КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403286 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171610
Пользователей - 91602
Загрузка...

Впечатления

kiyanyn про Тюдор: Спросите у северокорейца. Бывшие граждане о жизни внутри самой закрытой страны мира (Культурология)

Безотносительно к содержанию книги - где вы видели правдивые рассказы беглеца из страны? Ему надо устроиться на новом месте, и он расскажет все, что от него хотят услышать - если это поможет ему как-то устроиться.

Вспомнить, что рассказывали наши бывшие во времена СССР о жизни "за железным занавесом" - так КНДР будет казаться раем земным :)

Конкретную оценку не даю - еще не прочел.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
djvovan про Булавин: Лекарь (Фэнтези)

ужас

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nga_rang про Семух: S-T-I-K-S. Человек с собакой (Научная Фантастика)

Качественная книга о больном ублюдке. Читается с интересом и отвращением.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Stribog73 про Лысков: Сталинские репрессии. «Черные мифы» и факты (История)

Опять книга заблокирована, но в некоторых других библиотеках она пока доступна.

По поводу репрессий могу рассказать на примере своих родственников.
Мой прадед, донской казак, был во время коллективизации раскулачен. Но не за лошадь и корову, а за то что вел активную пропаганду против колхозов. Его не расстреляли и не посадили, а выслали со всей семьей с Украины в Поволжье. В дороге он провалился в полынью, простудился и умер. Моя прабабушка осталась одна с 6 детьми. Как здорово ей жилось, мне трудно даже представить.
Старшая из ее дочерей была осуждена на 2 года лагерей за колоски. Пока она отбывала срок от голода умерла ее дочь.
Мой дед по материнской линии, белорус, тот самый дед, который после Халхин-Гола, где он получил тяжелейшее ранение в живот, и до начала ВОВ служил стрелком НКВД, тоже чуть-было не оказался в лагерях. Его исключили из партии и завели на него дело. Но суд его оправдал. Ему предложили опять вступить в партию, те самые люди, которые его исключали, на что он ответил: "Пока вы в этой партии - меня в ней не будет!" И, как не странно, это ему сошло с рук.
Другой мой дед, по отцу, тоже из крестьян (у меня все предки из крестьян), тоже был перед войной осужден, за то, что ляпнул что-то лишнее. Во время войны работал на покрытии снарядов, на цианидных ваннах.
Моя бабушка, по матери, в начале войны работала на железной дороге. Когда к городу, где она работала, подошли фашисты, она и ее сослуживицы получили приказ в первую очередь обеспечить вывоз секретной документации. В результате документацию они-то отправили, а сами оказались в оккупации. После того, как их город освободили, ими занялось НКВД. Но ни ее и никого из ее подруг не посадили. Но несмотря на это моя бабушка никому кроме родственников до конца жизни (а прожила она 82 года) не говорила, что была в оккупации - боялась.

Но самое удивительное в том, что никто из этих моих родственников никогда не обвинял в своих бедах Сталина, а наоборот - говорили о нем только с уважением, даже в годы Перестройки, когда дерьмо на Сталина лилось из каждого утюга!
Моя покойная мама как-то сказала о своем послевоенном детстве: "Мы жили бедно, но какие были замечательные люди! И мы видели, что партия во главе со Сталиным не жирует, не ворует и не чешет задницы, а работает на то, чтобы с каждым днем жизнь человека становилась лучше. И мы видели результат". А вот Хруща моя мама ненавидела не меньше, чем Горбача.
Вот такие вот дела.

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Stribog73 про Баррер: ОСТОРОЖНО, СПОРТ! О ВРЕДЕ БЕГА, ФИТНЕСА И ДРУГИХ ФИЗИЧЕСКИХ НАГРУЗОК (Здоровье)

Книга заблокирована, но она есть в других библиотеках.

Сын сослуживца моей мамы профессионально занимался бегом. Что это ему дало? Смерть в 30 лет от остановки сердца прямо на беговой дорожке. Что это дало окружающим? Родители остались без сына, жена - без мужа, а дети - без отца!
Моя сослуживеца в детстве занималась велоспортом. Что это ей дало? Варикоз, да такой, что в 35 лет ей пришлось сделать две операции. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Один мой друг занимался тяжелой атлетикой. Что это ему дало? Гипертонию и повышенный риск умереть от инсульта. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Я сам в молодости несколько лет занимался каратэ. Что это мне дало? Разбитые суставы, особенно колени, которые сейчас так иногда болят, что я с трудом дохожу до сортира. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!

Дворник, который днем метет двор, а вечером выпивает бутылку водки вредит своему здоровью меньше, живет дольше, а пользы окружающим приносит гораздо больше, чем любой спортсмен (это не абстрактное высказывание, а наблюдение из жизни - этот самый дворник вполне реальный человек).

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Symbolic про Деев: Доблесть со свалки (СИ) (Боевая фантастика)

Очень даже не плохо. Вся книга написана в позитивном ключе, т.е. элементы триллера угадываются едва-едва, а вот приключения с положительным исходом здесь на первом месте. Фантастика для непринуждённого прочтения под хорошее настроение. Продолжение к этой книге не обязательно, всё закончилось хепи-эндом и на том спасибо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Дроздов: Лейб-хирург (Альтернативная история)

2 ZYRA
Ты, ЗЫРЯ, как собственно и все фашисты везде и во все времена, большие мастера все переворачивать с ног на голову.
Ты тут цитируешь мои ответы на твои письма мне в личку? Хорошо! Я где нибудь процитирую твои письма мне - что ты мне там писал, как называл и с кем сравнивал. Особенно это будет интересно почитать ребятам казахской национальности. Только после этого я тебе не советую оказаться в Казахстане, даже проездом, и даже под охраной Службы безопасности Украины. Хотя сильно не сцы - казахи, в большинстве своем, ребята не злые и не жестокие. Сильно и долго бить не будут. Но от выражений вроде "овце*б-казах ускоглазый" отучат раз и на всегда.

Кстати, в Казахстане национализм не приветствовался никогда, не приветствуется и сейчас. В советские времена за это могли запросто набить морду - всем интернациональным населением.
А на месте города, который когда-то назывался Ленинск, а сейчас называется Байконур, раньше был хутор Болдино. В городе Байконур, совхозе Акай и поселке Тюра-Там казахи с украинскими фамилиями не такая уж редкость. Например, один мой школьный приятель - Слава Куценко.

Ты вот тут, ЗЫРЯ, и пара-тройка твоих соратников-фашистов минусуете все мои комментарии. Мне это по барабану, потому что я уверен, что на КулЛибе, да и во всем Рунете, нормальных людей по меньшей мере раз в 100 больше, чем фашистов. Причем, большинство фашистов стараются не афишировать свои взгляды, в отличии от тебя. Кстати, твой друг и партайгеноссе Гекк уже договорился - и на КулЛибе и на Флибусте.

Я в своей жизни сталкивался с представителями очень многих национальностей СССР, и только 5 человек из них были националисты: двое русских, один - украинский еврей, один - казах и один представитель одного из малых народов Кавказа, какого именно - не помню. Но все они, кроме одного, свой национализм не афишировали, а совсем наоборот. Пока трезвые - прямо паиньки.

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
загрузка...

Сокровища, омытые кровью: О кладах найденных и ненайденных (fb2)

- Сокровища, омытые кровью: О кладах найденных и ненайденных (а.с. Антология тайн, чудес и загадок) 2.59 Мб, 443с. (скачать fb2) - Сергей Иванович Дёмкин

Настройки текста:



СОКРОВИЩА, ОМЫТЫЕ КРОВЬЮ О кладах найденных и ненайденных Составитель С.И. Демкин

Сергей Иванович Демкин родился в 1933 году в Москве. В 1955 году окончил Военный институт иностранных языков, а в 1968 году — Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Более двадцати лет работал научным редактором в старейшем русском журнале «Вокруг света». В настоящее время член редакционной коллегии журнала «Чудеса и приключения».

Печататься начал с 1965 года. Основные темы творчества — операции «тайного фронта» и «белые пятна» истории. Является автором таких повестей, как «Коро вызывает Москву», «Похищение на бульваре Сен-Жермен», «Лишний человек с «Боинга», «Санкция на гибель «Ирокеза», «Потомок пророка», «Разгаданные тайны» и др.


Глава первая. АЛГОРИТМ УСПЕХА

История не донесла до нас даже приблизительного указания на то, когда появились кладоискатели. Но можно не сомневаться, что это произошло в незапамятные времена. Ведь если кто-то прятал что-либо ценное и об этом становилось известно, кто-нибудь обязательно пытался разыскать схороненное, то есть вступал на тропу кладоискательства. Такова уж натура человека. Этой страсти были подвержены принцы и нищие, монархи и монахи, расчетливые дельцы и неисправимые романтики. Правда, последние появились среди кладоискателей гораздо позже, и гнала их на поиски сокровищ вовсе не жажда богатства, а жажда приключений.

Впрочем, независимо от того, что заставляло людей искать клады, они одинаково хотели добиться успеха. И поэтому воспринимали всерьез все — от самого немыслимого средства до любой, казалось бы, незначительной мелочи, обещающей помочь в их поисках. В средние века многие верили, что земля буквально нашпигована зарытыми сокровищами, нужно только знать тайные заговоры-ключи, и они сами пойдут в руки. Неудивительно, что различные рукописные руководства по поиску кладов ценились очень высоко. Подчас за них платили не меньше, чем стоили те сокровища, которые надеялись отыскать с их помощью.

Самым ценным, а точнее бесценным, можно считать своеобразную «энциклопедию кладоискательства», за которую безымянный покупатель выложил восемь тысяч золотых дукатов. Ведь в XVII веке целое поместье стоило всего десяток дукатов. Назывался этот фолиант весьма многообещающе: «Книга чудес, написанная доктором Иоганном Фаустом, или Черный Ворон, или Тройная сила над Адом, посредством которой я мог заставить духов доставлять мне все, чего я пожелаю, будь это золото или серебро, большие или малые клады».

Впоследствии это пособие сменило немало владельцев. И каждый проводил за ним многие дни, в предвкушении удачи терпеливо разбирая тайные знаки и скрытые намеки, разбросанные по пергаментным страницам. Он последовательно переживал всю гамму настроений — от надежды до разочарования, пока в душу ему не начинало закрадываться сомнение. И тогда другой, трепещущий от счастья кладоискатель становился новым владельцем фолианта в обмен на изрядную сумму золотом. Впрочем, случалось и так, что даже она не могла утешить прежнего владельца, ибо в голову настойчиво лезла весьма неприятная мысль: а что, если у меня просто не хватило терпения и я сдался слишком рано, хотя со временем мог бы стать обладателем несметных сокровищ?


АЛГОРИТМ УСПЕХА

Сегодня такие наивные «рецептурные книги» для кладоискателей кажутся смешными. Но не следует спешить и осуждать тех, кто доверял им. Ибо теперешние справочники и руководства в этой области, если не считать манеры изложения и полиграфического исполнения, по сути дела, мало чем отличаются от средневековых фолиантов. Но тем не менее пользуются спросом.

О том, что они собой представляют, можно судить по солидному изданию под многообещающим названием «Что нужно знать, чтобы найти клад». Выпустило его американское общество «Трежер хантерз» — «Охотники за сокровищами». На глянцевой многокрасочной обложке, где весьма натурально сверкают россыпи золотых монет и груды драгоценных камней, чуть ниже названия анонимные авторы переливающимися перламутром буквами сулят успех каждому, кто внимательно изучит секреты кладоискательства, приведенные в их «научно-практическом руководстве» стоимостью всего двадцать долларов.

Увы, эти секреты в общем сводятся к трем незамысловатым советам: надо знать, что искать, где вести поиски, и делать это с помощью современных технических средств. Несоблюдение любого из этих трех обязательных условий, утверждают эксперты-кладоискатели, наверняка повлечет за собой неудачу.

К сожалению, такой упрощенный алгоритм успеха на практике далеко не всегда гарантирует положительный результат. И вот почему. У каждого клада — не важно, спрятан он на суше или похоронен в глубинах моря, — есть, образно говоря, свой незримый страж — Его Величество Случай, который порой путает все карты.

Примеров на сей счет можно привести массу. Взять хотя бы церковный клад в Киеве. В 1706 году, когда Россия вела войну со Швецией, Петр I, зная, как богата Киево-Печерская лавра, приехал туда, чтобы заставить монахов раскошелиться на нужды войска. Но не тут-то было: по поручению церковного начальства четыре монаха быстро и умело спрятали огромные богатства. Причем сделали это так, что царю, как ни искали его помощники, пришлось отступиться.

Монахи же дали клятву, что никому не раскроют тайну церковного клада, и до конца своих дней хранили ее. Не известно, по какой причине они не посвятили в нее даже церковных иерархов. Во всяком случае, после их кончины — возможно, все четверо внезапно умерли во время чумы, свирепствовавшей в Киеве в середине XVIII века, — тайна клада ушла вместе с ними.

Обнаружили его почти два столетия спустя. И решил тут все именно Его Величество Случай. В 1898 году стали ремонтировать одну из церквей Киево-Печерской лавры. В ходе работ нужно было снять ветхий деревянный пол и настелить новый. Строители оторвали истертые старые доски и принялись разбивать ломами находившийся под полом слой слежавшейся щебенки. Но прочный монолит не поддавался. Вдруг после очередного удара у самой стены лом легко погрузился в щебень. Заподозрив неладное, рабочие позвали десятника.

Тот простучал щебень в этом месте и велел сменить ломы на зубила. Когда рабочие сняли последние его куски, открылась небольшая ниша, прикрытая железной плитой. Под ней находились четыре металлических сосуда и деревянная кадушка, доверху наполненные золотыми и серебряными монетами, в том числе очень редкими и ценными. После того как клад извлекли и взвесили, оказалось, что в нише дожидались своего часа больше полутора пудов золота и семнадцать пудов серебра. Там же лежали и полуистлевшие бумаги, которые и объяснили происхождение сокровищ.

Но вернемся к алгоритму успеха и попробуем ответить на три «ключевых» вопроса, немного перефразировав их. Итак, стоит ли в наше время вообще заниматься поисками кладов? По оценке экспертов ЮНЕСКО, трехсотая часть богатств, находившихся в личном пользовании человечества за всю его историю, спрятана в кладах.

А теперь посмотрим, что конкретно скрывается за этой впечатляющей цифрой.

К числу одних из самых древних кладов, на протяжении веков упорно ускользающих от бесчисленных поколений охотников за ними, относятся захоронения трех выдающихся людей далекого прошлого.


С незапамятных времен считалось, что одним из самых надежных мест для укрытия сокровищ являются могилы. Когда же ценности были очень велики, для страховки прятали и сами могилы. Начало этой традиции положили еще египетские фараоны. Чтобы оградить усыпальные камеры с сокровищами от грабителей, в пирамидах сооружались запутанные потайные ходы и хитроумные приспособления, которые обрекали на смерть того, кто осмеливался проникнуть внутрь.

Позднее подобным же образом поступали и другие властители, правда, каждый на свой лад,

В 410 году в Калабрии умер король вестготов Аларих I, который перед этим захватил и разграбил Рим. Поскольку готы хорошо знали об охотниках за кладами, они постарались сделать недоступным место захоронения своего вождя. Для этого они перегородили плотиной течение реки и, когда русло обнажилось, вырыли на дне глубокую могилу. Потом, когда в нее опустили золотой гроб и все его сокровища, плотину разрушили, и река вернулась в свое русло. Многометровый слой воды и быстрое течение стали надежными стражами могилы-клада. А чтобы те, кто сооружал ее, не могли раскрыть тайну, все они были убиты в ту же ночь.

В 453 году умер вождь гуннов Аттила, наводивший ужас на всю Европу и прозванный «бичом Божьим». Его тело было помещено в золотой гроб, который поставили в серебряный гроб, а последний — в железный. Затем этот необычный саркофаг вместе с подобающими сану усопшего сокровищами предали земле. Чтобы сохранить в тайне место захоронения, гунны также сразу убили всех, кто участвовал в похоронах их вождя.

Когда же умер Чингисхан, его наследники поступили более милосердно. Человека, завоевавшего полмира, похоронили посреди бескрайней степи в таком месте, которое не имело никаких примет: ни холмика, ни деревца, ни кустика. А чтобы скрыть даже малейшие следы могилы, через степь прогнали гигантский табун из десяти тысяч лошадей.

Невозможно даже представить, какие несметные сокровища находятся в трех этих могилах. Любая могла бы обогатить целое государство. Поэтому на протяжении полутора тысяч лет несчетное число искателей кладов тщетно пыталось найти их. Но расчет предков оказался верным: могилы не обнаружены до сих пор.

А вот другой более поздний пример.

В 1532 году испанский конкистадор Франсиско Писарро с отрядом из 180 человек вторгся в Тауантинсуйу, государство инков на территории современного Перу. Он взял в плен верховного правителя Атауальпу и потребовал от него фантастический по размерам выкуп. По приказу верховного инки со всех концов страны через леса и горы в столицу Куско потянулись гонцы, нагруженные 70 тысячами нош золота. Но испанские завоеватели были слишком нетерпеливы: 29 августа 1533 года, не став дожидаться прибытия всего выкупа, Писарро приказал казнить Атауальпу. Золото, которое еще находилось в пути и должно было вот-вот прибыть в резиденцию верховного инки, сразу же исчезло. Бесследно «испарились» тысячи и тысячи нош желтого металла, которые видели на пути следования сотни людей. Пропала и золотая цепь, которую, по свидетельству очевидцев, могли поднять якобы только двести человек. Индейцы-инки один за другим умирали под пытками, но так и не открыли конкистадорам тайну исчезнувшего золота. С тех пор прошло почти пятьсот лет. Однако множество инкских кладов — ведь находившееся в пути золото наверняка прятали в разных местах — не найдено.

За полтораста лет до инков богатейший золотой клад оказался спрятанным и на Руси. Точнее даже — не один, а два клада. Вот их история.

Монгольский хан Батый, покорив Русь, основал в низовьях Волги близ современной Астрахани свою столицу Сарай. Сей восточный правитель отличался непомерным тщеславием. Чтобы показать свое могущество, он приказал расплавить все награбленное золото и отлить из него двух коней… в натуральную величину. Эти золотые кони весом по полторы тонны каждый были поставлены у ворот столицы. Возможно, они стали причиной исторического названия ханства Батыя — Золотая Орда.

В 1256 году во главе Орды встал брат Батыя хан Берке-Агуль, который любил искусство, покровительствовал наукам и художникам. Он перенес столицу на ровное плато между Волгой и левым берегом Ахтубы, дав ей название Сарай-Берке. Золотых же коней опять поставил у ворот.

Час освобождения Руси настал, когда власть в Золотой Орде захватил темник Мамай. В 1380 году, потерпев поражение на Куликовом поле, он скончался от ран. Его похоронили у стены Сарай-Берке и положили в могилу одного из золотых коней.

А вскоре бесследно исчез и второй золотой конь. Произошло это так. Из русских юношей-рабов в Золотой Орде формировались отряды янычар. Во время Куликовской битвы они перешли на сторону своих соотечественников и преследовали разбитые полчища Мамая до столицы ханства. Поблизости от нее бывшие невольники, ставшие казаками, затем несли дозорную службу.

Выбрав удобный момент, небольшой казачий отряд совершил налет на Сарай-Берке. В числе их добычи оказался и золотой конь. Но тяжеленный трофей помешал им уйти от погони. Когда ордынцы стали настигать казаков, те бросили золотого коня в степную речку. Там же поблизости они приняли последний бой и полегли все до одного.

Другой легендарный клад на территории бывшего СССР был спрятан правителем Карабаха. Персидский царь Хозрой, правивший в начале VII века, значительно расширил границы своих владений. Его войска дошли до Дербента, но затем повернули назад. Именно там, в Дербенте, древней крепости Хазарского каганата, укрылся во время нашествия персов правитель Карабаха.

Но прежде чем бежать из Шуши, он зарыл свои сокровища — золото, серебро, драгоценные камни — в ущелье близ столицы ханства. Туда же в ущелье, чтобы не достались персам, по приказу жестокого владыки были сброшены зашитыми в мешки многочисленные обитательницы его гарема.

