КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 398175 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 169247
Пользователей - 90562
Загрузка...

Впечатления

ZYRA про Сердитый: Траки, маги, экипаж (СИ) (Альтернативная история)

Не зацепило. Прочитал до конца, но порывался бросить несколько раз. Нет драйва какого-то, что-ли. Персонажи чересчур надуманные. В общем, кто как, я продолжение читать не буду.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Рац: Война после войны (Документальная литература)

Цитата:

"Критика современной политики России и Президента В. Путина со стороны политических противников, как внешних, так и внутренних, является прямым индикатором того, что Россия стоит на верном пути своего развития"

Вопрос - в таком случае, можно утверждать, что критика политики Германии и ее фюрера А. Гитлера со стороны политических противников, как внешних, так и внутренних, является прямым индикатором того, что Германия в 1939 году стояла на верном пути своего развития?...

Или - критика современной политики Украины и Президента Порошенко (вернемся чуть назад) со стороны политического противника Путина, является прямым индикатором того, что Украина стоит на верном пути своего развития?

Логика - железная. Критика противников - главный критерий верности проводимой политики...

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Stribog73 про Студитский: Живое вещество (Биология)

Замечательная статья!
Такие великие и самоотверженные советские ученые как Лепешинская, Студитский, Лысенко и др. возвели советскую науку на недосягаемые вершины. Но ублюдки мухолюбы победили и теперь мы имеем то, что мы имеем.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Положий: Сабля пришельца (Научная Фантастика)

Хороший рассказ. И переводить его было интересно.
Еще раз перечитал.
Уж не знаю, насколько хорошим получился у меня перевод, но рассказ мне очень понравился.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Lord 1 про Бармин: Бестия (Фэнтези)

Книга почти как под копир напоминает: Зимала -охотники на редких животных(Богатов Павэль).EVE,нейросети,псионика...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про Соловей: Вернуться или вернуть? (Альтернативная история)

Люблю читать про "заклепки", но, дочитав до:"Серега решил готовить целый ряд патентов по инверторам", как-то дальше читать расхотелось. Ну должна же быть какая-то логика! Помимо принципа действия инвертора нужно еще и об элементной базе построения оного упомянуть. А первые транзисторы были запатентованы в чуть ли не в 20-х годах 20-го века, не говоря уже о тиристорах и прочих составляющих. А это, как минимум, отдельная книга! Вспомним Дмитриева П. "Еще не поздно!" А повествование идет о 1880-х годах прошлого века. Чего уж там мелочиться, тогда лучше сразу компьютеры!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Санфиров: Лыжник (Попаданцы)

Вот Вам еще одна книга о «подростковом-попаданчестве» (в самого себя -времен юности)... Что сказать? С одной стороны эта книга почти неотличима от ряда своихз собратьев (Здрав/Мыслин «Колхоз-дело добровольное», Королюк «Квинт Лециний», Арсеньев «Студентка, комсомолка, красавица», тот же автор Сапаров «Назад в юность», «Вовка-центровой», В.Сиголаев «Фатальное колесо» и многие прочие).

Эту первую часть я бы назвал (по аналогии с другими произведениями) «Инфильтрация»... т.к в ней ГГ «начинает заново» жить в своем прошлом и «переписывать его заново»...

Конечно кому-то конкретно этот «способ обрести известность» (при полном отсутствии плана на изменение истории) может и не понравиться, но по мне он все же лучше — чем воровство икон (и прочего антиквариата), а так же иных «движух по бизнесу или криманалу», часто встречающихся в подобных (СИ) книгах.

И вообще... часто ругая «тот или иной вариант» (за те или иные прегрешения) мы (похоже) забываем что основная «миссия этих книг», состоит отнюдь не в том, что бы поразить нас «лихостью переписывания истории» (отдельно взятым героем) - а в том, что бы «погрузить» читателя в давно забытую атмосферу прошлого и вернуть (тем самым) казалось бы утраченные чуства и воспоминания. Конкретно эта книга автора — с этим справилась однозначно! Как только увижу возможность «докупить на бумаге» - обязательно куплю и перечитаю.

Единственный (жирный) минус при «всем этом» - (как и всегда) это отсутствие продолжения СИ))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

Красная волчица (fb2)

- Красная волчица 1.99 Мб, 488с. (скачать fb2) - Николай Дмитриевич Кузаков

Настройки текста:



Annotation

Роман является итогом многолетних раздумий читинского писателя Николая Кузакова о творческой, созидательной силе революции в Забайкалье. Действие произведения охватывает время от становления там Советской власти до наших дней.

Судьбы героев переплетаются в остросюжетном повествовании. Круто меняется жизнь всего эвенкийского народа, а значит, и юной шаманки Ятоки. И когда начинается Великая Отечественная война, русские и эвенки в одном строю защищают Отечество.

Умение увидеть и показать за судьбами своих героев судьбу народную отличает прозу писателя.



Николай Кузаков

Сын тайги

Книга первая

Часть первая

Часть вторая

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37


Николай Кузаков


Красная волчица


Сын тайги


Однажды, после встречи с воинами-читателями, в красном уголке зашел разговор о Забайкалье, о его людях, природе. И вот один из офицеров рассказал про бывшего своего солдата из забайкальских охотников: «Захожу в казарму, — был я в ту ночь дежурным по полку, — вижу, одна из коек пустая. Спрашиваю дневального: «Где солдат?» — «В лесу он. Старшина разрешил». А тайга рядом — за воротами. Иду проверить: невдалеке костерок горит, и солдат сидит у огня. Увидел меня, вскочил. Роста саженного, лицом на эвенка похож и так-то жалобно говорит: «Разрешите, товарищ капитан, у огонька посидеть. Вся душа по тайге выболела…»

Много лет спустя, когда к нам, в писательскую организацию Читы, принес рукопись Николай Кузаков, мне вспомнился рассказ офицера. Смотрю на автора: высокого роста, широкоплечий молодец. Оказалось, что это и есть тот самый солдат, так тосковавший по тайге.

Трудная, но и очень интересная судьба сложилась у Николая Кузакова. Родился и вырос он в глухой, таежной деревушке Ике на притоке Нижней Тунгуски. И немудрено, что с ранних лет пристрастился к охоте и уходил в тайгу на промысел с дедом или с отцом.

Но вот началась Великая Отечественная война. Ушли на фронт отцы и старшие братья, и тринадцатилетний подросток, как и его сверстники, стал кормильцем не только семьи — матери и трех младших сестренок, — но и всего стойбища. Теперь уже ему было не до школы. К этому времени Николай, не по годам рослый парень, был уже настоящим охотником: без промаха бил он белку так, чтобы не испортить шкурку, месяцами живал в лесных зимовьях, добывая соболей, коз, лосей и медведей. Привык терпеливо переносить и вес невзгоды промысловой жизни.

Весной, когда заканчивался охотничий сезон, Николай становился почтовым ямщиком. Собственно, это понятие в тех условиях было весьма относительным, ибо тележных дорог там не было. Ямщик навьючивал кожаные сумы на свою лошадь и вместе с почтальоном пробирался от полустанка к полустанку. Так и доставлялась почта в деревушки через таежные дебри по горным тропам. И у Николая за плечами всегда висела его верная спутница — охотничья винтовка.

В духе таежных традиций рос и мужал сын тайги, а она, как ласковая мать, кормит, одевает, обогревает человека, и нет для охотника ничего милее и краше ее, хотя и бывает она порою суровой, безжалостной. Так и люди, воспитанные тайгой, внешне суровы, а душою просты, добросердечны. Охотник никогда, даже будучи голодным, не выстрелит в стельную изюбриху, косулю. Сын тайги оберегает природу от всяких напастей, последним куском поделится с голодным, в беде не бросит товарища. Таким воспитала тайга и Николая Кузакова. Возможность учиться появилась у него только в армии. В двадцать один год Н. Кузаков садится за парту и, закончив вечернюю среднюю школу, учится дальше. Тринадцать лет прослужил он в армии, стал журналистом, писателем.

Николай Кузаков — автор романа «Рябиновая ночь», повестей «Тайга — мой дом», «У седого костра», «Фляжка голубой воды» и других, которые тепло встречены читателями.

Роман «Красная Волчица» — это взволнованный рассказ о преобразовании мира, о том, как Советская власть круто изменила судьбы целых народов. С первых страниц перед нами встает юная шаманка Ятока. Сложен, мучителен путь этой девушки в новую жизнь. А ее путь — это путь всего эвенкийского народа. И когда началась Великая Отечественная война, теперь уже бывшая шаманка Ятока учит подростков охотничьему делу, шьет теплую одежду для фронтовиков, собирает для госпиталей лекарственные травы, воспитывает детей.

В произведении создано немало интересных образов, таких, как председатель сельсовета коммунист Степан Воронов, бывший партизан участковый милиционер Матвей Кузьмич Гордеев, спиртонос Кердоля, почтальон Люба Гольцова, охотник Яшка Ушкан. Настоящими таежниками выведены Василий и Димка Вороновы.

Читаю роман — и словно вместе с Василием и Димкой Вороновыми иду по тайге и вижу ее во всем величии и многообразии: то грозно бушующей во время зимней вьюги или мартовской пурги, то весенней, когда сопки расцвечены розовым багульником, а в долинах белые в цвету кусты черемухи и дикой яблони кажутся обсыпанными снегом. Видишь и алую полоску утренней зари, слышишь бормотание токующих косачей.

На первый взгляд кажется, что роман написан просто, в народной интонации, но за этой простотой скрывается художественное мастерство.

Роман «Красная Волчица», несомненно, новый шаг в творчестве Николая Кузакова и, на мой взгляд, удача автора.

Чита 1982 г.

Василий БАЛЯБИН

Книга первая


Любовь шаманки



Жене моей Евгении Герасимовне посвящаю


Часть первая



Глава I

Раскаленным шаманским бубном висит солнце. Разморилась тайга, безжизненно обвисли листья у берез. Даже вечно чем-то встревоженные осины обессилели от зноя и не шелохнутся. Птицы перекликаются лениво, и глухо журчат ручьи. Нагретый воздух пахнет смолой. Все живое ждет ветерка, чтобы искупаться в его прохладе и согнать дремоту, а он отсиживается где-то в чаще.

Василий остановился, приподнял кепку с черным накомарником, вытер пот со лба, поправил на широких плечах поня′гу[1], ружье и опять стал взбираться в гору. Вокруг, от горизонта до горизонта, зелеными волнами застыли горы, кое-где среди них, точно паутины, поблескивали на солнце речки, до боли в глазах светились лысины гольцов.

Под мохнатыми кедрами лежала смолистая прохлада.

В ветках копошились кедровки, лениво пересвистывались бурундуки. Весь хребет был в ямах. Одни из них заросли травой, другие были свежими. Это медведи оставили следы от грабежа бурундучьих кладовых с орехами.

Василий вышел на таежную тропу. Мох и земля были вспаханы оленьими копытами. Малыш обнюхал следы и посмотрел на хозяина.

— След вчерашний, — определил Василий. — Эвенки прошли. На Светлом бору должны остановиться. Помнишь, к нам девчонка заходила — Ятока. Что-то тогда про любовь толковала, про шаманов. Чудачка.

Василий вспоминает: дело было зимой. Пришли эвенки сдавать пушнину. Сельские ребята устроили для них концерт. Потом сыграли пьесу «Хитрый шаман», сочиненную учителем Поморовым. Василий играл шамана. А на другой день, вечером, к Василию пришла Ятока.

— Это тебе, Вася. Сама спромышляла. — Ятока подала ему шкуру соболя.

Василий провел рукой по меху.

— Хорош. Я таких тоже добывал. Возьми.

Ятока замахала руками:

— Это тебе, Вася.

— Ты в своем уме? Или я калека, ружье не могу держать? Или в горах не бываю?

— Не сердись, бойё[2]. Ты шаманил, я — шаманка. Ночью Делаки′[3] приходил, любить тебя велел. Соболь шибко смелый зверек. Приносить удачу тебе будет.

— Я-то хотел сватов засылать. А ты, на тебе — шаманка, — рассмеялся Василий.

— Пошто не веришь? Делаки сказал, я слушать его должна.

— Раз Делаки сказал, ничего не поделаешь. Давай вместе шаманить.

Тогда этой шуткой и закончился разговор.

Какой теперь стала Ятока? Прошло ведь несколько лет.

Впереди показались сосны, редкие, без подлеска, залитые светом. Отсюда и название родилось — Светлый бор. У его подножья синело озеро, а по берегам росли кусты черемухи, ольховника и тальника. Напротив бора, на другой стороне озера, прямо из воды поднялась серая скала. Это место и облюбовали эвенки для летней стоянки.

От бора донесся лай. Василий взял на поводок Малыша, чтобы его не искусали собаки, и вошел в сосняк. Среди деревьев полукругом расположилось десятка два чумов: одни обтянуты самодельной замшей, другие — берестой. Чуть в стороне, под густыми соснами, гольцом белел чум из парусины. «Чум Мотыкана», — подумал Василий. За ним стоял чум Урукчи — другого богача.

Женщины, ребятишки с любопытством рассматривали русского парня. Из берестяного чума вышел приземистый эвенк; На его черноволосой голове две косички. Увидев Василия, он заулыбался:

— Здравствуй, бойё.

— Кайнача, друг, здравствуй.

— Заходи, гостем будешь, — Кайнача отбросил полог. Василий привязал к сосне Малыша, поставил к дереву пальму′[4], повесил на сучок ружье, понягу и вошел в чум. Посредине дымил костер. Возле него лежала вышарканная оленья шкура. Она служила Кайначе и ковриком для сидения, и постелью. По другую сторону костра висели штаны из ро′вдуги[5] и такая же обувь. У входа стояли ружье и пальма.

— Худо живет пастух Мотыкана, — заметил Василий. Кайнача был только на год моложе Василия. Десятилетним пареньком остался он сиротой: отец погиб на охоте, мать умерла при родах. Тогда и взял его к себе Мотыкан. Вначале Кайнача прислуживал у него в чуме, а подрос — стал пастухом.

— Нету Мотыкана, — отозвался Кайнача, подбрасывая в костер мелко нарубленных сучков. — Духи к себе взяли. Зимой. В большие морозы.

— Молодцы. Все-таки догадались

— Пошто так говоришь, бойё, — на плоском лице Кайначи появился испуг.

— Он буржуй. А таким место теперь только на том свете. Кто же теперь ваш род возглавляет?

— Ятока, шаманка.

Василий с удивлением посмотрел на Кайначу.

— Она взаправду шаманка?

— Пошто не веришь? Кайнача никогда не врет.

— Черт с ней. Ты-то теперь что делаешь?

— Ятоке помогаю: чум ставлю, дрова рублю, оленей имаю — все делаю.

— Плюнь на все и давай к нам в деревню. Мы товарищество «Красный охотник» создали, совместно неводим, сено косим. Дом тебе построим, женим.

— Ятока не пустит. Кто ей помогать станет?

— Пусть чертей своих впрягает. Они от безделья, поди, зажирели.

— Не говори так, — испугался Кайнача. — Ятока все слышит.

— Совсем ты, паря, испортился. Стал как пустая баба. Надо мозги тебе ставить на место.

— Это потом будем. А сейчас давай чай пить.

Кайнача налил в деревянные чашки заварки из ча′ги[6], достал из мешка твердую, как камень, лепешку.

— Мяса нет, бойё, — извинился Кайнача. — Кочевали много. Некогда промышлять было.

— Взял бы у Ятоки оленя. Куда ей целое стадо?

— Разве я плохой охотник? — обиделся Кайнача. — Зачем просить у Ятоки буду мяса? Пойду в лес. Сам спромышляю зверя.

— Он не привязанный. Я сегодня весь день проходил, только одного глухаря и видел.

— На другой день пойдешь, на третий, все равно добудешь.

— Это так. Приходи к нам в гости. Мама рада будет.

— На охоту схожу, приду. Мяса нету, совсем худая жизнь. Лепешку ем, голодный хожу.

В открытый полог Василию была видна часть стойбища. Маленькие дети возле чумов играли с собаками, из палочек и веточек городили балага′ны[7], ребятишки побольше — бегали с луками, охотились на бурундуков. Женщины у костров готовили еду и выделывали шкуры.

На тропинке среди чумов появилась девушка в ярком цветном сарафане. Шла она быстро, легко. На смуглом с острым подбородком лице выделялись большие черные глаза. На груди, в такт шагам, покачивались две тонкие косы, и серебряные монеты в них позванивали. На ало′чах[8] переливались узоры из разноцветного бисера.

Василий залюбовался. «Надо же богу такую красоту создать, — подумал он. — В лесу встретится, за сон примешь».

— Ковой-то ты там увидел? — спросил Кайнача.

— Девушку. Да ты только посмотри.

— Нравится?

— Первый раз в жизни такую вижу.

— Это же Ятока. Шаманка.

Ятока, чуть склонившись, приостановилась у входа. Косы метнулись вперед, звякнули монеты.

— Проходи, — пригласил Кайнача.

Ятока вошла, поздоровалась с Василием и села рядом.

— Пошто в мой чум не пришел?

— У меня друг есть, к нему зашел.

Василий с любопытством смотрел на Ятоку. Русские считали шаманов шарлатанами, а поэтому не любили их и в то же время побаивались — кто знает, могут порчу напустить.

До Ятоки в роде был шаман Амуктан. Василий его знал хорошо. Тщеславный и злопамятный старик. Люди одного его взгляда боялись. А тут перед ним сидела совсем еще девчонка, и это никак не вязалось с представлением о шаманах.

— А ты настоящая красавица, — улыбнулся Василий.

— Ты тоже совсем мужик стал. — Ятока коснулась волос Василия. — Мягкие, как мех соболя. Такой ты ходил ко мне во сне.

Ятока на секунду задумалась.

— Много ласкал. Шибко любил во сне. К себе звал. Я пришла. Люби меня.

Широкие брови Василия, сросшиеся на переносице, поднялись.

— Ты это серьезно, Ятока?

— Пошто пустые слова говорить буду. Мне отец много оленей оставил. Пять тысяч. Всех бери.

— Оленей, говоришь. А на что они мне? Они с голоду передохнут в деревне, где держать их буду? — перевел разговор на шутку Василий.

— Пускай дохнут. Будем охотиться. Только люби меня.

— Какой я тебе жених, — миролюбиво проговорил Василий. — У меня только и богатства, что чуб густой. Тебе нужен жених с достатком, как Урукча, чтоб ровня был.

— Зачем мне нужен старый Урукча? Я тебя люблю.

Ища защиту, Василий посмотрел на Кайначу. Тот молча сидел по другую сторону очага и курил трубку.

— Ятока, а если у меня девушка есть, тогда как быть?

— Мой будешь. Я — шаманка.

Василий усмехнулся.

— Пошто смеешься? — в упор посмотрела на него Ятока.

— Не сердись, Ятока, — Василий встал и сразу тесно стало в чуме. — Мне пора домой.

Он нагнулся и шагнул из чума. Следом за ним вышли Ятока и Кайнача.

Василий надел понягу, отвязал Малыша, Ятока сняла с сучка ружье и подала ему.

— Пусть хорошо стреляет, — с нежностью проговорила она.

— Спасибо, Ятока.

— Приходи. Шибко ждать буду.

— Обязательно приду.

Путь Василию преградила река. На отмели, рядом с его лодкой, стояла еще чья-то. У омута, под развесистым кустом талины, сидел мальчишка. Василию была видна только его спина, на которую спадал накомарник. Почувствовав на себе взгляд, мальчик оглянулся. Василий узнал Ганю Воронова.

— Здорово, красный командир! — Звал он Ганю так потому, что тот мечтал стать красным командиром.

— Здорово, — не торопясь ответил Ганя.

— Много поймал?

— Штук двадцать ельцов да сига. Мама на пирог велела наловить.

Ганя отвечал, а сам косился на поплавок, который недвижимо лежал на синей глади воды.

— В такую жару, поди, вся рыба прокисла, — Василий кивнул на реку.

— Нет, мало-помалу клюет.

Ганя выдернул удочку, наживил червя, поплевал на него и снова закинул. Делал он все неторопливо, с достоинством.

— Ехать учиться в город не раздумал? — спросил Василий.

Ганя насупился.

— На что ехать-то? Был бы отец, а мать, сам знаешь, где столько денег возьмет?

— Не печалься. Что-нибудь придумаем, — обнадежил Василий. — Мне бы тоже за парту. А то хожу, как слепой в лесу, то на одно, то на другое дерево натыкаюсь. Вот солнце в небе. А ты знаешь, как оно держится? То-то. Или почему рога у изюбря целебные, а у сохатого нет? Один корм едят, в одном лесу живут. Не знаешь? А я хочу все знать. Ну, ладно. Бывай здоров.

— Я с десяток еще поймаю да тоже домой. Надо на сенокос собираться.

— Мне тоже. Завтра выезжаем.

Василий сел в лодку, взмахнул веслом. Быстрые волны вынесли его за поворот реки. Впереди показалась Матвеевка. На самом берегу стоит их дом. Большие окна с резными наличниками весело смотрят на речку. Срублен дом из столетних лиственниц — Захар Данилович, отец Василия, строил на века, думал обзавестись большой семьей. Сам-то и он вырос в семье, где было сорок человек вместе с детьми братьев и сестер. И еще бы прибавилось, да сороковой родился с родимым пятном во всю щеку. Старухи решили, что богу неугодна такая семья, и расселились двенадцать братьев.

В доме у Вороновых просторно: прихожая, куть, горница, в ней отгорожена комната с окном на речку для Василия. На сундуках и деревянных диванах лежат кумаланы — коврики, сшитые из шкур оленьих голов, на полу яркие домотканые дорожки. Чистота.

В ограде амбар, к нему навес пристроен. Под навесом верстак, на стенах столярный инструмент. Под амбар уходит погреб. За амбаром скотный двор. На воротах прибита медвежья лапа, чтобы дух таежного владыки прогонял болезни от животных. Во дворе две коровы и два коня. У амбара на привязи три собаки: одна Василия и две Захара Даниловича.

Издалека идет род Вороновых. Когда-то в сосновом бору у скалы поселились три казака-пугачевца. Сурово приняла тайга казаков: одного задавил медведь, второй умер от цинги, а третий, Матвей, выжил. Встретился с эвенками, женился на княжеской дочери. И пошли от Матвея потомки с буйной казацкой кровью и тунгусскими вольными крыльями. Добрые охотники выросли. Окрепли сыновья, и стали к ним прибиваться разные люди. Породнились, потому-то и половина в деревне Вороновых.

От усадьбы Захара Даниловича, вдоль берега, цепочкой разбежались дома. Среди них выделялся высокий пятистенный с железной крышей. Живет в нем лавочник Трофим Пименович Воронов, по прозвищу Двухгривенный. Нижний конец деревни выходит к поскотине, верхний упирается в Матвееву гору. От нее, в шести километрах, находится деревушка Красноярово. Вначале это была заимка, где зимой держали скот, а потом там поселилось десятка полтора семей. За Краснояровой начиналось пустоплесье. Только в низовьях реки, где-то за ста кривунами, стоит деревушка Юрово.

От реки в обе стороны дикая тайга. Можно идти неделю-другую и не встретить следа человека, только разве случайно у ключа наткнешься на старое эвенкийское стойбище.

Дома Василия встретила мать.

— Приморился, сынок, умывайся. А я на стол соберу. Василий поел и вышел под навес грабли ладить. Пришел отец, сел на чурбан, завернул самокрутку. Несколько табачинок просыпалось и застряло в окладистой бороде. Из-под нависших бровей он внимательно смотрел на Василия.

— Трофим Двухгривенный сулился тебя в реке искупать. Опять что-нибудь напакостил старику?

Василий отвернулся, скрывая улыбку. Они с Семой Фунтовым рыбачили в десяти верстах от села. По соседству с ними в своем зимовейке жил дед. Замешкаются парни — он все добрые места займет, наставит сетей, а потом ухмыляется в редкую бороденку.

Решили парни проучить старика. Поймали на озере пять, гагар и, как только стемнело, пустили в каждую сеть по птице. Распутывает утром сеть старик, бранится на чем свет стоит.

Этого парням мало показалось. Петлей изловили кабарожку в скалах и пустили в зимовье. Открывает дед дверь, а кабарожка прыгнула и сбила его с ног. С перепугу дед два дня за зимовьем в кустах просидел, с больным животом домой вернулся.

— Брешет на нас дед, — буркнул Василий.

— А кабарожка к нему в зимовье сама залезла?

— Почудилось ему, вот теперь и ищет виноватых.

— Смотри, как бы не попало тебе.

Василий работал, а сам посматривал на солнце: обещал Капитолине вечером приехать. Но на душе почему-то не было большой радости. Откуда-то холодком потянуло на их любовь. «Ничего, все образуется», — успокаивал себя Василий.

— К эвенкам на стойбище заходил? — прервал мысли Василия Захар Данилович.

— Привет тебе от Кайначи.

— Говорят, старого шамана Амуктана Ятока сменила.

— Кто их поймет, — уклонился от ответа Василий, а сам подумал о Ятоке: «Тоже мне, великая шаманка нашлась…Делаки во сне ходил. Любить тебя велел… Блажь на себя напускает. Посидит одна в чуме, так не только Делаки, сам черт явится».

Вскоре пришел Сема и позвал Василия.

Вышли они на угор, — навстречу Максим Круглов.

— А я за вами.

Сема шел между Максимом и Василием. Он был на голову ниже парней.

— Чем занимался сегодня, Дормидонтович? — спросил Сему Максим.

— Можно сказать, ребята, на том свете побывал. — У Семы под белыми, выгоревшими бровями плутовато блеснули глаза.

— Что так?

— Плавал покосы смотреть. Возвращаюсь обратно. Разморило. Глаза сами закрываются, весло из рук падает. Два раза умывался, не помогает. Причалил к Ваниному островку. Я там когда-то балаган делал. Думаю, сосну в нем чуток и дальше. Наломал веток и только лег, как — слышу по дресве шаги. Кого это еще черт несет? Смотрю — медведь… Смотрит на меня, а у самого глаза ехидные. Мол, вот, Семен Дормидонтович, наконец-то я свеженины отведаю.

До сна ли — тут. Сердце тикает где-то под коленкою. Вот она, моя смертушка: ружье-то я в лодке оставил. А медведь облизывается.

Я беру горсть песка и — в морду. Пока он чухался, я шмыг мимо него на дерево. Медведь за мной. Я выше. Он за мной. Я на вершину. И он за мной на вершину. Я еще выше…

— Постой, Сема, упадешь. Выше вершины-то некуда, — заметил Максим.

— Мне там некогда было разбирать, где она кончается, — не моргнув, ответил Сема. — Медведь схватил меня за ичиг. Смотрю, не вырваться. Тогда я вцепился зубами ему в ухо. Взревел он от боли, и скатились мы на землю. Я за дерево. Медведь встал на дыбы, ходит вокруг, как человек.

— Ты бы его из-за дерева ножом в бок, — заметил Максим.

— Я забыл про нож. Ходим вокруг час, другой, Жара. Я весь взмок. А каково ему в шубе, на нем пена клочьями. Я еще прибавил шагу. Медведь остановился, покрутил головой и говорит: «Сема, давай отдохнем, у меня голова кругом пошла».

— Таки-сказал?

— Дословно произвел его слова.

Василий с Максимом смеялись до слез. А Сема шел серьезный.

— Дальше-то как было? — поинтересовался Максим.

— Медведь упал: солнечный удар у него приключился. А я в лодку и — бывай здоров.

— Ну и брехун ты, Дормидонтович.

Таежники — народ серьезный, с достоинством. Не любят они хвастунов и врунов. Соври раз — уличат, и на всю жизнь потеряешь их доверие, даже детей твоих за порядочных считать не будут. А вот Семе все прощалось. Умел он так сочинять истории, что смеху всегда много было, а его и других не оскорбляло. Послушать его дормидонтки приходили даже старики, а когда на улице встречали, кисет протягивали.

Пришли на пустырь, а здесь уже парни играли в лапту. Играли с азартом. Поглядеть на них приходили и пожилые мужчины. Постояв немного, сбрасывали-пиджаки и били лаптой по мячу, а потом бегали до устали, до самого вечера. В сумерки все разошлись.

Василий торопливо шагал по улице. «Придет сегодня Капитолина или нет?» — думал он. В прошлый раз ее не пустил отец. Поравнялся Василий с проулком. На углу в окружении парней стоял Генка Лавочник, прозванный так за то, что торговал в лавке своего деда, Трофима Пименовича Двухгривенного.

— В прошлый раз, когда я ездил в город, — хвастал Генка, — бабочка мне попала — огонь. Артистка.

— Да ну-у-у, — отозвались парни.

— Ох и кутнули мы с ней. Разделась она и давай на столе такие коленца выделывать, аж до сих пор дух захватывает.

— Голая?.. Врешь…

— Что мне врать-то. Деньги за это не платите.

Генка повернулся и увидел Василия. На его мясистом лице с кругленькими глазками отразилась досада, но он тут же сдвинул на затылок фуражку с лакированным козырьком и спросил:

— Табачок есть?

Василий протянул кисет.

— Пойдем с нами, — пригласил Генка. — У нас бутылочка есть.

— Некогда мне.

— В сельсовет собираешься? Степкину молитву слушать, — съехидничал Генка.

Похолодела темная синь в глазах Василия.

— А ты иди барыши от спичек подсчитывай, — уколол он Генку.

— Подсчитано, да только не долги. — Генка намекнул на то, что отец Василия был должником Трофима Пименовича.

— Ничего, придет время, мы тоже вам все подсчитаем.

— Это когда же? — усмехнулся Генка. — В красные рядишься, а сам капиталец Бокову помогаешь наживать. В зятья метишь.

Кровь прилила к лицу Василия.

— Ах ты, лавочник! — выдохнул Василий.

Генка на всякий случай отступил на шаг к ребятам, скрипнули его новые сапоги в гармошку.

— Драться и митинговать вы мастера. Осень подойдет— к деду в лавку поползете: без дроби-то белку не спромышляешь. А в Госторге у вас — шиш. Эх вы, голь перекатная, темнота беспросветная. А лезете туда же, Россией править. — Генка выплюнул папиросу. — Пошли, ребята. Что с ним толковать.

Парни ушли, а Василий стоял как оглушенный.

— Врешь ведь, гад, — тряхнул он головой. — Мы еще с тобой встретимся.

От реки с ружьем на плече поднимался учитель Поморов.

— Добрый вечер, Василий.

— Здравствуйте, Михаил Викторович. Откуда это с ружьем?

— У Белых скал соляные источники обследовал, — сухощавое лицо Поморова оживилось. — Там можно соляной завод открыть.

Василий слушал рассеянно, больше для приличия. Поморов это заметил.

— У тебя что-то случилось?

Василий передал разговор с Генкой.

— Этот торгаш говорит, что я помогаю наживать капитал Бокову.

— Правильно он говорит.

— Верно, я сдал немного пушнины Бокову. Так по нужде. Нужно было купить матери на платье, а отцу на штаны. А в Госторге ни куска материи. Боков только на пушнину продает.

— Все это так. Только мы полгода людей убеждали, чтобы они не шли к частнику. И многих убедили. А ты одним махом все дело испортил. За тобой к Бокову еще человек пятнадцать пошли. Он эту пушнину в город продал, хороший барыш взял. А мы остались ни с чем.

Василий кусал губы.

— Выходит, сплоховал я. По своим лупанул.

— Выходит, так. Ты пойми, Василий. Кругом разруха. Не хватает станков, сырья. Где мы это возьмем? Только, за границей. А на что? На золото, пушнину. В прошлом году мы продали пушнину на пятьдесят два миллиона рублей. Купили на это оборудование для фабрик и заводов. Но это капля. Мы бы могли пушнины дать государству в два-три раза больше, если бы такие охотники, как ты, не шли к частнику.

— Так прогнать этих купчишек, чтоб не морочили голову.

— Ты вот насчет головы заговорил, — дружелюбно продолжал Поморов. — Нам-то ее и надо в исправности держать, тогда никто не заморочит. Если в этом году охотники не понесут пушнину к Бокову и Трофиму Пименовичу, то мы их наполовину победили. Государство им откажет в ссуде, а наш союз «Красный охотник» и Госторг получат двойную ссуду. На эти деньги мы приобретем все, что надо охотникам для будущего сезона. Тогда они не пойдут к Бокову. А какая может быть торговля без покупателя? Вот и конец, как ты говоришь, купчишкам.

Василий, опустив голову, молчал.

— В прошлом году ты помог им продлить жизнь, — продолжал Поморов. В этом году от тебя тоже многое будет зависеть. У них мануфактура есть, а у нас нет.

— В шкуре ходить буду, но меня шиш теперь заманишь!

— Этого мало, Василий. Надо с эвенками поговорить, чтобы и они не шли. Тебя они уважают, как большого охотника.

— Поговорю, Михаил Викторович. Бывайте здоровы.

Василий проулком вышел из села и направился к поскотине.

Тайга… Веками стояла она глухой ко всему. Но шальным ветром заперло весть о войне с Германией, высекла она горькую слезу у матерей и жен, проводивших своих сыновей и мужей в чужие, неведомые края. В двадцать третьем году вернулись первые парни в шинелях, пропахших потом и пороховым дымом. А через два года пришел Степан Воронов. Избрали сельский Совет, создали Госторг, организовали товарищество «Красный охотник» и начали перекраивать жизнь на новый лад.


Глава II

Василий похлопал по черной лоснящейся шее Орленка и пустил повод. Орленок вынес его на тропу. В лицо Василию ударяй ветер. Замелькали с боков кусты. Испуганно вспархивали птицы.

«В красные рядишься, — сверлили мозг слова Генки. — А сам в зятья к Бокову метишь». Василий на ходу сломал прут и огрел Орленка. Конь вздрогнул и с удивлением покосился на хозяина. «Взвоет твой. Боков от такого зятя, — подумал Василий. — Из-под носа уведу Капитолину. И чихать я хотел на вас».

Быстрая езда немного успокоила Василия. Как на крыльях, взлетел он на Красный Яр с зеленой лужайкой. На скаку спрыгнул с седла. Орленок, остановился.

— Не пришла.

Василий вышел на берег. Внизу, прикрытая бледной северной ночью, плескалась вода. Пониже яра виднелись костры: люди возле домов варили ужин. Василий повернулся к Орленку.

— Что делать будем? — Он обнял за шею коня. Вспомнилась первая встреча с Капитолиной. Два года назад он в сумерках возвращался с охоты и вдруг услышал песню. Осторожно вышел из лесу. Вот здесь, у обрыва, сидела Капитолина. На вечеринках он ее часто встречал, но не смел подойти к гордой дочке лавочника. А тут в ее голосе было столько тоски, что Василий не выдержал, окликнул, и потянулось сердце…

Орленок поднял голову и заржал. На поляну выбежали Капитолина.

— Узнал, Орленок. На, сладкоешка. Она прочинила, ему кусочек сахару и подошла к Василию.

— Прилетел. А я кое-как вырвалась, Весь день отец с Урукчей гулял. Сейчас пошли на стойбище оленя резать.

Василий и Капитолина сели у обрыва. Над лесом разлилась тишина. По небу крупной лесистой росой рассыпались звезды. Под яром бились о берег волны. В кустах перекликались птицы.

— Ждала меня? — спросил Василий.

Капитолина вздохнула.

— Я и сама не знаю, что со мной делается. др раз такая тоска возьмет, хоть волком вой. Приду сюда. Тебя дождать не могу. Приедешь — и с тобой тошно, хоть с яра бросайся. А раз сижу здесь, и на той стороне, и девушка вышла. Руками машет, мол, уходи. Это Хозяйка тайги меня прогоняла.

Много разных легенд таежный народ, сочинил о Хозяйке тайги.

Говорили, где-то на Холодной реке, в глухомани, есть деревня Вольная. Жила там девушка — стройная, как елочка, глаза большие, синие, как озера, русая коса до пят. Пришло время ей замуж выходить. Сватают парни, один другого лучше. Как быть?

Вдали от деревни за хребтами стояла Шаман-гора. Серые скалы упирались в небо. Было там ущелье, в нем жил злой дух шаманов. Это ущелье охраняли чудовища. Многие смельчаки пытались побывать в их логове, но никто не вернулся. А там, где они бились с чудовищами, появлялись поляны, и на них круглый год росли красные цветы.

И вот девушка говорит парням:

— Кто принесет с Шаман-горы красных цветов, за того и выйду замуж.

Испугались, люди. Погубит девчонка парней. Отговаривать ее стали. Но гордая невеста стояла на своем.

Ушли парни. Вернулся только один. В руках красные цветы держит. А из ран кровь хлещет. Отдал парень девушке цветы и говорит:

— Цветы эти — кровь наша. У тебя жестокое сердце, ты никого не любила, потому и посылала нас на смерть, — В деревне мало осталось охотников, но надо кормить детей и женщин. Теперь ты будешь жить в тайге и помогать людям промышлять зверя.

Он упал замертво. А девушка в белом подвенечном платье ушла в горы. С тех пор и бродит она по лесу. Только сердце у нее по-прежнему жестокое, потому и скупа тайга на дары. Так просто у нее ничего не возьмешь. Решил спромышлять зверя — до седьмого пота ходить будешь. А ослаб душой и телом, не бери ружья в руки, даже рябчика не найдешь. Таежная удача приходит только к сильным.

— Вася, а ты Хозяйку видывал? — спросила Капитолина.

— Видел раз, когда с охоты шел. Зимой это было. Устал, кое-как на ногах стою, в глазах темно. Смотрю: меж деревьев платье белое замелькало. Все ближе, ближе. Останавливается. Сама Хозяйка, Лицо белое, как из кости вырезано, глаза печальные, смотрит так, будто ищет кого. Увидела меня, руки протягивает. Я на нее пальмой замахнулся. Она отскочила, захохотала, как куропатка, и убежала. Только чудилось мне это: заморился сильно.

Капитолина некоторое время сидела молча, потом сказала:

Тебя тятя увидеть хочет.

— Это зачем я ему вдруг понадобился? Давно ли грозился с яра спустить.

— С прошлой осени он к тебе подобрел, говорит, не в отца пошел, помог пушнину у эвенков взять.

Словно огнем обожгло щеки Василия.

— Велел тебе поговорить с эвенками, чтобы и в этом году пушнину к нему несли.

«Вот гад, — Василий стиснул зубы. — Помощника нашел».

— И теперь против свадьбы не возражает, — продолжала Капитолина. Только, говорит, пусть жить к нам переходит и торговать помогает.

— Больше он ничего не предлагал? — сдерживая бешенство, спросил Василий.

— Нет, а что?

— Не любишь ты меня.

— Не сердись, Вася. Я как в тумане. Надо мне что-то, а что — сама не знаю.

Василий встал.

— Так вот, Капа. Скажи отцу, плевать я хотел на его лавку. И ты кончай волынку тянуть. Люди в глаза тычут дочерью лавочника. Давай махнем в горы.

— Да ты в своем уме? Отец проклянет меня. Да и что он нажил, наше будет.

— Боишься, что не прокормлю?

— Лишнее не будет. А выйду за тебя, когда жить к нам и придешь.

Василий с укором посмотрел на Капитолину.

— Я-то думал, человека встретил. А ты просто… торговка. Прощай.

С яра большой черной тенью метнулся Орленок. Сердито простучали копыта, и все замерло.


В окно осторожно заглянул рассвет. Поморов зарядил ружье, вышел из дома, а к двери поставил палочку (здесь не знают замков, палочка означает, что в доме нет никого), и направился к лесу.

Деревня утопала в густом тумане. Где-то басовито горланил петух, мычала корова, с реки доносился стук — кто-то вычерпывал воду из лодки.

В лесу было еще сумрачно. Терпко пахло свиным багульником. В наволоке[9] клокотала тетеря, собирая птенцов на кормежку. У тропинки на тонкую листвянку сел дятел, ударил по стволу граненым клювом, деревце вздрогнуло, на Поморова дождем сыпанула роса.

— Фу, черт — пробурчал Поморов. — Места тебе больше не нашлось.

Дятел оглянулся на голос, с шумом снялся и перелетел на другое дерево.

На Матвеевой горе Поморова встретило солнце. Обняв полнеба пламенем, оно выплеснуло поток холодного света на землю. На ветках заискрилась роса. Над рекой, которая хорошо была видна с хребта, качнулся туман и пополз в распадок. Будто из-под облака вынырнула деревня. Ее дома стрижиными гнездами были налеплены вдоль берега. Чуть поодаль, у опушки леса, стояла школа.

Первый год Поморов преподавал в старой избе, но на другой год таежники выстроили хорошую школу и домик ему для жилья, снабжали продуктами. Часто он даже не знал, кто это делал. Придет в кладовую, а там лежит стегно мяса или стоит бочонок рыбы, чуман[10] с ягодой. Женщины приходили мыть полы и белить.

Поморов как-то сказал Степану: «Кому-то я должен платить за продукты и работу». Тот нахмурился: «Ты брось счеты сводить, Учи хорошо ребятишек, из нашего брата темноту выгоняй, а в остальном — не твоя печаль».

На стоянку эвенков Поморов пришел в полдень. Возле чумов горели костры, в медных котлах варилось мясо. Эвенки в засаленных ровдужных платьях орудовали большими деревянными поварешками. У некоторых юрт в зыбках лежали младенцы.

В стороне, в окружении ребят, с пальмой в руках стоял Кайнача. Вот он подал пальму Урукону. Мальчик взмахнул ею и опустил на ствол сосенки. Пальма вырвалась у него из рук и упала на землю. Ребята засмеялись. Кайнача поднял ее и одним взмахом, как соломинку, срубил сосенку. А пока она падала, перерубил ее еще в двух местах. Ребята закричали в восторге.

— Box это да! — вскрикнул Поморов.

Почуяв чужого, на него с лаем бросились собаки. И тотчас рядом с учителем оказался Кайнача, он крикнул, взмахнул пальмой, и собаки нехотя поплелись к чумам.

— Учитель! Здравствуй, бойё.

— Здравствуй, Кайнача. Ох и ловко ты орудуешь пальмой.

Кайнача заулыбался.

— Ребятишек учу. Без пальмы охотнику в лесу худо. Чем медведя колоть будет? Как дрова рубить? Худые ребятишки: ничего не понимают, как палку пальму держат. Медведь таких охотников давить будет, — сердито заключил Кайнача.

— Научатся, — успокоил его Поморов. — Пойдем посмотрим, как твои сородичи живут.

Они шли по стойбищу от чума к чуму. В каждом дымился костер, варился чай или похлебка, тут же сушились одежда, портянки, обувь. Люди были грязные, не мылись годами, хотя рядом, под бором, покоилось родниковое озеро.

Вошли в чум Ятоки и точно попали в другой мир. Земляной пол устлан оленьими шкурами, а на белой, медвежьей, сидит хозяйка. Над ее головой на шелковой нитке висит чучело Делаки, основателя рода.

— Добрый день, Ятока.

— Здравствуй, учитель русских. Садись, — пригласила Ятока.

— Почему только русских? Я всех учу. Советская власть велит всем учиться. За тем я и пришел. Надо собрать людей, говорить буду.

— Куда торопишься? В гости пришел, надо чай пить.

Ятока положила перед Поморовым с Кайначей небольшие доски, с улицы принесла чайник и в деревянной чашке куски дымящегося мяса. Нарезала хлеб. Поставила соль. Поморов украдкой поглядывал на Ятоку.

— Пошто учитель не ест? — спросила Ятока.

— Спасибо. Я думал, ты ничего делать не умеешь,

— Почему? — Ятока скосила на него черные глаза.

— Шаманка. И богатство такое.

— Учитель плохо думал. Ятока все умеет делать: oxoтиться, шкуры делать, одежду шить, чум ставить.

— И белого медведя сама добывала? На север, к морю ходила? — Поморов кивнул на белую медвежью шкуру.

Ятока удивленно подняла тонкие брови.

— Пошто к морям? Это лесной медведь. Он князь у зверей. Какой род такую шкуру имеет — сильный род, его все звери почитают и дают добычу.

— А я и не знал, что белые медведи в лесах водятся.

— Шибко мало есть. Один хозяин медведей помирает — другой приходит. Его все звери охраняют. Людям не показывают.

— Интересно. А вы долго думаете здесь пробыть?

— Нет. Нам надо порох, дробь, муку, материю. Осенью охотиться будем. Далёко пойдем. В гольцы. К Седому Буркалу.

— Дробь, порох есть. В Госторге у Дмитрия Воронова получите. А вот ткани маловато.

После обеда Поморов с Ятокой вышли из чума, присели под деревом. Через несколько минут к ним собралось все население стойбища. Мужчины во главе с седым и костлявым стариком Согдямо сели впереди, за ними — женщины, а только уж потом девушки.

— Ты еще не женился? — спросил Поморов Кайначу.

— В своем роде нельзя. Шаманка запрещает. Зимой пойдем к Холодной реке, там жену брать будем.

— Это почему? — удивился Поморов. — Никто не может запретить любить, — Поморов посмотрел на рядом сидящую Ятоку.

— Совсем худая кровь стала в роде Делаки, — пояснила Ятока. — Ребятишки плохие. Помирают много. Жениться будем — совсем кончать род будем. Ребятишек не будет. Кто род продолжать будет?

Только сейчас Поморов обратил внимание, что эвенки щуплые, низкорослые. А лица, даже у молодежи, какие-то старческие. Кровосмешение, видимо, достигло предела. Ятока, должно быть, поняла это инстинктом, а может, это было завещанием хитрого и умного отца ее.

Все смотрели на Поморова, что он ответит Ятоке. Он — учитель русских, он, как шаман, все знает.

— Правильно говорит Ятока, — сказал Поморов.

Все одобрительно закивали.

Поморов выждал минуту.

— Но дети умирают еще и оттого, что в чумах грязно. Тут любая зараза может появиться. Рядом озеро, а люди не моются. Неплохо было бы иметь вам на каждом стойбище баню.

Согдямо затряс седой головой.

— Худо баня. Я с Захаркой Вороновым-Медвежатником ходил, чуть не пропал.

— Тогда в речке мыться надо.

— Будем, учитель, — решительно заявила Ятока. — Все стирать будем.

— Вот и хорошо. А теперь вот еще что. Надо ребят в школу послать. В городе Карске открылся интернат. Нам дали пять мест. На будущий год обещают всех принять. Надо решить, кого послать нынче.

— Пошто посылать, — запротестовал Согдямо. — Кайнача хорошо учит. Пальмой зверя колоть учит, белку следить. Хорошо учит.

— Это не то. В школе они научатся читать книги, будут много знать. Потом станут докторами, учителями. Понятно?

— Все понятно, — ответил Согдямо, — ребятишек хорошо надо учить сохатого следить, ловушки ставить, много мяса добывать.

Поморов усмехнулся.

— Не поймем друг друга. Приходите завтра в деревню, там еще поговорим.

— Хорошо, учитель, — ответила Ятока. — Все придем.


Ятока перебирала чернику. Возьмет в пригоршню и пустит по берестяному листу. Ягоды катятся в туес, а листочки, хвоя остаются на бересте. «Придет Вася, угощать буду, — думала Ятока. — Надо еще клюквы набрать. Настой из нее шибко хорошо пить в жару».

С улицы донеслись выкрики, шум. Ятока вышла. У чума Урукчи стоял пастух Кучум, сын старика Согдямо, Перед ним, точно рябчик на току, подпрыгивал Урукча. Рядом с длинным Кучумом он казался совсем маленьким.

— Лентяй поганый! — выкрикивал Урукча. — Совсем забыл, за что тебя хозяин кормит. Я научу тебя работать!

Урукча схватил ременный аркан и хлестнул по лицу Кучума. Из носа пастуха на редкие моржовые усы брызнула кровь. Кучум качнулся, сжал кулаки, казалось, еще миг — и этот великан швырнет от себя тщедушного Урукчу. Но пастух вытер кровь залатанным рукавом рубахи и продолжал стоять.

— Тухлая ворона, — не унимался Урукча.

Подошла Ятока.

— За что бьешь Кучума?

— Негодный пастух. Оленей проспал. Пять телят медведь задрал. Совсем разорит меня. У-у-у, длинный пень! — Урукча замахнулся на Кучума.

— Брось! Аркан брось! — приказала Ятока. — Еще ударишь Кучума — на твоих оленей волков напущу, а в твой чум болезнь пошлю.

Аркан выпал из рук Урукчи. В маленьких глазках отразился испуг.

— Великая шаманка Ятока… Возьми себе сколько надо оленей. Но не посылай беды…

Ятока отвернулась. Охотники стояли у своих чумов с угрюмыми лицами. Столько, затаенной, ненависти было в каждом взгляде, что Ятоке стало не по себе. Будто не Урукча, а она била Кучума.

«Зачем, Делаки, ты разрешаешь злым людям обижать простых пастухов? — думала Ятока. — Или ты не видел, как Урукча бил Кучума? Пошто, Тангара — небесный владыка, ты рано взял мать к себе? Теперь я совсем одна: Кто научит меня жизни?»

Ятока спустилась к озеру и села на берегу под густой сосной. Ярко светило солнце, ветерок играл листвою. Было жарко, но Ятоку знобило.

Подошел старик Согдямо, сел рядом. Высохшими руками набил трубку табаком и раскурил ее. Ветер шевелил его белые длинные волосы и белую редкую бороду.

— Спасибо тебе, Ятока, за сына. Не позволила Урукче позорить его перед народом.

— Скажи, ама′ка[11], пошто мой отец был как дикий зверь? Пошто Урукча не жалеет людей?

Согдямо долго смотрел на скалу, которая стояла на той стороне озера.

— Ты тоже взлетела из того гнезда. Но твое сердце еще чистое, как вода в роднике, и душа добрая, как слова нежной матери, — неторопливо заговорил Согдямо. — Но придет время и богатство источит твое сердце, как ветер вот эту скалу. И оно станет холоднее, чем камень в лютые морозы. И тогда ты перестанешь понимать бедного человека. Тебе отец оставил много оленей, но на них кровь твоей матери.

— Как так? — испуганно спросила Ятока.

Согдямо выпустил клуб дыма.

— Твой отец имел десять раз по сто оленей, а потом еще раз по столько же. Но еще больше надо было. Тогда он решил жениться на дочери шамана с Холодной реки. Шаман за дочерью давал пять раз по сто оленей.

Мать тебя была из знатного рода. Не любила она Мотыкана. Решила уйти от него и забрать своих оленей. Тогда Мотыкан избил ее. И она умерла на третий день.

Это Ятока помнила. Ей было тогда пять зим. Всю весну их род кочевал по тайге, и, когда наполнились водой реки, они остановились у Большого гольца. Каждый день охотники уходили к снежной вершине и приносили оттуда мясо и шкуры.

Однажды отец Ятоки уехал к пастухам в оленье стадо. И тогда мать рано утром поймала ездовых оленей и стала их вьючить. Они собирались к дедушке, в род старого Ворона. Ятока вспомнила, что оставила игрушки у ручья, и побежала за ними. Сняла с елочки разноцветные лоскутики, связки косточек. В это время от стойбища донеслись крики. Ятока бросилась назад… Еще издали она увидела отца: он ходил возле оленей и сбрасывал вьюки вместе с седлами. Мать, схватившись за живот, корчилась у входа в чум.

— А через две луны, — продолжал Согдямо, — твой отец в наш род привел новую жену и пригнал стадо оленей. Но прожил с ней две луны и отправил ее в пастухи.

— Куда же смотрел наш добрый дух Тангара?

— Он глухой к горю бедных охотников и пастухов, глухой к горю женщин.

— Ты сказал, амака, отец отобрал оленей у моей матери и у второй жены. У меня олени чужие?

— Не судья я тебе, Ятока. Но твой отец не стыдился забрать последнего оленя и у охотника. Многих людей он оставил без куска хлеба, а потом заставил работать на себя.

— У Урукчи — три жены. У него тоже не свои олени?

— Это, дочка, ты у него спроси. Он лучше знает.

Ятока опустила голову на колени. Ее отец имел семь жен, и все они работали пастухами. Ятока бывала у них и слышала, как они проклинали отца. Теперь Ятока поняла, за что они его ненавидели.



Глава III

Над лугом, стиснутым с двух сторон лесом, заблудившейся снежинкой кружил лунь. То он падал в траву, то взмывал в небо, то на мгновение замирал. Багровым заревом занимался закат. На опушке леса, на лиственнице, уходящей в поднебесье, пела серая зарянка.

Василий прошел последний прокос, раскидал валок, вытер рукавом пот со лба и стал завертывать самокрутку. За кустами тальника с тихим звоном выговаривали литовки: «Чих-чих-их-чи-и-и-их».

На душе у Василия было как в осеннюю слякоть — холодно. В работе забылся немного, но выпустил литовку из рук, и опять где-то под сердцем тоска о Капитолине. Одиноко Василию. «А что, если махнуть к Ятоке?» — подумал он. Вскинул на плечо литовку и вышел на поляну к корцам. Красиво работали парни, да и девчата не уступали. Впереди — высокий жилистый Максим Круглов.

В такт взмахам покачивалась его рыжая копна волос. За ним шел Сема Фунтов, низенький, плотный. О таких обычно говорят: ладно скроен и крепко сшит. На него наступали Надя Юрьева, Женя Пучкова и Дуся Прочесова.

— Кончай, ребята! — крикнул Василий.

Косцы подошли к нему.

— Ты уж все смахал? Ну и здоров, — удивился Максим.

— Ты тоже хорош: девчонок совсем загнал. Вон Надю хоть выжми. Пошли к табору.

Надя шла рядом с Василием, под стать ему — высокая, лицо чуть опаленное солнцем, глаза голубые.

— Купаться будем? — подняла она глаза на Василия.

— Надо.

Василий искупался и вышел на берег. Парни еще барахтались в воде; за кустами, возле бережка, хлюпались девчата, их смех и визг разносились на всю реку. Недалеко от берега, на лужайке, был разбит табор. В небольшой избушке, которую кто-то когда-то построил, жили женщины. Для себя мужчины соорудили три травяных балагана. А чуть в сторонке, под кустом, сколотили из досок кухню, где возле объемистого котла орудовала Глафира Пантелеевна, полная, еще не старая женщина.

— Тетя Глаша, покормишь меня?

Тетя Глаша вытерла о фартук руки.

— Куда торопишься, неуемная душа? — тетя Глаша покачала головой и взялась за черпак.

— Отчего ей быть спокойной, — Василий пододвинул к себе миску. — Мама рассказывала, когда я родился, бушевала буря, деревья с корнями выворачивало, из озер воду выплескивало, как из ложки.

— Помню я этот год, Вася. Во всей деревне только одна крыша уцелела.

— Так вот теперь и мечется моя душа: подавай ей то пургу, то гром. Не будет в моей жизни покоя.

— Да: оно на ветру-то и легче живется. Спокойное озеро тиной зарастает.

— Я об этом и говорю.

Тетя Глаша положила перед Василием кусок мяса и налила кружку молока.

Поужинав, Василий закурил и пошел к опушке леса, где паслись лошади. Закат уже погас, и на небо легла холодная синь. С речки доносился неторопливый голос Семы, смех девчат.

«Опять дормидонтками угощает», — подумал Василий.

Из-за кустов навстречу Василию вышли Захар Данилович и Ганя. Ганя за хвосты держал несколько кротов.

— Далеко собрался? — спросил Захар Данилович.

— Орленка немного размять.

— А я сегодня десять кротов поймал, — сообщил Ганя.

— Добро. Я тебе ружье наладил. Патроны зарядишь сам. Бурундуков по кустам уйма. Завтра целую котомку настреляешь.

— Спасибо. — Ганя просиял.


…Василий с Ятокой сидели на берегу озера. Туман, собравшись в струю, расползался по скале, точно хотел, укрыть ее от людских глаз. В безмолвии стояли кусты. Из низины наносило душистый запах смородины.

Василий смотрел на дымящееся озеро и думал о Капитолине, а Ятока оживленно говорила:

— Вчера на скалу кабарожка прибегала. С камня на камень прыгает. Совсем как девушка. Будто пляшет.

— Ятока, скажи, а как ты шаманкой стала? — вдруг спросил Василий.

— Совсем просто, — улыбнувшись, ответила Ятока. — Сами духи меня избрали. Еще маленькой была, играла с ребятишками, сказала им спать, ребятишки уснули. Мужики сильно перепугались. Что теперь будет? Пропали ребята. Разбудила я их. Все меня шаманкой звать стали. Потом сам большой шаман Амуктан, когда помирал, мне своих духов передал. Шаманить учил.

Василий хитровато посмотрел на Ятоку.

— Скажи своим духам, пусть пригонят сюда сохатого.

— Не могут они пригнать.

— А я вот скажу своему доброму духу Малышу, он пригонит.

— Так Малыш — собака.

— Вот тебе и на. На какой же тебе шут эти духи сдались, если они ничего не умеют делать?

— Без них никак нельзя, — убежденно ответила Ятока. — Они помогают людей лечить. Удачу охотникам приносят. Злых духов от стойбища отгоняют.

— А посмотреть их можно?

— Нет, их только шаман может видеть.

— Значит, добрым людям они боятся показаться?

— Пошто так говоришь? — Ятока с укором посмотрела на Василия. — Разве я виновата? Сам Тангара меня избрал! Я слушать его должна. Ослушаюсь — беду пошлет мне и всему роду.

Василию стало неловко, что обидел Ятоку.

— Не сердись, — погладил он ее руку.

Ятока замерла и с нежностью глянула на Василия.

— Ты пошто сегодня такой грустный, Вася?

Василий задумался.

— Жизнь трещину дала, Ятока. Казалось, все было: и любимый человек, и радость, а оглянулся — один, как линной глухарь в чаще. Вот такие пироги.

— Пошто один? Я с тобой. Бери ружье. На охоту Пойдем. И к чертям твои пироги.

Василий засмеялся и встал.

— Мне лора.

— Пошто так? В чум пойдем, чай надо пить.

— В другой раз.

Подошли к Орленку. Тот мотнул головой, ударил копытом. Ятока попятилась.

— Ты что? — спросил Василий.

— Олень у тебя шибко большой. Смотрит сердито.

— Хочешь прокачу? — озорно предложил Василий. — Да так, чтоб дух захватило.

— Нет — замотала головой Ятока и на всякий случай еще отступила. — Страшно Шибко.

— Тогда прощай.

Уехал Василий, а вскоре по селу поползли слухи.

— Василий-то, Захара-Медвежатника, с шаманкой связался, — шептались старухи.

— Не будет добра. Сгубит эта колдовка парня.

— Знамо, сгубит. Чо говорят-то: на Холодной реке приглянулся ей русский парень, так она на нем каждую ночь ездила. Превратит в оленя и скачет в горы. Так и заездила.

— О господи, страхи-то какие. Что теперь будет-то?

Дошли разговоры и до Захара Даниловича. Он решил начистоту поговорить с сыном.

— Правду ли люди про тебя да про шаманку болтают?

— Есть охота, вот и болтают, — уклонился от ответа Василий.

— Что же, для тебя девки доброй не нашлось?

— Чем Ятока хуже других? — не поднимая головы, буркнул Василий.

— Ты что, Василий, супони захотел? Не посмотрю, что косая сажень в плечах, выпорю! Свяжешься с этой колдовкой, из дома выгоню. Сына лишусь, но не допущу позора на свою седую голову, — в голосе Захара Даниловича прозвучала угроза.

— Места в горах на всех хватит, батя.

— Замолчи, щенок! — в ярости Захар Данилович вскочил. Под руку попал прут, и он стегнул им по широкой спине сына.

У Василия отлила кровь от лица, он медленно поднялся. Захар Данилович растерялся, но для вида продолжал:

— Чтоб я не слышал больше об этой ведьме.

Василий молча взял литовку и ушел на луг.


Мария Семеновна подоила корову, прогнала ее в поскотину, полила лук в огороде. Потом вымыла полы и застелила их осокой. Из леса принесла еловых веток, положила у порога, чтобы было обо что ноги вытереть. Управилась по хозяйству, поставила самовар и присела отдохнуть у печки на маленькую скамеечку. Пусто в доме без мужиков. А тут еще поясница поламывает, к ненастью, должно быть.

Разгорелись в самоваре щепки, загудело в трубе. Задумалась Мария Семеновна.

Кажется, давно ли она переступила порог вот этого, дома — и остановилась: страшно стало, Ей тогда только семнадцать минуло…

В сенях послышались шаги. Вошел Кайнача. Следом за ним Бирокта, женщина лет сорока пяти, и ее тринадцатилетний черноголовый сын Урукон. В руках Кайначи увесистый кусок мяса. Со времен Матвея Воронова повелась дружба эвенков с русскими. У каждого из них был надежный товарищ в селе, к которому эвенк приходил со своей семьей как домой. В трудные годы они делились последним куском свинца, мяса.

— Здравствуйте, тетка Марья, — поклонился Кайнача — Гостинец принес.

— Здравствуйте, проходите, — засуетилась Мария Семеновна. — Урукон-то каким стал, скоро моего Васю догонит. А почему, Бирокта, Кучум, муж твой, не пришел?

— К оленям на ю′кту[12] пошел, — ответила Бирокта.

— Василий где? — спросил Урукон Марию Семеновну.

— Это он на что тебе?

— Подарок обещал.

— Есть подарок.

— Давай сюда.

Мария Семеновна принесла в берестяном чехле нож. Урукон тут же выдернул его из чехла. Мария Семеновна ласково улыбнулась: угодил сын маленькому охотнику. Бирокта что-то сердито сказала на своем языке.

— Ты что это, девонька?

— Совсем худой парень: терпенья нет.

— А это тебе подарок от меня, — Мария Семеновна примерила мальчику сатиновую рубашку. — Как раз впору. А это от дедушки Захара, — она подала кулек с леденцами.

Урукон положил конфету в рот и блаженно прикрыл глаза.

— Много балуешь его, тетка Марья, — заговорила сердито Бирокта. — Мужик сам себе все добывать должен. Однако портишь мне парня. Ленивый будет. Пропадет в тайге.

Урукон открыл глаза, проворно положил на пол подарки, полез за пазуху, достал оттуда прутик вяленого мяса.

— Эра Василию дай. Скажи, друг приходил, Урукон.

— Все передам.

— Сохатого добуду, язык тебе принесу.

Мария Семеновна погладила по смоляной голове Урукона.

— Подрастай скорей, ждать буду. Вы сидите, я сейчас в погреб сбегаю, чай пить будем.

— Тетка Марья, суп из яичек вари. Шибко такой суп люблю, — попросил Кайнача.

— Яичницу? Мигом сгоношу.

Вскоре они сидели за столом. Кайнача с великим удовольствием ел яичницу и говорил:

— Шибко хороший суп. Мастерица тетка Марья.

— Кушай на здоровье. А ты, Урукон, не стесняйся. Пирожок съешь.

— Шаньги тоже хорошие. Как делаешь? — спросил Кайнача.

— В русской печке пеку. Ешь. Ты мать-то свою помнишь?

— Плохо помню. Когда помирала, смотрела на меня, говорила: «Худо тебе будет, Кайнача, много голодный спать будешь». Шибко жалела.

— Хлебнул горюшка-то? Ятока не обижает?

— Пошто обижать будет. Я мужик, хорошо работать умею. Сам сохатого добываю.

— Оленей-то много у тебя?

— Совсем мало. Два ездовых оленя есть. Немного важенок. Где много взять? Белки мало хожу стрелять. Ятоке помогаю.

— А нужда так и ходит по пятам. Сказывают, Ятока — большая шаманка.

— Шибко большая.

Все это время Бирокта ела молча, неторопливо, с уважением к еде. Лицо ее было задумчиво. Две глубокие борозды вдоль невысокого лба, точно два обруча, одетых временем, говорили о том, что нелегкой дорога была у этой женщины. Вот она посмотрела на Марию Семеновну и заговорила:

— Ятока шибко Василия любит. Женить его надо, тетке, Марья. Весь наш род так хочет.

Испугалась Мария Семеновна. Как же так, ее Вася и шаманка. А сказала совсем другое, не хотела обежать людей:

— Вася не маленький. Ему жить. Пусть сам решает.

Сама и думать об этом не смела. Иметь невесткой шаманку? Как потом людям в глаза смотреть? Нет, Вася этого, не сделает.

Тем временем Ятока сидела за столом Трофима Пимечновича Двухгривенного. Старик маленькими глотками пил чай. Был он весь какой-то серый: серое в морщинах маленькое лицо, серая топорчащаяся бородка, серые нечесаные волосы. «Совсем как воробей, — подумала Ятока, — такой же маленький. Того и гляди клюнет». Ятоке стало весело.

Из кути с тарелкой в руках выплыла Прасковья Спиридоновна, жена Двухгривенного. Высокая, дородная. Возле нее Трофим Пименович выглядел карликом. Бывало, захмелеет он у кого-нибудь на гулянке, берет его Прасковья Спиридоновна на руки и несет домой, как ребенка.

— Я творожку со сметаной принесла, — грубоватым голосом проговорила Прасковья Спиридоновна. — Кушай, Ятока.

— Товар у меня кое-какой есть, — ручейком журчал Трофим Пименович. — Опосля поглядишь.

— Что стоить будет?

— Сочтемся. Чай, не чужие. С Мотыканом, отцом твоим, царство ему небесное, такие делишки делали, дай бог каждому купцу. Поди, собольки найдутся?

— Я сама мало добываю. Охотники не слушают Ятоку. К твоему Митьке в Госторг идут.

— Что ты, или охотников в Среднеречье мало? Поди, все к тебе за оленями ходят. Соображаешь?

— Надо с Василием говорить.

— Что Васька? Торговля-то разрешена.

Ятока встала.

— Пошто Василия ругаешь? Людей сторонишься, потихоньку все делаешь. Ятока обманывать не хочет. Степан в сельсовет звать будет, шибко ругать. Василий осердится, как шаманка жить будет?

Ятока вышла. Трофим Пименович плюнул ей вслед и смачно выругался:

— Все посходили с ума. Сын волком смотрит на отца. Шаманка на комсомольцев заглядывается. Не будет, добра, пропадут люди.


А в сельсовете вокруг стола, покрытого куском красного сатина, сидели Поморов, заведующий Госторгом, сын Двухгривенного — Дмитрий Воронов и Степан, У Степана на левом виске косой шрам от белогвардейской шашки, отчего казалось, что он всегда чем-то недоволен. На вылинявшей гимнастерке орден Красного Знамени.

— Что с Ятокой делать будем? — Степан поднял взгляд на Дмитрия с Поморовым. — Толкового бы комиссара дать этому роду. А Ятоку побоку.

— Давай женим тебя на шаманке, и будешь при ней комиссаром, — улыбнулся Дмитрий. — Парень ты холостой… А невеста она хоть куда — красавица и богатая. Подучит тебя немного, советским шаманом станешь.

— Идите к черту, — закипятился Степан. — Вам бы все шутки шутить.

Поморов слушал перебранку Степана с Дмитрием, посмеивался. Любил он их. Смелые. Не все они умели, порой и не знали, что им надо делать. Но зато до самозабвения были преданы Советской власти.

Не всегда и Поморов мог оказать им помощь. Был еще молод, не хватало жизненного опыта. «Отца бы моего к вам, — думал он. — С ним бы вам не пришлось петлять по жизни. Но нет его. Придется самим искать дорогу к людям».

— А ты что молчишь, Поморов? — прервал его думы Степан.

— А что говорить-то? Люди к нам из первобытного общества пришли, окутаны суеверием по рукам и ногам, а вы хотите, чтобы Ятока коммунизм проповедовала. Кое-кто из эвенков пугает детей русскими. Вам ли рассказывать? Что ни проходимец, тот и подавался в тайгу к ним, за бутылку спирта обирал догола, Вы, Степан Сергеевич, с Дмитрием Трофимовичем в окопах проходили учебу, в огне очищались от старого мира. Белогвардейские пули помогли вам найти правду. А кто откроет глаза на мир эвенкам? Только мы с вами. И надо смотреть в корень. Сумеем улучшить жизнь эвенков — они сами откажутся от шаманства.

— И будем возиться до второго всемирного потопа, — недовольно сказал Степан.

— А что делать? — развел руками Поморов. — Люди-то они наши. Не бросать же их в беде. И с шаманкой надо быть осторожней. Обидим — уведет весь род. Ни за что пострадают простые охотники и оленеводы.

Степан хмурился, но молчал.

Открылась дверь, и в сельсовет вошли Кайнача, Бирокта, Ятока, Согдямо и еще несколько эвенков. Здороваясь, они садились кто на скамейку, кто прямо на пол. Запахло кислой ровдугой, потом, перемешанным с дымом, — Степан следил за Ятокой. Она прошла к столу, села на скамейку, подняла темные глаза и с детской доверчивостью посмотрела вокруг. Степан смутился, ему стало неловко: ведь он только что грозился броситься в драку с этой девчонкой. Поморов заметил его смущение и с ехидцей улыбнулся. Степан хмуро сдвинул брови, его длинное сухощавое лицо посуровело. Он встал и заговорил об учебе. Эвенки долго не могли понять, зачем им нужно посылать детей в город учиться, а когда наконец поняли, подал голос Согдямо:

— Наших ребятишек берете — взамен нам своих давайте.

— Зачем? — спросил Степан.

— Ребятишек не будет, кто стариков сменит? Без мужиков бабы пропадут. Без охотников тайга совсем пустой станет.

— Ребята весной вернутся.

— Пошто весной? Осенью надо. Когда ребятишек учить охоте будем?

Все началось сначала. Но выручила Ятока. Взглянула на Степана и сказала:

— Ребятишки поедут учиться.

— И меня, Степан, посылай учиться, — попросил Кайнача. — Буду читать, писать, много знать, потом много белок и соболей добывать.

— Вот и хорошо, — обрадовался Степан. — Повезешь ребят, в интернат, присматривать за ними будешь. Головой отвечаешь. Смотри, чтобы не сбежали.

— Когда за провиантом приходить? Допросил Кайнача.

— Послезавтра, — ответил Дмитрий. — С оленями приходите…

Эвенки встали.

— Ятока, ты останься, — попросил Степан.

Ятока села.

— Как живешь-то без отца? — спросил Степан, когда эвенки ушли. — Не обижают тебя?

— Пошто обижать-то будут?

— Охотиться нынче думаешь?

— В лесу живу, как не охотиться.

— Вот это правильно. Советской власти сейчас пушнины много надо. Ты это скажи всем охотникам.

— Скажу, Степан.

— А шаманить не бросила?

— Пошто бросать? Кто злых духов от стойбища отгонять будет?

— Да нет же никаких чертей — ни добрых, ни злых. Это я тебе точно говорю. Мы, русские, не шаманим.

— Батюшка поп тоже шаманит, с богом Миколой разговаривает. Пошто обманываешь меня?

— Прогнали мы, Ятока, батюшку с Миколой — и ничего, живем не тужим. Ты в своих чертей можешь верить как хочешь, но шаманить брось, потому что от этого вред людям получается, и Советской власти тоже. Новую жизнь будем строить в тайге, без богов и чертей, коммунизм.

Ятока вышла из сельсовета. Неторопливо шла по деревне и старалась разобраться в словах Степана. «Пошто так? — думала Ятока. — Горы, деревья, речки, — тоже люди, только другие люди. Если обидятся, зло охотнику могут сделать. Задабривать их надо. Пошто русские не понимают это? Бога нет, чертей нет, духов нет, говорит Степан. А кто болезни посылает?»

Нет ответа на этот вопрос, и мертвеет тайга перед Ятокой…



Глава IV

Капитолина, обливаясь потом, из последних сил взмахивает литовкой. Руки отяжелели, ноет поясница. Отдохнуть бы. Но впереди шагает отец, а позади наступает мать. Отец точно играет литовкой. Ему уже под пятьдесят, но силушки не убавляется.

Боков дошел до кустов, в которые упирался луг, распрямился, вытер литовку травой, покосился на солнце, а уж только потом посмотрел на дочь. Его красивое цыганское лицо со смолистой бородой тронула улыбка.

— Уморилась? — спросил он сочным басом.

— Ноги не держат.

— Вот так-то кусок хлеба достается. Варите обед. Я поплыву сети посмотреть. До холодка отдохнем.

Боков снял фуражку с черным лакированным козырьком, вытер пот с лица и направился к реке. Под сапогами уминалась трава, ветер раздувал рубаху.

Капитолина с матерью искупались в реке, повесили чайник над костром и присели в холодок за балаганом. Хотя солнце светило неярко, было душно, парило.

— Дождик будет, — заметила Ольга Ивановна.

— Хоть бы смочило. Дышать нечем.

Если посмотреть со стороны, то трудно даже поверить, что сидят мать с дочерью: так внешне они не похожи друг на друга. Ольга Ивановна — невысокая, полная, с пухлыми белыми щеками. В каждом движении ее какая-то робость, покорность. Капитолина, напротив, высокая, смуглая, с карими отцовскими глазами. Волосы черные, волнистые. Косы длинные, толстые.

— Ты что это сегодня такая хмурая? — спросила Оль-га Ивановна.

— С Васей поругалась, — нехотя ответила Капитолина.

— Милые бранятся, только тешатся: Если любит, прилетит твой сокол.

— Нет, мама, не прилетит, — покачала головой Капитолина.

— Любишь ты его?

Капитолина долго молчала, смотрела вдаль.

— Думала, не нужен он мне, а уехал — тоска.

— А ты поплачь, легче станет.

Капитолина сорвала травинку и перекусила ее.

— Мама, расскажи, как вы с тятей поженились.

— Чо говорить-то?

— Любишь ты его?

— Да кто у нас, баб-то, когда любовь спрашивал? Григорий-то здесь, в Краснояровой, жил. Один сын у родителей был. С ними что-то приключилось, в год померли. Остался он один. А я в Юровой жила. Отец мой как-то охотился за Медвежьим хребтом, там с Григорием встретился. Приглянулся ему парень. Пришел отец из леса и говорит: «Вот, Ольга, я тебе жениха нашел».

Ольга Ивановна вздохнула.

— Страшно было: крутой Григорий характером, ему лучше не перечь. Но потом свыклась. Век доживаем. И не хуже людей. Слава богу, лавочку имеем.

— А если бы тебя за другого отдали?

— И с тем бы жила. Уж такое наше, бабье, дело.

К балагану подошел Боков, поставил чуман, в нем шевелились серебряные язи и ельцы.

— Варите уху.

