КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 420249 томов
Объем библиотеки - 568 Гб.
Всего авторов - 200583
Пользователей - 95521

Впечатления

кирилл789 про Стриковская: Практикум для теоретика (Фэнтези)

шикарно.)
кстати, коллеги, каждая книга серии - закончена (ну, кроме девушки с конфетами)).

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Сергиенко: Невеста лорда Орвуда (СИ) (Любовная фантастика)

Какая то бестолковая книга, зачем я взялась ее читать??
Ведь одну книгу этой аффорши уже удалила, но нет, взялась за эту, думала может что-то хорошее в этой.. Ошиблась. Совершенная размазня и какая то забитая ГГ, проучившаяся в академии магии, на минуточку, 7 лет ведет себя , как жертвенный баран.
Магиня с дипломом, ага, ага , куда поведут, туда и пойду.
ГГ невнятные, подруга ГГ – вообще неадекват. ГГ – сам по моему не знает, чего хочет. Аффтора себе в бан, писанину – в топку.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любопытная про Снежная: Хозяйка хрустальной гряды (Любовная фантастика)

Согласна полностью с кирилл789 , читать ЭТО не смогла, удалила сразу же..

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Казимир про Поздеев: Операция «Артефакт» (Фэнтези)

Скажу честно, меня эта книга порадовала, как оригинальностью сюжета, так и авторским стилем написания текста. Читается легко, стройное изложение мысли, глубокое знание описываемых исторических событий. Особенно хочется отметить образы главных героев, как в первой, так и во второй книге. Бесспорно, автору удалось создать образ новых героев нашего времени. Они не оторваны от реальной жизни, они представлены перед нами воплоти, каждый со своими достоинствами и недостатками. А это, поверьте мне, многого стоит. В общем, рекомендую Операцию «Артефакт» к прочтению как старшему так и младшему поколению.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Буркина: Естество в Рыбачьем (с иллюстрациями) (Эротика)

не осилил, секса много однообразного

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Грон: Шалость Судьбы (Фэнтези)

нормальная дилогия, в обычном стиле: девушка в академии, в конце любовь счастливая

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
кирилл789 про Снежная: Хозяйка хрустальной гряды (Любовная фантастика)

уже по сумбурной аннотации ясно, что читать не стоит.
но я открыл. знаете, чем начинается? эту дуру, ггню, сбила насмерть машина, и её отвезли в морг. потом тройка абзацев - описания: как чувствует себя труп-ггня в морге - холодно ей, оказывается, трупом-то. (а я подумал, что афторша не курила, похоже - инъекции).
а потом этот труп-ггня восстала, на опознании родственницей.
а я - закрыл файл.
то, как эта снежная (???) ал-ндра шифруется, блокируя свои "шедевры", и отсылая дерьмо-письма денежным читателям, которые готовы с остальными поделится текстами "шедевров", уже понятно, что на такой особе - нужно экономить.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Валерий Харламов (fb2)

- Валерий Харламов (а.с. ЖЗЛ) (и.с. Жизнь замечательных людей-1517) 3.22 Мб, 553с. (скачать fb2) - Максим Макарычев

Настройки текста:



Максим Макарычев
Валерий Харламов

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЯМ

С Валерой Харламовым нас связывала искренняя и крепкая дружба, которая прошла испытание временем и обстоятельствами. Мы дружили, несмотря на то, что играли в двух конкурирующих командах — «Динамо» и ЦСКА. Конечно, Харламов давно заслуживал того, чтобы о нем была написана подробная и обстоятельная книга, не имеющая ничего общего с разного рода «легендами» о нем. Книга о тех многочисленных испытаниях, которые выпали на его долю, об их преодолении, о наших общих победах.

Об этом и не только, и прежде всего о его человеческих качествах, рассказывает в своей книге Максим Макарычев. На страницах книги автор приводит многочисленные высказывания о Харламове людей, близко знавших его. Причем некоторые из этих людей не имеют отношения к миру хоккея и вообще спорта, но хорошо знают о том, каким был Валера вне ледовой площадки. Читатель сможет сам убедиться в том, каким порядочным и на редкость чутким и великодушным человеком он был.

Эта книга написана простым, доступным языком. Автор рассказал о разных гранях таланта Харламова — хоккеиста и человека, рассказал без вычурности и сложных оборотов. Так, чтобы эта книга из серии «Жизнь замечательных людей» не превратилась в повествование «Харламов на льду», а стала бы понятна даже такому читателю, который не является дотошным спортивным болельщиком.

И еще. Хочу обратиться к молодому поколению наших хоккеистов, которому предстоит продолжать наши победные традиции. Цените ту страну, которая вас воспитала, не жалейте сил для того, чтобы доставить радость болельщикам, для которых ваши хоккейные победы являются светлым праздником в нынешние непростые времена, играйте во имя чести и флага. Без этого не бывает великих побед и достижений. Выражаю особую надежду на то, что книга действительно будет особенно полезной и познавательной для молодых людей, которым предстоит приумножать славные традиции отечественного хоккея с шайбой и спорта в целом.


Александр Мальцев, двукратный олимпийский чемпион по хоккею с шайбой

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда мне приходится рассказывать молодому поколению о тех, кто ковал славу нашего хоккея, о Валерии Борисовиче Харламове и его товарищах, о их предшественниках и последователях, то я всегда привожу одну фразу. Она из названия гениальной книги Михаила Александровича Шолохова про непобедимый русский характер. Эта фраза очень проста. Ее помнят все, кто знает, какой ценой достигнута самая великая Победа в многострадальной истории России.

Они сражались за Родину. Пусть речь идет и не о войне. Хотя кто скажет, что та суперсерия 1972 года с Канадой не была самым настоящим ледовым побоищем?

В этой фразе три ключевых понятия. Они. Сражались. За Родину.

Они — это те, кто, стиснув зубы, шел вперед, кто на льду защищал честь своей страны и готов был постоять не столько за себя, сколько за своего товарища. За те самые честь и совесть, которые они не продавали ни на льду, ни в жизни. За ту страну с ее бескрайними полями и хрупкими «есенинскими» березками, что каждый раз ждала их с победой.

О славных традициях коллективизма советской сборной, пожалуй, лучше всего сказал сам Валерий Харламов, вспоминая в автобиографии «Три начала» о том, как в сборной СССР на пороге 1970-х годов происходила смена поколений: «Почему же так легко и естественно влились в прославленную команду новички? Почему не чувствовали себя чужаками дебютанты семидесятого года Владислав Третьяк, Володя Шадрин, Валерий Васильев? Почему (позже) нашли себя в сборной Геннадий Цыганков, Сергей Бабинов, Сергей Капустин, Хельмут Балдерис, Зинэтула Билялетдинов, Сергей Макаров? Думаю, что ответ на эти вопросы — в традициях нашей сборной, в бескорыстной и заинтересованной помощи старших младшим, в сплоченности и самоотверженности коллектива, в умении подчинить свои интересы интересам команды. В традициях, передающихся от одного поколения спортсменов к другому».

Они сражались. Действительно, сражались, не позволяя себе поблажек ни в жизни, ни в быту. Их били, били нещадно, били жестоко, как Харламова по голеностопам в той самой памятной серии 1972 года, а потом в других матчах с канадцами — в 1974-м и 1976-м. Когда вслед за хоккеистом по площадке тянулся кровавый шлейф… Они вставали и шли вперед, словно шли на вражеские редуты. Заброшенными в ворота противника шайбами отвечая на подлую грубость.

Они были и остались настоящими мужиками. Как учит традиция русской театральной школы, актер может не выйти на сцену только в одном случае — если он мертв. Наши хоккеисты выходили на лед в таком состоянии, при котором обычные люди лежат пластом в постели и продлевают больничный. Друг Харламова хоккейный исполин Валерий Васильев перенес микроинфаркт прямо на льду, но продолжил матч, хотя и вернулся на скамейку без чувств. Тот же Васильев однажды снял в раздевалке хоккейную крагу, полную крови. Ему буквально раздробили руку, а он продолжал сражаться. Или Анатолий Фирсов, проводивший ключевую игру чемпионата мира с температурой 39 градусов и сказавший врачу, что у него «всего лишь» 37. Или Геннадий Цыганков, отыгравший несколько игр первенства планеты с трещиной в кости.

«В хоккей играют настоящие мужчины. Трус не играет в хоккей» — эти слова из самой популярной отечественной песни о любимой игре лучше всего отражают мужество отечественных спортсменов. Они и стали легендами в сражениях, которые выигрывали благодаря своему упорству и трудолюбию.

«Мы не просто играли, демонстрируя свою тактическую или техническую выучку, мы “бились”… Да, бились, не боялись идти на самые болезненные столкновения, не боялись ни ушибов, ни травм. Мы цеплялись при подъеме на вершину за каждый выступ, находили каждую щель, куда можно было поставить ногу, — всё, что помогало росту нашего мастерства… Другого пути к вершинам нет. Как бы талантлив ты ни был, только тренировки, упорные, настойчивые тренировки, где в полной мере проверяются сила воли и терпение спортсмена, его характер, умение справляться со всеми препятствиями и неожиданностями, позволяют рассчитывать на успех», — писал Валерий Харламов в своей биографии.

Они сражались за Родину. Это была действительно битва за Родину. За ту страну, которая победила коричневую чуму. Страну, в которой еще были свежи трагические воспоминания о том, какой ценой была достигнута победа. За ту страну, которая в едином порыве, «болея за наших, за родных», разве что не прислонялась к экранам телевизоров. В коммуналках. В больницах. В аэропортах в минуты ожидания перед вылетом рейсов.

Они сражались за ту страну, в которой не было ни мобильных телефонов, ни айпадов, как сейчас, а люди ждали эти хоккейные матчи с блестящими глазами, как ждут салют. Зная, что салют непременно будет. И будет в честь этой победы.

Они сражались за Родину. И чаще всего побеждали.

Это книга о человеке, которого болельщики на многих стадионах великой страны в знак особой симпатии перед его талантом и человеческими качествами называли не по фамилии. Но только по имени: Валерой, Валерочкой. Вне зависимости от клубных пристрастий. Харламова любили все. «Публику не проведешь. Не случайно мало кто из самых одаренных хоккеистов пользовался у многомиллионной хоккейной аудитории такой любовью и таким уважением, как Харламов», — очень точно сказал по этому поводу легендарный Тарасов.

Это книга о человеке высочайших моральных принципов, который никогда не был демагогом и морализатором, как некоторые титулованные «учителя жизни», но, несмотря на всё свое величие и популярность, оставался простым и добрым парнем. «В нем была простота, но не было простодушия», — несколько раз сказал в беседе с автором этих строк близкий друг Харламова Вадим Никонов. После его смерти, как выразился еще один его друг, Владимир Винокур, хоккей стал пресным и скучным. Эта книга о человеке, который беззаветно любил свою родину, уважал старших, искренне любил заниматься с детишками, и если бы не трагическая гибель, то, как уверяли меня люди, близко знавшие его, наверняка стал бы детским тренером.

В этой книге большое место занимают воспоминания людей, знавших Валерия Харламова. Она и задумывалась-то и создавалась для того, чтобы помнили. И стар, заставший его игру на льду, и млад, знающий о нем по «легендам». Эта книга о том, каким светлым, честным и порядочным человеком был Валерий Борисович Харламов, которому злодейка-судьба отмерила лишь 33 года жизни.

Глава 1 РОЖДЕНИЕ ЛЕГЕНДЫ

Об уникальном таланте Харламова однажды было сказано очень точно и емко: «Шайба, посланная им, имеет глаза». «Где-то я прочитал, что поэзия — это то, что нельзя пересказать словами. Игра Харламова была хоккейной поэзией, очарованием загадки и фантазии. Валерий и сам не всегда знал, как в следующую секунду будет обыгрывать соперника, куда и кому будет отдавать шайбу. Но главное, что экспромт получался часто, лишний раз подчеркивая величие Харламова», — признавался трехкратный олимпийский чемпион Виталий Семенович Давыдов, который и на тренировках сборной, и в играх «Динамо» против ЦСКА имел возможность воочию убедиться в уникальном таланте армейского хоккеиста.

Валерий Харламов родился в Москве ранним утром 14 января 1948 года в семье Бориса Сергеевича Харламова, слесаря завода «Коммунар», и Бегони (Бегониты) Ориве-Абад, басконки по национальности, работавшей на том же предприятии; Бегоня приехала в СССР в конце 1930-х годов в двенадцатилетнем возрасте. «Смешалась русская и испанская кровь, и получился уникум», — заметил друг Валерия Харламова Вадим Никонов.

Часто имена и фамилии, с которыми человек «идет по жизни», отражают его характер. Русская фамилия Харламов происходит от имени Харлампий, которое по-гречески означает «светящийся радостью». Как представляется, это абсолютное «попадание в яблочко». Харизма, радость, обаяние, «солнечность» Харламова четко проступают даже на черно-белых фотографиях.

А что с именем? Имя Валерий означает крепкий, здоровый, бодрый, сильный. «Большое, хорошее и даже величественное имя», — говорится на одном из сайтов. «Величественно» игравший на льду Харламов действительно потрясал своих товарищей по команде, соперников подвижностью, выносливостью, мощью. Был бодр, никогда не унывал. «Я потею даже в бассейне», — сказал однажды игрок, подразумевая под этим колоссальные физические нагрузки, которые ему подвластны. Вместе с тем поначалу Валера рос хилым и щуплым. При рождении он весил меньше трех килограммов. Читатель вскоре убедится, через какие испытания пришлось пройти мальчику, который из-за врожденного порока сердца в детстве был частым гостем педиатров.

Интересные выводы в свое время сделал друг детства Валерия Харламова, известный тренер Владимир Богомолов. «Как-то я сложил даты рождения Харламова, согласно всем правилам нумерологии. 14.01.1948 года: получилась цифра 1. Эта цифра означает отвагу. Человек, чьи цифры в дате рождения складываются в единицу, является “солнышком”. Единица в нумерологии — число лидерства и высочайшего положения в обществе. Выдает благородного человека с отличным чувством юмора, который элегантно одевается. Вылитый Валера. Будто про него всё написано», — признался Богомолов.

Предки Харламовых по отцовской линии жили в Коломне — одном из тех славных тихих патриархальных русских городков, что составляли хребет большой империи. Постепенно промышленность в Коломне «наступала» на природу, ломая прежний уклад жизни горожан. Дед Валерия, Сергей Гаврилович Харламов, трудился на машиностроительном заводе в редкой и, как бы сказали, штучной профессии краснодеревщика. Дед Сергей прошел и Первую мировую, и Гражданскую, и Финскую, и Великую Отечественную войны, но мало об этом рассказывал. В одном его легком еще со времен Гражданской оставался осколок от ранения: оперировать было нельзя.

В столице Сергей Харламов познакомился со скромной и милой девушкой Натальей, ставшей его женой. Наталья Степановна родила ему пятерых детей: сыновей Николая, прошедшего всю войну и вернувшегося домой с ранениями и боевыми наградами, Бориса и Валерия и дочерей Ирину и Валентину. Бабушка Харламова родилась в Смоленске. В конце 1919 года, спасаясь от голода, она пешком пришла в Москву. Первой в семье, в 1920 году, родилась Ирина. Борис Харламов появился на свет в 1927 году.

Семья была уважаема соседями за доброту, скромность и трудолюбие. За те самые качества, которые от деда и от отца перенял впоследствии и сам Валера. Слух о золотых руках Сергея Гавриловича вышел за пределы Коломны. В 1930-е годы для стяжки книжных шкафов его приглашали легендарные советские маршалы Буденный и Ворошилов. Основам работы с деревом он обучил всех своих сыновей. Они пилили лесоматериалы, сушили доски, обрабатывали их при минимуме лаков и какой-либо «химии». «Харламовские» шкафы ценили за то, что были они натуральными и, как говорят мастера, «дышали». Отец Валерия Харламова Борис в свободное время, когда уже появился на свет Валерка, мастерил небольшие полочки и шкафчики и продавал их — в семье деньги лишними не бывают — на Тишинском рынке.

Позже за тем, как умело дед обращается с деревом, наблюдал и маленький Валера, часто гостивший у бабушки и дедушки. Сергей Гаврилович внушал внуку, что труд и терпение осилят все преграды и, как говорится, всё перетрут. Не отсюда ли берут начало невероятное трудолюбие и титаническое терпение Валерия Харламова?

Харламовы никогда не были богатырями или людьми высокого роста. Но выносливостью и крепостью отличались. Как вспоминали Владимир Дворцов и Зино Юрьев, авторы одной из книг о Харламове, Сергей Гаврилович, «среднего роста, далеко не богатырь по виду, но крепкий и жилистый, обладал какой-то взрывной силой: тяжелая бита, вылетая из его рук при игре в городки, неизменно попадала в “дом”. Бросал он почти без замаха, как бы играючи, но бросок был сильный и точный». В молодости дед Сергей участвовал и в кулачных боях, которые чаще всего проходили в Коломне на Масленицу. Перед боями мужики парились в банях, «выгоняя хворь». Дрались не натощак. Всегда перед боями ели много мяса и хлеба. Это, по поверью, придавало бойцам силу и смелость. Нельзя было «биться по-увечному», то есть калечить соперника. Было и такое правило: «мазку не бить», то есть в случае появления у противника крови заканчивать с ним бой. Нельзя было наносить удары со спины, биться полагалось только лицом к лицу.

Сергей Гаврилович отлично катался на коньках, чему потом научил внука. Ну а когда, еще до революции, в России появилось новое увлечение — футбол, Сергей Гаврилович одним из первых в Коломне начал осваивать эту игру. При этом сразу получил твердое место в основном составе местной городской команды. Бабушка же Валерия, Наталья Степановна, когда к ней приезжали внуки, непременно потчевала их своими любимыми блюдами. В такой атмосфере неподдельной семейной доброты и уюта провел свои детские годы Валерий Харламов.

Дедушка с бабушкой жили на окраине столицы, в деревянном домике на Соломенной Сторожке с удобствами во дворе. Эта историческая местность на севере Москвы получила такое оригинальное название по крытому соломой глинобитному Дому, в котором жили сторожа, охранявшие угодья Петровской лесной и земледельческой академии.

Одно время Валера с сестрой Таней жили у дедушки с бабушкой с понедельника и до субботы: мама с папой с утра до вечера работали на заводе. Здесь Валера ходил в школу. «Анатолий Владимирович Тарасов, узнав, где я впервые встал на коньки, воскликнул: “Знаю это место! Раньше там были сады и огороды — мы туда за клубникой лазили”», — вспоминал Валерий Харламов в своей биографии «Три начала». Сейчас это часть Петровско-Разумовского района столицы.

Отец Валерия, Борис Сергеевич Харламов, перед войной поступил в ремесленное училище. В свободное время занимался спортом. Летом играл в футбол, зимой — в хоккей с мячом, отлично катался на коньках. Занимался не только игровыми видами спорта. Любил прокатиться от души на кроссовом мотоцикле. В Советском Союзе действовала единая всесоюзная спортивная классификация, согласно которой спортсменам присваивались разряды и звания. Борис Харламов имел три взрослых разряда: по футболу и хоккею — первый взрослый, за которым следовало звание «кандидат в мастера спорта», а также второй взрослый разряд по мотокроссу.

В то самое время, когда отец Валерия Харламова осваивал азы будущей профессии токаря в ремесленном училище, пароход вез в Советский Союз детей из Испании, среди которых находилась мама нашего будущего героя. Но расскажем о том, почему и каким образом Бегоня Ориве-Абад, басконка по национальности из Испании, оказалась в Советском Союзе.

18 июля 1936 года одна из испанских радиостанций передала сообщение: «Над всей Испанией безоблачное небо». Но то была не простая сводка погоды, а условный сигнал мятежникам. Во главе их встал генерал Хосе Санхурхо. Через несколько дней, после гибели Санхурхо в авиакатастрофе, национал-фашистов возглавил Франсиско Франко. Именно по его фамилии установившийся вскоре в Испании режим стали называть франкистским.

В Испании началась гражданская война. По существу, это была первая схватка с международным фашизмом в Европе. Гитлеровцы, спустя несколько дней после начала мятежа, направили в Испанию авиационный «Легион Кондора», а итальянец Муссолини — пехотный «Корпус добровольческих сил». Страну наводнили иностранные военные инструкторы, диверсанты, хорошо обученные наемники, воевавшие на стороне Франко. В распоряжении национал-фашистов были современные виды оружия. Так, итальянский экспедиционный корпус был оснащен новейшими танками, артиллерией.

В этой сложнейшей обстановке разрухи и хаоса, когда в Испании появилось много беженцев, противники фалангистов по договоренности с советскими представителями приняли решение отправить в Советский Союз детей, в первую очередь из семей коммунистов. Бегоня, единственная дочь Бенито Ориве-Абада и его жены Антонии, оказалась среди сотен других испанских ребятишек, которых отправили в СССР. По-русски никто из них не говорил. Советские люди встретили испанцев с особенной теплотой. Это была настоящая жизненная трагедия: дети, уехав на чужбину, оказались сиротами при живых родителях, оставшихся во франкистской Испании. О их судьбе они ничего не знали — как не знала, например, в течение почти двадцати лет Бегоня.

«Мамин теплоход пришел в Крым. Она жила в санатории “Ласточкино гнездо” в Крыму, затем ее с другими испанцами перевезли в Одессу, — рассказывает сестра Харламова Татьяна Борисовна. — Перед самой войной детей отправили в Саратов. В Саратове мама пошла работать на завод. До войны там производили комбайны, а в годы Великой Отечественной стали изготавливать авиационную технику. А затем, когда испанских детей эвакуировали из Саратова на юг, случилось страшное. Два из трех теплоходов с детьми были подбиты в результате немецкой бомбежки. По словам мамы, вся Волга была в крови. “Мы сидели на гробах и разговаривали с погибшими сверстниками: ‘Вот ты уже отмучился, а нам еще предстоит самое страшное’ ”, — вспоминала мама об этих жутких днях».

Бегоня в годы войны работала токарем на авиационном заводе в Тбилиси. «Там была целая группа, состоящая из токарей-испанцев. И лишь в 1945 году, после войны маму отправили в Москву. Она устроилась сначала в токарный цех, а затем стала работать лаборантом в химической лаборатории на машиностроительном заводе “Коммунар” недалеко от станции метро “Белорусская”, где с 1943 года уже работал папа», — вспоминала Татьяна Харламова.

С испанскими мальчишками Борис Харламов познакомился раньше, чем с женой. Случилось это на Соломенной Сторожке, где жили его родители. Испанских детей разместили на старинной даче. С мальчишками Борис Харламов запускал в небо голубей, это было любимое занятие ребят до войны. Вместе они играли в любимый испанцами футбол. Борис даже выучил с десяток слов на испанском языке.

Однажды Борис Харламов пришел в заводской клуб, который располагался недалеко от Белорусского вокзала. В клубе перед традиционным просмотром кино проводились танцы. В тот вечер рядом с его приятелем-испанцем, с которым он познакомился еще до войны, стояла группа темноволосых девушек. Все ждали, когда заиграют самое популярное танго тех лет: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…»

Борис решил, что пригласит на танец невысокую, стройную девушку, стоявшую чуть поодаль от подружек. Когда в динамике раздались знакомые слова тысячу раз прокрученной пластинки со знаменитым танго, он подошел к испанке:

— Буэнос ночес (Добрый вечер)! Разрешите пригласить вас на танец?

Девушка, немного смущаясь, кивнула головой. Потом Борис проводил Бегоню до общежития. Так начался их роман…

«Встречались тогда, когда у нее и у меня заканчивалась смена. Посидим, чайку попьем и идем гулять по московским улицам. Я приходил домой только к полуночи. Все свободное время проводил с ней. У нее был очень приятный голос, она любила петь на родном языке песни из популярного в те годы аргентинского кинофильма “Возраст любви” (La edad del amor) 1953 года с известной актрисой Лолитой Торрес в главной роли. Мы любили смотреть этот фильм в кинотеатре, а моя супруга потом пела почти как Лолита Торрес. Фильм был классный, потом я достал самодельную пленку, на нее записали песни из этой кинокартины, и супруга часто подпевала Торрес», — вспоминал Борис Харламов в 2007 году в интервью для фильма «Валерий Харламов» из цикла «Живая история».

Если ты в глаза мне глянешь, и тревожно мне и сладко,
Если ты вздохнешь украдкой, мне печаль твоя видна,
Если руки мне, целуя, ты шепнешь одно лишь слово,
Жизнь отдам и не спрошу я, для чего тебе она.

Так поется в песне, которую любила исполнять в кругу близких Бегоня Харламова. Бегоша, как звал супругу Борис Сергеевич.

«Сидели в кино мы обычно на заднем ряду, целовались. Один раз я даже брюки в кинотеатре порвал. Кресла были расположены близко друг от друга, и из того, что располагалось напротив меня, торчал гвоздь. Я стал резко подниматься после сеанса, оцарапал коленку», — вспоминал Борис Харламов.1

Так и гуляли несколько месяцев, а потом решили пожениться. Позже завод выделит молодоженам комнатушку, а пока, до свадьбы, жених и невеста «оставались при своих»: Борис Харламов жил с родителями на Соломенной Сторожке, Бегоня — в заводском общежитии на Тверской-Ямской улице. Главное было в том, что они сильно любили друг друга: он — сын русского мастера-краснодеревщика и она — дочка простого испанского шофера, о судьбе которого она по-прежнему ничего не знала.

Долгое время молодых не расписывали, потому что у Бегони был только вид на жительство, она считалась «лицом без гражданства». Лишь после того, как родился Валера, через три недели, на родительский адрес пришла телеграмма из загса с разрешением вступить в брак. Бориса и Бетониту расписали 3 февраля 1948 года.

Схватки у матери Валерия Харламова начались в ночь с 13 на 14 января 1948 года после того, как они с супругом в компании друзей в заводском клубе накануне вечером отпраздновали Старый Новый год. Бегоня даже пыталась танцевать. Подпевала подружкам.

Пришли домой, и супруга, схватившись за живот, поняла, что вот-вот родит. Борис боялся, что они не успеют в роддом. К счастью, выручили друзья. Увезла в роддом Бегоню не «скорая помощь», а испанец по имени Монхе, который работал шофером на заводской служебной машине. Вопреки некоторым байкам, которые больше похожи на легенду, дескать, родился Валерий в машине и умер в машине, Бегоня Ориве-Абад (она не меняла фамилию после замужества — это традиция у испанских женщин) благополучно родила сына не в автомобиле, а в больнице. Хотя роды действительно проходили стремительно.

А вот Бориса Сергеевича в эту волнительную ночь ждали самые настоящие приключения.

«Я вышел на улицу. “Скорая” уже уехала. Помню, что на улице было очень холодно. Метро не ходило еще. Я взял ее вещи, небольшой сверток, закрутил в узелок. Меня вскоре задержала милиция. Я был в отцовской шинели без погон, больше похож на дезертира. Спрашивают документы. “Какие документы?” — отвечаю им. “Тогда пошли в участок”, — говорят милиционеры. Слава богу, думаю про себя, сейчас хоть согреюсь, а когда метро откроется, я и уйду. Пришли в участок, милиционеры спросили: “Что у тебя там внутри свертка?” Я говорю им: “Посмотрите сами, там вещи жены, она сейчас рожает в больнице”. Достал документы, которые, конечно, были у меня, показал их милиционерам. “А чего же раньше не сказал?” — возмущаются они. Я улыбнулся и ответил: “Метро-то в шесть утра открывается, погреться у вас хотел”. Они посмеялись, спросили, родился ли у меня кто-нибудь. Я им ответил: “Жду, пока еще нет”. — “Тогда желаем вам мальчика”, — сказали милиционеры, напутствуя меня», — вспоминал Борис Харламов.2

О том, что он стал отцом, Борис Сергеевич узнал в десять часов утра, когда позвонил в роддом. Дежурная отрапортовала, что Бегоня Харламова родила мальчика. Имя придумывать было не нужно. Супруги заранее решили, что если родится мальчик, то его назовут Валерием — в честь легендарного летчика Чкалова. Тем более что Валерием звали любимого младшего брата самого Бориса Сергеевича.

«Валерик родился очень слабым. Весил меньше трех килограммов, да и откуда было ждать богатыря при тогдашнем-то карточном питании. Обмывал я, как водится, ножки с ребятами в общежитии. Жили мы в ту пору с женой Бегонитой в четвертушке большой комнаты, отгороженной. от других семей фанерной перегородкой», — вспоминал Борис Харламов.

В стране после войны еще существовала карточная система. Люди не голодали, но питались скромно, в крупных городах — продуктами, получаемыми по карточкам. В ночь на 1 января 1948 года, за две недели до рождения Валеры, карточную систему отменили: в любом магазине теперь можно было купить необходимые товары по доступным ценам. Кроме того, в СССР была проведена денежная реформа: у людей были изъяты все сбережения, обмен наличных денег на новые проводился в течение одной недели в конце 1947 года. Реформа планировалась годом ранее, однако из-за неурожая, вызванного засухой в южных районах страны, ее пришлось отложить на год. Были введены единые сниженные государственные розничные цены на продовольствие и промышленные товары: так, цены на хлеб и муку снизились на 10 процентов по отношению к карточным, пиво подешевело на 10 процентов. В целом по стране послереформенные цены оказались на 17 процентов ниже тех, что действовали в 1947 году, что, конечно, не могло не радовать советских потребителей.

Вопреки бытующим рассказам о том, что, дескать, послевоенные дети постоянно недоедали, этого не было и в помине. Хлеб да каша — пища наша, любили говорить в ту пору. Никто от голода не умирал. А ребенка, если вдруг родители задерживались на работе, всегда могли покормить соседи. Русские своих действительно не бросали. Жили люди послевоенной поры дружно, всегда стремясь прийти друг другу на помощь. Даром ли побеждали фашизм всем миром, чтобы в такой ситуации что-то «зажать», не поделиться с ближним своим, тем более с ребенком?!

«Мы с Валерой были неприхотливы. Есть картошка — значит, будем есть картошку. Каша, так каша. Питались, как все советские дети. Правда, Валера с детских лет обожал блины. Они были самой любимой его едой. Я была засоней. А Валера вставал рано в воскресенье, и сразу к плите. Просыпаюсь, он их уже напек. Приглашает семью к столу. Когда подросли, обожали с ним готовить безе. Отделяли желтки от белков и начинали готовку», — с улыбкой вспоминала в беседе Татьяна Харламова.

В первые годы маленький Валерик, как его называли в семье, рос хиленьким и слабым. Те самые испытания, через которые он будет проходить всю жизнь, начались у него в самом раннем детстве. Болел он действительно много. «Цеплялись» к нему и корь, и скарлатина, не говоря уже о многочисленных простудах.

В 1949 году появилась на свет сестра Валерия Татьяна. Но лишь в 1954 году супруги Харламовы получили комнату в коммуналке недалеко от станции метро «Аэропорт». В квартире с тремя окнами в 24 метра квадратной площади были потолки высотой пять с половиной метров! Там жили еще 25 человек, но у соседей практически не было конфликтов.

(Кстати, за свою жизнь Валерий Харламов сменил пять квартир. Сначала жил здесь, возле Московского автомобильного института. Затем семья переехала ближе к Савеловскому вокзалу, откуда Валера ездил на тренировки в ЦСКА: отцу выделили двухкомнатную квартиру от завода в Угловом переулке. Когда Валерий Борисович стал игроком основы ЦСКА, клуб предоставил ему служебную однокомнатную квартиру на улице Свободы в Тушине. От ЦСКА он затем получил «двушку» на улице Кибальчича возле ВДНХ. И, наконец, переехал в свою последнюю квартиру на проспект Мира возле станции метро «Алексеевская». После его смерти родители и сестра Татьяна с племянником жили в квартире на Хорошевском шоссе.)

В те годы Валеру и Таню без проблем устроили в заводской детский сад. Летом ребята ездили в заводской пионерлагерь «Лесные поляны», расположенный недалеко от Звенигорода. Потом Валерий Харламов, уже признанная звезда мирового хоккея, будет сам во время отпуска приезжать к детишкам в пионерский лагерь, рассказывать им подробно о хоккейных делах, о том, что видел в разных странах. Охотно приезжал он выступать и на завод, где работали его родители. «Я замечал, что на заводе, когда приглашали Валерия выступить, он всегда чувствовал себя очень свободно, по-домашнему», — вспоминал позднее отец хоккеиста.

Борис Сергеевич часто отвозил детей на мотоцикле к своим родителям на Соломенную Сторожку, где с утра до вечера Валерка зимой гонял на коньках, а летом сражался в футбол.

Позднее здесь же, на Соломенной Сторожке, делал свои первые шаги в хоккее и Вячеслав Фетисов, живший в этом районе. «Во дворе нашего дома на Коровинском шоссе была ледовая коробка, которая была построена энтузиастами. Мы там пропадали с утра до вечера, — вспоминал он в беседе с автором этих строк. — В соседнем подъезде жил Сергей Гаврилович, дедушка Валерия Харламова. И он приходил все время, смотрел, как мы играем на площадке. В хоккее он хорошо разбирался. У меня была маленькая майка ЦСКА, которая не подходила по размеру. Как-то ко мне подошел дед Сережа и спросил: “Ты играешь в ЦСКА?” Я ответил: “Да”. — “Молодец!” — сказал он, добавив, что у него там играет внук. Я поинтересовался, кто именно. “Валера Харламов”, — ответил он. “Да ладно, дед, перестань, какой Харламов”. Он улыбнулся и говорит: “Ну, ладно, посмотрим”. А когда мне было лет 12-13, он сказал, что после одного из крупных турниров к нему в гости обещал приехать его внук, легендарный Валерий Харламов. “Я тебя с ним познакомлю”, — сказал дед Сергей».

Сергей Гаврилович Харламов действительно рассказал о талантливом мальчишке со своего двора внуку. Естественно, юный Слава, для которого Харламов был кумиром, все это время жил в ожидании встречи. И вот однажды во двор дома на Коровинском шоссе заехала ослепительно-белая «Волга» с номерами 00-17 ММБ. (Кстати, сочетание ММБ в номере своей «ласточки» Валерий «расшифровывал» как «Милая моя Бегоня» — в честь мамы.)

«В то время машин у нас во дворе вообще ни у кого не было. Так, пара инвалидок была всего в том месте, где я рос. Сама такая машина — это уже круто было, а то, что Харламов из нее вышел, это было вообще как из сказки. Потом, когда они уже пообщались, из подъезда, поддерживаемый Валерием Борисовичем, вышел дед Сергей и сказал нам, пацанам: “Ну что, съели?” Он был горд, что у него такой замечательный внук. Он подозвал меня и сказал внуку: “Валерка, вот этот мальчишка играет в ЦСКА”. Что меня потрясло, Харламов в то время уже был суперзвезда хоккея, но поздоровался он со мной по-простому, за руку, по-дружески потрепал меня по волосам и сказал: “Надеюсь, что мы с тобой вместе еще поиграем”. Улыбнулся своей знаменитой улыбкой, глаза засверкали, сел в свою машину и уехал, — вспоминал об этом напутствии Вячеслав Фетисов. — Для меня это был бог, небожитель. Как игрок и человек он был такой простой и великий одновременно. И улыбчивый, и харизматичный. Прикосновение это его какую-то энергетику мне передало».

В 1976 году Фетисов начал полноценную подготовку к сезону с командой мастеров ЦСКА. Его сразу поставили в пятерку к Михайлову, Петрову и Харламову. Он набрался смелости и сказал: «Валерий Борисович! А вы не помните такого пацана с Коровинского шоссе?» Харламов улыбнулся и спросил у молодого защитника: «Это ты, что ли, был? Ну, елки-палки, что же ты молчал раньше?» Фетисов признался, что ему неудобно было напоминать об этом великому мастеру. «Да ладно, — ответил Харламов. — Дед Серега о тебе постоянно говорил. Мол, пацан всё растет и растет. Хороший хоккеист будет».

К деду Валера всегда приезжал в гости после того, как возвращался в Москву после крупных международных турниров. Возвращался обычно с победой. Деда Сережу он очень любил. «Не бойся, дед, все будет нормально», — часто повторял Харламов. «Дед Сергей всегда гордился внуком и тем, что он не забывает его и заботится о нем», — вспоминал Михаил Туманов, которого называли «хранителем» Харламова.

Многое, очень многое перенял Валерий Харламов от своего дедушки. Трудолюбие, упорство, скромность, присущую мужской ветви рода Харламовых, силу, выносливость, чувство справедливости, наконец. Дед Сергей любил внука искренне, всегда защищал, хотя Валера с юных лет сам мог постоять за себя и дать отпор обидчикам.

Это поколение мальчишек, воспитывавшееся после войны, вообще ничего и никогда не боялось. Валера рос храбрым и справедливым. Мог подраться, но знал и цену чести и совести. С детства был ранимым мальчишкой, который через сердце пропускал любую несправедливость.

Дом Харламовых стоял буквой «П», внутри была хоккейная коробка. Летом ребятня гоняла на ней мяч. И хотя площадку обтянули защитной сеткой, мячи иногда улетали за ее пределы. Тогда и бились окна. Расплачиваться приходилось родителям незадачливых «бомбардиров». Одному парню совсем не повезло. Умудрился за неделю разбить два окна. Получил от родителей по полной программе. Его папа и мама, чьи «финансы после этого спели романсы», запретили сыну играть на площадке. Но за озорниками не уследишь, тем более в рабочее время. Вышел этот «мазила» во двор на следующий день, когда родители были на работе, — и саданул мимо сетки, разбив уже третье окно! Валера взял вину на себя. Платили его родители, хотя Валера был абсолютно не виноват. «Не счесть случаев, когда Валера брал чужую вину на себя, — вспоминает Татьяна Харламова. — Папа из-за этого часто бывал в отделении милиции, которое находилось в нашем дворе. Двор был дружный. Там был стол для игры в теннис, столы для домино. На скамейках всегда сидели старушки. Помню, как, начав играть в ЦСКА, он в первый раз предстал перед местными бабушками в военной форме. Те стали интересоваться: “Валерочка, ну как ты там?” Валера, напустив солидности, ответил: “Не переживайте, 47 из 50 (в стрельбе) выбиваю”. Потом рассмеялся».

Он был чуток к любой несправедливости. Всегда заступался за свою сестру Таню, которая была на 14 месяцев его младше. Однажды от души поколотил мальчишку, который во время уличной ссоры ударил Таню. Дело, со слов его мамы, было так. «Как-то раздался стук в дверь. Открыла. Стоит мальчишка из нашего двора, зареванный: жаловаться пришел, что Валерий его поколотил. Ну, позвала я сына. Спрашиваю, что к чему, а Валерий только что-то зло бурчит. Весь смысл его оправданий или “объяснений” — в извечном мальчишеском аргументе: “А чего он…” Оставила дома, накричала, гулять не пустила», — вспоминала Бегоня, которая за своего сына, как говорят простым языком, «могла порвать любого». А на следующий день в квартиру пришел отец побитого Валерой мальчика. Пришел не для того, чтобы предъявлять претензии. А наоборот, чтобы извиниться за поступок сына. Оказывается, Татьяна в порыве эмоций сказала что-то обидное этому мальчику, тут же получила подзатыльник. Увидев это, Валера «коршуном» бросился на обидчика сестры. Когда же мама ругала, взял всю вину на себя, лишь бы сестренке не досталось. Такие эпизоды, когда Харламов стоял горой за близких, за товарищей и брал вину на себя, будут повторяться, когда он станет заслуженным игроком.

«Мы вообще были с ним очень дружны с юных лет. Как иголка с ниткой, так и мы были с ним. Всюду, всегда вместе. Несмотря на то, что я его младше, в детстве я была его физически здоровее. И выше его, и помощнее. Ему попадало от родителей за меня. Мне никогда не попадало. Мы жили в коммунальной квартире, у нас был стол посередине комнаты. А попадать могло только от мамы. Она была темпераментная женщина, и чуть что (это, наверное, у всех испанцев) она быстренько снимала тапок и с тапком гонялась за ним вокруг стола. Этим бегством мы всегда спасались. Много такого веселого было у нас, — вспоминала Татьяна Харламова. — Мы вместе с Валерой ходили на каток. Я ему всегда говорила: “Представляешь, Валера, если бы вместе с тобой пошли на фигурное катание”. Он смеялся и отвечал: “Не дай бог такую корову, как ты, поднимать!” Ведь я была значительно крупнее его. Это потом он наверстал упущенное, вытянулся».

Иногда озорники Валера с Таней веселились так, что родители хватались за сердце. «Мама, шутя, признавалась: “Знала бы, какой ты будешь, назвала бы тебя не Татьяна в честь пушкинской Татьяны Лариной, а Сорванцом”», — рассказывала Татьяна Харламова. «Только не подумайте, что Валерий рос ангелом. И озорничал, и нас, случалось, не слушался, и врал. Помню такой случай. Работал я вечером, днем дома был. Взглянул в окно — вижу: на скамейке около катка сидит Таня, а Валерий, разогнавшись на коньках, прыгает… через сестру. Руки у меня затряслись, долго успокоиться не мог: а что если бы задел коньками?» — вспоминал Борис Сергеевич Харламов. «Однажды, вернувшись из школы, Валера подставил под дверь швабру. Думал, что мне ударит по лбу, когда я войду, — вспоминает другой случай Татьяна Харламова. — На его беду, вошла мама. Ох и долго же он бегал от нее по квартире».

Как уже говорилось, маленький Валера, гостя у дедушки с бабушкой, проводил все свободное время на улице. Здесь зимой детвора рассекала на коньках прямо по автомобильным дорогам, которые благодаря проезжающим машинам были отшлифованы до состояния льда. Ребята не только катались на коньках, но и устраивали хоккейные баталии, едва проезжающие машины скрывались за поворотом.

Коньки у них были разные: «снегурочки» и «гаги». «Снегурочками» («снегурками») назывались коньки для начинающих. Они были двух видов: однополозные и двухполозные. Коньки состояли из полоза (лезвия) и при помощи специальной платформы крепились к обуви. Лезвия «снегурок» напоминали полозья санок с загнутым передом. «Гаги» были уже более профессиональные коньки, со сплошным креплением лезвия к ботинку. Ботинки для них изготавливались из тонкой и мягкой кожи, и в суровые морозы нужно было обязательно надевать на ногу плотные шерстяные носки. А то и две пары.

Борис Сергеевич поставил Валеру на коньки в пять лет, регулярно точил их для сына, у него для этого был специальный станок. Юркого, быстрого Валерку, который, несмотря на свой маленький рост, хорошо стоял на коньках, быстро приняли в свою компанию мальчишки на дворовой площадке. С ними он проводил свободное время, когда немного подрос и взял в руки клюшку.

Первую клюшку Валере сделал папа. Пожертвовал для сына старой доброй клюшкой, которой сам играл в хоккей с мячом. Пришлось подрезать ее, подстругать, а затем предстояло самое сложное — выгнуть крюк. Этим «инструментом» Валера забьет во дворе много «шайб», которыми первое время служили консервные банки. А воротами — два ранца, школьные сумки.

«Моим первым тренером был отец, Борис Сергеевич, слесарь-испытатель одного из московских заводов. Он возил меня, пятилетнего, с собой на соревнования заводских команд, давал мне, чтобы я не замерз, коньки. Ботинки были настолько велики, что я надевал их прямо на валенки. Отец не опекал меня, когда я вставал на коньки: на льду я чувствовал себя уверенно», — вспоминал Валерий Харламов в автобиографии.

Тем временем Бегоня на долгое время потеряла связь с родными: она знала лишь то, что ее отец-республиканец подвергался гонениям франкистов, а мама даже сидела в тюрьме. В 1956 году у испанцев, которые были перевезены в СССР до войны, появилась возможность вернуться на родину. Этим занимался Красный Крест. Желание уехать изъявили многие. Причем мужчин-испанцев отпускали домой с русскими женами. А испанских женщин, которые вышли замуж за русских, — без мужей. Уезжала насовсем и близкая подруга Бегони — Мария. Тяжелый разговор состоялся и в семье Харламовых.

Однажды вечером Бегоня со слезами на глазах рассказывала мужу о том, как соскучилась по родному Бильбао. О том, что помнила родителей только двенадцатилетней девочкой, а с тех пор о них ни слуху ни духу. Наконец выдержала паузу и сказала, что хочет поехать в Испанию и показать родные места детям. Валере только что исполнилось восемь лет. Наступила гнетущая тишина… И этот вопрос, которого они избегали — а сможет ли Борис поехать в Испанию навсегда, Бегоня все-таки задаст мужу поздним вечером. А отец будущей звезды мирового хоккея лишь улыбнется в ответ: «Какой из меня испанец…» Договорились об условном «сигнале»: Бегоня даст весточку с условной фразой, и Борис обратится с просьбой в Красный Крест о возвращении детей на родину. Только в этом случае семья смогла бы воссоединиться вновь.

Годы спустя Борис Сергеевич вспоминал о тех днях, когда ему предстояла разлука с самыми близкими для него людьми — женой и детишками: «Мы жили дружно, расставаться не собирались. Я понимал состояние супруги, которая тосковала по родителям. Да и бытовые условия у нас были плохими, а испанские родственники были людьми состоятельными. Дед Бенито владел парком автомобилей. И я согласился на эту поездку в Испанию ради материального благополучия сына и дочки».

Решение поехать на побывку на родину предков пришло сразу после того, как Бегоня получила весточку из Испании: тяжело заболел ее отец. Тут надо сделать небольшое отступление: во время эвакуации один из автобусов из Бильбао с детьми-испанцами разбомбили. Родителям Бегони Ориве-Абад сказали об этом. Они оплакивали своего единственного ребенка и для себя «похоронили» дочь. Однако от испанцев, которые первыми вернулись на родину по линии Красного Креста, спустя многие годы они узнали о том, что дочь жива. И сразу связались с ней по телефону. Так Бетонита попала в группу испанцев, которым разрешили вернуться на родину.

Уезжали втроем: Бегоня, Валера и маленькая Танечка. Родственникам в провинцию гордых и свободолюбивых басков везли русские сувениры. Во дворе Валера объяснил своим приятелям, что едет к дедушке в Испанию. А ему не верили, подшучивали: «Да брось, Валера, какая Испания, зачем она тебе?!» Борис Сергеевич решил проводить своих родных до Одессы.

Бегоню и детей ждал красавец-корабль «Крым», на котором и началось это морское путешествие. Прощаясь, Валера обнял отца, буквально вцепившись в него руками. Понимал, что предстоит разлука, но только на какой срок: месяц, полгода, год? А может, и больше. Мальчишку обуял страх за будущее. Он не представлял своей жизни без отца, без деда Сергея. А Борис Сергеевич утешал сына, сам еле сдерживая слезы: «Ничего, сынок, скоро вернетесь». Сын держался, держался, но как только корабль «Крым» отчалил от пристани, закрыл глаза руками, не выдержал и разрыдался…

В Бильбао их встретили как самых близких людей. Накрыли стол. Пели песни. Валеру смущало то, что все говорили по-испански. Даже мама, казалось, забыла о русском языке. Всё говорила без умолку. Из рассказа матери Валера с Таней узнали, что их испанский дедушка Бенито начал работать рано, в 18 лет. Получил права. Позже, накопив денег, стал владельцем грузовика, на нем и стал перевозить коммерческие грузы. К тому времени, когда домой приехала дочка с внуками, доходы его были выше среднего: он сдавал в аренду крупной энергетической компании три большие фуры. Бабушка Антония была домохозяйкой. «Они с бабушкой жили очень хорошо в финансовом плане. Семья обитала на втором этаже семиэтажного дома, где было всего две квартиры. В нашей было семь комнат плюс большая кладовая. Там даже был большой загончик для собак. Их у деда Бенито было пять или семь. Одну звали Катя. Дед был заядлым охотником. Хорошо пел, блестяще играл на гитаре. Добрый он был очень, в Валерке души не чаял, — вспоминает Татьяна Харламова. — Он возил его на своем “фольксвагене” по Бильбао. При этом не включал поворотники, зная, что Валерка будет показывать водителям руками, куда поворачивает машина. Регулировщики дорожного движения тоже знали, что едет русский мальчик, и махали ему. Дед брал Валерку с собой в таверны, где он любил проводить время с друзьями. Там Валерка отплясывал: как он говорил, “русского показывал”, демонстрировал фокусы. Рвал бумагу и, скрутив ладони, доставал ее из рук уже целенькой. Зарабатывал себе на пирожные, конфеты, потом угощал меня».

Однажды испанский дедушка Бенито серьезно поругался с бабушкой и пропал. Искали его везде, но безуспешно. А нашел только Валера: была между ними какая-то незримая связь.

Быстрее и шустрее разговаривать на испанском языке стала Татьяна. Как признавался сам Валерий Харламов журналисту Владимиру Дворцову, она буквально «стрекотала» на нем. Самому Валере испанский давался чуть похуже, чем сестре, но уже спустя считаные недели и он спокойно изъяснялся на языке Сервантеса. Когда повзрослел, стал испанский забывать. Хотя понимать-то многое понимал. «С мамой, и особенно когда в наш дом приходили ее испанские подружки, он хорошо говорил на испанском языке», — отмечала Татьяна Харламова.

В начальной школе Бильбао Валера проучился четыре месяца, быстро подружился с местными мальчишками. Неугомонный ритм испанской жизни пришелся ему по вкусу. Казалось, что квартал, где остановилась семья Харламовых, не спал круглые сутки. С ранним утром пробуждались местные торговцы, лилась темпераментная испанская речь. Потом были уроки, позже игры. Жизнь в Бильбао не затихала до позднего вечера.

Уже тогда Валера проникся сочным колоритом испанской музыки. Танцевать он умел и до приезда в Испанию. Татьяна Харламова вспомнила, что свой первый приз за танцы Валера получил еще на новогодней елке в Колонном зале Дома союзов, билеты в который детям достала их родная тетя Ирина. Явный музыкальный и особенно танцевальный талант Харламова дружно отмечали все, кто его знал.

В Испании Валера и Таня иногда шалили. Надо же такому случиться, что в те дни, когда семья Харламовых была в Бильбао, там на несколько часов выпал снег. Редчайшее для этих мест явление. Тогда вся окрестная улица узнала, как могут заводиться русские дети, темпераментом ничуть не уступавшие испанским сверстникам. Брат и сестра Харламовы вырыли ямы в сугробах, положили на них листки бумаги и присыпали снежком. Сами быстро побежали на балкон и смотрели, как идущие по улице испанцы проваливаются в ямки.

Классный руководитель Валеры в школе Бильбао, учитель математики, сразу невзлюбил неуступчивого и правдолюбивого мальчишку из Страны Советов. А возненавидел, когда между ними на уроке возник религиозный спор, после которого в классе воцарилась гнетущая тишина. Маленький Валера никак не мог понять и принять, почему все жители городка должны в воскресенье идти на службу в церковь. Ведь такого не было в его родной и любимой Москве. Не этому учил его папа, который был непререкаемым авторитетом в жизни. Валера с детства, конечно, видел, как много церквей в златоглавой Москве: купола их радовали глаз и озаряли древний город. Но он воспринимал их как памятники культуры, как музеи. А так чтобы молиться и креститься?! Когда учитель спросил у Валеры, верит ли он в Бога, тот, не колеблясь, ответил: нет. И объяснил это очень просто: тем, что Бога нет. Приподнявшись со стула, учитель подошел к мальчишке и, еле сдерживая гнев, спросил, откуда у него такие сведения. И тут Валера ответил предельно просто: «Папа сказал». К счастью и для Валеры, и для педагога, их общение было недолгим и закончилось спустя несколько месяцев.

«Однажды Валера пришел домой с красными от ударов указкой кистями. Оказалось, учитель ударил его за то, что Валера отказался молиться перед занятиями, как это было принято в школе. Ох и устроила мама этому учителю и руководству школы. Высказала им всё, что о них думает, и сказала эмоционально, так, как умела: “Отправляйте всех, куда хотите. Моего ребенка не смейте трогать!” С тех пор Валера не молился и не ходил в церковь. Я за него всё делала, а он с дедушкой на машине катался», — с улыбкой вспоминала в беседе Татьяна Харламова.

По мере того как малыши привыкали к местным обычаям и полностью освоились в общении со сверстниками, Бегоня всё чаще вспоминала о любимом муже и ставшей до боли близкой Москве. Той самой Москве с ее вьюгами и снегами, которая так была непохожа на купающийся в солнечных лучиках Бильбао.

Смотришь на сегодняшних молодых, проводящих ночи в чатах и «стреляющих» эсэмэски по три раза в минуту, и представляешь, как жили бы они во времена своих бабушек и мам. Особенно разделенные расстояниями, как Харламовы. Без мобильника и Интернета. «Какие звонки?! — удивилась Татьяна Харламова в ответ на мой вопрос, как часто родители созванивались друг с другом. — Общались только через письма. В одном из них мама и написала условную фразу. А папа обратился в Красный Крест. Те — в посольство Испании в Москве, а потом уже вышли на нас в Бильбао».

Решение Бегони вернуться в Советский Союз не стало сюрпризом для ее родных. Хотя мама будущей мировой знаменитости всё еще сомневалась, когда именно стоит возвращаться в Москву. И тут случился эпизод, который расставил всё по своим местам.

Синьору Харламову пригласили на местную радиостанцию выступить в передаче, посвященной жизни испанцев, «детей России». Европа уже полностью оправилась от ран Второй мировой войны, стал забываться или «ретушироваться» образ советского воина-освободителя. Советский Союз рисовался в самых черных тонах, особенно в Испании, где на долгие годы воцарился режим диктатора Франко.

Здесь уместно отметить, что хотя в 1947 году Испания была объявлена королевством, престол оставался незанятым при своеобразном регентстве (исполнении обязанностей в отсутствие монарха) «каудильо» (предводителя) Франсиско Франко. И хотя после политической изоляции Испании в начале 1950-х годов последовала череда ее признаний государствами мирового сообщества, внутри самой страны ничего не менялось. Диктатура Франко базировалась на четырех понятиях. Во-первых, на экономике, контролируемой преимущественно военными. Во-вторых, на автаркии — экономике, ориентированной вовнутрь, на саму себя, без развития связей с другими странами. В-третьих, на корпоративизме, который при фашистах потерял свой базовый смысл и слился с крайним государственным национализмом. В-четвертых, на идее социальной гармонизации. С середины 1950-х годов, когда Харламовы приехали в Испанию, уже началось «испанское экономическое чудо», выведшее одну из беднейших стран Европы на уровень вполне развитой европейской страны. Однако внутри самой страны усиливались репрессии. Объектом ненависти франкистского режима в числе прочих были коммунисты и социалисты, лишенные какого-либо политического голоса и «преданные анафеме» в средствах массовой информации.

Этот историко-политологический экскурс важен для понимания того, в каких условиях предстояло выступать матери Харламова. Впрочем, поначалу ничто не предвещало подвоха. Те, кто приглашал ее на радио, были предельно любезны. Ведь она — одна из первых, кто вернулся на родину после почти двадцати лет пребывания на чужбине. А там оставались еще сотни и сотни испанцев, родственники которых в том же Бильбао жадно ловили любую весточку о них. Придите в студию, синьора Харламова, расскажите, что да как. Бегоня сразу же согласилась. Тем более знала, что к приемникам в этот час прильнет и стар и млад, не только те, чьи родственники живут в Советском Союзе, но и те, кому любопытна жизнь в далекой Стране Советов.

Она расположилась в студии, отхлебнула водички, любезно предложенной обходительным ведущим. Жаль, что не услышат подруги и Борис. Но что это? Вместе со стаканом воды ей поднесли какой-то листок. «Зачитайте в эфире этот текст», — учтиво попросил ведущий. До эфира оставалось несколько минут. Едва начав читать текст, напечатанный на бумаге, Бегоня обомлела. Ей предлагалось сообщить слушателям, как плохо живется всем, в том числе и испанцам, при советской власти. Как мало в Стране Советов продуктов и какие лишения испытывала она все эти годы, только и ожидая любой возможности вернуться домой.

Темпераментная Бегоня, не дочитав текст, кинула листок на стол рядом с микрофоном и заявила: «Я этой лжи читать не буду». Несмотря на уговоры ведущего, она моментально покинула студию. Обещанная передача не состоялась. В эфире в урочный час играла музыка. Вернувшись домой, обняла детишек и сказала родным: «Мы едем домой!»

Впрочем, с решением дочери были не согласны ее родители, которые успели полюбить непоседливых внуков из снежной России. «Мы с Валерой подслушали, что нас в ночь перед отъездом дедушка хочет спрятать. Сказали маме. И переночевали у нее в спальне, хотя это и не принято, опасаясь каждого шороха. А утром уже уехали в Париж. Остановились у маминых родственников. Оттуда через месяц, пока Красный Крест оформлял документы, поездом поехали домой», — вспоминала Татьяна Харламова.

Валера был рад, что снова вернется к отцу, деду, по которым так сильно скучал. Что увидит своих друзей. Что наконец-то выйдет на родную дворовую коробку, где было забито столько голов и заброшено столько шайб… Чуть позже, уже в Москве, он скажет своим друзьям о том, что в Испании не знают, что такое хоккей, и поклоняются футболу. На одной из игр местного «Атлетика», на которой он побывал вместе с дедом, его поразили болельщики, поющие гимн в честь любимой команды, размахивающие флагами и гудящие в трещотки. Особенно впечатлили сиденья на трибунах, отдельные кресла, на которые можно было подложить подушки. Через каких-то полтора десятилетия эту атмосферу фанатичного боления он ощутит, приехав в Канаду.

Больше испанских дедушку и бабушку Валерий никогда не увидит. Дед Бенито умрет в 1968 году, а бабушка — в начале 1981 года. Первыми о смерти дедушки Бенито узнают внуки: ведь письмо придет, когда мамы не будет дома. «Мы как раз собирались на встречу выпускников в нашей школе номер 642. Вдруг приносят эту трагическую весточку. В заказном письме была статья о смерти деда из местной газеты. Похороны уже прошли, но от этого было не легче. Мы с Валеркой испугались, не зная, как сказать об этом маме», — вспоминала Татьяна Харламова.

А пока… «Папа, представляешь, у них нет льда и хоккейных коробок», — сказал Валера своему улыбающемуся отцу. На вокзале в Москве их встречал дедушка Сережа. За год он сильно поседел, осунулся. Так волновался, что выехал в день встречи из дома на целых три с лишним часа раньше прихода поезда. Перепутал даже вокзалы. Поехал на Курский вокзал, а не на Киевский. Увидев невестку и внуков, чуть не расплакался. Всю дорогу любовался детьми и заметил, что они сильно загорели под теплым и приветливым испанским солнцем.


Особых увлечений и хобби, кроме спорта, у Валеры не было. Как почти все мальчишки той поры, возвращался из школы, обедал, делал уроки и мигом во двор. Правда, уже в зрелом возрасте признался, что иногда «малевал» краской по бумаге, но художником так и не стал. «Я ведь в детстве мастак был рисовать. Особенно когда в больнице лежал и потом в санатории долечивался. Чего только не рисовал! Родители придут меня проведать, а я с ними сестре целую пачку рисунков отправляю. Мама все надеялась, что, может быть, из меня еще один Пабло Пикассо выйдет. Но вышел хоккеист», — признавался Харламов журналисту Владимиру Дворцову.

А в больнице он оказался, когда в марте 1961 года заболел ангиной. Болезнь дала сильнейшие осложнения. У него временно отнялись правые рука и нога. «Скорая» отвезла его в детскую Морозовскую больницу. В ней он пролежал несколько недель, а затем целых три месяца восстанавливался в санатории в Красной Пахре. После этого был прикреплен для постоянного наблюдения в Морозовскую больницу.

Проблемы со здоровьем оказались очень серьезными. Речь шла о том, что он может остаться инвалидом на всю жизнь. У мальчика был обнаружен порок сердца. «Здоровье у мальчика крайне ослабленное. Остерегайтесь простуд, и ни в коем случае ему нельзя заниматься спортом», — сказал врач Борису Сергеевичу при выписке.

Врачи ввели крайне жесткие ограничения. Харламова не брали в пионерский лагерь, в школе он был освобожден от занятий физкультурой, от подъема и переноски тяжестей. Врачи запретили ему любые подвижные игры и даже школьные походы. Конечно же, о том, чтобы бегать, плавать и вообще заниматься спортом, речи не шло. Эту грустную новость рассказал отец сыну, когда Харламовы приехали домой. «Тебе ни в коем случае нельзя играть в футбол, а уж тем более в хоккей. Понял, Валера?» — Борис Сергеевич впервые так жестко говорил с сыном. Валера, потупив взор, кивнул. А в глазах читалась такая грусть…

Кстати, врачи тогда сказали, что Валере с его заболеванием нельзя находиться в коммунальной квартире, где с утра до вечера шумно. Нужно жить отдельно. «Тогда мама, которая делала всё ради детей, подняла всю испанскую общественность в Москве. Чтобы у него были лекарства, лучшая больница. Испанская община обратилась в Красный Крест. И они добились того, чтобы в администрации завода маме выделили двухкомнатную квартиру в Угловом переулке», — вспоминала Татьяна Харламова.

Начались постоянные поездки по врачам. Практически раз в месяц. «Не лучше, но хорошо уже, что не хуже. Предписания мои выполняете, спортом он не занимается?» — спросил однажды врач. «Конечно же не занимается», — заверил Борис Сергеевич.

Сначала действительно Харламов-старший не знал, что, когда он работает на заводе, сын его, как угорелый, носится со сверстниками во дворе. Играет и в хоккей, и в футбол. Потом понял, но промолчал. «Вначале после больницы Валера катался украдкой, делая всё, чтобы не узнала мать или отец. Ему казалось, что он дьявольски хитер и осторожен. Но отец знал об обмане. Знал и делал вид, что не догадывается. Потому что в глубине души не верил, не хотел верить, что Валерке и впрямь нельзя было побегать с клюшкой в руках. Так бы и играли они в молчаливые кошки-мышки, если бы отец однажды не сказал: “Я тебе коньки наточил”», — писал Владимир Дворцов.

Между отцом и сыном установились особо доверительные отношения. Борис Сергеевич уделял Валерику, как он его называл, практически всё свободное время. «У нас с сыном отношения были товарищеские — ничего мы друг от друга не скрывали. Я-то болельщик, ни одной игры не пропускал, знал всех друзей Валерия, всех игроков, с которыми он играл, еще с юношеских команд. Мой интерес к его спортивной жизни понятен и без объяснений. Но вот что меня особенно радовало: и Валерия мои заводские дела интересовали, всегда, бывало, спросит: как там у тебя и что… К друзьям моим относился со всем расположением», — вспоминал отец хоккеиста.3

Надо сказать, что родителей своих Валерий боготворил. «Валерий нигде так хорошо, спокойно себя не чувствовал, как в родительском доме. Здесь он всегда отдыхал душой», — признавался Борис Сергеевич. На все праздники, не только семейные, Валера обязательно делал родителям подарки, не говоря уже о многочисленных сувенирах, которые он позже, начав играть за сборную СССР, привозил родным из-за границы. Когда шел в гости в родительский дом, покупал маме обожаемые ею красные гвоздики. «К матери он относился очень уважительно, больше всего боялся огорчить ее чем-нибудь. Знал: она за него волнуется так, что и давление, случалось, подскочит. И всегда, если задерживался; где бы там ни был, никогда не забывал позвонить, предупредить, успокоить…»

В этой семье, где родители искренне любили друг друга, больше всего ценились простые человеческие качества: честность, порядочность, бескорыстие, трудолюбие, уважение к ближнему. «Я его ни разу пальцем не тронул, голоса не повысил. Мы с женой считали, что всё должно быть на доверии построено. Присматривали, понятно, со стороны, но не понукали», — вспоминал Борис Сергеевич.

«Отношения Валеры с мамой были трепетные. Он мать очень уважал и преклонялся перед ней. В нем ее испанская чувствовалась натура. Гены передались по наследству. Темперамент взрывной был. Вспомните хотя бы его движения на льду. Он мог неожиданно взрываться. Не боялся никого и ничего. Игры с канадцами его только подстегивали — вот где проявляется: ты мужик или нет, — рассказывал друг Валерия Харламова Михаил Туманов, добавляя, что Валерий был отходчивым и мягким человеком. — Он никогда не грубил, не ругался. Никогда!»

«Он очень любил маму, которая говорила немножко с акцентом: “Валерик, Валерик, перестан, перестан”. Валера по-испански особо не говорил, Таня, сестра, очень хорошо говорила по-испански. А папа, дядя Боря, был простой, как жизнь. Мы с ним иногда могли махнуть по рюмочке, встречались всегда на матчах, мне иногда удавалось в автобус им передать чуть-чуть сухой паек, — вспоминал в беседе с автором друг хоккеиста Владимир Винокур. — От отца он взял коммуникабельность простого человека, отец был не светский мужик, а мама была очаровательная испанская женщина, красавица. Мамины черты у него были, он и внешне был на нее очень похож. И испанская грусть была у Валеры в глазах. Я знаю, что испанцы в те времена с удовольствием заполучили бы такого своего земляка, но наши говорили, что советские офицеры не продаются».

Бегоня прекрасно пела и танцевала. Даже будучи в зрелом возрасте, могла перетанцевать любого. «Мама Валерия была святая женщина, человек исключительной тактичности и доброты, которая передалась детям, — признавался Георгий Хитаров, который близко познакомился с семьей Харламовых в 1979 году. — После ужина и застолья обычно танцевали или пели песни, да так, что заслушивался весь двор. Ее коронным номером было “Бесаме мучо”. Такого пронзительного исполнения этой народной песни я больше никогда не слышал в жизни».

Друзья Валерия, когда он приглашал их на какие-нибудь торжественные мероприятия, первым делом интересовались, будут ли там его родители. Так легко и радостно было общаться с ними. Мама хоккеиста вспоминала: «Товарищи Валеры и нас с дедом (так Бегоня звала мужа. — М. М.) всегда в гости приглашали. И веселились мы обычно от души — чего только не придумывали. Однажды Борис Михайлов решил показать, как надо отбивать чечетку. Залез на табуретку и только начал, как свалился вместе с ней. Тогда я им, этим молодцам, показала, как танцуют у нас в Испании, и табуретка даже не шелохнулась».

С теплотой вспоминал о маме Валерия Харламова и друг его детства Владимир Богомолов, который в начале 1960-х годов был частым гостем в этом хлебосольном доме. «Семья у Валеры была прекрасная, об этом много написано. Мама Бегоня и дядя Боря, Борис Сергеевич, были добрые, искренние люди. Таким вырастили и сына. Бегонита, тетя Бегоня, — была женщина очень правильная, воспитанная, как все католические люди, очень требовательная была. Детей любила — и Таню, и Валерку. Она его всегда защищала; даже если он что-то сделает, она скажет: “Всё равно мой сын — самый лучший”. Она была очень гостеприимная, в доме всегда был накрыт стол, без вина, но поесть всегда предлагали. Очень добрая, очень справедливая была женщина. Притом с сильным характером. Если Бегоня чувствовала фальшь, сразу могла сказать — нет, ты не прав. Испанцы, которые жили в Москве, были очень дружны. У них было небольшое землячество, и они всегда собирались у Бегони, пели по-испански, разговаривали только по-испански, пили красное вино. Мы там присутствовали, но ничего не понимали. Баски — это очень сильная кровь. Когда я уже стал взрослым, поехал с командой в Испанию, попал в Страну Басков, Басконию, и там увидел, какие они крепкие, очень уважающие себя и непримиримые к фальши и обману люди. Такие ребята могут быть настоящими бойцами. Очевидно, это тоже сыграло значительную роль в формировании характера Валерки. Он был мальчик невысокого роста, но в плане физических возможностей был не слабее других».

«Уже когда он заиграл в ЦСКА и купил машину, очень любил приходить на испанские посиделки у мамы. Если ее подруги не оставались у нас, то развозил их по ночной Москве на машине. Включит испанскую музыку в салоне — подружки мамы счастливы. Валера такой был с детства — доставлял счастье и радость людям. Умел и любил это делать», — рассказывала Татьяна Харламова.

«Мы с Валерой были знакомы с юности. Это был очень порядочный, трудолюбивый, безумно уважавший старших парень. Уже в те юношеские годы бросалось в глаза то, как сильно любит он свою семью, родителей. Это о чем говорит? О том, что человек очень порядочный. В 17-18 лет родители, как правило, были на втором плане. Для него же всегда семья была на первом месте. Он очень трогательно относился к своей сестре Танечке — это было одно целое, единое. Мамочку обожал и всех родных. Был очень добрым человеком», — вспоминала супруга известного хоккеиста ЦСКА и сборной СССР Юрия Блинова Татьяна Семеновна.

По словам Михаила Туманова, именно в доме Бегони собирались ее подружки-испанки, которые вместе с ней были эвакуированы с родины перед войной. «Среди них были Мария, Селия. Обе жили в Черемушках, но приезжали раз в неделю к Харламовым на северо-запад Москвы. Во время каждой встречи они пили ароматнейший кофе, который с наслаждением готовили в турках. Закусывали вкусным шоколадом, которым угощали нас. Когда времени было побольше, готовили свое фирменное испанское блюдо — рис с кроликом. Пальчики оближешь. И, разумеется, пели, пели, пели песни на испанском. Все замирали, Бегоня начинала, а подруги подхватывали».