Лишь одна жена, самая умная и красивая, к тому же умевшая читать и писать, избежала этой участи: правитель взял ее с собой в Дербент. Там она описала дорожные приключения, не забыв упомянуть и о кладе, спрятанном в горном ущелье.

На протяжении 1360 лет нерасшифрованные записки жены правителя Карабаха переходили из рук в руки, пока наконец не попали к историку и профессиональному кладоискателю Фролу Ямщикову. Ему удалось прочитать старинную рукопись. По мнению Ямщикова, богатейший клад до сих пор находится в ущелье близ Шуши. Там, на окраине нынешнего города, есть поляна, которую местные жители называют «Скачки». Когда-то здесь был древний ипподром. У дальнего его конца над входом в ущелье нависает высокая скала, с которой сбросили несчастных жен. Скорее всего, как раз под ней и зарыт клад.


ВОЙНЫ РОЖДАЮТ КЛАДЫ

«Военные клады» относятся не только к далекому прошлому. Экстремальные ситуации приводили к их появлению и в нашем веке. В годы первой мировой войны казачий полковник Икатуров, действовавший в горах Армении, отбил у турок бесценное церковное имущество, награбленное ими в христианских монастырях и храмах: золотые кресты, чаши и оклады икон, монеты, брильянты — некоторые весом от 70 до 80 карат! — и т. д. Однако посланные в погоню турецкие войска через несколько дней окружили Икатурова в одном из ущелий. В ходе ожесточенного боя почти весь отряд погиб. Но чтобы сокровища не достались басурманам, в последний момент полковник сложил их в два больших тюка и зарыл на склоне безымянной горы. «Клад Икатурова» пытались найти не раз. Так, в начале тридцатых годов в этом районе побывала английская экспедиция, которая провела рекогносцировку и топографическую съемку. Повторная экспедиция должна была состояться в 1939 году, но начавшаяся вторая мировая война помешала этому.

Так же безвозвратно потерянной оказалась и золотая казна 10-й русской армии, зарытая в 1915 году, когда этому соединению грозило окружение в районе Каунаса. Спрятать ценности было доверено нескольким штабным офицерам. Выполнив секретное поручение, при возвращении в штаб они наткнулись на неприятельский авангард и были убиты во время ожесточенной схватки. Единственное, что известно об этом кладе, — это то, что он зарыт на опушке леса неподалеку от какого-то костела.

Самым большим из современных «военных кладов» считается «золото Ямаситы».

В конце второй мировой войны на Филиппинах находились огромные ценности, награбленные японскими оккупационными войсками в Бирме, Гонконге, Малайе и других странах Юго-восточной Азии. Когда стало ясно, что поражение Японии неминуемо, генерал-лейтенант Томоюко Ямасита получил из Токио приказ спрятать сокровища. Для этого в обстановке строжайшей секретности было сооружено несколько подземных хранилищ. Главное из них находилось под старинным фортом Сантьяго на берегу реки Пасит, которая делит пополам филиппинскую столицу Манилу. Причем все шестьсот местных рабочих и американских военнопленных, которые прокладывали подземные туннели, по окончании работ были расстреляны японцами в казематах этого форта.

И все-таки его тайну скрыть не удалось. Уцелевшие рядовые участники операции по закладке тайников, вернувшись после войны в Японию, кое-что рассказали своим близким друзьям и родственникам, так что в конце концов слухи о «золоте Ямаситы» просочились в прессу. Точные размеры клада неизвестны, поскольку генерал-лейтенант Ямасита был казнен как военный преступник в 1946 году, а очевидцы называли разные цифры: 1,7 миллиарда долларов, семь, сто, двести миллиардов и даже два триллиона долларов. Один бывший японский солдат утверждал, что в подземельях под фортом Сантьяго спрятано 140 ящиков с золотом.

Другой очевидец, якобы служивший в роте охраны концлагеря на территории форта, поведал, как происходила сама операция захоронения сокровищ. В длинный и глубокий подземный склад через тоннель японские офицеры пропускали по одному грузовику. Когда машина доезжала до конца хранилища, раздавался выстрел: это убивали водителя. Въезжал следующий грузовик, и снова выстрел. Так продолжалось всю ночь, пока подземелье не оказалось забито грузовиками с золотом. После этого вход в тоннель был взорван.

Поиск спрятанных японцами сокровищ начал президент Филиппин Фердинанд Маркое. Была сформирована специальная секретная группа, которая занялась розыском и опросом предполагаемых свидетелей из бывших японских военнослужащих и филиппинцев: где велись подземные работы, когда и какие грузы привозились в какие места? В результате было выявлено около ста ceмидесяти мест возможного захоронения кладов. Но никто не мог сказать с абсолютной точностью, что именно в данной точке находится клад.

Правда, по некоторым данным, за двадцать лет президентские кладоискатели все же сумели разыскать около трех японских тайников. В частности, американец Роберт Кэртис, привлеченный к поискам в начале семидесятых годов, помог обнаружить клад, который якобы «потянул» на 14 миллионов долларов.

После отстранения президента Маркоса в кладоискательстве наступило затишье. Но в конце восьмидесятых интерес к «золоту Ямаситы» вновь овладел правительственными чиновниками. Началось с того, что пожилой филиппинец Педро — его настоящее имя тщательно скрывалось — решил поделиться тайной, которая мучила его более сорока лет. Педро рассказал Эммануэлю Сориано, советнику президента Карасон Акино по национальной безопасности, что в 1944 году он, будучи узником японского концлагеря в форте Сантьяго, видел, как прятали ящики с золотыми слитками. Бывший заключенный утверждал, что их спустили в шахты под бастионом Сан-Лоренцо и пороховым погребом, глубина которых составляла около сорока метров.

Педро нарисовал даже подробный план подземелий-хранилищ. Свое многолетнее молчание он объяснил боязнью, как бы его не обвинили в пособничестве японцам. Бывший студент немного знал японский язык, и поэтому, когда начались подземные работы, его назначили надсмотрщиком над заключенными-филиппинцами. После окончания работ Педро почувствовал, что японцы могут расправиться с ним, и решил укрыться в лабиринте подземных казематов форта. Там он едва не умер от голода, ел крыс и червей, но все же уцелел.

Его рассказ выглядел достаточно убедительно, особенно после того, как аналогичные сведения о золотых тайниках в форте Сантьяго были получены и из других источников.

Для розыска «золота Ямаситы» служба безопасности президента привлекла двух американцев: уже зарекомендовавшего себя знающим кладоискателем Роберта Кэртиса и Чарлза Макдугалда, бывшего офицера американских «зеленых беретов», ставшего директором Института благородных металлов в США. Последний утверждал, что располагает японским планом с примерными местами захоронения сокровищ в подземельях форта. Кроме них, советник президента Сориано поручил поиск других японских тайников с ценностями восьмидесяти группам местных кладоискателей. По договору в случае успеха они должны были получить четвертую часть стоимости найденных сокровищ, то есть многие миллионы долларов.

Летом 1987 года часть территории форта Сантьяго была огорожена высоким забором с предупреждающими надписями: «Офф лимитс» — «Вход запрещен». Оттуда стали доноситься шум отбойных молотков и скрежет лопат. Работы велись в такой тайне, что об их цели не знало даже министерство природных ресурсов, которое по филиппинским законам должно заниматься всеми делами, связанными с кладами.

Однако произошло непредвиденное. В конце февраля следующего года внезапно обвалился один из подземных ходов, которые прокладывали под крепостью американские кладоискатели. Погибли двое филиппинских рабочих. Тщательно скрываемая история с поисками «золота Ямаситы» выплыла на поверхность. Макдугалду пришлось давать объяснения специальной комиссии, вызвавшие у многих серьезные протесты. Члены филиппинского конгресса потребовали прекращения тайных поисков японских кладов не только в Маниле, но и в других районах страны.

Какое-то время советнику президента Сориано удавалось отстаивать целесообразность продолжения поисков. Он во всеуслышание заявил, что «на тысячу процентов» уверен в успехе проекта. Но время шло, и шансов обнаружить золото становилось все меньше. Спустя несколько месяцев Сориано был снят со своего поста. Кладоискательская лихорадка на Филиппинах утихла. Тайна «золота Ямаситы» так и осталась нераскрытой.


НУЖНО ЗНАТЬ КООРДИНАТЫ

Итак, совершенно очевидно, что клады стоит искать и в наши дни. Но вот ответ на второе условие «алгоритма успеха», а именно: где больше шансов найти сокровища, на суше или в морских глубинах, — не столь однозначен.

На первый взгляд он кажется очевидным. Ведь рыть землю, проникать в подземелья и пещеры, раскапывать могильные курганы гораздо проще, чем отыскивать на бескрайних морских просторах затонувшие суда, а потом с риском для жизни вызволять сокровища из их трюмов. Но это только на первый взгляд. Если обратиться к истории кладоискательства, то выясняется парадоксальный факт: стоимость различных ценностей, поднятых со дна в прошлом и нынешнем веках, во много раз превосходит денежный эквивалент сухопутных кладов.

Причин тут несколько. Прежде всего богатства на земле именно прятали, то есть специально делали все, чтобы посторонний не мог их обнаружить. Во-вторых, те, кто зарывал клады, не имели ни малейшего представления о географических координатах — градусах и минутах, широте и долготе. Наземные же ориентиры слишком недолговечны. Поэтому дошедшие до нас сведения о месте, где захоронены сокровища, обычно оказываются слишком приблизительными, чтобы можно было руководствоваться ими.

В качестве примера можно привести историю «Золотой бабы».

Впервые о золотой статуе — загадочной святыне народов Севера и Востока — прослышали русские монахи-миссионеры, несшие слово Божье за Волгу. Они узнали, что тамошние малые народы, поклонявшиеся этой языческой богине, сами ее никогда не видели. Дань для «Золотой бабы» собирали жрецы-шаманы. По их словам, статуя стоит на Каме в заповедном лесу. Никто не смеет приближаться к ней, ибо из того места сразу слышится ужасный стонущий вой.

Причем, как выяснилось позднее, это была сущая правда. Как только случайный охотник, рыбак или грибник приближался к заповедному лесу, сразу же поднимался ветер и зловещий вой предупреждал путника о смертельной опасности. И все же смельчак нашелся. Им оказался известный европейский путешественник Герберштейн, не поддавшийся суеверному страху.

К тому времени, а это произошло уже в XVI веке, шаманы перенесли «Золотую бабу» за Урал. Герберштейн нашел ее по вою в пещере близ горы Денежкин Камень и оставил такое описание: «Статуя исполнена в виде немой старухи, которая держит в утробе сына, и там уже опять виден ребенок, про которого говорят, что он ей внук». Путешественник пришел к выводу, что заунывные звуки при ветре издают специальные трубы, придуманные шаманами для устрашения людей.

Казаки Ермака при завоевании Сибири попытались завладеть «Золотой бабой», но это им не удалось. Шаманы успели унести ее еще дальше на север, сначала на реку Кезым, а оттуда к горам Путорана на Таймыре. По слухам, она там стоит до сих пор.

Ясно, что полагаться на столь расплывчатые сведения нельзя. Поэтому искать «Золотую бабу» — дело почти безнадежное.

Если же исходить из «алгоритма успеха», шансы найти сейчас на суше дорогой клад, исчисляемый хотя бы десятками тысяч долларов, очень малы. Тем более что зачастую нет достаточно достоверных данных относительно спрятанных ценностей.

Другое дело царство Нептуна. За многовековую историю мореплавания множество судов стало жертвами кораблекрушений. По сведениям морской археологической организации «Просубак», в настоящее время на дне морей и океанов покоится около 250 тысяч кораблей, затонувших только за последние четыреста лет. В их трюмах находятся огромные богатства общей суммой более шестисот миллиардов долларов. На поверхность же было поднято ценностей всего на пятьсот миллионов долларов.

Изделия из благородных металлов представляют огромную художественную и историческую ценность, к тому же подводные клады не подвержены воздействию морской воды, их не затрагивают происходящие- на нашей планете войны и природные катаклизмы.

Возвращение лежащих на дне сокровищ облегчается тем, что известны районы, где чаще всего происходили кораблекрушения, а нередко и координаты гибели кораблей с ценными грузами. Первое место среди них занимают испанские галеоны. Подсчитано, что за период с 1492 года до начала XVII века из Латинской Америки в Европу было отправлено морским путем более тысячи тонн желтого металла. Из них, по меньшей мере, треть была потеряна из-за кораблекрушений и нападений пиратов. В свою очередь, и пиратские корабли нередко шли ко дну. Причем и те, и другие тонули в основном в Карибском море, в частности в районе отмели к северу от Доминиканской республики, которая даже получила название Серебряной банки.

Другое подводное кладбище находится близ Азорских островов у Атлантического побережья Африки. Правда, там тонувшие суда не сразу шли на дно, а долгое время перемещались подводными течениями, пока не достигали общего конечного пункта, расположенного чуть южнее тропика Рака, в трех градусах к востоку от Пуэрто-Плата, у основания гряды рифов, образующих своего рода подводный котел.

Конечно, акватории обоих «архипелагов затонувших галеонов» слишком велики, чтобы можно было сразу же выйти на одни из них. И тут подводным кладоискателям неоценимую помощь оказывают «Генеральные архивы Индий» из испанского города Севильи. В сорока трех миллионах документов, собранных там, отражены взаимоотношения Испании с ее американскими колониями со времен открытия Нового Света Христофором Колумбом и до обретения ими независимости в XIX веке. Опись всех этих документов была завершена лишь в конце 1985 года, то есть через два столетия после того, как был создан архив.

Это произошло в 1785 году, когда король Карл III поручил историку Батисту Муньосу написать историю Нового Света. Понимая, какая огромная работа ему предстоит, ученый муж распорядился, чтобы все документы, находившиеся в архивах Нового Света, были собраны под одной крышей в Севилье. Для хранилища документов была выбрана бывшая торговая биржа, построенная известным архитектором Хуаном Дорерой, автором проекта великолепного дворца Эскориал близ Мадрида.

Среди документов, хранящихся в «Генеральных архивах Индий», есть отчеты о всех плаваниях и кораблекрушениях судов, перевозивших слитки золота и серебра из Мексики и Южной Америки в казну испанских королей. Как правило, в них довольно точно указаны обстоятельства и место гибели судна, а также приведены их грузовые манифесты.

Архив открыт для всех, кто занимается историческими исследованиями. Ежегодно в нем работает около двадцати тысяч человек, среди которых много охотников за подводными сокровищами. Причем, по словам его директора Росарио Парра, нередко к нему приходят письма от американцев примерно такого содержания: «Я собираюсь в отпуск. Поэтому не будет ли мистер Парра настолько любезен и не сообщит ли, где можно поискать галеон с сокровищами». В ответ из архива высылается список с указанием десятков мест кораблекрушений галеонов, предоставляя подводным кладоискателям самим делать выбор.

Благодаря документам «Генеральных архивов» были обнаружены и подняты со дна Атлантического океана ценности на многие миллионы долларов. В качестве примера можно привести такой случай.

В 1963 году некий Кип Вагнер, в прошлом строитель, нашел на песчаном берегу Флориды по соседству с космодромом на мысе Кеннеди испанскую серебряную монету, на которой была отчетливо видна дата — 1715 год. Она-то и послужила ключом в разгадке. Не особенно надеясь на успех — едва ли можно что-то установить по единственной монете, — Вагнер послал запрос в «Генеральные архивы». Каково же было его удивление, когда из Севильи пришел объемистый пакет с копиями документов и старинных карт. Из них явствовало, что монета оказалась на берегу Флориды совсем не случайно. В 1715 году именно в этом районе во время страшного шторма затонули десять из одиннадцати судов «золотого флота», которым командовал генерал Убильи. Погибли свыше тысячи моряков. Вместе с кораблями пошли на дно обитые железом сундуки с серебром и золотом из Колумбии, с драгоценными камнями и украшениями из Перу.

Посланная тогда же испанская спасательная экспедиция столкнулась с большими трудностями. Коралловые рифы не позволяли судам подойти близко в месту кораблекрушения, а акулы представляли немалую опасность для ныряльщиков. Тем не менее испанцы все же решили начать подъем затонувших ценностей.

Для этого они согнали на берег местных индейцев и под угрозой смерти заставляли их, привязав к ногам тяжелый камень, нырять к остовам лежавших на дне галеонов. Не прошло и месяца, как почти все индейцы погибли. За это время испанцам удалось поднять лишь небольшую часть груза. Но дальше вести спасательные работы оказалось невозможно, поскольку все окрестное индейское население разбежалось. Экспедиции пришлось вернуться домой, причем больше никто не предпринимал попыток достать лежавшие на дне сокровища.

Узнав все это из документов того времени, Кип Вагнер решил продолжить начатое испанцами. Он собрал группу охотников за сокровищами, получившую название «Реал-8», раздобыл деньги для покупки необходимого снаряжения и отправился на мыс Кеннеди.

На дне океана и в песке на берегу кладоискатели обнаружили свыше шестидесяти тысяч серебряных и золотых монет, а также другие ценности, включая золотой свисток в виде дракона вместе с золотой цепью, которые принадлежали утонувшему генералу Убильи; сорок два диска из сплава золота, серебра и платины весом от 40 до 105 фунтов; часть дорогого серебряного сервиза, нагрудные кресты из благородных металлов и многое другое.

Вагнер и его товарищи не раз вспоминали, что говорилось в присланных из Севильи документах о судьбе ныряльщиков-индейцев: «Если ныряльщик не становился жертвой акулы и он успевал наполнить ценностями корзину и не задохнуться, его поднимали на поверхность». Смерть от удушья современным кладоискателям не грозила, а от акул во время подводных работ приходилось отбиваться постоянно.

А вот другой характерный случай. Из документов «Генеральных архивов» явствовало, что в десятку самых больших сокровищ мира, покоящихся на морском дне, входит груз испанского галеона «Эль-Пресьядо», который в 1792 году был потоплен пиратами в устье реки Ла-Платы.

Спустя два столетия, в 1989 году, аргентинский океанограф Рубен Кольядо решил заняться его поисками. И через несколько месяцев нашел галеон именно там, где ему надлежало быть, судя по архивным документам, — в устье Ла-Платы, в 480 милях от уругвайской столицы Монтевидео. Из трюмов «Эль-Пресьядо» было извлечено 47 тонн золота, 147 тонн серебра и уникальная статуя Девы Марии из желтого металла. Общая стоимость «улова» составила три миллиарда долларов.

…В 1980 году американским археологам-водолазам удалось поднять 18 килограммов золота, 13,6 килограмма серебра и 5 тонн меди, а также много старинных предметов искусства с судна, затонувшего в Мексиканском заливе у побережья штата Луизиана.

…В 1989 году совместная португальско-испано-итальянская экспедиция обнаружила на дне Атлантического океана у побережья Португалии останки парусного судна «Нуэстра сеньора де Лас Мерседес», затонувшего в 1804 году. Испанский галеон следовал из Монтевидео в Севилью с большим грузом золота, серебра, ювелирных изделий и меди, оцениваемым в 20–25 миллиардов португальских эскудо.

Обе эти находки, как и многие другие, едва ли стали бы возможны, не сохранись в «Генеральных архивах» соответствующих документов. В наши дни их достоверность оценивается настолько высоко, что весной 1995 года правительство Гондураса приступило к разработке планов подъема оцениваемого в три миллиарда долларов груза двадцати испанских галеонов, сведения о местах гибели которых четыреста лет назад имеются в севильском архиве.

Когда же дело касается более поздних кораблекрушений, исходные данные, необходимые для поисков, можно обнаружить в архивах страховых компаний. Ведь страховые премии выплачиваются только тогда, когда представлены подробнейшие отчеты о несчастном случае с судном. Руководствуясь ими, в 1981 году с парохода «Лаурентия», торпедированного в 1917 году у побережья Шотландии, было поднято золотых слитков на пять миллионов фунтов стерлингов. В 1986–1987 годах группа американских подводников достала с затонувшего лайнера «Сентрал Америка» золото в монетах и слитках на миллиард долларов. А два года спустя флоридская компания спасательных работ подняла с пассажирского судна «Рипаблик» бриллианты и золотые монеты на 1,6 миллиарда долларов.

