка, чтоб ей ежа родить против шерсти.

От выкуренной натощак «беломорины» во рту воняло паленым, между лопатками стекал пот, и, сделав над собой героическое усилие, Чалый все-таки принялся собираться. Заправил белую рубашечку в широченные шкаренки, погреба в которых свисали аж до колен, надел трофейные, на микропоровом ходу, коны-моны и, насыпав в загашник каню, гуляющей походкой выбрался через двор на Староневский.

По раскаленному тротуару канали счастливые фраера с подругами, изредка, ревя двиглом, проносилась арба. «Мент, мусор, легаш, падло». Чалый смерил презрительным взглядом топтавшегося на углу цветняка, сплюнул и двинулся по направлению к бану. Шел он особой походкой — враскачку, поводя плечами, держа руки в карманах. Отлезь, фраерня…

Несмотря на полуденный зной, жизнь вокзальная била ключом. Шатался по бровчину вгретый алик — так и ждал, голубчик, когда его помоют, громко ваблила, пуская слезу, ворона — хорошо прикинутый грудастый бабец, и, заметив в толпе рыжий калган шпана банового Витьки Подсолнуха, Чалый сразу въехал, что это тот постарался. С понтом тряся урабленными телесами, алюсничали богомолы, распаренные вокзальные биксы, невзирая на дневное время, уже кучковались неподалеку от парапета, а местный скворец, не обращая ни на кого внимания, пускал обильные слюни у будки с газированной водой.

И всюду, куда ни плюнь, вошкались сапоги: скалившиеся от радости дембеля, жуланы с показухами во всю грудь. Положив глаз на вальяжного полкана, хилявшего под ручку с изенбровой биксой, Чалый в шесть секунд насунул галье у того из чердака и тут же затерялся в толпе. Поплевал по обычаю на почин, спрятал бабки поглубже в погреб и принялся неторопливо грабчить — ощупывать карманы высокого дохлого фраера, прикинутого, несмотря на жару, в парусиновый мантель. Дело пошло.

Наконец, когда рубаха на спине промокла насквозь, а в погребах стала ощущаться приятная тяжесть, он почувствовал, что глист подает свисток, и принялся выбираться из скопища потных человеческих тел. Прыгнув под укоризненным взглядом легаша в отходившую с остановки американку, щипач сподобился насунуть в пути воробышка и сошел с трамвая на Лиговке, помнившей еще, наверное, фарт опального чекиста Леньки Пантелеева. Здесь было зелено, в лужах пыли купались голуби.

Вор прогулялся в тени деревьев, осторожно перебравшись через трамвайные пути, толкнул обшарпанную дверь рюмочной «Филадельфия». Может, именно благодаря местной буфетчице, бывшей барухе Зинке, у которой для постоянных клиентов всегда имелась пара-другая бубликов, заведение звалось «Щель под юбкой», а вообще-то было оно обыкновенной нешухерной малиной, каких в те времена на Лиговке расплодилось во множестве.

Чалого здесь знали. Миновав вонючую рыгаловку, где шелупонь закусывала малинку подводной лодкой, он очутился в просторном кабинете и был сразу же обслужен по высшему разряду.

— Какие люди! — Сама красавица Зинка — перманентно завитая, на каждую буферину можно смело по бутылке водки поставить — приволокла белую головку, а к ней тарелку с копченым балагасом и селедочницу грязи со шматом вологи. Вскрыла банку нежнейшего американского паштета, нарезала чушкин бушлат и белинского и, ласково улыбаясь, отчалила за жареной матроной, плотная, ядреная, знающая себе цену.

Хавал Чалый не спеша, с водкой, помня про жару, был осмотрителен и все время внимательно прислушивался к доносившимся из-за шторы звукам, — в соседней комнате катали. Как ни странно, ахтари его совсем не трогали, хотя Клюв учил, что настоящий вор обязан биться идеально. Наконец, жухнув едва ли четверть канновки, щипач дородно замаксал по приговору:

— Зинуля, цвети и пахни.

На улице тем временем стало еще жарче. Мокрый как мышь бежал на остановку люмпик в рамах, два легавых востера, обливаясь потом, волокли начитанную в стельку, толстую — наверняка с глистом — трещину. «Выкупаться бы». Чалый свернул с Лиговки в переулок и двинулся по направлению к проспекту 25-го Октября.

На бывшем Невском шлялись толпы народу. Решив было поначалу надыбать себе работенку, щипач вдруг передумал, цвиркнул тягуче и ломанулся в кассу «Титана», — гори оно огнем, всех не обнесешь.

В фойе кинотеатра царила приятная прохлада, зрителей было немного.

— Крем-брюле. — В буфете Чалый купил мороженое, выпил ледяной газировки с грушевым сиропом и, едва прозвенел звонок, двинул в зал занимать плацкарту.

Культ впечатлял: давали трофейную «Серенаду солнечной долины». Лабал с экрана настоящий джаз, зрительские сердца бились в ритме запрещенного в советской музыке размера четыре четверти, и, слушая прекрасные мелодии Гленна Миллера, Чалый внезапно почувствовал раздражение: а мы-то, бля, живем как в парашу обмакнутые, просто форшмак какой-то!

Запалив чиркалку, он закурил воровскую перохонку «ББК», сделал смазь начавшему было возбухать фраеру — клюв прикрой, дятел, — и до конца сеанса переживал за жизнь свою забубённую. Наконец вспыхнул свет, и, несколько утешившись от содержимого лопатника, принятого у голомозого гражданина в липии, Чалый очутился на воздухе.

Заметно посвежело, поднялся ветерок, и, глядя с грустью, как встречные двустволки хватают при его порывах подолы бязи, карманник вспомнил упругие коленки Буксы, — кто теперь берет ее на конус? Впав в распятие, медленно хилял Чалый по главной ленте, однако недалеко от Староневского его задумчивость испарилась: выпитая газировка попросилась наружу. Чувствуя, что до дому не донести, щипач нырнул в какой-то двор-колодец и зарулил в первый попавшийся подъезд, — пусть лучше совесть лопнет, чем мочевой пузырь.