Капитолина стала чистить рыбу. Боков присел, от уголька прикурил самокрутку, пустил клуб дыма.

— Говорила с Васькой? — спросил Капитолину.

— Говорила.

— Ну?..

— Он велел передать, что плевать хотел на твою лавку.

— Та-а-а-к.

Боков встал, смял бороду в кулаке.

— Если появится хоть раз, вместе с тобой с яра сброшу. Поняла?

— Он обещал украсть меня.

— От этого черта всего ожидать можно. Я бы с ним все Среднеречье прибрал к рукам. Настоящего бы мужчину сделал. А теперь пусть сунется. Навеки охоту отобью.

Домой Боковы вернулись с заходом солнца. Ольга Ивановна заглянула во двор: коровы нет.

— Вот блудня, — беззлобно ругалась. она. — Вчера на Большом лугу паслась. Ты бы, Капа, сбегала.

Нашла Капитолина корову на елани у Старого брода, погнала домой перелеском. Тропинка виляет вдоль обрывистого берега по густому ельнику. Здесь и днем солнца. не бывает, а сейчас совсем сумрачно и тишина глупая. А в ней особенно слышно каждый шорох. Заденет корова копытами о вытоптанные корни, а кажется, будто кто-то по деревьям стучит. Страшно Капитолине: как бы леший не увязался. Любит он здесь над бабами подшутить: то захохочет, то ребенком малым заплачет.

А на небе откуда-то туча появилась, распласталась черным вороном. Затрепетали листья в тревоге. А туча все надвигается. Вот ее вспороли золотые оленьи рога молнии, будто хотели остановить, но не выдержали тяжести, треснули так, что вздрогнул лес, вода из реки на берег плеснулась. Капитолина в испуге за ствол дерева схватилась, Крупные капли дождя по веткам рассыпались, зашумели по потемневшей реке.

Вдруг впереди шевельнулся куст шиповника, темная тень отделилась от него, качнулась, замерла на месте. Смотрит на тень Капитолина, ноги приросли к земле, на лбу холодный пот выступил. Узнала она Ятоку. Блестят у шаманки глаза, в руках пестрая гагара головой крутит. Ятока шагнула к Капитолине.

— Пошто Василия любишь? Тебе беда будет. Ему беда. Так мне Делаки во сне говорил. Хочешь жить не вспоминай о нем. Моя гагара смотреть будет. Мне все рассказывать.

Подняла Ятока гагару, кинула ее, упала птица на воду, крикнула и исчезла. Глянула Капитолина на тропинку, а на ней уж никого.

Назавтра весь день Капитолина проходила с тревогой: в душе. А вечером, когда отец с матерью ушли спать в амбар, пришла на яр.

Василия не было.

— Что же мне делать? — шептала она. — Может, и впрямь с Васей убежать? А шаманка?..


Василий закинул сети в курье [13], причалил к берегу и пошел к табору. Под развесистым кустом черемухи горел костер. Возле него в кругу косарей с газетой сидел Степан. Василий подошел и сел у костра.

— «Капиталисты радовались, думали, революция закончилась, — читал Степан. — Они глубоко просчитались. Мировой пролетариат не сложил оружия, снова поднялся против своих тиранов-угнетателей. Польские крестьяне жгут панские хоромы, бастуют американские докеры, немецкие судостроители».

Степан перевел дух. Василий смотрел на вспышки зарниц, и ему казалось, что это где-то за горами полыхают хоромы польских панов.

— «Поднялись на борьбу и горнорабочие Англии, — продолжал Степан. — Хозяева решили продлить рабочий день, а заработную плату шахтерам снизить».

— Вот сукины дети, — пробасил Захар Данилович. — Им наплевать, что рабочие остаются голодными.

— А шахтеры-то что думают? — загорячился Сема. — Дали бы буржуям коленом под зад, и пусть бы катились на все четыре стороны.

— Горняки и забастовали. — Закрыли все шахты.

— Вот это по-нашему, — отозвался Захар Данилович.

— «Но на помощь хозяевам английским идут капиталисты Германии, Бельгии, Америки. Они везут уголь из своих стран в Англию, а голодных рабочих хотят заставить прекратить забастовку».

— Степан, помочь шахтерам надо. Ведь буржуи-то помогают друг другу.

— Правильно, Василий, — оживился Степан. — Когда в восемнадцатом году капиталисты всего мира хотели поставить нас на колени, залить кровью молодую республику, английские рабочие первыми сказали: «Руки прочь от Советской России!» Они нам помогли в трудную минуту, теперь мы их не оставим в беде. По всей России рабочие собирают средства и посылают их бастующим шахтерам Англии. Я думаю, мы — труженики-охотники — тоже внесем свою долю…

— Что тут долго толковать, — поднялся Захар Данилович. — Мы и сами не раз едали водичку без хлеба. Пиши, Степан, от меня пять рублей.

— И от меня столько же, — не отставал от отца Василий.

Когда на листке в столбик выстроились фамилии всех сенокосчиков, Степан весело сказал:

— Я знал, что вы не подведете. — Он аккуратно положил листок в карман гимнастерки и достал кисет.

Василий чуточку с завистью смотрел на него. Степан был всего лет на семь старше, а уже многое повидал, многое знал. Отец его ушел в четырнадцатом году на германскую войну, прислал весточку откуда-то с Украины и потерялся: то ли погиб, то ли в плен попал. Вскоре мать умерла. Степан надел котомку и пошел искать отца.

Проходили годы. О Степане уж забывать стали, а он в двадцать пятом году вернулся в буденовке, с орденом Красного Знамени на груди, с мандатом представителя Советской власти.

Степан закурил, спрятал кисет и повернулся к Наде.

— Надя, запевай.

И поплыла над притихшей тайгой печальная мелодия.

Ой-да ты, тайга моя густая,


Конца-края не видать.


Ой-да, ты, девчонка молодая,


Мне тебя уж больше не встречать.



Тетя Глаша, скрестив руки на груди, задумчиво смотрела в темноту ночи. Молча курил Захар Данилович. Не успел отзвенеть Надин голос, как Степан предложил:

— Ребята, давайте нашу, партизанскую, — и, не дожидаясь всех, запел:

Ясный день, непогодушка злая


Не шумит, притаилась у скал.


Там, под сопкою, в снежных сугробах


Молодой партизан умирал.



— Степан Сергеевич, а много погибло наших парней? — спросила Надя.

— Много. Умереть от пули или осколка не страшно, страшно было живым попасть к врагу. Со мной вот служил Саша Мельников, совсем мальчишка. В бою его, раненного, захватили семеновцы. На третий день увидели мы в степи всадника на коне. Бросились к нему. Наш Саша! Голый, привязан к седлу, на груди и спине звезды вырезаны, а вместо глаз — дыры, штыками выколоты.

Степан помолчал.

— Многие сложили головы, — голос его стал глуховатым. — Но мы их не забудем.

Расходились глубокой ночью. Только остался у костра Захар Данилович.

— Обожди-ка, Василий, — попросил он.

Василий остановился.

— Видишь, ветер переменился, дождь будет. С косьбой день-другой повременить придется. А харчи у нас на исходе. Недавно я к солонцам ходил, бык там живет. Не сбегать ли тебе в лес? Может, потрафит.

— Хорошо, — согласился Василий. — На рассвете выйду.

— Максима с собой возьми. У него кобель добрый, да и веселей вдвоем будет.


На столе тускло горит коптилка. В доме тишина. Под окнами шарится ветер. Трофим Пименович косится узкими глазами на огонек коптилки, почесывает короткими пальцами грудь. На душе у него смутно. Степан с Дмитрием что ни день новое придумывают, так и жди подвоха. «Хвори на вас, красных чертей, нет», — думает старик.

Напротив него, опустив голову, сидит Никифор, старший сын. Весь в мать уродился. Высокого роста. А ладони, что медвежьи лапы. Как-то в сердцах ударил коня, так тот на коленки упал. Бородища во всю грудь. «И что надо Митьке со Степкой? — думает Никифор. — Благо бы для себя старались. А то за этих тунгусов стрелять всех готовы».

Издалека глухо донесся гром. Никифор встрепенулся, прислушался.

— Должно, гроза будет, — проговорил Трофим Пименович.

— В самый раз, — ответил Никифор. — Травы лучше будут.

— Красненькие-то уже уехали на покос.

— Успеется.

— Генка твой что не показывается?

— Уплыл на озеро сети ставить. — Никифор разгладил пышную бороду, достал из кармана кисет и стал заворачивать самокрутку. — Партийцы-то к тебе приходили?

— Сам учитель жаловал, — усмехнулся Трофим Пименович. — Таким соловьем рассыпался. У самих штаны в заплатах, а туда же, в благодетели лезут. А на кой хрен мне сдались эти английские углекопы? С голоду подыхают? Против власти в другой раз восставать не будете. Я, слава богу, и без них век доживаю.

— Митька, говорят, десять рублей отвалил. Тоже банкир нашелся. Всего добра-то — прелая шинелька на плечах. Свалится — и пуп на голе будет.

— От меня они кукиш с маслом получат. Про экономию заговорили. Знать, туго большевичкам приходится.

— Генка мне вчера газету читал. Черчилль грозится порвать сношения с Советами. А у него во какая сила. Видишь, куда дело-то идет. Вот и забегали большевички.

— Нам бы здесь их прижать.

— Я о том и толкую. Надо, как прошлый год, упредить Степана с Митькой, собрать у тунгусишек пушнину. А фирма Крохалева найдет в Карске ей место. С пустым-то кошельком Советы долго не протянут. Завтра и снаряжайся на стойбище, потолкуй с охотниками. Кое за кем должок там есть. Напомни.

— Митька против нас что-то замышляет. Мужики толкуют, про спирт пронюхал. Тряхнуть нашу лавку думает.

— Вот сукин сын, — Трофим Пименович стукнул по колену маленьким кулачком. — Варнак. А кол осиновый не нюхал?

Трофим Пименович торопливо сунул трубку в рот и с таким остервенением стал бить кресалом по кремню, что искры посыпались во все стороны.

У него два сына: Никифор старший, Дмитрий младший. Оба давно уже жили своими семьями. «Одного поля ягоды, — думал старик. — А вот, поди, возьми их. Никифор шагу без меня не сделает, помогает с малых лет в торговле. Генка, сын Никифора, той же тропой пошел. А Дмитрий вертопрахом вырос, все ему нипочем».

Вспомнил Трофим Пименович случай, когда Дмитрий еще подлетком был. Поджидал он эвенков, приготовил пять четвертей спирта, водичкой поразбавил. Через день хватился — все бутыли побиты. Бросился к сыновьям. «Сукины дети, кто это сделал?» — «Я», — ответил Дмитрий, а сам волчонком смотрит. «Ты что, отца по миру xoчешь пустить?» Трофим Пименович схватил его за грудки, а Дмитрий нож из-за пояса выхватил: «Только тронь. А спирт весь вылью. Не обманывай охотников. Стыдно людям в глаза смотреть. Пальцами тычут. Живодерами зовут. Или мы хуже людей? Сами себе кусок хлеба не добудем?» Потом как-то один эвенк заболел, не смог белочить. Дмитрий муки ему отвез, так, за спасибо. Как только встал на ноги, ушел от отца, женился. В четырнадцатом году взяли его на службу, пришел оттуда партийцем.

— Ты прибери подальше и спирт, и соболиные шкурки, — посоветовал Никифор.

— У меня прибрано, — уже спокойным голосом ответил Трофим Пименович.

В сенях послышались шаги. Отец с сыном переглянулись, Вошел Дмитрий: невысокий, круглая голова прикрыта старой серой кепкой, темная рубаха перехвачена поясом. Окинул взглядом брата с отцом, поздоровался и спросил:

— Мама-где?

— На посиделки к Захаровым пошла, — отозвался Трофим Пименович. — Садись, покурим.

— По делу к тебе, отец.

— Выкладывай.

— Дроби надо. Пороху тоже. Обмишурился малость. Сдадим пушнину, рассчитаемся.

Трофим Пименович усмехнулся.

— Доторговался. На поклон к нэпману пришел.

— Пришел, видишь.

— Вот обрадовал, — насмехался Трофим Пименович. — Всех к лешему послали: бога, царя, купцов. А у самих-то пупок слабо завязан оказался.

— Не в пупке дело, отец. Не наша вина, что нехватка кругом. Почитай, пять лет пришлось бить всякую сволочь. Сору от этой сволочи осталась еще полна изба, но подметем. И хлеба в достатке вырастим, и заводы настроим.

— Так что же ко мне пришел? Лишков-то у меня нет. Сам торгую. Охотников надо в лес собирать, об этом голова болит. Видишь, Советской же власти помогаю, — Трофим Пименович ехидно улыбнулся. Дмитрий спокойно посмотрел на него.

— Знаем мы твою помощь, батя. В прошлом году тебе удалось околпачить нас. За науку спасибо. Нынче у тебя ничего не выйдет.

Трофим Пименович насторожился. Его пугала уверенность большевиков. Что это они на этот раз затеяли?

— Частная торговля разрешена Советским государством. Ссуду выдали. Я проценты аккуратно плачу.

— Все это так, но ты одно забыл, батя, государство на местах представляем мы — Советы.

Трофим Пименович терялся в догадках: куда клонит Дмитрий?..

— Выселите меня?

— Нет, пока живи. До этого еще дойдет. Но охотников обирать не позволим. И Советскую власть тоже.

— Торговать, значит, запретите? — Трофим Пименович смерил: Дмитрия недобрым взглядом. — Это как же?

— Об этом в сельсовете потолкуем, — отрезал Дмитрий. — Как же насчет дроби?

— Нету, — Трофим Пименович развел руками.

Дмитрий в упор посмотрел на отца.

— Спасибо и на этом, папаша. Не глупый ты человек, и как не видишь, что кончилась ваша тропка. Одумайся, пока не поздно. Живешь, как конокрад на постоялом дворе, от каждого стука вздрагиваешь.

— Это как же понять?

— Не притворяйся. О твоих проделках мы знаем. Помаленьку спиртиком торгуешь, охотников обираешь.

— Докажите.

— Докажем, не торопись. Еще время есть, одумайся. Перед охотниками ты в большом долгу.

— Это в каком же долгу? — вызывающе спросил Трофим Пименович. — За то, что кормил всю деревню? Провиантом снабжал?

— Эту твою кормежку на том свете помнить будут. Не отсюда ли эвенки за бутылку спирта голыми уходили? Забыл, как их ребятишки с голоду помирали, как пьяные охотники замерзали в лесу?

— Торговал своим, не ворованным.

— Стыдно за тебя, отец. Не калека, и охотник не из последних, а чем занимаешься. Сам на старости уразуметь не можешь, так Никифора не впутывай в это дело. Не сбивай и Генку с пути, у него вся жизнь впереди.

— Ты, брат, не туда пришел поучать, — пробасил Никифор. — Нету тут комсомольцев.

— А жалко, что нет здесь комсомольцев. Ты, Никифор, тоже хорошо подумай.

— Смотри, Митя, не споткнись, — пригрозил Никифор.

— Если я, брат, споткнусь, меня есть кому поддержать. Но кто рядом с вами? Подумайте.

Дмитрий встал.

— Бывайте здоровы. — И вышел.

Трофим Пименович посмотрел на закрывшуюся дверь. Где-то глубоко в душе шевельнулась зависть к Дмитрию: хоть и хорохорился старик перед ним, но при каждой встрече робость испытывал, чувствовал силу в сыне. «С царем в голове мужик, только разинь рот, к стенке прижмет, не вывернешься, — с уважением подумал Трофим Пименович. — А в кого ему быть дураком-то?»

И отмяк немного старик.

— В меня характером-то уродился Митька, — прихвастнул Трофим Пименович. — только вот голову набекрень принес с войны.

— Степка все верховодит, — угрюмо отозвался Никифор.

— Знамо, он.

Никифор посидел еще немного и ушел. Трофим Пименович залез на русскую печь. Но не спалось: ныла поясница, но больше беспокоили думы, — тревожные, безрадостные.

Жизнь Трофима Пименовича шла ровно, спокойно. Вырос, женился. Дорожка свела с купцом Крохалевым. Открыл лавку, через нее накинул уздечку на эвенков, потом и на односельчан. Так вот и поживал. Давненько ружья в руки не брал, а осенью тысячи беличьих шкурок в его кладовой оказывались. Все это потом уплывало в город, а оттуда шли обозы с провиантом.

Но появились фронтовики, и началась кутерьма. Избрали сельсовет, открыли кооперативную лавку, а потом Госторг. Заведующим Госторгом Митьку поставили, потом его же избрали председателем общества «Красный охотник». Качнулась земля под ногами Трофима Пименовича. Люди пошли к сыну.



Глава V

Между облаками на синих прогалинах неба давно уже погасли звезды, а ночь не торопится уходить с земли. Пади залиты туманом, поэтому кажется, что темные вершины гор торчат из ледников. В низине темнеет густой ельник, будто ночь оставила от себя клок. Там, на озере, кто-то потревожил чайку, и все кругом наполнилось ее плачем.

На увале, под искарем[14] проснулась старая медведица, села, осмотрелась — ничего поблизости опасного нет. В нос ударил сладкий запах смородины-моховки. Медведица мотнула косматой головой: запах ветерок принес из низины, где среди рыжих мхов бежит ручей, но это обман — смородина не уродилась, медведица давно уже проверила, идти надо к старой гари, на голубичник.

Взяла она зубами за загривок медвежонка и выволокла из теплого логова. Малыш заскулил. Мать легонько ткнула его лапой и сердито покосилась на пестуна[15], который с неохотой вылезал из-под корней. Повела свое семейство медведица на ягодники.

По заросшей звериной тропе шли в горы Василий с Максимом. Впереди Василия на поводке бежал Малыш. Он время от времени поднимал голову и ловил пахучие струи, ему хотелось помчаться, но удерживал поводок.

За Василием по росистому следу шел Максим. Рядом с ним бежал Кайла. Максим старался держаться бодро, но украдкой озирался по сторонам.

Впереди шевельнулся куст. Заяц метнулся в заросли багульника._Малыш дернул поводок.

— Тоже мне зверя нашел, — недовольно проговорил Василий. — Птичек еще погоняй.

Набежал ветер, зашумел листвой, туман хлынул к реке, а потом медленно пополз к вершинам гор. В лесу стало светлей и просторней. В сосновом бору Василий остановился возле толстой колодины.

— Давай перекурим, — предложил он Максиму.

Парни присели на колодину, положили ружья на колени и закурили из одного кисета.

— Что у тебя с отцом вышло? — спросил Максим.

— Так, ерунда. Ятока поперек горла встала. Все в голос кричат: «Шаманка, шаманка!» Может, из нее такая же шаманка, как из меня поп. Старик Амуктан перед смертью наговорил ей черт знает что, а Ятока за чистую монету приняла. Шаманка. Да может, это горе ее. И до этого нет дела никому. — Василий задумался и уже более мягко продолжал — Чудная она какая-то, Максим. Бесхитростная. Вся как на ладони. Что на душе, то и выложит. Ее, как святую, не обидишь. Да разве такой человек может кому зло сделать?

— Святая, — хмыкнул Максим. — Эту святую вся деревня боится.

— Да разве Ятоку боятся? Старухи от безделья выдумывают всякую чушь и от своих небылиц приходят в ужас. А Ятока сном-духом ничего не знает. Так можно любого человека в грязь втоптать.

Где-то треснула ветка. Собаки вскочили, насторожились, но тотчас успокоились и легли к ногам охотников.

Василий посмотрел в синеющую даль, где сходились два хребта.

— Сейчас спустимся в падь Глубокую. В ее вершине — солонцы. Там собак пустим. Может, потрафят на свежий след.

Спустились в падь. Здесь, между двух хребтов, рос ельник, небольшие кедры и лиственницы. Место глухое.

— Бык живет, — определил Максим по следам на мху. — Видишь, след широкий и короткий.

— Перед дождем ходил.

Пустили с поводков собак. Они обнюхали следы и убежали в вершину пади. Парни пошли косогором. Откуда-то с неба с шумом и криком на пышные кедры посыпались кедровки.

— Вот разбойницы, — покачал головой Василий. — А на шишку нынче хороший род. Кедровой белки много будет.

Чем выше они поднимались, тем гуще становился лес. Среди деревьев, вначале островками, а уж потом сплошной зарослью, пошел голубичник. Ветки его были усыпаны крупными ягодами, а потому казалось, что разлилась по тайге пепельная синь, ступи в нее и утонешь, как в море.

Василий наклонился, чтобы сорвать ягоду, и застыл с протянутой рукой: из ягодника на него смотрел медвежонок-пестун. Первым опомнился медвежонок. Он издал испуганный крик, похожий на «а-ай!», и метнулся в сторону. Василий выпрямился, сдернул с плеча бердану и загнал в ствол патрон: где-то здесь должна быть медведица, а с ней и медвежата-сеголетки.

И точно. В нескольких шагах от Василия из ягодника поднялась на задние лапы медведица, повела мордой, недовольно фыркнула. Рядом с ней на дерево неловко вскарабкался медвежонок и теперь из-за веток с любопытством и недоумением смотрел вниз.

Отступать было поздно. Медведица в два прыжка настигнет. Василий наставил дуло в пасть зверю и нажал спусковой крючок. Но вместо выстрела еле слышный щелчок — осечка! Медведица рыкнула и шагнула к Василию. Вот она, смерть! Василий бросил берданку, схватил пальму и взмахнул ею. Но конец черня ударился о дерево; размаха не получилось, и острие пальмы бессильно ткнулось в грудь зверя. Медведица ударила лапой по пальме с такой силой, что черен переломился, и занесла над Василием лапы.

— Максим, стреляй! — только и успел крикнуть Василий.

Медведица подмяла его под себя. Падая, он почувствовал, как когти зверя коснулись шеи, и боль обожгла тело.

«Что же не стреляет Максим?» — мозг сверлила мысль. Сознание того, что остался один на один со смертью, вернуло Василию силы. Он осторожно вынул нож и воткнул его зверю под лопатку. Тяжелая лапа придавила грудь. Он собрал последние силы, рванулся в сторону и потерял сознание.

Все это произошло за каких-то несколько секунд. Очнулся Василий и не поймет, где он и что с ним. Болит грудь, ноет шея. Рядом мертвая медведица, в боку у нее торчит рукоятка ножа. Малыш участливо лижет руку хозяина. Василий приподнялся и посмотрел в ту сторону, где был Максим. Он хотел увидеть его живым или мертвым. Василий не мог поверить, что друг струсил и предал его. Но Максима нигде не было. Василий откинулся на мох и застонал от горя и боли. Так он пролежал некоторое время. Потом осторожно сел. Глянул на себя: рубаха и пиджак на груди порваны, на теле несколько кровоточащих борозд. Провел рукой по шее: вся ладонь в крови.

Малыш стоял рядом и виновато смотрел на Василия. Он распутывал следы сохатого в низине, когда услышал рев медведицы. Он-то не допустил бы зверя до хозяина. Да что теперь поделаешь, опоздал.

Василий выдернул нож из туши медведицы, вырезал кусок сала и, морщась от боли, смазал раны, разорвал рубаху и замотал их как мог.

Вспомнил про ружье. Бердана лежала у ног. Взял ее, передернул патроны.

— Ну, Максим, не дай бог нам теперь с тобой встретиться.

Опираясь на ружье, как на посох, он побрел к табору. Каждое движение причиняло острую боль. В распадке Василий вышел на звериную тропу. Сделал несколько шагов по ней, закружилась голова, в глазах потемнело, и он потерял сознание.

Очнулся. Где-то журчал ручей. Василий пополз, волоча за собой ружье. Звон струй доносился откуда-то снизу. Он разорвал мох, и в лицо пахнуло сырой свежестью.


Максим следом за Василием шел по ягоднику, осторожно поглядывая по сторонам. По пути он кое-где замечал разрытые медведем муравейники. От этого ему становилось не по себе.

Максим боялся, но в этом он стыдился признаться даже себе. Да и кто бы поверил, что он, Максим, который родился и вырос в тайге, который не раз ходил на зверя, который не знает и не представляет себе жизни без тайги, — вдруг боится этой тайги.

Да, Максим боялся. И надо же было так случиться, что тогда, еще весной, на какой-то миг дрогнуло сердце охотника и отняло у него мужество.

Помнится, пошел он за село на озеро пострелять уток. Устроился в камышах с подлесной стороны. Но не везло: даже чирка не смог подстрелить.

Тем временем ночь наступила. Он уже собрался домой идти, как услышал шаги. Оглянулся. Черной тенью шел на него какой-то зверь. «Медведь», — мелькнуло в голове. Взвел Максим курки двухстволки. Зверь замер. И было слышно, как он потянул носом воздух.

Максим и сам не помнит, как нажал на спусковые крючки: из ружья метнулись в ночную темень два огненных языка, грохнули выстрелы, зверь фыркнул и, ломая чащу, убежал в лес.

Назавтра по селу поползла молва, что кто-то у старика Двухгривенного борова подранил. Но Максиму от этого было не легче. С перепугу он несколько дней пролежал в постели.

Здоровье потом вернулось, но страх остался в душе. Стоило Максиму войти в лес, как ему начинало казаться, что медведь стережет его и нападет сзади. Каждый охотник пережил это. Только одни подавили страх сразу, другие — постепенно.

Но как об этом сказать людям? Смеяться станут. А для охотника нет ничего позорнее, чем прослыть трусом.

Вот и сейчас Максим остановился, чтобы завязать оборку на ичиге. Положил ружье и присел. И тут на него наскочил медвежонок-пестун. Он удирал от Василия. Максим, забыв про все, пополз к дереву. Вскочил возле него. А по ягоднику медведица идет.

Страх парализовал Максима. Он даже не вспомнил про ружье. «Спасайся!» — мелькнуло где-то в сознании. И, петляя между деревьями, он побежал. «Максим, стреляй!» донесся голос Василия. Он только подстегнул его, загнал в распадок. Здесь Максим остановился, оглянулся, не бежит ли за ним медведица. Но не успел перевести дух, как с хребта накатилось глухое рычание.

В себя Максим пришел только тогда, когда недалеко от табора, в ельнике, преградило ему путь озеро.

Было тихо. Над озером бесшумно кружили чайки и, стремительно падая в воду, ловили мелких рыбешек. На середине озера плавала гагара. К ней подплыли два серых гагаренка и стали клянчить еду, смешно вытягивая шеи. Гагара нырнула, за ней скрылись под водой и птенцы. Жизнь здесь шла своим чередом, и никому не было дела до трагедии в лесу.

«Что с Василием?» Этот вопрос отрезвил Максима. Внутренний голос шептал: «Беги на помощь, пока не поздно. Смой свой позор хоть кровью. Ведь трусов убивают. Так поступали деды, так поступали их сыновья, так поступают их внуки».

Максим повалился на прохладную землю и зарыдал, как ребенок, проклиная и себя, и охотничью жизнь.

После слез стало немного легче. Ни о чем не хотелось думать. И Максим, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот покой, смотрел в чистое голубое небо, где неторопливо плыло одно-единственное облачко.

И тут его заметила чайка, заметалась над ним. На ее зов слетелось еще десяток птиц. Подняли крик на весь лес, а Максиму в этом крике слышалось: «Уходи! Уходи!»

Он через силу поднялся и побрел к табору. Как его там встретят? Что ждет его? Теперь ему было все равно. Ох и долгим показался ему путь от озера да стоянки.

Здесь уже работу кончили, и каждый занимался чем-то своим. Первым Максима увидела Надя. Шагнула к нему и остановилась. Охотник из тайги без ружья, одежда изо* рвана, товарища нет.

— Максим?! Вася где?! Что случилось, Максим?

Максим поднял голову. К нему подходил Захар Данилович с Семой. Из кухни выскочила тетя Глаша, зачем-то сдернула платок с головы. Глаза ее округлились, лицо побледнело, точно свет от седых волос упал на него.

— Максимушка, — подбежала тетя Глаша. — Вася-то где? Скажи, живой?

— Не знаю, — глухо ответил Максим. — Его медведь помял.

— А ты где был? — шагнул к Максиму Сема.

— Погодите вы, мужики, — останавливала тетя Глаша. Она-то уж знала, что лучше без товарища из тайги не приходить. — Максимушка, тебя-то, поди, первым смял медведь?

— Васюха где? — не дав ответить Максиму, вдруг охрипшим от волнения голосом спросил Захар Данилович.

— Убейте меня! — вскрикнул Максим.

— Веди к Василию.

— Он за Глубокой падью, в хребте.

— Пошто бросил?

Максим опустил голову.

— Вася идет! — испуганно крикнула Надя.

Максим вздрогнул, как от удара. К табору, шатаясь, подходил Василий. Он был страшен. В темных волосах желтые прошлогодние листья, лицо и руки в ссадинах, на груди кровавое пятно. Рядом с ним понуро брел Малыш.

Надя кинулась к Василию, но он отстранил ее рукой и подошел к Максиму. Мужчины молчали. Тетя Глаша приложила платок к глазам и всхлипнула. Василий остановился перед Максимом, широко расставил ноги и медленно поднял бердану.

— Теперь погляди на меня.

Максим поднял голову. Дырочка дула смотрела ему в грудь.

— Поганый трус, — выдохнул Василий.

Тетя Глаша метнулась к нему, ударила по ружью, ствол подскочил, воздух рванул глухой хлопок выстрела. Максим вздрогнул.

— Вася, родной, не надо, — ласково проговорила тетя Глаша. — У Максима тоже мать есть.

Василий качнулся, бердана выскользнула из рук и глухо ударилась о землю. Он сделал движение, чтобы поднять ее, но упал на руки тете Глаше.

— Несите воды, — командовала тетя Глаша. — У меня в избе кофта чистая, на бинты сгодится. Да живей!

Василию промыли раны, смазали салом, забинтовали и отнесли его в лодку. Захар Данилович сел за весла.

— Уходи, Максим. — Голос тети Глаши дрожал.

Это был приговор. И Максим побрел к обрыву. Внизу темными кругами ходило улово.


— Котлы надо хорошо вымыть, — сказал Поморов Бирокте.

— Однако сейчас помою.

Бирокта взяла котел и понесла к озеру, а там уже кто купался, кто стирал одежду, кто чистил посуду. Поморов улыбнулся. Растревожил он сегодня стойбище. «Как-то там Согдямо?»— подумал Поморов и пошел к старику. Согдямо сидел у очага. От свежих веток пахло смолой. Стопкой лежала выстиранная одежда.

— Теперь надо помыться в озере, — предложил Поморов.

Старик затряс головой.

— Согдямо искупается, добрые духи прилетят, не узнают. Как потом жить буду?

— Они же вас в лицо знают.

— Помоюсь, водой пахнуть буду… Прилетят добрые духи, скажут, другой тут человек живет. Худо мне тогда будет.

Поморов махнул рукой и пошел к Кайначе. Присели они на обрубок дерева у чума.

— Тебе почему такое имя дали? — спросил Поморов.

— Мать придумала. Бедно они жили с отцом. Много горя знали. Родился я, Кайнача имя дали. По-нашему — счастливый. Шибко хотела, чтобы богато, я жил.

Мимо прошла Ятока, спустилась к озеру и села на камень.

— А что обозначает имя Ятока?

— Когда Ятока родилась, мы в горах стояли. Мать ее вышла из чума, речку увидала, скалы увидала, лес увидала. И назвала свою дочь Ятока — быстрая, как горная речка, красивая, как лес среди скал. Ты видишь, Ятока красивая. Это горные реки подарили ей красоту. Она — сестра их.

Поморов несколько раз за день пытался поговорить с Ятокой, но ему это не удавалось: Ятока делала вид, что занята и не слышит, шли просто уходила.

— Почему она не хочет со мной говорить? — спросил Поморов Кайначу.

— Наверное, боится.

— Меня боится?

— Ты много знаешь. Все люди тебя слушают. Ятока боится, ты можешь у нее духов отнять.

— Ерунда. Никаких духов нет. Это все люди выдумали.

— Как так? Пошто в одно место пойдешь, сохатого добудешь, много белок убьешь. В другое место пойдешь — пустой придешь? Злой дух там, значит, живет.

— Нет, Кайнача, все это — сказки. Ты же охотник, тебе. ли объяснять? Попал ты сегодня на сохатого, которого — волки нагоняли, напуган зверь, такой не остановится. Вот и неудача.

Кайнача улыбнулся.

— Не веришь?

— Не. Без духов в тайге нельзя, пропадешь. Учитель на охоту не ходит, не знает.

— Вот поедешь в город, выучишься, потом меня вспомнишь.

Кайнача прислушался.

— Ятока поет. Много скучает. Василия к себе зовет.

— Переведи.

Высокие горы в лесу.


Но выше летают орлы.


Прилети ко мне, Вася.


Ты же орел.


Мы улетим к облакам,


В горы уйдем с тобой.


Там меня будешь любить.


Милый мой.



— Шибко горюет.

— Да, история. Здесь мы с тобой не помощники.

Ятока порывисто встала, столкнула на воду берестяную лодку и поплыла к скале, издали похожей на женщину с ребенком. Подплыла, на гранитный выступ положила два цветка.

— Все девушки приносят подарки Поющей женщине, — пояснил Кайнача, не ожидая вопроса учителя.

— Эта скала — Поющая женщина?

— Да, бойё. Когда подуют ветры, она поет.

— Поющая женщина. А почему?

— Это только старики помнят. Стоял здесь тогда род Орла. Был у них хороший охотник Удуллан. Пошел он однажды сохатить. Шибко далеко ушел. У него была любимая Дынкия. Когда он ушел, Дынкия родила ему сына. Пошла она встречать охотника. Пришла к озеру, стала здесь ждать его. Прошел день, другой, неделя, а охотника все нет. Потом прилетел орел и сказал, что Удуллан погиб. Дынкия от горя превратилась в скалу. Стоит и слушает песни девушек, а потом отыскивает их любимых и поет им. И Ятока пошла к ней, чтобы Дынкия пропела песню Василию. Тогда проснется его сердце, и он придет к ней.

Домой Поморов вернулся уже поздно. Записал в дневник все, что видел на стойбище, и взял книгу. В дверь постучали. Вошла Татьяна Даниловна, мать Семы, сестра отца Василия.

— Я по делу к вам, Михаил Викторович, уж извините, что поздно.

Татьяне Даниловне около сорока, но на лице ни единой морщинки. Темные волосы собраны на затылке в тугой узел. Высокая, держится прямо. С загорелого лица смотрят строгие зеленоватые глаза.

— Садитесь, Татьяна Даниловна. — Поморов показал на табурет.

— Я уж от всех баб наших. Которую ночь шаманка превращается в огненную птицу и летает над деревней. Это она Василия ищет, хочет заколдовать, но найти не может. Мы боимся, рассердится она и спалит всю деревню.

— Вы эту птицу видели?

— Своими глазами. Как стемнеет, так и вылетает из елового колка[16] и все норовит держать ближе к домам. А с самой так искры и сыплются. Ей, шаманке, чо, учинит пожар — и горюшка мало. А мы потом как жить-то будем? Вот мы и рассудили: привязать Ятоке камень к шее и в реку ее. Иначе беды не миновать.

— Решили? Кто это мы?

— Бабы. — Татьяна Даниловна была уверена в своей правоте. Казалось, встанет она сейчас и поведет баб на расправу с шаманкой. И уж ничто не остановит ее.

Вот уж правду говорят, что северянку бог сотворил из ключевого накипня, влил в ее жилы горячую кровь горной серны, а лицу придал полутемный цвет зарослей. Потому-то она и неприхотлива, легко переносит все тяготы северной жизни. Но когда закипит в ней горячая кровь, не каждый укротит.

— Горячие головы. Мужчин вы спросили, кто это летает?

— Всем им головы заморочила. Ржут как жеребцы, прости господи. Как бы потом плакать не пришлось.

— А вы не думаете, что они за Ятоку вам всыплют как следует?

— После драки-то пусть кулаками машут.

— Вы точно знаете, что это летает не настоящая птица, а именно шаманка?

— С чего бы простая птица огнем горела? Люди век прожили, а такого не видывали. Да шаманка в кого хочешь, хоть в змею, превратится. Говорят, на Холодной реке она ящерицей бегала.

— Все это, Татьяна Даниловна, вымысел.

— Люди своими глазами видели.

— А вы видели?

— Нет.

— И я не видел. А сказкам верить не будем. Идите сейчас домой и скажите женщинам, чтобы они не трогали Ятоку. Я сегодня же постараюсь взглянуть на эту птицу. Потом мы с вами поговорим.

Поморов вышел вместе с Татьяной Даниловной.

— Откуда она вылетает?

— Вон из того темного леска, что под бором.

— Ну, я пошел.

— Да как же вы без ружья?

— Птица не медведь.

Поморов побрел вдоль опушки леса, потом прилег на траву под кустом волчьих ягод. Густая, смолистая ночь лежала над тайгой, глухо вздыхала река, беспокойно шумели прибрежные кусты. Но вот из-за облаков вынырнул месяц, через реку упала серебряная дорожка, она переливалась, вздрагивала, точно была живая. Вдали, в бледном свете, горбились хребты. Прошла минута, другая, туча на небе сдвинулась, закрыла месяц, и опять все утонуло во мраке.

Поморов закурил. Огненная птица не выходила из головы. О ней он слышал еще несколько дней назад, думал, очередная побасенка старух. И вот на тебе. Поморов пытался вспомнить что-нибудь подобное из прочитанного, но память ничего не сохранила.

А ночь становилась все глуше. Сырой ветер забирался в рукава, холодил тело. Где-то в ельнике тихо плакало дерево. Поморов встал, прошелся по поляне. И вдруг небо чиркнула серовато-белая холодная полоска, и Поморов увидел птицу, освещенную блестящим фосфорическим светом. Птица описала круг и полетела вдоль деревни.

Поморов долго не мог уснуть. Светящаяся птица была загадкой. Утром он направился в сельсовет. Степан был уже там. Поморов рассказал ему о птице и о разговоре с Татьяной Даниловной.

— Я им эту летающую шаманку под юбку пущу. — Степан схватил кепку. — У тебя пила и топор есть?

— Есть.

— Пошли.

К вечеру деревня знала, что Поморов со Степаном поймали огненную птицу. С наступлением темноты все собрались в школе. Вошли Михаил Викторович со Степаном и на стол поставили небольшой фанерный ящик.

— Вот что, товарищи, — заговорил Степан. — До каких же пор вы будете позорить Советскую власть своим суеверием? Кто из вас придумал, что шаманка превращается в птицу и летает по ночам? Плетки бы тому хорошей по мягкому месту. Я с вами, бабы, последний раз говорю. Если будете еще морочить головы людям, я вас выселю. Построю где-нибудь зимовье в хребте, и живите там, наслаждайтесь суеверием, а я больше такого терпеть не могу.

— Степан, ты хоть одного мужика нам дай, — крикнул кто-то из баб. — Хоть деда Корнея.

— На что он нам такой, — подхватила шутку Татьяна Даниловна. — У него мочи нет даже ширинку застегнуть.

Все зашумели. Дед Корней крутил головой, как сыч, и плевался. Степан постучал карандашом по столу.

— Вы мне тут беспорядок не учиняйте. Сейчас будет говорить Михаил Викторович.

Поморов встал.

— Про шаманку мы с вами насочиняли столько небылиц, что слушать тошно. А она обыкновенный человек.

— Птица-то летала, — крикнула Татьяна Даниловна.

— Летала. Вы ее сейчас увидите.

Поморов дунул на лампу, стало темно, и там, где он только что стоял, вдруг замахала светящимися крыльями птица. Кто-то в испуге вскрикнул.

— Не бойтесь, товарищи.

Степан чиркнул спичку, зажег лампу, и все увидели в руках Михаила Викторовича обыкновенную сову.

— Вот вам и шаманка, — он поднял сову над головой. — Эта сова живет в дупле. Во время дождя в него попала вода и намочила гнилье. Теперь на перья совы эти гнилушки и налипают. Вот они и светятся. А вы тут бог знает что придумали. — Поморов подошел к открытому окну и выпустил сову.

— Пусть летит, у нее птенцы, — и вернулся к-столу. — Ну что, будем Ятоку топить? Я думаю, не стоит это делать. И вообще, товарищи, приведите мне хоть один пример, когда бы шаманка творила чудеса.

— У Макара Беспалова испортила ружье. Хорошо стреляло, а встретился с ней — бить перестало, — сказал дед Корней. — Тут как понять?

— Все очень просто, — улыбнулся Поморов. — С Ятокой, он и правда разговаривал, а потом стал к речке спускаться, поскользнулся и упал. Ствол ружья, конечно, забило снегом, Так ведь было, Макар Леонтьевич?

— Знамо, так, — ответил Макар.

— Выстрелил он, а ружье раздуло. А мы поклеп возвели на шаманку. Ружье у него в кладовой висит. Можете сходить и посмотреть.

— Еще вопросы есть, товарищи? — спросил Степан.

— А ты ругаться не будешь? — Татьяна Даниловна подошла к столу.

— У меня будто только и дел, что с тобой ругаться.

— А Марью, Григория Краснощекова, сколько лет лихорадка била. Ятока пошаманила, и все как рукой сняло. Это как понять?

— Видите ли, я не врач, улыбнулся Поморов. — Почему лихорадка Марию Давыдовну бросила трепать, трудно сказать. Вот дочь ее болела воспалением легких, Ятока над ней колдовала, и все-таки ребенок умер. А я вас предупреждал, чем это кончится. Вот вам и шаманка. Она, может быть, и хотела помочь, да не умеет этого сделать, потому что не врач.

— Так вы дайте нам врача.

— Это другой разговор. Я писал. Обещают прислать фельдшера. Придется еще немного потерпеть.



Глава VI

Мария Семеновна несла из погреба туес с вареньем из кислицы — красной смородины. Кайнача должен скоро подойти, покормить парня надо. Ничего он в жизни не видел, кроме мяса, да и оно не каждый день бывало. «Надо вареньица свежего сварить, яичек, пусть с собой возьмет», — поднимаясь на крыльцо, думала Мария Семеновна.

Взгляд ее случайно упал на речку. У берега стояла лодка, окруженная людьми. На угоре кричали ребятишки. Из домов выскакивали бабы и бежали к лодке. «Что там случилось?» — подумала Мария Семеновна. В это время во дворе появился Кайнача. Взглянула на- него Мария Семеновна, и от предчувствия недоброй вести сжалось сердце.

— Тетка Марья, одеяло надо. Друга Ваську маленько медведь мял, — неловко топтался у крыльца Кайнача.

Упал из рук Марии Семеновны туес, варенье разлилось по крыльцу. Мария Семеновна бросилась к лодке.

Василий лежал на ветках с закрытыми глазами. Упавшие на лоб кудри от засохшей крови были коричневыми, лицо осунулось.

— Вася, сокол мой… — подкосились ноги Марии Семеновны. Захар Данилович подхватил ее под руки.

— Прости, Марья, не уберег я сына.

Василий открыл глаза.

— Малыш, помоги. Мы уже близко… Только лужок перейти…

Малыш встал передними лапами на борт лодки и стал лизать ему руки.

Кайнача принес одеяло. Мужчины положили на него Василия и понесли. Следом шел Малыш, а когда Василия уложили в постель, пес лег рядом с кроватью. В доме поднялась суматоха. Каждый предлагал свои лекарства. Но, кроме неразберихи, из этого ничего не получалось. Тогда заботу по уходу за Василием взяла на себя Татьяна Даниловна. И тотчас на голове больного появился компресс, а на табурете — брусничный сок. Бабы пошли по домам за целебными травами, а Кайнача ушел за Ятокой.

Василий метался в жару. Мария Семеновна сидела на кровати рядом и беззвучно плакала. Четырех сыновей, отняла у нее смерть. В этой же комнате умер ее первенец, двадцатилетний Иннокентий. «Мама, сделай что-нибудь, я жить хочу», — просил Иннокентий. И Мария Семеновна-делала все, что могла; прогревала горло горячими отрубями, песком и картофельными парами, поила настоями трав, часами просила бога избавить от болезни сына. Но ничего не помогло.

Не утихла еще первая боль, а на материнские плечи свалилось новое горе: ушел на охоту семнадцатилетний Алеша, а через несколько дней товарищи принесли его мертвым: затоптал сохатый.

— Подросли еще два сына, Изот и Анатолий. Поплыли они однажды в половодье через реку на лодке, наткнулись на льдину и утонули.

Теперь уходил последний, ее Василий, и она не знала, как вернуть ему жизнь.

Не она ли просила бога, со слезами умоляла оставить в живых сыновей. Но глух он был к ее горю. Да будь у него сердце, разве он пришел бы в ее дом убийцей? Нет, не верила ему больше Мария Семеновна. Теперь надежда была только на самого Василия. Взяв его руку, Мария Семеновна шептала: «Сынок, крепись. Уйдешь— и я за тобой в могилу.

Крепись, сын мой. Я отдала тебе все силы, их должно хватить на то, чтобы ты прогнал смерть».

Захар Данилович не находил себе места. За какое дело ни брался, все валилось из рук. Время от времени он подходил к Василию и подолгу смотрел на него.

Почему-то ему вспомнился случай: рыбачили они на Старой реке. Василию тогда лет двенадцать было. Недалеко от табора залаяли собаки. «Тятя, я схожу, посмотрю, на кого лают?» — попросил Василий. Взял ружье и ушел. Вскоре раздался выстрел. Через некоторое время сын принес глухаря, бросил в балаган.

— Тяжеленный, наверное, с пуд будет.

— А ружье-то где? — спросил Захар Данилович.

Смутился парень. Обрадовался, что глухаря спромышлял, про ружье забыл, в лесу у дерева оставил. Пришлось идти вместе искать.

Потом не раз было. Увидит зверя, загорячится, Захар Данилович и напомнит про ружье. Василий закусит губу, а страсть обуздает. Вот так и научился терпенью и выдержке.

Вошел Поморов. Он был в болотных сапогах, с ружьем: возвращался с озер и про беду узнал.

— Давно случилось? — раздеваясь, спросил он Захара Даниловича.

— Должно, где-то в полдень.

— У меня дома аптечка есть, пошлите за ней кого-нибудь.

Татьяна Даниловна принесла аптечку, а в ней было-то — йод да марганцовка. Михаил Викторович вымыл руки, снял бинты с груди и шеи Василия. Вспухшие раны кровоточили. Поморов промыл их марганцовкой, смазал йодом и пересыпал сухим ягелем. Это народное средство он давно проверил: ягель образовывал тонкую пленку, не давал ране гноиться и быстро заживлял ее.

— Выживет? — спросила Мария Семеновна, когда Поморов забинтовал раны.

— Обязан выжить.

Поморов ушел, пообещав прийти вечером.

Василий некоторое время лежал молча, а потом опять начал бредить: «Максим, стреляй! Мое осечку дало… Эх, ножом бы сразу».

— Вася, успокойся, — ласково говорила Татьяна Даниловна. — Ты же дома. Соку брусничного выпей, и легче станет. Подживут раны, опять на охоту пойдешь.

В сумерках появилась Ятока. Неслышно прошла через комнаты, остановилась у кровати больного, прикоснулась тонкими пальцами к его лбу. Все с надеждой и страхом смотрели на нее.

Ятока повернулась к Марии Семеновне.

— Ничего, тетка Марья. Вася не пропадет. Его Ятока любит. Сейчас оленей резать будем. Много шаманить. Злых духов прогонять. Васю на ноги ставить.

— Люди говорят, что это ты своих чертей в медведя превратила и на парней натравляешь, — сказала Мария Семеновна.

— Это худой люди говорят, — возмутилась Ятока. — Не верь им, тетка Марья. Ятока Васю любит. Пошто ему худо делать будет? Ой, худой люди. Совсем понятий нет. Не плачь, тетка Марья. Сейчас боль прогоним. — Наклонившись над Василием, она что-то зашептала.

— Теперь боли меньше будет. Крепко уснет Вася,

Из кармана сарафана Ятока достала кожаный мешочек и подала Марии Семеновне.

— Это волчий корень. Распарить, к ране прикладывать надо.

Достала другой мешочек.

— Здесь панты. Поить Василия надо. Силы прибавится. Ятока вышла, а через несколько минут за рекой, на елани, под ножом Кайначи взревел белый бык. В небо взметнулось пламя костра, заметалась тень вокруг него, в ночную тишину градом посыпались звуки шаманского бубна.

В комнату вошел Захар Данилович.

Что тут эта колдовка делала? — спросил он строго Татьяну Даниловну.

— Панты и волчий корень принесла.

— Без нее не нашли бы, что ли?


Капитолина все утро помогала матери по хозяйству: подоила корову, накормила кур, собак, а теперь укладывала постряпушки в корзину на сенокос.

В куть вошел Боков. Был он в сапогах, в черной рубахе, перетянутой поясом.

— На покос сегодня не поедем, — сказал он властно.

— Почему? — спросила Капитолина.

Боков бросил на дочь недовольный взгляд, но, ничего не сказав, ушел в амбар и закрылся там.

— Что это с тятей сегодня?

— Ума не приложу, — ответила Ольга Ивановна. — Пришёл вечером из Матвеевки чернее тучи. Всю ночь ворочался. Ты только не ходи в амбар.

Капитолина и сама знала — если отец закрылся, значит, что-то делает в тайнике под полом. Он и спит-то в амбаре, чтобы быть поближе к богатству.

Боков спустился в тайник, где у него хранились деньги, драгоценности, шкурки соболя, фляги со спиртом, китайский контрабандный шелк. Там он зажег свечу, сел на чурбан, достал из кованого сундука связку соболей, осмотрел их и задумался.

Вчера его, Трофима Пименовича и Урукчу вызывали в сельсовет. Пришли. Там были Степан, Дмитрий и Михаил Викторович.

— Садитесь, — показал глазами Степан на скамейку. Сели. Степан пристально посмотрел на них и рубанул словами, точно клинком:

— Жаль, не восемнадцатый год сейчас. Я бы вас всех к стенке поставил, чтобы не гадили на Советской земле.

Боков с уважением посмотрел на него: этот все может. А смелых людей он любил. Однако не смолчал:

— Если ты, Степан, позвал нас ругаться, то прощай. Нам недосуг по пустякам время тратить.

Степан презрительным взглядом окинул Бокова.

— Позвал я вас вот зачем. Все промысловые угодья мы раскрепили за обществом «Красный охотник». С этих угодий пушнина будет приниматься только Госторгом, — Степан помолчал. — Вам, — продолжал он, — принимать пушнину без ведома сельского Совета не разрешается. Если примете, пушнину конфискуем, а вас обязательно отдадим под суд.

На каком основании? — спросил Боков. — Нам облисполком разрешил принимать пушнину, установил цены, банк дал ссуду.

— А на том основании, господин Боков, что на своей земле мы хозяева. Если наши порядки вам не нравятся, можете уматывать на все четыре стороны: А вздумаете потихоньку скупать пушнину, берегитесь: я вам найду место.

— Мы пуганы, Степан, — с вызовом сказал Боков.

— Тем хуже для вас. Это мы учтем, когда нужно будет.

…Боков вылез из тайника, развесил в амбаре соболиные шкурки: надо было проветрить. «Наступают на нашего брата большевички, — размышлял он. — Мужики жилистые. Все им нипочем. Вон Черчилль до хрипоты орет в парламенте: с Советами надо кончать, а как кончишь-то. Набили тебе морду в девятнадцатом году, и правильно, не лезь в чужой дом. Да и Форд продал большевикам двадцать тысяч тракторов, предоставил кредит на десять месяцев. Теперь и прикидывай, что к чему. Не так уж плохо, значит, стоят большевики на ногах, коли иноземцы с ними торговлю завели. Передавят и нас, как клопов. Такой, как Степка, шутить не будет. Да и я бы на его месте воли-то большой не дал. Надо в кучу собираться, по одному, как цыплят, возьмут».

Боков спрятал соболиные шкурки, взял ружье и пошел на стоянку к Урукче.


…Капитолина с ведрами спустилась к реке. Солнце уже высушило траву, но было еще не жарко. В небе с писком носились стрижи, разноцветными лепестками падали на землю бабочки. Зачерпнула она ведрами воду и невольно глянула на Красный яр. Обожгло сердце: ей показалось, что кто-то там стоит. Пригляделась — никого. Как ни старалась Капитолина забыть Василия, из этого ничего не выходило. Вспоминались встречи… «Вася тоже хорош оказался, — подумала она. — Женимся, женимся, а как до дела дошло, убежал. Люди вон с завистью посматривают на отцовское богатство, а он отказывается. Небось семью-то кормить чем-то надо».

По реке из-за кривуна выплыла лодка. Кто бы это мог быть? Лодка приближалась к берегу. Капитолина узнала Генку. В толстых губах торчала папироса, с крупного мясистого лица смотрели маленькие масленые глазки.

— Доброе утро, Капа.

— Здравствуйте, Геннадий Никифорович. Далеко ли путь держите?

— Поехал Лесную Хозяйку искать, — усмехнулся Генка.

— Далеко ли она живет?

— Кажется, я ее нашел.

— Ой ли, — Капитолина наградила Генку благодарным взглядом.

— Приходи сегодня на вечерку.

— Подумаю.

На другое утро Капитолина долго лежала в постели. Вчера с вечерки ее провожал Генка, всю дорогу рассказывал про городскую жизнь, смешил и сегодня вечером обещал прийти. На лодке кататься звал. «А что, и поеду, — думала Капитолина. — И ты мне, Вася, теперь не указ».

В комнату вошла Ольга Ивановна.

— Вставай. За черемухой сходим.

Взяли ведра, спустились с крыльца, а в ограду Боков входит.

— Куда это собрались?

— По черемуху.

— Не ходите. Еще медведь напугает.

— Сейчас они сытые, — возразила Ольга Ивановна.

— Всякое бывает. Вчера Ваську Захара-Медвежатника помял. Говорят, чуть живой лежит.

Со звоном покатилось ведро из рук Капитолины.


Максим смотрел на воду. Волны кругами ходили по омуту, ударялись о берег и откатывались уже белыми загривками. Рыбы серыми тенями всплывали на поверхность, но, увидев Максима, всплескивали и прятались в глубине.

Возле Максима трепетал куст талины. Вот с него оборвался продолговатый листок и, кружась, упал на воду. Подхватило его течением, понесло, а деревце стоит себе, трепещет. Вот так и Максим, как этот листок, упал со своего дерева, подхватило его течением и неизвестно, к какому берегу прибьет, и прибьет ли.

Листок покружился по омуту, набежала на него волна и поглотила. Максим запахнул пиджак и вышел на тропу, что повела к горам. Максим шел. Куда? Зачем? Он и сам не знал.

Вдруг раздался нудный протяжный звук, а слух резануло: «Максим, стреляй!» Прислушался: скрипело дерево, и неслышно кралась по пятам ночь. Низины дохнули прохладой, в них заклубился туман. В лесу стало сыро. На кустарники будто кто-то сыпанул зеленоватые холодные искры — все замерцало.

Максим с удивлением посмотрел вокруг. Не звездное ли небо упало на землю? «Да это же светлячки», — догадался Максим и вдруг увидел пламя на вершине хребта. Оно пробивалось откуда-то снизу, подсвечивало лес, и стволы деревьев были точно облиты позолотой. «Костер? Кто же тут может быть?» Максим заколебался, идти или нет. А тем временем костер разросся, пополз к вершинам деревьев и превратился в луну, которая повисла над горами.

Долго еще шел Максим. Где-то там, на лугу, среди сенокосчиков, осталась его жизнь. Но это уже было прошлым. А что его ждет впереди? Об этом он не мог думать. Его вело одно желание — подальше уйти от своего позора. Так он брел, пока не свалился от усталости.

Проснулся он поздно. Жарко припекало солнце. Где-то недалеко каркали вороны. Рядом с Максимом сидел Кайла. Увидев, что хозяин проснулся, пес завилял хвостом, ткнулся холодным носом в лицо.

— А ты откуда взялся?

Максим осмотрелся, он никак не мог понять, зачем забрел в такую глушь. И вдруг в сознании всплыли события вчерашнего дня. Максим обнял Кайлу.

— Скажи, что мне делать? Куда деваться?

…А через неделю Максим вернулся в Матвеевку. Одежда на нем висела клочьями. Он шел по дороге и упорно смотрел себе под ноги. Встречные останавливались, вглядывались в него, но никто с ним не заговаривал. Только Степан остановился:

— Тебя где нелегкая носит, Максим? Мать с ума сходит. Герои мне нашлись. Василий оклемается, я с вами потолкую. Вояки. Выпороть вас некому.

Максим, ничего не ответив, побрел дальше. Как тень, вошел в дом, опустился у порога на маленькую скамеечку.

— Сынок… — Нина Павловна бросилась к Максиму, обняла его. — О господи, да что же это делается? Я чуть не рехнулась. — Она провела рукой по голове сына. — Как же это ты, Максимушка, оплошал-то?

Максим не ответил.

— Да что это я… Ты же, поди, с голоду помираешь… Да и переоденься.

Максим переоделся, сел за стол. Делал он все машинально. Нина Павловна не сводила глаз с сына, хлопотала возле него, точно тетерка возле птенца.

— Уезжай, Максимушка, отсюда. Забудется все — вернешься.

Максим покачал головой.

— Куда, мама, бежать? От себя не убежишь. Василий по пятам ходит.

Нина Павловна вплеснула полными руками.

Что делать-то?

— Не знаю, мама. Большая тайга, а моя тропинка кончилась. Душу жжет, мама. Никогда не думал бросить в беде друга. Я не боюсь умереть, страшно умереть трусом.

По скуластому лицу Нины Павловны текли слезы. Вот уже семь ночей не смыкала она глаз, на каждый стук выбегала на улицу, часами у окна ждала сына.

— Что ты говоришь? Разве для смерти носила я тебя под сердцем?

Максим молчал. Да и что ему было сказать? Он бы с радостью сейчас пошел на медведя. Только кому теперь это нужно?

Вошел отец, кончики его рыжих усов нервно вздрагивали. Максим встал.

— Прости, тятя. Не выгоняй. Я смою этот позор с твоей головы.

— Эх, Максим, — вздохнул отец.

С шумом вбежал братишка Сережка, увидел брата, примолк и отошел к печи.

Максим ушел в амбар, упал на постель. Хотел забыться, но стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставали то медведица, то окровавленный Василий, то наведенное в грудь дуло ружья. Ночью он встал и ушел к реке.

Вскоре по дресве послышались шаги. Максим хотел уйти, но не успел: подошла Дуся.

— Ты зачем пришла?

— Я совсем пришла.

— Уходи, Дуся. Если увидят со мной, отвернутся. Девчонки будут смеяться, а парни обходить стороной. Уходи.

— Максим, я совсем пришла. К тебе. Насовсем. Ну, в жены. Понял?

Максим долго смотрел на нее.

— А если нас тятя прогонит?

— Зимовье срубим и будем жить.

— Спасибо, Дуся. Но ты уходи скорей, чтобы не увидели люди. Зачем я тебе такой нужен?

— Я не уйду. Не брошу тебя.

— Тогда я уйду. Мне тяжело. Зачем еще казнишь? Уходи. Прошу тебя.


Трех оленей-быков зарезал Кайнача. Три ночи Ятока не выпускала из рук шаманского бубна, в дикой пляске носилась вокруг костра, разговаривала с духами, просила их прогнать болезнь от Василия, но ему не становилось лучше.

На четвертую ночь Ятока спустилась к озеру, присела на шелковистую траву. По небу одиноко брел молодой месяц. Облитая лунным светом, скорбно стояла Поющая женщина. В чаще, шурша листвою, блуждали ночные призраки. Ятока просила помощи у Поющей женщины, но та хранила молчание, только время от времени посылала девушке волну, которая с шипением наползала на песчаный берег и неслышно укатывалась в озеро.

Пришел Согдямо. Долго молчал. Никто не знает, сколько ему лет. Еще тогда, когда отец Ятоки был молодым, у Согдямо уже была седая голова и старейшины рода ходили к нему за советом.

Старик вынул изо рта трубку:

— Пошто Ятока сильно печалится?

Ятока положила голову на его костлявое плечо.

— Тяжело мне, амака. Злые духи оказались сильнее меня. Я не могу помочь Василию. Я плохая шаманка.

— Не плачь, дочка. Делаки не допустит беды. А ты сходи к Ами, напейся из нее воды, она вернет тебе силы, и ты залечишь раны русского парня.

— Ами не поможет мне: она слабая, потому что имя у нее женское, — задумчиво ответила Ятока.

— Нет, дочка. Она слабая телом, но сильная духом. Когда я был молод и злые духи поселялись в моем чуме, я шел к ней. И Ами помогала мне. Ко мне возвращалась удача, и я промышлял зверей.

Ятока встала и как тень исчезла на лесной тропе. Только на другой день в полдень она пришла к Ами. Река текла между скал, плавно кружила вокруг сопок, с тихой песней разливалась по долинам. Ятока сняла с шеи бусы и, подержав их в руке, опустила в воду. «Возьми, — прошептала она. — Однако горе ко мне пришло. Я шибко Васю люблю. Он в Матвеевке живет. Большой охотник, смелый. Глаза у него синие, такая наледь бывает. Волосы мягче меха соболя. Недавно его шибко ранил зверь. Помоги мне».

Я тока прилегла на мох и задремала. И снится ей: идет она широкой долиной. Вдруг подлетел Василий, подхватил ее и унес на высокую гору и стал целовать. Замирает от счастья сердце. Гладит она мягкие волосы Василия и смеется, а смех ее зайчиками разбегается по склонам гор.

Ятока открыла глаза и тотчас зажмурилась, чтобы не спугнуть видение, но оно уже исчезло. Она встала, все еще чувствуя на губах поцелуи. Это Ами послала ей вещий сон. Надо спешить.


Сема чинит ичиги. У порога в чугунке чадит дымокур, отгоняя комаров. В открытую дверь доносится лай собак, мычание коров. Кто-то под окнами проскакал на коне. Сема отложил ичиг и зажег коптилку. Сумерки сразу сгустились, на бревенчатые стены упали тени. «Как там Василий? — подумал Сема. — Эх, Максим. Да кто теперь с тобой в тайгу пойдет? Лучше уж одному зверовать, чем с таким товарищем».

Вошла мать, устало опустилась на стул, сняла платок и собрала волосы на затылке в тугой узел. В движениях ее чувствовалось беспокойство.

— Что-нибудь с Василием случилось? — с тревогой спросил Сема.

— Нет, ничего, — ответила Татьяна Даниловна. — Утром Поморов делал перевязку, раны подживать начали. Только сам плох. Исхудал, ничего не ест. Ты сходи завтра за папоротником, настой надо сделать, может, он аппетит поднимет,

Татьяна Даниловна встала.

— Отец-то где?

— Уплыл сети ставить.

— Корову-то опять, поди, не доеную прогнал?

— Нет, подоили.

— Ты, что ли?

— Женя Пучкова заходила, — не поднимая головы, ответил Сема.

— А я-то думала, что ты в доме прибрал, — лицо Татьяны Даниловны тронула ласковая улыбка. — Да уж женился бы ты на ней. Девушка она славная, работящая.

Сема не ответил. Татьяна Даниловна вздохнула и пошла в куть. Через минуту вышла со свертком.

— Марья совсем плохая. Как бы с ней беды не приключилось. А ты хоть суп свари. В погребе в маленькой бочке телятина.

— Не умрем.

— Собак не забудь покормить.

— Я им рыбу варил.

На рассвете Сема вышел из дома. Деревня еще спала. У заборов лежали коровы, от них пахло молоком. Сема осмотрелся по сторонам и, убедившись, что его никто не видит, пошел улицей. Рядом с ним бежал Мышонок — крупный кобель серой масти.

Сема не верил в бога. Он ему казался стариком, вроде деда Корнея, который только на то и способен, чтобы утешать старух. Разве это стоящее занятие для мужчины? Другое дело приметы. Здесь Сема все испытал на себе. Он доподлинно знал, кто из баб с дурным глазом. Такая посмотрит охотнику вслед — удачи не будет. Потому-то и уходил Сема из деревни с первыми петухами, пока этот зловредный народ миловался со своими мужьями. Верно, он теперь комсомолец, но… бережёного бог бережет.

Сема поравнялся с домом Никандра Аксиньиного, прозванного так за то, что на охоту не ходил. Глянул на окно, а в нем Аксинья, сухая, длинная как жердь. Это о ней говорили, будто коров присушивает, женихов привораживает. Так это или нет, никто не знает, а вот охотникам от нее мало добра. Встретится — хоть не ходи в тайгу, все равно удачи не будет.

Прошел Сема дом Никандра, оглянулся, а Аксинья высунула из окошка свою косматую голову, смотрит ему вслед. У парня сразу на душе кисло стало: не за большим делом идет, да только ведь в лес, а там все может приключиться. Хотел Сема вернуться, но вспомнил, что он комсомолец, выругался и прибавил шагу: «Чертова баба, вечно ей не спится».

В лесу было прохладно, пахло грибами, о чем-то перешептывались сосны. Мышонок резвился: загнал в колодину бурундука, тот свистит, а ему любо.

Лесная песня, как ласка матери, успокоила Сему, и вскоре он забыл про Аксинью. А тут еще взошло солнце, защебетали птицы. Пришел к Горбатой горе, взобрался на седловину и присел отдохнуть. Внизу должен быть сосновый бор, а возле него озеро. Сема еще подростком ходил сюда с отцом за папоротником. Спустился, а бора нет, нет и озера.

В распадке густой ельник, пахнет сыростью и гнилью, здесь даже птиц не видно.

Сема прошел вдоль хребта: ельник, пихтач, место глухое, темное. Что за чертовщина? Не леший же украл бор с озером. Подбежал Мышонок, посмотрел на Сему, его ехидная морда как будто говорила: «Заблудился. А еще охотник. Да над тобой бабы смеяться станут».

— Ты погоди. Тут что-то не то.

Часа два бродил, а бор с озером найти не мог. Слыханное ли дело, чтобы Сема Фунтов, который родился под кустом (мать его родила в сенокос под елью), и заблудился. Да он находил потерянный нож в лесу, а тут бор с озером отыскать не может.

Это ли не проделки Аксиньи… «Нет, я тебя проучу, тухлая ворона». У старого обгоревшего пня он нашел уголек, содрал кусок бересты и нарисовал рожу. Она больше походила на черта, чем на Аксинью. Но это не смущало Сему, главное, он рисовал колдовку. Сема повесил бересту на сучок, зарядил ружье мелкой дробью и отошел шагов на десять, чтобы расстрелять эту рожу. Отец всегда так делал — от дурного глаза.

Прицелился. И показалось Семе, что рожа скривилась: «Мол, комсомолец, а такие штуки откалываешь. Что скажешь Степану и Поморову?» Опустил Сема ружье. Рядом на дерево села рыжая кукша, покосилась на него и закричала: «За-был, за-был».

— Вертихвостка, тебе до всего дело. Дроби не пробовала?

Кукша снялась, перелетела падь и упала в зеленую кипень соседнего хребта. Сема проводил ее взглядом и не поверил своим глазам: там брел по тайге такой же горбатый хребет, как и этот. «Фу, черт, так это Два Брата. Я не на тот попал».

Теперь озеро найти было просто. Там он нарвал папоротника и отправился домой. Недалеко от села он услышал звонкие голоса ребят и свернул к ручью. У ручья возле костра сидели мальчишки. К деревьям было привязано полдюжины собак. Сема подошел к ребятам:

— Здорово, мужики.

— Здорово, — ответило ему несколько голосов.

— Не медведя ли пришли промышлять?

— Нет, — ответил Ганя — красный командир, — Бурундучили мы.

— Много добыли?

— Семь штук. Трех собаки съели.

— На кой черт вы их взяли целый табун? Одной бы хватило. Шуму меньше и толку больше. Они только мешают одна другой.

— Я говорил, так с ними разве сладишь, — покосился на ребят Ганя. — Каждый своей собакой хвалится.

— А чайком меня угостите? — спросил Сема.

— Какой разговор. Только заварку забыли.

— Эта беда поправимая. Березняк видите? Пусть кто-нибудь сходит и наколупает чаги.

Двое мальчишек побежали за чагой.

— Сема, расскажи сказку, — попросил Ганя.

— Что вам рассказать? Все сказки по лесу растерял.

— Одну только, — взмолились ребята.

Сема почесал затылок.

— Одну? Можно.

Ребята подвинулись к нему поближе.

— Вы знаете, как на свете совы появились?

— Нет.

— Так слушайте. Я это слышал от деда, а дед мой слышал от своего деда, а тот был такой старый, что помнит, как земля делалась. Вот это когда было.

Тогда в скалах на Матвеевой горе свила орлица гнездо и вывела орленка. А рядом на сосне было гнездо ворона, у него вывелся вороненок. В то время это была сильная птица и питалась только кровью.

Выросли птенцы, в могучих птиц превратились. Каждое утро они поднимались в небо и парили под самыми облаками, и любовались ими все птицы и звери.

В полдень они прилетали в низину. Ловили оленят, уносили на самую высокую гору, созывали орлиц и устраивали там пир. Однажды напал орел на олененка, но тут из кустов выскочил молодой олень и бросился на орла. Как пальмой, обрубил он когти птицы рогами, кровь хлынула на землю. Бьются час, другой, у обоих кровь хлещет из ран. Только силы не равные, нет когтей у орла. Клювом всю грудь разбил оленю, а до сердца достать не может. И на крыльях перья поредели.

Сема оглядел присмиревших ребят, прикурил потухшую самокрутку.

— А что ж ему ворон не помогал-то? — спросил Ганя.

— В кустах он сидел. Увидел кровь друга, испугался.

— Пальмой бы его надо было оттуда выгнать, — выпалил Ганя. Ребята повскакивали с мест, возбужденно загалдели.

— Потом потолкуете, — остановил их Сема и продолжал: — Орел почувствовал, что кончаются его силы, позвал на помощь ворона, а тот еще дальше спрятался.

Тогда орел крикнул на весь лес: «Я умираю, но и трусам никогда не будет светить солнце». Собрал он последние силы, взмыл под самые тучи и камнем упал на врага. Обломились рога оленя, и храбрецы, обнявшись, точно братья, упали замертво на землю.

Собрались птицы судить труса. Соколы предложили, чтобы ворон поднялся и разбился о скалы. Но орлы запротестовали: такую смерть могут принять только храбрые.

Тогда осудили труса на вечное житье в дупле. От позора стал седым ворон. От страха округлились глаза его и остались такими, а солнце ослепило их, потому-то он и не видит неба. Ночами, как вор, вылезает он из дупла и летает без шума, чтобы другие птицы не слышали, и питается всякой мелкой тварью.

Вот так и появились на свет совы. А раньше такой птицы вовсе не было. И небо теперь стало только для орлов, потому что они самые смелые.

Сема встал.

— Сема, расскажи еще что-нибудь.

— В другой раз, ребята. Мне надо к Василию. Я ему лекарство несу.

— Ты это про Максима рассказывал? — робко спросил Ганя.

— Это вы уж сами соображайте, что к чему.


Глава VII

Уже вторая неделя была на исходе, а Василий все еще не приходил в себя. В первые дни он бредил, вскакивал и искал Максима. Но потом притих, лежал неподвижно, на исхудавшем бледном лице чужими казались смолистые брови.

Горе, свалившееся на плечи Марии Семеновны, отняло у нее последние силы. Она сутками просиживала на кровати в ногах у сына и сухими глазами смотрела на Василия. Татьяна Даниловна силой уводила ее в постель.

Постарел и Захар Данилович: сгустилась седина в бороде, отяжелела походка, брался то за одно, то за другое дело, но все валилось из рук. Тогда он шел к сыну, но и у его постели было не легче. Страшно смотреть, как Василия покидают силы, а он ничем не может помочь.

Каждый день приходила Ятока. Все с надеждой смотрели на нее. Даже Захар Данилович не спешил уходить. И сегодня она вошла своей легкой походкой и замерла у кровати. Вот ее тонкие брови дрогнули, смуглое лицо будто оттаяло: Ятока на бескровных щеках Василия уловила румянец и повернулась к Марии Семеновне.

— Ятоке помогла Ами. Василий скоро оздоровеет. Долго жить будет, — шаманка улыбнулась.

Мария Семеновна схватилась за сердце.

— Спасибо, Ятока. Внукам закажу, чтобы за тебя бога молили. — Она усадила Ятоку рядом с собой и взяла ее руку. — Пусть никогда твое сердце не знает печали.

— Спасибо, тетка Марья, Василий живой будет, радость со мной будет. Ятока шибко любит его. День и ночь думает. Говори ему, пусть берет меня.

— Если люба, пусть женится. Только бы живой был. Сама ваших ребятишек нянчить буду.

Захар Данилович недовольно крякнул и вышел, с силой хлопнув дверью. Мария Семеновна махнула ему вслед рукой, точно говоря: «Ладно уж тебе».

Ятока ушла, а в доме Вороновых осталась надежда, что Василий скоро выздоровеет. Только Малыш по-прежнему лежал у кровати на кумалане, положив голову на лапы, и с угрюмой настороженностью смотрел на каждого, кто подходил к больному.

На другой день, когда все сели за стол, на кухню с громким лаем прибежал Малыш.

Что случилось? Кинулись к Василию. Он лежал с открытыми глазами и с недоумением смотрел вокруг. Мария Семеновна склонилась над ним.

— Пить, — еле слышно попросил Василий.

Мария Семеновна дрожащими руками поднесла к губам сына кружку с брусничным настоем. Василий жадно напился, откинулся на подушку и закрыл глаза.

— Очнулся, — еще не верила случившемуся чуду мать, и ее исстрадавшееся лицо тронула улыбка.

— Молодец. Осилил, — прошептал Захар Данилович и, громко сморкаясь, вышел из дома.

Малыш передними лапами навалился на кровать и от счастья не знал, что делать: то лизнет руку Василию, то оглянется на Марию Семеновну и тихо заскулит. Она ласково потрепала его по загривку.

— В другой раз не покидай Васю, лучше смотри за ним.

Малыш взвизгнул и с громким лаем выбежал на улицу, увидел у сарая Захара Даниловича, прыгнул ему на грудь, ткнулся в бороду, а потом закрутился возле его ног.

— А я-то думал, осиротели мы с тобой, — говорил Захар Данилович, набивая табаком трубку, — Запустили все. Поплывем ботать[17], свежей шарбой[18] покормить парня надо. Да и селезня спромышляем, жирные они теперь.