Если же охотники за подводными сокровищами не горят желанием «возиться с пожелтевшими бумажками», они рискуют впустую потратить время и деньги, как это произошло с исландцем Кристином Гудбрандссоном. Больше тридцати лет он вел поиски голландского судна «Хет ваапен ван Амстердам», построенного в XVII веке и затонувшего в 1667 году неподалеку от побережья Исландии. На судне, по имевшимся у него данным, находился ценный груз — золото и бриллианты. Ради них упорный кладоискатель отказался от всех радостей жизни.

Наконец весной 1982 года Гудбрандссон обнаружил останки судна, корпус которого был занесен толстым слоем песка и ила. Разведочные работы исландец отложил до следующего лета. За это время он собрал группу энтузиастов. Все вместе они собственноручно сделали мощный насос для откачки песка и составили график подводных работ, чтобы использовать отпуска всех участников спасательной экспедиции.

Между тем страсти вокруг подводных сокровищ настолько накалились, что между Исландией и Голландией разразился скандал. Обе страны предъявили права на драгоценности. Голландия заявила, что, поскольку судно принадлежало голландской Ост-индской компании, ценный груз является ее собственностью. В свою очередь, Исландия, которая в те далекие времена была частью Датского королевства, ссылалась на принятый еще в XVI веке закон, объявлявший все затонувшие у берегов королевства суда собственностью короля. По ее мнению, раз кораблекрушение произошло в то время, «Хет ваапен ван Амстердам» подпадает под действие этого закона.

Развязка оказалась неожиданной и по-своему драматичной. Когда команда охотников за сокровищами во главе с Гудбрандссоном сняла последний слой песка и ила с лежавшего на дне судна, их ждало полное разочарование. Оказалось, что это вовсе не старинное голландское судно, а германский траулер «Фридрих Альберте», затонувший в этих водах в 1903 году.

Промах Гудбрандссона объясняется просто. Начиная поиски, он руководствовался лишь старинными документами, не потрудившись изучить архивы страховой компании «Ллойда», в которых имелись сведения и о других судах, которые позднее потерпели кораблекрушение у берегов Исландии.

Лет сто назад дело обстояло проще. Все, что было нужно авантюристам, занимавшимся охотой за подводными сокровищами, — это карта, кое-как нацарапанная каким-нибудь пиратом или просто «знающим человеком». Иногда еще мешки и камни, чтобы избавиться от тел соперников после того, как ценности подняты из морской пучины.

Теперь у морских кладоискателей, особенно работающих в европейских водах, на первом месте стоит информационное обеспечение. Ведь только вокруг берегов Англии на дне лежит около 250 тысяч затонувших судов. И выбрать среди них останки с самым ценным грузом под силу только грамотному аналитику.

Наиболее полные сведения о них содержатся во «Всемирном атласе сокровищ», который после многолетних архивных исследований издал Международный клуб искателей сокровищ. Как самое древнее из известных судов, потерпевших крушение у британских берегов, в нем значится боевой корабль викингов «Яльп», затонувший в 1151 году в бухте Гульбервика на Шетлендских островах. Старинные летописи свидетельствуют, что нос «Яльпа» был обшит большими пластинами из золота.

Неподалеку от могилы этого древнего корабля находится еще более заманчивая добыча — «Камерландс», пошедший ко дну в 1664 году с тремя миллионами флоринов и еще несколькими ящиками золотой монеты на борту.

Целые россыпи золотых монет и драгоценностей находятся на дне моря у Данди, на северо-западном побережье Шотландии. Их история такова. В 1650 году Кромвель послал генерала Монка подавить мятеж непокорных шотландцев. Наиболее состоятельные из них укрылись в Данди, взяв с собой все самое ценное. На следующий год Монк штурмом взял город, из которого вывез все, что уцелело. Есть сведения, что награбленное имущество стоило примерно 4,5 миллиарда лир. Для перевозки добычи генерал снарядил флот из шестидесяти больших парусников. Но едва корабли вышли в море, начался сильный шторм, и, как повествуют хроники, «корабли исчезли в пучине на глазах у города, а несметное богатство осталось у входа в бухту Тей».

У берегов Уэльса затонул «Ройял Чартер», шедший с грузом золота из Австралии в Ливерпуль. К тому же многие пассажиры-золотоискатели везли домой золотые слитки. Необычна судьба другого «утопленника» — «Ройял Джорджа», 108-пушечного фрегата. В 1852 году он стоял на якоре на внешнем рейде Портсмута. На его борту находилась военная добыча на 400 миллионов лир. Чтобы поддержать дисциплину, капитан не разрешил экипажу увольнение на берег. Матросы подчинились. Но однажды, когда капитан сам отправился в город, матросы устроили на корабле грандиозную пьянку. Можно лишь гадать, как разбушевались гуляки, если в днище фрегата образовалась щель, через которую стала быстро поступать вода. Никто из пирующих это не заметил. А к утру «Ройял Джордж» пошел на дно. Капитан, вернувшись на пирс, так и не смог понять, что же случилось с его кораблем, и лишился дара речи от испуга.

Если составить «табель о рангах» для «архипелагов затонувших кораблей», то в числе наиболее перспективных районов после Карибского моря следует поставить бухту к северу от Кейптауна, где на глубине от 25 до 75 метров покоятся сотни судов, преимущественно голландских, совершавших регулярные рейсы в Индию. Затем следуют Желтое море и прибрежные филиппинские воды. Например, возле острова Мариндуке лежат свыше тридцати древних судов XIII–XV веков с ценными грузами. В 1750 году там пошел ко дну галеон «Пилар», на котором было два миллиона песо в звонкой монете. А в 1802 году здесь же затонул корабль «Ферролена», трюмы которого были полны золотых и серебряных слитков.

В последнее время этот район стал местом «разбойничьих» вылазок охотников за сокровищами, которые настолько участились, что правительство Филиппин было вынуждено усилить патрулирование тамошних вод катерами береговой охраны, чтобы воспрепятствовать разграблению исторических ценностей.

Дело в том, что затонувший корабль — идеальное хранилище обширной исторической информации об обществе, уровне его технического развития, экономике разных стран и повседневной жизни людей. Конструкция корабля, его оснастка и другие детали покоящегося на дне судна, не говоря уже о всевозможной утвари, монетах, иконах, оружии, могут многое рассказать историкам и археологам. Разумеется, со временем его остов постепенно обрастает ракушками, но большая часть металлических и керамических предметов сохраняется в хорошем состоянии, а разрушение дерева обычно прекращается по прошествии полувека после крушения.

К сожалению, сейчас эти «утопленники» все чаще становятся объектами набегов морских кладоискателей. Из-за таких варварских действий многие бесценные свидетельства прошлого оказались безвозвратно утеряны для науки. Особенно страдает от подводного «браконьерства» Азия, у берегов которой на протяжении тысячелетий пролегали морские торговые пути. Обнаруженное в 1985 году голландское судно «Гельдермальсен», затонувшее в 1752 году в пятистах километрах к юго-востоку от Сингапура, — наглядный пример того, как ради обогащения забывают об истории. Сразу же после того, как стало известно местонахождение судна, подводные кладоискатели ринулись туда за добычей. Их мало интересовало, какая посуда была на камбузе, каких размеров были каюты и прочие «мелочи», а мешавшие им перегородки они просто ломали.

И таких случаев не счесть. Так, во времена испанского господства на Филиппинах между Манилой и Акапулько в течение трех веков ежегодно курсировали трехсоттонные галеоны. Они перевозили различные товары купцов, а также наличные деньги в виде золотых и серебряных монет и слитков. Ни один из них не уцелел в первоначальном виде в тех местах, где они затонули.

В 1984 году английский капитан Кэтчер, вместе с одним отставным моряком из Голландии, нашел торговый корабль «Рисдам», пошедший на дно в 1727 году всего в полукилометре от Джохора на полуострове Малакка. В корпусе «Рисдама» оказалось три огромных отверстия, уже проделанных «ловцами удачи». В еще худшем состоянии находятся останки кораблей на юге Таиланда из-за расположенных там многочисленных курортных зон. Там вовсю орудуют туристы, которые даже присвоили лежащим на дне судам собственные названия: «Монета» или «Черепки», исходя из того, где на какие сувениры можно рассчитывать.

Сберечь похороненное за века в морях и океанах наследие наших предков — задача неимоверно сложная, учитывая огромную протяженность прибрежных вод, доступных для аквалангистов. Поэтому единственный выход — это прививать интерес и почтение к истории тем, кто занимается подводным кладоискательством.


МЕТАЛЛОИСКАТЕЛЬ И СВЕЧА ГАРАНТИРУЮТ УСПЕХ

Огромный риск, опасные приключения, с которыми сталкивались охотники за затонувшими сокровищами, окружали это занятие ореолом романтики и таинственности. Успех же всецело зависел от профессионализма водолазов, а спасательные экспедиции требовали больших денег. Поэтому подводное кладоискательство долгое время было уделом одиночек.

Когда после второй мировой войны появился акваланг, этот простой и удобный аппарат стал главной причиной очередной «золотой лихорадки», но на сей раз в морских глубинах. Каждый, кто умеет пользоваться им, без особых трудностей освоит глубину десять — двадцать метров. Хорошо тренированный ныряльщик свободно достигает сорока — пятидесяти метров, а отдельные аквалангисты-профессионалы оставили позади и стометровую отметку.

Но пребывание на дне еще не гарантирует успех, поскольку визуально обследовать под водой более или менее значительную площадь слишком трудно. К тому же останки затонувших судов и их грузы чаще всего погребены под слоем донных отложений. И тут подводному, как, впрочем, и сухопутному, кладоискателю не обойтись без техники.

В настоящее время для охотников за сокровищами выпускаются металлоискатели различных типов, которые не только обнаруживают магнитные и немагнитные предметы: золото, серебро, бронзу в грунте на глубине до шести метров, но и позволяют определить, из какого они металла.

…Аквалангист Джозеф Амарал медленно плыл над песчаным дном на глубине двадцати пяти метров, собирая серебряные монеты и мушкетные пули, разбросанные вокруг остова корабля XVIII столетия. Вдруг изменившийся сигнал металлоискателя подсказал ему, что где-то рядом лежит золотой предмет. Амарал опустился к самому дну и стал вглядываться в песок. И тут же увидел, как что-то тускло блеснуло в нем. Это оказалось золотое кольцо.

Вообще-то ничего особенного в этой находке не было. Среди обломков затонувшего судна уже встречались и золотые дублоны, и старинные украшения. Но на внутренней стороне кольца была выгравирована надпись: «В память о моем возлюбленном брате, капитане Джоне Дрю, утонувшем 11 января 1798 года сорока семи лет». Кольцо принадлежало капитану Джеймсу Дрю, который погиб четырьмя месяцами позже брата, когда его собственный корабль «Де Браак» пошел ко дну во время бури в устье реки Делавэр на атлантическом побережье Америки. Благодаря этой находке стало известно, где лежат обломки легендарного английского капера, охотившегося за судами союзников Наполеона.

Еще раньше техника помогла обнаружить место кораблекрушения какого-то большого судна. Компания «Подводные спасатели» установила его всего за три недели. Столь быстрый успех объяснялся тем, что они использовали сканирующий гидролокатор. Плывя на буксире за поисковым судном, которое методично прочесывает определенный район, этот аппарат посылает импульсы как горизонтально, так и вертикально и вычерчивает подробную карту рельефа морского дна. Затем по ней опытный специалист может достаточно точно идентифицировать останки затонувшего судна, даже если они похоронены под донными отложениями.

Наземные же металлоискатели вообще творят чудеса. Их измеритель указывает на одну из возможных категорий погребенных в грунте предметов: железо, фольгу, круглые отрывные язычки от банок, пробки от бутылок, пятаки, гривенники, золотые, серебряные или медные монеты. Когда он опознает предмет, стрелка замирает на соответствующей отметке. Если точная идентификация затруднена из-за неправильной формы объекта или слишком большой глубины залегания, прибор предупреждает об этом колебаниями стрелки между наиболее вероятными категориями находки.

В дополнение к визуальному измерителю-идентификатору у металлоискателя есть трехтональная звуковая система, которая тоже сигнализирует о том, что в земле что-то лежит. Низкий тон означает железный объект, средний — фольгу или пивную пробку, высокий — монету. А звук колокольчика предупреждает, что находка слишком велика для опознания. Причем металлоискатель можно настроить так, чтобы он вообще игнорировал железо и сигнализировал только о монетах.

Однако современные кладоискатели такой народ, который не собирается отказываться от опыта своих далеких предшественников. Во всяком случае, в популярном издании для них наряду с рекомендациями относительно применения новейшей аппаратуры приводятся и советы, которыми руководствовались в старину.

Вот некоторые из них:

«Иногда клады зарывают «на счастье». Приметой такого клада является кошка. Надо ее поймать, отнести к предполагаемому месту нахождения клада, выпустить и идти за ней. Где она остановится и замяучит, не оплошать, ударить кошку что есть сил и крикнуть: «Рассыпься!» На этом месте и копать.

Некоторые клады прячутся «на человеческую голову» или «несколько голов». Чтобы добыть эти сокровища, надо погубить определенное число людей, и только тогда клад пойдет в руки».

Впрочем, есть способы и более гуманные. Раньше основным «инструментом» для поисков клада считалась восковая свеча. В знаменитом трактате Папюса по практическому применению магии дается такая рекомендация:

«На предполагаемом месте захоронения клада зажги свечу, установленную в ореховом подсвечнике. Чем ближе будет клад, тем сильнее будет мерцать пламя. А как оно потухнет, там и копать надо. Но если не будет твердого намерения отдать десятую часть бедным, клад спрячется в землю так глубоко, что никаких сил не хватит отрыть его».

Эти советы могут показаться смешными, но в современном кладоискательстве бывают случаи, которые не поддаются логическому объяснению. Например, достоверно известно, что, когда Иван Грозный осадил Казань, татарский хан решил спрятать свою казну, затопив ее в озере Кабан. Этот небольшой водоем находится в черте города, и люди не раз пытались добыть со дна ханские богатства. Но тщетно. Лишь летом 1940 года, когда во время очередной попытки по приказу городских властей милиция обшарила каждый сантиметр илистого дна, багор зацепил тяжелый сундук. Его попытались втянуть в лодку. На поверхности воды показалась черная крышка, перетянутая железными полосами. В тот же миг крюк багра обломился, и сундук ушел на дно. Хотя на этом месте сразу же установили буек, еще раз обнаружить сундук так и не удалось. А ведь если верить летописи, их там должно быть не менее полутора сотен.

Казанский экстрасенс А. Кливреев утверждает, что затопленная ханская казна недоступна людям, потому что была заговорена при захоронении. По его словам, над озером до сих пор сохраняется аура древнего заклинания, легко воспринимаемая людьми с экстрасенсорными способностями.

А вот что рассказывает один из современных кладоискателей:

«Три года назад мы с друзьями скинулись и купили армейский миноискатель. С его помощью обшарили под Москвой почти все бывшие поместья графа Воронцова. Скажу честно: овчинка стоила выделки. Но то все были простые находки. А однажды с нами стала происходить настоящая чертовщина. Миноискатель дает устойчивый сигнал. Копаем — ничего нет. Снова проверяем. Сигнал идет уже в метре от прежнего места. Снова копаем — и опять ничего. А сигнал гуляет туда-сюда, словно кто-то издевается над нами. Тогда мы и вспомнили о заговоренных кладах. Предыдущие-то «захоронки» были более поздние, когда люди забыли о магии. Сказал я как бы в шутку: «Аминь! Рассыпься!» — и тут же лопата наткнулась на чугунок с монетами. Вот и не верь после этого легендам».

Возможно, это было просто совпадение. Но кладоискатели все же нередко берут с собой и металлоискатель, и восковую свечу…


Глава вторая. ИСПАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО

АРМАДЫ «СЕРЕБРЯНЫЕ» И «ЗОЛОТЫЕ»

После открытия в 1492 году Христофором Колумбом Нового Света туда устремились испанские конкистадоры: разорившиеся дворяне, купцы, искатели приключений. Всех их, начиная с Эрнандо Кортеса и Франсиско Писарро и кончая множеством безымянных авантюристов, влекли сказочные богатства, о которых вдохновенно рассказывали Колумб и его спутники, и прежде всего легендарная страна Эльдорадо. Действительно, в Мексике, Панаме, Перу, Чили завоеватели обнаружили богатейшие месторождения золота и серебра, а великолепные изделия из благородных металлов, которые изобиловали у туземцев, даже не снились нищим идальго. Например, когда в 1519 году Кортес высадился в Веракрусе, индейцы, помимо огромного количества золотых и серебряных украшений, преподнесли ему в дар два блюда из желтого металла величиной с колесо телеги.

На протяжении почти трехсот лет сокровища Нового Света рекой текли в Испанию. Если с 1521 по 1530 год, когда Кортес завоевывал Мексику, в метрополию было вывезено около пяти тысяч килограммов золота, то в следующем десятилетии с падением империи инков добыча конкистадоров составила 14,5 тонны золота и шесть тонн серебра. Прошло еще шесть лет. Педро де Вальдивия покорил Чили — и золотой запас испанского двора увеличился на 25 тонн, а серебра — на 178 тонн. Следующее десятилетие стало рекордным: из Америки в Испанию поступило 42 620 килограммов золота и 303 120 килограммов серебра!

Одновременно испанский король ввел строжайшую монополию на торговлю со своими колониями в Новом Свете. Право вести ее получил всего один испанский порт — Севилья, а за океаном этой привилегией пользовались лишь две гавани — Веракрус в Мексике и Портовельо на атлантическом побережье Панамского перешейка. Причем эта торговля носила, так сказать, плановый характер. На протяжении двух столетий, с 1550 по 1750 год, каждую весну из Испании в Америку отправлялись две флотилии. Они состояли из нескольких десятков галеонов с продовольствием и товарами для продажи в колониях, которые сопровождал сильный конвой из многопушечных кораблей.

Первая флотилия, официально называвшаяся «Серебряным флотом», пересекала океан и шла вдоль Больших Антильских островов, оставляя к северу Пуэрто-Рико, Гаити и Кубу. Портом назначения у нее был Веракрус. Там галеоны разгружались. Затем их трюмы заполняли серебром и медью мексиканских рудников, табаком, индиго, кошенилью и сахаром. Причем счет этим ценным грузам шел на многие тонны.

Вторая флотилия, именовавшаяся «Золотым флотом», пройдя Малые Антильские острова и обогнув остров Гренада, шла вдоль северного берега Южной Америки на запад, в Картахену, расположенную на побережье нынешней Колумбии.

Когда «Золотой флот» появлялся в пределах видимости порта Риоача у подножия горы Маракайбо, в Перу тут же снаряжали гонцов. Драгоценный металл знаменитых перуанских копей доставлялся по суше в порт Кальяо, а оттуда морем на тихоокеанский берег Панамы. Здесь золото выгружали, взвешивали, регистрировали. После чего драгоценный груз навьючивали на мулов, и огромные караваны не спеша шли через Панамский перешеек в Портовельо. Тем временем туда приплывали суда из Картахены. Погрузка ценностей занимала целый месяц. Помимо золота и серебра, трюмы галеонов до отказа заполняли табаком, индиго, сахаром. Выйдя из Портовельо, эскадра следовала в Гавану, где она должна была соединиться с «Серебряным флотом», пришедшим на Кубу из Веракруса.

Затем начиналось самое главное и самое трудное в ежегодном заокеанском походе — обратный путь к берегам Испании. В назначенный губернатором острова день обе флотилии выходили в океан: либо через Наветренный проход между Кубой и Гаити, либо через опасный из-за многочисленных рифов Флоридский пролив. Далее, попав в стремительный Гольфстрим, галеоны плыли вдоль восточного берега Северной Америки и на широте мыса Гаттерас брали курс на Севилью.

Далеко не всем галеонам удавалось благополучно достичь берегов родной Испании. Некоторым из них не суждено было даже выйти из Карибского моря на просторы Атлантики. Очень часто суда становились жертвами печально знаменитых вест-индских ураганов. К тому же сами мореплаватели нередко допускали при управлении галеонами грубые, а порой и непоправимые ошибки. Без хронометров, без более или менее точных навигационных приборов они то дрейфовали «без руля и без ветрил», то оказывались игрушкой гигантских штормовых волн.