Мама учила сына всегда помогать людям. «Сынок, разве ты не видишь, что женщине тяжело нести сумку?! Помоги ей…» — говорила она сыну. «Не отсюда ли начиналось то постоянное стремление Валерия помочь каждому — другу, партнеру, просто человеку, встретившемуся на его жизненном пути, — нести его ношу. Особенно если она, эта ноша, была тяжелой», — задавался вопросом обозреватель «Советского спорта» Дмитрий Рыжков.4

Учила она его, несмотря на любые жизненные обстоятельства, оставаться благородным человеком. В семье Харламовых дети с детства знали цену трудовой копейке. Однажды мама пришла с работы и сказала, что на две пары ботинок детям денег не хватит: «Решайте, кому из вас ботинки нужнее». Ответ порадовал материнское сердце. Валера сказал: «Конечно Тане! Она же девочка. Должна быть красивой». Таня возразила: «Конечно Валерке! У него от футбола ботинки совсем развалились. А я еще в старых могу походить».

Так же дружно стояли они друг за друга, когда решали, кому устраиваться на работу, чтобы приносить деньги в семью. Татьяна сказала, что это сделает она: пусть Валера учится и играет в хоккей. На что Валера резко возразил: «Деньги в дом должен приносить мужчина. Работать пойду я, а Татьяна пусть продолжает учиться».

Мама на хоккей почти не ходила. В свое время, когда Валера только начинал, сходила, да воспротивилось материнское сердце. «Играли они на открытой площадке, — вспоминала Бегоня Харламова в 1984 году. — Вокруг бортов такие снежные валы, а на них люди стоят, смотрят. Взобралась туда и я. Вдруг вижу, как несколько игроков столкнулись и упали. Потом все поднялись, а Валера лежит. Перенести это я не могла. Перелезла через борт и — к этому человеку со свистком: “Судья, куда вы смотрите?! Ребенок лежит…” Остальное можете представить себе сами. Вот с тех пор я на хоккей почти и не ходила…»5

«А вы знаете, после чего мама перестала ходить на хоккей?» — спрашивает меня Татьяна Харламова, сестра хоккеиста. И когда я в ответ пожимаю плечами, отвечает: «Когда Валера только начинал, она пошла на хоккей. Папа сразу сказал, что с ней, темпераментной женщиной, сидеть рядом не будет. Мама села в сектор болельщиков другой команды. И чуть не подралась с болельщиками, которые кричали грубости в адрес ЦСКА. Маму забрали в милицию в “Лужниках”, приняв ее за цыганку-скандалистку, и отпустили только после того, как за ней пришел Валера. С тех пор ходить на хоккей она не любила».

Действительно, Бегоня не ходила на матчи, даже когда ее сын стал звездой и его игрой наслаждалась вся страна. Всегда смотрела хоккей по телевизору, на котором у нее стояла иконка святой Бетониты. «Она сидела у телевизора, сильно переживала, держа кукиши за Валеру. И как только матч заканчивается — сразу к окну ждет, когда приедет на ужин Валера».

Отец — Борис Сергеевич, или дядя Боря, как называли его все знакомые Харламова, — стал для Валеры и наставником, и лучшим другом. Все, с кем довелось общаться в процессе подготовки этой книги, вспоминали о Борисе Сергеевиче Харламове с особой теплотой.

«Дядя Боря был очень добрый, настоящий русский человек. Беззаветно любил сына, отдавал ему все свое свободное время. Он был сам спортсменом. То, что он был все время с нами, вызывало неподдельное, сыновнее уважение. У меня отца не было с войны, и я, как мальчишка, тянулся к более старшим людям, потому что это была какая-то опора в жизни. У дяди Бори всегда чему-то можно было научиться. Для меня он был близким человеком. Всегда добрый, всегда говорил: “Валерик, Валерик, ну что ты там?” Практически не помню, чтобы он разбирал какие-то моменты и говорил: “Ты там не отдал кому-то” и прочее. Наоборот, подходил и говорил: “Дело ваше, ребята, разбирайтесь сами на поле, вы всё умеете”. Но было видно, что в душе сильно переживал», — вспоминал Владимир Богомолов.

«Борис Сергеевич был неизменным зрителем и матчей, сыгранных Валерой в Москве, и очень многих тренировок, всегда провожал сына в хоккейные полеты по белу свету и всегда встречал — и не одного его, а всю команду. Человек очень скромный, тихий, предпочитающий слушать, а не говорить (эти его качества в полной мере были унаследованы Валерием), он, однако, весьма здраво судил о хоккее, и для меня было интересным его мнение, — писал Анатолий Тарасов в статье для посмертного сборника статей «Три скорости Валерия Харламова». — Десятилетия простоявшие у станка, мама работала токарем, а отец — слесарем, они ценили в Валере не столько то, что он трудом и талантом своим достиг огромного успеха, уважения всех без исключения товарищей, всемирной славы, сколько то, каким нежным и любящим сыном он был, верным мужем, заботливым отцом. Они не просто вырастили сына, они все отпущенные ему 33 года жили его интересами, он был для них и смыслом существования, и гордостью, и счастьем».

«Цену труда он познал рано, в семье. На примере своих родителей-тружеников. И не случайно отец его, Борис Сергеевич, узнав как-то, что Валерий пропустил тренировку в детской команде, сказал сыну: “Делом либо следует заниматься всерьез, либо не заниматься вовсе… тем более в команде, где ты можешь подвести других. На тренировках, да и вне их”», — вспоминал Борис Кулагин.6

В этой счастливой семье и родители, и дети были связаны глубокой и нежной привязанностью друг к другу.

«У него были просто изумительные родители. Изумительные! — вспоминал в беседе первый тренер Валерия Харламова Виталий Ерфилов. — Мы настолько подружились с Борисом и Бегоней, что часто они приглашали меня к себе домой. Дом Харламовых всегда был хлебосольный. Еда в нем была простая, обыкновенная. Бегоня часто говорила: “Что ты в дверях стоишь? Да заходи, и всё…” Она испанка, была такая импульсивная. К Харламовым можно было прийти в любое время. Вспоминается один эпизод, связанный с этим. Однажды мы встретились после тренировки. Тренер Тазов, я, папа Боря. Он говорит: “Пошли ко мне!” Мы кое-что с собой берем, приходим, Бегоня лежит на диване. Говорит: “Ребята, меня радикулит разбил, я подняться не могу, вы уж сами себе что-нибудь придумайте”. Какая женщина бы такое сказала, когда три мужика приходят, как говорится, по пять капель добавить. Да просто выгнала бы, сказала: “Уйдите, я больная, чтобы духу здесь никого не было”. А в этой семье гостеприимство было святым делом, несмотря на хвори и болезни. Вот вам отношение к людям. Человек, будучи больным, извинился, что не может поухаживать за нами. В таком предельном гостеприимном, корректном, доброжелательном отношении к людям и воспитывался Валера. А испанская кровь повлияла и на его темперамент, на чувство юмора, на его отношение к жизни».

«Валера был настоящий друг, каких бывает мало в жизни. Позитивный, веселый с детства. Подружились мы сразу, как я пришел в армейский клуб. Мне тогда было 15 лет, Валера был на год старше. Я никогда не видел, чтобы он на жизнь смотрел как-то уныло и невесело. И не видел ни разу, чтобы ему было грустно. Наверное, в нем это было от испанских генов, — рассказывал Владимир Лутченко, которого Валерий Харламов называл одним из самых близких своих друзей. — Я ездил в ЦСКА из подмосковного Раменского в 64-65-х годах, когда начал вместе с ним играть за юношей. Тогда тренировки начинались поздно и могли закончиться в час ночи. Валера в этом случае всегда звал меня к себе, говорил: “Перестань, куда ты поедешь в Раменское, поздно уже”. Вот так я иногда у них останавливался, и меня всегда встречали как родного и дядя Боря, и тетя Бегоня».

Валера, по воспоминаниям людей, знавших его в детстве, был красивым парнем с запоминающейся внешностью. Черноволосый, с пронзительным взглядом, он выделялся среди сверстников. Еще в школе начал стильно, как сказали бы сейчас, одеваться; любил черную водолазку, которая подходила к его жгучего цвета волосам. Водолазки особенно подходят парням со спортивной фигурой, и на Валере она смотрелась здорово. В него нельзя было не влюбиться — вспоминали те, кто учился с ним в школе или преподавал ему.

Детство Харламова прошло в районе Ленинградского проспекта, недалеко от Дворца спорта ЦСКА, и именно это обстоятельство, по его же словам, во многом повлияло на выбор спортивного пути. Когда ему исполнилось 14 лет, он решил попробовать свои силы уже не в дворовом, а в «серьезном» хоккее.

Глава 2 НА ХОККЕЙ ТАЙКОМ ОТ МАМЫ

Хоккей в начале 1960-х годов набирал стремительную популярность в стране, где еще недавно безраздельно властвовал футбол. Мальчишки шли гурьбой записываться в хоккейные секции. Рискнул и Валера, к тому времени закалившийся в дворовых ледовых схватках.

Ситуация в тот судьбоносный для него день, по словам самого Валерия Харламова, развивалась следующим образом. В ЦСКА он попал благодаря своим дворовым друзьям. В 1962 году, когда ему исполнилось уже 14 лет, один из друзей, что был на год младше, предложил ему на следующий день пойти на просмотр в хоккейную школу ЦСКА. Она находилась почти рядом с их домом на Ленинградском проспекте.

«Да зачем, стоит ли?» — спросил Харламов. «Ты что, Валер, там форму настоящую дают. — Товарищ выдержал паузу: — Правда, не всем, надо еще тренерам понравиться». — «Как это понравиться?» — «Ну, покататься там с шайбой по льду. Короче, надо произвести впечатление». — «Ладно, — ответил Валера. — Уговорил. Завтра пойдем».

Вернувшись с прогулки во дворе домой, он не рассказал о предстоящем просмотре отцу. «Папа, как обычно, наточил Валерке коньки в этот день, но не знал о том, что тот идет на просмотр. Узнал только через два месяца, когда Валера привел домой и, хитро улыбнувшись, сказал: “Папа, там тебя майор вызывает”. Папа развел руками: “Опять в милицию? Опять окно разбил?” Тогда Валера ответил: “Да нет. Тренер-майор. Я в хоккейной школе ЦСКА занимаюсь, в секции”», — улыбаясь, вспоминала Татьяна Харламова.

А тогда утром ватага пацанов, около двадцати человек, направилась в армейский Дворец спорта. «Там в тот день играли юнцы чуть постарше нас, а после игры был выделен час времени для набора. Часа хватило: ажиотажа такого, как сейчас, не было. Не спрашивали с такой строгостью, как ныне, и метрики или справку о здоровье», — вспоминал Харламов. Просматривал дворовых хоккеистов в этот день Борис Павлович Кулагин, будущий ангел-хранитель Харламова и главный тренер сборной СССР по хоккею.

Стеснялись и волновались «дворовые» страшно. Наконец настала их очередь выходить на лед, и ребята с Ленинградки прокатились по полтора круга каждый. Харламов выходил на лед последним, когда свои «сольные номера» с клюшкой уже откатали его товарищи по двору.

«Вышел на лед, смотрю, стоит Кулагин, хмурый такой, сосредоточенный. Уже потом я узнал, что долго никого отобрать в тот раз не мог. Оттого, наверное, и был хмурый. Ну, подошла моя очередь, я поехал. Тут я уж точно ни о чем не думал, кроме того, чтобы и скорость показать, и владение коньками. Прокатился круг, смотрю на Бориса Павловича, а он — на меня», — признавался Харламов журналистам Владимиру Дворцову и Зино Юрьеву.

Неожиданно Кулагин подъехал от центра площадки, где находился все это время, к бортику. Приблизившись к Валере, спросил у того фамилию, а затем год рождения. «Неужели возьмут?» — промелькнуло в голове у будущей мировой знаменитости. И тогда Валера, нарушив отцовский завет — никогда не врать, сказал Кулагину, что ему всего 13 лет, а не 14, как было на самом деле. «Хорошо, что хватило ума не сказать, что мне 10 лет», — с присущим ему юмором вспоминал потом Валерий Харламов.

А дальше произошло чудо. Самого невысокого из мальчишек, щупловатого Валерку, единственного из гурьбы пацанов с Ленинградки, взяли в армейскую детско-юношескую хоккейную школу. Позже он сам неоднократно признавался журналистам, что пошел со своими товарищами на просмотр, что называется, за компанию. Потому особо не волновался. Не возьмут, так не возьмут, чего убиваться и тратить нервы, как его приятели, по дороге то и дело щебетавшие о «требовательности и придирчивости» тренеров. Тем более уже на месте выяснилось, что отбор проводится для мальчишек не 1948-го, как у Харламова, а 1949 года рождения. И для того, чтобы быть зачисленным в армейскую школу, ему не просто нужно было откататься на «отлично». Но и соврать, что ему не 14 лет.

Кстати, как признавался автору этих строк известный отечественный тренер Владимир Юрзинов, Борис Кулагин до конца своих дней гордился тем, что именно он открыл Харламова. «Харламов — игрок кулагинский, а не Тарасова. Кулагин гордился этим до самой смерти. И Валера знал это».

Именно Борис Кулагин увидел в Валере те самые задатки, ростки таланта, которые сделают его мастером. Кулагин привил Харламову, что главное в хоккее — это неустанный труд, научил его трудолюбию и умению переносить нагрузки. Как отмечал сам Харламов, Борис Павлович умел подойти к каждому игроку индивидуально, тонко учитывал особенности характера спортсмена.

«Борис Павлович не раз напоминал мне, что хоккей — это не только сбор урожая, что, конечно, само по себе тоже требует немало сил, но и посадка, уход за будущим урожаем. Он объяснил мне постепенно, что любовь к хоккею — главное условие будущих успехов, но вместе с тем нужны и другие качества — прежде всего трудолюбие. Вдохновение закреплено соленым потом, максимальной самоотдачей хоккеиста. Нужно научиться во многом себе отказывать, не поддаваться слабостям, искушениям, согласиться на добровольное самоограничение — большой спорт снисхождения не знает и поблажек не дает никому, — писал Валерий Харламов в автобиографии. — Сегодня у твоего школьного друга день рождения, отказаться прийти нельзя — не в том дело, что неприлично, а в том, что тебе и самому хочется увидеть друзей, тебя, ты знаешь, ждут. Дружба и спорт не должны исключать друг друга, но если ты пришел в гости, то заставь себя отказаться от второй рюмки, от лишнего часа пребывания в приятной и интересной тебе компании. Не потому, что ты боишься тренера — Тарасова или меня, а потому, что завтра трудная тренировка и ты почувствуешь сам все излишества проведенного накануне вечера».

До 1961 года в структуре хоккейного клуба ЦСКА было три команды — взрослая, юноши и младшие юноши. И вот в 1961-м Анатолий Тарасов принял решение создать первую детскую спортивную школу и набрать к этим трем командам дополнительно еще четыре подготовительные команды младших возрастов. Как раз в одну из них, «группу тренера Ерфилова», и зачислили Валеру Харламова.

Смог бы сегодня быть принятым в детскую хоккейную школу в ЦСКА четырнадцатилетний Валерий Харламов с учетом всех его обстоятельств? Об этом хорошо говорится в книге преподавателя Высшей школы тренеров С. Е. Павлова. «А кто-нибудь считал, сколько шестнадцатилетних хоккеистов ежегодно “отчисляется” уже из самого хоккея только по причине окончания хоккейной школы? Тот же Харламов (и из впоследствии великих — не только он) в этом возрасте еще только учился играть в хоккей! Впрочем, будь он, как и все другие (кстати, те, кто “рулит” сегодня российским хоккеем), в те времена поставлен в нынешние условия — не было бы их никого в хоккее! В 14-15 лет сегодня в хоккей с “улицы” попасть невозможно, взяточника-тренера отец Харламова послал бы по-мужицки, куда положено, а если бы первого и второго не случилось, отстегнули бы Валерия сразу после выпуска из школы — за негабаритность!» — делал вывод Павлов.7

Виталий Георгиевич Ерфилов — первый тренер Валерия Харламова. Он единственный из ныне живущих специалистов, кто помнит появление одаренного мальчишки в армейском клубе. Ерфилов в молодости сам играл в футбол, в хоккей, окончил институт физкультуры, стал тренером, начал работать с детьми. Именно он открыл таланты не только Харламова, но и армейцев Владимира Лутченко, Владислава Третьяка, а также будущих игроков «Крыльев Советов» Юрия Лебедева, Вячеслава Анисина, Александра Бодунова. Более того, впоследствии успел потренировать команду кирово-чепецкой «Олимпии», где начинал свою выдающуюся хоккейную карьеру друг Харламова Александр Мальцев. Именно Ерфилов открыл для отечественного хоккея вратаря Владимира Мышкина. Ерфилов подробно рассказал о первых днях появления Харламова в детско-юношеской школе ЦСКА.

Занятия, как правило, полуторачасовые, проводились три раза в неделю — в понедельник, среду и пятницу. Летом занимались атлетизмом, футболом, баскетболом. Ерфилов сразу же предложил мальчишкам первое упражнение: быстро разогнаться, а затем резко затормозить. Справились не все: кто-то, споткнувшись, упал сразу. Кто-то, проехав с десяток метров, пытаясь затормозить, упал на брюхо, да так и прокатился, носом, «собирая лед», чуть ли не до противоположного борта, смущаясь и стыдясь своей неловкости.

Для Валеры Харламова такое упражнение было не в диковинку. Сколько раз он проделывал такие трюки на Соломенной Сторожке у деда, тормозя на накатанной грузовиками дороге еще на допотопных «гагах», а потом соревнуясь со старшими товарищами у себя во дворе. Разогнался, благо со скоростью у него не было проблем, тормознул так, что из-под коньков заискрила ледяная крошка. И тотчас удостоился похвалы Виталия Ерфилова.

Самое приятное было уже в конце тренировки. Всем пацанам выдали настоящую детскую армейскую форму и, главное, краги и клюшки. Все это снаряжение давали детям при условии, что за них на следующей тренировке в ведомости о получении формы распишутся родители.

«У нас не было никаких ограничений со стороны тренеров в процессе подготовки. Никто нас особенно не учил азам техники. Тренеры давали упражнения, которые мы выполняли. Наше мастерство формировалось в многократном повторении упражнений, так динамически у игрока вырабатывается стереотип. Одно и то же делаешь каждый день два часа, три часа, и у тебя вырабатывается навык. У каждого свой, неповторимый. У меня была своя модель поведения на льду, у Валерки — своя. А, например, у Александра Павловича Рагулина — совершенно иная. Хотя упражнение было одно. Тренеры никаких ограничений не делали», — вспоминал в беседе приятель Харламова Владимир Богомолов.

Но кто сказал, что Харламов и друзья по району ограничивались лишь этими часами, проведенными во время тренировок в детско-юношеской школе ЦСКА? Все остальное время и он, и его приятели проводили на спортивных площадках во дворах, забывая о девчонках. На первом плане у тех мальчишек был искренний, дворовый, его Величество хоккей, который снился им по ночам.

У этих ребят в голове был хоккей, хоккей, хоккей. У них не возникало мыслей выпить или похулиганить. Все свободное время было посвящено спорту. Летом они играли в футбол либо в уличный баскетбол. Тогда в школах везде были площадки, ребята приходили, собирались, тут же делились на две команды, с двумя капитанами, которые набирали себе состав. Главная задача — обязательно обыграть команду соперника. Иногда это были встречи, не уступающие по накалу дерби ЦСКА — «Спартак».

«Мы жили жизнью простых пацанов, занимающихся спортом. Нас, парней из армейской детской школы, узнавали, говорили с уважением: “Вот пошли спортсмены, хоккеисты”. Хотя и не говорили, что это Харламов, Богомолов. И я, и Валерка благодаря занятиям спортом уж точно преодолели комплекс неполноценности молодежи, когда более старшие ребята могли побить. Я вообще ходил спокойно, с высоко поднятой головой. У нас первенство школы было по хоккею, первенство района было по хоккею, первенство Москвы; даже по Центральному телевидению показывали, когда наша школа № 1164 стала чемпионом Москвы. Это сейчас все время говорят: наркотики, ночные клубы. А тогда был спорт. А когда хоккеисты сборной СССР удачно в 1956 году сразу стали олимпийскими чемпионами, это была фантастика, такого не было никогда. Толчок хоккею в стране был очень сильный», — вспоминал Владимир Богомолов.

«У нас, армейцев, еще с юношей, все были за одного. Команда была дружная. Мы все время фактически проводили вместе. Это не считая того, как сплотились позже в команде мастеров. И в кино вместе ходили, и парад на Красную площадь смотреть вместе ездили, и в футбол играли. Проводили вместе свободное время. И уже позже в команде мастеров мы все вместе ездили отдыхать в Алушту, в Ялту», — рассказывал Владимир Лутченко.

Тогда ребят, зачисленных в спортшколы, не бросали в «мясорубку» спортивных турниров, едва они освоят хоккейные азы. Мальчики, родившиеся в 1949 году, в чемпионате Москвы в то время еще не играли. Их специально набирали, чтобы они кропотливо подготовились к будущим баталиям. Они участвовали только в товарищеских матчах, познавая азы хоккея. Их, спортивным языком говоря, «натаскивали»: сначала они долго и упорно тренировались, и лишь потом, спустя пару-тройку лет, их плавно подводили к играм на первенство Москвы. Ребята просто были счастливы находиться в одной команде и учились играть в хоккей в двусторонних и товарищеских матчах.

Наш разговор с Виталием Ерфиловым проходил весной 2014 года за чашкой душистого чая в одном из заведений на севере Москвы. Виталий Георгиевич не так давно отметил 75-летие, но был бодр и полон сил. Он сразу же принялся убеждать, что юный Харламов был парень с искрой божьей. Эту «искру» и разглядел в нем Борис Павлович Кулагин, или «Боб», как его называли в хоккейных кругах.

Когда Валерий уже был зачислен в армейскую школу, Виталий Георгиевич принялся учить его азам хоккея. «Когда он пришел в секцию, у меня было ощущение, что его надо обучать. Но когда он немного подрос, я пришел к такому мнению, что его обучать-то особенно и нечему. Потому что все умение в нем было настолько глубоко, генетически интуитивно заложено, что ему говорить, куда двигаться, как пасовать, что делать — лучше бы и не стоило, — с удовольствием вспоминает первые месяцы Харламова в хоккее Виталий Ерфилов. — И когда он подрос немного, когда стал более-менее знаменитым, меня спросили: “Как на примере Валеры Харламова вырастить выдающегося игрока?” Я ответил: “Надо найти талантливого парнишку и не мешать ему развиваться”».

«Дело в том, что его манера катания, его манера движения, его координация были неизмеримо выше в сравнении с остальными сверстниками, — продолжал Ерфилов. — И движение, и его амплитуда, и направление атаки складывались вместе в удивительное сочетание. Прибавьте к этому большой азарт: он выезжал в атаку и уже знал, что надо сделать с этими, простите за выражение, “погаными” защитниками. Если они выпрямились, он просто проезжал мимо них. Если они все собрались, он их раскачивал из стороны в сторону и потом проскакивал между ними. Он понимал изнутри эту игру».

— Александр Гусев говорил мне, что защитников в советском хоккее всегда учили смотреть нападающему в глаза. Так чему же все-таки обучали будущих снайперов?

— В первую очередь учили кататься. Менять направление, использовать все технические приемы перебежек, виражей, улиток, тактике особо не учили. Не учили, что ему в данный момент надо было сделать, — признался Виталий Ерфилов.

В разговоре мы неизбежно пришли к тому, почему в отечественном хоккее 1960-1980-х годов было столько самородков. Фирсов, Альметов, Мальцев, Харламов, Фетисов, Крутов и далее, как говорится, целая хоккейная планета с уникальными звездами. А ларчик, оказывается, открывался просто.

Появлению таких самородков благоприятствовали дворы с маленькими уютными площадками, где с утра до ночи проводились игры. Игры, где никто не поругает тебя за только что сделанный финт, никто не посадит на лавку. Где остудить тебя может только неимоверный мороз, лютый мороз в 35 градусов, при котором, например, играл с дворовыми друзьями Саша Мальцев. Вот и тренер Ерфилов раскрыл до простого удивительный рецепт таланта своих ребят, ставших «золотыми чемпионами»: «Каждый из них был уникальный человек, который до того, как прийти в секцию, уже года три-четыре поиграл во дворе, где научился обманывать, финтить, находить свои сильные стороны. Поэтому учить принципиально их особо не приходилось. Они умели делать на льду уже практически всё. Сравним с нынешними временами. Где эти самые дворовые коробки? В лучшем случае небольшие футбольно-баскетбольные площадки, огороженные забором. Дворы заставлены машинами, ни пройти, ни проехать. Сейчас даже никого ничему не учат. Сейчас подбирают упражнения, сочетания движений, начинают находить свои концепции. Тогда было то же самое, только не надо было ничего делать дополнительно, надо было этих пацанов просто выпускать на лед, бросать им шайбу и говорить: “Ну, покажите всё, на что вы способны, ребятки”. Они тут же заводились, играли. Нужно было смотреть, как тот же Валерка обыгрывает соперников, сам что-то ищет, придумывает, поддерживать и подкреплять их инициативу, энтузиазм».

Но мастерство мастерством, а физически мальчишки развиваются по-разному. Кто-то до пятнадцати лет не может выйти за пределы своих «метр пятьдесят пять», а кто-то поражает басом и щетиной в неполные 16 лет. Как быть, если против тебя в твоей возрастной группе выходит соперник на две головы выше, уже не мальчик и не дитятя, а самый настоящий атлет-переросток, который может запросто подавить тебя на льду?

«Сколько помню Валеру по юношеским командам, у него никогда не было боязни чего-то делать. У него была колоссальная интуиция, и он в каждый момент знал и чувствовал, что ему надо сделать. Особенно на льду. В жизни он был гораздо менее успешен, чем на площадке, — вспоминает Виталий Ерфилов. — Да и за пределами льда он был такой же веселый, задорный, ничего не боявшийся человек. На него трудно было обижаться, настолько все его действия были откровенными, без пафоса. И такой он был везде и всегда».

«С Валерой я впервые познакомился в 1962 году, когда он пришел в ЦСКА и был принят в детско-юношескую школу. Я уже играл до этого в хоккей три сезона. Сначала тренировался в Сокольниках в детской спортивной школе у Бориса Ивановича Афанасьева. На следующий год нас перевели в ЦСКА. И буквально через год-два Валера пришел, маленький, щупленький, но, что бросилось в глаза, — тогда уже очень он техничный был», — вспоминал в беседе олимпийский чемпион Александр Гусев.

По словам защитника ЦСКА и сборной СССР, Харламов очень хорошо катался на коньках. «Мы же все с дворов вышли, а “дворовая” подготовка тогда была будь здоров. На коньках пацаны стояли очень уверенно. Дворовые баталии — ведь дело серьезное. Не обидят, но никто тебя по голове не погладит. В общем, так я впервые его увидел. Он был на год младше меня, у них в команде был главной звездой Саша Смолин. Команда 1947-1948 годов рождения ездила в Киев, выиграла чемпионат СССР по хоккею среди молодежных команд. Так мы впервые оказались в одной молодежной команде. Это был 1965 год», — уточнил Гусев.

«У нас в ЦСКА каждый год выпускались талантливые игроки, которые родились в послевоенные годы. 1946 год рождения — Полупанов, Викулов, Еремин (потом в “Динамо” играл), 47-й — Саша Гусев, 48-й — Валера Харламов, 49-й — Володя Лутченко и я, 50-й — Деев, 51-й — Анисин, Бодунов. Этот список можно долго продолжать», — вспоминал Юрий Блинов.

«Мы жили на Писцовой улице и всё время проводили там. Там же и научились кататься, — рассказывал приятель Харламова, будущий игрок московского „Динамо“ Анатолий Белоножкин. — Пролезешь на стадион, там гоняет компания, и начинаешь в эту игру включаться. В детстве Валера был нормальный пацан. Простой, как все, не скажешь, что будущая легенда хоккея. Всегда старался товарищу помочь. Был безотказный. Шустрый, правда, был очень. Ну что, говорит, писцовские, пойдем, посражаемся, кто кого победит. Его папа, дядя Боря, был нашим хранителем, нашим руководителем, смотрел, чтобы все в порядке было, когда мы дворовые баталии устраивали».

В условленный час мальчишки все вместе собирались на трамвайной остановке и ехали в ЦСКА на Ленинградке.

«Мы постоянно были вместе в свободное время. Валера жил возле метро “Белорусская” (квартиру в Угловом переулке Харламовы получили в 1964 году. — М.М.). Мы в Петровском парке вместе играли. Валерка, Саша Гусев, Богомолов Володя, Коля Подкопаев, я. Тренеры были довольны, что в свободное время мы не бездельничаем, а спортом занимаемся. Было видно, что незаурядная команда у нас собралась. Хоккей мы беззаветно любили. Через хоккей стремились быть лучше», — продолжал Анатолий Белоножкин.

«У меня был друг, и сейчас жив-здоров, большие надежды подавал как хоккеист. Вместе с ним мы и в футбол играли, и в хоккей за команду “Серп и Молот”, завод такой был раньше. Саша ушел в ЦСКА, поскольку он очень хорошо играл в хоккей. Его зовут Смолин Александр Федорович. Когда Сашу Смолина взяли за 48-й год играть в ЦСКА, я впервые увидел в настоящем деле Валеру. Хотя я замечал его и раньше, когда мы играли в хоккей против них», — вспоминал в беседе будущий футболист «Торпедо» и ЦСКА Вадим Никонов.

У Харламова, как признался Никонов, уже тогда была персональная болельщица. Легендарная Маша, Машка, о которой знают все поклонники ЦСКА от мала до велика. Маша, чьим легендарным восклицанием всегда было «Ел-па!» (от «Елки-палки!»), начала болеть за армейские команды с года рождения Харламова — 1948-го и не пропускала ни одной игры футболистов и хоккеистов ЦСКА на протяжении десятилетий. Она знала все новости спортивной и околоспортивной Жизни, была самым главным, как сказали бы сейчас, инсайдером во всем, что касается «красно-синих». Даже Тарасов говорил, что «Маша прилично разбирается в хоккее».

В детстве у Валерия было несколько прозвищ — все они были связаны с его небольшим ростом и невероятной подвижностью. «Тарасов называл его “Конек-горбунок”. Потом придумали прозвища “Клири”, “Хорлик”. Ума не приложу, откуда эти прозвища взялись и кто их придумал. Я как был “Гусь”, так и остался», — улыбается Александр Гусев, который тогда, как и уже упомянутый Анатолий Белоножкин, жил на Писцовой улице между Савеловским вокзалом и стадионом «Динамо».

Писцовая улица дала много чемпионов. Достаточно назвать имена того же Александра Гусева, Владимира Юрзинова, Альметова. «Я горжусь, что писцовский», — признавался автору этих строк Владимир Владимирович Юрзинов.

Бывало, идут «писцовские» пешком от родной улицы прямо к новенькому армейскому Дворцу спорта. Мимо проезжает машина Андрея Старовойтова, тренера ЦСКА. Он останавливается, открывает дверь и зовет: «Эй, писцовская шпана, залезайте в машину, довезу». Так и едут счастливые мальчишки на тренерской «Волге-21» до самого катка.

За подготовку мальчишек в армейской школе отвечали тренеры Тазов, Старовойтов и Ерфилов. Белоножкин и Харламов занимались в одной группе. «Уже в 15 лет нам платили неплохие по советским меркам деньги. Как говорится, на содержание организма. Подкормиться», — вспоминал Белоножкин.

«Во всей армейской системе тренерами работали самые настоящие энтузиасты. И Виталий Георгиевич Ерфилов с ребятами 1949 года. И Вячеслав Леонидович Тазов, который тренировал 1948 год. В то время был сильный тренерский состав. Корифеи своего дела. Упражнения у них интересные были, с выдумкой», — вспоминал защитник Владимир Лутченко.

Владимир Богомолов с детских лет играл с Харламовым в одной тройке. «Тренер Вячеслав Леонидович Тазов привел Валеру к нам: “Этот паренек будет с вами играть”. Валера на коньках держался уверенно, но в целом особо не выделялся. Кто бы мог предположить, что он, Харламов, — будущая звезда? Думаю, никто. В том, что не затерялся он, есть заслуга армейских педагогов. Но считать, что они сразу разглядели в нем дарование, — значит выдавать желаемое за действительное», — полагает Богомолов.

По его мнению, от своей мамы Валерий Харламов взял импульсивность, а от отца, игравшего в русский хоккей, — спортивность. Летом мальчишки занимались футболом. Бегали на находившийся рядом стадион «Динамо». Валерий Харламов также занимался в футбольной секции при Метрострое у Нила Степановича Гугнина. Тренер был в восторге от его взрывной скорости и дриблинга.

Богомолов, который выступал и за армейский юношеский футбольный ЦСКА, как-то сказал своему другу: «Валера, что ты гоняешь за метростроевцев, айда к нам». Привел своего друга на просмотр — и ушел Валера не солоно хлебавши. Не взяли, надо же такому случиться! Хотя все удивлялись: во дворе Валерий Харламов такое вытворял с мячом, что его игрой с истинным наслаждением любовались взрослые мужики.

«На большом поле он тоже был хорош, но потом, пройдя атлетическую подготовку армейского хоккея, был несколько массивнее, чем того требует кожаный мяч. На зеленом поле мяч у него был как приклеенный к ноге. Обводка была простая. Показал корпусом в одну сторону, а ушел в другую. Надежно прикрывал мяч. Тогда о полузащитнике Викторе Папаеве (игрок московского “Спартака” 1960-1970-х годов) шла молва, что в проходе автобуса восьмерых может обвести. Я видел, как нечто подобное исполнял и Харламов, — вспоминал Владимир Богомолов. — Летом, спасаясь от городского пекла и шума, мы ездили на пляж в Серебряный Бор. Был там футбольный пятачок размером с баскетбольную площадку с урнами вместо штанг. Регламент строгий: проиграли — ждите своей очереди, а желающих — длинный хвост. Играть там умели и сражались по-мужски. А мяч у Харламова отнять не могли».

«Лентяем я никогда не был, но, честно говоря, и носиться без толку по футбольному полю не любил. Моими футбольными кумирами были Всеволод Бобров и Эдуард Стрельцов. Оба казались на поле спокойными, даже сонными. Но вот приходит момент, и они оказывались именно в той точке поля, где им выгоднее всего было быть, и делали всё то, что им следовало делать, с такой скоростью, какую нужно было включить. Они и забивали, и делали игру умной, захватывающей. Они делали игру игрой, а не нудной работой. Увы, большинство футбольных тренеров того времени, да и нынешнего тоже, только и повторяли: работай, работай, двигайся больше! В хоккее хоть проще: оттолкнулся раз — и всю площадку пересек. В общем, остался я в хоккее» — так объяснял Валерий Харламов в 1977 году сделанный в детстве выбор авторам книги Дворцову и Юрьеву.

Харламов, когда его, уже чемпиона мира и признанную звезду хоккея, футбольные друзья уговаривали «оставить шайбу и прийти в мяч», отшучивался, отвечая, что футбол — это самая умная игра после «перетягивания каната». Кстати, на полном серьезе Харламова уговаривал играть в большой футбол сам Всеволод Бобров, в середине 1970-х годов возглавивший футбольный ЦСКА. На самом деле футбол Харламов обожал. «Когда теперь на тренировках мы, хоккеисты, играем в футбол, — это для меня праздник. Иногда мне кажется, что из хоккеистов ЦСКА получилась бы неплохая футбольная команда», — признавался он в конце 1960-х.

Спортивное мышление Харламова, точь-в-точь, как у его друга Александра Мальцева, выражаясь сегодняшним языком, «было заточено на игры». Подвижный, маневренный, легкий, он был хорош и при игре в волейбол, и в баскетбол. «С шайбой или с мячом шел он не туда, где ждали его соперники, а бросался в самую гущу, на эшелонированный участок обороны, чем вызывал смятение у противника и создавал оперативный простор для партнеров. Мог сделать всё и в одиночку, от первого хода до последнего, но чаще делился с товарищами радостью проведения лихой атаки», — говорил Владимир Богомолов.

Показателен еще один момент. Богомолов вспоминал, как в юношеские годы часто сражался с Харламовым в настольный хоккей. «Я манипулировал одной рукой, он — обеими; мой крайний форвард пасовал центральному — тот бил по цели, у него левый крайний мог легко сделать передачу на правый фланг. И вообще он такую закручивал карусель, что я получал передышку лишь после того, как обнаруживал миниатюрный кругляшок в своих воротах. Поражения эти меня не расстраивали, подумаешь, настольная игра. Но сейчас я готов предположить, что таким образом он как бы намекал о своей грядущей хоккейной славе. Всё, чем он впоследствии обезоруживал противников и приводил в восторг зрителей, накапливалось подспудно, постепенно и потому незаметно для деливших с ним спортивные будни», — делал вывод Богомолов.

«Интересно, что Валерий футбол любил едва ли не больше хоккея. Любой случай использовал, чтобы в футбол сыграть. Как-то даже специально в Малаховку поехал с Петровым и Михайловым. Они выступали за свой курс областного института физкультуры, а ему, хотя он в московском институте учился, разрешали в виде исключения вместе с друзьями играть, — признавался отец хоккеиста Борис Сергеевич Харламов. — В футболе он болел за московское “Торпедо” еще со времен Стрельцова, Иванова, Воронина. А в институте с торпедовцем Вадимом Никоновым особенно сдружился. Да и вообще среди футболистов у него было много приятелей. За футбол он действительно как-то особенно переживал. Обычно на трибунах старался держаться незаметно, больше молчал. Но как-то, именно на футболе, вышел прямо-таки из себя и с каким-то болельщиком даже в спор вступил. Тот решил про одного игрока, что тот притворяется, лежит нарочно, ждет, чтобы штрафной судья назначил. И вслух об этом сказал. Ну, Валерий не удержался, возмутился: “А вы бы сами попробовали, на поле вышли бы”. Обидно ему стало за игрока, захотелось заступиться по справедливости…»8

О том, что Валерий Харламов действительно не затерялся бы в большом футболе, говорил воспитанник торпедовской спортивной школы, известный отечественный футболист и тренер Вадим Никонов: «Все в то время играли и в футбол, и в хоккей, кто-то лучше в футбол, кто-то лучше в хоккей. У Валерки тоже большие задатки были как у футболиста. Он выделялся на поле тем, что если хотел, то всего добивался. У него в общении с мячом полный порядок был. Кстати, у него потом был любимый тост: за технарей! То есть за техничных игроков. Он мог вполне играть в футбол, так же как я в хоккей, не хвалясь, мог бы играть, но, естественно, не на высшем уровне, но в команде класса “Б” вполне возможно. Скорость, обводка — всё у него, как в хоккее, было».

«Он был человеком широко одаренным, обладал сильным, мужественным характером, был чрезвычайно обаятелен. Убежден, к примеру, что если бы он в юности решил всерьез заняться футболом, то и здесь, несомненно, был бы на первых ролях, играл бы, я полагаю, за сборную страны», — писал Анатолий Тарасов в статье для сборника «Три скорости Валерия Харламова».

Спортивные комментаторы и журналисты тогда часто посещали не только взрослые, но и юношеские турниры, чтобы своими глазами посмотреть на то, какая поросль растет на смену известным мастерам. «Впервые я увидел Валеру во время юношеских соревнований по хоккею на первенство Москвы. Было ему тогда 15 лет, и он поразил меня, тогда спортивного комментатора, своим необычным видением игры. Он виртуозно обыгрывал своих соперников, у него уже тогда были какие-то свои неуловимые защитниками движения», — вспоминал в беседе спортивный комментатор Владимир Писаревский.

Имена блеснувших на ледовой арене новичков быстро становились известными в хоккейных кругах. «О Валере было известно, что он — наполовину испанец, и его легкость, подвижность, виртуозность игры я относил к его испанскому происхождению. Многие специалисты тогда, в первой половине 1960-х годов, действительно отмечали самобытность и оригинальность игры Валерия Харламова. Но потом он неожиданно исчез, и в потоке новых талантливых юношей его имя как-то забылось, — продолжал Владимир Писаревский. — О нем ничего не было известно до Чебаркуля. И вот приезжающие в Москву тренеры и игроки как-то неожиданно заговорили о таланте, который заблистал всеми гранями на Урале. Как водится, его игра стала обрастать слухами. О том, что он может забить пять-семь шайб. Этому мало верили, в Москве-то паренька никто не видел». Но о Чебаркуле мы поговорим в следующей главе.

Все те, кто помнит, как начинались первые шаги Валерия Харламова в юношеском хоккее, отмечали чуткость и внимательность его наставников. Система подготовки ребят для основы ЦСКА работала как часы. «Я начал учиться у больших тренеров еще до того, как меня включили в сборную страны, и потому я получил, конечно же, немалое преимущество перед теми моими коллегами, кому не довелось работать с первоклассными специалистами хоккея. Мальчишкой попал я в ЦСКА, кузницу первоклассных мастеров. С нами возились не только те тренеры, что прямо отвечали за детские команды, но и их более опытные коллеги, работающие с мастерами. Они опекали юных спортсменов, контролировали их учебу, поддерживали, если что-то не получалось, и мы росли быстрее наших сверстников. Общеизвестно, что в ЦСКА были собраны лучшие тренерские кадры и лучшие игроки», — признавался Валерий Харламов в автобиографии.

«Откуда появились Кулагин, Ерфилов, Тазов, Старовойтов и другие тренеры в ЦСКА? Это были люди, которые занимались с этими мальчишками, отдавали им всю свою душу, искали новые подходы в тренировочном процессе. Конечно же, стрежнем всего этого процесса был жесткий контроль со стороны первого человека (Тарасова), который создал эту систему и контролировал ее сам. Каждый понедельник проводился педсовет. Тарасов часто сам приходил на тренировки, не важно, было ли это девять утра или девять вечера», — вспоминал Владимир Богомолов.

«Он так трепетно и дотошно интересовался всем, что происходит в ЦСКА, что мы просто боялись его. Как только его увидишь — сразу думаешь, куда бы свинтить, потому что сейчас прицепится, начнется контроль. Это был страшный контроль, это такой общественный контроль был, дай бог, чтобы у нас все это было в экономике. Это жесткое отношение к детским тренерам школы, контроль за всеми воспитанниками, система была так отлажена, она целиком подчинялась одному человеку. Он тренер, сильная личность, он всю жизнь везде был тренером и всегда, даже когда уже стал пожилым, не совсем здоровым, он всегда оставался тренером. Но благодаря ему появились и “Золотая шайба”, и Высшая школа тренеров (ВШТ). Кто мог заставить двукратного олимпийского чемпиона Владимира Лутченко, обучавшегося в ВШТ, кувыркаться в луже в адидасовском костюме в присутствии других людей? Только Тарасов. Он собирал людей и показывал, как он может управлять ими», — продолжал Богомолов. Но об Анатолии Владимировиче Тарасове подробнее мы поговорим в одной из следующих глав.

Первая в жизни Харламова хоккейная травма случилась у него на тренировке, в первом же сезоне в армейской школе, в 1962 году, когда Валерию уже исполнилось 14 лет. Команда, где играл Харламов, тренировалась с ребятами годом старше. Наставник дал установку: игрок должен был ехать в одну сторону, ведя шайбу, затем резко притормозить и мчаться обратно вдоль борта уже без шайбы.

Харламов, выполняя упражнение, разогнался и со всей силы влетел в другого хоккеиста. Да так, что не смог сгруппироваться, навзничь упал на лед лицом. Встал не сразу. Напугал тренера и врача, очнулся уже в медпункте, лицо в порезах и крови. Первая мысль: что скажет мама. Ведь Бегоня не знала о том, что ее сын-сердечник ходит в хоккейную секцию. И сам Валера, и его отец, и даже маленькая Таня скрывали от нее, что Валера усердно занимается в спортивной секции.

Домой вернулся в «синяках и шишках». Мама, открыв сыну дверь, не на шутку испугалась, всплеснула руками: «Валерик, сыночек, кто же тебя так поколотил?» — «Никто, — понурившись, ответил сын. — Этот так, я в хоккей играл и на лед упал». — «Какой еще хоккей?» — еще больше удивилась мама. А затем почти дословно воспроизвела легендарную фразу, которую десять лет спустя, во время суперсерии с канадцами, произнесет Николай Николаевич Озеров: «Этот хоккей тебе не нужен!»

Вечером, когда вернулся с работы Борис Сергеевич, в семье Харламовых начались жаркие споры. О том, почему Валера занимается «опасным» хоккеем с его-то больным сердцем. И тут отец сумел убедить супругу, что Валере лучше заниматься спортом три раза в неделю, чем слоняться во дворе. Договорились, что сын будет тренироваться в хоккейной секции не в ущерб учебе, и только предварительно сделав уроки. А в больницу, чтобы проконсультироваться с врачом, они обязательно сходят в самое ближайшее время. В конце концов, говорил Борис Сергеевич, тренеры строго следят за своими воспитанниками и не дают им бездельничать и хулиганить. Аргументы сильной половины семьи Харламовых перевесили.

Вот и настал момент снова поговорить о здоровье. «Когда его взяли в ЦСКА, мы тогда каждые три месяца ездили с ним на обследование в Морозовскую больницу, где его проверяли. А он уже в ЦСКА за юниорскую команду играл. Я врачам об этом ничего не говорил», — вспоминал Борис Харламов. Медицинскую справку в ЦСКА у него не спрашивали, и Валера был рад этому обстоятельству. Хотя и боялся, что однажды его тайна может быть раскрыта. «Играя в ЦСКА, я боялся, что меня спросят о медицинской справке. И вот однажды спросили. Справку я взял там, где числился ревматиком», — признавался сам Харламов в автобиографии.

Придя домой, Валера сообщил отцу, что в клубе необходимо показать медицинскую справку. Приняли решение немедленно ехать в детскую Морозовскую больницу. По пути Харламов-младший заметно помрачнел. Выходило, что после такого тяжелейшего отбора злодейка-судьба, «улыбнувшаяся» на миг в армейском Дворце спорта, сейчас может продемонстрировать свой коварный лик в больнице. Эх, похоже, не видать теперь большого льда и больших побед!

Сняли кардиограмму, потом Борис Сергеевич один, без Валеры, вошел в кабинет. Врач с ходу сказала: «Если сравнивать записи, сделанные раньше, с тем, что я вижу сегодня, то улучшение совершенно очевидно. Хорошо, что мальчик занимался лечебной физкультурой, как ему было рекомендовано, и не играл в футбол или хоккей: подвижные игры ему и сейчас еще противопоказаны. Вы знаете, детский порок сердца…»

И тут Борис Сергеевич, собрав волю в кулак, решил открыть карты и перебил врача: «Дочь, сестра Валерия, жаловалась мне, что брат не только бегает по двору, пока не вспотеет, но потом еще и снег жует, чтобы остыть. Таня кричит на него, осуждая, но он, конечно, ее не слушает… Потому мы и решили, что уж если берут его в ЦСКА, то пусть занимается. Там он под присмотром тренеров, медсестер, врача. Так спокойнее… Мальчишка все-таки. За руку с нами ходить не станет».

Врач, которая из всего этого путаного набора слов поняла, что ее пациента с пороком сердца зачислили в хоккейную школу, приподняла очки. Судя по ее тяжелому и усталому взгляду, ничего хорошего от заключений эскулапа ожидать не приходилось.

«Как вы сказали… хоккей?! — выдержав паузу, спросила врач, будто Харламовых только что уличили в совершении уголовного преступления. — Вы что?! Такие нагрузки недопустимы. Никакого хоккея. Забудьте об этом».

Не принимая никаких возражений, доктор снова погрузилась в бумаги. Борис Сергеевич, понимая, каким тяжелым ударом для сына может стать решение врача, попросил ее еще раз посмотреть Валеру. Она согласилась. Тот буквально влетел в кабинет, мигом снял, как велел доктор, рубашку. Врач с таким же тяжелым взглядом взяла фонендоскоп и стала командовать: «Повернись спиной. Дыши. Не дыши».

В кабинете врача воцарилась гнетущая тишина. Отец виновато стоял в углу. Валера, кажется, уже обреченно, на автомате выполнял все команды доктора. Неожиданно женщина покачала головой. Еще раз, второй. И вдруг улыбнулась, сжала фонендоскоп в руках и, отойдя от смущенного Валерки, подошла к его отцу, сказав: «А вы уверены, что это тот самый мальчик, о котором вы только что говорили?»

Борис Сергеевич замялся, не понимая, в чем тут подвох. «Так вот. — Доктор снова выдержала паузу, улыбнувшись: — Сдается мне, что ваш мальчик здоров. Ну, если не как бык, то как резвый молодой бычок. Мы, конечно, обязаны будем провести дополнительное детальное обследование, но первоначальный осмотр говорит о том, что у вашего сына нет проблем с сердцем». Отец обомлел, открыв рот. Валера же тем временем задал ей вопрос: «Могу ли я играть в хоккей?» — «Сможешь, конечно, сможешь, — улыбнулась врач, положив руку Валере на плечо. — Только боксом не занимайся. И будешь ходить на обследования».

Потом его направили к медсестре снова сделать кардиограмму, чтобы удостовериться в результате. Врач — один, потом второй, третий — все они долго сравнивали предыдущие кардиограммы с новой. И все как один пожимали плечами, отказываясь верить в происходящее. Обследовали его еще раз со всей тщательностью, но так и не нашли следов былой болезни.

Волнуясь, шел Валера и на контрольный медосмотр, который состоялся через пару месяцев. Врач внимательно осмотрела юного хоккеиста, изучила снимки. А затем мечтательно вздохнула, сказав: «Ну, прямо живая иллюстрация к теме о благотворном влиянии регулярных занятий физкультурой на здоровье подростка. Буду писать об этом диссертацию».

Преодолел эту преграду Валера. Победил не дававшую ему покоя хворь. Сам, спортом победил. Он многое сделал сам и многое победил в жизни.

Валерий Харламов быстро выделился среди своих сверстников. Был не только самым шустрым и сообразительным на площадке, стал лучшим бомбардиром, пользовался авторитетом у товарищей. Ерфилов доверил ему капитанскую повязку.

Напомним, что на отборе в секцию Валера обманул Кулагина. А потом и Ерфилова, сказав, что он не 1948-го, а 1949 года рождения. Ведь прием его сверстников в ЦСКА к тому времени уже закончился. Метрику у него не спрашивали, и в тот день Харламову повезло. Но он знал, что обман рано или поздно откроется.

К тому времени тренер довольно крепко сдружился с отцом Харламова. Борис Сергеевич сказал Ерфилову: «Виталик, извини, но Валера не может за тебя играть, он липач, он на год старше». Было видно, что отцу неловко оправдываться за вранье своего сына. Был Харламов-старший человеком чести и слова. Как теперь после этого обмана смотреть в глаза Ерфилову, который к тому времени стал частым гостем в их доме?

Тогда юных спортсменов, которые занижали свой возраст, чтобы играть за детские команды младшего возраста, называли «липачами». Было это сплошь и рядом. Росли послевоенные мальчишки, особенно не разгуляешься. Худые, щупленькие, пойди пойми, сколько ему лет на самом деле? Свидетельство о рождении приносить не требовали. Разве что дневники из школы.

«У меня перед этим была такая картина, что я проехал по всем своим воспитанникам 49-го года рождения, зашел в школы и нашел четверых липачей. Четверых! А что такое липач? Это не только старший по возрасту, но и, как правило, сильнейший в команде. Для меня это было потрясением. Я еще до признания Бориса Сергеевича подумал, что если еще и Харламов липач, то играть мне будет некем. Он ведь лидер в нашей команде стопроцентный был. И тут — нате вам. Через день-два выясняется, что и Валера свой возраст занизил», — улыбнулся в разговоре со мной тренер.

А вскрылся обман так. Однажды вечером между двумя Харламовыми, старшим и младшим, состоялся серьезный разговор. Сын сказал отцу о том, как обманул тренеров и снизил себе возраст на год. Только тогда отец узнал, что Валера тренируется не с 1948 годом, а с мальчишками на год младше его. «Сам заварил эту кашу, сам ее и расхлебывай», — сказал Борис Сергеевич Валере за ужином. Тем не менее к Ерфилову пришел раньше сына. «Отец терпеть не может лжи, даже в “тактических” целях, мне врать всегда запрещалось, и потому папа рассказал моим тренерам Виталию Георгиевичу Ерфилову и Андрею Васильевичу Старовойтову, что я обманул их, что я с сорок восьмого года», — вспоминал Валерий Харламов.

Не было никаких собраний, решений, голосования молодых игроков, как упоминается в некоторых статьях о Харламове. У двух тренеров, Ерфилова и Тазова, были хорошие, дружеские отношения. «Я скажу Славику Тазову, если он его возьмет — значит, возьмет, не возьмет — значит, прости. Он будет играть не за ЦСКА, а за другую команду», — пообещал Ерфилов отцу Харламова.

На следующий день, улучив момент, Валера виновато подошел к своему наставнику и сказал ему об обмане. Не говорил никаких лишних слов, просто сказал, что очень хотел играть в ЦСКА. Ерфилов также был скуп на слова и не стал читать нравоучения хоккеисту, который ему, честно говоря, уже успел полюбиться. «Ты обманул своих товарищей. Больше так никогда в жизни не делай», — сказал тренер уже после занятий. Валеру, с его недюжинным талантом, конечно, простили.

«Его собирались отчислить, но все-таки приняли во внимание размах таланта. Помню слова тренера Ерфилова: “Харламов обманул нас, но не по своей вине, не со злости. Мы его оставляем”», — вспоминал Юрий Лебедев в интервью порталу «Спорт.ру».

Этот случай сильно повлиял на Валерия. Он дал слово больше не обманывать. Ни себя, ни окружающих. По этой «высокой планке» он будет жить все последующие годы, не терпя лицемерия и вранья и требуя того же от своих товарищей.

Будущий известный хоккейный функционер Андрей Васильевич Старовойтов занимался с командой 1948 года рождения. «Когда Харламова признали липачем, его передали в команду 48-го года к Старовойтову. Впрочем, в момент передачи Старовойтов уже уходил в Управление хоккея Спорткомитета СССР. Валерку направили в команду Тазова Вячеслава Леонидовича. Тазов был мой друг, а Старовойтов проверил Валерку на год раньше. Это получилось так, — вспоминает Виталий Ерфилов. — Команда 1948 года рождения играла на первенство Москвы со “Спартаком”. Причем игра была не рядовая, а решающая. Четырнадцатилетние армейцы и спартаковцы набрали в тот сезон в первенстве Москвы одинаковое количество очков, и предстояла переигровка.

С учетом ее значимости она проходила во Дворце спорта ЦСКА перед матчем команд мастеров этих клубов. На ней, естественно, присутствовал Тарасов. Валерку им дали из моей команды, чтобы, как говорится, “заткнуть дырку”. В одном звене у них не хватало одного игрока. Старовойтов говорит: “Кого ты мне можешь посоветовать из своих?” Я показываю на Харламова и говорю: “Возьми этого шкета”. И этот шкет такое натворил, что вся Москва потом говорила».

Виталий Ерфилов явно наслаждается этим эпизодом пятидесятилетней давности:

— Я чувствовал, что Валера не потеряется на площадке, но все-таки игра есть игра. Он получил шайбу на своей синей линии, а перед ним встали преградой два спартаковских громадных защитника — Лапин и Стеблин (между прочим, будущий президент ХК «Динамо» и генеральный менеджер сборной России в 1990-е годы. — М. М.). Валерка рядом с ними выглядел совсем маленьким. И вот он на них едет и потом вдруг оглядывается назад, мол, избавиться от шайбы хочет, показывает, что боится вперед идти и ищет пас кому-нибудь отдать. Причем вот что удивило, у парня будто слезы сейчас начнут капать, такое впечатление складывается. Ведь впереди такие два громилы, он росточком вполовину их. Защитники тоже остановились, любопытно все-таки посмотреть на плачущего форварда — не каждый день такое увидишь. И тогда он вдруг начинает быстренько уходить вбок, к борту, и оглядывается, как бы показывая, что теряет контроль над шайбой. Соперники, эти двое, уже наезжают на него. В их глазах читается: эх, плакса, угомонись, отдай шайбу. А иначе сейчас мы тебя сделаем! И тут происходит совершенно поразительное. Валера сначала меняется в лице, он уже уверен в себе. У него нет никаких слез. Он начинает работать ногами и на сумасшедшей скорости проскальзывает сбоку мимо защитников. Шайбу вперед пробросил, в скорости добавляет, выезжает на вратаря и забивает ее в сетку! При этом вскидывает руки и едет на скамейку запасных с улыбкой на лице. Вот так-то! Защитники уже думали, что Валера вымотался, что он готов уже, сдался, а он их уделал, обыграл вратаря и забил. В лужу с улыбкой на лице посадил этих громил. Хотя я и был в то время еще молодым, но все-таки не новичком, кое-что в жизни повидал. А тут у меня прямо дух захватило. Так Валерка артистически сыграл в тот момент. Именно артистически, потому что, кроме техники, скорости, проявил он в этом мгновенном эпизоде чисто актерское дарование».

Это очень понравилось Андрею Васильевичу Старовойтову. Он, будучи серьезным и принципиальным человеком, Валеру, обманувшего тренеров своим возрастом, не отчислил. По крайней мере, из тех липачей, которые были в ЦСКА, через год оставил в своей команде только Валеру Харламова. А остальных пять человек выгнали. Они были намного слабее его, и никаких вопросов по отчислению не возникло.

Добавим, что в той игре со «Спартаком», с которым у армейцев и динамовцев всех поколений особые счеты, Валера Харламов забросил еще одну шайбу. Армейцы выиграли со счетом 6:2, а тройка, в которой Харламов играл с Николаем Гариповым и Валерием Лапиным, забросила четыре шайбы.

Вот как вспоминал о той игре сам Харламов в своей биографии: «У спартаковцев была хорошая команда, там играли Владимир Шадрин и Игорь Лапин. В тот день случился эпизод, который я запомнил на всю жизнь. Я нарушил правила, столкнувшись с уже мощным в ту пору Лапиным; меня посадили на скамью штрафников, я был огорчен, мне было стыдно, что подвел товарищей. И вдруг ко мне подошел Анатолий Владимирович Тарасов и сказал: “Молодец, что не испугался. Спасибо за мужество. Никогда никого не бойся!” Я был обрадован, горд, восхищен. Сам знаменитый, легендарный Тарасов, несравненный маг хоккея, заметил меня, похвалил за смелость! Для четырнадцатилетнего мальчишки, увлеченного хоккеем, похвала Тарасова была не просто высшей оценкой, но максимально возможной наградой. И вполне понятно, что его напутствие — “Никого не бойся!” — стало для меня высшим заветом: подростки особенно восприимчивы и тем более внимательны и старательны они, если обращается к ним их кумир».

«Маленький, а бьешься по-настоящему» — эту фразу Тарасова игрок запомнил на всю жизнь. «Валера с детских лет очень уважительно относился к Анатолию Владимировичу. Помню, мама как-то, когда он уже был чемпионом мира, сказала: “Что ваш Тарасов постоянно вас гоняет?” Валера тогда ответил вопросом: “Мама, вот ты когда на заводе что-нибудь не так сделаешь, тебя начальник упрекает?” — “Ну, да, могут и премии лишить”. — “Вот и у нас так же. И не надо больше о Тарасове так говорить”», — вспоминала Татьяна Харламова.

Чуть позже Харламов сыграет еще одну судьбоносную встречу со «Спартаком». На этот раз в финале молодежного чемпионата СССР в «Сокольниках». «Харламова ставили тогда в основной состав редко (во всяком случае, реже, чем ему хотелось), но в тот день на игру заявили. И Валерий сыграл отлично. Юные армейцы выиграли у сверстников из “Спартака”. Награда команде — медали чемпионов страны, а Валерию — еще и часы. Это был подарок от имени министра обороны, Маршала Советского Союза Родиона Яковлевича Малиновского, — писал Олег Спасский. — Отцу тот матч запомнился еще и по другой причине: сын вдруг сказал ему перед самым началом игры, что страшно проголодался. Отец побежал было в буфет — тот был почему-то закрыт. Помчался в булочную — там весь хлеб черствый. Купил черный хлеб (единственная в тот момент свежая часть ассортимента). Валерию и хлеб этот казался вкуснее всякого пирожного».

В команде 1948 года рождения будущая звезда мирового хоккея Валерий Харламов не сразу обрел себя. В команде мальчиков 1949 года он был явным лидером и ощущал себя лучшим в коллективе. На новом же месте, среди своих настоящих сверстников Харламов, по выражению его тренера Виталия Ерфилова, «года на два потерялся как лидер». Валера даже сомневался в том, стоит ли продолжать заниматься хоккеем. Тем более что его активно приглашали играть в футбольную секцию. Подначивал и дедушка Сережа, сам в прошлом классный футболист. «Сдался тебе этот хоккей, давай иди играй в футбол, тем более что у тебя это хорошо получается», — говорил он внуку, когда тот приезжал в гости.

Но всё, по словам самого Харламова, «перевернул» чемпионат мира 1963 года по хоккею, ставший первым в победной серии славной советской хоккейной дружины. И после этого чемпионата мира, на котором блистали Рагулин, Альметов, Александров, Давыдов, Валера для себя решил, что посвятит свою жизнь хоккею.

Он прошел еще одно важное испытание, которое подстерегает любого футболиста или хоккеиста, когда в возрасте от 14 до 17 лет тебе кажется, что ты всего достиг, а вокруг столько соблазнов и удовольствий. Харламов преодолел это искушение и посвятил эти годы исключительно хоккею.

В целом у ребят, которые играли в юношеских и молодежных командах, как вспоминал Ерфилов, сначала не было особых проблем с режимом. Появились они, как водится, с возрастом. «Мы, тренеры, не замечали этого. Нам потом рассказали. Курево, красненькое. Я настолько был уверен, что мои режимят, был уверен, что они просто не могут этого делать, не имеют права. А потом мне болельщики со стажем, как мы их называли, тарасовские “советники”, которые были шибко умные, говорят: “Твои после каждой игры за молодежку заходят за трибуну и по бутылочке красненького выпивают”».

Но у Харламова таких проблем не было, в отличие от тех, что появились у него на льду. Ему с его небольшим росточком приходилось туговато. Сверстники росли, если можно так сказать, «вымахивали ввысь и вширь» на глазах, а он оставался таким же «негабаритным» для хоккея. Мощные защитники норовили особенно приструнить, придавить этого щуплого, но очень подвижного юношу, часто оставлявшего их в дураках.

«Период, который выпал из его хоккейной биографии, когда он еще не вышел на первые роли, на мой взгляд, был с 15 до 17 лет. Как игрок, он был небольшого роста, мышечной массой толком еще не оброс. Играл в третьей тройке или во второй, в том юношеском ЦСКА на три тройки нападения не набиралось. И я помню, у армейцев в него, пожалуй, верила лишь знаменитая болельщица Машка, она все время кричала: “Валера, дави их, дави!”», — вспоминал Вадим Никонов. Выходит, прав был Тарасов, Маша знала, что говорила.

В отличие от многих нынешних родителей, которые иногда всячески пытаются надавить на тренера, ни Борис Сергеевич Харламов, ни тем более Бегоня, ни другие родители никогда в действия тренера не вмешивались. (Это сегодня, зная о том, какие баснословные гонорары получают хоккеисты в НХЛ и КХЛ, некоторые родители пытаются любым способом пристроить парня в секцию. Чтобы потом отплатил, устроил «безбедное будущее в старости». Делают всё возможное и невозможное, чтобы добиться своей цели: пытаются обласкать тренера; доходит до предложения взяток, лишь бы их отпрыск «засветился в основе» молодежного клуба. Или «гнут пальцы».)

Спортсменов на улице и в школе боготворили. «Было уважение, было понимание того, что образец здорового образа жизни и патриотизма — это хоккеист! Я мог вообще не ходить в школу, потому что для меня всё готовы были сделать, поставить все оценки, на любые соревнования отпускали. И у Валерки так было», — признался в разговоре со мной Владимир Богомолов. Хоккеисты, спортсмены, занимавшиеся в детских школах, в восприятии своих сверстников и учителей действительно были «особой кастой».

«Молодежь сейчас совсем другая, — продолжает Богомолов. — Сейчас у кого деньги есть, тот и занимается спортом. Хоккей стал очень дорогим удовольствием. Я вообще не мог бы быть в спорте, и Харламов не мог быть в хоккее при такой “денежной” системе. Мама моя 80 рублей получала на двоих. С чего платить? Сейчас нет идеологии, идеалов, авторитетов, нет ничего. Есть только телец золотой. А тогда была система воспитания. Хорошая или плохая — я не знаю. В детский сад ты ходил в самый лучший. Потому что вся страна для тебя это сделала, за тобой сопли вытирали, ты хорошо кушал. В пионерский лагерь тебя вывозили, там постоянно проводились спортивные игры, там были кружки — фото, плавание. Ты находился на полном государственном обеспечении. В школе спортсменов боготворили, и в то же время отношение учителей очень строгое было. На четвертом этаже учишься, с четвертого этажа ты не имеешь права спуститься во двор на перемену. Стояли дежурные на каждом этаже. Попробуй пройди! Куда идешь? Была система, которая вела к цели. Пионерская организация, комсомол, партия. Всё направляло человека в нужном направлении. Тем более такое внимание уделялось спорту, здоровому образу жизни. На футбол ходили семьями. Сейчас люди на футбол не ходят, боятся. А тогда мы, пацанье, через забор, в дырки проникали. Или просили, умоляли: “Дяденька, проведи!” Бабулька видит, что ты идешь или пролезаешь через дырку, и отворачивается, чтобы только ты прошел на футбол. Спортсмены получали квартиры, машины без очереди. Зарплата по тем временам у них была на уровне министра. То поколение тоже не чуралось денег. Только кто как к этому относился? Кто-то из сборников из-за границы девяносто болоньевых плащей в чемоданы запихивал, а кто-то пластинки для удовольствия и собственного развития привозил, как Харламов».

«Учились они все через пень-колоду, — неожиданно признался Виталий Ерфилов. — Потому что, кроме того, что они занимались три раза хоккеем в ЦСКА, они еще четыре раза в неделю играли во дворе. Хотя в то время вопросам учебы придавалось большое значение. Раз в месяц я собирал дневники, проверял, подписывал их, смотрел. Так, кстати, я одного игрока “разлипачил”. Играл у меня Белоножкин, а еще был Белошейкин — не путать с армейским игроком, который заиграл позже. Приехал я к ним в семью и говорю: “Здравствуйте, я из ЦСКА”. Родители спрашивают: “И что вам надо?” Я отвечаю: “Ваш сын занимается у меня хоккеем”. Отец его в изумлении: “Да нет, мой сын не занимается”. — “А где он?” Отец показывает рукой за окно: “Вон, во дворе”. Теперь уже я в изумлении: “Нет, это не тот. Мой на две головы выше”. Отец мальчишки начинает улыбаться: “А, тогда это сосед напротив. Он, видать, взял свидетельство о рождении моего сына, дневник и поехал на просмотр в ЦСКА”. Так и выяснилось, что старший парнишка провернул хитроумную комбинацию: брал дневники своего младшего соседа по лестничной клетке и стал его “двойником”, лишь бы тренер не разоблачил его возраст. Да еще давал “малому” подзатыльники за то, что плохо учится: ведь тренер отчитывал его, липача, за плохие отметки».

Виталий Ерфилов, у которого Харламов продолжил играть в молодежной команде ЦСКА, однажды завел с Валерием разговор о его будущем. Харламов ответил тренеру, что намерен поступить в институт физкультуры. «Хорошо, пригласят в команду мастеров — будешь заочно учиться, не позовут сразу — побудешь студентом», — ответил подопечному его наставник. В основу ЦСКА его сразу не взяли.

Летом 1966 года, успешно сдав квалификационные экзамены, Валерий Харламов поступил в московский институт физкультуры. Здесь существовало отделение футбола и хоккея. Летние и зимние сессии спортсменов этих видов спорта практически не совпадали: футболисты и хоккеисты пересекались максимум на три дня в ходе одной сессии. Однако во время редких встреч в стенах вуза они тесно общались друг с другом.

«С Валерой мы проучились в одной группе три семестра, полтора года. Поступить в то лето в институт физкультуры было непросто: заявлений имелось 250, а мест в десять раз меньше — 25. Но мы конкурс выдержали. Валера, должен заметить, ни в чем никому не терпел проигрывать. Был оптимистом. Верил в свои способности и силы, хотя никогда по этому поводу не распространялся. Он играл в хоккей за институтскую команду, вы знаете, катался великолепно, но слабенький физически был. Играли за сборную курса и в футбол. Пока мы учились вместе, он проиграл только в матче первенства института футболистам третьего курса. У третьекурсников команда была не классная, но подобрались ребята дружные, сильные духом. Таким и проиграть не зазорно. Но Харламов все равно огорчился: “Ну, погодите, придет зима, мы с вами в хоккей сразимся, поквитаемся тогда”, — вспоминал Вадим Никонов. — Кстати, Валерке очень помог институт, у нас атлетическую гимнастику хорошо давали, плюс он сам много занимался дополнительно. Там была и штанга, сдавали гимнастику, занятия нельзя было пропускать, это не как сейчас, избаловали наших спортсменов. А тогда мы были никто».