Захар Данилович взял ружье, сети и спустился к лодке. Малыш сопровождал его. А над горами висело яркое солнце, пестрели луга, набежавшее облачко бросило крылатую тень на реку, а минуту спустя снова все засверкало.

Захар Данилович оттолкнулся веслом от берега, резвая волна застучала о борт лодки. Малыш переступил с лапы на лапу, понюхал воду и сел,

— Беги к Василию. За Марьей присматривай, она уже еле на ногах держится.

Захар Данилович уплыл. Малыш посидел еще немного на берегу и помчался к дому. Дорогой повстречал Сему, прыгнул ему на грудь.

— Что это ты развеселился? — спросил Сема. — Будет тебе лизаться. Рад, что очухался Василий. Некогда мне с тобой. Глухаря надо добывать. Теперь ему, паря, надо питаться добром, чтобы к осени силенок набрать.

Малыш серым шаром вкатился в дом. На стуле у постели Василия сидела Татьяна Даниловна, ее руки устало лежали на коленях. Василий открыл глаза. Что с ним? Больно шею и грудь. Вспомнил. Он гнал сохатого и споткнулся, а тут напали на него птицы и давай клевать. Василий пошевелился. Лицо исказилось от боли.

— Больно, Вася?

— Тетя Таня, птицы где?

— Какие птицы?

— Которые клевали меня.

— Это ты, наверное, сон видел.

Василий старался разобраться, что с ним происходит, но перед глазами мельтешили какие-то птицы.

— Что со мной?

— Забыл все. Про медведя вспомни.

Василий долго смотрел на Татьяну Даниловну с недоумением. Но вот в глазах у него появился живой блеск, он приподнялся на локтях и потерял сознание.

Очнулся теперь Василий только к вечеру.

— Где Максим? Я его…

— Дома сидит живой и здоровый.

Василий облегченно вздохнул.

— Мама где?

— Спит. Две недели не спала. Хуже тебя стала. Ветром качает.

Вошел Захар Данилович.

— Ну, паря, напужал ты нас, — ставя на табурет чашку с ухой, заговорил он. — Шарбы тебе принес. Теперь есть ладом надо, а то кожа да кости остались.

Василий с помощью Татьяны Даниловны поел и устало откинулся на подушки.

— Будто за зайцем неделю гонялся.

— Семен пять глухарят подстрелил. Утром супу наварим.

— Подвел я тебя, отец, — Василий виновато посмотрел на Захара Даниловича. — Скоро рев сохатых, а я вот в постели. Останемся без мяса на зиму.

— Полно тебё печалиться. Было бы здоровье, а пропитание добудем. — Захар Данилович помолчал. — Как же ты оплошал со зверем-то?

— Ружье осечку дало, и растерялся. Максима сильно не вините.

— Что его теперь винить. Седой ходит.

В комнату несмело вошла Надя.

Захар Данилович вышел.

— Я же говорила, что ты не умрешь.

— Хотел, да не приняли на том свете. Говорят, вначале у Надюшки на свадьбе погуляй, а уж потом к нам можешь пожаловать.

— А мы со Степаном поженились, — щеки Нади зарделись.

— Поздравляю. А он тебе, поди, остановиться не дает, все бегом заставляет делать, — Василий с нежностью посмотрел на Надю.

— Нет, он только с виду такой, а так ласковый, добрый.

— Я рад за тебя.

— Вася, а ты Максима простишь?

— Конечно. Тете Глаше спасибо, что по ружью ударила, а то бы ни за что парня сгубил.

— Хороший ты, Вася, — Надя нагнулась и поцеловала его в лоб.

— Ты это что? Степан узнает, он тебе прижмет хвост.

— А я ему сама скажу.

— Привет передай.

— Ладно. Ты скорей поправляйся.

Надя ушла. Василий закрыл глаза и уснул. Проснулся среди ночи. На столе горела коптилка, на кровати сидела мать.

— Я вот жду тебя, — увидев, что сын проснулся, заговорила Мария Семеновна. — О голосе твоем соскучилась.

Василий взял ее руку.

— Измучил я тебя.

— Пустое. Хоть болезнь поборол. Как же бы я без тебя осталась?

— Теперь-то уж меня не столкнешь с земли. Зубами за нее держаться буду.


В лодке двое: за веслами Генка, на носу сидит принаряженная Капитолина и тихо напевает. На ней новое шелковое платье в цветочках, в темных волосах красная, лилия. Генка в белой рубашке, на плечи небрежно наброшен пиджак, фуражка сдвинута на затылок.

Вечер хорош, и ни о чем думать не хочется. По реке катится мелкая зыбь, волны бьются о борт лодки, кружатся чайки.

— Васька очухался. — Генка испытующе посмотрел на Капитолину.

Капитолина оборвала песню.

— Он сильный. В горы меня звал. От отца убежать.

— Ну и жили бы, как дикари. В шкурах ходили.

— С милым и под елкой у костра рай.

— Этот милый оберет вас так, с сумой по свету пойдете.

Капитолина с недоверием посмотрела на Генку.

— Как так?

— Да вот так. Пушнину-то запретили принимать. А откуда теперь доходы? На табаке да спичках много ли наживешь? Гроши. Власти запретили частникам отпускать и ткани. Как теперь ни крути, а бери котомку и иди в горы добывать себе пропитание.

— При чем тут Василий?

— А он разве не из компании Степки? Переколют они здесь вас, как медведей в берлоге.

— Ты-то куда денешься?

— У меня дело в Карске. Мелочами не хочу заниматься. Вот развернусь, на всю губернию первым богачом стану.

— А я возьму да и выйду за Василия замуж.

— Не выйдешь.

— Это почему?

— Пока мир в деревне был, забавлялась. Васька по темноте своей за любовь принял.

— Может, я его люблю.

Генка усмехнулся.

— Ты тряпки в лавке отца любишь. И тому же Ваське за них живот ножом вспорешь.

Капитолина задумалась. Заря на небе погасла. Горы спеленали легкие сумерки, над волнами закачался туман. Рядом с лодкой плыли кусты.

— Правда твоя, — призналась Капитолина. — Иногда думаю, отец умрет, все богатство мне достанется. Люди в пояс мне кланяться будут.

Генка лодку направил к кустам.

— Поженимся, все у тебя будет.

Лодка ткнулась носом в песчаный берег, Генка с Капитолиной прошли к лесу, присели под ель.

— Жить в городе будем? — спросила Капитолина.

— А то где же?

Генка обнял Капитолину, привлек к себе.

— Дом на берегу построим, с садом. Одену тебя, как царицу.

— Мне даже не верится. Как во сне все.

Генка сильнее прижал Капитолину и повалил на мох.

— Гена, не надо…


Боков сидел в чуме Урукчи. Перед ними стояла фляжка спирта, на деревянной доске дымилось жирное оленье мясо.

— С Трофимом Пименовичем мы уже договорились. Капитал в кучу. Теперь дело за тобой, — Боков посмотрел на старика. Урукча опустил голову, не переносил он этого боковского проницательного взгляда. Ему всегда казалось, что Боков заглядывает в самую душу. За это он не любил его, но и побаивался.

— Я и один неплохо живу.

— Да долго ли протянешь? Сомнет Степка. Сообща надо против него действовать. Пять пальцев на руке, да что толку, когда они врозь. А вот сожми их в кулак, тут такая сила в них, не каждый от нее и на ногах устоит.

Боков опустил на колено огромный кулак. Урукча покосился на него.

— Я тоже думал. Много думал.

— В чем же заминка?

— Однако как бы тут обман не вышел.

— Боков еще никого не обманывал.

Урукча усмехнулся.

— Шибко знаю твою хватку, Григорий Григорьевич.

— Без хватки человек, что дерево без сердцевины. И зря упрямишься. Хоть какой будь, а поодиночке нас сомнут коммунисты.

— Однако я согласен. Но породниться бы надо.

— Как это? — не понял Боков.

— Я тебе даю половину своих оленей, четыре тысячи даю. Ты мне, однако, одну дочь даешь.

— Капитолину? — удивился Боков.

— Разве у тебя еще дочь есть? Четыре тысячи оленей… Боков — совсем богач.

Боков опрокинул в рот стакан спирта. Взял кусок мяса.

А перед глазами — стадо оленей, лес рогов. «Четыре тысячи оленей, — думал Боков. — Каждый год это полторы— две тысячи телят. Пятьсот телят можно пустить на пыжик. Это же золото. А мясо — на прииск. Живые деньги».

У Бокова задрожали руки. Он давно уже мечтал завести оленей, и Урукча как будто угадал его думы. Такой случай' больше в жизни не подвернется.

А Капитолина? Боков посмотрел на Урукчу, который спокойно жевал мясо и громко чавкал: на круглом плоском лице широкий нос, с подбородка жидким пучком свисает бородка, седые длинные волосы, перевязаны синей лентой.

Жених. Боков отвернулся. А перед глазами олени, олени, горки пыжиковых мягких шкурок, золотые монеты. Тут же лицо Капитолины. Красивые карие глаза. И борются в нем человек и торгаш. Но Боков — решительный. «Э-з-э, черт, — выругался он про себя. — Да вам, бабам, не все ли равно, кто будет. Лишь бы штаны были».

— Что, бойё, молчишь? — вытирая жирные руки о штаны, спросил Урукча.

— По рукам. Сходим в лес, побелочим, свадьбу справим.

— Тогда и оленей получишь. Сам выберешь, каких надо.


Дуся Прочесова накормила кур, собак, а потом пошла в огород проредить грядки с морковью. Отсюда хорошо была видна усадьба Кругловых. «Может, в огород выйдет, — думала Дуся о Максиме. — Хоть бы издали взглянуть на него». Но там с луком бегал Сережка, младший брат Максима. Повесит на кол кусок бересты и с крыльца пускает стрелы. Несколько раз промахнулся, но вот стрела ударилась в бересту.

«Чудно как-то устроена жизнь, — думала Дуся, — Вместе с Максимом росли, играли в прятки, купались в реке. Мальчишка как мальчишка, дрался, в чужие огороды за репой лазил. А потом, когда выросли, не стало никого лучше, а он ходил, и точно не видел. А потом, — Дуся улыбнулась, — весна пришла…»

Дуся тогда рвала цветы за селом. Вдруг в кустах треск послышался, обмерла от испуга. А из чащи Максим вышел, на плече ружье, в руках несколько уток.

— Напужал-то как.

— Не мне ли цветы рвешь? — спросил Максим.

— Уж будто кроме тебя и парней в деревне нет.

— Что-то неладно говоришь. С каких это пор девки парням цветы дарить стали?.

— Уж такие у нас парни. Хочешь, жарки подарю? Они, говорят, счастье приносят.

Максим, бросил на траву уток, взял цветы, понюхал, хитровато, посмотрел на Дусю…

— Да ты же красивая. А я и не знал.

— Смеешься? — смутилась Дуся.

Вечером Максим впервые ее поцеловал.

Казалось, это вчера было. А теперь вот она стояла и не могла решиться позвать Максима. Наконец Дуся помахала рукой Сережке, он прибежал огородами.

— Максим-то где? — спросила Дуся.

— Дома. А что?

— Ты постой немного.

Дуся побежала домой. Из-под подушки достала кисет. Был он сшит из синего атласа с красным шелковым подкладом. Несколько вечеров тайком от матери вышивала она на нем узоры. Дуся завернула кисет в бумагу и вернулась в огород.

— Передай Максиму. Да только никому не говори. Ладно?

Сережка понимающе тряхнул головой.

— Что я, девчонка, что ли, болтать-то?

— Не сердись, — Дуся взъерошила его рыжие волосы. — Еще скажи Максиму, вечером буду его ждать на реке, у Большого камня.

— Ладно.

Сережка умчался. Дуся присела на грядку, посмотрела на солнце: оно поднялось над лесом только с сажень. Когда еще придет вечер.

В огород через калитку вошла Женя Пучкова. Была она в новом платье с синими цветочками.

— А я-то ее ищу, — затараторила она. — Меня чуть собаки не загрызли.

— Да они смирные.

— А как глядят-то. Поди узнай, что у них на уме.

— А ты что это сегодня так вырядилась?

Женя обняла за плечи подругу.

— Ой, не говори.

— Да ты толком объясни.

— Никому не скажешь?

— С чего взяла.

— Сема меня посватал.

— А когда свадьба?

— Мужики из леса выйдут — вот тогда.

— Женька, какая ты счастливая. А как он. тебе сказал-то?

— А вот так.

Женя сделала серьезное лицо, положила руки на колени.

— Евгения Михайловна, — Женя подражала голосу Семы. — Я давно тебе хотел сказать… Вот так… Отбелочим… Я приду из леса… И мать того… И отец того… Хотя он ничего еще не знает. В общем, вот так…

Замолчал Сема. А я его спрашиваю:

— Сема, а ты вроде собирался мне что-то сказать.

— Ты меня не сбивай с толку. И я тебе, кажется, все сказал.

— Что ты сказал: мать того… и отец того…

— И что за народ эти женщины. Никакого понятия. В общем, давай с тобой поженимся.

Дуся смеялась до слез.

— А я за тобой пришла, — сказала Женя. — Пойдем за грибами.

— Да я не знаю, — Дуся покосилась на усадьбу Кругловых.

Женя перехватила взгляд.

— Мучаешься все?

— Ага, — Дуся кивнула, — как бы не наделал что с собой.

— Да ничегошеньки не сделает. У этих мужиков все не как у добрых людей. Я вчера мышь увидела, у меня со страху язык отнялся. Что же теперь, убивать меня? Дурни эти парни.

— Ты это Василию скажи.

— Надя с ним говорила.

— Ну и что?

— Да он и не думает трогать твоего рыжичка.

— Правда?

— Вот тебе крест, — Женя осенила себя крестом.

— А я-то извелась вся.

…Вечером Дуся пришла к Большому камню. До глубокой ночи просидела у реки, но Максим не пришел.


В окно Василию видны горы. Смотрит на них, и чудится ему говор ручьев, клекот орлов, шелест листвы. Снял он с гвоздя бердану и поставил у кровати, чтобы перед глазами была. В комнату вошел Поморов, поздоровался, сел, посмотрел на Василия, на бердану. «Вот народ, — подумал он. — Готовы в постель с ружьем лечь».

— Я, грешным делом, подумал, тебе конец, — проговорил Поморов.

— И я не думал живым из лап медведицы вырваться. Проклятый страх. Всю силу отнял.

— Тогда за что же ты хотел убить Максима?

— Не боятся зверя только хвастуны. А убить Максима хотел не за то, что испугался, а за то, что в беде бросил.

— Ведь мог же и ты убежать с перепугу?

— Мог бы, — с грустью ответил Василий.

— Вот видишь. И тебя бы пришли и убили. Каково?

— Правильно. Не бросай товарища в беде. Да вы сами подумайте. Сегодня я одного охотника стравил зверю, завтра — другого. Так мы изведем всех мужиков, а кто стариков и женщин кормить будет? Я кое-как для одной семьи пропитание добываю, а две семьи мне не прокормить. Из-за одного негодяя все с голоду перемрут. Как же так? Вот деды и оставили нам этот обычай.

— Дедов, Василий, экономика к этому принудила. Но мы-то теперь в другое время живем.

Василий потупился.

— Вам, Михаил Викторович, мы, наверное, зверями кажемся. А я не от хорошей жизни поднял ружье на Максима. В беспамятстве был. Спасибо тете Глаше, а то бы товарища сгубил и себе вечную муку нажил.

— А я-то думал… Извини, Василий. Выздоравливай. А потом в тайгу сходим.

Уже у двери Михаил Викторович остановился.

— Чуть не забыл. Мы вчера проводили собрание партийно-комсомольской ячейки. Решили Ганю отправить учиться. Собрали часть денег. Ты как думаешь?

— Учить парня надо. Денег-то много собрали?

— На одежду и учебники хватит.

— И хорошо. У меня еще немного есть. А вы Ганю ко мне пошлите.

Вскоре пришел Ганя. Поздоровался, как взрослый, за руку.

— А я думал, красный командир забыл меня, — упрекнул его Василий.

— Докашивали луга. Вот и не приходил.

— Тетя Глаша что делает?

— Что ей делать? Вчера неводить ходила. Хорошо поймали. Ей делая бочка ельцов досталась и щук штук двадцать.

— Вот и хорошо. Зимой сгодятся. Она у нас длинная. А ты в школу-то собираешься? Кайнача приходил, говорит, уже снарядил всю команду.

— Я бы собрался… На что учиться-то?

— Твоя как фамилия?

Ганя с недоумением посмотрел на Василия.

— Воронов.

— Воронов. Корни-то к деду Матвею идут. А он, говорят, орлом был. Так что выше голову. Я же тебе обещал помочь. Мама! — крикнул Василий.

Вошла Мария Семеновна.

— У меня в сундуке бумажник лежит, принеси.

Мария Семеновна мигом обернулась. Василий достал деньги, подал растерявшемуся Гане.

— Это тебе на одежду. Ботинки не забудь справить, в ичигах в городе не будешь ходить. Иди к матери, и пусть собирает. Это я тебе взаймы дал. Так и знай. Станешь командиром, отдашь. До тех пор не вспоминай.

— А там жить на что стану?

— Ух, какой скорый. Собирайся, это не твоя печаль. Отдай деньги матери, а сам беги к Ятоке. Дорогу знаешь к Светлому бору?

— Знаю.

— Скажи, что я ее звал. Понял?

Ганя убежал, но тотчас появилась тетя Глаша, в руках у нее были деньги.

— Ты что мальчишку баламутишь, неумная твоя головушка? Как в городе жить будет, милостыню собирать?

Нерешительно вошел Ганя.

— Ты еще здесь! — шумнул на него Василий. — Еще красный командир называется. Сматывайся, куда тебе велено.

Ганя исчез.

— Жить он будет у тетки Дарьи, — пояснил Василий. — Она одна, ребятишек нет. Будет ей вместо сына.

— Я не про то. На что жить?

— Пять оленей ему хватит? Одного Кайнача зарежет на мясо, а остальных продадут.

— Где ты оленчиков-то возьмешь? Или наплодились от сырости?

Василий улыбнулся.

— Ох, и дотошный народ вы, бабы. Взаймы беру, для Советской власти, для будущего красного командира.

— Что-то мутно говоришь, парень.

— Иди, собирай Ганьку. Об остальном не твоя печаль.

Вскоре пришла Ятока. Она принесла с собой запахи леса и трав.

— Здоровье твое как? — спросила она с нежностью.

— Скоро в гости приду, — пообещал Василий.

— Я ждать буду. Угощение варить.

— Что делаешь сейчас?

— Рыбачить хожу. Одежду шью. Скоро охотиться пойдем.

— Где нынче белочить думаешь?

— К Седому Буркалу пойдем. В кедровых хребтах орехов много родилось.

— До Седого от нашего зимовья рукой подать.

— Совсем близко. Буду в гости ходить, тебя смотреть.

— Нет Мотыкана, он бы тебе задал гости.

Ятока показала в улыбке ровный ряд белых зубов.

— Мой Мотыкан — Василий Воронов. Он что хочет делает. Ятока слушает. Я шибко боялась, думала, пропал.

— А куда ж твоя добрые духи смотрели? — спросил Василий. — Распустила ты их.

— Совсем слушать перестали, — призналась Ятока. — Много раз их созывала, ничего не помогает. Потом к Ами ходила.

— Плюнь ты на них. Пропадешь со своими чертями.

— Пошто так говоришь? Я людям помогать хочу. А ты ругаешься. Степан ругается,

— Потому что неладно живешь. Была бы старуха, куда ни шло, шамань. Но ты же девчонка. Тебе песни петь надо,

— Ладно, я думать буду, — пообещала Ятока.

— Вот и договорились. А знаешь, зачем я тебя позвал?

— Однако, раз позвал, скажешь.

— Оленей мне, Ятока, надо.

— Сколько? Двадцать? Тридцать?

— Нет, всего пять.

— Когда приводить?

— Отдашь Кайначе, а я ему скажу, что с ними делать. Осенью, после белоченья, я тебе заплачу за них.

Ятока приподняла голову, лицо ее стало строгим,

— Пошто худо говоришь? Делаки сердишь. Я так даю.

— Ладно, не сердись, Ятока, — Василий дотронулся до ее руки. — Как там охотники живут?

— Дмитрий много продуктов дал. Рады охотники.

— А Урукча?

— Урукча шибко злой. Охотников собирал, не велел отпускать ребят учиться.

— А они?

— Не стали слушать.

— Молодцы.

— Пошто он не велит учить ребят?

— Очень просто, Ятока. Хитрый твой Урукча, как росомаха. Ребята выучатся, новую жизнь будут строить. Будут делать так, чтобы всем людям хорошо было, счастливо на свете жилось. Тогда кто Урукче оленей пасти будет? Сам. Да он их в первый день всех растеряет.

— Еще Урукча, Боков, Трофим Двухгривенный одним домом решили жить.

— Слышал. Создали торговый дом «Воронов — Боков — Урукча».

— Меня шибко звали к себе. А зачем мне их дом… У меня свой чум есть. Теперь Генка на стойбище ходит. С охотниками разговаривает. Учит их не всю пушнину Дмитрию сдавать. Прятать, Урукче потихоньку отдавать. Они хороший товар давать будут. Деньги большие платить будут.

Василий от волнения кусал губы.

— Скажи, Ятока, ты хочешь, чтобы люди твоего рода хорошо жили? Или тебе наплевать, пусть подыхают?

— Пошто такое говоришь, Вася? Разве я им зла хочу? Разве беды хочу?

— И Советская власть, и Степан с Дмитрием хотят добра вашим людям. А Урукча, Боков, старик Двухгривенный стараются, чтобы только им хорошо было. И вот теперь смотри, с кем тебе по пути.

— С кем ты пойдешь, с тем и я пойду. С тобой рядом идти хочу.

— Это говоришь, пока огнем не обожгло. Наступит Советская власть на пятки, с богатством придется расстаться — другое запоешь.

— Совсем что-то непонятное говоришь, Вася.

— Это к слову. Придет время, разберешься и ты. А сейчас нельзя допустить, чтобы пушнину купчишки к рукам прибрали. Передай Кучуму, Кайначе, Хогдыкану, Бирокте, чтобы они пришли ко мне. Разговаривать будем. И сама приходи.

— Придем, Вася.

В горнице послышались шаги. Ятока насторожилась. В глазах появился испуг.

— Однако отец твой идет. Ругать тебя за Ятоку будет.

— Ничего, — успокоил ее Василий. — Он уже раз со мной разговаривал. Как видишь, выжил.

Ятока с благодарностью посмотрела на Василия. Вошла Мария Семеновна.

— Пойдем обедать, Ятока, — пригласила она. — Самовар вскипел.

Ятока встала.

— Выздоравливай, Вася. Потом в гости приходи.

— Только ноги подымут, сразу приду, — пообещал Василий.


Глава VIII

В амбар сквозь щели заглянул день и золотистой паутиной разбежался по полу. На крыше оживленно вели разговоры воробьи, с угора донесся конский топот, тихая девичья песня. Откуда-то эхом докатился ружейный выстрел.

Максим, заложив руки за голову, смотрел в потолок. За амбаром жизнь шла своим чередом: люди что-то делали, пели, любили, горевали. Ему теперь все это было недоступно. И Максиму показалось, что он уже не живой, лежит не за стенами амбара, а под толстым слоем земли и не для него светит солнце, резвятся ветры, шумят леса. И Максиму стало страшно, он вскочил, пробежал по скрипучим половицам, сел на кровать.

В амбар вошел Сережка, на глазах слезы.

— Ты что? — спросил Максим.

— Ребята меня играть не берут, говорят, что я трус и подведу их.

Максим насупился.

— Братка, я не трус, — продолжал Сережка. — Вчера мы за пучками ходили. Змея попалась, толстая, черная. Все побежали, а я нет. Палкой убил ее. Мне маленько боязно было, но я все равно не побежал.

Максим хмуро смотрел в темный угол амбара.

— Я знаю, ты тоже не трус, — говорил Сережка. — Ты реку переплывал, больше никто не мог. И медведя пальмой закалывал.

Верно. Все было.

— Как там Василий? Ты знаешь? — спросил Максим.

— Шаманка его вылечила, теперь поправляется.

— Иди играй.

Следом за Сережкой вышел, из амбара и Максим. Яркий свет ударил ему в глаза, Максим зажмурился, постоял несколько секунд, осторожно открыл глаза. Вдали величественно синел хребет Орлиный. Спокойно гнала свои воды Каменка, над волнами метались чайки. На берегу с удочками сидели ребята.

— Рано ли, поздно, а надо кончать, — решительно тряхнул головой Максим и направился к дому Вороновых.

У дверей Максим перевел дух и вошел в прихожую. Из кути вышла Мария Семеновна, остановилась, вытерла руки о фартук.

— Василий где? — не здороваясь, спросил Максим.

— В комнате. Да ты проходи. Он поправляется.

Максим вошел в комнату и остановился у двери. Василий лежал на кровати с полузакрытыми глазами. На матовом лице выделялись черные брови, сросшиеся на переносице. Брови дрогнули, глаза открылись, у уголка рта родилась улыбка.

— Максим… Проходи.

Максим стоял. Его взгляд упал на бердану. Максим взял ее, загнал патрон в ствол и подал ружье Василию.

— За то, что бросил тебя в беде, Василий, прости. Сам не знаю, как получилось. Не был я никогда трусом, ты это знаешь. А теперь стреляй. — Максим дрожащими руками расстегнул ворот рубахи. — Стреляй! Сними с меня позор!

Василий убрал ружье к стене.

— Нет у меня зла на тебя.

— Пожалей, Вася, убей. Не враг я тебе.

— Не дури, Максим.

Вбежал запыхавшийся Захар Данилович, увидел ружье, метнулся к кровати, встал между парнями.

— Сукины вы дети, да что вы делаете? — загремел он не своим голосом. — Мало еще вам крови, седых волос и слез матерей. — Захар Данилович схватил ружье, хлопнул выстрел. Пуля пробила спинку кровати и воткнулась в стену. Захар Данилович выбросил ружье в окно. — Супонью бы вас отходить..

На выстрел вбежала Мария Семеновна, глаза испуганные, растерянные, увидела, что все живые, за сердце схватилась.

— Варнаки, да вы всех в могилу вгоните. Вон отсюда! — взревел Захар Данилович на Максима.

Максим вышел. Навстречу попал дед Корней. Максим поздоровался. Дед посмотрел на него выцветшими глазами, пошамкал беззубым ртом и засеменил к своему дому.

Горько Максиму. Чужим и ненужным он стал среди людей. И вдруг ему захотелось жить, видеть вот это солнце, слышать, как щебечут птицы, — как плещутся волны. Пришел он домой и стал собираться в дорогу.

— Ты куда, Максимушка? — дрогнувшим голосом спросила мать.

— Сам не знаю.

Поздно ночью, простившись только с матерью, он вышел из дома.


Когда Сема пришел в сельсовет, все члены партийно-комсомольской ячейки были уже в сборе. За столом сидел Степан, перед ним лежал лист бумаги. Степан косился на него и грыз карандаш. У окна стояли Поморов и Дмитрий, дымили самокрутками и о чем-то разговаривали. У стены на скамейке сидела Надя.

— Добрый вечер, — поздоровался Сема и сел возле Нади.

— Что опоздал? — спросил Степан.

— Косолапый припутал. Страху натерпелся, не дай бог никому. Сердце до сих пор выпрыгнуть хочет. — Сема бросил на Степана плутоватый взгляд.

— Как это? — спросил Степан.

— Рыбачил. Поймал девять щук. Возвращаюсь. Вспомнил, что отец велел елку мха для утепления стен приплавить.

У тальцов причалил к берегу. Через час выхожу из леса, а в лодке медведь хозяйничает. Я за дерево: ружье-то в лодке оставил.

Медведь берет щуку и через себя — на берег. Выбросил штук пять и пошел. Хвать, а щук-то в траве нет. Почесал за ухом, в воду глянул. Куда бы они могли деваться?

Делать нечего, полез в лодку. Выбросил еще две щуки. Опять та же история. Рыбины точно сквозь землю проваливаются. И меня любопытство разобрало. Только понять ничего не могу: трава густая, высокая.

Сема достал кисет и стал закуривать.

— Что дальше-то? — не вытерпел Дмитрий.

— Да что, медведь пошел в лодку, выкинул последние рыбины, и они исчезли. Топчется Мишка, рычит от злости, потом взял ружье из лодки и притаился за камнем.

— Вот страх-то, — вырвалось у Нади.

Все засмеялись. А Сема продолжал:

— Лежит он за камнем час, другой, а я пошелохнуться боюсь: ружье-то картечью заряжено. Ноги у меня как деревянные, вот-вот упаду. Думаю, постою еще немного да с жизнью прощаться надо. А тут про собрание вспомнил, заскребло на душе.

Чувствую, падать начинаю, дерево от меня отходит, и вижу; недалеко от косолапого трава зашевелилась и из-за кустов лисица выходит, облизалась, сытно рыгнула и говорит: «Михаил Иванович, совесть имей. Из-за тебя Семен Дормидонтович на собрание опаздывает. Степан за это с него три шкуры сдерет».

Степан ошеломленный, молча смотрел на Сему, потом хотел огреть матом, но, взглянув на Надю, вовремя спохватился.

— Ты, Сема, со своими дормидонтками выговор схлопочешь, это я тебе точно говорю. И прошу мне не разлагать дисциплину.

Все засмеялись. Не выдержал и Степан.

— Это хорошо. — Поморов улыбался. — Только от кого лиса про собрание узнала?

— Я вот тоже об этом думаю, — ответил Сема.

— Ну вас к черту, — отмахнулся Степан.

— Степан, говорят, ты Ятоку вызывал к себе, воспитывал, — с еле уловимой издевкой спросил Дмитрий.

— Вызывал.

— И как потолковали?

Степан усмехнулся и стал рассказывать;

— Вызываю и спрашиваю: «Когда ты свое колдовство бросишь? Такая молодая девушка и чепухой занимаешься. Бабам мозги туманишь». Конечно, разговариваю с ней вежливо.

— Ну да, — рассмеялся Дмитрий.

— Ятока смотрит на меня зверенышем, а потом и говорит: «Ты, Степан, — худой Советская власть». Спрашиваю: «Это почему?» — «Я Василия лечу, злых духов прогоняю. Ты — нехороший Советская власть. Прогонять тебя надо. Василию добра не хочешь». Хлопнула дверью и ушла. Будь это мужик, я бы ему показал хорошую Советскую власть, а что с этой ведьмой делать, ума не приложу.

— Правильно она сказала, — улыбнулся Дмитрий. — Какой ты председатель, когда с бабой справиться не можешь.

— Справимся, товарищи, и с шаманкой, — успокоил Поморов. — Я думаю, мы делаем большое упущение, что до сих пор не привлекли на свою сторону пастухов-оленеводов. Пора подумать о них всерьез.

— Мы уже толковали об этом, — Степан повернулся к Поморову: — Народ они бродячий. Как быть? У них родовой Совет все решает.

— Давайте его используем, — предложил Поморов. — «Изберем из бедняков председатели родового Совета. Он и будет проводить в жизнь директивы Советской власти. Вокруг него соберется вся беднота. А дальше жизнь подскажет, как быть.

— Дело предлагает Михаил Викторович, — вступил в разговор Дмитрий. — Такой председатель и обществу «Красный охотник» будет во всем помощником.

— Это верно, — согласился Степан. — Я напишу в райком партии, посоветуюсь. А сейчас надо хорошо снабдить охотников провиантом, чтобы нужды ни в чем не имели.

— Я всех снабдил, — сообщил Дмитрий. — Верно, дроби в обрез, но сведем концы с концами. Теперь насчет общества. Поступили от трех человек заявления, просят принять в общество «Красный охотник».

— Завтра собирай собрание, и охотникам из общества надо лучшие промысловые угодья выделить.

— Я так и сделал. Вот посмотри. — Дмитрий на стол положил исписанный листок бумаги. Степан пробежал по нему глазами.

— Об этом с мужиками и потолкуем на собрании.

Степан достал кисет и завернул самокрутку.

— Что в России делается, Михаил Викторович?

Поморов положил перед собой газеты.

— Главметалл приступил к стройке в Ростове-на-Дону нового мощного завода сельскохозяйственных машин, — читал он. — Завод будет каждый год выпускать на тридцать семь миллионов рублей плугов, сеялок, уборочных машин. Па заводе будет занято пять тысяч рабочих.

— Вот это да. — Глаза Дмитрия заблестели. — Во Владивостоке я был на одном заводе. Махина. Вся деревня наша уместится.

Поморов поднял голову.

— Двадцать шесть слушателей курсов получили право управлять трактором. Это первый выпуск трактористов в нашем округе. Шестнадцать человек из них — крестьяне. Видите, крестьяне садятся на стального коня. Это только начало..

Степан резко повернулся к Поморову.

— Черт подери, а ведь придет время, мы в лес на машинах садить будем.

— Оседлаешь трактор и покатил белочить, — улыбнулся Дмитрий.

— А что, и такие, машины придумают. Будут ходить по лесу не хуже оленя. Сели ребята на трактор, а вот подучатся еще, такое придумают, ахнешь.

— Вот еще что, товарищи. После войны много осталось беспризорных ребятишек. Государство открывает детские дома, принимает все меры, чтобы спасти детей, но средств покуда не хватает. Обком партии и облисполком обратились к населению за помощью. Рабочие Карска уже собрали несколько тысяч рублей. — Поморов окинул своих товарищей взглядом. — Я думаю, мы не останемся в стороне. В фонд беспризорных вношу три рубля.

— Пишите и меня, — попросил Сема.

Когда члены ячейки внесли деньги, Степан посмотрел на Сему.

— А тебе, Сема, и тебе, Надя, поручение такое-разбейте деревню на десятидворки, подберите надежных парней и девчат, дайте им по участку и приступайте к сбору денег.

— Завтра и начнем, — ответил Сема.

— Сегодня я получил сведения, — продолжал Степан. — Сведения точные — в тайге был спиртонос Кердоля. Он встречался с Урукчой. О чем они договорились, неизвестно, но ясно одно, Кердоля постарается скупить соболей у эвенков, и опять оставят нас в дураках нэпманы.

— Поймать его надо, — предложил Сема.

— А ты знаешь как? — спросил Степан.

— В каждой охотничьей бригаде иметь своих людей. И пусть тогда является.

— Я думаю, так и сделаем. Я уж кое с кем говорил. Все будьте начеку. Кердолю надо взять живым или мертвым.

Помолчали.

— Я сегодня заходил к Кругловым. Максим куда-то исчез, — сообщил Дмитрий. — Не натворил бы чего с собой.

— Я с ним несколько раз разговаривал, — сказал Поморов. — Хотел убедить, что такое может с каждым случиться и его давно простили, но он стоит на своем, что должен искупить вину.

— Пусть немного помучается, — вступил в разговор Степан. — Для других будет хорошая наука. Советской власти нужны люди жилистые.

— Слишком дорогая цена для науки.

— Ничего с ним не сделается. Уйдет на зимовье, остынет немного, тогда в аккурат и разговор с ним вести можно будет.


Давно уже пришел день в город Карск. В мастерских затона стучали молоты, железный звон стоял в воздухе. Точно черные птицы, у причалов дремали баржи. На пристани дымил пассажирский пароход «Ермак». Открылись магазины, и продавцы поджидали покупателей. В учреждениях звонили телефоны, стучали пишущие машинки. А река никак не хотела проснуться, лежала в тумане, как в белой шубе.

Из-за реки сквозь пелену тумана на город смотрел сосновый бор. На увал вышел приземистый мужчина лет сорока пяти. Лицо широкое, плоское. Одет он немного странно: куртка из серого солдатского сукна, под ней на ремне нож в берестяном чехле, облезлая рыжая шапка из лисьего меха, штаны из ровдуги, на ногах алочи, расшитые бисером.

Бросив на город цепкий взгляд, мужчина спустился с горы, переправился на пароме через реку и неторопливо зашагал по набережной. Потом свернул в один из проулков и вошел в деревянный двухэтажный дом.

В передней его встретил рыжебородый крепкий мужчина — Афанасий Степанович Крохалев.

— Кердоля, — радостно воскликнул Крохалев. — Здорово, брат. Давно мы с тобой не виделись.

— Здорово, Афоня, — пожал руку Кердоля. — Ты совсем не старишься.

— Некогда стареть, — улыбнулся Крохалев. — Дела не дают. Пошли ко мне.

Крохалев завел Кердолю в кабинет, достал из шкафа графин водки и наполнял рюмки на высоких ножках.

— За встречу, что ли? — подмигнул Крохалев.

Чокнулись. Выпили. Закусили огурцом и сели на диван.

— Рассказывай, где пропадал, — положив руку на колено Кердоле, попросил Крохалев.

— Все в лесу живу, зверя промышляю, неплохо живу, — бросив многозначительный взгляд на Крохалева, ответил Кердоля.

— Рассказывай моей горничной, — захохотал Крохалев. — Знаю я твой промысел, слыхал.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Из первых рук хотел узнать. Да таиться ты что-то от меня стал.

— От старого друга ничего не скрываю.

Крохалев погрозил пальцем, снова наполнил рюмки.

— Когда-то мы с тобой сладко жили. Как эту девчонку звали?

— Бирокта.

— Славная была. До сих пор не забуду, — Крохалев опрокинул рюмку в рог.

Давно свела судьба Крохалева с Кердолей. Тогда он был просто Афоня, бесшабашный купеческий сын, не знавший, куда девать силы. Поскандалил с отцом. В это-то время и повстречался ему Кердоля. Занял Крохалев у знакомого купца денег, снарядил обоз из пятидесяти оленей и отправился с Кердолей по Среднеречью.

Три месяца они скитались по заснеженной тайге, спаивали эвенков и забирали у них пушнину. На устье Холодной реки Крохалев купил за два литра спирта у старого охотника семнадцатилетнюю дочь Бирокту. И стала она проводником его и любовницей.

В этой суровой жизни девчонка привязалась к Крохалеву, полюбила его, а молодому купцу не нужна была. И когда у него кончился спирт, он где-то в Медвежьих горах продал девушку за три соболя.

Вернулся Крохалев с хорошей добычей и пошел с тех пор в гору: купил пароход, открыл торговлю и зажил на широкую ногу.

А Кердоля подался на Бодайбинские золотые прииски, подобрал себе еще двух молодцов и занялся торговлей спиртом. Много лет все ему сходило с рук, но все-таки попался и очутился в Александровском централе. С тех пор Крохалев ничего о нем не знал.

Вынырнул Кердоля где-то в двадцатых годах. Крохалев дал ему немного денег, и тот ушел на Среднеречье. Чем жил, что там делал, никто не знал. Доходили слухи до Крохалева, что неплохо жилось Кердоле. Молодая Советская власть, как могла, заботилась об эвенках, этим и пользовался Кердоля. Наберет продуктов под пушнину в одном селе, отправляется в другое. Так вот и промышлял.

— Зачем звал, Афоня? — спросил Кердоля.

— Дело есть. Хочу в компанию взять. Соболь, хорек, горностай — в большой цене.

Кердоля испытующе посмотрел на Крохалева.

— Где торговать будешь? Попадешь в руки Чека, худо будет.

— Это не твоя печаль. Есть верные люди. А Маньчжурия не за горами.

Кердоля отхлебнул глоток вина.

— Сколько даешь?

— Десятая доля — твоя.

Кердоля усмехнулся.

— Стар я стал. Ноги худо ходят.

— Чёрт с тобой, — пятая.

— Половина.

— Четвертая, и по рукам.

— Это можно, — согласился Кердоля.

Выпили еще.

— Пойдешь на оленях, побываешь на реке Каменке. Там в Матвеевке встретишься с Боковым, но вначале найди Урукчу.

— Я его уже видел, — будто невзначай обронил Кердоля.

— Тем лучше. Урукча скажет, где найти Бокова и Трофима Пименовича Двухгривенного. У них кое-что припасено с прошлого года. Я им дам знать. Потом пройдешься по охотничьим стоянкам, дорогу к ним сам найдешь. Оленей купишь. Вот тебе деньги.

Крохалев положил пачку червонцев на стол.

— Давай помощником твоего Алешку, — помолчав, предложил Кердоля. — Делу обучать парня буду.

Крохалев покачал головой.

— Опоздал. Нет у меня сына. Ушел из дома. С комсомольцами спутался, на лекаря учится. Срам. один. — Крохалев сплюнул. — И больше даже не вспоминай о нем.

…Прошло несколько дней. Ночью от баржи, стоящей на причале, в темноту скользнула лодка, груженная двухлитровыми фляжками спирта. До берега донесся всплеск весла, и все стихло.

На рассвете лодка вошла в небольшой приток и затерялась в нем.


Поморов вел урок. Он рассказывал ребятам об Африке, об Индии, где не бывает зимы, где водятся диковинные птицы и звери.

Витя Волков морщит нос, силится разобраться во всем. Ничего не выходит. Все озера у него получаются такими, как за селом. А реки, как Каменка, на них гагары и чайки. Наконец Витя не вытерпел и спросил:

— Зимы нету, а когда же там люди белочить ходят?

Засмеялись ребята, улыбнулся и Поморов. Витя сидел смущенный. Как можно жить на свете без ружья, без собаки, без снега?

В класс несмело вошла Ятока и остановилась у дверей… Ученики с недоумением смотрели на нее, зачем же сюда шаманка пришла.

— Проходи, Ятока, садись. Вон свободная парта, — пригласил Поморов.

Ятока села и со вниманием слушала учителя. На другой день она пришла первой, молча просидела четыре урока и так же молча ушла. Поморов долго стоял у окна и смотрел вслед Ятоке. Ему хотелось знать, о чем думает она, зачем ходит в школу.

Как-то на уроке географии Поморов поставил на стол глобус и крутнул его.

— Вот так вращается Земля.

Ятока с недоверием смотрела на вращающийся шар, но слушала с интересом. Прозвенел звонок. Она подошла к столу и потрогала глобус.

— Земля? — Недоверчиво спросила она.

— Да, Земля, — подтвердил Поморов.

Ятока улыбнулась.

— Пошто мы с тобой не падаем? Как люди вниз головой ходят?

Учитель почесал за ухом: попробуй-ка объясни. Он расстелил на столе карту Среднеречья. Ятока настороженно смотрела на огромный лист бумаги.

— Вот где мы живем, — показал Поморов карандашом на точку возле синей жилки.

Ятока нахмурила брови. И вдруг ее лицо просветлело.

— Вот Холодная река. Вот Ами, — водила она пальцем. — Это Светлый бор. Наше стойбище. Кто рисовал? Большой охотник?

— Нет, ученый.

Ятока с недоумением посмотрела на Поморова: ей непонятным было это слово.

— Откуда все знает Поморов?

— Из книг.

— Покажи мне книги.

Поморов пригласил Ятоку в свою комнатку. Она остановилась перед книжными полками, потом осторожно взяла книгу и полистала.

— Зачем одному столько книг? — спросила Ятока.

— Я — учитель, обязан много знать. Что мне нужно, о том и рассказывает мне книга, а потом я рассказываю детям.

Ятока улыбнулась. Как это книги могут говорить? Обманывает учитель. Но Поморов взял книгу и стал вслух читать.

— Учи меня читать, Поморов, — попросила Ятока. — Я тоже хочу много знать.

— Это очень длинная песня.

— Ты сейчас учи, — настаивала Ятока.

…Вокруг стола у школы собрались взрослые и дети. Они с любопытством посматривали на ящик с большой блестящей трубой. Близко подойти никто не решался: а вдруг эта труба стрелять начнет. Поморов со Степаном о чем-то говорили, посмеивались.

— Не томите душу, — нетерпеливо дергали их бабы. Поморов покрутил ручку, завращался диск, и из трубы вырвался густой бас: «Эх, ухнем…» Старухи закрестились.

Первым осмелел дед Корней. Он подошел к граммофону, заглянул в трубу, осмотрел ящик и потрогал его пальцем.

— Диковина, — покачал головой. — Куда человека спрятал? — спросил он Поморова.

— Нет человека. Это его голос записан на грампластинку. А вот этот механизм воспроизводит его.

— Чудно, — покачал головой старик.

— Ты купи, дедушка, — посоветовал кто-то из толпы. — Будешь свою старуху развлекать.

Мужики гоготали, дед Корней сердито пыхтел, но от граммофона не отходил.

Сема ткнул Василия в бок.

— Вот бы на такую штуку рев сохатого записать, поставил на горе и крути, сами быки прибегать будут.

— Надо с Поморовым потолковать.

Кончилась пластинка. К столу подошел Степан.

— Мужики, у меня дело к вам.

Бабы зашумели:

— Дай послушать!

— Уйдем в лес, слушайте, хоть круглые сутки, все равно делать нечего будет. А тут, глядишь, и языки отдохнут.

Степан достал из кармана лист бумаги.

— Бабы могут идти домой. А к охотникам у меня разговор есть. Хотел собрание собрать, да сами сошлись.

Степан прокашлялся.

— Охотничьи угодья мы распределили. Все знают, кто куда на промысел пойдет. А вот план я сейчас зачитаю. Прохлаждаться нынче не придется. Страна сильно нуждается в золоте. Надо строить заводы, а где станки взять? У капиталистов. А им подавай золото и пушнину. Мировая контра не хочет признавать нас за людей. С царями привыкли дело иметь. С пушками у них сорвалось, теперь думают голодом нас взять. Только у них ничего не выйдет, это я вам точно говорю. Мы люди жилистые. Видите, как получается. Далеко мы живем, в тайге, только вот на переднем крае оказались. Без наших белок, соболей и другой пушнины туго рабочему классу придется. И нам без рабочих нельзя. Мало еще свинца, пороха и одежды. Так что вы об этом помните. Кто думал с прохладцей жить, выкиньте из головы.

Степан заглянул в листок.

— Василий Воронов, тебе добыть триста белок, пять соболей и пятнадцать горностаев.

— Многовато, Степан, — возразил Василий.

— Не жалей ног, и в меру будет. Захар Данилович… двести белок, один соболь и десять хорьков. Хорьков ты мастер промышлять. Дед Корней — пятнадцать зайцев.

— Ноги у меня совсем худые, — тряс бородой дед.

— А внуки у тебя на что? Учить-то их тоже кому-то надо.

Последним в списке шел Поморов.

— Михаил Викторович. Под твоим началом организуется бригада охотников из учеников. Добыть двести зайцев, сто белок и двадцать горностаев. Инструктором вам определяю деда Корнея.

— Ты, Степан, еще бабью бригаду организуй, — хихикнул Трофим Пименович.

Степан в упор посмотрел на него.

— Дед, а ведь ты дело говоришь. Женскую бригаду я сколочу и сам с ней в лес пойду.

— Смотри, не растеряй баб-то.

— А я на них колокольчики навешивать буду. Только смотрите, как бы потом перед бабами краснеть кое-кому не пришлось.


Глава IX

Багряным заревом полыхают осиновые рощи, желтой порошей падает с лиственниц хвоя, золотым ковром устилают землю березовые рощи. Потемнели кедровые хребты.

Воздух чистый и упругий, кажется, тронь его — зазвенит, как струна. По утрам в падях ревут сохатые и олени, утки табунами носятся с озера на озеро — жируют.

Впервые после болезни Василий пошел в лес. Все-то ему было внове. Словно только на свет родился. От воздуха слегка кружилась голова. Василий присел на колодину, передохнул (гребанула из него силы медведица) и пошел на озеро. В полдень вернулся домой, принес тетерку, рябчика и двух, селезней. Увидела добычу Мария Семеновна, обрадовалась:

— Бог удачу послал. Только не рано ли на ноги встал, сынок?

— Скоро на охоту, а прямо с постели какой из меня ходок.

— Смотри, худо бы не было.

— Не будет. Тайга быстро поправит.

Василий пообедал и пошел к Семе. Тот под навесом делал новую понягу. Василий присел на чурбан. Семен протянул ему кисет. Закурили.

— Белка есть, — сообщил Василий. — Сегодня штук пять видел.

— На шишку урожай.

— На озеро заглядывал. Рыба должна скоро спускаться по ручью.

— Я сети подремонтировал, на следующей неделе пойдем рыбачить. Там за сохатым сходим. Я третьего дня одного быка свалил, на Старой гари.

— А я все еще не рискну, — вздохнул Василий.

— Успеешь, не торопись.

— Ты вечером что делаешь? — спросил Василий.

— Матери обещал за белой глиной' сплавать. Пазы хочет замазывать. А что?

— Хотел позвать уточить. Вдвоем веселей.

— В другой раз. Ты Капитолину-то видел?

— Два раза ездил, не пришла. Отец под замком, наверное, держит.

— За Урукчу ее просватали.

— Врешь?!

— Люди говорят.

Василий встал и быстрыми шагами пошел на поскотину и уже через несколько минут мчался на Орленке в Красноярово. «Не верю, чтобы меня променяла на старика, — думал Василий. — Тут что-то не так. Торопись, Орленок, может, Капитолине помощь нужна, а мы не знаем».

Лес поредел. Сквозь деревья стали видны дома. На тропе Василий увидел девушку. Шла она от реки. В белой кофточке, голубом сарафане с небольшим букетиком ромашек. Капитолина. Василий на всем скаку спрыгнул с коня. Капитолина остановилась, машинально провела рукой по волосам,

— Здравствуй, Капа.

— Здравствуй, Вася.

— Это правда, что ты выходишь замуж за Урукчу?

Капитолина болезненно усмехнулась.

— Выходишь… Продали меня, Вася. За четыре тысячи оленей. Видишь, какую цену дали, а могли бы за пару шкурок соболиных, как Бирокту купец Крохалев.

— А пальму твой отец не нюхал? Бежим отсюда, Сейчас же.

— Спасибо, Вася. Обломала я себе крылья загодя. — Капитолина пошатнулась. — Вот сама иду к Генке. Он хоть тоже подлец, но все же лучше Урукчи. — Капитолина швырнула цветы.

— Ты пьяная?..

— А что мне не пить. Генка взял меня. Когда беда пришла, в кусты, юлит. Ты бы так не сделал. Да черт с ним. Хочешь, и тебе сейчас отдамся? — Капитолина судорожно стала расстегивать кофточку. — Старик все равно ничего не получит. Раздам себя парням.

— Что ты делаешь? Опомнись!

Капитолина согнала с лица горькую улыбку. Василий взял ее за руку.

— Забудь все, Капа. Пойдем к нам. Скоро в тайгу на промысел выйдем, потом в город поедем, учиться будем.

Капитолина высвободила руку.

— Грязная я теперь, Вася. Зачем тебе такая нужна? Ты же орел, и жизнь у тебя будет вот такая же светлая, как небо. Это я сейчас поняла, когда увидела, что в болоте живу. И полетит с тобой орлица. Я же из вороньего племени, потому и дожилась до такой жизни.

— Чушь говоришь, Капа.

— Иди, Вася, своей дорогой, — решительно заявила Капитолина. — А я к Генке пошла, если не прогонит.

— Не пущу.

— Уйди, Вася.

Капитолина обошла его и свернула с тропы. Василий смотрел ей вслед. От боли сдавило грудь. Он вскочил в седло. Орленок вздыбился, перебрал передними ногами и помчался по тропе. Ветки били Василия по лицу, а он не чувствовал боли. Летели комья земли из-под копыт Орленка. На улице бабы шарахались в стороны и вслед грозили кулаками. Орленок перемахнул городьбу усадьбы Фунтовых и остановился у крыльца.


— Ты что, с ума сошел? — шумнул Сема. — Ты ведь так людей передавишь.

— Выпить есть? — спросил Василий.

Вошли в дом. Сема налил стакан разведенного спирта принес кусок вяленого мяса и тарелку с груздями. Василий залпом осушил стакан, заел груздем. Хмель не брал его. Дома он снял со стены бердану, смазал затвор.

— Собери, мам, хлеба дня на три. Сохатить пойду.

— Может, погодишь еще?

— Нет, мама, пойду.

С каждой пройденной верстой шаг его становился все — неуверенней. Голова кружилась, тошнило. У ручья, под Светлым бором, он сбросил понягу, намочил голову и лег на траву. Злость перекипела, и теперь на душе было пусто. Василий забылся.

— Ты пошто здесь валяешься? — сквозь дремоту услышал он мелодичный голос Ятоки.

Василий сел.

— Пошто тут лежишь, в чум не ходишь, людей обижаешь? — выговаривала Ятока.

— Сохатить собрался, да голова кругом пошла.

— Совсем дурной стал. Болезнь мозги отняла. Водку пил, в лес пошел. Добрые звери убегут, худые найдут, задавят. Пропадет Васька.

— Верно говоришь. Веди в чум. Выспаться надо.

Василий напился горячего чая и уснул. Ятока поправила подушку и долго смотрела на него. Одни добрые духи знают, как Ятока тосковала по тебе, каждый день просила горы и солнце о встрече. И вот ты пришел. Смотри, как счастлива Ятока.

Василий открыл глаза. В чум сквозь дымовое отверстие проникал свет.

— Проснулся, — улыбнулась Ятока. — Три раза суп грела.

Василий сел.

— Дай что-нибудь попить, — попросил он, — в душе жжет,

Ятока подала туес клюквенного настоя.

— Зачем много водки пил?

— Тошно было, вот и глотнул. — Василий вспомнил Капитолину, и у него засосало под сердцем. Он стиснул зубы. — Я схожу к озеру, умоюсь.

Вернулся Василий. На дощечке, возле шкуры, стояла деревянная миска с кусками мяса.

— Это все мне?

— Тебе.

Ятока подсела ближе к Василию, провела ладонью по шраму на шее.

— Не больно?

— Немного.

— Я мази из разных корней сделала. Помажешь, совсем боль пройдет.

Василия тронула забота Ятоки. Он положил руку на ее хрупкое плечо.

— И откуда ты взялась на мою голову?

Ятока прижалась щекой к груди Василия.

— Ты сегодня не уйдешь?

— Сейчас пойду. Надо сохатого промышлять. Зимой без мяса худо жить будет.

— Я тоже пойду с тобой. На Глухариной речке лучить будем. Лодка там есть. Там и зверя добудем.

— Пойдем.

У охотника сборы скорые: привязал к поняге котелок, кошелек с краюхой хлеба, щепоткой соли, взял ружье, пальму — и готов.

Через несколько минут Василий с Ятокой были уже в дороге. Тропа вела их по горам. Осенний лес полыхал яркими красками. Приятно бодрила прохлада.

— Вася, пошто меня в деревне не любят? — спросила Ятока. — Кайнача придет, его за стол: садят. Много разговаривают. Ятока придет, мужики уходят, бабы пугаются.

— Брось шаманить, и тебя как человека принимать будут. Такая красивая девушка и связалась с чертями. Пусть бродят по лесу. Ты же людей обманываешь.

— Пошто так плохо думаешь? возмутилась Ятока. — Тунгусы никогда не врут. Ятока тоже не врет. Она людей лечит, злых духов прогоняет. Пошто не веришь?

— Ты говоришь, все тунгусы честные. Верно. Что скажешь против простых охотников. А Урукча? Отец твой? Как они оленей нажили, где взяли столько?

Ятока остановилась. Остановился и Василий.

— Охотников грабили, — продолжал Василий. — А почему померла твоя мать?..

— Не говори, — Ятока отшатнулась.

— Что с тобой? — растерялся Василий,

— Кто тебе сказал про мать?

— Об этом все знают.

Ятока вскинула голову. Только что перед Василием был беспомощный ребенок, а теперь стояла решительная бесстрашная таежница.

— Всех оленей отдам добрым духам. Пусть они забудут — зло моего отца.

— Не духам, а людям их отдать надо, простым охотникам и пастухам, тем, у кого с голоду ребятишки помирают.

Василий зашагал по тропе, Ятока шла следом.

— Отец узнает, где ты был, опять тебя ругать будет, — беспокоилась Ятока.

— Пусть ругает.

— Прогонит из дому.

— Не прогонит. А в случае чего, найдем место на земле.

Впереди послышался лай Малыша. Василий остановился, прислушался. Ятока вопросительно смотрела на него.

— На сохатого лает, — определил Василий. — Пошли.

Малыш лаял на седловине хребта. Здесь когда-то от грозы, а может, от брошенного окурка, полыхал огонь. Теперь повсюду лежали обгорелые колодины, а между ними куриями росли березки.

Малыш лаял напористо. Слышался треск валежника и глухое урчание. Василий осторожно шагал через валежины, за ним тенью следовала Ятока. Вот послышался приближающийся топот копыт. Василий с Ятокой притаились за колодиной. Удар копыт. Малыш смолк, но тотчас его лай раздался в стороне.

— Шибко злой: Малыша гоняет. Однако два — матка и бык.

Василий приложил палец к губам.

Они пробрались к березкам и выглянули из-за них. Впереди, саженях в ста, на поляне стояла матка. Вокруг нее ходил бык. Широченные рога с острыми отростками лежали на спине. Вся морда и шея быка были в крови. Вот он опустил голову, выставил рога и бросился в чащу, где за кустами виднелся толстый пень. Оттуда донеслись удары рогов.

— С кем-то дерется, — прошептала Ятока. — Стрелять матку надо.

Василий не ответил. Он держал наготове ружье и выжидал. Разъяренный бык вылетел на поляну и остановился возле матки. Василий вскинул бердану, хлопнул выстрел, бык вздыбился и бросился на него. Ятока юркнула под упавшее дерево. Василий передернул патрон и, когда сохатый сделал прыжок, еще выстрелил. Бык перевернулся, вонзив в землю серые штыки рогов. На него налетел Малыш и с остервенением стал рвать шерсть. Матка убежала.

— Совсем понятия у тебя нет, — выбравшись из-под колодины, заговорила Ятока. — Сначала матку стрелять, надо. Бык от нее не уйдет. Потом его добывать. Сразу два зверя будет.

— Я знаю.

— Пошто, неправильно стрелял?

— Мама у нас мясо не ест, а нам с отцом одного сохатого хватит. Матка на другую осень пригодится. Да еще теленка вырастит.

Василий с Ятокой подошли к сохатому. Вся морда его и шея были в ранах, глубоких, кровоточащих.

— Шибко дрался с другим быком.

— Нет, это медведь следы оставил, — осмотрел раны Василий. — Видишь, на шее четыре борозды от когтей.

Ятока оглянулась.

— Он его должен где-то прикончить, — на всякий случай приготовил бердану Василий. — Бык вон туда, к пню, бегал.

Василий осторожно шел с ружьем, Ятока за ним, земля вокруг была вспахана копытами сохатого, на поломанных березках пятна крови.

— Вот где они дрались, — показал Василий.

Он сделал несколько шагов и у пня увидел темную тушу медведя. Подбежал Малыш и вцепился ему в загривок. Все тело зверя было исколото рогами.

— Поработал сохатый, — в голосе Василия слышалось уважение.

— Дурной медведь. Зачем лез. Сохатый сейчас злой и смелый, покачала головой Ятока.

— Мяска хотел отведать.

— Ягоды много, орехи есть, зачем ему мясо? Совсем дурной.

Василий с Ятокой разделали туши зверей, залабазили, захватили с собой мяса и спустились к Глухариной реке. Здесь на берегу было небольшое зимовейко, возле него, у стены, перевернутая вверх дном лодка, в зимовейке — острога, смолье.

— Теперь будем отдыхать, придет ночь, лучить поплывем, — раскладывая костер, говорила Ятока.

Василий лежал на мягкой траве и смотрел в небо. Там, в голубой выси, парили орлы. Рядом сидела Ятока, гладила его кудри. Она радовалась, что Василий с ней. А в его душе не проходила боль.

Малыш от нечего делать бродил по берегу, вынюхивал в траве мышей, потом подошел к воде и стал громко лакать. Ятока посмотрела на Малыша и спохватилась.

— Совсем забыла сказать тебе, Вася. Недавно Генка Лавочник приходил на стойбище. В чуме у Урукчи сидели. Я мимо шла. Урукча Генке говорит: «Собак у охотников травить надо. Без собак что спромышляют охотники? А голодные куда пойдут? В лавку к деду».

Василий был занят своими мыслями и не вслушивался в слова Ятоки, поэтому они смутно доходили до его сознания.

— Они все давно к Степану в каталажку просятся, — лишь бы что-то сказать, ответил Василий.


Через несколько дней Василий с Захаром Даниловичем вывезли мясо из леса. Мария Семеновна рада — коли Василий зверовать может, значит, силушка возвращается.

— Вася, унеси-ка мяса Корнею Ивановичу, — попросила она. — Да выбери помягче да пожирней. И скажи, пусть вечером вместе с Домной Мироновной приходят на свеженину.

— Ладно, скажу.

— Прибаливать я, Вася, что-то стала.

— Полежи в постели, трав попей.

— Да я не про то. Пора бы тебе подумать о невесте. Я вот старею, сдала бы хозяйство невестке и — на покой. Хоть перед смертью бы внуков понянчила.

Василий насупился.

— Сам вижу. Да только не торопи меня, мама.

Вышел он из дома, а навстречу ему Сема с мешком в руках.

— Ты куда? — спросил Сема.

— К деду Корнею.

— И я к нему. Рыбы поймал на пирог.

— Пойдем вместе к деду, а потом отвезем бочки и продукты к озеру.

Костер прогорел, но еще дымили концы кряжей. На всем лежал иней. В ельнике каркали вороны. От озера доносились всплески: играла рыба. Василию не хотелось вылезать из-под мехового одеяла.

По другую сторону костра, под оленьей шкурой, лежал Сема. Вот он отбросил шкуру, натянул суконные штаны, на плечи накинул куртку, сдвинул в костре кряжи и сел, прислушиваясь к вороньему крику.

— Ни днем, ни ночью от вас покоя нет, окаянные, — ругался Сема.

Под кряжами несмело заплясал огонь. Сема воткнул таган и повесил на него котелок с водой.

— Что босиком-то ходишь? — заметил Василий.

— Ничего, поди, не озноблюсь.

От озера пришел Малыш, весь в земле.

— Крота рыл? — спросил Сема. — Шел бы в озере искупался, а то смотреть на тебя срамно. Морда-то черней ичиг моих стала.

Но Малыш повилял хвостом и лег у костра.

— Я как-то летом плыву по реке, — начал свою очередную дормидонтку Сема. — Было еще рано. Туман кругом. Смотрю, а он, как Малыш, такой же черный и здоровенный, ходит по пабереге[19]. Подплываю поближе. Прицеливаюсь… Бах! Сунулся он на передние ноги. Ну, думаю, сегодня свеженина будет. Подхожу, только хотел взять, а он поднял голову, посмотрел на меня, подпрыгнул и — улетел.

— Кто это был-то?

— Кто? Глухарь.

Василий чертыхнулся, оделся и пошел к озеру умываться. Когда он вернулся, чай уже вскипел.

— Посмотрим морды, потом чай пить будем, — предложил Василий.

— Давай.

Парни взяли пустой мешок под рыбу и пошли к заездку[20], за перелесок, туда, где из озера вытекал ручей. Рыба еще весной, в половодье, зашла в озеро и жировала лето там. Теперь она спускалась по ручью в реку.

Василий с Семой шли по тропинке. Под ногами шуршала трава, замерзшая за ночь. Взошло солнце, свет его был холодный. С озера поднялись гуси.

— Ночью сели, — проводил взглядом птиц Сема.

— Я слышал, как гоготали, да вставать лень было.

— Раз с ними дома я такой переполох сделал, что не дай бог.

— Что-то не слышал.

— Ты тогда в лесу был, — напомнил Сема. — Отец самогонку решил гнать. Завел бойку барды. Напрела, голый спирт. Ночью прорвало обручи, а рядом стоял мешок с пшеницей. Дух от зерна, как из винного погреба. Отец говорит: «Выбрось ты его». Я как раз поплыл сети ставить к Черемушнику. Мешок этот в лодку. Жалко мне стало добро высыпать в речку. На Длинной косе пристал, высыпал на дресву: пусть птицы поклюют.

Утром плыву смотреть сети. Что за диво: на дресве штук тридцать гусей лежит. Наклевались они зерна и богу душу отдали. Нагрузил я их полную лодку, приплавил домой, стаскал в куть, чтобы мать отеребила: пера на полдюжины подушек, жалко бросать. Управилась мать по хозяйству и за гусей. Отеребила пять штук, за шестого взялась, а он тряхнул головой да как гыкнет, вожак был. Что тут поднялось! Повскакали гуси, забились, посуда на пол. Я в ограде что-то делал. Слышу, стекло посыпалось, и из окна гусь вылетел, потом другой, третий. Я в дом. Забегаю в куть. Мать в русской печи сидит, высунула оттуда голову и машет рукой: «Кыш, окаянные! Кыш, окаянные!» Перо по кути клубом, пять гусей голышом бегают, орут друг на друга, дознаются, кто их по пьянке раздел.

— Ох, и брехун ты, Сема, — смеялся Василий.

— Что брехун? Мать с перепугу три дня не говорила. Ходит, на меня пальцем показывает и мычит.

Сема вдруг остановился, рассматривая след на траве,

— Тут кто-то ходил. Совсем недавно прошел. Даже трава не успела подняться.

Василий прошел к заездку, вытащил морду, открыл колпак и тряхнул ее: на траву упало три дохлых цыпленка.

Сема пошел по следу, дошел до перелеска и вернулся.

— Дед Двухгривенный пакостит. Видишь, шажок мелкий и ступает больше на пятку, по-стариковски. На левом ичиге на носке заплатка уголком. Я как-то заходил, он пришивал ее.

— Это он нам за гагар и кабарожку мстит.

— Надо искупать его здесь.

— Мы ему что-нибудь почище придумаем. Где он рыбачит?

— Повыше тальцев, в Захаровой курье.

— Порядок. Мы его завтра там встретим.

Ночью парни пошли в деревню, забрались к деду в огород и украли пугало. Набили его травой, лицо сделали из бересты, нарисовали глаза, рот и огромный язык. Привязали его к талине, за которую была прикреплена сеть, и укрылись в зарослях.

На рассвете Трофим Пименович пошел проверять снасти. По дороге завернул к заездку парней, выпустил из морды рыбу, сунул туда ворону и, довольный, сел в лодку.

— Радуется, старый черт, — прошептал Василий,

— Ты погоди.

«Шепну кое-кому, — думал дед, — вот будет потеха. Бабы парням проходу не дадут, засмеют: шутка ли, вместо рыбы тухлые вороны попадают в морду. Так вам, варнакам, и надо».

Поднял голову и остолбенел: на талине висел удавленник. Хотел старик перекреститься, да рука не поднялась. Гребнул веслом, сеть натянулась, удавленник зашевелился. Закричал дед, из лодки вывалился. Благо мелко было. Подтолкал лодку к берегу, оглянулся и что было мочи припустил домой.

— Сейчас всю деревню на ноги поставит, — Василий был озадачен, — Узнают мужики, чья проделка, высекут.

— Черта им лысого.

Дед скрылся, а парни отвязали чучело, унесли в кусты и спрятались сами. Через некоторое время из деревни прискакали на лошадях мужики во главе со Степаном.

— Где твой удавленник, дед? — спросил Степан,

— Тут был, на этом кусте.

— На талине, что ли?

— На талине и есть.

— Что ты нам головы морочишь? Вороны его утащили? На этом кусте и мышь не задавишь, — заметил Степан.

— Он, может, оторвался да утоп? — предположил дед.

Степан встал в лодку, осмотрел кусты, пошарил веслом у берега.

— Лягушки здесь, а не утопленники. Стареешь, Пименович.

Мужики, посмеиваясь, поехали обратно, а дед стоял на берегу озадаченный, гадая, наяву это было или показалось. Перекрестился, сел в лодку, собрал сеть и уплыл.

— Больше здесь не появится, — смеялся Василий.

Утром к парням пришла Ятока, Они накормили ее ухой.

— Далеко собралась? — спросил ее Василий.

— Дедушка Трофим заболел, меня звал подлечить. По пути к вам зашла. Давно не видала, соскучилась.

— Плюнь ты на него, не ходи, оставайся у нас, лучить сегодня будем.

— Пошто так говоришь? Старику помочь надо. Злые духи покойником к нему ходят.

— Если он нам напакостит еще хоть раз, они к нему чертом явятся.

— Как так? — насторожилась Ятока,

— Совсем просто. Вот он, злой дух, сидит, — Василий кивнул на Сему. — Я этого злого духа поймал, а он расскажет, как дело было.

Ятока слушала Сему с серьезным видом, но когда он стал представлять старика, Ятока рассмеялась.

— Совсем худые парни: стариков не уважают.

— За что уважать такого паука? Высосал довольно крови из охотников. Ты бери за шиворот Сему и веди к лавочнику, скажи, поймали злого духа, — посоветовал Василий.

У Ятоки озорно заблестели глаза, она вскочила, потянула Сему за руку.

— Пойдем к деду. Пусть он тебя прутом проучит.

Сема упирался, а Ятока смеялась от души, потом вдруг посерьезнела, подошла к Василию.

— Пусть съедят старика злые духи. Никуда не пойду. Буду рыбачить с вами. Песни петь.

— Я же знал, ты молодец, Ятока. На лабазе два селезня, ты их отереби и опали, а мы пока сходим за смольем.

— Пиджак оставь.

— Это зачем? — удивился Василий.

— Дырка есть. Починять буду.


Женя Пучкова вымыла полы, постелила домотканые дорожки. В доме стало прохладно, запахло сырым деревом.

— Женя, а нас с тобой Степан зачем-то в сельсовет вызывает, — показалась в дверях Дуся Прочесова,

— Ой, девонька, ладно ли что?

— Да будет тебе. Не свататься же зовет.

Женя переоделась.

— Пойдем.

В сельсовете кроме Степана сидела Надя.

— Звал, Степан Сергеевич? — спросила Женя,

— Звал, садитесь.

Девушки сели. Степан встал из-за стола и закурил, посматривая на них. Какие они разные. Надя высокая, голубоглазая; Женя, напротив, — низенькая, с пухлыми щеками, веселая; Дуся — степенная, с кудрявыми темными волосами.

— Отряд что надо, — одобрительно проговорил Степан,

— Ты о чем? — спросила Женя.

— Стрелять умеешь?

— Куда мне… — махнула рукой Женя. — Я ружья-то боюсь хуже лягушек.

Степан улыбнулся.

— Так уж и боишься?

— До смертушки. Как только бабахнут, я уши затыкаю.

— Со мною так же было, — вздохнула Надя. — Потом научилась стрелять, даже любо стало.

— А ты, Дуся, умеешь стрелять?

— Стреляла, — застенчиво ответила Дуся. — Только когда ружье беру, у меня глаза закрываются.

— А как же ты с закрытыми глазами стреляешь?

— Как: Максим ружье держит, а я стреляю.

— И ни разу в него не попала? — смеялся Степан.

— Я зачем в него-то палить стану.

— Ой, девоньки, не смешите, — заливалась Женя,

— Все ясно. Будем учиться стрелять.

— Это зачем? — спросила Женя.

— Я вас записал в свою бригаду. Охотиться пойдем.

— Ой, мамочки, — воскликнула Женя. — Ты нас, Степан Сергеевич, совсем мужиками сделаешь.

— И сделаю, если надо будет.

Степан взял кепку.

— Пошли. У меня ружье на мази.


Глава X

Сумерки сгустились. Лес посерел. Дальние горы будто растворились. Над тайгой распласталась тишина, и в ней хорошо был слышен каждый шорох.

Кайнача торопился на стойбище: подошла пора белочить, и если уйдут охотники, где их потом найдешь. Тропинку почти не было видно, но Кайнача каким-то чутьем угадывал ее. «Наверное, забыли про меня, — думал он. — Кому вспоминать охота, совсем чужой. Даже своего очага нет. Разве только пес Ороктон помнит».

Впереди раздался лай собак. Кайнача обрадовался; «Не ушли еще». Среди деревьев показались огни костров, набросило горьковатый запах дыма. У Кайначи защипало в горле: ему все еще не верилось, что он у родного стойбища.

Первым его встретил Ороктон. С громким лаем бросился он на Кайначу, но, услышав родной голос, прыгнул на грудь хозяину, лизнул в щеку и от радости закрутил головой. Кайнача прижался к собаке.

— Совсем забыл, — укорял Кайнача. — А я тебя каждую ночь смотрел, сохатить с тобой ходил.

А от чума к чуму уже неслось: «Кайнача пришел!» Через несколько минут он сидел в чуме Бирокты. Чум не вмещал всех, поэтому ему пришлось перебраться на улицу, — к костру. Кайнача с остриженной головой, в пиджаке и триковых брюках казался чужим, точно пришел из другого мира.

— Совсем люча[21] стал, — заметила Ятока. Кайнача смущенно улыбался.

— Говори, Кайнача, как учился, с чем на стойбище пришел? — спросил Согдямо.

Кайнача задымил трубкой.

— Совсем худая жизнь Кайначе в городе. Леса нету. Большой шум, от него голова болит. Без мяса совсем пропадал. В столовой — каша, макароны. Говорю, давайте мяса — нету мяса. Голодный жил. Потом к тетке Дарье пошел, Вороновой, где Ганя живет, мясом угощала, расколоткой[22]. Ожил тогда.

— Урокон как живет? — спросила Бирокта о сыне.

— Бойкий парень. Учителя хвалят.

— Тоже голодный ходит?

— Пошто голодный. Кашу ест, конфеты ест. Шибко нравится. Только о чуме скучает. На койке спать не хочет, на пол ночью ложится. Учитель ругается. Урокон говорит, не могу уснуть на койке. Ругаться будешь, в лес спать ходить буду. Две ночи в лес ходил. На полу теперь спит.

— Сам как учился? — спросил Согдямо.

— Палочки писал. «Букварь» читал.

Все зашумели.

— Совсем молодец, — похвалил Согдямо.

Кайнача расстегнул пиджак, достал портрет человека с бородкой.

— Ленин, — Кайнача подал портрет Согдямо. К старику потянулись десятки рук. Люди много слышали о Ленине от учителя Поморова, теперь каждый хотел посмотреть на изображение этого человека.

— Правильно ли говорил учитель Поморов? — спросил Согдямо.

— Всю правду говорил. Ленин сказал, мы и русские братья, жить в дружбе надо, помогать друг другу надо. Кто будет обижать, тот хуже росомахи. Еще говорил, надо много пушнины добывать, хорошо жить.