Не сразу испанцы постигли тайны господствующих в Новом Свете течений, не сразу нанесли на свои карты опасные рифы, банки, отмели Карибского моря. Изучение этого района оплачивалось очень дорогой ценой, поскольку галеоны «Золотого флота» были самыми «дорогими» судами, когда-либо бороздившими моря и океаны, а кораблекрушения часто случались из-за отсутствия достоверных штурманских карт.

Как это ни парадоксально, но «золотые» галеоны можно назвать и самыми немореходными кораблями в истории мирового судостроения. Поскольку они плавали в основном с попутным ветром, то волны били в корму, и поэтому ее приходилось делать очень высокой. Но с увеличением размеров кормовой надстройки снижалась остойчивость судна. К тому же при общей его длине над водой, равной пятидесяти метрам, киль был на 20 метров короче, и сильный боковой ветер грозил в любой момент опрокинуть такой несуразный корабль. Обычно уже на подходе к экваториальным водам состояние многих галеонов, изрядно потрепанных штормами, было весьма плачевным. А тут еще в тропиках обшивку корпуса и шпангоуты атаковывал прожорливый червь-древоточец. Словом, нет ничего удивительного, что «золотые» и «серебряные» галеоны тонули даже в тихую погоду, не говоря уже о штормах.


ДЕЛО ДЛЯ ПРОФЕССИОНАЛОВ

Больше всего охотников за сокровищами влечет Карибское море. Кладоискателям известны районы прибрежных вод, где лежат останки примерно ста галеонов. Столько же испанских средневековых кораблей затонуло у юго-восточной оконечности Флориды. Багамские и Бермудские острова — кладбище шестидесяти трех галеонов. И, наконец, около семидесяти «золотых» судов лежат на дне Мексиканского залива.

В последнее время внимание охотников за подводными кладами привлекают мели Силвер-Банкс, где в 1643 году тропический ураган потопил сразу шестнадцать галеонов «Золотого флота». Исторические материалы, сохранившиеся в архивах Испании, свидетельствуют, что общая стоимость груза этих судов составляет шестьдесят пять миллионов долларов, а поднято там золота и серебра всего на два с половиной миллиона. Кроме того, аквалангистов заинтересовали подводные рифы Бохиа-Ки, где после сильных ураганов море нередко выносит на берег старинные золотые монеты. Их находят и близ Ки-Уэста на отмелях Бамбу-Банкс. Предполагают, что когда-то в этих местах затонуло четырнадцать галеонов «Золотого флота». Доказательством их «платежеспособности» может служить такой факт: после шторма американский рыбак Гарри Джилберт собрал на берегу острова Монтекумбэ-Ки семьдесят золотых монет. Единый год их чеканки говорил о том, что эти монеты не что иное, как часть груза одного из галеонов. А вот сам он до сих пор играет в прятки с кладоискателями. Вероятно, в свое время судно было выброшено ураганом на рифы, где оно разломилось, а обломки, перекатываемые зыбью на мелководье, рассеялись по большой площади.

Наибольший успех обычно выпадает на долю кладоискателей-профессионалов. Как правило, в прошлом это водолазы или специалисты по судоподъему. Они лучше других знают, что, как и где искать. Типичный представитель этой категории профессионалов — американец Гарри Ризберг. Отслужив по контракту длительный срок водолазным специалистом в военно-морских силах США, он занялся обследованием старинных погибших кораблей и организовал несколько подводных археологических экспедиций. По его инициативе ученые побывали в Порт-Ройяле — городе на Ямайке, который ушел под воду после сильного землетрясения в 1692 году. Ризберг был первым из американцев, кто отважился опуститься в «подводном роботе» на глубину пятисот метров. Отличное знание всего, что связано с пребыванием человека под водой, не только обеспечивает успех его проектов, но и позволяет избегать опасных ЧП, которые нередко случаются с непрофессионалами. В 1948 году у Багамских островов близ города Горда-Ки он обнаружил среди рифов разбитый испанский галеон «Эль Капитан». С него Ризберг поднял окованный железом сундук, в котором находилось пятьдесят слитков золота, одиннадцать старинных золотых статуэток и несколько сот пиастров. Позже с другого галеона «Сан Пауло» им был извлечен богатейший клад серебряных слитков. Дорожа своей репутацией, Ризберг никогда не пускался в сомнительные авантюры, в отличие от тех, кто собирал деньги у доверчивых американцев в обмен на обещания скорого обогащения.

Одна из любопытных историй, связанных с подводными сокровищами, относится к заливу Кумана на побережье Венесуэлы. Во время национально-освободительной войны в Южной Америке в июне 1815 года генерал Боливар, потерпев поражение в боях с испанской армией, собирал в Венесуэле новое войско. Между тем роялисты получили сильное подкрепление — на рейде в заливе Кумана бросил якорь испанский линейный корабль «Сан Педро де Алькантра». Он доставил 1 200 отборных солдат, оружие и большой запас пороха. Судно стояло напротив небольшого острова Маргарита, в двенадцати милях от берега.

Тем временем в маленькую деревушку Кумана съехались представители двухсот богатейших испанских семейств — бывших владельцев латифундий. Изгнанные армией Боливара из своих поместий, они с нетерпением ожидали отправки в Испанию на «Сан Педро де Алькантра». Капитан корабля, приняв на борт знатных пассажиров, подошел к испанской эскадре, которая находилась на якорных стоянках между островами Кубагуа и Коче. Испанцы хотели собрать мощный конвой и отправить его в Европу. Задержка была за тремя фрегатами, задержавшимися у берегов Каракаса.

Но произошло непредвиденное. Темной июньской ночью воды залива Кумана озарились багровым пламенем. Огромной силы взрыв многократным эхом пронесся между побережьем Венесуэлы и островами Маргарита, Убагуа и Коче — гордость испанского королевского флота, линейный корабль «Сан Педро де Алькантра» в считанные минуты ушел на дно залива. Его подорвали венесуэльские патриоты, сумевшие под покровом ночной темноты незаметно подобраться к нему.

В том же году «Сан Педро де Алькантра» привлек внимание охотников за подводными сокровищами. Было известно, что корабль взорвался раньше, чем с него на берег выгрузили жалованье для испанской армии. Кроме того, на борту было золото в слитках и драгоценные камни, принадлежавшие местной знати, собравшейся бежать в Европу. Историки начала прошлого века оценили клад, лежавший на дне залива, в пять миллионов долларов по курсу того времени.

Первым в Куману прибыл американский капитан Гудрич. Встав на якорь поблизости от предполагаемого места гибели испанского флагмана, он с помощью деревянного подводного колокола собственной конструкции за несколько дней поднял ценностей на тридцать тысяч долларов — весьма неплохой улов для столь быстротечной операции. Потом там появился водолаз с Ямайки, а вслед за ним кладоискатели из Балтимора. Но их приспособления для подводных работ оказались непригодными для глубин в заливе Кумана, и они вернулись ни с чем.

В начале пятидесятых годов прошлого века в Нью-Йорке появилась фирма «Провиденс», которая объявила, что займется спасением испанского золота. Однако, прежде чем приступить к подъему клада с затонувшего корабля, нужно было его найти. Водолаз Дэвид Эгню полтора месяца обследовал залив Кумана, после чего составил подробную карту места гибели «Сан Педро де Алькантра» с точными отметками глубин. Получив обещанные деньги, Дэвид Эгню внезапно исчез. Никто не знает, добыл ли он что-нибудь для себя в ходе разведочных погружений или лишь визуально осмотрел лежащее на дне судно. На составленной им карте оно находилось немного восточнее острова Ла Гуайра, но так ли это на самом деле, оставалось неизвестно.

Дело в том, что в американской прессе того времени нет никаких сообщений относительно успешного спасения сокровищ фирмой «Провиденс». Скорее всего, это была лишь очередная афера предприимчивых мошенников, которой они постарались придать видимость солидного предприятия. А вот карта, составленная Дэвидом Эгню, начала переходить из рук в руки. Следующим ее владельцем в 1869 году стала «Америкэн сабмарин компани» в Нью-Йорке. Она пустила свои акции в продажу на бирже по доллару за штуку. План глубоководных поисковых работ фирма поручила составить инженеру Джорджу Фуллеру, изобретателю подводного аппарата. Техническое оснащение экспедиции также было тщательно продумано. Одно только специальное оборудование стоило 20 500 долларов, деньги по тем временам немалые.

Летом 1871 года бриги «Нелли Грэй» и «Мэри Гэйдж» прибыли с участниками экспедиции в залив Кумана. Оборудование выгрузили на острове Ла Гуайра. Водолазы внимательно обследовали корпус корабля, сильно разрушенный взрывом. Во время последующих погружений на поверхности друг за другом стали появляться пушки, ядра, мушкеты, якоря. Не было только сокровищ. И все-таки в конце концов нашли и золотые дублоны благодаря инженерной смекалке Джорджа Фуллера. Когда стало ясно, что сильный взрыв, разрушивший кормовую надстройку, где находились ценности, разметал их по дну вокруг корабля, инженер решил применить землесос. Это была очень полезная новинка в подводных работах. Поиски золотых монет и драгоценностей с его помощью велись целый год. Результаты оказались весьма скромные: всего несколько десятков золотых дублонов и ни одной драгоценности. Фирма «Америкэн сабмарин компани» обанкротилась. Но эта экспедиция имела и положительный момент: была подтверждена достоверность карты Дэвида Эгню.

Ее печальный опыт отбил желание пытать счастье в заливе Кумана у охотников за подводными кладами. Почти столетие никто не беспокоил «Сан Педро де Алькантра». Лишь после второй мировой войны вновь заговорили об этом корабле. Американец Гарри Ризберг прибыл на своей яхте к берегам Венесуэлы, по копии с карты Эгню установил место, где он покоится, и приступил к спускам. Хотя останки корабля сильно поросли кораллами, он нашел медный нагель, потом — пару пистолетов и несколько пригоршней серебряных монет — пиастров. Через пять дней Ризберг неожиданно покинул залив Кумана. В США он продал найденные монеты коллекционерам за 21 тысячу долларов. С тех пор аквалангисты иногда посещают затонувшее судно у побережья Венесуэлы, находят среди кораллов одну-две золотые монеты, и на этом все кончается. Что же касается драгоценностей испанской знати, пошедших на дно вместе с ним, то кладоискатели давно махнули на них рукой: легче найти иголку в стоге сена, считают они, чем броши, кольца и ожерелья на дне залива Кумана.


ВЕЗУНЧИК УЭББЕР

В длинном перечне находок, извлеченных из глубин морей и океанов, одну из верхних строчек занимают сокровища испанского галеона «Консепсьон», потерпевшего кораблекрушение у острова Гаити, тогдашней Эспаньолы. Об их исключительной художественной ценности свидетельствует хотя бы то, что большая часть ожерелий, подвесок, браслетов, изготовленных безвестными индейскими мастерами в Новом Свете, была выставлена на продажу у «Тиффани», самом дорогом ювелирном магазине на Пятой авеню в Нью-Йорке.

На протяжении трех веков галеон «Нуэстра Сеньора де ла Пура и Лимпиа Консепсьон» был легендой, неудержимо манившей искателей подводных кладов: ведь на нем находился, если верить архивам, «самый богатый груз, когда-либо отправлявшийся из Вест-Индии»!

Построенный в 1620 году, «Консепсьон» много раз пересекал Атлантику в составе «золотого» и «серебряного» флотов, перевозивших в Испанию награбленные сокровища. В 1641 году он отправился в свое последнее плавание. Причем его трагический финал был предрешен заранее, ибо явился результатом цепи роковых ошибок. Началось с того, что в Веракрусе испанской. эскадре пришлось долго ждать, пока будет доставлено -серебро, добытое за год в колониях, и отчеканенные из него монеты. Поскольку трюмы «Консепсьона» не смогли вместить весь груз, часть сундуков разместили на верхней палубе. Капитан галеона пробовал возражать, ибо из-за увеличившейся осадки корабль стал плохо слушаться руля. К тому же пушечные портики опустились к самой воде и даже при небольшом волнении могли послужить причиной катастрофы. Но руководивший отправкой «серебряного флота» наместник испанского короля просто-напросто отмахнулся от протестов капитана.

Еще больше предстоящий переход через океан осложнила месячная задержка в Веракрусе: были пропущены все сроки относительно безопасного плавания в Западной Атлантике, где с приходом осени нередки свирепые штормы и ураганы. Тем не менее в начале сентября эскадра из 26 галеонов под командованием адмирала Хуана де Вилла Винценсио, державшего свой вымпел на «Консепсьоне», вышла в Мексиканский залив. Первый этап плавания прошел без особых происшествий, если не считать порванных парусов. После непродолжительной стоянки в Гаване для ремонта такелажа эскадра покинула Кубу и вскоре у побережья Флориды попала в жестокий шторм, выбросивший несколько галеонов на отмели и рассеявший остальные.

«Консепсьон», изрядно потрепанный гигантскими волнами, перекатывавшимися даже через его пятнадцатиметровой высоты корму, отделался потерей почти всех мачт. О том, чтобы следовать через Атлантику, не могло быть и речи. Поэтому адмирал Хуан де Вилла Винценсио принял решение идти в Пуэрто-Рико. Однако отвечавшие за прокладку курса штурманы ошиблись. К исходу третьей недели плавания они потеряли представление о том, где находится их корабль. Одни полагали, что на траверзе восточной оконечности Кубы, другие утверждали, что галеон уже неподалеку от Пуэрто-Рико. Вопреки предложению адмирала двигаться дальше на восток, штурманы настояли на том, чтобы повернуть на юг. Это привело к трагическим последствиям: в конце концов «Консепсьон» очутился в изобиловавших рифами и банками прибрежных водах Эспаньолы. Увы, дон Хуан был бессилен что-либо изменить. По существовавшим в те времена на испанском флоте правилам навигаторы, относившиеся к торговому ведомству, не подчинялись флагману.

Через неделю галеон наскочил на риф: корма застряла между двумя огромными коралловыми массивами, а нос погрузился под воду. И все же адмирал попробовал спасти «Консепсьон». Он приказал сбросить в море закрепленные на верхней палубе сундуки с серебром. Когда нос корабля обрел плавучесть, на воду спустили единственную большую шлюпку, чтобы попытаться снять галеон с рифа. Возможно, с помощью буксира он вырвался бы из коралловой западни, если бы не налетевший в ночь на 1 декабря тропический ураган. «Консепсьон» затонул, а из 514 членов экипажа и пассажиров спаслись лишь 190. Остальные захлебнулись в бушующем прибое или были разбиты волнами о коралловые рифы.

Гибель флагманского корабля «серебряного флота» явилась для испанской казны, пожалуй, самой крупной потерей на море в XVII веке. Оставшийся в живых адмирал Хаун де Вилла Винценсио предстал перед судом, на котором в качестве свидетелей выступили уцелевшие члены экипажа. Их показания, занявшие 2000 листов, спасли адмирала от сурового наказания, а может быть, даже от смертной казни. Все свидетели были настолько единодушны в своих оценках действий дона Хуана, что суд вынес ему оправдательный приговор.

Но вот судьба драгоценного груза «Консепсьона» сложилась неудачно. Многочисленные экспедиции, посылавшиеся королем Испании для его подъема, оказались безрезультатными. Лишь в 1687 году, через сорок пять лет после катастрофы, молодой корабельный плотник Уильям Фиппс, американец из Массачусетса, сумел обнаружить место кораблекрушения.

Все началось с того, что однажды он услышал от флоридского рыбака красочный рассказ об испанском галеоне с богатым грузом, затонувшем у острова Багама. Будучи страстным кладоискателем, Фиппс решил найти его. Вскоре он раздобыл у флибустьеров подробную карту тех мест и кое-какие записи, относящиеся к обстоятельствам трагического происшествия. Впрочем, это мало что дало корабельному плотнику, поскольку он не умел читать. Но желание завладеть подводным кладом было столь сильным, что Фиппс выучился грамоте.

Четыре года он собирал сведения о погибшем флагмане «серебряного флота». В итоге собрался весьма подробный архив, дававший надежду на успех. Фиппс так поверил в него, что в 1684 году поехал в Англию, где обратился к герцогу Альбермарлийскому, дабы заручиться его помощью в подъеме ценностей. Герцог представил американца английскому королю Чарлзу III, которого поразил рассказ о багамских сокровищах. Король решил снарядить в Карибское море спасательную экспедицию, назначив Фиппса командовать фрегатом «Алджиер Роз» во время поиска.

Экспедиция закончилась провалом: несколько месяцев он искал «Консепсьон», но, увы, безрезультатно. Тем временем на корабле кончился провиант, команда стала угрожать своему капитану бунтом. Тогда Фиппс взял в свои руки все командирские функции, сумел уговорить матросов и благополучно привел фрегат обратно в Англию. Там он с огорчением узнал о смерти короля Чарлза III. И все-таки настойчивый плотник рискнул вторично обратиться к герцогу Альбермарлийскому. Правда, на сей раз с ним был некий Джон Смит, матрос с Багамы. Смит поклялся герцогу, что еще несколько лет назад своими глазами видел со шлюпки лежащий на дне среди кораллов разбитый галеон и далее блеск золота и серебра в трюмах судна.

То ли матрос был очень красноречив, то ли герцог все еще верил в Фиппса, во всяком случае, придворный вельможа уговорил «Компанию джентльменов — искателей приключений» вложить 800 фунтов стерлингов в новую экспедицию. Король Англии Джеймс II выдал американцу новое разрешение на поиски сокровищ, и тот вновь отправился в Карибское море, но уже на двух шхунах, трюмы которых были полны товаров для контрабандной торговли с жителями Ямайки. В любом случае королевская казна не должна была страдать. А матрос Джон Смит стал лоцманом экспедиции.

Прибыв на Багамские острова, Фиппс на индейском каноэ сам начал поиски среди рифов. Ныряльщики-индейцы из племени лукейя время от времени спускались под воду, ища следы затонувшего галеона. А Джон Смит по памяти направлял их пироги то к одной, то к другой гряде рифов. Но его память оказалась ничуть не лучше «достоверных» карт, имевшихся у Фиппса. Проходили дни, недели, месяцы. Наконец минул год. Давно были распроданы привезенные товары, а затонувший «Консепсьон» обнаружить не удавалось.

Дело стало казаться безнадежным, и Фиппс решил признать себя побежденным. Он созвал совещание офицеров экспедиции, чтобы сообщить им о намерении прекратить дальнейшие поиски. Объявляя свое решение, он топнул ногой, и из-под стола выкатился какой-то предмет, добытый со дна ныряльщиками. Внешне он напоминал большой кусок коралла. Но, странное дело, у этого коралла была удивительно правильная форма. Фиппс ударил по нему кортиком — и на пол посыпались золотые и серебряные монеты. Разыскали индейца-ныряльщика, доставшего «золотой» коралл, и вместе с остальными немедленно послали под воду в том месте, где он сделал свою последнюю находку. На третий раз один из индейцев вынырнул, держа в руке слиток серебра.

После этого Фиппс решил спуститься на дно сам. Бывший плотник быстро соорудил себе из досок и свинцовых чушек подводный колокол, в котором можно было пробыть на дне пятнадцать минут. Работал он лихорадочно, не теряя ни одного дня: если о сокровищах пронюхают флибустьеры, они не преминут нанести визит со всеми вытекающими последствиями.

За три месяца с помощью водолазного колокола было поднято тридцать тонн серебряных слитков и множество ящиков с золотыми и серебряными монетами. Немало ценностей извлекли из разбитого корпуса галеона и ныряльщики-индейцы. Общая стоимость добытых сокровищ составила по тогдашним ценам 300 тысяч фунтов стерлингов. В сентябре 1687 года шхуна «Виллиам-Мэри» прибыла в Лондон. Англия была потрясена успехом предприимчивого американца, которому устроили пышную встречу. Конечно, львиная доля добычи досталась герцогу Альбермарлийскому и «Компании джентльменов — искателей приключений». Сам Фиппс получил 75 тысяч. К тому же его возвели в рыцарское звание и дали пост губернатора Новой Англии. Лоцман экспедиции Джон Смит, который вывел кладоискателя на место гибели «Консепсьона», не получил ни пенни. Тогда он обратился с жалобой к королю, после чего герцог был вынужден выделить ему несколько сот фунтов стерлингов.