На лестнице царила полутьма, сильно пахло кошками. Едва журчание струи затихло, Чалый услышал женские крики, доносившиеся из подвала-дровяника. «Кого там режут?» Вор осторожно потянул рассохшуюся дверь, на цыпочках неслышно вошел внутрь и усмехнулся: два лизуна — рвань дохлая — пытались прокатить на лыжах какую-то кадру в ситчике. Судя по вывеске, она была не какая-то там барабанная палочка, даже не простячка, а в натуре шедевральная чувиха. Она орала, вертухалась, и процесс несколько затянулся. Фаловать кого-то силой Чалому всегда было поперек горла, и он быстро потянулся за плашкой, а в это время один из лохматушников, грязно выругавшись, резким тэрсом бросил девушку на землю.

— А ну-ка фу, парашник! — Вор наградил его сильным пенделем и тут же дал леща другому гуливану. — Или хочешь мальчиком пасовать?

— Пидор! — Охотники за лохматым сейфом обиделись и начали поднимать хвосты. — Да мы тебя сейчас самого паровозом отхарим, расконопатим тебе очко, гребень позорный!

Напрасно они это сказали. Плашка иначе еще называется битой и представляет собой массивную металлическую пластинку, прикрепляемую к ладони. С ее помощью легко вышибаются зубы, ломаются челюсти и дробятся ключицы. Быстренько закатав ближайшему лохматушнику таро — удар в лобешник, Чалый жекой, зажатой в левой руке, другому мгновенно расписал рекламу.

И сразу все кончилось. Как подкошенные оба негодяя рухнули на землю, один в глубоком рауше, с трещиной в черепной кости, другой — потерявшийся от сильной боли и непроглядной темноты в порезанных глазах. Утратив к грубиянам всякий интерес, вор аккуратно вытер молячку пера от крови, загасил его вместе с битой подальше и протянул руку девице:

— Давай, шевели грудями, линять надо.

— Ты ведь не убил их, правда? — Под глазом у нее набухал впечатляющий бланш, шюзия вся в грязи, а эта чудачка еще переживала за шерстяников, едва не вскрывших ее лохматый сейф!

— Тебя как зовут-то? — Не выпуская маленькую ладонь из своей руки, Чалый потащил деваху из подвала наружу и, выбравшись на воздух, заметил, что она ничего из себя, стройная, грудастенькая, лет семнадцати.

— Настей зовут, — она тряхнула стриженой челкой, улыбнулась, и стало видно, что глаза у нее озорные, а зубы ровные, — а фамилия моя Парфенова. Я раздатчицей работаю на механической макаронной фабрике имени товарища Воровского. В шестом цеху. А все-таки здорово ты им врезал, как в кино, ты боксер, наверное?

— Чалый я. — Вор неожиданно сделался мрачным и потянул свою новую знакомую в направлении Староневского. — А что же ты, Настя Парфенова, шастаешь где ни попадя, или целку не жалко, а может, своротили уже?

— Слушай, ты вещи говоришь такие неприличные. — Маленькая ладонь в руке щипача напряглась, щеки раздатчицы покраснели. — У подруги я была, а как стала спускаться по лестнице так эти двое, — она судорожно сглотнула, — и потащили меня в подвал. Слушай, а мы куда идем-то?

— Да пришли уже. — Вытащив из кармана ключи, Чалый толкнул дверь подъезда. — Хавира у меня здесь на втором этаже. — И, взглянув на попутчицу, усмехнулся: — Не дрожи ты, как шира. Вывеску тебе умыть надо, с бязью что-то придумать, — он ткнул пальцем в порванное у ворота платьишко, — ну куда ты с такой-то рекламой?

Не отвечая, Настя медленно поднялась за ним по лестнице. Лязгнули ригеля двойных дубовых дверей, очутившись в просторной прихожей, гостья сдавленно охнула:

— Батюшки! Хорошо хоть завтра мне в вечер!

Она стояла перед овальным, в полный рост зеркалом, не иначе как реквизированным у проклятых буржуев, и с ужасом осматривала дыру на выходном платье и расплывающийся под глазом фингал.

— Ерунда, фуксом прошла. — Чалый хлопнул дверью ванной, кинул раздатчице полотенце. — Шевелись, цаца. — И двинулся по коридору в самую дальнюю комнату, в которую со дня смерти матери никто не заходил.

Нащупав выключатель, он зажег свет и, скрипнув дверцей старинного платяного шкафа, высмотрел бязь попонтовей — зеленую, с серебряными прибамбасами: «Извиняй, мамахен». В ванной между тем уже весело бежала вода, слышалось женское мурлыканье: «Все выше и выше и выше…» Чалый осторожно потянул дверь за ручку, усмехнулся: эта чудачка даже не заперлась. В образовавшуюся щелку ему были видны то розовый девичий сосок, то кусочек упругой ягодицы, и, внезапно почувствовав, что трусы сделались ему тесны, Чалый, постучавшись, с ходу ломанулся внутрь:

— Я не смотрю.

Раздатчица Парфенова оглушительно завизжала, присела, прикрываясь мочалкой, а щипач, мельком взглянув на ее округлые плечи, повесил материнское платье на крючок:

— Вот, вместо шобонов твоих — в натуре шида. — Он наморщил нос, неожиданно тяжело вздохнул. — Да не ори ты, как потерпевшая, я это добро каждый день мацаю.

Соврал, конечно, для солидности. Наконец журчание струй затихло, и дверь ванной хлопнула. Воевавший с примусом Чалый закричал из гостиной:

— Настя, сюда хиляй.

В следующий миг он в изумлении замер: хоть и с бланшем, в строгом шелковом платье с серебряным шитьем раздатчица Парфенова была неотразима. А та в свою очередь тоже застыла с широко открытым ртом: такое видела только в музее. На стенах чекистской обители висели картины в массивных рамах, в углу махали маятником напольные часы с золотыми ангелочками, а рядом на высоких подставках из черного дерева стояли тяжеленные бронзовые вазы. Заметив, что на обстановку обращают внимания больше, чем на него самого, Чалый обиделся:

— Хорош по сторонам зырить, хавать давай.

— Здорово у тебя! — Настины щеки разрумянились, а щипач тем временем замутил композитора, открыл второй фронт и, щедро сыпанув на тарелку жамаг, принялся открывать бутылку трофейного портвейна:

— Смотри, какой антрамент, это тебе не марганцовка.