— Совсем хорошо говорил, — доволен Согдямо. — Ты ходил к нему, трубку курил, совета спрашивал?

— Нет, — Кайнача даже не подумал об этом.

— О, худой, ленивый парень, — сердился Согдямо. — Стариков не уважаешь.

Потом заспорили, кому хранить портрет Ленина. Кайнача еще молодой, неразумный, может потерять. Решили поручить Согдямо. Он самый старый, самый уважаемый человек в роде. Согдямо взял портрет, торжественно отнес его в чум.

Все были довольны Кайначой. Не с пустыми руками пришел на стойбище, не зря учился в городе. Его накормили жирным мясом и принесли охотничью одежду.

Ночевал Кайнача в чуме Бирокты. Проснулся рано, развел костер, подвесил чайник. Встала Бирокта, присела у огня, протянула руки к пламени. Сегодня люди разойдутся по охотничьим угодьям, потому до восхода солнца из чумов выходить нельзя, чтобы не подсмотрел злой дух и не повредил охоте.

Кайнача с Бироктой пили чай, говорили о лете, о ягодах. Пусть думает злой дух, что люди никуда не собираются, а когда придет на другую ночь то стойбище уже будет пустым.

Но вот над дымоходом скользнул золотой луч. У чума шаманки глухо ударил бубен, звук его прокатился по стойбищу и замер. Кайнача поставил чашку. Глухие спокойные звуки возобновились, теперь они лились непрерывно. Это Ятока успокаивала злых духов, говорила, что люди здесь будут жить долго. Звуки бубна становились все глуше. В наступившей тишине послышался голос Ятоки.

Она приветствовала солнце, которое прогнало злых ночных духов. И тотчас воинственная дробь бубна покатилась по стойбищу. Теперь Ятока созывала добрых духов и просила их, чтобы они посмотрели на охотников, запомнили их и помогли им в промысле.

Кайнача взял ружье и вышел из чума. За ночь слегка припорошило землю снегом. Из других чумов тоже выходили охотники. Ятока с бубном в руках стояла на краю стойбища под густой сосной. Одета она была в черную меховую шубу из шкуры молодого оленя, окаймленную белым мехом, на груди ее висел Делаки.

Она подбросила над собой бубен, он будто ойкнул и замолчал. Я тока подняла с пня деревянную чашку. Легкой кабарожьей походкой подходила она к каждому охотнику, макала палец в чашку со священной кровью и прикасалась к ружью, чтобы оно было убойно и звери не боялись охотников.

После окропления ружья каждый охотник кружился в воинственном танце и шел за Ятокой. Когда шаманка подошла к Кайначе, за ней уже следовал целый вооруженный отряд.

У своего чума она взяла чашку с кусками мяса и одна пошла к скале, похожей на юношу.

Давно это место для эвенков стало священным. Никто не начнет большого дела, не побывав у юноши-скалы. А пошло это с тех давних пор, когда род Делаки воевал с родом Тетери. Во время войны погибли все мужчины. Плакали вдовы, плакали девушки. От их горя даже травы к земле никли.

Вот тогда-то боги верхнего жилища решили помочь роду Делаки. Они послали на огненном шаре юношу. Опустился он на землю в Среднеречье. Когда опускался, земля так дрожала, что вершины деревьев обламывались.

На земле было плохо юноше. Не знал он человеческого языка, не умел добывать пищу и огонь. Дорогой его прихватила пурга. Долго он с ней боролся, но потом опустился на колено отдохнуть и замерз. А злые духи превратили его в камень. И теперь каждый, кто проходит мимо, приносит ему пищу.

Так сделала и Ятока.

Охотники в это время с криками уходили из стойбища. Пусть злые духи думают, что они ушли в деревню. Прилетят туда, а там народу много, там и потеряют след.

Через некоторое время эвенки по одному вернулись в стойбище, сняли чумы, навьючили оленей и группами по три-четыре семьи пошли в свои охотничьи угодья.

Кайнача, Бирокта, старик Согдямо, Хогдыкан и Ятока направились к Седому Буркалу. Дорогой к ним присоединился Кучум. Путь был долгим и утомительным. Через каждые десять — пятнадцать верст меняли направление, чтобы обмануть злых духов, если они увяжутся за охотниками.


Максим вышел из зимовья. Было морозное утро, на траве серебрился иней. Среди полыхающих багрянцем кустов журчала речка. Он сварил чай, принес туес брусники и сел завтракать. Вот уже вторую неделю Максим питается только ягодой. Верно, в запасе есть небольшой кусок мяса, но он берег его на крайний случай.

После завтрака проверил ямы, они оказались пустыми. Что делать? Как добыть зверя? Тайга как будто сговорилась с людьми: тоже решила наказать Максима. Кайла несколько раз поднимал сохатого, один раз двое суток гонял, но остановить не мог.

С мари поднялась стая гусей и полетела к горам. Максим долго смотрел вслед птицам. Через несколько дней они будут в теплом краю, где много солнца и пищи. А здесь в это время повалят снега, и встретится Максим с зимой без куска хлеба.

По дороге к зимовью он убил две белки, поджарил их на костре, одну съел сам, другую отдал Кайле.

Максим вспомнил про Чертово озеро. Находилось оно где-то на Сохатиной мари, под хребтом. Охотники много чудес рассказывали про него: будто за одну ночь на озере могут вырасти острова и потом незаметно исчезнуть. А дед Корней собственными глазами видел, как оно поглотило сохатого. Страшновато идти на такое озеро, да что делать, может, удастся подстрелить гуся. До места добрался он к вечеру. Озеро как озеро, длиной с версту и вширь чуть-чуть поменьше. Берег возле леса зарос камышом, а противоположный— голый и кочковатый. Вода прозрачная, с синевой.

Максим облюбовал длинный мысок, прошел на него и сел на кочку в камышах у самой воды. Сидьба получилась отличная: Максима нельзя было обнаружить и в двух шагах, а озеро перед ним лежало как на ладони. У ног Максима лег Кайла.

С озера дул ветерок, камыши шелестели, будто по ним кто-то ходил. Время от времени пролетали утки, но садились они на мели у противоположного берега. Вот и стая гусей опустилась там же. «Надо перейти на ту сторону», — подумал Максим, но он не торопился, уж больно ловкое место здесь было.

Солнце село за горы, заревом занялся закат. Ветер переменил направление, подул от леса. Стало теплей. Максим посматривал в тускнеющее небо. В нем одна за другой летели стаи. Увидев озеро, птицы поднимали крик, ломали строй, кучились. Утки пролетали со свистом, точно пули.

Под берегом, у мари, птиц собиралось все больше и больше, но Максим все еще надеялся, что подлетят и к нему.

Заря потухла. На небосклоне зажглась звездочка. Набежал ветер, зашумел камышом, озеро потемнело. Кайла повернул голову к Максиму и стал беспокойно повизгивать.

— Ты что? — Максим погладил Кайлу. — Может быть, еще добудем.

Но Кайла не унимался. Максим встал и ужаснулся: они находились на островке в сотне саженей от берега. Такие же островки, одни больше, другие меньше, двигались по всему озеру. Максим смотрел на них и ничего не мог понять. Ведь он сидел на берегу:

— Вот уж поистине Чертово озеро. А если остров уйдет на дно? — Максима бросило в жар.

Быстро пришла ночь. В воздухе часто слышался посвист крыльев, но на темном небе птиц не было видно. А остров несло. Максим мало-помалу успокоился. К тому же усталость давала о себе знать, стало клонить ко сну. Тогда Максим наломал камышей, набросал ворохом и забрался в него. В таком убежище ветер не доставал, Максим согрелся и уснул.

Разбудил его неистовый крик гусей. Птицы были над самой головой, но пока он спросонок нашел ружье, они были уже далеко. А с воды в светлеющее небо поднимались новые стаи гусей и уток.

Максим осмотрелся: островок находился на середине озера, он наткнулся на мель и застрял. Как же теперь выбраться?

Максим подошел к воде. Тут в камышах стоял Кайла, у его ног лежал задавленный гусь.

— Спромышлял?! — обрадовался Максим и взял гуся. Быстро ощипал, развел из камыша костер и немного обжарив мясо, стал с жадностью есть, а лапы, крылья, потрохи и голову отдал Кайле.

— А я, паря, проспал, — разговаривал Максим с Кайлой. — Ты его ловко подкараулил, пусть другой раз лучше смотрит, когда на остров выбирается.

День пришел ветреный, холодный. Пенились волны. Точно неприкаянные бродили островки по озеру. Максим с тоской смотрел на берег. Когда ему теперь доведется выбраться?

Только на четвертый день ветер подул из низины и медленно погнал островок к берегу. Максим помогал ему, подгребая прикладом.

В полдень с хребта спустились сохатые: матка с быком. Напились воды и остановились на лужайке. Бык с огромными серыми рогами и черной смолистой грудью поднял голову, и трубный зов прокатился по лесу. Никто не отозвался.

Максим зарядил ружье пулей, но до зверей было далеко.

А ветер, как назло, то ослабевал, то начинал крутить. Бык опять поднял голову и затрубил. Ему отозвался протяжным ревом соперник. Бык вскопытил землю и замер. Показался соперник. На секунду приостановился на склоне, всхрапнул и вихрем метнулся к поляне. Ударились рога, раздался сухой треск.

Кайла прыгнул в воду и уплыл на берег. А бой разгорался. Быки то сходились, вспахивая копытами землю, то отскакивали друг от друга. Матка равнодушно смотрела на их смертельную схватку.

Максим продолжал грести, но островок слишком медленно подвигался к берегу. А быки дрались. Вот один уже захромал, у другого из бока сочилась кровь. Максиму казалось, что островок не движется совсем, и он метался по нему, как в клетке. Если упустить такой случай, можно остаться на зиму без мяса.

Быки разошлись, опустили головы, постояли несколько мгновений и слетелись, как два темных снаряда. Раздался глухой удар, один не вынес его, сгорбился, завалился на бок и увлек за собой соперника.

Рога их сцепились намертво. Быки хотели встать, били ногами, но не могли. Матка подошла к ним, посмотрела и спокойно удалилась в хребет. Кайла с остервенением налетал на них, рвал шерсть и опять лаял.

Максим греб изо всех сил. Когда до берега осталось метров десять, ветер погнал островок назад. Максим бросился вплавь, выбрался на берег и выстрелил в быков.

К вечеру он был у зимовья. Разложил костер и стал варить мясо. Теперь он был богат. Перенесет мясо, из шкур сошьет одежду и обувь, а там еще что-нибудь придумает. Хорошо бы спромышлять медведя.

Вдруг Кайла вскочил и с лаем бросился к речке.

— Не балуй, — услышал Максим голос Степана. — Где ты, чертов сын, пропал? Я тебя третий день ищу.

— Хлеб есть? — вместо ответа спросил Максим.

— Есть. Мать тебе шаньги прислала. — Степан достал шаньгу. Максим схватил ее, откусил и поднес к лицу.

— Пахнет-то как… — У Максима навернулись слезы.

Он поел и закурил,

— Охотники в лес собрались?

— Скоро уходят. Тебя определили в бригаду Семы.

— А еще кто в бригаде?

— Отец твой и Дормидонт Захарович. Так что пошли, хватит тебе дурака валять.


Вечером подул холодный северный ветер. Потемнело небо от туч, заволновалась тайга, загудела. А утром Василий не узнал землю: она была покрыта снегом. Еловый лес будто стал темней, побелела речка, на ней заплатами синели полыньи, а над ними клубился пар.

Деревня в эти дни жила бурно и шумно: во всех концах слышались выстрелы — охотники пристреливали ружья, возбужденно лаяли собаки, ревели под ножами быки и телки. Играя в охотников, с криком бегали ребятишки. Вечерами подгулявшие парни с гармошкой прохаживались по улицам. Женатые охотники собирались своими бригадами, помаленьку тянули бражку и вспоминали удачливые годы. Бабы шили одежду, пекли хлеб, угощали всех, кто зайдет в дом, а по ночам ласкали своих мужей, с которыми им придется расстаться на долгие месяцы.

Василий оделся и вышел. Воздух чистый, под ногами — приятно поскрипывает снег. Из конуры вылез Малыш, зевнул и принялся бегать по ограде, остановился у амбара, обнюхал следы горностая и с громким лаем подбежал к Василию.

— Вот и осени дождались, — Василий похлопал по загривку Малыша. — Привезем дровишек с сеном и — в тайгу… Вон она как принарядилась. А ты не очень-то прыгай: силенки нам еще пригодятся.

Василий напоил лошадей, запряг их в сани и поехал за дровами. За деревней Малыш нашел белку, Василий подстрелил ее и, проверяя шкурку, выходная ли, долго дул на нее.

— Самый раз подошла, — спрятав белку за пазуху, Василий понукнул лошадей.

На другой день он с отцом привез сена и стал собираться в тайгу. Там где-то в свои охотничьи угодья откочевала Ятока. Василию вспомнилось ее счастливое лицо. «Пусть хранят тебя добрые духи!» — точно откуда-то издали донеслись слова Ятоки, сказанные на прощанье. Василий невольно улыбнулся. Его добрыми духами были Малыш, ружье, на них он и надеялся.

Василий посмотрел на конуру, где лежал Малыш, и содрогнулся: ему показалось, что Малыш мертвый.

— Малыш! — крикнул Василий.

Малыш вылез из конуры.

— Фу, чёрт, напугал ты меня.

И только сейчас Василий вспомнил рассказ Ятоки о том, что Урукча советовал Генке отравить собак у охотников.

— Вот дурень, — обругал себя Василий. — Что же я сразу не сказал Степану. — И он пошел в сельсовет.

Там уже были Степан, Дмитрий и Сема. Дмитрий что-то говорил и при появлении Василия оборвал себя на полуслове.

— Вот он и сам явился, — нахмурился Степан.

Василий взглянул на Сему, тот потупился, Василия охватила тревога.

— Я к тебе, Степан, — чтобы скрыть неловкость, нарочито грубовато заговорил Василий. — Ятока разговор слышала: Урукча советовал Генке потравить собак у охотников.

У Степана побелел шрам на виске. Дмитрий смял в руках самокрутку.

— Да я за одну собаку всех этих нэпманов поставлю к стенке, — опустил кулак на стол Степан. — А ты, Василий, скажи, кому Ятока в город соболей переправляет? — спросил суховатым, недобрым голосом Степан.

— Я не знаю. Никому она не переправляла.

— Ты не хитри. Поди, поделиться деньжонками обещала.

У Василия кровь отлила от лица.

— Ты с ума сошел, Степан. Да где Ятока сейчас возьмет соболей?

— Значит, запас был.

— Не сделает она этого. Я говорил с ней. Не обманет она.

— А вот обманула. Вокруг пальца всех обвела. Да и с тобою мы еще разберемся.

Василий шел домой как потерянный: «Нет, Степан, врут на Ятоку, — думал он. — А если правда? Тогда кому верить? Нет, не может быть».


Урукча с Боковым сидели за столом.

— Давай, зятек, еще по махонькой, — предложил Боков. Выпили по чашке разведенного спирта, заели сырой печенкой.

— От Крохалева должен прийти человек, — сказал Боков. — Ты ему помоги взять у охотников соболей. Крохалев берет нас с тобой в пай. Письмо у меня от него есть, Степка шум поднимет, а мы тут ни при чем. Не брали соболей у охотников.

— Ох, хитрый ты, Григорий.

— На то и голова дана, чтобы думать.

— В соседний род надо сходить, — предложил Урукча. — Там много добрых охотников есть. Мы недалеко от них будем.

— Сходи. Спирт я приготовил. Шелку несколько тюков. Завтра вечером приходи с оленями, заберешь все.

Ольга Ивановна принесла сковородку жареного мяса, поставила на стол, брезгливо посмотрела на Урукчу и ушла в куть. Там присела у русской печи, смахнула слезу. Не могла она смириться с тем, что ее дочь, ее Капитолина, выходит замуж за этого старика.

— Капитолина что осень делать будет? — спросил Бокова Урукча.

— Со мной в тайгу пойдет.

— Сейчас где она?

— На вечерку ушла, дело-то молодое.


Генке с Капитолиной некуда деваться: дома родители, на улице морозно.

— Пойдем в баню, — предложил Генка. — У деда сегодня топили.

В бане темно, пахнет сыростью, прелыми листьями. Генка на скамейку поставил бутылку наливки, для закуски из кармана достал конфет.

— Уезжаешь завтра? — спросила Капитолина.

— Уезжаю.

Капитолина взяла бутылку и прямо из горлышка отпила несколько глотков.

— Ты же обещал на мне жениться. В город увезти. Как царицу нарядить…

— Обещал. Тогда ты не была невестой Урукчи.

— Сволочь ты, Генка. Вот Вася бы увез на край света. А ты насытился и в кусты.

— Так Васька здесь остается.

Капитолина опять отпила наливки из горлышка, уронила руки на колени, задумалась.

— Что это мы сегодня, как на похоронах, — проговорил Генка.

— И верно, похороны, — встрепенулась Капитолина. — Давай веселиться на моих похоронах.


У деда Корнея день в хлопотах: вычистил ружье, наточил нож и пальму, подремонтировал понягу, подштопал зипун.

Из кути вышла его жена Домна Мироновна, маленькая щупленькая старушка.

— А ты, Корнеюшка, куда снаряжаешься? — спросила она.

— Завтра в лес мужики идут. Забыла, что ли?

— Да где уж забыть-то. Пятьдесят лет тебя собирала. Потом ждала, вот в это окно все смотрела.

— Что тогда спрашиваешь? Наготове надо быть. Может, Захар возьмет меня с собой.

— Отходил ты свое.

— Добре мы с Захаром охотились. А ты что стоишь-то, старая?

— А что мне делать-то, Корнеюшка?

— Баню тони.

Из бани дед Корней пришел бодрой походкой, выпил ковш квасу, крякнул от удовольствия.

— Отдыхать ляжешь? — спросила Домна Мироновна.

— А то как же. Завтра рано вставать.

Дед Корней прошел в горницу и остановился в недоумении: пятьдесят лет перед уходом в тайгу он спал под образами. Исстари так повелось: охотник перед промыслом идет в баню смыть грехи и последнюю ночь спит один, чтобы перед тайгой предстать чистым. Разве только молодожены махнут на все рукой и под покровом ночи проведут часок-другой вместе.

— Где постель? — гаркнул старик.

— Я на кровати постелила.

— Или ты не знаешь, где мое место перед промыслом?

— Нетто к тебе грех-то еще пристать может?

Дед Корней тряхнул бородой.

— Дура-баба, тебе-то откуда знать, что ко мне пристать может.

Бросил он в передний угол медвежью шкуру, лег на нее и укрылся зипуном. Проснулся рано и чуть свет пришел на усадьбу Вороновых. Был он в зипуне, перетянутом ремнем, на боку нож, за плечами поняга, в руках пальма. В таком снаряжении и положено быть охотнику. Поздоровался, осмотрел поклажу на санях, хорошо ли увязана, и подошел к Захару Даниловичу.

— Возьми меня, буду кашеварить.

— В зимовье, паря, замерзнешь, — отвел взгляд Захар Данилович. Около тридцати лет они вместе уходили в тайгу. Теперь вместо деда шел Дмитрий.

— Мне бы хоть взглянуть на зверя, — вздохнул дед Корней.

— Что поделаешь, Корней Иванович. Скоро и мне идти в отставку.

У деда Корнея задрожали ресницы. Он что-то еще хотел сказать, но только мотнул головой.

— Не дело перед промыслом мокроту разводить, — остановил его Захар Данилович. — Трогай, Василий.

Дед Корней с Марией Семеновной проводили охотников за деревню до леса. Василий остановил лошадей и подошел к матери.

— Не хворай, мама.

— С богом, сынок, — Мария Семеновна перекрестила Василия. — Осторожней будь. Чулки теплые не забывай надевать.

— Не печалься, мама. — Василий шагнул к деду Корнею. — Бывай здоров, дедушка.

— Хорошего вам промысла.

Василий взял за повод лошадь, и обоз тронулся.

Когда охотники скрылись в лесу, Мария Семеновна вздохнула:

— Вот и улетели наши соколы.

— Мочи нет, а то бы следом пешком пошел, — сокрушался дед Корней.


…Неторопливым шагом отмеряет версты Василий, а над ним серой оленьей шкурой висит небо, лениво сыплет снежок, приглушая лесные звуки. По лесу мечется Малыш, обнюхивает следы белок и соболей, но найти зверьков не может: попрятались от непогоды. С косогора ветерок донес глухариный запах, бросился туда, но птицы с шумом поднялись и улетели. Вернулся Малыш, виновато посмотрел на Василия.

— Ничего, бывает, — успокоил его Василий. — Может, к вечеру подфартит.

Свернули к кедрачам. На широких ветках синими кусками лежит снег. Проваливаются ноги в багульник, будто пристают к земле. Тяжело идти. А куда ни посмотри — тайга. Ей тесно под серым куполом ненастного неба, уперлась в горизонт и вздыбилась темными горами.

Шумит, волнуется тайга. Она орлицей распласталась от седых Уральских хребтов до снежной Чукотки. Тайга. Не тебя ли зовут Сибирью? Сибирь! Уж больно ты крута характером. И все у тебя через меру. Если весна, так весна. Сыпанут апрельские дожди, размочат снега. Еще вчера вьюжило, а сегодня табунами диких оленей мчатся по падям ручьи. И глядишь, заворочалась река разъяренным зверем, ломает ядреные льдины, гонит их прочь. На десятки километров слышится грохот. Окажись здесь деревня, в щепы дома превратятся, точно через жернов пройдут.

Промчатся вешние воды, потоком хлынут на землю свет и тепло. Голубым лебединым криком наполнится тундра, на песчаных косах зацветут кусты черемухи, в распадках розовым туманом разольются марьины коренья, от жарков огнем заполыхают луга.

Но не успеет охотник обогреться, а на землю уже сыплются пожелтевшие листья. Вслед за ними налетят метели, засвистят ветры в горах. И останется охотник наедине с сорокаградусным морозом и свирепыми вьюгами. Ох и солоно достается ему кусок хлеба.

Сибирь! Нет, в скупости тебя не обвинишь. На все ты щедра, и ничего у тебя не бывает вполовину: если гроза, так рушатся горы, если мороз, так дух захватывает, если свет, так до боли в глазах.

Идет Василий, снежок присыпает его следы. Клубятся серые облака, разгребет их солнце и снова спрячется.

Сибиряк! Дитя тайги. Ты не хнычешь, когда тебе голодно, ты не жалуешься на свою судьбу, когда у костра тебя донимают морозы, ты не ропщешь, когда усталость тебя валит с ног. Одиночество приучило тебя молчать, потому-то ты и скуп на слова. Не раз, спотыкаясь о смерть, ты пройдешь по своей тропе. Только когда-нибудь в кругу друзей за бутылкой спирта ты расскажешь забавную историю и этим вознаградишь себя за все.

Идет Василий через буреломы и гари, где-то стороной бежит Малыш, ищет зверя. Хмурится небо, сыплет снежок. Легка походка охотника: горы еще не вымотали его силы.

А в серой дали сохатыми бредут хребты. Там, где-то за ними, прокладывают свои тропы Ятока и Капитолина. Глухоманью от стойбища к стойбищу крадется спиртонос Кердоля. И с каждым из них еще не раз сведет Василия судьба.

Часть вторая



Глава I

Серое вылинявшее небо. Горы маячат как тени. Вот уже который день беснуется ветер, мечется по горам, бьется о, скалы, спускается в низины, на еланях поднимает снежные вихри и гонит их по лесу, пригибает деревья к земле, выворачивает их с корнями. Глухо гудит от набегов ветра тайга. Старик Согдямо, набросив на худые плечи, парку — куртку из оленьей шкуры, протянул к очагу костлявые руки. Холодно в чуме. Синий дымок огня торопливо струится в дымовое отверстие. Вот так же струйкой утекает жизнь из тела Согдямо. Сейчас бы взять ружье да пройтись по горам, посмотреть в лицо вьюге. Но ослабли ноги, ослабли руки, ослабли глаза. Сомкнулся мир вокруг чума. Давно старика покинула удаль. Только верные спутники-воспоминания теснятся вокруг него, поддерживают жизнь.

Угас огонь в чуме. Вьюга не унимается. Должно быть, охотники чем-то разгневали злых духов, и те загоняют в гнезда соболей и белок, заметают их следы. Попробуй-ка найди зверьков в такой кутерьме. Согдямо неторопливо набивает трубку табаком, поднимается на слабые ноги, выходит из чума. Ветер с яростью набрасывается на него, в морщинистое лицо бросает снег, рвет парку. С лабаза с жалобным криком снимается ворон. Он голоден. А тут, на лабазе, оленья шкура, от нее идет такой вкусный запах. Но страх перед человеком гонит его прочь. Охотники считают, что эта птица приносит несчастье, потому-то при первой возможности убивают ее. Но ворон старый и опытный, он прилетит сюда, когда опустеет стойбище.

К Согдямо подошел Суктан, ткнулся мордой в колени старика и завилял хвостом, радуясь встрече. Он тоже, старый и глухой. Охотники давно уже не признают Суктана за животное и часто награждают его пинками. Только Согдямо никогда не обижает его. Как и прежде, когда Суктан был лучшей зверовой собакой, старик обращается с ним ласково,

— Пойдем за дровами, — приглашает он Суктана, — иначе околеем. Видишь, как сердятся горы.

Бредут по снегу два старика: Согдямо впереди, Суктан за ним. Согдямо часто останавливается и подслеповатыми глазами смотрит в седую даль.

Там, где-то в горах, охотники добывают зверя. Степан велел промышлять много соболя и белки. Им дали муки, масла, сахару, табаку, спичек. Даже ему, Согдямо, выделили продукты.

«Это все старается Митька Воронов, сын Трофима Двухгривенного, — Неторопливо думает Согдямо. — Не в отца пошел. Шибко заботится об охотниках. А Трофим — худой человек, злей шатуна. Когда старуха заболела, пришел к нему, со слезами просил дать немного крупы, муки, и сахару. Не дал. Говорить не стал, потому что в ту осень соболиных шкурок ему не принес. А где их было взять? Не родился корм, укочевали соболи. Старуха есть мясо не могла, каши просила. Так и умерла голодной.

А Митька сам на стойбище пришел, в бумагу записал, кому что надо. Потом в город ездил. Мне мешок муки дал. Испугался я: чем платить буду, плохой охотник стал. Митька засмеялся. Теперь Советская власть, говорит. Сам немного спромышляешь, сын и невестка помогут. Шибко хорошую власть принесли с войны Степан и Митька. Помочь бы им надо, да силы мало. А когда-то один на медведя ходил, тушу молодого оленя на себе в чум приносил. А сколько за свою жизнь соболей и белок спромышлял — сложи в кучу, однако, гора будет. Все Трофим Двухгривенный забрал».

Нарубил старик охапку дров и понес к себе. За ним понуро брел Суктан. «Хорошую власть принесли Степан с Митькой, — продолжает размышлять Согдямо. — Только одно плохо, зачем ребятишек в город отправили. Совсем тайгу забудут. Кто потом охотиться будет? Прикочуем в деревню, к Степану пойду, говорить стану. Ребятишек возвращать надо. Учить буду их зверя промышлять».

Развел он в чуме очаг, повесил чайник, стало тепло. Вскоре прибежали дети пастуха Хогдыкана — десятилетняя Нака и одиннадцатилетний Камикан. Старик усадил их рядом, налил в чашки чай, разломил пополам лепешку и достал из мешочка два кусочка сахару.

— Петли смотрел? — спросил старик Камикана. Они вместе их ставили.

— Смотрел, — откусывая сахар, ответил Камикан. — Совсем ленивые зайцы стали. Не ходят, спят под колодами, ветра боятся.

— Амака, а мы гнездо нашли, — сообщила Нака. — В нем две белки живут.

— Почто не спромышляли?

— Лук дома забыл, — ответил Камикан. — За ружьем к тебе пришли.

— Какой такой охотник, — рассердился Согдямо. — Пошто без лука ходишь? Съедят звери.

— А мы хотели недалеко сходить, — защищала брата Нака.

— В тайге без ружья и за водой нельзя ходить, — наставлял Камикана дед. — Здесь дом зверя. Он везде ходит. Худой зверь-шатун возле дома подкараулит. Пошто об этом забываешь? Один раз оставишь дома ружье — голову потеряешь. А сохатого увидишь, привязывать его будешь, потом по ружье пойдешь?

Нака звонко засмеялась. Камикан бросил на нее сквозь щелки глаз сердитый взгляд, с шумом отодвинул от себя чашку с чаем и встал.

— Ружье, амака, дай.

— Вместе пойдем, Наку возьмем, — уже миролюбиво предложил Согдямо.

Впереди уверенно, как большой, шагает Камикан. На плече ружье. За ним с большим трудом, как костыли, переставляет ноги Согдямо. За стариком курочкой семенит Нака. Перевалили сосновый бор, спустились в распадок. Место здесь глухое, темное, сплошной стеной стоит ельник. Ветер цепляется за вершины деревьев, в серый снег сыплет продолговатые шишки.

Вот и гнездо. Черный ком на старой ели. Камикан палкой шаркает по стволу дерева, из гнезда выскакивают две белки и с удивлением смотрят вниз.

— Хорошо целься, — наставляет Согдямо. — Пошто торопишься? Ноги поставь хорошо. Приклад прижми крепче. Дрогнет ружье, пулю мимо белки бросит.

Обдирал белок Камикан, Нака ему помогала. Согдямо молча следил за парнем. Маленький охотник возле отца и матери давно научился снимать шкурки.

— В деревню пойду, сдам белок и зайцев. Наке конфет куплю, а тебе, амака, табаку. Степан хвалить будет.

— Еще бусы мне купи, — просит Нака. — Бисер купи. Я тебе алочи красивые шить буду.

Ночью Согдямо разложил костер на улице и в медных чайниках варит чай для охотников и еду для собак в большом котле. Ветер раздувает головешки, стелет пламя по земле. Старику помогают Камикан и Нака. Они подсыпают снег в чайники, следят за костром. Тревожно на душе старого таежника. Где же охотники? «Как в такую погоду найдешь стойбище? Злые духи горы с долинами сровняли, все тропы замели. Ночь темную послали. Совсем ослепили людей, дерево в двух шагах не увидишь».

Первой пришла Бирокта. У нее на плечах и шапке толстый слой снега. Расседлала оленя, отпустила пастись, а сама прошла в чум и разложила костер. Согдямо молча налил невестке в деревянную чашку чая, положил кусок сахару. Бирокта отпила глоток, поддернула плечами, две глубокие морщины на лбу будто глубже стлали.

— Шибко промерзла, — голос у Бирокты простуженный. — Совсем темно, чуть ноги о колодины не поломала.

— Худой день. Пошто далеко ходила, думать надо, — упрекнул ее старик.

— Близко пойдешь, кого добудешь, — Бирокта усталым взглядом посмотрела на деда. — Надо кочевать на новое место. В хребты идти надо, там соболи есть.

— В хребтах теперь снег глубокий. Собаки не пойдут. А без собак что с соболем сделаешь? И белки возле речки больше.

Бирокта встала, повесила над костром котел и положила в него кусок оленьего мяса. Дым расползся по чуму. Защипало глаза. Согдямо надсадно закашлял. Набил трубку табаком.

— Чаю попей, — Бирокта поставила перед стариком чашку.

— В груди какая-то боль поселилась, — беря чашку, пожаловался старик. — Дышать тяжело стало.

— Сало медвежье пить надо, легче будет.

Откинулся полог. Вошел Кучум. Был он весь какой-то длинный: длинные ноги, длинные руки, длинная шея. Лицо серое, редкие усы.

Кучум сбросил понягу, смел с нее снег и опустился на оленью шкуру. На поняге у охотника соболь и десять белок.

— Совсем пристал, — вздохнул Кучум, достал трубку из кармана и раскурил. — Пять хребтов перевалил, пять речек прошел. Ноги гудят. Ты как спромышляла? — спросил он Бирокту.

— Семь белок. Совсем сегодня не ходили. Крепко спят. А у меня спина худо гнется.

— Много зачем ходишь? На олене ездить надо.

— Жалко оленя, молодой еще. На речке Каменке след выдры видела. Завтра пойду промышлять.

— Я бы с тобой пошел, — сказал Согдямо, — да не выдюжить мне.

— Ты, отец, дома хозяйничай. На хлеб мы добудем.

— Пошто Урукона в город послали? Помогал бы.

— Степан велел посылать.

— Степан молодой, что знает. Какие охотники из ребят получатся, если в городе жить будут? Неладно что-то делает Степан.

Вернулись с охоты Кайнача, Хогдыкан и его жена. Стойбище ожило: хрюкал и олени, люди рубили дрова. Требуя еды, нетерпеливо лаяли собаки. Камикан бегал из чума в чум и рассказывал, как он дедушкиным ружьем двух белок спромышлял.

— Однако еще у нас один большой охотник появился, — похвалила его Бирокта.

Камикан был счастлив.

Только к полуночи управились охотники с делами. Но спать никто не ложился: на стойбище не вернулась Ятока. Где потерялась шаманка? Не шатун ли повстречался? А может, заблудилась? В такую погоду немудрено сбиться с пути. Охотники собрались в чуме Согдямо. Надо прогонять злых духов. Старик достал из-за пазухи крохотного идола-сохатого, покормил его мясом.

— Прогони от нашего стойбища злых духов, — зашептал Согдямо. — А ты, амака[23], спи спокойно. Мы никогда тебе не делали зла.

Охотники сидели в покорном молчании. Каждый мысленно старался задобрить своих духов. Без них разве можно справиться с хитрым лешим, который то птицей по тайге летает, то зверем бродит, то ветром мечется? Попробуй разгадай, в каком он обличии сегодня. Согдямо открыл полог и заговорил громче:

— Спи, спи, амака. Мы будем охотиться на глупых белок и трусливых зайцев, промышлять глухарей и рябчиков. Согдямо бросил за порог кусочек мяса и закрыл полог.

В очаге огонь пляшет, потрескивает. Он тоже о чем-то говорит, быть может, он хочет отогнать грустные думы охотников. За чумом захрюкал олень. Сильными ударами покопытил снег.

— Снег нынче большой упадет. Тяжело будет оленям добывать корм, — покачивал косматой головой Хогдыкан. — У меня уже два годовичка пропали. Без оленей останусь, на чем потом кочевать буду? К Ятоке в пастухи идти придется.

— Совсем неладно живем, — согласился Кучум. — Русские парни новую жизнь в деревне делают. А мы все ждем, что скажут Урукча и Ятока.

— Зря, сын, родовой Совет ругаешь, — сердито проскрипел Согдямо. — Стариков обижаешь.

— Стариков обижать нельзя, а нас можно, — загорячился Кучум. — Ты всю жизнь у отца Ятоки, у Мотыкана, в пастухах был. А что нажил? Седую бороду. А много ли в ней проку? Кайнача с малых лет спину гнул на Мотыкана, а теперь на Ятоку. Что у него есть? Женится, куда жену поселит? Чем кормить будет?

Старик Согдямо молча слушал сына, а сам думал: «О чем говорит Кучум? Так жили и живут все охотники».

— Правильно говорит Кучум, — прервал мысли старика Хогдыкан. — Я всю жизнь пасу оленей у Урукчи. А что имею? Голодный хожу. Спасибо русским парням — Степану и Дмитрию, все дали. А то бы как жить стал? Некуда податься охотникам. К русским парням идти надо. Вместе думать надо, как жить.

— Я про то и говорю, — махнул длинной костлявой рукой Кучум. — У Ятоки сейчас в пастухах семь бывших жен Мотыкана. Тоже ничего не получают. Как так?

— Совет так решил, — ответил Согдямо.

— В Совете-то кто? — спросил и сам же ответил Кучум. — Урукча, Ятока да старики. Старики хоть и бедные и головы у них седые, да души старые. Надо свой Совет выбирать, из бедных и молодых. Такой Совет о людях будет думать. Русские избрали Степана, и охотникам легче стало.

— Правду говорит Кучум, — вмешалась в разговор Бирокта. — Русские купцы за людей нас не считают. Меня, когда еще девчонкой была, Крохалев за три соболя продал. А если бы никто не купил, так бы в лесу бросил. Ой, злые люди. Пошто так? Женщины одежду шьют, чумы ставят, ребятишек нянчат, охотиться ходят, а их за людей не считают. Пошто так?

Правду говорила Бирокта. У женщин жизнь еще хуже, чем у мужчин. Но почему так? Кто придумал такую жизнь?

Еще долго под свист ветра думали свои думы охотники, искали верную тропу в таежной глухомани.

Но вот дружно залаяли собаки. Из леса на лыжах вышла Ятока, сняла котомку, сбила рукавицей снег с плеч и потом посмотрела на охотников, что вышли из чума.

— Худой соболь попал, — сказала Ятока. — Весь день ходила, только к ночи нашла.

На этот раз беда прошла стороной.


Ятока пьет чай. В железной печке потрескивают дрова. Эту печку подарил ей Василий. Вначале Ятока посмеивалась над парнем; эвенки хорошо костром обходятся, но теперь благодарна ему. В чуме тепло, нет дыма.

Добрые духи послали сегодня удачу Ятоке. Но на душе почему-то нет радости. Вчера опять во сне красных оленей видела, а за ними мать стоит и плачет. Три раза она приносила в жертву духам оленей: вначале пять быков Кайнача резал, потом пять важенок, потом пять телят. Ничего не помогает. «Худая из меня шаманка стала, — думала Ятока. — Делаки силу отнял. И охотники другими стали. Раньше убегу от отца, приду к ним, жалеют. Теперь совсем чужие».

А вчера пошла Ятока за дровами и услышала, как Бирокта кому-то говорит:

— Чем Ятока лучше Урукчи? Людей палкой не бьет? Прогонять их надо. И свою жизнь делать, как русские парня в Матвеевке.

Принесла Ятока вязанку дров, бросила у чума, а тяжесть на плечах осталась. «Не хочу я людей обижать. Отец — оленей дал. Пошто меня обвиняют? Я людям добра хочу. Все брошу, как жить стану?»

Думы бредут по тайге, разыскивают Василия. Сегодня Ятока след в хребте видела. Он ходил. Широко шагает. Соболя в колодине промышлял. Рукавицы на колодину клал. Отпечатки остались: бисерный узор поверху. Его рукавицы.

Неспокойно спала в эту ночь Ятока. Снились ей горные реки, через которые она никак не могла перейти, И утром чуть свет оседлала у′чика[24], Придется заехать в чужие охотничьи угодья, но там она не будет промышлять белок. Только увидит Василия, поговорит с ним и вернется.

Поторапливает Ятока оленя. На снегу встречаются следы белок и соболей. Одни присыпало снегом, другие были свежими. Но Ятока на них не обращает внимания.

Перевалила хребет, спустилась в низину. Ерники. На них два сохатых кормятся. Увидели Ятоку, подняли головы, не поймут, что за зверь идет к ним.

— Гэй! — озорно крикнула Ятока.

Сохатые вздыбились и легко побежали к лесу.

Ятока пересекла низину и повернула на север. Где-то здесь должен охотиться Василий. Далеко ходит от зимовья. Ятока старается представить, как он ее встретит, но это ей плохо удается. Она тихо напевает:

Тучи, как птицы, летят,


Сосны на солнце блестят.


К милому едет Ятока.


Горы, где Вася, скажите.


Ветры, мне путь укажите.


Сердце тоскует о нем.


Холодно птицам зимой.


Холодно девушке в чуме одной.


Пусть он меня обогреет.



Смотрит — Василий стоит на косогоре и привязывает белку к поняге. Он в серой оленьей парке, в черной из собачьего меха шапке. Короткая черная бородка делала лицо круглым.

— Вася! — крикнула Ятока и погнала оленя к нему.

Василий выпрямился, его обветренное лицо тронула улыбка.

— Здравствуй, Вася, — Ятока спешилась и робко протянула маленькую ручку. Василий осторожно пожал ее, точно боялся раздавить. Ятока звонко рассмеялась.

— Ты что?

— Чудной маленько. Борода выросла. Стал как старик Согдямо.

— Бритву не успел купить. Сегодня же на костре опалю.

— Не надо, — замахала руками Ятока, — борода хорошо. Совсем большой мужик стал. Теперь приглашай в свой чум. В гости пришла.

— Проходи, — Василий с колодины под кедром смахнул снег. — Хозяйка тайги в таком кресле не сиживала. Не пройдет и года, как пироги и шаньги подам на стол.

— Где возьмешь?

— У меня есть скатерть-самобранка. Это почище твоих духов. На рожне глухаря изжарим. Утром попался, не хотел стрелять, потом соблазнился. Теперь сгодится. — Василий разложил костер, повесил над ним котелок на таган, разделал глухаря. Ятока с любопытством следила за ним.

— Теперь придется немного подождать. — Василий закурил и сел рядом с Ятокой.

— Как промышляешь? — спросил а Ятока.

— Неплохо. А ты как живешь?

— О тебе шибко скучаю. Вот привезла тебе подарок. — Ятока достала из сумки меховые чулки, расшитые красной тканью. Василий, рассматривая узоры, проговорил:

— Мастерица. Спасибо.

— Ты, наверное, совсем забыл Ятоку?

— Нет, Ятока, не забыл, — задумчиво ответил Василий. — Узелок все крепче затягивается. В одну петлю лезем. Как бы выть потом не пришлось.

— Пошто так?

— Скажи, ты соболей в город кому-нибудь посылала? Купцу Крохалеву?

— Зачем купцу посылать буду? У Дмитрия в Госторге провиант брала, ему сдавать буду. Так Степан велел.

— А вот Степану кто-то сказал, что посылала. И я тебе помогал. — Василий испытующе посмотрел на Ятоку.

— Это худой людь говорил, злой.

Ятока встрепенулась.

— Я у старика Двухгривенного была. Чай пить заходила. Генка пришел, меня не видит, старику говорит: «Васька тунгусов мутит, не велит нам пушнину сдавать, но я его проучу. Он двух соболей Ганьке дал, тот увез с собой, а я пустил слушок…»

— Вот гад, — Василий стукнул кулаком по колену. — Дал я Ганьке двух соболей, невыходных, собаки ранней осенью задавили. Парень-то на красного командира поехал учиться, как ему не помочь? А Генка вон куда повернул и тебя приплел. Степан сердится. Вот это пироги.

Ятока ничего не сказала. Наплела узоры жизнь, попробуй их разобрать, да еще тогда, когда у тебя за плечами только восемнадцать девичьих лет, и ничего больше.

— Что голову-то повесила?

— Пастухи не хотят работать. Охотники сердятся. Степан ругается. Совсем одна Ятока. Как жить? — Ятока посмотрела на Василия.

— Скажи, Ятока, старик Трофим Двухгривенный — очень хороший человек?

— Пошто хороший? Людей шибко обманывает.

— А Урукча?

— И Урукча — худой. С Григорием Боковым гуляют, охотников спиртом поят, соболей у них забирают. Как потом люди жить будут?

— Видишь, что Боков, что старик Двухгривенный, что Урукча — одного поля ягода. Дай им волю, последний кусок из рук вырвут.

— Так, Вася. Шибко плохие люди.

— И ты с ними заодно.

— Пошто так говоришь? — Ятока с укором посмотрела на Василия.

— Ты послушай. Кто тебе оленей пасет? Бедняки. А как они живут? Кусок хлеба не всегда есть. Вот и выходит, обираешь ты их так же, как и Трофим Двухгривенный.

— Старик — злой человек. Сердца у него нет.

— У тебя сердце есть, а много ли проку от этого людям? Степан говорит, надо новую жизнь строить, чтобы всем людям хорошо было. У тебя пять тысяч оленей, а другие с голоду умирают. Разве это дело?

— Раньше думала, много оленей — очень хорошо. Теперь совсем измучилась, не знаю, делать что. Бери всех оленей. Делай, что хочешь.

— Они мне на что?

— Ты мужик, думай. Мне совсем плохо, хоть пропадай.

— Ну, и дела у тебя. Давай вместе думать?

— Давай.

Ятока сразу повеселела. Василий снял с тагана котелок, налил в чашки чаю, поставил перед Ятокой рожень с мясом.

— Угощайся. — А сам достал из котомки круглую баночку с монпансье и подал Ятоке. — Давно уже ношу.

Ятока взяла конфеты и заулыбалась.

— Спасибо, Вася. Ко мне когда в гости придешь?

— На днях как-нибудь заверну.

— Приходи. Совсем одна.

Василий разрезал кусок хлеба пополам и положил на понягу перед Ятокой.

— Пей чай, а то остынет.

…Ветер стих, долгожданное солнце радостно смотрело на Ятоку и Василия. А они неторопливо шли по тайге. За Ятокой тянулся олень. Он ревниво косился на Василия, стара лек задеть его по спине ветвистыми рогами.


Женя Пучкова пробиралась косогором. На ней шапка, телогрейка, подпоясанная ремнем, на котором висит нож в берестяном чехле. На ногах унты до колен, на плече ружье. В таком одеянии Женя кажется еще короче, как коробочка, что поставь, что положи. Пухленькие щеки ее, румяные от мороза, точно обожженные утренней зарей. Брови и веки припудрены инеем.

Потоком света залиты пади и горы. Кругом чуткая морозная тишина. Деревья, седые от куржака, искрятся. В ветках суетятся синицы, по стволам юрко шныряют поползни, мяукают кукши, усердно стучат дятлы.

Жене не по себе. Первый раз в жизни она оказалась с глазу на глаз с тайгой. Верно, хаживала с подругами за ягодами, но тогда тайга была другой, рядом были люди.

Впереди залаяли собаки. Голос их катился по распадку звонкий и чистый. Женя подошла к ним. На дереве сидела белка, положив пушистый хвост на спину, и рассматривала девушку. Такую диковину она видела в тайге в первый раз и не знала, испугаться ей или нет. На всякий случай заскочила повыше. Женя выстрелила. Дробь забила по сучкам. Белка фыркнула и запрыгала с дерева на дерево.

— Милая, родненькая, остановись, — умоляла Женя. Белка еще проворней скачет, собаки гонятся за ней.

Несколько раз стреляла Женя, пока кое-как спромышляла.

— Какой из меня охотник, Степан Сергеевич, — привязывая к поняге белку, рассуждает Женя. — Да и жалко мне эту живность.

И опять бредет Женя по снегу, за ней тянется мелкая строчка следов. Впереди села кедровка, что-то поклевала, вспорхнула на ветку.

— Голодно тебе, — посочувствовала Женя.

Она посмотрела, где садилась птичка: на снегу три скорлупки от кедрового ореха. Теперь только Женя увидела на склоне молодые кедры. Посадили их кедровки. Осенью эти рябенькие птички в хребте добывают орехи, а потом прячут их в лесах впрок на зиму. Но многие кладовые теряют. Проходит несколько лет, и в этих лесах вырастают кедровые рощи. Об этом Жене рассказывал Сема.

— Прощай, лесовод, — улыбнулась Женя птичке. — Спасибо тебе за старание.

А собаки снова уже лаяли на белку.

…Женя вернулась к зимовью поздно. Степан рубил дрова, Надя с Дусей варили ужин, — еду для собак.

— Как удача? — спросил Степан.

— Десять белок.

Степан улыбнулся, помог Жене снять понягу, смахнул с белок снег.

— Видишь, дело-то на лад пошло. А ты удирать хотела. Да на другую осень мы всех мужиков за пояс заткнем. Это я тебе точно говорю.

— Нет, Степан Сергеевич, не получится из меня охотник. Сердце робкое, так и екает при каждом шорохе.

— Это пройдет. У нас в отряде один боец был, страсть как боялся кавалеристов. Как увидит коня, винтовка из рук валится. А потом пообвык, такой отчаянный парень Стал, любо-дорого.

— Так он мужик, а я что? К зимовью стала подходить, а из-под ног вылетел рябчик. Я схватилась за дерево да Как закричу: «Ма-а-а-а-ма!»

Степан засмеялся.

— Такой грех с каждым может случиться. Мы как-то летом пришли сюда с отцом. Сумерки уже были. Открывает отец дверь в зимовье, а на него из угла смотрят несколько глаз. Отец ружье выронил, упал на колени: «С нами крестная сила». Оробел, сов за нечистую силу принял. Да мало ли что с охотником может приключиться. Я один раз от сохатого так удирал, что чуть штаны дорогой не потерял. Убил у него матку, он рассердился и давай меня гонять.

— Девчонки много сегодня спромышляли? — спросила Женя.

— Надя соболя и семь белок. А Дуся — двадцать две белки. Я же тебе говорил, что утрем мы кое-кому нос.

В зимовье чисто: стены выбелены, стол выскоблен, на полу хвоя, пахнет зеленью. В углу печка железная топится. Вдоль стен развешаны беличьи шкурки. Степан принес несколько листов бересты и пригоршню углей.

— Не рисовать ли, Степан, собрался? — спросила Надя.

— А что? — улыбнулся Степан. — Срисую вас и пошлю в Москву. Пусть мировой пролетариат глядит, как мы здесь, в глухомани, строим Советскую власть.

— Степан Сергеевич, — попросила Женя, — ты меня хоть на вершочек повыше срисуй.

— Ничего, Женя, мал золотник, да дорог. Да я бы для тебя не пожалел листа в сажень, потому что ты для Советской власти человек дюже нужный.

Степан раздал девчонкам по листу бересты и по углю. Те недоуменно переглянулись.

— Это для чего, Степа? — спросила Надя.

— Воевать будем с неграмотностью.

— Что-то загадками говоришь, Степан Сергеевич, — прок говорила Женя.

— А ты хочешь написать письмо Семе? — спросил Степан.

Женя покраснела.

— Тоже выдумаешь. Я ни одной буквочки не знаю.

— То-то. А нам все знать надо. Вот доктор позарез нужен. Где его взять? Надо посылать кого-то учиться. А кого? Грамотных-то нет. Вот подучу вас и отправлю в город всех троих.

Дуся смотрела на него блестящими темными глазами и не знала, верить или нет. Тряхнула пышной кудрявой головой, улыбнулась.

— Не пужай, Степан Сергеевич.

— Да я не пужаю. В прошлом году мы здесь трех глухарей добыли. У каждого в желудке крупинки золота. Выходит, в этих горах амбары добра, а как его взять, не знаем. Отнять надо у леших клады и людям отдать. А кто это будет робить? Мы с вами. Только надо грамотой овладеть.

Степан углем большими буквами написал на бересте: «ЛЕНИН» — и посмотрел на девчат.

— Что это значит?

— Не знаем, — за всех ответила Надя.

— Это вождь пролетариата всего мира Ленин. Он поднял рабочих, и разгромил всех буржуев-кровопивцев и установил Советскую власть. Берите уголь и бересту и будем писать. Первая буква Л, пишется вот так, Е пишется вот так.

Девчата старательно выводили буквы. Когда слово было написано, Степан каждую из девчат заставил повторить буквы.

— Степа, а ты сам-то Ленина видел? — спросила Надя.

— Нет, не довелось. У нас в отряде комиссар был, Олег Петрович Бояркин, так он два раза встречался с Лениным. Говорит, небольшой такой, простой, а ума — на мировую революцию. Вот Ленин-то и велел учиться, потому что пролетариям управлять всем миром, а без грамоты дело — табак.

Теперь давайте напишем слово «РЕВОЛЮЦИЯ». Значит оно вот что — прогоняй буржуев и устанавливай Советскую власть.

— Степан Сергеевич, а у меня все буквочки из головы выскакивают, — пожаловалась Женя.

— А ты их там привязывай.


Глава II

Максим потерял собаку. Кайла точно сквозь землю провалился. И куда его унесла нелегкая? Без собаки в тайге глухим и слепым становится охотник. Пробирается сквозь густые заросли Максим. Вот возле кедра кто-то взбороздил снег: сохатый прошел. А рядом, наконец-то, след собаки — Кайла пробежал махом. К реке погнал зверя. Теперь вернется через сутки, а то и через двое. Сохатый осенью, после рева, пуглив, не остановится.

Максим присел на поваленное дерево, достал кисет — подарок Дуси. Чем-то родным и далеким пахнуло на него. «Дурак я, не пошел к ней тогда. — Максим закурил. — Нюни распустил».

Так уж, видно, устроен человек: прозрение к нему часто приходит с опозданием. В синей дали между горами виднелась белая полоска. Это река Каменка. Где-то там охотилась Дуся. «Отсюда километров тридцать будет. Ведь за день туда и обратно сходить можно». Максим посмотрел на солнце. Оно уже за полдень перевалило. «Не успеть». И он пошел косогором. Попался беличий след. Белка то в одном, то в другом месте разрывала снег — откапывала орехи из кладовых кедровок. Вот впереди кто-то мелькнул.

— Ух! Ух! — крикнул Максим, надеясь, что белка испугается и бросится на дерево.

Подбежал к тому месту, где кто-то мелькнул: на снегу кровь, клочья беличьей шерсти и соболиные следы.

— Вот разбойник. Из-под носа добычу увел.

Максим осмотрел следы соболя.

— Самец. Спасибо скажи, что Кайла ушел за сохатым, а то бы быть тебе на поняге.

В низине залаяли собаки. Максим прислушался, не Кайла ли. Нет, лаяли Семины собаки. Раздался выстрел, и все стихло.

Пришел он к зимовью вечером, там уже Дормидонт Захарович, отец Семы, сидел у костра, на коленях лыжа.

— Что стряслось?

— С горы стал спускаться, на камень наехал, будь он неладный, поломал лыжу. Вот чиню. Может, немного подюжит, а нет, так голицы[25] мастерить придется, А ты что так рано?

— Кайла сохатого угнал.

— Табак твое дело. Сутки теперь пластаться за ним будет. Придется тебе завтра дневать. Иди, чай попей, я сварил.

— Не хочется что-то. Пойду дров принесу.

В сумерках пришел Федор Максимович, отец Максима, принес глухаря и двадцать белок.

Сема появился после ужина. Снял понягу, поставил ее у дверей, сел на нары и стал ножом счищать снег со штанов.

— Что припоздал? — спросил Дормидонт Захарович,

— Бусик подвел. — Сема разделся и закурил. — Хотел уж домой поворачивать, а тут потрафил на свежий след соболя. Собаки махом ушли по следу. Вскоре залаяли, чувствую, лай не напористый, опять в камни загнали соболя. Подхожу, валуны, будто их кто сюда нарочно натаскал, а между ними дыры. Я кое-какие заткнул, потом зажег бересту и сунул в одно отверстие, дым потянуло под камни.

Сел и посматриваю на Кнопку. Она беспокоится, с лапы на лапу переступает: тут где-то соболь, погнал его дым. А Бусик отошел и свернулся калачиком.

Немного погодя соболь выскочил. Кнопка за ним, но поскользнулась на камне и свалилась на Бусика. Тот спросонок-то перепугался и всадил зубы в Кнопку. Завизжали оба и покатились кубарем.

Соболь с перепугу заскочил на дерево. А собаки комком мимо прокатились. Он соскочил и тягу в голец.

Так и пошли ни с чем. Только Кнопка виновато смотрит на меня, мол, Семен Дормидонтович, прости, обмишурилась я, и все этот болван Бусик, чтоб ему ни дна ни покрышки.

— Соболя-то жалко, — смеялся Дормидонт Захарович.

— Другого сыщем. А Бусику — наука, до смерти будет помнить.

Сема встал, налил в миску супу, нарезал хлеб. Вся жизнь у него была с искринкой. Если сам не придумает дормидонтку, то тайга ему подсунет такое, что только руками разведешь.

— Сохатые с глубоких снегов пошли к реке, — сообщил Федор Максимович.

— Худо дело, — покачал головой Сема. — Собакам покоя не будет, будут гоняться за ними. Я один раз из-за этих сохатых чуть жизни не решился.

Дормидонт Захарович с любопытством посмотрел на сына. У него такое же полное, добродушное лицо, как и у Семы, только глаза потемней да посуровей.

— Что-то я не припомню, когда это с тобой было.

— Разве всего упомнишь?

— Дайте парню сказать, — вмешался в разговор Федор Максимович.

— Пошел я как-то в рев сохатить. Иду по речке Наригонде. За Лысым хребтом марь-то помните?

— Как же, — первым отозвался Федор Максимович. — Я как-то ночевал там. Места добрые, любит там зверь жировать.

— Так вот, вышел я на эту марь, — продолжал Сема, — смотрю, сохатый идет прямо на меня. Бык. Такая громадина, отродясь ничего подобного не видывал. Как зарод. А рожища — наше зимовье со всеми потрохами на ней уместится. Подпустил я его сажень на двадцать, прицелился в лоб, стрел ил. Он на все четыре ноги сунулся. Даже не брыкнулся. Подошел к нему, пнул — готовый. А день жаркий. И до того меня жажда одолела, все горло слюной зацепило. Повесил я на рога ружье, понягу, отвязал котелок и пошел за водой.

— Охотник, дубиной тебя отвозить некому было, — возмутился Дормидонт Захарович. — Пошел, а кровь не выпустил. Так все мясо испортить можно.

«Это правда, — подумал Максим. — Не мясо, одна кровь будет».

— Возвращаюсь, — не торопясь продолжал Сема. — Ставлю котелок. В это время бык как вскочит и попер прямо на меня. Душа моя от страха провалилась к коленкам и дрыгает там чуть-чуть. Ладно, — рядом дерево оказалось, шмыгнул я на него, как белка.

Подбежал бык к дереву, двинул раза два по нему рожищами и пошел своей дорогой. А на рогах у него ружье, поняга, на ней хлеб, топор, мерзавчик спирту.

— Так тебе, дураку, и надо, — Дормидонт Захарович даже заерзал на нарах.

Федор Максимович улыбнулся в усы, мол, хитро следы запутываешь, да интересно, как выпутаешься.

— На другой год пошел туда белочить, — будто не слыша отца, рассказывал Сема дальше. — Дай, думаю загляну на злосчастную марь. Вдруг в самой чаще собаки залаяли. Лают напористо, как на медведя. Не берлогу ли нашли? Зарядил ружье пулей. — Крадусь. Подобрался к чаще и глазам своим не верю. Толстое дерево. Возле него сохатый в яме по брюхо стоит. Свалил я его. Подхожу. А это тот бык: на рогах моя поняга и ружье. Оказывается, зацепился он ремнем за сук и простоял весь год, яму с мой рост вытоптал.

Дормидонт Захарович сплюнул.

— Что ты, сын, голову морочишь? Да у сохатого еще в декабре рога падают, а весной новые вырастают.

— Вот над этим я и ломаю голову, как он со старыми рогами остался.


Дед Корней допил чашку чая, крякнул, вытер рукавом губы и стал одеваться. Нахлобучил старую беличью шапку, распоровшуюся в нескольких местах, надел собачью шубу с черными пятнами на спине и желтыми подпалинами по бокам и подпоясался синим кушаком.

— Ты это куда, Корнеюшка? — убирая со стола посуду, спросила Домна Мироновна.

— Надо попроведовать учителя. Да и за ребятами догляд сделать.

Дед Корней вышел из дома и остановился на крыльце, Над селом занимался день. Звезды уже погасли, но небо все еще было серое, будто запотевшее стекло, только на востоке просинился закраек. С крыльца были видны крыши, заваленные толстым слоем снега. От них к небу тянулись сизые столбы дыма, шевелились, курчавились наверху, будто состязались, кто красивее выведет узоры. Вдоль деревни, по угору, серой лентой пролегла санная дорога. От домов к реке сбегали тропинки и, точно паутины, сходились у проруби.

Вдали маячили горы. Там где-то находились товарищи деда Корнея. Защемило тоской сердце старого охотника. На краю деревни залаяла собака. Дед Корней приподнял ухо шапки, прислушался. Собака лаяла вяло, должно быть, от безделья. Но для старика голос ее звучал укором, что он околачивается возле баб.

Из будки вылез кобель Рыжик, зевнул и посмотрел на хозяина. А старый охотник зашел в сарай, взял пальму, попробовал острие пальцем и поставил на место.

— Эх, горько вздохнул дед, вышел за ограду, постоял у калитки и засеменил к школе. Следом за ним бежал Рыжик.

В школе дед Корней осторожно приоткрыл дверь и заглянул в класс. Ребята сидели за партами, их головенки — черные, русые, рыжие — склонились над тетрадками. Ванюшка Воронов, сын Дмитрия, решал у доски задачу. Поморов что-то записывал в журнал. Он поднял голову и увидел деда.

— Корней Иванович? Проходите. У нас скоро перемена.

На деда Корнея уставились десятки глаз. Он стянул с головы шапку, прошел между парт и подсел к Сережке, брату Максима.

— Здравствуй, деда, — прошептал Сережка.

— Здорово. В тетрадку смотри, — также шепотом ответил дед.

— А я уже решил.

— За другую примайся.

Поморов постучал карандашом по столу. Сережка опустил голову, а дед Корней смущенно хмыкнул и стал рассматривать стены, прикидывая, скоро ли занарядить баб белить.

Прозвенел звонок, мальчишки окружили деда и наперебой спрашивали:

— Дедушка, когда пойдем петли ставить?

— Дедушка Корней, а у нас пять зайцев попало.

— Дедушка Корней, а мы в воскресенье пойдем белочить?

Дед Корней вертел головой и не знал, кому отвечать. Наконец у него кончилось терпение.

— Что вы тараторите, как пустые сороки, — прикрикнул дед. — Никакой сурьезности. А еще мужики. Какие из вас охотники получатся, срам один.

Ребята замолчали, но глазенки их искрились смехом.

— Шкуры-то поснимали? — спросил дед Корней.

— Сняли, — в десяток голосов зашумели ребята.

— Тихо вы, воробьиное племя. Вечером досмотрю, ладно ли сделали.

Дед Корней подошел к Поморову.

— Беда мне с таким народом, — пожаловался дед. — Никакого сладу.

— Что поделаешь, дети. Сами такими были, — улыбнулся Поморов.

— Пришел узнать, не имеешь ли нужды в харчишках. Поди, все вышли?

— Зря беспокоитесь, Корней Иванович. Есть мясо, рыба, ягоды. Молоко женщины приносят. Хлеба тоже довольно.

— Смотри, паря, чуть чего, мне давай знать. А то Степан придет, такую бучу заварит, обоим тошно будет.

— Не печальтесь. Как здоровье-то ваше?

— Поясница ломит, особо к ненастью. Худо ноги слушаются. А то бы давно в лесу был. — Дед Корней махнул рукой. — Пойду, Михаил Викторович. Надо еще Марью проведать, без мужиков-то ей, поди, тоже несладко.

— Приходите, Корней Иванович, вы мне обещали про приметы таежные рассказать.

— Как-нибудь в другой раз. Чуть не забыл. Ребятишки-то ладно ведут себя? Не хулиганят?

— Хорошие дети.

— Ты смотри, сильно-то их не балуй. Им в тайгу идти, а там, паря, жилы крепкие надо.

— Парни растут молодцами.

Дед Корней вышел из школы. На улице голубел снег. От проруби с разных сторон брели коровы, мычали. У крыльца деда поджидал Рыжик. Увидев хозяина, завилял хвостом.

— Замерз? — дед Корней погладил Рыжика. — Ничего. Лето придет, отогреемся.

И дед засеменил вдоль деревни. По дороге завернул домой, прихватил мерзлого налима и направился к дому Захара-Медвежатника.

Мария Семеновна хлопотала у русской печи.

— Здорово живем.

— Проходи, Корней Иванович, — обрадовалась Мария Семеновна.

— Налима тебе на пирог принес. Вчера на крючок поймал.

— Спасибо. Раздевайся. Чай пить будем. Шаньги поспели.

— От чая не откажусь, — дед разделся. — Я слышал, прихворнула ты.

— Оклемалась. А ты-то что поделываешь?

— Топчусь мало-мало дома. Ребятишек обучаю ловушки ставить.

— Тоскуешь, поди, по лесу-то?

— Что толковать, — дед Корней тряхнул бородой. — Ночами сна нету. Как вспомню, что Захар без меня в тайге, душа наизнанку выворачивается. Я его сызмальства охотничьему делу учил. Как-то белочил я на Икиче, по речке, верст двадцать отсюдова. Старуха напекла шаньги и говорит Захару: «Снеси-ка Корнею гостинец». Он тогда еще подлетком был, взял узелок, пальму и побежал ко мне. Собака с ним — Черным кликали. Зверовой кобель был.

Прихожу я в зимовье. Мальчонка на нарах сидит, забился в угол, даже печку не затопил. Спрашиваю его:

— Ты что это чай не варишь?

А он:

— Я, дядя Корней, волка испужался.

— Где ты его взял?

— Черный на дерево загнал.

— Ты, паря, что-то заговариваешься. Почти до седой бороды доживаю, а не слыхивал, чтоб волки по деревьям лазили.

— Я думал, белку Черный лает. Подхожу, заглянул на сосну, а на ветке волк сидит. Зубы на меня оскалил. Я и узелок с гостинцем дорогой потерял.

— Усомнился я. Что-то не то парнишка говорит. Пошли на лай к Черному. А на дереве рысь. Матерая, таких я отродясь не видывал. Вот и напужался Захар.

Дед Корней отхлебнул чай.

— А потом, когда вырос, первейшим охотником стал. Мы с ним, почитай, больше сорока зверей спромышляли. Силищи у мужика на троих было.

— Как они у меня там? — вздохнула Мария Семеновна. — Вася еще совсем не оздоровел.

— Лес выпользует. А мне пора. Сейчас ребятишки из школы придут, пойдем кулемки[26] рубить. А вечером еще заверну.

Только в сумерках дед Корней пришел домой из леса. Доволен: пять кулемок срубил для ребят и четыре плашки[27] поставил.

Заглянул в куть — Домны Мироновны нет: видно, ушла к Марии Семеновне на посиделки. Дед выпил несколько стаканов чаю, взял тетрадку, которую ему подарил Поморов, и тоже пошел к Вороновым.


У Вороновых полная изба баб: прядут, вяжут, вышивают, говорят все разом, точно ранней весной воробьи на кусту, попробуй разбери их. Три девочки светят им березовыми лучинками. Дед Корней присел у печки и раскурил трубку. Что за жизнь, слова не с кем обронить. Скорей бы охотники вышли из леса.

— Бабоньки, споем, — предложила тетя Глаша и запела:

Соловей кукушку уговаривал:


Полетим, кукушка, в теплые края.


Выведем, кукушка, два себе птенца,


Тебе для потехи, а мне для пенья…



У тети Глаши голос чистый, звонкий. К нему припа′рился мягкий, душевный голос Марии Семеновны. И вот уже поют все. И кажется деду, что это его куда-то зовут дороги.

А Татьяна Даниловна уже запевает новую:

За горами, за горами синими,


Где орлы тревожат тишину,


На тропе оленьей ранним утром


Я тебя, девчонка, обниму.


Подарю тебе я все цветы лесные,


Угощу прохладной ключевой водой,


Уведу тебя я в рощи золотые,


Где ночует месяц молодой.


Я из зорь дворец тебе построю,


Я из радуг платье подарю,


От морозов я тебя согрею,


От беды тебя я сберегу.



Думает свои грустные думы дед Корней. Когда-то и он хаживал на оленьи тропы.

В избу вошел Сережка Круглов, брат Максима. Он в оленьей парке, в мохнатой лисьей шапке, под мышкой «Букварь». Поздоровался, стал раздеваться.

— Вот и учитель к нам пришел, — улыбнулась Мария Семеновна.

Бабы оставили прялки, рукоделие и сгрудились вокруг стола. У каждой лист бумаги. Дед Корней положил на табурет свою тетрадку. Сережка поставил у стены на лавку черную доску из фанеры и достал из кармана кусочек мела.

— Мы сейчас повторим, как пишется фамилия Воронов.

— Ядрена-матрена, — ругается дед Корней. — Не ту гумагу прихватил.

— Корнеюшка, тебе-то на что учиться? — спросила Домна Мироновна.

— Может, тебе письмо про любовь сочинить хочу, — отрезал сердито дед.

Бабы засмеялись, а Домна Мироновна обиженно поджала губы.

— Внимание, товарищи, — стараясь подражать Поморову, серьезно говорит Сережка. — У нас теперь народное государство. И грамота всем нужна. И ты, бабушка Домна, тоже садитесь за стол.

— Что ты, Сережа, на старости-то лет людей смешить, — замазала руками Домна Мироновна. — На том свете, поди, и такую примут.

— А может, — вмешалась в разговор Татьяна Даниловна, — бог возьмет да и не примет. Скажет, в коммунизме жила, а грамоте не разумеешь. Пошла отсюдова.

— Ох, греховодница, — выговаривает Татьяне Даниловне Домна Мироновна.

Сережка писал на доске буквы. Дед Корней потел у печки. Нарисует каракулю, и с той стороны посмотрит, и с этой. Силится уразуметь, что значит, и никак не может. Фамилия Вороновых вроде ладная, а начинается с такой буквы, будто две краюхи хлеба положили одну на другую и разрезали пополам. И почему она так называется — «В», один лешак знает. Пока дед Корней так размышлял, Сережка на доске другое слово написал.

— Матвеевка. Это название нашей деревни.

Опять ломает голову дед Корней. Он по еле заметной вмятине в земле определит, какой и куда зверь прошел, а тут вот заело, хоть плачь: никак не может отличить букву от буквы.

Дед Корней встал и подошел к столу. Рисуют бабы буквы, пыхтят. Ладно у них получается. Тетя Глаша по складам чтение ведет, тянет, будто запеть силится.

— Сережа, — тетя Глаша покосилась на старика, — а дед Корней подглядывает.

Бабы засмеялись. Дед Корней смущенно хмыкнул, сунул трубку в карман и потрусил к печке. Зло кипело в его душе. Не чертово ли племя эти бабы, ругался про себя дед. Наградил их бог языком хуже колючки. Врут люди, что из ребра Адамова произвел баб на свет всевышний. Не могло такого наказания получиться. Разве то ребро болящее было, а потому крен на язык дало. Опять же страдания от их языка нам, мужикам, принимать приходится. Выходит, промашку дал бог. Против себя зло учинил. Поди, с похмелья эти дела проделывал. У меня с похмелья, особо когда бражки лишку хвачу, тоже помутнение бывает. Один раз на охоту пошел, залаяли собаки сохатого, хвать, а ружья-то нету. Вдругорядь поплыл рыбачить, а сети дома забыл.

Отыскав причину ошибки бога, дед успокоился и снова стал писать. Но тут бабы учуяли запах паленины.

— Что-то горит, бабоньки, — встревожилась Татьяна Даниловна.

И дед Корней учуял паленину. Все забегали по избе. Грешили на девочек: нечаянно уронили уголек от лучины, вот что-то и загорело. Обшарили всю избу, но огня не нашли.

— Может, потолок у трубы загорелся?

Дед Корней вышел в сени, по лестнице на вышку забрался. Осмотрел потолок возле трубы, крышу. Нет огня. Вернулся в избу, ломает голову, что могло загореть.

Пожар обнаружила тетя Глаша. Ткнула Татьяну Даниловну в бок и показала на деда Корнея. А у него из кармана волнами выплывал дым. Бабы замерли. Дед Корней крутил головой. Вот он дрыгнул ногой, будто лягнул кого-то, потом еще. Тетя Глаша хихикнула в кулак. Дед Корней опять дрыгнул ногой и, скособочась, заплясал. Сунул руку в карман, выдернул, тряхнул ею, опять сунул, выхватил трубку и запустил под порог.

— Будь ты неладна, — ругался он, вывернул карман и стал давить пальцами огонь.

Бабы хохотали:

— Дедушка, да ты так всю деревню спалишь.

Дед схватил шапку и — на улицу, подальше от этого бабьего племени. Пришел домой, даже чай пить не стал, залез на печку.

Разбудил его петух, он горланил на кути надрывно, с хрипотцой.

— Эко тебя разобрало, — проворчал дед, сел, свесил ноги с печки и закурил. В голову лезли немудрящие мысли. Ведь сон какой-то видел, и, на тебе, вылетел. Слез с печки, вскипятил самовар, сел чай пить. Встала и Домна Мироновна.

Утром закутанная в шаль пришла соседка — Прасковья Спиридоновна, жена старика Двухгривенного. От ее большого роста совсем низенькими стали дед Корней и Домна Мироновна. Поздоровалась, села на скамейку у порога. Дед Корней глянул на нее и начал деловито набивать трубку табаком.

— Беда будет, — развязывая большую пуховую шаль, с тревогой проговорила Прасковья Спиридоновна. — Курица всю ночь пела.

— А ты ей, голубушка, голову отруби, — посоветовала Домна Мироновна. — Да забрось за дворы. Беда-то пустырем и пробредет.

— Затем и пришла к Корнею Ивановичу. Пусть зарубит.

— Э-э-э, милая, самой надо. Иначе проку не будет. Только курицу изведешь.

— Да лешак с ней…


Глава III

Горы… Им нет конца. С утра собирается пойти снег, но никак не осмелится. Стаи косачей и глухарей перелетают с хребта на хребет в поисках пищи. Снег давно уже завалил голубицу и чернику, приходится довольствоваться кедровой хвоей и почками берез.

Кердоля наметанным взглядом провожает птиц. Вот уже целую неделю он пробирается таежной глухоманью. Едет на сильном пятнистом олене, за ним тянется целая связка животных с вьюками, в которых упрятаны фляжки со спиртом.

У Кердоли лицо усталое, глаза полузакрыты, будто дремлет. Но вот он оживился, посмотрел вокруг. Где-то здесь должна быть стоянка Урукчи. Кердоля знает, во главе рода стоит шаманка Ятока, но она еще совсем девчонка. Держит в руках охотников Урукча. Пока примет человеческого жилья нет. Клонится голова Кердоли, покачивается в такт шагам оленя.

Сквозь хмарь пробивается солнце. Горы оживают, от снега льется поток белого холодного света. Но все это не трогает Кердолю: давно огрубело его сердце, тяжелым камнем на душе лежит обида, которую нанесли ему люди. И нет любви к людям в душе спиртоноса. Он ненавидит эти горы, своих соплеменников, бескорыстных и простодушных.

Глаза Кердоли шарят по горам, надеясь увидеть где-нибудь дымок, но вокруг только тайга. Невеселые думы копошатся в голове. Когда-то и он, Кердоля, любил этот край, поклонялся горам и рекам. Он мог часами бродить туманным утром и слушать, как поют птицы. Или, выследив сохатого, из-за укрытия любоваться, как резвятся телята. А как смешно обучает житейскому опыту своих "питомцев глухарка… Многое еще знает Кердоля, да только разучился радоваться всему этому. Потому-то и людям возле него всегда плохо.