Тем не менее, несмотря на заманчивые предложения, а в них не было недостатка, Смит сдержал данное Фиппсу слово и сохранил в тайне координаты рифа, возле которого затонул «Консепсьон». Судя по сохранившимся в Веракрусе документам, они подняли чуть больше десятой части его драгоценного груза и надеялись вернуться за остальным. Во время экспедиций Фиппс сам прокладывал курс судна. Поэтому ни команды, ни ныряльщики-индейцы не знали, где именно он бросал якорь. Таких мест почти за два года поисков было множество. Однако по каким-то причинам Фиппс и Смит не вернулись за сокровищами, и после их смерти Серебряная отмель, как стало именоваться мелководье у роковых рифов, вновь оказалась потерянной.

Почти два столетия «Консепсьон» оставался недосягаемым для многочисленных охотников за сокровищами. В экспедициях, снаряжавшихся на его поиски, участвовали английский автогонщик Малькольм Кэмпбелл и археолог-маринист Эдвин Линк, известный французский специалист-подводник князь Александр Корганов и «король морских глубин» Жак-Ив Кусто. Вполне возможно, что кто-то из них проходил над Серебряной отмелью, островерхим коралловым рифом, предательски прячущимся под самой поверхностью моря в 85 милях от Гаити. Но рассеянные по большой площади обломки галеона, к тому же погребенные под толстым слоем песка и обросшие кораллами, упорно ускользали от поисковиков.

Со временем «серебряный» галеон стал считаться чем-то вроде своеобразного «подводного Эвереста», найти «Консепсьон» значило доказать свое высочайшее мастерство. Однако, хотя приз и оценивался цифрой со многими нулями, новички-любители даже не пытались вступать в борьбу за него, оставляя это труднейшее дело асам-профессионалам. Впрочем, и среди последних находилось все меньше желающих тратить время и деньги на поиски призрачного клада.

В числе немногих, рискнувших отправиться в кишащие акулами тропические воды, был американец Берт Уэббер. В детстве он зачитывался книгами о подводных сокровищах, а для закалки часами нырял в холодной речке, протекавшей возле его дома в Эннвилле, штат Пенсильвания. Затем, когда отец купил Берту акваланг, подросток перебрался в затопленные каменоломни. В шестнадцать лет вместо колледжа он поступил в школу подводного плавания в Майами.

— После окончания мне предлагали работу в компании, занимавшейся разведкой нефти на шельфе, но я предпочел отправиться в экспедицию, которую организовал Артур Макки из Музея морской археологии во Флориде, — рассказывает Уэббер. — Конечно, я мечтал о том, как буду находить затонувшие корабли с трюмами, набитыми золотом и драгоценностями. Но когда дело дошло до практики, я понял, что этому едва ли суждено когда-нибудь сбыться. По крайней мере, у Макки. Главная причина неудач заключалась в никудышной предварительной подготовке, а точнее — в ее отсутствии. Фактически мы ныряли наобум. Поэтому и результаты были невелики. Зато сам процесс поисков увлек меня, хотя приходилось переворачивать тонны песка и камней, прежде чем попадалось что-нибудь стоящее. В конце концов, несмотря на возражения родителей, я все же решил остаться профессиональным морским кладоискателем.

Нельзя сказать, чтобы избранная Уэббером профессия сделала его богачом. Экспедиции, в которые приглашали Берта, ничего не доставали. Поэтому в промежутках он брался за любую работу на суше, чтобы прокормить жену и четырех детей. Так продолжалось не один год, пока его друг и сподвижник Джим Хаскинс не подал мысль заняться поисками «Консепсьона». Причем решающим доводом явилось то, что их предшественник Фиппс, судя по дошедшим свидетельствам, не обнаружил корму судна, в которой должны были находиться основные ценности.

Предложение выглядело заманчиво, и Уэббер всерьез занялся им. В течение четырех лет он вместе с Хаскинсом прочесывал один архив за другим в поисках следов «Консепсьона»: Морской музей в Мадриде, Британский музей, наконец, «Генеральные архивы Индий» в Севилье, где хранились отчеты о всех плаваниях и кораблекрушениях судов, перевозивших слитки золота и серебра из испанских колоний.

— Чем больше я анализировал записи, тем больше убеждался, что успех возможен, — вспоминает Уэббер. — Деньги на экспедицию удалось занять у одного чикагского банкира. После этого я добился у правительства Доминиканской республики исключительного права на поиски «серебряного» галеона в обмен на половину сокровищ, если они будут найдены. И все-таки самым важным было то, что мне достали листы аэрофотосъемки прибрежной акватории Гаити. Море там прозрачное, и поэтому хорошо просматриваются подводные рифы и банки. Покорпев месяц над дешифровкой аэрофотоснимков, я нанес на карту «подозрительные» места, где скорее всего мог лежать остов «Консепсьона». Оставался сущий пустяк — разыскать его.

В 1977 году Уэббер отправился к берегам Гаити. В течение пяти месяцев тщательно подобранная им группа аквалангистов квадрат за квадратом обследовала акваторию. Они встретили обломки тринадцати судов, занесли их местонахождение на карту и передали доминиканским властям. Но вот никаких следов галеона так и не обнаружили. Тем не менее это не обескуражило Уэббера: главное, что его команда доказала свое профессиональное мастерство. По возвращении в Чакаго он основал фирму «Сиквест интернэшнл» для продолжения поисков «Консепсьона».

Если под водой кладоискатели не могли похвастаться большими успехами, то на суше дело сдвинулось с мертвой точки. Выехавший в Испанию Хаскинс познакомился там в архивах с канадкой Викторией Степплз-Джонсон, которая по заданию профессора Питера Эрла из Лондонской школы экономики собирала материалы для монографии о «серебряном флоте» 1641 года.

— Я сразу же связался с Эрлом. Как знать, вдруг у него найдется какая-нибудь зацепка, которой недостает нам, — рассказывает Уэббер. — И надо же, оказалось, что у профессора есть ключ к тайне «Консепсьона», о котором он и не подозревал, — вахтенный журнал судна «Генри», участвовавшего в экспедиции Фиппса. Я тут же вылетел в Англию. Представьте мое волнение, когда профессор Эрл вручил мне копию этого документа и я с трудом прочитал написанный старинными буквами текст:

«Журнал нашего путешествия начинается с Божьей помощью в 1686 году на борту корабля «Генри» под командованием Фрэнсиса Роджерса, направляющегося к банке Амброзия, что к северу от острова Эспаньола, в компании с «Джеймсом и Мэри» под командованием капитана Уильяма Фиппса на поиски затонувшего испанского галеона, в чем да поможет нам Бог».

Дело в том, что Фиппс отправил «Генри» первым к месту кораблекрушения. Судно «Джеймс и Мэри», которым командовал он сам, прибыло туда позже, и его вахтенный журнал описывает не само обнаружение обломков, а операцию по извлечению груза «Консепсьона». Но и это еще не все. Этот документ, писавшийся Фиппсом, стал настольной книгой для кладоискателей. Журнал же «Генри» остался неизвестным, поскольку вскоре после смерти Фиппса таинственно исчез. Профессор Эрл случайно наткнулся на него в частной библиотеке лорда Рамни. Кто-то из его предков собирал раритеты и купил у слуги покойного капитана «никому не нужную», как тот думал, рукопись. Так она и пролежала в имении лорда больше двухсот лет. «Когда я дочитал вахтенный журнал «Генри» до конца, то понял, что в 1977 году мы крейсировали над тем самым местом, где затонул «Консепсьон». Но поскольку он был слабой мишенью для нашей магнитометрической аппаратуры, мы его не обнаружили», — поясняет Уэббер.

По счастливому совпадению в это же время канадская фирма «Вэриан ассошиэйтс» сконструировала портативный магнитометр на цезии. Берт Уэббер несколько лет состоял в ней консультантом, и ему предложили испытать новый прибор «в поле». Его главное достоинство, помимо небольших габаритов, заключалось в высокой чувствительности. Он регистрировал наличие металла даже под трехметровым слоем песка.

Хотя «Сиквест интернэшнл» числилась в безнадежных должниках, Уэбберу всеми правдами и неправдами удалось получить кредит на четыреста пятьдесят тысяч долларов. «Теперь уже действительно в последний раз», — было категорически сказано ему.

— У меня просто не было другого выхода, как найти «Консепсьон», — вспоминает Уэббер. — Может быть, именно безвыходность сыграла решающую роль. Во всяком случае, на пятый день по прибытии в район поисков мы могли праздновать победу: «серебряный» галеон сдался на милость моей команды. Правда, перед этим нам пришлось изрядно поволноваться. Наш предшественник Фиппс считал, что кораллы поглотили кормовую часть судна, закрыв доступ к основным сокровищам. Когда же мы обследовали риф с помощью магнитометра, то поняли, что ее здесь вообще нет.

— Но это не повергло нас в отчаяние. Взяв за исходную точку злополучный риф, мы стали описывать вокруг него расширяющиеся концентрические круги, — продолжает Берт. — В подобных случаях нужна особая зоркость, чтобы не пропустить даже самые малозаметные следы. Это может быть железная скоба или шкив от снасти, какой-нибудь предмет обихода, например, винная бутылка, обросшая кораллами и поэтому утратившая свою привычную форму. Вот по таким мелочам мы и вышли на главный объект поисков. Видимо, во время катастрофы шторм разломил «Консепсьон» на две части. Волны перебросили корму и протащили примерно на сто двадцать метров, прежде чем она опустилась на дно кораллового каньона. Даже вблизи ее совершенно не было видно, и я обнаружил останки галеона только благодаря магнитометру. После этого каждый последующий день напоминал Рождественские праздники. «Консепсьон» преподносил нам все новые и новые подарки: серебряные монеты, датированные 1640 годом; две уникальные золотые цепи, сделанные, скорее всего, в Китае; фарфоровые чашки в поразительно хорошем состоянии, изготовленные в эпоху династии Мин, пересекшие Тихий океан через Филиппины и вывезенные через Мексику на спинах мулов; всевозможные золотые украшения, посуда из майолики и многое, многое другое, — рассказывает Уэббер. — Но и попотеть, если это возможно под водой, пришлось изрядно. Ведь только кораллов мы сняли больше трехсот тонн…

Между прочим «раскопки», продолжавшиеся одиннадцать месяцев, позволили раскрыть любопытную тайну испанских негоциантов XVII века. Из глубокой расщелины аквалангисты извлекли остатки старинного сундука с двойным дном, под которым лежал толстый слой серебряных монет. Это было наглядным свидетельством тогдашней контрабанды. Кстати, позднее среди трофеев обнаружились и фальшивые монеты, отчеканенные в Новом Свете.

Но, конечно, главной добычей экспедиции Берта Уэббера было серебро, и в слитках, и в монетах. Его удалось поднять со дна около тридцати двух тонн стоимостью примерно в четырнадцать миллионов долларов. Вкупе с тем, что когда-то достал Фиппс, это составляет лишь пятую часть груза «серебряного» галеона. Остальные сокровища еще ждут своего часа.


«КОЛОКОЛ УДАЧИ» БАРРИ КЛИФФОРДА

— Если вы спросите меня, когда лучше всего заниматься поисками подводных кладов, я отвечу так: выбирать следует весну или осень, коль скоро вы занимаетесь этим в полумиле от пляжа Маркони Бич на полуострове Кейп-Код. Впрочем, и в это время вы не застрахованы от вторжения непрошеных гостей. Я имею в виду не купальщиков, а подданных Нептуна. К нам они приплывали целыми косяками. Их привлекали струйки воздушных пузырьков, поднимавшихся от работающих на дне аквалангистов, — так необычно начинает свой рассказ о сенсационной находке пиратской галеры «Уайда» американец Барри Клиффорд. — Вообще я не имею ничего против рыб. Это — милые, хотя, может быть, и несколько глуповатые создания. Но когда они постоянно мельтешат перед глазами и мешают следить за тем, что появляется из-под песка в яме, которую ты роешь, невольно начинаешь злиться. Уж не посылает ли их Нептун, ревниво стерегущий свои сокровища? Во всяком случае, тому, кто вздумает охотиться за ними, я рекомендую заранее учесть это. Тем более что среди обитателей подводного царства есть не только любопытные зеваки.

Например, место наших раскопок облюбовала здоровенная барракуда. Первое время она приплывала откуда-то, а потом, видимо, решила сделать обломки галеры своей постоянной резиденцией. Утром, когда я спускался на дно, она встречала меня у границы участка с вытаращенными глазами и злобно оскаленной, зубастой пастью. Всем своим видом нахалка словно бы говорила: «Убирайся, пока цел!»

Я знал, что барракуды не нападают на людей. Но вот известно ли это ей, я не был уверен. Поэтому мы начинали немой поединок, поедая друг друга глазами. В конце концов она отплывала в сторону, высокомерно пошевеливая хвостом и давая понять, что я не стою того, чтобы тратить на меня силы. Можно было начинать раскопки.

На исходе часа являлась младшая сестрица первой барракуды. К счастью, собственнические устремления были ей чужды. Она просто считала зону работ идеальным местом, где легко добывать пропитание. Обычно охотница устраивалась в засаде в глубине промоины и терпеливо ждала, пока не покажется стайка кефали. Тогда барракуда молнией бросалась на них. В принципе эта рыбина не представляла никакой опасности. Нужно было только следить, чтобы ненароком не наступить на нее и не познакомиться с острыми барракудьими зубами. А вот серебристые чешуйки ее жертв, опускавшиеся на дно, порой вводили нас в заблуждение, когда вдруг поблескивали в песке, заставляя напрасно тратить время.

— Я понимаю, — продолжает Клиффорд, — что такой слишком «рыбный» отчет о поисках клада может разочаровать тех, кто ждет сенсационных откровений о выкопанных из песка бриллиантах и золотых кубках. Но что делать, если поиск сокровищ — занятие весьма скучное и сводится в основном к рытью траншей на дне. Хорошо, если раз в два — три дня кому-то из нас встретится какая-нибудь ценная мелочь. Поэтому поневоле начинаешь обращать внимание на рыб, которые служат хоть каким-то разнообразием в нудной монотонной работе. Тем более когда от их поведения порой зависит твоя безопасность.

Из собственного опыта хочу дать несколько советов на сей счет. Во-первых, не бойтесь груперов. Хотя они и достигают внушительных размеров, эти неповоротливые рыбины совершенно безобидны. Если даже обнаружите, что такой великан устроился в вашей яме, можете просто-напросто вытолкать его оттуда. Другое дело, когда груперы вдруг сами куда-то поспешно уплывают. Как мы убедились, это означает только одно: поблизости шныряет акула-нянька или, что еще хуже, акула-молот. Тут уж гляди в оба.

Впрочем, опасность может подстерегать и тогда, когда ее совсем не ждешь. Однажды я углублял яму пескососом, и в сопло затянуло мурену. Это произошло совершенно случайно. Мурена выскочила откуда-то прямо перед раструбом и, прежде чем я успел сообразить, что к чему, исчезла в нем. Я обернулся и увидел, как из отверстия на конце шланга вместе с песком вылетело длинное гибкое тело.

Без сомнения, мурена пришла в ярость от такой подлой, с ее точки зрения, каверзы. Не раздумывая, она бросилась на обидчика, то есть на меня. Атака была столь молниеносной, что я оказался застигнутым врасплох. Нападавшая с ходу ударила меня в грудь, едва не опрокинув навзничь. Хорошо в тот день я надел гидрокостюм, который она не смогла прокусить. Иначе ее зубы наверняка оставили бы глубокую рану. Поскольку никакого желания вступать в единоборство с муреной я не испытывал, то бросил пескосос и изо всех сил устремился наверх. Мое паническое бегство, видимо, удовлетворило противника. Во всяком случае, он не стал преследовать обидчика…


Тридцатиметровая галера «Уайда», найденная Барри Клиффордом, была флагманским кораблем знаменитого пирата XVIII века Беллами, по прозвищу Черный Сэм. В 1717 году она села на мель у самой оконечности мыса Кейп-Код. Прежде чем команда сумела вызволить галеру из ловушки, внезапно налетевший ураган опрокинул ее и утопил. В этой в общем-то банальной для того времени истории есть один нюанс. Катастрофа произошла на глазах собравшихся на берегу местных жителей. Поэтому было прекрасно известно, где затонула «Уайда». Предусмотрительный Черный Сэм оставил вооруженную команду сторожить место кораблекрушения, покуда у него не дойдут руки заняться подъемом драгоценного груза.

Увы, беспокойное ремесло пирата так и не позволило Беллами осуществить свое намерение. Шли годы, ориентиры, передававшиеся в устных преданиях, неузнаваемо исказились. Письменные же свидетельства, если они и были, бесследно пропали. Получился парадокс: легенду о пиратских сокровищах на Кейп-Код знают даже дети, но никто всерьез не пытался достать их.

Этот пробел и решил восполнить в 1982 году Барри Клиффорд, собравший небольшую группу энтузиастов. Путем скрупулезных расчетов он определил наиболее перспективный район площадью две квадратные мили. В первое же лето было сделано несколько находок — старинная глиняная трубка, медные гвозди, обрывки рулевых ремней, которые, по мнению Барри, подтвердили правильность его выбора. Увы, как он ни старался, ему не удалось убедить скептиков, что все это имеет прямое отношение к «Уайде». А раз так, нечего было надеяться на кредиты, без которых невозможно организовать поиски на должном техническом уровне.

«Ну что ж, медленно, но верно», — решил Клиффорд. Его команда продолжала в буквальном смысле нащупывать в толще песка обломки и тщательно осматривать их. Лишь через год аквалангисты откопали три пушки, доказавшие, что они на правильном пути. Следующий сезон начался многообещающе. Один из ныряльщиков, по имени Тодд Мерфи, порвал ласт, зацепившись за какой-то большой обод. Когда он стал откапывать находку, то с изумлением увидел, что от обода вглубь уходит конус странной формы. Общими усилиями аквалангисты извлекли обросший толстым слоем ракушек девяностокилограммовый колокол. После того как его очистили от наростов, явственно проступили слова: «Галера «Уайда» — 1716 год».

— Этот колокол, можно сказать, пробил «час большого улова», — вспоминает Клиффорд. — Сначала стали попадаться серебряные и золотые монеты, потом различные драгоценности. В списке находок строчка за строчкой значилось: «Золотая брошь с двадцатью бриллиантами… кулон с восемью изумрудами… ожерелье из тысячи жемчужин… крест ордена Сантьяго с бриллиантами…» Однажды мне попался искусно вырезанный из черного камня средневековый испанский талисман от дурного глаза в форме миниатюрной кисти руки со сложенными в кукиш пальцами. Не могу ручаться, сыграл ли свою роль этот талисман, но нам действительно сказочно повезло: эксперты определили стоимость поднятых ценностей в пятнадцать миллионов долларов плюс — минус сто тысяч. Много это или мало? На сей счет могу сказать следующее. Обычно кладоискатели начинают с архивных изысканий. Я же решил закончить ими. Так вот, изучив декларации и другие судовые документы пятидесяти кораблей, ограбленных пиратами «Уайды», я пришел к выводу, что на дне их добычи еще осталось, по крайней мере, на триста восемьдесят миллионов долларов. Сюда входит от пятисот до семисот пятидесяти тысяч серебряных монет, четыре с половиной тонны золотого песка, слоновая кость из Африки, ларец с драгоценными камнями из Индии. Да всего и не перечислить. Так что дерзайте, — заканчивает свое повествование Барри Клиффорд.

К этому следует добавить, что пиратская «Уайда» вывела его на второе место среди охотников за подводными сокровищами.


КОРОЛЬ КЛАДОИСКАТЕЛЕЙ

Шестнадцать лет потребовалось американцу Мэлу Фишеру, чтобы заслужить этот хотя и неофициальный, но почетный титул. До этого и коллеги, и газеты называли его не иначе, как упрямец Мэл. Если бы он вырос в России, журналисты наверняка бы написали, что в детстве мальчик слышал от бабушки сказку о курочке Рябе и золотом яичке. Именно поэтому, мол, страсть к наживе заставила непоседу Фишера отправиться потрошить трюмы затонувших судов, бригов и галеонов, рискуя при этом жизнью, вместо того чтобы выращивать кур на доставшейся в наследство от отца ферме. Американские же газетчики шутили, что причина в другом: он родился ровно через триста лет после того, как у побережья Флориды в 1622 году пошли ко дну сокровища, оцениваемые в шестьсот миллионов долларов. А поскольку фамилия Фишер означает «ловец», самой судьбой ему было суждено выуживать их.