За обедом выяснилось, что новая знакомая Чалого была родом из деревни, проживала в осточертевшей хуже горькой редьки фабричной общаге и больше всего на свете хотелось ей походить на Любовь Орлову — быть такой же красивой и знаменитой.

Выпили вино, затем ополовинили бутылку французской — не какой-нибудь там! — карболки и как-то незаметно перешли к поцелуям. Долго катались по дивану, кусая друг друга за губы, нежно встречались языками, однако по-настоящему Настя не давалась — ускользала проворной змейкой. Наконец Чалому это надоело, и, слегка стиснув пальцы на нежном девичьем горле, он выдержал небольшую паузу и забросил ей на голову подол. Задыхаясь, Настя бессильно вытянулась, а щипач, не теряя времени, сдернул с ее бедер немудреное бельишко и, раздвинув коленями ослабевшие ноги, мощно вкатил мотоцикл в распростертое тело.

Ответом был долгий, мучительный крик: не просто, видно, расставаться с целкой на шпорах. А вскоре и сам Чалый, когда захорошело ему, громко застонал. Что ни говори, но отловить аргон на шедевральной кадре гораздо приятнее, чем с биксой какой-нибудь.

Настюха горько всплакнула, потом допили коньячок, а ночью, когда щипач, освободившись от объятий раздатчицы, направился в сортир, под ноги ему попалось что-то на ощупь шелковистое. Это было вымазанное в крови, измятое материнское платье.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Гинеколог Мендель Додикович Зисман был лыс, кривоног и брюхат, а Катю Петренко знал давно, еще по первому ее аборту. Хотя в жизни ему повезло не очень: друзья уехали, супруга оказалась стервой, а ударная вахта у женских гениталий на корню загубила потенцию, — эскулап все же оставался оптимистом, потому как при каждом ударе судьбы продолжал верить, что хуже уже быть не может, некуда.

Увидев в дверях Катерину, он улыбнулся, поздоровался, галантно махнул рукой на стул:

— Ну-с, барышня, с чем на этот раз пожаловали?

— Все с тем же самым, Мендель Додикович. — Она криво улыбнулась. — Нет в жизни счастья. Опять задержка две недели.

— О да, женщины имеют обыкновение беременеть. — Эскулап согласно кивнул лысым черепом и, сделавшись чем-то похожим на обиженного кролика, закрутил широким, раздвоенным на конце носом. — Хотя в вашем случае это весьма проблематично. Легче демократам миновать переходный период, чем сперматозоидам вашу спираль, — поверьте, она восхитительна. Ну да все равно, раздевайтесь, мы вас будем посмотреть.

Катя зашла за ширмочку, вздохнув, начала снимать все ниже пояса. Каждый раз при виде гинекологического кресла, больше походившего на средневековое орудие пытки, ее охватывал панический ужас.

— Ну как, готова? — Зисман что-то черканул в журнале и бодро направился к раковине. — Вы, Катенька, не волнуйтесь, две недели не срок, может, понервничали лишнего, всякое бывает. Ну, а если что, отсосем в шесть секунд. А то, может, родите кого? «Лаванда, горная лаванда…» — Напевая себе под нос, он с ходу сунул одетые в резину пальцы в сокровенную глубину ее тела, недоуменно покрутил носом. — Гм, очень интересно! Две недели, говорите? Да уж, счастливые часов не наблюдают! — Гинеколог покачал головой и, еще разощупывая плод, поднял лицо к потолку. — Ах, чтобы мне так жить, спирали и след простыл, а беременность недель восемнадцать, не меньше!

Катя вздрогнула:

— Не может быть.

— Чего не может быть, дорогая вы моя? — Улыбнувшись, гинеколог принялся стягивать перчатки. — Как говаривал один бородатый сифилитик, факты — вещь упрямая. В матке у вас теперь находится не спираль, а восемнадцатинедельный плод. Ну-ка, пойдемте.

Едва дав пациентке одеться, он потащил ее на УЗИ и вскоре, уставившись на зеленый экран монитора, довольно ткнул в него рукой:

— Все правильно, вот он, результат любви, почти пятимесячный. — Он опять улыбнулся и шутливо погрозил пальчиком. — Что-то вы, Катерина, напутали, — бывает.

Сидевшая рядом медсестра подтвердила с важностью:

— Бывает, бывает, еще как! У нас одна недавно даже дородовый отпуск не отгуляла, не знала, говорит.

Ничего не соображая, Катя села, на глаза навернулись слезы. Выходит, она совсем дура, что ли? За пять месяцев не почувствовала в организме никаких изменений? Да и потом, презервативами она перестала пользоваться только в последнее время, когда Мишаня прописался у нее на постоянку. А пять месяцев назад — со спиралью да через резину… Катя вдруг разрыдалась. Это все, финиш, только ребенка от психа ей и не хватало для полного счастья.

— Да полно вам, милая. — Зисман дружески похлопал ее по плечу. — Все образуется, вы, Катя, вы даже не представляете, сколько женщин хотели бы оказаться на вашем месте. Так что пойдемте-ка вставать на учет.

Пока Мендель Додикович замерял объемы, вес, гонял ее на анализы, будущая мать немного успокоилась, а в машине, оставшись одна, опять пустила слезу: все, жизнь дала не просто трещину — раскололась. Всю дорогу она жутко себя жалела, накручивала по-всякому, то и дело останавливалась, чтобы прореветься, и, когда появилась наконец на службе — чуть живая, с красным носом и глазами как у кролика, профессор Чох молча затащил ее в свой кабинет. Ничего не спрашивая, он налил сразу полстакана «Мартеля»:

— Давай, Катерина Викторовна, только залпом.

Вот тут-то и случилось сложное психическое действо, называемое излиянием наболевшей женской души. С обильным слезоорошением жилетки и подробнейшим описанием изломов личной жизни. Дождавшись окончания монолога, доктор наук налил и себе:

— А на то, что накопала в архивах ваша подруга, взглянуть возможно?

— Сколько угодно. Вот. — Все еще дрожащими пальцами Катя расстегнула кейс и вывалила на стол пачку ксерокопий. — Вы меня простите, Игорь Васильевич, я просто истеричная беременная дура.