«Валера во время учебы старался не выпячивать себя. Никакого налета звездности, позерства, хотя к тому времени (речь идет о начале 1970-х. — М.М.) он уже был олимпийским чемпионом и в кругу спортсменов считался лучшим нападающим Европы. Если бы я не знал его, то ни за что не догадался бы, что этот тихий и скромный парень, в компании предпочитавший находиться в тени, и есть тот самый великий Харламов», — признавался автору этих строк Владимир Пильгуй, сменивший легендарного Льва Яшина 27 мая 1971 года в его прощальном матче в «Лужниках». По словам Пильгуя, Харламов в институте не претендовал на какое-то лидерство в компании, тем не менее пользовался у спортсменов непререкаемым авторитетом.

«Он поступил в институт физкультуры, в ГЦОЛИФК, где ему очень серьезно помогал мой друг Ян Лазаревич Каменецкий, — вспоминает Виталий Ерфилов. — Валера плавать не умел. Он договорился, что проплывет на вступительных экзаменах абы как 100 метров, и ему поставят пять, потому что он должен был быть зачислен. После этого, уже будучи в ЦСКА, он играл за хоккейную команду института физкультуры. Причем не отлынивал, играл. И как играл! Вот самый яркий пример, который приводил Каменецкий. Сборной ГЦОЛИФК предстояла игра с командой МВТУ. У тех была очень сильная команда. Тогда Каменецкий сказал: “Валерочка, ты должен на игре, нам сильно понадобится твоя помощь”. Валера отвечает: “Нет вопросов!” Приезжает и говорит: “Ян Лазаревич, вы знаете, у меня так сложились обстоятельства, что мне надо побыстрее смыться”. Тот отвечает: “Без вариантов — забей четыре и уходи!” И что делает Харламов? Он в течение пяти минут забивает четыре шайбы и спрашивает: “А теперь можно я пойду?”».

«Валера действительно перед институтом совсем плавать не умел. Научился за месяц, — подтверждает Татьяна Харламова. — Каждое утро летом перед экзаменами садился в троллейбус № 20 и ехал в Серебряный Бор, где и плавал».

Валерий Харламов никогда не курил, во время учебы в институте даже не пил пиво. Но исправно сбрасывался по рублю, как и те, кто пил «Жигулевское». Сидел с ребятами в компании, наблюдал за ними. «Поговорить любил. Но никогда не хвастался и лишнего не болтал. Ему можно было полностью довериться во всем. Товарищ мировой! Я знал, что всегда найду у него поддержку моральную, а понадобится, и материальную», — вспоминал Вадим Никонов.

Правда, однажды в компании друга Харламов в институте все-таки расслабился. «Раз мы хорошо на первом курсе выпили, после зимней сессии, когда анатомию сдали, это был один из главных экзаменов, как сопромат у технарей, грех не обмыть. Но в тот день надо было ехать играть за институт в “Сокольники”. Не знаю, Валерка, что ли, тогда предложил — есть портвейн лучший. Мы по стакану выпили, он за первую команду играл, а я за вторую институтскую. В первом периоде у меня всё двоилось. Единственное, от этого никуда не уйдешь, портвейн с ним, наконец, попробовали», — признавался в беседе Вадим Никонов.

Он вспоминает, что Харламов еще с молодости любил разыгрывать студентов. «В институте после первой зимней сессии нас, студентов-спортсменов, направили на недельные лыжные сборы в Лобню, в ближайшее Подмосковье. Валера уже тогда меломан был. Взял с собой старый магнитофончик. Поморозились мы изрядно тогда на лыжном кроссе. Кто хоккеисты, так те хитрые, они в рейтузах побежали. Холодно очень было. Ведь бежали десять километров, у нас даже сирийцы бежали. И пробежали все.

Мы там неделю жили, там и девушки хорошие были. По-моему, гимнастки с нами в потоке учились и фигуристки. Волей-неволей кто-то с кем-то познакомился. Валерка не особо флиртовал, для него хоккей все-таки на первом месте был, — продолжил Вадим Станиславович. — У меня знакомая там была, художественной гимнастикой занималась. Валера помимо музыки и хоккея нашел себе “занятие”. На ее беду, она шепелявила. Так он ходил и передразнивал ее. Все время передразнивал. Сборы уже закончились. В институте по коридору идет, а он ей: “Ну, что, пливет, тлидцать тли!” Она начальству потом нажаловалась. Валеру, всеобщего любимца, конечно, простили. Правда, настоятельно попросили эту “художницу” больше не передразнивать».

«Помню, как он постоянно передразнивал Веру Белаковскую, дочь знаменитого врача ЦСКА Олега Белаковского, которая часто приходила к нам. Она картавила. Придет, Валера, широко улыбаясь, говорит с хитринкой: “Вер, а Вер, скажи: тридцать три”. На других можно обидеться, на него нет», — вспоминала Татьяна Харламова.

Эти свои «тлидцать тли» Харламов начал произносить еще в школе и продолжал, даже став олимпийским чемпионом. Разгадку фирменной харламовской фразы предложила Татьяна Блинова, знавшая Валерия со времен его игры за молодежку, с тех пор как за ней стал ухаживать ее будущий муж, а тогда игрок ЦСКА Юрий Блинов:

— Шуточки у него беззлобные с детства были. Знаете, такие, которые попадают именно в точку. Вот и его знаменитое выражение: «Ей, ты, тлидцать тли, огулцы». А всё пошло оттого, что один человек у нас в компании в юности не выговаривал букву «р», и Валера, как бы передразнивая его, сам чуток шепелявил. Потом прилепилась к нему эта фраза, как говорится. Так и пошло. Но у него это произносилось беззлобно, как мы произносим, например, «елки-палки».

Ухаживали тогдашние армейские кавалеры за своими девушками галантно. «Валера к нам, к девочкам, относился великолепно. Не было у него никакой разнузданности и никакой пошлости. В принципе, ни у кого не было — ни у будущего моего мужа Юрия Ивановича Блинова, ни у Вовы Лутченко. У всех наших ребят не было такой развязности в отношениях, чтобы нахамить девочке, обидеть. Валера очень бережно относился к слабому полу. Молодец был», — вспоминала Татьяна Блинова. Но всё же на первом месте у него была игра. Как поется в той песне, первым делом самолеты, «ну а девушки, а девушки потом». Потом, на пике популярности, наверстает. Отбоя от девушек не будет.

Все свободное время Харламов действительно посвящал хоккею, а не развлечениям. Искал для этого любой повод. Когда Владимир Богомолов стал детским тренером, Харламов просил взять его с собой на тренировки юношей младшего возраста. «Валерка приезжал, со мной с удовольствием мотался. Мы тогда не боялись ни ходить по Москве, ни выезжать за город. Тренировки в лесу проводили, в слона играли, залезали на березы, играли в футбол с деревенскими — всё было. Валерка во всем этом принимал участие, хотя его уже подпускали тренироваться с основой ЦСКА. Он такой же, как все ребята, был. Не чувствовалось ни заносчивости, наоборот, был немножечко расслабленный. “Едять тя мухи” — что-нибудь такое скажет, и все от смеха покатываются. Было у Валеры с детства несколько любимых выражений, которые он произносил с хитринкой. Например “елы-палы”. Или уже упомянутое “едять тя мухи”. Я думаю, что для него они были своего рода заменителями известных нецензурных выражений», — вспоминает Владимир Богомолов.

Первым крупным турниром на всесоюзном уровне, где он получил не «редкие минуты в основе», а полноценную практику, стал для Валеры Харламова финал молодежного первенства СССР. Он проводился весной 1967 года в Минске. Забегая вперед отметим, что Харламов играл очень достойно, но не получил индивидуальных призов. Владимир Богомолов был признан тогда лучшим нападающим, будущий страж ворот «Динамо» Владимир Полупанов — лучшим вратарем, а многолетний партнер Харламова по ЦСКА Владимир Лутченко — лучшим защитником. Выделяли и Александра Смолина, гораздо более мощного по габаритам, чем Харламов.

«Сколько я ни перебираю в памяти, ничего необыкновенного в юном Харламове не нахожу. Вот Смолин — дело другое. Кудесник, как его звали, Саша Смолин запросто обводил пятерку соперников. Проезжал за ворота и снова обводил пятерых. Снова уходил за ворота и снова разделывался со всеми. С ним играть-то никто не хотел, потому что резонно возникал вопрос: зачем же здесь ты? Саша исполнял буквально цирковые трюки. Сближался, к примеру, с защитником и в последний момент перебрасывал шайбу через него, тот едва успевал голову пригнуть, чтобы шайба в лицо не угодила. А Смолин объезжал его на одном коньке. Кто сегодня помнит кудесника Смолина? Только мы, его сверстники. А не слывший вундеркиндом в этот, наиболее сложный период спортивной жизни Харламов показал, что имеет установку на большую игру», — констатирует Владимир Богомолов.

Валерию Харламову на минском турнире было тяжело состязаться с более габаритными сверстниками. Все-таки в момент становления молодого игрока вес и мощь на хоккейной площадке нередко «нивелируют» скорость и сноровку. Более мускулистый игрок может запросто подавить и физически, и психологически своего худенького оппонента. Раз-два такого защитника не пройдешь — мало того что больше не рискнешь пойти в обводку, страх ошибиться все желание отобьет. Да и получишь нагоняй от тренера, усядешься на скамейку запасных. Но Валерий старался. Придумывал что-то новое прямо во время матчей. В итоге стал одним из самых ярких игроков турнира.

Организаторы турнира впервые придумали тогда такой сложный регламент. На финал было заявлено 12 команд. Чтобы провести турнир в максимально короткие сроки, сформировали четыре группы по три команды в каждой. У проигравших не оставалось шансов. Тот коллектив, который занимал первое место в группе, автоматически выходил в первую пульку. Второй попадал в группу, которая разыгрывала места с пятого по восьмое. Наконец, аутсайдеры групп играли в «утешительной пульке».

Главными фаворитами считались ЦСКА и новосибирская «Сибирь». Как и ожидалось, именно они сошлись в финальной игре чемпионата.

В «Сибири» выделялся вратарь Владимир Зарембо. В «Сибирь» он перешел из местного СКА в 1965 году и уже успел почти два сезона поиграть за взрослую команду. «Крепким орешком оказалась “Сибирь”. Видно, что тренер Звонарев провел со своими парнями серьезную работу. И главное, что Зарембо, вратарь, стоял как столб. Финал, мы за первое место с ними играем, где-то минут пятнадцать ведем 1:0, но не можем ничего с их голкипером поделать. С пятака его расстреливают, а он как стенка стоит — застрелись! — вспоминает Ерфилов и берет паузу, отхлебывая чай из чашки. — А вот дальше началось самое веселое. Валера взял и натворил таких вещей, которых никто из этих ребят на льду творить не мог».

Тренер взял в руки столовые приборы — ножи и вилку, которыми стал изображать Харламова и Зарембо. В роли ворот выступила тарелка, и он начал доходчиво объяснять, что же придумал Харламов.

— Что тогда делает Валерий Борисович? Вот ворота впереди, он слева заезжает сюда, в уголок площадки, здесь обыгрывает защитника и выезжает по линии ворот на сами ворота. По линии ворот! — с неподдельным азартом рассказывает Ерфилов.

— К штанге едет? — спрашиваю; страсти накаляются, интересно, что придумал Харламов.

— Да, к правой от голкипера штанге. Он приближается к вратарю, закрывшему ближний угол ворот. Останавливается сбоку от него. И, замерев на месте, абсолютно не двигает ногами. Он заводит клюшку с шайбой впереди неподвижного вратаря. Зарембо стоит у штанги, ну не забивают оттуда, не запивают! А Валера в сотые доли секунды делает движение руками — раз, и обводит вратаря, стоя на месте, с помощью резкого движения клюшкой направляя шайбу слева от Зарембо в ворота. Руками выдергивает, заводит крюк за него и — гол. Вратарь, намертво закрывший свой правый угол, стоит спокойно, он реально не видел, как мимо него юркнула шайба. А в этот момент раздается свисток, шайбу — на центр, а Зарембо ничего понять не может. Оттуда не забивают. Он же знал это. Его этому учили.

После гола Харламов остался на льду и продолжил ловить кураж. Всё повторяется как под копирку. Валера, получая шайбу после вбрасывания в центральном круге, опять выезжает в этот же угол, опять обыгрывает того же бедного правого защитника и едет по линии ворот к вратарю. В точности повторяет свое действие. Но вратарь уже сосредоточился, его просто так не проведешь. Он выдвигается навстречу Харламову, дергает руками, покидая угол ворот, в этот момент Валера стрелой, огибая ворота сзади, выскакивает из-за другого угла и отправляет шайбу в пустые ворота».

Рассказывая об этом, Ерфилов победоносно держит паузу, словно не Харламов, а он забивал эти шайбы. Он счастлив, что вырастил такого великого игрока: «Похоронка в первом же периоде. А в концовке игры на табло горят цифры 12:2».

О том, как блистал на этом турнире и особенно в его финальном матче Валерий Харламов, вспоминал его партнер по тройке Владимир Богомолов: «В Минске совершенно неожиданно я увидел нового Харламова. В предпоследнем матче я упал за воротами и наткнулся на конек. “Легко отделался, повезло”, — повторял доктор, накладывая швы. Выступать, однако, запретил. На финал я, капитан, вывел команду, отыграл несколько смен, и Борис Павлович Кулагин снял меня с игры, понимая серьезность травмы. Наша скамейка была дальней по отношению к чужой зоне, поэтому, когда там появлялся Харламов, сразу хотелось привстать, чтобы всё рассмотреть. С шайбой на крюке клюшки выбирался он из углов площадки, где сражались сразу несколько игроков, уходил в центр и выдавал острейшие пасы или атаковал ворота сам. Три или четыре гола забил. Играя сам — перемещаясь, открываясь, кого-то отвлекая, угрожая воротам. Словно шахматист, просчитывал возможные варианты и успевал выбрать лучший; вынужденно став зрителем, был изумлен: как же лихо можно выходить из углов площадки?! До чего же здорово играет Валера!»

«Несмотря на такие фокусы, у Валеры никогда не было тяги к пижонству, циркачеству на льду. Это было у Саши Смолина. Тот мог сам с собой играть, подбрасывать шайбочку, подкидывать ее так-сяк, отсюда, из-под ног, он игрался с шайбой. А Валера играл в хоккей. Валерке надо было обыграть, забить. А как он это делал — его не особенно волновало», — вспоминает Виталий Ерфилов.

Еще одна интересная сцена произошла, когда армейская молодежная команда уже на вокзальном перроне ждала отправления поезда до Москвы. Кулагин отошел по своим делам, и с ребятами, отпраздновавшими успех, остался Виталий Ерфилов.

«Находимся мы на перроне, у нас еще где-то час до поезда, они сидят, я подхожу, довольный, они довольные, и вдруг они меня спрашивают: “А можете вы нам нарисовать нашу перспективу?” Могу, отвечаю. И говорю лучшему нападающему первенства СССР среди молодежных команд Владимиру Богомолову: “Тебе в ЦСКА делать нечего, тебе надо идти в ‘Локомотив’; тебе, Саша Смолин, надо остаться, потому что тебя любят Тарасов, руководители. Валера Харламов, тебе надо остаться, потому что ты сможешь играть и будешь играть”. Я им раздал цэу — ценные указания. После этого они садятся в поезд, и каждый из них мрачнее тучи. Кулагин подходит ко мне: “Виталик, что случилось, почему они такие мрачные?” Я говорю: “Рассказал им их перспективу”. — “Дурак! Кто ж так делает?” — “Дурак? Да, согласен! Но я не ошибусь ни в одном слове”. И время показало: как я сказал, так и вышло», — вспоминал Виталий Ерфилов.

Итак, ребята возвращались в Москву. Они стали чемпионами, но после трудного разговора с Ерфиловым на душе было как-то тяжело. Как оказалось, все трудности действительно только начинались. Путь в команду мастеров лежал через тернии.

Анатолий Тарасов очень внимательно следил за армейской школой. Харламова в деле он практически не видел до его выступлений в составе молодежной команды. Но вот после финала молодежных команд в Минске, где тот сильно проявил себя, стал расспрашивать об игроке.

После возвращения домой у Харламова состоялся разговор с Тарасовым. В результате он принял решение взять академический отпуск в институте и написать заявление о приеме в ЦСКА. «Петров написал. И не жалеет», — только и сказал Анатолий Тарасов, при этом внимательно изучая новичка. По взгляду мэтра Валерий понял, что всё здесь не так просто. С распростертыми объятиями его никто в основе не ждет. И точно.

«Я уже играл за мужскую футбольную команду “Торпедо”, Валерка в марте пришел к нам на тренировку и говорит: “Беру академический отпуск в институте. Я ухожу в армию”», — вспоминал Вадим Никонов.

Тарасов обещал взять Харламова на турнир в Японию, куда отправился ЦСКА для участия в товарищеских встречах с местными хоккеистами. Но отцепил его в последний момент от поездки. А спустя несколько месяцев отправил в командировку на Урал, откуда хоккеисты обычно возвращались подавленными и часто утратившими веру в свои способности.

Глава 3 ЧЕБАРКУЛЬСКАЯ КОМАНДИРОВКА

«С Валерой мы начали вместе играть с 1965 года. Он, будучи 1948 года рождения, играл за год 1949-й. Я был тогда вторым вратарем и вместе с ним участвовал в тренировках, — вспоминал Владислав Третьяк. — Для него, конечно, был ударом эпизод, когда армейцы отправились в Японию, а ему перед самым взлетом не дали визу. Это была мечта каждого хоккеиста. Вместо него поехал Смолин, а Валеру отправили в Чебаркуль. Человек мог сломаться в этой ситуации, а Валера взял и стал штамповать голы».

По словам Александра Гусева, в молодежной армейской команде своей техничной игрой действительно выделялись Харламов и Смолин. «Смола даже повыше его котировался, но не пошло у него потом. Он потом в Японию уехал вместо него. Мы с Валеркой не поехали, нас не взяли, хотя должны были», — вспоминает Александр Гусев.

История, когда Ерфилов и Кулагин весной 1967 года после победного для ЦСКА молодежного чемпионата СССР настойчиво уговаривали Тарасова взять Харламова в армейский клуб, из разных уст обрастает разными подробностями. Говорят, что тот сказал своим помощникам знаменитую фразу: «Это же конек-горбунок! Зачем нам еще один метр с кепкой». Но помощники настаивали на своем. Вызвав к себе Харламова, Тарасов взглянул ему в глаза и сказал: «Хочешь рискнуть — давай. Пробьешься — молодец. Не пробьешься — винить некого будет. Тебе в армию по годам пора?» Харламов ответил, что да, пора. Пришлось выбирать между ЦСКА и институтом. Выбор был сделан в пользу клуба.

Борис Сергеевич беспокоился за сына, у которого в новом коллективе не удавалось выйти на ведущие роли. «Особенно его беспокоило, когда его отправляли в Чебаркуль. Папа пришел ко мне и говорит: что делать, как поступить? Его звали и в другие команды, а он, учась в институте физкультуры, “сдался” в армию. Там были такие перипетии интересные. Валерка со мной мало консультировался», — признавался Виталий Ерфилов.

«Валере, когда он начал тренироваться в основном составе ЦСКА, просто не хватало силенок убежать в отрыв, тех самых, мощишек, как говорят; потом это все наросло, и он сам, насколько я знаю, занимался с гантелями. Валера был человек, который хотел чего-то добиться. Если Смолин Саша, не в обиду ему будет сказано, думал, что все само пришло уже, то Валера, в отличие от него, избежал искушений и гнул свою линию благодаря врожденному упорству. Смолин после того, как Альметов, закончив карьеру в 27 лет, вручил ему свой игровой свитер — дескать, вот он, наследник, снизил обороты. Плюс он, в отличие от Валеры, избегал единоборств. Валерке же было все равно, сколько против него соперников впереди и какие у него габариты. Он лез в самую гущу борьбы, не чураясь черновой работы», — вспоминал в беседе Вадим Никонов.

Пробиться в армейскую основу тех лет, тем более такому молодому нападающему, было практически нереально. Хоккеисты выходили тогда на лед тремя тройками нападения. Следовательно, на игры раздевались, как правило, десять нападающих: девять основных и один запасной. А состав у ЦСКА был такой, что от имен захватывало дух.

Фирсов — Полупанов — Викулов — это первая, неприкосновенная тройка. Александров — Локтев — Альметов — эти кандидатуры также не обсуждаются: несколько лет они считались ведущей тройкой ЦСКА и сборной СССР. (Кстати, Харламов позже корил себя за то, что не заиграл в армейском составе в 17 лет, как прирожденный снайпер Альметов. Ушедший со льда, к слову, из-за проблем с режимом непростительно рано — в 27 лет. Ушедший фактически в никуда — в могильщики на кладбище. И слишком рано ушедший из жизни.) Наконец, третье звено также имело гарантированное место в команде Тарасова. Тройку Моисеев — Мишаков — Ионов хоккейные эксперты тех лет считали самой быстрой и маневренной в мировом любительском хоккее.

«В команде мастеров ЦСКА все места были заняты. Играла и талантливая молодежь, возглавляемая Владимиром Викуловым и Виктором Полупановым; я имею в виду таких одаренных мастеров, как Борис Михайлов, Владимир Петров. В молодежной команде вместе со мной выступали перспективные ребята Владимир Богомолов, Александр Смолин, Юрий Блинов, Евгений Деев, которые по физическим кондициям, по уровню были, на взгляд тренеров, не хуже, а лучше меня. Потому на меня тренеры обращали не слишком много внимания, а на подходе были уже Вячеслав Анисин и Александр Бодунов», — писал сам Валерий Харламов в автобиографии.

И где при таком созвездии мастеров мог играть Харламов в его восемнадцать с небольшим лет? Разве что на подхвате, если кто-то получит травму или заболеет.

«С Валерой я познакомился в начале июня 1967 года, когда мы с Володей Петровым уже играли в команде ЦСКА и поехали на наш сбор в Кудепсте. Туда великий тренер Тарасов вместе с Кулагиным взяли молодых перспективных игроков из детской спортивной школы ЦСКА. Это были Саша Гусев, Валера Харламов, Борис Ноздрин, Саша Смолин, Виктор Еремин. Мы с Володькой уже давно играли — я в “Локомотиве”, он в “Крыльях Советов”. С Валерой же только там произошло первое знакомство. Нельзя сказать, что у нас возникла сразу группа по интересам. Мы рассматривались как игроки основного состава, а Валера — как перспективный молодой парень, которого взяли на просмотр для того, чтобы посмотреть, как он умеет работать. Там все молодые работали наравне с основой. А потом уже ближе мы познакомились, когда приехали со сбора и начали тренироваться вместе. Из этой молодежной группы, в которую входил Валерка, в ЦСКА оставили только Смолина и Бориса Ноздрина. А Сашку Гусева и Валерку Харламова отправили служить в Чебаркуль. Всех остальных оставили играть за молодежку. И наши пути на время разошлись», — вспоминал в беседе Борис Михайлов.

На первых порах Харламову с его небольшим по меркам армейской хоккейной команды (рост 173 сантиметра, при весе 72 килограмма) было крайне тяжело. От могучих защитников ЦСКА на тренировках он отскакивал как мячик от стенки. Те в ответ лишь улыбались. Не таких «воробьев» видывали и за борт выкидывали. Впрочем, вскоре отношение к этому настырному парню поменялось. Как бы его ни прижимали, он все равно упорно лез вперед.

Во время короткого отпуска, который Харламов проводил в Москве, ему сообщили радостную новость. Тарасов, убедившись в том, что Харламов находится в бодром настроении и готов к хоккейным подвигам, решил взять его на летние сборы с основным составом в Кудепсту. «Мускулатуру бы этому парню накачать», — обмолвился мэтр. Его брали на те самые изнуряющие сборы, после которых игроки отходили еще несколько дней.

Харламов будто слышал эти слова Тарасова. И принялся работать на юге с каким-то остервенением, задавшись целью значительно нарастить мышечную массу.

«Веселые» тренировки Тарасова начинались в Кудепсте с раннего утра. Утром, после зарядки, хоккеисты бежали к морю. «У Тарасова вся команда в Кудепсте, в том числе все великие, работали на 100 процентов. Мы тренировались с 7 до 8 утра, с 11 до 13.30 и с 16.30 до 18.00. И кто плохо тренировался, занимались еще с 21 до 22 часов. Это были те, кому Тарасов делал замечание, чьим отношением к делу он оставался недоволен. Утром нас выводили на тренировку на каменистый пляж. Там еще не было отдыхающих. Особенно пристально Тарасов смотрел на нас, молодых, специально брал в помощники опытных игроков. Они показывали нам на своем примере, какие валуны надо бросать в воду. И мы такие же по объему брали и кидали в море. Потом из этого моря выкидывали их обратно. И так продолжалось в течение получаса. Валуны весом меньше десяти килограммов брать запрещалось», — вспоминал о сборах в Кудепсте Борис Михайлов.

Все эти упражнения придумывал лично Анатолий Владимирович. «В Кудепсте есть подъем, который с трудом одолевает дизельный автобус. И каждый из нас по очереди, меняясь ролями, сажал партнера на плечи и тащил его в гору. Моим напарником был, естественно, Петров — другой новичок ЦСКА. А к вечеру, когда спадала жара, проводили вторую тренировку: работали с клюшками. Партнер, разумеется, сидел на твоих плечах, а ты вел шайбу по грунту или асфальту — тренировка была одновременно и технической и силовой», — продолжал Борис Михайлов.

Бывший защитник ЦСКА и сборной СССР Александр Гусев уверен, что в киноленте «Легенда № 17» отношения Тарасова и Харламова «немножко переиграли: такого прямого деспотизма тренера по отношению к молодому Валере не было». Хотя, по признанию олимпийского чемпиона, Тарасов действительно мог поставить на тренировке без вратарской защиты в рамку кого-нибудь из молодых. «Так он воспитывал характер, проверял игрока на вшивость. Часто после таких упражнений в синяках со льда уходить приходилось», — вспоминал Гусев. Но в целом к игрокам со стороны тренерского штаба отношение было самое доброжелательное.

Правда, однажды Тарасов показал Харламову, «кто в доме хозяин». Этот урок — нужно выполнять всё, что скажет и задаст тренер, — он запомнил надолго. У Харламова, едва он начал тренироваться с основой ЦСКА, не шел бросок. Бросал он хотя и неожиданно и точно, но не сильно. «Тренер сказал, что в те минуты, когда в руках у меня нет клюшки, я должен заниматься с теннисным мячом: постоянно сжимать и разжимать его, вырабатывая силу рук. С тех пор я не расставался с теннисным мячом, но однажды, когда я шел в столовую из своей комнаты, Тарасов увидел, что мяча в руках у меня нет, спросил: “А где мяч?” — “Но я же обедать иду, руки сейчас заняты будут”. Анатолий Владимирович обиделся: “Куда бы ты ни шел, мяч должен быть с тобой. И в столовую, и в театр. Ты же пока не за столом”», — вспоминал Валерий Харламов.

О тарасовских импровизациях рассказывал автору этих строк прославленный защитник ЦСКА и сборной СССР Владимир Лутченко: «Я как-то ошибся в игре. Тарасов подходит и говорит так, что весь напрягаешься: “Ну что, понял свою ошибку, молодой человек?” Отвечаю: “Понял”. Он: “Вот завтра придешь утром на тренировку, придумав упражнение для того момента, где ты ошибся”. Все ребята в ресторан, а ты чешешь голову, придумываешь. Ведь надо придумать не просто упражнение, а сделать его либо в прыжках, либо в кульбитах со всякими наворотами». «Воспитывал нас тренерский штаб во главе с Тарасовым всех хорошо, по-человечески. Валерка молчун был, при этом он никогда не огрызался, был очень дисциплинированный. На него грех было жаловаться. Работоспособность была у него неимоверная», — вспоминает Александр Гусев, добавляя, что после сборов в Кудепсте, проведенных с командой мастеров, Харламов за считанные недели окреп физически.

Теперь его было не узнать. Занятия с камнями, штангами и силовые упражнения превратили тело Харламова в настоящую гору мышц. «Когда уже Валерка приехал ко мне, он снял майку и я просто не узнал его. Такой мощный торс у него был. Казалось, что он весь буквально был соткан из мышц. Даже как-то непривычно, даже пугающе немного было видеть его таким», — вспоминал Вадим Никонов. «Тело у Валеры было рельефное, сплошная гора мышц, хотя, как признавался он сам, еще в 15 лет он был просто щупленьким мальчишкой. Но, работая над собой на сборах в Кудепсте, а потом в Чебаркуле, он довел его до такого идеального состояния, что все им любовались. И руки, и ноги — красивые, как у греческих атлетов», — признавался Михаил Туманов.

Действительно, многие знакомые Валерия Харламова, которые видели его спустя несколько месяцев после того, как он вернулся с летнего сбора в Кудепсте, замечали, что от тощего юноши не осталось и следа. Теперь это был хорошо сложенный атлет, добавивший к своей технике и отменному катанию достойную атлетическую подготовку. «Ведь если посмотреть на Харламова раздетого, то это был вылитый Геркулес. У него фигура была просто потрясающая. Если бы он поставил себе такую задачу, то запросто бы выиграл конкурс культуристов. Чуть-чуть бы подкачался, где-то чуть-чуть жирка убрал бы, и тело было бы совершенным. Реально он был суператлет. Преуспевающий во всем», — вспоминал известный хоккейный комментатор Сергей Гимаев, игравший с Харламовым несколько лет в армейском клубе. «Очевидно, у него была хорошая мышечная масса, Тарасов умело тренировал своих подопечных; конечно, тренировки эти были жестокие, что там говорить. Поэтому выживал только сильнейший», — полагает Владимир Богомолов.

На сборах у Анатолия Тарасова обычно работали до тридцати или больше хоккеистов. Во время предсезонки на просмотр брали много игроков, проверяли их способность к нагрузкам, смотрели их на площадке. Собиралось, например, на таком сборе по 12 защитников, в два раза больше, чем может выходить в основном составе. А потом, когда приближался сезон, оставляли лишь тех, кто составлял костяк команды.

«Когда сезон стартовал, у нас была одна тренировка. Молодых еще вечерком, бывало, собирали. Утром в ЦСКА идем тренироваться, думая, вот вечером наконец-то отдохнем. А Тарасов тут как тут, собирает нас, молодых, и с нами выходит на каточек. Или когда льда не было осенью, то устраивает для нас кроссик», — вспоминал в беседе с автором этих строк Александр Гусев.

Правда, на тренировках, по признанию ветеранов, игроки, особенно опытные, иногда позволяли себе немного халтурить. «Как-то кросс бежали по стадиону, молодые были; Александр Палыч Рагулин был постарше, кто вперед забежит, так того он сразу осаживает, дескать: “Але-але, молодежь, куда полетели? Ну-ка все пристроились за мной”. И сам первый приходит на финиш», — улыбается Гусев.

Едва Валерий Харламов появился в армейской основе, над ним взяли своеобразное шефство титулованные игроки. Тот же Рагулин, те же Анатолий Фирсов, Владимир Викулов, Виктор Полупанов, который, правда, был всего на два года старше. Да и вообще в ЦСКА тех лет, по признанию самих хоккеистов, не было никакой дедовщины, старшие ко всем новичкам относились доброжелательно. Тот же Александр Гусев считает, что благодаря этому Харламов так быстро раскрылся.

С началом нового хоккейного сезона 1967/68 года Кулагин и Ерфилов продолжали «молвить словечко» перед Тарасовым за своего воспитанника. В итоге с согласия главного тренеры решили проверить настырного юношу в одной из игр в октябре 1967 года. ЦСКА прилетел на игру в Новосибирск. Дебют Валерия Харламова во взрослом хоккее случился 22 октября 1967 года. В тот момент, когда армейцы громили «Сибирь» (выиграли у нее в итоге 9:0), на лед в одной из игровых смен вышел Харламов. Дебют его остался незамеченным зрителями, прессой и болельщиками.

«Ничего особенного, — равнодушно заметил Тарасов после игры. — Отправляйте этого “конька-горбунка” в Чебаркуль вместе с Гусевым». Больше в том сезоне Харламов за ЦСКА так и не сыграл. «Радоваться особенно было нечему. Мне почти девятнадцать лет, и я далек от основного состава… А потом тренеры мне сказали, что, выступая только за клубную мужскую команду, я не смогу повышать свое мастерство: места для меня в основном составе не видели и потому в ноябре решили направить на стажировку в одну из армейских команд. Выбрали “Звезду”», — вспоминал Харламов.

1967 год действительно стал одним из самых ярких в истории армейцев столицы. В клуб пришла талантливая плеяда молодых игроков. Они влились в коллектив, где солировали многократные чемпионы мира. Было понятно, что и Харламову, и Гусеву в лучшем случае «светили» сидение на скамейке запасных и выход на площадку «на подмену» в концовке удачно складывающихся для ЦСКА матчей. В Чебаркуль их отправляли для получения игровой практики в основном составе.

«Я тогда догадался, что ЦСКА без меня обойдется. Предстояло решить, обойдусь ли я без ЦСКА», — философски заметил Валерий Харламов десять лет спустя, вспоминая о стажировке в Чебаркуле.

В стране в те дни как раз шли масштабные торжества, посвященные пятидесятилетию Октябрьской революции. Гусева и Харламова неожиданно вызвали в армейский клуб. В кабинете уже находился приехавший из Чебаркуля начальник местной хоккейной команды, друг Тарасова майор Владимир Филиппович Альфер, человек, по воспоминаниям людей, общавшихся с ним, буквально живший хоккеем.

«Он нас с Валеркой и забрал с собой. 8 или 9 ноября праздничные дни были, мы находились дома, так неохота было куда-то срываться, — вспоминал Александр Гусев. — Мы, молодые, домашние были, из родной Москвы толком-то не уезжали никуда. Но надо, значит, надо. Мы были солдаты, на воинской службе, куда денешься? Тарасов был немногословен, вызвал, говорит: ребята, езжайте, помогите команде».

«Майор Альфер был великолепный, доброй души человек. Потом, когда приезжал в Москву, часто оставался у нас. А в тот день отъезда в Чебаркуль мама, которая получила весточку о тяжелой болезни нашего деда, ее отца, в первый раз после нашей памятной поездки в Бильбао отправлялась в Испанию, — вспоминала Татьяна Харламова. — Валера улетал на несколько часов позже. Маме об этом ничего не сказали, иначе она бы просто не отпустила Валеру или уехала вместе с ним в Чебаркуль. Узнала, когда уже вернулась обратно под Новый год с подарками и мандаринами. Строго спросила у папы: “Почему меня не встретил Валерик?” А узнав правду, набросилась на отца: “Почему ты не уберег его, почему он не остался в Москве?!” Только поняв, что у него всё хорошо, успокоилась».

А вот как позже объяснял это свое решение сам Анатолий Тарасов в статье для сборника «Три скорости», посвященного Валерию Харламову:

«В юные годы Валерия принял я однажды рискованное, но, как потом оказалось, вполне оправданное решение. Видел, что он человек способный, незаурядный, но выпускать его на площадку с мастерами было еще рановато, не хватало у парня умения, опыта. А где же набраться практических навыков, как не в играх — регулярных, важных, ответственных? Чтобы Харламов смог развить в себе игровую самостоятельность, усовершенствоваться в обводке, разучить новые финты и опробовать их на реальных соперниках, я предложил ему один сезон поиграть в одной из наших армейских команд среднего класса. Валерий воспринял мое решение до будничного просто. Спросил только, предоставят ли ему там время и условия для самостоятельных тренировок. Интересовался он, зная строгие порядки военной службы. Да, ответил я, руководители той команды всё знают, они получили копию твоего индивидуального задания».

«Почему Тарасов в Чебаркуль Валерку направил? — задался вопросом в беседе с автором этих строк Владимир Богомолов. И тут же выдал поразительный и неожиданный ответ: — Да потому, что он, Анатолий Владимирович, уйму грибов там всегда собирал. Его привезут туда на вертолете, а он как увидит, что одни белые стоят, так обо всем на свете забывает. Для него раздолье. Грибов на территории воинской части, куда никого не пускали, немерено. Вот он и набирает целый баул, чтобы их солить. Он же фанат этого дела был. Помню, как помидоры пальчиковые мы ему из Киева везли. Целых восемь чемоданов на засолку. Он это дело обожал. У человека было хобби. Может быть, это единственная черта человеческая была у него такая — баня и соленья».

Тогда в армейском кабинете Альфер выразил сомнение в возможностях Харламова. Маловат, мол, затопчут, затолкают его, столько синяков наставят, что он из хоккея убежит. «Я слушал и про себя посмеивался, — вспоминал этот эпизод Борис Павлович Кулагин. — А вслух сказал: “Ну что ж, посмотрим…”».9

Итак, для двух друзей путь в большой хоккей начался с выступлений в команде «Звезда» из Чебаркуля Свердловского военного округа. Армейский клуб появился здесь в середине 1950-х годов. Сначала именовался «военная часть г. Чебаркуль» или «в/ч 13201». В протоколах, чтобы не упоминать наименование части, уральских армейцев называли «Команда г. Чебаркуль».

«Помню, сказал ему перед дорогой: Валера, чего раскис, нос давай кверху. Всё еще впереди, мы обязательно вернемся в ЦСКА», — вспоминал Александр Гусев. «Послали — поехал. Верил ли, что вернусь? Наверное, верил», — признавался позже Валерий Харламов. А за этими словами проглядывала неуверенность. И действительно, тяжело и неуютно было на душе у будущей звезды мирового хоккея.

Собрались в дальнюю дорогу, попрощались с родными. И полетели на самолете до Челябинска, а оттуда до Чебаркуля километров восемьдесят ехали по ухабистой дороге, уже на машине. «Нас было трое: Альфер, я и Валерка. Приехали, не выспавшись. И сразу же отправились на тренировку», — вспоминает Гусев. Летевший с ними в самолете майор Альфер позже сказал, что в полете, наблюдая за хоккеистами, понимал, «какие кошки скребут на душе» у его попутчиков-«стажеров». Тарасов поставил четкую установку перед Альфером насчет Харламова, зная, что майор непременно выполнит его указания: «Вы должны создать ему условия для ежедневных трехразовых тренировок. В календарных встречах Валерий должен проводить не менее семидесяти процентов времени на льду независимо от того, как складывается игра». Харламову и Гусеву даже не пришлось проходить курс молодого бойца, как это делают новоиспеченные солдаты. Да и приехали в Чебаркуль они в штатском.

Это сегодня Чебаркуль знаменит на весь мир. Именно здесь, на Урале, 15 февраля 2013 года упал на землю самый большой астероид в истории Земли после знаменитого Тунгусского метеорита. А тогда, во второй половине 1960-х годов, это было райское место. Правда, с суровым климатом.

В переводе с тюркского языка «Чебаркуль» означает «Пестрое, красивое озеро». Город был основан на землях представителя местной башкирской знати с его добровольного согласия как военное поселение-крепость на границе русских и башкирских земель. В знак благодарности местные башкиры были освобождены от податей в царскую казну. Позже Чебаркуль стал казачьей станицей. В годы советской власти здесь появились промышленные предприятия.

Окрестности города считались курортной зоной: здесь в санаториях от туберкулеза лечились пациенты со всего Советского Союза. И Александр Гусев, и Вадим Никонов, который, — вот же поворот судьбы, — будучи в «крайнем призывном» возрасте, попадет в 1970-е служить в Чебаркуль, говорили автору этих строк о завораживающей красоте этих мест.

«Чебаркуль был нормальный городишко, в нем был отличный ресторанчик “Уральские зори”. Рядом танковая часть стояла, через переезд перейти. При мне там солдат месяц обучали или два и отправляли в Германию в Группу советских войск уже специалистами-сержантами, — вспоминал в беседе Вадим Никонов. — Город очень хорош. А места там уникальные. Озера прекрасные. Малый Сунукуль, Большой Сунукуль. Там единственное — грибы большие были, даже чересчур большие вырастали. Говорят, там при маршале Жукове провели какие-то секретные испытания где-то в горах». Из-за озер эти места называли «второй Швейцарией». К тому моменту, когда в Чебаркуль приехали Гусев с Харламовым, в этом промышленном городке проживало около тридцати четырех тысяч человек, среди которых было немало военных. В городе стояла военная танковая часть, к которой были приписаны армейские хоккеисты. Благодаря этому для них было предусмотрено питание и денежное довольствие от части.

Настроение у Харламова в первые дни было упадническим. На хоккеиста накатила волна тоски и отчаяния, какая бывает, когда абсолютно всё порой представляется безнадежным. «Хоть плачь, хоть бессильно стучи кулаком в равнодушные каменные стены казармы! Самым обидным казалось то, что выбрал он этот путь сам. Не послушай тогда Тарасова, не подай заявление — остался бы дома, а не торчал бы теперь в казарме. Учился бы и играл. Пусть и не в ЦСКА — смотришь, в другую команду взяли бы. В приличную, — писал журналист Олег Спасский. — Спустя неделю утренний подъем не казался уже гнетуще трудным. И ребята в команде, оказывается, ничего. Не тот класс, конечно, что у Фирсова, но играть умеют».10

Харламов и Гусев были в звании рядовых. Защитник был призван в армию в 1966 году, а будущая гроза канадцев — в 1967-м. Страна как раз переходила с трехгодичного на двухгодичный срок службы в армии. И если Гусеву пришлось отслужить три года, то Харламову суждено было пробыть «служивым» только два.

Хоккейный стадиончик в Чебаркуле находился у подножия живописных лесистых гор. Его называли острогом. Дело в том, что его ограда в виде кольев, как в свое время в дореволюционных тюрьмах, была сделана из цельных стволов мощных деревьев.

Для хоккейной команды, в которой были собраны призывники со всех концов страны, местные начальники выделили две четырехкомнатные квартиры при ДОСе (Доме офицеров Советской армии). Жили по два, три, четыре человека в каждой комнате. Общими были кухня, санузел. Тогда в составе каждой из команд было не более двадцати человек. И чебаркульские армейцы прекрасно размещались в этих двух больших квартирах. Через год к армейцам присоединился Александр Смолин, также отправленный Тарасовым в Чебаркуль. В каждой квартире имелся телевизор, который смотрели по вечерам, если не было игр и тренировок. Случались и редкие выходные. Военный люд стягивался в Дом офицеров, там играли в бильярд, смотрели, как правило, военные фильмы.

В военном городке, растянувшемся на сотни метров на уральских просторах, жили офицеры, служившие в части, с семьями. В ответ на вопрос относительно комфорта и бытовых условий в городе Гусев был откровенен: «Там была плохенькая гостиница, и, по-моему, ни одного нормального ресторана». Но это всё мелкие неудобства, незаметные на фоне того радушия, которым окружили приезжих хоккеистов. Рядом была офицерская столовая, где спортсменов, городских любимцев, очень хорошо кормили: трудягам-хоккеистам, радовавшим местных болельщиков, постоянно накладывали дополнительную порцию. Кушайте, голубчики! Кормили от души, с уральским гостеприимством. Часто сотнями штук лепили смачные уральские пельмешки и подавали их со сметанкой. «Деликатес» для вечно голодных служивых да еще утомившихся после тренировок и игр.

Местная команда целиком состояла из приезжих игроков. Потом, когда Валерий и Александр вернулись в Москву, ее перевели в Свердловск. Туда переехал и майор Владимир Альфер.

А пока Гусев и Харламов довольно быстро освоились в чебаркульской команде и, как отмечали местные знатоки, сразу рванули с места в карьер. Тренер Борис Поспелов давал им свободу творчества и не нагружал такими тяжелыми физическими упражнениями, как Тарасов. Хотя распорядок дня, по воспоминаниям Гусева, был довольно жесткий, как в армии: «Утром подъем, зарядка, завтрак, в город на тренировку едешь. В городе каточек был деревянный, открытый. Правда, лед, надо отдать должное работникам стадиона, нормальный был. Народ туда собирался битком. По сути, единственное зрелище в городе было. Трибуны вмещали около четырех тысяч зрителей, но болельщиков сюда набивалось значительно больше».

Новичков в команде приняли совсем не так, как показано в фильме «Легенда № 17», где Харламову едва не устроили темную «местные хоккейные деды», пытавшиеся его всячески унизить и лишить свободы творчества. «Полная чушь в том фильме про Чебаркуль. Да и не только про Чебаркуль. Не случайно я попросил, чтобы мою фамилию убрали. Там нет Гусева. Там есть Гуськов, — рассказывает Александр Гусев. — Атмосфера в нашей армейской команде была отличная. Ребята в ней классные, простые были. Из Свердловска, Челябинска, из Тагила. Из москвичей мы с Валерой в ней вдвоем были. Потом уже Смолин подъехал после нас, Смагин с Юрой Федоровым (защитник, двукратный чемпион мира, воспитанник ЦСКА. — М. М.). Потом туда приехали Трунов Володька, Женька Деев. Кто был помоложе, тех туда по указанию Тарасова и отправляли. Играл в команде и Коля Макаров, отличный хоккеист, брат Сергея Макарова. А Валера сразу в лидеры выбился, так что, когда мы в новый город для игр приезжали, слава о нем уже шла впереди него. И это признание случилось за считанные недели».

В Чебаркуле у игроков практически не было силовых упражнений. «Атлетизмом занимаются обычно перед сезоном. А в Чебаркуль мы попали в самый разгар сезона, игры уже вовсю шли, все местные хоккеисты уже давно вкатились в этот сезон», — уточнил Гусев. Правда, Валерий Харламов выкраивал время на дополнительные силовые тренировки.

Играли примерно через два дня на третий. При столь интенсивном графике игр свободного времени почти не оставалось. Игроков очень выматывали разъезды. Надо было из Чебаркуля на электричке доехать до Челябинска, потом добираться до аэропорта, затем лететь на самолете. На тренировки из ДОСа игроков возил старенький военный автобус. Особых приключений в дороге не было, поездки игроки переносили нормально.

На побывку в Москву Гусева и Харламова не отпускали. Да и некогда им было ездить домой: таков уж был порядок, игры и еще раз игры. «Раза два транзитом проезжали через Москву, домой заскочишь буквально на несколько часов, и всё», — вспоминает Гусев.

Самыми принципиальными соперниками были клубы из Нижнего Тагила, Ярославля, Глазова, Прокопьевска. Играть игрокам низшего советского хоккейного дивизиона, особенно на открытых стадионах Урала и Сибири, часто приходилось при 25-30 градусах мороза. «Однажды в Устинке играли при минус 47. Шесть периодов по 10 минут. Там сарайчик стоял, в середине — печка-буржуйка. Одна пятерка играет, другая у печки сидит. Вылетаешь на смену — на льду такие трещины! Лед от мороза кололся. Попадаешь шайбой в штангу: одна половина в воротах, другая на вираже. Судья спрашивает: что делать? Ярославцев (игрок минчан) советует: взвесить, если тяжелее та часть, что в воротах, — гол», — вспоминал в интервью порталу «Прессбол» бывший игрок минского «Торпедо», выступавшего в одной игровой зоне со «Звездой», Сергей Шитковский. «Это было нормальное явление, — улыбается Гусев. — Мы молодые были, особо морозов и не замечали. Уши мерзли, погреешь их немножко, и снова в бой. Болельщикам было проще, они согревались своими методами. Там разбивали военные палатки, в них предлагали портвейн, беляши горячие. Народ отдыхал хорошо. Куда еще им идти в этом городе? Зато радость у людей была искренней и неподдельной. Все болельщики, несмотря на крайне суровую и невеселую жизнь, были одной дружной семьей. Игру и хоккеистов здесь ждали так, как ждут семейных праздников».

Гусев говорил эти слова одновременно с такой светлой печалью, но с такими искрящимися глазами, что я живо представил себе тех людей, болельщиков. Наших дедов и отцов (если говорить о моем поколении сорокалетних), живших в то самое время, которое так клеймили «господа демократы» в 1990-е, а некоторые люди, для которых родина — это когда «одно место в тепле», поливают и до сих пор. Время жен, проводящих лучшие годы жизни в самых отдаленных гарнизонах, но счастливых оттого, что вот она есть, она твоя — эта жизнь без войны. С тяготами службы среди замерзших елей и затаившихся в дремучем лесу болот.

Это было время службы во благо твоей великой страны. С людьми, счастливыми по пустякам. Радующимися новой обновке, новой брошке, новой игрушке, но не превращающими потребление и накопительство в смысл бытия. Не сделавшими деньги смыслом и целью жизни.

Счастливыми от ощущения полноты самой жизни, от радости ее маленьких фрагментов. С братской всепрощающей любовью объединяющимися вокруг одного маленького счастья по имени хоккей. В тридцатиградусный мороз согревающимися портвешком в стаканчиках, которые заботливо передаются друг другу, в ожидании горячего беляшика.

Такую счастливую атмосферу помнит и автор этих строк. В начале 1980-х, в мороз под минус 30, надев пару шерстяных носков, пару свитеров, шубу, валенки и много чего теплого, бегущий с друзьями на тридцатитысячный стадион имени Ленина в Хабаровске, чтобы посмотреть на хоккей с мячом. И ведь были забиты стадионы, ведь передавали друг другу термос с «чаем» сидевшие рядом мужички. И все обнимались друг с другом при очередном голе любимой команды, в радостных порывах едва не душа друг друга.

Где это время, где эта радость? Убиты проклятой диктатурой денег и коммерциализацией душ, вытеснившей из сердца самое сокровенное и «замкнувшей людей друг в друге»…

Любопытно, что, когда ЦСКА в 1969 году сыграл товарищеский матч в Швеции на открытом воздухе, Харламову было уже не так комфортно, как раньше. Игроки команд мастеров — не мальчишки, которые часами могут резвиться на дворовых площадках, забывая о холоде. Или не хоккеисты команд низших лиг, которые играли на холоде чаще, чем в закрытых помещениях. «В том матче в Швеции я терпел сколько мог, но наступил момент, когда руки меня уже не слушались, пальцев я не чувствовал и, чтобы как-то согреться, сжал руки в кулак и так вот, без помощи пальцев пытался держать клюшку. Лихо носился по льду, не вступая, однако, в игру. Увы, долго имитация активности продолжаться не могла. Товарищи увидев, что я “открываюсь”, и хорошо понимая хоккей, дали мне пас, шайба была пущена сильно и точно и, попав в клюшку, выбила мое оружие из рук. Сил поднять клюшку, разогнуть пальцы уже не было», — вспоминал Валерий Харламов.

Но вернемся в Чебаркуль. Харламов с его взрывной вдохновенной манерой игры, оригинальной обводкой и виртуозным катанием полюбился болельщикам сразу, стал любимцем местных жителей. За «Звезду» он играл с огоньком в глазах. «В третьей группе мало было хоккеистов, которые могли бы сравниться с ним в скорости. Да и в обводке. В Чебаркуле Харламов чувствовал себя спокойно. Очень помогала ему спокойная, доброжелательная атмосфера, которая царила в “Звезде”. Он видел, что другие игроки надеются на него, и постепенно привыкал к роли лидера», — писал Владимир Дворцов.

Закружил лихие карусели Валера Харламов на льду, стал искрить, зажигать, забивать. Пошли голы, голы, голы. Полюбился этот необычный, черноволосый юркий парень уральским болельщикам своей залихватской, искрометной игрой. «С Харламовым пересекались, когда его сослали в Чебаркуль. Как он играл! Просто как черт, как вьюн…» — вспоминал Сергей Шитковский в интервью порталу «Прессбол».

«Три-четыре заброшенных шайбы за матч были для Харламова нормой. Его обожали чебаркульские болельщики! Открытый каток в Чебаркуле на пять тысяч мест забивался до отказа, на Харламова приходили смотреть семь-восемь тысяч болельщиков, и не только из Чебаркуля. На матчи с участием “Звезды” ехали электрички из Челябинска, Миасса, Златоуста, из поселков и деревень всего Чебаркульского района, полные предвкушающих искрометное зрелище людей. В день матча Чебаркуль словно бы вымирал, жил и дышал хоккеем. Стадион заполнялся за час-два до начала матча», — делился впечатлениями хранитель музея Харламова в средней школе № 6 Чебаркуля Эрнст Иванов.

Уже спустя несколько игр Харламов и Гусев стали любимцами болельщиков. «В Чебаркуле были отличные болельщики, для которых хоккей был настоящей отдушиной. Однажды после очень напряженной игры, которая закончилась нашей победой, а Валера забросил то ли две, то ли три шайбы, они вынесли нас с Харламовым на руках прямо от выхода со стадиона, едва мы вышли из раздевалки. Спрашивают: “Куда вас нести?” Я отвечаю: “Давайте до ближайшего магазина”. Мол, сейчас это дело обмывать будем. Потом мне неудобно стало. Сказал им, что я пошутил. А так бы отнесли, куда хочешь. Нас ссадили на землю раньше, чем мы попали в магазин», — улыбаясь, вспоминает Александр Гусев.

Обо всех успехах Валерия Харламова Альфер регулярно докладывал Анатолию Тарасову. Вот что говорил об этом сам мэтр тренерского цеха годы спустя: «Периодически мне докладывали, как там идут дела у Харламова. Никаких замечаний. Игроки команды равняются на него. На тренировки приходят сотни зрителей. Во время матчей стадион не может вместить всех желающих. Играет самоотверженно и в мастерстве прибавляет день ото дня». «Тарасов в курсе всего был. Знал каждый наш шаг. Альфер сыграл большую роль в нашем возвращении. Пригляделся Тарас к Валере. Он вроде такой же маленький, щупленький. Тот самый конек-горбунок. Но присмотрелся получше к нему и понял, что Валера очень техничный и не по годам умный игрок. В Чебаркуле он раскрылся по-настоящему», — рассказывал Александр Гусев.

«Он с такой неохотой ехал в Чебаркуль, а потом я открываю газеты и читаю, что Валерий Харламов постоянно забивает шайбы и стал любимцем Чебаркуля. Так с помощью Валеры они вышли на первое место в своей группе чемпионата СССР», — признавался в свое время Борис Сергеевич Харламов. Именно в Чебаркуле зародилась та традиция, которой потом Валерий Харламов будет следовать все годы хоккейной карьеры. Он последним из хоккеистов выходил на лед. И последним уходил со льда.

«Мороз — за 30, ветер, пронизывающий до костей. Минут 25 потренируемся и — в избушку греться. Через 10 минут командую: “На лед!” Солдат Харламов был единственным, кто не покидал этот лед в течение всей тренировки. После ее окончания все хоккеисты, большинство из которых были коренными уральцами, отталкивая друг друга, спешили в раздевалку, чтобы поскорее снять коньки, выпить глоток крепкого свежезаваренного чая и ополоснуться под горячим душем. А москвич Харламов оставался на площадке и вел бой с невидимыми соперниками до тех пор, пока рассерженный водитель автобуса не нажимал на клаксон. Нет, он ни разу не опоздал к отъезду, но коньки с ног, которых уже наверняка не чувствовал, с трудом стягивал только в автобусе», — вспоминал старший тренер «Звезды» Владимир Альфер.11

Во многом благодаря Харламову чебаркульская «Звезда» на следующий же год вышла во вторую группу, а затем и в первую. («Звезда» выступала в классах А и Б первенства СССР до сезона 1975/76 года. Впоследствии главной командой Чебаркуля стал «Молот». Сейчас «Звезда» выступает в первенстве Челябинской области.)

В конце последнего матча за «Звезду» болельщики стоя провожали Валерия Харламова бурными аплодисментами, а игроки вынесли его с площадки на руках. Харламов забросил за «Звезду» 34 шайбы в 40 играх, набрав отменный «снайперский ход».

Его чебаркульская командировка продлилась четыре месяца. Игроки приехали на Урал в середине ноября, а в начале марта первым уехал из Чебаркуля Валерий Харламов. «Валерку раньше забрали, а я еще в Прокопьевск поехал, там две игры сыграли. “Звезда” с нашей помощью вышла во вторую лигу. Я вернулся домой в апреле, тепло уже было. Здесь чемпионат Союза доигрывали. Мы еще несколько игр за ЦСКА с ним провели. Хотя там всё ясно было, что ЦСКА станет чемпионом», — вспоминает Александр Гусев.

«В 1968 году мы поехали на Кубок Советского Союза играть со “Звездой” из Чебаркуля. Добирались туда двое суток, а там мороз стоит минус 35. Он там здорово сыграл на глазах у Тарасова, и после этой игры Валерку вернули в команду», — вспоминал многолетний партнер Валерия Харламова по первой тройке Борис Михайлов.

«У Валеры в жизни было постоянное преодоление преград. Небольшой рост, порок сердца, который в юном возрасте диагностировали врачи. А он стал заниматься спортом, преодолел этот сложный этап в жизни. Перестал бояться, что у него порок сердца. Человек почувствовал, что не просто обыгрывает соперников, а обыгрывает красиво, и много обыгрывает. Это было еще одно преодоление. Есть акселераты, а есть ретарданты, те, кто опаздывает в развитии. У Валерки было больше от ретардантов. Но он преодолел и это обстоятельство, — признавался в беседе Владимир Богомолов. — Потом этот случай с Чебаркулем. Он собрал волю в кулак, нашел в себе силы быть лучшим. А ведь запросто мог там запить от безнадеги. То, что в кино показали, это бред. Ведь он приехал на Урал из ЦСКА уже потенциально ведущим игроком, это надо понимать. Он звезда там был уже сразу. Но выступление за “Звезду” стало очередным испытанием, когда ему опять пришлось что-то доказывать».

«Почему он не скурвился, не сломался в Чебаркуле? Потому что он любил играть, — говорил автору Виталий Ерфилов. — Я знал о том, что его планируется отправить в Чебаркуль. Потом папа Боря подошел и говорит: что делать? Я говорю: пусть едет. Пусть добивается результатов, успеха, пусть становится там лидером и возвращается в Москву».

Интересуюсь у первого тренера Харламова: что двигало Тарасовым, чем руководствовался армейский старший тренер? Ерфилов отвечает без обиняков, прямо: «Неверие в него, он в него не верил абсолютно; Валера, по его мнению, был маленький, дохлый, хилый, пусть верткий, но это не был игрок, который мог противостоять канадцам. У Тарасова же тогда в 1967 году были одни канадцы в голове. К ним он готовился. У него была идея: нужны габаритные игроки, и этому были посвящены все упражнения, например, часто упоминающиеся в прессе — бей канадца. Он брал распечатки игр, изучал статистику, хронометраж, антропометрические данные советских игроков. Сравнивал с канадцами. У тех рост 180-190 сантиметров, а у нас 160, он говорил: это несерьезно! Тарасов же Вячеслава Анисина выгонял из ЦСКА три раза! Тот вообще был маленький. Помню, Тарасов говорит, показывая на Анисина: “Гони эту шпану к чертовой матери!” Я говорю: “Славик, Тарасов тебя выгнал, уходи”. На следующий день Анисин снова приходит. Он упрямый был. Выгонял Тарасов его и из детской команды. А тот снова приходил. А в итоге Анисин в суперсерии 1972 года сыграл. И как сыграл?! Здорово!»

Наконец в Чебаркуль посмотреть, как устроились его подопечные по ЦСКА, насколько они адаптировались в команде, приехал Борис Кулагин. У него состоялась встреча с тренерским штабом. Все как один, перебивая друг друга, нахваливали армейских хоккеистов, особенно того самого «мальца», который сначала смутил их своими габаритами. Выражали восхищение не только игрой Харламова, но и его уважительным отношением к партнерам, зрителям, готовностью играть и совершенствоваться. «Не секрет, иной столичный игрок, попав в периферийную команду, поглядывает свысока на местных хоккеистов, позволяет себе вольности. Естественно, он остается чужаком. Валерий же, хотя он играл в команде Чебаркуля не так уж долго, сразу стал своим. И дружбу со многими хоккеистами из той команды сохранил на долгие годы. Родители Харламова рассказывали, что без телеграммы из Чебаркуля не обходился ни один праздник, а после трагической гибели Валерия именно в том городе начал создаваться первый музей Харламова. Вот ведь какую добрую память оставил о себе Валерий в Чебаркуле!» — вспоминал Борис Кулагин в 1984 году.12

Кулагин также лично посмотрел матч уральцев в городе Калинине в марте 1968 года. С Кулагиным в Калинин поехал и Борис Сергеевич Харламов. Выбил у себя на работе отгул и поехал посмотреть на сына. «Молодой хоккеист буквально раскрылся за сезон и показывал великолепную игру», — доложил Кулагин Тарасову об игре Харламова. «После матча Кулагин подозвал Гусева и Харламова, похвалил за игру, и, хотя прямо ничего не сказал, по тону разговора, по вниманию и интересу, с какими расспрашивал про “житье-бытье вдали от Москвы”, поняли Александр и Валерий, что недалек, видимо, день, когда вновь пригласят их в ЦСКА», — писал Олег Спасский.

7 марта «Звезда» выиграла игру, и эта победа позволила команде перейти в следующий класс розыгрыша первенства страны. В итоге Кулагиным по согласованию с Тарасовым было принято решение откомандировать Валерия Харламова в Москву уже на следующий день, хотя к тому моменту он уже вернулся с Гусевым обратно в Чебаркуль. Поздно вечером в клубе раздался звонок из Москвы, а 8 марта утром Валерий Харламов уже летел домой.

Чебаркульская командировка принесла Валерию Борисовичу колоссальную пользу. Во-первых, он показал себя настоящим бойцом со стальным характером, который, по большому счету, и сделал из него великого хоккеиста. Во-вторых, он стал лидером. Точнее, почувствовал, что такое быть вожаком, лидером. Распробовал этот сладкий вкус, раскрывшись во всей своей красе, что вскоре поможет ему закрепиться в основе лучшей команды страны. В-третьих, с честью перенес все тяготы пребывания в богом забытом городе и «уберегся от соблазна» столиц, который неизбежно искушает начинающую звездочку. Причем соблазн зачастую предательски поджидает, когда игрок начинает свое восхождение на вершину, и «сбивает его в полете». А здесь нет ни друзей, которые нальют тебе рюмку, ни сомнительных девиц, которые начинают виться вокруг игрока, едва о нем заговорят во всеуслышание. Играй в свое удовольствие, совершенствуйся. В-четвертых, Харламов доказал маститому тренеру Тарасову, что способен на многое и действительно может, а самое главное готов играть за прославленный армейский клуб.

Известный в прошлом телекомментатор Владимир Писаревский вспоминает, что для многих спортивных экспертов было неожиданным то, что Тарасов вернул Харламова в Москву и взял его на летний сбор, дав ему шанс заиграть в армейской основе. «Валера сильно возмужал. А понимание игры, своя, неожиданная трактовка голевого момента, неповторимая обводка быстро снискали уважение у игроков и тренеров. Было понятно, что такому таланту нельзя дать пропасть», — вспоминал Владимир Писаревский. Теперь Харламов с оптимизмом смотрел в будущее, хотя и понимал, что «красную дорожку», ведущую в основной состав ЦСКА, перед ним никто расстилать не будет. Уезжая с Урала, сказал своим партнерам по «Звезде»: «Вот увидите, я буду играть в ЦСКА и сборной СССР. Раз я в Чебаркуле не закис, то в Москве, дома, и подавно не увяну».

По словам Вадима Никонова, который попал служить в Чебаркуль уже в 1975 году, Харламов оставил в этом городке о себе самую добрую память, хотя людей, с которыми он служил, а уж тем более играл, здесь было очень немного.

В 1983 году учитель истории, страстный поклонник хоккея и почитатель таланта Харламова Эрнст Николаевич Иванов создал при музее боевой славы школы № 6 экспозицию, посвященную памяти Валерия Харламова. Начинали с книг, вырезок статей, фотографий. Постепенно экспозиция расширялась. Там появились клюшки, с которыми Валерий Харламов играл за сборную, его краги, щитки, шлем. Борис Сергеевич Харламов даже прислал в музей студенческий билет сына. В музее побывали практически все чебаркульские мальчишки.

«Гордость переполняла моих земляков, когда они узнавали о восторженных оценках, которые давали их любимцу ведущие хоккейные специалисты и журналисты. Чебаркульцы гордились тем, что смогли увидеть этого самородка на год раньше. Тогда-то и стали наши мальчишки “играть в Харламова”. Это была величайшая сила примера. Не символ, не идол, а пример для изучения, для подражания в самом лучшем смысле. И для детей, и для взрослых он остается “нашим Харламовым”», — напишет позже в своей книге «Есть в школе музей» Эрнст Иванов.

Именем Валерия Харламова был назван ледовый дворец «Уральская звезда», который открылся 27 сентября 2008 года. В 2013 году во Дворце спорта была открыта мемориальная доска.

…Валерий Харламов вернулся домой в Москву 8 марта 1968 года, когда вся страна поздравляла своих любимых женщин. Лучшего подарка, чем возвращение сына, в этот день для мамы Бегони трудно было придумать. «С утра я всё ждала от него весточки: у нас в семье дети приучены уважать родителей, с праздником поздравлять, преподносить цветы, подарки. А тут ничего. Какой же это праздник? Расстроилась, принялась полы мыть. Вдруг звонок в дверь. “Кто там?” — спрашиваю. “Мам, это я”. Валерик приехал! Снова в Москве будет играть. То-то радости у нас в семье было: снова все вместе! Вроде и немного времени прошло, а возмужал сын заметно», — вспоминала Бегоня Харламова.

Разгрузив сумку, Валерий сразу же отправился к друзьям в район станции метро «Аэропорт». Однако Тарасов уже был в курсе его приезда, знал точную дату и немедленно вызвал Валерия на тренировку. Проверял ведь! Причем в Международный женский день 8 марта, «красный день календаря» и один из главных праздников в стране.

Лишь бы не выпил, вдруг Тарасов заставит на льду кататься, думал отец хоккеиста. Борис Сергеевич отправился на поиски сына, благо он знал, где могли быть в это время Валера и его друзья. «Мы с Валерой пошли к его другу и однокласснику Саше Баеву, который только вернулся из армии, — вспоминала Татьяна Харламова. — Тот служил в секретной части, приехал весь седой. Валера-то особо и поговорить с ним не успел, как раздался звонок в дверь. “Это наверняка папа”, — сказал Валера. Так и вышло». К счастью, Валерий еще не успел пригубить за здоровье и благополучие всех женщин Советского Союза. Хотя вино по стаканам уже было разлито. Может быть, на это и рассчитывал хитрый Тарасов, решив проверить «возвращенца» на стойкость характера?

На самом деле Анатолий Владимирович хотел своими глазами посмотреть на Харламова, оценить, готов ли тот к нагрузкам даже в такой «празднично-неурочный» час.

Во дворе, куда пошел Валерий, уже вовсю гуляли, отмечая женский праздник. Было солнечное утро. Москва была пуста от машин. Люди разъехались за город. Кто-то накрывал столы с нехитрой снедью прямо во дворах. Жили-то дружно.

Он вернулся в свою любимую Москву. Это была та самая романтическая, милая Москва. Именно по такой столице тоскуют люди, видевшие ее без архитектурного «новояза» — стеклянных высоток «Москва-Сити» и многочисленных торговых центров, возводимых на любом свободном «пятачке». Это был главный город великой страны, без гари и вечных пробок, без непонятно откуда взявшихся «гостей столицы», чужих, нахохлившихся, как вороны. Это была еще не та «Москва, которая слезам не верит», а романтическая столица из фильма «Я шагаю по Москве». Помните тот пронзительный эпизод с девушкой, идущей босиком по лужам, когда рядом с ней с зонтом едет велосипедист? Тогда Москва заслуженно любила своих героев. Воздавая им должное не по кошельку, а по их действительно народным заслугам…

Чуть позже после возвращения из Чебаркуля у Валерия вспыхнет роман с его соседкой. Галина Егорова помнила Валеру еще мальчишкой небольшого роста, а здесь с побывки на Урале вернулся статный красавец. В день их знакомства в доме, где жили Харламовы, играли свадьбу. Валера, придя домой с тренировки, постучал палочкой в окно соседей. Тогда не было телефонов и таким «коммуникатором» — узнать, дома ли соседи, — служила обыкновенная палочка, которой несильно били по стеклу.

«А где мои?» — спросил Валерий Галину. «У нас», — улыбнулась девушка. В соседней квартире нараспев затягивали пронзительные русские песни. Через несколько минут к веселой компании присоединился молодой хоккеист. Чувства, по воспоминаниям Галины, вспыхнули внезапно. «Я впервые серьезно обратила на него внимание. До этого мне казалось, что он какой-то маленький, — вспоминала Галина Егорова в интервью для фильма «Валерий Харламов. Живая история». — Пели одну из песен. Был перерыв. В этот момент он представился — Валерий Борисович».

Это была первая юношеская любовь Харламова, которая началась с того дня. Они простояли на балконе их дома всю ночь. Валерий держал Галину за руки и целовал ее. «Если расскажу ребятам по команде, какая у меня красивая девушка, то не поверят», — улыбнулся он.