Если говорить серьезно, то нельзя не задаться вопросом: почему именно упрямец Мэл стал королем кладоискателей? Ведь и раньше, и одновременно с ним акваторию у южной оконечности Флориды прочесывали десятки, если не сотни, одиночек и многочисленных экспедиций. В чем секрет его непревзойденного успеха?

— Никакого секрета нет. Просто у меня оказалось больше терпения, методичности и… везения, — утверждает Фишер. — Когда я слышу о всяких там тайнах, за которые с простаков дерут бешеные деньги, мне до слез жалко этих наивных людей. Хочу предупредить всех, кто мечтает быстро разбогатеть, отправившись с аквалангом в теплые моря. Жизнь охотника за сокровищами не имеет ничего общего с ореолом таинственности, романтики и прочей чепухи. Взять хотя бы меня. В общей сложности я провел под водой не один месяц. Так вот, часы там тянутся бесконечно, работа однообразна и скучна, а тридцать пять ныряльщиков вечно не довольны нищенским жалованьем и моими бесконечными обещаниями. После долгих месяцев безрезультатных поисков в лучшем случае убеждаешься, что золото вовсе не светится соблазнительным колдовским огнем на дне моря. Сокровище раскатилось и разлетелось на мили. Да к тому же спустя столетия все вообще скрылось под десятифутовой толщей ила, песка и германских торпед, которые от времени стали смертельно опасны. Если бы самописец вычерчивал на ленте жизнь подводного кладоискателя, получилась бы бесконечная, чуть волнистая линия с редкими всплесками. Ну а высокие пики на ней можно сосчитать на пальцах одной руки.

Фишер не преувеличивает. Хотя его окружает ореол неслыханной удачливости, в масштабе лет она выглядит редкими эпизодами, а вовсе не правилом.

Будущий король кладоискателей родился на Среднем Западе, окончил технический колледж и обосновался в Калифорнии, где открыл школу для аквалангистов, а при ней магазин снаряжения для подводного плавания. Но прибыльный и скучный бизнес не мог удовлетворить романтическую натуру Мэла, жаждавшую приключений. Для начала он принял участие в экспедиции подводных кладоискателей, которая отправилась к побережью Центральной Америки.

Эта экспедиция, хотя и не увенчавшаяся особым успехом, определила судьбу Фишера: он решил посвятить все свое время поиску подводных сокровищ. Причем не где-нибудь за тридевять морей, а у побережья Центральной Америки. Именно там, в Мексиканском заливе и Карибском море, лежали на дне «золотые» галеоны, которые предстояло найти.

В 1963 году Мэл продал принадлежавшую ему собственность в Калифорнии и вместе с женой Долорес и четырьмя сыновьями перебрался на восточное побережье. На вырученные деньги он основал фирму «Трежер Сэлворз», чья штаб-квартира разместилась в старом складе в городе Ки-Уэст на южной оконечности архипелага Флорида-Кис. Так преуспевающий предприниматель превратился в ловца удачи.

Его компаньоном стал Кип Вагнер, такой же одержимый страстью кладоискательства романтик, как и Фишер. Они договорились, что тот будет работать бесплатно в течение года или до тех пор, пока не найдут сокровища.

Увы, сделать это оказалось куда труднее, чем они рассчитывали. Главным препятствием стал песок. Покрытое им ровное дно было бы идеальным, если бы речь шла о поиске остовов затонувших галеонов. Но за столетия штормы и бури бесследно разметали их обломки. Поэтому ныряльщики решили сделать ставку на ценности, которые находились на испанских судах. И тут их ожидал неприятный сюрприз: добраться до твердого дна, где могли лежать тяжелые предметы, было практически невозможно. Толстый слой подвижного песка за ночь засыпал подводные траншеи, выкопанные днем.

Выручила техническая смекалка Фишера. Он придумал оригинальное устройство, названное им «почтовым ящиком», которое позволяло сравнительно легко вести подводные раскопки на значительной площади. Это был изогнутый цилиндр, крепившийся под гребными винтами катера и направлявший струю воды вертикально вниз. С помощью такого водомета за десять минут вымывалась яма в тридцать футов шириной и десять футов глубиной. Там, где слой песка был тоньше, «почтовый ящик», словно гигантский веник, сметал его с выбранного участка дна. После его осмотра катер передвигался немного дальше, и операция повторялась.

Год поисков был уже на исходе, когда упорство Мэла наконец-то дало первый результат. В мае на очередном «подметенном» участке неподалеку от Форт-Пирс открылся настоящий ковер из драгоценностей. Золотые и серебряные монеты буквально устилали дно, так что не нужно было даже выкапывать их. За два дня Фишер поднял 1933 королевских дублона, самые редкие из которых — чеканки 1702 года — продал позднее по двадцать пять тысяч долларов за штуку. Всего же в этот сезон спасатели собрали 2500 дублонов, стоивших целое состояние.

Больше года «Трежер Сэлворз» вела работы возле Форт-Пирс. Когда же поток поступавших со дна монет превратился в жалкий ручеек, спасатели не без сожаления покинули счастливое место. Теперь Фишер решил заняться поисками легендарных галеонов «Нуэстра Сеньора де Аточа» и «Санта Маргарита», которые входили в состав испанской эскадры, вышедшей из Гаваны 4 сентября 1622 года. Она везла столь большие ценности, что ее назвали «флотом сокровищ». В трюмы одного только флагмана «Аточи» погрузили 47 тонн золота и серебра. Да еще сорок три богатых купца взяли с собой много сундуков, набитых драгоценностями.

Как это не раз случалось, Атлантика сразу показала свой суровый характер: осенний шторм потопил флагмана, «Санта Маргариту» и еще шесть кораблей. Спасательная экспедиция, посланная по свежим следам королем Филиппом IV, подняла лишь две бронзовые пушки с «Аточи». Потом ураганы разметали обломки затонувших судов. Золото и серебро остались на дне в ожидании своего часа и Мэла Фишера, чтобы сделать его «королем кладоискателей».

Что же касается «Аточи» и «Санта Маргариты», то охотники за сокровищами не переставали искать их уже многие годы. И на это были веские причины.

…В тот день, 6 июля 1626 года от Рождества Христова, испанский корабль «Канделариа» с целой флотилией спасательных шлюпок стоял на якоре в том месте, где большая отмель переходит в кобальтово-синие глубины Флоридского пролива. За горизонтом на северо-востоке были зеленые острова Маркесас-Кис, а еще дальше, в семидесяти милях, — материковая часть Флориды.

Впрочем, сейчас географические координаты уже не имели значения. То, зачем приплыл сюда капитан Франсиско Нуньес Мелиан, свершилось. Он даже перегнулся через поручни, напряженно вглядываясь в происходившее внизу, на бирюзовом водном зеркале. Туда же были устремлены и взоры всех сидевших в шлюпках. Из поднятого к поверхности водолазного колокола выбрался ныряльщик Хуан Баньон. Как только его голова и блестящие черные плечи показались из воды, он несколько раз судорожно открыл и закрыл рот, словно вытащенная на берег рыба.

— Он… найден! — наконец хрипло выкрикнул Хуан. — Он найден!

С трудом удерживаясь на плаву, ныряльщик поднял над головой тяжелый металлический брусок. Возбужденные, горящие нетерпением матросы свесились через фальшборт и втащили Баньона с его находкой на палубу. Один из них поскреб ногтем почерневший брусок, и солнечный луч засверкал на серебре.

Усталый ныряльщик отстранил протянутую ему бутылку и гордо выпрямился.

— Сеньор! — закричал Хуан Баньон капитану Франсиско Мелиану. — Обещание! Моя свобода… Я требую свободы!

Капитан коснулся перевязи своей шпаги и торжественно сказал, в упор глядя на взволнованного ныряльщика:

— Баньон, я дал слово, что первый, кто найдет галеон, будет вознагражден. Если он был рабом, то получит свободу. Клянусь честью кастильских кабальеро, ты будешь свободен. А теперь, — повысил он голос, — мы все выпьем вина! Потом… все ныряльщики в воду! Впереди у нас много работы…

Так был найден один из затонувших в 1622 году галеонов — «Санта Маргарита». Испанцы подняли с него триста пятьдесят серебряных слитков и тысячи монет, несколько пушек и множество медных предметов. Остальные галеоны должны были находиться неподалеку, поскольку затонули в пределах видимости друг от друга. Однако в исторических архивах не сохранилось никаких сведений о том, что капитан Мелиан нашел их. Там лишь скупо упоминалось, что в течение четырех последующих лет он отправлял экспедиции к отмелям. Испанцы отбили три нападения голландских пиратов и утихомирили индейцев с Флорида-Кис, задобрив их ножами и сахаром. После смерти Мелиана поиски прекратились.

Зато для последующих поколений кладоискателей в архивах осталось многообещающее упоминание, что суда погибли около «островов Матекумбе». Поэтому они сосредоточили свои усилия в районе островов, которые в настоящее время носят названия Верхний и Нижний Матекумбе. Но галеоны упорно не давались им. В качестве объяснения своих неудач охотники за сокровищами традиционно ссылались на невезение, неспокойные воды, на акул и т. д. и т. п.

В отличие от них, Мэл Фишер решил начать поиски галеонов с архивов, попросив историка Юджина Лайонза взять на себя эту трудоемкую работу.

— Было холодное севильское утро февраля тысяча девятьсот семидесятого года. Туман, поднимавшийся с Гвадалквивира, клубился вокруг здания «Генеральных архивов Индий». Доктор-историк, я приехал в Севилью для изучения испанской Флориды и вообще событий, происходивших поблизости от нее, — рассказывает Лайонз. — В читальном зале архива, изучая каталог кубинских отчетов, я наткнулся на запись: «1622. Отчет Франсиско Нуньеса Мелиана… о сокровищах, спасенных с галеона… у острова Матекумбе». Это впрямую относилось к тому, что интересовало моего друга Мэла Фишера, и я заказал данный документ. Когда на мой стол лег пакет выцветших бумаг, я начал торопливо листать страницы. Почти в самом низу лежал сильно попорченный тараканами листок. Несколько раз пробежав написанное, я кое-что все-таки разобрал. Оказывается, Мелиан отыскал судно около Кайос дель Маркес — то есть Маркесас-Кис. Внимательно перечитал остальные документы и нашел подтверждение этому и в других местах. Но во многих упоминаниях о погибших в 1622 году галеонах говорится, что они затонули около островов Матекумбе. Явное противоречие. Чтобы разобраться в нем, я изучил много старых карт Флорида-Кис начиная с XVI века. Выяснилось, что в двадцатых годах XVII века словом «Матекумбе» обозначали именно Флорида-Кис, за исключением дальних островов Драй-Тортугас. А Кайос дель Маркес, которые упоминает Мелиан, — это островки, известные сегодня как Маркесас-Кис. Получалось, что галеоны лежат в сотне миль от места, где их искали. Я сразу же написал Мэлу о моем открытии и о том, что погибшие суда наверняка находятся между Ки-Уэст и Драй-Тортугас, а их флагман «Аточа» и «Санта Маргарита» лежат где-то поблизости от Маркесас-Кис.

Итак, историк Юджин Лайонз сделал первый, нет, не шаг, а шажок на пути к успеху: подтвердил, что галеоны затонули у южной оконечности Флориды, которую испанцы называли Матекумбе, и даже указал наиболее вероятное место — район крошечных островков Маркесас-Кис.

Впрочем, «исторический след» отнюдь не решил всех проблем. Главная из них — как прочесать сотни тысяч квадратных миль морского дна. Хотя «Трежер Сэлворз» набрала тридцать пять ныряльщиков-аквалангистов, даже для такой многочисленной команды это было нереально. Единственный выход — использовать катера, буксирующие на тросе магнитометры. Но галеоны затонули в открытом море, где нет неподвижных ориентиров. Значит, не исключено, что во время поисков какие-то участки могут остаться необследованными. Чтобы этого не произошло, Фишер предложил оригинальный метод: ставить в море по две навигационные вышки на расстоянии трех миль одна от другой. Возвышаясь на 10–15 футов над водой, они посылали микроволновые сигналы, по которым катера точно определяли свое местоположение. Таким образом можно было гарантировать, что охвачен каждый дюйм дна.

К неудовольствию пайщиков, Фишер пошел на дополнительные, весьма значительные расходы, заказав снимки района поисков из космоса; попробовал аппаратуру для атомного анализа проб воды и даже подумывал о приобретении дельфинов, чтобы обучить их находить на дне золотые и серебряные предметы. От этой затеи его заставило отказаться лишь то, что сокровища скорее всего погребены глубоко в песке и поэтому «интеллектуалы моря» не смогут обнаружить их.

По завершении всех подготовительных работ в 1970 году Мэл Фишер и его команда прибыли к Маркесас-Кис. Увы, несмотря на «супертехнику», долгие месяцы «улов» ограничивался лишь ржавыми консервными банками, бочками да обрывками металлических снастей. Таяли деньги и надежды акционеров «Трежер Сэлворз», но ее глава не унывал: «Чем большую площадь мы избороздим впустую, тем ближе наш час».

Когда к лету 1971 года обследованная зона достигла 120 тысяч квадратных миль, появились первые обнадеживающие находки. Началось с того, что магнитометр на одном из поисковых катеров зарегистрировал слабый всплеск. Поколебавшись — опять, наверное, какой-нибудь железный хлам, — дежурный аквалангист вернулся на это место и прыгнул в воду. Видимость на шестиметровой глубине была отличной, и он сразу увидел лежащий на песке ствол старинного мушкета. Чуть дальше — короткая абордажная сабля и второй мушкет. Поставив буй, ныряльщик решил осмотреть соседние участки дна, и, как оказалось, не зря: метрах в тридцати торчал большой якорь.

Вернувшись на катер, аквалангист выпустил сигнальную ракету. С «Бесстрашного» — штабного судна экспедиции — немедленно примчался томившийся без дела фотограф Дон Кинкайд, которому было поручено снимать любые находки. Запечатлев на цветную пленку саблю и мушкеты, он опустился на дно, чтобы выбрать наиболее удачный ракурс для съемки якоря. И чуть было не выронил бокс с камерой. Прямо перед ним на песке отчетливо виднелись несколько желтых колец массивной цепочки. Еще не веря в удачу, Кинкайд потянул за конец и вытащил золотую цепочку длиной в два с половиной метра. Так была сделана первая серьезная заявка на испанские сокровища.

В последующие недели команда Фишера обнаружила много серебряных монет, инкрустированные ложки и тарелки, золотой боцманский свисток, исправную бронзовую астролябию, а также дюжину небольших золотых слитков.

Не было сомнений, что они напали на след испанского корабля. Но какого? Фишер терялся в догадках. Ни одна из находок не могла пролить на это свет. На грубо отлитых слитках не было ни клейма испанского налогового ведомства, ни римских цифр, указывающих из вес. К тому же они не числились в грузовом манифесте ни одного из затонувших галеонов. Следовательно, это была контрабанда, которую с равным успехом могли припрятать и на «Аточе», и на «Санта Маргарите».

Впрочем, Фишер полагал, что, в конце концов, нет большой разницы, следы какого именно галеона они обнаружили. Куда важнее, что теперь появилась возможность восстановить общую картину кораблекрушения. Судно, видимо, наскочило на риф, возле которого лежал якорь. Причем, повредив корпус, оно затонуло не сразу, а некоторое время дрейфовало по ветру, постепенно разваливаясь, теряя людей и груз на площади в несколько квадратных миль. Следовательно, основные обломки находятся дальше к юго-востоку на большей глубине.

Подводный сезон 1972 года не принес ничего нового. С приходом следующей весны аквалангисты возобновили поиски все у тех же островков Маркесас-Кис. И вот сначала тоненькой струйкой потекли серебряные монеты, потом струйка превратилась в поток, и, наконец, ныряльщики открыли целую «серебряную залежь». Монет было так много, что они в шутку окрестили это место «Испанским банком». Он-то и помог разгадать тайну погибшего галеона.

Четвертого июля младший сын Фишера четырнадцатилетний Кейн углядел на дне какой-то странный предмет, похожий, по его словам, на «большущую буханку хлеба». Когда «буханку» достали, она оказалась слитком серебра, на котором стояли цифры 569. Сопровождавший экспедицию историк Юджин Лайонз взялся за копии документов из севильского архива. В грузовом манифесте «Аточи» нашелся слиток с таким номером. Там же был указан и его вес — 28 килограммов. Как раз столько и весила находка. Итак, все стало на свои места: под водой у Маркесас-Кис скрывались обломки флагмана «флота сокровищ».

Но и после этого отыскать и достать испанские сокровища, разбросанные на большой площади да и к тому же занесенные толстым слоем донных осадков, оказалось далеко не просто. В конце концов Фишер пришел к однозначному выводу: нужно изготовить большие по размеру «почтовые ящики», которые подавали бы сильные струи для размыва грунта. Для этой цели он приобрел два мощных буксира с Миссисипи с огромными гребными винтами. Один из них — «Северный ветер» — Мэл отдал под командование своему старшему сыну Дирку, а второму сыну Киму предложил стать капитаном другого буксира «Южный ветер».

Используя эти буксиры с усовершенствованными «почтовыми ящиками», которые не только перемещали сразу тонны песка, но и намного улучшали видимость под водой, спасатели пошли по следу прежних находок к юго-востоку от места обнаружения якоря галеона. Сначала им попадались обросшие ракушками мушкеты, сабли, свинцовые пушечные ядра. Потом пошли россыпи серебряных монет.

Однажды Дирк Фишер вынырнул на поверхность рядом с «Южным ветром», сжимая в руках круглый предмет. Это была лоцманская астролябия, несколько веков пролежавшая на дне глубоко под песком. Тем не менее она сохранилась так хорошо, что ею вполне можно было пользоваться и сейчас. Кстати, последующие исследования показали, что астролюбия сделана в Лиссабоне неким Лопу Оменом около 1560 года, который конечно же не мог предположить, что его трудом будут любоваться далекие потомки.

На следующий день между якорем и «Испанским банком» аквалангисты нашли два золотых слитка и золотой диск весом четыре с половиной фунта. А 4 июля водолаз Блеф Мак-Хейли, несмотря на волнение моря обследовавший края «Испанского банка», наткнулся на маленькие четки из кораллов и золота. «Хотел бы я знать, кто сжимал эти бусинки, когда корабль шел ко дну?» — задумчиво сказал он, рассматривая позднее свою находку.

…В романе Стивенсона «Остров сокровищ» доктор Ливси предупреждал Джона Сильвера, охотившегося за сокровищами: «Будьте начеку после того, как найдете их». Фишер убедился в справедливости этого совета на собственном опыте. Неприятности вследствие финансовых затруднений и противодействия конкурентов плюс опасности, неминуемые в подводной охоте, все плотнее обступали его. Однажды, пока «Южный ветер» занимался расчисткой дна, в море со стороны кормы неожиданно появился непрошеный гость. Десятилетний мальчишка попал под винты, прежде чем кто-нибудь успел остановить его. На вертолете его срочно доставили в Ки-Уэст, но в больнице он умер.

В комиссию по ценным бумагам и валюте поступили жалобы на «Трежер Сэлворз», и контролеры начали проверку счетов компании. Найденные сокровища являлись основным источником средств для текущих расходов: «Аточа» уже дала богатый «урожай». Были подняты 11 золотых и 6 240 серебряных монет, десять золотых цепей, два кольца, несколько золотых слитков и дисков, золотая чаша для умывания и редкой красоты серебряный кувшин. Кроме того, аквалангисты могли похвастаться, что собрали целый музей старинных вещей: оловянные тарелки и навигационные инструменты, мушкеты, аркебузы, сабли, кинжалы. Археолог Дункан Мэтьюсон фотографировал дно океана, фиксируя место находки каждого предмета. Это пролило свет на обстоятельства кораблекрушения. Исходя из них он выдвинул новую гипотезу о том, насколько далеко друг от друга были разбросаны обломки «Аточи» и что основной груз лежит на большой глубине.