Вспомнил Кердоля тот страшный день. Стояла весна. А в их чуме лежало два трупа — умерли отец с матерью. Что делать? Семнадцатилетний паренек сидел на пне и глотал слезы. К нему жались сестренка с братишкой. Кердоля посадил малышей на оленей и пошел к стойбищу: люди помогут ему в горе.

Но у стойбища его встретили охотники и прогнали: они боялись, что парень принесет с собой смерть. И Кердоля покочевал вторы.

Это была страшная дорога. Следом за ним увязалась смерть. Вначале умер брат, потом сестренка. Голодный и оборванный, прикочевал он в другой род, но и здесь его не приняли. Дали оленя, снабдили мясом и отправили подальше от стоянки. И опять, как зверь, бродил по тайге Кердоля. Оленя съел, питался ягодой и кореньями, а тут подкрались морозы. И околел бы парень где-нибудь под, корягой, да случайно повстречал купца. Нанялся Кердоля ему в проводники. Так очутился в городе, среди чужих, без денег и куска хлеба.

Приютил его у себя дворник. Кердоля помогал ему. Так и прожил зиму. А весной со старателями ушел на прииск. Но и здесь не было радости. Работал наравне со, всеми, но должен был еще и каждому прислуживать. Били его кому не лень. Били за то, что не везде поспевал, били за то, что попадал под тяжелую руку, били за то, что не было у него ни роду ни племени, били за то, что не на ком было сорвать злость, били за свою каторжную старательскую жизнь.

Не вынес всего этого Кердоля и сбежал в Карск. Вот тогда-то он и встретил молодого купца Крохалева.

С тех пор не раз хаживал Кердоля с винтовкой и ножом по большим дорогам, носил спирт на прииск, торговал им втихаря, за что потом сидел в тюрьме. Теперь бы новой жизнью зажить, да жалко расставаться с разбойничьими дорогами. К тому же и работать Кердоля давно отвык, попробуй прокормить себя охотой. Да и к чему? На ведре спирта можно в десять раз больше заработать.

Набросило дымок. Олени заволновались. Кердоля на всякий случай проверил ружье, нож. Кто знает, что его ждет. Оставил оленей, прокрался косогором к ручью. У берега сосновый борок. Среди него десятка полтора чумов. Чум Урукчи с краю, его Кердоля сразу узнал: чум большой, обтянут оленьими шкурами. Постоял он с минуту, загнал в ствол патрон и пошел на стойбище. Залаяли собаки. Вышел заспанный Урукча, щупленький, хилая бороденка пучком — старик не старик.

— Кердоля, здравствуй. Давно поджидаю тебя.

— Здравствуй, Урукча. Русских нет?

— Далеко. Зачем пойдут сюда. Проходи в чум. С дороги чай пить надо.

— Оленей приведу, чум поставлю. Потом чай пить будем.

— Или некому у нас за гостем поухаживать?

В просторном чуме было тепло. Кердоля разделся и сел на пегую оленью шкуру. Перед ним на маленький столик черноглазая жена Урукчи Нариман поставила чашку с горячим чаем. Кердоля отпил глоток и блаженно провел рукой по груди.

— Купец Крохалев тебе кланяется.

— Спасибо. Как дела идут у него?

— Не жалуется. На твою помощь надеется.

— Что делать мне?

— Совсем немного. Забрать соболей у охотников надо.

— Спирт привез?

— Хватит.

— Будут соболи.

— Как твои дела? — посмотрел на Урукчу Кердоля.

— Худо стало, — искренне признался Урукча, — Митька, младший сын старика Двухгривенного, и Степка мутят охотников и оленеводов. На меня нож точат. Оленей забрать грозятся. Только мешок дыма получат. Я уже половину оленей угнал за реку Белую. А там чуть што, в тундру уйду, найди меня там, — самодовольно рассмеялся Урукча.

Кердоля посмотрел на него настороженно.

— Говоришь, Митька Трофима Двухгривенного охотников мутит?

— Старика не бойся, — махнул рукой Урукча. — Дай время, он сам Митьку на пальму посадит, как медведя. Да и Степке несдобровать.

Кердоля облегченно вздохнул.

— Где Трофим охотится?

— У Холодного ключа. С Никифором там. Велел тебе прийти к нему. Однако соболей немного припас.

— А Митька где?

— В другом месте.

Пока Кердоля с Урукчой разговаривали, жены хозяина, а у него их три, привели оленей Кердоли, чум поставили. Перед гостем и хозяином дымились куски жирного мяса. Урукча из фляжки наполнил пять чашек спиртом.

— За хозяина, — поднял чашку Кердоля.

От спирта закружилась голова. Три женщины забавляют гостя: пляшут, поют. Заходят охотники, кладут возле Кердоли соболей и уносят с собой фляжки спирта. На стойбище уже слышатся песни, пьяные выкрики. Кердоля обгладывает жирные оленьи ребра и не сводит глаз с подвижной Нариман.

— Шибко горячая, — подзадоривает гостя Урукча. — Пять соболей не жалко за такую отдать.

Кердоля бросает хозяину пять соболей и тут же рывком сажает себе на колени гибкую Нариман, подносит ей чашку со спиртом. Она пьет и, обхватив за шею своего нового повелителя, смеется. Все русские купцы, которые приезжали к Урукче, были ее ночлежниками. Кердоля отправляет Нариман в свой чум стелить постель.

— Продай Нариман совсем, — просит Кердоля.

— Чем кормить будешь? Саранками, да где их зимой найдешь? — смеется Урукча. — Иди ко мне пастухом. Найду девку.

— Худой из меня теперь пастух.

— Тогда ешь, что дают.

С улицы доносится пьяный гвалт: крики, ругань, смех, детский плач. Эвенки гуляли. Пили все: мужчины, женщины, дети. Валялись на снегу, дрались. Били друг друга, пускали кровь из носа, увешивали синяками, за что, никто не знал.

В чуме появилась Нариман.

— Постель готова.

Кердоля аккуратно связал соболей, бросил их Нариман и, шатаясь, вышел вместе с нею из чума. А когда вернулся, для него уже была приготовлена новая порция мяса.

— Не соврал Урукча, Нариман шибко хорошая. Кердоля налил в чашки спирта. — Украду я ее у тебя.

— Пулю схватишь.

— Черт с тобой. Выпьем.

На улице раздался выстрел. Урукча с Кердолей вышли из чума. По снегу с окровавленной рукой каталась женщина. Над ней склонился мужчина и плакал. Рядом валялось ружье. Недалеко от них в снегу сидела девочка, силилась встать, но не могла, отчего звонко смеялась. А дальше девушка с распущенными косами обнимала дерево и что-то ему пела. У, ее ног сидел старик, теребил тощую бороденку и выл на все стойбище.

— Шибко гуляют, — проговорил Урукча. — Завтра снова за спиртом придут. Похмеляться надо.

Три дня пело, плакало и стонало стойбище.

Кончились у охотников соболи, и они понесли связки беличьих шкурок. Но пропить их эвенкам было не суждено: там, где стоял чум Кердоли, из земли торчали только жерди. А спиртонос в это время звериными тропами пробирался к зимовью Трофима Пименовича Двухгривенного, прикидывая в уме, хватит ли спирта на всех охотников.


Опять приснилась Василию Капитолина. Будто мчатся они по тайге на лошади, а в них из ружья Боков стреляет. Проснулся Василий. В зимовье темно. С противоположных нар доносится храп Дмитрия.

Все это время гнал от себя Василий думы о Капитолине, да только не, всегда это удавалось. Вот и сейчас вспомнилась встреча с ней перед уходом в тайгу. Шел он вечером к Семе. Свернул в проулок, навстречу Капитолина с Генкой.

— Привет, своячок, — рассмеялся Генка.

Потемнело в глазах у Василия. Он шагнул к Генке.

— Гад, ползучий…!

Генка попятился.

— Ты что, сдурел?.. Я пошутил…

Капитолина загородила собой Генку.

— Уймись, Вася, — безразлично проговорила она.

Василий ушел. Но смешок Генки до сих пор стоял в ушах. Было в нем что-то постыдное. И у Василия осталось ощущение, будто прикоснулся к чему-то грязному, липкому.

Василий поднялся, сходил за дровами, затопил печку, стал собираться на охоту.

— Как погода? — спросил Дмитрий.

— Ветер поднимается.

Проснулся Захар Данилович и тоже стал одеваться.

— Дмитрий, твой кобель что-то прихрамывает, — привязывая к поняге котелок с продуктами, сообщил Василий.

— Вчера о сук лапу поранил. А ты что продуктами запасаешься?

— В вершине Каменной приметил след соболя, последить думаю. Может, заночевать придется, так не теряйте.

Тайга… Вот уже несколько часов бредет по ней Василий. Снега навалило в пол колена, ходить стало тяжело. Надо на лыжи вставать. Из распадка холодный ветер будто рашпилем дерет щеки. Деревья покачивают ветками, рассыпая белую, снежную пыль. На седом небе табунятся серые рваные облака.

Малыш нашел белку, Василий добыл ее. Вдруг слева по распадку раздался выстрел, второй, третий. Потом долетел крик. Малыш навострил уши.

— Нас кто-то зовет, — проговорил Василий. — Услышали лайку. Кто же сюда мог прийти? Разве Ятока?

Василий торопливо пошел косогором. В тайге люди напрасно звать не станут. Прошел с полверсты. Дымок показался. Вот и человек возле костра. Кайнача? Лицо бледное, осунувшееся, глаза воспаленные.

— Что стряслось? — здороваясь, спросил Василий.

— Однако нога в суставе маленько в сторону пошла.

Василий бросил взгляд на ноги Кайначи. Одна нога разута, сустав потонул в синем кольце опухоли.

— Как это тебя угораздило?

— Немного пьяный был.

— Пьяный? — удивился Василий. — Ключевой воды напился?

— Пошто воды. Спирт Кердоля привез.

— Приполз, гад. Всех соболей пропяли?

— Всех, — убитым голосом ответил Кайнача.

— Когда уходит Кердоля?

— Завтра. Я пошел соболя на похмелье спромышлять, да вот.

Василий ничего не ответил, только зло выплюнул окурок и стал осматривать ногу Кайначи.

— Эх, Кайнача, Кайнача. Друг еще. Подвел ты меня. Почему Степану не сообщил, что пришел этот старый волк Кердоля? Тебя же просили.

— Спирт пил, а потом ум отнялся.

— А другие охотники где?

— Гуляют еще. Кучум тоже пошел в лес за соболем, но я дорогой след его видел, на стоянку к Степану повернул.

— Молодец.

Василий с силой дернул ступню Кайначи. Сустав щелкнул. Кайнача заорал на весь лес.

— На место встала, — успокоил Василий. — Два-три дня, и ковылять помаленьку будешь. Покричи да обувайся. Идти надо.

— Как я пойду? — страдальчески морщась, спросил Кайнача.

— Что-нибудь придумаем.

Василий накормил Кайначу, взвалил его на спину и пошел. Малыш и собаки Кайначи с удивлением и любопытством смотрели на парней.

— Зря я тебя несу.

— Пошто?

— Кердоле помогаешь людей грабить.

— Шибко выпить охота была.

— Рабочие помощи от тебя ждут, а ты спиртоносу душу продал. А еще в город учиться ходил. Степан ребра тебе переломает. И правильно сделает. Я ему сам помогать стану. Потому что худой ты парень. И ума меньше, чем у костлявого карася.

Василий упорно шагал. С лица пот катился. Расстегнул парку, снял рукавицы.

— Отдохнуть немного надо, — проговорил Кайнача.

— Ты сиди. Упустим Кердолю, и плакали соболи. Как потом в глаза рабочим посмотрим? Обокрали нас, извините. Нет, бойё, так не пойдет. Мы этой росомахе наступим на короткий хвост.

Пошатываясь, Василий подошел к стойбищу, опустил Кайначу на землю и вытер пот с лица. Собаки подняли лай.

— В каком чуме Кердоля?

Кайнача показал на стоявший на отлете чум. Шевельнулся полог, и в нем вырос Кердоля с ружьем в руках. Василий сделал шаг. Кердоля вскинул ружье. Василий замер. Дырочка дула смотрела ему в переносицу. Еще раньше он знал, что у Кердоли не дрогнет рука спустить курок. И все-таки попался в его лапы, как глупый рябчик в силок.

— Брось ружье, Кердоля. Все равно не уйдешь. Товарищи под землей найдут тебя.

— И твоих Степку с Митькой пошлю туда ж… — Договорить Кердоля не успел. На его грудь прыгнул Малыш и всадил в руку клыки. Грохнул выстрел. Кердоля выпустил винтовку и, воя от боли, закрутился, стараясь оторвать от себя Малыша.

Василий шатался, по лицу струилась кровь. Он видел как огненный язык лизнул конец дула, но выстрела не слышал, голову что-то дернуло, чумы поехали колесом…


Ятоку рано утром подняли крики. Это бушевала Бирокта. Второй день ходила она пьяная от чума к чуму и жаловалась на свою судьбу. Ятока подогрела чай и села завтракать. Бирокта вошла к ней, шлепнулась у печки и закачалась из стороны в сторону.

— Худой человек Кердоля, — причитала Бирокта. — С купцом за спирт купили меня у отца. Потом бросили, как собаку. Прогонять его надо.

— Зачем соболей ему за спирт отдаешь? — упрекнула ее Ятока. — Степан ругаться будет.

— Неучи меня, — отрезала Бирокта. — Дай выпить.

— Нету у меня спирту. Чай пей.

— Сама чай пей.

Бирокта выползла из чума и запела.

«Надо Васе сообщить, — подумала Ятока. — Совсем погубит людей Кердоля. Спирт пьют. Замерзнут. Совсем беда мне. Спать ночью ляжет Кердоля, к Васе пойду. Днем пойти — узнает спиртонос, скроется в лесу, потом не найдешь». Так в думах коротала день Ятока. К вечеру пошла за дровами. Нарубила сухих веток, вышла к стойбищу и увидела Василия. В это время раздался выстрел, и он, выронив пальму, упал. Ятока подбежала к нему, осторожно приподняла голову.

— Пошто в мой чум не пришел?

Василий молчал. Ятока схватила пальму и бросилась к Кердоле, который, воя от боли, отбивался от Малыша.

— Проклятый человек! За што убил Василия? — с ненавистью и отчаянием спросила Ятока.

Кердоля исподлобья смотрел на нее и не отвечал. Ятока наставила ему в грудь пальму. Кердоля бросил тревожный взгляд на кончик острия.

— Говори, за што стрелял?

Ятока прижала к его груди пальму. Кердоля пошевелил рукой. Малыш зарычал. Кердоля замер.

— Последний раз спрашиваю, пошто убил Василия?

Ятока сильней надавила на пальму. Кердоля почувствовал, как острие прорезало парку и коснулось тела. Рука его была возле рукоятки ножа. Достаточно одного взмаха, чтобы заколоть эту сумасшедшую девчонку. Но Малыш был настороже. Этот разорвет гордо прежде, чем Кердоля достанет нож.

— Пусть твое мясо съедят… — Договорить Ятока не успела. С горы скатился Степан, выхватил у Ятоки пальму и оттолкнул девушку. Следом за ним появились Кучум и Дмитрий.

— Что ты делаешь, Ятока?! — спросил Степан.

— Пусти, Степан, — рвалась к Кердоле Ятока. — Убивать его надо. Василия стрелял.

— Убил?! — выкрикнул Степан.

— Вон лежит.

— Свяжите, — кивнул он на Кердолю Дмитрию и Кучуму, а сам бросился к Василию. Расстегнул на нем рубаху и прислонился ухом: сердце стучало сильно, толчками. Приподнял голову, стер со лба кровь. Рана была повыше виска, кость целая. Василий застонал.

— Давай его в чум, — сказал он Ятоке.

— Живой?! — невольно вырвалось у девушки.

— Черепок целый, жить будет.

Занесли Василия в чум. Ятока обмыла рану, завязала чистой тряпкой. Василий тихо стонал.

— Контузило парня. Скоро очухается. Присматривай за ним.

Степан вышел. Возле связанного Кердоли курили Дмитрий и Кучум.

— Попалась, старая ворона, — обращаясь к Кердоле, проговорил Степан.

— Если не убьете, уйду.

— Мы, Кердоля, и не таких соколиков водили. На каких стойбищах побывал?

— У ветра спроси.

— Ничего, узнаем.

Завели Кердолю в чум. Степан вытряхнул из сумок соболиные шкурки. Дмитрий с Кучумом стали рассматривать их.

— Вот моего отца соболи, — узнал Дмитрий. — Видишь, как лапки правлены. В этой же связке и те, которые он скупал потихоньку.

— А это Урукчи соболи, — определил Кучум. — Это других эвенков.

— Теперь что скажешь? — спросил Степан.

Кердоля не ответил.

— Молчи, черт с тобой. Кучум, а где Хогдыкан, Бирокта, Согдямо?

— Пьяные спят.

— Выпороть бы их надо. Да шут с ними. Проспятся, к делу годятся.

Вошла Ятока.

— Как там Василий? — спросил Степан.

— Стонет.

Ятока бросилась к Кердоле, в руках у нее блеснул нож. Степан схватил ее, отнял нож.

— Что ты надумала, девчонка? Все дело нам испортишь.

Ятока, как клинком, полоснула взглядом Степана.

— Василий умрет, как Ятока жить будет? Ты ругаешь. Охотники сердятся. Один Василий с Ятокой добром говорит.

Ятока опустила голову и зарыдала.

— Эх, бабы, бабы, горе мне с вами, — примирительно сказал Степан. — Не плачь, Ятока. Поднимется Василий, это я тебе точно говорю.


Глава IV

В чуме горит свеча, колеблется ее пламя. Василий лежит на медвежьей шкуре. Его бледное лицо охватывает курчавая молодая бородка. На белой повязке — красное пятно. Дышит он глубоко. Ятока достала из сумки шаманский халат и шапку, присела возле Василия, смотрит на него. Горло сдавили рыдания, но шаман со слабым сердцем не сможет победить злых духов.

Вошла Бирокта. Вынесла печку, на месте ее разожгла небольшой костер.

Еще одурелый с похмелья Хогдыкан снимает шкуру с ездового оленя Ятоки. Это был ее любимец. Много гор одолела с ним девушка. И еще бы он послужил. Но духам нужна жертва. И Ятока отдает им самое дорогое. Пусть небо и горы знают, как любит она Васю. Хогдыкан между двумя соснами на сучья кладет жердь, на нее вешает оленью шкуру. Пусть духи знают, что их не обманывают. Он тут же развел костер. Изрубил мясо на куски, сбросил в большой котел и повесил его над костром. Затем изрезал сердце на мелкие кусочки, сложил в деревянную чашку, поставил ее в чуме перед Ятокой и сел у дверей. Следом за ним пришли Согдямо, Бирокта, приковылял Кайнача.

Ятока подняла голову, встала. И перед охотниками уже не убитая горем девушка, а грозная хозяйка тайги.

В черных глазах молнии, на груди вздрагивают косы, позванивая монетами, жесты энергичные, повелительные. Ятока надела шапку из красного бархата, на которой возвышались рога с четырьмя отростками, с боков на шапке бисером вышиты узоры, между ними идолы серебряной чеканки: гагары, щука, олень, белка. Из такого же красного бархата Ятока надела халат. На нем от ворота до пояса навешены крохотные идолы: орел, лебедь, глухарь, журавль, иволга — обитатели верхнего жилища. Это добрые Духи, помощники Тангары. От пояса до самого низа халата — другие идолы, покрупнее: крадется росомаха, ощерил пасть волк, распластал крылья черный ворон, собралась в комок с длинным хвостом крыса. Это. худые звери и птицы — злые духи, которые приносят смерть людям. По поясу идут изображения деревьев, они-то и отделяют добрых духов от злых. Самый низ халата оторочен изображением змеи, вышитой темно-желтым с зеленью шелком. Малейшее движение— и змея ползет, извивается.

Эвенки с замиранием сердца следят за каждым движением Ятоки. Смуглое лицо ее под красной шапкой непроницаемо. Вот она взяла бубен, повела плечами. Бубен негромко вздохнул. Идолы на халате вздрогнули и замерли. Вот бубен опять вздохнул раз, другой, третий. Ятока переступила с ноги на ногу и запрыгала в такт ударам, а они становились все чаще и чаще. Косы-змеи бешено заметались по ее груди. Лицо Ятоки побледнело, глаза стали безумными.

— Собирайтесь, быстрокрылые птицы, сбегайтесь, быстроногие олени, — строчила Ятока. — Злые духи, не рядитесь в буйные ветры, в черные тучи, в снежные вихри. О, вижу, вижу! Не летайте совами пучеглазыми, не ныряйте лягушами тонконогими.

Кайнача прислушивается к ее голосу. Где-то в затылке отдаются звуки бубна. Голова начинает туманиться, тело слабеет, все глуше звучит бубен, точно туманом наполняется чум. Ятока далеко, чуть видна, это она пошла к духам в верхнее жилище.

Взгляд у Ятоки отрешенный. Она уже ничего не видит веред собой. Движения ее становятся резкими, неровными. Ятока идет вокруг костра в буйной пляске, в руках ее неистовствует бубен, на халате беснуются идолы, черные косы обвили ей шею, душат. Дикие глаза устремлены в потолок чума. На ходу Ятока подхватывает чашку и кусочки мяса рассыпает вокруг себя.

— Это вам, мои верные слуги, — выкрикнула Ятока и заклокотала тетеркой, запела иволгой, закуковала кукушкой. — Ешьте, добрые духи. Черный змей, вижу, как ты крадешься к сердцу Василия. Пусть клюют тебя гагары и журавли, растопчут олени…

Остервенело гудит бубен, точно какая-то неведомая сила подбрасывает Ятоку под самый потолок. Голос ее срывается. Ятока упала на колени, выронила бубен, хотела встать, но не хватило сил. В изнеможении она повалилась на медвежью шкуру рядом с Василием, вытянулась и потеряла сознание.

Охотники молча смотрят на нее. Сейчас Ятока встречается с духами. Надо сидеть тихо, чтобы не помещать ей. Ятока лежала долго, наконец открыла глаза, подняла голову и затуманенным взглядом посмотрела на людей… Бирокта поднесла ей чашку чая. Ятока с жадностью выпила и опять уронила голову на медвежью шкуру. Через некоторое время она с трудом села, усталая, разбитая, но глаза смотрели уже осмысленно. Сняла шапку, халат. Люди ждали, что она скажет.

— Черный змей перед глазами вился, — проговорила Ятока. — Наверное, он поселился в Василия. Птиц просила его клевать.

Бирокта принесла мясо. Охотники принялись за еду. Ятока отдыхала, Василий заворочался, открыл глаза.

— Кероля удрал?

— Нет, поймали. Степан и Дмитрий пришли. Кучум их привел.

— Где они?

— В чуме Кердоли.

А в чуме Кердоли горел небольшой костер, вокруг него, сидели Степан, Дмитрий и Кучум. Кердоля лежал связанный.

— Кажись, кончила беситься Ятока, — прислушался Дмитрий.

— Не уморила бы парня, — отозвался Степан.

— Что ему сделается?

— Любит его Ятока, — пояснил Кучум.

Послышались шаги, в чум вошел Василий.

— Здорово живем.

— Здорово. Садись, — подвинулся Степан. — Очухался?

— Вроде бы. Только в голове шумит.

— Пройдет.

Василий посмотрел на Кердолю.

— Ну что, гад…

— В другой раз встретишься — на пальме будешь, — сквозь зубы процедил Кердоля.

— Это поглядим.

— Сосунок, сволочь, — Кердоля с презрением отвернулся.

Василий закурил, но закашлялся и бросил самокрутку в костер.

— Как там твоя женская артель? — спросил Василий Степана,

— Ничего. Вчетвером за троих охотников спромышляли. На будущий год вам с Дмитрием по бригаде вручу.

— Спасибо скажи, шатунов нынче нет, а то бы твои бабы давно в деревне за прялками сидели, — улыбнулся Дмитрий.

— Ничего, побродят по лесу, пообвыкнут, это я вам точно говорю, А почуют бабы свою силу, не удержишь в деревне.

— И будешь потом сам ребятишек рожать и нянчить, съязвил Дмитрий.

Все засмеялись.

— Вам только зубоскалить, — обиделся Степан.

— А что с этим чертом делать будем? — спросил Василий, кивнув на Кердолю.

— Сможешь завтра идти? — спросил Степан.

— Смогу.

— Поведем его с собой. Дорогой прихватим старика Двухгривенного, Может, ты, Дмитрий, отведешь отца в деревню?

— Нет, лучше вы.

— Ладно, — согласился Степан. — А ты с Кучумом пойдешь за Урукчой. Да смотрите там, лбы не подставляйте.


Василий лежит на руке Ятоки. В чуме темно. На стойбище уже через, горы и буреломы пробирается рассвет. Бирокта на улице разложила костер и варит мясо, чтобы хорошо накормить людей перед дорогой.

— Спасибо тебе, Ятока, — Василий с нежностью погладил ее по щеке.

— За што?

— Если бы не ты, то теперь лежал бы где-нибудь под деревом и клевали бы меня вороны.

— Малышу спасибо скажи.

— Кердоля проворный мужик. Заколол бы его ножом, а потом бы и меня докончил.

— Теперь никуда тебя не пущу.

— Мне и самому неохота уходить от тебя. Да надо. Морозы сильные ударят, выходи в деревню. Там и про оленей подумаем, что с ними делать.

Ятока обвила руками шею Василия и прижалась к нему.

— За Кердолей шибко смотри.

— Куда он теперь денется.


…Никифор сидит на нарах, захватив в свою медвежью лапу бороду. На лице растерянность.

— Поторапливайтесь, — донесся с улицы голос Степана.

Защелкали копыта оленей, зазвенел бубенчик. Через минуту все смолкло. В зимовье вползла тишина. От маленького замерзшего оконца на стол падала серая полоска.

Никифор глубоко вздохнул. Душу коробила боль. Не хотелось верить, что Степан с Василием арестовали отца и увели, как самого последнего варнака. Ведь внуки его. И Митька с ними заодно. Против отца. Да после этого есть ли на свете бог? Что же будет? Отец — каторжник. Еще несколько лет назад кто бы посмел ему против слово сказать? Все отцу в пояс кланялись. Да и его, Никифора, не иначе как Никифором Трофимовичем: величали. Просили замолвить словечко перед отцом, чтобы долги отсрочил.

— Митька соболей отца опознал, — шепнул Никифору Кердоля. — За Урукчой пошли.

Никифор крутнул заросшей волосами головой, как медведь, и опять всадил руку в бороду. «Не сносить тебе, братец, головы, — подумал Никифор, — Всем вам припомню отцовскую каторгу».

Еще вчера не было человека счастливее Никифора. Продали через Кердолю купцу Крохалеву по хорошей цене соболей. В Карске ждут товары. Теперь они прижмут Митьку: в его Госторге кладовые-то пустые.

— У соболей-то крылышки выросли, — довольно ухмылялся Трофим Пименович. — Куда теперь инородцам податься? Ко мне в лавку. У Митьки-то пуп голый. Я им припомню все. А Степка пусть свой коммунизм из рваных штанов строит. Кукиш получат твои рабочие. Мы вместо их блинчики с маслом поедим.

Никифор молча соглашался с отцом. «Старик скоро богу душу отдаст, тогда я — хозяин», — думал Никифор.

И в мечтах видел себя уже в Карске. Сам Крохалев с ним за руку здоровается, в свои хоромы зовет. Пьют они заморские вина, с девками гуляют.

— Степка с Митькой от злости все зубы поломают, — хихикал в редкую бороденку Трофим Пименович, — Пройдоха Крохалев. Учись, Никифор. Вокруг пальцев обвел краснопузых.

А Никифора думы вели все дальше. Он видел себя на палубе собственного парохода. У причала — баржи с товарами. Чего только тут нету. На берегу толпятся эвенки.

У каждого мешки с пушниной. Среди инородцев Степан, Митька, Василий. Мнут свои шапки, кланяются Никифору, просят муки, сахару, табаку, спичек, пороху, дроби.

— Свой коммунизм ешьте, — отвечает Никифор и отворачивается.

— Накорми, Никифор, — слышатся голоса. — Христом-богом просим.

— Бога вспомнили. Забыли, как на нашу лавку зубы точили?

— По молодости, по глупости, — слышатся голоса.

— Ладно. Я не злопамятный. Берите метлы и метите дорогу до моего дома.

Идет Никифор. Сапоги поскрипывают. Атласную розовую рубаху треплет ветер. Впереди него согнутые спины Степана, Митьки и Василия — метут дорогу.

— Плохо работаете, — прикрикивает Никифор. — Видите, на сапогах пыль. Придется вам у другого, купца обедать. Я бездельникам не потакаю.

Идет Никифор, а с боков народ. Кланяются ему. Рядом приказчик бежит, докладывает, сколько наторговал. Тыщи лежат в железном сундуке. Их солдат с ружьем охраняет.

— Выйдем из леса, в город с обозом снаряжайся, — прерывает мысль Никифора отец. — Туды рыбу, мясо, кожу свезешь. Оттуда привезешь муки, пороху, дроби. Я потом тебе пропишу все. К весне, когда инородцы заголодают, за пуд муки можно будет пять соболей взять. Только кое-кому надо шепнуть, чтоб припрятали. И впрок не худо будет договориться.

Никифор продолжал мечтать. У него в деревне дом под железной крышей. Табун лошадей. Оленей надо завести с тысячу. Потом сдавать охотникам под пушнину. Погоди, Крохалев, все Среднеречье возьму в свои руки. В каждом селе у меня по приказчику, будет. Сибирский купец Никифор еще на ярмарке в России покажется. А Степан и Митька? Советская власть? Долго не продержится.

И вдруг в зимовье появились Степан с Василием. Увели отца. А с ним и мечту. Никифор вскочил и заметался по зимовью. Хватил пудовым кулаком по столу, лопнули кедровые доски.

— Врете, сукины дети, кровью умоетесь.

Оделся он в собачью парку, схватил винтовку и пошел на лыжах к горам. Вскоре он обогнал аргиш, залег в сосняке. Отсюда хорошо видна тропа, и в то же время его не могут учуять собаки, сажень сто было. По лесу бродил ветер, сбрасывал с деревьев снег, шептался с ветками. Уныло, по-кошачьи, кричали кукши. У Никифора гулко стучало сердце, дрожали пальцы.

Послышался звон бубенчика, постукивание копыт. На тропе показались Кердоля и отец, за ними шел Степан с винтовкой в руках. За Степаном трусцой бежал Малыш, за ним Василий вел оленей, у него винтовка тоже была наготове.

Кердоля шел свободно, точно спешил к кому-то в гости. Трофим Пименович с трудом переставлял ноги, горбился, будто нес какую-то тяжесть, редкую бородку его припудрил иней. Степан, сжимая винтовку, посматривал по сторонам. Шапка сдвинута на затылок, обрезанная выше колен шинель — нараспашку. Длинное лицо хмурое, жестокое.

У Василия из-под шапки виднелась повязка, на виске она алела красным пятном, лицо бледное.

Никифор загнал в ствол патрон и вскинул винтовку. Вот она, распахнутая грудь. Поймал ее на мушку. С наслаждением он держал на прицеле Степана. «А может, тебя вторым положить?» Никифор поймал на мушку грудь Василия, положил на холодную сталь спускового крючка палец. «Еще пять шагов тебе жить. Вот дойдешь до пенечка и — амба». Вдруг позади треснула ветка. Никифор оглянулся: в нескольких шагах от него стояла Ятока и на изготовке держала ружье. У Никифора от неожиданности и страха винтовка выпала из рук.


Поморов сразу же после уроков зашел к деду Корнею и засиделся. Старый охотник был рад гостю. Угощал Поморова вяленой соха′тиной и рассказывал ему одну за другой таежные истории.

— Иду я загривком по хребту, — дед Корней посмотрел в окно на дальние горы. — А снег уже чуть не по колено. Кобель куда-то запропастился. Азартный был, широко ходил. Потом услышал его лайку. Впереди голос подает. Прислушался — на соболя лает: сердито, но с уважением. Любил он промышлять этого зверька. Нет ни следка, а он его как из-под земли найдет.

Хребет на понижение пошел. Лес кончился. Я на прогалину вышел и оказался на скале. Кобель внизу где-то лает, сверху мне не видно. Я решил подойти поближе к закрайку и заглянуть вниз. Впереди бугорок, я думал, камень, а это снег надуло. Шагнул — и белый свет замелькал перед глазами. Закрыл глаза, чтобы не видеть собственной смерти, а тут меня как что-то дернет за спину, чуть все потроха не вылетели. Думаю, конец. Потихоньку глаза открываю: рядом отвесная скала, внизу камни из снега торчат. А я на дереве болтаюсь: вершина пришлась мне по спине под ремень. Тем и спасся от неминуемой гибели.

В комнату вошла Домна Мироновна.

— Батюшки, что делается-то на белом свете, — разохалась она. — Степан с Васькой Кердолю поймали да старика Трофима Двухгривенного под ружьем, как разбойника, привели. Василий в крови, говорят, стрелял злодей-спиртонос в него, да шаманка пулю отвела. Господи, вот страхи-то какие. Помилуй нас, царица небесная. Отведи беду от нашего дома.

Дед Корней и Поморов схватились за шапки и на улицу. К сельсовету подходил аргиш. Степан конвоировал Кердолю и Трофима Пименовича. За ними с забинтованной головой вел навьюченных оленей Василий. Бабы кинулись к сельсовету. Прасковья Спиридоновна упала в ноги к Трофиму Пименовичу и заголосила на всю деревню:

— Трофимушка, за что такой позор на нашу голову?

Старик дрожащей рукой гладил ее волосы.

— Что теперь с нами будет-то? Ой, горемычные. Люди, хоть вы заступитесь за несчастных. Не повинен Трофимушка ни в чем…

Степан угрюмо смотрел на эту сцену.

— Поплакали, хватит. Заходите, — скомандовал он арестованным.

Прасковья Спиридоновна встала.

— Отольются тебе, Степан, наши слезы, — выкрикнула она ему в лицо. — Кровью бы не пришлось плакать.

Степан тряхнул головой и медленно заговорил, выделяя каждое слово:

— Про слезы вспомнила, бабушка. А когда голодные охотники ползали в ногах твоего мужа, со слезами просили горсти муки для ребятишек, это забыла? Иль не помнишь, как эвенки за бутылку спирта продавали душу, а потом умирали голодной смертью?

— Антихрист. Чтоб тебе провалиться, — выкрикивала Прасковья Спиридоновна.

Степан увел в сельсовет арестованных. Василий, холодея, смотрел на старуху, которая сыпала проклятья. Он привязал оленей и пошел за Степаном, но Прасковья Спиридоновна преградила ему дорогу.

— И ты, выродок, с ними, — кричала она. — Чтоб под тобой земля провалилась, чтоб тебя медведи на куски разорвали!

К Василию бросилась Мария Семеновна, прижалась к его груди, точно хотела защитить сына от страшных слов.

— Прасковья, в уме ли ты, очнись, — проговорила Мария Семеновна. — Что ты мелешь?

— Нечистая сила! Варнак!

Старуха плюнула в лицо Василию. Он вытер плевок рукавом, и рука скользнула на середину черня пальмы. Дед Корней схватил его за руку:

— Что ты задумал? Не след охотнику с бабами связываться.

На крыльцо вышел Степан. Широко расставил ноги, закурил. Бабы выжидательно смотрели на него.

— Пошумели, бабы, и хватит, — спокойно проговорил Степан. — И ты, бабка Прасковья, издевательства тут не чини. Отправляйся домой на печку и дави там клопов. А мы, мужики, и без тебя промеж собой разберемся. Найдем правого и виноватого. Так вот, товарищи, контра протянула руки, и к нам в тайгу. Уж больно ей не нравится наша Советская власть, власть рабочих и крестьян. Всякая шваль старается нам палки в колеса поставить. Посмотрите, что натворил Кердоля. Споил всех эвенков и забрал у них соболей. Без куска хлеба людей оставил.

Прасковья Спиридоновна присмирела.

— Вы посмотрите на Василия, — продолжал Степан. — Так этот гад ползучий, Кердоля, чуть не застрелил парня. Да обмишурился немного. Как вам это нравится?

Женщины зашумели. Мария Семеновна всхлипнула, прижалась к Василию.

— Грабить эвенков и стрелять в Василия помогал Кердоле Трофим Пименович. Своих соболей ему сплавил и тех, что крадучись от Советской власти брал у охотников за долги. Я на собрании говорил, кто хоть одного соболя укроет, тот враг Советской власти. Трофим Пименович продал Кердоле сорок пять соболей. А Кердоля через купцов этих соболей в Маньчжурию перепродаст. Это ли не разбой на большой дороге? И мы будем судить их обоих как контру.

Бабы содрогнулись. Выстрелом для них звучало это незнакомое слово — контра. Оно представлялось каким-то чудовищем.

— Вы плачете о своих родственниках. А у Советской власти один родственник — тот, кто ей помогает строить новую жизнь. А кто встанет поперек дороги — раздавим.

И вы, бабы, не хнычьте. В нас стрелять они не жалеют патронов, но и у нас пусть жалости не просят. А теперь идите по домам и хорошенько подумайте, придут мужики — и им скажите, до чего додумались.

Женщины подхватили под руки Прасковью Спиридоновну и повели домой. Степан вошел в сельсовет, за ним последовали Василий, дед Корней и Поморов. Василий поставил пальму, дрожащими руками завернул самокрутку и глубоко затянулся. Лицо его все еще было бледным, между бровей легли две складки — первые зарубки суровой таежной жизни.

— Ничего, Васюха, злей будешь, — проговорил Степан. — Если бы не наша сила, то эти бабы когтями бы нас в клочья изорвали. С контрой дело иметь — не в бирюльки играть. А тебе коммунизм строить, для этого, паря, надо сердце иметь крепкое.

— Бабы ведь. Видеть слез не могу.

— А твоя мать — не баба? Сейчас бы ревела над твоим трупом. Такую жалость ты выкинь из души.

Степан посмотрел на деда Корнея с Поморовым.

— Ну, как у вас дела здесь?

— Ничего, — ответил Поморов. — Учим детей, учим женщин. Промыслом занимаемся помаленьку.

— Вот и добро,

— Все-таки изловили Кердолю, — радовался дед Корней.

— Поймали.

— Что нам делать? — спросил Поморов.

Степан встал, прошелся.

— Тебе, Михаил Викторович, надо хорошо разъяснить про контру бабам и особо ребятам. Нам из них революционеров делать, им тоже драться придется.

— Я это сделаю. А с арестованными что делать будем? Их надо допросить, а потом охранять, не вдвоем же с Василием будете все делать.

— В это дело мы тебя не примаем. За деда Трофима нам кое-кто не простит. В любое время в спину пуля может прилететь. А вся деревня — его родня. Сорвут зло на тебе. Меня Дмитрий заменит, да и Сема с Василием не оставят в беде. А тебя кто заменит? Кто ребятишек учить будет? У нас каждый грамотный человек на счету.

— Выходит, я буду со стороны смотреть, как товарищи с контрой борются?

— Выучить ребят грамоте, тебе этого мало? Нужен будешь, позовем.

Через три дня появились Дмитрий, Кучум, а с ними пастух Урукчи Наро, низенький, уже седой эвенк. Все трое сразу же зашли в сельсовет.

— Ушел Урукча, — прямо с порога сообщил Дмитрий. — Кто-то предупредил его. Оленей заранее угнал в тундру.

— Далеко не уйдет. В тундре тоже Советы есть. А Наро что же остался? Здорово, Наро.

— Здравствуй, бойё, — ответил Наро. — Пошто, Степан, меня обижаешь? Зачем я с Урукчой пойду?

— Другие же пастухи ушли.

— Хэ, ушли. Кого силой угнали, кого обманули. Я знаю, придут к нам пастухи.

— Без оленей-то что делать будем? — проговорил Степан.

— Пошто без оленей? Оленей я сюда пригнал, поближе к деревне. Много оленей — пять раз по сто.

— Наро, да ты же молодец.

— Что теперь делать будем? — спросил Наро. — Куда оленей деваем?

— Вот что, — Степан взял лист бумаги, быстро написал несколько строчек, расписался и поставил печать. — Этих оленей у Урукчи конфисковала Советская власть. Теперь они принадлежат нам, народу. Назначаю к пастухам комиссаром Кучума. Вот бумага с печатью. Теперь ты, Кучум, — уполномоченный Советской власти, береги оленей пуще глаза. Если Урукча задумает отнять, применяй оружие. Отдадите оленей — судить будем. Понял?

— Понял, — кивнул Кучум.

— Через полтора месяца с пастухами приходите в село. Оленей поближе пригоните. Будем избирать новый родовой Совет. Советский. Там и решим, что с оленями делать.


За плечами Василия котомка, лямки режут плечи. Лыжи глубоко прорезают снег. Разогрелся Василий, расстегнул парку. Вокруг тайга. На ветках толстым слоем лежит снег. Закухтило[28] лес. Небо высинело морозом. Малыш бредет позади по лыжне. Учует белку, бросится в сторону, а потом опять трусит лыжней.

Забинтованную голову Василия сверлят невеселые думы. «Старик тоже бы не пожалел для меня пули. Зверье, и только. Напакостят, а ответ держать боятся. Никифор волком смотрит. Этот похлеще отца будет. Не только пот, но и кровь из жил выцедит, только дай волю — постарается отомстить».

Василий сдвинул брови, сильней сжал пальму, на которую опирался.

Плотно стоят могучие кедры, будто плечами поддерживают друг друга. На их вершинах кормятся глухари. Малыш залаял, оглянулся на Василия.

— Сейчас пока мясо есть. В другой раз спромышляем.

Ныряя под ветки кедров, Василий стал спускаться с хребта. К вечеру он добрался до зимовья. Захар Данилович обдирал белок.

— А я тебя сегодня не ждал. — Он с тревогой поглядел на повязку. — Болит голова?

— Рана саднит.

— Бирокта приходила, сказывала, как дело было. Ты тоже хорош, голову, как телок, подставил.

— Не ожидал я.

— Куда Кердолю со стариком девали?

— В город увезли. Степан с Дмитрием прямо оттуда придут на зимовье.

Захар Данилович завернул самокрутку.

— Заварили вы кашу.

— Пусть не идут против народа. Мама гостинцы прислала. — Василий развязал котомку и стал выкладывать на стол шаньги, пироги, пышки.

— Корней как там живет?

— Вместе с бабами грамоте учится.

Захар Данилович улыбнулся.

— На што она ему, грамота-то? Или к богу в писари собрался?

— Чем-то надо заниматься. Поклон тебе послал. Велел сходить к Кислому ключу, посмотреть, цело ли, его зимовье.


Никифор опрокинул в волосатый рот стакан спирта, заел соленым груздем и уставился в тарелку с мясом.

— Колдунья и есть…

Имя Ятоки он даже боялся произнести. В деревне только о том и говорили, как она пулю от Василия отвела.

— Если бы не она… Давно бы волки кости Васьки со Степкой обглодали.

Никифору послышались шаги. Он вздрогнул, испуганно огляделся. Никого нет. «Эта ведьма опять где-то тут бродит», — с испугом подумал Никифор. Тогда Ятока как из-под земли появилась, отобрала ружье, нож. До села проводила и только потом куда-то исчезла.

Никифор налил еще стакан спирта.

— Может, хватит, — войдя в горницу, робко попросила жена Фекла. Была она маленькая, как подросток, щупленькая, но проворная, как хорек. И волосы у нее были огненно-рыжие. А лицо с желтизной. Говорила Фекла так, будто из пулемета строчила.

— Не твое дело.

Никифор выпил, шумно понюхал корочку хлеба и, захватив ручищей бороду, задумался. Отец перед отъездом шепнул, чтобы рассчитался с Дмитрием, Степаном и Василием сполна.

— В волчьих капканах передохнете, — скрежетал зубами Никифор. — Самострелов попробуете. Пусть только лето придет. Сейчас бы, да на снегу примет слишком много остается.

Пришла Прасковья Спиридоновна в мохнатой шапке Трофима Пименовича. Не раздеваясь, она тихо подсела к столу.

— Ты чего это, Никифор, выпиваешь? Или праздник сегодня какой?

— Ты бы разделась, маманя, — предложила Фекла свекрови. — Да и пошто шапку-то тятину одела? Люди смеяться станут.

— Я сегодня с Трофимом ночью разговаривала, вот он и велел шапку одеть.

— Откуда он взялся-то?

— Да дома, в уголке сидит. Побегу самовар ставить, голодный, чай.

— Посиди, мама, — проговорил Никифор. У него разрывалось сердце. — Выпей маленько, может, полегчает.

— Разве чуточку.

— До чего гады человека довели, — шумно вздохнул Никифор и налил в принесенную Феклой чашку разведенного спирта.

— Я все-то не буду, немного Трофимушке оставлю.

Прасковья Спиридоновна выпила, гладила себя по груди, покачивала головой и улыбалась младенческой улыбкой. Фекла стояла возле стола, страдальчески смотрела на свекровь и утирала передником слезы. Никифор зло мял бороду.


Глава V

Первый раз в жизни Капитолина так надолго отлучалась из дому. Шла она по улице и не узнавала родной деревни Красноярово. Дома, присыпанные снегом, будто ниже стали. Вот и родной дом. И он стал каким-то другим. Переступила порог. Мать самовар разжигала.

— Доченька, — радостно всплеснула руками Ольга Ивановна.

— Здравствуй, мама.

Ольга Ивановна помогла Капитолине снять котомку, раздеться. Усадила ее в переднем углу.

— Я бы еще побелочила, да собаку рысь покусала.

— Вот беда-то какая. Как там отец-то?

— Здоров.

— Ладно ли спромышляли?

— Хорошо. Десять соболей бог дал. И белок без малого четыреста добыли.

— Слава богу. Ты посиди, я побегу баню затоплю.

Капитолина ходила по дому. Все здесь было привычным, родным. Прошла из горницы в свою комнату. Поправила на постели подушки. Остановилась у окна. За селом виднелся Красный Яр. С хребта к обрыву по сугробам брели сосны. У них она встречалась с Василием. Как это, кажется, давно было. И было ли? Как во сне. Все переболело, осталось где-то в горах, в таежной глухомани.

А где сейчас Генка? И он кажется каким-то далеким и нереальным. А Урукча? Капитолине стало не по себе. Это что-то из недоброго сна. Не хотелось думать о нем, но и не думать не могла. Отошла от окна. Завтра не нужно идти на охоту. Как-то странно. А что делать? Подумала и ничего придумать не могла. Пожалуй, ружье надо почистить, лыжи подремонтировать — одно крепление оборвалось.

Пришла Ольга Ивановна.

— Радость-то я тебе не сообщила.

Капитолина насторожилась.

— Урукча-то убежал. Скатертью дорожка. Видно, дошли мои молитвы до бога.

— Куда убежал-то? — ничего не понимала Капитолина.

— Куда? В тундры. К северным морям. Чтоб сгинуть ему там, лешему.

— Да ты толком обскажи, — волновалась Капитолинами

— Верно, ведь ты ничего не знаешь. Что тут было-то. В лесу спиртонос Кердоля объявился. За спирт всех белок, соболей у тунгусов собрал. Ему Трофим Пименович помогал. Вот Кердолю-то с Трофимом Пименовичем и арестовали. Дмитрий отца-то сам в тюрьму свез. Грех-то какой взял на душу. Кердоля в Василия стрелял. Ранил в голову. Ятока пошаманила, он сразу на ноги встал.

— А Урукча-то где?

— Его тоже хотели арестовать. Ходили мужики на стойбище. А он убежал. Степан наказ дал, кто встретит Урукчу, поймать его и в сельсовет привести.

Капитолина задумалась. Радовалась, что Урукчи нет, но на душе тревожно. Отец каждый день поджидал Кердолю, Соболей для него припас. А если Степан нагрянет? Отца — в тюрьму, в лавке все под метлу. Жутко стало Капитолине.

— Никифор велел предупредить Григория, — продолжала Ольга Ивановна. — Да я не осмелилась в тайгу-то идти!

Капитолина поспешно стала одеваться.

— Ты куда, девонька? — забеспокоилась Ольга Ивановна,

— К тяте.

Через несколько минут она уже мчалась верхом на лошади к зимовью.


Матвеевка вот уже несколько дней находилась в каком-то оцепенении. Все знали, что арестован старик Трофим Пименович Двухгривенный и какая его ждет участь, но никто не верил в то, что его повезут в тюрьму, надеялись на какой то случай. Думали, попугает его Степан, на том все и кончится. Но когда Дмитрий вывел отца из сельсовета и усадил на оленью нарту, когда Прасковья Спиридоновна, задыхаясь от крика, упала в снег, все поняли, что пощады деду не будет.

Бабы молча разошлись по домам. Валилась работа из рук. Тюрьма. Она представлялась преисподней. Каторжанин. Это для вольной охотничьей деревни было все равно, что вымазанные дегтем ворота дома, в котором жила невинная девушка.

Собрались бабы на посиделки к тете Глаше. Молча пряли, вязали. Вздохнет какая-нибудь, задумается. Татьяна Даниловна попробовала завести песню, не получилось.

— Что вы, бабы, или голоса подмочили? — спросила она.

— Нет что-то ладу, — вздохнула Нина Павловна; — Не будь мой Максимушка в беде, разве бы он отстал от партийцев и комсомольцев. И до всего им дело, будто о своем радеют.

— Верно, девоньки, — согласилась тетя Глаша. — Раньше всяк мужик хотел в своем балагане схорониться, а эти всей артелью гоношатся. Нам бы, бабы, помогать им надо.

— И то правда, — поддержала Нина Павловна. — Куда им без нас. Только старика зря арестовали. Ему жить-то осталось, почитай, ничего.

Вошел Поморов в унтах из черного оленьего камуса, в беличьей шапке и в овчинном полушубке.

— Добрый вечер, — поздоровался он.

— Проходите, Михаил Викторович, — засуетилась тетя Глаша. В переднем углу поставила табурет, кумалан на него постелила. Бабы сразу приободрились.

— Что-то песен не слышно? — спросил он, окидывая взглядом баб. — Или о мужьях скучаете?

— Как не скучать о них, — ответила Татьяна Даниловна. — Они, поди, родненькие.

— Верно, — Поморов улыбнулся. — Меня мать в каждом письме домой зовет.

— Привезли бы ее сюда, — посоветовала тетя Глаша.

— Не едет. — Лицо Поморов а стало серьезным. — У нее там муж, мой отец, похоронен. Жизнь-то у них трудная была, а жили в ладу, понимали друг друга.

— Что же с отцом-то случилось? — спросила тетя Глаша.

— Шомполами запороли. Один купеческий сынок постарался, офицер. Он тогда у белого генерала Колчака служил.

— О господи, — вздохнула Мария Семеновна. — За что они его так, проклятущие?

— За то же, за что и в вашего Василия стрелял Кердоля. Жалко богатому со своим добром расставаться. Вот и свирепствует. Отец у меня был машинистом. Отказался везти белую армию. Скрылся. Нашелся предатель, выдал. За это и запороли. Теперь им в открытую нельзя, так потихонечку делают. Кердолю к нам в тайгу подослали. Не поймай его наши парни, сколько бы народу без куска оставил. Нам рабочие прислали последний пуд муки, ждут от нас пушнину, чтобы на нее в других странах купить машины. А на этих машинах ткать ситец, варить сахар, добывать машинами в шахтах свинец, изготовлять ружья. О нас же заботятся. А эвенки соболей пропили. Выходит, и хлеб съели, и фигу рабочим показали. Как потом, другой осенью, к рабочим за провиантом пойдем, какими глазами на них смотреть будем? А Трофим Пименович, пользуясь нуждой эвенков, скупил у них соболей, сам спромышлял и решил поторговать с городскими купцами. А кто ему на это дал право? Эти леса и эта земля — народные. И все, что есть на ней, принадлежит народу. Так у кого же он ворует? У своего же народа. А мы не хотим, да и не позволим, чтобы нас грабили. Хоть ты, Трофим Пименович, и нашего корня человек, но пошел против народа. И уж теперь извини.

— Разве мало добра-то в лесу? На всех хватит, — осторожно возразила Нина Павловна.

— Да, тайга богата, и с этим богатством мы будем обращаться по-хозяйски, и грабить тайгу нэпманам больше не позволим.

Бабы сидели присмиревшие. Трудно осмыслить и привыкнуть к тому, что все теперь принадлежит народу, им самим. Да ведь звери, птицы — боговы. Кто их выращивал? Спромышлял — твое счастье, нет, — не на кого жаловаться. Так примерно думали бабы. Но вслух не решались высказаться, не их это дело, придут мужики, разберутся.

Но проходили дни, арест Трофима Пименовича Двухгривенного стал помаленьку забываться, на посиделках опять запели песни. А длинными ночами ворочались бабы в постелях, все чаще и чаще вспоминали мужей.

Первыми из тайги вышли Надя, Женя и Дуся. И старый и малый пошли посмотреть на них, послушать таежные приключения. Только дед Корней махнул рукой и заявил своей старухе:

— Охотников нашли. Да я с тобой, почитай, пятьдесят лет прожил, а умного слова про тайгу не слыхивал. Тебя от мышей-то в дрожь бросает, а что при виде медведя будет? Подол мокрый.

— Корнеюшка, так они молодые, — пробовала возразить Домна Мироновна.

Дед Корней сердито сплюнул.

— Дура-баба. Или ты старухой была, когда я на тебе женился?

А бабы оживились: скоро и их мужья выйдут из леса. Готовили пельмени, пекли пироги, варили бражку.

Мария Семеновна возвращения мужа и сына ждала как большого праздника. Весь дом сиял чистотой: пол выскоблен до желтизны, на нем яркие домотканые дорожки, на окнах новые ситцевые занавески с мелкими голубыми цветочками. Мех на кумаланах, вычищенный снегом, блестел, как шелк. Над дверью прибиты ветки пихты, от них вся изба наполнилась нежным душистым запахом.

Мария Семеновна затопила баню, белье из сундука достала. На крыльце Малыш залаял. Набросила она шаль, выбежала из дома. Малыш к ней, весело хвостом виляет, старается руку лизнуть.

— Исхудал-то как, — гладила Мария Семеновна Малыша. — Теперь отдохнешь. А где мужиков-то бросил?

В ограду вошли Василий и Захар Данилович. У обоих бороды в куржаке, за плечами поняги, к которым привязаны объемистые мешки с пушниной.

— Ну, здравствуй, Марья, — поклонился Захар Данилович.

— Здравствуйте-здравствуйте, дождалась-таки. — Мария Семеновна открыла дверь. Василий с Захаром Даниловичем вошли в дом.

— Рана-то у тебя как, Вася?

— Зажила, мама.

— Слава богу. Я сейчас веники принесу, белье в горнице.

— Ты-то как тут живешь?

— Хворала два раза, да вот оклемалась.

— Много охотников вышло?

— Три бригады. И остальных поджидают.

— Дед Корней здоровый?

— Ничего, только извелся весь. Прасковья, старика Двухгривенного, умом тронулась, ходит, все улыбается чему-то.

Пришел дед Корней.

— С возвращением вас.

— Спасибо.

Дед Корней окинул взглядом Василия.

— В отца, паря, попер. Вон как тайга-то тебя выходила. Пожалуй, быка кулаком собьешь.

— Куда мне, дедушка, — улыбнулся Василий.

— Ты, ядрена-матрена, не прибедняйся. Отец-то в твои годы медведя за загривок поднимал, как щенка.

— Ты, паря, того, маленько лишку хватил, — усмехнулся Захар Данилович.

— Что лишку? — закипятился дед Корней. — Самолично видел. Как-никак промышляли. Как ноне-то добыли?

— Не пожалуемся.

— Вот и добро.

— Пойдем с нами в баню.

— Я недавно парился. Да оно лишнее не будет. Пошли.

Баня небольшая. В ней каменка, полок, лавка вдоль стены. Две бочки с водой: одна с горячей, другая с холодной. Захар Данилович положил на каменку веники, поливает их водой и поворачивает. Камни зашипели, от березовых веников запахло прелыми листьями. Василий с дедом Корнеем сидят на лавке. Дед Корней блаженно почесывает грудь. Василий всем телом ощущает тепло, идущее от каменки, и с наслаждением вдыхает прелый запах веников.

— Ты, Захар, что-то долго колдуешь над вениками, — не вытерпел дед Корней.

— Веник, паря, надо умеючи распаривать: будет немного суховат лист, и не получишь удовольствия от парения. И перепаривать нельзя. Скользкий лист тоже не обласкает душу. Вот теперь впору.

Захар Данилович раздал веники, надел рукавицы, шапку, так же облачился и дед Корней. Василий смотрел на стариков и посмеивался.

— Подбрось, Васюха, пару ковшичков, — попросил Захар Данилович.

Василий плеснул воду на каменку. Горячий пар взметнулся к потолку. Захар Данилович шлепнул себя веником, крякнул от удовольствия.

— Подбрось еще немного.

Василий выплеснул на каменку еще ковш воды. Пар клубом ударился о потолок и заволок всю баню. Захар Данилович с дедом Корнеем хлестались вениками. Василий тоже парился от души. Намочит голову — и на полок. Но волосы тотчас становились сухими, накалялись, как проволока. Жгло уши и руки.

— Еще подбрось пару ковшичков, — просит Захар Данилович.

Жарко даже на полу. Первым сдался дед Корней. Он неловко слез с полка и лег на пол.

— Ты что, паря? — спросил его Захар Данилович.

— Голова вкруг пошла.

Василий с Захаром Даниловичем выбежали и бросились в сугроб, а оттуда бегом в баню. Василий плеснул на каменку пару ковшиков воды и полез на полок. Следом за ним Захар Данилович.

— Я уж не могу вас поддержать, — сожалел дед Корней. — Сила не та стала. А был дюже крепкий.

После бани мужики напились квасу и отдыхали в горнице. Мария Семеновна в кути готовила ужин.

— Балаган в вершине Ключевой сохранился? — спросил дед Корней.

— Покосился, — ответил Захар Данилович. — Я его подправил. Ночей пять там ночевал. Белки ноне кедровой много было.

— А зимовье у Лебединого озера?

— Сгорело. Пал прямо по нему прошел. Один нижний венец остался.

— Я это зимовье рубил, когда еще холостяком был, — Задумчиво проговорил дед Корней. — Места там добрые. Белки всегда много водилось. И рыбы в озере много.

— Лабаз только один и уцелел.

— Вот тебе раз, — оживился дед Корней.

Вошли Степан с Надей.

— С легким паром вас, — Степану бросились в глаза распаренные лица мужиков.

— Спасибо.

— Ты еще своих баб не растерял? — усмехнулся дед Корней.

— Дедушка, да он сам в лесу у нас потерялся, мы его кое-как нашли, — сказала Надя.

Все засмеялись.

Пришли Сема, Татьяна Даниловна, Дормидонт Захарович, Дмитрий с женой, Михаил Викторович Поморов. Бабы пошли в куть помогать Марии Семеновне, мужики курили, вяло переговаривались, нащупывая тему для разговора.

— Корней Иванович, грамоту-то одолел? — спросил Дмитрий.

— Иди она к ляду, — махнул рукой дед Корней. — Два месяца букву «В» изучал, тетрадку гумаги исписал, не пошло дело — и баста. Хоть волком вой.

Мужики дружно смеялись.

— Степан, что с оленями Урукчи думаешь делать? — спросил Захар Данилович.

— Не знаю. Наверное, всем охотникам придется раздать.

— Не годится так, — возразил Поморов.

— Это почему?

— Очень просто. Какой-нибудь ловкий мужичок найдется, приберет к рукам всех оленей, и останемся мы все в дураках.

— Урукча так и разбогател, — вспомнил Захар Данилович. — Когда он похоронил отца, пятнадцать оленей было. Потом женился на вдове, оленей двести за ней взял. Стал охотникам под соболей оленей давать для кочевок и охоты. Разбогател и стал из них кровь сосать, как клещ.

— А мы контроль учиним, — не сдавался Степан. — Изберем председателя родового Совета из бедняков.

В горницу вошла Татьяна Даниловна, была она в новом синем сарафане, в темных меховых сапожках. Вокруг шеи в несколько рядов бусы. В одной руке у нее чайник, в другой — стакан.

— С благополучным возвращением вас, — Татьяна Даниловна слегка поклонилась.

— Спасибо.

Она налила в стакан бражки и поднесла деду Корнею.

— Тебе, дедушка, от всех баб за ученье ребятишек большое спасибо.

— Что толковать-то. — Дед Корней опрокинул стакан, от удовольствия крякнул. — Хороша.

Татьяна Даниловна наполнила стакан и поднесла Захару Даниловичу.

— Тебя, братец, с хорошим промыслом.

— Спасибо.

Татьяна Даниловна обнесла всех бражкой и ушла. А вскоре в горницу внесли два стола, накрыли их скатертью. На столе появился пирог из налимьей печени, фаршированные потрошками рябчики, расколотка из сигов и хариусов, язи с душком, копченый таймень, сохатиная губа, брусника в сметане, соленые грузди, красная тайменья икра.

— Гости дорогие, прошу к столу, — пригласила Мария Семеновна.

Когда все уселись за стол, Мария Семеновна взяла чайник, налила стакан бражки и поднесла деду Корнею.

— Дай бог тебе, Корней Иванович, здоровья.

— Спасибо. Только выкушай вначале сама.

Мария Семеновна отпила, поморщилась, долила стакан и подала деду Корнею.

После второго стакана бражки женщины разрумянились.

Ой, при лужке, при лужке,


Да в широком поле,


При веселом табуне


Конь гулял на воле,—



запела Татьяна Даниловна. И песню подхватили все.

Василий с Семой потихоньку вышли на улицу. Ночь стояла морозная, звездная.

— Где сегодня посиделки? — спросил Василий.

— У Женьки.

Парни пошли улицей.


Федор Максимович сидел на маленькой скамеечке, у сундука. Максим прямо на пол из мешка вытряхнул перед ним пушнину. Подошел Сережка, взял косматую с куцым хвостом шкуру, похожую на собачью.

— Это кто такой, тятя? — спросил Сережка.

— Росомаха.

— Ты убил?

— Нет, Максим.

Максим взял у Сережки шкуру, повесил на гвоздь у окна.

— Пусть маленько подбыгает[29].

— Братка, как ты ее добыл?

— Да как. В хребте жили сохатые — матка с телком. Ночью на них напала росомаха. Телок с перепугу потерял мать. Росомаха погнала его, целые сутки шла за ним. Телок выбился из сил. Тогда она его и задавила. Возле мяса Кайла и загнал ее на дерево.

— А быка росомаха может задавить, матерого? — спросил Сережка.

— Давит и быков.

— Такая маленькая?

— Зато клыки у нее острые.

Федор Максимович взял шкурку соболя, тряхнул. Темный мех принял воздушную легкость.

— Серега, говорят, ты здесь в учителя подался, — усмехнулся в усы Федор Максимович.

— Обучал женщин, — с достоинством проговорил Сережка. — Мама вон писать научилась.

Нина Павловна убирала со стола посуду.

— Грамотей из меня, — махнула рукой, — одна стыдобушка. Только фамилию и научилась рисовать.

— Вот и неправда, — возмутился Сережка. — Весь алфавит знаешь.

— Буквы-то знаю, да только куда какую ставить, ума не хватает.

— Вот видишь, буквы знаешь, — проговорил Сережка. — А бабушка Домна бойкот объявила. Мы хотели проработать ее на собрании и порицание вынести, да Михаил Викторович запретил.

— Что-что бабушка Домна объявила? — спросил Максим.,

— Бойкот.

— Это что же за зверь такой — бойкот?

— Слушай ты его, — вмешалась в разговор Нина Павловна. — Бабка учиться отказалась, а он ее бойкотом обзывает. Каких только слов не выдумают, срам один. Будто по-человечески уж и говорить нельзя.

— Теперь и мужиков учить будем, — сообщил Сережка.

Нина Павловна с любовью посмотрела на сына.

— Сам-то хоть хорошо учись.

— Я и так стараюсь.

Донеслось ржание.

— Максим, сходи-ка посмотри, не выбежал ли со двора конь, — попросил Федор Максимович.

Максим оделся и вышел в ограду. Стояла морозная тишина. И в ней отчетливо было слышно, как конь жует овес. Вот он фыркнул и тряхнул головой: звякнули удила. «Узду-то надо бы снять», — подумал Максим, но сам не двинулся с места. За огородами, в комнате Дуси мерцал огонек.

Максим вышел на угор и вскоре очутился у дома Прочесовых. Прошелся несколько раз под окнами, словно какая-то сила тянула к огоньку. Максим встал на завалинку и заглянул в окно. За столом у лампы сидела Дуcя и вышивала. Максим осторожно стукнул в стеклину. Дуся подняла голову, отложила рукоделие и стала одеваться.

Вскоре хлопнула дверь, и на улицу вышла Дуся. Приостановилась, увидела Максима и поспешила к нему.

— Здравствуй, Максимушка.

— Здравствуй.

— Я только о тебе подумала и — стук. Как живешь-то?

Они шли по угору.

— Сколько раз собирался к вам на зимовье зайти, но не мог.

— Помнил обо мне? — обрадовалась Дуся.

— Вспоминал.

— А я-то думала…

— Ты, Дуся, не сердись на меня…

— Что выдумываешь. Пришел — и рада. Позовешь, хоть куда пойду с тобой.

Дошли до школы, повернули обратно. Дуся была счастливая, и от этого и у него на душе веселей стало.

— На будущий год пойдем вместе белочить, — предложила Дуся.

— Не боишься в лесу?

— Днем ничего. А вот когда припоздаю, страшно.

Остановились у калитки.

— Завтра придешь? — спросила Дуся.

— А ничего, что увидят тебя со мной?

— Какой же ты дурной. Люди давно уже все забыли.

— А мне все как-то не по себе. Кажется, что за человека не считают. Другой раз в глаза людям боюсь посмотреть.

— Горюшко ты мое горькое. И как тебе охота мучить себя? Я же с тобой. — Дуся обняла Максима и поцеловала. — Приходи завтра. Стукнешь в окно два раза.

— Ладно.

Когда пришел Максим домой, все уже спали. Он, не зажигая света, разделся и лег. И засыпал сегодня Максим счастливым человеком.


Василию не терпелось проехаться на Орленке. Наскоро позавтракав, он вышел из дома. Из конуры вылез Малыш, изогнув спину, потянулся и зевнул. Подошел к Василию.

— Отсыпаешься, — похлопал по спине друга Василий. — Смотри, солнце какое нынче светлое. К весне покатилось. Скоро прилетят утки, лебеди. Оживает наша тайга-матушка.

Под навесом он взял уздечку, седло и пошел во двор. Орленок, увидев его, заржал. Конь поправился, черная шерсть лоснилась. Василий оседлал его, похлопал по шее и вскочил в седло.

— Зажирел ты, паря. Не годится. Надо лишнюю водичку выжать.

Орленок вздыбился, перебрал передними ногами, вынес Василия на улицу и помчался вдоль деревни. Ветер бил ему в лицо, рвал мохнатые уши шапки, а Орленок будто плыл над землей, чуть покачиваясь. Деревня кончилась. Навстречу побежали заснеженные луга со стожками сена, перелески. Вот дорога нырнула в лес, замелькали мимо бронзовые стволы сосен. Потом дорога упала в темный ельник и вдруг вырвалась на реку. Гикнул Василий, ударил под бока Орленка, тот его целиной по склону вынес на яр.

Натянул Василий повод. Орленок поднял голову, остановился, шумно вздохнул и точно врос в землю. В низине виднелись дома деревни Красноярово, засыпанные снегом, над ними поднимались струи дыма. Вон с резными наличниками третий дом от этого края — Боковых. У Василия защемило сердце. Он круто повернул Орленка и огрел его по шее поводом. Орленок вздрогнул, покосился на хозяина и вынес его на дорогу.

В лицо опять ударил ветер. «И зачем меня черти занесли сюда?» — подумал Василий. Вскоре он подъехал к своему дому. За забором виднелись ветвистые оленьи рога. Орленок захрапел, попятился.

— Дурень, — похлопал его Василий по шее. — Кайнача с Бироктой пришли.

В ограде было десятка полтора оленей. Все как на подбор: сильные, крепкие, для гонок приведенные. Перед каждым лежала кучка ягеля. Олени с наслаждением жевали его. Василий привязал Орленка, накинул ему на спину старый коврик, чтобы не остыл, и вошел в избу. Там уже сидели Кайнача, Бирокта и Ятока. Ятока была в желтом шерстяном сарафане, в расшитых бисером сапожках из белого оленьего камуса.

Василий остановился перед Кайначей.

— Вторую ногу не пропил? — дружески улыбнулся он.

— Пошто долго помнишь? Ой, какой злой парень, — огорчился Кайнача.

Все засмеялись.

— Запомнишь небось, голова-то у меня не чугунная.

Василий посмотрел в глаза Ятоке: сколько в них радости.

— Я теперь буду у вас останавливаться? — робко спросила Ятока.

— Конечно, места на всех хватит.

Василий взял ее за руку и повел в горницу. Здесь он достал из сундука коробочку, открыл ее, и Ятока увидела янтарные бусы. Их было три нити. На одной, покороче, они были величиной с горошину, на второй покрупнее, на третьей — еще крупнее. Ятока боялась оторвать взгляд, ей казалось, что Василий в свою ладонь собрал смолистые капли, они еще не успели застыть, а потому просвечиваются, отливая желтизной. В них точно отразился золотистый отсвет сосен и неяркий свет осенних березовых рощ.

Василий надел на шею Ятоке бусы. Это по его заказу Дмитрий привез их из города. Ятока боялась пошевелиться.

— Мне? — наконец спросила она.

— Тебе.

Ятока осторожно, одним пальцем дотронулась до бус, потом прижала их своей маленькой рукой и закружилась.

— Ой, какой ты хороший, Вася.

— Да ты покажись людям.

Ятока кинулась ему на шею, чмокнула в щеку и выпорхнула в прихожую. Следом за ней вышел и Василий.

— Ой, балуешь девку, — покачала головой Бирокта.

— Пусть покрасуется, — ставя на стол тарелки, рассудила Мария Семеновна. — Выйдет замуж, начнет ребятишек рожать, не до нарядов будет.

Охотники поели, взяли мешки с пушниной и пошли в Гос-торг. Там собрались почти все промысловики. Радовался Дмитрий: с богатыми трофеями пришли охотники из тайги. А тут кстати подошел обоз из города: привезли товары, продукты, ружья, порох и дробь.

— Кто следующий? Женя? — спросил Дмитрий. — Да подходи смелей.

Женя из мешка на прилавок вытряхнула связки беличьих шкурок и соболя.

— Да вы, мужики, поглядите, — посмеивался Степан. — Придется кое-кому поучиться у наших девчат.

— Ты тоже наговоришь, Степан Сергеевич, — смущалась Женя.

— А как белка обработана, — подхваливал Женю Степан. — Высший сорт. Эх, черт, рано я женился. Это же не невеста, а клад.

Мужики добродушно посмеивались.

Василий увидел Сему, окруженного парнями, подошел к нему.

— Как-то раз пошел я по чернотропу соха′тить, — рассказывал Сема. — Иду наволоком. Слышу, впереди хохот раздается. У меня мурашки по коже и ноги в коленках слабеть начинают. Некому быть здесь, кроме лешего. Хотел стрекача задать, но потом любопытство взяло: лешего живого еще не видывал.

— Какой отчаянный, бойё, — вставил Кайнача.

— Не мешай, Кайнача, — зашикали парни.

Иду помаленьку, — продолжал Сема. — Хохот все ближе. Голос грубый, а сила такая, ветки от него шевелятся. У меня волосы помаленьку кепку поднимают. Смотрю, впереди озеро. Выхожу на закраек леса. Сидит он на берегу. Здоровенный, косматый. Зайца за уши держит. Окунет зайца в воду, тот лапами машет, фыркает, а ему забавно. Запрокинет голову и гогочет на весь лес.

— Сам водяной? — спросил Кайнача.

— Погоди ты, — зашумели на него.

— Долго так забавлялся. Потом отпустил зайца и говорит: «В другой раз будешь знать, как над стариком насмехаться». Заяц отскочил, хлопнул ушами и кричит: «Косматый дурак!» А сам тягу. Проскочил мимо меня, ног под собой не чует.

Взревел от обиды косматый, и вслед за зайцем. Увидел меня с ружьем, встал на задние лапы и говорит:

— Что ты, зайчик, я пошутил. Убери ружье.

— Ладно, — говорю. А сам наутек, не помню, как домой прибежал.

— Однако это кто был-то? — серьезно спросил Кайнача,

— Кто? Медведь.

Кайнача некоторое время ошалело смотрел на Сему,

— Однако врешь маленько, — под общий хохот заключил Кайнача.

В магазин вошел старик Согдямо, с ним Нака и Камикан.

Старик положил на прилавок несколько связок беличьих и заячьих шкурок, два соболя.

— Все, — проговорил Согдямо, — Втроем промышляли, Осенью продукты брал. Хватит ли рассчитаться?

— Сейчас подсчитаем, — ответил Дмитрий.

В магазине наступила тишина. Все следили, как Дмитрий раскладывал пушнину по сортам. Бывало, Трофим Двухгривенный соберет с прилавка пушнину и как обухом по голове: «Итого, долгу осталось за тобой десять рублей и два гривенника». На что жить до следующей осени, чем питаться?

Дмитрий защелкал на счетах, взглянул на старика и улыбнулся:

— Дедушка, сколько осенью взял провианта, теперь можешь еще два раза по столько получить.

Охотники оживились. Согдямо поднял голову.

— Сколько долгу? — спросил он.

— Нету долгу, — ответил Дмитрий. — Тебе еще причитается. Можешь купить, что хочешь.

— Совсем ничего не понимаю. Сколько еще соболей добывать надо?

Охотники зашумели. Согдямо с недоверием смотрел на них. Первый раз в жизни он не был должен. Можно ли в это поверить?

— Не должен? — переспросил Согдямо Дмитрия.