Она попыталась улыбнуться, но получилось как-то жалко, и, налив еще немного на дорожку, Чох отправил подчиненную домой — на такси, конечно. А сам некоторое время сидел неподвижно, пытаясь осмыслить эмоционально-сбивчивый Катин рассказ, особенно в части, касающейся ее скоротечной беременности. В жизни, несомненно, всякое бывает, но Катерина-то, слава богу, не первый раз замужем, может отличить задержку в две недели от пяти месяцев беременности. В чем же тогда дело? Какая-то туманная, до конца еще не оформившаяся мысль заставила Игоря Васильевича устремиться к компьютеру. Вытащив файл, озаглавленный «Теория Альберта Вейника», он освежил в памяти то, что ему уже было известно.

А именно: в свете новой теории вселенной, созданной теплофизиком Вейником, время трактуется как реальная индивидуальная характеристика любого материального объекта подобно другим физическим параметрам. Что касается человека, то он излучает и поглощает хрональное поле, которое регулирует темп происходящих в его организме процессов. Так, опыт подсказывает, что во сне ход времени замедляется, а во время стрессовых ситуаций, наоборот, ускоряется. Этому достаточно много примеров. Скажем, показания чудом оставшегося в живых фронтовика, который помнит, как во время войны рядом с ним разорвалась бомба. Солдат отчетливо видел, как по корпусу фугаса медленно поползли трещины, а затем из них начала вытекать раскаленная лава взрыва, то есть его индивидуальное время ускорилось в тысячи раз.

Однако бывает, что хрональный механизм дает осечки. Так, например, в Шанхае у совершенно здоровых родителей родился мальчик, который начал стариться в годовалом возрасте: у него появились морщины на лице, стали выпадать волосы и зубы. Когда ему было шесть лет, он имел рост семьдесят сантиметров, а весил всего пять килограммов. Его родная сестра умерла в возрасте девяти лет дряхлой старухой. Всего же в мире известно более двухсот подобных случаев.

«Да, это все, конечно, интересно, — профессор Чох потянулся и пошел ставить чайник, — в плане теоретическом. Но ведь должно быть нечто конкретное, непосредственно повлиявшее на хрональное поле эмбриона. Да, ну с материнскими генами, положим, все ясно, а вот папаша ребеночка пока что лошадка, вернее, жеребец темный». Игорь Васильевич заварил большую чашку крепкого чаю, плеснул в него коньячку и, отхлебнув, принялся ворошить оставленные Катей ксерокопии. Его жизненным кредо было: я мыслю, значит, я существую.

* * *
В то время как Катерина Викторовна возлежала перед гинекологом, раздвинув ноги, Башуров тоже расположился в кресле, ноги, правда, скрестив, и смотрел нашумевший блокбастер «Матрица». Публика млела от восхищения, слышались восторженные охи и ахи, однако Виктора Павловича будущее волновало мало, смежив веки и захрапев, он скоро перенесся в прошлое, в мемфисский дворец фараонов четвертой династии.

Его величество повелитель Верхнего и Нижнего Египта Хуфу, правогласный, принимал в зале аудиенций мага по имени Деди, почтенного мудреца ста десяти лет от роду[85]. А случилось так, что семь восходов назад царский сын Дедефхор сказал: «Государь, мой господин, во времена твоего величества существует некто, неизвестный тебе, кто умеет совершать чудеса. Есть неджес[86], Деди имя его. Он живет в Джед-Снефру, правогласный. Он съедает пятьсот хлебов, мяса — половину быка и выпивает сто кувшинов пива и по сей день. Он знает, как приставить на место отрубленную голову. Он знает, как заставить льва следовать за собой, причем его повод волочится по земле. Он знает множество тайных покоев святилища Тота».

А его величество царь Верхнего и Нижнего Египта Хеопс, правогласный, проводил все свое время в поисках этих тайных покоев святилища Тота, чтобы устроить нечто подобное для своего горизонта.

Его величество сказал: «Ты сам, Дедефхор, сын мой, и приведешь его ко мне». Немедленно были снаряжены суда для царевича, и он поплыл на юг, к городку Джед-Снефру. После того как эти суда пристали к берегу, он отправился дальше посуху, покоясь на носилках эбенового дерева, палки которых были из дерева сесенеджем[87] и сверх того обиты золотом. Когда же он прибыл к Деди, носилки были опущены. Тогда царевич поднялся, чтобы обратиться к неджесу, и застал его лежащим на циновке во дворе его дома, слуга растирал ему ноги. Царский сын Дедефхор сказал: «Состояние твоего здоровья — как у человека, дряхлость которого еще впереди, несмотря на преклонный возраст, человека свободного от болезней, от изнуряющего кашля». Так приветствуют достопочтенного. «Я прибыл сюда, чтобы позвать тебя по поручению отца моего, Хеопса, правогласного. Ты будешь питаться яствами, которые жалует царь, кушаньями тех, кто служит ему, и он поведет тебя по пути благоденствия, к отцам твоим, пребывающим в Царстве мертвых».

И Деди сказал: «С миром, с миром, Дедефхор, царский сын, любимый отцом своим! Да отличит тебя отец твой Хеопс, правогласный, да выдвинет он тебя среди старших! Да одолеет твой Ка твоего противника[88], да ведает твоя Ба[89] пути, ведущие к вратам Того, кто укрывает усталого»[90].

Так приветствуют царского сына. Затем царский сын Дедефхор помог ему встать и повел его к берегу, поддерживая под руку. И Деди сказал: «Пусть дадут мне ладью, которая доставит ко мне детей и мои писания».

Ему были предоставлены две ладьи с их экипажем. Тогда Деди тронулся в путь, плывя вниз по течению на судне, на котором находился царский сын Дедефхор. Когда же они прибыли в столицу, царевич явился, чтобы сообщить его величеству царю Верхнего и Нижнего Египта Хеопсу, правогласному. Он сказал: «Государь, мой господин, я привел Деди».

И вот неджес был введен в зал аудиенций дворца. И его величество сказал: «Как же это случилось, Деди, что мне не довелось тебя видеть прежде?» И Деди сказал: «Приходит тот, кого зовут, о государь, жизнь, благополучие, здоровье! Меня позвали — я пришел».

И его величество сказал: «Правду ли говорят, будто ты знаешь, как приставить на место отрубленную голову?»

И Деди сказал: «Да, знаю, государь, мой господин».