Любовь их была искренней, но короткой, как это часто бывает у тех, кому едва исполнилось восемнадцать. Чистая юношеская любовь длилась два года. Потом Галина вдруг почувствовала, что Валерий избегает ее, старается не попадаться ей на глаза. И тогда мама хоккеиста призналась Галине, что главное для сына сейчас — это хоккейная карьера. Он как раз резко пошел наверх, и серьезное чувство, как уверяла мама, ему было ни к чему. Галина сильно страдала, возненавидела хоккей, но потом оттаяла, наблюдая по телевизору, как ее Валерий забивает голы в ворота лучших команд СССР и мира. Вскоре, как бы в отместку, Галина вышла замуж за человека, с которым была знакома лишь несколько недель. О несерьезности романа говорит тот факт, что уже через полтора года она подала на развод. Позже, уже будучи известным хоккеистом, Валерий Харламов заедет в дом к своей первой юношеской любви, заберет ее с собой, привезет в компанию и познакомит Галину с человеком, который станет ее вторым мужем…

А тогда, в марте 1968 года, благоухала ранняя в тот год московская весна; снег, жалкий, скукожившийся, зиял серыми проплешинами, умирая под мартовским солнцем. Валера, сидевший спиной к подошедшему к их компании отцу, вдруг обернулся и сказал: «Папа, я знал, что ты придешь». В его глазах читалось: «Я знал, что меня позовет Тарасов». «Пойдем, тебе только что звонил Кулагин. Тебя срочно хотят видеть в ЦСКА», — сказал Борис Сергеевич.

Попрощавшись с друзьями, он вернулся домой, взял тот самый баул и поехал на свое главное испытание. На смотрины к Тарасову. Через 40 минут он уже был в ЦСКА. С тех пор, как говорится, пошло-поехало. Начался путь к славе и признанию.

Глава 4 СТАНОВЛЕНИЕ ПЕРВОЙ ТРОЙКИ

Его сразу бросили из огня да в полымя. «Меня не встречали в ЦСКА барабанным боем и красную ковровую дорожку передо мной не расстилали… Длинная дорожка потребовалась бы. До Урала», — признавался Харламов годы спустя, уже будучи зрелым мастером.

В полдень 8 марта вместе с отцом они приехали во Дворец спорта ЦСКА. Несмотря на праздничный день, здесь находилась вся армейская основа во главе с Анатолием Тарасовым. Внимательно посмотрев на Харламова, Тарасов сказал: «Ну что, молодой человек, переодевайтесь, покажите нам, на что вы способны». Тот пулей влетел в раздевалку, переоделся. Нет, не за 45 секунд, как учили в армии, а чуть дольше, все-таки тяжеловаты были хоккейная форма и защитные приспособления. Минут через пять уже был на родном армейском льду. Ветераны во главе с Рагулиным и Фирсовым остановились, облокотившись на клюшки, и, улыбаясь, качали головой, наблюдая за старым новым «резвым» Валерой Харламовым. «Харламов, достаточно, ты сейчас мне тут игроков на льду посшибаешь, — сдерживая эмоции и стараясь не расстаться с „маской строгого учителя“, заметил Тарасов. — Готовься к матчу. Он у нас послезавтра».

«Вспоминаю, какой счастливый и уверенный в своих силах вернулся он из Чебаркуля. Глаза блестели, — рассказывает двукратный олимпийский чемпион Владимир Лутченко. — И главное, он показывал огромную мощь. С первой же тренировки. Как бычок такой был. Мастеровитый бычок. И катил на ворота, и всё ему было нипочем. Ни страха, огромная уверенность в правильности своих действий. На глазах преобразился, постепенно набрал мощь в 68-69-м годах. В 72-м году, конечно, он был неподражаем и в Саппоро, и в суперсерии. Но я запомнил именно его возвращение из Чебаркуля. Тогда я столкнулся с ним во время тренировки, чуть не отскочил от него. Подъехал, удивленно, признавая его силу, говорю: “Где ты так накачался, Валер? Красавец!” А он улыбается своей обворожительной улыбкой, немного смущается и говорит: “Да, ладно, ничего особенного, просто тренировался”».

Домой в тот день Валера ехал счастливый. Баул в руках казался легким, как пушинка. Харламов просто не замечал его тяжести. В голове крутилось одно: он наконец-то возвращается на «большой лед». Был вдвойне счастлив и оттого, что вернулся в родную Москву, к родителям, сестре, друзьям. Что наконец-то покажет себя перед армейскими болельщиками. Тарасов дал ему еще один шанс, и он не имеет права им не воспользоваться. Только вперед. Только к победам.

Дома, по возвращении, лишь чуть-чуть пригубил шампанского за здоровье мамы и сестры. Выпил чай с тортом. Бегоня тогда сказала ему: «Перестраивайся, сынок, снова на московскую жизнь».13

Вечером Харламов поехал на армейскую базу, где его поселили в номер с будущими многолетними партнерами по ЦСКА Борисом Михайловым и Владимиром Петровым. Не спал две ночи, ворочался, представляя, как это будет — его полноценный дебют на льду.

На базе армейцев в Архангельском были четырехместные номера. «Сначала в старой конюшне жили, затем из конюшни сделали санаторий. Раньше это были одноэтажные конюшни графа Юсупова. В длинном крыле сделали комнаты. Затем по распоряжению министра обороны Гречко построили новое трехэтажное здание. Хоккеисты жили на третьем этаже, футболисты на втором. На первом были баня, зал, столовая. Какого-то сурового режима на базе не было. Можно было выйти за территорию базы. Может, к тебе жена приехала, ты пошел, погулял, ничего тут страшного нет, — признавался Александр Гусев. — В старом здании компанию Валере в комнате составляли Владимир Петров, Борис Михайлов. А в новом, где были двухместные номера, он уже с нападающим Володей Поповым жил».

И вот, наконец, настало 10 марта 1968 года. Дата возвращения Валерия Харламова на «большой лед» в составе команды мастеров ЦСКА.

Надо же такому случиться, что спустя четыре с половиной месяца после первой попытки его снова выпустили на лед против новосибирской «Сибири». 10 марта Тарасов поставил Харламова не абы куда, а в первую тройку. Ему дали возможность сыграть вместе с Викуловым и Полупановым. В этой тройке Валерий Харламов подменял своего кумира Анатолия Фирсова.

Армейцы разгромили соперника со счетом 11:3. Он пока не забил, времени мало для этого было. На Харламова никто из зрителей не обратил особого внимания. В конце сезона Тарасов устраивал новичкам так называемую «проверку на прочность характера». Отнюдь не все потом закреплялись в основе, так что болельщики иногда и не запоминали фамилий дебютантов.

Еще через день предстоял дебют Харламова во Дворце спорта «Лужники», где впоследствии Валерий Борисович проведет столько блистательных игр. В тот день ЦСКА не оставил камня на камне от динамовцев Киева, выиграв со счетом 17:2. В этом матче Тарасов выпустил Валерия Харламова на лед в самой концовке.

Еще через два дня Харламова «ввели» в игру весьма ответственную и важную — против динамовцев Москвы. В этой встрече, которую армейцы тоже выиграли, Харламов впервые сошелся лицом к лицу на льду со своими будущими закадычными друзьями Александром Мальцевым и Валерием Васильевым. Правда, если у молодых динамовцев уже было постоянное место в составе, то пребывание Харламова на льду ограничилось несколькими минутами. Кстати, в том сезоне ЦСКА выиграл у динамовцев четыре встречи из четырех с общей разницей шайб 25:7. С этого дня Харламов играл во всех оставшихся матчах ЦСКА сезона 1967/68 года. 23 марта 1968 года во встрече с воскресенским «Химиком» незадолго до конца матча Тарасов снял с игры изрядно уставшего к тому моменту Вениамина Александрова (шутка ли, еще с Бобровым играл!), и Харламов вышел на площадку вместе с Петровым и Михайловым. Пока подменить Александрова, на несколько минут.

«Это эпизод, всего лишь эпизод, и ни один из нас, ни наши тренеры, никто еще не знает, что только что на льду была тройка, которой суждено будущее. Матч за матчем. 26 марта я впервые в жизни выхожу на лед с самого начала игры, партнеры у меня — Михайлов и Фирсов. Затем я заменяю Моисеева, Ионова, снова Фирсова. 23 апреля в матче с “Крылышками” тренеры вслед за звеньями Полупанова и Петрова выпускают молодежную тройку: Харламов — Смолин — Блинов. После последней смены ворот я забиваю свой первый гол в высшей лиге», — вспоминал Валерий Харламов в своей биографии. До конца чемпионата Харламов отличился еще раз.

Вениамин Александров, чье место в составе занял Валерий, вспоминал: «Я видел, растет этот игрок, и, кроме симпатии, ничего к нему не испытывал. Ведь я на 11 лет старше, и он мне был как младший брат. Знал, что почти всё уже отыграл, особо не печалился — замена-то получалась достойной».

В отличие от многих других новичков, которые вливались в состав прославленной команды и считали, что уже всего добились в жизни, Валерий Харламов воспринял приглашение играть в основе ЦСКА спокойно. Он был очень счастлив, что попал в состав великой команды и будет играть рядом со своим кумиром Фирсовым, однако не бравировал этим. Наоборот, считал, что ему нужно расти и расти. Как и в Чебаркуле, ему всё нужно было доказывать с нуля. Правда, в «Звезде» он почти сразу стал игроком номер один. Здесь же нужно было выбиваться в первые ряды в компании лучших хоккеистов страны. Девятнадцать из двадцати армейцев того состава в то или иное время привлекались в сборные страны, первую или вторую.

Тренировки у Тарасова и занятия в Чебаркуле были как небо и земля. Вечером возникало одно желание — быстрее добраться до койки в номере на базе. Зарядка, тренировка, обед, небольшой отдых и опять тренировка — так тянулись бесконечные дни на сборах и между играми в чемпионате.

Сборы могли продолжаться недели, а если игры следовали одна за другой — то и месяцы. От такой скуки в четырех стенах с томительными тренировками игроки иногда срывались. Особенно когда их отпускали домой на побывку. Но Харламову это пока не грозило. Он охотно готовился к новому хоккейному сезону, который, как он говорил сам, должен был стать переломным в его карьере.

Но что было там, на этих тренировках, которые хоккейный мэтр Тарасов превращал в искусство? И как переносили их хоккеисты? Ни минуты послабления, безостановочные занятия с несколькими передышками между очередными упражнениями. Те, кто занимался у Тарасова, а впоследствии у Тихонова, потом «порхали на льду».

«Я был уже психологически подготовлен к трудностям, что ждут меня в основном составе, к колоссальным нагрузкам, принятым в ЦСКА. Попав в основной состав, я понял сразу же — здесь иные требования и иная дисциплина. Жесткая дисциплина. Анатолий Владимирович Тарасов предельно требователен во всем, что, так или иначе, связано с хоккеем, и потому любое отклонение от правил, норм, традиций армейского клуба, любая, как он считает, измена хоккею строго наказываются. И если во время тренировки, в минуты выполнения какого-то упражнения хоккеист (неважно — новичок или семикратный чемпион мира!) позволит себе передышку буквально в десяток секунд, не предусмотренную тренером, а Тарасов увидит, что игрок расслабился, то этому мастеру, даже если он хотя бы и, повторяю, трижды олимпийский чемпион, житья на тренировке уже не будет», — вспоминал Валерий Харламов.

Однажды во время занятий у него развязался шнурок на ботинке. Он остановился, нагнулся, чтобы завязать его. Тарасов увидел, что молодой хоккеист на несколько мгновений выключился из тренировки. Тут же помрачнел, приблизился к Харламову и перешел на «вы». Маститые игроки, да и новички, вливавшиеся в состав ЦСКА, хорошо знали, что это является высшей степенью проявления недовольства мэтра. «Вы, молодой человек, украли у хоккея десять секунд, и замечу, что вы их никогда не наверстаете», — сказал Тарасов и повернулся к Харламову спиной. Хорошо, что ограничился устным замечанием, а не выговором. А то мог и несколько дней не разговаривать с разозлившим его хоккеистом.

«У Тарасова никогда не было полуторачасовых занятий. Максимум — 45-50 минут, а потом он оставлял молодых и занимался нами отдельно. А ветераны, считал Тарасов, и так всё умеют и форма у них в порядке. Тарасов не останавливал тренировку, не распинался у доски, просто диктовал перед занятием комплекс упражнений, и по свистку мы их поочередно выполняли. Иногда мог втык кому-то дать, замечание сделать, но не больше», — вспоминал игрок ЦСКА и «Крыльев Советов» Юрий Лебедев, который стал заниматься с основой армейского клуба с 1969 года.

Тренировки и сборы у Тарасова, несмотря на относительно небольшую продолжительность, были такими напряженными, что новичкам было не до гулянок. Восстанавливались кто как мог, благо возможности для этого имелись на любой вкус. «Вечером мы свободны. Гуляем по базе, благо места у нас замечательные, сказочно красивые. Иногда направляемся в кино, чуть ли не всей командой, порой вечером кто-то уезжает в Москву, кто-то встает на лыжи, в Архангельском есть, где побегать. Любители шахмат, тон здесь задают Владимир Петров и Владимир Попов, нападающий из третьей тройки, начинают бесконечное “выяснение отношений”. Есть любители бильярда, домино, тенниса. К теннисистам отношусь и я», — вспоминал Валерий Харламов.

На самих тренировках Валерий Харламов тренировался, как принято говорить, до седьмого пота. Ни в чем не уступал такому гиганту, как Александр Рагулин. «Приседал и кувыркался Харламов с таким же двадцатикилограммовым стальным диском, крутил в руках, как байдарочное весло, тяжелый гриф штанги, носил на плечах партнера», — писал обозреватель журнала «Спортивные игры» Владимир Ульянов.

«В плане физической выносливости Валера Харламов и мы все были отлично готовы. Единственное, он не любил бегать кроссы. Короткие дистанции он великолепно бегал, а кроссы — нет. Все бежали, исключений не было. Старались кучей держаться, не вырываться особенно вперед, зачем ерундой заниматься? — вспоминал Александр Гусев. — Сначала кроссы были по времени поменьше. Потом с подачи Тарасова начали бегать по часу. Час бежишь. Или по кругу по полю, или по пересеченной местности. Неохота. А чего неохота? Бежишь и бежишь, всей кучей. Рассказывали друг другу что-нибудь по дороге. Валерка всегда последний кроссы прибегал. Не любил он их».

Тут действительно было не до гулянок и развлечений. Пожалуй, только старшие товарищи могли «поддать жару». Но не попадались, прекрасно изучив поведение Тарасова. «Кузькин с Рагулиным часто Анатолия Владимировича дурили. Обход на базе он обычно устраивал в десять вечера. Проходит мимо их комнаты — вроде спят. Едва шаги затихли, они бутылку достают. И пьяницами ведь не были — просто тянуло на запретное. Знали, где дырка в заборе, — а ресторан в Архангельском был шикарный. Но что главное? После этого выходили — и кого угодно рвали на площадке. Здоровье было лошадиное… Пусть сегодняшние так попробуют!» — признался в одном из интервью джазовый музыкант Владимир Морозов, общавшийся со многими советскими хоккеистами.14

Харламова «за этим делом» никто не замечал. «Валера, когда попал в команду мастеров, был настолько поглощен хоккеем, что ему было не до гулянок и нарушений режима, — рассказывает Александр Гусев. — Когда в фильме “Легенда № 17” нас показали после какой-то гулянки в Чебаркуле с какими-то развязными подругами в голом виде, я был в самом настоящем шоке, если так можно выразиться цензурно».

Во всех командах новичкам надо было проходить крещение, а потом, после окончания чемпионата, отмечать победы всей командой. Попробуй откажись от такого «мероприятия» в коллективе, где все были один за одного! «Если Третьяк практически никогда не участвовал: приходил, вносил деньги, выпивал бокал шампанского, говорил: “Ребята, я заплатил, больше ко мне никаких претензий” и уезжал, то Валера уже потом участвовал. Не сразу, это было нормально. Он замечен в гулянках не был. Он начал позже в команде мастеров пригублять, когда стал чемпионом мира. А до этого ни-ни, — делится воспоминаниями Виталий Ерфилов. — С этим у Тарасова и у хоккеистов старшего армейского поколения было не забалуешь. Узнает не сам Тарасов, а старшие товарищи, мало молодому не покажется. Там были профессионалы. Рагулин, Кузькин, Фирсов сами могли кого угодно на место поставить».

«Борис Петрович Михайлов держал всю их тройку, не давая загулять, он у них был главный по дисциплине. Говорил: “Так, всё, заканчиваем, ребята, хватит на сегодня”. Хотя собирались они часто», — вспоминал в беседе с автором этих строк Вадим Никонов.

Однажды Анатолий Тарасов перед тренировкой зашел в армейскую раздевалку в таком настроении, что жди от мэтра сюрприза. Раздевалка напряглась. «А вас, Александров, я штрафую», — обратился Тарасов к игроку ведущего на тот момент звена ЦСКА и сборной СССР. «За что, Анатолий Владимирович?» — напрягся Вениамин Александров. Тарасов хитро прищурился: «За то, что чай пьете перед холодной закуской».

Ну и как понимать эти слова? Оказывается, «чаем» мэтр назвал коньяк, а холодной закуской — холодец. Хоккеисты брали по стакану коньяку, пили залпом — а потом закусывали холодцом.

Чемпионат СССР 1967/68 года армейцы выиграли с огромным преимуществом: занявший второе место «Спартак» они опередили на 13 очков. В активе Валерия Харламова были 15 проведенных игр в составе армейцев, золото чемпионата СССР и пять баллов по системе «гол плюс пас» — две заброшенные шайбы и три результативные передачи. В пассиве — пожалуй, только то, что у него не было постоянного места в составе, не было постоянной тройки. И времени на льду он проводил мало, что, в общем-то, было обычным делом для новичка, оказавшегося в тарасовской «обойме».

На сборе перед чемпионатом 1968/69 года Харламов, по воспоминаниям друзей, тренировался с удвоенной энергией. Ограничивал себя во всем. Много времени проводил на базе, дополнительно посещал атлетический зал.

Тарасов предупреждал о том, что предстоящий сезон будет очень трудным. Спартаковцы намеревались дать настоящий бой ЦСКА и отобрать у армейцев чемпионский титул. Опасения Тарасова, как оказалось, были не напрасными.

У Харламова, который всё лучше проявлял себя в контрольных играх и не стеснялся солировать на льду, по-прежнему не было постоянной тройки. Его наигрывали в том или ином звене, ставя на сборах вместе с очередными новичками, которые старались доказать Тарасову свою пригодность. «Когда стали появляться молодые ребята, Валера (хотя он и был старше их всего на год-два) сразу же окружил их заботой, подсказывал, как надо себя вести — у Тарасова особо не побалуешь. Это очень помогало новичкам», — вспоминал Юрий Блинов.

В стартовавшем сезоне Анатолий Тарасов решился на очередной эксперимент. Соединил в одной из игр Петрова, Михайлова и Харламова в одно звено. Это произошло 30 октября 1968 года в Горьком против «Торпедо». «Думаю, что их соединение в одну тройку — это заслуга Тарасова. Хотя, наверное, он советовался по этому вопросу с Кулагиным. Одного взял из “Локомотива” (Михайлова), другого из “Крыльев” (Петрова) и к ним подвел коренного армейца Валеру Харламова», — признавался Александр Мартынюк. «Без дела сидели и Владимир Владимирович Петров, и Борис Петрович Михайлов, по разным тройкам играли. И вот это, наверное, предчувствовал Анатолий Владимирович. Прежде чем пойти на этот шаг — их всех в одну тройку поставить, он увидел, что из Валерки стало», — вспоминал Вадим Никонов.

Первым из них в основе ЦСКА заиграл Борис Михайлов, который был на два года старше Петрова и на четыре — Харламова. «Борис Михайлов — скала! Не все знают, как он начинал. Когда мальчишкой играл во дворе, был у него один конек, потом уж раздобыл второй. Годы были первые послевоенные, четверо сыновей у мамы, не до коньков, как вы понимаете. И не до клюшек. Сам их делал. Выпиливал из доски. Несколько раз ударишь — и в щепки. И снова выпиливал. Представляете, какой характер иметь надо! А щитки? Он нам рассказывал, пришла ему в голову “гениальная” идея: сделать щитки из старых водосточных труб. И сделал. Грохот стоял страшный, когда в них попадала шайба или кто-нибудь задевал клюшкой», — писали о Михайлове в книге «Форвард № 17» Владимир Дворцов и Зино Юрьев.

Борис Михайлов не сразу попал в ЦСКА, а прошел свой «путь к звездам через тернии» низшей хоккейной лиги. Три года провел в не самой выдающейся команде дивизиона «А» — саратовском «Авангарде». «В 17 лет я впервые оказался один — без мамы, без ее опыта и без постоянной опеки. Сам распоряжался и заработком, и временем. Сам решал вопросы быта», — вспоминал Борис Михайлов о своей жизни в Саратове. В одной из игр Михайлова заприметил Анатолий Кострюков. Старший тренер московского «Локомотива» разглядел в нападающем команды-аутсайдера те качества, о которых позже напишет в предисловии к книге воспоминаний самого Бориса Михайлова «Такова хоккейная жизнь»: «Кому-то может показаться, что он упрямый человек. Выражусь точнее, Борис настойчив в достижении цели, не нарушая при этом, как говорится, правил игры. Его нельзя упрекнуть в лени, равнодушии. Наоборот, он всегда максимально собран, был и остается отмобилизованным и готовым к выполнению самых сложных задач».

А дальше произошел счастливый случай, те самые «несколько минут везения», которые могут перевернуть жизнь любого человека: Михайлов получает приглашение в «Локомотив», где обретает неплохую игровую практику Он находится на виду у всей хоккейной Москвы. Уже в зрелом по понятиям хоккея тех лет возрасте, в 23 года переходит в ЦСКА. Говорят, что великий Тарасов сначала не верил в этого новичка. Но терпение и труд, которые особенно ценны в хоккее, превратили обычного с виду игрока в звезду мирового масштаба. «Михайлов боец, каких мало» — эта фраза Тарасова стала нарицательной.

Затем в ЦСКА пришел Владимир Петров, начинавший в «Крыльях» и отыгравший за эту московскую команду с 1965 по 1967 год. Армейцы играли со свердловским «Автомобилистом». Травмированный накануне на тренировке Михайлов не мог выступать во всю силу, и Анатолий Владимирович выпустил вместо него Петрова. Тот забил две шайбы. Тогда Тарасов решил, что поставит двух новичков в новое молодежное звено. «Обаяние Петрова как раз и состоит в том, что избыток своих достоинств он нес легко, естественно. На льду он был уверен в своей непобедимости. Если Харламова невозможно было заставить высказаться на собрании, то Петров, внимательный к любому высказыванию, — всегда готов был выступить, обострить полемику. Харламов же обычно только улыбался запальчивости партнера», — вспоминал Леонид Трахтенберг.15

В первом для Харламова полноценном сезоне в большом хоккее претерпела изменения формула розыгрыша чемпионата. В первой и во второй лигах выступали по 12 команд. По итогам двух кругов определялась шестерка лучших клубов, которая разыгрывала между собой медали. Остальные шесть коллективов объединялись с двенадцатью командами второй лиги и разыгрывали места с 7-го по 24-е.

В первом круге армейцы привычно опередили всех соперников, правда, оторвались от спартаковцев всего на два очка. «Химик», замыкавший тройку лучших, отстал от армейцев на десять очков. Было понятно, что золото чемпионата разыграют между собой ЦСКА и «Спартак».

Осенью, с началом нового сезона, Харламова определили в молодежную тройку. Играл он со Смолиным и Блиновым. К тому времени Смолин, которого «по юношам» называли «кудесником», начал постепенно снижать обороты. Валерий, наоборот, в новой для себя тройке «расправил крылья», раскрепостился так, что стал ее лидером.

Анатолий Владимирович Тарасов понимал, что ему в придачу к двум возрастным тройкам нападения необходимо создать ударное молодежное звено, которое с неизбежным уходом из большого хоккея зрелых мастеров должно было закрепиться на первых ролях в ЦСКА и сборной СССР. Уже ушел из большого хоккея Локтев, затем Альметов. На очереди был Александров, игравший как раз в тройке с Петровым и Михайловым. Тарасов думал, кого после его ухода определить третьим к паре Михайлов — Петров. Решил попробовать с ними в сочетании взрывного на льду Валерия Харламова.

«Сказать, что у нас сразу же установились с ним дружеские отношения, такого не было. Потому что мы были старше. Когда его вернули из Чебаркуля, то Тарасов сразу поставил Валерку к нам. Вот отсюда уже начинается наша дружба. Мы уже играли, мы имели опыт. А он опыт приобрел, когда играл в Чебаркуле. Нашей задачей было в то время закрепиться в основном составе. Да, мы играли, но сказать, что мы были основными игроками, нельзя. Нас то ставили, то не ставили. А когда пришел Валерка, нас всех объединило желание закрепиться в основном составе великой команды. Закончил тогда Александров, который получил травму. Но осталось звено Фирсов — Полупанов — Викулов, звено Моисеев — Ионов — Мишаков. Постепенно мы стали выходить третьим звеном. Так образовалась наша тройка. Когда мы вместе первую игру сыграли с “Торпедо”, с этого и началось становление нашей тройки», — признался в беседе Борис Михайлов.

— Чем руководствовался Анатолий Владимирович, соединяя вас в одну тройку? — спрашиваю у лучшего бомбардира в истории отечественных чемпионатов.

— У Тарасова было потрясающее видение того, кто с кем должен играть. Он же не поставил к нам Смолина или Ноздрина, а вытащил из Чебаркуля Харламова. Тарасов не просто так создавал тройки. Он чувствовал игроков, давал им развиваться. И он почувствовал, что с Валеркой мы можем играть на более высоком уровне. Он говорил, что главное закрепиться в основном составе ЦСКА и рассматривать перспективы играть в сборной. Тарасов одинаково с уважением относился ко всем игрокам. И так же одинаково ругал тех, кто что-то не выполнял. Что старшего, что младшего. Он повторял: во время тренировочного процесса нет игрока-ветерана, есть равный игрок, а в быту ты должен ветерана уважать. И отношение к Валерке сначала было как к молодому. Потом уже появились уважение, любовь как к игроку. Потому, что мы все показывали достаточно высокое мастерство. Не просто же так он нас включил в состав национальной сборной.

Когда Харламов попал в тройку к Петрову и Михайлову, они уже были мастерами спорта, чемпионами СССР. Он же был перворазрядником. Но оба играли на новичка без лишних слов, без упреков. Когда он забывал по неопытности вернуться назад и отработать в обороне, спешили на помощь защитникам. Терпеливо ждали паса, к которому Харламов, особенно после града шайб в Чебаркуле, поначалу особо не тяготел. Говорили ему в перерывах: «Ты, Валера, конечно, играй, как привык, но иногда и на нас поглядывай, не забывай искать нас на льду».

Как уже говорилось, первая полноценная игра будущей первой тройки состоялась в Горьком против «Торпедо» 30 октября 1968 года. Тогда расклеился весь ЦСКА. Не шла игра ни у звена Петрова, ни у других нападающих московского клуба: армейцы впервые за долгое время не забросили в ворота соперников ни одной шайбы, уступив со счетом 0:1. «Наша тройка родилась в один прекрасный, хотя и горестный для ЦСКА день, создана она была, как все знают теперь, надолго, хотя я соврал бы, если бы сказал сейчас, что догадался об этом в день первого же матча, — писал в своей биографии Валерий Харламов. — Тот первый матч, сыгранный в Горьком, армейцы, напомню, проиграли с футбольным счетом 0:1, все наши могучие форварды, ведомые находящимся в расцвете сил Анатолием Фирсовым, так и не смогли тогда поразить ворота Виктора Коноваленко, и мне, откровенно говоря, подумалось, что первый матч нового звена окажется и последним: Анатолий Владимирович Тарасов может решить через два дня попробовать проверить новую тройку».

«Проиграли? Ну и что? Молодежное звено виновато в этом меньше всех. Смешно говорить о “коме” — испечен аппетитный, дразнящий запахами блин. Попробуете — убедитесь», — заявил позже Анатолий Тарасов, защищая хоккеистов тройки Петрова. Разбивать их звено он не стал. Был уверен, что себя еще проявят. Непременно проявят. Постепенно дело наладилось.

Так в октябре 1968 года Тарасовым и было создано звено Михайлов — Петров — Харламов. Первая тройка. Тройка «А», более десятилетия наводившая ужас на защитные редуты соперников. «Когда я попал в тройку, у меня, по существу, был только один козырь — неплохая и, как говорили тренеры, нестандартная обводка. Всему остальному предстояло учиться — игре в обороне, добиванию шайбы, нацеленности на ворота. Именно Володя и Борис сделали меня Харламовым, ибо они дополняют меня во всем», — очень точно сказал о своих партнерах на льду Харламов.

«С первых матчей с Харламовым — проигранных и выигранных — почувствовали и мы, и тренеры — игра у нас получается. Все трое были на скорости, могли много бегать и очень любили играть в хоккей. А самое главное, мы старались играть друг на друга: не важно, кто забивает, лишь бы тройка забрасывала шайбы. Скоро друзьями стали не только на льду, но и в жизни», — вспоминал Борис Михайлов.16

«У нас, как-то так получилось, совместимость чисто человеческая была гигантская. И по манере игры дополняли друг друга. Валера виртуоз, ловкий, как чертенок, на клочке льда мог двух соперников обыграть да еще лбами столкнуть. Борис Михайлов — резкий, колючий, всегда на воротах — забить, добить, затолкнуть шайбу готов в любую секунду. И я — с фигурой, мы раньше других стали силовую борьбу сами искать, с “ходом” — еще от русского хоккея», — добавлял Владимир Петров.17

В жизни все трое были разные люди. Они могли ругаться в быту, но на льду превращались в единое целое. «Для нас на площадке не существовало ничего, кроме хоккея. Отсюда, может быть, у нас всё так здорово получалось», — признавался Борис Михайлов. Человеческие отношения внутри тройки были высшим проявлением настоящей мужской дружбы. Они вместе росли, мужали как игроки, формировались как люди, вместе проводили долгие месяцы на сборах, ездили по стране и миру. Наконец, вместе приобрели свое славное имя.

Находясь на учебно-тренировочном сборе, на выездах, все трое старались сесть за один стол, в раздевалке их места находились всегда рядом. Взаимопонимание было таким, что если кто-то из тройки шел получать или заказывать клюшки, то старался взять их и для партнеров. «У нас невозможна ситуация, когда бы кто-то забыл о друге, не предупредил его о чем-то, не позаботился о товарище. С Борисом Михайловым и Володей Петровым играть легко. Даже в тех матчах, когда соперник попадается трудный: взаимопонимание, мастерство и работоспособность моих партнеров выше всяких похвал», — вспоминал Валерий Харламов.

«Борис, Володя и Валерий дружны и едины во всем серьезном. У них в ходе матча — никаких ссор, обид, недоразумений. Дружат домами — это значит не случайные, от раза к разу, встречи. Собираясь вместе, они стараются как можно меньше говорить об игре, стараются забыть о хоккее. Пожалуй, нет ничего, чего бы они не знали друг о друге», — писал Олег Спасский в книге «Первая тройка».

«Мы понимаем друг друга не с полуслова, а еще быстрее. Я знаю, что они могут предпринять в то или иное мгновение, догадываюсь об их возможном решении, о направлении движения с шайбой по положению фигуры, по движению рук, конька или мимолетному взгляду — даже если смотрят они куда-то в другую сторону. Точнее говоря, я даже не столько знаю, сколько чувствую, что сделают они в следующую секунду, как сыграют в той или иной ситуации, и потому в то же мгновение мчусь туда, где ждет меня шайба, куда, по замыслу партнера, я должен выскочить через мгновение. Мы знаем сильные и слабые стороны друг друга, — признавался Валерий Харламов в своей биографии. — Знаем, как хотел бы сыграть товарищ в эту секунду. Не говоря ни слова, лишь переглянувшись, мы вырабатываем устраивающее всех решение — потеряв шайбу, знаем, кто должен бежать назад, на помощь защитникам, знаем, когда партнер устал настолько, что именно тебе следует “отработать” назад, хотя он вроде бы и ближе к своим воротам, в любой момент матча знаем, кому вступить в борьбу, кому атаковать игрока, владеющего шайбой».

Что говорить, если в канадских средствах массовой информации с конца 1960-х годов появился новый термин, навеянный слаженной игрой в нападении хоккеистов сборной СССР, — troika. А в отношении звена Михайлов — Петров — Харламов это слово писали с большой буквы.

Интересными наблюдениями о тройке «А» поделился известный комментатор и аналитик хоккея Григорий Твалтвадзе: «Я думаю, что Харламов в их первой тройке был импровизатор; этакий Сальвадор Дали. Или, как он говорил, Пабло Пикассо. Мозговой центр в тройке был Петров — пятерка-то Петрова все-таки. А капитаном был Михайлов. Борис Петрович — это, конечно, совершенно удивительный человек. Это человек, перед которым я всегда снимаю шляпу. Это был трудяга до мозга костей. Харламов был настолько талантлив, Петров был настолько стабилен, что Михайлову это всё надо было компенсировать, ему надо было пахать как трактору. Поэтому он был, конечно, капитан. Я бы не сказал, что он был лидер, это две большие разницы. Но он был капитан. Потому что человек был основательный. Я думаю, что его капитаном не зря сделали, не по прихоти Тарасова. Он был яростный капитан. Битый-перебитый, который под шайбы ложился, клюшкой получал по лбу, он же шел в борьбу, он шел на амбразуру все время. Михайлов на себя двух защитников стягивал на пятачке, он же там выжигал всё! Он для Харламова и для Петрова очень много пространства освобождал, это, конечно, тоже гений, что там говорить. Ломовик, который тянул воз этой тройки, это был, конечно, Борис Петрович. Харламову не нужна была такая трудоспособность. Он за счет непредсказуемых движений включал тормозную систему, мимо него все соперники прокатывались, он делал паузу и или пас давал, или сам бросал».

«Мы все были разноплановые игроки. Может быть, именно поэтому у нас всё получалось. У Валерки были миниатюрная обводка, кистевой бросок, у Володьки очень сильный бросок, он был распасовщик, я где-то большой объем работы выполнял на пятаке. Это всё нас дополняло. Мы в игровых отрезках заменяли друг друга. У нас не было такого, что кто-то должен оттянуться, кто-то идти вперед. Мы были все нацелены — потерял шайбу — с места потери борись за нее. Поэтому мы как стервятники бросались на шайбу», — признавался Борис Михайлов.

Тогда, в 1969 году, они только становились на ноги, мужали на глазах, поставив на поток забитые голы. За два круга чемпионата СССР Борис Михайлов забросил 18, Владимир Петров — 17, Валерий Харламов — 14 шайб. Вместе эта тройка отличилась забитыми голами больше любого другого армейского звена. В том сезоне еще не учитывались голевые передачи. «По голевым передачам Валера был среди нас на первом месте. И уже одно это качество делало его необыкновенно ценным игроком для тройки. Мы ведь редко сольные голы забивали, больше после комбинаций, в которых последняя голевая передача стоит не менее гола, а порой и больше. Можно смело сказать, что в нашей тройке тотальный хоккей существовал намного раньше голландского тотального футбола», — делился своими размышлениями Борис Михайлов.

Тем временем Борис Сергеевич Харламов старался не пропускать ни одного матча с участием ЦСКА. Вскоре все контролеры во Дворце спорта ЦСКА и в «Лужниках» уже узнавали его, шепча друг другу: «Смотри, отец Харламова пришел». «Я приходил на матч всегда пораньше, чтобы встретить автобус с игроками. У нас с сыном и традиция образовалась — когда автобус подъезжал к служебному входу, я обязательно подходил к дверце и успевал сказать несколько напутственных слов… И после игры спешил подойти к нему — высказать свое мнение», — вспоминал отец хоккеиста.18

Тарасов рекомендовал тройку Михайлов — Петров — Харламов во вторую сборную страны, которая формировалась для участия в Международном московском турнире (позже он стал называться турниром на приз газеты «Известия»). Командой руководили уважаемые тренеры Анатолий Кострюков, Владимир Егоров и Николай Эпштейн. Эта сборная заняла второе место на турнире (после первой сборной СССР), а тройка Петрова фактически одна играючи переиграла сборную Канады — 4:3. Дебютанты забросили все четыре шайбы: две — Харламов и по одной — Михайлов и Петров.

Впрочем, главным хоккейным мэтрам игра Харламова показалась «сыроватой». «Вряд ли В. Харламов быстро окажет достойную конкуренцию любому из чемпионов мира, если его игре уже сейчас давать завышенную оценку, как это делалось во время турнира некоторыми обозревателями», — писали в статье в еженедельнике «Футбол-хоккей» наставники главной сборной страны Аркадий Чернышев и Анатолий Тарасов. Но это, скорее всего, был педагогический ход двух великих тренеров. Тем самым они хотели предостеречь Харламова от «звездной болезни», которая подстерегает новичка, с ходу взявшего высокую спортивную планку.

По итогам турнира была сформирована команда лучших из лучших, представителей первой и второй сборных. Ей 17 января 1969 года предстояло вылететь в Канаду для участия в матчах с любительской сборной этой страны. В последний момент по решению тренеров в состав советской команды был включен и Валерий Харламов, впервые полетевший за океан. И с кем: в компании тех самых «небожителей»: Старшинова, Фирсова, Рагулина, Давыдова и других! В канадской прессе команду, прибывшую из Страны Советов, представляли как «сборную студентов». Стало быть, студентами называли настоящих «профессоров» любительского хоккея, выигравших шесть первенств планеты подряд!

К тому времени сборная СССР имела довольно впечатляющее преимущество в личных встречах с любительской командой Канады, быстро приспособившись к довольно примитивной манере игре заокеанских хоккеистов. Канадцы не увлекались передачами, не плели сложные «паутины» комбинаций, старались в первую очередь бросить по воротам из любой позиции. Особенно неохотно, в отличие от советских хоккеистов, делились с партнерами шайбой в чужой зоне, полагая, что те добьют в ворота шайбу, отлетевшую от вратаря. «К сборной СССР, правда, у канадцев было иное отношение, чем к другим командам, — они знали, что, если потребуется, мы не побоимся на грубость ответить грубостью. Помнится, на чемпионате мира в 1967 году в Вене Олег Зайцев так “поработал” с экс-профессионалом Бревером, что тому пришлось играть с заклеенным пластырем глазом», — вспоминал Виталий Давыдов.

Харламова поразило в Канаде обилие искусственных катков, которые находились едва ли не в каждом квартале. Впечатлила и экипировка, в которой играли местные хоккеисты. Игры двух команд проходили в крупнейших городах страны — Торонто, Монреале, Ванкувере, Виннипеге, Квебеке и Оттаве.

Стартовый матч в Торонто в знаменитом дворце «Мейпл лифс гарденс» посетили 15 574 зрителя. Советские хоккеисты проигрывали 1:2 за десять минут до конца встречи, но вырвали победу — 4:2. Вторая игра этой серии, которая прошла на другом конце страны — в Ванкувере на тихоокеанском канадском побережье, завершилась разгромом хозяев и стала бенефисом Харламова. В этой игре он забил два гола. Более того, одна из шайб стала юбилейной — 1500-й, забитой сборной СССР за всю историю ее выступлений в международных встречах. После этого в еженедельнике «Футбол-хоккей» впервые появился фотопортрет Валерия Харламова. Сколько их еще будет, таких портретов…

Эти матчи проводились по правилам не канадского профессионального, а мирового любительского хоккея. Время от времени родоначальники хоккея пытались навязать сопернику жесткую и грубую игру. Но советские хоккеисты абсолютно не тушевались, отвечая канадцам «взаимностью», хотя и в пределах правил. Дошло до того, что местные игроки, «звонко» отскакивая в ходе силовых приемов от советского богатыря Александра Рагулина, потребовали проверить, не спрятаны ли в его амуниции свинцовые набалдашники. Всего советские хоккеисты за 16 дней провели десять игр с канадцами и все выиграли. При этом тройка, в которой выступал Харламов, выиграла все свои микроматчи. Назовем счет некоторых поединков с канадской сборной, чтобы читатель понял, с каким преимуществом сборная СССР праздновала свой успех, — 7:0, 8:3, 10:2, 7:4.

Когда от имени советской делегации министру здравоохранения и спорта Канады Джону Мунро преподнесли клюшку с автографами игроков сборной СССР, он, любуясь клюшкой и выдержав паузу, с улыбкой заметил: «Мне теперь будет легко сформировать лучшую команду. Все имена хоккеистов для нее находятся на этой клюшке». «Гости демонстрировали такую игру в пас, что публика воспринимала это как великолепное театральное представление. В общем, создалось впечатление, что сильнейшая профессиональная команда дает урок неплохому университетскому клубу. А Фирсов просто творил чудеса: за 26 минут он забросил шесть шайб и ушел отдыхать. Зрители просто впали в отчаяние после такого трюка. Ведь даже звездам НХЛ редко удается такое», — констатировала монреальская «Газетт» после одной из игр.19

Тренер канадской сборной Джек Маклеод, сам в прошлом известный нападающий, заметил с грустью после матча: «Когда-то нас в России называли учителями в хоккее. Времена переменились. Теперь вы преподаватели, а мы — студенты». А защитник-профессионал Джек Боуэнс заявил в интервью — за три года до начала суперсерии-1972: «Только когда наши профессионалы разобьют сборную СССР, они смогут утверждать, что лучшие в мире хоккеисты. Но предупреждаю, что сила советской сборной окажется для них неприятным сюрпризом».

Харламов быстро приспособился к жесткой игре на меньших по размеру, чем в Европе, площадках. Он словно родился для таких арен: верткий, взрывной, всегда отлично видящий открывающихся для паса партнеров. Валерий и его товарищи по звену скоро поняли: с крепкими, рослыми канадцами надо играть в быстрый, коллективный хоккей. Овладел шайбой, продвинулся вперед и, не дожидаясь, пока тебя сомнут, отдай партнеру. Но отдай так, чтобы ему было удобно принять шайбу, чтобы и его не успели «нейтрализовать». Харламов не всегда спешил освободиться от шайбы: атакуемый канадцами, обычно он обводил одного, а то и двух соперников, а уж потом создавал голевые моменты партнерам.

Мощные канадцы нередко мчались на «малыша» на предельной скорости, рассчитывая запугать и «размазать» его по борту. Но паренек был не робкого десятка: в последний момент — даже вроде бы случайно это у него получалось — он отодвигался чуть в сторону, и канадец пулей пролетал мимо него, при этом сам вступая в «соприкосновение» с бортом площадки, к которому намеревался припечатать своего невзрачного на первый взгляд соперника. Это уже был не просто класс игры, а высший класс! «Когда в сборную вошел Валерий Харламов, он сразу стал забивать, обыгрывать. Он был мужиком», — делился воспоминаниями нападающий сборной СССР Евгений Зимин.

Татьяна Харламова вспоминала в беседе, как, вернувшись домой, Валерий с улыбкой рассказывал о «противоядии», которое он нашел против канадцев. «Они же выше меня на голову были, постоянно пытались зацепить, схватить. Тогда я взял и во время одного из единоборств натянул на голову канадского защитника его хоккейный свитер. Он замахал руками, поскользнулся, но от меня канадцы малость отстали».

В ходе турне Валерий Харламов забил канадцам восемь шайб, на две меньше, чем лучший бомбардир этой серии Владимир Петров, и на одну — чем Александр Мальцев. Во время визита в Канаду советские хоккеисты посетили несколько игр профессионалов: тогда в НХЛ играло всего шесть команд.

После возвращения из-за океана Харламов в аэропорту Шереметьево дал первое свое полноценное интервью. Общался с корреспондентом ТАСС. «Хоккейная Канада — такая, как я ее себе и представлял: там очень любят эту игру. Для меня турне в составе сборной СССР было большим событием. Канадцы играют жестко, и, кажется, я эту игру воспринимал неплохо. Они большое внимание обращают на силовые приемы. Понравились мне вратари. У канадских нападающих хорошо поставлены броски. Но больше всего запомнилась игра двадцатилетнего защитника Бобби Орра», — заявил Харламов. Мастер мастера видит издалека. Спустя несколько лет хоккейные эксперты будут называть Бобби Орра лучшим заокеанским игроком, а Харламова — самым талантливым хоккеистом Старого Света. «Валера сразу заявил о себе, как о зрелом мастере. Мне, например, сразу стало понятно, что в наш хоккей надолго пришло явление, — признавался в беседе известный комментатор Владимир Писаревский. — Вспоминаю, как на Кубке “Известий” 1968 года его игрой восхищался Николай Николаевич Озеров, комментировавший матчи по Центральному телевидению. Однажды в перерыве Николай Николаевич, сняв наушники, искренне и с большим удовольствием говорил о том, что в нашей команде появился очередной самородок, какими были многие игроки сборной СССР в те годы. “Театр одного актера”, — произнес тогда с улыбкой Озеров, оценив индивидуальное мастерство Валеры».

Между тем в ходе первого полноценного для Харламова чемпионата СССР московскому ЦСКА приходилось туго. Перед последним туром спартаковцы не только выравнялись с армейцами, но и опережали их на одно очко. Для чемпионства «Спартаку» было достаточно ничьей, в то время как армейцам требовалась только победа. Матч двух команд, непримиримых антагонистов в советском хоккее, прошел в забитых под завязку «Лужниках» и стал одним из самых запоминающихся в истории советского хоккея.

В середине третьего периода команды тогда менялись воротами. Ровно по истечении десяти минут чистого времени. Счет к тому времени был 2:1 в пользу «Спартака». Армейцы давили на соперника, наконец Владимир Петров одновременно с сиреной забросил вторую шайбу. Табло свидетельствовало, что до смены ворот осталась одна секунда, однако судья за воротами сказал, что часы якобы испорчены. Главный судья Юрий Карандин взял время по контрольному секундомеру и, увидев, что время первой половины третьего периода истекло, дал свисток. Тарасов говорил позже, что свистка не слышал. Гол не засчитали.

Наставник ЦСКА вспылил, завелся, считая, что шайба была заброшена правильно, и увел команду в раздевалку. Игра задержалась на 39 минут. Была прервана прямая трансляция матча на всесоюзном канале, что считалось по тем временам чрезвычайным происшествием. Может быть, скандал был бы не таким оглушительным, если бы на матче не присутствовал сам генсек ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Поведение Тарасова было расценено как из ряда вон выходящее.

«За долгие годы работы тренером не раз случалось сталкиваться с подлостью, — вспоминал годы спустя Анатолий Тарасов. — При Брежневе Спорткомитет возглавил Павлов, переведенный после отставки Хрущева из руководителей комсомола. Для него это было явное понижение… Сейчас мне стыдно за тот поступок. Понимал, что налицо жульничество, но это не давало мне как тренеру права так поступать. Спасибо моим игрокам. Они проявили со мной солидарность. Не поддались на уговоры Павлова, спустившегося к скамейке запасных из правительственной ложи. Павлов мне тогда говорит: “Ты разве не знаешь, что на матче сам Брежнев? Он ждет, когда игра будет продолжена”. А Брежнев ничего не ждал. Он пошел из своей ложи в буфет и там оставался во время паузы».

«Вскипели яростные споры. Нам было до слез обидно. Это была явная несправедливость. Злость была страшная. Игра долго не клеилась, наконец-то мы почувствовали игру, захватили инициативу, гол стал бы переломным в ходе борьбы, и вот на тебе… Мне эта история была досадна еще и потому, что я той весной впервые стал чемпионом мира, однако стать чемпионом СССР не смог», — вспоминал Валерий Харламов в книге «Три начала».

Лишь после уговоров чиновников, грозивших санкциями, Тарасов нехотя вывел армейцев на лед. Последние десять минут прошли при полном преимуществе «Спартака», хоккеисты которого забили в ворота психологически надломленного ЦСКА еще один гол, в итоге одержав победу в матче, а с ним и в чемпионате СССР.

«Так как этот матч судил я, то долгое время не мог найти себя при встречах с Анатолием Владимировичем. Казалось, и не в чем винить себя, а на сердце тяжесть…» — писал позже в своей книге Юрий Карандин. На коллегии Спорткомитета было принято решение лишить Тарасова звания заслуженного тренера СССР. «Мол, есть указание сверху», — заявил Павлов. «Я ему ответил: “Не имеете права, потому что я воспитал 50 чемпионов мира, а заслуженного давали даже за одного”, — писал позднее Тарасов. — Да и указания сверху никакого не было. Просто Павлов хотел выслужиться перед Брежневым, который его недолюбливал».

Анатолий Владимирович слег в больницу. Тарасова тогда завалили письмами поддержки болельщики ЦСКА. За него заступился министр обороны Гречко. В итоге, как говорили, по указанию самого генерального секретаря, звание заслуженного тренера Тарасову вернули. «После матча с папы сняли звание заслуженного тренера СССР. Это был большой удар. Он упал на кровать и заплакал, — вспоминала дочь Анатолия Владимировича, знаменитый тренер по фигурному катанию Татьяна Тарасова. — Через несколько месяцев звание восстановили. Отец тогда сказал: “Понимаю, за что отобрали, не понимаю, за что вернули”».

В итоге «Спартак» с 38 набранными очками занял первое место в первенстве Союза, армейцы с 35 остались на второй позиции. Хотя пропустили заметно меньше красно-белых (79 шайб против 91). Да и забросили гораздо больше — 171 против 150. Весом был вклад в эту победу звена Петрова.

Не став в свой первый полноценный сезон чемпионом СССР, Харламов получит сатисфакцию уже через месяц, когда блестяще сыграет на чемпионате мира. Перед чемпионатом сборная СССР проводила товарищеский матч с командой Швеции. В этой игре вместе с Харламовым и Михайловым в тройку поставили Владимира Юрзинова, будущего прославленного тренера сборной СССР.

«Борю-то Михайлова я знал, а этого нет. Когда меня поставили с ним в тройку, думаю про себя: а это что за конек-горбунок. Как тогда говорили, ни кожи ни рожи. Как он в ЦСКА играет, ведь там такая мощная школа? — вспоминал в беседе хоккейный мэтр. — И тут мы выходим на разминку. Что же я вижу? На льду резвится настоящий жеребенок. Выпрыгнув на лед, Валерка как понесется на глазах у изумленных шведов. Резвясь, будто тот самый жеребенок от радости. От неимоверного счастья».

Но разминка была только началом «харламовского представления». «Началась игра, — продолжает Юрзинов, — и у меня стали круглыми глаза. Он находится то в одном конце площадки, то через пару мгновений в другом. Я за ним не поспеваю как партнер по звену. Он как начал носиться, как начал открываться: мол, дай, дай мне пас, как принялся накручивать шведов, я буквально обалдел! Вот это живчик, думаю! Небольшой, худощавый, но летит и туда, и сюда, в единоборства вступать не стесняется с отнюдь не маленькими шведами. И в углу площадки, и на круге; еще и пасы умудряется точнехонькие отдавать». Стало ясно, что на предстоящем чемпионате мира такая звезда не может не засверкать.

Перед чемпионатом мира Тарасов и Чернышев рисковали, обновляя непобедимый чемпионский состав сборной СССР почти на треть. В те времена ветеранами в игровых видах спорта считались хоккеисты, чей возраст перевалил за тридцать. Можно вспомнить многих, кто закончил карьеру рано. Альметов с его уникальным талантом и вовсе перестал играть в 27 лет… В Стокгольм приехали два вратаря, шесть защитников и одиннадцать нападающих. Семеро из этих девятнадцати игроков были новичками на столь представительном турнире.

Удивительное дело: Харламов по-настоящему пристрастился к хоккею в 1963 году. А уже через шесть лет стоял на льду вместе с теми игроками, которые начинали беспроигрышную серию побед советского хоккея на чемпионатах мира. Его вместе с Мальцевым опекали более опытные игроки. По-отечески относился к Валерию легендарный «Палыч» — Александр Рагулин. Так, еще в самолете он предупредил, что с канадцами играть легче, чем с чехословацкими или шведскими хоккеистами. «Уж если канадец пошел на тебя, то идет он настолько решительно, что изменить свое намерение просто не успевает. Если хоккеист из команды Канады показывает, что “садится” под твой бросок, то можно быть уверенным — он не передумает», — говорил защитник своему товарищу по команде.

На чемпионате 1969 года участвовали не восемь, как прежде, а шесть команд. Играли они в два круга. Сделано это было с тем, чтобы хоть как-то обострить интригу.

В самом конце 1960-х годов у советской сборной не было соперника принципиальнее, чем чехословацкая сборная. Спор на льду между хоккеистами из двух социалистических государств обострился до предела после того, как в августе 1968 года советские танки вошли в Прагу, пытаясь силой оружия подавить ростки народного недовольства. Акция «старшего брата» по соцлагерю вызвала возмущение во всей этой восточноевропейской стране, да и во многих странах Европы и мира. Единственным «голосом Чехословакии», который можно было услышать за рубежом, были ее хоккеисты. «В 1969-м нам не требовались никакие призывы. Мы готовы были умереть на площадке, лишь бы не проиграть СССР, потому что знали: страна ждет эту победу как единственно возможную в то время сатисфакцию за вторжение. Это особый случай, исключение из правил», — говорил в одном из интервью легендарный чешский хоккеист Иржи Холик.

«У нас взаимоотношения со сборной Чехословакии всегда были самые тяжелые. Мы все время, когда встречались с ними, были отмобилизованы на 150 процентов. Играя со сборными Швеции, Финляндии, мы всегда думали, что мы их обыграем. Но вот со сборной Чехословакии у нас каждый раз был бой. В любом случае — и хоккейный бой, и политический», — вспоминал в беседе Борис Михайлов.

Собственно изначально 47-й чемпионат мира должен был состояться в Праге. Но его перенесли из столицы ЧССР в Стокгольм как раз по той причине, что в Прагу были введены советские войска. В Международной федерации хоккея опасались возможных беспорядков и непредсказуемой реакции местных болельщиков во время матчей советской команды.

15 марта 1969 года — это день дебюта на чемпионатах мира не только Валерия Харламова. Вместе с ним выйти на лед первый раз в таком представительном турнире также выпала честь Борису Михайлову, Владимиру Петрову, Владимиру Лутченко и Александру Мальцеву. Диктор, который совершенно не знал новичков, коверкал их фамилии: Харламова назвал «Чаламовым», Михайлова — Мичайловым. Никак не признавал букву «х».

Первый матч сборная СССР проводила с американцами, которые, как правило, отправляли на такие турниры студентов. Результат встречи оказался рекордным не только для всего первенства, но и для выступлений сборной СССР на чемпионатах мира в целом — 17:2. В некоторых источниках утверждается, что одну из шайб на 38-й минуте забил Валерий Харламов, выступавший в тройке с Борисом Михайловым и Владимиром Петровым. Но если судить по турнирной статистике, это неверно. Харламов забил в следующей игре, а в матче с США отдал две голевые передачи.

«Первый матч был с американцами. Боялся ли я? Нет. Но здорово волновался. Вдруг игра не пойдет? Вдруг даже простой финт не получится? В первых матчах в начале игры я передерживал шайбу. До сих пор не знаю, чем это объясняется: излишним волнением или желанием доказать всем, что право играть в сборной я действительно заслужил? Самое важное для дебютанта — понять, что ты не хуже других, что и ты можешь играть на равных с самыми знаменитыми хоккеистами мира. Мне это было тем более трудно, что еще совсем недавно, наблюдая по телевизору за игрой лидеров мирового хоккея, я думал, что мне никогда не подняться до их уровня, что игра такого класса — недосягаемый эталон», — вспоминал Валерий Харламов.

В советской сборной никто не придал этим семнадцати шайбам большого значения. И, как оказалось, зря. Забегая вперед отметим, что именно благодаря такому «заделу» у сборной СССР при равенстве очков с командами Чехословакии и Швеции оказалась наилучшая разность забитых и пропущенных шайб, которая и вывела советскую команду на итоговое первое место в чемпионате.

Впервые за сборную Харламов отличился в поединке второго тура в матче со сборной Швеции, установив окончательный счет — 4:2 на 51-й минуте поединка. В третьем матче, который сборная СССР проводила против канадцев, Харламов провел уже две шайбы: на 7-й и 23-й минутах. Счет 7:1 в пользу советской команды, который зажегся на табло уже к 37-й минуте, не изменился до конца встречи. В этом поединке в молодой армейской тройке Бориса Михайлова заменил Евгений Мишаков.

Кульминацией всего турнира стали две встречи сборных СССР и Чехословакии. Мотивация у чехов в матче с русскими была запредельной. Неудивительно, что эта сборная дважды нанесла поражение советской команде — 2:0 и 4:3. После этих побед на улицы Праги вышли толпы болельщиков. Они разгромили в самом центре столицы страны представительство «Аэрофлота».

Когда в первом туре второго круга сборная СССР уступила чехам со счетом 3:4, на пресс-конференции тренеры сборной назвали виновниками поражения двух человек — многоопытного вратаря Виктора Зингера и… новичка Валерия Харламова. В третьем периоде при ничейном счете он потерял шайбу в своей зоне, после чего чехи и забили решающий гол. Из состава его не вывели, оставили, чтобы доказал свою пригодность сборной. Это только подстегнуло молодого хоккеиста: оставшиеся игры он провел с особым старанием и задором. Вот как он сам вспоминал о той злополучной игре. Этот отрывок лишний раз показывает, как остро Валерий Харламов переживал неудачи, как искал причины поражений не в ком-либо, а в своей игре:

«В раздевалке сборной СССР после матча воцарилась гнетущая тишина. Меня не нужно было ругать. Я сам понимал, что произошло. И меня не ругали. Не объясняли цену моей ошибки. Никто из ребят не упрекал меня, кто-то даже, проходя, постучал клюшкой по щитку — не расстраивайся, мол, не убивайся, всякое случается. Я протирал коньки и думал о матче, о том, что случилось. Из-за меня, из-за моей непростительной ошибки. Мне было стыдно. Из-за меня проиграли матч. Из-за меня проиграли чемпионат мира. Шесть раз подряд — с 1963 по 1968 год становились наши ребята чемпионами мира, и вот цепочка побед нарушается, рвется. Из-за меня рвется. Из-за меня, мальчишки, станут не чемпионами, а экс-чемпионами мира — бывшими, вчерашними чемпионами Анатолий Фирсов и Вячеслав Старшинов, Александр Рагулин и Виталий Давыдов, Виктор Кузькин и Владимир Викулов. От обиды у меня непроизвольно потекли слезы», — вспоминал Валерий Харламов.

Увидев, как сильно переживает игрок, к Харламову подошел главный тренер сборной Аркадий Иванович Чернышев и абсолютно спокойно, вроде бы даже не утешая его, обронил ненароком: «Ты только начинаешь играть в хоккей. И не нужно так расстраиваться. Это не последнее поражение в твоей жизни. И если ты так близко к сердцу будешь принимать каждую ошибку, любую неудачу, то надолго тебя не хватит». «Если бы Аркадий Иванович стал в ту минуту доказывать мне, что не все проиграно, не все потеряно, что есть некоторые, хотя и призрачные шансы, что мы все-таки станем чемпионами мира, то я бы ему, конечно же, не поверил: едва ли утешила меня такая малоуспокаивающая и нереальная надежда, вера в чудо. Видимо, по своему богатейшему опыту Чернышев это знал и потому нашел единственно правильные слова. “На ошибки надо реагировать иначе, — продолжал Аркадий Иванович, — надо анализировать свою игру, стараться понять, почему ошибся, и больше не повторять промахов…” Согласитесь, что после таких слов становится легче, хочется играть, доказывать, что ты не подведешь тренера, который понимает, как коришь ты сам себя за промашку», — признавался Валерий Харламов.

Нейтральность и «будничность» слов Чернышева вселили в Харламова надежду: с кем не бывает, зато в следующей игре покажу, что способен не только «бабочек ловить». «Впоследствии, после разговора с Аркадием Ивановичем, я играл все спокойнее, с большей верой в себя, меньше волновался, а когда ты веришь в свою силу, то ошибаешься реже — идя навстречу сопернику, чувствуешь, что можешь его обыграть, обвести, обмануть, не боишься ни опекуна, ни возможной ошибки, знаешь, что риск поймут и оправдают. И игра идет лучше. И хоккей самому себе кажется еще интереснее», — вспоминал хоккеист в автобиографии.

Эти два поражения так и остались единственными осечками сборной СССР на стокгольмском турнире. Все остальные встречи были выиграны: у Канады 4:2, Финляндии 7:3, Швеции 3:2 и, наконец, США 8:4. А благодаря той самой первой игре сборная СССР и заняла первое место. Разница шайб у советской команды оказалась «плюс 36» против «плюс 26» у шведов и «плюс 20» у чехов. Кстати, в матче второго тура со шведами, который сборной СССР кровь из носу нужно было выигрывать, а иначе бы они заняли третье место, случился поразительный эпизод, связанный с Тарасовым.

Великий мотиватор мирового хоккея, о котором мы подробно поговорим в следующих главах, после окончания второго периода, когда на табло горели цифры 2:2, зашел в раздевалку. Аркадий Иванович Чернышев давал наставления игрокам, пытаясь достучаться до них, завести. Некоторые игроки откровенно пропускали мимо ушей слова добрейшего и интеллигентного Чернышева, о чем-то шептались друг с другом.

Тарасов зашел в туалет, вышел из него, как всегда в таких случаях, потирая руки. Стал в центр раздевалки — и вдруг запел «Интернационал», международный пролетарский гимн, да так проникновенно, что у некоторых игроков готовы были пролиться слезы от такого пронзительного выступления. Когда Тарасов пропел: «Это есть наш последний и решительный бой», игроков заводить не требовалось. Они выскочили на лед, дожав шведов и вырвав у них победу.

Истории о пении Тарасова настолько обросли легендами, что и сами хоккейные ветераны путаются, что и когда пел Тарасов и как он настраивал хоккеистов.

Так, решающей для сборной СССР на чемпионате мира 1971 года опять стала игра со шведами. Советские хоккеисты уступали к третьему периоду встречи со счетом 2:3. И тут Тарасов, который, похоже, больше всех переживал за итоговый результат, зайдя в раздевалку, вдруг перебил проводившего установку Чернышева и запел гимн Советского Союза. «В этой истории мне больше всего запомнилось не пение Анатолия Владимировича, а последовавшая реакция Чернышева, — с улыбкой вспоминал Александр Мальцев. — Выждав, когда Тарасов закончит петь, Аркадий Иванович, еле сдерживая улыбку, сказал тихо, но так, что все в раздевалке покатились со смеху: “Ну, ты, певун, чего распелся, нельзя ли потише!” Внешне всё выглядело предельно дружелюбно, почтительно и мягко. Смешно было вдвойне, что, говоря абсолютно беззлобно и по-дружески, Аркадий Иванович разбавил эту фразу несколькими крепкими словечками. Естественно, мы расслабились, раскрепостились и вышли на третий период с одним желанием — не просто победить противника, а смять оборону шведов. Что, собственно, в итоге и сделали».

Вернемся к рассказу о чемпионате мира 1969 года. Драматическим оказался предпоследний матч первенства, в котором шведы выиграли у сборной ЧССР 1:0. «Забей они хотя бы еще гол, и стали бы чемпионами мира. Сравняй счет соперники — и золото досталось бы им. Наши ребята смотрели этот матч по телевидению в гостинице “Фламинго” и нервничали, пожалуй, больше, чем в любой игре, в которой сами участвовали. Их судьба была в чужих руках, они теперь ничего не могли сделать, а только судорожно хватались за подлокотники кресел в острые моменты игры, которая разворачивалась перед ними на экране телевизора. Но на этот раз его величество случай явно симпатизировал нашей сборной. Он выбрал единственный вариант, при котором советская команда, выиграв заключительную встречу турнира у канадцев — 4:2, стала чемпионом мира: набрала она столько же очков, сколько сборные Швеции и Чехословакии, но разница забитых и пропущенных шайб оказалась лучше у нашей сборной», — писал Владимир Дворцов, работавший на том чемпионате корреспондентом ТАСС.

«Турнир в Стокгольме проходил в сложной обстановке, и я не мог не заметить, что часть публики настроена против нас. Все это держало нас в постоянном нервном напряжении и, конечно же, влияло как-то на игру, на действия на поле. Впрочем, любители спорта постарше помнят, как дружелюбно и искренне приветствовала нас публика, когда мы во главе с капитаном совершали круг почета вдоль трибун стадиона “Юханнесхоф”, — вспоминал Валерий Харламов. — Мы возвращались после матча с канадцами в свою гостиницу и пели. Мы ехали почти час и все время, не умолкая ни на секунду, пели. В те минуты счастье было совершенно полным. В Стокгольме я впервые ощутил, что значит стать чемпионом мира. Никогда прежде не исполнялся гимн в честь победы, вклад в которую внес и я. Никогда прежде не просили у меня автографа, никогда не приходилось отвечать на вопросы журналистов».

Во время своего первого большого интервью Валерий Харламов признался, что, как нападающий, больше всего любит забивать. Причем уже тогда 21-летний игрок поразил опытного корреспондента ТАСС тем, как по полочкам раскладывает секреты мастерства нападающего. «Гол — бросок сильный, точный, внезапный. Сила, точность — это техника, а внезапность — хитрость игроков: в момент обводки хорошо бросать, когда вратарь перекрыт игроками или когда он начал двигаться вправо, например, а ты ему в левый угол. На противоходе. И с кистей надо бросать, это всегда внезапно для вратаря…

Больше всего нравится обводить соперников. Сорваться с места на скорости, одно движение — и защитник сзади… Первое время не только хвалили, но и ругали тренеры, партнеры. Потом уж я сам сообразил, что дружнее надо играть. С силовой борьбой не сразу у меня стало получаться. Но потом как-то додумался: в этом деле очень важно правильно выбрать момент для столкновения с противником. Сделаешь все аккуратно, останешься на ногах и с шайбой, поторопишься или промедлишь — пеняй на себя. Многому я научился в этом у Старшинова, Викулова, Давыдова. И делать на льду все надо как можно быстрее. Я с самого начала любил быстроту, но часто терял шайбу. Потом на тренировках стал справляться со скоростью, а дальше и в игре стало получаться».20

Журналист Борис Левин, который наблюдал за Харламовым с первых игр в большом хоккее, вспоминал, что видел своими глазами, как Валерий тайком, отвернувшись от всех, на церемонии чествования лауреатов трогательно поцеловал свою первую золотую медаль чемпиона мира.

Всего на чемпионате мира 1969 года дебютант сборной Валерий Харламов записал на свой счет по системе «гол плюс пас» 13 очков (6 шайб и 7 результативных передач). Он занял почетное и не только для новичка 5-е место в списке бомбардиров, который возглавил его кумир Анатолий Фирсов, набравший всего на один балл больше. Всего на этом чемпионате тройка Петрова отличилась 21 раз. Помимо результативной игры в атаке это звено выделялось в игре против сильнейших троек соперников. Именно этим, голодным до шайбы молодым ребятам Тарасов и Чернышев поручали опеку ведущих игроков сборных Швеции, Канады и Чехословакии. И они с этой целью успешно справились, оправдав выданные им авансы. Такого не могли предположить тренеры да и сами игроки накануне мирового первенства. Чернышев и Тарасов называли это звено лучшим в советской сборной. «Сыграли достойно. Молодежная тройка Петрова хороша. Особенно Харламов. Ему два зуба вышибли, а он сплюнул и вперед помчался», — сказал после окончания турнира Аркадий Иванович Чернышев.

«В 1969 году на чемпионате мира Валера уже будь здоров играл, — вспоминал Александр Гусев, добавляя, что на тренировках против Харламова было очень тяжело играть. — И ударить его не ударишь. Он такой верткий был, очень хорошо на коньках стоял, маневренный, клюшкой очень хорошо работал, чудеса творил. И на тренировках, и в играх».

После окончания того чемпионата в гостиницу, где жила сборная СССР, зашел один испанец и в холле столкнулся с Харламовым. В том заговорила испанская кровь. Валерий начал говорить с иностранцем бегло, бойко, чем поверг в смущение своего лучшего друга Александра Мальцева. «Не знал, Харлам, что ты настоящий испанец, так говоришь быстро», — по-дружески хлопнул Валерия по плечу товарищ по сборной. По признанию других хоккеистов, Валерий, несмотря на приличное знание испанского языка, говорить на нем стеснялся. Съездить в Испанию после завершения карьеры было его мечтой. У него хранились воспоминания о той детской поездке, когда ему было восемь лет, а сестре Татьяне — семь.

В сборной СССР Харламов сыграл со своими будущими постоянными партнерами по тройке Владимиром Петровым и Борисом Михайловым под номером 12. Легендарный 17-й номер был занят Евгением Зиминым и перешел к Харламову уже после чемпионата мира 1970 года.

На чемпионат мира 1969 года Михайлов, Петров, Харламов поехали едва ли не в качестве запасных, а уехали первой тройкой. Тогда, после этого первенства, глава Спорткомитета СССР Сергей Павлов своим единоличным решением присвоил Валерию Харламову, Борису Михайлову и Владимиру Петрову звания заслуженных мастеров спорта, не спросив об этом ни у Тарасова, ни у Чернышева.

Первым в стокгольмском аэропорту о присвоении самого высокого в советском спорте звания Харламову сообщил Вячеслав Старшинов, который каким-то непостижимым образом узнал это раньше всех, опередив даже тренеров. Так Валерий Харламов прошел путь от перворазрядника до заслуженного мастера спорта всего за 15 недель — уникальный случай по требовательным советским меркам. Тарасов бушевал, гневался, вышел из себя. Как так? Без году неделя в сборной — а уже заслуженный?! Больше всего он обижался на то, что решение о присвоении званий было принято без согласования с ним, без его ведома. Тарасов считал, что звание это, как и многие другие регалии в Советском Союзе, нужно было заслужить.