— Нет, денег хватит еще хорошие покупки сделать.

— Дай Наке бусы и конфет, — голос Согдямо дрогнул, — а Камикану — ружье.


Глава VI

Ятока сдала пушнину. Дмитрий похвалил, что много зверьков спромышляла. И Степан сказал спасибо. Хорошо было на душе у девушки, светло. В руках она несла кулечек с конфетами и пряниками — это гостинцы Марии Семеновне. На шее Ятока чувствовала бусы, от этого было еще радостней. Вместе с ней радовалось и солнце, оно ярким светом залило всю деревню, реку, лес. Искрился голубой снег.

Ятока вошла в ограду дома Вороновых. Олени, привязанные у амбара, подняли головы, начали копытить снег. «Надо хорошо покормить их. Завтра гонки. Голодные быстро устанут». Ятока, положив свертки на нарту, взяла мешок и каждому оленю положила по кучке ягеля. В амбар дверь была приоткрыта, и оттуда доносилось ритмичное постукивание ладони (это Мария Семеновна сеяла муку) и приглушенные голоса.

— Женится Вася на Ятоке, вот увидишь, — донесся голос Татьяны Даниловны.

— Если люба, пусть женится, — ответила Мария Семеновна. — Я перечить не стану. Видно, сама судьба послала ее Васе. Два раза от смерти спасла.

— Какая из нее хозяйка, — убеждала Татьяна Даниловна. — Ни постирать, ни коров подоить. Сама за нее все делать будешь.

— Научится. Я вижу, любит она Васю.

Ятока улыбнулась. «И тебя люблю, тетка Марья, как мать, — подумала Ятока. — Свою-то я плохо помню».

— А ребятишки, — не сдавалась Татьяна Даниловна. — Все пальцем показывать станут: шаманята бегают. Да и добрые люди обходить дом стороной будут: шаманка, нечистая сила, поселилась.

Мария Семеновна вздохнула.

— Не знаю, Таня, Васе с ней жить, вот и пусть думает, не маленький. А мне бы только внуков дождаться, понянчить, а там и на погост пора.

— Не будет в их жизни добра, Мария. И где у него глаза? Доброй девки не нашлось. С шаманкой связался. Одна стыдобушка.

Ятока потихоньку вышла из ограды, пересекла деревню и пошла в лес. Точно тяжелый камень свалился на ее плечи и давил, давил. «Зря, тетка, ругаешься. Не придется краснеть Васе за меня, — думала Ятока. — Сами духи избрали меня шаманкой. Разве могла я их ослушаться? Делаки, могучий дух, скажи, что мне делать?» Но дух рода молчал.

— Не сердись на меня, Лесной владыка, — шептала Ятока. — Любит меня Вася. Бусы подарил. — Ятока прикоснулась пальцами к бусам. — Дух рода, не гневайся, не хотела тебя обижать. Но тяжело мне. Чужих оленей оставил мне отец. А мне чужого не надо. Сегодня Степан мне руку пожал, спасибо сказал. Люди первый раз на меня хорошо смотрели. Я шибко рада была. Теперь хочу, чтобы всегда так охотники на меня смотрели. Одной тяжело жить. И пусть будет так, как хочет Вася. Как хотят все люди. Не сердись на меня, мудрый и добрый Делаки. Отказываюсь я от духов… Забери их себе… Я буду простой охотницей. Со мной будут люди.

Вдруг Ятока почувствовала толчок в животе. Она еще и не успела понять, что произошло, как снова почувствовала настойчивый толчок. Ятока опустила руки на живот и села в снег. Глаза ее сияли от счастья. У Ятоки будет ребенок! В его жилах течет кровь Василия, кровь любимого человека. И этот крохотный человечек принадлежит ей, Ятоке, женщине из рода Делаки. Радуйтесь, горы! Радуйся, солнце! Скоро в этих лесах появится новый человек.

— Его никто не будет называть сыном шаманки, — проговорила Ятока. — Он будет учиться. Вступит в комсомол. Потом пойдет в горы с отцом промышлять зверя. Вырастет крепким и сильным охотником.

Ятока обняла елочку, которая была чуть-чуть выше ее.

— Елочка, подружка ты моя. Я отказалась от духов. Сильно боялась, что Лесной владыка накажет меня. А он сделал меня матерью. А мать в роде Делаки все почитают, даже Могучий дух, потому что у него тоже есть мать. Теперь Васе не надо стыдиться меня, а людям бояться.

Совсем рядом, на старую сухую лиственницу, сел дятел и застучал по стволу. «Это он оповещает лесных жителей, что у меня скоро будет сын, — улыбнулась Ятока. — Всем скажи, он очень будет любить тайгу, зверей, птиц».

Ятока погладила ветки елочки и пошла в деревню. Душа ликовала от счастья. Все свои немудреные горести и печали она вместе с духами передала старику Делаки. Пусть он ищет другого шамана, а она, Ятока, теперь свободная, как птица. И ей было так легко, что хотелось подняться над горами и парить. Пусть люди смотрят с земли и радуются. «А пока я Васе ничего не скажу, — думала Ятока. — Приду к нему из тайги вместе с сыном».

В ограде Вороновых Ятока с нарты взяла кулечек с пряниками и конфетами и вошла в избу. Мария Семеновна в кути готовила обед.

— Это тебе, тетка Марья. Гостинец.

— Спасибо, Ятока. А ты Васю не видела?

— Из Госторга к Семе пошел. Давай я тебе помогать буду.

— Ставь самовар. Налей воды, а потом разожги.

— Это я умею делать. На Холодной реке у меня подруга есть. Меня учила. Еще учила корову доить, — улыбаясь, рассказывала Ятока. — Оленей я дою, а коров не умею. Взяла ведро, пошла в хлев. Корова нюхает меня, голову отворачивает: мой дух не нравится, шибко дымом и мясом пахнет. Я тяну за титьку, молоко не бежит.

— Ах ты, грех-то какой, — смеялась Мария Семеновна.

— Потом корова опять повернула голову ко мне. Рога большие. Испугалась я. Боднет — пропала Ятока. Подругу зову, а она смеется. Тяну за титьки, они тянутся. Молоко мне на грудь брызгает. Совсем худо мое дело.

— Это с непривычки.

— Потом корова как лягнет по ведру. Улетело оно. Я закричала. Подружка прогнала меня.

— Так и не научилась доить? — спросила Мария Семеновна.

— Много раз доила. Научилась.

— Долго у подруги жила?

— Целое лето. Все ей помогала. Хорошо было. Только петух мешал. Такой злой был. Весь день бродит по ограде и караулит меня. Подбежит и давай клевать, крыльями бить.

— Вот сумасшедший.

— Совсем дурной был. Потом подружка мое платье надела. На крылечке сидит. Он подкрался и как налетит. Все лицо исцарапал. Долго думали мы, как его маленько проучить. У меня много тряпочек было. Мы ему их, на шею навязали, петух совсем сдурел, бегает по ограде, кричит. Потом прыгнул на забор, между досок голову затолкал и задушился.

— Так и сгинул?

— Девок обижать стыдно стало.

— О господи, — всплеснула руками Мария Семеновна. — Хозяйка-то не ругалась?

— Пошто ругаться? Такой варнак был, кто жалеть будет. Хозяин суп варил, нам с подружкой спасибо сказал, — Ятока разожгла самовар.

— Еще што делать, тетка Марья?

— Собак покорми.

Ятока унесла ведро. Через некоторое время вернулась вся в снегу.

— Что с тобой? — испуганно спросила Мария Семеновна.

— Малыш соскучился, — улыбнулась Ятока, — Играть ему надо. Столкнул меня в сугроб. Когда Кердолю поймали, рядом ходил, меня охранял. Все понимает, как человек. Шибко хорошая собака.

— Старик стает. Седьмая осень пошла. Надо смену растить.

Пришли Василий, Сема и Женя. Женя увидела на шее у Ятоки бусы, глаза у нее заблестели.

— Где покупала? В Госторге?

— Подарок это. В Госторге таких нет. Из города привезли.

— Мы за тобой, Ятока, пришли, — сказал Василий, — Дело есть.

— Куда пойдем? — спросила Ятока.

— К Жене. А потом на вечерку.

— Да вы хоть поешьте, — засуетилась Мария Семеновна.

— Нас Женя покормит.

Хлопнула дверь. Мария Семеновна подошла к окну. Молодежь шла по залитой солнцем улице. Василий был на голову выше всех.


Вечер. В сельсовете горит свет. За столом сидят Степан, Поморов и Дмитрий. Степан на листе бумаги что-то пишет и говорит:

— С премиями все. Теперь насчет праздника. Ты, Дмитрий, отвечаешь за соревнование на оленях. В гонках чтоб участвовали все эвенки. А ты, Михаил Викторович, отвечаешь за соревнование по стрельбе и организуешь различные игры. Вот, кажется, и все.

— Когда пушнину отправлять будем? — спросил Дмитрий.

— За два дня упакуешь?

— Если поможете.

— Бери всех комсомольцев.

— Говорят, что возле Карска банда пошаливает, — сообщил Поморов. — Кердоля со своими дружками. Одного заготовителя убили, пушнину забрали.

— Кто тебе сказал? — поднял взгляд Степан.

— С почтальоном разговаривал.

— Откуда Кердоля взялся? — удивился Дмитрий.

— Я получил письмо, — сказал Степан. — Кердоля из-под стражи бежал. Может наведаться и сюда.

— Сейчас не пойдет, — рассудил Дмитрий. — Снег по пояс. След не спрячешь. Если явится, так весной.

— А пушнину, Дмитрий, сам повезешь. И возьми с собой людей понадежней.

— Зачем?

— Ничего. Береженого бог бережет. Не что-нибудь, а золото повезешь.

Скрипнула дверь. Все подняли головы. В дверях стояла Ятока. Под мышкой у нее сверток.

— Здравствуйте, — чуть кивнула Ятока.

— Здорово, — за всех ответил Степан. — Проходи, садись.

Ятока подошла к столу.

— К тебе пришла, Степан.

— Выкладывай. У меня от товарищей секретов нет.

— Вот бумагу принесла.

Я тока подала Степану листок, исписанный карандашом.

Степан в недоумении посмотрел на Ятоку, подвернул фитиль в лампе и стал читать: «Красному партизану, председателю Матвеевского сельского Совета товарищу Воронову Степану».

Степан оторвал глаза от листка и посмотрел на Ятоку.

Она стояла какая-то присмиревшая.

«Пишет тебе гражданка свободной Советской России Ятока, — продолжал читать Степан. — Мне от отца осталось наследство — пять тысяч оленей. Но я не хочу эксплуатировать пастухов, охотников и прочих граждан. И клеймю позором паразитов трудового народа: Урукчу, Кердолю и Трофима Пименовича Воронова, по прозвищу Двухгривенный. И я, как сознательная гражданка, отдаю Советской власти и всем трудовым охотникам пять тысяч оленей. Документ подписываю собственноручно».

В конце стояло два маленьких крестика. Степан повертел листок и поднял взгляд на Ятоку.

— Кто это тебе написал?

— Вчетвером писали: я, Вася, Сема и Женя.

— А знаешь, что вы написали?

— Все знаю, разве маленькая, — обиженно ответила Ятока. — Оленей пять тысяч отдаю тебе. Зачем мне столько? Одна маета.

— А не хитришь?

— Какой непонятливый. Без шапки ходил, мозги подморозил.

Степан встал, улыбнулся.

— Маета, говоришь. Черт подери, да это же здорово, Ятока. Оленей — Советской власти… Вот тебе и Ятока. Вот тебе и шаманка!

Степан схватил в охапку Ятоку и закружил по комнате.

— Совсем дурной Степан стал, — высвободилась из его объятий Ятока. — Пойду к Наде. Жаловаться буду. Пусть тебе взбучку дает.

Все засмеялись.

— Ятока, а что я с твоими оленями делать буду? — по серьезнев, спросил Степан.

— Ты — Советская власть. Должен все знать.

Степан усмехнулся, крутнул головой.

— Должен знать. А вот не знаю. Ты — шаманка, и тоже ни черта не знаешь.

Степан выжидательно посмотрел на Ятоку. Ятока блеснула глазами.

— Я больше не шаманка.

— Что ты сказала?

— Совсем глухой.

Ятока вытащила из кармана чучело горностая — Делаки и положила на стол. Рядом положила шаманский халат, бубен и шапку.

— Скажи, Степан, всем охотникам, всем людям, я больше не шаманка.

Степан ошалело смотрел на Ятоку, на халат, на Делаки.

— Как это получается? Значит, по боку чертей?

Ятока с грустью посмотрела на чучело горностая, вздохнула и согласно кивнула.

— Куда я с твоим богом деваться буду? — взял чучело Степан.

— Можешь маленько шаманить с ним.

— Правильно, Ятока. Пусть сменит тебя, — смеялся Дмитрий.

Ятока вышла, а Степан, озадаченный, стоял с чучелом в руках.

— В каждой бабе тысяча чертей сидит, это я вам точно говорю. Попробуй угадай, что она через пять минут выкинет. А куда мне этого идола девать? Выкинуть? Да меня завтра эвенки в куски изрежут.

— Выкидывать нельзя, Степан, — заметил Дмитрий. — Узнают старики, сегодня же весь род уведут к Урукче в тундру. А он только этого и ждет. По-моему, отдать его надо старику Согдямо, и пусть с ним возится. Все равно ему теперь делать нечего.

— Халат шаманский я возьму, — сказал Поморов. — Пошлю в музей.

— А что с оленями делать будем? — спросил Степан.

— Надо коммуну создавать, — ответил Поморов.

— А как? Знаешь?

— Учиться будем.

— Легко сказать, учиться. Нашего бы комиссара сюда, — размечтался Степан.


В школе народу — ступить некуда. Хотя Степан и запретил курить, под потолком сизый дым облаком висит. Среди шапок и шалей, точно маки, красные косынки женщин-охотниц. Ятока сидит в переднем ряду с Надей. Перед ней, прямо на полу, скрестив и подобрав под себя ноги, дымит трубкой Согдямо. В дальнем углу, у окна, — Василий с Семой. У доски, за столом президиума, Степан и учитель Поморов. Справа от них, под красным знаменем, стоят два пионера.

Степан постучал карандашом по столу. Шум понемногу стал утихать. Степан встал, одернул гимнастерку, перехваченную широким ремнем, и окинул зал цепким взглядом.

— Честное слово, радостно у меня сегодня на душе, — улыбнулся Степан. — Два плана выполнили. Контра хотела нам вонючего хорька подсунуть, не вышло. Я получил письмо из райкома. Так что, товарищи охотники, от всей Советской власти вам большое спасибо.

Настроение у охотников было хорошее, и они от всей души хлопали,

— Но гулять нам долго не придется, — продолжал Степан. — В городе худо с харчами. Не успели по воде завезти: рано морозы ударили. Нет мяса даже для детских садов и больниц. Люди голодают. Рабочие очень просят оказать им помощь. Мы тут прикинули, создадим десять охотничьих бригад. Каждой бригаде задание — спромышлять по пять сохатых. Так что, мужики, готовьте лыжи. Придется немного попотеть. Об этом мы еще потолкуем с охотниками после праздника. А теперь слово имеет товарищ Поморов.

Поморов встал.

— Товарищи, я хочу вам сообщить одну отрадную весть. Была у нас шаманка Ятока. — По залу пробежал недоуменный шепот. — Я говорю, была шаманка, — повторил Поморов, — потому что Ятока отказалась от шаманства, сдала халат и шапку в сельсовет, и мы теперь пошлем его в музей. Сдала и чучело Делаки — основателя рода.

Надя обняла Ятоку и чмокнула в щеку. Старик Согдямо вскинул голову, сердито стукнул трубкой об пол.

— Пошто Совет родовой не спросила?

— Быть Ятоке шаманкой или нет — это ее личное дело. Мы считаем, она правильно поступила. Не дело девушке заниматься колдовством. А вот основателя рода Делаки, — Поморов взял со стола чучело горностая, — мы передадим самому уважаемому человеку — Согдямо. И пусть родовой Совет решает, кому его хранить.

Поморов подошел к старику и подал ему чучело. Согдямо взял и зашептал заклинания, чтобы Лесной дух не послал на их род беды.

— И еще, товарищи, — вернувшись к столу, продолжал Поморов, — Ятока отдала всех своих оленей Советской власти.

— Всех?!

— Да, всех. И это говорит о том, что мы идем правильной дорогой. Придет время, и нас поймут все. Мы очень рады, что Ятока теперь с нами, с Советской властью.

Поморов сел. Встал Степан.

— Событие это очень большое в нашей новой жизни, — заговорил Степан. — И я прошу всех граждан, особенно наших дорогих женщин, не попрекать Ятоку прошлым. Заблуждался человек. Это могло с каждым приключиться при царской власти, потому что царю было выгодно держать народ в темноте. И очень хорошо, что этому пришел конец. Мы строим новую жизнь, а бог и черти — нам плохие помощники. Побольше надо полагаться на собственную голову и на грамоту. И вас, дорогие женщины, тоже прошу бросить там всякие гадания, веру в сны и прочую чепуху. Потому что от этого не польза, а один вред Советской власти. Допустим, какой ты боец, если веришь в черта. А мы с вами — все бойцы. У нас посторонних нет. Ясно я выражаюсь?

— Степан Сергеевичу проговорила тетя Глаша, — а мне каждый день грезятся то звери какие-то, то мужики бородатые. Как же теперь быть-то? Глаза закрывать, не смотреть?

Выдай ее, Степан, замуж, вот и будет спать добром, — предложил дед Корней.

— Корней Иванович, — улыбнулся Степан. — Вот я тебе и поручаю гражданку Глафиру Пантелеевну. Помоги ей избавиться от разных пережитков.

— Степан Сергеевич, — не унималась тетя Глаша. — Да с дедом Корнеем мне еще и не такие сны пригрезятся.

От смеха зазвенели стекла. Степан постучал карандашом по столу.

— Посмеялись, и будет. И вы, товарищи женщины, мне здесь свое суеверие не распространяйте. А теперь приступим ко второй части. — Степан немножко помолчал.

— Все охотники в этом году заслужили похвалы. И все-таки больше всех спромышлял белок и соболей Василий Воронов. Сельский Совет премирует его двуствольным ружьём. Иди, Василий, получай премию.

Василий поднялся. В седой рысьей шубе и белых унтах он казался еще выше, здоровей. Шел он через зал немного смущенный. У стола Степан вручил ему ружье.

— Крепче держи, паря. Доведется в другой раз с Кердолей встретиться — зря голову не подставляй. Она еще нам сгодится.

— Спасибо, Степан.

— Покажи, Василий, подарок, — раздалось сразу несколько голосов.

Василий поднял над собой вороненую двустволку.

— Хороша, — оценил кто-то ружье.

— Осенью, когда мы собирались в тайгу, охотники посмеивались надо мной, — продолжал Степан. — С ума, мол, Степан спятил: бригаду из женщин организовал.

— Было такое.

— А ведь женщины кое-кому на пятки наступили. На будущий год как бы вам, мужики, краснеть перед ними не пришлось.

— Ты, Степан, обскажи лучше, как управлял ими? — спросил дед Корней. — У меня одна старуха, дак я и то замаялся: то в одну, то в другую сторону так и норовит.

— У меня, Корней Иванович, — улыбнулся Степан, — сознательные женщины были.

— Почитай, восьмой десяток доживаю, а таких не встречал.

— Ты, дедушка, просто не фартовый, — озорно крикнула Татьяна Даниловна.

По залу пробежал смешок.

— Так вот, товарищи, — говорил Степан. — Каждая женщина премируется шалью. Я с превеликим удовольствием вручу эти подарки. Прошу подходить.

Первой встала Ятока.

— Спасибо тебе, Ятока, за помощь Советской власти. — Степан вручил ей шаль и пожал руку.

Женщины получили шали и сели на свои места.

— Камикан и Нака здесь? — спросил Степан.

— Вот они, — ответила Бирокта.

— Давайте сюда, ко мне. Пусть все смотрят, какие у нас охотники растут.

Нака с Камиканом несмело подошли к Степану. Одеты они в оленьи парки с капюшонами, в унты, отчего казались толстыми и совсем крошечными.

— Тебе, Нака, подарок — коробка конфет и бусы, а тебе, Камикан, — конфеты и нож.

Таежники приветливыми улыбками подбадривали юных охотников.

Потом Степан вручил всем ученикам, кто охотился, по коробке конфет и по коробке цветных карандашей.

— Товарищи, в этом году с нами не было в тайге нашего уважаемого охотника Корнея Ивановича. — Степан взял в руки новенький белый полушубок. — Но он не сидел сложа руки, а обучал охотничьему делу ребят.

Степан подошел с полушубком в руках к деду Корнею.

— Это тебе от нас подарок, Корней Иванович.

— Что ты, ядрена-матрена, — замахал руками дед Корней. — За что?

— Говорю, за учебу ребятишек. Да и многих из нас делу научил. Вот за все разом и благодарность.

— Ну, спасибо, Степан Сергеевич. И вам, люди добрые, что не забыли старика.

Степан вернулся к столу, взял знамя. С обеих сторон встали пионеры, за ними — комсомольцы. Степан с бледным, взволнованным лицом двинулся к выходу и запел:

Слушай, рабочий, война началася,


Бросай свое дело, в поход собирайся.



Песню подхватили комсомольцы:

Смело мы в бой пойдем


За власть Советов


И как один умрем


В борьбе за это.



Степан вышел со знаменем на улицу и направился к реке, где должны были состояться соревнования. Следом за ним колонной шли все жители деревни. Ребятишки шагали рядом с комсомольцами. А песня крепла.

Рвутся снаряды, трещат пулеметы,


Но их не боятся красные роты.



Теперь пели уже все:

Смело мы в бой пойдем


За власть Советов


И как один умрем


В борьбе за это.



На середине реки Степан поставил в сугроб знамя. Рядом с ним с винтовками с красными повязками на рукавах встали Сема и Надя.

Соревнования начались с оленьих гонок. Двадцать пар оленей, запряженных в нарты, выстроились в один ряд. Василий подошел к Ятоке. Она сидела на нарте. Два ее пятнистых быка озирались по сторонам.

— Волнуешься? — спросил Василий.

— Маленько, — кивнула Ятока.

Подошел Дмитрий.

— Внимание! Раз, два, три! — скомандовал он.

Двадцать пар оленей рванулись вперед, оставляя за собой снежные вихри. Прошло несколько минут, и они скрылись. Там, на широком плесе, они повернут и помчатся обратно. Василий нетерпеливо ждал, но вот из-за поворота реки показалась первая пара оленей, за ней вторая, третья.

— Кучум первый идет!

— Нет, Кайнача!

— Ятока!

А олени с быстротой ветра мчались к финишу. Вот уже видно седоков. Первым мимо толпы промчался Кайнача, за ним — Кучум, Ятока. Запорошенные снегом, они подошли к Дмитрию. Он каждому из них через плечо надел красную ленту.

А парни уже с шуткой и смехом штурмовали ледяную горку. На ее вершине — елочка, к ней был привязан кулек с конфетами. В состязании принимали участие только парни. Девушки гурьбой стояли в сторонке, с ними был и дед Корней в новом белом полушубке.

— Разгон шире бери. Эх, ты, ядрена-матрена, — выкрикивал дед Корней. — Не парни, а так, труха. Унесу гостинцы своей старухе, вот тогда будете знать.

Парни прыгали, карабкались по ледяному склону горки и кубарем скатывались. Девчата подтрунивали над ними.

Максим, стоявший чуть в стороне от девчат, хмуро смотрел на парней.

— А ты что стоишь? — крикнул на него дед Корней. — Покажи-ка, как надо девчатам конфеты дарить.

Максим как-то болезненно улыбнулся, взял горсть снега, подержал в руке. Влажной ладонью провел по подошве унтов и точно на крыльях взлетел на горку, схватил кулек с конфетами и скатился. Встал, отряхнул снег. Эти конфеты парень должен подарить любимой девушке. Максим поднял голову. На него блестящими глазами смотрела Дуся и улыбалась, из-под шали у нее выбились кудри Максим нахмурился и шагнул к деду Корнею.

— Возьми, дедушка Корней. Угостишь бабушку Домну.

— Кто стрелять? Выходи строиться! — крикнул Поморов.

— Михаил Викторович, дай мне испытать в нож стрелить, — попросил Василий.

— Попытай.

Поморов отмерил пятнадцать шагов, в снег воткнул толстый обломок доски, к ней поставил нож острием к стрелку.

— Готово.

Василий лег на умятый снег. Охотники с любопытством посматривали на него. Если Василий попадет в острие ножа, то пуля будет рассечена надвое. Выстрел. Нож даже не дрогнул.

— Промахнулся, — сказал кто-то.

— Не говори под руку.

Василий послал пять пуль и встал. Все гурьбой бросились к необычной мишени. В доске с обеих сторон ножа было по пять пробоин.

— Ну, ядрена-матрена, и глаз у тебя, — качал головой дед Корней. — Отродясь такой стрельбы не видывал.

После оленьих гонок Согдямо разыскал Ятоку. Ходила она среди людей с красной лентой через плечо, радостная, счастливая.

— Пошто от старейшины рода отказалась? — Согдямо сердился.

— С отцом рода — Делаки — разговаривала, он так велел, — ответила Ятока.

— Беду на наш род не пошлет?

— Пошто? — успокоила старика Ятока. — Другого человека поставим во главе рода. Почитать Делаки будем. Зачем ему тогда сердиться?

— А кому передала своих духов? Другой бы шаман не взял. Тогда горе будет нам.

— Все мудрому Делаки отдала. Он сам знает, кого шаманом избрать, кому духов передать…

Когда закончились соревнования, парни и девчата пошли на берег, притащили сани, нарты и с визгом и смехом стали кататься.

До глубокой ночи продолжалось веселье на селе.


Глава VII

Согдямо пришел к деду Корнею, сел у печки и долго молча курил трубку. Все эти дни он не находил себе места. Десятилетиями жизнь его текла, как таежная река, без особых изменений. И год от года отличался только тем, что было много или мало белки, а в зависимости от этого он был больше или меньше должен Трофиму Пименовичу Двухгривенному. Вспомнилась юность. В тот далекий год его роду добрые духи дали пять парней. Много удачи и у охотников было. Согдямо убил двадцать соболей. Всех принес Трофиму Пименовичу. А пришла весна, чуть с голоду не пропал. Корой и кореньями питался. Спасибо отцу деда Корнея, выручил тогда, мешок муки дал. А тут вдруг жизнь вздыбилась, как одичалый олень в упряжке. И будто в другой мир попал Согдямо. «Совсем молодец Дмитрий, — думал Согдямо. — Правильно делает. Но пошто раньше охотники всегда в долгу были?» Тут старик Согдямо был как сохатый в яме, куда бы ни поворачивались его думы, на стену натыкались.

— Ты что это голову повесил? — спросил его дед Корней.

— Мало-мало думаю.

— Ну, и до чего додумался?

— Шаманить маленько надо. Злых духов отгонять от деревни. Штобы Митьке и Степану не мешали.

Дед Корней усмехнулся в бороденку.

— Эти мужики, паря, от любых чертей сами отобьются. Мы им плохие помощники. Сбросить бы нам годков по тридцать. Вот тогда б…

Старик Согдямо встал.

— Ты куда, паря? — спросил дед Корней.

— В сельсовет пойду.

— Долго-то не ходи. Скоро старуха ужин сварит.

«Кто теперь без шаманки злых духов прогонять от стойбища будет? — дорогой размышлял Согдямо. — Надо со Степаном поговорить».

Степан, увидев старика, встал, подвел его к столу и усадил на стул.

— Надо родовой Совет собирать. Старейшину избирать. Без него никак нельзя. — Согдямо не скрывал беспокойства.

— Завтра утром соберемся здесь, потолкуем. Ты у нас самый уважаемый охотник. Кого предлагаешь?

— Думать надо.

— Вот и думай. Я с молодыми охотниками и оленеводами уже толковал. Все предлагают избрать Кучума, сына твоего.

Старик поднял взгляд на Степана.

— Молодой он. И бедный охотник.

— Нам молодого и надо. Советскую власть в тайге строим. А это не шутка. Насчет бедности, дедушка, ты зря говоришь. Мы теперь все богаты. Вся тайга и все, что в ней есть, все — наше. И оленей много. Ятока пять тысяч отдала и пятьсот у Урукчи взяли. Весной телят тысячи полторы будет. А ты говоришь, бедные. С таким хозяйством управляться надо бойкому человеку.

— Совсем старик стал, худо понимаю. Пошто говоришь, наши олени? Как так?

— А вот так. Вас, эвенков, тридцать чумов. У вас пять тысяч оленей. Старейшина рода будет командовать, кому пасти оленей, кому охотиться, кому рыбу ловить. Ему помогать Совет рода будет. Часть оленей продавать государству будете, на вырученные деньги покупать продукты. Кучум как раз подходящий для этого дела.

— Со стариками совет держать буду.

— Хорошо. Подумайте.

Старик помолчал.

— Ребятишек учить охотиться надо. Вам помогать.

— Нет, дедушка, пусть учатся. В этом году в деревне интернат построим. И всех ребятишек за парты посадим. Грамоте научим, это я тебе точно говорю.

Утром эвенки собрались в сельсовете. Старики сели прямо на полу, на середину, на меховую подушку, положили чучело горностая Делаки.

— Уважаемые старики рода, — заговорил Согдямо. — Вы много жили, вы мудрее всех. Ятока отказалась быть старейшиной рода. Так ей повелел могучий дух нашего рода — Делаки. Теперь мы должны избрать самого достойного. Кто разговаривать будет?

— А что думает Согдямо? — спросил один из стариков.

— Все охотники и русские парни просят избрать Кучума.

Старики молчали. Степан волновался: «А вдруг заартачатся деды? Все дело нам испортят». Он шагнул в круг.

— Можно мне сказать слово?

Старики переглянулись.

— Говори, — ответил Согдямо.

— Уважаемые люди рода Делаки. Эвенки в этом году много спромышляли пушнины. За это всем вам большое спасибо от Советской власти. Теперь мы с вами в тайге строим новую жизнь. Когда-то нас обманывали, морили голодом Урукча, старик Двухгривенный, Боков; спаивал спиртом и обирал до нитки купец Крохалев. Теперь этому пришел конец. Сегодня мы избираем старейшину рода. Это должен быть человек честный, работящий. Советская власть не сомневается, что вы изберете достойного. Русские стараются помочь вам наладить хорошую жизнь. Мы считаем, что возглавить род достоин Кучум. Он хороший охотник, честный человек. И вместе с ним и с вами, уважаемые старики, мы многое сделаем. Будет у нас на столе еда, будет порох, будет свинец.

Степан отошел к столу, где стояли Дмитрий и Поморов.

— Кто разговаривать будет? — снова спросил старик Согдямо.

— Кучум будет достойным предводителем рода, — проговорил один из стариков.

— Кучум будет достойным, — повторили следом за ним все десять старцев.

Старик Согдямо встал, на подушечке подал Кучуму чучело Делаки, поклонился, взял за руку сына и привел его в круг старцев. Кучум сел, скрестив ноги.

— Сын мой Кучум, — голос Согдямо слегка дрожал. — Родовой Совет избрал тебя старейшиной рода. Будь честным и справедливым к людям.

Старики все встали и поклонились Кучуму. Подошли все охотники, пастухи и тоже поклонились.

Степан толкнул в бок Поморова.

— С богом что делать будем?

— Заставим его служить Советской власти.

Встал и Кучум, длинный, нескладный, и поклонился.

— Уважаемые старики. Спасибо вам.

На середину комнаты вышли девушки во главе с Ятокой.

— Хозяйки рода Делаки на дараму[30] зовут, — пригласила Ятока всех, кто был в комнате.

— А хватит ли еды угостить охотников славного рода Делаки и гостей? — согласно обряду спросил Кучум.

— Хватит-хватит, — дружно ответили девушки.

— А вкусна ль дарама?

— Вкусна-вкусна!

— Хороши ли хозяйки?

— Ой, хороши.

— А будут ли песни, пляски?

— Будут-будут!

— Где же праздник нас ждет?

— У реки и у гор. Приглашаем вас всех. Веселиться начнем.

Кучум первым вышел из сельсовета. За ним старики, а следом — молодые охотники и гости.

За школой, на расчищенной от снега площадке, горели костры и в котлах варилось мясо. Старики и гости во главе с Кучумом сели полукругом на коврики. Женщины перед каждым поставили деревянные подносы с мясом, деревянные чашки для питья с бульоном. А в центре — небольшой туес с солью. Первым начал есть Кучум, и все последовали его примеру. А девушки и парни встали в круг, взялись за руки и начали танец ёхор. Ятока запела:

Радуйтесь, горы, радуйтесь.



Все танцующие в такт словам, сделав шаг вперед и шаг вправо, подхватили слова:

Радуйтесь, горы, радуйтесь.



Ятока запевала:

Праздник в тайгу к нам пришел.


Танцующие подхватили:


Праздник в тайгу к нам пришел.



А мужчины уже вели деловой разговор.

— Об оленеводах надо подумать, — наставлял Степан. — Охотники за пушнину получили все, что надо. А пастухи еще худо живут: купить им в Госторге не на что ни продуктов, ни товаров. Пушнину-то они не добывают.

— Верно говорит Степан, — отозвался Кучум. — Теперь олени наши. Думать о пастухах надо. Худо они живут, бедно.

— Я получил письмо с приисков. Послал мне друг, вместе воевали, он там комиссаром. Мяса у них нет. Давайте продадим им старых оленей. На эти деньги там же купим для пастухов одежду и продукты. Рабочим поможем, и нам будет хорошо.

— Старых оленей наберется штук, двести, — подсчитал Кучум. — Все равно их на мясо бить надо. Иначе пропадут.

— Вот и хорошо. Отправим туда несколько оленеводов и тебя, Кучум…

А к костру уже подходили парни и девчата из деревни. Василий принес гармошку.

…Утром Степан выписал Кучуму мандат: «Податель этого документа Кучум является на всем Среднеречье представителем Советской власти. Все его распоряжения и указания обязательны для всех.

Председатель Матвеевского сельского Совета — С. Воронов».


Василий, Сема, Кайнача, Женя, Дуся и Ятока шли по улице.

— Куда это вы такой гурьбой? — встретил их недалеко от своего дома дед Корней.

— На собрание, — ответил Василий. — В комсомол вступать будем.

— А что это мне-то никто про собрание не сказал? Придется теперь дела бросать.

— Ничего. Собирайся, дедушка, — улыбнулся Сема. — Мы без тебя собрание не начнем.

— Вот и ладно. Я вскорости приду, — дед Корней заторопился к дому.

— Я тоже хочу в комсомол, — вздохнула Ятока.

— Степан говорил, год обождать надо, — ответил Василий.

— Пошто так?

— Ты еще неустойчивый элемент. Ну, как лед весной, с виду вроде ядреный, а наступил на него, он и рассыпался. Вот так и ты. А вдруг шаманить начнешь? И будет позор всему комсомолу и Советской власти.

— Совсем ты смешной, Вася. Как буду шаманить? Халат отдала, шапку отдала, бубен отдала.

— Долго ли все это смастерить.

— Ты не обижайся, Ятока, — вмешался в разговор Сема. — На собрания мы тебя будем приглашать. Поручение дадим. На будущий год надо всех ребятишек в школу посылать. Родителей сможешь уговорить?

— Смогу.

— Вот тебе и дело. А там и в комсомол примем. Я сам рекомендовать буду.

— Ладно, — согласилась Ятока.

Школа была переполнена. Василий протиснулся вперед и сел рядом с матерью.

— Робеешь, сынок?

— Немного оторопь берет.

— Ничего, — Мария Семеновна слегка коснулась руки Василия, точно хотела отогнать от него волнение.

Пришли Степан, Поморов, Дмитрий и сели за стол. Дед Корней присел у дверей. Степан встал, заметно волнуясь, заговорил:

— Товарищи, когда я уезжал из Красной Армии, меня пришли проводить все бойцы и командиры. Комиссар мне тогда сказал: «Помни, Воронов, Советскую власть один не построишь». Когда я приехал в Матвеевку, нас было два коммуниста — Дмитрий Трофимович Воронов и я, один комсомолец— Михаил Викторович Поморов. Потом нас стало пять человек: вступили в комсомол Надя и Сема. И вот вчера нам в ячейку подали заявления Василий Воронов, Дуся Прочесова, Женя Пучкова и Кайнача. Это же здорово, товарищи. Теперь с нами в одном строю эвенки, вместе будем строить коммунизм на нашей земле. Кто хочет говорить по поводу приема в комсомол Кайначи?

— Дайте мне, — попросила тетя Глаша.

— Слово Глафире Пантелеевне.

Тетя Глаша подошла к столу.

— Я по-своему, по-бабьи, думаю так. Всем нам как можно ближе надо держаться к Советской власти. Почему так? Потому что охотники заботу от нее получили. Мой муж не из последних охотников был, а век вечный в долгах у деда Трофима Двухгривенного ходил. И видывала я, как из его лавки мужики со слезами выходили. Теперь этому конец. Я бы тоже в комсомол вступила, да волосы седыми стали. Время ушло. И мне даже завидно нашим девкам, наравне с мужиками все дела решают. Хорошо это. И нашей сестре времечко подоспело человеком стать. За всех за них я проголосую. Но вот Кайнача пусть скажет, как он продавал соболей Кердоле и как чуть Василия под смерть не подвел.

Тетя Глаша села. Встал Кайнача, долго мял в руках шапку.

— Ты смелей, — подбадривал его Степан.

— Тетка Глаша, пошто долго худое помнишь? — заговорил Кайнача. — Много я думал. Худо сделал. Друга чуть не сгубил. Всю жизнь помнить буду. Теперь придет беда — пополам делить будем. Придет радость — тоже пополам делить будем. У Кайначи слово крепкое, как ствол лиственницы.

Кайнача сел.

— Правильно, парень, толкуешь, — поддержал его дед Корней. — Сплоховал малость, так с кем из нас греха не бывало. А охотник добрый. Я еще с его отцом белочить ходил. Так он меня два раза от смерти спасал, и Кайнача не подведет. На любого зверя с ним пойду, потому как он таежного корня человек. И уж ежели сказал слово, так тому и быть. — Дед Корней сел.

— Дайте мне сказать, — встал Кучум.

— Говори. — Степан скупо улыбнулся.

— Правильно тетя Глаша ругала Кайначу. И других эвенков ругать надо. Дмитрий и Степан шибко стараются для охотников. Зачем их обманули? Как теперь эвенкам верить? Другой Кердоля придет, опять спирт пить будете, соболей продавать. Совсем худо делаете.

— Не будем больше, Кучум, — угрюмо сказал Кайнача.

— Мы еще на родовом Совете говорить будем. А Кайначу в комсомол принять надо. Всю жизнь на Мотыкана работал. Теперь пусть новую жизнь строит. — Кучум сел.

— Ставлю на голосование. Кто за то, чтобы принять в комсомол Кайначу, прошу голосовать. — Степан окинул взглядом зал. — Единогласно. Теперь обсуждаем заявление Василия. Кому слово дать?

— У меня вопрос к Василию, — встал Дмитрий. — Пусть обскажет, почему он в прошлом году пушнину Бокову сдал.

Василий встал и еле выдавил из себя.

— Сплоховал малость.

— Зятек Бокова. Как же тестю не помочь, — донесся чей-то голос.

— Напраслину несете на парня, — заступился дед Корней. — Промашка была. Так он потом голову под пули Кердоли подставлял.

— Верно говоришь, Корней Иванович, — поддержал Степан. — Василий — наш парень. Давайте голосовать.

Руки подняли все.

Приняли в комсомол и Дусю с Женей.

Из школы Василий шел с Ятокой и Кайначей. Кайнача расстегнул парку.

— Жарко? — улыбнулся Василий.

— Шибко жарко.

— Ты когда к нам приедешь? — спросила Ятока Василия.

— А вы что, уезжаете?

— Ехать надо. Олени голодные.


Глава VIII

Все дышало холодом: и земля, и небо, и горы. Покрылись куржаком деревья. Перемерзли речки. Дымились наледи. Максим шел в середине обоза. От мороза полушубок на нем хрустел на сгибах, точно был сшит из бересты. Фыркали лошади, скрипели полозья. За первым возом шагал Дмитрий с короткой кавалерийской винтовкой в руках. В серой парке из оленьего меха и длинных унтах Дмитрий казался совсем коротким. «Как обрубок», — подумал Максим. Позади послышался голос Василия:

— Но-о-о.

Максим оглянулся. Василий сидел на возу и курил. — На коленях лежало ружье.

Вот уже второй день обоз шел по колодистой лесной дороге. На первых и последних двух санях лежали мешки с рыбой, добытой товариществом «Красный охотник». На средних санях везли пушнину.

— Что бы ни случилось, Максим, а пушнину должны доставить в город, — сказал перед отъездом Степан.

— А если опять струшу?

— Кончай валять дурака. Не на игрище идете. Я говорю для того, что может всякое случиться. Кердоля наверняка давно нас поджидает. А стрелок он добрый.

Максим сжал в руках бердану. «Пусть попробует сунется, мы тоже чему-то научились в тайге».

Из лесу на дорогу прыжками выбежал Кайла и потрусил рядом с Максимом.

— Что, глубоковат снежок-то? — потрепал его Максим по загривку. — Весна придет, набегаешься.

Дорога-поднялась на седловину хребта и круто пошла вниз. Еще версты две-три — и зимовье Половинка. Тогда до Карска останется восемьдесят верст. Эта дорога почтовая. Каждую среду из Карска на Половинку приезжает — почтальон, его встречает ямщик из Матвеевки и везет с почтой дальше.

День клонился к вечеру. Солнце, теряя тепло и свет, медленно угасало. От деревьев на розовый снег упали широкие тени, в лесу сразу стало сумрачно. Мороз усилился. Зимовье выросло вдруг. Стояло оно у небольшого ключа среди редколесья. За ним виднелась сопка.

— Максим, затопляй печку и вари чай, — отдал приказание Дмитрий. — А мы с Василием коней распряжем. Не забудь занести хлеб: промерз он, топором не возьмешь.

В зимовье Максим первым делом зажег коптилку. Тусклый огонек осветил черные прокопченные стены. Вдоль них — широкие нары. И тут в нос ему ударил тонкий ароматный запах табака. Что это? Точно крапивой обожгла догадка. Максим выскочил из зимовья.

— Дмитрий!

— Ну что там стряслось?

— Кто-то там курил папиросы, — выпалил Максим.

— Не почудилось тебе? — спросил Василий.

— Да нет же.

Все трое вошли в зимовье. Запах папирос был слышен явно.

— Кто-то был перед нами. Распрягайте лошадей. Я посмотрю вокруг. — Дмитрий ушел по дороге в сторону ключа.

Василий с Максимом распрягли лошадей, привязали к деревьям, чтобы они немного остыли, а сами закурили. Винтовки держали наготове.

— Кого же тут черт носил? — гадал Максим.

— Добрый бы человек в зимовье был, не стал бы прятаться.

Вернулся Дмитрий.

— Банда Кердоли здесь, — сообщил он. — По дороге прошло пять оленьих упряжек. Значит, их пять человек. Были недавно. След у ключа потерялся. Как улетел.

— По наледи, наверное, ушли, — предположил Максим.

— На оленях-то? — усмехнулся Василий. — Да они головы себе поломают.

— Кердоля придумает. Чулки наденет на ноги оленям. Некатко и следа нет.

— Что же будем делать? — спросил Василий.

— Сейчас они не нападут, — ответил Дмитрий. Подождут, когда уснем. Значит, надо поужинать и выкормить, лошадей. А там что-нибудь придумаем. Ты, Василий, бери Малыша и заступай на пост. Вон, у ключа, видишь елочки? — Оттуда хорошо зимовье видно и дорога просматривается. А мы будем ужин варить.

Василий сидел под елкой на колодине. У ног его лежал… Малыш. Было тихо, и в этой тишине особенно гулко потрескивали деревья. Время от времени лошади Позванивали удилами. Над зимовьем из трубы вылетало красное пламя с синевой. Синеву пронизывали, юрко взлетая над крышей, искры и меркли. Не верилось Василию, что где-то в глухом распадке притаилась смерть.

Малыш встал и, навострив уши, уставился на сопку. Переступил с лапы на лапу, оглянулся на Василия, тихонько взвизгнул и опять замер.

Василий снял с предохранителя затвор. Кто-то с сопки наблюдал за зимовьем. Спасибо Дмитрию, что заставил с собой взять собак, Василий напряженно вслушивался в тишину. В ушах стоял звон.

В зимовье скрипнула дверь. К Василию подошел Максим.

— Ну что?

— Малыш на гору смотрит. Там кто-то.

Иди поешь.

— А ты Кайлу позови.

После ужина насыпали лошадям овса, дали сена. Все трое присели под елкой. Собаки сторожко наблюдали за сопкой.

— Что будем делать? — спросил Василий.

— Давайте подумаем, — шепотом отозвался Дмитрий. — Как бы я на их месте поступил? В обозе три человека. Вооружены. Неплохие стрелки. Защищаться будут до последнего вздоха. Значит, бить надо наверняка. Иначе потеряешь свою голову. Что делаю? За сопкой устраиваю лагерь. На сопке выставляю пост. Пришел обоз. Нападаю сразу, врасплох. Они этого не сделали. Не успели. Теперь придется ждать. Люди два дня в дороге, намерзлись, устали. Пока управятся с делами, время будет далеко за полночь. И только доберутся до тепла — уснут как мертвые. На рассвете я их беру голыми руками, расстреливаю, поджигаю зимовье, забираю пушнину и — ищи ветра в поле.

— А если наткнешься на засаду? — спросил Максим.

— Тогда не рискую. Ухожу вперед. Делаю засаду, где дорога проходит возле скалы или яра. Появляется обоз. Расстреливаю охрану, как рябчиков. Куда им деваться на чистом месте?

Василию жарко стало от этих слов. Он сбил на затылок шапку.

— Вот влипли.

— В ловушку их надо заманить, — предложил Максим.

— Это единственное спасение, — одобрил Дмитрий. — Кто окажется в ловушке, тому и прощаться с белым светом. Делаем вид, что о банде ничего не знаем. Выкармливаем лошадей и выходим в дорогу. Ночью не нападут: попробуй в темноте разглядеть человека, да и будут опасаться подвоха. Пойдут следом. И нападут, когда мы остановимся на отдых.

В полночь запрягли лошадей и вышли в дорогу. На всякий случай выставили дозор: Кердоля человек хитрый, может засаду оставить.

Первым впереди обоза шёл Максим. С ним бежали Малыш и Кайла. Одному было страшновато. А мороз как-то вдруг увял. На неба набросало тучи. Потянул ветерок. Зашумел лес.

Вдруг обоз остановился. «Что там случилось?» — подумал Василий и пошел вперед. Дмитрий с Максимом, присев на корточки, спичками освещали дорогу.

— Оленьи следы идут только к Половинке, в обратную сторону их нет, — говорил Максим. — Я в двух местах проверял.

— Значит, бандиты остались у зимовья, — поднялся Дмитрий. — Кружным путем через горы, чтобы нас опередить и встретить, не пойдут: снега глубокие, олени нарты не потянут по целику. Единственный путь у них — дорога за нами. Ты, Василий, садись на последний воз и следи в оба. Как бы они не напали врасплох. По одному сзади могут укокошить.

Снова двинулись в путь. Сани временами кидало из стороны в сторону. Василий сидел на возу и всматривался в темноту. Под полозьями на разные голоса пел снег, а ему казалось, что это из ночи льется тревожная музыка. Лошади позванивали удилами, скрипели завертки. Под парку к Василию пробрался холод. Он спрыгнул с саней и пошел рядом. Дорога вошла в густой темный ельник. Василий остановился, долго прислушивался, не послышится ли с детства знакомое Пощелкивание копыт оленей, но слышно было только поскрипывание удаляющихся подвод и фырканье лошадей.

К зимовью подъехали рано утром. Оно стояло на берегу небольшой речки. К нему почти вплотную длинными языками подходил ельник. А на другом берегу речки, прямо из чащи, вставала серая скала, на вершине которой росла огромная, с густыми корявыми ветками сосна. Вокруг нее стайкой разбрелся подлесок.

— Быстро распрягайте лошадей, — приказывал Дмитрий. Был он собран, перед опасностью в нем снова проснулся боец, лихой партизанский разведчик. — Ты, Максим, вон видишь три елочки, чуть в сторонке? — Дмитрий кивнул в сторону елового мыска, который подходил к самой коновязи. — Там и окапывайся. Постарайся за чем-нибудь укрыться. Ты, Василий, укроешься вон там, под соседками, возле дороги.

— А ты? — спросил Василий.

— Я им отрежу путь к реке. Вот у обрыва валун и кустарник, там залягу, но только позже, когда лошадям сена дам. Пока мы деремся, они наедятся.

— Тебя же увидят!

— Это и надо. Кердоля сейчас злой: чуть из-под самого носа не ушла добыча. Скоро он появится на скале. Я ему дам понять, что вы в зимовье. Потом и сам туда заберусь. И Кердоля тут как тут.

— Сам-то как выберешься из зимовья?

— Там же окно есть.

Василий занял свое место. Зимовье, дорога, дровни — все как на ладони. В почерневшую от времени стену зимовья вбиты гвозди. Рядом, у стены, лежит бревно. Видимо, ямщики привезли на дрова. Василий проверил затвор, работает хорошо. Дмитрий, казалось, беспечно возился у возов.

Василий заметил, как на скале, у сосны, что-то мелькнуло. «Пришли», — отметил про себя. Малыш чуть приподнялся.

— Лежать, — шепотом остановил его Василий.

Малыш замер.

Человека на скале, видимо, заметил и Дмитрий. Он закурил. Потом открыл дверь и громко крикнул:

— Ребята, ложитесь спать. Я один управлюсь с конями.

Немного в стороне от саней Дмитрий привязал к деревьям на веревки лошадей, чтобы при перестрелке не оторвались. Потом подошел к зимовью, потянулся, сбил с унтов снег шапкой, выплюнул окурок и скрылся за дверью.

Стук двери и — тишина, зловещая, недобрая. Небо будто стало еще темней. Лес то гудел, то замирал. Василий в ожидании прижался к земле.

…Максим тоже заметил человека на скале. Положил руку на загривок Кайле: лежать.

Почти прямо перед Максимом была дверь зимовья. Слева, мыском к коновязи, тянулся еловый лес. Отличный подход. Другой группе удобно подойти с тыла к зимовью. Зимовье оказалось в Середине треугольника, который они втроем образовали. «Молодец Дмитрий», — отметил про себя Максим. Теперь он наблюдал за ельником, по которому должны пройти бандиты.

Три человека, одетые в серые парки, бесшумно продвигались на лыжах от дерева к дереву. В первом Василий узнал Кердолю. Шел он легко, как росомаха.

Возле дровней Кердоля одним движением снял лыжи, подхватил их под мышку, в тот же миг подскочил к зимовью и подпер дверь палкой. Его спутники с карабинами наперевес замерли рядом.

Дмитрий давно уже вылез из зимовья через окно и лежал за валуном. Наблюдая за Кердолей, он даже улыбнулся от удовольствия. «Ловкий, черт, такого бы в добрые руки».

Василий поймал на мушку бандита, который стоял ближе к нему. «Что медлит Дмитрий?» Без его сигнала не велено стрелять. Из-за зимовья выскочили еще двое мужчин и бросили к дверям по охапке сена, запаслись они им у зародов возле речки. Кердоля поднес к сену спичку. Потянулся голубоватый дымок.

— Руки вверх! — долетел голос Дмитрия.

Кердоля, не целясь, выстрелил на голос и упал между зимовьем и бревном. Остальные бандиты заметались. Василий выстрелил в того, что был в полушубке. Тот выронил винтовку и осторожно лег. У дверей распластался еще один. Третий поднял руки. Из-за бревна на секунду показалась голова Кердоли. Он послал ему пулю. У мужчины как плети упали руки, и он завалился на утоптанный снег.

Василий высунулся. Над головой, задев сосенку, пропела пуля. Василий прижался к земле. А у дверей зимовья разгоралось сено, по стене уже пополз огонь.

Максим целился в Кердолю. Но когда Дмитрий крикнул, Кердоля отскочил. Саженях в десяти от него между санями лежал бандит и посылал пулю за пулей в Василия. «Вот, гад, Васюху бы не подстрелил». Максим приподнялся из-за колодины. Тут же правую руку у него дернуло, бердана выпала в снег. Он так и не понял, что произошло, и только увидел между стеной и бревном Кердолю.

— Взять! — крикнул Максим Кайле. Кобель прыгнул. Кердоля выстрелил. Кайла перевернулся и свалился в снег. Руку Максима зажгло, во рту стало сухо, и он потерял сознание.

Василий следил за Кердолей. Того надежно защищало бревно. «Я тебя дожду все-таки, — думал Василий и радовался, что огонь по сену подбирался к Кердоле. — От тебя еще жареным запахнет». Кердоля пошевелился. Василий увидел ствол его ружья и выстрелил. Ствол ударился о стену. И в это время Кердолю окутало дымом. А бандит от дровней стрелял. Но впереди Василия был небольшой муравейник. Пули хватали его и шли вверх.

Дым отнесло. «Черт, где же Кердоля?» И тут только Василий увидел, как он мелькнул среди ельника. Послал вдогонку пулю, но было уже поздно.

— Поднимайся, гад! — донесся голос Дмитрия. Он стоял у дровней, а из-за мешка поднимался здоровенный детина с поднятыми руками. Василий вскочил.

— Дмитрий, Кердоля удрал.

— Видел. Его теперь и леший не догонит. А ты, бандитская рожа, быстро туши огонь. Или я спалю тебя в этом зимовье.

Бандит бросился к огню и начал забрасывать его снегом.

— Максим! — крикнул Дмитрий.

В ответ послышался стон.

— Туши огонь, — бросил Дмитрий на ходу Василию. — Да смотри за этим гадом.

Максим пришел в себя и пытался сесть.

— Рука горит, — пожаловался он Дмитрию.

Сняли полушубок, разрезали рубаху. Пуля вошла пониже плеча в руку и вышла у локтя.

— Э, брат, ты еще счастливый. Кость целая.

Дмитрий перевязал рану.

— Кердоля меня.

— Хорошо хоть не в лоб. Сейчас покормим лошадей и двинемся. В городе тебя починят в два счета.

И снова среди заснеженной тайги по узкой лесной дороге свой путь продолжал обоз.

Посреди его со связанными руками шагал бандит. Он знал, что это его последняя дорога.

Укрытый тулупами Максим то как будто проваливался куда-то, то приходил в себя. Боль раздирала руку. За его санями шел Василий с винтовкой в руках. Рядом с ним трусил Малыш.

Поздно вечером обоз остановился у большого деревянного здания. Максима положили на носилки и унесли. Несколько человек в кожаных тужурках увели бандита.


Василий пришел к деду Корнею, принес увесистый кусок мяса и два глухаря.

— Здорово, паря, — засуетился дед Корней. — Проходи. Из кути вышла Домна Мироновна.

— Бабушка Домна, мама вот вам прислала.

— Спасибо. Раздевайся. Я сейчас чаек сгоношу.

Василий отнес в куть мясо и глухарей, прошел в горницу.

Дед Корней уже сидел на сундуке.

Рядом с ним, у стены, стояло ружье, пальма, на полу лежала котомка.

— Размяться, дедушка, собрался? — Василий присел рядом со стариком.

— Тайга манит. Чую, силы утекают, а душа не хочет смириться. Вчера во сне с медведем боролся. И хоть режь меня, задыхаюсь дома. Погляжу на горы, слезы навертываются. Вот и снарядился. Хочу сходить попромышлять оленей, они сейчас к реке на мелкий снег вышли. Может, потрафит.

— Силы-то хватит ли? Дотуда верст десять будет.

— В Захаровом зимовье у Большого ключа заночую. А там уж рукой подать.

— Может, не ходить тебе, дедушка?

— Не отговаривай, Василий. Не схожу — о тоски ноги протяну. Хлебну немного смоляного воздуха, глядишь, легче станет. А то грудь так и жмет. Да и харчи подходят к концу, а у порога весна — голодное время.

— Проживем как-нибудь, чай, не чужие.

— Сам еще попытаю. Отведу душу, а потом и ружье на клюку бабке отдам. Оно ведь в добрых руках только хорошо стреляет. — Дед Корней погладил ружье.

— Сколько думаешь походить-то?

— Да дня два-три.

— Может, меня с собой возьмешь?

— Нет, уж ты немного передохни. Тебе скоро опять в тайгу. Да и один хочу побродить.

Дед Корней набил табаком трубку.

— Максима-то куда подевали?

— В больнице. Через неделю-другую на почтовых прикатит.

— Кердолю отпустили?

— Ушел.

— Вот варнак удалый.

На рассвете дед Корней вышел из дома. Лениво дул ветерок. На небе громоздились облака, между ними светились звезды. Гудел лес. Дед Корней, опираясь на пальму, шагал хребтом. Скользя по плотному снегу, поскрипывали лыжи. Старик испытывал величайшую радость, что снова вышел на настоящую охоту. Олень зверь чуткий и осторожный, и не каждый рискнет пойти его промышлять.

День пришел как-то незаметно. Сильней загудел лес. Зашарились по деревьям кукши, замяукали. Дед Корней берег силы: шел косогором, а хребты переваливал в самых — низких местах.

К Захарову зимовью подошел только под вечер. Стояло оно на крутом берегу небольшой речки. В нескольких верстах от него возвышался годен, на нем-то и обитали олени. Но когда выпадали глубокие снега, они спускались в долины, где было много корма. Дед Корней попил чаю и пошел к перевалу. Отошел с версту, следы увидел. Вернулся назад, чтобы раньше времени не спугнуть зверя.

Ночь была длинная и беспокойная. Только сомкнет дед веки, а перед глазами табуны оленей. До сна ли тут? Поднимется, подбросит дров в печку, закурит. Не утерпел, вышел на охоту затемно. Олени на ночь к гольцу уходят: в горах теплее. Да и ветер там дует в одну сторону, легче хищника учуять. Пришел он к перевалу и в утренних сумерках еще издали увидел пробитую в снегу тропу. Сел от нее в нескольких саженях. Вскоре из-за гольца показалось солнце и залило розовым потоком света его вершину. Минуту спустя все вокруг искрилось неяркой синью.

Дед Корней не столько услышал, сколько почувствовал всем телом вздох. Поднял взгляд: на перевале стоял дикий олень и смотрел вдаль. Голова вскинута, над ней, точно обломки сучьев, молодые рога. Широкая темно-серая грудь. Тонкие сильные ноги. За ним вдоль тропы замерли важенки.

Гулко застучало сердце деда Корнея. Откуда и силы взялись. Так, наверное, чувствует себя старый согжой, когда бросается в последнюю смертную схватку с молодым соперником. Вскинул ружье. Утреннюю тишину вспугнул выстрел. Олень вздыбился, перебрал передними ногами и рухнул в снег. Важенки вздрогнули, метнулись в стороны и, ломая кустарник, скрылись в лесу.

Дед Корней, утопая в снегу, подбрел к оленю. Зверь бил ногами и громко стонал. Дед Корней воткнул в снег ружье, дрожащими руками достал нож и склонился над быком, чтобы прекратить его мучения. Только прикоснулся ножом к горлу, олень вздрогнул и вскочил. Дед Корней кубарем улетел в снег. Выбрался, олень стоит в нескольких шагах. Бока его вздымались, из ноздрей падали капли крови. «Где ружье?» — спохватился дед. Он подошел к месту, где лежал олень. Порылся в снегу и нашел: ствол отдельно, — приклад отдельно.

— Вот ядрена-матрена. Что же я с тобой робить буду? Нож потерял, пальму на сидьбе оставил.

Умными печальными глазами смотрел олень на охотника. Взгляд их словно говорил: «Погоди, старик, не торопи меня со смертью, дай взглянуть еще хоть раз на эти горы. Каждую осень, когда первые морозы касались земли, я приводил важенок к скалам. На мой зов приходили согжои. От стука рогов стонали горы, от топота копыт вздрагивала земля. А потом победителем я уводил важенок к гольцам, в поднебесную высь. Горный воздух кружил голову, наливал мускулы силой. И я снова рвался в бой. И в битве находил сладость жизни. Это были славные годы, полные тревог и привольной жизни».

Жалость невольно скребанула душу деда Корнея. Ведь и его родила тайга, он был сыном ее. И как же она останется без него и без этого оленя?

— Что уставился? Шагай, ляд с тобой. Погляди на своих важенок. Может, еще оклемаешься. А мне уж больше не встречаться с тобой. — Дед Корней сокрушенно махнул рукой, сбил с колодины снег, сел и раскурил трубку. На душе было холодно, точно олень взглядом погасил последнюю искру в сердце.

Олень поднял голову и затрубил. Но из пасти вырвался стон. Спотыкаясь, он побрел к гольцу. Дед Корней печально смотрел ему вслед.

«Много я за свою жизнь спромышлял зверей, но зря не губил, — оправдывался перед собой дед Корней. — Кабы не нужда, так и тебя бы не тронул. Нет, совесть моя чиста. Брал я у тайги только то, что было необходимо. Спасибо тебе, что ты меня кормила, давала мне жизнь. А теперь прощай…»

Дед Корней поднялся, подержал в руках обломки ружья, потом разжал заскорузлые пальцы, обломки провалились в снег.

— Вот и все, — вздохнул дед Корней и побрел к ели, где утром сидел в засаде. Надел лыжи, взял пальму и пошагал к зимовью. Тело старого охотника спеленала усталость.

От зимовья набросило дымок. «Кто-то пришел», — безразлично подумал дед Корней. Таежная жизнь теперь для него стала недоступной, а это значило, умер мир.

Встретил деда Корнея Сема.

— Что, дедушка, такой сумрачный? Я стрельбу слышал. Мимо настрелял? А ружье где?

Дед Корней только спросил:

— Чай сварил?

— Горячий еще.

Дед молча выпил чашку и закурил.

— Зверь, а глядит, как человек. Всю душу перевернул.

— О чем это ты?

— Да так. Кончилась моя тропа.


Хоть и разрешил Лесной владыка отказаться Ятоке от духов, все-таки в душе она побаивалась, а вдруг не так поняла. Возьмет да и накажет. Но проходили дни, и ничего не случалось. Эвенки по-прежнему охотились, пасли оленей. Только в одном была перемена: люди повеселели, стали разговорчивей, чаще на стойбище звучал смех. В каждом чуме было что поесть. Да и к Ятоке стали относиться по-другому, приносили ей угощенья, делились с ней своими немудреными радостями. Успокоилась Ятока.

Как-то к ней зашел Кучум, сел у печки, закурил.

— Как теперь жить думаешь? — спросил он.

— Буду охотиться, пасти оленей. Все делать буду.

— Это хорошо. Однако одной худо жить. Замуж надо идти.

— Жениха нашел?

— Найдем. Кочевать в летние пастбища будем, на Холодную реку зайдем.

— Зачем мне жених? Василия люблю.

— За него пойдешь, как жить будешь? Русскую работу не умеешь делать. Тебе худо будет. Василию худо. Совсем жизнь худой сделаете.

— Правду говоришь.

— Вот и подумай. — Кучум ушел.

«Ничего не знает Кучум. Скоро у меня охотник родится. Вдвоем будем. Василий в гости приходить будет. Вот и совсем много нас». Ятока прислушалась к ребенку, что настойчивыми толчками напоминал о себе.

Как-то днем она решила выделать для пеленок желтый пыжик. Мнет шкурку, радуется солнцу. Оно в щель полога просачивается, с каждым днем ярче светит. Это где-то за горами весна идет. И только когда залаяли собаки, вышла Ятока из чума. Смотрит — с пригорка Василий спускается. За плечами ружье, в руках пальма, на поясе нож. Неторопливо шагает. Первый охотник на селе, а хорошего охотника эвенки почитают больше всего, и все вышли встречать Василия. Каждый приглашает его к себе, но он подошел к чуму Ятоки.

— Здравствуй, Ятока. Или не ждала?

— Проходи, Вася.

Ятока откинула полог, Василий поставил пальму к дереву, на сук повесил ружье и лыжи, вошел в чум, снял котомку, парку и присел. Ятока захлопотала у печки.

— Через три дня в тайгу пойдем сохатить.

— Кто с тобой идет?

— Сема и Дмитрий. Втроем пойдем. В вершине реки Ключевой остановимся.

— Наши за оленями туда ходили. Зверя много там. А мы тоже скоро покочуем. У Глухариной реки весновать будем, Важенки телиться там станут.

— Не скоро свидимся. Земля травой оденется, листья на березах вырастут и я приду.

Ятока поставила на печку чайник с водой, котелок с мясом.

— Немного отдыхай. Быстро сварится.

Василий развязал котомку, достал шаньги, пироги, — калачи.

— Это мама прислала.

— Спасибо, Вася.

Ятока села рядом с Василием и заглянула ему в глаза.

— Ты что так глядишь?

— Мне подружка с Холодной реки сказала: долго на милого смотреть будешь — сын на него шибко походить будет. Пусть у моего сына будут такие же глаза, как у тебя. Пусть он будет такой же сильный и смелый, как ты.

— У какого сына?

Ятока взяла руку Василия и приложила к животу.

— Слышишь? Охотник растет.

Только теперь Василий понял, в чем дело.

— Ятока, родная… — Василий подхватил Ятоку на руки.

— Ой, совсем сумасшедший Вася, — смеялась Ятока. — Задушишь, кто сына тебе родить будет?

Василий опустил Ятоку на шкуру.

— Значит, быть свадьбе. Собирайся. Идем в деревню. Ох и прокачу я тебя на своем Орленке!

Ятока отрицательно покачала головой.

— Ты что? Да я сейчас же твой чум раскидаю по лесу.

— Нет, Вася, никуда я не пойду.

— Что с тобой, Ятока?

— Не сердись, Вася. В деревне я помру.

— Чепуху говоришь.

— Пошто не веришь?

— Привыкнешь. Сын с тобой будет, я с тобой буду. Кого тебе еще нужно? Собирайся.

— Нет, Вася, — решительно заявила Ятока. — Кочевать на Глухариную реку надо. Там гора есть, в ней дух матерей живет. Гору Матерей спрошу, потом к тебе приду.

— Беда мне с тобой. И до каких пор ты с этими духами возиться будешь? Ты же говорила, что бросила шаманить, — горячился Василий.

— Правду говорила, — невозмутимо ответила Ятока. — Однако добрых духов почитать надо. Совета у них спрашивать.

— Да что они тебе могут сказать, эти горы?

— За сына просить буду, пусть хорошим охотником вырастет. Не пойду к Горе Матерей — рассердятся духи, сына лишат. Шибко худо нам будет.

— Вот горе-то мое. Ремень бы взять да выхлопать из тебя всех чертей, худых и добрых.

— Зачем ремень? Весной приду, все хорошо будет. Теперь давай чай пить.

Ятока налила чай, поставила перед Василием чашку, нарезала хлеб. Василий отхлебнул несколько глотков и отставил чашку.

— Маленько отдыхай. Потом мясо варить будем.

— Схожу к Кайначе.

— Куда торопишься?

— Друг он. Обижаться будет.

— Сам сюда придет.

— Ладно. Дай топор. Пойду дров нарублю.

Ятока благодарно улыбнулась.


Глава IX

В зимовье жарко топилась печка. На столе горела свеча. Дмитрий лежал на нарах и курил. Сема у стола резал мясо.

— Завалил? — раздеваясь, спросил Василий.

— Годов четырех быка. Во время кормежки подкрался к нему.

— Ты, Дмитрий?

— Я к тальцам ходил, там три сохатых живут. До утра решил подождать, может, снежок пойдет. В ненастье они смирней.

— А мне не повезло, — сокрушался Василий. — Двух зверей следил и обоих испугал. Завтра самогоном[31] пойду промышлять.

— Хватит силенки? — оглядел его Дмитрий.

— Посмотрим.

Сема поставил котел с мясом на печку, подбросил дров. Дмитрий поднялся и стал точить пальму.

— Через кедровый загривок табун оленей прошел, — сообщил он. — Идут шаг в шаг, как солдаты.

— С гольца пришли, — отозвался Сема. — Дед Корней вожака у них убил.

— Сказывали, бросил он зверя.

— Блажь на него нашла, что ли, — недоумевал Сема. — Мне даже не сказал, что подранка оставил. Но я смекнул. Ушел дед домой, а я по его следам в лес. Прихожу к тропе, вижу утолок[32]. От него в горы кровавый след. Прошел немного, согжой мертвый лежит. Вертаюсь туда, где ранен был зверь, возле колодины в снегу поломанное ружье. На другой день привез я мясо деду Корнею, пытаю его, что случилось, — не говорит. Потом отдает мне пальму, а у самого слезы на глазах.

— Охотник первейший был, — вздохнул Дмитрий. — Вот теперь и берет тоска. Нам с вами далеко до него. Его отец Иван Иванович тоже до глубокой старости дожил. Плохо видел уже, а охоту не бросал. Так в зимовье и помер.

Поговорили немного, поужинали и легли спать, а утром чуть свет встали на лыжи.

— Ты смотри, Васюха, не запались, — напутствовал Дмитрий, — шибко пристанешь, бросай, у сохатого-то четыре ноги.

— Там видно будет.

Василий вышел на марь. На середине ее кормился сохатый, и Василий пошел на него. Бык поднял голову и долго смотрел, пытаясь угадать опасность. Потом тряхнул головой и легко побежал к горам. Василию это и надо было; на глубоких снегах зверь быстро устанет. Лыжи, подбитые мехом выдры, легко скользили по снегу. Сохатый скоро скрылся из виду, но Василий шел по следу. Он поднялся на хребет. Бык стоял на косогоре, должно быть решив, что ушел от погони. Василий покатился на него. Бык прыжками спустился в долину. Василий тут как тут. Заметался сохатый и бросился в хребет. Василий ему наперерез, но бык опередил его. Забежал на хребет и пропал. Поднялся и Василий, а бык уже в распадке. Оттолкнулся он пальмою, засвистело в ушах, захлестали по лицу ветки, но Василий не чувствовал боли. Его захватила погоня. Он увидел, что бык повернул обратно в хребет, и когда съехал в распадок, то сохатый был уже почти на вершине. «Обманул, — улыбнулся Василий. — Ну да больше ты меня не проведешь».

Василий спешно стал подниматься на хребет, а когда был на его вершине, сохатый уже бежал далеко в долине, и он съехал за ним на широкую марь. Снег здесь был глубокий, нанесен на кустарник волнами. Бык влетал в сугробы, грудью пахал их, вырывался и снова влетал. Василий шел ровным шагом. Пот заливал глаза, спина взмокла. Он расстегнул парку.

Зверь бежал в сторону реки на мелкие снега. Из ноздрей его клубами валил пар. Василий пошел в обход, и сохатый повернул обратно и ходко несся по пробитой колее. Василий следом. Солнце уже висело высоко в небе. Косогором поднялись в вершину распадка. Здесь бык перевалил в другую падь и пошел к реке.

И опять началась погоня. Василий чувствовал, как с каждой пройденной верстой его покидают силы. Кололо под сердцем, першило в горле, долбило в виски. «Может, плюнуть, — думал Василий. — А если больше не спромышляем зверя? Степан спасибо не скажет. В городе каждый фунт мяса на вес золота. Нет, не годится».

На пути опять хребет. На него Василий поднялся с трудом. Сохатый тоже из последних сил шел впереди. Василий поехал с хребта. Расстояние стало быстро сокращаться. Бык выбежал на марь, остановился, а когда Василий приблизился, со всех ног бросился на него. Но выстрел в грудь остановил сохатого и повалил в снег.

Василия тошнило. Ноги дрожали от усталости. Боль застряла в груди. Через силу он добрался до леска и разжег костер.

…Через две недели из Матвеевки в город отправился обоз с мясом.


Только через три месяца вернулся Максим из больницы. Уже было тепло, и шел он по родному селу в полушубке нараспашку, в сбитой на затылок шапке. Снова Максим мог в глаза смотреть людям: теперь никто его не назовет трусом.

Первым встретился дед Корней.

— Максим, — обрадовался он. — Как рука-то?

— Ничего. Чуточку побаливает еще, но это пройдет.

— Заходи. Обскажешь, как живет город. А сейчас я в сельсовет иду, Степан что-то звал.

— Я к нему же. Письмо привез. В больнице встретил его друга, воевали вместе.

— Кто такой?

— На золотых приисках работает. Комиссар там. Вот голова. Ленина видел. Начнет рассказывать — век бы слушал.

— Ученый человек, значит.

— Из рабочих вышел. Про наше житье все расспрашивал. Обещал приехать.

— Степан рад будет.

Дуся в окно увидела Максима. Вот он поравнялся с их домом, замедлил шаг. Дуся затарабанила в раму. Максим увидел ее, свернул в калитку и вошел в дом.

— Господи, да я уж и не чаяла тебя увидеть, — бросилась к нему Дуся.

— Мать-то с отцом где?

— Нету их. За сеном уехали. Да ты проходи. Садись.

Максим присел на табуретку у стола.

— А я каждый день на дорогу поглядывала.

Максим с благодарностью посмотрел на Дусю.

— Спасибо тебе, Дуся, за все…

— Это я у Ятоки целебных корней взяла. Упросила пошептать на них, чтобы силы больше было.

— Она же бросила шаманить.

— Так она только для меня, — простодушно призналась Дуся. — Разве ей не горько было, когда Василий болел?

— Ты же комсомолка.

Дуся запечалилась.

— Не сердись. Я же пошутил. А теперь пойдем к нам, — решительно встал Максим.

— Это зачем?

— Скажем маме, что мы женимся.

— Как же так, — Дуся опустилась на стул.


Никифор и вообще-то был нелюдим, а теперь совсем не показывался на люди, сидел дома, как медведь в берлоге… Вечерами молча пил водку. Фекла подходила к нему и начинала трещать, точно сорока в весеннюю оттепель, и волосы у нее еще красней становились, точно накалялись,

— Горюшко ты мое. Да так и известись недолго. Брался бы ты, Никифор, за ум. Не то погубишь и себя и меня. Ноне я была у Дмитрия. Люди жизнью не нарадуются. Анна располнела, все улыбается. А я, горемычная, на люди боюсь показаться.