Затем ему принесли гуся и отрезали гусю голову. Гуся положили у западной стены зала аудиенций, голову его — у восточной стены. Деди произнес какое-то магическое заклинание. И гусь вскочил и, переваливаясь, побежал, голова же его также. Когда же они соединились друг с другом, тогда гусь остановился, загоготав. Затем его величество распорядился привести к нему быка, голова того была брошена наземь. Деди произнес какое-то магическое заклинание. Затем бык поднялся, голова его также. Когда же они соединились друг с другом, бык заревел.

И его величество сказал: «Правду ли говорят, будто ты знаешь, как заставить льва идти за тобой, причем его повод волочится по земле?»

И Деди сказал: «Да, знаю, государь, мой господин». А когда привели свирепого льва и тот бросился на него, неджес произнес какое-то магическое заклинание. И лев пошел за ним, причем веревка его упала на землю.

Затем царь Хеопс, правогласный, сказал: «Ну а то, что говорят, будто ты знаешь число тайных покоев святилища Тота?»

И Деди сказал: «С твоего соизволения, я не знаю их числа, государь, мой господин. Но я знаю, как это устроено».

И его величество сказал: «Ты откроешь мне эту тайну тайн. Пусть отдадут Деди распоряжение поместиться в доме царского сына Дедефхора. Он должен жить вместе с ним, его довольствие должно быть установлено в количестве тысячи хлебов, ста кувшинов пива, одного быка, ста пучков овощей. И пусть он не знает нехватки ладана, молока и напитка минет[91]».

И сделали все так, как приказал его величество. А вскоре царь Верхнего и Нижнего Египта Хеопс, правогласный, повелел закладывать свой горизонт…

— Все ты проспал, сынок, — разбудила Башурова дежурная, желчная очкастая бабка с красной повязкой. — Во сне-то небось такого не увидишь.


Дела минувших дней. 1960 год


К вечеру клев прекратился, как отрезало. Вытащив из парной воды крючок с нетронутой наживкой, Чалый повернулся к отцу:

— Батор, нищак. Масть не канает, рыбенции все заныкались, может, и нам пора на хату? — Он глянул в сторону берега, где виднелся сложенный из еловых лап шалашик.

— Ветрено будет завтра. — Согласно кивая, Иван Кузьмич не отрывал слезившихся глаз от закатного солнца, садившегося в багровые облака. — Опять, Тихон, по фене ботаешь, музыкант хренов. Неужели не надоело?

Не плети восьмерины, батя. — Чалый опустил на сонную поверхность озера весла и, скрипя уключинами, принялся грести к берегу. — За червонец чалки так насобачишься, что сразу обшаркаться не светит. Если что, не бери в голову.

Иван Кузьмич молча перевел взгляд на сына, во всю грудь которого был наколот воровской крест с распятой на нем голой бабой, и, далеко сплюнув в воду, вздохнул: «Вот уж точно, горбатого могила исправит».

Между тем под днищем зашуршало, лодка мягко уткнулась носом в мокрый песок, и, шлепая босыми ногами по мелководью, Чалый выволок ее на берег, подальше, чтобы волной не унесло.

Вечер был теплый. Отбиваясь от вьющейся столбом мошкары, рыбаки первым делом запалили костер, а когда огонь разгорелся, подложили в него лапника, для дыма, и занялись приготовлением ухи.

Пока Чалый возился с картошкой и луком, Иван Кузьмич отобрал рыбешек помельче, завернул их в марлю и, опустив мешочек в холодную воду, начал дожидаться появления пены. Главное — вовремя снять ее, здесь всей ухе основа. «Эх, кошки нет, пропадает добро». Вытащив из варева мелюзгу, Иван Кузьмич закинул плотвичек посолиднее, добавил перца, лавровый лист и лук, однако с другими овощами пока не торопился. От котелка уже шел ядреный дух, рыбаки глотали слюни. Наконец в бульон были положены подлещики, зелень, помидоры, картошка, Иван Кузьмич добавил соль, зачерпнул уху деревянной ложкой, попробовав, повернулся к сыну:

— Посмотри, не утонула она там?

У берега в камышах еще с утра охлаждалась «Столичная»; подкинув бутылку в воздух, Чалый ловко поймал ее за своей спиной:

— Жива, родимая.

Вытащили хлеб, нарезали сало и, плеснув под жабры, принялись хлебать уху — настоящую тройную — деревянными ложками, до отвала. Тем временем, ненадолго высветив на глади озера багровую дорожку, солнце исчезло за горизонтом и совершенно незаметно опустилась августовская ночь. Где-то неподалеку заухал филин, в камышах громко отозвались лягушки. Чалый придвинулся ближе к прогоревшему костру, потянулся, уставился на огненные сполохи:

— Все ж таки зник — это мазево.

Иван Кузьмич разговора не поддержал, сняв с углей чайник, плеснул в кружку, протянул сыну:

— Меня послушай. Говорю только раз.

Не торопясь он вытащил серебряный портсигар с гравировкой «И. К. Башурову на память от руководства ОГПУ», раздул уголек и, окутавшись дымом «Казбека», придвинулся к Чалому:

— Годов мне вдвое поболе, чем тебе, отец я твой, а кроме того, — он замолчал, глубоко затянулся, — крови на мне — как воды в озере этом, так что имею право.

Где-то в камышах плеснула щука, ночной ветерок прошелестел в верхушках сосен, Иван Кузьмич выщелкнул недокуренную папиросу в костер:

— Вот ты вор, всю жизнь живешь по воровским законам и уверен, что с государством, то есть коммунистами, ничего общего не имеешь: не воевал, не работал, в партии не состоял. Однако все не так просто. — Он глянул на неподвижно сидевшего Чалого, налил в кружку чаю, осторожно глотнул. — Преступность была пущена на самотек только до конца двадцатых, пока государство слабо было. Уже к началу тридцатых годов уголовники не могли конкурировать с мощной машиной подавления, и тот, кто не приспособился, был раздавлен. Вооруженные банды «жиганов», «уркаганов» и «бывших» никоим образом советскую власть не устраивали, и в результате спровоцированной ОГПУ войны образовали в конце концов группировку воров в законе, весьма для коммунистов полезную. В стране шли массовые репрессии, и для оказания давления на политзеков использовались блатари, которые на зонах имели привилегии и о своем высоком предназначении даже не подозревали.