За победу на чемпионате мира 1969 года Валерий Харламов получил и свою первую государственную награду — медаль «За трудовую доблесть».

Впрочем, кто сказал, что молодой хоккеист удовлетворился достигнутым и посчитал, что дело сделано? «Когда они вернулись, Харламов даже меня удивил. Он, поехавший в Швецию перворазрядником, а вернувшийся заслуженным мастером спорта, был недоволен собой. Не оставил у Валерия этот первый для него чемпионат мира полного удовлетворения — мог (это проскальзывало в его разговорах) сыграть лучше», — вспоминал Борис Кулагин.

После чемпионата мира 1969 года и окончания успешного для него первого полноценного сезона в большом хоккее Харламов стал задумываться над тем, как улучшить свою игру. Пришел к нескольким важным для себя выводам. Во-первых, заметил, что когда стал лучше пасовать товарищам на льду, то заметно прибавил в скорости. Вывод: кто меньше возится с шайбой, тот быстрее двигается на льду. Во-вторых, начав изучать поведение голкиперов в воротах, понял, что те ждут, когда нападающий завершит обводку защитника и уже тогда бросит. «В какой-то момент обводки, когда вратарь ждет, чем единоборство кончится, я стараюсь, не завершая ее, бросить. Если это удается, вратарь, как правило, оказывается застигнутым врасплох», — признавался Валерий Харламов.

Так родились его знаменитые броски. Предпочитал атаковать ворота не щелчком, а кистевым броском. «Кистевой бросок для вратаря опаснее. Он неожиданнее, и ему труднее предугадать направление полета шайбы», — рассуждал Харламов. Наконец, маневры у самих ворот, которые зрители называли артистизмом. Сколько натерпелись от Валерия Харламова вратари соперников, когда он «своим танцем» на льду показывал, что будет бросать, скажем, вправо, а сам поражал левую девятку ворот. Вячеслав Фетисов признавался, что Харламов с блеском демонстрировал эти фокусы на тренировках. «Третьяк об этом знал, готовился, а Валера все равно, раз за разом, забивал ему», — вспоминал он.

При всей его малой комплекции форвард абсолютно не чурался столкновений с могучими по комплекции защитниками, более того, сколько раз шел, словно на таран, а в самый последний момент увиливал от них. «Если стокилограммовый защитник стоит, а я мчусь на него, моя кинетическая энергия больше. Важно только поймать момент, когда он расслабится, застигнуть его врасплох. А для этого надо убедить его в том, что я не иду на столкновение, постараюсь сейчас избежать его. И толкнуть. Тут необходимо то же умение перехитрить противника», — говорил Валерий Харламов Владимиру Дворцову.

Именно после этого чемпионата Харламов завоевал симпатии как специалистов, так и требовательных болельщиков. В традиционном опросе еженедельника «Футбол-хоккей», который выявлял лучшего хоккеиста сезона 1968/69 года, он с 51 баллом, полученным в результате опроса журналистов, занял четвертое место в списке. Уступил только признанным корифеям: Анатолию Фирсову с 69 баллами, который был признан лучшим хоккеистом СССР, вратарю Виктору Зингеру (63 очка) и Вячеславу Старшинову (56).

Глава 5 ВЗЛЕТ ХОККЕИСТА ХАРЛАМОВА. ОЛИМПИАДА В САППОРО

В 1970 году в интервью газете «Советский спорт» Анатолий Фирсов, отвечая на вопрос журналиста, кого бы он назвал своим преемником в хоккее, сказал, что это — Валерий Харламов. Эта оценка радовала Харламова не только потому, что Фирсов выделил его среди таких многообещающих молодых игроков, как Александр Мальцев, Александр Якушев, Борис Михайлов. А потому, что Валерий Харламов считал своего старшего товарища по ЦСКА игроком номер один не только в советском хоккее тех лет, но и вообще в истории этого вида спорта, всегда мечтал научиться играть так, как умел Фирсов. Такого же мнения, кстати, придерживается и Александр Николаевич Мальцев.

Харламов, на которого буквально обрушилась мировая слава, всё еще продолжал обучаться премудростям большого хоккея. Благо рядом были мастеровитые и всегда готовые помочь старшие товарищи. Наблюдая за тем же Фирсовым, Валера не уставал удивляться его финтам, особенно знаменитому «конек — клюшка — конек» и страшной силы броску, который считался самым мощным не только в СССР, но и в Европе.

В начале своей блистательной карьеры Харламов говорил, что ему требуется некоторое время, чтобы «включиться в матч». «Мне всегда нужно в начале игры подержать шайбу. Игрока, владеющего шайбой, толкают, оттирают, бьют, но когда тебя чуточку “обобьют”, ты готов к игре, чувствуешь шайбу, привыкаешь к ней. А если сразу начать играть в пас, то потом в сложных ситуациях можно растеряться, утратить контроль над собой, над своим состоянием», — признавался хоккеист.

Из-за того, что чемпионат мира проводился не в апреле, а в марте, первенство СССР сезона 1969/70 года закончилось лишь 29 апреля — позже, чем обычно. Уверенную победу одержали московские армейцы, в составе которых на первый план вышла тройка Петрова. Сам центрфорвард стал лучшим бомбардиром первенства, забросив 51 шайбу. 40 шайб забросил Борис Михайлов, 33 — Валерий Харламов. Таким образом, на счету тройки оказалось 124 заброшенные шайбы — больше, чем у половины игравших в этом чемпионате команд! И вообще игроки ЦСКА, который в 15-й раз стал лучшей командой страны, в 39 поединках забросили 321 шайбу, почти на 60 шайб больше, чем занявший второе место «Спартак». Невероятный результат! В этом сезоне произошло еще одно историческое событие: в концовке чемпионата место в воротах ЦСКА занял Владислав Третьяк. Как оказалось, почти на полтора десятилетия.

А еще раньше тройка Петрова стала ударной на чемпионате мира 1970 года, который, как и год назад, проходил в Стокгольме. Вообще-то чемпионат мира планировалось провести на родине хоккея — в Канаде. «Сейчас или никогда!» — писали канадские газеты, прямо призывая своих хоккеистов не посрамиться на родном льду. Ни один чемпионат мира до этого не сопровождался такой пропагандистской шумихой. На карту канадцами было поставлено всё.

На летнем конгрессе Международной лиги хоккея на льду в 1969 году было принято несколько важных решений, в частности разрешено принимать участие в чемпионатах мира девяти профессионалам из низших лиг. Однако в январе 1970 года конгресс пересмотрел это решение. В знак протеста канадцы предъявили ультиматум Международной лиге: или та снимает запрет на участие в первенствах планеты профессионалов, или Канада отказывается принять у себя предстоящий чемпионат. Лига на уступки не пошла. Чемпионат мира был перенесен в столицу Швеции, а бойкот канадцами мировых хоккейных первенств продолжался до 1977 года.

Сборная жила в том же отеле «Фламинго», что и год назад. Харламова поселили в одном номере с Анатолием Фирсовым. Сбылась его давняя мечта — обстоятельно поговорить со своим кумиром, узнать у него секреты мастерства. Общение началось со споров: труднее или легче будет играть в Стокгольме, чем год назад? Харламов был уверен, что не легче. Фирсов больше молчал, слушая настырного новичка, и уверял, что, по меньшей мере, будет никак не интереснее. Острота ощущения большого хоккейного праздника, как это было в 1969 году, немного притупилась. Тот же город, те же улицы, тот же стадион. А вот чувства уже не такие яркие, что годом ранее. Да и зрители не проявляли такого интереса к чемпионату.

Первый поединок сборная СССР проводила против финнов. Матч собрал чуть менее трех тысяч зрителей. Благодаря голам Петрова и Мальцева в ответ на точный бросок финна Лейму советские игроки с трудом удержали скромное преимущество.

Несмотря на отсутствие канадцев, чемпионат мира 1970 года в спортивном отношении был довольно напряженным. Во втором и третьем турах сборная СССР катком прошлась по сборным ФРГ (12:0) и Польши, которая заменила на турнире канадцев (7:0). Этот турнир стал бенефисом динамовца Александра Мальцева, который в игре с немцами оформил «покер» — забил четыре гола. К слову, Мальцев с 21 набранным баллом стал лучшим бомбардиром чемпионата и был признан лучшим нападающим.

На этом турнире оспорить советское хоккейное превосходство взялись не чехи, у которых сборная СССР выиграла в четвертом туре со счетом 3:1, а хозяева — шведы. Они играли с советской командой в пятом, заключительном матче первого круга. В составе сборной Швеции в этот вечер блистал вратарь Холмквист по прозвищу «Болтунишка». Накануне игры он прикинулся больным. Как стало известно позже, это было сделано для того, чтобы усыпить бдительность русских. Появившись же на льду, Холмквист творил чудеса, ловил всё, что летело в створ. Тут, как назло, получил травму «советский вратарь без нервов», как называли западные СМИ Виктора Коноваленко. У него было сильнейшее рассечение брови. «В госпитале целый консилиум собрали, крутили-вертели так и этак. 37 рентгеновских снимков сделали! Потом начали шпильки вставлять — множественный перелом переносицы оказался. Швед на всей скорости врезался коньком», — писал в своей книге «Третий период» Виктор Коноваленко.

После окончания второго периода шведы вели со счетом 3:1. И хотя Харламову удалось найти брешь во владениях Холмквиста, хоккеисты «Тре крунур» наказали юного Третьяка, вышедшего на замену Коноваленко, забросив четвертую шайбу. Как после признал на пресс-конференции Аркадий Иванович Чернышев, «шведы играли просто лучше». Они одержали победу 4:2, заставив трибуны прыгать от восторга и бить в барабаны. Когда шведские хоккеисты отправились в раздевалку, трибуны хором запели шведский гимн. Шведы радовались так, будто их сборная только что выиграла не один матч, а весь чемпионат на родном льду. На первых полосах ведущих шведских газет пестрели красочные заголовки, подчеркивавшие мастерство Холмквиста и лучшего нападающего в составе шведов центрфорварда Ульфа Стернера. «Благодаря игре Стернера и его партнеров шведы снова стали твердой валютой на чемпионатах мира», — писала одна из местных газет. В другой появился коллаж: фотография этого нападающего и лучшего шведского жокея Нурдина верхом на жеребце, который недавно был куплен в СССР, сопровождалась надписью: «Эти два парня знают, как управлять русскими».

После этой игры в советской сборной состоялось собрание. Виновными в неудачном выступлении были признаны хоккеисты тройки Петрова. «Тренеры на каком-то отрезке чемпионата здорово ругали нас. Петрова даже снимали с игры. Укоряли тройку за себялюбие, за отсутствие паса. Мы всё понимали. Понимали, когда корят нас “по делу”, когда “для педагогики”. Старались. Пот катил ручьями. И в игре, и на тренировках. Каждый матч мы играли на пределе своих возможностей. Всё как будто было при нас, а игра не шла. Пропала свежесть», — вспоминал Валерий Харламов об игре своей тройки на чемпионате мира 1970 года. Объяснение этому, по словам хоккеиста, заключалось в том, что он и его партнеры «хотели доказать, что они не временщики», и именно поэтому «перебарщивали в своем рвении».

И началось. Финнов, главное открытие этого чемпионата, раскатали со счетом 16:1. При том что в том матче вратари финнов (Илонен и сменивший его Валтонен), помимо 16 пропущенных, умудрились отразить 53 броска советских хоккеистов в створ ворот. Почти 70 точных бросков в ворота соперника на столь представительном турнире — кажущийся невероятным показатель по нынешним временам. Более того, Илонену потом дали приз лучшего голкипера чемпионата. Все это говорит о том, как разозлились советские игроки и особенно тройка Петрова.

Хет-трики в составе советской команды оформили Харламов и Михайлов, по два раза отличились Мальцев, Фирсов, Якушев. Через день, не сбавляя оборотов, сборная СССР победила команду ФРГ со счетом 7:1. На следующий день со счетом 11:0 были разгромлены поляки. Забив в этой встрече четыре гола, Александр Мальцев побил казавшийся вечным рекорд национальной сборной Всеволода Боброва (13 шайб), установленный на чемпионате мира 1957 года.

27 марта советские игроки легко расправились с чехами и начали готовиться к решающей игре со шведами, которая была запланирована как раз на католическую Пасху. К этому моменту сборная СССР возглавляла таблицу, опережая шведов на одно очко. В матче между собой чехи и шведы сыграли вничью. Ажиотаж вокруг ставшего финальным поединка сборных Швеции и СССР поднялся неимоверный. Набожный шведский тренер Арне Стремберг, который в детстве даже мечтал стать пастором, накануне вечером не пошел на пасхальную мессу в церковь, как делал это каждый год, а всю ночь чертил у себя на базе тактические схемы игры против русских.

Изумлению шведов не было предела, когда они увидели, что место в воротах советской сборной занял Виктор Коноваленко. И это несмотря на перелом переносицы, который, как представлялось шведам, вывел его из игры как минимум на несколько недель. Владислав Третьяк позже признавался, что именно тогда он впервые понял, что такое настоящее мужество. Советская сборная не позволила шведам развернуться на площадке и выиграла со счетом 3:1. Шайбы в этом матче забросили Мальцев, Викулов, Петров. Впечатляющий, уже пятнадцатый для него на этом первенстве планеты гол Александра Мальцева, забитый Холмквисту, позже крутили многие западные телеканалы. Тогда Мальцев, получив шайбу в своей зоне, обвел по дороге нападающих, «скрутил в узел» двух защитников, столкнув их лбами, наконец, объехал ворота Холмквиста, заведя шайбу в пустые ворота. Сам Александр Мальцев признавался, что считает этот гол самым любимым в своей карьере.

Харламов забил семь шайб; столько же было у Михайлова, пять — у Петрова. Михайлов и Харламов поделили между собой седьмое место в списке бомбардиров: по семь заброшенных шайб и по три результативные передачи.

Находилось у Харламова время и для шуток.

— Чего вам в этом году не хватало? — спросил его по окончании чемпионата писатель и драматург Яков Костюковский.

— Канадцев.

— А какая тройка больше всего понравилась?

— Никулин — Вицин — Моргунов. Нам в Стокгольме вашу «Кавказскую пленницу» показывали. (Костюковский был одним из авторов сценария фильма.)

«Валера был заправским шутником вместе с Сашей Мальцевым, — вспоминал в разговоре с автором Владимир Винокур. — У Мальцева часто были “шутки не для печати”. Валера тоже мог сказать крепко, но абсолютно беззлобно». Журналист Борис Левин вспоминал, как однажды Валерий Харламов после трудного матча в «Лужниках», облизывая на ходу губы, на минуту задержался по пути в раздевалку, спросив у журналиста: «Ну, как я сегодня играл?» — «Валера, ты же три забросил, о чем тут можно говорить?!» — удивился Левин. «А сам (Тарасов) говорит, что я играл на блондинок», — хитро улыбнулся Харламов.

Вспоминает Вадим Никонов: «Моя жена знает французский язык почти в совершенстве. И Валера постоянно подкалывал ее. То пытался показать какой-то заграничный акцент, специально шепелявил, то постоянно вставлял в разговор свое любимое “тлитцать тли”. Однажды спросил ее на полном серьезе: “Таня, ты знаешь французский?” — “Конечно, знаю”. — “Тогда переведи мне вот какую фразу: дай трэ до по-нэдэ”. Жена смутилась, а Валера, выдержав паузу, улыбнулся и ответил так, будто только что одержал победу на льду: “Это значит: дай трешку до понедельника”».

По окончании сезона Валерий Харламов заехал к отцу на завод, долго общался с рабочими. Потом отправился в пионерский лагерь, где играл в футбол с детишками. Ему было всего 22 года. Два года, как он начал свой путь в большом хоккее, а в багаже уже два золота всесоюзных первенств и два титула чемпиона мира. И главное, у Харламова и у его партнеров по звену был огромный потенциал для роста.

…В 1971 году Валерий Харламов познакомился с человеком, которому суждено было находиться рядом с ним оставшиеся годы жизни. Михаила Туманова многие хоккеисты тех лет, с которыми довелось побеседовать автору этих строк, называли не иначе как «телохранителем Харламова». На все руки мастер, могучий даже сейчас, когда ему уже за семьдесят, Михаил Александрович оберегал хоккеиста от всяких напастей и злоключений. Следил, чтобы тот не сорвался в загул, ограждал от буйных фанаток, был его водителем, занимался машиной, помогал его семье, за что его любили все Харламовы.

«Миша не пил спиртного, но обожал чай с конфетами. Как придет, к нам вечером, так мы уже знаем, что надо готовить чайник на полтора-два литра. И непременно горы конфет», — улыбаясь, вспоминала Татьяна Харламова.

«С Валерой я познакомился позже, чем с его партнерами по команде», — рассказывает Михаил Туманов. Бывший водитель «Совтрансавто», советской компании, занимавшейся автомобильными перевозками за границу, он по-прежнему в рабочем строю. На момент нашего знакомства, которое состоялось в феврале 2014 года, М. А. Туманов занимал должность начальника департамента эксплуатации строительно-монтажного управления № 1, которое расположено недалеко от района Очаково.

В Москву Михаил Туманов вернулся в начале 1970-го после демобилизации из Ташкента и поселился в подмосковном Красногорске. Там познакомился с центрфорвардом ЦСКА и сборной СССР Владимиром Петровым, который жил в соседнем доме. Так случилось, что Туманов устроился на работу в ресторан «Архангельский». А жили армейцы (хоккеисты, футболисты, баскетболисты) большую часть года на базе в Архангельском. Там была одна комната отдыха внизу, где размещалась столовая, имелся телевизор в холле, а больше, по большому счету, ничего и не было.

Как справедливо замечают армейские ветераны, министр обороны Андрей Антонович Гречко сделал для ЦСКА, в котором души не чаял, больше, чем все советские министры обороны, вместе взятые. Он дал распоряжение построить самую современную по тем временам спортивную базу в живописном Архангельском, а также свой стадион на Песчаной улице, армейский спортивный манеж, в 1990-е годы превратившийся, правда, в барахолку.

В свободное время спортсмены гуляли по парку, вечером после игр приходили поужинать в ресторан «Архангельский». Он был построен по личному распоряжению председателя Совета министров СССР Алексея Николаевича Косыгина, который целых 16 лет, дольше всех в истории страны, руководил советским правительством и о котором с теплотой вспоминают многие ветераны. Ресторан задумывался как место встреч иностранного дипломатического корпуса, поэтому и меню, и уровень обслуживания были в нем с приставкой «супер». Михаил Туманов рассказал, как открывался ресторан. Однажды Алексей Николаевич вместе со своей дочкой Людмилой решил прогуляться по усадьбе Архангельское, находившейся совсем рядом с его правительственной дачей. Захотел перекусить. Увидел забегаловку, где стояли высокие столы без стульев, продавали водку и бутерброды сомнительного качества, несмотря на то, что провести свой отдых сюда стремились москвичи и иностранцы. Тут же, по его указанию, в Архангельское вызвали первого секретаря Московского обкома партии Василия Ивановича Конотопа.

Уже на следующий день начались работы по сносу забегаловки и строительству нового ресторана. Он получился роскошным, а позже, как теперь принято говорить, стал культовым. Достаточно сказать, что в ресторане имелись своя коптильня, свое производство, а работало в нем около ста человек.

Тарасов не запрещал игрокам ходить ужинать в ресторан «Архангельский». У него не было принято, чтобы какие-то люди специально следили за режимом игроков и наутро докладывали мэтру, кто и как «провел вечер». Хотя Тарасов, если бы захотел, мог узнать всё, что ему было нужно, о том или ином своем подопечном.

В Архангельском Туманов познакомился и с начинающими армейскими звездами — Харламовым, Лутченко, Третьяком, Цыганковым и другими. К тому времени Михаил успел поработать автослесарем и с машинами был на «ты». Хоккеисты ЦСКА часто приходили к нему, выражаясь современным языком, сделать тюнинг — приукрасить своих железных «красавцев» или поменять ту или иную деталь. Туманов никому не отказывал. Более того, вскоре едва ли не половина хоккейного ЦСКА выписала ему доверенности на автомобили, чтобы он мог в свободное от работы время развозить самих хоккеистов или их родных. По его словам, таких доверенностей было чуть ли не с десяток. Машина Харламова и вовсе стала для Туманова родной. Он возился с ней, как со своей, проводил техосмотр и профилактику. Позже Туманов организует ремонт первой «Волги», на которой Харламов разбился в 1976 году.

«Тарасов первое, что спросил: “Кто это?” Ему ответили — это Миша, друг Петин (Петрова. — М. М.). У него тут теща — Манюня работает. У меня теща действительно работала поваром в Архангельском, в санатории, кормила всех спортсменов. Видимо, Тарасов узнал, что я не употребляю алкоголь, у меня жесткое отношение к тем, кто это дело жалует. Тогда он и сказал: “Ладно, ему можно с ребятами находиться”. При Тарасове ведь никто из посторонних не имел права, невзирая на регалии и звания, прийти в автобус и ехать с командой. Только если Тарасов разрешил. Мне он в этом не отказал. Мне как бы посчастливилось стать членом команды ЦСКА. Не только при Тарасове, но и при других тренерах — Всеволоде Боброве, Косте Локтеве», — вспоминал Туманов. При этом Тарасов, узнав, что большую часть времени Туманов помогает Харламову, напутствовал его: «Миша, береги Валеру».

У Михаила Александровича среди армейских хоккеистов была кличка «Лесной», потому что был он тогда, как сам признается, «колоритной внешности». Словно вышел из леса — заросший, большой. «Ребята мне говорили: Миша, надо туда-то съездить. Кто-то из их родных просил, когда надо было помочь что-то отвезти. Я был с ними всегда. Не знаю, как-то так получилось, что я стал помогать им во многих бытовых вопросах. Много было всяких вещей. Если надо было кому-то по здоровью помочь, я помогал. Помню, как у них у всех в одночасье поменялись автомобили. У Валеры был “москвич”, на котором он в начале 1970-х попал в аварию. Правда, он на нем почти не ездил. Ремонтировал его тогда первый муж его сестры Татьяны. После победы на Олимпиаде в Саппоро у всех армейцев, игроков сборной, появились новенькие, только что сошедшие с конвейера “Волги”. Первыми, по-моему, у Третьяка и Валерки. Тогда на его машине и стали красоваться знакомые всем сотрудникам ГАИ те самые знаменитые номера, как на его хоккейном свитере: 00-17».

По словам Туманова, некоторые хоккеисты ЦСКА уже во второй половине 1970-х захотели почувствовать себя настоящими лихачами. «Едешь за ними после ресторана, они немного подшофе, я за ними, не дай бог, что случится. Они начинают куражиться. Скорость резко прибавляют, закладывают виражи, едва в кювет не сваливаются. Спасало и уберегало их от аварий, пожалуй, то, что у них была блестящая реакция. Я не выдерживал этого, тормозил их, чуть ли не дрался с ними», — рассказывал Михаил Александрович.

С Харламовым Туманов действительно общался чаще, чем с его партнерами по тройке: Борис Михайлов и Владимир Петров к тому времени уже обзавелись семьями. «Постепенно отношения из товарищеских переросли в дружеские. Я познакомился со всеми его родными и близкими, которые жили в Москве, включая знаменитого деда Сергея».

Было откровением узнать, что, оказывается, Анатолий Тарасов запрещал игрокам накануне игр ездить на машинах, да и вообще не был сторонником того, чтобы хоккеисты садились за руль. Нет, Тарасов не боялся того, что хоккеисты разгонятся и разобьются, хотя опасения такого рода в душе легендарного наставника, наверное, присутствовали. Просто он полагал, что, отвлекаясь на свои машины и постоянно думая о них, игроки должным образом перестанут сосредотачиваться на хоккее, расслабятся и потеряют концентрацию. Мог ли Тарасов тогда, сорок с лишним лет назад, представить, какие роскошные лимузины окажутся в автопарках нынешних спортивных звезд?!

Спортсмены приезжали на сборы в Архангельское и там, у ворот, оставляли свои машины. А на игру и на тренировки ездили уже на автобусах. У ЦСКА в начале 1970-х годов был автобус Львовского автозавода, после на смену ЛАЗу пришел из Венгрии новенький «икарус».

В отсутствие хоккеистов за руль садились их жены. «Сусанна Мальцева хорошо водила. Михайлова Бори жена Татьяна, Надя Петрова отлично водили, жена Лебедева Юры из “Крылышек”. Тогда была мода такая, все начали учиться управлять машиной», — вспоминал Михаил Туманов. На базе в Архангельском было мало развлечений. Разумеется, никаких игровых приставок, в которые любят сегодня сражаться молодые игроки. В лучшем случае — настольный хоккей. В основном играли в бильярд. Смотрели кино.

В чемпионате СССР 1970/71 года принимали участие не 12, как годом ранее, а 9 клубов. Первенство в тот год проводилось в пять кругов. Серьезную конкуренцию армейцам составило московское «Динамо», в котором блистал Александр Мальцев, забросивший 37 шайб. Динамовцы шли на первом месте большую часть чемпионата, уверенно победив ЦСКА в трех поединках из пяти. Но в последних двух кругах в поединках со «Спартаком» неожиданно потеряли шесть очков и еще пять — в противостоянии с армейцами из Ленинграда. В результате динамовцы уступили верхнюю строчку армейцам. ЦСКА обогнал их на семь очков в турнирной таблице. Как отмечали специалисты, динамовцам не хватило второго дыхания.

При этом на заключительном отрезке чемпионата здорово прибавила в игре именно первая тройка, которой основательно доставалось от Тарасова в тот год. По итогам чемпионата Валерий Харламов, забросивший 39 шайб и отдавший 12 результативных передач, занял второе, вслед за Мальцевым, место в гонке бомбардиров. Два друга вошли в тройку лучших нападающих чемпионата СССР.

В 1971 году впервые игры мирового первенства принимал швейцарский Берн. Там состоялся первый круг состязаний, а во втором шестерка команд-участниц соревновалась уже в Женеве. Несмотря на наличие в Берне хоккейной арены, хозяева решили отличиться и возвели еще один хоккейный стадион на месте одного из атомных убежищ. Это оказалось дешево и сердито. Раздевалки для команд и арбитров, холодильные установки и даже пресс-центр с баром строители по просьбе организаторов вписали в интерьер подземных помещений. Сама ледовая арена разместилась над убежищем. Собранная из легких конструкций, стекла и пластмассы, внутри она «превратилась» в настоящий холодильник. В результате в день дебютной игры организаторы были вынуждены положить на все 11 тысяч зрительских мест шерстяные пледы, а затем постоянно выносить их со склада на все последующие встречи.

Сборная СССР приехала на турнир в ранге явного фаворита, выиграв восемь предыдущих чемпионатов и намереваясь продолжить победную серию. Вместе с тем настроения в тренерском штабе были тревожные. Тренеры заводили игроков, понимая, что чем больше команда СССР выигрывает чемпионаты мира и чем дольше продолжается ее победная серия, тем злее становятся соперники. И Чернышев, и Тарасов, по воспоминаниям ветеранов, не только не позволяли сборникам расслабиться, а увеличили объем нагрузок на тренировках и количество тактических занятий. Несмотря на то, что сборная СССР одержала три легкие победы на старте турнира, последовательно со счетом 11:2, 8:1 и 10:2 обыграв команды ФРГ, Финляндии и США, тренеры сборной были не особенно довольны. И даже когда со счетом 8:0 наши «раскатали» шведов, напряжение сохранялось.

Кстати, тогда в стане шведской сборной разразился скандал. Газетчики выяснили, что накануне столь важной игры некоторые шведские хоккеисты вдоволь повеселились в ночном клубе. В те «патриархальные» годы, когда хоккеисты не были столь свободны в своем поведении, как сейчас, это произвело настоящий фурор. На фоне разгромного поражения от Советов любимцы нации быстро превратились в изгоев. Благо шведы выкрутились, одумались и заняли итоговое третье место на пьедестале.

В первых матчах «пушка» первого армейского звена молчала, в сборной солировали Фирсов и его партнеры. В итоге Анатолий Фирсов с 19 набранными очками стал лучшим бомбардиром чемпионата, вошел в тройку лучших игроков атаки и стал лучшим нападающим.

Тренеры упрекали первую тройку в том, что они жалеют себя и не выкладываются на льду полностью. «Вы много суетитесь. Играете на себя. У вас пропали пас и взаимопонимание», — повторял Тарасов, всё больше заводясь. Даже когда в поединке второго круга тройка Петрова забросила три шайбы в ворота западных немцев, Тарасов недовольно буркнул: «Вами, молодые люди, мы недовольны».

«Переусердствовали мы на тренировках», — скажет позже Валерий Харламов, объясняя проблемы с качеством игры физической усталостью. А потом их прорвало, как в концовке всесоюзного первенства. Причем прорвало в решающий момент, что, как известно, является уделом настоящих мастеров. В заключительной игре со шведами именно они сделали результат.

Советские хоккеисты уступали к третьему периоду встречи со счетом 2:3. В перерыве произошел тот самый эпизод, когда Тарасов запел гимн Советского Союза. Причину такого «раскрепощения по-тарасовски» объяснил в беседе Владимир Богомолов. «Замысел у Тарасова был простой. Он доминанту пораженческую у них снял. Они думали о счете все время. А он зашел в раздевалку, запел гимн и убрал всё это. Тогда существовала идеология, нацеленность на результат. Не смог бы Тарасов переломить ту игру, если бы вдруг ни с того ни с сего, когда в раздевалке сидят здоровые и приунывшие мужики, не запел бы гимн. Они вышли на лед и порвали соперников. Фабио Капелло (тренер сборной России по футболу. — М. М.) запел бы? Никогда», — уверен Владимир Богомолов.

А тогда, в решающие минуты игры со шведами в 1970 году, именно Харламов, Михайлов, Петров, забив по голу каждый, всего за девять минут полностью перевернули ход матча. Сборная СССР победила, опередив в итоговой таблице чехословацкую сборную на два очка и став в девятый раз подряд (недостижимый рекорд в истории мировых первенств!) лучшей на планете.

Радовали глаз фамилии в списке бомбардиров этого первенства. На вершине — Анатолий Фирсов, который будто обрел вторую молодость. Следом — уступивший ему всего два балла (5 голов и 12 результативных передач) Валерий Харламов, далее Мальцев, Петров, Викулов. Шестое место Борису Михайлову пришлось разделить с американцем Гэри Гамбуччи.

В ту пору совместно с чемпионатом мира проводились и игры чемпионата Европы. Точнее, в его зачет брались те игры на мировом первенстве, которые проводили между собой европейские сборные. Так вот на этих играх случился любопытный казус. Если чемпионом мира в 1971 году стала советская команда, то чемпионом Европы — хоккеисты сборной ЧССР, которые потеряли очки во встречах с американцами, но набрали больше баллов в противостоянии с европейскими командами.

Девятое подряд золото мировых первенств стало последним в богатейшей коллекции наград у бессменного тренерского дуэта Чернышев — Тарасов. Через год с небольшим их «попросят» из сборной…

А пока по возвращении в Москву мэтр армейского тренерского цеха стал нагружать первую тройку больше, чем обычно. Собственно, этого и следовало ожидать после той накачки, которую он устраивал им во время чемпионата. Уже в Москве Тарасов не уставал повторять, что за парой успешных сезонов, когда кажется, что ты поймал птицу удачи за хвост, следует неизбежный психологический провал. Может пропасть желание тренироваться так же упорно, как когда ты только начинал путь к вершине. Это, по мнению Тарасова, и произошло в Швейцарии. «То наше первенство действительно было не лучшее», — заметит позже Борис Михайлов.

Тренировочный сбор перед сезоном 1971/72 года Анатолий Тарасов решил провести в дружественной ГДР. Не успели хоккеисты распаковать чемоданы, как «главный» устроил собрание и выступил на нем, как принято сейчас говорить, с программной речью. Мэтр понимал, что в ЦСКА, впрочем, как и в сборной, в силу объективных причин начинается естественная смена поколений. Начал с того, что предстоящий сезон будет необычайно трудным, особенно для сборников. «Динамо», «Спартак» уже дышат в затылок. А в 1972 году сборников ждет непростая Олимпиада на другом конце материка — в Японии. И, главное, серьезное испытание в негостеприимной Праге, где советским хоккеистам предстоит завоевать юбилейный десятый титул чемпионов мира. «Не забывайте, что близится 55-я годовщина победы Октябрьской революции», — сказал Тарасов.

Игроки и сами знали, как это важно для Кремля, где любили разного рода «юбилейные» титулы. «Соперники стремительно догоняют нас в мастерстве. Поэтому негоже играть так, как играли наши деды», — отрезал Тарасов, внимательно глядя на хоккеистов первой тройки.

Под словом «деды» он подразумевал поколение Всеволода Боброва, с которым был непримиримым соперником и в спорте, и в жизни. Надо сказать, что слово «ветераны» отсутствовало в лексиконе Анатолия Владимировича. Он предпочитал употреблять слово «возрастные». В эту категорию относил игроков, которые приближались к тридцатилетнему рубежу или уже перешагнули его.

А дальше была вторая часть его выступления. Тарасов перешел к новым тактическим построениям, обрушив на игроков поток совершенно неожиданной для них информации. Подобную «революционную» схему игры он опробовал на победной Олимпиаде в Гренобле в 1968 году. Тарасов заявил, что отныне в команде не будет классической пятерки — два защитника и три нападающих. Он намерен играть по новой схеме, которая сильно смахивала на футбол. «Тройка Толи Фирсова будет играть с Палычем (Рагулиным) в амплуа центрального защитника. Его задача — играть на ближних подступах к своим воротам. Викулов и Цыганков будут исполнять роли полузащитников, атакуя, но и помня, что они в известной мере защитники, которым поручается атака крайних нападающих соперника. Впереди находятся два острых нападающих», — объяснил суть своей задумки Тарасов изумленным игрокам. По Тарасову, в этой ситуации нападающим открывалось бы больше пространства для маневра, но возрастала их личная ответственность за результат. «На эту роль больше всего подходят думающие игроки, техничные, любящие идти в единоборство. — Тарасов взял победоносную паузу. — Думаю, что с этим лучше всего справятся Фирсов и Харламов».

В зале воцарилась гробовая тишина. До игроков еще не дошел весь смысл задумки Тарасова. Было ясно одно — тренер разбивает не одно, а два своих ударных звена, которые приносили армейцам и сборной львиную долю набранных очков. Этот шаг Тарасова никто не мог понять, к тому же в мировой практике до этого не было случаев, чтобы главный тренер разбивал два ведущих и лучших звена своей команды.

«А теперь готовьтесь к тренировке», — сказал Тарасов, покидая зал для собраний и не давая игрокам возможности задать ему вопросы. Что же, слово Тарасова — это не просто закон. Это закон, подлежавший немедленному исполнению. Но всё случилось так внезапно. Неужели во всем виноват последний чемпионат мира? Игроки расходились переодеваться понурые и явно ошеломленные новой «реорганизацией».

«Мы обиделись. Ужасно обиделись на тренера. И… друг на друга: нас разбивают, а мы ничего не можем сделать. Думаю, особенно обидным это решение показалось Михайлову с Петровым. Они, опасаюсь, могли подумать, что я согласился на реорганизацию с легкой душой, ведь меня ранее подключали к большим мастерам. Мне тоже было обидно за нашу тройку. Неловко чувствовал себя перед партнерами: в конце концов, пришел в звено последним — самым молодым и неопытным, ребята помогали мне, опекали, давали возможность поверить в собственные силы, а я, набравшись мастерства и опыта, покидал их теперь. И это всего за несколько месяцев до первой для нас Олимпиады, на которую мечтали попасть и к которой шли вместе более трех лет» — из этих слов игрока видно, как искренне переживал Валерий Харламов.

Опять, как и в детстве, он «вызывал огонь на себя», лишь бы не пострадали товарищи. Из этих слов видно, как он напрасно корил себя, как страдал внутренне. А ведь он был ни в чем не виноват и ничего не знал заранее о задумке Тарасова. Правильно сказал Эрих Мария Ремарк. Совесть обычно мучает тех, кто не виноват.

В беседе с журналистом Спасским Харламов выделял слово «вместе», понимая, что Тарасов давит на больное место. К тому же тренер ЦСКА, когда к нему потом подходили Петров и Михайлов, прося объяснить мотивы своего поступка, или просто уходил от них, или по-прежнему жестко стоял на своем: «Я всё уже объяснил».

Конечно, всё это были сознательные комбинации в сложной игре, в задуманной тренером многоходовке. Непревзойденный мастер создания конфликтных ситуаций, Тарасов всегда выходил из них победителем. Так было и на этот раз. Когда игроки вновь подошли к нему, он прошелся по самому чувствительному — по их самолюбию. «Борис, Володя, неужели вы, с вашим талантом, опытом и мастерством, трудолюбием и работоспособностью, с вашим доброжелательным отношением к молодым игрокам, не воспитаете еще одного Харламова?» — задался вопросом тренер, тут же отрезая все возможные «пути к наступлению» у Михайлова и Петрова.

Новым партнером по звену стал воспитанник ЦСКА и приятель Харламова Юрий Блинов. «Мало-помалу они прониклись идеей доказать миру и Тарасову, что и без Харламова звено может сыграть блестяще, что они и вправду помогут стать первоклассным мастером еще одному хоккеисту — Юрию Блинову, — вспоминал Валерий Харламов. — Володя и Борис добились своего. И в матчах первенства страны, и на Олимпийских играх обновленная тройка Петрова выступила великолепно».21

Сам Тарасов позже признавался, что долго думал, кто может стать вторым, как он говорил, «острым» нападающим в новой тактической схеме игры ЦСКА и сборной. В итоге остановился на Харламове. «По уровню мастерства он устраивает самого придирчивого и даже капризного партнера. Потому я был убежден, что Валерий на равных дополнит тройку. Усилит ее, сделает действия звена более интересными и разнообразными. Манера его игры достаточно привлекательна и убедительна. Великолепная обводка, необычные решения и бесстрашие дополняются беспощадностью к себе и к сопернику, неутолимой жаждой забивать, истинно мужским атлетизмом. У него, считал я, сойдет на нет некоторая небрежность: новые партнеры заставят его быть требовательнее к себе. Рассчитывал я и на психологические изменения: в новом звене Валерий не будет абсолютным лидером, каким он был в прежней тройке», — вспоминал Анатолий Тарасов.

«Харламова новые партнеры приняли безоговорочно, — вспоминал Владимир Дворцов. — По классу своему, по стилю игры, по умению легко адаптироваться он мог играть с кем угодно и где угодно, почему, видимо, Тарасов и ввел Харламова в звено Фирсова. Он ведь никогда не был капризным “премьером”, на которого должны работать, “горбатиться”, как говорят хоккеисты, другие. Наоборот, он был волшебником ювелирного паса и не случайно всегда лидировал по результативным передачам. Просто он был реалистом, понимал замысел тренера, хотя, конечно, предпочел бы играть с постоянными своими партнерами. Ну а с такими мастерами, как Викулов и Фирсов, ему было нетрудно найти общий язык».

Решение это далось Тарасову непросто. «Харламов многим рисковал, но спорить не стал, поверил на слово тренеру. И, придя в новое звено, сумел зарядить своей невероятной энергией, своим неиссякаемым оптимизмом и Александра Рагулина, и Анатолия Фирсова, и Геннадия Цыганкова, игроков к тому времени уже именитых. Лучшая игра Владимира Викулова тоже приходится на тот сезон, когда он выступал в одном звене с Валерием. Они были благодарны судьбе, объединившей их с Харламовым в одной игровой компании, о чем мне не раз говорили сами», — вспоминал он.

Самым счастливым для себя годом в хоккее Харламов считал 1972 год. Во многом из-за тех впечатлений, которые оставили его первые зимние Олимпийские игры. Они стали первой Белой олимпиадой, прошедшей за пределами Западной Европы и США.

Саппоро, который находится на самом северном из японских островов — Хоккайдо, отлично подготовился к зимним Олимпийским играм. Здесь было построено метро, возведены новые здания, дороги. Олимпийцев разместили в просторной деревне: мужчины поселились в девятнадцати пятиэтажных домах, а женщин расселили в двух одиннадцатиэтажных строениях. Причем если дамы могли навещать кавалеров, то мужчинам вход в женский корпус был категорически запрещен. Накануне Олимпиады на Хоккайдо обрушились обильные снегопады, чего в этих местах не случалось много лет. Так что игры были действительно белыми.

3 февраля 1972 года в Саппоро был зажжен олимпийский огонь. За те две неполные недели, что продолжалась Олимпиада, на поддержание этого огня потребовалось столько газа, что средней японской семье его хватило бы на… 200 лет. Атмосфера Олимпиады впечатлила Валерия Харламова, вдохновила его: за те несколько игр, что сборная СССР провела в Стране восходящего солнца, он стал самым популярным хоккеистом как у японцев, так и у журналистов.

На Олимпиаде 1972 года Валерий Харламов выступал в звене с Владимиром Викуловым и Анатолием Фирсовым, а в тройку к Михайлову и Петрову определили Юрия Блинова. Кстати, на этом турнире Борис Михайлов получил тяжелую травму и сыграл только в трех поединках, в том числе, с надорванными связками, — в решающей игре. «Двое суток врач команды, великий Олег Белаковский, и массажист Георгий Лаврович колдовали над моей ногой. Перебинтовали, жгут поставили снизу и сверху, после этого выходил — играл. А что делать? Тарасов сказал, что я должен играть, а раз тренер говорит — надо подчиняться. Играл через боль, понимая, что я нужен команде», — вспоминал Борис Михайлов. «Преклоняюсь перед мужеством Бориса. На его колено страшно было смотреть. Незадолго до Саппоро я сам перенес операцию на колене и знаю, какие муки он вынес. Сейчас с такими повреждениями восстанавливаются три месяца. Он же пропустил пару игр и вышел на лед. И не просто вышел, а забил чехам с центра поля кистевым броском. Хотя, по его же признанию, с трудом добрасывал шайбу до ворот от синей линии, даже будучи здоровым», — признавался в одном из интервью вратарь сборной СССР Александр Пашков.

Турнир в Саппоро стал для хоккеистов первым, в котором вместе с олимпийскими медалями не разыгрывались титулы чемпионов мира и Европы. С 1972 года было решено проводить такие соревнования отдельно, и, следовательно, в год проведения зимних Олимпиад на хоккеистов стала выпадать дополнительная нагрузка. Команда СССР, как действующий чемпион Олимпийских игр, сразу попала в шестерку сильнейших команд, разыгравших чемпионский титул. В итоге в финальном турнире этим сборным предстояло сыграть по пять встреч друг с другом.

В первом матче сборная СССР уверенно разобралась с финнами, победив их со счетом 9:3. Харламов взял с места в карьер, забросив три шайбы. Накануне финальных встреч канадец Билл Харрис, ставший у руля сборной Швеции, смело заявлял, что сделает шведов чемпионами. Но уже в самом начале команда «Тре крунур» уступила сборным ЧССР и Финляндии. Вскоре из числа соискателей золота выбыла и сборная Чехословакии, которая проиграла американцам с неожиданным счетом 1:5. «Осторожно, они кусаются» — таким заголовком сопроводила одна из японских газет материал о возможностях сборной США, предупреждая русских. Впрочем, советская сборная быстро показала, что отнюдь не боится американцев, выиграв у них с убедительным счетом 7:2. Однако именно американцы вмешались в итоговое распределение мест.

Матч со шведской командой был единственным, в котором сборная СССР потеряла очко. Этот поединок закончился вничью — 3:3. Затем советские хоккеисты победили поляков со счетом 9:3. Опять трижды отличился Харламов. И, наконец, игроки сборной СССР поставили убедительный восклицательный знак, выиграв в последнем своем матче на олимпийском турнире в Саппоро у команды Чехословакии 5:2. Этот матч запомнился тремя подряд грубыми ошибками чешского вратаря Дзуриллы, после чего советские хоккеисты повели 3:0. Затем чехи предприняли ряд ожесточенных попыток переломить ход борьбы, но это им уже не удалось.

Олимпиада в Саппоро стала настоящим бенефисом и тройки Фирсова, и самого Харламова. Из 33 шайб, заброшенных сборной СССР, 16 пришлись на долю этого звена. Харламов сыграл просто потрясающе. Он отличился в четырех из пяти сыгранных матчей, став лучшим бомбардиром турнира с 16 набранными очками (9 голов и 7 результативных передач). Достаточно сказать, что Вацлав Недомански, игрок сборной ЧССР, занявший второе место в гонке бомбардиров, отстал от Харламова на 7 баллов.

По мнению Михаила Туманова, во время Зимних игр в Саппоро в 1972 году произошел настоящий прорыв зрительского интереса в СССР к хоккею. Началось народное обожание хоккеистов, огромная страна прильнула к телевизорам, наблюдая за матчами из экзотической по тем временам Японии. «Именно поколению Петрова, Харламова, Михайлова, Мальцева было суждено поднять на небывалый уровень интерес к хоккею в нашей стране. Эта игра тогда стала восприниматься как некое театральное искусство», — делился впечатлениями Туманов.

Матч с чехами был последним на крупных турнирах, когда хоккейной сборной СССР руководили Анатолий Тарасов и Аркадий Чернышев. По словам Александра Мальцева, он еще до начала Олимпиады понял, что тренерский тандем исполняет свою лебединую песню: «На Олимпиаде в Саппоро Аркадий Иванович перед турниром, проводя установку, дал понять, что расстанется с нами. Он так и сказал: “Я ухожу, творите на льду всё, что вы умеете, что хотите”. А Тарасов перед турниром слова не говорил».

Вокруг увольнения Тарасова с Чернышевым ходит много слухов и версий. В одних источниках утверждается, что они якобы не захотели «сгонять» с чехословаками в последнем туре «вничейку», чтобы помочь «братской социалистической стране» опередить американцев. Последние, разгромив команду ЧССР со счетом 5:1 во втором туре и в итоге набрав с ними одинаковое количество очков, опередили их как раз за счет победы в очной встрече. Об этом в интервью в 2004 году упомянула и вдова Анатолия Тарасова Нина Григорьевна. «Генералом хотели его сделать, да обстоятельства помешали. С чехами встречались в Саппоро — и начальство приказало Тарасову проиграть. У Анатолия Владимировича и Чернышева глаза округлились — в голове не укладывалось. Отказались. Поэтому хоккеистам дали ордена Ленина, а Тарасова с Чернышевым обошли», — вспоминала Нина Тарасова.22

С чехами Тарасов и Чернышев никогда бы не сыграли в поддавки. Во-первых, не приучены к этому были и «расписывать» какие-то игры считали изначально ниже своего достоинства. К ним, особенно к Тарасову, страшно было даже подходить, предлагая договорняк. Во-вторых, им было противно поведение на площадке некоторых игроков сборной ЧССР, которые вели себя откровенно по-хамски. Могли проехаться, ткнув клюшкой в Аркадия Ивановича Чернышева, как тот же Недомански, о котором многие ветераны до сих пор говорят с презрением. Или, проезжая мимо скамейки запасных, поднять клюшку и начать «стрелять» как бы из автомата в наставников сборной СССР. «Чехи тогда вели себя вызывающе. Мстили за Пражскую весну, хотя с той поры минуло почти четыре года. Незаметно для судей кололи наших ребят клюшками, провоцировали. Особенно усердствовали братья Холики и Недомански. Хотите верьте, хотите нет, последний во время рукопожатия плюнул сопернику в лицо», — вспоминал вратарь сборной СССР Александр Пашков.23 Сам Недомански много лет спустя говорил о том, что ничуть не раскаивается за те поступки. Дескать, так он реагировал на потоки оскорблений, что «неслись с советской скамейки». А он всё понимал, потому что учил русский язык в школе. Ну, и не выдержал…

Советские игроки, разумеется, хамские штучки чешских хоккеистов без наказания не оставляли. Отвечали и в прямом, и в переносном смысле: кулаками и заброшенными шайбами. Да и Тарасов был не промах. Сам мог ответить так, что мало не покажется. Например плюнуть в ответ.

Говорят, что последней каплей терпения чехословацких руководителей стало поведение Тарасова после выигрыша американцев у сборной ЧССР на Олимпиаде в Саппоро. Маститый советский тренер якобы по-мушкетерски стал на колено перед наставником американцев Мюрреем Уильямсоном, которого хорошо знал, и приложил к сердцу руку, тем самым отдавая должное этой победе команды США над сборной ЧССР В любом случае было понятно, что в Праге Чернышев и Тарасов являются нежелательными гостями и, если поедут туда, подвергнутся невероятной обструкции со стороны местных болельщиков.

На играх в Саппоро Валерий Харламов, поймавший кураж на льду, и вне площадки всегда находился в бодром расположении духа. Охотно общался с журналистами и артистами, приехавшими поддержать сборную.

«Ариготе на добром слове», — поприветствовал он сценариста и писателя Якова Костюковского, увидев его на Олимпиаде в Саппоро в группе творческой поддержки.

— Вы уже японский освоили, Валерий Борисович? — спросил драматург.

— Тут на стадионе только и слышишь «ариготе-ариготе». Вот мы стали тоже вежливыми… Правда, Гена Цыганков произносит «алиготе» (популярный сорт вина в 1970-е. — М. М.). Это ему понятнее, — рассмеялся Харламов.

«Японцы — мои братья по росту и весу», — спустя несколько дней пошутил хоккеист, снова столкнувшись в кулуарах чемпионата с писателем. Уже было ясно, что советская сборная уверенной поступью движется к своему очередному олимпийскому золоту и никто не может помешать ей занять первое место.

— Ну а что за это время видели нового в Саппоро? — поинтересовался Костюковский.

— Нового? — улыбаясь, переспросил Харламов. — Лед и лицо Тарасова.

«Я встречал его в аэропорту в 72-м году, когда они прилетели из Саппоро. Он недавно купил “москвич”, встречал его на нем друг Миша Туманов, телохранитель. Для меня Валерка, триумфатор той Олимпиады, остался таким же, когда мы встретились в первый раз. Вышел, мы обнялись, хотя на него стала моментально наседать толпа болельщиков и просить дать автографы. Он спросил, как играет его любимое “Торпедо”. Попросил познакомить его с некоторыми футболистами. Однажды мы, торпедовцы, играли в мини-футбол. Он пришел на эту игру, там много футболистов известных было, и Кузьмич (Валентин Иванов) познакомился с ним. Валера тогда ему объяснил, почему он за “Торпедо” болеет: “Вы, торпедовцы, техничная команда”. Именно об этом они с Ивановым не раз говорили потом, когда встречались», — вспоминал Вадим Никонов.

«С 1970 по 1972 год у Харламова произошел резкий взлет. За это короткое время он приобрел колоссальную уверенность в своих силах. У него уже была обводка коньком такая на скорости, было непонятно, как он через защитников перешагивал. Мне всегда казалось, что на льду играет знаменитый правый крайний бразильской сборной Гарринча. Валерка тоже так делал — раз, смена движений и в другую сторону поехал. Мне посчастливилось играть и против альметовской тройки, и против старшиновской, и против петровской. Этой первой тройке ЦСКА и особенно Валере противостоять было труднее всего. Он упорно лез вперед. И вовремя мог пас отдать. Если он видел, что партнер находится в более выгодной позиции, он не жадничал, всегда пас отдавал. При этом глаза ничего не выдавали. Харламов очень хорошо использовал свои скоростные качества, координацию, мог убежать куда угодно: и влево, и вправо, и между двумя защитниками мог проскочить и тут же сделать гол. Я думаю, это чутье врожденное», — вспоминал в беседе бывший игрок «Химика» и «Спартака», олимпийский чемпион Юрий Ляпкин.

На родине сборную СССР встречали как героев. Команде устроили торжественный прием в Кремлевском дворце съездов. Наливали каждому «положенные» 250 граммов вина. Но поклонницы хоккеистов из числа официанток, по просьбе Александра Рагулина, принесли в одном из графинов коньяк. Чествование пошло заметно веселее.

Александр Рагулин, Виталий Давыдов, Виктор Кузькин и Анатолий Фирсов впервые в истории советского хоккея стали трехкратными олимпийскими чемпионами. Позже к этому «сонму великих» присоединятся Владислав Третьяк и Андрей Хомутов. За победу в Олимпийском турнире 1972 года в Саппоро каждый из советских спортсменов получил «большую» по тем временам сумму: «целых» 300 долларов. Как было принято в таких случаях, повышения, награды, благодарности, грамоты от ЦК КПСС в основном получили функционеры и чиновники. Валерий Харламов за победу на Олимпиаде в Саппоро был удостоен ордена «Знак Почета».

«Мне кажется, что Валерий и вся железная когорта игроков его поколения совершали нечто большее, нежели просто забивание шайб в ворота, пусть даже и самых сильных соперников. Своей невероятной самоотверженностью, своим искрящимся мастерством, оплаченным предельным напряжением сил и на тренировках, и в матчах, своим вдохновением, глубоко одухотворенным отношением к игре они добились того, что хоккей стал восприниматься как подлинное искусство, — скажет о мастерстве своей золотой олимпийской команды Анатолий Тарасов. — Зрелище высокого хоккея в их исполнении вызывало восторг и у специалистов, и у завзятых болельщиков, и даже у тех, кто случайно оказывался на стадионе и затем прикипал душою к хоккею на всю жизнь».

В этом коротком отрывке Анатолий Владимирович, по сути, охарактеризовал суть той сборной. Его с Чернышевым команды. Той, которая побеждала всех подряд и никого не боялась.

«Если взять те годы Тарасовские-тихоновские, то сборная была главной командой страны. Всё в те годы делалось во благо сборной. Календарь составлялся для этого. Игроки концентрировались в ведущих клубах ЦСКА, “Спартак”, “Динамо”. Для них создавались все условия. Отличие тех времен состоит в том, что государственной задачей были победы сборной. И ты, попадая в эту систему, должен был от многого отказаться и жить хоккеем. Это самое главное отличие. Сейчас хоккей — это работа. Но еще есть жизнь. В то время при Тарасове и Тихонове вся твоя жизнь — это был хоккей», — признался в беседе известный хоккейный аналитик и комментатор Сергей Гимаев.

Однако на апрельский чемпионат мира в Прагу сборная СССР поехала уже с новым тренерским тандемом. Команду возглавили Всеволод Михайлович Бобров и Николай Георгиевич Пучков, которые на Олимпийских играх в Саппоро числились наблюдателями при тренерском штабе сборной. В Праге Боброва и Пучкова тотчас по прибытии пригласили в резиденцию советского посла в ЧССР Степана Червоненко, который дал понять, что в Кремле больше беспокоятся не за результат, который покажет сборная, а за то, чтобы турнир прошел в спокойной обстановке, без провокаций.

Можно представить, что творилось на душе у Тарасова. Через пару месяцев он узнает о том, что в Праге наконец-то было достигнуто соглашение о проведении матчей советских хоккеистов с канадскими профессионалами. Это была мечта всей его жизни, которую он лелеял, вынашивал, пробивал все эти годы. Да и как пробивал?! Используя любую возможность, о чем вспоминала его вдова. «Он ходил к Хрущеву, умолял разрешить играть (с профессионалами из НХЛ)! Был вечер на Воробьевых горах после Олимпиады (1964 года), там и Брежнев присутствовал. Гагарин Тарасову сказал: “Пойдем, попросим…” Тарасову это больше всех надо было. Гагарин подошел к Хрущеву, изложил. Тот в ответ — нет, мол, давай сначала выпьем. “Нет, Никита Сергеевич, сначала решим вопрос. Вот товарищ Тарасов говорит, что победим канадцев, он берется!”», — рассказывала Нина Тарасова.24 Но даже первый космонавт Земли Юрий Алексеевич Гагарин тогда не смог помочь Анатолию Владимировичу.

И каково было видеть Тарасову осенью 1972 года, что его игроков, которых он несколько лет специально и целенаправленно готовил к этим ледовым баталиям, теперь повезет в Канаду его антагонист Всеволод Бобров.

Хоккейный сезон 1971/72 года продлился дольше обычного из-за того, что были сдвинуты сроки проведения чемпионата мира. 39-е первенство планеты стартовало в Праге. Формула его проведения не изменилась. Команды по-прежнему играли в два круга. Сборная Канады продолжала бойкот мировых первенств. На этот чемпионат мира новые тренеры не взяли Фирсова и Давыдова. Хотя тот же Фирсов в четырех из предыдущих пяти чемпионатов становился лучшим бомбардиром и входил в число лучших игроков.

Харламов в Праге играл с Викуловым и Мальцевым, заменившим в этом звене Фирсова. «Смена капитанов, стоящих у штурвала сборной, особенно убедительно показала, как велика роль тренера в команде. Мой партнер по матчам в Саппоро Анатолий Фирсов в Прагу не поехал. Тренеры решили не включать его в состав сборной. Вместо Фирсова играл Александр Мальцев. Фирсов играл оттянутым нападающим, вторым хавбеком, а Мальцева неудержимо тянуло вперед, ему хотелось забивать голы, играть на острие атаки, это естественно — он прирожденный нападающий. И потому кому-то из нас — то Викулову, то мне — приходилось оставаться вместо Саши сзади, помогать своим защитникам», — вспоминал Валерий Харламов.

Местных болельщиков по-настоящему интересовали только два поединка — между сборными СССР и ЧССР. Именно они были в восприятии чехов и словаков «настоящим чемпионатом мира». Половина Европы по-прежнему мечтала отомстить русским за подавленную Пражскую весну.

Пожалуй, впервые хоккейный турнир имел столь мощную политическую подоплеку и по-разному переживался двумя народами. В СССР телекомментатор Николай Озеров вел репортаж так, как будто в Праге в 1968 году ничего не случилось. Упоминая о чехословацких хоккеистах, он говорил о том, какие дружеские чувства связывают две страны Варшавского договора. Объяснял телезрителям, что непривычный гул на трибунах есть не что иное, как «оживленное проявление» дружеских чувств. А на самом деле болельщики заглушали враждебными криками и улюлюканьем любое действие советских игроков.

Пражский чемпионат мира 1972 года выдался крайне трудным для советских игроков. Если хозяева находились в апреле на пике спортивной формы, то наши прошли его на Олимпиаде в Саппоро. Сев на сбор и отрешившись от всего, кроме предстоящих поединков, чехословацкие хоккеисты репетировали будущие матчи со сборной СССР. «Наша команда учитывала особенности действий и искала противоядие атакам каждого звена советских форвардов. На тренировке запасные, Глинка и Хаас, исполняли роли Мальцева и Харламова. Они старались действовать в манере, отличающей этих больших мастеров, а хоккеисты основного состава отрабатывали варианты нейтрализации вашей ведущей тройки», — признавался Владимиру Дворцову уже после окончания чемпионата мира вратарь сборной ЧССР Иржи Холечек.

Как и ранее, на предыдущих мировых чемпионатах, советская команда уверенно разобралась с аутсайдерами и середняками, победив команды ФРГ 11:0 и Финляндии 10:2. В первой игре Валерий Харламов забросил две шайбы, во втором поединке отличился один раз. Затем с таким же счетом 10:2 советские игроки победили швейцарцев, здесь Харламов не смог распечатать ворота противника.

Камнем преткновения стали игры с хозяевами турнира. Одну из игр непримиримые соперники завершили вничью 3:3, а во втором круге сборная СССР, к огромной радости местных болельщиков, уступила 2:3. В заключительном матче турнира советские хоккеисты разошлись миром с командой Швеции. И в итоге, отстав от хозяев льда на три очка, заняли второе место.

Тем не менее первые три строчки в списке бомбардиров заняли игроки сборной СССР: Александр Мальцев набрал 22 очка (10 голов и 12 передач), Владимир Викулов — 16 очков (12 шайб и 4 передачи) и Александр Якушев — 15 очков (11 шайб и 4 передачи). Валерий Харламов отстал от Якушева на один балл (8 шайб и 6 передач). Он опять показал: тройка, в которой он выступает, неизменно становится самой результативной на мировом первенстве. Викулов, Мальцев и Харламов забросили шайб больше всех и в сборной, и вообще на чемпионате — 30. Но даже несмотря на то, что Александр Мальцев получил приз лучшего нападающего первенства мира, а вся их тройка вошла в символическую сборную чемпионата по версии журналистов, Валерий остался недоволен их игрой.

«Слаженной игры не было, хотя нельзя сказать, что мы обижались друг на друга или мало помогали друг другу. Но то ли мы излишне старательно играли друг на друга, то ли, наоборот, каждый из нас проявлял ненужную инициативу и брал всю игру на себя, до сих пор точно сказать не могу, но сыграли мы в Праге не так, как могли бы. Да и в обороне действовали неважно. Смена тренеров не могла не отразиться на игре. Времени сыграться нам не хватило (тем более что прежде вместе мы никогда не выступали). Замена Фирсова Мальцевым изменила и тактику действий звена, которую мы осваивали, готовясь к Олимпиаде в Саппоро, и конкретный рисунок игры», — признавался он.

Во время первенства мира Валерия Харламова особенно поразил поступок тренера сборной Николая Пучкова — знаменитого в прошлом вратаря (с которого, между прочим, лепили статую атлета во время Олимпиады 1956 года в Италии). Пучков на все выданные ему командировочные купил стереомагнитофон — и не себе, а команде. (Пучков был еще и главным тренером ленинградского СКА.) «Тренер решил поднять культурный досуг на высоту», — восхищался его поступком Валерий Харламов. Да он и сам часто делал людям такие же бескорыстные подарки.

В газете «Чехословенски спорт» вышел тогда очерк Владимира Дворцова, из которого чешские болельщики впервые узнали о том, что Харламов — наполовину испанец. И вот в самый разгар пражского чемпионата в гостиницу, где жили советские хоккеисты, принесли огромную корзину апельсинов. Это сотрудники испанской торговой фирмы из Валенсии, поставлявшие в тот год в Чехословакию апельсины, в знак восхищения его игрой преподнесли ему такой оригинальный подарок. Валерий, широкая душа, разумеется, сразу раздарил апельсины товарищам и журналистам, лишь несколько штук забрав в Москву. Угостить любимых маму, папу и сестру.

На этом трудный, как и предупреждал Тарасов, сезон не завершился. Предстояло доиграть первенство СССР. Но во всесоюзном чемпионате у Валерия Харламова и его партнеров как раз не было никаких проблем.

Преимущество ЦСКА оказалось неоспоримым. В тридцати двух матчах москвичи потерпели всего лишь два поражения. Их преимущество над занявшим второе место московским «Спартаком» на финише чемпионата составило 13 очков. Как и Олимпиада, это первенство стало бенефисом Валерия Харламова. Он стал лучшим бомбардиром чемпионата, заработав 42 результативных балла (26 заброшенных шайб и 16 результативных передач).

После окончания сезона, получив отпуск, армейские игроки во главе с Харламовым направились в полюбившийся им Крым, в Алушту. На вокзал они приехали в ковбойских шляпах, модных джинсах, с заграничными сумками. «История появления этих шляп такая, — вспоминал Владимир Лутченко. — Мы были на новый год на турнире в американском Колорадо, и нам в одной из гостиниц в качестве презента хозяин подарил роскошные шляпы. В них если в Москве появиться на улице, то приняли бы за чужестранца или ненормального. Ну, мы решили у меня собраться и в таком виде поехать на Курский вокзал, откуда отправлялся поезд в Крым. Ничего, добрались. Доехали». На вокзал их провожали братья Мальцевы, Александр и Сергей. «Ребята эти модные наряды берегли, не надевая, до отпуска. Зрелище феноменальное, — вспоминал в свою очередь эту историю Сергей Мальцев, брат Александра, который, конечно, знал всех его друзей. — Красивые, стройные, походкой уверенных в себе мужчин-победителей, вытянувшись в струнку, идут вдоль Курского вокзала, словно сошедшие с плаката “ковбои”. Слышу, как одна из старушек, продававших радом семечки, напряглась и говорит другой: “Смотри, американские шпионы объявились. Что они тут у нас на Курском вокзале забыли, одни, без сопровождения? Надо в милицию сообщить”. В общем, бабуля оказалась идеологически подкованная».

Сергею Мальцеву пришлось остановиться и убеждать бабушек не тревожить почем зря доблестную милицию. Старушки долго отказывались признать в «американских ковбоях» тех самых хоккеистов сборной СССР, за игрой которых они наблюдали у экранов телевизоров…

Отдохнув меньше обычного, уже в конце июня игроки сборной СССР сели на сборы. Готовиться к играм с канадскими профессионалами. Без Чернышева и Тарасова.

Глава 6 КАНАДЦЫ УВИДЕЛИ РУССКОЕ ЧУДО. СУПЕРСЕРИЯ-1972

На рассказе о суперсерии 1972 года между канадскими профессионалами и советскими хоккеистами остановимся поподробнее. Во-первых, эти восемь игр — по четыре в Канаде и СССР — справедливо считаются и в нашей стране, и в Стране кленового листа главным хоккейным событием XX века. Во-вторых, именно в Канаде, на родине хоккея, в полной мере раскрылся и был по достоинству оценен талант Валерия Харламова, покорившего взыскательную канадскую публику.

Многие читатели книги, равно как и ее автор, в силу возраста не могли наблюдать за этим «ледовым побоищем» в 1972 году. Но с годами, спрашивая о нем у своих старших родственников, товарищей, прониклись великим духом накала тех встреч. Ну а сейчас, благодаря развитию глобального коммуникационного пространства, все эти игры можно увидеть на собственном компьютере. Конечно, это не 3 или 4D, к которым привыкла нынешняя молодежь. Но пробирает другое: сюжет в этих играх, каждой по отдельности и всей суперсерии, закручен по такой лихой спирали, какую, пожалуй, не сможет «накрутить» бывалый сценарист. Эти игры так захватывают, что кажется: ты наблюдаешь за ними в прямом эфире, хотя давно знаешь и счет, и сюжет.

Именно после этих поединков советская сборная развеяла миф о непобедимости канадских хоккейных профессионалов. «Наше поколение игроков первым скрестило клюшки с энхаэловцами. Знаю, что таких матчей, как в серии 1972 года, больше не будет. Будут другие — лучше, хуже, но не такие. Мы делали историю. Во всяком случае, историю хоккейную», — справедливо заметил Александр Николаевич Мальцев.

С 1957 года сильнейшие советские хоккеисты стали посещать Канаду и принимать у себя лучшие по тому времени любительские команды Страны кленового листа. Увиденные во время рабочей поездки в Канаду тренировки профессионалов НХЛ настолько потрясли Анатолия Тарасова, что позже он написал: «Разница была колоссальной. Но не в уровне подготовки, а в отношении друг к другу. Я просмотрел их занятие “от и до” и не припомню другого такого случая, когда бы записывал так много и так быстро».

Откровенно говоря, любительский хоккей у родоначальников этой игры к началу 1970-х годов утратил ведущее положение. Фред Шеро, который в 1970-е годы руководил самой грубой в НХЛ командой — «Филадельфия Флайерз», признавался, что в бытность игроком «тренеры не научили его ничему». Однажды перед выходом на лед он спросил своего тренера: дескать, что это за такая хитрая система, которую тот использует в игре? Дело в том, что никому из хоккеистов после тренерских установок в итоге так и не было понятно, что именно нужно демонстрировать на льду. «Что ты имеешь в виду под словом “система”?» — задался вопросом тренер и тут же ответил про «стратегию» игры: «Тебе надо просто выйти на лед и играть ради Христа». Поразительная установка! Будто на поле выходит команда протестантских священников, а не мастеров.

На чемпионатах мира канадцы были регулярно биты не только советскими хоккеистами, но и чехословаками и шведами. Так что теперь выявить сильнейшую хоккейную державу мира можно было только в поединках советских «любителей» и канадских профи.

Споры о том, нужно ли советским хоккеистам мериться силами с профессионалами, велись задолго до проведения серии. Еще в 1964 году Советский Союз попросил генерального менеджера «Нью-Йорк Рейнджерс» Патрика Музза об организации нескольких выставочных матчей. Однако только через восемь лет это желание осуществилось.

«В шестидесятые годы мы неоднократно предлагали профессионалам сыграть с нами. Канадцы не то чтобы побаивались, но не очень охотно шли на контакт. А когда однажды дали согласие встретиться на льду, Международная лига хоккея заняла двойственную позицию — принципиальных возражений против матча не было, но была такая оговорка: участники встречи не смогут выступить в мировом первенстве. На это мы не пошли. Страсти только подогрелись, и недостатка в прогнозах — как может закончиться такой матч, кто сильнее — не было», — писал в своей книге «Третий период» Виктор Коноваленко, основной вратарь сборной СССР по хоккею в 1960-е годы.

Конечно, больше всего мечтал встретиться с канадцами Анатолий Тарасов. Это была мечта всей его жизни, «идея фикс» в хорошем смысле этого слова. Он начал готовиться к этим встречам, значительно расширяя диапазон силовых упражнений.

«В ЦСКА в конце 1960-х годов появилось специальное упражнение, которое Тарасов называл “бей канадца”, — вспоминал в беседе Александр Гусев. — Практиковали мы его на воздухе, рядом с аэродромом у Дворца спорта. Подходишь к “столетнему” дубу, широкому, с могучей кроной, с виду он выглядит каменным. Тарасов командует: “Разбегайтесь и прыгайте в него”. Ничего себе, Анатолий Владимирович, ну вы и фокус придумали, про себя, мягко говоря, думаешь. Но прыгали. Прыгали что есть сил, врезаясь в дерево на полном ходу, с разбегу, прямо в крону дуба. Синяки были огромные, главное тут вовремя сгруппироваться и не выбить себе плечо. Ничего, живы-здоровы. Потом это в играх с канадцами действительно пригодилось».