Никифор хоть бы слово обронил. Первое время наведывался к нему Боков, старался разнюхать, много ли от деда золотишка да денег осталось, а Никифор молчит и теребит бороду.

— Да, дела… — уронит и выльет в свой косматый рот стакан спирта, занюхает корочкой и опять сидит.

Видя, что с Никифором каши не сварить, Боков помаленечку отдалился от него. Потом и вовсе уехал в город, разузнать, куда жизнь-то поворот делает.

А Никифор все поджидал вестей об отце.

Приехал Генка. Возмужал, в отца попер. Плечи как у богатыря, ручищи что пудовые гири. С мясистого лица буравчиками смотрят глаза.

— Ну? — спросил Никифор.

— Пять лет дали.

Никифор напился и весь вечер плакал, но утром встал бодрый и сразу к Генке с вопросом:

— Что ты думаешь делать?

— В городе хочу проживать. Дело большое затеял. Подряд взял на поставку леса. Сейчас кругом строят. Мне бы еще деньжонок немного, чтобы на ноги стать.

— Деньги дам. И золотишко есть.

— А может, и тебе, тятя, в город переехать, — осторожно предложил Генка.

— Куда мне. Здесь доживу. Уж давай ты в люди шагай.

Узнала Капитолина о приезде Генки. Пришла к нему.

— С приездом тебя, Геннадий Никифорович.

— Спасибо.

В доме деда Генка поставил на стол бутылку наливки, горкой конфеты насыпал.

— Выпьем по махонькой, — налил рюмки Генка. — Вспомним прежние деньки.

— Не пью. Нет больше к старому дороги.

— Вот как? — удивился Генка.

— Отец на меня дела оставил, до наливки ли теперь?

Генка смотрел на Капитолину и не узнавал ее.

— А если позову в город? — решил испытать Генка.

— Не позовешь, Геннадий Никифорович. Тебе нужна жена с тугим кошельком, а отец мой не даст, сам смотрит, где бы урвать кусочек.

— А ты ведь другой была ласковой.

— Была. Переболело.

— К старой любви вернулась?

Капитолина испытующе посмотрела на Генку.

— А почему не вернуться? Василий парень стоящий. Возьмем и уйдем в горы.

Капитолина встала.

— Ты куда?

— Прощай. Пойду искать свою дорогу.

А Генка у отца взял золотишко, деньги и через несколько дней укатил в город.


Степан очень обрадовался приезду врача. Немедленно снарядил баб белить и мыть сельсовет, который на время решил отдать под больницу. Вечером проверил, как идет у них работа, и пошел к Поморову, у которого врач поселился. Поморов с Алексеем Афанасьевичем Крохалевым сидели у письменного стола.

— К послезавтрему больницу приготовим, — сообщил Степан.

— Хорошо, — кивнул Крохалев. Голос у него глуховатый, приятный. — А мы с Михаилом Викторовичем завтра сходим на стойбище. Хочу взглянуть, как живут эвенки.

— Да они сейчас далеко, на Глухариной реке.

— Ничего. Доберемся как-нибудь.

— Беседу бы с эвенками провести, — попросил Степан.

— Можно. — Крохалев снял очки, протер их платочком и водрузил на нос. — Эвенкийский язык я знаю. Нас специально готовили для работы на севере, и медсестра хорошо говорит по-эвенкийски.

— Про шаманов позарез лекция нужна. — Степан закурил. — Про нашу Ятоку слышали?

Крохалев кивнул.

— Так растолковать людям надо, что это один обман.

Я пробовал сам, да грамоты маловато. — Степан махнул рукой.

— Учиться надо.

— Ночами сижу над книгами, когда-нибудь осилю их — а мне сейчас нужна наука. Вот так, позарез, — Степан полоснул ладонью по горлу.

Крохалев улыбнулся.

— Победили царя. Победим и свою неграмотность. А про Ятоку я много слышал еще в институте. Наш профессор, встречался с ней на Холодной реке. Присутствовал на ее камлании. Ятока обладает гипнозом, способностью усыплять людей.

— Вы людям это расскажите, особенно бабам. Замаялся я с ними. Без чертей и леших шагу ступить не могут. Ладно, еще Михаил Викторович выручает, а то бы мне труба.

— Побеседую я с ними.

— Еще надо потолковать с охотниками про контру, чтобы уши не развешивали.

— В этой области я мало сведущ.

— Как так? На удивился Степан. — Комсомолец?.

— Комсомолец, — кивнул Крохалев.

— Раз комсомолец, не имеешь права не знать про контру и прочих буржуев. Они и до нас лапы дотянули. Расскажи, как капиталисты с нами не хотят торговать, что делает мировой пролетариат.

— Такую лекцию я подготовлю.

— Вот и договорились.

Когда Степан ушел, Крохалев сказал:

— Немного со странностями человек.

— Вы его не поняли, — заступился за Степана Поморов. — За таким человеком народ пойдет в огонь и в воду. Прямой. Душа нараспашку. Грамоты мало, но зато знает, что ему делать надо. Этот колебаться на своей дороге не будет. Великолепная ясность в главном: кто за народ — тот свой, кто против — враг. И все на своих местах. Мы горы книг перерыли, доискиваясь правды, а Степан ее сердцем понял. Ведет за собой людей, таких же, как и он. И никто ему не сможет помешать, потому что на его стороне — правда.

Да и вообще, удивительный этот таежный народ, что взрослые, что дети. Как-то веду урок, Сережа Круглов поднимает руку, просится домой отпустить. «Зачем?» — спрашиваю. «Надо», — отвечает. Я не разрешил, продолжаю объяснение. Прошло немного времени, вдруг все мальчишки встают и направляются к двери. «Вы куда?» — спрашиваю. «А вы посмотрите в окно». Взглянул. Небо обложило тучами. По земле ветер поземку гонит. «Ну, и что?» — спрашиваю ребят. «Сейчас буран будет, — отвечает Витя Волков. — А дедушка Корней ушел кулемки рубить на Верхний луг. Немощный он. Не выбраться одному. Замерзнет».

— Ну и чем все это кончилось? — спросил Крохалев.

— Оставил за себя Сережу Круглова. Хороший мальчик. Провел он урок чтения, а мы с Витей пошли искать Корнея Ивановича. Пурга нас застала дорогой. В лесу она, как и в степи, беспощадная. Корнея Ивановича разыскали верстах в трех от села. Сидит у костра, балаган из веток сделал. Вместе потом и выбрались.


…На восходе солнца Поморов с Крохалевым пошли на эвенкийское стойбище. Утро было тихое, морозное. Замерзший за ночь снег похрустывал под лыжами. Крохалев неумело шагал за Поморовым. Его лыжи часто разъезжались, цеплялись за деревья, и с веток сыпался снег. Вскоре он шагал весь им запорошенный.

— Давайте, Михаил Викторович, отдохнем. Плохой из меня таежник.

Они присели на колодину, закурили. Снег отливал зеленью. В чуткой тишине громко перестукивались дятлы, посвистывали синицы.

— Красота-то какая, — залюбовался Крохалев.

— Хорошо, — согласился Поморов.

Только на другой день, в полдень, они вышли к Глухариной реке. На берегу ее, в редколесье, стояли чумы. Почуяв чужих людей, собаки подняли лай. Навстречу Поморову и Крохалеву вышли Бирокта и еще несколько женщин. У каждой в руке пальма.

— Кто это с тобой, учитель? — недружелюбно спросила Бирокта. Молва о том, что сын купца Крохалева ездит по тайге от деревни к деревне, давно уже дошла до стойбища.

— Доктор. Алексей Афанасьевич Крохалев. Пришел лечить вас.

— Твой отец — купец? — спросила Бирокта Крохалева.

— Да, — в недоумении ответил тот.

— В городе Карске живет?

— В Карске. А что?

— Уходи отсюда. Уходи добром.

Крохалев растерянно посмотрел на Поморова. Учитель не узнавал Бирокту. Что случилось?

— Бирокта, это же доктор. Приехал лечить людей, — пытался растолковать Поморов.

— Ты иди к нам, — морщины на ее лбу стали глубже. — Угощать будем. А доктор пусть уходит, — в голосе Бирокты была угроза.

— Нет, одного его оставить не могу. Где Кучум?

— Мужиков нету. Ушли оленей смотреть. Завтра или послезавтра будут.

— Так и не пустишь нас?

— Пусть доктор уходит добром и дорогу к нам забудет…

Поморову с Крохалевым пришлось возвращаться.

— Скажите, Алексей Афанасьевич, какое вы эвенкам зло сделали? Зря они за пальму не возьмутся.

— Ничего не понимаю. Я ведь первый раз их вижу.

— Может быть, в другом месте были? У них связи между родами отличные.

— Неужели вы считаете, что я могу людям какую-то пакость сделать?

— Но почему они вас гонят из тайги?

Крохалев только пожал плечами.

Вечером Поморов с Крохалевым пришли к Степану и рассказали, как их встретили на стойбище.

— Люди ничего не забывают.

— Так в чем же дело? — спросил Крохалев.

— Отец ваш Бирокту, она тогда девчонкой была, за бутылку спирта купил, а потом продал. Не раз он ходил по тайге, спаивал охотников и за бесценок забирал пушнину. Откуда эвенкам знать, что сын не по отцовской дороге пошел.

— Так что же мне делать теперь? — спросил Крохалев.

— Свое доброе имя наживать. Без него, как оленю без быстрых ног, не обойтись. Завтра я пойду с вами. Как-нибудь растолкуем им.


Глава X

Несколько дней дули теплые южные ветры. Они пригнали серые тучи и устлали ими небо. Воздух отсырел. Потемнел снег, точно увял. Вечером пошел мелкий дождик. А утром другой стала тайга: обмытые хребты налились темной зеленью, снег осел, набух от влаги, под ним в распадках забурлили ручьи; в сосновых борах появились проталины; медведи открыли свои берлоги, стачивали о деревья когти, которые выросли за зиму, раскапывали луковицы саранок, добывали корешки, лакомились на солнцепеках подснежниками; гудел лес от свадебных песен косачей.

Синими проталинами, точно ссадинами, покрылись реки. Прилетели утки.

Обрадовались охотники. Захлопали выстрелы в борах и на реке. На столах появилась жирная утятина, а вскроется река, в достатке и рыбы будет.

В первый же теплый вечер парни на Матвеевой горе разложили костер. И потянулась к нему молодежь. Василий пришел с гармошкой, присел на пень и пробежал пальцами по ладам.

— А ну, дайте размяться, — в круг вышел Сема. Тряхнул головой, топнул ногой, потом другой, точно проверяя, прочная ли земля, и пошел по кругу, припевая:

Я девчонку полюбил У высокой ели.


На свидание пришел,


Ее волки съели.



В круг впорхнула Дуся.

Меня Сема полюбил.


Сватать обещался.


На свидание пошел,


Зайца испугался.



— Так его, — подбадривали Дусю девчата.

Сема гусаком, вприсядку пошел вокруг Дуси.

Моя милка хороша,


Бойких уважала.


На свиданье не пришла,


Серу прожевала.



Дружный смех прокатился по бору. Дуся повела плечами, тряхнула косами.

Ой, девчонки, беда:


Меня Сема полюбил.


На охоту пошел,


Ружье дома позабыл.



Максим подбросил в костер хвороста, пламя взметнулось в небо, темнота откатилась в глубину бора,

— Давай кадриль, Вася! — крикнул кто-то. И сразу несколько пар выстроилось перед гармонистом.

Долго веселились парни и девчата. Домой Василий пришел уже совсем поздно. Присел на ступеньку крыльца, закурил. Где-то в конце деревни подвывала собака.

Подошел Малыш, ткнулся Василию в колени.

— А тебе что не спится? — Василий погладил Малыша. — Ятоку дождемся, с ней лучше будет.

У реки залаяли собаки. А немного погодя оттуда донеслось ржание лошади.

— Вот бездельники, тоже мне зверя нашли — на коня лай подняли. — Василий встал. — Спать, паря, пора.

Утром, сразу же после завтрака, Василий сел шить ичиги. Захар Данилович вязал сети. Мария Семеновна устроилась на сундуке с прял кой.

— Надо лодку новую делать, Василий. У старой-то дно совсем худое стало.

— Весну-то продюжит, батя.

— Мясо, мужики, кончается, — вмешалась в разговор Мария Семеновна, — Ты бы, Вася, сходил в лес, может, косачей спромышляешь. Корову утром выгоняла в поскотину, кругом косачи бормочут.

— Завтра с ночевой пойду. За Кудрявым бором ток хороший есть. С полдюжины можно взять.

— Ты уж курочек-то, Вася, не трогай, — попросила Мария Семеновна.

— Я их отродясь не стрелял. Разве какая случайно под дробь сунется.

В прихожую вошла Анна, жена Дмитрия.

— Я к тебе, Вася, Митя вчера на Соленую речку ушел, к вечеру обещал воротиться, и до сих пор нет. Не беда ли какая стряслась.

— Что с ним приключится? Утянул далеко и заночевал. Поди, не первый раз.

— Нет, Вася, что-то неладное. Сердцем чую. Кобель Буян за ним увязался. Поздно вечером прибежал. Всю ночь выл.

Василий отложил ичиги и встал. Вспомнил он вой собаки.

— Где Буян?

— Привязала я его.

— Мы с Семой сейчас придем.

— Спасибо. А я уж побегу. — Анна взялась за ручку двери.

— Ты Куда, девонька? — отложила веретено Мария Семеновна. — Чаевать сейчас будем.

— Спасибо, в другой раз. Сейчас Ванюша из школы прибежит, покормить парня надо.

Василий с Семой пришли к Анне. Буян сидел на цепи у будки.

— Буян, Дмитрий где? — погладил его Василий.

При упоминании имени Дмитрия, Буян завизжал, натянул день. Василий вопросительно посмотрел на Сему.

— Что-то, паря, неладно, — забеспокоился Сема. — Давай на поводок его и пошли.

Буян натянул поводок и, задыхаясь, потянул за собой Василия к Соленой речке.

Дул сырой ветер. На Матвеевой горе лаяли собаки. «Хоть бы беды никакой не приключилось», — думала Мария Семеновна. Сколько парней погубили эти горы. Под вечер на другой стороне реки она увидела двух человек. Вроде бы Сема с Василием. Только идут они один за другим и будто несут что-то. Больно защемило сердце.

— Посмотри, Захар, что-то понять ничего не могу.

Захар Данилович подошел к окну, долго всматривался.

— На носилках кого-то несут.

— О господи, — изменилась в лице Мария Семеновна.

Захар Данилович оделся и вышел на угор. Сема с Василием были уже на середине реки. Навстречу им бежала Анна, за ней Ванюшка. Она подбежала к парням, на секунду остановилась и упала на носилки. Дикий крик резанул сердце Захара Даниловича. Из домов выбегали люди и спешили к реке.

Сему с Василием сменили Степан с Максимом. Анна голосила, рвалась к носилкам, но ее силой удерживали женщины.

— Что с ним? — спрашивали мужики.

— Кто-то в спину стрелял, — хмуро ответил Василий. — Потом лежачего добил: пуля через грудь прошла и под ним в земле застряла.

Тело Дмитрия занесли в дом и положили на стол. Никто не заметил, как появилась Прасковья Спиридоновна. Она долго смотрела на сына.

— Спит Митенька. Такой-то ты у меня неспокойный был. Бывало, всю ночь криком кричал.

Прасковья Спиридоновна погладила волосы, убрала с них жухлый лист.

— Некому мне теперь печь грибные пироги, как-то ты их любил. Поди, и не поел перед смертью-то? Так я тебе и напеку на дорогу.

Женщины рыдали, мужчины, насупившись, вышли из-за дома.

— Как же случилось-то? — разговаривала с телом Дмитрия Парасковья Спиридоновна.

— Как?


А было так.

Вечер. Дмитрий заряжает патроны. Ванюшка ему помогает.

— Тятя, я пойду с тобой уточить?

— Завтра тебе в школу. В другой раз.

— А ты куда пойдешь? На Соленую речку? Где ленков ловили?

— Ага.

— Речка уже вскрывается.

— Вода в ней соленая, вот и разъедает. Утки туда и прилетают.

— Крохали?

— Крохали, гоголи, селезни.

— А стрелить ты мне дашь, когда пойдем?

— Зарядим послабей заряды.

— Из двухстволки?

— Из двухстволки. Закончишь школу, ружье куплю. Тридцать второй калибр. Как раз по тебе будет.

Ванюшка от счастья ерзал на стуле.

— Мама, слышишь, тятя мне ружье купит.

— Слышу, — Анна улыбается. Она у печки теребит косачей. — Балует тебя отец.

— И ничего не балует, — возразил Ванюшка; — Вот еще немного подрасту и убью сохатого. Тогда у нас всегда мясо будет…

— У сохатого, паря, ноги длинные, — забивая пистоны, говорит Дмитрий. — Собаку добрую на него надо.

— А у меня Чижик растет. Дядя Захар говорит, зверовой.

— Порода-то хорошая, натаскивать только надо.

Утром Дмитрий перевалил хребет и вышел на Соленую речку. Стиснутая с обеих сторон горами, она, продираясь сквозь камни, ревела на перекатах, пенилась, но на плесах текла спокойно.

Из-за поворота вылетел табунок селезней. Прогремели выстрелы, два селезня ударились о мерзлую землю. Поднял Дмитрий уток, тяжелые, жирные. Начало доброе. Позади треснула ветка, оглянулся: Буян стоит, виновато смотрит.

— А ты зачем пришел? Уток пугать? Марш домой!

Буян отошел немного и лег у дерева, прислушиваясь, куда хозяин пойдет.

Дмитрий прошел немного, поднялся на склон сопки, у подножья которой бежала речка, и сел на колодину под развесистой елкой. Внизу рокотала речка. Он услышал свист крыльев. Из-за поворота прямо на него летели два крохаля. Вскинул Дмитрий ружье, толчок в плечо, и — крохаль камнем упал в заросли. Дмитрий спустился к реке, нашел птицу и пошел берегом. Налетали утки, он стрелял их и шел дальше. Так прошло немало времени. Вдруг впереди раздался выстрел, и Дмитрий на поляне увидел Никифора.

— Здорово живем, — поздоровался Дмитрий,

— Здорово, — недружелюбно ответил Никифор.

— Много спромышлял?

— Штук десять. Да две унесло. — Никифор привязал уток к поняге и надел ее.

— Что-то тебя, братец, не видно. Все от людей хоронишься.

— От родного брата. — Никифор блеснул глазами. — На всю тайгу осрамил.

— Что пенять на меня. Я же вам говорил. Ты думаешь мне легко. Ведь какой бы ни был, а отец.

— Жалко стало. Кто же его в тюрьму упрятал, раззор семье сделал? Может, не ты, а кто другой?

— Сам он в нее лез, и ты помогал. Не пойму ни тебя, ни отца. Все в доме есть, а еще зачем-то гребете. Хорошо бы честным трудом, так нет, с бандитом Кердолей связались. Тебе-то пора одуматься. Жить-то придется при Советской власти.

Никифор в одной руке держал ружье, второй теребил бороду, в которой желтела хвоя, и тяжелым взглядом смотрел вдаль.

— А я, может быть, хочу жить по-своему, без ваших Советов.

— Интересно, как. это ты думаешь жить, — усмехнулся Дмитрий. — Рано или поздно все равно придешь ко мне в Госторг.

— Сдохну, но не приду. И за отца ты еще расплатишься.

— Войну объявишь? Дурак ты, Никифор, честное слово. Дороги к старому не будет, запомни. Что мы не успеем сделать, ребята подрастут, доделают.

Дмитрий завернул самокрутку, высек искру огнивом из кремня, прикуривая, отвернулся от ветра. Не успел он к самокрутке поднести дымящийся трут, как огнем обожгло нутро, раздался грохот, будто над речкой прокатился молодой гром. Дмитрий, выронив самокрутку и трут, повернулся.

Никифор стоял с бледным лицом. Из ствола ружья шел дымок.

— Брат… — прошептал Дмитрий. — В спину. Как самый последний трус…

С плеча Дмитрия соскользнуло ружье и глухо, ударилось о землю, а он упал плашмя на спину.

— Брат, добей, — простонал он. — Добей, братишка. Хоть здесь не будь трусом… Добей. Прошу тебя…

Никифора била мелкая дрожь. Вея злоба выплеснулась вместе с выстрелом, Никифор упал на колени.

— Митька, брат… прости.

— Добей… — катаясь по холодной земле, умолял Дмитрий. — Нутро огнем горит… Добей…

— Что я наделал… Митька, прости.

— Добей, братишка, — уже ничего не слыша, просил Дмитрий.

Никифор тяжело встал, дрожащими руками наставил ружье в грудь Дмитрию и выстрелил. Наступила тишина.

На куст села синица и запела звонко, беззаботно. Никифор некоторое время удивленно смотрел на нее, потом, волоча ружье за ремень, побрел вдоль берега. Отошел сажей двести, посмотрел на ружьё, бросил его и побрел дальше.

На поляну выбежал Буян. Увидел Дмитрия и очень удивился, что тот лежит на земле. Лизнул щеку и — отскочил. От страха шерсть поднялась дыбом. Буян метнулся к речке и завыл долго, протяжно от страха и горя.


— Василий, кто же убил? — Степан стоял бледный.

— Следы на снегу Никифора и ружье его. Нашли недалеко. Гильза пустая валялась возле Дмитрия.

— Идемте, — проговорил Степан.

В ограду к Никифору вошли человек тридцать. Никифор вышел на крыльцо в одной рубахе. Борода всклочена.

В руке нож.

— Ну, — процедил Степан.

— Виноват я перед вами, мужики. Видать, злоба разума лишила, Тебя, Степан, хотел первым подстеречь. А потом тебя, Василий… Да вот братишка подвернулся. Затемнение какое-то нашло. В спину ему стрелял…

Мужики качнулись и замерли…

— Мучился сильно… Упрашивал добить. Пожалел.

— Бросай нож, — приказал Степан. — И пошли в сельсовет.

— Погоди, Степан…

Никифор посмотрел на горы, взмахнул рукой и всадил себе в грудь нож по самую рукоятку…


…Только через неделю выбрался Василий на охоту. Пришел на ток рано, присел на колодину, закурил. Между веток виднелось небо с крупными дрожащими звездами. Из распадка доносился говор ручья, звуки его то усиливались, то затихали. Где-то гулко упала шишка. Чистый, упругий воздух был пропитан запахами талого снега, прелых листьев, хвои. Время от времени доносится хлопанье крыльев— это косачи слетались на ток. Из-за перелеска донеслось чуфырканье: токовик подал голос, и тотчас лес наполнился бормотанием.

В прошлом году Василий приходил сюда с Дмитрием. Теперь заведующим Госторгом избран Сема. Сразу же после похорон десять парней и девчат вступили в комсомол! Первым приняли Максима. Жаль, не было эвенков: по тайге кочуют они сейчас. «Где ты, Ятока, — подумал Василий. — Скорей бы увидеться».

Скучал без нее Василий. Ругал себя, что не увел тогда домой. «Размазня, — хмурился он. — Где-то ты смелый, а тут… Одну девчонку бросил». Но-появилась надежда скоро свидеться. Недавно к Степану приходил Кучум. На Глухариной реке эвенки надумали строить деревню, но плотники из них неважные. Вот и решили русские парни им помочь. Создали Красный отряд, а командиром Степан назначил Василия. Теперь, как только вскроются реки, он с отрядом поедет к, эвенкам.

Забелел восток, и звезды померкли, а косачи зачуфыркали сильней. Их белые подхвостные перья замелькали то там, то там. Одни дерутся, другие идут как-то боком, распустив слюну, а за ними бегут курочки и подбирают ее. С деревьев на них смотрят молодые петухи, для которых еще были запретны свадебные игры. У ног Василия откуда-то появилась курочка, и тотчас возле нее оказались два петушка. Прыгают друг на друга, бьются крыльями.

— Вот забияки, — усмехнулся Василий.

Курочка вспорхнула. Петухи остановились, чуфыркнули друг на друга и убежали за сосенки.

Сбоку хлопнул выстрел. Василий от неожиданности. вздрогнул. С дерева упал петух и глухо ударился о землю. На несколько секунд наступила тишина. Опьяненные любовной игрой косачи ошалело смотрели по сторонам. Наконец один из них чуфыркнул, и петухи опять заметались по поляне.

Василий выбрал двух покрупней и выстрелил. Они ткнулись друг к другу головами, а остальные шумно поднялись, перелетели неширокую марь и расселись в колке по листвянкам.

Из-за рощи вышел. Сема.

— Со свежениной тебя, — поздравил он.

— Тебя откуда нелегкая принесла? Напугал до смерти. Не хотел же идти.

— Передумал. Утром забежал к вам, а тебя след простыл. Вот и пошел искать.

Парни подобрали птиц и пошли, а — солнце уже поднялось над горами. Вдалеке пели косачи. Дятлы клювом, о сухие сучья выбивали длинную трель, а потом кричали на весь лес: «Ня-я-я>>. По стволам деревьев шныряли юркие поползни.

— Закончил принимать Госторг? — спросил Василий.

— Вчера вечером. Да оторопь берет. Дело-то нешуточное.

— Пообвыкнешь.

— Грамотешки маловато. Всю ночь не мог уснуть. Охотники к Дмитрию шли, как к брату. Он и совет мог дельный дать, и помочь. Верили ему. А поверят ли мне?

— Или люди тебя, Сема, не знают? Или умом бог обидел? Охотник хоть куда. А к кому же охотник пойдет, как не к своему брату — охотнику? Вон дед Корней как толкует: «У Семена-то, паря, душа светлая, потому и людям возле него всегда радостно». Выходит, мы правильно сделали, что тебя избрали. Дед-то толк в людях знает.

— Говорят, дед Корней к тебе в отряд записался, — улыбнулся Семен.

— Не хотел брать, так к Степану пошел и такую бузу поднял. Говорит, разве я повинен, что революцию поздно зробили. Затеяли артельное дело, а меня к чертям собачьим. Ты, Степан, вдумайся, почему я еще живу. Не хватает ума-то. То-то., Потому что только без двухгривенных и боковых я и дышать стал. А ты меня от дела гонишь.

— Ты его зря-то Не обижай.

— Да мне его жалко. Мочи в нем никакой уже нет,

Где-то рядом засвистел бурундук.

— Тихо, — прошептал Сема и свистнул.

Бурундук отозвался. Сема еще раз свистнул. Бурундук прыгнул на вершину колодины и припустил к ним что было сил, Не добежал до Семы с полсажени, встал на задние лапки и, мигая, уставился на него: здесь где-то отзывалась подруга. Ах, какой странный пень, и дух от него не лесной.

Сема хлопнул в ладоши. Бурундук с перепугу свистнул, нырнул под колодину и задал стрекача в чащу.


Уже по-летнему светило солнце. Кружили в небе коршуны. На склонах гор розовым заревом полыхал багульник. Река подняла лед, но у нее еще не хватило сил, чтобы понести его к северным морям. И на подмогу к ней по распадкам гор мчались бурные потоки. Льдины напирали одна на другую, пахали берега. В воздухе стоял скрежет, стеклянный перезвон, глухой шум, как будто горы гудели. Еще вчера перед селом синим отливом зияла полынья, а сет годна от берега до берега распласталась огромная ядреная льдина, хоть сейчас по ней скачи на лошади.

Вдоль деревни захлопали холостые выстрелы. Это охотники провожали зиму. Все жители Матвеевки высыпали на берег. К Семе с Василием подошли Степан, Максим, тетя Глаша, и дед Корней. Задымились самокрутки.

— Весна дружная, урожай хороший будет, — заключил дед Корней. — Лед ядреный, не успел изопреть. Заторов не миновать.

А река сравнялась с берегом, льдины, напирая одна на другую, в двух шагах от людей ползли, кружились, ворочались. Всюду чернели коряги, деревья.

— Витька Волков и Ванюшка Дмитрия на той стороне реки остались, — сообщил подбежавший Сережка Круглов.

— Кто сказал? — спросил Василий.

— Сам видел. По льдине утром переходили. Уточить пошли.

И верно. На противоположном берегу появились мальчишки с ружьями.

— Вот, ядрена-матрена, — замахал руками дед Корней.

Противоположный берег в половодье заливался. Как-то в молодости дед Корней вот так же, как эти мальчишки, оказался там. Когда хлынула вода, он вскочил на льдину и уплыл на ней. Только верстах в пяти ниже деревни выбрался на берег. Витьке с Ванюшкой не додуматься до того, малы еще, погибнут.

Мужики растерянно засуетились. Первым опомнился Сема. В ограде Вороновых он взял жердь, длиной саженей двух, и с ней под мышкой, прыгая с льдины на льдину, побежал через реку. Отважиться переходить реку, во время ледохода может только безумец. Достаточно сделать один неверный шаг — и гибель. Но идти кому-то нужно было: ребята сами не догадаются уйти в безопасное место. Если погибнет Сема, пойдет другой, третий, пока кто-то не перейдет реку. Василий следил за каждым движением Семы… «Спокойно, спокойно, Сема. Бери правее: там льдины идут плотнее. И выбирай белые, покрытые снегом — они покрепче». Сема будто улавливал мысли Василия. Но вот он побежал по узкой льдине. Ее конец зажали небольшие синие льдины. Даже отсюда, с берега, было видно, что они изъедены водой. «Прыгай и ложись, — подумал Василий, — иначе провалишься и раздавит, как пить дать». Сема сделал неровное движение и глянул по сторонам. «Что ты делаешь? — заволновался Василий. — Прыгай и ползком добирайся до следующей льдины». Сема прыгнул. Льдина под ним расступилась. Сема ухнул в воду и ушел бы ко дну, но его задержала жердь, которую он держал под мышкой.

Василий сжал зубы. «Что медлишь? Скорей!» Сема, опершись на жердь, выскочил из воды и распластался на льдине. Оттуда переполз на другую и побежал. Вот уже берег совсем рядом. Сема выбежал на край льдины, она обломилась, он оказался в полынье.

— Ай! — вырвалось у тети Глаши.

На Сему надвигалась льдина. У Василия от напряжения на лбу выступили капли пота. Но Сема уперся в нее ногами, и она медленно выталкивает его на другую. Василий вытер пот со лба. Сема тяжело поднялся и, припадая на ногу, побежал.

Вот и берег. Сема прыгнул на него, шатаясь, сделал несколько шагов и остановился. К нему подбежали ребята. Сема что-то сказал им и пошел к лесу. Мальчишки за ним. Вскоре на горе, за густым ельником, показался дымок,

— Молодец, ядрена-матрена, — проговорил дед Корней.

Василий с Максимом закурили из одного кисета.

— У меня аж сердце зашлось, — признавался Василий. — Мне бы не одолеть.

Максим посмотрел на грозную, ворочающую глыбы льда, реку.

— Шутки с ней плохи.

Из-за поворота реки медленно выползла огромная, сверкающая на солнце льдина. Она мяла, крошила все, что ей попадало на пути. От нее пахнуло холодом, как из погреба. Это был накипень.

— Пожалуй, сажени полторы будет толщиной, — определил дед Корней. — Не развернется у Белого яра, крутой там поворот. Запрудит реку. Пополощет нас здесь.

— Скот весь угнать, на Матвееву гору, — распорядился Степан. — Женщинам и ребятишкам в школу перебраться.

Вода быстро прибывала. Вот она выбралась из-подо льда, мутным валом хлынула на берег, ударилась о стены домов и залила деревню. Вслед за волной на берег пополз лед. Передние синеватые глыбы уперлись в землю, на них сзади полезли другие, и вот уже вдоль всей деревни по берегу образовалась ледяная стена высотой с могучий кедр, которая медленно подвигалась к домам, готовая раздавить их. Люди с Матвеевой горы и от школы со страхом смотрели на эту разъяренную стихию.

— Пару бы ящичков динамиту, — проговорил Степан.

А вода прибывала. Лед на реке дрожал, кувыркался, кругом ходили мутные воронки.

— Розорит нас, нечистая сила, — качал головой дед Корней.

Ледяная стена все ползла к домам. С ее верха уже падали куски на дома. Но вдруг река, будто тяжело вздохнув, зашипела, вода звонко забулькала, и лед понесло.

— Слава тебе, господи, — дед Корней перекрестился. — Пронесло беду.

Лед просел и поплыл быстрее. С берегов в реку хлынул водяной вал, унося с собой всякий мусор. А ледяная стена вдоль деревни блестела на солнце и слезилась.

На ночь женщины с детьми остались в школе, а мужчины разложили на берегу несколько костров, варили мясо, вели неторопливые беседы. Под утро стала затихать река, а когда встало солнце, то по темно-синей глади мчались отдельные льдины, На них плыли чайки.

— Вишь, как катаются, — улыбнулся дед Корней.

Несколько лодок скользнуло и поплыло к другому берегу. Вскоре они вернулись. Сема поднялся на угор. Через всю щеку проходил у него кровавый рубец. Из толпы вышла тетя Глаша.

— Спасибо тебе, Сема.

Мальчишки виновато стояли рядом с ним.

— А вас что понесло? — сердито спросил их Степан,

— Мы думали, льдина постоит, — промямлил Витька Волков.

— В другой раз я вам подумаю.


Глава XI

Степан жил в старой отцовской избе недалеко от школы. Место здесь было высокое, хотя лед и натолкало к самым окнам, но дом не затопило. Только одна льдина наползла на забор и раздавила его.

Степан подошел к ней, пнул легонько носком сапога:

— Такая и стену бы разворотила.

Прыгая со льдины на льдину, кое-как добралась до дому и Надя.

— Живем как на гольце. Ни пройти ни проехать.

— Как там, все дома целые? — спросил Степан.

— Не говори. У старика Двухгривенного лавку льдина в огород утолкала. Стоит на грядках целехонькая, будто век там была. А у Кругловых амбар развернуло. Весь перекосило. Перекладывать придется. У деда Корнея раму выдавила. Ругает тебя на чем свет стоит.

— А я-то тут при чем? — удивился Степан.

— Говорит, тоже мне, вояка. Не мог бомбу привезти, чтоб взорвать эту окаянную льдину.

— Вот старый! Может, ему еще и аэроплан, чтоб эту бомбу сбросить?

— Что это я стою-то, — спохватилась Надя. — Ты у меня с вечера голодный.

— Да я с мужиками ночью у костра ел.

— Раскладывай огонь. Сейчас супу наварим.

— Из топора, что ли?

— Да у нас селезень еще есть. Жирный.

Степан в ограде разложил небольшой костер. Надя принесла котелок с мясом и повесила на таган.

— Ты присматривай, чтоб не уплыл суп, а я пойду приберусь в доме.

Варево закипело. Степан пошел в дом за солью. Надя мыла полы. Увидев Степана, она выпрямилась, ойкнула и легонько опустилась на пол.

— Что с тобой?!

Степан бросился к Наде, хотел поднять ее, но она отстранилась.

— Не надо. Сейчас пройдет.

— Ты заболела?

У Степана было испуганное лицо, Надя, глядя на него, ласково улыбалась.

— Да что с тобой? — допытывался Степан.

— Ребенок, Степа, у нас скоро будет.

— Так ты что же раньше-то молчала? — совсем растерялся Степан.

— Раньше-то я девкой была.

— Да я не про то. Что делать-то будем?

— Смешной ты у меня, Степа. Растить ребенка вместе будем.

— А мне-то что делать?

— Иди вари суп, а то уплывет,

— Ребенок-то когда будет? — не слушал Степан Надю. — Ему, поди, одежонку какую-то шить надо. У Семы в Госторге кожа есть. На ичиги пойдет.

— Ты еще ружье сходи купи, — смеялась Надя.

— И куплю. И пальму скую. У меня кусок стали хороший есть. Специально берег для пальмы. Теперь сгодится.

— Сам-то ты у меня ребенок ребенком. — Надя дернула Степана за чуб. — Иди вари суп. Я полы домывать буду.

— А может, я…

— Да иди ты…

Степан походил вокруг костра. «А ведь что-то делать надо, — думал он. — Зыбку я смастерю. А еще что? Отец, называется. Может, сходить к тете Глаше, посоветоваться. Опять же как-то неудобно».

Надя вышла на крыльцо.

— Сварился суп?

— Сварился.

— Неси, есть будем.

Надя нарезала хлеб, налила в тарелки суп. Потом взяла со стола лист бумаги.

— Степа, я лист какой-то на полу нашла. Рисунки на нем.

— Это я рисовал эвенкийскую деревню. Вот здесь по берегу будут дома, а среди сосен школа. Рядом изба-читальня.

— Когда же мы со всем этим управимся?

— Это же лето не последнее. Постой, а как же ты теперь с отрядом поедешь?

— Да так и поеду. Не скоро же будет ребенок.

Степан почесал за ухом.

— Вот дела. Чем с вашим братом заниматься, лучше революцию делать. Там хоть все понятно — бей беляков, и точка.

— Если мужики только воевать будут, тогда где же нам, бабам, ребятишек взять?

— И то верно.

— Да ты ешь.

Степан подвинул к себе тарелку.

— Я сейчас поплыву сети ставить, а то завтра и поесть будет нечего. И уток на озере постреляю.

— Возьми меня, Степа.

— А что, поплывем.

Через час Степан с Надей отплывали от берега. Степан сидел за веслами, Надя — на носу. Быстрое течение подхватило лодку, и замелькали берега.


У Ятоки на коленях лежит сын, тянет ручонки, что-то силится достать.

— Совсем большой стаешь, — ласково смотрит на него Ятока. — Скоро с отцом в тайгу пойдешь. Белки много промышлять будешь. Я ждать вас буду.

Из чума ей видна речка, за нею горы. На их вершинах лежит солнце, от него полнеба в огне. Щебечут птицы. Где-то недалеко праздно кукует кукушка. За стойбищем у дымокуров хрюкают олени.

Ятока покачивает сына и тихо напевает:

По тайге широкой


Реченьки шумят.


По горам и долам


Шел лихой отряд.



Эту песню она слышала от Василия с Семой, когда осенним вечером была с ними на озере. Они ловили рыбу, а потом у костра пели песни, а в небе кричали журавли.

Это не разбойнички,


Парни молодые,


Все они охотнички,


Стрелки удалые.



Ятока вздохнула. Но что это? На стойбище залаяли собаки и умолкли. А песня звучала все сильней. И вот уже хорошо слышны ее слова:

Где вы, наши девушки,


Пойте веселей.


И встречайте, матери,


Дорогих гостей.



Ятока с сыном на руках вышла из чума. По берегу реки ехал конный отряд. Впереди всех на Орленке под красным знаменем Василий. Из чумов выбегали дети, женщины. Навстречу отряду уже шли Кучум, Согдямо и Кайнача.

Всадники свернули к стойбищу.

Эх, били мы Семенова,


Били Колчака.


А японцы сдрейфили,


Дали стрекача.


Мы ведь не разбойнички,


Парни боевые,


Все-то мы охотнички,


Стрелки удалые.



Василий спешился и подошел к Кучуму.

— Товарищ Кучум, — рапортовал Василий. — Матвеевский Красный отряд прибыл для строительства эвенкийской советской деревни.

— Так что принимай гостей, ядрена-матрена, — проговорил подошедший дед Корней.

— Спасибо, — улыбался Кучум. — Мы шибко рады гостям.

А Василий уже отдавал распоряжения:

— Сема, бери себе несколько человек и ведите коней на пастбище. Максим, плыви ставить сети, чтобы на завтрак рыбы было вдоволь. Женя и Надя, выбирайте место для кухни. Ребята вам котлы установят,

Эвенки толпились вокруг приехавших, помогали им расседлывать лошадей. Василий увидел Ятоку, шагнул к ней. Она была все та же лесная девушка и в то же время совсем другая. Немного пополнела, а от этого как будто повзрослела. Взгляд темных глаз стал теплей. Казалось, что Ятока знает такое, что никому не известно. И она с достоинством хранит эту тайну.

— Здравствуй, Ятока, — Василий волновался,

— Здравствуй, Вася. На охотника посмотри, — Ятока кивнула на сына, который таращил глазенки на заходящее солнце.

— Сын?

— Сын, — улыбнулась Ятока.

— Ребята, сюда, — крикнула Женя. — В нашем отряде-прибыло. Еще один боец появился.

— Качать Ятоку!

Василий неловко взял сына. И Ятоку тотчас подкинули в воздух сильные руки.

— Ой! — отбивалась Ятока. — Совсем сумасшедшие ребята.

— Как назвала сына? — спросила Женя Ятоку,

— Никак не звала. Отца поджидала.

— А ты-то что молчишь? — наступала на Василия Надя.

— Дмитрием назовем. Димкой.

— Правильно, Василий, — одобрил дед Корней. — Дмитрий стоящий был человек.

Погасло солнце. Несмелые сумерки опустились на тайгу. Ятока унесла спящего Димку. За ней в чум пошел Василий.

— Как жила-то? — Василий с любовью посмотрел на Ятоку.

— О тебе все думала. У Димки твои глаза, твоя улыбка. Шибко радовалась. Правильно подруга говорила. На тебя смотрела, Димка шибко похожий.

— Чудачка. Так он мой сын.

— Конечно, твой. И походка твоя.

— Как узнала про походку? Он и ползать еще не умеет.

— Когда на коленях держу, широко шагает.

— Не смеши.

— Надолго приехали?

— До сенокоса будем. А ты собирайся. Без тебя и Димки мама меня на порог не пустит.

В самом центре стойбища парни поставили козлы. На них Василий с Семой пилят плахи для полов, потолков и тес для крыш. Сделано уже много за два месяца.

— Все! — крикнул Василий. — Он скатил с козел бревно, оно глухо упало и рассыпалось на доски.

— Тесу теперь хватит. — Сема по-хозяйски огляделся.

За кухней, где возились Надя и Женя, раздался выстрел. Василий с тревогой посмотрел в ту сторону.

— Кто-то из берданы лупанул, — определил Сема,

— Кого там черт носит? — Василий спрыгнул с козел.

В это время из чащи вышел Кайнача.

— Ты какого черта здесь с ружьем балуешься? Люди же кругом, — ругал Василий Кайначу. — Убьешь еще кого-нибудь.

— Зачем людей стрелять буду? Сохатого добывал.

— Иди девчонкам сказки расскажи.

— Пошто не веришь? Зачем на оленях возить мясо? Пусть само на ногах идет. Подранил сохатого, пригнал сюда и кончил.

— Ну и черт же ты, Кайнача, — примирительно сказал Василий. — Переполошил всех. Мы чуть за ружья не схватились.

Подошел дед Корней. Он точно помолодел, и походка-то другой стала. Везде он успевал побывать: у строителей, на валке леса, не забывал и кухню.

— Ты, паря, только посмотри, что мы тут натворили без тебя, — хвалился дед Корней.

Кайнача не узнавал стойбище. На крутом берегу, вдоль реки, выстроился ровный ряд срубов. Один сруб был уже под крышей. Несколько парней, русских и эвенков, вставляли рамы.

— Скоро новоселье справлять будем, — радовался дед Корней.

Раздался металлический звон. Кайнача вздрогнул. Василий с Семой засмеялись. Это Ятока в железный лист била молотком, созывая на обед.

— Што делаешь? — погрозил ей кулаком Кайнача. — Всех зверей распугаешь.

Парни бросали работу, мылись и рассаживались под деревьями в тени. Ятока разливала суп в миски. Надя и Женя разносили их. А дед Корней отправился в чум Согдямо чай пить.

Старик сидел в чуме и курил трубку.

— Чаек найдется?

— Найдется, бойё. — Согдямо налил ему чаю.

— О чем это думаешь? — отхлебывая чай, спросил дед Корней.

— Как же не думать? Дома нам строите. Чем платить будем? Где деньги возьмем?

— Совсем ты постарел, Согдямо. Платы не надо.

— Как так? Как-та давно ушел я на охоту. Прибежали мои олени и остановились у дымокура Урукчи. За это он с меня шкурку соболя взял.

— Нет Урукчи, паря. Убежал. Бедный народ теперь хозяйствует. А у бедных людей — чистые сердца. И по другим законам они живут. Вот Степан все про коммунизм толкует. Только что это такое и с чем его едят? Не знаешь? И я долго голову ломал. Так прикидывал и этак. И потом осенило меня. Коммунизм-то совсем простая штука. Бежит по лесу ручеек. Напоил коня, и нет ручья. А сбежались ручейки — река стала. И тут уж на пути ее не становись — все снесет. Пока мы врозь были, Урукча, Боков и старик Двухгривенный щипали нас, как коршуны рябчиков. А собрались мы в кучу, где эти коршуны? Вот оно куда ведет.

Согдямо взял лист бересты, повертел в руках и стал что-то вырезать. Дед Корней с любопытством смотрел, но ничего понять не мог.

— Что ты делаешь? — спросил он Согдямо.

— Василий велел. Фигурки нарисовал, велел их вырезать. По ним людей учить будет.

— Буквы, — поправил его дед Корней. — Я, паря, всю зиму грамоту учил, не далась. Вчера смотрю, как Васюха пишет, тоска взяла. — Дед Корней поставил чашку. — Спасибо за чай, Согдямо. Пойду погляжу, что там парни делают.

А у кухни шел спор, как назвать деревню.

— Кайнача, — скажи, как бы ты назвал деревню? — наседал на него Сема.

— Как назвал? Деревня.

— Да каждую деревню деревней зовут.

— А ты пошто по-другому назвать хочешь?

Сема сплюнул, парни захохотали,

— Породите вы, — остановил их Сема. — Это же первая эвенкийская деревня. И не просто деревня, а советская, красная деревня.

— Красный охотник и назовите, — собирая посуду, между прочим сказала Женя.

— Ребята, а ведь верно, — обрадовался Сема. — Несите доску.

Тут же на доске написали углем: «Деревня Красный охотник». Доску прибили к сосне на самом видном месте.

Степан выехал из леса и сразу увидел новые дома под крышей. Обрадовался, но его поразила тишина. Нигде ни души. На кухне под котлами горели костры. Горели костры и возле чумов. Люди только что были здесь. Куда они подевались? Не банда ли какая тут шалит? Степан спешился, привязал коня к дереву, проверил затвор берданы.

От реки донесся смех.

— Фу, черти, — облегченно вздохнул Степан и пошел на голоса.

Река Глухариная небольшая, сажен тридцать шириной. Все жители находились на косе. В кругу было видно деда Корнея, Василия, Кучума. Они склонились над чем-то.

Степан протиснулся в круг. На дресве стоял медвежонок и пугливо озирался по сторонам. Потом начал по-детски хныкать.

— Что теперь с ним делать, один лешак знает, — озадаченно теребил бороденку дед Корней.

— Где вы его взяли? — спросил Степан.

— Медведица привела, — оживился дед Корней. — И что ей вздумалось по этому месту пройти? Или троп мало в тайге? Учуяли ее собаки и насели. Угнали в горы. А этот поганец на дерево. Отсиделся там. Что теперь с ним делать?

Отпустите, — посоветовал Степан.

— Отпустить немудрено. Сгинет без матери, ведь дите неразумное. А вырастет — зверь будет. Вот незадача.

— Дедушка, отдай нам, — выступил несмело из толпы Урукон.

— Возьми. Да накорми. С утра голодный. Молока дай. А к осени заматереет, тогда и отпустим его в лес.

Ребята поймали на поводок медвежонка и гурьбой повели на стоянку.

— Как у тебя, Корней Иванович, дела? — спросил Степан. — Веди, показывай строительство.

— Один дом уже совсем готов. Вселять будем кого или обождем, когда все достроим?

— Чего ждать-то, Корней Иванович? Кличь людей. Степан поднялся на крыльцо нового дома, поправил ремень на гимнастерке.

— Товарищи! Еще вчера Боков, Урукча, старик Двухгривенный за людей нас не считали. Мы гнули спины, на охоте да в оленьих стадах себе простуду наживали. А что нам доставалось? Костры да морозы.

— Долги еще были, — напомнил Согдямо.

— Вот-вот. И было так потому, что силы мы своей не знали и жили, как кроты, каждый в своей норе. А встали в один строй. Вот и в тайге выросла деревня. Это же здорово! От этой деревни у нас, таежников, начинается новая жизнь.

— Мне слово, Степан, дай, — попросил Кучум.

— Говори, паря, — отозвался дед Корней.

На крыльцо поднялся и встал рядом со Степаном Кучум.

— У нас есть такой обычай, — Кучум волновался. — Если ты протянул руку в беде охотнику, то становишься братом этого охотника и членом нашего рода. Вы построили нам дома, своими руками зажгли огни в очагах — огни жизни. Так пусть огонь нашего рода будет и вашим огнем. Теперь вы все члены нашего рода. Как говорят русские, низкий поклон вам, кровные братья.

— Спасибо, Кучум, за доброе слово, — пожал Степан его сильную руку.

— И тебе, Степан, спасибо за то, что другом пришел к нам.

— В первый дом мы решили поселить самого уважаемого охотника — Согдямо. Проходи, дедушка, — пригласил старика Степан.

Согдямо поднялся на крыльцо. Помолчал, а потом сказал:

— Шибко спасибо вам. Но в дом, однако, жить не пойду.

— Ты что это, ядрена-матрена, — закипятился дед Корней. — Или еще не надоело кости морозить в чуме?

— Шибко надоело. Но не пойду в дом жить. Прилетят добрые духи, где они меня найдут? Увидят дом, скажут, люча тут поселился.

Все озадаченно смотрели на Степана. Положение. Как из него выкрутиться? Всех выручил Сема.

— Дедушка Согдямо, а мы им напишем, что ты здесь живешь. — На дощечке Сема написал углем: «Согдямо», а дощечку прибил к двери. — Вот и все.

Старик с уважением посмотрел на непонятные ему знаки и шагнул в дом.

— А теперь я всех приглашаю на праздник — рождение деревни, — проговорил Кучум.

— Спасибо, — за всех ответил Степан. — Я вам, товарищи, привез хорошую весть. Письмо получил из губкома комсомола, место одно дали на рабфаке. Так что давайте думать, кого пошлем учиться.

Для большинства слово рабфак значило, что надо ехать куда-то далеко. И от этого «куда-то» было тревожно. Ведь для всех жителей Матвеевки за горами жизнь была непонятной, а потому чужой.

— Вот и для нас пришло время за науку браться, — продолжал Степан. — Отправить надо парня серьезного, чтобы не подвел нас.

Все почему-то посмотрели на Василия. А у него от этих взглядов пот на лбу выступил.

— Васю надо послать, — предложила Надя.

Василию стало тяжело дышать.

— Я так же думаю, — улыбнулся Степан.

— Страшновато что-то, Степан, — сказал Василий.

— Чудак-человек, зверя не боится, а перед городом струсил. Там тебе и театр, и библиотека, и вся культура. Кто за то, чтобы комсомольца Василия Воронова направили на учебу в рабфак? Единогласно. Поздравляю, Василий. Помощь нужна будет — нас кличь. Пиши, коли мешать там разная контра будет. Найдем управу.

Василий поднял голову.

— Степан, пошли хоть Сему, вдвоем подручней будет.

Женя подвинулась к Семе, точно закрыть его хотела.

— На будущий год и Сему пошлем, вместе с Женей. А пока тебе одному придется ехать, и не мешкай, собирайся в дорогу. Придешь в обком комсомола, обскажешь все. Они определят тебя, куда надо.

Через несколько дней Василий с Ятокой были уже в Матвеевке. Мария Семеновна обрадовалась их приезду. Засуетилась. Увидела берестяной короб, а из него на нее уставились синие глазенки.

— Ты где это его взяла, девонька? — спросила Мария Семеновна.

— Сын. Димка.

Мария Семеновна удивленно посмотрела на Ятоку, потом на Василия.

— Твой сын?

— Мой, — смущенно ответил Василий.

— И скрыл от матери, — обиженно поджала губы Мария Семеновна.

— Ятока все.

— Я с вами обоими еще потолкую.

Мария Семеновна поставила зыбку на кровать, вынула ребенка и положила на одеяло. Димка сучил ногами, тянулся ручонками к Марии Семеновне и улыбался беззубым ртом.

— Вшитый отец, — улыбнулась Мария Семеновна. — Захар, ты только погляди.

Захар Данилович подошел к кровати, Димка посмотрел на него и закричал.

— Ишь ты, какой голосистый, — Мария Семеновна завернула внука в пеленки, взяла его на руки и повернулась к Ятоке с Василием, которые стояли рядом и не знали, как себя вести.

— Вот что, молодые. Вы промеж себя как знаете, а внука я вам не отдам.

— И то правда, — поддержал жену Захар Данилович. — И тебе, Ятока, нечего мытариться с ребенком по тайге. Коли народили дитя, так нечего барахтаться на разных берегах. И меня, старика, извините, коли что не так было.

— Молоко-то он пьет? — спросила Мария Семеновна.

— Как большой, — улыбнулась Ятока.

— Вы идите погуляйте, а я внука искупаю и спать уложу.

Василий с Ятокой вышли из дома.

— Пойдем на Матвееву гору, — предложил Василий.

Прохладной таежной тропой поднялись они на гору и остановились на краю утеса. Далеко внизу о каменный берег беспокойно бились волны. В воздухе, пропахшем смолой, мхами и ключевой водой, стоял птичий гомон… От утеса, через зеленую кипень лесов, убегала тропа. Через несколько дней по ней с котомкой за плечами уйдет Василий, и кто знает, куда она уведет его и когда ему доведется снова ступить на эту землю.

— Ты не забудешь меня? — Василий обнял Ятоку.

— Пошто говоришь так? Учись. Мы с Димкой шибко тебя ждать будем.

Книга вторая


Красная волчица


Часть первая



Глава I

В холодном безветренном небе косматой медведицей дремлет темно-бурое облако. Тишина. В сонливой угрюмости застыли горбатые горы. Стиснутая крутыми берегами, бесшумно гонит продрогшие гольцовые воды Каменка. В сиротливых колках примолкли, затаились птицы. Но вот глухую тишину расколол гром, дробясь и ломаясь, он тяжело качнулся по широкой долине, встряхнул землю и укатился в голубое низовье реки. Вздрогнуло облако и медленно поползло к синеющим вдали хребтам, на склоне гор колебалась его серая тень. Зашумел, заволновался лес. У подножья Седого Буркала хриповатым голосом одиноко провыла Красная Волчица. С обветренного утеса снялся молодой орел и, обронив на землю ликующий клекот, кинулся навстречу далекой буре.

В такой же вот день, пятнадцать лет назад, с котомкой за плечами ушел из Матвеевки в город Василий Воронов, ушел учиться грамоте. Ятока с Димкой па руках стояла на Матвеевой горе и смотрела вслед мужу. Тревожно было у нее на душе. Василий — большой охотник, любого зверя спромышлять может. Умом бог не обидел. Люди уважают. Что еще человеку надо? Его место в горах, а он в город пошел. Где ничего не терял, там ничего и не найдешь. Ей хотелось побежать за Василием, остановить его. Но не посмела: Василий — мужчина, он знает, что делает.

За пятнадцать лет изменился и дом Вороновых. Исхлестанные ветрами, почернели стены, на окнах покосились ставни, покрылась мхом тесовая крыша, и дом стал походить на усталого, потрепанного жизнью старика, которому нс так уж много осталось брести до своей последней черты. У амбара под навесом притулился верстак, по нет под ним жилых пахучих стружек. На стене висят подернутые красной ржавчиной инструменты. Все здесь говорит о том, что дом давно потерял хозяина.

На крыльцо вышла Семеновна. Ей перевалило за семьдесят. Обвисли щеки. Плечи стали покатыми, опустились. Отяжелела походка. Семеновна выхлопала кумалан и оперлась о перила. Взгляд ее упал на деревню. За минувшие годы много произошло перемен: над тайгой не раз проносились огненные смерчи, оставляя после себя на десятки верст мертвые полосы. От грозовых ударов падали смолистые кедры. Дикие горные речки меняли русла. Не щадило время и людей. У одних таежные тропы навсегда окончились среди задумчивого соснового бора, состарились другие, возмужали, набрались житейского опыта третьи. Только вот в Матвеевке, как и много лет назад, вдоль берега тянулся длинный ряд домов, рубленных из вековых лиственниц и сосен. В оградах темнели забыгалые поленницы дров. На стенах амбаров сушились сети. У причала па дресве лежали просмоленные лодки-плоскодонки.

Из проулка на угор высыпала ватага мальчишек. Трое из них вели на поводках собак, а остальные шли за ними с луками в руках. У школы мальчишки свернули в лес. Непрошеная тоска защемила сердце Семеновны. Совсем недавно вот так же проходили таежную школу — вначале сын Василий, а потом внук Димка. Где они сейчас?

Семеновна поглядела на кривун реки, взяла кумалан и, тяжело ступая, пошла в дом. До семи лет растила она внука Димку, по подоспело время идти ему в школу, и Ятока с Димкой уехали к Василию. Зиму жили в городе, а весной, как только спадали воды в реках и горы одевались в зелень, возвращались домой. В этом году Димка закончил семь классов. «Поди, уж мужичок стал… — с нежностью подумала о внуке Семеновна, — Жаль, Захарушка не дожил до этих дней. Души во внуке не чаял. Бывало, и ягод из леса принесет, и шишек кедровых, и игрушки смастерит. А как подрос внучек — ружье ему купил тридцать второго калибра, затворное; нож сковал из пятки литовки, брал с собой на рыбалку. Мальчонке любо было ходить за дедом. Теперь бы друг без друга шагу не ступили».

Семеновна вздохнула, освобождаясь от тяжести, которая всегда сдавливала грудь при воспоминании о Захаре Даниловиче.

В дом неторопливо вошел Семен, приземистый, немного погрузневший, но, как и в молодости, с приветливым, добродушным лицом. С тридцатых годов он бессменный председатель колхоза.

— Здравствуй, бабушка.

Семеновна оживилась. Повеселели ее серые выцветшие глаза.

— Проходи, Семушка. Проходи, садись.

Семен снял с белесой головы кепку, присел на табуретку, закурил.

— С харчами-то как живешь?

— Рыба есть. Третьеводни Кайнача мяса принес, жирного. Отказалась, а он говорит: «Друг мой, Василий, придет, чем угощать будешь?»

— Я щук наловил. Вечером Женя принесет.

— У меня теперь свой рыбак явится — Дима. Парень он старательный. И Васю поджидаю. Писал, отпуск берет, тоже приедет.

— Давненько мы с ним не встречались. Повидаться бы.

Семен встал.

— А че не посидишь?

— В правление надо идти. Заходи к нам.

— Спасибо.

Семен ушел. Семеновна вынесла в ведре еду собакам. У крыльца ее встретили Чилим с Ушмуном, нетерпеливо закружились вокруг.

— Оголодали. Успеете. — В деревянное корытце Семеновна вылила еду из ведра. — Хлебайте. Вот явятся мужики — и некогда вам будет прохлаждаться возле бабки.

В ограде появилась тетя Глаша, невысокая, круглолицая, в чирках и белых шерстяных носках. Она давно уж расчала шестой десяток, но не по годам была беспокойная, непоседливая.

— Ты с кем это, старуня, тут разговариваешь? — спросила тетя Глаша.

— Да вот собак кормить вышла.

— А я думаю, уж не гости ли появились.

— К концу недели поджидаю, может, и Ганя твой подъедет.

— Уж сколькой год сулится…

Тетя Глаша с Семеновной присели на ступеньки крыльца.

— Женить бы тебе его, — посоветовала Семеновна. — Может, и бросил бы, к лешему, свои еропланы.

— Я уж ему сколь раз прописывала про это. Так они, молодые, разве сейчас слушают матерей-то?

Много раз уж говаривали об этом бабки, а встретившись, опять заходили по новому кругу.

— Мои-то тоже блудят по белу свету, — вздохнула Семеновна. — И че бы не жить дома-то? Еще и меня зовут в город. Ишь че выдумали.

— Не езди. Я-то потом че без тебя делать буду?

— Да и я-то без тебя не могу. Хоть ты и супротивная, а все есть с кем словом обмолвиться.

— Так уж и супротивная? — обиделась тетя Глаша.

— А то нет. Никакого сладу с тобой не стало.

— Попустись ты, старуня, — махнула рукой тетя Глаша и встала.

— Ты куда это навострячилась?

— Побегу к Хаикте, письмо Гане написать надо.

— Не успеешь, че ли? Почта-то еще когда будет? Дня через два.

— Нет, уж я побегу.

— Век свой ты вот такая, взбаломошиая. И че тебе не сидится на одном месте?

— Да я вечером забегу.

И тетя Глаша торопливо засеменила из ограды.


Ятока работала в больнице последний день. Ока помогла санитаркам убрать перевязочную и пошла в бухгалтерию за расчетом, но в длинном больничном коридоре столкнулась с соседкой по дому Полиной Андреевной Крутовой. Крутова шла с дочкой Ириной — одиннадцатилетней синеглазой девочкой.

— Вы к кому? — спросила Полину Андреевну Ятока.

— Во второй палате наша сотрудница лежит. Загорская. К ней.

— Пойдемте, я покажу.

Полина Андреевна шла по коридору легко, стремительно, чуть откинув голову. Густые каштановые волосы разметались по плечам. Из-под длинных темных ресниц смотрели чуть задумчивые ласковые глаза. Встреча с нею почему-то всегда беспокоила Ятоку.

— Василий Захарович чем занимается? — спросила Полина Андреевна.

— Да позавчера уехал в верховье Каменки. Оттуда по реке в Матвеевку спустится.

Василий работал в сельскохозяйственном институте на факультете охотоведения, преподавал биотехнию по акклиматизации и реакклиматизации диких животных. Полина Андреевна там же читала лекции по клеточному звероводству, жила она в одном доме с Вороновыми, только этажом ниже.

— А я материалы интересные привезла с соболиной фермы. Вечером занесу. Ты увези ему.

— Ладно.

— Кстати, а когда ты, Ятока, уезжаешь?

— Сегодня последний день отработала.

Они подошли к двери с табличкой «два».

— Загорская здесь лежит.

Полина Андреевна прошла в палату, а Ятока получила расчет и заглянула к дежурной сестре попрощаться.

— Уезжаешь?

— Шибко по тайге соскучилась.

Сестра посмотрела на часы, потом на список больных.

— Будь добра, унеси таблетки Загорской.

— Хорошо.

В палате Полины Андреевны и Ирины уже не было. Загорская лежала у окна. Ей было за сорок. Лицо худощавое. Тонкий нос, тонкие губы. Взгляд холодный, неприязненный.

— Вот вам таблетки, — Ятока положила их на тумбочку. — Полина Андреевна давно ушла?

— Минут десять. А вы хорошо ее знаете?

— Много лет рядом живем. Как можем, помогаем друг другу.

— А я ее помню еще студенткой, когда Василия Захаровича исключали из комсомола, из института.

Ятока широко открыла глаза: не ослышалась ли?

— Пошто Васю исключать будут? Он институт закончил.

Тонкие губы Загорской тронула холодная улыбка.

— Презираю баб. Изображают из себя святош. На самом деле крутятся возле мужиков, выпрашивают у них любовь, рожают им детей, а потом прикидываются несчастными.

— Однако пошто худо думаете о Полине Андреевне? С отцом ее дочери беда была. А он друг Васи.

— Святая простота, — Загорская рассмеялась сухим, недобрым смехом, — Может, Крутова у твоего Василия Захаровича глаза взяла для своей Ирины? Ты не задумывалась? Поражаюсь, как до сих пор Василий Захарович не отослал тебя в чум.

«Видно, шибко больна Загорская, оттого и злая», — решила Ятока. но на душе стало тревожно. «Васю из комсомола исключали, из института. Однако он бы мне сказал, — думала Ятока. — Пошто так худо говорит Загорская о Полине Андреевне? У меня свои глаза. Хороший человек».

Но тревога не унималась.

Дома Ятоку встретил Димка.

— Мама, я на заезжем дворе был. Там ямщики с Бугоркана. Обещают нас и ребят из интерната довезти до Каменки. Пять лошадей дают. А по Каменке мы на лодках спустимся.

— Под манатки лошадей хватит. Сами пешком пойдем. Поезжай в интернат, скажи ребятам, пусть собираются.

— Вот здорово!

Димка убежал, а Ятоку опять обступили недобрые думы. Она прошла в кабинет Василия. На столе папки, журналы, стопка чистой бумаги. Вдоль стен стеллажи с книгами. Над ними чучела птиц. В окно видны горы. Ятока села за стол. Здесь она часами ждала Василия из таежных экспедиций. «Однако зря из деревни уехала, стойбище бросила». Звонок в передней вывел ее из задумчивости. Ятока открыла дверь. Вошла Полина Андреевна.

— Вот материалы, — она подала папку Ятоке.

— Проходи, чаевать будем.

— От чая не откажусь. Ирина убежала с подружками играть, а одной — какая еда?

Ятока в комнате накрыла стол. Поставила бутылку вина и рюмки.

— Дорожку маленько вспрыснуть надо.

— Возражений нет, — энергично тряхнула головой Полина Андреевна.

Они сели за стол. Ятока наполнила рюмки. Полина Андреевна подняла свою.

— Грустно мне будет без вас, — задумчиво сказала она.

— К осени вернемся.

— Счастливого вам отдыха.

— Спасибо.

Ятока с Полиной Андреевной выпили, закусили.

— После отпуска Вася собирается в горы. Я с ним хочу пойти. Ты за Димкой приглядишь, — попросила Ятока.

— Пусть на это время к нам переселяется. Мне веселей будет. Я ведь тоже когда-то бывала в тайге, — вздохнула Полина Андреевна.

— Ты пошто про отца Ирины мне никогда не расскажешь? Я у Васи спрашивала. Он обещал рассказать, да, однако, забыл. — Ятока пристально поглядела на Полину Андреевну.

— Невесело вспоминать, Да что делать, расскажу, Ятока. В институт на охотоведческий факультет собрались в основном северяне, таежники. Все мы как-то походили друг на друга. А он выделялся. Вечерами мы, бывало, на танцы собираемся в горсад или на концерт в Дом офицеров, а он — в библиотеку, в читальный зал. В воскресные дни уезжал в лес. Мы даже его немного побаивались… Меня часто жалеют, что я без мужа. Чудаки. Я любила. И не моя вина, что все так случилось…

Ятока слушала Полину Андреевну, старалась представить этого парня, но ей это плохо удавалось. Полина Андреевна палила чашку чаю, отпила глоток.

— В общем, закончили второй курс. Сохойский голец мне до сих пор спится. Нас было четыре студента и преподаватель. И он был с нами. Какой он в тайге: сильный, смелый. Я знала, что он женат, и — влюбилась. Не надо осуждать меня…

Полипа Андреевна рукой провела по волосам.

— Через месяц мы разделились на две группы. Двое студентов и преподаватель уплыли обследовать низовья реки. А мы с ним должны были перевалить Янтарный хребет и спуститься в Баргутскую долину. Там много озер. Нам надо было установить, какие виды птиц гнездятся на этих водоемах. Мне было страшно оставаться с ним наедине, и в то же время я хотела быть только с ним одним. И сейчас я бы пошла только с ним. Я счастлива, когда вижу его, слышу его голос. Мне и этого довольно…

Полина Андреевна взяла чашку с чаем, подержала в ладонях, поставила на стол.

— На третий день мы остановились ночевать на склоне хребта. Он стал разводить костер, а я пошла собирать дрова. Вышла к каменной осыпи. Невдалеке сухая валежина. Я шагнула к ней, осыпь поползла. Камни под ногами разъехались. Я упала и сильно ударилась головой. Очнулась в зимовье на нарах. Горит левая нога, левый бок саднит. Пошевелилась и задохнулась от боли в груди.

Полина Андреевна помолчала.

— В зимовье я провалялась больше двух недель. Продукты у нас кончились. Он собирал для меня ягоды, поил настоем каких-то трав, добывал птиц и рыбу на озере. Постепенно боли в груди прошли, но на ногу я не могла ступить. И тогда он понес меня. Ох, и длинным был этот путь… Мы потеряли счет дням. Голодали, в изодранной одежонке мерзли у костров. И когда он вынес меня к деревне, то сам кое-как держался на ногах.

Полина Андреевна встала, нервно прошлась по комнате, остановилась у окна.

— О многом мы тогда переговорили. У него в тайге осталась жена. Я знала, что ее он не бросит. От этого он стал мне еще дороже. После того как мы выбрались, я еще больше месяца пробыла в больнице. Он уже знал, что я его люблю. И я своего добилась. Родила от него дочь. И тотчас на него свалилась беда. Я кинулась спасать его…

Раздался звонок. Полина Андреевна на полуслове замолчала. Ятока открыла дверь. Вбежали Димка с Ириной.

— Вот разбойницу поймал на заборе, — Димка держал Ирину за руку.

— Девочка — и по заборам лазишь. Что люди скажут? — Полина Андреевна подошла к дочери.

— А пусть мальчишки не задаются. Будто они одни умеют по заборам лазить, — выпалила Ирина.

— Есть-то будете? — Ятока погладила девочку по русой голове.

— Будем, Дима? — Ирина хитровато покосилась на Димку.

— Будем, — тряхнул Димка копной темных полос.

— Тогда мойте руки.

Димка с Ириной ушли в ванную комнату. Ятока налила вина в рюмки.

— Выпьем еще.

Полина Андреевна молча выпила, поднялась.

— Пойду, Ятока. Устала.

— Может, к нам в гости приедешь?

— Нет. К маме поеду. Ну, а вам дороги хорошей, отдыха доброго.


Глава II

Сегодня чуть свет встала Семеновна. Напекла калачей, шанег, пирожков, в загнетку в чугуне поставила варить глухаря. Прибралась по дому: на пол настелила домотканые дорожки, накрыла кумаланами сундук, диван, табуретки. Уморилась: годы-то немаленькие. Присела у окна на сундук. Одиночество угнетало. Всю жизнь в доме был народ: муж, сын, да и люди не обходили стороной. Потом невестка появилась, внук. Заботы. С заботами ложилась спать, с ними и вставала. Знала, что каждую минуту кому-то нужна. Эти хлопоты и радость приносили. А теперь тишина, только ходики тикают.

— Дома-то кто-нибудь есть? — послышался из прихожей голос Татьяны Даниловны, матери Семена.

— Проходи сюда, Татьяна, — отозвалась Семеновна.

— Вот ты где.

— Садись.

Татьяна Даниловна присела на диван, окинула взглядом прибранную горницу, принаряженную Семеновну.

— Никак, гостей ждешь?

— Жду, Татьяна. Непременно седни должны нагрянуть.

— Сон хороший видела, или как?

— А сердце у меня на што? Оно не обманет. Я сказать тебе не умею, а еще вчера так ему, сердцу-то, радостно стало: оно то притихнет, будто прислушивается к чему-то, то забьется, забьется. И сама я вся полегчала, вроде помолодела. Как приехать внуку, со мной всегда так делается. Непременно седни будут.

— Я тоже Андрейку поджидаю. Глядела-глядела в окно Уж мочи не стало. Вот к тебе и пришла.

— Что-то твоего Дормидонта давно не вижу?

— Все в Потемино живет. Пасет молодняк. Здоровье никудышное стало: с ногами замаялся.

— Беда, — покачала головой Семеновна и поднялась. — Самовар поставлю. Почаюем.

— Какой самовар? — отмахнулась Татьяна Даниловна. — У меня в печке рыбный пирог. Не подгорел бы. Я уж побегу.

Посмотрела ей вслед Семеновна. Да, время и Татьяну остудило. Давно ли была озорной, быстрой, как огонь.

Семеновна подошла к окну. Из-за кривуна выплыло несколько лодок.

— Дождалась, легкие на помине.

Она поправила на седой голове платок, одернула кофту и заторопилась к двери. Спустилась с крыльца, а ноги не слушаются, И сердце к горлу подступает. Отдышалась Семеновна к потихоньку спустилась с угора, остановилась у веды. А день — благодать! Теплынь. Вольный ветер морщит воду, В шаге от реки на мокром песке белые бабочки. И кажется, что какой-то волшебник обронил живые лепестки лесных пионов, которые белым облачком то взлетают, то опускаются, перелетая с места на место. Голосисто поют кулики-перевозчики, над желтоватым осередышем купается в небесной синеве коршун. А лодки все ближе, ближе. Семеновна среди гребцов старается разглядеть Димку и Ятоку, но слезы застилают глаза: не верится, что дождалась внука с невесткой. Думала, не дотянет до весны: привязчивая хворь сколько раз укладывала в постель. Да вот, слава богу, все обошлось. А лодки будто в тумане. Только струйки стекающей с лопастей весел воды горят ярким светом.

— Бабушка!

Лодка ткнулась в берег в двух шагах от Семеновны, шумно шаркнула днищем о дресву. В ней проворно встал Димка, шагнул к Семеновне, На нем белая рубашка, расклешенные брюки. На голове — копна черных волос. Лицо смуглое, а глаза голубые, в их разрезе что-то азиатское. Димке зимой исполнилось пятнадцать лет. Высокий, сухопарый, но уже по-мужски плечистый, в отца пошел.

— Внучек… Вырос-то как… — Семеновна прижалась к груди Димки, всхлипнула.

— Бабуся, ты что это в слезы-то ударилась? — у Димки голос начал уже грубеть, с хрипотцой.

— Это я от радости, Дима, — вытирая кончиком платка слезы, оправдывалась Семеновна.

К ним подошла Ятока. Тяжелые косы, как и в девичестве. На смуглом лице ни морщинки. Черные живые глаза, только взгляд их мягче стал. Серое платье с глубоким вырезом облегало тонкую талию. Семеновна почувствовала, как к щекам прихлынула кровь. И что за мода у городских баб — оголять себя? Один срам. О, господи! Что люди-то скажут?

— Здравствуй, мама.

— С возвращением тебя, Ятока, — Семеновна пересилила себя, обняла невестку, чмокнула в щеку.

— Спасибо. Как здоровье твое? Как жила без нас?

— Да какое тут житье? — безнадежно махнула рукой Семеновна. — Вася-то приедет?

— Отпуск взял. Пожалуй, через неделю приплывет.

— Слава тебе, господи. Хоть погляжу на вас да порадуюсь. Может, последний раз видимся.

— Бабуся, ты что-то не то говоришь, — Димка ласково взял Семеновну под руку.

— Я же, внучек, не вечная. Да что это мы на берегу-то толкуем, в дом пойдемте.

К лодкам уже бежали матери встречать сыновей и дочерей.