— Что-то, батор, не врубился я. — Чалый привстал и заглянул Ивану Кузьмичу в самые зрачки. — Выходит, помидоры держали нас за фраеров и пахановали за наш счет?

— Конечно, сынок, — отставной чекист неожиданно рассмеялся так зло, что вор даже поежился, — но они имеют на это право. Самая тяжеловесная масть — это коммунисты. Ты не представляешь себе, какая сила теперь у них в руках и сколько людей они для этого замокрили — миллионы. А разговор этот я затеял вот к чему. — Иван Кузьмич снова щелкнул портсигаром и потянулся за угольком. — В Союзе задули новые ветры, началась реабилитация. Эта жопа с ушами, которую Хозяин, говорят, заставлял в политбюро гопака плясать, решила сменить тактику: править не только кнутом, но и пряником. ГУЛАГ расформировывают, политзеков выпускают на свободу. А это означает, что погонять ему уже будет некого и воры в законе ему станут не нужны. Поверь мне, сын, — голос его внезапно дрогнул, — уж я-то на этом собаку съел, и пары лет не пройдет, как все вы сгниете в «спецах» или порвете друг другу глотки. И так вон режете друг друга на ремни — поляки, суки, гнутые, челюскинцы, автоматчики…

— Да, батор, нарисовал ты ригу. — Чалый даже сгорбился как-то. — Я ведь идейный вор, не поляк какой-нибудь. Опять-таки, казна на мне, общак.

— Я, Тихон, тебе советов не даю, — папироса красным светлячком полетела в воду, и Иван Кузьмич поднялся, — сам думай. Не забудь только, что Настя ждала тебя все это время, а Ксюхе уже пятнадцать — забегала тут на днях, совсем невеста.

Сказал и, накрывшись ватником, вскоре захрапел в шалаше. Чалому же не спалось: лежа у потухшего костра, он долго щурился на яркие ночные звезды, совсем такие же, как те, что были наколоты у него на ключицах.


Для полноты картины. Фрагмент пятый

…По старинной финской легенде, многие пытались построить на невских берегах город, но духи земли противились, и строения уходили в болото. Только богатырю Петру Первому удалось воздвигнуть на топких ижорских землях северную столицу, и в честь этого по его личному повелению на триумфальных воротах Петропавловской крепости был вырезан барельеф. Он изображает низвержение вознесшегося в небо с помощью нечистой силы волхва-язычника Савла…

Из экскурсионной программы

1711 год


Низкие грозовые тучи почти касались верхов ельника, скудно произраставшего по краю Васильевских болот, с моря наползали промозглые клочья тумана, сырой, пронизывающий ветер рвал гнилую солому с крыш и, задувая в зипуны, пробирал душу русскую до самого нутра.

Вон сколько народу со всех концов земли российской пригнал в Ижорию его величество князь-кесарь Ромодановский — подкопщиков, плотников, дроворубов, почитай, тыщ пятьдесят зараз. Не по доброй воле, а по царскому повелению занесла их на самый край земли нелегкая — у черта на рогах строить град престольный Питербурх. Одних, чтоб не подались в бега, ковали в железо, других насмерть засекали у верстовых столбов усатые, как коты, драгуны в лягушачьих кафтанах. Всюду голод, язва, стон людской. А ежели кто от сердца да по скудоумию али просто по пьяной лавочке говаривал противное, то с криком «слово и дело» волокли его в Тайную канцелярию. Слава богу, если просто рубили голову! Не всем везло так-то: все больше на дыбу подымали, палили спереди березовыми вениками, а то и на кол железный запросто могли посадить. Никола Угодник, спаси-сохрани. Сновали повсюду фискалы да доносчики, громыхали по разбитым дорогам полные колодников телеги. А может, раскольный-то отец Варлаам правду возвестил, что царь Петр суть антихрист и жидовин из колена Данова?

Ох, лихое это место, земля ингерманландская! Испокон веков здесь, окромя карелов-душегубцев, и не прижился никто, вон сколько озорует их по окрестным чащобам! А нашему-то чертушке державному засвербило не куда-нибудь, а прямо сюда — к бесу в лапы. Видать, в самом деле опоила его немчура проклятая в дьявольской слободе своей.

Между тем сильный ветер разогнал так и не пролившиеся дождем тучи, на небо выкатилось тусклое утреннее солнце. Поглядев на лучи, багряно пробивавшиеся сквозь щелястые стены барака, Иван Худоба перекрестил раззявленный в зевоте рот:

— Прости господи, видать, утренний барабан скоро.

Как в воду глядел. Тут же раскатисто бухнула пушка на крепостном валу, загрохотали барабаны, и рябой солдат в перевязи, что всю ночь выхаживал у дверей, закричал как на пожаре:

— Подъем!

Зашевелился, почесываясь спросонья, запаршивевший на царской службе народ, кряхтя, начал выползать из-под набросанного на нары тряпья, и вскорости перед местами отхожими образовалось столпотворение. А многие животами скорбные, не стерпев нужды, выбегали наружу, справлять ее где придется.

У длинных бревенчатых бараков уже дымились котлы, в которых грозные усатые унтеры мешали истово варево, на запах и вкус зело тошнотное. Однако, помня о «слове и деле», дули на ложку и хлебали молча, упаси, Богородица, охаять кормление-то государево, — язык с корнем вырвут.

— Оглядывайся, страдничий сын. — С утра уж полупьяный десятский сурово сдвинул клочковатые брови, и Иван Худоба отставил чашку с варевом непотребным в сторону. — Хорош задарма в тепле отираться, сбирай ватагу на порубку.

А какого рожна, спрашивается, собирать-то? Вот они, пособники, все тут, рядом, на соседних нарах: Митяй Грач с сыном, Артем Заяц, Никола Вислый да братья Рваные — как ни есть земляки орловчане, в войлочных гречушниках да армяках, подпоясанных лыком. Вместе, чай, еще по весне перли сюда лесными тропами строить на болотине Чертоград, чтоб ему пусто было. Как бы теперь здесь и окочуриться не пришлось.

Не дохлебав, обулись поладнее, сунули топоры за опоясья и во главе с десятским тронулись, а чтобы греха какого не вышло, позади общества притулился сержант — при шпаге, в мятом зеленом мундире, с ликом усатым и зверообразным.