Увы, Тарасову не суждено было проверить свой тренерский талант в матчах с канадскими профессионалами. Но за него осенью 1972 года бились его ребята, основательно подготовленные им к этим нелегким сражениям. «С драчливыми родоначальниками хоккея играть всегда и интересно, и трудно. Заокеанские хоккеисты по праву считаются теми соперниками, в матчах с которыми новичок проходит проверку на крепость духа, на мужество. Готовясь к матчам с канадцами, выходя играть против них, мы знали, что Аркадий Иванович Чернышев и Анатолий Владимирович Тарасов (пристально наблюдавшие за этими баталиями) могли бы нам простить что угодно, но только не трусость», — признавался Валерий Харламов.

В то время в Советском Союзе готовились торжественно отметить пятидесятилетие основания государства. В политическом международном лексиконе стало активно использоваться слово «разрядка». Этот термин означал потепление международных отношений. В мае 1972 года в СССР, впервые после Франклина Рузвельта, приехал американский президент. Во время этого визита Ричард Никсон подписал с Леонидом Брежневым исторический договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-1). Однако, несмотря на ощутимый прогресс, отношения между двумя сверхдержавами оставались крайне напряженными. Прежде всего, из-за атмосферы холодной войны — взаимного недоверия, которое пронизало все сферы двусторонних отношений. Спорт стал еще одним орудием в этой борьбе.

Канада долгие годы считалась и считается главным стратегическим союзником Соединенных Штатов в Западном полушарии. Две страны связывает не только граница в несколько тысяч километров, но и общие позиции по внешнеполитическим вопросам. Это тем более относилось к хоккею: НХЛ объединяла хоккейные команды обеих стран.

Переговоры о времени и месте проведения серии встреч между сильнейшей любительской командой мира и сборной, составленной из лучших игроков НХЛ, велись втайне. Наконец в один из последних дней чемпионата мира 1972 года в Праге член руководства Международной лиги хоккея на льду (ЛИХГ) от СССР Андрей Старовойтов выступил с сенсационным заявлением. «Сегодня в двадцать часов по местному времени президент Канадской хоккейной ассоциации (КАХА) Джозеф Кричка и я подписываем соглашение о восьми матчах сборной СССР с сильнейшими профессионалами», — сообщил он. В соглашении, скрепленном подписями двух сторон, говорилось о проведении серии в сентябре 1972 года.

Договорились играть по правилам не канадского профессионального хоккея, а по регламенту, принятому ЛИХГ. Единственное, что могло смутить советских игроков, это размеры хоккейных площадок, которые были меньше, чем в Европе. Правда, уже по окончании карьеры Борис Михайлов скажет, что ему, как и Харламову, было комфортно играть на небольших площадках: «Да, приходилось быстрее соображать, принимать решения, но ведь рядом были верные друзья-партнеры — Петров и Харламов, так что думали мы в три головы. Иногда такие кружева в “телефонной будке” плели, что канадцы не знали, куда бежать, кого держать». О грубой игре канадцев советские игроки были наслышаны, но, конечно, предположить не могли, что временами она будет так откровенно выходить за рамки правил.

Руководство Советского Союза тогда больше всего боялось не собственно спортивного поражения, а того, как оно будет воспринято на Западе. Ведь если унизят, морально «побьют» на льду советскую хоккейную сборную, которая была одним из «брендов», спортивной витриной СССР, значит, дискредитируют всю советскую систему, советский образ жизни. Околополитический накал страстей вокруг суперсерии был запредельным по обе стороны океана.

Не случайно главным противником предстоящих игр в СССР был серый кардинал и идеолог партии Михаил Суслов, которого на Западе называли «человеком без улыбки» и которому были чужды любые «мирские» развлечения и удовольствия. Он настаивал на отмене игр. Однако добро на участие советских хоккеистов в суперсерии к тому времени дал большой любитель хоккея и частый гость матчей в «Лужниках» генсек ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Страсть настоящего болельщика взяла в нем верх над соображениями «партийной целесообразности». Брежнев, который был простым в общении человеком, сказал предельно ясно и четко: «Пусть одни мужики поиграют с другими мужиками». Хотя задачу доказывать, что советский строй лучше империалистического, с отечественных хоккеистов партия не снимала.

Подобная идеологическая накрутка дошла и до канадцев: они также понимали, что будут представлять свой, отличный от советского, образ жизни. «Никогда не играл против этих русских красных дьяволов и негодяев» — эти слова капитана сборной канадских профессионалов Фила Эспозито вполне четко отражают накаленный антураж вокруг предстоящих игр.

Почти все канадские и американские хоккейные специалисты предсказывали восемь побед профессионалов с крупным счетом. Эксперт хоккея Джек Коффман писал в оттавской газете «Ситизен»: «Одно совершенно ясно: они не добьются успеха в играх с лучшими профессиональными клубами». Даже осторожное высказывание тренера Билла Харриса: «Дома все матчи с крупным счетом выиграют канадцы, а в Европе успех может сопутствовать и советским хоккеистам» — прозвучало как глас вопиющего в пустыне.25

Подготовка к матчам сборной СССР проходила под руководством нового тандема наставников: старшим тренером был назначен Всеволод Михайлович Бобров, а его помощником — Борис Павлович Кулагин, который вскоре вместе с Аркадием Чернышевым вылетел в Северную Америку, с тем чтобы изучить будущих соперников.

У Всеволода Боброва действительно были сложные отношения с Тарасовым: рассказывали, что из-за упрямства они однажды даже не смогли разъехаться на автомобилях во дворе дома. Бобров был самостоятельным, свободолюбивым человеком, предпочитая оставаться «свободным художником» вне строгих тактических схем, что никогда не нравилось Тарасову. В пику Тарасову армеец Бобров заявил как-то, что является учеником динамовского наставника Аркадия Чернышева. Боброва с Чернышевым в первую очередь роднило то, что они оба не ограничивали игроков на площадке, позволяя им импровизировать на льду.

Советские спортсмены заблаговременно были отправлены на тренировочный сбор, где постарались забыть обо всем, кроме хоккея. В состав советской сборной включили 26 игроков. Тройки нападения были давно наиграны в клубах: армейская, спартаковская и из «Крылышек», еще недавно выступавшая в молодежной команде. Вместе игравшие в сборной на чемпионате мира в Праге весной 1972 года Викулов, Мальцев и Харламов на время проведения серии также были объединены в одно звено.

В советской сборной опять не оказалось одного из лучших форвардов в истории отечественного хоккея Анатолия Фирсова. Болельщики оживленно судачили о его травме, а информация из стана сборной СССР была крайне скупа. Лишь позже выяснилось, что Анатолий Фирсов бойкотировал это турне в знак протеста против исключения из тренерского штаба многолетнего тандема Тарасов — Чернышев.

Канадская команда включала в себя лучших игроков Канады и США. Она также недосчиталась главной звезды. Защитник Бобби Орр, который в первой половине 1970-х годов считался в Канаде лучшим хоккеистом мира, не смог сыграть в суперсерии из-за травмы. Лучшим его считал и Харламов. «К сожалению, я так и не увидел Орра в деле: бесконечные операции колена замучили этого выдающегося хоккеиста. Впервые против советских мастеров Бобби сыграл лишь в сентябре 1976 года, когда я по необходимости должен был остаться в Москве, в госпитале», — скажет годы спустя Валерий Харламов. Не включили в состав для игр с русскими и звезд ВХА (Всемирной хоккейной ассоциации) во главе с неувядающим Горди Хоу.

По времени начало серии совпало с летними Олимпийскими играми в Мюнхене. Матчи из Канады, как и потом из Москвы, транслировались на многие страны. Первые четыре игры были запланированы в Монреале, Торонто, Виннипеге и Ванкувере 2, 4, 6 и 8 сентября, оставшиеся четыре — в Москве 22, 24, 26 и 28 сентября 1972 года. В Канаде тогда вызвал недоумение тот факт, что игры проводятся в сентябре, когда местные игроки еще толком не отошли от каникул. Тренировались канадцы перед суперсерией считаные дни, собравшись вместе на полтора месяца позже советских хоккеистов. До этого они занимались всем, чем угодно, кроме хоккея. Кто-то залечивал старые травмы, кто-то нежился на пляже во Флориде. Друг о друге советские и канадские игроки не знали почти ничего, кроме баек и слухов, гулявших в хоккейном и около-спортивном мире.

Канадцев, например, искренне удивляло то, насколько долго советские спортсмены могут находиться на сборах — практически взаперти до одиннадцати месяцев в году. По канадскому телевидению в августе 1972 года показали документальный фильм с броским названием «Всё о советском хоккее». Его снимали в СССР с разрешения советской хоккейной федерации канадские документалисты. Только вот взяли они для своих съемок выгодный им ракурс, выставив советский хоккей преимущественно в комическом свете. Из репортажей канадских телевизионщиков выходило, что лед на хоккейных площадках в Советском Союзе заливают простым шлангом, а клюшки мастерят в обычных заводских мастерских. В подтверждение этого демонстрировались соответствующие кадры с обычной дворовой площадки и из какого-то слесарного цеха. Но знатокам хоккея было понятно, что такие ленты не отражают истинного положения дел в СССР. Ведь не могла же сборная страны, где играют «палками», постоянно, с 1963 по 1972 год, выигрывать звание чемпионов мира?!

И вот главный редактор канадской «Монреаль газетт» — заметим, не сугубо спортивной, а общественно-политической газеты, — пользуясь связями в советском посольстве, пробил поездку в СССР для своего лучшего хоккейного обозревателя Реда Фишера. Тому ставилось задание: втайне от канадских СМИ и дипломатов проникнуть в стан соперника, а по возвращении в Канаду написать большую статью об уровне мастерства хоккеистов сборной СССР, а главное, о их настроении перед началом серии. Самолеты «Аэрофлота» тогда летали из Монреаля в Москву раз в неделю, и сотрудник советского консульства, провожавший в аэропорту заметно нервничавшего канадского журналиста, заверил, что в столице СССР его встретят по высшему разряду.

Однако самолет опоздал с посадкой в Москве на целых шесть часов, и в Шереметьеве Фишера никто не встречал. Мобильных телефонов тогда не существовало, сообщить о задержке рейса было некому. В итоге Фишер обратился в канадское посольство. Ему помогли поселиться в гостинице в Москве. Лишь через два дня в его номере раздался звонок от русских. Александр Гресько, который представился сотрудником Спорткомитета, пригласил Фишера на встречу. (С 1972 года Гресько работал заместителем начальника управления международных спортивных связей Спорткомитета СССР и курировал вопросы, связанные с проведением первых встреч наших хоккеистов с командами профессионалов Канады. Канадцам он запомнился своим обаянием, блестящим знанием языка и профессионализмом.) Однако это не было свидание «тет-а-тет». Канадца ждала встреча с двадцатью советскими представителями, которые начали с ходу задавать вопросы о силе команды Страны кленового листа. Тот, понятное дело, опешил. Привыкший ко всему матерый западный журналист, он в этих обстоятельствах выбрал не оборонительную, а наступательную тактику и потребовал встречу с ведущими советскими хоккеистами — Харламовым, Якушевым, Михайловым, Мальцевым, а также тренером Бобровым. Эта напористость нисколько не смутила Гресько и других чиновников.

— Так как вы прилетели почти на день позже, господин Фишер, я с сожалением говорю вам, что Харламов находится в Восточной Германии, Якушев — на берегу Черного моря, Бобров отдыхает на Каспийском море, а Михайлов и Мальцев тренируются за пределами города, — невозмутимо ответил Гресько на безукоризненном английском.

— Вы полагаете, что я проделал весь этот путь и теперь буду не в состоянии поговорить с игроками и тренером? — не унимался канадец. — Господин Гресько, я уверен, вы знаете: посольство Канады потратило два дня, пытаясь найти вас. Я проделал длинный путь, и моя газета потратила много денег, чтобы командировать меня сюда, с тем чтобы написать о вашей хоккейной команде. Если они, как вы говорите, не в Москве, то я должен вам сказать, что немедленно возвращаюсь в Монреаль, где напишу о том, как жестоко вы «кинули» меня, — без тени смущения заявил Фишер.

Гресько пообещал «что-нибудь придумать», правда, оговорившись, что в случае с «неуловимым» Бобровым организовать интервью представляется делом почти невозможным. «Я продолжал сидеть в своем номере в отеле в разгар самой сильной жары, которая была отмечена в Москве за последние три десятилетия, — вспоминал Ред Фишер в своей статье для «Монреаль газетт». — Кондиционера нет. Звонков от Гресько в течение следующих восьми часов не раздавалось. Я звонил в его офис каждый час. Никто не брал трубку. Наконец журналист, который работал на “Советский спорт”, нанес мне визит. В СССР, сказал он весело, не всегда можно легко обнаружить Боброва. Как журналист, я сочувствую вам. Это не Бобров, это настоящий Джеймс Бонд».

В конце концов некоторые интервью с людьми из мира советского хоккея, в том числе и с «неуловимым Бобровым», канадцу организовали. Но домой он возвращался в невеселом настроении, так и не докопавшись до секрета побед лучшей любительской команды в истории мирового хоккея. А что он хотел?! Еще буржуины в произведении Аркадия Гайдара тщетно пытались узнать у Мальчиша-Кибальчиша секрет побед Красной армии. Бесполезно. Русские своих не сдали.

Это, конечно, лирическое отступление. Но советские представители умело спрятали от Фишера и Якушева, и Мальцева, и Харламова, а посмотреть на игру молодого вундеркинда Третьяка, по словам канадского журналиста, «было равносильно попаданию за ворота Кремлевской стены».

Тем временем сборная СССР вовсю готовилась к предстоящим поединкам. Тренеры Аркадий Чернышев и Борис Кулагин, ранее отправившиеся с «разведкой» за океан, вынесли об игре своих визави отнюдь не такое однобокое мнение, как представители канадцев. Они работали, делали заметки в блокнотах, подмечая различные игровые нюансы. Сначала отечественных тренеров поразило то, что после игр и тренировок канадские хоккеисты не оставались на базе, а уезжали на своих личных автомобилях. Удивило и то, сколько времени на тренировках канадцы отводили отработке бросков и силовой борьбе. То, как не щадили друг друга. С трибуны происходящее на льду выглядело значительно жестче, чем в СССР, где на тренировках все-таки старались беречь товарища.

Впрочем, Чернышев и Кулагин отзывались о канадцах с уважением и говорили советским игрокам о том, насколько сильны их будущие противники. Канадцы практически не тратили время на бросок, «стреляя» без подготовки при первой же возможности, даже из самых неудобных положений. Их броски, большей частью щелчки, отличались силой и точностью. Канадские нападающие хотя и мало маневрировали и не закладывали такие виражи на скорости, как Мальцев, Харламов или Якушев, но были очень сильны индивидуально и хорошо обучены технике владения клюшкой. Впечатлило Кулагина и Чернышева умение канадцев играть корпусом, особенно у бортиков и на пятачке.

На игроков сборной СССР с приближением серии оказывалось большое психологическое давление. В Канаде все вокруг только и говорили о предстоящем разгроме. Об этом советские игроки, безусловно, догадывались. В СССР им внушалась мысль о «непомерном грузе ответственности» перед огромной страной. В этот момент мастерским психологом проявил себя Всеволод Бобров, который почти за 20 лет до суперсерии вместе со своими товарищами по сборной СССР успешно играл с канадцами. «В 1954 году нас тоже пугали канадцами, — говорил он своим игрокам накануне суперсерии. — Они будто надо льдом летают, шайбу бросают так, что гвозди ею забивать могут. И что приготовиться нам нужно к поражению с двузначным счетом. У некоторых из ребят зуб на зуб не попадал при мысли о канадских страшилищах. И что получилось? Страшилища при ближайшем рассмотрении оказались обычными игроками, даже послабее нас, и мы родоначальников хоккея обыграли. Да не просто у них выиграли, а расколотили со счетом 7:2».

Настала пора отправляться за океан. Вылетели скромно, без лишней помпы и толп поклонников. В Канаду прилетели 30 августа. В Монреале их ждал неприятный сюрприз. Один из чехословацких эмигрантов, осевший в Канаде, подал в канадский суд иск, узнав о том, что сюда прилетают советские представители. Этот эмигрант «требовал от Советов» возмещения материального ущерба в размере 1889 долларов. В эту сумму он оценил свой якобы раздавленный советскими танками автомобиль, пострадавший во время ввода советских войск в Прагу в 1968 году. Местный суд, несмотря на отсутствие каких-либо доказательств, внял доводам «борца с коммунистическим режимом» и удовлетворил его прошение. Решение «умиляло» своей оригинальностью. Судья постановил ни много ни мало опечатать хоккейное снаряжение советской команды до тех пор, пока чеху не будут выплачены деньги, которые он просит. Ситуацию разрешил один из руководителей канадской сборной Алан Иглсон. Не вдаваясь в подробности, он просто достал чековую книжку и выписал на имя назойливого эмигранта требуемую сумму. Таким образом, поездка началась с нервотрепки. В большей степени не для самих игроков, а для руководителей советской делегации.

В Канаде между тем приезд загадочных русских стал темой номер один на полосах ведущих газет. О каждом «часе» советских хоккеистов становилось известно и их будущим соперникам.

«Они в один голос говорили: с нами в хоккей приехали играть медведи», — признавался Александр Мальцев. Сам статус любителей, да еще и приехавших из социалистической страны, принижал в глазах канадцев реноме советских спортсменов.

Во время первой тренировки сборной СССР на монреальском льду пришедшие понаблюдать канадцы вели себя крайне вальяжно и высокомерно. Кто-то даже задымил сигарой. У игроков советской сборной сложилось впечатление, что за ними действительно наблюдали, словно за медведями в зоопарке.

Канадцев особенно умиляло то, что русские вышли на лед в допотопных шлемах, а вратари надели решетчатые маски, которые уже вышли из оборота в НХЛ. Их также веселило то, как русские защитники «неуклюже» пятятся к воротам, хотя на самом деле движение спиной для защиты собственных ворот было важным компонентом игры советской обороны. «Канадцы посмеивались над нашей формой. Мы действительно немножко убогие вышли. В конце 1960-х в чем играли-то? Кто что достанет. Нам, молодым, перепадало от мастеров кое-какое старье. И наколенники, и наплечники. Кто в сборной играл, тот что-то получал, а в командах, когда молодые были, сами выкручивались. Свитера шерстяные какие-то нелепые были. Хорошо, что канадцы нам трусы выдали, перчатки “Купер”, еще кое-какую форму. А в майках мы в своих играли. Они бы нам и майки хорошие сделали с надписью “СССР”, но нет, наши руководители сказали: “В своих играть будем”. Клюшки гнули сами. Три штуки настрогаешь, так за игру сломаешь их все. Их нам выдавали, а они постоянно ломались», — с юмором вспоминал Александр Гусев.

«Мне говорили накануне серии, что у русских в составе есть звезды. Чего? У русских? — отвечал я им. Это я — звезда. У них там, в их команде одни медведи. Что бы там ни говорили, мы их положим одной левой», — писал Фил Эспозито в своей книге воспоминаний, характеризуя настрой в рядах своей сборной накануне серии.

Не подозревал Эспозито, что советские хоккеисты, по указанию тренерского штаба, выйдя на предыгровую тренировку, просто дурачат их. Всеволод Бобров и Борис Кулагин решили, что канадцев как можно дольше нужно держать в неведении, создавая у них иллюзию полного непрофессионализма и отсутствия мастерства у советских игроков. Можно представить, как же «чесались» на тренировке руки у таких технарей, как Харламов, Мальцев или Якушев, продемонстрировать всё то, что они действительно умеют делать на льду. Но сдержались. Работали под «простачков», как велели наставники.

И этот план сработал. У энхаэловцев действительно сложилось впечатление, что они забьют русским столько, сколько захотят. К тому же побывавшие за пару недель до этого в СССР канадские «разведчики» докладывали, что «самым слабым звеном у русских» является их вратарь, «юниор» Третьяк. (В той тренировочной игре, которую наблюдали канадцы, Владислав пропустил в свои ворота несколько «бабочек». Как позднее объяснял сам Третьяк, на следующий день у него была свадьба и все мысли были заняты ею. В итоге канадцы решили, что у русских в воротах стоит довольно слабенький игрок.)

Кстати, Третьяка перед игрой пришел успокаивать не кто иной, как легендарный вратарь Жак Плант, изобретатель хоккейной маски. За час до игры он специально зашел в раздевалку советской сборной. Этот его приход в стан соперников шокировал многих канадских игроков. На самом же деле Плант просто пожалел молодого вратаря, которому впервые в жизни предстояло выйти против матерых канадских профессионалов.

Впрочем, отдельных советских игроков канадские журналисты выделяли. И о Харламове в Канаде знали, благо местные газеты, анализируя состав советской сборной, относили ее «семнадцатого номера» к ведущим игрокам. Так, газета «Торонто стар» сообщала читателям, что «много забивавший в Саппоро Харламов — мастер необычно хитроумного дриблинга и великолепного паса».

Перед первой встречей в Монреале спортивный обозреватель Дик Беддос написал в газете «Глоб энд мейл»: «В победе профессионалов с крупным счетом в первом матче я настолько уверен, что в противном случае обещаю публично съесть эту свою статью». Беддос персонально «прошелся» и по советским игрокам: «Русские умеют точно пасовать, но они всегда опаздывают, как их поезда на великой Транссибирской дороге. Вячеслав Старшинов, безусловно, хороший нападающий, а Юрий Блинов — неплохой защитник (хотя Блинов был нападающим! — М. М.). Но никто при всем желании не спутает Старшинова с Фрэнком Маховличем или Виком Хэдфилдом, а Брэд Парк съест Блинова, словно сладкоежка пирог с черникой».

Пикантности ситуации придавало то обстоятельство, что в своей газетной статье Беддос на всю Канаду обратился к главному редактору издания «прислать сметану» в случае, если ему все-таки придется «откушать борщ».

Билеты стоимостью восемь долларов на первый матч в Монреале не продавались: так много было желающих посмотреть на «разгром русских». Организаторы устроили лотерею, выпустив билеты ценой по три доллара. Причем из ста таких лотерейных билетов выигрыш — входной билет на матч — приходился лишь на один! Зрители шли в «Форум» с цветами в руках, нарядно одетые, готовясь праздновать победу над Советами.

Во время подготовки книги Александр Мальцев рассказал автору этих строк одну ранее неизвестную историю. Перед первой игрой в Монреале в гостинице они с Харламовым спускались в лифте и обомлели, увидев, как на одном из нижних этажей в лифт зашли Владимир Высоцкий с Мариной Влади. Приятели обнялись. «Володя, какими судьбами? На нас, что ли, посмотреть приехал?» — улыбнулся Харламов. «Да так, я тут с супругой. Хочу концерт дать», — отвечал Высоцкий. Пожелав друг другу удачи, они разошлись. Надо заметить, что Мальцев и Харламов поддерживали приятельские отношения с Высоцким. А иначе и быть не могло: три этих «гения земли русской», любимые всем народом, обязательно должны были встретиться и подружиться. «Впервые мы познакомились с ним на базе сборной в 1971 году, когда Владимир Семенович с актерами Театра на Таганке приехал туда и пел свои песни, — вспоминал Александр Николаевич Мальцев спустя почти 42 года после той исторической встречи. — Высоцкий много сделал для воспитания и формирования людей в патриотическом духе. Мы очень ценили его за это».

Владимир Семенович с Мариной не смогли присутствовать в тот вечер на матче: у Высоцкого действительно был запланирован концерт. А на следующий день они улетели в Нью-Йорк.

Но продолжим рассказ об атмосфере вокруг матча в Монреале. В победу хоккеистов сборной СССР не верили даже руководители советской делегации. Этот настрой конечно же не мог не передаваться самим игрокам. Взявший слово на установке перед игрой глава советской делегации, заместитель председателя Спорткомитета СССР Георгий Рагульский, просил хоккеистов: «Ребята, вы должны достойно проиграть». В итоге на лед советские хоккеисты вышли не с тем настроем, с которым следовало бы и к которому они привыкли. Кстати, по прилете к главе советской делегации во избежание провокаций и международного скандала приставили целых девять телохранителей, трое из которых посменно дежурили у его гостиничного номера.

На представлении команд у многих начался мандраж. «Такое было ощущение, что соперникам рукоплескала вся Канада, — вспоминал Александр Гусев. — Говорю на разминке Валере Васильеву: “Валерка! Как бы нас тут не убили!” Он отвечает, улыбаясь: “Не волнуйся, насмерть-то не убьют”».

— У вас внутри было какое-то особое ощущение? Страх перед канадцами, осознание важности предстоящих поединков? — спрашиваю у Гусева.

— Как-то страшновато было. Ни разу в жизни никто не играл против них. Конечно, мандраж был.

— А сам этот антураж, который сопровождал игры, когда вы на тренировках первый раз пришли посмотреть на них, уже в Монреале?

— А что тренировка? Вот когда мы на предыгровую раскатку перед игрой в Монреале вышли и начали упражнения делать, они встали и смеются над нами: дескать, что за русские идиоты, ерундой занимаются.

— Задирали вас во время разминок?

— Нет. Это в основном «Филя» Эспозито занимался ерундой. А так — ничего. Задача главная, которую озвучили нам, была такая: «Ребята, надо сыграть достойно». Не было такого, что настраивали выйти на лед и выиграть во что бы то ни стало. Этой точки зрения придерживались и Бобров с Кулагиным, и большие люди, которые с нами ездили.

«В первенстве СССР тогда не было представления игроков, и эта процедура шокировала нас. Тем более что канадцев представляли минут сорок, каждого по две-три минуты, а вся эта церемония затянулась на час с лишним. У нас ноги от непривычки затекли. А канадцам хоть бы что. Это и показали первые минуты, когда они обрушились с атаками на наши ворота», — признавался Александр Мальцев.

2 сентября 1972 года места у телевизоров заняли вся Канада и весь Советский Союз. «В то время жить в СССР и остаться вне хоккея было невозможно. Люди знали наперечет всех канадцев, не говоря уже о наших игроках», — говорил нападающий Евгений Зимин о том повышенном интересе к хоккею, который испытывали во всем Советском Союзе. В Канаде на время игр отменили занятия в школах и закрылись многие офисы. За игрой в Монреале наблюдали около 25 миллионов человек в Северной Америке и около 100 миллионов зрителей в СССР. Чтобы провести репортаж, советский комментатор Николай Озеров покинул Олимпийские игры в Мюнхене и перелетел через океан в Монреаль. Игра началась в 19.15 по местному времени. В СССР она транслировалась в 10 часов утра следующего дня, в записи. Но это не мешало болельщикам, некоторые из которых уже знали результат, вместе со счастливым Озеровым семь раз прокричать «гол!» при каждой новой шайбе хоккеистов сборной СССР в ворота канадцев.

Итак, шайбу в игру в Монреале вбросил лично премьер-министр Канады Пьер Эллиот Трюдо. В начале первого периода советские игроки были сметены, подавлены канадцами, бросившимися в наступление при оглушительной поддержке трибун. «Когда Третьяк пропустил первую шайбу на 30-й секунде, все стали кричать: “Мы съедим их сырыми! Какого черта они здесь делают?!”», — писал Жан Терру в книге «Вбрасывание века». «Там и думать-то не приходилось. Это было как на войне, когда снаряды летят каждую секунду, ты голову высунешь и можешь без нее остаться. Они нанесли за первый период 16 бросков. Это было очень много», — вспоминал Владислав Третьяк в фильме «Битва титанов», посвященном суперсерии-1972.

После второй шайбы, заброшенной Полом Хендерсоном, казалось, что восемнадцатитысячный монреальский «Форум», в котором не было ни одного свободного места, вот-вот взорвется от напряжения, от безумного ликования и непривычных уху советских игроков оваций. Празднуя голы своих любимцев, канадцы, все как один, вскочили со своих мест. Советские хоккеисты конечно же знали, что такое — обожание публики. Но чтобы это было до такой степени?!

Теперь они поняли, что значит в Канаде хоккей. Это национальная религия. «Если ты не любишь хоккей, то появляются сомнения, какой ты канадец на самом деле», — справедливо заметил спортивный обозреватель Всеволод Кукушкин.

«Шум тогда поднялся чудовищный. Мне показалось, что на трибунах началось какое-то всеобщее безумие. Рев, треск, свист.

— О’кей, — покровительственно похлопал меня рукавицей Фил Эспозито, открывший счет. Мол, не переживай, паренек. Вспомни, с кем играешь.

— О’кей, — скорее по инерции пробормотал я в ответ. Выли сирены, вспыхивали мигалки, электроорган играл “Подмосковные вечера”. До сих пор удивляюсь, как нас это всё не сбило с толку… Еще более яростное ликование захлестнуло трибуны, когда Хендерсон на 6-й минуте забил мне вторую шайбу. Орган заиграл похоронную музыку», — вспоминал в своей книге «Хоккейная эпопея» Владислав Третьяк.

Игроков других сборных органный похоронный марш, наверное, добил и «пригвоздил бы ниже плинтуса» окончательно. Но наши доказали, что одна из главных установок нации, передающаяся из поколения в поколение, ее «посыл», состоит в том, что «русские не сдаются». Били нещадно, били жестоко. Но в итоге-то победили, хотя могли психологически сломаться в считанные минуты.

«Помню, когда в Монреале Канада повела 2:0, на всю арену врубили похоронный марш. Мы там обалдели просто. Поджилки затряслись. Приходим в раздевалку — Бобров с Кулагиным — нам: “Вы что, не видите, что с ними можно играть? Ладно бы звери какие были, но вы ж переигрываете их вчистую”. Вышли и заиграли в свою игру. Так и пошло», — вспоминал Юрий Лебедев.26

«Помню, как на скамейке запасных при счете 0:2 Всеволод Михайлович Бобров крикнул нам: “Мы же русские, на нас смотрит весь Советский Союз!”», — рассказывал Владимир Лутченко.

«Кроме собственной шкуры и ног терять нам было нечего. И мы полетели», — вспоминал Борис Михайлов. На 12-й минуте шайба попала к Александру Якушеву, перед которым был один защитник. Форвард двинулся на канадца, и когда их разделяли считанные сантиметры, защитник не выдержал и рванулся навстречу. В это мгновение Якушев искусно переправил шайбу Шадрину, который, увидев Зимина, отпасовал шайбу последнему. Зимин бросил в нижний угол. Гол! «Мы так обрадовались этой шайбе, словно нас запустили в космос», — признался Михайлов. Вскоре Владимир Петров сравнял счет.

И вот тогда настал звездный час связки Мальцев-Харламов, двух друзей в жизни, получивших в Канаде шанс сыграть в одном звене против местных профи. «Отправляясь в раздевалку, я начинаю понимать, что игра будет долгой и трудной, более трудной, чем мы могли вообразить. В комнату вошел Гарри Синден; узел его галстука распущен, по лицу струится пот. “Мы играем в хоккей, — сказал он. — Вы что, ожидали чего-то другого?” В комнате установилась напряженная тишина. Нет-нет. Ничего другого мы и не ждали. Конечно нет. И все-таки — да. Но у нас же превосходная техника. Чтобы победить, нам нужно только одно: немного собраться. По тому, как Гарри сказал это, показалось, что и он рассчитывал на легкую победу. И вообще, сомневался ли кто-нибудь в том, что мы легко преодолеем сопротивление русских? — писал в своей книге Кен Драйден. — В этом усомнился Валерий Харламов. Он играл на левом крыле первой тройки советской команды и двигался с неимоверной быстротой. Находясь у противоположного борта, он получил шайбу от Александра Мальцева. Ушел от Рода Джилберта, обыграл Дона Оури. Совершенно неожиданно шайба проскакивает у меня между ног и влетает в ворота».

В «Форуме» стих гул и замолкли трещотки, когда через восемь минут ситуация повторилась. Снова последовал пас Мальцева на Харламова и армеец произвел неожиданный для Кена Драйдена выстрел. Канадский вратарь среагировал на бросок с опозданием, успев лишь выставить перчатку, от которой шайба влетела в створ ворот. Счет стал 4:2.

Второй период действительно стал триумфом Валерия Харламова, которого ни канадские зрители, ни специалисты, ни сами игроки перед началом серии не принимали всерьез. Дескать, куда ему с его габаритами против мощнейшей канадской обороны. А он взял канадцев не силой, а мастерством, умом и бесстрашием. Как Суворов своих неприятелей.

«Он демонстрировал превосходство искусства над силой, скорости — над массой. Он обходил противников с легкостью, которая заставляла их ошеломленно озираться по сторонам: где этот дьяволенок, который, казалось, только что уперся в защитника и остановился в нерешительности, а в следующее мгновение уже оказался позади него. Искушенные в тонкостях хоккея канадские зрители видели много великих игроков. Они аплодировали легендарному Морису Ришару, прозванному за реактивную скорость “Ракета”. Они скандировали: “Ка-та-пуль-та!” — когда на поле выходил знаменитый ревнитель чистого хоккея двухметровый гигант Жак Беливо. Они восторгались реакцией вратарей Жака Планта и Джорджа Везины. Они видели стремительный бег на коньках, видели искусное владение клюшкой, снайперские мощные броски, видели точные пасы, игру без шайбы. А теперь своим виртуозным мастерством их удивлял этот невысокий, не отличающийся мощью игрок», — писал Владимир Дворцов.

По мнению первого тренера Харламова, Виталия Ерфилова, в этой игре в Монреале ярко проявилось главное, что было в арсенале его питомца, — изумительное умение кататься и распределять центр тяжести во время движения: «Сказать, что у него был какой-то фирменный финт, такого не было, потому что он всю свою жизнь импровизировал. Но импровизировал на очень высоком уровне мастерства. Бог дал ему великий талант. Что нужно, чтобы воспитать выдающегося игрока? Найти талант и не мешать ему развиваться. Не вешать на него свои возможности и свои умения, свои неумения. Вот и всё».

«Бояться мы их не боялись. И не потому, конечно, что считали противников слабаками. Это было бы глупо. Во время предыдущей поездки в Канаду мы видели матчи профессионалов, знали, на что они способны. Но мы верили в себя. Эта вера воспитывалась победами нескольких поколений наших хоккеистов. К тому же с нами был Всеволод Михайлович Бобров, который в 1954 году был героем сенсационной победы над канадцами, когда также советской команде прочили поражение, — вспоминал позже сам Валерий Харламов. — Волновались мы очень. Особенно когда они забили нам два гола. Но тут помог тренер. Авторитет Всеволода Михайловича был для нас очень высок. Возбужденный, плюхнешься на скамейку во время смены, сделаешь глоток из кувшинчика, передашь соседу, а напряжение не спадает. И тут взглянешь на Боброва, лицо, как обычно, чуть нахмуренное, но совершенно спокойное, и спокойствие, и уверенность снова возвращаются к тебе».

В третьем периоде канадцы сократили разрыв в счете. Но в последние семь минут матча получили еще три пробоины от русских. Михайлов, Зимин и Якушев довели счет до неприличного для родоначальников хоккея. Бобби Кларк, названный лучшим канадским хоккеистом в этом матче, заметил: «Если бы счет был — 5:4, можно было бы в чем-то сомневаться, но сегодняшний итог безапелляционен».

«Мы смотрим хоккей в 1972 году с канадцами у телевизора, наши проигрывают. 0:2. Ну, всё, думаю, сейчас похоронный марш заиграет. Заиграл действительно. И вдруг Женя Зимин забивает первую шайбу. Мы у телеэкранов воодушевились немножечко. Потом Володя Петров вторую шайбу забивает. И тут, наконец, Валерка третью шайбу забивает. 3:2 в нашу пользу. И тут сосед мне через стенку что есть мочи кричит: “Сергеич, Валерка забил! Иди сюда!” Я тоже вскочил, кричу жене: “Бабуля, давай, это дело отметить надо!” Потом еще Валерка забивает одну шайбу. Ну, тут, как говорится, сам Бог (рюмочку налить) велел», — вспоминал в 2000-е годы в интервью отец Валерия Харламова, Борис Сергеевич.27

Поразительный эпизод случился в концовке встречи. Минут за десять до конца третьего периода исполнительный директор Ассоциации игроков НХЛ Алан Иглсон сказал представителю советской делегации Андрею Старовойтову, что организаторы по заведенной на родине хоккея традиции определили лучшего игрока матча. Им с советской стороны, «разумеется», как отметил канадец, стал Харламов. Организаторы хотели бы, чтобы игрок не уезжал сразу после игры в раздевалку, а получил приз. Передать это Харламову они попросили Старовойтова.

Харламов в этот момент отбывал двухминутный штраф. Старовойтов спустился к игроку и передал ему слова Иглсона. «Лучшим, говорите, признали. Да я сейчас такое сделаю!» — расплылся в своей обворожительной улыбке Валерий Борисович. И, выскочив на лед, начал феерить. «Только его выпустили на поле, как он подхватил шайбу и минуты полторы гонял ее по площадке, не отдавая даже своим, а чужие ничего сделать не могли. Стадион был потрясен таким дриблингом…» — вспоминал Старовойтов.

«С мистера Харламова, когда он был на льду, нельзя было спускать глаз ни на секунду. Я понял это после первой же встречи осенью семьдесят второго года, когда он забил мне два гола. Он бросал шайбу сильно, точно и, что опаснее всего, часто неожиданно», — скажет позже вратарь канадцев Кен Драйден.

В конце игры стадион еще раз взорвало. «Форум» бурлил как вулкан, только не от ликования, а от негодования. Болельщики стали бросать на лед всё, что у них было под рукой. Зонтики, сложенные вчетверо газеты, даже курительные трубки. Дело в том, что в то время, как советские игроки стали стягиваться в центральный круг, чтобы обменяться рукопожатиями с соперниками, как они к этому привыкли, канадцы, понурив головы, словно нашкодившие школьники, тихо ушли со льда через открывшуюся у борта калитку.

«Никогда не забуду, как зрители улюлюкали нам вслед, — писал в книге «Гром и молнии» Фил Эспозито. — Они материли нас буквально с трибун. Такого позора в своей жизни я больше никогда не переживал. Я тогда откровенно сказал на всю Канаду: не наша вина, что русские играют так хорошо. О том, что у них есть сильные игроки, мы ни черта заранее не знали. Мы думали, что эти комми только идеологически накачаны. А у них оказались мускулы, быстрые ноги и острые клюшки». Уход со льда без традиционного рукопожатия — этот некрасивый жест канадцев — потом критиковали и симпатизировавшие им до игры местные журналисты. Мол, если проигрываете, то не грубите, не теряйте своего достоинства. На следующий день после матча, 3 сентября, вся Канада сникла, будто погрузившись в национальный траур.

А когда игроки сборной СССР остались на льду одни, грянули аплодисменты. Искушенные канадские болельщики признали талант советских хоккеистов. Наши вернулись в раздевалку счастливые, едва не падая с ног. «Ребята не обращали внимания ни на ушибы, ни на травмы, а после игры все едва дышали, едва добрались до раздевалки. Но были счастливы, и потому к следующему матчу, к сожалению, нами проигранному, готовились так, как будто трудная победа потребовала не слишком много сил», — признавался Валерий Харламов.

После матча в раздевалку советской сборной забежал взволнованный от счастья посол СССР в Канаде: «Спасибо за всё, что вы сделали сегодня, — я такого и за 20 лет бы не сделал. Мы сегодня договорились с канадцами о поставках пшеницы на пять лет вперед!»

Тогда на свитерах хоккеистов не писали фамилии. Более того, болельщики не знали советских игроков в лицо, а диктор на монреальской ледовой арене всякий раз, когда называл фамилии, неизменно их «коверкал». Журналист Владимир Дворцов, в ту пору спецкор ТАСС, освещавший серию, вспоминал, что из всего советского состава «более или менее правильно именовали лишь одного Анисина, и то потому, что в Северной Америке было довольно распространено лекарство под названием “Энисин”». Но после матча в Монреале советских хоккеистов узнавали на каждом шагу, где бы они ни появлялись. Для них было непривычно, что к ним сразу бежит толпа людей, всем им были нужны автографы, причем каждый непременно хотел поговорить с Харламовым.

Канадские хоккеисты были ошеломлены его игрой. «То, что он делал с канадскими игроками, было для них очень пугающим. Канадцы всегда смотрели на Харламова с открытыми ртами. Они просто не могли принять его. По их меркам он был просто тощий парень. Но на льду он становился фокусником», — писал живущий за океаном известный историк хоккея Артур Шидловски. «Клянусь, что теперь все до одного в Канаде знают, что отчество Валерия Харламова — Борисович, а Владислава Третьяка — Александрович. Всё было приготовлено для великого торжества канадского хоккея. Но приехали русские и всё испортили, показав 60 минут такой игры, какая нам никогда не снилась», — писал вратарь канадской сборной Кен Драйден в вышедшей спустя год после суперсерии книге «Хоккей на высшем уровне».

Гарри Синден, который был тренером канадской команды в 1972 году, сразу же после первой игры понял, что Харламов, с его «глубиной мастерства», является ключевым элементом российской атаки. «Он был нашей главной мишенью. Каждую ночь меня терзали сомнения, как же справиться с этим парнем. Он был настоящий динамит», — признавался годы спустя Гарри Синден. И добавлял: «Тот факт, что Харламов никогда не играл в НХЛ, ничего не значил. Доказательство его ценности состояло в том, что в качестве игрока он преуспел против самых лучших защитников в мире. Серж Савар, бывший игрок “Канадиенс”, полагал, что Харламов — один из величайших игроков, которых он когда-либо видел, и это мнение было достаточно показательно для меня».

К советской делегации во время матчей в Канаде был прикреплен канадский тренер, медик, механик, знаток русского языка, словом — мастер на все руки Рик Нунан. Он был единственным канадцем, который имел регулярный доступ к советской раздевалке. «Я стоял позади российской скамейки, — вспоминал Нунан. — Когда счет стал 2:0, я посмотрел на канадскую скамейку, они держались довольно высокомерно. При счете 2:1 они были всё еще довольно дерзкими. Когда на табло загорелось 2:2, они задались вопросом, что происходит. Затем были 5:3, 6:3, 7:3».

«После окончания матча “Форум” молчал. Вы могли слышать писк мыши. Люди были в шоке», — лаконично, но вместе с тем предельно достоверно передал Рик Нунан атмосферу, царившую на монреальской арене. По его словам, после этой впечатляющей игры советские хоккеисты выпили все оставленные в раздевалке 72 бутылки кока-колы, а за ужином радостные, с хорошим «молодецким» аппетитом попробовали стейки, салаты, мясное ассорти, томатный сок и минеральную воду.

В Советском Союзе эта историческая победа была воспринята как полет Юрия Гагарина в космос. Народное единение, восторг и радость, неимоверная радость обуяли всех собравшихся у телевизоров. И накрывались столы на Сахалине и Кавказе, и некоторые советские болельщики, еще до трансляции знавшие о нашем громком успехе, готовились праздновать эту, безусловно, выдающуюся победу…

Впрочем, впереди были еще семь трудных матчей.

На следующее утро в гостиничный номер Валерия Харламова постучали. В дверях стоял агент одного из клубов НХЛ с переводчиком. Попросив разрешения пройти в номер, он, заметно волнуясь, с ходу приступил к делу. «Предлагаю вам контракт на один миллион долларов», — заявил скаут (это примерно семь миллионов долларов по нынешнему курсу). При том что самый высокооплачиваемый в ту пору игрок в Канаде Горди Хоу в год получал 800 тысяч долларов!

Как выяснилось позже, контракт предлагал владелец клуба «Торонто Мейпл Лифс» Гарольд Баллард. Естественно, ни о каком договоре, подписанном между клубом НХЛ и советским игроком, речи идти не могло. Харламову надо было как-то выходить из этой непростой ситуации, не обидев гостя. Все-таки он был воспитанным и учтивым человеком. И тогда Валерий Борисович, понимая, что сделке не суждено состояться, но все-таки «ноблесс оближ» («честь обязывает»), сказал, что никуда не поедет без своих партнеров по звену Владимира Петрова и Бориса Михайлова. Канадцы покачали головами. Ушли, серьезно обещав подумать. Правда, больше не приходили.

По словам Мальцева, он тогда прямо ответил канадцам, предлагавшим ему также внушительный контракт: «Если я останусь, то меня наш народ не поймет». «Валера потом эти слова почти в точности повторил, — признался Александр Николаевич. — Если бы мы хотя бы раз дали знак в сторону канадцев, дали тем малейший повод, не поздоровилось бы нам по возвращении на родину. Хотя какие суммы там назывались! Заоблачные по тем и нынешним временам».

Как вспоминал сам Харламов, когда «ему предлагали миллион — в душе было чувство глубокого удовлетворения». Дескать, канадцы грозились задавить на площадке, а теперь «приглашают к себе в команду с поклонами». Харламов говорил, что в тот момент ему было смешно: «Я — и вдруг миллионер!»

«И Саша (Мальцев), и Валера Харламов, и Валера Васильев, может быть, и жалели внутри себя, что не могут играть в НХЛ. Но не из-за того, что не могут зарабатывать огромные деньги (они были по-другому воспитаны), а из-за того, что не могут проверить свой потенциал в сравнении с теми, кого западная пресса называла лучшими. По сути, они были лишены той самой нормальной конкуренции (отдельные игры не в счет), которая способствует росту таланта», — говорил автору этих строк брат Александра Мальцева Сергей.

Уже после первой игры стало ясно, что канадцы хотят не только победить мастерством, но и задавить силой. Проигрывая, они начали грубить, использовали тычки, хамили. Амуниция в те годы защищала канадских игроков лучше, чем наших. Зная о «слабых местах» в форме советских хоккеистов, канадцы тыкали клюшкой в район икр. Наши «отвечали» им по ребрам. Ругали друг друга на разных языках: канадцы матерились по-английски, русские — используя «изысканные глаголы и прилагательные» великого и могучего. Забегая вперед скажем, что у Евгения Мишакова в третьем матче серии произошла потасовка с игроком канадцев Жильбером. Тот остановил советского игрока у борта, ткнул его клюшкой в бок и скинул перчатки, чтобы подраться. Хоккеистов развели в разные стороны, и уже со скамейки Мишаков жестом показал: дескать, давай, отсидим и продолжим. Но канадец не принял вызов, хотя на льду, в компании своих же игроков, вел себя как тот самый настоящий провокатор, пацан-задира со двора, за которого непременно заступятся старшие товарищи.

Уже спустя много лет, на одном из совместных мероприятий с профессионалами Мишаков спросил с улыбкой у своего тогдашнего визави: «Ты чего тогда мне не ответил?» Жильбер улыбнулся советскому игроку: «Да ты бы тогда меня убил!» Боялись, выходит. Хоть и задирались.

«Игры канадской части серии, которые довелось комментировать с Николаем Озеровым, проходили на таком накале страстей и при таком, хорошо заметном из комментаторской трибуны давлении со стороны зрителей, что мы с Николаем Николаевичем переживали за наших игроков: выдюжат ли, не дрогнут? Одну из игр пришлось наблюдать, стоя за бортиком, рядом со скамейкой запасных советской команды. Именно там лучше всего было видно, как бьют, цепляют, причем едва ли не каждую секунду Харламова канадские игроки, почувствовав, от кого исходит главная угроза. Было очень хорошо заметно, как ему тяжело. Могу уверить, Харламов играл, стиснув зубы, умудряясь при таком силовом давлении раз за разом оставлять не у дел канадских защитников. За это они потом отомстили ему в Москве», — вспоминал в беседе комментатор Владимир Писаревский. И тут же добавил: «Но вот что интересно. Возвращаясь на площадку запасных и присаживаясь на нее рядом с партнерами, он становился тем самым Харламовым, которого мы все успели полюбить. Веселым, обаятельным, по-доброму подначивавшим грустных партнеров. Валера отпускал какие-то шутки, которые сейчас, через сорок с лишним лет, и не припомнишь. Словом, разряжал атмосферу на скамейке, словно и не было той адской боли. Игроки в ответ улыбались и выходили на площадку уже не такими зажатыми».

«Перед игрой в Монреале спортивные руководители говорили нам: “Ваша задача — не проиграть крупно канадцам. Ваша задача — проиграть достойно”. Когда мы выиграли и на следующий день переехали в Торонто, раздалась другая установка. Рагульский от Спорткомитета тогда сказал: “Товарищи хоккеисты, вы не имеете права канадцам проиграть!” Мы говорим, ничего себе, вчера говорили одно, а сейчас ситуация поменялась на 360 градусов», — вспоминал Борис Михайлов.

«После матча в Монреале мы последними из пассажиров вошли в самолет, летевший в Торонто. Вдруг все пассажиры встали, узнали нас и долго нам аплодировали, как в театре. Такое забыть невозможно!» — признавался Владимир Лутченко.

На вторую игру в Торонто, которая состоялась 4 сентября 1972 года, канадцы вышли раздосадованные и злые. Состав у них поменялся почти наполовину: появилось девять новых игроков. В воротах Кена Драйдена заменил Тони Эспозито. Профессионалы понимали, что шутки закончились. Теперь им было нечего терять. К тому же, как писали канадские хоккейные аналитики, поражение могло поставить крест для игроков при получении выгодных контрактов от клубов НХЛ.

«Поражение для них было равносильно спортивной смерти. Смерти их имиджа, смерти НХЛ, смерти своего имени. Поэтому игра в Торонто была такая жесткая и грязная», — вспоминал в документальном фильме «Битва титанов» Александр Якушев. «Мы разбудили, разбередили этого зверя, обыграв их. Им, естественно, нужно было доказывать, что они — сильнее», — вторил своему товарищу по команде Владимир Петров.

Перед игрой случилось примечательное событие. Дик Беддос, тот самый, который заявил, что съест собственную статью, если русские выиграют хотя бы один матч, выполнил обещание. В присутствии публики съел родную газету. Правда, без «сметанки», о которой просил главного редактора.

Итак, Беддос пришел в гостиницу, где жили советские хоккеисты, пригласил их спуститься вниз. Сел прямо на лестницу, под софитами и камерами. Сначала предложил Третьяку, чтобы тот «покрошил» газету, но после того, как советский вратарь отказался, сам организовал трапезу и все-таки «откушал» свою родную газету.

Правда, о том, что именно ел Беддос, мнения расходятся. Одни говорят, что борщ, другие, что чуть ли не кисель. Вот как рассказывал об этом Владимир Петров в интервью для фильма «Валерий Харламов» из цикла «Живая история»: «В Торонто, куда мы приехали и где разместились в гостинице, нам сказали: “Спуститесь, пожалуйста, вниз, на улицу”. Мы спускаемся. Там много репортеров, кинокамеры, журналисты. Мы думаем: что здесь такое случилось? Оказывается, журналист из Торонто сдержал свое слово. Он сел на крылечко, начал рвать газету на куски. Валера Харламов ему говорит: “Давай ешь”. Он сжался весь. Говорит, так не могу, можно мне с киселем? Ему дали большую чашку с киселем. И он туда бросал мелкие кусочки газеты. И ел эту смесь ложками. Валерка подошел к нему, улыбается и говорит: “Так не пойдет!” Рвет газету на более крупные куски и кладет ему в чашку, взял у него ложку, помешал. И говорит: “Теперь вот ешь”».

Ну, да ладно. Не важно, с чем ел газету Беддос и кто подкладывал ему «добавку». Главное, что съел. Этот факт запечатлен на кадрах кинохроники. Молодец канадский коллега. Выполнил обещание.

Накануне игры в Торонто не было недостатка в прогнозах. Вспомнилось в эти дни и одно давнее любопытное пророчество. Встретившись с Анатолием Тарасовым на чемпионате мира 1968 года в Вене, один из лучших защитников НХЛ того времени Карл Томас Бревер, словно предчувствуя ход дальнейших событий, поделился с советским тренером любопытным соображением. Бревер предположил, что когда советская сборная приедет в Канаду, то в первых встречах, несомненно, канадцы проиграют, но потом обязательно возьмут реванш: «Профессионалы, пока их не побьют, не принимают всерьез никакого противника. В дебюте обязательно скажется их неполная мобилизация на серьезную игру. К тому же у вас будет преимущество за счет вашей необычной манеры. Вы ведь действительно играете в совсем другой хоккей. Но, проиграв матч-другой, профи быстро перестроятся, примут контрмеры, и вот тогда ваши козыри, я думаю, будут биты». Бревер оказался хорошим прорицателем.

Арена в Торонто, как и «Форум», была забита до отказа, собралось 16 485 зрителей. В ожидании игры публика нервно топала ногами и свистела. В звене с Харламовым и Мальцевым вместо Викулова появился Вячеслав Старшинов.

Именно этот матч стал самым тяжелым для советской команды в суперсерии. Тактика канадцев была предельно проста: не задерживаясь в средней зоне, отправлять шайбу ближе к воротам Третьяка и нещадно биться на пятачке противника. Если первые два периода сборной СССР удалось сдерживать атаки родоначальников хоккея, уступая одну шайбу, то в последнем периоде канадцев прорвало. Они забросили три шайбы в ворота Третьяка, получив в свои лишь одну, таким образом, выиграв встречу со счетом 4:1.

Серьезные вопросы возникли у советских представителей к судьям. Андрей Старовойтов, сам в прошлом судья, войдя в раздевалку, едва не снес дверь, заявив, что арбитры из Северной Америки, судившие матч, позволяли канадцам действовать как «шайке разбойников». Именно в этой игре советские хоккеисты впервые столкнулись с тем, чего боялись больше всего, — с откровенной грубостью на льду местных игроков.

Грязные силовые приемы, удары исподтишка, захваты клюшкой — канадцы задействовали целый арсенал своих излюбленных методов. Кен Драйден, оставшийся в тот вечер в запасе, позже отмечал: «Иногда наша игра становилась весьма пошлой. Не раз вверх угрожающе взлетали клюшки, намекая русским, что может произойти вслед за этим. Были в игре и откровенно грубые моменты. Мне самому порой становилось неловко и даже стыдно за своих. На месте русских хоккеистов я бы наверняка подумал: “Эти канадцы, должно быть, настоящие звери, раз они позволяют себе такие выходки”».

В игре в Торонто Валерия Харламова удостоили десятиминутным штрафом, хотя он лишь подъехал к арбитру, с тем чтобы выяснить, за что был удален Геннадий Цыганков. Произошло удивительное: канадец ударил его товарища по шлему, едва не снеся ему голову. А на лавку отправился советский игрок.

Наиболее бескомпромиссный поединок команды провели в Виннипеге, куда переехали из Торонто. В этой игре Харламов забил один из самых красивых голов в серии. При счете 3:1 в пользу канадцев во втором периоде после шикарного паса Цыганкова через половину площадки умчался на рандеву с голкипером и забросил шайбу, обхитрив Тони Эспозито. Причем эта шайба была заброшена, когда советская команда находилась в меньшинстве. Счет 4:4, установившийся после двух периодов, так и не изменился. «После игры мы пытались подсластить результат, заявляя, что упустили верный выигрыш. Мы не упустили его. Его у нас отняли русские. Мы твердили, что им везло и что они использовали все отрывы. Чепуха. Они проигрывали, но не растерялись, а отрывы были созданы их собственными действиями. Они могут играть, по меньшей мере, в двух тактических ключах. В Монреале они применили тактику давления в течение всех шестидесяти минут игры. Здесь, в Виннипеге, они сумели уверенно использовать представившиеся возможности. Наверное, им приятно сознавать, что их трудно выбить из седла. Часто ли команды НХЛ дважды сравнивают результат, проигрывая по две шайбы?» — подвел итог этой игры в своих воспоминаниях Кен Драйден.

Перед заключительной игрой канадской серии в Ванкувере тренеры сборной «кленовых листьев» снова решились на радикальные перестановки в составе, поменяв сразу восемь игроков. В воротах появился неудачник первой встречи Кен Драйден. Настрой на игру у родоначальников хоккея был запредельный. Они вышли агрессивные и мотивированные, рассчитывая победить в этой игре, а значит, в домашней части серии.

Но не тут-то было. Советская сборная приготовила свой сюрприз. На этот раз не канадцы, а советские игроки обрушили шквал атак на ворота соперника в первые минуты встречи. Как результат — 2:0 в пользу сборной СССР на 8-й минуте. Валерий Харламов отдал пас Борису Михайлову, забросившему первую шайбу. Это произошло в тот момент, когда сборная СССР играла в меньшинстве. Харламов еще раз выступил ассистентом для забивающего, отдав голевой пас своему товарищу по звену Викулову, когда тот забрасывал четвертую шайбу советской сборной. Итог матча — 5:3 в пользу сборной СССР.

Своих хоккеистов, заметно уступивших советским во всех компонентах игры, болельщики проводили многотысячным гулом. Ведь не два поражения за четыре матча мечтали увидеть местные зрители. Но результат ванкуверского матча и общий итог: две победы русских при одном поражении и одной ничьей — были закономерными.

После этой игры Фил Эспозито дал очень эмоциональное интервью канадскому национальному телевидению. Он выступил с обвинениями в адрес канадской прессы, болельщиков и специалистов за их отношение к игрокам своей национальной сборной. «Мы делаем всё, что можем, и выкладываемся до конца, и я хотел бы, черт побери, чтобы вы поняли это. Эти русские — великие хоккеисты. Почему бы вам не оценить их по достоинству и не прекратить осыпать нас обвинениями?» — вопрошал он.

Больше всех понравились канадцам Владислав Третьяк и Александр Якушев. Но покорил всех Валерий Харламов. В местной прессе его сравнивали с Бобби Орром, что являлось высшим мерилом в Канаде по отношению к мастерству хоккеиста. Но было много неприятных моментов, не красивших хозяев. Владислав Третьяк вспоминал, что канадские игроки выходили на лед после первой игры в Монреале со специальной установкой: бить Харламову по ногам. Однако Валерий продолжал забрасывать шайбы. Связка Харламов — Мальцев, которой по объективным причинам, к сожалению, так и не удалось заиграть в сборной впоследствии, стала настоящим открытием серии.

«У Валеры в арсенале было очень много финтов. За счет чего он канадцев обыгрывал? За счет этих неординарных финтов, которых они попросту не знали. Он шел в обводку смело, на двоих. Выходил на ворота, абсолютно не боясь, что ему достанется. А ему ведь часто доставалось и по ногам, и по рукам, и по лицу», — вспоминал Валерий Васильев.

Вернувшись домой после канадской части серии, Харламов часто вспоминал старый советский мультфильм, в котором «добрые» мягкие игрушки играли с «грубыми» деревянными. «Мягкие» были более техничными и играли в более корректный хоккей, что злило туповатых «деревянных», постоянно нарушавших правила. «Мы вызываем вас на бой!» — говорилось в том мультфильме. «Валера, улыбаясь, любил по-своему переиначить эту фразу. Он говорил: “Они, значит, вызывают нас на бой?” — подразумевая грубых канадцев. “Ну и дураки, что вызвали, — выдерживал паузу, произнося с улыбкой: — Согласились на свою голову играть с нами и только потом поняли, куда на самом деле вляпались”», — вспоминал в беседе брат Александра Мальцева Сергей.

За четыре матча канадской части суперсерии хоккеистам сборной СССР выплатили по 150-200 долларов каждому, что по нынешним временам кажется чем-то «несусветным». Да еще по 10 долларов сборники скинулись на «премию» врачам и массажистам, которым такие вознаграждения отечественным Спорткомитетом не были предусмотрены вовсе. «Да еще за домашние матчи дали рублей по 800, — вспоминал Александр Гусев. — Тогда это очень большие деньги были».

В Москве должна была пройти вторая часть серии. Для того чтобы победить, канадцам предстояло выиграть три матча из четырех, что было крайне непростой задачей. Они не скрывали, что ехали играть в чужую, непонятную и неприветливую для них страну. Но для начала канадцы отправились в Швецию, где очень злые и постоянно грубившие провели две игры со сборной «Тре крунур».

Советские же хоккеисты вернулись в Москву. На следующий после прилета день Мальцев и Харламов собрались откушать в одном из своих любимых ресторанов на аэровокзале, что на Ленинградском проспекте. Там их, естественно, знали и любили. А после суперсерии встречали как королей. Наступало бабье лето. Было уже не жарко, но еще не холодно.

«Как-то мы сидели в ресторане “Аэропорт” после прилета из Канады в 1972 году. Что-то мне стало скучно. Полетели, Валера, на юг, говорю ему. Харламов улыбается и отвечает: “Нет, Саня, в другой раз”. — “Ладно, не хочешь, как хочешь”. Встаю, беру билет в Адлер и улетаю один, без него. Молодые были тогда, заводные», — улыбается Мальцев.

Через пару часов динамовец летел в самолете, взявшем курс в южные края. Боброву ничего не сказал. Приехал, потратив там не больше десяти рублей: везде обижались, если Мальцев хотел заплатить. Вернулся сильно загоревший. Окружающим было понятно, что хоккеист отдыхал явно не в Москве.

В аэропорту Внуково, как и договаривались, его встретил лучший друг. «Поужинать, Александр Николаевич, не желаете с дорожки?» — улыбнулся Валерий Харламов, хлопнув друга по плечу. Отправились в ресторан Дома кино. Популярное заведение по тем временам: какие люди там отдыхали!

Был чудный сентябрьский вечер. Хорошая погода сулила дефицит свободных мест в одном из любимых мест отдыха культурно-спортивной богемы Москвы.

Итак, хоккеисты, встречаемые аплодисментами на входе в заведение, вошли в ресторан. Как и предполагали, он был почти заполнен, а те редкие столы, где еще не сидели посетители, были зарезервированы. Метрдотель признался, что свободные места «пока еще есть за столиком у Высоцкого». Игроки направились к поэту.

«Володя, можно с тобой посидеть?» — спросил Мальцев у приятеля. «Конечно, присаживайтесь, ребята», — любезно пригласил их Владимир Семенович. «А чей тут столик рядом забронирован, не знаешь?» — спросил Харламов. «Не знаю, говорят, какой-то генерал армии должен с друзьями прийти», — ответил Высоцкий. Не успели друзья поделиться со своим приятелем из Театра на Таганке последними новостями, как Высоцкий, перестав улыбаться, тихонько одернул Мальцева: «Саша, обернись, только аккуратно».

Мальцев обернулся и увидел, как в накуренный зал ресторана в сопровождении генерала армии и еще двух генералов рангом пониже входит не кто иной, как тренер сборной СССР Всеволод Михайлович Бобров! Когда Мальцев повернулся назад, Харламова уже не было за столом. «Где Валерка?» — быстро спросил Мальцев у Высоцкого. «Там! — едва сдерживая смех, показал под стол Высоцкий. — Похоже, и тебе, Саша, нужно лезть туда». Мальцев полез под стол.

— Привет, Володя, как дела? — подходя к столику Высоцкого, поздоровался с ним Бобров.

— Да ничего, Всеволод Михайлович, вот заехал поужинать после спектакля.

— А это кто там у тебя ужинает? — показал тренер рукой под стол. — Сдается мне, что это ботинки Харламова. Так, орлы, вылезайте!

Через несколько секунд «на поверхности» показались виновато улыбающиеся Харламов с Мальцевым. К счастью, в этот момент у стола появился знавший их официант, который быстро сориентировался в ситуации и принес вместо заказанного шампанского «детский» крюшон. «Вот, видите, Всеволод Михайлович, — начал заступаться за хоккеистов Высоцкий, — они к матчам ответным с канадцами готовятся, крюшон безалкогольный пьют. Официант подтвердит».

Официант утвердительно закивал головой. «Знаю я их крюшон. Даю вам завтра день на восстановление, а послезавтра с утра чтобы были на базе», — сказал Бобров. «Но мы на полчасика заехали поужинать», — попытался оправдаться перед тренером Валерий Харламов. «Никаких полчасиков. Езжайте домой, если не хотите, чтобы завтра вся Москва говорила о том, что Мальцев с Харламовым в кабаке гуляют, вместо того чтобы к играм с канадцами готовиться», — отрезал Бобров. Через минуту два друга уже выходили из ресторана. Они не могли подвести великого Боброва…

«У Всеволода Михайловича был неимоверный авторитет перед игроками. Он пытался раскрыть их, поднять до уровня своего таланта. Это главное, о чем он мечтал. Что ему не хватало, так это тарасовской жесткости. Он многое нам прощал, сам ведь был игроком со всеми слабостями. Если бы он поступал с нами жестко, то некоторые ребята, у которых был безусловный талант, играли бы раза в два лучше», — полагает Александр Мальцев.

Поездка канадских игроков в Москву 1972 года и ряд пикантных ситуаций, связанных с ней, сейчас вызывают аналогии с рязановской комедией «Приключения итальянцев в России». «Приключения» канадских хоккеистов также вылились в весьма смешную и поучительную историю.

20 сентября хоккеисты сборной Канады, взяв в поездку жен, прибыли в СССР. Большинство игроков, а тем более их спутницы никогда не покидали Северную Америку и были буквально «напичканы» стереотипами о жизни в СССР. В аэропорту они держались очень уверенно. «Я бы не прочь выступать в одной тройке с такими крайними, как Михайлов и Харламов», — сказал журналистам по прилете в Шереметьево Фил Эспозито.

О Харламове говорили и другие хоккеисты. «Он был так быстр, что нам тяжело было защищаться, — вспоминал канадский защитник Дон Оури, которого несколько раз издевательски обыграл Харламов. — Я восхищался тем, как он использовал свой потенциал, чтобы обыгрывать нас, и как он держал всех в напряжении. Он был просто замечательный!»

Поселили канадцев в элитную гостиницу «Интурист» на улице Горького (ныне Тверской), в нескольких сотнях метров от Красной площади. С собой они привезли горы воды и мяса. Для многих канадских игроков СССР представлялся страной, где живут ненавистные им «комми», а всем заправляет «зловещий» Комитет государственной безопасности. Некоторые, едва расселившись, начали искать в номерах сюрпризы от КГБ: «жучки» и подслушивающие устройства. Фрэнк Маховлич, который начал паниковать еще до отъезда канадской делегации в Москву, ожидая провокаций, предлагал руководителям делегации поселиться не в официальной гостинице, а разбить ставку чуть ли не в поле под Москвой. Прямо как битый русскими в 1812 году Наполеон. Но в канадской делегации, вероятно, знали историю Наполеона и решили не отказываться от благ цивилизации.

«Идет холодная война. Советы могут сделать всё, что им заблагорассудится. Например, начать стройку в четыре утра возле гостиницы, чтобы мы не заснули. Для усиления своей пропаганды они должны выиграть и готовы на всё», — серьезно полагал Фрэнк Маховлич. Смирившись с тем, что канадцам предстоит жить все-таки в «Интуристе», он, зайдя в номер, начал тщательную проверку на предмет нахождения в нем подслушивающих устройств и вскоре обнаружил неизвестное металлическое крепление — пять болтов под ковром, ввинченных прямо в пол. Пригласив нескольких товарищей по команде, игрок начал откручивать их от пола.

О том, что он открутил люстру из номера этажом ниже, Маховлич и компания догадались по оглушительному звону стекла. Внизу располагался конференц-зал гостиницы, и люстра упала прямо на продолговатый стол. Спасло канадцев то, что случилась эта история ночью. Никто не пострадал, но в конференц-зал сбежались почти весь персонал гостиницы и виноватые канадские игроки. «Шалость» канадским профи простили, посоветовав, правда, расплатиться за стоимость люстры.

Начитавшись шпионских романов о том, что в коммунистических странах за всяким зеркалом в гостинице прячется «жучок КГБ», Уэйн Кэшмэн снял зеркало в своем номере и выбросил его в окно. Новое зеркало в номер буяна так и не поставили, заставив «заплатить по счетам». Ну а супруга Кэшмэна ходила прихорашиваться в номер жены Фила Эспозито.

Забегая вперед отметим, что запасы воды и провизии, помещенные на склад «Интуриста», таяли, по мнению канадцев, не по дням, а по часам. Канадцы считали, что русские повара крадут мясо, хотя в ресторане стейки, показавшиеся советским кулинарам непривычно большими, просто резали пополам. Особенно заокеанские игроки обиделись на пропажу пива, которое «испарилось» из гостиницы сразу же после первой игры в Москве. Позже один из канадских хоккеистов шутливо заметил, что именно после этого неприятного инцидента «они страшно разозлились и решили во что бы то ни стало выиграть всю серию».

Впрочем, это были небольшие ложки дегтя в «медовой» программе пребывания канадцев в СССР. Их встречали предельно доброжелательно и искренне, показали все значимые достопримечательности Москвы, сводили в Большой театр. Впечатление о людях из страны «комми» у канадцев явно поменялось в лучшую сторону.

Из Канады поболеть за свою сборную и неистово поддержать ее приехали три тысячи болельщиков. Вместе с турпоездкой они получили на руки билеты на все четыре матча серии. Каждому из хоккеистов сборной СССР давали только по четыре приглашения для родных. В основном стадион по разнарядке заполняли партноменклатура и люди в штатском, не проявлявшие эмоций. От того в первых играх из-за мощной поддержки канадских болельщиков казалось, что советские хоккеисты играют не у себя дома, а по-прежнему в Канаде.