С наступлением 1975 года судьба, казалось, наконец-то повернулась к упрямцу Мэлу. Для его команды это был уже шестой сезон поисков у островов Маркесас-Кис. «Аточа» подарила аквалангистам довольно много восьмиреаловых монет, три золотых слитка и золотой боцманский свисток. Затем Дирк Фишер, руководствуясь предположениями Мэтьюсона, повел «Северный ветер» на глубины за островок Квиксэндс.

Тринадцатого июля он в одиночку плавал под водой, осматривая скалистое дно океана. Неожиданно перед Дирком открылась фантастическая картина — груда позеленевших, похожих на бревна предметов, открыто лежавших на дне, словно кто-то заранее очистил их от наносов, чтобы порадовать долгожданного визитера. Это были пять бронзовых пушек с галеона.

— Он вылетел на поверхность с таким отчаянным, как нам показалось, воплем, что мы подумали: на него напала акула, — позже вспоминала жена Дирка Фишера Анхель. — Затем мы услышали слово «пушки» и тоже дружно завопили от радости.

Потом в тридцати метрах от первой находки были обнаружены еще четыре бронзовые пушки. Все были безмерно счастливы: сокровища «золотого» галеона где-то рядом. Но вместо заслуженного торжества впереди их ждала самая горестная из потерь.

Девятнадцатого июля младший Фишер повел «Северный ветер» назад к Маркесас-Кис, к месту кораблекрушения. На ночь они встали на якорь к юго-западу от островов. Перед самым рассветом буксир вдруг дал течь, накренился и внезапно опрокинулся. Восемь человек команды были сброшены в море, но трое — Дирк и Анхель Фишеры и Рик Гейдж — застряли в подпалубном отсеке и погибли.

Причину трагедии установить не удалось. Поговаривали, что она была результатом диверсии завистливых конкурентов, надеявшихся таким способом заставить Мала Фишера отказаться от дальнейших поисков груза «Аточи».

Страшный удар не сломил упрямца Мэла. Прежде всего он распорядился об охране бронзовых пушек, которые извлек из глубин веков его сын.

— Дирк очень хотел, чтобы они попали в музеи, — впоследствии объяснил Фишер журналисту.

Затем он подготовил к работе еще более мощное судно, стовосьмидесятифутовый тендер, который сразу же доказал свою эффективность. Благодаря его винтам, мало чем уступавшим самолетным пропеллерам, расчистка дна пошла намного быстрее.

Лишь начавшиеся зимние штормы заставили Мэла Фишера объявить очередные каникулы. Впоследствии это стало привычным графиком: три-четыре месяца зимнего отдыха, а с приходом весны возобновление спасательных работ по подъему драгоценного груза «Аточи». Впрочем, выпадали недели и даже месяцы, когда стрелки магнитометров не подавали признаков жизни, а ныряльщики возвращались с пустыми руками. И если бы не настойчивость Фишера, «Трежер Сэлворз» наверняка свернула бы свои операции. Тем более что она вступала в полосу финансовых трудностей. Миллионы, которые Фишер добыл на дне, ушли на погашение кредитов и уплату налогов. Акционеры требовали выплаты дивидендов, а у него порой не было денег, чтобы купить горючее для поисковой флотилии.

Долгожданная передышка пришла летом 1980 года, когда аквалангисты напали на многообещающие следы в нескольких милях к востоку от предполагаемого места гибели «Аточи». Сильный всплеск магнитометра навел их на якорь и медный котел. Затем поблизости была обнаружена груда балластных камней, а также изделия из керамики и россыпь монет. Чуть дальше тянулась полоса дна длиной четыре тысячи футов, буквально устланная испанским золотом и серебром. Причем, судя по номерам на слитках, это был груз другого галеона — «Санта Маргарита». Его стоимость составила около 20 миллионов долларов, что позволило Фишеру на следующий год вновь вернуться к «Аточе».

Решающую роль тут сыграл археолог экспедиции Мэтьюсон. С первого дня он вел план-карту, на которую наносил каждую, даже мельчайшую находку. Подсчитав «трофеи» и изучив грузовой манифест «Аточи», Мэтьюсон пришел к выводу, что основная часть ценностей пока не обнаружена.

Минуло еще пять лет. И вот весной 1985 года ныряльщики вымыли обручи от бочек, 414 серебряных дублонов, 16 брошей с изумрудами и несколько золотых слитков. Восторгам не было предела. Зато потом в течение полутора месяцев не последовало ни одной находки. Неужели Мэтьюсон ошибся? Или же они отклонились в сторону от линии дрейфа «Аточи»? Эти сомнения не давали покоя не только Мэлу Фишеру, но и остальным членам экспедиции.

Утром 20 июля магнитометр поискового катера зарегистрировал наличие под водой значительной массы металла. Энди Матроски и Грег Уэрхем, дежурившие в тот день, не мешкая отправились под воду. На глубине восемнадцати метров Энди заметил на песке тусклые светлые пятнышки. Рядом высилась обросшая водорослями глыба, этакая подводная скала в миниатюре. «Откуда она взялась на ровном дне?» — удивился Матроски. Знаками подозвал товарища, у которого был ручной металлоискатель. Стоило Уэрхему поднести щуп к загадочной глыбе, как в наушниках раздался пронзительный вой. По выражению его лица Матроски догадался, что объект их интереса таит в себе какой-то сюрприз. На всякий случай он осторожно поскреб «камень» ножом. На коричнево-зеленом фоне заблестела узкая серебряная полоска. Для опытных ныряльщиков все стало ясно: то, что казалось обломком скалы, в действительности было нагромождением серебряных слитков.

Не удержавшись, прямо под водой Матроски и Уэрхем заключили друг друга в объятья. «Мы напали на коренную жилу!» — не сговариваясь, в одни голос прокричали они, как только вынырнули у борта подошедшего на всякий случай «Южного ветра». Это известие произвело эффект разорвавшейся бомбы. Расхватав маски и акваланги, все, кто находился на судне, горохом посыпались в воду.

Через час на палубе «Южного ветра» открылось расширенное заседание штаба экспедиции. Мнение, к которому пришли его участники, было единодушным: здесь, в сорока милях от Ки-Уэста и в десяти от Маркесас-Кис, лежала главная часть груза галеона «Нуэстра Сеньора де Аточа». Причем судьба распорядилась так, чтобы его нашли ровно через десять лет, день в день, после трагической гибели троицы Дирка Фишера.

— В тот день больше никто не стал опускаться под воду. Мы еще раз помолились за близких всем нам людей, которые отдали жизни, чтобы приблизить этот успех. Ну а потом началась обычная рутинная работа, — вспоминает Мэл Фишер. — С утра до вечера мы поднимали слитки серебра. Их оказалось так много, что пришлось приспособить для этого проволочные корзины, позаимствованные в одном из универсамов Ки-Уэста. Когда позднее, уже в штаб-квартире нашей фирмы «Трежер Сэлворз», мы подсчитали «улов», то сами с трудом поверили результатам: 3 200 изумрудов, сто пятьдесят тысяч серебряных монет и свыше тысячи слитков серебра весом в среднем около сорока килограммов каждый. По самым скромным оценкам эти сокровища стоят более четырехсот миллионов долларов и являются самыми большими из всех, когда-либо поднятых со дна.


Глава третья. ПИРАТСКИЕ СОКРОВИЩА

«ВЕСЕЛЫЙ РОДЖЕР» РЕЕТ НАД МОРЯМИ

Историки считают, что пираты появились одновременно с морским торговым судоходством. Еще до нашей эры легендарный Одиссей сталкивался в ними во время своих странствий. Настоящий «золотой век» пиратства настал с открытием Америки. Корабли с «веселым Роджером» — черным пиратским флагом с черепом и костями — можно было встретить везде. Но главной ареной их «подвигов» стало Карибское море и рассеянные по нему архипелаги Антильских островов, имевшие множество укромных заливов для якорных стоянок.

Выпустил же пиратского джинна из бутылки королевский двор в Мадриде. Дело в том, что Испания считала себя единоличной хозяйкой всех земель, расположенных к западу от пограничного меридиана, который был установлен договором о разделе колоний от 7 июля 1494 года. Поэтому испанский король решил полностью изолировать свои заморские владения от остального мира, чтобы обеспечить метрополии исключительное право на торговлю с ними.

Слухи о сказочных богатствах, которые потекли в Европу из Нового Света, вызвали зависть многих тогдашних монархов. Первым не выдержал французский король Франциск I. С его ведома и при высочайшем покровительстве в Карибское море вторглись французские пираты. Поскольку они действовали, можно сказать, «официально», в отличие от обычных грабителей с морских дорог, из называли «каперами» (от голландского «капер» — «морской разбойник»).

Особенно мрачную славу снискал пират-флорентиец на французской службе Джованни да Керраццано, прозванный испанцами Хуаном Флорином. Именно он перехватил первые два галеона с золотом и другими сокровищами, отнятыми у последних вождей ацтеков и инков Монтесумы и Куатемока. «Это был груз, превосходящий по своей ценности все, что до того времени перевозилось по воде, — свидетельствует французский хронист. — Пираты захватили изумруд величиной с кулак, ограненный в виде правильной пирамиды; золотые маски и украшенные золотом облачения жрецов; огромную серебряную змею и одежды из разноцветных перьев столь искусной работы, что казалось, будто они скроены из тончайшего шелка, а также тысячи золотых пластин и множество предметов огромной художественной ценности».

В числе других каперов большой известностью пользовался Франсуа Леклерк, державший в страхе испанцев на Эспаньоле, как тогда именовали остров Гаити, и в Пуэрто-Рико. Он разграбил беззащитные прибрежные поселения, напал на Сантьяго-де-Куба, а в 1555 году снарядил экспедицию из десяти кораблей и захватил Гавану. Восемнадцать дней каперы хозяйничали в городе и покинули его, обобрав жителей до нитки.

Не осталась в стороне и Англия, набиравшая морское могущество. Ее не устраивала лишь контрабандная торговля с испанскими колониями. «Королевские пираты», или, как их еще называли, корсары, начали совершать налеты на испанские гавани-форты, разбросанные вдоль побережья Центральной и Южной Америки. Причем в Англии им выдавались официальные грамоты, в которых указывалось, кто является врагом, а кто — союзником, и оговаривались условия дележа добычи. Обычно девяносто процентов получал корсар, а десять шли в королевскую казну.

Число английских корсаров и пиратов, оставивших кровавый след в бурной истории Антильских островов, столь велико, что перечислить всех просто невозможно. Достаточно назвать лишь некоторых, наиболее знаменитых и дерзких: Джон Хоккинс, Фрэнсис Дрейк, Томас Баскервилл, Уолтер Рэли. Немало галеонов с ценными грузами стало их добычей. А к середине XVI века английское пиратство в Карибском море достигло таких масштабов, что превратилось в настоящее бедствие для Испании. Шутка ли сказать, оно ежегодно наносило ущерб, исчисляемый суммой в три миллиона золотых дукатов.

Следующую страницу в истории пиратства в Карибском море написали буканьеры и флибустьеры, пришедшие на смену «королевским пиратам». Происхождение этих морских разбойников весьма любопытно. К началу XVII века коренные жители Эспаньолы — индейцы, не в силах терпеть безжалостную эксплуатацию испанских завоевателей, почти поголовно покинули остров. Вскоре на Эспаньолу, как на «землю обетованную», начали стекаться со всех концов Нового и Старого Света беглые матросы, преступники, жертвы религиозных гонений, потерпевшие кораблекрушение. Основным занятием этих пришлых людей стало скотоводство. У оставшихся на острове индейцев они научились заготавливать впрок мясо крупного рогатого скота без применения соли — продукта в те времена редкого и дорогого. Мясо разрезали на узкие длинные куски и обжаривали на медленном огне, в который подкладывали кости и шкуры убитых животных. Очаг, на котором таким способом коптили мясо, индейцы называли «букан», а поселенцы получили имя буканьеров.

Испанские законы запрещали всякую торговлю с иностранцами на территории колоний в Новом Свете. Это породило оживленную контрабанду на Карибах, которой во многом способствовали буканьеры: они снабжали контрабандистов отличным копченым мясом в обмен на ружья, свинец, порох, ножи. Испанцы неоднократно пытались выселить с Эспаньолы незваных гостей, подрывавших монополию их торговли. После прибытия туда в 1639 году большого карательного отряда буканьерам в конце концов пришлось покинуть обжитые места.

Они перебрались на соседний остров Тортуга и, предвидя возможные репрессии со стороны испанцев, создали свое войско, флот и казну, готовые в случае необходимости отстоять независимость. Островом управлял совет старейшин из числа опытных пиратских капитанов, нашедших на Тортуге надежное укрытие. Они-то и превратили маленькое государство охотников и скотоводов в вотчину морских разбойников. Основным занятием буканьеров стало не скотоводство, а грабеж «Золотого флота» Испании.

Со временем обитатели Тортуги взяли себе новое имя — флибустьеры (от голландского слова «фрипутер», что значит пират). Сначала колонисты-англичане переделали его в «фри бутер» — «вольные грабители», а затем выходцы из Франции придали ему окончательное звучание. Правда, свободолюбивые жители острова не считали себя пиратами в обычном понимании и всячески старались подчеркнуть, что таковыми они являются только по отношению к испанцам.

Географическое положение Тортуги облегчало флибустьерам нападения на «Золотой флот». Наветренный проход был воротами в Атлантику, которые галеоны не могли миновать. Огромные морские караваны растягивались в пути на многие мили. Этим пользовались флибустьеры, атакуя отставшие от конвоя суда на своих быстроходных бригантинах, корветах и барках. Причем больше четырнадцати пушек они на свои корабли не ставили, в основном ставка делалась на мушкеты и искусство абордажного боя.

Самыми видными предводителями флибустьеров были Легран, Эдвард Мэнофилд, Генри Морган, Джон Коксон, Эдвард Дэвис и Джон Кук. Под их руководством производились систематические налеты не только на испанские галеоны, но и на форты и гавани испанских колоний в Новом Свете. Наибольший урон Испании нанес Генри Морган, избранный вожаком в 1667 году. Уже следующей весной он буквально опустошил гавани Портовельо и Маракайбо. Тремя годами позже Морган высадился на восточном берегу Панамского перешейка, добрался до Панамы, сжег этот город и с грузом награбленного золота возвратился на корабль. За шесть лет этот флибустьер ограбил 22 города, 25 селений и 250 судов! Причем за разбойничьи «подвиги» английский король пожаловал ему дворянское звание и пост вице-губернатора Ямайки, которую пират сделал своей базой.

Но дни пиратской республики были сочтены. Англия наконец поняла, что такой союзник, как «вольница Тортуги», ей невыгоден. Ходили слухи, что на английских плантациях рабы тайно получают оружие с острова Тортуга. К тому же опасность восстания на Барбадосе и Ямайке превысила те плюсы, которые имели британские наместники за предоставление жителям Тортуги патентов, дающих право нападать на испанцев в открытом море. И когда в 1697 году Франция, а затем и Англия объявили флибустьеров вне закона, они превратились в обычных пиратов, были вынуждены покинуть Тортугу, Эспаньолу и Ямайку — и стали грабить не только испанские корабли, но даже захватывали без разбора любые купеческие суда — английские, французские, голландские, португальские. Эти пираты оставили баснословное наследство, в основном не востребованное до наших дней, — множество пиратских кладов.


ДЕЛО СЛУЧАЯ

Как свидетельствует статистика, значительная часть пиратских кладов была найдена случайно. Иной раз баловень судьбы не сразу и понимал, какое богатство буквально у него под руками. Так случилось с одним флоридским рыбаком в 1939 году. С небольшой глубины он поднял несколько тяжелых продолговатых камней: они понадобились ему для балласта. Позднее он спокойно выбросил их за борт. На дне лодки остался один камень, на котором старик молотком выпрямлял гвозди. Прошло два года. От частых ударов камень почему-то стал мягким и начал блестеть. И тут рыбака осенило: его «наковальня» вовсе не камень, а слиток чистого серебра. Рыбак едва не зарыдал от жалости к самому себе. Еще бы, ведь там, где он поднял слиток, таких «камней» была целая груда. Но ему и в голову не могло прийти, что это серебро с какого-нибудь пиратского судна, чьи владельцы решили не зарывать клад, а просто спрятать его на дне в укромной бухточке. Рыбак вспомнил, что находка была сделана где-то в лагуне возле рифов к юго-востоку от острова Пиджен-Кейс. Он избороздил все бухты и лагуны вдоль и поперек, но время стерло из памяти ничем не примечательное место, где рыбак доставал со дна балластные камни-слитки.

Лет тридцать назад в штате Нью-Джерси, на берегу Атлантического океана, в живописном загородном парке «Эсбари» рабочие рыли котлован под плавательный бассейн. И вдруг ковш грейфера подцепил какой-то плотный и тяжелый предмет, повредив его оболочку. Когда ковш поднялся, механик грейфера с изумлением увидел, как из странного предмета золотым дождем посыпались монеты. Оказалось, что машина ненароком вытащила из земли большой кожаный мешок, туго набитый золотыми старинными монетами Франции, Англии и Испании. Судя по всему, это был пиратский клад, хотя кем и когда он спрятан — установить не удалось.

Несколькими годами раньше в том же Нью-Джерси рыбак Уильям Коттрелл прогуливался летним утром по пустынному пляжу в местечке Хайлендз, под Нью-Йорком. Неожиданно в песке блеснула золотая монета. Это был испанский дублон 1713 года чеканки. В тот же день приятель Коттрелла нашел еще один дублон, но уже другого года чеканки. В последующие пять дней жители Хайлендза, побродив по пляжу, отыскали еще пять золотых монет.

Откуда они взялись на пляже? Сколько ни ломали головы местные старожилы, приемлемых объяснений найти не смогли. Ни о каких галеонах, затонувших вблизи побережья, никто никогда не слышал. А вот то, что монеты оказались разного происхождения, скорее всего, могло указывать на пиратский клад, видимо размытый во время шторма.

О находке пронюхали газетчики. Этого было достаточно, чтобы тихий дачный поселок на берегу залива Санди-Хук лишился своей прелести — первозданной тишины и уединения. В Хайлендз устремились кладоискатели из Нью-Йорка. Сначала они приезжали сотнями, потом повалили тысячами. Пляж был перекопан много раз. А тут еще кто-то пустил слух, будто уже найдено несколько слитков золота. Газеты тут же разнесли по всей Америке: прямо на пляже люди выкапывают золото!

Электрички, автобусы, автомашины доставляли на пляж Санди-Хук все новых и новых алчущих кладоискателей. Те, кто успел «застолбить» участки пляжа, не подпускали пришельцев к своей «законной» территории. Повсюду то и дело вспыхивали ожесточенные драки. Полиция штата Нью-Джерси была вынуждена выслать на берег залива усиленные патрули, чтобы навести хоть какой-то порядок. Любопытно, что многие охотники за кладами приезжали с собаками. Животные, должно быть искренне удивленные поведением своих хозяев, тем не менее послушно выполняли их команды: вместе с людьми рыли песок.

Полторы недели «хайлендзская золотая микролихорадка» трясла ньюйоркцев. Всего они нашли 23 золотых дублона, зато выложили владельцам скобяных магазинов несколько сот тысяч долларов. Бойкие торговцы перевезли на пляжи целые склады лопат, кирок, граблей, здорово заработав на этом.

Как же все-таки попали испанские дублоны в Хайлендз? Сотрудники Национального исторического музея Нью-Йорка поддержали «пиратскую версию». Поскольку залив Санди-Хук когда-то посещался флибустьерами, двадцать три монеты вполне могли быть частью их клада.

Впрочем, возможно и другое объяснение. Не исключено, что кто-то подсказал фабрикантам тех же лопат и кирок простую, но гениальную идею: разбросать по пляжу старинные монеты. Остальное довершили газетчики и алчность.