Несмотря на солнце, день был свеж, близились, видать, звонкие утренники, а там, глядишь, и до зимы рукой подать — неласковой, с морозами да метелями.

Невесело было как-то на невских берегах, неуютно. Черные воды бились о бревенчатые набережные, ветер с моря разводил волну, и, шлепая по мокрым доскам, проложенным поперек бесчисленных луж, орловчане вдруг враз закрестились.

С полсотни, почитай, народу, забравшись в стылую воду по пояс, вбивали сваи для устройства пристани. Слышался надрывный кашель, иные, застудив нутро, харкали уж кровью. Эхма, тягостное зрелище, такой работенки и с неделю не выдюжишь — запросто можно отправиться к святым угодникам.

«Господи, счастье-то какое, что дроворубы мы». Следом за десятским орловские вышли на Большую Невскую першпективу, где затевалась стройка великая — повсюду груды кирпичей, песка кучи, бунты леса, а уж народищу-то… Стук топоров, смрад дегтярный и громоподобный лай десятских — по-черному, по-матерному, до печенок.

В самом конце першпективы, там, где северный ветер шумел в раскидистых еловых лапах, собралось порубщиков уже изрядно, запаршивевших, цинготных, бороды, почитай, с Покрова нечесаны, одно слово, Расея немытая. А дожидались всем обществом архитектора-латинянина. Тот пожаловал наконец — одетый не по-нашему, в накладных волосьях девки незнамо какой, а в зубах трубка дымится с зельем богомерзким, суть травой никоцианой, нарочно разводимой в Неметчине для прельщения люда православного.

Засобачились негромко десятские, выкатив глаза, сержанты взяли на караул, а ученый нехристь с бережением развернул свиток плана, пополоскав кружевной манжетой, наметил направление просеки и убрался, изгадив утреннюю свежесть дьявольским смрадом табачным.

И пошла работа. Орловчане в рубке были злые: поддернув правое рукавище, поплевали в ладони и айда махать топорами, только пахучие смоляные щепки полетели во все стороны. Прощально шелестя верхушками, валились на мох столетние сосны, где-то в стороне матерно лаялся десятский. К полудню Иван Худоба со своими вышел на поляну, похожую более на чертову проплешину в лесной чащобе.

Посередь нее огромным яйцом угнездился черный валун-камень, на четверть, поди, в землю врос, а из-под него сочилась малой струйкой влага, застаиваясь зловонной лужей и цветом напоминая кровь человеческую.

— Матерь Божья, святые угодники! — Никола Вислый встал как вкопанный и истово себя крестом осенил. — Ты гля, ни одной птицы вокруг, дерева сплошь сухостойны да кривобоки, а земля, — он внезапно низко наклонил голову и принюхался, — будто адским огнем палена. Вишь, как запеклась коростой-то.

— А воняет-то сколь мерзопакостно! — Артем Заяц, тоже перекрестившись, сплюнул.

В это время раздался треск сучьев под начальственными сапожищами.

— Чего испужались, скаредники? — Успевший, видимо, не раз приложиться к фляге десятский раздвинул в пакостной ухмылке усищи. — Сие есть волхвование лопарское, священный камень, сиречь сеид. Ходил тут у меня один карел-колодник, много чего брехал, — он вдруг хлопнул себя ладонями по ляжкам и раскатился громким хохотом, — пока не издох. Одначе мы люди государевы! — Смех внезапно прервался. — Шведа побили, что нам пакость-то чухонская! Нассать.

В подтверждение слов десятский сыто рыгнул и, загребая сапожищами, двинулся через поляну к камню, на который, покачиваясь, и принялся справлять малую нужду.

— Виват! — Он наконец-таки застегнул штаны, сплюнул тягуче, аккурат в зловонную красную лужу попал, и вдруг повалился в кровавую воду следом за харкотиной своей.

Господи, свят, свят, свят… — Орловчане принялись как один креститься, а десятник между тем извернулся и медленно, линялым ужом, пополз с поляны прочь, но саженей за десяток от опушки замер бессильно — вытянулся.

— Ну-тка, пособите, обчество! — Дав кругаля, Иван Худоба первым кинулся начальство вызволять — чай, живая душа, христианская.

Навалившись сообща, выволокли, да, видно, зря пупы надрывали: не жилец был десятский. Покуда перли его, мундир свой весь кровью изблевал и вопил дурным голосом, будто кликуша. А как затих, выкатился у него язык — распухший, багровый, похожий на шмат гнилого мяса.

— Прими, Господи, душу раба твоего грешного… — Охнув, орловчане начали креститься, и внезапно будто темное что накатилось на них. Перед глазами замельтешили хари бесовские, а на душе сделалось так муторно, что изругался Иван Худоба по-черному да по-матерному и в сердцах вогнал топор до половины острия в сосну:

— Эх, обчество. Как бы не пришлось нам из-за окаянного этого попасть в Преображенский-то приказ: дело не шутейное, десятский преставился. А с дыбы что хошь покажешь, и гля — обдерут кнутом до костей да на вечную каторгу. Так жить далее я не согласный, лучше с кистенем на дорогу.

— Истинно, истинно… — Братья Рваные перехватили топорища половчее и, не сговариваясь, начали коситься на дымок от костра, разложенного в сторонке для сугреву сержантского.

Ей-богу, лесовину в сто разов завалить труднее, нежели человека угробить. Сверканула отточенная сталь, булькнуло, и из голов караульщиков, разваленных надвое, поперла жижа тягучая, похожая на холодец.

Орловчан же с тех пор и след простыл. Сказывали, будто бы годов спустя изрядно видели их на новгородской дороге — на конях, о саблях, озорующих. А чертов камень тоже вскоре с глаз пропал: подкопали его да и зарыли в глубокой ямине, лужу зловонную засыпали, а на поляне кто-то из людей государевых задвинул себе хоромы на аглицкий манер. Так что пакость чухонскую поминай как и звали.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Дела минувших дней. 1961 год


Сентябрьские вечера были уже по-зимнему холодны. Может быть, поэтому трое вылезших из таксомотора мужчин двинулись по Суворовскому быстрым, размашистым шагом, глубоко засунув татуированные руки в карманы пальто. На Второй Советской они свернули налево, пересекли трамвайные пути и, двинувшись вдоль спящих домов, углубились вскоре в грязный проходной двор.