А поток желающих попасть в «Лужники» был огромным. Десятки начальников, заведующих базами, ресторанами, магазинами были готовы выполнить любую просьбу, поставить самый дефицитный товар, только чтобы получить заветный квиток. Особенно часто обращались за помощью к Харламову, зная о его невероятной доброте.

В ответ на русский клич: «Шай-бу! Шай-бу!» канадские зрители на трибунах ответили многоголосым ревом и улюлюканьем. Валерий Харламов, удивившийся тому, как несколько тысяч канадцев перекрикивают десять тысяч советских болельщиков, бросил крылатую фразу: «Я не понял, где мы играем, в Торонто или в Москве?»

На разминке Фил Эспозито потешил московскую публику: канадец получил букет на представлении участников встречи и начал мять его в руках. В результате цветы упали на лед. Когда диктор назвал его имя, Фил двинулся вперед, наехал на цветы, поскользнулся и упал. Причем упал, как клоун в цирке. Так это вышло неуклюже для него: ногами кверху. Публика залилась смехом. Другой бы растерялся, но Эспозито был тот еще фрукт. Он встал и откланялся потешающейся над ним публике в реверансе. При этом свой «поклон» отвесил не абы кому, а генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу, находившемуся в тот момент в ложе для почетных гостей «Лужников». Обстановка вроде бы была разряжена, но никто не знал, что в тот момент творилось в голове Эспозито и что замыслил самолюбивый канадец. Позже он признавался, что у него на уме была одна лишь мысль: «Боже, живыми мы отсюда точно не выйдем!»

Уже первая половина первого матча показала, что канадцы извлекли уроки из поражений на родном льду. Перед заключительным отрезком встречи они вели 3:0. Однако советская сборная отнюдь не впала в уныние, а наоборот, раскрепостилась, стала играть в свое удовольствие. Блинов, Анисин, Шадрин, Гусев с интервалом в восемь минут провели четыре шайбы в ворота противника, который ответил лишь голом неутомимого Хендерсона. Ничья 4:4 была зафиксирована на табло к окончанию 52-й минуты матча. И тут на первый план вышло уже обкатанное в Праге и Канаде звено Мальцев — Викулов — Харламов. Разыграв многоходовую комбинацию, партнеры вывели на бросок Валерия Харламова, который установил окончательный счет матча — 5:4 в пользу сборной СССР. Уже пятый матч подряд Валерий Харламов приносил канадцам одни только неприятности.

Все в нашей стране ждали победы и были уверены в ней. Но и канадцы настроились так, как никогда раньше. Сергей Гимаев приводит слова Фила Эспозито, говорившего ему, что канадцы вообще не готовились к серии: «Думали, что порвем ваших легко. Но учитывайте, что мы играли, мы проигрывали, мы набирали форму за счет игр, мы тренировались. Сыгрывались. Тренер понимал, кто лучше играет, кто хуже. И уже на решающие матчи в Москве мы выходили на более высоком уровне готовности, лучше чувствовали себя физически, более четко понимая, что нам надо делать». «Поэтому канадцы готовились достойно выглядеть, — продолжал Гимаев. После пятого матча у них не было уверенности, что они выиграют серию, но в любом случае они боролись до конца. Как я потом убедился, когда много раз играл в Канаде, что они борются всегда до конца».

Итак, перед второй игрой в «Лужниках» канадцы оказались в положении раненого зверя, припертого к стенке. Им нужно было выигрывать все три матча.

Судьба второй встречи в Москве решилась во втором периоде, когда были забиты все голы. В ответ на гол Ляпкина канадцы умудрились за 83 секунды забросить в ворота Третьяка три шайбы. Якушев сократил отставание. Затем Харламов, карауливший шайбу у левой штанги ворот Драйдена, сравнивает счет. Однако судьи не засчитывают шайбу. Один из канадских игроков тут же коршуном набрасывается на 17-го номера советской сборной. «Харламов забросил стопроцентную шайбу. Но судья не засчитал ее. Но такая судьба. Судьи тоже ошибаются», — вспоминал Владислав Третьяк.

«В конце второго периода после броска Якушева счет вдруг стал 3:2. А грозило нечто еще более страшное, — вспоминал Кен Драйден. — Они (русские) волнами накатывались на нас, но нашим защитникам, и в особенности Сержу Савару, который более двух недель назад в Виннипеге сильно повредил себе колено, удавалось прерывать комбинации русских у наших ворот. В какой-то момент мне показалось, что русские забросили шайбу. Им тоже это показалось. Но красный сигнал не зажегся. Якушев справа послал шайбу вдоль ворот Харламову, который стоял в углу вратарской площадки. Единственное, что я мог сделать, — это переместиться в сторону Харламова и попытаться отразить его бросок. Шайба ударилась в мой щиток и отскочила в сторону сетки ворот. Не знаю, что произошло вслед за этим. Может, шайба ударилась о стойку и отлетела ко мне, а может, влетела в ворота и отскочила от сетки. Как бы то ни было, она оказалась у меня в перчатке, и судья остановил игру. Слава богу, через несколько секунд период закончился. В раздевалке мы все дико переругались. Мы понимали, что теряем контроль над собой и проигрываем встречу».

С этого момента началось самое неприятное. Канадские игроки устроили охоту за 17-м номером сборной СССР с подачи своих тренеров — Гарри Синдена и Джона Фергюссона, которые требовали от них в один голос: «Остановите Харламова!»

«Как только он вышел на лед, канадцы сразу же начали нападать на него. Все жены игроков, сидящие на трибуне, — Таня Михайлова, Надя Петрова и я, мы думали выскочить на лед и мстить за Валеру. Что не Мишаков будет разбираться, а все мы будем разбираться. Когда его в очередной раз завалили, и началась заварушка, Женя Мишаков заступился за Валерку, а потом уже все вылетели на лед и пошла самая настоящая драка стенка на стенку. Мировая драка. Ужас», — вспоминала Татьяна Харламова. Мишаков в 2007 году признавался, что в той серии, особенно в московской ее части, «Валерку рубили, словно топором, во все части тела». «Говорю Гэрри Бергману, защитнику канадцев, показываю ему руками. Иди сюда. Один на один. Молчит», — вспоминал Евгений Мишаков.

В этой игре Бобби Кларк нанес крюком клюшки рубленый удар в область лодыжки советского игрока, чуть выше верхнего края ботинка. Повреждение оказалось очень тяжелым. «Мы шли параллельными курсами, и Харламов толкнул меня клюшкой, а потом развернулся и уехал. Я его догнал и тяпнул по ноге, совершенно не думая, куда и как бью. Я игрок жесткий и уважаю жесткость в других. Но если меня “трогают” клюшкой, я делаю то же самое», — оправдывался потом «беззубый забияка» Кларк.

Впрочем, как оказалось позже, он бессовестно лгал. Джон Фергюссон, тогдашний помощник старшего тренера сборной Канады, много лет спустя решился на откровения: «Харламов нас замучил до смерти. Я сказал Кларку: “Мне кажется, что нам нужно стукнуть его по лодыжке”. Я ни на секунду не сомневался в том, что это был правильный ход. Ведь мы просто не могли остановить Харламова». Позже Кларк хвастался: «Если бы я иногда не прикладывал их (русских) “двуручником”, я бы до сих пор куковал свои дни в деревне Флин Флон».

Удивительно, но после этого чересчур грязного приема Кларк не был удален до конца игры, а получил только штраф «2+10». «Я был убежден, что Бобби Кларк получил задание вывести меня из игры, — сказал позже Харламов. — Иногда я думал, что это было его единственной целью. Я смотрел в его сердитые глаза, увидел клюшку, которую он использовал как палку, которой он владел, как мечом, и не понимал, что он делает. Это не имеет ничего общего с хоккеем».

На пресс-конференции после матча Гарри Синден пытался сгладить неприятное впечатление. «Игра канадцев была резкой не умышленно. Никто из хоккеистов ни в коей мере не намеревается нарушить тот прекрасный дух спортивного соперничества, который установился с первых же встреч на поле. Мы хотим продолжать наши контакты, а в таком случае было бы нелепо вести себя неуважительно по отношению к соперникам», — сказал канадец. Но, глядя на лодыжку Харламова, тренеры и игроки советской сборной этим словам не верили.

«Конечно, главным забиякой у канадцев был Бобби Кларк, который за что-то ненавидел Валеру Харламова. Действительно, он охотился за ним», — признавался Александр Мальцев.

В 2012 году Ред Фишер, журналист, много лет проработавший в «Монреаль газетт», уже вышедший на пенсию, специально для своей родной газеты написал статью, посвященную сорокалетию серии. В ней влиятельный спортивный обозреватель, чьим мнением дорожит хоккейная Канада, отметил, что «охота и грубые приемы Кларка в отношении Харламова стали поворотным моментом суперсерии».

Когда Харламов ехал от дальнего борта к скамейке запасных, за ним оставалась дорожка крови. Следующую игру он пропустил, а в восьмой играл на медицинской блокаде. Но боли, по воспоминаниям врача сборной Олега Белаковского, были такие сильные, что в этой решающей игре Харламов не смог толком себя проявить.

Накануне тридцатилетия серии, которое отмечалось в 2002 году, Джон Хендерсон, забивший «золотую шайбу», ушедший в 1972 году в лоно церкви, раскритиковал действия своего партнера по сборной, назвав поведение Кларка в отношении Харламова «нижней точкой серии».

«Если бы Кларк подрался с ним в бою во время матча и “вырубил” его, это честно и справедливо, — сказал Хендерсон. — Но то, что он сделал, похоже на отстрел какого-нибудь парня в коридоре. Ничего спортивного в этом нет. Кларк был, пожалуй, единственным парнем из всей команды, который мог сделать нечто подобное». «У нас было много крутых парней в этой команде, но было не так много парней, которые бы играли в хоккей. Это — жесткая игра, но чтобы выйти и намеренно пытаться покалечить парня (Харламова), я не думаю, что такому должно быть место в хоккее», — констатировал Хендерсон.

Канадские журналисты и по сей день признают поведение Кларка в отношении Харламова гнусным, прибегая к этому сравнению — «прием Кларка», когда надо «сочным эпитетом» охарактеризовать грязную игру. Более того, канадские аналитики хоккея, публикуя статьи или составляя рейтинги, в которых фигурирует фамилия Харламов, непременно вспоминают о подлом поступке Кларка. Так, в 2010 году, перед Олимпиадой в Ванкувере, напомнив о том, что Харламов по количеству голевых передач является рекордсменом Зимних игр за всю их историю, одно из канадских изданий написало следующее: «Самый известный на западной стороне Атлантики советский хоккеист, во многом из-за подлого удара в лодыжку со стороны Бобби Кларка в ходе серии 1972 года, Валерий Харламов является в России тем, кем Морис Ришар является в Канаде, — оригинальной суперзвездой».

В шестом матче без своего лидера сборная СССР снизила обороты, а канадцы, наоборот, показали, что бьются до последнего. И ради победы готовы на всё. Игра так и завершилась со счетом 3:2 в пользу профессионалов. Оставалось сыграть два поединка. Чтобы не проиграть суперсерию, сборной СССР было достаточно один матч свести вничью.

Канадцы тем временем вошли в раж, почувствовав «запах крови» и поняв, что серию можно не только спасти, но и выиграть. Стали больше грубить на льду, постоянно провоцировать советских игроков. Седьмой матч советская команда проводила без Харламова. Игра шла к ничьей, но в решающий момент Пол Хендерсон обыграл на синей линии Геннадия Цыганкова, вышел один на один с Третьяком и, уже падая, забросил шайбу — прямо под перекладину. Канадцы радовались этой победе, как малые дети. Таким образом, паритет в серии восстановился: у хозяев и гостей было по три победы при одной ничьей. Семь очков против семи. А это означало, что победитель заключительной, восьмой игры становится победителем суперсерии. «Надо отдать должное игрокам сборной Канады. Они вышли на седьмую игру предельно отмобилизованными. Или мы победим, или мы уедем из Москвы с позором», — вспоминал Борис Михайлов.

В восьмой игре были мобилизованы лучшие силы команд. Советских тренеров волновал один вопрос — сможет ли выйти на лед Валерий Харламов? Ведь появление лидера сборной даже не на льду, а просто на скамейке запасных внушало бы страх канадцам. И было способно укрепить боевой дух советских хоккеистов. Несмотря на адскую боль, мужественный хоккеист все-таки появился на площадке. И опять в уже наигранной и полюбившейся болельщикам связке с Владимиром Викуловым и Александром Мальцевым. Вот как вспоминал об этом сам Харламов. В день игры, к нему, хромающему и испытывающему сильные боли, подошел Борис Кулагин, который прекрасно знал, на какие «струны» своего воспитанника можно надавить.

Начал издалека. Вспоминал о том, какие серьезные травмы были у него самого в бытность игроком. Затем вдруг отвлекся от темы и резко спросил: «Как думаешь, повысится у спартаковцев настроение, если они узнают, что по какой-то причине не будет играть против них Харламов или Третьяк?»

«Конечно, — сказал я, еще не понимая, куда клонит Борис Павлович.

— Вот-вот, — обрадовался он. — Значит, ты согласен, что отсутствие лидеров команды — это своеобразный допинг для соперника?

— Как тут не согласиться! Я ведь давно заметил, что, когда дают тренеры передохнуть Владику, наши соперники начинают играть с тройным усердием и тройной старательностью (была даже кричалка — “Можно выиграть у ЦСКА, когда клуб без Третьяка!”).

— Так вот, не будем давать допинг канадцам, — заключил Кулагин. — Они тебя знают и опасаются больше, чем других. Потому и нужно, чтобы ты вышел на последний матч. Сыграешь вполсилы — и то будет хорошо. Осторожненько катайся, на столкновения не иди… Сегодня нужно твое имя… И я вышел на тот — последний в серии — матч с канадцами».28

Харламов хоть и отвлекал на себя лучшие силы канадской защиты, но помочь советской сборной победить так и не сумел. Хотя и отдал пас на Лутченко, после которого советская сборная повела 2:1.

28 сентября 1972 года в «Лужниках» собралось 15 тысяч зрителей. Хоккеисты не разочаровали их. Это была действительно самая «забойная» и напряженная встреча в серии. Страсти на поле, бившие через край, споры с арбитрами и даже конфликт гостей с московскими стражами порядка. Канадцы поставили ультиматум: если, как во второй игре московской части серии, эту встречу будут обслуживать немецкие арбитры Компалла — Баадер, то они попросту не выйдут на лед. Канадцы настаивали на том, чтобы решающий матч судили Дальберг и чехословацкий арбитр со смешной фамилией Батя. В результате, благодаря вмешательству главы судейского комитета Международной федерации хоккея Андрея Старовойтова, был найден компромисс. Каждая сторона выбрала по одному судье из этих пар — встречу довелось обслуживать немцу Компалле и уже упоминавшемуся Рудольфу Бате. Последний сразу взял с места в карьер, удалив канадца Уайта. Спустя чуть более полминуты Компалла отправил на лавку Пита Маховлича.

Советской сборной не составило труда реализовать численный перевес. Александр Мальцев бросил по воротам, Драйден отбил шайбу, однако первым на добивании оказался Александр Якушев, который отправил шайбу в сетку ворот.

А затем произошел эпизод, фотографии которого облетели многие мировые газеты. Стычку на льду с участием нескольких советских и канадских хоккеистов спровоцировал Жан Поль Паризе. После того как его обыграл Мальцев, канадец сначала попытался задержать советского хоккеиста клюшкой, а затем нанес ему откровенный, причем колющий удар в живот. На защиту Мальцева бросились все хоккеисты сборной СССР, находившиеся на льду. К судьям подъехал капитан сборной Борис Михайлов. Лишь чудом на льду не возникла массовая потасовка. Канадцы устроили разборки с арбитрами, принялись откровенно хамить им.

Рассвирепевший Паризе бесновался на льду. Он сломал заградительное стекло на скамье штрафников, расколотил свою клюшку об лед. Судья Компалла выписал грубияну 10 минут штрафа, однако тот не успокоился, замахнувшись клюшкой на него самого. В итоге Паризе получил удаление до конца матча. Советские болельщики до этого никогда не видели столь отвратительного зрелища. Именно тогда стало окончательно ясно, что победы канадцы намерены добиться любой ценой.

После того как разбушевавшийся Паризе отправился в раздевалку, судьям еще несколько минут пришлось убирать со льда полотенца, клюшки, которые туда, со скамейки запасных, выбросили разъяренные канадцы. Наконец страсти улеглись и игра возобновилась.

В перерыве матча Александр Гресько (работавший тогда заместителем начальника управления международных спортивных связей Спорткомитета СССР) пообщался с канадским функционером Аланом Иглсоном. «Ничья была бы идеальным вариантом для наших сборных», — как бы намекая на «оптимальный расклад» в серии, сказал канадец. «Нет!» — ответил Гресько. Иглсон промолчал и, отправившись в раздевалку своей сборной, рассказал об ответе советского представителя. На лед профессионалы вышли еще более заведенными. «Иглсон ворвался в раздевалку канадской сборной с воплями, что ни в коем случае нельзя играть на ничью. Канадцы это поняли и полезли биться», — вспоминал известный спортивный журналист Всеволод Кукушкин. Сборная СССР вышла вперед, однако канадцы усилиями Эспозито сравняли счет. Правда, вскоре Лутченко восстановил перевес в одну шайбу, пробив Драйдена с дальней дистанции.

Голевая феерия продолжилась с возобновлением свистка арбитра. В итоге Валерий Васильев за две минуты до конца второго периода, реализуя большинство, доводит преимущество сборной СССР до двух шайб — 5:3. Если бы свои шансы в конце отрезка реализовали Шадрин и Блинов, то вопрос о победителе мог быть решен. Казалось, сборная СССР легко удержит нужный результат, так она «возила по льду» канадцев. Но сказалась простая усталость.

Потом многие из профессионалов признавались, что вряд ли когда-нибудь еще они играли с таким остервенением, как в заключительном отрезке последнего московского матча. Выйдя на лед после второго перерыва, они обрушили на ворота Третьяка шквал атак. Наиболее свирепствовал Эспозито, который особенно остро в составе гостей почувствовал «запах крови». Остановив шайбу рукой в нескольких метрах от ворот Третьяка, он на 43-й минуте проводит первую из двух необходимых родоначальникам хоккея шайб, делая счет 4:5. Еще через 10 минут следует бросок Парка от синей линии. После серии рикошетов и удара Эспозито шайба отскакивает к Курнуайе, который отправляет ее в сетку.

Гол? Но советский арбитр за воротами на 53-й минуте матча не зажигает свет. Его решение буквально взбесило одного из руководителей канадской делегации Алана Иглсона. И без того заведенный, Иглсон вскочил со своего места на трибуне и стремительно пошел вниз.

Он побежал за ворота, к тому самому советскому судье, требовать объяснений. Позже Иглсон сам признавался, что его первым желанием было как следует «надавать тумаков этому арбитру». И с такой ситуацией до этого не сталкивались на советских аренах. Путь канадскому функционеру преградили советские стражи порядка. Иглсон вступил с ними в потасовку: канадского гостя, несмотря на его чин и статус, буквально скрутили и, взяв под руки, повели в подтрибунное помещение. Но это заметили канадские игроки. До конца игры оставалось восемь минут. Несколько канадских профессионалов, моментально сорвавшись со скамейки запасных, применяя едва ли не борцовско-боксерские приемы, отбили Иглсона у милиционеров.

При этом Пит Маховлич, первым переметнувшийся через борт, стал открыто тыкать в милиционеров клюшкой. Один из канадских тренеров Джо Сгро и вовсе показывал средним пальцем руки непристойные жесты с канадской скамейки. Это стало шоком для советских болельщиков. Иглсона в итоге отбили у милиционеров. Провели через ледовую площадку, сопровождая до скамейки запасных советской сборной. При этом канадский функционер, еле сдерживаемый соотечественниками, посылал проклятия в устной форме и в виде жестов советским игрокам и болельщикам, заставляя застыть в недоумении большую часть зрителей на трибунах.

Вернуться на прежнюю победную волну советские хоккеисты уже не смогли. Канадцы устроили настоящий штурм ворот Третьяка, и за 34 секунды до конца встречи произошел самый великий, как потом напишут канадские газеты, момент в спортивной истории страны. Воспользовавшись ошибкой защитников сборной СССР, «злой гений» советской команды Пол Хендерсон пробил ворота Третьяка. «Оставшиеся 34 секунды мы оборонялись как одержимые, не дав русским ни разу как следует бросить по воротам. Конец. 6:5», — писал в своей книге вратарь канадцев Кен Драйден.

«Харламов был лучшим русским игроком, способным сотворить гол из ничего. Он издевался над не очень мобильной канадской обороной, и его травма стала большим ударом по русским», — определил одну из главных причин победы своей команды известный канадский аналитик Дон Хоуи.

«Откровенная грубость канадцев конечно же была неожиданной, в советском чемпионате этого принято не было. Случалось, дрались — но это всё детский лепет по сравнению с тем, что происходило во время суперсерии. У них посерьезнее оказались люди. Указание в раздевалке было: не отвечать, не задираться. Потому что если бы мы начали драться с ними, мы бы не выиграли. Ни в драке, ни в матчах. Тут надо было терпеть», — признавался Александр Гусев.

«Клянусь тебе, я Бобби Кларка ненавижу до сих пор — так эмоционально отреагировал в нашей беседе известный спортивный комментатор Григорий Твалтвадзе. — Потому что я помню, как он бил коньком Харламова по щиколотке, по больной ноге, прижав его к борту, в шестой игре. Еще до того, как он его вырубил. Об этом почему-то не вспоминают. Кларк знал, что у Харламова травма ноги. Он прижал его к борту, кадры эти я помню. Он стоит на одной ноге и коньком, лезвием, бьет его по щиколотке. Была задача любой ценой вывести его из строя. Я не знаю, кто был “самым великим” в этой суперсерии. Тот, у кого больше всего перстней лучшего игрока матча (у Якушева их было четыре)? Или тот, за кем сильнее всего охотились? А охотились сильнее всего за Харламовым, понимая, что от него исходит больше всего угроз. Может быть, поэтому спартаковская пятерка и играла более раскованно, забивала шайбы — потому что всё внимание канадских церберов было акцентировано на Харламове, которого им непременно нужно было вывести из строя».

«В московскую серию Харламов уже играл с травмой. На одной ноге. Трещина уже была, и он так здорово, как раньше, играть не мог. Но то, что он играл, и еще в таком состоянии, это давило на канадцев психологически. Просто у него стиль игры был исключительно неприятный для канадцев. И скорость, и техника, и невероятная ловкость, понимание игры. Он просто был невероятный игрок. И канадцы это понимали», — признавался Сергей Гимаев.

По мнению Владимира Лутченко, в том, что серия была проиграна, немалую роль сыграла психологическая «накачка», которой подвергались игроки советской сборной. «Вторую часть серии не удалось выиграть, потому что мы перегорели. Нам устраивали собрания, постоянно говорили о том, что мы должны выиграть. Это не могло не сказаться на настрое и результате». Впрочем, не умалял Лутченко и недоработок на льду самих хоккеистов.

«Мы расслабились и поплатились за свое пижонство», — позже признаются многие советские игроки. «После первой игры, когда мы их обыграли, мы посчитали задачу на суперсерию выполненной. Нос сразу кверху. Всё, мол, короли. В Москве уступили. Правда, по глупости», — верно подметил в одном из интервью Александр Рагулин.

«Какое основное качество как у тренера было у Боброва? — рассуждал в беседе с автором этих строк Александр Гусев и тут же задавался вопросом: — Зачем ему тренировать, когда мы все тренировались по своим командам? Ему главное было собрать народ, с тем чтобы хорошая атмосфера была в команде. Играть ведь надо. Нас ведь уже не переучишь. Он со своим видением игры делал замечания: ребята, смотрите, вот надо так сделать. Но в основном каждый знал сам, что делать. Что Харламова учить, как обводить канадца? Хотя, на мой взгляд, нужно было жестче руководить командой. Кого-то вовремя поменять. Вот почему две последние игры мы прошляпили, пропижонили, как Боря Михайлов потом сказал. Когда вели мы в Москве в последней игре, я считаю, что он (Бобров) должен был как-то передернуть состав. Можно было хотя бы ничью вырвать в последней игре, когда проиграли 6:5. Но мы сами прозевали, сами упустили свою победу».

«Тысячи канадцев заплатили большие деньги, чтобы прилететь из-за океана на матчи в Москву. Последний гол Хендерсона с лихвой оправдал все их затраты», — резюмировал Ред Фишер.

Опрос, проведенный в Канаде в начале XXI века, показал, что шайба Хендерсона занимает пятое место в списке самых значимых событий XX столетия. Причем Вторая мировая война в этом списке была поставлена только на шестое место. Не зря было сказано хоккейными экспертами по обе стороны океана, что все игроки, принимавшие участие в серии, стали легендарными. (В 2008 году на гала-вечере, устроенном Международной федерацией хоккея с шайбой по случаю столетия этой организации, победный гол Пола Хендерсона в суперсерии 1972 года занял второе место в списке самых главных событий в истории хоккея, уступив верхнюю строчку победе американцев на Олимпиаде в Лейк-Плэсиде в 1980 году.)

Тогда же, 18 мая 2008 года в канадском Квебеке, где проходило торжество, были выбраны шесть лучших игроков в истории этой игры. Вместе со шведским защитником Берье Салмингом и канадским нападающим Уэйном Гретцки в эту символическую сборную вошли четыре отечественных хоккеиста: нападающие Валерий Харламов и Сергей Макаров, защитник Вячеслав Фетисов и вратарь Владислав Третьяк. В голосовании принимали участие 56 известных хоккейных экспертов из 16 стран мира. Ни один из вариантов во время голосования не совпал с итоговой шестеркой лучших. Подавляющее большинство голосов — 54 — было отдано за Фетисова. Далее в порядке убывания: за Гретцки — 38, Третьяка — 30, Харламова — 21, Макарова — 18 и Салминга — 17. На церемонии присутствовали сын Харламова Александр и дочь Бетонита.

После этой серии к советским хоккеистам по-другому стали относиться и их руководители. «После 1972 года в распоряжении игроков сборной СССР появились хорошие канадские, шведские клюшки. Посмотрели наши руководители на канадцев, как они выглядят, посмотрели, как у них устроены раздевалки, что у них там творится; у них же сказка по сравнению с нашими. Там было уже всё налажено. Начали и форму закупать, клубы даже. И коньки. Главное — коньки закупали. Перчатки, шлемы и трусы хорошие. Практически, у нас же не было ничего такого до этого», — рассказывал Александр Гусев.

«…Мы были как Петр Первый, который пробивал окно в Европу, — привел красивое сравнение Борис Михайлов. — Мы пробили окно в НХЛ. Мы доказали, что большинство игроков сборной СССР не затерялись бы в любой из команд НХЛ. Потом уже в Северной Америке появились игроки из Чехословакии, Финляндии, Швеции. Из наших я бы не стал выделять кого-то. Канадцам понравились Харламов, Третьяк, Якушев. Но все были в обойме, все делали свое дело».

В 2002 году Борис Сергеевич Харламов получил большой почтовый конверт, на котором в качестве отправителя значилась влиятельная канадская газета «Глоб энд мэйл». В конверте лежали вырезка из статьи, посвященной тридцатилетнему юбилею суперсерии, а также трогательное письмо председателя совета директоров газетного концерна Кеннета Томсона Борису Сергеевичу. Издатель во вступительном абзаце назвал себя «большим поклонником Валерия». С разрешения Татьяны Харламовой, любезно предоставившей автору возможность прочитать и письмо, и газетную статью, приводим отрывки из них.

«Я хотел бы сказать, что Вы вырастили замечательного сына. У Вас есть все основания гордиться им. На самом деле Вы были бы удивлены, узнав, как много людей, и не только русских, разделяют эту гордость», — писал Томсон. А в самой статье выделим такой абзац: «Нам хотелось бы выдвинуть на звание героя суперсерии-1972 этого игрока, хотя вряд ли его имя сразу придет на ум канадцам. Он тем не менее продемонстрировал то настоящее мужество, которое, хочется верить, есть в сердце каждого канадского хоккеиста. Господин Харламов едва мог ходить после удара г-на Кларка, но, несмотря на это, он играл в последнем матче со сломанной щиколоткой, игнорируя боль и тот факт, что он оставался главной мишенью яростной силовой игры. Его игра в восьмом матче была одной из самых мужественных в истории хоккея. Он был великим игроком, достойным противником и героем, выходящим за рамки национальной принадлежности».

Популярность советских хоккеистов в 1972 году достигла апогея. Их стали сравнивать с героями нации космонавтами. Кстати, с ними у мастеров хоккейных баталий всегда были отличные отношения. Мало кто знает, что у Бориса Кулагина, когда тот работал инструктором по спортивным играм при Окружном доме офицеров в Оренбурге, занимался спортом военный летчик Юрий Гагарин. «Замечательная игра, — говорил о хоккее Юрий Алексеевич, — лучшая из всех, какие я знаю». Первого космонавта Земли и его коллег часто видели в «Лужниках» на матчах московских армейцев. Жаль, что общение Харламова и Гагарина — двух этих символов нации, людей с открытой и обаятельной улыбкой — было недолгим. Юрий Алексеевич погиб в 1968 году, когда двадцатилетний Валерий Харламов только начинал свой путь на хоккейный олимп…

«Валера Харламов в жизни был обаятельнейшим, скромным парнем. Но на площадке преображался, юлой крутил соперников да каждое их действие предугадывал. Мы его за это машиной с большим вычислительным комплексом прозвали, — сказал в одном из интервью летчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза Алексей Леонов. — Товарищи, которые пришли к управлению страной в 90-х годах, растеряли всю отечественную историю, славу. А народ, лишенный героев, обречен на вымирание. А у нас героев и выдумывать не надо — мы их знаем, видели. Харламов — ярчайший пример соединения неиссякаемого таланта с трудолюбием… Дух у команды должен быть единый. Не деньги в головах, не американские и канадские клубы, а патриотизм!»29

Глава 7 ТРЕНЕРЫ ХАРЛАМОВА: ТАРАСОВ И ЧЕРНЫШЕВ

Несмотря на бросающееся в глаза различие характеров, все те люди, которые тренировали Валерия Харламова и принимали участие в его становлении, были личностями, оставившими яркий след в отечественном хоккее. Они исповедовали главный принцип тренерского ремесла: были предельно мотивированы и настроены на победу и требовали этого от своих воспитанников. А главное, хорошо знали, как этого можно добиться.

После прокатного успеха картины «Легенда № 17», в которой на первый план вышли временами непростые взаимоотношения Валерия Харламова с выдающимся наставником сборной СССР и ЦСКА Анатолием Тарасовым, в России обозначился интерес к персоне тренера, закончившего свою тренерскую карьеру четыре десятилетия назад. Впрочем, в СМИ уже неоднократно говорилось о том, что в данном фильме мы имеем дело с кинематографическим вымыслом, с мифологией и грубыми биографическими ошибками (таковых насчитали 17!), а не с исторической правдой. Так как же на самом деле складывались взаимоотношения Анатолия Владимировича Тарасова и его, как он сам признавался в очерке для книги «Три скорости Валерия Харламова», «любимого ученика»? Был ли таким уж «тренером-деспотом» Тарасов, как можно представить после просмотра ленты?

«На льду Тарасов — маг, волшебник. Он приходит с новыми идеями не только на каждую тренировку, новые мысли и идеи обуревают его и перед каждым матчем. С каждым соперником команда Тарасова стремится играть по-разному. “Вы не роботы, — убеждает Петрова, Михайлова и меня Тарасов. — Вы — художники, артисты. Вы всё знаете в хоккее. Так решите, как играть сегодня, сейчас. Каждый должен быть сам для себя тренером. Сам должен решать, как именно выполнить задание. Больше хитрости! Соперник у вас сегодня доверчивый”» — так вспоминал о своем учителе Валерий Харламов в своей биографии.

В авторитетнейшей «Британской энциклопедии» Тарасов назван «отцом российского хоккея». Хотя эти лавры он, безусловно, делит с Аркадием Ивановичем Чернышевым. Своим многолетним напарником в тренерском тандеме, стоявшем во главе непобедимой советской сборной 1960-х — начала 1970-х годов.

Сказать, что Тарасов был одержим хоккеем — значит не сказать ничего. Он, образно говоря, 24 часа в сутки «дышал» этой игрой. По словам его вдовы, Нины Григорьевны, он вставал в четыре утра и что-то уже записывал в блокнот. Кто еще, кроме Тарасова, когда игроки не были на сборах, а получали отгул, мог позвонить любому из своих подопечных в пятом часу утра и спросить: «Ты уже сделал зарядку?» У жен хоккеистов возникал резонный вопрос: «А всё ли у него в порядке с головой?» Но ведь его, тарасовские, ребята постоянно побеждали. И ЦСКА во всесоюзных турнирах, и сборная на крупнейших международных состязаниях. Всех и вся. Причем армейцы выигрывали большей частью игроками доморощенными, им же, Тарасовым, воспитанными в этой отлаженной, как швейцарские часы, «машине» по подготовке хоккеистов. Системе, в которой он знал и пестовал всех: от мала до велика.

Тарасов не стеснялся работать с молодыми, активно подводить их к основе. Как того же Альметова, который играл у мэтра в главной армейской команде с семнадцати лет. В беседе, опубликованной в 1983 году в латвийской газете «Советская молодежь», Тарасов признавался: «У тренера должно быть сильно развито чувство любви к молодежи, в первую очередь он — терпеливый, интеллигентный человек. Ибо каков наставник — таковы и воспитанники».

«Я познакомился с Тарасовым в апреле 1967 года, когда еще играл в московском “Локомотиве”. Он пригласил меня на встречу и с ходу сказал, что я интересный игрок, но предстоит еще много-много работать над собой: “Вы, молодой человек, должны думать только о хоккее, спать на клюшках и с утра до вечера беспрерывно гонять шайбу”. А я в тот момент только-только женился, и супруга была в положении, при этом в ЦСКА мне предложили перейти на меньшую зарплату. Помню, что вышел я с той встречи как в воду опущенный. Но я всегда мечтал оказаться в великом ЦСКА, у великого тренера Тарасова, и в итоге согласился. Об этом решении впоследствии не только не пожалел, но и всем сердцем благодарен клубу и Тарасову», — вспоминал Борис Михайлов.

Виктор Тихонов позже побеждал, забирая в ЦСКА лучших игроков из провинциальных клубов. Если ему нравился какой-то хоккеист, то того «настоятельно» уговаривали перейти или просто призывали в армию. Как, например, Сергея Макарова из Челябинска, Игоря Ларионова из Воскресенска или Александра Могильного из Хабаровска. У Тарасова, как правило, игроки были свои, воспитанные системой, выстроенной им лично. Или москвичи, за которыми он наблюдал в играх на первенство столицы. Как тот же Михайлов. Конечно, были исключения, куда без них.

Казалось, каждая клеточка организма Тарасова дышала хоккеем. Эта одержимость передавалась игрокам. «Тарасов был очень требовательным. Даже после победы он каждому указывал на ошибки. Это не очень приятно, но зато игрок волей-неволей задумывался над своими действиями. В учебно-тренировочном процессе он обращал внимание на любую мелочь, если что-то у кого-то не получалось, он заставлял работать вдвойне. А если опоздаешь на минутку, тогда несдобровать… Помню, я как-то припозднился. Первым делом Тарасов мне приказал кувыркаться на льду через голову. Потом в конце тренировки дал тяжелейшие задания, затем так называемые ускорения от синей линии до синей, от красной до синей… У нас редко кто опаздывал. Да и с режимом был всегда порядок», — вспоминал Виталий Давыдов.

На одной из тренировок сборной СССР в первые дни чемпионата мира 1971 года в Швейцарии случился любопытный эпизод. Анатолий Тарасов после раскатки оставил на льду нападающих Шадрина, Зимина, а также вратаря Третьяка. Тренер смоделировал игровую ситуацию, велев одному из игроков бросать по воротам, а другому толкать Третьяка и всячески мешать ему. Шадрин с Зиминым засмущались, отказываясь «бить Владика». «Вы что, голубчики?! — рассвирепел Тарасов. — Нашлись тут кисейные барышни!»

После тренировки Третьяк уходил со льда в синяках и ссадинах. «Бывало, как бросит кто-нибудь в упор, я с обидой на этого игрока клюшкой замахиваюсь! “Ты что, мол, убить меня хочешь?” А Тарасов тут как тут: “Ах, вам больно, молодой человек? Вам надо не в хоккей, а в куклы играть”. Потом отмякнет немного: “Запомни: тебе не должно быть больно. Забудь это слово — ‘больно’. Радуйся тренировке. Ра-дуй-ся! Впоследствии много раз я с благодарностью вспоминал те уроки», — писал в своей книге знаменитый вратарь.

«У русских существовала железная дисциплина не только в быту, но и на площадке. Малейшие отступления от нее не то что не приветствовались, а всячески карались», — полагал один из лучших игроков в истории чехословацкого хоккея Владимир Мартинец. По его мнению, именно поэтому победить советских хоккеистов, тренировавшихся с утра до вечера под руководством таких фанатично преданных игре людей, как Тарасов или впоследствии Тихонов, было практически невозможно.

Анатолий Владимирович никогда не давал на тренировках одинаковых упражнений, постоянно импровизировал. «У Тарасова миллион упражнений было — да с какими присказками! Не передать… Народный артист, не повторялся. Я 22 года ЦСКА отдал, 10 лет как игрок — иногда казалось, что уж все его повадки знаю, могу предположить, что произойдет в следующую минуту, — вспоминал один из самых знаменитых отечественных тренеров Юрий Моисеев в интервью газете «Спорт-экспресс». — И происходило — совершенно другое. Гениальный человек! Мог бы добиться успехов в любой области — счастье наше, что он занимался хоккеем. Не было бы Тарасова и хоккея в России не было бы. Всю жизнь искал новое, а уж другие клубы им найденное перенимали. Эрудиция какая! На установку приходил с книгой Станиславского “Моя жизнь в искусстве”».

Как известно, на армейской базе в Архангельском жили не только хоккеисты и футболисты, но и представители других игровых видов спорта. Тарасов по договоренности с коллегами практиковал оригинальные упражнения, например, игру хоккеистов в волейбол с волейболистами ЦСКА. «Мы были по одну сторону, они по другую. И начиналось сражение. Конечно, мы играли не в полную силу. Представьте, если бы мы вышли на лед и играли бы против них. Без послаблений с их стороны такая игра была бы обречена на провал, — признавался в беседе известный волейболист ЦСКА тех лет Владимир Путятов. — Тарасов полагал, что такие занятия волейболом помогут хоккеистам развивать координацию и лучше взаимодействовать на маленьком пространстве». При этом, как вспоминал Владимир Путятов, Анатолий Тарасов не давал поблажек ни молодым, ни ветеранам. «Сколько я наблюдал тренировки Тарасова, он держал на одинаковом расстоянии от себя и тех и других. Он хоть и имел репутацию жесткого тренера, но одинаково ровно относился ко всем своим подопечным. Среди них у него не было ни любимчиков, ни изгоев».

Тарасов никогда, ни на секунду не успокаивался, не удовлетворялся достигнутым и того же требовал от своих подопечных. «Когда я был помоложе, Анатолий Владимирович буквально после каждого матча находил у меня недостатки, и я порой удивлялся перед началом разговора: неужели опять что-то не так? Ведь ЦСКА выиграл крупно, а наше звено набросало кучу шайб. Однако Тарасов снова недоволен — сыграл я, как он любит выражаться, подходяще, но вот… Сегодня он говорит, что я мало маневрировал. Через два дня выясняется, что маневр у меня стал лучше и интереснее, но вот не использовал я пока смену ритма. Потом тренер обращал внимание на то, что я выдал всего лишь два точных паса во время обводки, то есть когда соперник не ожидает передачи шайбы партнеру», — вспоминал Валерий Харламов.

По словам Харламова, с Тарасовым было тяжело. Очень тяжело. «С ним не расслабишься, не пошутишь вволю: чувствуешь себя все время каким-то скованным. И все разговоры в конечном счете сводятся к хоккею — вольные темы в присутствии знаменитого тренера кажутся неуместными и самому себе, и оттого устаешь. Хочется расслабиться, забыть о хоккее. А завтра тренировка Тарасова, и идешь на нее с тем же интересом, как и год, как и два, как и пять лет назад».

«Анатолий Владимирович — великолепный черновой тренер. Интересные упражнения, огромные нагрузки. Но руководил игрой слишком импульсивно. Если у кого-то не идет, начинает тасовать состав, перекраивать звенья. Это не всегда шло на пользу. Аркадий Иванович Чернышев в таких ситуациях не порол горячку, — вспоминал Виталий Давыдов. — По характеру они абсолютно разные. Анатолий Владимирович, например, не понимал шуток. Аркадий Иванович — потоньше, с ним можно было обсудить что угодно. Еще у Тарасова был пунктик: даже если по ходу матча ведем 5:1, надо обязательно к чему-то прицепиться… Хоккеисты с ним обычно не спорили. Лишь Володя Петров не боялся Тарасова. Однажды в перерыве Анатолий Владимирович накинулся на него с претензиями: “Играешь, как баран!” Петров приподнялся и спокойно: “Да сами вы баран”. Видели бы вы лицо Тарасова. Полная растерянность. И молча покинул раздевалку».30

«Анатолий Владимирович создал мощную школу. Тарасов, во-первых, был великий труженик. Во-вторых, великий, невероятно сильный психолог, чувствующий игрока от и до. Хотя он скромностью не отличался, мог отхлестать игрока и после хорошей игры. Потому что он знал, что послезавтра или завтра будет следующий матч. Мог к чему-то придраться, повоспитывать. Тех же Петрова или Михайлова. По отношению к Харламову не помню, чтобы было такое. Как можно было к нему придираться, если Валерка был естествен и открыт во всем. Бить-то его на льду стыдно было. Но некоторые били. Люди ведь тянулись к нему как к источнику добра. Душу-то эту все чувствовали. Даже те же канадцы. Хотя Валера мало кого в эту душу пускал», — признавался в беседе с автором Владимир Юрзинов, который сам может гордиться многочисленными победами, одержанными в бытность тренером сборной СССР.

На тренировках у Тарасова в обнимку со штангой, «блинами» и гирями проводили больше времени, чем с любимой женой. Тягали железо вдоль и поперек, «танцевали» с ним чуть ли не в обнимку, едва ли не исполняя гимнастические «па» с десятками килограммов груза. Таскали на спине партнера по команде, в полной амуниции, весом под центнер. Нужно ли это было? Как говорят спортсмены: смотрите на результат. В нашем случае на бесчисленные регалии и трофеи, которые завоевала сборная СССР в 1960-е годы.

С резиновым жгутом в области живота, отягощенные немаленьким свинцовым поясом, ощущая сопротивление этих «ненавистных пут», игроки, по команде Анатолия Владимировича, пытались добежать от центра площадки до ворот. Отдельно Тарасов «натаскивал» игроков ЦСКА психологически, даже не навязывая, а, как говорили знатоки, вбивая в них дух победителей.

Упомянем про одно упражнение, которым мэтр особенно гордился и от которого в буквальном смысле «стонали» армейские хоккеисты. «Был у Анатолия Владимировича в гимнастическом зале любимый помост. Много пота у игроков ЦСКА на нем сошло. Если вы сейчас придете в ЦСКА, в гимнастическом зале уже нет этого помоста. А тогда были наши, хоккейные, раздевалки, был зал тяжелой атлетики, где занимался легендарный Юрий Власов со своим тренером Багдасаровым. Там хоккеисты всю предыгровую разминку проводили. Пробегутся по стадиону, а потом направляются в зал. Это был не тот ЦСКА, который есть сейчас, это был действительно центр спорта. В 9 утра вся Академия Генштаба, весь Генштаб приходили туда. С 9 до 10.30 все они занимались физической подготовкой. Все старшие офицеры там были, причем приезжали своим ходом, без машин. Это тогда была воинская часть. Мы всегда входили по пропускам на территорию ЦСКА, там всегда на КПП стоял солдат, это сейчас — проходной двор. А тогда там был аэродром, где сейчас находится Дворец спорта на Ходынке», — вспоминал в беседе с автором этих строк Владимир Богомолов.

По его словам, этот гимнастический помост с ограждавшим его барьером был небольшой, примерно 15 на 7 метров, с деревянным настилом. Располагался он на высоте метра или чуть больше от земли. Тарасов заводил своих подопечных на этот помост. Разумеется, у хоккеистов в руках были любимые Тарасовым двадцатикилограммовые блины от штанг, при упоминании о которых в беседе армейские ветераны до сих пор как минимум морщатся. Армейцы бежали с этими блинами. И тут следовала команда Анатолия Владимировича: «Так, пошли кульбитики». Хоккеисты, у которых уже выработался своеобразный рефлекс ожидания такой команды тренера, с этого помоста, с блином в руках (кувырком!), прыгали вниз — с метра с лишним высоты! И умудрялись не травмироваться. Не повыбивать зубы, не разбить голову ни себе, ни товарищам.

«Сейчас кому об этих кульбитиках рассказать, не поверят, что такое возможно было. Я помню, когда был в командировке в Японии, эти “Тарасовские” опыты показал местным игрокам и тренерам. Кувыркнулся с блином с высоты. Когда я сделал такое упражнение, мне местный тренер сказал: “Ты что, Владимир, с ума сошел? Меня родители хоккеистов убьют, если с их ребенком, повторившим это, что-то случится!” И ведь страха у армейцев никакого не было. Эдик Иванов (защитник ЦСКА) по прозвищу “Индей”, потому что лицо всегда красное было, правда, однажды на моих глазах блином голову Палычу (Александру Рагулину) чуть не раскрошил. Блин в нескольких сантиметрах от Палыча прошел. Может быть, травмы и были, но все молчали. Не хотели Тарасову лишний повод для нравоучений давать. Не можешь преодолеть, жалуешься, значит, нет характера. Так и становились каждый раз чемпионами мира. Невозможно заставить человека, достигшего какой-то величины, еще раз переступить через это, сколько раз надо было эту “палку” ломать? И он снова находил какую-то мотивацию для своих заслуженных мастеров. Правда, для него в 27 лет хоккеист уже был ветеран, которому скоро нужно заканчивать карьеру», — вспоминал Владимир Богомолов.

Автора этих строк больше всего поразил другой пример из учебных занятий тренера Тарасова. Шло занятие Высшей школы тренеров по хоккею, той самой, которая появилась на свет по инициативе Анатолия Владимировича. Дело было уже в 1980-е годы. Собрали всех начинающих тренеров на армейской базе, Тарасов принялся вести показательные занятия с помощью молодых хоккеистов из команды Спортивного клуба Московского военного округа (СК МВО). Они на таких занятиях у Тарасова были вроде «подопытных кроликов».

На горке с уклоном в 45 градусов были расставлены несколько легкоатлетических барьеров высотой 80 сантиметров на расстоянии примерно полутора метров друг от друга. Хоккеисты забегали на горку. Разумеется, с блинами. (Куда у Тарасова без них!) Следовала знакомая команда: «Пошли кульбитики». «И хоккеисты, прыгая с блинами вперед через эти барьеры, начинают делать кульбиты и вниз скатываются. Затем прыгают через другой, стоящий перед ними барьер. Разумеется, всё грохочет. Барьеры падают друг за другом. Хоккеисты к последнему барьеру теряют координацию, падают с высунутыми языками. Для них главное было, не уронить из рук блин на глазах у Тарасова. И вот один из начинающих тренеров, держа в руке тетрадь для конспектов, видит, как какой-то хоккеист СК МВО скатывается вниз с безумными глазами, и говорит ему: “Слушай, парень, мышцы-то не болят?” Парень тот, еле дыша, смотрит на тренера, еле сдерживая мат, и отвечает: “Какие к черту мышцы? Кости ноют!” Там встать невозможно, ты просто сметаешь эти барьеры. Следующему хоккеисту там делать нечего», — рассказывал Владимир Богомолов.

Были еще гонки наперегонки друг с другом со свинцовым десятикилограммовым поясом на теле. Классическое тарасовское упражнение, которое часто показывают в хронике тех лет, — это бег с эластичным жгутом. Как бы ты ни стремился вперед, жгут этот все равно удерживает тебя и тянет назад. При этом Тарасов заставлял «связанного» этими путами игрока время от времени припадать на колени. Несмотря на то, что хоккеисты проклинали такие нагрузки на чем свет стоит, мечтая добраться до кровати, польза от этих «тренировочных экзекуций» была несомненной.

«Работать приходилось много, было тяжко, временами просто невыносимо. Но Тарасов всегда импровизировал. Все время предлагал что-то разное, был, можно так сказать, неистощим на выдумку. Главное, тренировки эти были не нудные. 30-40 минут сначала, это была действительно адская работа, а вот потом следовала игровая часть: или двухсторонка, или футбольчик. Вся команда работала от звонка до звонка. Из-за этого мы в ЦСКА и выигрывали все время», — вспоминал в беседе Александр Гусев.

«Не знаю, как Тарасов гонял игроков в армейском клубе, но когда я приходил в сборную СССР еще из воскресенского “Химика”, мне казалось, что я получал по полной физической нагрузке. Например, всегда перед тем же турниром на призы газеты “Известия” нас собирали за неделю и давали хорошую “физику” — 20 километров пробежки, затем с блином от штанги “проводились” танцы. Я, честно говоря, плохо выдерживал такую нагрузку. И после, выходя на лед, вообще не чувствовал ни клюшки, ни шайбы, всё отскакивало, потому что надо такими нагрузками или заниматься все время, или вообще не заниматься», — вспоминал игрок сборной СССР Юрий Ляпкин, которому довелось поиграть под руководством Тарасова в национальной команде. А на вопрос о том, какие тарасовские упражнения запомнились ему больше всего, ответил с ходу: «Жгут» и «Я на лодочке катался».

— Про последнее Тарасов говорил: «Гена Цыганков, покажи!» Цыганков брал гриф, помещал его на вытянутых руках и крутил им, как веслами, сидя с вытянутыми ногами, без коньков, в спортивном зале. Я еле выдерживал. Гриф весил 15 килограммов, еще могли что-нибудь подвесить. Это и называлось: «Я на лодочке катался». Потом вприсядку с блином в 20 килограммов тренировались, очень много физических нагрузок было. Надо было ноги выкидывать и закидывать, — признался Юрий Ляпкин.

Действительно, особенно тяжело приходилось в сборной тем игрокам, которые не сталкивались с такими нагрузками в своих родных клубах. А больше всего страдал от тарасовских упражнений в 1960-е знаменитый вратарь горьковского «Торпедо» Виктор Коноваленко, который был основным стражем ворот советской сборной в то время. «Витя приезжал на сборы национальной команды в значительно худших, чем динамовцы, армейцы, спартаковцы, физических кондициях, в немного разобранном состоянии. Для него были настоящим испытанием физические нагрузки, которые предлагал Тарасов с первого же дня. Помню, мы пришли в зал для разминки и Анатолий Владимирович начал ее с упражнений на поднятие двадцати килограммовых блинов от штанги. Все легли спиной на пол и по команде тренера начали поднимать груз. “Подняли — опустили”, — четко указывал Тарасов, прохаживаясь между рядами игроков. Подошел к Коноваленко, тот кряхтит, с трудом поднимает блин, пот с него градом льется. Постоял возле него Анатолий Владимирович, пока Витя не признался, выдавливая слова: “Тяжело, может, хватит, Анатолий Владимирович?” Тарасов, как показалось, только этого и ждал. Заложил руки за спину, наклонился к вратарю и сказал так, чтобы слышали другие игроки: “Тяжело, говоришь, Витя? А ты пойди на завод устройся, может, легче будет?!” Под общий хохот хоккеистов Коноваленко, тужась, продолжил упражнения с блином», — рассказывал эту историю Виталий Давыдов.

Анатолий Владимирович был хитер на выдумку еще и потому, что у тренерского штаба и игроков тогда было мало подручных средств. Какие тогда были тренажеры по сравнению даже не с теми, что имеются в распоряжении современных спортсменов, а с теми, которыми оснащены обычные фитнес-клубы?!

Тогда был «первобытный век», если сравнивать с нынешними программируемыми тренажерами-машинами, с помощью которых тренируются спортсмены и простые любители физической культуры. Игроки сами варили из труб снаряды, чтобы отжиматься, таскали тяжести, в подвале базы их всегда ждала верная «подруга» — штанга. Богатый на выдумки Тарасов придумал, как можно использовать в тренировочной работе обычные автомобильные покрышки. Их привязывали резинками или парашютными стропами к поясу хоккеиста, и игроки начинали передвигаться с этим довеском, естественно, не имея возможности разогнаться по площадке. Можно представить, как проклинали хоккеисты эту вредную обузу. Зато тяжело в учении, легко в бою, как говорил великий русский полководец Александр Васильевич Суворов. На площадке армейцы и сборники летали, в то время как противник в конце игры еле волочил ноги.

«Если будете в Архангельском, то слева увидите мостик, а вниз там идет тропинка. И там же была деревянная лестница, ведущая к церкви. И был бугор. На нем росли трава, кусты, — вспоминает Михаил Туманов, который часто наблюдал за тренировками армейцев. — Так вот после тренировки недельной этот бугор весь был голый, потому что на него по заданию Тарасова надо было быстренько забраться, наверху попрыгать, а оттуда спуститься на одной ножке, спрыгивая. Чуть отдыхаешь и опять. Это такие физические нагрузки были у Тарасова. На базе у главного корпуса была парадная лестница, вниз идет. Игроки друг на друга садились и по лесенке этой прыгали вверх-вниз».

Те, кто «погулял» накануне, буквально стонали. Организм был и без того обезвожен, а Тарасов запрещал игрокам во время занятий пить воду. «Я исхитрялся, брал с собой бутылочку воды, когда они выходили на лед, садился на скамейку запасных. “Миша, не вздумай им воду из раздевалки приносить!” — кричал Тарасов с середины площадки. Но они потихоньку подъезжали ко мне под разными предлогами. Дескать, шнурок развязался, ленту наклеить на крюк или клюшку поменять. А сами со словами: “Миша, дай глоток сделать!”, — пригнувшись за борт — главное, чтобы не видел тренер, — делали несколько глотков», — вспоминал, улыбаясь, Михаил Туманов.

И вот парадокс. При всех тех изнуряющих нагрузках, особенно после вальяжного отпуска на море или вечерних посиделок в ресторане накануне, никто и не думал жаловаться на Тарасова. Привыкали, вырабатывая под руководством наставника своего рода защитный иммунитет к самым тяжелым испытаниям.

Тарасов на подобных занятиях в ЦСКА и в сборной был сам движение, страсть, энергия. Иногда при большом стечении публики, журналистов, обожавших наблюдать за ним в эти минуты, брал в руки микрофон, хотя хоккеисты и так его прекрасно слышали. Начинал командовать игрокам, вставляя в разговор разные «подколки».

«На тренировках Тарасов был бог!» — эта фраза принадлежит Валерию Харламову. Тренер работал на пределе сил и требовал такого же фанатичного отношения к хоккею от своих учеников. Известна фраза Тарасова: «Мало собрать в команду звездных игроков, надо, чтобы и тренер соответствовал этой команде».

«При Тарасове мы не могли и подумать о том, чтобы возражать нашему тренеру. Что бы он ни сказал, это было законом, истиной окончательной и не подлежащей обсуждению. Мы для него были новичками, еще только осваивающими премудрости хоккея. Тарасов поддерживал старших. Он объяснял нам не однажды, что возраст — не самое главное в спорте. Юность — важный аргумент, но не решающий. “Если ветеран и новичок равны по мастерству, то место в основном составе я отдам ‘старику’ — молодой должен понимать, что он может подождать, что когда-нибудь и его будут подпирать дублеры. Место предоставим младшим только тогда, когда они, бесспорно, будут выше ветеранов…”», — признавался Валерий Харламов.

«Тарасов вел тренировки с энтузиазмом, зажигал ребят, был строг к тем, кто ленился, придумывал интересные упражнения. Требовал многого, но мы заводились и работали на совесть. Иногда кто-то из ребят хотел поддеть Тарасова, но всё заканчивалось в его пользу, — вспоминал капитан ЦСКА и сборной Борис Михайлов. — У Аркадия Ивановича Чернышева же была крепкая нервная система, я никогда не видел его вспыльчивым, его невозможно было вывести из равновесия. Даже когда мы проигрывали важнейшие матчи, Тарасов буквально носился вдоль скамейки, а Чернышев невозмутимо стоял у бортика, ничем не выказывая волнения».

Анатолий Тарасов действительно был «фонтаном эмоций и страстей», великим трудоголиком с неповторимым артистизмом. Он и строил свою речь так, что его отдельные фразы (наподобие «Есенина русского хоккея», сказанной о Мальцеве) разлетались на поговорки и легко становились газетными заголовками. Чего стоит такая фраза: «Играя, вы должны видеть блондинку, пришедшую на хоккей и сидящую на трибуне в четвертом ряду».

Не случайно, общаясь с ним, журналисты ждали от острого на язык мэтра какого-то оригинального комментария, экспромта: вдруг он сам спровоцирует спор с репортерами и сам начнет задавать им вопросы. Тарасов был находкой для объективов фотографов и камер во время телевизионных трансляций.

Как вспоминают хоккеисты, работавшие под его началом, Тарасов не стеснялся предлагать совершенно неожиданные упражнения. Однажды во время плавательных занятий в бассейне вдруг попросил помощников кинуть в бассейн клюшки и ватерпольный мяч. Дескать, поупражняйтесь в игре в «хоккейное водное поло».

«Он был всегда на коньках, мог на тренировке сам лечь под шайбу, нередко выполнял упражнения вместе со всеми нами. Эмоциональный, заводной, требовательный, Анатолий Владимирович зажигал всех своим энтузиазмом и вместе с тем зорко следил за работой каждого игрока. Характер был у него жестче, чем у Аркадия Ивановича, — вспоминал Виталий Давыдов. — Он был для нас кнутом, в то время как Чернышев — пряником. Аркадий Иванович и Анатолий Владимирович прекрасно дополняли друг друга и составляли блестящий тренерский дуэт. Темпераментному Тарасову иногда не хватало терпения. Если сборная начинала проигрывать, он сразу же предлагал перетасовать звенья, поменять тактику. “Ну, подожди, не спеши”, — успокаивал его Аркадий Иванович».

Действительно, по воспоминаниям ветеранов, в сборной СССР, в отличие от ЦСКА, Тарасов практиковал не все свои фирменные штучки. Все-таки главным в ней был назначен Аркадий Иванович Чернышев, и ему, жалевшему игроков, приходилось сдерживать пыл своего коллеги. «В сборной не было таких тяжелых упражнений, как в ЦСКА, где Тарасов полагал, что все офицеры должны беспрекословно слушаться его. Такой клоунады, как в армейском клубе, он не устраивал. Не забывайте, что главным в сборной был Аркадий Иванович Чернышев. Его коньком была тактика и техническая подготовка. В этом он был непревзойденным тренером. Тарасов думал, что в сборной, как в армии, люди будут подчиняться ему. Но это у него в главной команде страны не проходило. Аркадий Иванович создал в ней совершенно другой микроклимат», — признавался в беседе Александр Мальцев.

«Мы не всегда понимали, по чьему плану — Чернышева или Тарасова — играем в очередном матче. Их единодушие в ответственные моменты, на мой взгляд, скорее всего, объяснялось тем, что ни тот ни другой не кончали не только Высшей школы тренеров, но и Института физкультуры. Поэтому в спортивных ситуациях они обязательно прислушивались к мнению друг друга, что лишний раз подчеркивало их взаимное уважение, хотя роли в сборной у них были разные: Аркадий Иванович был организатором, мозгом команды, а Анатолий Владимирович был силен в тренировочном процессе, поэтому чаще напарника проводил занятия, — делился воспоминаниями Виталий Давыдов. — Но главное, что объединяло Чернышева и Тарасова, — это то, что они были тренерами от Бога, с поразительной интуицией, пониманием игры; поэтому какими бы путями они ни шли к высокой цели, часто ее достигали».

Анатолий Тарасов был величайшим мотиватором в истории хоккея. Главное его качество как тренера, пожалуй, состояло в том, что он всегда мог найти мотивацию, пусть даже пением или оскорбительными, задевавшими самолюбие игрока словами; но все-таки он убеждал в своих доводах коллектив, настраивал его не просто играть, а самозабвенно биться на льду.

Поскольку хоккей — это, по большому счету, классная игровая драма, позволю себе небольшое отступление. Блестящие наблюдения про актеров и сцену переложил на бумагу племянник великого Антона Павловича Чехова, актер и режиссер Михаил Чехов, который внес большой вклад в теорию театрального искусства.

(А ведь на тренировки Анатолий Владимирович часто приходил с томиком Чехова. Более того, не просто с рассказами, а с книгой писем Антона Павловича Михаилу. Казалось, вот ведь совпадение! Но тут нет ничего странного. Ведь, как уже говорилось выше, он брал с собой на занятия и труд основоположника российской актерской школы Константина Станиславского. Если вдуматься, то хоккей для Тарасова был больше, чем просто игра на льду с клюшкой и шайбой. Он воспринимал его как театр, со всеми его драматургией и страстями.)

Так вот, если коротко, то Михаил Чехов, автор хрестоматийной для театральных деятелей книги «О технике актера», писал, что среди актеров существует два различных представления о сцене, на которой они проводят большую часть своей жизни. Для одних сцена — не что иное, как просто площадка, пустое пространство, которое они буднично покидают, отработав спектакль. «Другие знают, что это не так. Они иначе переживают сцену. Для них это маленькое пространство — целый мир, насыщенный атмосферой, такой сильной и притягательной, что они нелегко могут расстаться с ней и часто проводят в театре больше времени, чем это нужно, до и после спектакля. Всё, что было пережито ими за многие годы, приковывает их к этой сцене, всегда наполненной невидимым чарующим содержанием, им нужна эта атмосфера театра. Она дает им вдохновение и силу на будущее. В ней они чувствуют себя артистами, даже когда зрительный зал пуст и тишина царит на ночной сцене». Поразительно точно: одни игроки отрабатывают номер: денежки-то капают. Другие, как Харламов, воспламеняют своей страстью себя и товарищей, не давая им расслабиться, ведут за собой.

«Хоккей — это всегда спектакль с сюжетом, не известным заранее никому. Сплошь и радом матчи любого уровня и ранга преподносят сюрпризы, поражающие даже знатоков. За то, наверное, и любят эту игру во всем мире», — признавался Тарасов.

— Можно ли Валерия Харламова сравнить если не с голодным, то с ищущим художником, ведь великие произведения создаются в условиях драмы? — спросил автор этих строк у Владимира Винокура.

— Совершенно верно. Валера был настоящий художник и навсегда останется им. Он был артистом в своем деле. У него это был дар Божий от мамы с папой. Знаете, я как-то пришел к выводу, сравнивая то, что происходило с Валерой, когда он выходил на ледовую площадку, с тем, как преображался Аркадий Райкин, — ответил Винокур. — Райкин был за кулисами спокойный, больной, пожилой человек. И вот звучит объявление на сцене: «Выступает Аркадий Райкин!» И вдруг случается потрясающее преображение: на сцену выходит молодой, энергичный, сумасшедший артист великого дара. Так и у Валерки. Он не очень разговорчивый был в жизни. Он не был суперконтактный. Но как он преображался, когда перескакивал через борт на лед! Этот неуловимый метеор вдруг оказывался просто летающей тарелкой какой-то. Валера для меня — явление.

Действительно, в этом ледовом театре Харламов был выдающимся актером при гениальном режиссере Тарасове. Именно Анатолию Владимировичу принадлежит знаменитая фраза, что «сытый хоккеист не может быть великим».

Кажется, что они взаимно гипнотизировали друг друга: лед — Тарасова и Тарасов — лед. Опять из Михаила Чехова: «На ней (сцене. — М. М.) они чувствуют себя артистами, даже когда зрительный зал пуст…»

Тарасов никогда не прощал игрокам передышки, игры «на малых оборотах», даже когда ЦСКА и сборная СССР выигрывали с разгромным счетом. «Почему забили десять шайб? — упрекал хоккеистов на скамейке запасных Анатолий Владимирович. — Должно быть одиннадцать, двенадцать…»

Умел Анатолий Владимирович и соригинальничать. Однажды перед началом чемпионата СССР ЦСКА проводил официальный матч на Кубок европейских чемпионов с весьма средненькой командой в одной из альпийских стран. Соперник был откровенно слабый, и шайбы сыпались в его ворота как из рога изобилия. Тарасову такой сюжет не понравился. Какая же это подготовка к первенству СССР? Какие это нагрузки? И вот в перерыве, перед началом третьего периода, он дал своим хоккеистам следующее напутствие: «Чтобы повысить нагрузку, даю новое задание — каждому хоккеисту играть с прыжками. Ведешь шайбу, только прыгая. Бросаешь, прыгая, назад откатываешься, прыгая. И обводишь соперника, опять же прыгая. И тот, у кого нет шайбы, тоже прыгает. Кто будет лениться, сниму с игры…»

И это происходило, повторим, не в товарищеской, а в официальной игре европейского кубка! Каково же было изумление публики и соперников, когда, едва выйдя на лед, советские хоккеисты вдруг стали прыгать на площадке, словно кенгуру. Зрители решили, что русские потешаются над ними. Прыгали и звезды, как Фирсов, и молодые, как Харламов. Что говорить, если прыгал даже вратарь Третьяк. Но и это не уберегло соперников ЦСКА от разгрома, а Тарасов был доволен тем, что его подопечным удалось «немного повысить нагрузку на льду».

«Тарасов — личность, он тренер, он всегда был тренером, наверное, и будет всегда тренером, и все отношения у него как у тренера. Я бы не сказал, где Тарасов тренер, а где он человек. Он всегда решал какую-то задачу. Он ставил цель и достигал ее. Какими средствами — он придумывал сам. А возьмите его афоризмы. Это же шедевры. Я всегда чувствовал, что в нем сидит неуспокоенность, что он что-то недоделал, недодал. В нем все время это было, он неуемный в этом смысле человек был. Это передавалось игрокам. Таких харизматичных людей после него не было. Даже больной, уже на кровати лежа, он все равно пытался какие-то вещи хоккейные рассказывать. Я хотел его подвигнуть на то, чтобы издать все его упражнения, которые он придумал. Он сказал: “Это — хорошая идея!“ Но не успел. Ушел от нас», — вспоминал Владимир Богомолов.

Когда Тарасов в середине 1970-х годов работал в футбольном ЦСКА, его любимой фразой на тренировках было: «В чем дело? Не вижу крови!» (Кстати, зачем Тарасов «ввязался в футбол», до сих пор не совсем понятно. Его хоккейные методы не проходили на футбольном газоне. Армейцы-футболисты были в ужасе от упражнений с теми же блинами, которые им предлагал новый наставник.)

Не секрет, что при жизни Анатолий Тарасов имел много недоброжелателей из-за своего строптивого, конфликтного характера. «Тарасов, будучи великим интриганом и великим провокатором, был непревзойденный создатель конфликтов. Причем конфликт он использовал в качестве мотивации игроков. У Тарасова была фантастическая способность создавать конфликтную ситуацию, чтобы поставить игрока на место. И одновременно сделать так, чтобы игрок понял, какой он тренер великий. Это очень действенный педагогический прием. Были разные случаи. Например, Тарасов, когда в армейском дворце заливали лед с вечера, приходил в шесть утра, сыпал соль на площадку. Лед, разумеется, начинал таять. И вот в семь часов приходила команда, и Тарасов говорил, глядя на тающий лед: “Да что это такое происходит? Кто-то из вас тренироваться не хочет? Кто это сделал так, что лед растаял?” И устраивал сумасшедшие сверхнагрузки. Он был создателем конфликтов. И из этих конфликтов всегда выходил победителем, — признавался в беседе с автором этих строк Григорий Твалтвадзе. — В этом его отличие от Аркадия Ивановича Чернышева, который создал в “Динамо” такую атмосферу внутри команды, которая сама по себе позволяла избежать конфликтных ситуаций».

«Думаю, что Тарасов разрешал игрокам и курить, и выпивать. А потом просто умел этим пользоваться. Он мне всегда говорил: если в команде всё спокойно, ты должен создать конфликт. Создай его сам. Иначе ты проиграешь», — признавался Владимир Богомолов. В связи с тем, как Тарасов умело пользовался «проколами» своих подопечных, вспоминается эпизод, рассказанный одним из армейских ветеранов. В нем — правда, косвенно — оказался задействован и Валерий Харламов.

Как-то хоккеисты ЦСКА поехали на игру чемпионата СССР в Ленинград. Харламов в поезде немножко выпил пивка. Тарасов заметил это, но промолчал. Команда успешно добралась до Северной столицы и, разместившись в гостинице, отправилась на завтрак. Во время трапезы мэтр объявляет о том, что сейчас состоится собрание команды. «Ну всё, жди беды», — проносится шепоток. Харламов, почувствовав неладное, опустил голову.

Тут отвлечемся ненадолго, чтобы объяснить молодому читателю смысл таких «коллективных собраний» (партийных, комсомольских, профсоюзных и пр.) в советское время. Часто это был самый настоящий фарс. Главное было «пропесочить» виновного. Иногда это мероприятие превращалось в самую настоящую комедию: вспомните блестящий фильм Георгия Данелии «Афоня», где герою Леонида Куравлева на собрании работников жэка пытались впаять выговор за очередное разгильдяйство. А иногда случались вещи посерьезнее. Кто-то смеялся, а кого-то увозили с таких собраний с инфарктом.