— Бабуся, ребята из «Красного охотника» пусть у нас Кайначу дожидаются? — попросил Димка.

— Што спрашиваешь? Места всем хватит.

— Пошли, — махнул рукой Димка, Парни, девчонки двинулись за ним. Это были дети эвенков, охотников и оленеводов, черноволосые, смуглые, темноглазые, надо было привыкнуть, чтобы отличать их друг от друга.

Семеновна, опираясь на руку Димки, медленно поднималась на угор. Ятока шла рядом.

У дома их встретила тетя Глаша.

— С приездом тебя, Ятока, — поклонилась она.

— Спасибо.

— А я своего Ганю никак не дождусь. — По круглому лицу тети Глаши скользнула тень, дрогнули губы.

— Шибко-то, тетя Глаша, не расстраивайся, — успокаивала ее Ятока. — Вася видел Ганю. Отпуск Гане тоже дают, явится скоро.

— Жду. Все на небо поглядываю. На крыльях он. Вдруг на самолете прилетит.

— Все што-то придумываешь, — упрекнула тетю Глашу Семеновна. — Самолет-то — не конь.

— Раз в небе летает, откуда же ему больше явиться? Я побегу, курицы бы в огород не залезли, выгребут все.

Тетя Глаша, сутулясь, заспешила.

— Тоже стареть стала, — сокрушалась вслед подруге Семеновна.


Глава III

В доме Вороновых шум, суета. Ятока кормила ребят. Они переговаривались, смеялись.

— Мы вчера с Андрейкой на камень наскочили, лодку пробило, вода фонтанчиком бежит, — рассказывал Димка. — Я Андрейке говорю: «Заделай дыру». Он посмотрел: нечем. А вода хлещет в лодку. Тогда он шлепнулся на дыру и прижал ее. Прошло немного времени. Смотрю, Андрейка егозить начинает. Я его спрашиваю: «Ты что?» А он жалобным голоском отвечает: «Дак мокро-о».

Девчонки, прыснув от смеха, побросали вилки.

Вошел Кайнача. Поздоровался, окинул всех цепким взглядом.

— Василий где?

— Плывет следом за нами, — ответила Ятока.

— Как появится, в гости к нам приходите.

— Обязательно придем.

Ребята выбежали из-за стола, обступили Кайначу.

— Чайку на дорогу выпей, — пригласила его к столу Семеновна,

— Какой чай, бабушка. — Кайнача посмотрел на ребят и, улыбаясь, развел руками. — Гляди, как домой торопятся. Сам в городе учился, знаю, как родная земля зовет. А чай пить в другой раз будем.

Ушли вместе с Кайначей школьники, и в доме сразу наступила тишина. Димка проводил друзей и вернулся.

— Бабушка, а где Ушмун?

— Да где ж ему быть? Поди, в лесу бурундуков гоняет или побежал на луга кротов рыть. Делать-то что-то надо.

— А тут чей-то загривистый кобель по ограде бегает.

— Это Чилим. Его тебе Кайнача еще осенью принес.

Из хорошей породы, зверовой. За зиму-то вымахал, с Ушмуна стал. Сема брал его на охоту, говорит, сохатого хорошо Держит. И медведя вместе с Ушмуном лаял.

У Димки радостью блеснули голубые глаза. Выскочил он из дома, сбежал с крыльца. Чилим, черный поджарый кобель с белым загривком, стоял посреди ограды и, склонив голову набок, рассматривал лягушонка. Димка побежал к нему.

— Чилим, давай знакомиться.

Чилим оставил лягушонка, с любопытством посмотрел на Димку и неуверенно вильнул хвостом, мол, кто ты такой? Димка присел на корточки, похлопал Чилима по белому загривку:

— Я думал, ты приблудный. Бабушка тебя расхвалила.

Чилим несмело лизнул руку Димки.

— Вот и познакомились. Время выберем, в тайгу сходим.

В ограду вбежал Ушмун, серый грудастый кобель. Остановился. Навострил уши. Узнав Димку, кинулся к нему со всех ног.

— Ах ты, бродяга. Не сидится тебе дома. — Димка тискал Ушмуна, тот крутил мордой, взвизгивал от радости и старался лизнуть Димку в лицо.

Чилим, видимо, только теперь понял, что Димка — свой, подбежал и ткнулся мордой Димке в бок.

— И ты на меня…

Димка завалил Чилима, тот вырвался и с радостным лаем забегал по ограде.

— Подурачились, и хватит. Мне еще надо ружья проверить, не заржавели ли.

Ятока поставила на сундук чемодан, достала из него шаль, отрез на платье и подала Семеновне.

— Это тебе, мама, подарок от нас.

— И че зря деньги переводите? У меня всякой одежки полно, — отговаривалась Семеновна, а самой любо, что не забыли о ней сын с невесткой.

Я тока вынула из чемодана связку сушек, кулечки с печеньем и конфетами, несколько бутылок черемуховой и облепиховой наливки.

— Подружек угостишь.

— Балуете вы меня.

— Кого же нам еще баловать? Одна ты у нас.

— Спасибо тебе, Ятока.

В горницу вошла тетя Глаша с противнем, на котором румянился пирог.

Вчера Степан налима принес. Я вот пирог для гостей испекла, отнеси, старуня, в куть.

Семеновна хлопнула себя по, бедрам.

— Сама-то, поди, и не попробовала даже?

— А я че, голодная сижу?

Ятока, улыбаясь, достала из чемодана цветной платок, ситцу на платье и несколько кулечков со сладостями.

— Это, тетя Глаша, тебе от Васи.

— Семеновна, ты только погляди, че они вытворяют-то, — На круглом лице тети Глаши растерянность и радость.

Семеновна подарку тети Глаши была рада больше, чем своему. Она уж волновалась, не забыли ли молодые про одинокую старуху.

— Че глядеть-то? Ты же, поди, им не чужая.

— Как же я отблагодарю вас? — шагнула тетя Глаша к Ятоке.

— Однако, нашла о чем печалиться.

— Спасибо, родная. Я побегу, отнесу подарки-то.

— Да приходи, поможешь мне на стол собрать, — попросила Семеновна.

— Приду.

— По дороге к Анне и Татьяне забеги, Не забудь по-звать Нину Павловну.

— Ладно. Я мигом.

— Хлестко-то не бегай, — наказывала Семеновна, — Ноги-то никудышные стали.

— Ничего, до вечера выдюжат. А ночью они ни к чему.

Собрали на стол. Пришли Анна, Татьяна Даниловна, Нина Павловна, Надя, тетя Глаша. Ятока была в строгом светло-коричневом платье, На шее в три нити янтарные бусы, которые когда-то подарил Василий. В ушах золотые сережки. Глядя на Ятоку, бабы немножко робели. Своя, таежная, и в то же время — городская, а от этого — чужая.

— Проходите за стол, — пригласила Ятока. — Однако, чаевать будем.

Это «однако, чаевать» сразу смахнуло возникший холодок между бабами и Ятокой. Бабы заулыбались, громко разговаривая, стали усаживаться за стол. Семеновна в маленькие граненые стаканчики налила наливки.

— С радостью тебя, Семеновна. — Бабы весело чокались стаканчиками. — С дорогими гостями.

— Спасибо.

Семеновна поднесла к губам стаканчик, поставила, пододвинула Ятоке пирог. — Поешь, Ятока. В городе такого нет.

Все незаметно наблюдали за Ятокой. Она как-то не так держала вилку: ее красивые тонкие пальцы лежали сверху. Семеновне самой захотелось попробовать так же взять вилку, но на людях было неудобно.

— Ах ты, грех какой, совсем из ума выжила, про яичницу забыла, — всплеснула она руками и вышла из горницы.

В кути Семеновна оглянулась, не видит ли кто, и взяла вилку так, как держала её Ятока. Попробовала подцепить рыбу, не получилось: конец вилки задирался. Семеновна усмехнулась, взяла яичницу и пошла к гостям.

У баб после выпитой рюмки исчезла скованность. Надя, раскрасневшись, повернулась к Ятоке:

— Как ты в этом городе живешь? Я бы померла с тоски.

— Всяко живу, — в голосе Ятоки слышалась грусть. — Во сне горы вижу. Убежала бы, да как дом бросишь? Вот и мучаюсь. Димка учится, я с ним учусь. Тоже семь классов кончила.

— Надо же? — удивилась тетя Глаша.

— И работала? — спросила Надя.

— И работала, В областной больнице у профессора Гусева. Помогала сестрам за больными ухаживать. Профессор говорит, учиться тебе, Ятока, надо. Потом гипнозом людей лечить будем.

— Ты уж учись, девонька, — советовала. Надя. — Станешь доктором, лечиться к тебе ездить будем.

Ятока безнадежно махнула рукой:

— Однако, куда уж мне…

— А ты не бойся, — простодушно настаивала Надя. — Вон моя-то Елена что надумала — в артистки собралась. Придет же такая блажь в голову. И кто ее туда пустит? В эти артистки, поди, городские-то в очередь стоят.

— Это в какие артистки? — подняла голову тетя Глаша. — Это которые в кине-то по полотну бегают?

— Вот-вот, — подтвердила Надя.

— Не пущай. Че они там вытворяют, страх божий. Не пущай…

— Я уж отговариваю… — вздохнула Надя.

— Бабоньки, припьем еще помаленьку, — разливая по стаканчикам наливку, угощала Семеновна.

Бабы уже говорили все разом, не слушали друг друга и в то же время как-то понимали друг друга. Ятока давно уже не была в такой компании, ей было радостно и в то же время уже непривычно.

Гости разошлись в сумерках. Ятока убирала со стола. От калитки донеслось мычание. Семеновна глянула в окно.

— Белянка пришла. Сходи подои.

У калитки стояла белая корова.

— Вася тебе писал — продай корову. Здоровье плохое, зачем с ней возишься?

Семеновна горестно вздохнула.

— Духу не хватило. Самой-то мне много ли молока надо, одной кружки хватит. Да только выйду в ограду, погляжу на хлев, как подумаю, что не будет там коровы, такая тоска охватит, жить неохота. Выходит, руки-то моя лишними стали. Вот ведь горе-то какое…

— Теперь, однако, продать придется. Осенью все в город поедем, одну тебя больше не оставим.

Семеновна опустилась на сундук.

— Ты в своем ли уме, девонька? — наконец обрела она дар речи. — Смотри-ка они че надумали: взяла да и поехала, кинула все. Как у вас все просто получается. У меня здесь сыновья похоронены, старик. Они и в добрый час, и в худой всегда со мной. Горько на душе, схожу к ним, расскажу, как живу, што в деревне делается. Им хорошо, и мне легче. Да и жить-то мне уж ничего не осталось. Все мои ровесники давно уж лежат в сосновом бору. Это я што-то еще замешкалась на этом свете. Помру в городе-то, вы же меня не повезете, там и схороните. И буду я лежать одна-одинешенька среди чужих людей. Нет уж, милая, я отсюда никуда не поеду.

Ятока понимала свекровь, сочувствовала ей, но сказала совсем другое:

— А как же одна-то жить будешь?

— Пошто одна? — удивилась Семеновна. — Кругом люди. Вон Глаша, мы друг без дружки чашки чая не выпьем. Она без меня совсем зачахнет. Глаша только на людях храбрится, а так-то она еще болезненней меня. Тем и держится, что сына ждет.

— Вася приплывет, тогда говорить будем.

— А че говорить-то…

Семеновна легла в горнице, но заснуть не могла. Растревожила ей сердце Ятока. Она оделась и вышла на угор. В заречье над озерами клубами поднимался туман и молочной белизной разливался по падям. Дымилась и река, косматые струйки скользили над волнами, отчего казалось, что осередыш медленно уплывает в низовье. За селом на опушке леса тутукал козодой, где-то на болотах басовито ухала выпь, с лугов доносились голоса перепелок. Эти привычные с детства лесные голоса успокоили Семеновну.

Ятоке тоже не спалось. Легла, а сон пропал. Она все еще не могла поверить, что вырвалась из города. Выйди из дома — и очутишься в горах. «Где сейчас Вася? Что делает? Однако, у костра коротает ночь», — думала Ятока. И вдруг вспомнила Полину Андреевну, Загорскую, ее сухой, недобрый смех. И тут Ятоку осенило: «Так это Вася выносил из тайги Полину Андреевну, а Ирина — дочь Васи? Тогда пошто говорил, что какой-то друг шибко просил о девочке позаботиться? Совсем что-то все перепуталось».


Глава IV

За деревней, где кончается перекат, по обрывистому берегу тянутся густые заросли тальника, черемушника, боярышника и краснотала. Здесь, в кустах у глубокого омута, Димка с Андрейкой облюбовали место для рыбалки.

Андрейка, кутаясь в старый отцовский пиджак, полусонно смотрел на поплавок. Его белое лицо со светлыми бровями было выпачкано серой пыльцой кустарников.

Димка, поплевав на червя, закинул удочку, а удилище воткнул в берег. Смахнул с ладони землю и потянулся.

— До чего же рано здесь всходит июньское солнце!

— Но зато зимой, в декабре, его не дождешься.

По омуту лениво ходили круги. Над ним склонились развесистые талины. От кустов до середины реки лежала тень, и от этого вода была темной и казалась холодной. Димка оперся о ствол талины, и на беловолосую голову Андрейки дождем, сыпанула крупная роса.

— Ты сдурел? — потряс головой Андрейка, но не сдвинулся с места.

— Скорее проснешься. У тебя клюет.

Андрейка сбросил с плеч пиджак, схватил удилище, потянул его — в воздухе, извиваясь, блеснул красноперый окунь.

— Не брыкаться, — отцепляя рыбу, радовался Андрейка. — Я тебе говорил, будет у нас сегодня уха.

— Одно дерево — не лес.

— А мой дед говорит: лиха беда начало.

Андрейка снова закинул удочку и уселся основательно, В кустах голосисто закуковала кукушка. Ей отозвалась горлица. С неба упал негромкий журавлиный крик.

— Люблю журавлей, в них есть что-то сказочное. — Димка крутил головой, искал в небе журавля, но ему мешали ветки.

— Пустая птица: ни мяса, ни пера, — с пренебрежением махнул рукой Андрейка.

— Без таких птиц мир опустел бы и человек многое бы потерял.

— Как ты любишь, Димка, заумные речи. Для меня река есть река, горы есть горы. Все просто и ясно.

Димка задумчивым взглядом смотрел вдаль.

— Все не так просто. Тебе приходилось ночью на лугу слушать, как молчат цветы? В их молчании есть что-то девичье: нежность, стыдливость…

Андрейка озадаченно посмотрел на Димку.

— Слушать, как молчат цветы?

— Да-да, — кивком головы подтвердил Димка.

— Да брось ты, Димка, дурить. Лучше за поплавком смотри. Ой, клюет у тебя!

Димка поспешно схватил удилище, леска натянулась, зазвенела.

— Крупная… не дергай… крючок оторвешь, — подсказывал Андрейка.

— К коряге тянет, — топтался на берегу Димка.

— А ты не пускай.

Рыбина повела леску в реку, но постепенно леска ослабла. Димка натянул ее, и на поверхности омута забился серебристый сиг. Димка выбросил его на берег,

— Бот это удача, — торжествовал Димка.

Невдалеке послышались шаги. Из кустов вынырнул Яшка Ушкан.

— Здорово, мужики.

— Здорово, — ответили парни.

— Много наловили?

— Да ты погляди, — Димка кивнул на сдевок.

— Ничего рыба, шарба добрая будет.

Яшка Ушкан сел, достал кожаный кисет с плетеным шнурком и стал закуривать. С его мясистого лица лениво смотрели большие, навыкате глаза. Яшка — одногодок с Димкой и Андрейкой, а в селе уже считался добрым охотником. Но не этим он был знаменит. Яшка за пять лет с грехом пополам добрался до третьего класса, а там прикинулся хворым и бросил школу. Еще он мог шевелить ушами и подражать птичьим голосам. Когда Яшку во втором классе вызывали к доске, он брал мел и шевелил одним ухом. По классу пробегал смешок. Яшка шевелил вторым ухом. Смех усиливался. Тогда он мяукал, как кукша. Класс покатывался со смеху, а Яшку выставляли за дверь. За умение шевелить ушами его и прозвали Ушканом.

— На охоту-то прошлой осенью ходил? — спросил Яшку Андрейка.

— Почти три сотни белок взял. Еще две рыси.

— Две рыси? — удивился Димка. И как ты их добыл?

— Собаки на дерево загнали, — небрежно ответил Яшка.

— А сейчас-то чем занимаешься?

— С отцом коров колхозных пасем. А вас еще не доконали двоечки?

— Да нет, — усмехнулся Димка. — А ты, значит, крест на учебе поставил?

— Задачки загубили. Да лешак с ними. И без них хорошо обхожусь.

Яшка щелкнул пальцем окурок, проследил, как он, описав дугу, упал в воду, и встал.

— Я пошел. Коров надо выгонять. Вечером увидимся.

Нырнул под ветки, и его широкая спина исчезла в кустах.

Андрейка глянул на поплавки.

— Пожалуй, и нам пора сматывать удочки.

— Верно, — согласился Димка, — а то в животе булькать начинает.


Глава V

После завтрака Димка собрался в школьную библиотеку. Она размещалась в небольшой комнате. Когда Димка вошел, у окна за столиком сидела миловидная невысокая женщина с косами.

— Здравствуйте.

Женщина окинула Димку любопытным взглядом, улыбнулась.

— Здравствуйте. Вы — Дима Воронов?

— Да. Дмитрий Воронов.

— Я много слышала про вашу мать, отца. И сразу вас узнала. А я — учительница Хаикта Александровна Романова. Вас моя фамилия не удивляет?

— Да я как-то не думал.

У Хаикты озорно блеснули черные глаза.

— А интересно. Родители мои — эвенки, по крещеные. Поп всем им старался всучить царскую фамилию и брал за это два-три соболя. Вот так я и оказалась обладательницей царской фамилии, — рассмеялась Хаикта.

— А за имена он дань не брал?

— Как же, брал, — махнула рукой учительница. — Имя апостола стоило соболя.

Димке все больше нравилась эта невысокая веселая женщина.

— Не батюшка, а божий коммерсант.

— Не говорите.

— Вы институт окончили? — спросил Димка.

— Нет. При институте есть специальное отделение, которое готовит кадры для северных народов. Оно приравнено к педагогическому училищу. Вот это отделение я в прошлом году и окончила. Сюда попала по распределению. А вы думаете по отцовской линии пойти?

— Нет. Хочу стать журналистом.

— Это вы хорошо придумали. О нашем крае почти ничего еще не написано. Что бы вы хотели почитать?

— Шишкова что-нибудь есть?

— Рассказы.

— Запишите.

Димка взял два томика рассказов.

— Заходите, — пригласила Хаикта.

— Обязательно приду. До свидания.

Димка сбежал с крыльца. К школе подходила Ленка.

— Я тоже в библиотеку.

— Иди, я тебя подожду…

Он спустился к реке. День уже набрал силу. Припекало. Над протоками с криком метались чайки. За рекой, пониже яра, пламенели заросли шиповника.

— А я стихи Пушкина взяла, — сообщила Ленка.

Димка, глядя на реку, прочитал: Прощай, свободная стихия!


В последний раз передо мной


Ты катишь волны голубые


И блещешь гордою красой.



Некоторое время они шли молча. Ленка была под стать Димке, высокая, гибкая. Глаза большие карие. Такая бровью поведет, пойдешь за ней хоть куда.

— Ты как будто не рада, что домой вернулась? — Димка вопросительно посмотрел на Ленку. Та потупилась.

— Дима, скажи, ты Томку Поморову любишь?

— С чего это ты взяла? — удивился Димка.

— Ты же на Громовом полустанке ее поцеловал.

Димка почувствовал, как к его щекам прилила кровь. Он ничего не обещал Ленке и тем не менее сейчас испытывал чувство вины перед нею.

— Мы с ней поспорили, кто знает больше названий цветов, — оправдывался Димка. — Я проспорил. Томка и говорит: «Раз проспорил, поцелуй меня». Я и поцеловал.

— Правда?

— Я тебе никогда не врал.

— А я бог знает что подумала. — Ленка сразу повеселела, дотронулась до Димкиной руки.

— Пойдем завтра утром на луга. Я знаю, где много жарков растет.

— Пойдем.

На угоре показались Андрейка, Вадим Зарукин, Тамара Поморова и Светка Круглова.

— А мы их ищем… Пошли на Матвееву гору, — позвал Андрейка.

— Пойдем? — спросил Димка Ленку.

— Пойдем.

— Подождите, я книги отнесу.

Дома на крылечке сидели Семеновна и тетя Глаша.

— Далеко собрались? — спросила Димку Семеновна.

— В лес.

— Глядите там, осторожней.

Семеновна с тетей Глашей смотрели вслед ребятам. Димка был выше своих сверстников. Его походка напоминала Семеновне молодого Василия.

— Давно ли сыновья наши табунились, а вон уж и внуки оперились.

— Бежит время, — вздохнула тетя Глаша. — Дима у них за коновода.

— Он, — кивнула Семеновна.

— Ох и хватит он в жизни горюшка, — протянула тетя Глаша.

Семеновна с удивлением посмотрела на нее.

— Ты, девонька, че мелешь-то? Сплюнь!

— Уж шибко красивый, — не слушая Семеновну, продолжала тетя Глаша. — Ты только погляди, как на него девчонки зыркают.

— Если любо им, пусть зыркают. Дело молодое. А тебе-то какая печаль?

— Как не печалиться? Не чужой, поди. Испортят парня. А какая за него выскочит, вволю наплачется.

— Вот заладила. С чего бы она плакала? Не урод, и умом бог не обидел, — защищала внука Семеновна.

— Я тебе об чем и толкую: шибко красивый. А у них, у красивых, сердце-то и бывает непутевое.

— А ты почем знаешь? — начинала сердиться Семеновна. — Или любила красивых-то?

— Как не знать, поди, среди людей век-то прожила, всего насмотрелась.

— А твой-то Ганя скоро жениться? — переменила неприятный разговор Семеновна.

— Кто его знает.

— Поди, и невеста есть.

— Как не быть: молодой, видный, орден имеет.

— Вот горе-то, — сокрушалась Семеновна. — Че ей теперь, век в девках куковать?

— И не говори, — безнадежно вздохнула тетя Глаша.

— Подождет-подождет да и выйдет за другого.

— Знамо, выйдет.

Расстроенная тем, что невеста Гани может выйти замуж за другого, тетя Глаша поднялась.

— Засиделась я у тебя.

— Ты куда? — удивилась Семеновна. — Ятока домоет полы, да чаевать будем.

— Побегу я. Курки бы в огород не залезли.

— Вот ты такая супротивная и есть, — обиделась Семеновна. — Дались тебе эти курки.

— И собачонка Юлька не кормлена. Спозаранку куда-то унеслась.

— Куда она денется? Утром с нашими собаками бегала.

— Нет, я уж догляжу…


По угорному закрайку поскотины на дальние луга вела узкая тропинка. Над горами размашисто горела заря.

На реке, точно подкрашенные брусничным соком, набегали одна на другую волны. Ятока шла неторопливо. У куста черемухи она присела на валежину. Вдали горы. Кто сказал, что они не живые? У каждой горы, как и у человека, свой характер, свой голос, свое лицо. Вот и Гора Матерей. На голове ее шаль из вечных снегов. С плеча спадает накидка из темного стланика, к груди припал ребенок из серого гранита. Величава и неприступна таежная женщина…

У подножья горы чаша с золотистой каемкой песков. Со дна ее голубыми кругами поднимается горячая вода. Ятока с крохотным Димкой прожила возле горячего ключа около трех недель. И Гора Матерей послала им здоровье и силу.

Погасла заря. Над заречными горами распласталась серая тучка. Задымилась река. Из прибрежных кустов донесся нервный крик какой-то птицы и тотчас оборвался. Он напомнил Ятоке смех Загорской. И сердце будто обдал снежный колючий вихрь, выхолодил душу. «А Ирина шибко похожа на Васю. Глаза его. Губы его, — думала Ятока. — Пошто от меня все скрыл? Как-то неладно жить Вася стал. Один раз обманешь — поверят, в другой раз правду скажешь — не поверят».

Ятока поднялась и побрела к деревне. В небе зажглись звезды, на траву упала роса.

— Ты это где, моя-то, потерялась? — на крыльце Ятоку поджидала Семеновна.

— У Жени была. Потом на луга ходила.

Ятока села рядом с Семеновной.

— Тянет в лес? — посочувствовала Семеновна.

— Охота родные места посмотреть.

— Есть-то будешь?

— Нет, не хочу.

— Хоть молочка выпей.

— Дима спит?

— Спит. Намаялся за день-то. Где-то сейчас Вася? — вздохнула Семеновна.

— Ондатров отловили ему в соседнем районе. За ними уплыл.

— Все время так мается?

— Много ездит. Дома совсем мало бывает. Больше в тайге живет.

— Как охота мотаться по чужим краям? — сокрушалась Семеновна. — Охотник он добрый. Жил бы дома и горюшка не знал.

— Я тоже так думаю, — согласилась Ятока. — А Вася говорит, тайгу разорили, кто о ней, кроме нас, позаботится? Вот он и ходит, смотрит, какого зверя промышлять можно, а какого разводить надо. Тайга большая, забот много.

— Дима какое-то себе чудное дело нашел.

— Журналистом хочет быть.

— Во-во. Тоже, поди, весь свой век мотаться по белу свету будет?

— Дима — мужик, пусть сам себе дорогу выбирает.

— И што за молодежь пошла, все из своих гнезд бегут, будто на чужбине их медом кормят. — Семеновна подняла глаза на Ятоку. — Пошто еще ребеночка не заведете? Или Вася не хочет?

— Вася шибко девочку ждет. Однако, нет больше детей, — виновато ответила Ятока.

— Не печалься, будут, — успокоила ее Семеновна. — Молодые еще.

На лугу заржала лошадь. По деревне прокатился разноголосый лай и оборвался.

— Засиделись мы с тобой, — Семеновна, придерживая рукой поясницу, встала. — Пора на покой.

— Я в амбар схожу, Диму погляжу, — поднялась следом и Ятока.


Глава VI

Ленка не могла понять, что с ней происходит. То ей было весело и хотелось петь, смеяться, то вдруг наваливалась тоска и никого не хотелось видеть. Вот и сегодня она одна ушла в поле за диким луком. И не заметила, как вечер подошел. Ленка спохватилась и заторопилась домой. Тропинка петляла среди прибрежных зарослей. Над низиной поплыла росистая прохлада. Ленка вышла к черемушнику и замерла: с темно-коричневых кустов бесшумно осыпался цвет, и среди густой травы вилась белая тропа. С давних времен у забайкальцев существует поверье: если летом охотник пройдет по белой тропе, то ему весь год будет сопутствовать удача. А если девушка ступит на нее, то ее любовь будет счастливой. «Пойду позову Димку, — мелькнула у Ленки мысль. — И мы вместе с ним пройдем по белой тропе. Только он пусть ничего не знает. Скажу я ему об этом… когда мы поженимся… в день свадьбы. Как он удивится. Потом назовет меня как-нибудь ласково. Как он меня будет звать? Северяночка… Зоренька…» Ленка подошла к домам, но так и не могла решить, как ее будет звать Димка.

На угоре она догнала Андрейку с Димкой.

— Вы это куда?

«На Золотую поляну, — ответил Димка. — Только за Вадимом зайдем. А ты придешь?

— Сейчас, переоденусь.

Дом Серафима Антоновича Зарукина стоял за селом в глубине сосновой рощи. Димка с Андрейкой вошли в ограду. Серафим Антонович мастерил туес. Ему помогал Вадим. Парни поздоровались. Серафим Антонович отложил березовый сколотень, поднял длинное лицо в глубоких морщинах и проговорил глуховатым голосом:

— Здорово, академики. Присаживайтесь.

— Мы на минутку. За Вадимом, — объяснил Димка.

— Обождите немного, я умоюсь. — Вадим скрылся в доме.

Серафим Антонович неторопливо завернул самокрутку,

— На машиностроительном заводе не доводилось бывать? — Серафим Антонович остановил взгляд на парнях.

— Нет, — мотнул головой Андрейка, — а что?

— Товарищи там у меня остались. Сколькой год собираюсь навестить их, да все как-то не получается.

Из скотного двора, что па задах дома, с подойником в руках вышла Лариса.

— Здравствуйте, мальчики. Выросли-то как.

Лариса улыбнулась. Ей шел девятнадцатый год, в движениях ее, в голосе было что-то мягкое, материнское.

— Как им не расти, — вместо парней ответил Серафим Антонович. — Скоро в армию идти.

— Андрей, — Димка кивнул в сторону Андрейки, — в танкисты метит.

— Молодец, — одобрил Серафим Антонович. — Слышали, как Ганя самураев на Халхин-Голе лупцевал? Пусть Знают наших.

Из дома выбежала Зоя. Кинула лукавый взгляд на Андрейку и подбежала к сестре.

— Нянька, я пойду с ребятами за Золотую поляну?

— Уберемся по дому и вместе пойдем.

Зоя нехотя пошла за сестрой. Серафим Антонович придавил окурок носком сапога и поднялся.

— Пожалуй, на сегодня хватит, — и стал складывать инструмент на предамбарник.

Прежде Серафим Антонович жил в городе, работал на заводе кузнецом. Все бы было хорошо, да вот к жене привязалась какая-то хворь, и врачи не могли помочь. Узнал Степан о беде старого друга, они в гражданскую войну вместе партизанили, предложил переехать в Матвеевку на свежий воздух. Серафим Антонович ухватился за эту мысль, думал, тайга поставит на ноги жену. Приехал, дом срубил под бором в сосняке. Да только не помог жене лесной воздух, умерла. И все заботы по дому свалились на Ларису. Выходила она и брата с сестрой. Спроси кого-нибудь в селе, кто такая Лариса, подумают, а вот Няньку все знают.

В деревне встретили Серафима Антоновича Зарукина настороженно. Но вскоре увидели сельчане, доброе сердце у этого человека, а рукам цены нет. Все они умеют делать ружье наладить, котел полудой покрыть, к чайнику носик припаять, а при нужде и иголку сковать. Теперь бабы, когда приходил в дом, не знали, куда и посадить его.

По ступенькам крыльца сбежал Вадим. В отца он пошел, такой же костистый, сухопарый.

— Пошли, — бросил на ходу парням.

— Долго не бродите, — наказывал Серафим Антонович.

— Ладно, — уже от калитки отозвался Вадим.

На улице столкнулись с Сергеем Кругловым. Ему уже перевалило за двадцать, он был плотный, мускулистый. На плече у Сергея гармошка. Глянул на парней, тряхнул рыжеватым чубом.

— В нашем полку прибыло.

Парни вместе с Сергеем направились к Золотой поляне, что за школой.

— С девчонками-то дружите? — спросил Сергей.

— Нам нельзя, мы — школьники, — покосившись на Димку, рассмеялся Андрейка.

— Нам нельзя… — передразнил его Сергей, — А еще будущий танкист.

Сергей пробежал пальцами по перламутровым, пуговкам гармони, подобрал нужную мелодию и запел: На границе тучи ходят хмуро,


Край суровый тишиной объят.


У высоких берегов Амура


Часовые Родины стоят.



Услышав песню, девчата заспешили к парням. На Золотую поляну пришли гурьбой. Поляна была просторная, открывалась к реке. Вокруг нее стояли сосны с густым подлеском. Под деревьями темнели лавочки. На середине поляны вспыхнул костер, и от деревьев пролился золотистый отсвет.

— Сергей, давай вальс…

Сергей склонился над гармошкой, и к реке поплыла плавная мелодия. Димка подошел к Ленке:

— Станцуем?

Они закружились вокруг костра.

— Красота-то какая! — счастливо улыбалась Ленка.

— Как в сказке. Лешего только не хватает.

— Не надо лешего. Я боюсь.

Посматривая друг на друга, они некоторое время танцевали молча.

— Ты о чем, Димка, думаешь? — спросила Ленка.

У Димки по губам скользнула еле заметная улыбка. Сердце Ленки замерло. Сейчас он скажет: «О тебе думаю. О нас с тобой, зоренька». Но Димка ответил:

— Всякая чепушатина в голову лезет.

Ленка подавила обиду,

— А я о тебе думаю.

— Что же обо мне думать-то?

— Я, сколько себя помню, всегда о тебе думаю.

Музыка оборвалась. Парни и девчата пошли к лавочкам. Димка отошел к сосне, прислонился к ней спиной. Пришла Лариса, села рядом с Ленкой.

— Лена, спой «Тройку», — попросила Лариса.

— Спой, Лена, — раздалось сразу несколько голосов. Ленка украдкой глянула на Димку, он ей улыбнулся.

Ока подошла к Сергею, встала сбоку. Сергей заиграл. Ленка, вскинув голову, подавшись вперед, запела грудным сильным голосом: Вот мчится тройка удалая


Вдоль по дороге столбовой,


И колокольчик, дар Валдая,


Звенит уныло под дугой.



Димка посмотрел на Ленку. На платье ей падал отсвет костра, и от этого казалось, что по нему прокатываются огненные волны. Лицо бледное. А в голосе печаль. Эта печаль — упрек его глухому сердцу. Димка перевел взгляд на парней и девчат. За костром о чем-то перешептывались Андрейка с Томкой. Яшка Ушкан смолил самокрутку и не сводил с Ленки глаз. У Димки невольно сжались кулаки. Ему захотелось съездить по этой мясистой роже. А голос Ленки продолжал звучать над поляной: Ямщик лихой — он встал с полночи,—


Ему сгрустнулося в тиши:


И он запел про ясны очи,


Про очи девицы-души.



Внизу поблескивала река. Темнели горы. И Димке казалось, что не Ленка поет, а там, в горах, оплакивает судьбу ямщика лесная девушка. «Вы, очи, очи, голубые,


Вы сокрушили молодца,


Зачем, о люди, люди злые!


Вы их разрознили сердца?


Теперь я горький сиротина!»


И вдруг махнул по всем по трем,


И тройкой тешился детина —


И заливался соловьем.



Над поляной стояла тишина. И вдруг с сосны упала шишка, гулко ударилась о притоптанную землю и откатилась к костру. Все сразу задвигались, заговорили. Ленка прошла к лавочке и села рядом с Ларисой.

— Спасибо, Лена, — Лариса прикоснулась к ее руке.

Ленка застенчиво улыбнулась. А плясуны уже просили:

— Серега, давай «Русскую».

Димка незаметно нырнул в лес, вышел на угор, спустился к реке и сел на камень. На берег тихо накатывались волны. С поляны доносились лихие хлопки в такт музыке. За спиной у Димки послышались шаги.

— Ты что ушел? — спросила Ленка.

— Просто одному побыть захотелось. Видишь, заря уже занимается.

— Пойдем в поле? — предложила Ленка.

Димку с Ленкой солнце встретило у черемушника. Выкатилось оно из-за хребтов на пылающее небо, и поток холодного света хлынул на землю. В низинах качнулся туман и нехотя пополз к вершинам гор. Возле подлесков пламенем занялись жарки. От Димки с Ленкой в лесные дали убегала белая тропа. Над ней кружился табунок чаек.

Ленка верила, что не зря они встретили солнце на белой тропе. От счастья ее карие глаза затуманились слезами.

— Ты это что? — удивился Димка и положил руку ей на плечо.

Ленка уткнулась головой ему в грудь и ничего не сказала.

За Золотой поляной на берегу встречали солнце Сергей с Ларисой. Сергей обнял девушку.

— Нянечка ты моя, родная. Знаешь, что я решил?

— Что?

— Приду нынче осенью с охоты — и мы поженимся.

— Как же я отца-то брошу? — встревожилась Лариса. — Старенький он уже стал.

— Зачем бросать его? Поставим свой дом рядом с вашим. Только — две семьи на твоих плечах будет.

— Работы-то я не боюсь…


Глава VII

Ятока все тяжелее переносила разлуку с Василием. Тревожные мысли не оставляли ее. Уж пора бы Василию дома быть. Все ли ладно с ним? Один по реке поплыл. Нет покоя на душе. Чтобы хоть как-то скоротать время, Ятока занялась выделкой оленьих камусов. Семеновна, устроившись на сундуке, пряла шерсть. Только утром вынесли осоку, которой застилали пол, и в доме было свежо, пахло вяленой травой, с улицы доносилось беспокойное чириканье воробьев и бойкий стрекот стрижей.

Семеновна глянула в открытое окно.

— Опять кот охоту на воробьев устроил.

— Что ему делать, забавляется.

Семеновна тянула от кудели шерсть, жужжа веретеном, скручивала ее в ровную нить.

— Всем вам к осени свяжу по теплым носкам.

— Васе свяжи. Осенью он опять надолго в лес уйдет.

Ятока старательно обрабатывала скребком камус.

— Народу-то в городе много? — полюбопытствовала Семеновна.

— Страсть как много. Утром на работу идут, все улицы битком набиты.

— Чудно все, — покачала головой Семеновна. — На охоту не ходят, зверя не промышляют, рыбу не ловят, где харчи берут?

Ятока снисходительно улыбнулась.

— В магазине покупают.

— И наши, деревенские, там есть?

— Много деревенских.

— Совсем люди с ума посходили. Че им дался этот город? Я вон к Глаше забегу на минутку чай попить, а у меня на душе уж кошки скребут, как дома-то, все ли ладно.

— В город больше молодые едут. Кто на учебу, кто на заводы работать.

— Не пущали бы их. Молодые в город уйдут, а в деревнях кто останется: чалый да драный? Загубят так все деревни.

— Добрые женщины, не приютите ли у себя бедного странника? — донесся голос от дверей.

У порога стоял Василий, На нем кепка с накомарником, штормовка защитного цвета. Глаза с темной синью смотрели молодо и озорно. Курчавилась русая бородка.

— Сынок…

Семеновна отложила пряжу, встала навстречу сыну. У Ятоки лицо высветила радостная улыбка, но она не посмела первой подойти к мужу. Василий раскинул руки.

— Здравствуй, мама. — Обнял мать, потом Ятоку. — Кажется, сто лет вас не видел. Как живете? Как здоровье твое, мама?

— Приплыли Ятока с Димкой, оклемалась. Топчусь помаленьку. Тебя все поджидали — да проглядели.

— Ничего, это дело поправимое. Ты-то как добралась со своей босоногой командой? — Василий с нежностью глядел на Ятоку.

— Хорошо доплыли. Ты голодный?

— У деда Дормидонта останавливался. Поел.

В дом, запыхавшись, вбежали Димка с Андрейкой. Василий сильными руками сграбастал их в охапку.

— Посмотрим, сколько вы тут жирку нагуляли.

— Ах, ты так? — озорно выкрикнул Димка.

Парни насели на Василия. Он притворно повалился на диван.

— Все, сдаюсь, — встал, потрепал головы парней. — Дуйте к лодке, несите рюкзаки. И поплывем на заречное озеро ондатру выпускать.

Парни убежали.

— Долго-то не плавайте, — попросила Семеновна. — Мы ужин гоношить будем.

…Заречное озеро, изогнувшись подковой, находилось под хребтом в наволоке. Тяжелые ели смотрелись в озеро с берега. Полузатонувшие деревья щетинились облезлыми ветками. На мелководье среди бледно-зеленых кувшинок ярко белели лилии. Вдоль берега над осокой темнели продолговатые шишки рогоза. На излучине кормились дикие линные утки. Пахло гнилой травой и тиной. Над озером лежала вековая тишина.

Василий с парнями поставили ящички на берегу, открыли дверцы и укрылись в зарослях.

— Я на Лебедином озере выпустил пять пар, — шептал Василий. — Ондатры плодятся быстро, два-три помета за лето дают. Года через три мы уже начнем их отлавливать.

Рыжеватые зверьки со змеевидными плоскими хвостами неторопливо вылезали из клеток, деловито шарились в осоке, спускались к воде. Одни сразу начали нырять, другие хлюпались возле берега.

— Дядя Вася, а что они едят? — тоже шепотом спросил Андрейка.

— Травы, корневища. Зимой, когда уснут в тине караси, рыбой лакомятся.

Димка не спускал глаз со зверьков. Ондатры проворно расплывались по озеру, подыскивая место для жилья.

— Папка, а если в озере будет мало кормов, они же зимой передохнут.

— Ондатра — зверек умный. Перед зимовкой, когда семьи размножатся, прикидывает, хватит ли в озере на зиму кормов. Если мало, то сильная семья прогоняет слабую. Так что не удивляйтесь, если зверьки появятся на тех водоемах, где их и не выпускали.

Остывающее солнце закатилось в вершины гор. От хребта на озеро легла тень. Распадки дыхнули ночной прохладой. Из осоки, недалеко от Василия, выплыла кряква. Вдруг перед ней вынырнула ондатра. Утка испуганно ударила по воде крылом. Ондатра нырнула. Утка крутилась на месте, громко и тревожно крякая.

Василий встал.

— Ничего, пообвыкнутся. Пошли, парни. Через недельку-другую наведаемся, посмотрим, как обживутся новоселы.


Ятока с Семеновной готовили в кути ужин. К Василию придут друзья, родственники, народа много будет. Ятока чистит рыбу, а сама нет-нет да и выглянет в окно, не возвращаются ли Василий с парнями. Появился и исчез. Не сон ли это? Замирает сердце у Ятоки.

Семеновна загодя готовилась к встрече сына. Еще вчера сохатиную губу сварила.

— Я в погреб сбегаю. А то забудем про губу-то.

— Однако, осторожней ходи: лесенка скользкая.

— Не маленькая.

Семеновна ушла. Вскоре из прихожей до Ятоки донеслись шаги. Ятока выглянула из-за занавески. Василий. Он уже разделся, причесался. Ласково взглянул на Ятоку, притянул ее к себе, обнял.

— Думал, не догоню тебя…

От Василия пахло мхами, озерами, солнцем.

— Не надо, Вася. Однако, люди увидят.

— Ну, и пусть смотрят.

— Ой, Вася, совсем дурной стал.

— Соскучился я по тебе…

В сенях послышались шаги. Ятока испуганно глянула на дверь и, точно шаловливая девчонка, шмыгнула в куть, Василий рассмеялся.

— Наконец-то приехал. — на пороге стоял Семен. Друзья обнялись. Потом, покашливая (хоть и старые таежники, а запершило в горле), прошли в горницу, присели у окна. Семен кивнул на седеющие виски Василия. — Уж изморозью прихватило.

— Учеба свою метку оставила. Почти с азбуки пришлось начинать.

— А я вот живу с тем, что нажил в молодости, — в голосе Семена слышалась грусть.

— Не прибедняйся. Посмотри, какой разгон взяли Андрейка с Димкой. Выходит, не так уж плохи наши дела. И про колхоз твой наслышан. Хлеб сеешь?

— В этом году посеял пшеницы, ячменя, овса. Растет хлеб, тепла и влаги у нас хоть отбавляй.

— А июльских заморозков не боишься?

— Мы поля подобрали на возвышенностях и подальше от холодных ключей. Вокруг пашен заготовили дрова для костров. В случае заморозков будем дымом спасать хлеб.

Из прихожей донесся голос Валентины Петровны Поморовой:

— Добрый день, Ятока.

— Проходи, Валентина Петровна.

— Признавайся, где прячешь своего таежника?

— В горнице. С Семой о чем-то толкуют.

Валентина Петровна заглянула в горницу. Была она среднего роста. Светлые короткие волосы гладко причесаны. Взгляд спокойный, уверенный. На верхней приподнятой губе еле заметно серебрился пушок.

Василий встал.

— Проходи, Валентина Петровна, садись.

Валентина Петровна подала Василию руку.

— С приездом.

— Спасибо.

— Заждались тебя.

Валентина Петровна, жена Поморова, учила Димку в третьем и четвертом классах. Когда бывала в городе, останавливалась в доме у Василия.

Василий с улыбкой смотрел на нее.

— А ты, Валентина Петровна, все хорошеешь.

— Ох, и любишь ты, Захарович, комплименты раздавать. И откуда у тебя такая болезнь? — притворно развела руками Валентина Петровна.

— Порок молодости.

Все рассмеялись.

— А где потеряла Михаила Викторовича?

— Женщины его в плен взяли. Заставили помогать по хозяйству. Да вот и он.

Михаил Викторович поздоровался с Василием, пошутил:

— А я-то думал, ты уж напрочь забыл про нас, стариков.

— При такой-то красавице, — Василий кивнул на Валентину Петровну, — ты заговорил о старости. И бога не боишься?

— Все прибедняется, — Валентина Петровна ласково глянула на Поморова, — а сам с молодушек глаз не сводит.

— Валя…

В горницу несмело, бочком, не вошла, а протиснулась тетя Глаша и теперь топталась у дверей, не зная, как обратить на себя внимание. Первым ее увидел Василий. Он подошел к ней, обнял за плечи и усадил на диван.

— Тетя Глаша, ты же совсем еще молодец. Помнишь, как меня на сенокосе ругала, когда я к девчонкам ездил?

Круглое лицо тети Глаши расплылось в доброй улыбке.

— Ох, и разбойник был.

— Так уж и разбойник?

— Никакого сладу с тобой не знала. Свои девки рядом, — одно загляденье, а его вечно куда-то несет. Да ладно. Ты мне про Ганю сказывай. Видел его?

— Видел, тетя Глаша. Я на командирских сборах был. Его авиационная часть рядом стояла. Каждый день встречались. Орел твой Ганя. До туч крылом достает. А ты еще не хотела отпускать его на учебу.

— И зря пустила. Сейчас бы внучат нянчила и горюшка не знала. Ты все… Сбил парня с пути, — тетя Глаша поджала губы.

— Вот тебе и раз, — развел руками Василий. — Да твой Ганя— герой. О нем вся страна знает. Тебе гордиться им надо.

— Домой-то он хоть собирается? — немного оттаяв, спросила тетя Глаша.

— Я думал, он уже здесь. На днях появится.

— Жениться-то не надумал?

Василий еле заметно улыбнулся. Что ответить?

— Об этом он сам расскажет.

Но тете Глаше надо было знать все. И ждать она не хотела.

— Невеста-то у него хоть есть?

Василий о невесте Гани и представления не имел, но решил успокоить старуху.

— Как же. Знакомил он меня с ней. Красавица.

— Звать-то ее как?

— Наташа, — назвал Василий первое попавшееся на язык имя.

— Из городских, поди? — с тревогой в голосе спросила тетя Глаша. — Такая и за родню нас признавать не станет.

— Пусть только попробует.

— Уж не мог попроще-то невесту найти, — укорила тетя Глаша, точно перед ней был не Василий, а Ганя.

— Невеста еще не жена. Приедет, женим его на нашей, И такую свадьбу закатим, горы закачаются.

— Дай-то бог.

Тетя Глаша вздохнула, встала и пошла в куть. Василий проводил ее сочувственным взглядом.

— Матери…

— Нас тоже ждет не дождется мать, — вздохнула Валентина Петровна.

— Перевезли бы ее сюда, — посоветовал Василий.

— Не едет с насиженного места.

Из сеней донесся голос Степана:

— Да погодите вы, бабоньки, сейчас не до вас. Завтра об этом поговорим.

Степан, пригнувшись, поднырнул под притолоку, схватил в крепкие объятия Василия, потом отступил на шаг, оглядел его.

— Ничего, хорош. Тебе бы сейчас, Васюха, рогатину в руки — да на медведя.

— А что, доведется, так и на медведя сходим.

Василий подвинул Степану табуретку,

— Рассказывай, как там международная обстановка, — Степан уселся поудобнее.

— Ничего хорошего.

— У нас с немцами договор о ненападении. Не обманут?

— Откуда мне знать? — Василий покосился на куть, глянул на Валентину Петровну. — Из запаса многих взяли в армию. И я со дня на день жду повестку.

— Значит, и мы должны быть начеку. — Степан с силой опустил кулак на колено.

— Должны, Степан.

Со скатертью в руках из кути в темном платье, черных туфлях вышла Ятока. Шею перехватывали бусы. Мужчины прервали разговор. Наконец Степан не выдержал:

— Королева. Встретишь в городе, побоишься подойти.

У Ятоки от смущения зарделись щеки.

— Вася, пошто Степан так говорит-то?

— А чем не королева?

Вышла принаряженная Семеновна и пригласила всех к столу.


Глава VIII

На Василии брезентовая куртка защитного цвета, такие же брюки, заправленные в кирзовые сапоги. На правом плече ружье, на левом боку с ремня свисает нож. Идет он неторопливым, но ходким, натренированным шагом. Следом за ним играючи шагает Ятока. Деревья и трава в дымчатой росе. Красные лучи утреннего солнца, с трудом пробиваясь между веток, выводят на отдохнувшей земле яркие узоры. Тропа то исчезает в густом мелколесье, то еле заметной ложбинкой тянется по марям и мшистым покатям сиверов. Тропы с годами тоже стареют. Одни навечно зарастают, как будто и не ступала на них нога человека. От других на стволах деревьев остаются пометки-затесины, заплывшие серой, которые понятны немногим. Они свое отслужили, У нового поколения свои дали, свои высоты, и их ведут другие тропы.

Василий прислушался. Звонко и голосисто пели птицы. А Василию казалось, что звенит росистым серебром лес, звенит о детстве, о юности, что багряным заревом отгорела среди этих хребтов. Давно уже смыли дожди следы Орленка, лихого скакуна, верного спутника неуемной молодости. Осыпались, оползли берега Красного Яра, где встречали Василий с Капитолиной первые рассветы. По чужой тропе ушла Капитолина, не оставив следа. Нет друга Малыша. А память тревожит душу таежника, не хочет расставаться с прошлым, к которому нет тропы, затерялась она в беге времени.

В ветках прошумел ветерок. На землю с деревьев скупым дождиком пролилась роса. Василий оглянулся. Ятока улыбнулась ему. Наконец-то она дома. Суровые ветры давно унесли звуки шаманского бубна, седые метели погасили жертвенные костры. Зеленым мхом заросла тропа племени, и не ступать на нее больше Ятоке.

Не люди выбирают тропы, а время. В детстве Ятока боялась русских. Как-то их род прикочевал на Холодную реку. Вышли на крутой залавок и замерли. Внизу на косе горел большой костер. Вокруг сидели и лежали русские мужики. У некоторых бороды грудь закрывали. Ятоке в душу закрался страх: не оборотни ли вокруг костра собрались?

Из-за гор надвигалась туча. Эвенки гадали, кто эти люди, с добром пришли или с лихом?

А от костра доносилась песня: Ревела буря, дождь шумел,


Во мраке молнии блистали,


И беспрерывно гром гремел,


И ветры в дебрях бушевали.


Ко славе страстию дыша,


В стране суровой и угрюмой,


На тихом бреге Иртыша


Сидел Ермак, объятый думой.



Песня то накатывалась грозовым валом, то затихала, Ятока не понимала слов, но в напеве ей слышалась непокорность духа этих людей. Эвенки откочевали в глубь леса и разожгли свой костер. И казался он слабой искрой в мрачной тайге под тяжелым небом.

Бородатые, непонятные люди часто грезились Ятоке. Злые лесные духи не давали доброй тропы ее роду. За охотниками от стойбища к стойбищу кочевали то голод, то болезни. Много шаманила Ятока, да только Тангара, повелитель добрых духов, не слышал ее бубна.

Новую тропу проложил Ятоке Василий. Ятока знала и верила: по худой тропе он не поведет ее. Дочь Василий хочет. Ятока расскажет все Горе Матерей, и она обязательно пошлет им эту радость.

Василий вдруг остановился, Ятока замерла рядом. Что случилось? Зверь? Почему Василий ружье не вскинул? Ятока вопросительно посмотрела на мужа, проследила за его взглядом. Шагах в двадцати возле тропы зеленела полянка. На краю ее под березами стоял согжой[33]. Подняв голову с упругими ветвистыми рогами, покрытыми мелкой шерстью, он большими темными глазами рассматривал Ятоку с Василием. Каждый мускул его был налит силой.

— Беда, какой красивый, — шепнула Ятока.

— Непуганый зверь.

К лицу Ятоки подлетел паут, она махнула рукой. Олень вздрогнул, кинул рога к спине, вздыбился, прыгнул между берез и исчез.

— Быстрый, как ветер, — восхищалась Ятока.

— Крупный экземпляр. Обмерить бы.

— В другой раз попадется, я подержу, — рассмеялась Ятока. — Пошто не стрелял?

— Судя по рогам, лет семи бык. Само в соку. Производитель. Такого нельзя трогать.

— Однако, што охотникам делать? Вначале по рогам подсчитать годы, потом зверя промышлять?

— Ничего, Ятока, все научимся делать. И в промысловой охоте культура и разум нужны.

От поляны тропинка пошла в горы. В покати курчавились сосны. Вскоре Василий с Ятокой поднялись на Светлый бор и остановились на пологой вершине. Когда-то здесь среди сосен стояли чумы, горели костры. Мужчины охотились, женщины нянчили детей и выделывали шкуры. Шумными ватагами бегали ребятишки. Когда накалялось солнце, к дымокурам с хрюканьем прибегали олени — спасались от гнуса. Теперь слышался в бору только перестук дятлов. Под мохнатыми соснами гнили конусообразные остовы из жердей — это все, что осталось от чумов.

Ятока подошла к одному из остовов и провела рукой по полусгнившей жерди. Темные глаза ее были грустными.

— Когда-то и мой чум здесь стоял.

Они молча спустились к озеру. Василий поставил ружье к дереву, сел на траву. Рядом опустилась Ятока.

— Помнишь, как мы с тобой здесь встретились? — спросил Василий.

— Как не помнить?

Ятока глянула на Василия, хитровато улыбнулась.

— …Много ласкал. Шибко любил во сне. К себе звал. Я пришла. Люби меня. — У Ятоки озорно горели глаза. — Мой будешь. Я — шаманка.

Василий за плечи привлек к себе Ятоку.

— Кабарожка ты моя черноглазая. Ждала меня?

Гости разошлись на рассвете, и поговорить дома им не удалось.

— Шибко ждала.

Василий улыбнулся в русую бороду.

— Раз шибко, значит, ждала.

Ятока утопила маленькую руку в его бороде.

— Вернемся в город, ты опять уйдешь с экспедицией в тайгу. Меня одну оставишь.

— На этот раз пойдем на Кадарский хребет. Это единственное место в Забайкалье, где сохранился горный баран-архар. Сколько его там: десять, сто — никто не знает. Попутно обследуем места черношапочного сурка-тарбагана. А в Чарской долине есть островок пустыни. Настоящей пустыни, с барханами, которые движутся. А среди барханов — озера, по берегам — сосны.

Ятока высвободилась из объятий, с недоверием посмотрела на Василия.

— Ты, Вася, совсем что-то не то говоришь. Откуда пустыня в тайге возьмется?

— В том-то и дело, что в тайге, на севере и вдруг — пустыня. Такое в сказке не придумаешь.

— Вася, возьми меня с собой.

Ятока с мольбой посмотрела на Василия, Тот неторопливо достал папиросу, закурил.

— Мне самому без тебя худо. Да профессор просил обождать.

— Кого ждать? Зачем ждать? — загорячилась Ятока. — В больнице только о тебе думаю, душу мучаю. Чем два дела худо делать, лучше вдвоем одно хорошо делать. В тайге — мое место. Рядом с тобой — мое место.

— Извини, Ятока. Я думал, ты сможешь врачом стать, Все. Решено. На этот раз в экспедицию идем с тобой.

Ятока прижалась к широкой груди Василия.

— Какой ты хороший.

Василий гладил волосы Ятоки.

— Смотри не перехвали.

Ятока подняла голову.

— Димку с собой взять надо. Мужика, охотника из него делать надо. В городе што он увидит? В лес придет, огонь не разведет. Птицу на еду не добудет. Пустой человек вырастет. Што нам люди скажут?

Ятока выжидающе посмотрела на Василия, Он теребил курчавую русую бородку.

— Пусть учится. А на будущее лето все вместе пойдем в горы.

Ветра не было. Но на озеро легла матовая пелена. От утеса донеслись плавные звуки, будто кто-то вдали играл на флейте. Ятока глянула на Василия. Он тоже прислушивался к звукам. Пелена с озера медленно сошла, и вода опять потемнела. А звуки отдалились и смолкли.

— Первый раз слышу поющие скалы, — задумчиво сказал Василий.

— Когда я девушкой была, мне пропела Поющая женщина, и я тебя встретила.

— Славная она у тебя, — улыбнулся Василий.

— Славная, — согласилась Ятока. — Потихоньку просила ее, чтобы ты взял меня с собой. И ты взял. А когда взял, она нам пропела. Счастье послала.

Василий снисходительно посмотрел на Ятоку. Ему почему-то всегда казалось, что перед ним два человека. Одна таежница, умная, смелая, ласковая и преданная жена. Вторая — наивная и беспомощная девчонка, которая сама сочиняет сказки и искренне верит в них. И неизвестно, которую из них он больше любит.

— Вася, а мне Загорская говорила, будто тебя из комсомола исключали, из института. Пошто ты это от меня скрывал?

— Я боялся, что ты на меня сердиться будешь.

— Зачем я на тебя сердиться буду?

— Тогда слушай. Первые годы мне было очень тяжело без тебя, без тайги. Я даже зимой иногда уходил в лес и ночевал у костра. Но время делало свое. А рядом еще Полина. Вначале я к ней относился как к наивной, несмышленой девчонке. Но однажды увидел, что передо мной женщина. А тут еще экспедиция, вдвоем, с Полиной несчастье… И не заметил, как привык к ней, как полюбил ее. Полина родила Ирину. Мне бы разом обрубить. Не смог. И мое малодушие чуть не погубило нас обоих.

Василий устало посмотрел вдаль и продолжал:

— Случилось это весной. Меня обвинили в разврате. А тут стало известно, что жена у меня — шаманка. Предложили разойтись с тобой и жениться на Полине. Я не мог тебя и Димку оставить. Тогда меня исключили из комсомола и из института.

— И их никто не остановил?

— Полина пыталась остановить. Но ее за политическую близорукость и за связь с перерожденцем тоже исключили из комсомола. Из общежития меня попросили. Я снял комнату на окраине города. Днем работал, а вечерами занимался. Полина приносила мне свои конспекты. Так я продолжал учиться. Летом ушел в тайгу с экспедицией. Только не как студент, а как проводник и рабочий. Я собирал материал для дипломной работы. В конце следующей зимы о моей беде узнал Степан: Полина сообщила. Он примчался в город. Дошел до секретаря обкома партии. И мне разрешили сдать государственные экзамены.

Василий замолчал. Ятока дотронулась до его руки.

— Ты меня тогда шибко ругал?

Василий обнял Ятоку за плечи.

— Люблю я тебя, Ятока. И никто не повинен, что ты родилась в этих диких краях. Виноват я перед Ириной, перед Полиной. Да только жизнь теперь заново не перекроишь.

Василий встал.

— Нам пора. Надо сегодня до Глухариной реки добраться и таймешка попробовать выловить.


Глава IX

В курье за черемушником Димка поставил сеть, подтащил лодку на берег, чтобы ее не унесло, и пошел к селу. За рекой неярко горел закат, прошумел в прибрежных кустах ветерок и замер. По речной долине застыли лесные колки. Нетерпеливо ждали темноты ночные птицы. Выходили из дневных убежищ сохатые, дикие олени и направлялись на водопой к горным речкам и к озерам-отшельникам.

Димка неторопливо шагал по прибрежной тропе. После учебы он отдохнул, выспался и теперь ждал сенокосной поры. Семен выделил ему новую конную сенокосилку. В их бригаду записалась и Ленка. Димка вспомнил, как она пела на Золотой поляне, и ему захотелось ее увидеть.

Ноги сами повели мимо небольшого, заросшего осокой и камышом озерка. Димка знал, что Ленка часто бывает здесь. Так и оказалось. Навстречу с букетом красных саранок шла Ленка.

— Я уж думал, не Лесная ли девушка, — Димка с нежностью поглядел на нее.

— Я люблю, когда день с вечером встречаются. Все замирает. И я тогда боюсь, а вдруг день больше никогда не вернется. И все равно каждый день жду их встречи.

— А мне по душе гроза.

— А я грозы боюсь.

Димка с Ленкой по густой траве обогнули лесок. Впереди показалась деревня. Над горами, бледнея, догорала заря.

— Я поначалу думала, ты с родителями в горы ушел.

Димка покачал головой.

— У них в этих горах молодость прошла. Есть свои тайны. И я не захотел им мешать.

— А откуда ты узнал про это?

— Догадался.

— А у нас будут свои тайны?

Ленка остановилась. Димка, робея, шагнул к ней, обнял и стал целовать. Ленка прижалась к нему.

— Дима… Милый…

Цветы выскользнули из рук.

— Хороший мой… — шептала Ленка.

У нее слегка кружилась голова. Димка не слышал слов Ленки. Он был точно в угаре. Ленка все сильней прижималась к нему. Димка почувствовал ее груди, смутился. Резко отодвинулся и, чтобы как-то скрыть свое смущение, быстро собрал цветы с земли, не глядя на Ленку, подал ей.

— Спасибо.

Ленка, счастливо улыбаясь, уткнулась лицом в прохладный букет, постояла так и, благодарно глянув на Димку, пошла. Димка шел рядом. Они долго молчали.

— Ты на меня не сердишься? — глядя себе под ноги, хриповатым голосом спросил Димка.

— Не-е.

И они опять шли молча. Димка чувствовал свою беспомощность перед Ленкой, ему было неловко, хотелось убежать и посидеть где-нибудь в тиши одному. А на землю уже легли загустевшие сумерки. Бойко кричали перепелки: «Фють-пюри, фють-пюри». Задымились озера.

На краю села Ленка с Димкой остановились.

— До завтра? — спросила Ленка.

Димка согласно кивнул головой.

И они разошлись. Димка пришел в амбар, не раздеваясь, упал на медвежью шкуру и долго лежал, ни о чем не думая. Ленка на цыпочках поднялась в сени, прошла в кладовку, зажгла лампу, села на постель и задумалась. На губах она все еще ощущала Димкины поцелуи, и в душе росла к нему тихая нежность.

Скрипнула дверь. В сенях послышались шаги. Ленка поспешно вытерла губы. Вошла мать.

— Ты где это потерялась?

— Мы с Димкой в поле ходили. — Ленка поднялась и поставила цветы в банку с водой.

— Сказать-то не могла? Иди, поешь.

— Не хочу, мама.

Мать вышла, вскоре вернулась, поставила на стол глиняную кринку и чашку.

— Попей хоть молока. А то не успеешь оглянуться, опять в город надо будет ехать. Может, передумала? Семь классов закончила, и хватит.

Ленка представила дома, улицы, заваленные снегом. А Димка в городе. С кем-то ходит в кино, библиотеку. И ей стало не по себе.

— Да ты что, мама? Надо закончить десять классов. Потом пойду в театральный институт.

— И дался тебе этот театр, — с обидой проговорила мать. — Будто других дел на земле нет. Да ладно. Ложись спать. Поздно уже.

Утром Ленку разбудили воробьи. Они шумно чирикали под крышей. Ленка оделась и вышла в ограду. Под навесом отец из бересты делал коробку. Увидев дочь, отложил нож.

— Что, еще не выспалась?

— Выспалась. А ты что это мастеришь?

— Набирушку для тебя делаю. Скоро черемуха поспеет. В коробку собирать удобней. Привяжешь к поясу, а руки свободны. И ягоду не просыплешь.

— Спасибо.

Ленка села на чурбак, повертела в руках искусно сделанную коробку.

— Помнишь, как ты меня маленькую сажал на плечи и подкосил к кусту с ягодой? Мне казалось очень высоко. Визгу было па весь лес.

Степан с нежностью смотрел на дочь.

— А ты помнишь, как мы однажды под грозу попали? — спросил Степан.

— Ох, тогда и влетело нам от мамы.

— В основном мне.

В ограду вошла Лариса, поздоровалась. Ленка встала.

— Девчонки говорят, ты бисер красивый из города привезла? — спросила Лариса Ленку.

— Привезла.

— Дай мне немного?

Они прошли в дом. Ленка из чемодана достала несколько коробочек с разноцветным бисером. Лариса открывала коробочки и ахала.

— Красота-то какая! Дашь немного?

— Возьми. А что вышивать будешь?

Лариса замялась.

— Нянюшка, ну скажи, — упрашивала Ленка.

— Лоскут черного бархата достала, хочу кисет вышить.

— Сергею?

Лариса кивнула.

— На днях он сватов к отцу засылать думает.

— Ой, до чего же интересно-то. Нянюшка, а как он тебе сказал про женитьбу-то?

Ленка ждала чего-то необычного. Глаза ее горели. Лариса ответила:

— Так и сказал: приду осенью из леса, и мы поженимся.

Ленка хмыкнула, но продолжала выпытывать:

— А как он тебя ласково зовет?

— Нянюшка,

— Как все? — разочарованно протянула Ленка.

— Знать, так ему любо. Я побегу, по дому еще не убралась, собаки не кормлены, телка надо напоить. А за бисер спасибо.


Глава X

Ятока хлопотала по дому. Из тайги она вернулась счастливой. Три дня они с Василием прожили у Горы Матерей. Рыбачили, отдыхали. Василий поднимался на голец. Гора Матерей обязательно пошлет нм дочь. От одной этой мысли сердце Ятоки наполнялось радостью. Скоро придет осень. Они с Василием встретят первый снег в горах Кодара. Теперь они всегда будут вместе. Потом и Димка выйдет на их тропу.

Ятока вышла на улицу вытрясти кумаланы. Василий под навесом мастерил грабли. Рядом с ним на чурбаке сидел Димка и обстругивал трехрогие березовые вилы.

— Дед твой был мастер делать грабли, — донесся до Ятоки глуховатый голос Василия. — Выточит — игрушка. Из рук бы не выпускал.

— А ты сделай такие же, — посоветовал Димка.

— Пробовал, не получается. Таланта нет.

Ятока с любовью посмотрела на мужа с сыном и вернулась в дом. Василий с Димкой продолжали разговор.

— А верно говорят, что ты лучший стрелок был: на двадцать шагов из малопульки в острие ножа попадал?

— Стрелять, Дима, уметь надо. В мире порохом пахнет.

— Ты думаешь, война будет?

— Я не пророк.

Откуда-то донесся звук, похожий на отдаленный гром. Он то появлялся, то пропадал. Василий с Димкой переглянулись.

— Гроза, что ли? — проговорил Василий.

Гром усилился. Димка отбросил вилы, вскочил.

— Папка, самолет это.

— Откуда он здесь возьмется?

Над хребтами плыл самолет. С каждой минутой он увеличивался, гул нарастал. На крыльцо вышли Ятока с Семеновной.

— Ероплан? — удивилась Семеновна и на всякий случай отступила в глубь сеней.

А в деревне переполох: мальчишки ликуют; старухи, крестясь, прячутся в домах, но любопытство берет верх, и они заглядывают на небо из-за укрытий; мужики кое-что повидали на своем веку, а поэтому ломают головы, зачем летит самолет в такую глухомань, спроста ли?

А самолет уже над деревней. От рева мотора звенят стекла в окнах.

— Ура! Самолет! — кричат мальчишки.

От испуга на всю деревню завыла собака. Чья-то нетель, задрав хвост, понеслась по угору. Храпят на привязи кони.

Самолет пошел на посадку. К нему со всех сторон бежали жители Матвеевки. Приземлился он в поскотине, пробежал, развернулся и подкатился к изгороди. Винты остановились. Летчик отстегнул ремни. Вылез из кабины на крыло, снял кожаный шлем и спрыгнул на землю. Приземистый, круглолицый. В круглом лице, в этой широкой улыбке что-то знакомое.

— Ганя! — первой узнала летчика тетя Глаша, кинулась к нему, обессиленно упала на руки сыну, перевела дух, подняла голову. — Да ты ли это, сынок?

— Я, мама. Я — У Гани перехватило дыхание. Прижал к груди седую голову матери. И больно, и стыдно ему стало, что давно не проведывал ее, что редко писал.

— Прости за все, мама.

— Да че уж. Хоть дождалась-то.

Тетя Глаша немного успокоилась, вытерла Кончиком платка глаза. Подошел Василий.

— Ты это откуда свалился?

— В Юрово женщина разродиться не могла. Врача из Города вызвали. Вот я и привез врача. И рискнул на ночку заглянуть домой.

Подошли Семен со Степаном. Семен поздоровался за руку, а Степан обнял Ганю, потом кивнул на орден.

— Поздравляю, Ганя.

— Спасибо, дядя Степан.

— Под облака забрался. Молодец.

Ганя здоровался с односельчанами. Ребятишки, осмелев, гурьбой шли за ним. Увидел он Ятоку с Семеновной и вернулся к самолету.

— Одну минутку.

Вынул из кабины сверток. Развернул его и на глазах у всех накинул пуховый платок на плечи Ятоки.

— Лучше матери подари, — смутилась Ятока.

— Для матери у меня есть подарки. А это тебе — за оленей. Без них я бы не дотянул до неба. Спасибо тебе.

— Что старое вспоминать?

— Но и забывать нельзя.

Ганя повернулся к парням, которые гурьбой стояли у самолета. Подошел к Димке.

— Тебя как звать?

— Димка… Дмитрий.

— Чей ты? Что-то никак не угадаю.

— Сын Василия Воронова и Ятоки.

— Это уже такой сын у них? — покачал головой Ганя. — Вот что, Дима. Назначаю тебя старшим. Чтобы до утра ни одна душа не подходила к самолету.

— Есть! — вытянулся Димка. — Дядя Ганя, а вы на каком самолете воевали?

— На истребителе.

Ганя взял тетю Глашу под руку, и они пошли к дому. За ними толпой шли односельчане.

— Не сон ли это? — все еще не веря, что рядом с ней сын, уже который раз повторяла тетя Глаша.

— Нет, не сон, мама. А ты у меня еще молодец.

— А я-то думала, уж не погляжу на тебя. Утром выйду на крыльцо и смотрю в небо. Коршун над горами объявится, у меня сердце так и оборвется.

У тети Глаш и задрожал голос.

— Не расстраивайся, мама.

Ганя с тетей Глашей свернули в проулок. На пустыре показался домик, за ним ель и две лиственницы. У Гани до боли сжалось сердце.

Из прихожей бабы свернули в куть, а мужики прошли в горенку, тут у стола окружили Ганю.

— Ты мне, Ганя, скажи, не таясь, будет война? — наступал Степан.

— Я человек маленький. С Германией у нас заключен мирный договор о ненападении. Но фашисты есть фашисты, от них всего можно ожидать.

— Все понятно, — посуровел Степан, — Ты в какой должности был?

— Командир звена.

— А звание?

— Был старшим лейтенантом, да вот по ранению демобилизовался.

Из кути доносились женские голоса.

— Чем это угощать-то народ буду? — сокрушалась тетя Глаша. — Взнатье, так приготовилась бы. А то как снег на голову.

— Угостим, тетя Глаша, — успокаивала ее Ятока. — Ганя и наш гость. Пошто его худо принимать будем?

И бабы со всей деревни понесли угощение, доставали заветные бутылочки. Ятока наставляла все на стол.

Гости разошлись поздно. Ганя проводил их, присел на ступеньку и закурил. Ночным сумраком окутались горы. Над ними теплились звезды. Под лесом, в низине, белел туман. Лесная тишина. Все это Гане казалось сном. Там, над бескрайней монгольской степью, когда ловил на прицел вражеский самолет, вспоминал это крыльцо, ель и две лиственницы, под которыми играл в детстве.

Он кидал свой самолет в смертельные атаки, чтобы сберечь этот дом. Он сделал все, что мог. А в душе росла безотчетная тревога. Точно он был в чем-то виноват перед родным домом. Это была сыновья вина перед землей, которая родила его, на которой он сделал первые шаги и которая будет ждать его, пока он жив, помнить его и после смерти. «К чему я о смерти?» — Ганя тряхнул головой.

Вышла тетя Глаша, села рядом с сыном.

— Я думала, хоть недельку погостишь у матери…

Голос у тети Глаши задрожал. Ганя обнял мать.

— Извини, так вышло. Осенью белочить приеду.

Простодушная тетя Глаша оживилась.

— Я тебе и собаку Юльку вырастила. Страсть какая белошная. Со старыми собаками и зверя берет.

— Спасибо, мама.

Тетя Глаша вытерла глаза.

— Ты уж когда поедешь, невесту с собой возьми. Я хоть погляжу на нее.

— С невестой дело хуже.

— Может, летчикам нельзя жениться? Так ты плюнь на этот ероплан. Охотиться будешь. Прокормимся. Уж так внучат дождаться охота.

— Я, мама, об этом подумаю. Про себя расскажи, как живешь.

— Че не жить-то? Кругом добрые люди. Вернешься, и совсем ладно будет. За подарки спасибо. Я тебе носки связала, зимой еще. Ты надевай их, теплые. Шарфик из беличьих хвостов собрала. Пойдем. Положи. А то утром забудешь.

На рассвете Ганя прилег. Тетя Глаша сидела возле кровати и не сводила глаз с сына. Так незаметно вырос. Кажется, еще вчера учился ходить, сказал первое слово — «мама». Тетю Глашу пугала его самостоятельность. Как-то Ганя решил на осередыш через протоку перебрести. Запнулся о камень и упал. Волна подхватила его и покатила, как бревнышко, только ручонки мелькают. Вытащила его тетя Глаша синего. Насилу отходили. Сколько слез пролила, думала, умрет вместе с ним. И первых его уток помнит она. Тогда дед Захар ружье ему купил, стрелять научил. Был бы охотник не хуже других…

Так за думами и застало солнце тетю Глашу. Ганя проснулся. Сел.

— Эх, и поспал сладко, мама. Схожу, искупнусь в речке.

— Смотри там, осторожней.

Через час опять вся деревня собралась на пустыре. Ганя встал на крыло самолета и помахал рукой. Тетя Глаша всхлипнула.

— Ты че, моя-то. Повидалась. Радоваться надо. Даст бог, еще прилетит, — успокаивала ее Семеновна.

Самолет ревом мотора пугнул тишину, разбежавшись, взмыл в небо. Сделав круг, скользнул к пустырю, пролетел над головами толпы, качнул крыльями и, набирая высоту, полетел в низовье.

Давно исчез за горами самолет. А тетя Глаша и Семеновна все еще стояли на пустыре и смотрели в синеющую даль.


Глава XI

В серой д