— Харе, попали в цвет. — Шагавший первым высокий широкоплечий мужчина в плевке — кепке-восьмиклинке — остановился у входа в подъезд. — Рыгун — на атмас, Выдра — со мной.

Бритый шилом малыга остался внизу, а амбал вместе со шкилеватым шарпаком принялись осторожно подниматься по лестнице, освещая дорогу фонариком. Наконец кружок света уперся в дверь на втором этаже, и Выдра презрительно ощерился:

— Балек лажовый, подгони-ка фильду, Глот.

Широкоплечий распахнул пальто, выудил с пояса трехзубую отмычку, и скоро замок был открыт. Еще через минуту, заскрипев, подалась вторая дверь, Щелкнул волчий прикус, перекусывая соплю, и амбал склонился над лестничным пролетом:

— Эва, Рыгун, по железке все.

Подождав, пока бритый шилом поднимется, незваные гости вошли внутрь и, замерев, прислушались. В квартире стояла тишина, только мелодично журчала вода в сортире да из первой по коридору комнаты доносился сочный, с переливами, храп. Дверь была не прикрыта, и, мазнув лучом фонаря по обезображенному лицу спавшего старика, Глот догадался, что это отец Чалого.

— Рыгун, заглуши-ка у плесени движок. — Он повернулся к бритому шилом. В руке у того сверкнула приблуда, и храп мгновенно смолк.

— Глушняк. — Глот с одобрением глянул на неподвижное тело и смачно цвиркнул. — Двинули, хорош падлу батистовому ухо давить.

Осторожно открыв дверь в комнату, где спали Чалый с Настей, Рыгун потянул из кармана штоф:

— Сейчас, кореша, потешимся.

Он на цыпочках приблизился к кровати, резко махнул зажатой в руке свинцовой битой и принялся разматывать свернутую кольцами веревку. В себя Чалый пришел от страшной головной боли, она раздирала мозг на тысячи раскаленных осколков. Чувствуя, как скованный спазмом желудок упирается в горло, он попытался пошевелиться и сразу же понял, что крепко связан и распят на кровати в луже собственной блевотины. В тщетной попытке освободиться Чалый напряг мышцы, рванулся и, повернув голову направо, вдруг бешено закричал.

Он увидел Настю. Совершенно голая, с заткнутым ртом, она извивалась на столе, связанная так, что ее высоко поднятые ноги коленями касались плеч, а руки обнимали бедра.

— А вот и Чалый оклемался! — Крепко ухватив Настю за ягодицы, Глот навалился на нее и принялся ритмично двигать поджарым задом. — Кайфовая у тебя хабала, королек в натуре! — На мгновение он остановился и, ощерившись, с силой ущипнул женщину за сосок. — Торчит, сучара, по-черному, когда ее в шоколадницу жарят, плывет в шесть секунд!

— Суки, урою! — Истошно заорав, Чалый рванулся так, что веревки врезались до крови в тело, но сразу подскочил Рыгун и с такой силой ударил распятого битой в живот, что его вытошнило снова.

— Выпрыгнуть надумал, сука, завязать? — Свирепея, бритый шилом оскалился и откуда-то дернул перо. — Или забыл, что ты крепостной? Ну ничего, мы свое получим, сейчас пустим тебе квас.

— Не гони волну, корешок. — Выдра быстро перехватил его руку. — Трюмить пидора надо, расписать и ремешок накинуть завсегда успеется.

В это время Глот, хрипло застонав, наконец-таки кончил и, отдышавшись, кивнул в сторону кровати:

— А ну-ка, прикройте ему хохотальник. Взялись за Чалого по-настоящему. Запихали в рот носок, повязали сверху полотенце и начали прижигать свечой подмышки, затем долго поджаривали бейцалы, а когда он от боли впал в беспамятство, Рыгун принялся мочиться ему на лицо:

— Освежись, это тебе заместо светланки.

Тем временем Выдра, перевернув Настю на бок, тоже быстренько отымел ее, по-братски уступил место бритому шилом, и, когда тот тоже наконец отвалился, принялся пихать в щель между ногами женщины водочную бутылку. Та застонала, тело ее забилось, а Глот презрительно скривился:

— Лажу гоните, кореша. — Он вытащил бутылку из влагалища и, одним быстрым движением отбив у нее горлышко, начал вворачивать в трепещущее женское тело стеклянную фрезу. — Вот потеха так потеха.

Побежала тоненькой струйкой кровь, Настя дернулась и обмякла, а Рыгун, приметив, что Чалый очухался, широко раззявил в ущере полную гнилых зубов пасть:

— Эй, родитель, на дочурку свою позырить не желаешь?

Приволокли зареванную пацанку, тощенькую, не грудь, а прыщики, зато лохматый сейф на месте, и девчонку разыграли; вдуть первым подфартило Рыгуну.

— Иди-ка сюда! — Он разложил девочку на столе рядом с истекающей кровью мамашей и крепко обхватил за ягодицы. — Не вертухайся, шкица, ато матку выверну.

Она оказалась нетронутой, и, когда бритый шилом начал сворачивать ей целку, завизжала, закорежилась, однако, как проволокли ее по кругу, притихла, даже слезы высохли.

— Эй, корынец хренов, — утомившись, блатные решили перекурить, — из пацанки твоей хорошая вставочка получится! А тебя мы сейчас будем узлами кормить, акробата делать.

Слова эти слышались Чалому откуда-то издалека, из-за кровавого тумана боли. Они его уже совершенно не трогали. Он знал твердо, что случившийся позор пережить не сможет, и уже считал себя умершим. А мертвым, как известно, бояться нечего.

Вот она, боль, пробирает-то как! До зубовного скрежета, до губ, искусанных в кровь, до смертного крика, вырывающегося из судорожно раззявленного рта. Мука, страдание, напасть адская…

Иван Кузьмич разлепил набухшие веки и, ощущая хорошо знакомый сладковатый запах крови, своей на этот раз, глянул по сторонам. Он лежал в кирпично-красной, уже остывшей луже, которая набежала из глубокой колотой раны у него на груди, как раз под самым сердцем. Коснувшись краев узкой багровой щели между ребрами, отставной чекист недоуменно замер — с