С присущим ему артистизмом, чередуя эмоциональную речь с мхатовскими паузами, Тарасов начал со слов, что «вчера в команде произошло ЧП». Валерий Харламов еще больше втянул голову в плечи: тренер ведь видел, как он пригубил пивка. И вдруг Тарасов произносит совершенно неожиданные слова — не те, которые ожидал услышать Валерий Борисович: «Вчера режим нарушил Мишаков». Харламов, потупивший до этого взор, начал медленно распрямляться. А Тарасов продолжил свою тираду: «Вчера Мишаков выпил в поезде спиртное».

Если найден «козел отпущения», теперь свое слово должна сыграть «свита короля». В нашем случае — массовка. Друзья прославленного нападающего, между прочим, неоднократно с ним тот самый граненый стакан поднимавшие, как по команде принялись отчитывать «виновника торжества». Типа: «Женя, да как же ты так мог, перед ответственной игрой, да подвести своих товарищей. Ты подводишь, дескать, не только себя, но и команду». «Пропесочили» Евгения Мишакова — кое-кто, правда, еле сдерживая смех. Прозвучало предложение: наказать Мишакова, но из команды не выгонять. Тут Тарасов, выдающийся актер и режиссер в одном лице, выдержав гроссмейстерскую паузу, произнес в точном соответствии с «законами жанра»: «Ну, что нам скажет товарищ Мишаков?» А игрок вдруг неожиданно встал на одно колено и с надрывом в голосе обратился к Тарасову: «Отец родной, прости! Искуплю себя на поле». Из серии: не вели казнить, вели помиловать.

В зале воцарилась немая сцена. Потом раздался дружный смех. Армейцы едва не попадали со стульев. Улыбнулся и сам Тарасов: «Ну, паразит ты! Ну, паразит!»

А Мишаков в игре против СКА вышел на лед и бился, как лев. И защищался, и атаковал, забросив в той игре три шайбы. Говорят, что в раздевалке после этой вдохновенной игры Мишакова Тарасов обронил такую фразу: «Всем, что ли, разрешить пить?»

Впоследствии выяснилось, что в поезде действительно пили. Подсобили ехавшие на игру ЦСКА в последнем купе вагона уже немолодые болельщики, среди которых оказался дядя Евгения Мишакова. К ним зашли на огонек Мишаков и Рагулин. Как водится, честной компании «не хватило». В качестве гонца определили Палыча — легендарного защитника, самого титулованного в истории мирового хоккея. Рагулин долго не возвращался. Мишаков пошел на поиски товарища по команде, не нашел его в вагоне, постучался в туалет. Туалет был закрыт. Начал бить по двери: мол, Шура, открывай, ты там в одиночку, что ли, пьешь? Дверь наконец-то открылась. Из туалета вышел не кто иной, как Анатолий Владимирович Тарасов. Тренер шутку хоккеиста оценил не до конца. После собрания было решено временно, чтобы, как говорится, ощутил последствия, перевести хоккеиста Мишакова со ставки в 220 рублей — это был высший разряд для хоккеиста — на «жалованье инженера» в 120 рублей.

Не всем нравилось, что легендарный тренер, благодаря которому мы обязаны появлением в нашей стране «Золотой шайбы», открывшей сотни талантливых мальчишек, не умеет спокойно переносить незаслуженные обиды. Что он, уже находясь на пенсии, не удовлетворяется достигнутым, стремясь советовать своим последователям, как сделать игру ЦСКА и сборной еще лучше. Беспокойный Тарасов после своего увольнения из ЦСКА пытался вмешаться в работу своих наследников по клубу и сборной.

В канадском музее истории и славы хоккея в Торонто прослежена вся история этой игры. Там удостоены чести и памяти немногие из избранных, лучшие из лучших, выдающиеся игроки и тренеры. И там, где до определенного времени даже не были увековечены американцы, игравшие в канадских командах, но не являвшиеся гражданами Канады, в 1974 году поместили художественный портрет Анатолия Тарасова. Его сопроводили таким текстом: «А. Тарасов — выдающийся хоккейный теоретик и практик, внесший огромный вклад в развитие мирового хоккея. Мир должен благодарить Россию за то, что она подарила хоккею Тарасова». Анатолий Владимирович стал первым в истории европейцем, удостоенным права войти в Зал избранных. Лишь спустя годы туда приняли многолетнего главу ИИХФ, британца Джона Ахерна.

«Его приглашали работать в Америку на три миллиона долларов в год. Когда он умер, на его счету была одна тысяча долларов, — вспоминала дочь хоккеиста Татьяна Анатольевна Тарасова. — Я до сих пор думаю: если бы отец уехал в Америку, он бы не умер так рано. Но его не отпускали, даже не говорили о предложениях, которые поступали. В родной стране его сначала погубили как профессионала, лишив возможности работать. А потом как человека — по халатности заразив при проведении осмотра смертельной инфекцией». Умер Анатолий Владимирович Тарасов 25 июня 1995 года…

Так каковы были на самом деле отношения Анатолия Тарасова с Валерием Харламовым? Одной краской их, как говорится, не помазать.

«Это потом стало: Валерик мой, Валерчик. А на первых порах он ему спуску не давал. Тарасов — это фигура уникальная, выдумщик. Нельзя сказать, что он был самодур. Но Тарасов мог перешагивать через людей во имя командных интересов», — признался в беседе Вадим Никонов.

После смерти одного из своих наиболее талантливых воспитанников Тарасов написал большую статью для сборника «Три скорости Валерия Харламова» с самыми восторженными отзывами в его адрес. Но будем честными перед читателем, вспомнив и другое. Были и абсолютное неверие Тарасова в него, «щуплого и тоненького», и обидное прозвище «Конек-горбунок», которое благодаря Тарасову прилепилось к Харламову в начале карьеры. Был демонстративный отказ взять его в Японию. Была, наконец, «чебаркульская ссылка», которая уже потом стала восприниматься как «благополучно завершившаяся командировка».

Однажды, находясь на предсезонном сборе в ГДР в конце 1960-х, армейцы во время тренировки играли в гандбол. В ходе одного из единоборств Валерий Харламов столкнулся в воздухе с Виктором Кузькиным, и поскольку разница в габаритах у защитника и нападающего была существенной, то первый со всего лета шлепнулся прямо в грязь. Поднимаясь с газона и отряхиваясь, Харламов выругался в сердцах, что случалось с ним довольно редко. И хотя Тарасов находился в нескольких десятках метров от этого эпизода, эмоциональный всплеск в поведении молодого игрока он заметил, подозвал Харламова к себе и выгнал с тренировки. Тот, опустив голову, уныло побрел в раздевалку. Но это было только начало. Мэтр назначил собрание, на котором Харламова «песочили» и тренер, и ветераны. Как говорят, «промывали мозги» чуть ли не целый час. «А знаете, сколько за час можно высказать игроку. И самый великий мой грех заключался, по мнению тренера, как раз в том, что я обругал старшего товарища, ветерана команды. Это был, по глубочайшему убеждению Тарасова, ужасный проступок, недостойный хоккеиста ЦСКА», — вспоминал Валерий Харламов в автобиографии.

А был в их отношениях и вообще оскорбительный эпизод для такого таланта, как Харламов, когда Тарасов со страниц всесоюзной прессы буквально заклеймил Валерия Харламова после игры с «Химиком» в 1975 году. О нем мы расскажем чуть позже. Так что определенное и довольно значительное время отношение Анатолия Тарасова к Валерию Харламову было отнюдь не таким «розовым», как можно представить, читая упомянутый очерк мэтра.

И все же именно Анатолий Владимирович Тарасов сыграл решающую роль в судьбе Валерия Харламова, приложив много усилий и потратив много времени на то, чтобы «форвард № 17» стал подлинной звездой мирового хоккея. «На мой взгляд, Тарасов дал Харламову понимание того, что такое хоккей как смысл жизни. Я думаю, что Тарасов во многом, конечно, изменил бесшабашный стиль и отношение Харламова к жизни, все-таки он был для него сдерживающим моментом. Не только для него. Думаю, что в силу обстоятельств, и субъективных, и объективных, многие из них покатились бы с катушек раньше, если бы не вот такая бульдожья хватка Анатолия Владимировича. Как говорят, если спортсмену, футболисту, хоккеисту — 20 лет, ты его уже ничему не научишь. Поэтому, наверное, если Ерфилов научил Харламова хоккею как таковому, его азам, то Тарасов научил его хоккею как некоему жизненному процессу: что такое команда, как воплощать в жизнь некие тренерские концепции, что такое тактика», — убежден Григорий Твалтвадзе.

Постоянное общение с игроком в ходе многочисленных зарубежных турне укрепило комментатора Владимира Писаревского в том, что Валерий Харламов обладает своей сложившейся философией игры. В основе ее лежали упорство и терпение на ледовой площадке, помноженные на безусловный талант и природные данные, которые направил в нужное русло Анатолий Тарасов.

«Из комментаторской трибуны складывалось впечатление, что Валера всегда играл легко и свободно, у него не было никакой зацикленности на каких-то схемах или жестких игровых рамках. Он всегда старался что-то придумать, творить, даже когда только попал в основу. А у Тарасова не забалуешь, попробуй не выполни указание тренера в ЦСКА, моментально вылетишь из основы. Выходит, разглядел в нем искру армейский наставник», — уверял Писаревский, который наблюдал за Харламовым не только во время первых игр, но и на тренировках команды ЦСКА в конце 1960-х.

…Мало кто сейчас вспомнит, кому из больших начальников пришла в голову мысль создать пару Чернышев — Тарасов. Достоверно известно, что Тарасова и Чернышева перед тем, как назначить на работу тренерами сборной СССР, вызвали в ЦК КПСС и доходчиво объяснили им, что вся их дальнейшая работа должна строиться на принципах товарищества и взаимного уважения друг к другу.

Их внешнее отличие проявлялось действительно во всем, начиная с манеры одеваться на тренировках. Аркадий Иванович Чернышев, как правило, был в своем неизменном на протяжении многих лет шерстяном спортивном джемпере, надетом под пиджак. Появлявшийся на публике во всем черно-сером, он как бы подчеркивал, что предпочитает находиться в тени. И совершенно по-иному выглядел Тарасов: часто в броском спортивном костюме с буквой «Т» — первая буква фамилии на спине, там, где у хоккеистов обычно пришивались номера. Эта куртка, пошитая по заказу Тарасова после скандального матча ЦСКА-Спартак в 1969 году, когда он, на глазах у Брежнева, увел армейцев в раздевалку, действовала, как красная тряпка на быка, на его недругов. «Что он себе позволяет, совсем распоясался», — говорили некоторые спортивные функционеры.

Аркадий Иванович во время матчей стоял или сидел на месте, почти не произносил фраз, лишь изредка своим негромким голосом делая короткое замечание сменившемуся игроку. Ему не было равных в таланте дирижировать игрой, в принятии решений, какое именно звено выпустить на площадку в тот или иной момент игры. Прекрасно зная достоинства и недостатки каждого из игроков, он находил нужные слова в самом пылу игры, когда хоккеист, казалось, не слышит ничего, кроме внутреннего голоса и отчаянно бьющегося сердца. Ему не было равных в умении общаться с новобранцами сборной.

Аркадий Иванович был внимателен к игрокам, жил их заботами. Не случайно они приходили к наставнику не только по хоккейным делам, но и, как говорится, «излить душу», зная, что тренер выслушает их со вниманием, подскажет советом, и если это зависит от него, то обязательно поможет. В отличие от Тарасова Чернышев был неизменно сдержан и корректен, при этом часто смягчал эмоциональные, порой излишне резкие выпады в адрес хоккеистов своего напарника, тем самым снимая у игроков психологическое напряжение.

«Аркадий Иванович отличался от других тренеров тем, что позволял творить. У Тарасова всё было зажато в правило, как в армии: “Туда не ходи, сюда не беги”», — признавался Александр Мальцев.

«Тарасов с Чернышевым не были друзьями. Но уважали друг друга, оба были полковниками. Нынче говорят исключительно про Тарасова, а главным-то в сборной был Чернышев! У Чернышева интуиция была невероятная — кого и когда выпустить», — вспоминал Игорь Тузик.31

«Аркадий Иванович почти не повышал голос, да это ему и не требовалось. Сама манера его поведения — уравновешенная, мудро-спокойная, уверенная — благотворно действовала на коллектив. Чернышева, по-моему, ничто не могло вывести из себя, — писал в своей книге «Хоккейная эпопея» Владислав Третьяк. — Однажды во время олимпийского турнира в Саппоро один из соперников нашей команды явно умышленно, желая как-то нас раздразнить, спровоцировать, бросил шайбой в Аркадия Ивановича, который стоял у скамьи. Чернышев даже не переменил позы: как стоял, облокотившись о бортик, так и остался стоять. А хулигана того, к слову сказать, наши ребята крепко проучили».

Хоккеисты советской сборной вспоминают, что это умение Аркадия Чернышева владеть собой, сохранять невозмутимость даже в самые трудные минуты матча, это подчеркнутое спокойствие передавались команде и часто выручали даже тогда, когда ничья и тем более победа казались недостижимыми и совсем безнадежными. «Раз тренерская мысль работает четко и ясно, раз мы живы и здоровы и полны сил, значит, судьбу еще можно переломить. Да мы и переламывали ее нередко… За историю своего существования сборная СССР девять раз подряд побеждала на мировых чемпионатах. И все эти девять раз старшим тренером был Чернышев. Уверен, что именно это свойство характера Аркадия Ивановича сыграло тут очень существенную роль», — полагал Борис Майоров.

Аркадий Иванович больше всего ценил в хоккеистах яркую индивидуальность, с отеческой заботой опекал и буквально пестовал каждого талантливого спортсмена. Тот, кто учился у него хоккею, подтвердит, что Аркадия Ивановича нельзя назвать просто тренером. Многие хоккеисты сборной СССР и московского «Динамо» считали его своим «вторым отцом». Его исключительные чуткость и доброта нарушали, казалось бы, традиционно-привычные отношения, которые, как правило, складываются между тренером и спортсменом. «Он сразу же стал для меня очень близким человеком, с которым я всегда спешил поделиться радостью, у которого находил поддержку при неудаче», — признавался автору этих строк Александр Мальцев.

Талант выдающегося педагога и тренера у Аркадия Чернышева сочетался с удивительной скромностью. Его отличали сдержанность и корректность. Он не писал книжек и не любил светиться в прессе, как сказали бы сегодня, совершенно «не умел пиариться». Может быть, поэтому о его выдающейся роли в становлении отечественного хоккея и клуба «Динамо» мало знает молодое поколение болельщиков. От Аркадия Ивановича невозможно было услышать сетований: «Вот были люди в наше время…» А ведь ему было о чем вспомнить и рассказать.

Самое поразительное состояло в том, что у Аркадия Ивановича Чернышева не было специального хоккейного образования. Это был тренер-самоучка, который доходчивыми словами умел доносить до начинающих советских хоккеистов представления о новой и совершенно незнакомой для них игре. Учил их, и сам не стеснялся учиться. Именно эти навыки позволили Аркадию Ивановичу, будучи тренером сборной, в итоге выиграть четыре зимние Олимпиады, 11 чемпионатов мира, а с «Динамо» — два чемпионата СССР. В тандеме с Анатолием Тарасовым они более двадцати лет были главными теоретиками и практиками хоккея с шайбой в Советском Союзе. Именно при Тарасове и Чернышеве сборная «второго поколения» советских хоккеистов, тех, кто играл под их руководством в 1960-е, заложила основы принципов ведения коллективной игры нашей национальной команды. Как можно быстрее добиться успеха, психологически надломить соперника, а уж потом спокойно доводить матч до победы. При этом играя по принципу мушкетеров — «один за всех и все за одного». За себя, за своего товарища и за честь страны.

Скорее, не тактические новинки, привнесенные Аркадием Ивановичем в хоккей, а именно его уникальный педагогический дар вспоминают сегодня те ветераны, кому посчастливилось играть под его руководством. Он верил в игроков, доверял им. «Человеком Аркадий Иванович был интеллигентным и остроумным. Ребята его любили. Одним своим присутствием Аркадий Иванович как бы расцвечивал нелегкие хоккейные будни, создавая благоприятный эмоциональный фон. Был он добрый (не добренький, не мягкотелый), умел, когда надо, сгладить углы», — говорил о нем Николай Эпштейн.

«Валере работать с Аркадием Ивановичем было легко и радостно, — вспоминал Александр Мальцев. — Чернышев давал Харламову творить, не ограничивал его в возможностях импровизировать. У Валеры, когда он приезжал в сборную, будто открывалось второе дыхание». Собственно, и сам Харламов говорил об этом:

«Аркадий Иванович, в отличие от Анатолия Владимировича, легко отходит, он мягок, вежлив, неизменно спокоен — по крайней мере, внешне. Он всегда сдержан и корректен. Чернышев умело успокаивает хоккеистов, смягчает темпераментные, порой излишне резкие тирады коллеги, он весьма осмотрителен в выборе выражений и, кажется, никогда ничего не делает и не говорит, не взвесив предварительно все возможные “за” и “против”. Громадное достоинство Чернышева — умение дать совет в такой форме, будто бы ты сам додумался до этого решения. Главный принцип Аркадия Ивановича, лейтмотив всего его поведения, отношений с людьми — спокойствие. Он иначе настраивает ребят перед матчем, искусно снимает неизбежное психологическое напряжение, вносит некую утишающую, если можно так выразиться, струю».

«Я не думаю, что Аркадий Иванович Чернышев мог бы чему-нибудь научить Харламова, не потому что он не мог. Просто поздно было учить. Главное, не мешать было. И это понимал Аркадий Иванович. Он был величайший тренер, он был самый великий тренер из всех тех, кто вообще тренировал в хоккее. Потому что никому, кроме него, в истории не довелось стать четырехкратным олимпийским чемпионом. Никому! Чернышев прекрасно понимал, что в сборной можно отработать тактику, но никак не индивидуальное мастерство», — полагает Григорий Твалтвадзе.

Для Чернышева после его увольнения из сборной настали трудные времена. Он еще пару лет потренировал «Динамо» и тихо ушел из клуба, который сам же основал. Точнее, его «ушли»: в октябре 1974 года Чернышева после двадцати восьми лет руководства клубом «попросили» на пенсию. Формальный повод действительно был — динамовскому наставнику как раз полгода назад исполнилось 60 лет. И хотя он еще некоторое время входил в тренерский штаб сборной, имя его все реже мелькало в прессе.

Когда в 1992 году в некоторых газетах появилась заметка о кончине Аркадия Ивановича, многие болельщики удивились — неужели он до сих пор был жив? О Чернышеве позабыли даже во время празднования побед «Динамо» на стыке 1980-1990-х годов, когда этот клуб под руководством Владимира Юрзинова спустя 30 с лишним лет снова стал лучшим в СССР.

А между тем Чернышев, почти всеми забытый, более десяти лет коротал свои дни полупарализованный в своей небольшой квартире рядом со станцией метро «Войковская». С ним часто созванивался и приходил в гости Александр Мальцев, и хоккеисты знали, что если надо узнать о Чернышеве — лучше всего спросить у Саши.

Беда с Чернышевым произошла в 1983 году, когда Центральный совет «Динамо» проводил торжественный вечер по случаю шестидесятилетия спортивного общества. Туда пригласили всех заслуженных ветеранов и некоторых действующих спортсменов, прославлявших «Динамо» на протяжении нескольких десятков лет. Кому, как не Чернышеву, который создал хоккейное «Динамо» с нуля, вывел его в первые чемпионы СССР, заложил на десятки лет вперед основы стиля команды, наконец, создал динамовскую детско-юношескую школу, сейчас носящую его имя, должно было быть уделено приоритетное внимание? Но в отличие от других ветеранов, которым раздали правительственные ордена и медали, создателя хоккейного «Динамо» «отблагодарили» обычной грамотой. Из разряда тех, которые дают отличившемуся школьнику или студенту на спортивных соревнованиях. Такова была благодарность родного спортобщества выдающемуся тренеру. (А ведь он прославлял не только родной клуб, но и страну!) Это сильно задело самолюбие наставника, который, будучи замкнутым и спокойным человеком, все беды и неудачи переживал внутри себя, не делясь ни с кем своими эмоциями и переживаниями. Аркадий Иванович, не дожидаясь окончания торжеств, поехал домой. Поставил машину в гараж и с горя выпил полстакана водки. До своего подъезда он так и не дошел. Неожиданно упал, сраженный инсультом, и долго пролежал на земле в сквере, пока сыну Борису не сообщили об этом.

«Чернышев так и не оправился от этого, утратив всякий интерес к жизни. Мы, конечно, не забывали о нем, часто навещали своего замечательного тренера, тем не менее помочь ему уже ничем не могли, — вспоминал Виталий Давыдов. — Аркадий Иванович принадлежал к сильным натурам, в жизни стойко перенес не один нокдаун, но не смог пережить оскорбление, полученное от чиновников родного общества. Чернышев в нашей памяти останется навечно».

Выдающегося наставника «Динамо» и сборной СССР похоронили на Ваганьковском кладбище. Два раза в год в день его рождения и на годовщину смерти сюда съезжаются прославленные ветераны, те, кто тренировался под его началом, простые болельщики, приходящие отдать дань уважения этому удивительному человеку и тренеру. Кстати, недалеко находится могила его напарника по сборной Анатолия Тарасова…

О Борисе Павловиче Кулагине и о том, что именно он открыл хоккейному миру Харламова, уже говорилось в этой книге. Кстати, вечный покой он, как и Харламов, обрел на Кунцевском кладбище, где находится его скромная могила. Отношение игрока к «Бобу» было всегда уважительным, несмотря на то, что он возглавил в 1971 году принципиального соперника армейцев — команду «Крылья Советов». А в 1979-м — «Спартак», с которым у ЦСКА, как известно, «особые счеты».

…Валерий Харламов планировал связать свою жизнь после ухода из большого хоккея с профессией тренера. Но тренера детского. «Ни за что бы не хотел тренировать ту команду, в которой столько времени провел как игрок. Лучше с детьми», — признавался он в 1979 году.

Говорил, что мечтает взять две-три черты, два-три навыка у каждого из тренеров, с которым работал дольше всего. «У Анатолия Владимировича Тарасова я постарался бы перенять его неиссякаемую выдумку, ярче всего проявляющуюся в организации тренировочного процесса, взял бы его беззаветную преданность хоккею. У Аркадия Ивановича Чернышева — спокойствие, уравновешенность, внимательный, заинтересованный подход ко всем хоккеистам. У Бориса Павловича Кулагина — умение поговорить с каждым игроком в отдельности и убедить его в правильности тренерского замысла. Я не раз убеждался — если кто-то не согласен с идеей Кулагина о той или иной тройке, то Борис Павлович непременно сумеет объяснить, почему важно и перспективно именно такое формирование звена», — писал Харламов.

Увы, злодейка-судьба распорядилась иначе. Великий игрок не стал выдающимся тренером…

Глава 8 ВСЕНАРОДНАЯ СЛАВА

Почему во всем мире до сих пор вспоминают о великом противостоянии канадцам советской хоккейной дружины в 1972 году? Потому, что это была великая команда, не побоявшаяся бросить вызов сборной ярких и индивидуально сильных игроков. Именно так, она была Командой с большой буквы. Дружиной былинных хоккейных богатырей, в которой талант таких игроков, как Харламов, Третьяк, Мальцев, Якушев, Михайлов, Петров и других, не раскрылся бы без помощи и поддержки их товарищей.

В этой сборной мог солировать каждый. «Мне кажется, что наибольшего расцвета, филигранности, удивительного спортивного азарта наша сборная достигла тогда, когда за нее выступал Харламов. Валера был душой той команды», — вспоминал Лев Лещенко. Меткое наблюдение. Лещенко не выделил Харламова отдельно. А заметил, что он был душой и сердцем Команды. Игроком, которого трудно представить вне рамок этого сплоченного коллектива.

После уже упоминавшегося в этой книге художественного фильма серия 1972 года у многих стала олицетворяться в первую очередь с «номером 17». Молодые зрители, которые не застали на льду Харламова, посчитали, что суперсерия сборной СССР была выиграна. И выиграл ее Харламов. А другие игроки, дескать, были у него на подхвате.

Это представление глубоко ошибочно и ранит других игроков той сборной. Серию игр с канадцами «суперсерией» сделала именно команда, на груди хоккеистов которой сияли алые буквы — СССР. За которой стояла великая, «жившая накалом этих поединков» страна. Команда тренеров, игроков, врачей, обслуживающего персонала, в которой каждый сражался за родину, за своего товарища, за свое доброе имя. Они доказали, что в хоккей действительно играют настоящие мужчины. Благородные, отважные, не боящиеся провокаций со стороны маститого и обозленного противника.

Книга, которую держит в своих руках читатель, в первую очередь и создавалась автором в целях просвещения. Для того, чтобы объяснить молодым и напомнить людям, видевшим игру советских хоккеистов, что победу сборной СССР приносили не отдельные игроки, а сильная духом и очень сплоченная команда мужиков. Коллектив мушкетеров-единомышленников во главе со своими стратегами-командирами.

В силе коллективизма были заключены главный успех и главная «тайна» советских хоккеистов. В коллективизме, помноженном на искренний, а не на пафосный и вычурный патриотизм. «Каким запасом прочности, каким запасом воли и силы должна обладать команда, чтобы на протяжении десятилетия крепко держать в своей руке руку непостоянной, а ветреной славы? Она постоянно изменяла нашему футболу и почти всегда оставалась верной хоккею. Она, подобно женщине, ценила постоянство, мужество и силу. Она выбирала личность и коллектив, как единение незаурядностей», — очень точно сказал о секрете побед советской сборной ее врач Олег Белаковский.32

О взаимовыручке и коллективизме сборной тех лет лучше всего свидетельствует пример, приведенный в одном из интервью космонавтом Алексеем Леоновым, который часто общался с игроками и тренерами сборной СССР: «После победы на одной из Олимпиад хоккеистам впервые предложили премиальные. 370 долларов. Не достались деньги лишь Анатолию Тарасову. Мол, не положено тренеру, не играл. Так вся команда в знак протеста от поощрения отказалась. Разве сейчас такое возможно?»33

Об этом никогда не стоит забывать молодому поколению хоккеистов, которые непременно продолжат славные традиции отечественного хоккея. Советская хоккейная сборная тогда, в 1972 году, раз и навсегда продемонстрировала миру, что коллективизм может свернуть горы, дав потрясающий урок индивидуалистическому видению игры. Не случайно этот принцип потом брали на вооружение хоккейные специалисты из других стран. Самые яркие примеры — сборные Финляндии и Швеции, начавшие играть в «советский» коллективный хоккей. Да и американцы, которые в 2000-е годы, по сути, начали выстраивать у себя, как в клубе ЦСКА Тарасова, вертикальную систему подготовки молодых хоккеистов. Где главный тренер основной команды может наблюдать и наблюдает, как растет игрок в системе клуба.

А теперь несколько слов персонально о нашем герое. Суперсерия 1972 года продемонстрировала хоккейному миру уникальные возможности Валерия Харламова. Многие эксперты называют эти игры «бриллиантовыми в блестящей карьере уникального советского хоккеиста». «Он всё делал естественно, без натуги, в моменты его лучших игр от него словно исходила какая-то аура. После серии 1972 года с канадцами Валера, пусть не обидятся на меня другие игроки, был едва ли не самым обожаемым и популярным советским спортсменом. Не зря его признали хоккеистом года и он вошел в десятку лучших спортсменов СССР», — отмечал знаменитый спортивный комментатор Владимир Писаревский.

Соглашусь с этим мнением. 1972 год для 24-летнего хоккеиста стал, пожалуй, самым ярким в карьере. Золото Олимпиады и чемпионата СССР — турниров, где он стал лучшим. Блестящая игра в суперсерии. Титул лучшего хоккеиста года в СССР. Играть с канадцами, а это было самое трудное испытание для любого хоккеиста, ему понравилось. Спортсмены знают: показывать всю глубину своего таланта именно в поединках с самыми сильными — удел действительно большого мастера. Добавим, что в 40 играх против канадских профессионалов за свою карьеру Валерий Харламов набрал 48 очков, забив 19 голов и сделав 29 результативных передач.

Душа радовалась. Впереди была счастливая жизнь. Популярность в стране была огромной.

По окончании сезона друзья «зажигали» целую неделю на тогда еще холостяцкой квартире Мальцева. В известном ресторане «Золотой колос», что был на ВДНХ, купили 248 бутылок полусладкого шампанского — больше двадцати ящиков! Знакомый Мальцева по имени Марик помог транспортировать их на восьмой этаж мальцевской «однушки». Затем началось самое приятное: полусладкое «Советское шампанское», под любимый пшик, а игристое они называли «пшиком», лилось в мальцевскую ванную, пока та не заполнилась до краев. Проверили и убедились: в советскую ванную помещается действительно 248 бутылок «Советского шампанского», как уверяли старшие товарищи!

«Пойми, когда молодые люди приезжают: один из Горького, как Валера Васильев, другой из богом забытого Кирово-Чепецка, перед ними открываются широчайшие горизонты, — признавался в беседе Мальцев. — Плюс новые друзья. Один Харлам с его широкой душой чего стоил. Плюс, — Мальцев выдерживает свою любимую паузу, — появляются маленькие денежные знаки».

Историю эту Александр Николаевич рассказывал в апреле 2014 года. В кабинете своего старшего друга, трехкратного олимпийского чемпиона Виталия Давыдова. Через несколько дней после юбилея Давыдова и за пару недель до юбилея — 65 лет! — самого Мальцева.

— И что, всё выпили? — уточняю у Мальцева, не скрывая изумления.

— А что тут такого? — в свою очередь удивляется двукратный олимпийский чемпион. — Люди приходили, уходили, целую неделю дегустировали. — Мальцев взял паузу и мечтательно произнес: — Вкусное тогда полусладкое было…

Судя по всему, дегустация тогда прошла успешно. Ведущие сплетники Москвы трубили по сарафанному радио о шампанском в ванной Мальцева несколько месяцев.

Компанию им с Харламовым часто составлял Валерий Васильев. Душа-человек, глыба, который, конечно же, заслуживает своей отдельной книги-биографии.

При всей своей несокрушимой силе Валерий Васильев никогда не бил соперника исподтишка, не начинал драку первым. Этот благородный хоккеист и человек был хорош не только силовыми приемами. Мало кто из игроков обладал такой заряженностью на борьбу и умением завести партнеров в самые трудные минуты игры. Во многом благодаря авторитету и классу Александра Мальцева и Валерия Васильева гораздо менее звездное «Динамо» успешно противостояло непобедимому ЦСКА в чемпионатах СССР в 1970-е годы.

Простой в общении, непосредственный и веселый человек, сначала в «Динамо», а затем и в сборной СССР, соответственно, он подружился с близкими себе по духу Александром Мальцевым и Валерием Харламовым. Шутник, душа компаний, Валерий Васильев как бы дополнял молчаливого Александра Мальцева.

«Ты можешь себе Сибирь представить в человеческом образе? — неожиданно спросил в беседе Григорий Твалтвадзе, смутив автора этих строк. — Так вот это махина. Со всеми ее плюсами и минусами. Со всем ее неисчерпаемым богатством. Для меня это он, Валерий Иванович Васильев. Я не видел в жизни более сильного защитника. Да, конечно, многие могут похвастаться, что его когда-то обыгрывали, что из-под Васильева забивали, но нет таких защитников, из-под которых не забивают. Но в целом, постоянно это было сделать невозможно. Все, кто противостоял ему, ошибались».

«С Мальцевым и Валерой Васильевым они хорошо гуляли, — вспоминал Вадим Никонов. — Васильев говорил, когда собираемся; и начиналась то шампанского “струя”, то винная. Но я при этом не присутствовал. Здоровья у них вагон и большая тележка было, я просто поражался их выносливости. Мне с ними было не тягаться. Однажды я попал к ним, Валере и Саше, в гости после окончания чемпионата мира в начале 1970-х. Так они трое суток по Москве меня по заведениям возили. Я как раз от армии у Валерки тогда скрывался в Тушине. Однажды пришлось с балкона на балкон перелезать на седьмом этаже. Дверь захлопнулась, а ключи были внутри. Ну, недолго думая, Валерка меня связал веревкой, привязал к балкону соседа, я и полез. Удачно. Жив, как видите».

«Встречались десять-пятнадцать игроков из разных команд на улице Горького у ресторана “Якорь”. И говорили: “Сегодня у нас выходной день. Следующая игра через неделю. Давайте устроим праздник. Какая сегодня будет первая струя — шампанское или вино? А может быть, водочка”. Начинали с шампанского. По нарастающей. И пили одно шампанское. Рассчитываемся на эники-беники: на кого выпадет, тот и платит. Выпадало на какого-нибудь одного игрока. Он платил в первом заведении. Потом заходили в следующий ресторан. Тот, кто платил, уже вне игры, больше не рассчитывается. И таким образом шли до конца улицы Горького, заходя во все попутные заведения. Кто уже не мог идти, вызывали такси, шоферу давали записку с адресом, и человек уезжал», — вспоминал Валерий Васильев в интервью для документального фильма о Валерии Харламове.

«Эти походы или “винные струи”, как говорил Валера Васильев, у нас были легендарными, — улыбаясь, вспоминал в беседе двукратный олимпийский чемпион Владимир Лутченко. — Были для нас большим праздником. Мы, армейцы, и динамовцы всё время жили на сборах, нас выпускали домой, естественно, сразу же стремились встретиться. Мы, армейцы, а от динамовцев Сашка Мальцев, Валерка Васильев, Юра Репс, другие ребята. В игре мы могли быть противниками. После игры мы общались тепло, по-дружески. И на природу выезжали. И в рестораны. В столице обходили заведения не только на нынешней Тверской. Мне тогда квартиру на Калининском проспекте дали (ныне — Новый Арбат), помог Анатолий Владимирович Тарасов после двух титулов чемпиона мира. Дверь, я вам скажу, в нее никогда не закрывалась, хотите верьте, хотите нет. И вот однажды динамовцы намекают, мол, пора. Что-то давно не встречались. Сами понимаем, как-то мы засиделись на сборах. А у нас матч на кону со “Спартаком”. Говорим Боре Михайлову: “Сходи, спроси у Тарасова, может, отпустит нас на побывку”. До Тарасова не дошел, дошел до Кулагина. Ну, Борис Палыч и говорит: “Вот завтра выиграете, дам вам два дня на разграбление города!” В то время мы даже не знали, что такое премия. Мы же армейцы. Отпустили на два дня, уже счастливы были по самые уши. Но и задача в то время одна была. Только победа. Только первое место. Пришлось выигрывать у “Спартака” без вопросов. Вот тогда и устроили с динамовскими поход. От пивбара “Жигули” в начале Калининского до самой “Метелицы” с посещением всех заведений по пути. И потом с заходом на Садовое кольцо. В лабиринт, как мы говорили. Но без экстремизма, по чуть-чуть. Для нас главное было не в количестве выпивки. А в общении, юморе, веселье, оттого, что молодые и вся жизнь впереди. Были свои дозы юмора, веселья, алкоголя».

«— Шампусика у нас было море, — признавался в беседе Александр Мальцев. — В паузах между играми, когда давали выходной, собирались наверху улицы Горького, нынешней Тверской. И шли вниз. Так легче было. От Белорусского вокзала до Красной площади.

— По прямой?

— Зачем по прямой. Наискось. Перебежками. — Непонятно, говорит ли Александр Николаевич правду или шутит, как умеет и любит. — Дорогу переходили туда-сюда, там, где были заведения. Брали бутылку шампусика. Было нас обычно человек шесть-восемь. Два Валеры: Харламов и Васильев, игроки из разных московских команд. Иногда к нам присоединялись актеры и спортсмены. Дружба между спортсменами и артистами в 70-е годы была крепкой, искренней, прочной. Много в одном кафе и ресторане не пили. Бутылку шампусика на всех. По пятьдесят шесть грамм.

— Почему по пятьдесят шесть грамм? Обычно в компаниях говорят: пьем по пятьдесят капель, — интересуюсь я.

— Это было нашим старым добрым выражением, проверенным паролем, поговоркой, — улыбается Мальцев».

Любили игроки и «подколоть» родственников. «Помню, как в начале 1970-х годов в СССР только-только появились парики. И одними из первых в Москве их раздобыли Валерка и Саша Мальцев. Надели они их, подходя к нашей квартире, и позвонили в дверь. Мама открыла и обомлела. Стоят какие-то длинноволосые парни. Валера ей сказал: “Мама, это же мы с Сашей”. Мама была настолько потрясена, что ответила ему что-то в запале на испанском. Вообще, он ее иногда сильно разыгрывал. Придет после игры, зайдет в квартиру и хватается то за руку, то за сердце. Стонет: “Ой-ой”. Мама подойдет к нему: “Валерочка, что с тобой? Тебя опять на льду ударили?” А Валера распрямится — и как затянет: “Ой, цветет калина в поле у ручья, парня молодого полюбила я”», — вспоминала Татьяна Харламова.

Веселились молодые чемпионы здорово, с юморком. Но, как сейчас говорят, действительно «без экстремизма», с шутками да прибаутками. Мальцеву принадлежит легендарная фраза: «Мы пили, но мы и играли». А кто не верит, пусть, как говорится, «посмотрит на табло». На огромное количество титулов, завоеванных этими легендами.

Их любила вся страна. Парни брали пример с этих мужественных атлетов, девушки мечтали о том, чтобы у них были такие кавалеры, как эти славные чемпионы.

«Когда после игры мы выходили на улицу, нас всегда ждало огромное количество болельщиков. А когда выходил Харламов — это было не передать словами. Он был самым популярным. Тем более он никому не отказывал в автографе, никому не говорил: “Мне некогда, я сейчас пойду”. Тогда не было бандюков, никто не вел себя по-хамски. Да, мог подойти подвыпивший человек. Валера очень доброжелателен был и к таким, мог с ними выпить, и человек был счастлив оттого, что Харламов с ним поговорил», — вспоминал Сергей Гимаев.

«Популярность у хоккеистов тогда была сумасшедшая. Поклонницы везде стояли, их ждали. Вот, например, идут ребята с тренировки или игры, а там стоят, уже их ждут девочки прямо в шеренгу. Перед игрой их встречали. Как сейчас певцов встречают, так тогда их встречали. Они всегда подъезжали чуть пораньше, но девочки уже там стояли. Валера, несмотря на такое внимание и девичью навязчивость, им никогда не хамил, не грубил, всё говорил: “Девчонки, подождите, подождите, и до вас время дойдет”. Никогда такого, типа “пошла ты!”, не было. Извинялся: сейчас вот, мол, у меня на первом плане игра, игра и еще раз игра», — признавалась в беседе Татьяна Блинова.

После расставания с Галиной Егоровой, с которой Харламов встречался два года, долгое время у него не было постоянной девушки. Точнее, девушки были, но особенно не задерживались. В те годы сами игроки именовали таких подружек «мартышками». Ввел это слово в обиход Борис Сергеевич Харламов. А потом подхватили игроки. Зная, например, о том, что и Мальцев до 1973 года, и Харламов «холостякуют», девушки ходили за ними «табунами». И при каждом их появлении у Дворца спорта постоянно кричали — действительно как мартышки.

По мере того как росла популярность Валерия Харламова, его всё чаще одолевали назойливые фанатки. Сегодня это звучит немного странно, но тогда у футболистов и хоккеистов действительно было в разы больше поклонников, чем у эстрадных звезд. Толпы фанаток буквально осаждали Харламова, не давая ему прохода. Они знали, что этот черноволосый, статный атлет, любимец всей страны, не женат, и мечтали «окольцевать» его. Валерия Харламова откровенно тяготило их чрезмерное внимание к его персоне.

Однажды он шел по улице со своей школьной учительницей, а рядом остановилась машина, в которой ехал Анатолий Тарасов. Словно предвосхищая вопросы мэтра, Харламов сразу же сказал тренеру о том, что женщина, которая идет рядом с ним, это его бывшая учительница. «Да, знаю, знаю, Валера, я твоих учителей», — обронил фразу Тарасов и уехал.

«Валера мне своих девушек доверял, когда ему некогда было идти на свидание. Говорил: “Таня, сходи, она будет в том-то и том-то. Скажи ей, что я на сборах или где-то еще, — вспоминала сестра Татьяна Харламова. — Самые длительные и серьезные отношения до свадьбы у него были с девушкой по имени Марина, которая работала переводчицей в одной промышленной организации”».

«Девочки иногда попадались такие назойливые, что казалось, уже не отстанут, прошмыгнут в квартиру, как мышь. Или вот-вот вытянут из машины и утащат Валеру в неизвестном направлении, — признавался в беседе Михаил Туманов. — Эти поклонницы были готовы на всё ради него. Дай им волю, на руках бы носили. Временами мне приходилось Валеру самым настоящим образом спасать».

Улыбаясь, он вспомнил один случай, который произошел в первой половине 1970-х годов в квартире Харламова, когда тот жил на улице Свободы. «Это было после очередного выигранного турнира. Мне позвонила соседка Валеры и говорит: “Миша, Валерка, наверное, устал и уснул, а эти там у него на квартире девочки с наградами на шеях бегают”… А у него стеночка в квартире такая была, на ней лежали медали. Борис и Татьяна Михайловы меня тогда к нему привезли. Заехали, смотрим, Валера действительно отдыхает. В квартире масса народа. Там еще были ребята знакомые. Тоже отдыхают. А девчонки резвятся, примеривая медали чемпионов», — вспоминает Туманов.

Запахло жареным. Еще бы немного и из квартиры «ушли гулять» по Москве многочисленные награды и призы, завоеванные Харламовым к его двадцати пяти годам. «Я сразу, когда приехал, им сказал: “Девочки, вы что делаете, зачем разобрали Валеркины медали? Вот он встанет, тогда вы возьмете с его разрешения, а сейчас нельзя”. Я жесткий был в этом отношении. Забираю у них медали и выпроваживаю из квартиры, советуя забыть сюда дорогу. Завтра, когда он проснется, тогда мы их вам и будем вручать. Они пытались возмущаться, выяснить, кто я такой, но вскоре оставили это занятие и, после моих довольно жестких слов, пулей вылетели из его квартиры».

До свадьбы у него было много поклонниц, его даже шантажировали. «В дом матери Валерия часто звонили девушки, одна, вторая, говорили, что являются его женами. В одном городе ребенок, в другом. Мудрая Бегоня говорила: “Так, родился, говоришь, ребенок, приноси. Посмотрим. Если это наш, то примем в семью”. На другом конце телефона тотчас бросали трубку. В нашем роду подлецов никогда не было, повторяла Бегоня», — вспоминал Михаил Туманов.

«Одна девушка из Воронежа дошла до того, что прислала мне и Валере по простой почте в конверте сто рублей, — вспоминал Александр Мальцев. — Не знаю, как она умудрилась раздобыть его адрес. Это были большие деньги по тем временам. В конверте лежала записка с текстом: “Это вам с Харламовым, чтобы после игры выпили за мое здоровье. На целых сто рублей”. Мы тогда отослали эти деньги обратно».

Харламов, в силу мягкости характера и обходительности, не решался посылать по известному адресу особо назойливых подруг. Тогда наступал черед его друга. «Я с ними иногда просто очень грубо разговаривал, — признается Михаил Туманов. — Подъезжал к Дворцу спорта или к его дому на машине, они визжали, думали, что это Валера, и тут вдруг я вылезал. И у них шок сразу, разбегались врассыпную. Но были среди них и хорошие поклонницы, были очень вежливые и порядочные девочки».

— И в хоккее разбирались? — спрашиваю у Туманова.

— Болели. Раньше все в хоккее разбирались, всей огромной страной болели. Бабушки на лавочках сочетания пятерок обсуждали и могли разложить состав не хуже, чем иной тренер на установке. Поклонники часто приходили на трибуны с цветами, как в театр. Где вы увидите такое сегодня? Были ребята, которым нравилось, что их так встречают. А Валерка стеснялся всего этого. Подъезжаем к Дворцу спорта, он говорит: «Слушай, Миша, давай отсюда отъедем подальше, я выскочу и незаметно пройду». Выйдет потом через пару часов, запрыгивает в машину с другой стороны и говорит: «Поехали скорее».

На вопрос о том, как именно донимали Харламова фанаты, Туманов ответил: «Разное было: номера автомобильные снимали с его машины, тот самый номер 00-17. Ночью снимали, когда он парковался у подъезда. У подъездов и дверей квартиры не дежурили. Я таких не видел. Валера обычно говорил: “Поехали, мне надо туда-то, отвези”. Он особо не очень ездил. Но если со мной едет, то он мне доверяет. И ему было комфортно. Если где-то остается, то он просил, чтобы я его забрал. Потому что в метро ехать не резон. Там все к нему бежали с ручками, с открытками. Только из ЦСКА с тренировки выходит, и всё уже — понеслось. Все идут за автографами. Он всегда скромный был, никому не мог отказать».

«Летом Валера отпуск проводил в доме отдыха Министерства обороны, а я — у Феликса Эдмундовича, в соседнем санатории (КГБ СССР). Это сейчас хоккеисты в Эмиратах или на Мальдивах встречаются, а прежде — в Сочи. Так за Харламовым там толпа ходила. И все за стол тянут!» — вспоминал хоккейный специалист Игорь Тузик.34

Подчеркнуто уважительным было отношение к хоккеистам со стороны сотрудников ГАИ. После суперсерии 1972 года они вообще стали лучшими друзьями советских хоккеистов на московских дорогах. Это и подтвердит история с первой аварией Валерия Харламова в 1976 году, о которой мы расскажем чуть позже. А тогда, когда еще не существовало «именных» типа «Валера», «Саша», «Лариса» и тому подобных номеров, хоккеистам в ГАИ выдавали регистрационные знаки, совпадающие с теми цифрами, которые красовались на их игровых свитерах. Это был самый «писк». Или любые, какие они хотели. Причем первым эту моду в Москве ввел Александр Мальцев, получивший в 1970 году в подарок от начальника ГАИ «свой» номер: 00-38 (в честь Петровки, 38).

«У игроков с ГАИ не было никаких проблем. Иногда останавливали, узнавали даже. А Ленинградка нас вообще всех знала. Там своя ГАИ обслуживала, ведь Дворец спорта там, путь на базу. Одни и те же люди стояли по Ленинградке. Остановят: кому клюшку подаришь, кому еще чего-нибудь, кому жвачку дашь», — вспоминал Александр Гусев.

Позже, когда Валерий Харламов обзавелся семьей и отправлялся с женой и детьми на дачу, милиционеры на постах, знавшие его знаменитую «Волгу» с номером 00-17, передавали по рации друг другу: «Едет Харламов». Тут же по рации раздавалось: «Сопровождение для два ноля семнадцать, зеленая улица».

О невероятной популярности не только хоккеистов, но и других советских спортсменов у общественности и особенно у слабого пола в 1970-е годы рассказывал автору этих строк его покойный дядя, один из самых выдающихся игроков в истории мирового водного поло, 17 лет подряд отыгравший в сборной СССР, олимпийский чемпион Александр Иванович Долгушин. Эта смешная история точно иллюстрирует то, до чего «доходило» обожание советских спортсменов-триумфаторов.

В 1975 году, когда сборная СССР по водному поло, выиграв чемпионат мира в Колумбии, вернулась домой, на выходе из терминала во Внукове встречающие организовали живой коридор, по которому шли спортсмены через строй болельщиков. Внезапно с двух сторон к одному из игроков-победителей ринулись две элегантно одетые и благоухающие самыми изысканными французскими духами дамы. Как оказалось, обе были директрисами двух крупных магазинов на юге столицы и обе направлялись к одному и тому же игроку. Конечно же они знали друг друга: ведь раз в неделю посещали заседания райисполкома. Не знали одного: что у них одинаковый предмет обожания. Дальнейшее напоминало сцену из романа «Двенадцать стульев» с Кисой Воробьяниновым и отцом Федором, бросившимися к одному и тому же стулу. Дамы, приблизившись к кумиру, намеревались поцеловать игрока, но не поделили его и принялись хлестать друг друга цветами по щекам. Теми самыми цветами, что были приготовлены для чемпиона. Около недели они не появлялись в райисполкоме, взяв больничный.

Популярность Харламова была такой, что люди, которые оказывались с ним в одном ресторане, забывали обо всем, желая получить у него автограф. Вот типичный пример.

«Однажды мы ужинали с Валерой в ресторане “Баку”, — вспоминал друг семьи Харламовых Георгий Хитаров. — Вдруг к нашему столику на полных парах, едва не сбивая друг друга, мчатся два азербайджанца. Гости столицы во что бы то ни стало намерены взять автограф у Харламова. Ручка есть, а бумаги нет. Не на салфетке же расписываться олимпийскому чемпиону. Друзья протягивают свои паспорта: Валерий Борисович, мол, распишитесь в них. Харламов, прищуривается, хитро улыбается. “Вы уверены в этом, это ведь государственный документ, паспорт как-никак”, — спрашивает. “Да ладно, ваш автограф важнее нашего паспорта”, — отвечают мужики. Что делать, Валера расписывается. А я как раз пришел в красном костюме сборной СССР, подаренном Валерой. Волосы тогда у меня были черные как смоль, кудрявые. Один из гостей показывает на меня пальцем и говорит: “Так вы же, наверное, великий штангист Василий Алексеев?” А почему бы и нет? Я и впрямь был похож на него. Правда, ростом раза в полтора поменьше. “И вы у меня в паспорте распишитесь”, — просит гость столицы. “Пиши, пиши, Вася”, — улыбается Валера, хлопая меня по плечу. Пришлось расписаться. Хорошо, что не встал со стула. Тогда бы с моим ростом они точно поняли, что я совсем не Василий Алексеев».

«Глядя на то, насколько бывают надменны нынешние так называемые великие звезды из мира богемы, к которым не подступиться и не подойти на пушечный выстрел, а если подойдешь, то могут послать и подальше, я всегда вспоминаю Сашу с Валерой, когда мне посчастливилось быть вместе с ними, как говорится, на людях, — признавался брат Александра Мальцева Сергей. — Только они заходили вместе перекусить в кафе, как к ним, подлинным любимцам народа в 1970-е, выстраивалась едва ли не очередь. Ладно бы просто просили автограф, но непременно находился тот, кто предлагал им выпить за знакомство. Или, уже будучи навеселе, стремился поговорить с ними за жизнь, как персонаж из “Бриллиантовой руки”, который все хотел узнать, “почему Володька сбрил усы”. Надо было видеть, как Валерий Харламов, с его невероятно обаятельной и открытой улыбкой, находил такие слова, чтобы не обидеть человека, но и не растянуть разговор на долгие минуты».

Не случайно Харламов дружил, как уже говорилось, с такими же простыми и открытыми, как он сам, людьми из великих. С покорителями космического пространства. С Владимиром Высоцким, в компании с которым он встречался не так часто, как хотелось бы, — все-таки хоккеисты 11 месяцев в году проводят на сборах. Но если встречались, то, как признавался Александр Мальцев, успевали поговорить обо всем. Высоцкий охотно пел хоккеистам свои песни — о любви, о мужественных людях, о своей любимой стране, испившей такую чашу горя и страданий. У Харламова появлялись слезы на глазах, когда Владимир Семенович затягивал свою пронзительную: «Протопи ты мне баньку по-белому, / Я от белого света отвык…»

Театралом Валерий Борисович не был, но когда появлялось время, с удовольствием посещал спектакли. «Давно я в театре не был. Может, пойдем на Таганку, — как-то предложил он Леониду Трахтенбергу. — И ребят заодно повидаю. Там у меня много товарищей — Высоцкий, Шаповалов, Хмельницкий, Золотухин…»

«Тогда на Таганку невозможно было попасть. Для Харламова такой проблемы не существовало. Его везде любили. И всегда администратор находил один-два билета для него. Спектакль был “А зори здесь тихие…”. Валера смотрел внимательно, переживая за судьбу девчонок и старшины Васкова в исполнении актера Виталия Шаповалова. Естественно, после спектакля мы решили подождать исполнителя главной роли. Рядом с Театром на Таганке был уютный ресторан “Кама”. Когда мы вошли в этот ресторан, то Валера сделал неожиданное признание Шаповалову: “А ты знаешь, у тебя уже гимнастерка ко второму акту была такая же мокрая, как у меня к третьей смене”. Шаповалов рассмеялся и очень благодарно пожал руку Валере. Я думаю, больше он такого комплимента в жизни не слышал», — вспоминал Трахтенберг.

Игрой Харламова восхищался «Штирлиц» — легендарный актер Вячеслав Тихонов. Есть один запоминающийся фотоснимок — три всенародных любимца тех лет: Тихонов, Мальцев и Харламов, одетые в элегантные костюмы с иголочки, в 1978 году рассматривают какой-то буклет на одной из старинных площадей Праги.

«Высоцкий, Хмельницкий, Смирнитский — это были наши с Валерой лучшие друзья из артистического мира», — с ностальгией вспоминает Александр Мальцев годы своей молодости. Валерий был дружен с артистами Театра на Таганке Валерием Золотухиным и Борисом Хмельницким, а те познакомили его с Владимиром Высоцким, чьи песни он очень любил.

Харламов любил перечитывать «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» И. Ильфа и Е. Петрова. «Он знал эти книги чуть ли не наизусть, наверное, потому, что сам любил шутку и понимал толк в ней», — писал Владимир Дворцов. «У нас были теплые отношения с артистами. С Хазановым Геннадием часто виделись. Посещали “Ленком”. Очень любил общаться с хоккеистами Евгений Павлович Леонов. При любой возможности старался приехать на базу сборной, развеселить, порадовать нас. Высоцкий к нам приезжал на сборы в сборную вместе с Хмельницким», — вспоминал Владимир Лутченко.

Но все же чаще Харламову приходилось общаться с теми артистами, которые сопровождали сборную СССР во время крупных международных турниров.

Известный пародист Владимир Винокур и звезда хоккея познакомились, когда первый работал в популярном вокально-инструментальном ансамбле «Самоцветы», где выступал с пародийным номером. Харламов однажды пришел на концерт группы, проводившийся на ВДНХ. «Если говорить о голах, очках и секундах, то это не ко мне, потому что я не был дотошным болельщиком. Я стал ходить на хоккей из-за Валеры Харламова. Когда Валера ушел из жизни, я перестал вообще посещать хоккейные матчи. И не потому, что я не люблю хоккей, а потому, что ушел Валера», — признался в беседе Владимир Винокур.

Артист, конечно, знал, что его новый знакомый — известный спортсмен, но каких действительно выдающихся высот тот достиг, толком не понимал. «И вот после этого знакомства я звоню “суперспециалисту”, моему родному брату Борису Винокуру, который жил в Курске, сейчас они с Валерой на Кунцевском кладбище поблизости лежат. — Винокур тяжело вздыхает, продолжая: — Звоню Боре, а Боря у меня сумасшедший спортивный болельщик был всегда. Он в отличие от меня знал, кто, когда, на какой секунде забил шайбу, гол в ворота; он футбол, баскетбол, словом, весь спорт знал, но хоккей по-особенному любил, фанател буквально. И говорю тогда я ему в телефонном нашем разговоре: “Дескать, я познакомился с одним парнем, может, ты его знаешь, Валера Харламов”. И в ответ мат-перемат: “Ты что, с ума сошел? Это лучший хоккеист мира! Я немедленно выезжаю в Москву”. И он приехал. Я их познакомил».

Валерий Харламов проникся симпатией к Борису, который был старше их с Владимиром Винокуром на четыре года, и приглашал его на многие торжества. Когда у Харламова было новоселье, он попросил Владимира Винокура позвонить брату и приехать в гости. Новоселье вышло душевным.

«Борис по первому зову приехал из Курска, приготовил фаршированную рыбу на компанию из тридцати человек. В квартиру Валеры действительно набилось тридцать человек, по тем временам нам казалось, что Валера получил какие-то хоромы, метров шестьдесят или семьдесят, на проспекте Мира. Мы думали, что там на велосипеде можно кататься», — вспоминает Владимир Винокур.

«Хоккеисты были очень популярны. Поэтому и дружба такая сложилась между ведущими артистами (Кобзон, Лещенко, Винокур) и хоккеистами, — рассказывает Сергей Гимаев. — Лещенко и Винокур были близкие друзья Харламова. Я с ними как-то в ресторане был, видел, как Валера тепло с ними общался. Между ними было очень уважительное отношение. И Кобзон любил ребят — всю тройку». Винокура с Лещенко и другими артистами часто приглашали на базу сборной СССР по хоккею, сначала в Архангельское, потом в Новогорск. В кабинете Владимира Винокура на одном из самых почетных мест находится его фотография с Харламовым. Им под тридцать. Фотограф снял молодых артиста и хоккеиста на базе в Новогорске. Самой памятной для Винокура станет поездка на Олимпийские игры в США в 1980 году. Но об этом пойдет речь позже.

На годы расцвета таланта Валерия Харламова пришлась золотая эра нашего хоккея. Харламову повезло. Он купался в лучах славы и не был обделен признанием на самом верху. Но главное: был искренне и беззаветно любим своим народом. При этом оставаясь простым и доступным человеком.

Глава 9 СУПЕРСЕРИЯ-1974

Первенство СССР 1972/73 года из-за суперсерии с канадцами стартовало на месяц позднее, чем обычно, в октябре. Валерий Харламов наконец-то вернулся в тройку к своим привычным партнерам Борису Михайлову и Владимиру Петрову.

«Мы равны, мы привязаны друг к другу, и когда осенью 1972 года все трое снова стали играть в одном звене, то, право же, сезон этот стал едва ли не лучшим в моей жизни. Может быть, потому, что играли мы с особым вдохновением, воодушевленные возможностью возрождения маленькой нашей команды. Мы все трое абсолютно равны, мы не стесняемся друг друга, высказываемся, если чем-то недовольны, не боясь обидеть партнера и не всегда задумываясь над поиском слова, которое не ранит», — признавался Валерий Харламов в автобиографии.

Анатолий Тарасов все еще находился на тренерском мостике ЦСКА. Продолжал эпатировать публику, пытаясь показать, кто является главным действующим лицом и, как бы сейчас сказали, «ньюсмейкером», в советском хоккее. Когда ЦСКА осенью играл в Воскресенске с неуступчивым «Химиком» и Харламов забил гол, Тарасов вдруг громко, на весь зал, произнес: «Так, все на лед целовать Харламова!» Болельщики на крохотном стадионе, не привыкшие к таким чудачествам, обомлели. Установилась тишина, которую нарушила реплика главного тренера «Химика» Николая Эпштейна: «Конечно же, в Монреале ведь выиграли!»

В этом сезоне Анатолий Владимирович в последний раз стал обладателем «всесоюзного золота». Победа ЦСКА была убедительной. Они не только опередили «Спартак» на шесть очков, но и разгромили своих извечных оппонентов в ключевой встрече чемпионата со счетом 7:1. Армейцы в 18-й раз стали чемпионами страны. Валерий Харламов в этом сезоне набрал 34 балла за результативность, забросив 19 шайб и отдав 15 результативных передач.

В конце 1972 года проводился традиционный опрос с целью определения лучшего игрока года. В первый и в последний раз в советской истории лучшими хоккеистами были названы два игрока. Ими стали два закадычных друга: Александр Мальцев из московского «Динамо» и Валерий Харламов из ЦСКА.

Весной 1973 года Валерий Харламов вместе с тренерами сборной СССР по хоккею Всеволодом Бобровым и Борисом Кулагиным был приглашен руководством НХЛ в Канаду с недельным визитом на финальные матчи Кубка Стэнли. Дело в том, что в Канаде среди болельщиков также был проведен опрос, согласно которому самым популярным советским игроком оказался Харламов. Суперсерия 1972 года пробудила колоссальный интерес у североамериканцев к советскому и европейскому хоккею. И в особенности к личности Харламова. Как писал уже после смерти Валерия Борисовича журналист Владимир Дворцов, «в выборе канадцев главную роль сыграло то, что Харламов был не только выдающимся мастером игры, но и исключительно обаятельным человеком».

О своей популярности в Северной Америке Валерий Харламов узнал, едва небольшая советская делегация приехала в Монреаль. На финале Кубка Стэнли его, стоя — а поднялись абсолютно все зрители, как обычно происходит во время исполнения гимна, — приветствовал переполненный до отказа огромный ледовый стадион. Его узнавали на всех улицах канадских городов, где он появлялся, окружали, брали автограф, называли «гением», «суперзвездой хоккея». Ему улыбались, искренне желали удачи, передавали приветы другим советским хоккеистам. «Коллекционирование автографов в Канаде распространено так же широко, как у нас коллекционирование марок», — потом с улыбкой рассказывал хоккеист своим близким.

С Валерием Харламовым старались сфотографироваться не только любители хоккея, но и видные бизнесмены и политические деятели. Ведь это было великолепное паблисити!

Канадские хоккейные менеджеры, давая интервью, говорили, что игрок такого таланта должен непременно оказаться в «лучшей лиге мира». Они опять называли суммы гонораров, которые намеревались предложить советскому хоккеисту, если он согласится выступать в НХЛ. И эти суммы в разы превышали оклад президента США или контракты самых знаменитых канадских «профи». Что самое удивительное, Валерий Харламов прекрасно знал об этом. Как знал о том, что ждет его самого, как только он начнет играть в НХЛ. Гнал эти мысли от себя. Вел себя на редкость скромно. Не говорил об этом по возвращении на родину. И уж тем более не покупался на эти баснословные суммы. Для него важнее были другие миллионы. Миллионы преданных отечественных болельщиков, искренне любивших его.

«Монреаль Канадиенс» в те дни играл в финале Кубка Стэнли против клуба «Чикаго Блэк хоукс». Советских спортсменов принял тогдашний глава НХЛ Кларенс Кэмпбелл, избранный на этот пост еще в 1946 году, когда в СССР было проведено первое хоккейное первенство. Советские представители побывали и в штаб-квартире Национальной хоккейной лиги. Там Валерия Харламова больше всего поразило составленное заранее, на два года вперед, расписание матчей лиги. «После этого я уже хорошо понимал, почему так непросто было отыскать окно для будущих встреч суперсерии-76, в ходе которой ЦСКА и “Крылья Советов” должны играть против ведущих клубов НХЛ», — признавался хоккеист.

Также впечатлила его и обстановка за «кулисами» — в раздевалках хоккеистов. «Чистота, царящая в этих помещениях, их размеры бросились в глаза сразу. Так же, как и количество обслуживающего персонала. Хоккеисты в Канаде о своей форме и снаряжении практически не заботятся. Пришел спортсмен после матча или тренировки, скинул форму и, не складывая ничего, не приводя в порядок свое снаряжение, ушел. За тебя кто-то всё это сделает», — вспоминал Валерий Харламов. Только вот какие он сделал выводы: «Не думаю, что это правильно. Все-таки, как и солдат, спортсмен, не доверяя никому, сам должен заботиться о своей готовности к завтрашнему сражению на льду».

Автору этих строк запомнились слова Владимира Владимировича Юрзинова, сказанные им как-то во время встречи. Заслуженный работник отечественного тренерского цеха рассказал о том, как Мальцев и Харламов готовились к играм. «Коньки у них блестели. Экипировка всегда была чистой. Врезалось на годы, как бережно Мальцев вытаскивал шнурки из ботинок, как стирал их и гладил. Вот это уровень, вот это отношение настоящего профессионала к своему ремеслу!»

Для себя Валерий Харламов в ходе той, по-настоящему первой полноценной зарубежной поездки, проведенной вне льда, сделал массу открытий. О том, что во «внутренних матчах» хоккеисты не грубили столь же беспардонно, не дрались так нагло, как в матчах с европейцами: в целом игра была весьма жесткая, но вполне корректная. «Особенно поразительной эта черта их матчей казалась на фоне того, что вытворяли они в поединках с нами, где отличались не только хоккеисты, но даже и тренер Джон Фергюсон, который швырнул во время матча в Лужниках на лед стул», — признавался Валерий Харламов Олегу Спасскому. «Я пытался понять первопричины столь разительного различия в манере их действий. Не знаю, верна ли моя догадка, но мне кажется, что грубость и чрезмерная жесткость, переходящие в жестокость, проявляются в игре канадских профессионалов в матчах против новичков и дебютантов НХЛ: опытные, давно выступающие в лиге хоккеисты друг друга знают уже достаточно хорошо и потому играют, а не дерутся. А вот европейских хоккеистов знают меньше. Оттого-то и стремятся проверить на стойкость, на прочность. Если играть за команду НХЛ в рамках местного турнира, то синяков и шишек наверняка будет меньше, чем получали мы, выступая за нашу сборную против сборной Национальной хоккейной лиги».

Второе открытие было связано с откровенно невысокими, по его мнению, скоростями, которые «включали» на льду канадские профессионалы. Харламов признавал тот факт, что канадцы — весьма техничные хоккеисты. «Играют они медленнее, чем мы привыкли, это как будто кинохроника, рассказывающая о вчерашнем матче, которая прокручивается с неверной скоростью».

Поразила советского нападающего и публика на североамериканских стадионах. Своей страстностью, своим неистовым переживанием за родную команду на протяжении всех 60 минут матча. «Вскакивают с мест, вздымая в восторге руки, и стар и млад. Я видел немало весьма пожилых женщин, бабушек, которые кричали ничуть не реже и не тише своих внуков… У нас так горячо все перипетии хоккейного поединка воспринимают немногие болельщики, основная масса столь восторженно реагирует только на гол, да и то далеко не во всяком матче. Если ЦСКА играет с аутсайдером и посылает шайбу за шайбой в ворота соперника, то овации вы не дождетесь, а вот за океаном на последний гол реагируют столь же бурно, как и на первый или на решающий. Если канадский или американский зритель пришел на хоккейный матч, то молчать он не будет. Интерес и внимание к хоккею в Канаде не могут не изумлять. Правду говорят, что мальчику, родившемуся в семье, радуются больше, чем появлению девочки, прежде всего потому, что он может стать хоккеистом», — признавался Валерий Харламов.

Наконец, еще одно наблюдение касалось своеобразного хоккейного антуража на стадионах. «К каждому матчу выпускается яркая, красочная программка, продается масса сувениров, связанных с хоккеем. Когда нам много лет назад объясняли, что в Северной Америке хоккей — заметное экономическое явление, то я не представлял себе, что нашему виду спорта сопутствует так много околохоккейного».

По сути, Харламов еще тогда, сорок с лишним лет назад, словно не игрок, а маститый хоккейный аналитик, просто и понятно разложил по полочкам весь процесс функционирования Национальной хоккейной лиги. От взгляда мастера не ускользнули ни бабушки на стадионе, ни кропотливо составленное расписание игр на годы вперед. Говорил он о достоинствах лиги не с восторженным пиететом, а как положено профессионалу — спокойно, без лишних эмоций. От коротких заключений пришел к главному для себя выводу: «И все же самый распространенный вопрос, на который хоккеисты отвечают после возвращения из Канады, остается прежним, — чему бы я постарался научиться у них: искусству обводки или броску, силовому единоборству или умению добивать шайбы? Для меня ответ на такие вопросы был всегда очевиден: их отношению к матчу, их страстности, умению бороться в любом матче, близко к сердцу воспринимая каждую игру. Эта страстность проявляется в игре с любой командой, против которой доводится хоккеисту играть в тот или иной момент его спортивной жизни — начиная с детских команд и кончая ведущими клубами профессиональной лиги».

И это говорил Харламов, чьей страстностью на льду восхищались сами родоначальники хоккея?! Нельзя не проникнуться его поразительными скромностью и способностью, несмотря на звездный статус, к самосовершенствованию. Равно как и его, человека с отменным катанием, восхищению манерой североамериканцев «превосходно кататься на льду».

«Талант — есть труд», — любили цитировать в Советском Союзе знаменитую фразу Максима Горького. И по делу. Все великие игроки нашей сборной, как те же Харламов, Михайлов, Мальцев и другие, несмотря на талант и величие, доказывали, что достичь высот мастерства можно только изнурительным трудом. Нужно пахать и пахать, а не полагаться на свои природные данные или на «расположение хоккейных звезд». Не случайно Валерий Харламов говорил, что «тепличные условия, создаваемые новичкам, искусственная нарочитая поддержка никому еще пользы в спорте не приносили».

Харламов, который сызмальства был приучен слушаться и уважать старших, искренне возмущался тому обстоятельству, что некоторые новички, не располагающие ничем, кроме отменного здоровья, спорят чуть ли не до посинения с ветеранами команд по любому поводу, из-за каждого пропущенного гола.

Весной 1973 года Москва готовилась принять 40-й чемпионат мира по хоккею. Это право было доверено советской столице во второй раз в истории. Первый чемпионат мира, проходивший в Москве в 1957 году, стал лебединой песней для Всеволода Боброва, Евгения Бабича, Александра Уварова. Тогда второе место советской команды было тем более обидным, что сборная СССР не потерпела ни одного поражения, но уступила в итоге первое место команде Швеции.

Игры шести команд, выяснявших отношения в двухкруговом состязании, прошли во Дворце спорта «Лужники» с 31 марта по 15 апреля 1973 года. «Лужники» заметно похорошели. Появил