ТАЙНА УТЕСА ПЕРСЕ

С трудом сохраняя равновесие на скользком выступе скалы, Джордж из предосторожности еще раз дернул только что вогнанный крюк. «Вроде не шатается», — с усталым безразличием подумал он, закрепляя на крюке веревку. Обессиленный, он приник к шершавому холодному камню, чтобы дать передышку измученному телу. Джордж был опытным альпинистом, но то, что ему пришлось испытать вчера и сегодня, не шло ни в какое сравнение с предыдущими восхождениями. Триста футов по отвесной скале в густом, как сметана, предутреннем тумане, когда порой не видно даже кончиков собственных пальцев! Он вбил десятки крючьев, цеплялся чуть ли не зубами, чтобы преодолеть за два утра отрезок, на который в обычных условиях ушло бы три-четыре часа. Впрочем, в ясную погоду его сняли бы с утеса на первой же сотне футов.

Джордж пересчитал висевшие у пояса скальные крючья. Двенадцать штук. Значит, еще ярдов на шесть ближе к цели. «Ничего, до вершины осталось каких-нибудь сто пятьдесят — двести футов. Завтра во что бы то ни стало буду там», — постарался приободрить он себя.

Внезапно снизу, где в небольшой лодке у подножия скалы остался Генри, донеслись неясные голоса. Джордж вздрогнул, чуть было не сорвавшись с узенького карниза. «Неужели все-таки накрыли?» — От отчаяния руки и ноги стали ватными: вся его многочасовая эквилибристика на мокрой стене оказалась напрасной. «Нет, это просто местные рыбаки», — успокоил он себя, хотя прекрасно понимал, что ни один нормальный человек не отправится ловить рыбу в такую погоду. Это могли быть только полицейские. И словно для того, чтобы рассеять его сомнения, снизу прозвучал рев мегафона:

— Мистер Краф, мистер Краф! Немедленно спускайтесь, немедленно спускайтесь! Мистер Краф…

Джордж оцепенело смотрел в клубящуюся мглу у себя под ногами. Итак, тщательно разработанное предприятие все же провалилось. Клад капитана Дюваля ускользнул от них, когда до него, казалось, оставались считанные метры.

…Во всей Канаде для скалолазов едва ли сыщется другой такой «орешек», как утес Персе у восточного побережья полуострова Гаспе, похожий на торчащий из воды кривой орлиный коготь. И все же вот уже двести лет, подобно магниту, он притягивает к себе охотников за кладами. Десятки смельчаков старались взобраться на него, но все были вынуждены отступить. Персе действительно неприступен. С трех сторон его окружают подводные камни и скалы, закрывающие подход к утесу. С четвертой — вертикальная стенка, ближе к вершине переходящая в нависающий над водой огромный выступ.

Немало попыток покорить Персе заканчивалось трагически. Причем больше всего погибших приходится именно на этот единственно возможный путь к вершине: скалолазы срывались, пытаясь преодолеть стенку с отрицательным наклоном, когда до цели было, что называется, рукой подать. Чтобы положить конец бессмысленной гибели людей, парламент провинции Квебек принял специальный закон, запрещающий восхождения на утес Персе и налагающий немалый штраф на нарушителей.

И все же паломничество к утесу Персе не прекращается. Каждый год с приходом весны, когда на юр тянутся караваны гусей, в окрестностях утеса появляются небольшие группы с палатками и надувными лодками. И хотя все они выдают себя за охотников или любителей рыбной ловли, местные жители скептически посмеиваются: слишком уж красноречивы их битком набитые рюкзаки с веревками, крючьями и другим альпинистским снаряжением. Да и свои лагеря они стараются разбить обязательно поближе к вожделенному утесу.

Скалолазы идут на приступ Персе вовсе не из спортивного азарта. Их манят на вершину сокровища пирата Дюваля. В отличие от Кидда, Моргана, Черной Бороды и других знаменитых флибустьеров, он не был звездой первой величины среди членов «свободного братства», промышлявших морским разбоем у берегов Америки. И если его имя вошло в историю пиратства, то этим Дюваль обязан исключительно незаурядной выдумке, которую он проявил, припрятывая награбленные богатства.

Если верить преданиям, когда английские военные фрегаты блокировали шлюп Дюваля у полуострова Гаспе, пират решил укрыть сундук с золотом и драгоценными камнями в одной из расщелин на вершине утеса Персе.

Проводник-индеец показал пиратам, как вскарабкаться на небольшую площадку на скале, высившейся рядом. Оттуда один из канониров Дюваля принялся обстреливать из мушкета вершину утеса пулями, к которым был прикреплен прочный линь. Наконец после множества неудачных попыток одна из них все же перелетела через Персе и повисла в нескольких десятках футов над водой. Каким-то образом пираты ухитрились зацепить болтающийся конец линя. Дальше дело пошло проще. К линю привязали толстый канат и тоже протащили через зазубренный выступ у вершины. Кто-то из матросов взобрался по канату наверх, с помощью поднятых туда талей втащил сундук с драгоценностями и спрятал его в расщелине. Но Дюваль на этом не успокоился. Чтобы обезопасить свои сокровища, он приказал подтянуть на скальную площадку, откуда был заброшен линь, бочку пороха и взорвал ее. Вместе со скалой взрыв обрушил и изрядный кусок самого утеса, образовав тот самый непреодолимый выступ, что позднее стоил жизни многим скалолазам, пытавшимся добраться до клада капитана Дюваля.

Конечно, любая легенда, пусть даже самая правдоподобная, не смогла бы столько лет подогревать интерес кладоискателей к неприступному утесу. Секрет в другом. Еще в прошлом веке богатый канадец, по имени Кингсли, загорелся идеей подтвердить или опровергнуть саму возможность существования пиратского клада на вершине Персе. Поскольку никаких достоверных документов на сей счет не сохранилось, Кингсли обратился за помощью к геологам. За большое вознаграждение он пригласил двух видных специалистов и попросил их дать заключение: является ли злополучный выступ у вершины результатом естественных геологических процессов, или же он образовался в результате взрыва?

Геологи провели на Гаспе около месяца, обследовали все окрестные скалы и утесы, собрали массу образцов горных пород. Затем они засели за расчеты. Именно их выводы до сих пор не дают покоя кладоискателям. Утес действительно имеет необычную для здешних мест конфигурацию, поскольку его верхняя часть под острым углом выступает над остальным массивом. Если бы когда-то часть монолита откололась под влиянием погодных условий или по иным природным причинам, то трещина, скорее всего, прошла бы от основания до вершины без крутого излома. Следовательно, весьма вероятно, что разлом был вызван взрывом.

Ничего более определенного геологи сказать не могли. Но и этого оказалось достаточно, чтобы существование клада на утесе Персе стало считаться «научно подтвержденным» фактом. В наши дни охотники за сокровищами неоднократно пытались использовать вертолеты. Однако оказалось, что и этот путь исключен. Иглоподобная вершина не дает вертолету возможности зависнуть над утесом, чтобы спустить на тросе поисковиков. Если же попытаться произвести десантирование с большой высоты, то постоянно дующие там сильные ветры наверняка разобьют смельчака об острые скальные выступы. Так что до сих пор никто не может ответить, соответствует ли истине заманчивая легенда о кладе капитана Дюваля.


ПИРАТСКОЕ ЗАКЛЯТЬЕ

«Призываю Вельзевула и всех его демонов сохранить тайну этого клада. И пусть тот, кто дотронется до моего золота, знает, что обратный путь его будет не длиннее лезвия ножа» — так, если верить легендам, звучало пиратское заклятье. Оно якобы произносилось над тем местом, где зарывались сокровища, и, как сказали бы теперь, попав в единое информационное поле Земли, затем надежно охраняло спрятанный клад. Именно пиратским заклятьем многие объясняли неудачи, которые преследовали кладоискателей на «Острове сокровищ» — острове Кокос, затерянном в Тихом океане в трехстах милях от Галапагосов. На этом крошечном осколке суши — четыре на две мили — побывало больше пятисот экспедиций, но ни одна из них не нашла никаких ценностей.

Впервые о Кокосе заговорили в сороковых годах прошлого века, когда Америку облетела весть, что на нем спрятаны так называемые «сокровища Лимы». Их история уникальна даже для того времени, когда людей трудно было удивить самыми фантастическими приключениями. Седьмого сентября 1820 года в перуанском порту Кальяо на шхуну «Дорогая Мэри» было погружено огромное количество драгоценностей: золотые слитки и усыпанные брильянтами распятия, сабли, эфесы которых переливались драгоценными камнями, и жемчужные ожерелья, тяжелые платиновые браслеты с рубинами и изумрудами, огромные золотые сосуды и прочая утварь многочисленных католических храмов Лимы. Особенно выделялась отлитая из чистого золота, почти двухметровая статуя Пресвятой Девы Марии с Младенцем на руках. Все эти сокровища собрала лимская знать, чтобы переправить в Испанию, поскольку к столице вице-королевства подходила повстанческая армия генерала Хозе де Сан-Мартина.

Но капитан шхуны Томпсон сговорился с командой: ночью часовые, охранявшие ценности, были перебиты, а «Дорогая Мэри» ушла из Кальяо. На четвертый день плавания она достигла Кокоса. Раньше Томпсон никогда не был там, но слышал, что на острове обитают лишь ядовитые змеи да москиты. Лучшего места, чтобы спрятать сокровища, даже не придумать. Однако осуществить задуманное оказалось не так-то просто. С моря Кокос выглядел неприступной темно-зеленой скалой. Из кипящего белой пеной прибоя, словно крепостные стены, вздымались отвесные береговые обрывы. Томпсон долго кружил вокруг острова, прежде чем рискнул зайти в одну из двух бухт под названием Чатам. Три дня ушло на то, чтобы переправить со шхуны на берег многие тонны драгоценностей и укрыть их. Когда работа была уже закончена и «Дорогая Мэри» готовилась к выходу в море, в бухту ворвался испанский фрегат. Его командир догадался, что наиболее вероятным местом, куда могла направиться ускользнувшая из Перу шхуна, был находящийся в стороне от торговых путей Кокос.

После короткой схватки преступники сдались. Испанцы не стали тратить время на суд — всю команду «Дорогой Мэри», кроме капитана и штурмана, вздернули на реях фрегата. Этих двоих оставили с расчетом, что под пытками они выдадут место, где зарыли сокровища. Фрегат снялся с якоря и взял курс на Панаму, куда бежали правители вице-королевства. Пленников же заковали в кандалы и бросили в канатный ящик. Вскоре штурман, заболевший на Кокосе желтой лихорадкой, умер. А Томпсону по прибытии в порт удалось каким-то чудом бежать. Впоследствии он поселился на Ньюфаундленде, где прожил двадцать лет. Все эти годы его не оставляла надежда вернуться на Кокос и забрать клад.

Эта надежда была близка к осуществлению, когда беглец познакомился с капитаном английского брига Джоном Киттингом, готовившимся к плаванию из Ньюфаундленда в Вест-Индию. В обмен на тайну клада капитан согласился отправиться с ним на Кокос. Во время перехода к Веракрусу Томпсон слег. Перед смертью он передал Киттингу карту острова, на которой крестом было помечено место, где зарыты сокровища, а также сообщил направление и расстояние от последнего ориентира до потайного входа в «золотую» пещеру.

Перед Киттингом встала дилемма: поделиться тайной с командой или же действовать в одиночку? После долгих размышлений он выбрал третий вариант — пригласил в компаньоны своего старого приятеля капитана Боуга, которого случайно встретил в Мексике. Вдвоем они всегда смогут держать матросов в повиновении. За многомесячное плавание вокруг мыса Горн, когда бриг трепали жестокие штормы или держал в своих цепких объятиях мертвый штиль, Киттинг не раз подумывал, не отказаться ли от сомнительной затеи, но успевшая завладеть им одержимость, эта неизбежная болезнь всех кладоискателей, брала верх.

Наконец судно подошло к острову. Первыми на берег были отпущены матросы, истосковавшиеся по твердой земле. Лишь на следующий день туда под видом охоты сошли капитаны. По карте они быстро отыскали потайной ход и оказались в пещере среди сказочных богатств Лимы. И тут ими овладел страх: если команда узнает о сокровищах, она наверняка взбунтуется и потребует своей доли. Поэтому из осторожности Киттинг и Боуг ограничились тем, что набили карманы драгоценными камнями, и вернулись на судно. На следующее утро они повторили вылазку, через день опять.

Странное поведение капитанов вызвало подозрение у матросов. На кого можно охотиться на этом Богом забытом крошечном клочке суши, где кишат ядовитые змеи, ящерицы, пауки, крылатые муравьи, а воздух звенит от москитов? Матросы решили выяснить истинную цель их вылазок и тайком отправились за капитанами. Но те заметили слежку и изменили маршрут. К сожалению, это не помогло. Когда к вечеру Киттинг и Боуг взошли на палубу брига, их окружила разъяренная толпа матросов. Предъявив своему капитану мешочек с брильянтами, обнаруженный в его каюте, они поставили ультиматум: или клад будет разделен на всех «по справедливости», или… На размышление командиру дали десять часов. Однако ночью пленникам удалось бежать: они отвязали шлюпку, доплыли до берега и спрятались в зарослях. Поиски беглецов и клада продолжались целую неделю. Потом, никого и ничего не обнаружив, матросы поделили между собой бриллианты из капитанской каюты, подняли паруса и покинули остров.

Через месяц к Кокосу подошло американское китобойное судно, чтобы запастись свежей водой. Когда посланные за ней высадились на берег, их встретил истощенный, обросший бородой человек с безумным блеском в глазах. Это был Киттинг. Он рассказал, что его команда подняла мятеж, захватила бриг, намереваясь заняться пиратским промыслом, а к нему проявила «великодушие», оставив на острове умирать голодной смертью. О своем компаньоне Боуге капитан даже не упомянул. Предполагают, что Киттинг убил его в пещере при дележе клада.

С китобоями он вернулся на Ньюфаундленд. По слухам, ему удалось тайком провести лишь горсть драгоценных камней. Впрочем, их хватило Киттингу на целых семь лет, до конца его жизни. Перед смертью капитан поведал о всем случившемся своему другу Фицджеральду. Но тот, не имея средств, так и не сумел организовать экспедицию за сокровищами. В конце концов тайна острова Кокос получила в Америке огласку, и туда потянулись охотники за золотом.

Теперь уже трудно сказать, что заставило Фицджеральда раскрыть историю Киттинга. Достоверно одно: все, кто после этого капитана искал пещеру, уезжали с Кокоса ни с чем. Подводила карта Томпсона. Возможно, перед смертью Киттинг раскаялся в убийстве Боуга и изменил ее, чтобы запутать будущих претендентов на клад. Ведь «сокровища Лимы», обрекшие на гибель экипаж «Дорогой Мэри», не принесли счастья и ему. Пусть же другие избегнут соблазнов и преступлений, — примерно так мог рассуждать Киттинг. Со временем развелось великое множество «карт Томпсона». Ловкие дельцы нажили капиталы на их продаже. Причем на одних копиях пещера была обозначена у горы в глубине острова; на других — на самом берегу, среди высоких скал; на третьих место клада указывалось не в пещере, а под землей.

Шли годы, история Томпсона, Киттинга и Боуга стала восприниматься просто как увлекательная легенда. И вот, когда интерес к «Острову сокровищ» почти угас, в Америке распространились слухи, что на Кокосе есть еще один клад, зарытый знаменитым пиратом Бенито Бонито, вошедшим в историю под кличкой Кровавый Меч.

Все началось с приезда в Сан-Франциско из Австралии некоего Джона Уэлча с женой Мэри, которая будто бы была подругой Кровавого Меча. В интервью репортерам скандальной хроники она заявила, что тридцать три года назад, когда ей только минуло восемнадцать лет, в Панаме ее похитил Бенито Бонито — пират, чье имя вселяло ужас в сердца всех, кто жил в тех «страшных местах». Причем Бенито Бонито, по ее словам, вовсе не испанец и не португалец, а английский «джентльмен удачи», его настоящее имя Александр Грэхам. Да, тот самый Грэхам, который при Трафальгаре командовал бригом «Девоншир» и отличился в сражении, принесшем громкую славу адмиралу Нельсону. Поскольку при раздаче наград Грэхама обошли, он обиделся и самовольно отплыл в Вест-Индию «поохотиться на флибустьеров». Однако, выйдя в открытое море, недавний герой объявил команде, что сам решил стать пиратом. Большая часть матросов предпочла остаться с ним, а тех, кто отказался, высадили на берег при заходе на Азорские острова. Близ мексиканского порта Акапулько Грэхам, который взял себе новое имя Бенито Бонито, встретил пять испанских судов и, не раздумывая, атаковал их. Три были потоплены огнем пушек «Девоншира», два захвачены в жестоком абордажном бою. Правда, бриг Кровавого Меча тоже получил множество пробоин. Тогда Бенито Бонито со своим экипажем перебрался на галеон «Релампаго», перебив всю его команду.

Добыча пиратов была огромной. Чтобы не рисковать ею, «Релампаго» взял курс на остров Кокос. Там, в бухте Уэйфер, сокровища выгрузили на берег. Затем по приказу Грэхама — Бонито матросы вырыли шахту, со дна которой десятиметровый коридор вел в подземную пещеру. В ней и было спрятано отнятое у испанцев золото. Четырнадцать человек из шайки Бонито, получившие ранения, остались на Кокосе под присмотром судового хирурга и Мэри. Сам Кровавый Меч вышел в море на очередную охоту. И опять ему сопутствовала удача. Через полгода он вернулся с новой добычей, не меньше первой.

Третий пиратский рейд Бонито, в который он взял и Мэри, оказался последним. Два королевских фрегата настигли «Релампаго» у берегов Коста-Рики и загнали его на отмель. Пираты были схвачены. Зная, что его ждет, Грэхам передал Мэри план местности с указанием, где спрятаны сокровища. В тот же день на глазах юной красавицы королевские эмиссары повесили Бонито вместе с двадцатью тремя его сообщниками. Тех из его шайки, кто раскаялся, включая Мэри, привезли в Лондон. Королевский суд заменил им смертную казнь каторгой. Мэри сослали в Тасманию. Там-то она и вышла замуж за Джона Уэлча, который, отбыв срок наказания, стал старателем и после золотой австралийской лихорадки 1852 года приехал в Сан-Франциско состоятельным человеком.

В рассказанную Мэри Уэлч романтическую историю поверили несколько богатых предпринимателей, согласившихся финансировать экспедицию на остров Кокос. В Сан-Франциско была создана компания кладоискателей, закупившая все необходимое снаряжение. В начале 1854 года из бухты Золотые Ворота — это сочли добрым предзнаменованием — отплыл пароход «Фрэнсис Эл Стил», на борту которого находилась со своей картой бывшая подруга пирата.

Высадившись на остров и осмотрев берег, она заявила, что не может точно определить, где должен быть вход в пещеру, поскольку за тридцать четыре года местность сильно изменилась. Тогда начали искать клад по предполагаемым ориентирам. Прорыли больше десятка тоннелей, множество шахт-колодцев, но так ничего и не обнаружили. А поскольку кончилась провизия, экспедиция была вынуждена вернуться в Сан-Франциско. Синдикат лопнул, однако Мэри Уэлч сумела дорого продать пиратскую карту и безбедно дожила свой век в Калифорнии.

Впрочем, неудачное предприятие имело неожиданные последствия. Как это ни парадоксально, но тот факт, что на «Острове сокровищ» никакого золота не нашли, был воспринят как доказательство его существования. «Ведь дельцы — люди умные, они не станут бросать деньги на ветер. Раз искали, значит, золото там есть. Просто не повезло, пиратское заклятье помешало», — примерно так рассуждала широкая публика.

Новый ажиотаж вокруг острова Кокос, захвативший не только Америку, но и Европу, вызвал немец Август Гисслер. В 1894 году он подписал с правительством Коста-Рики соглашение о предоставлении ему права на колонизацию острова. При этом Гисслер заявил, что намерен разыскать третий, дотоле никому еще не известный клад — сокровища инков. По его сведениям, древние жители Перу, когда их страну нещадно грабил Франсиско Писарро, перевезли сюда часть храмовых сокровищ, которые им удалось спасти от алчных конкистадоров. В случае успеха половина найденных ценностей переходила в казну Коста-Рики.

Немец прибыл на Кокос со своей женой. Действовал он с чисто немецкой педантичностью. Сначала построил дом, развел огород, наладил ловлю и заготовку впрок рыбы. Потом, тщательно изучив остров, приступил к поиску клада по заранее намеченному плану: копал в ста различных местах, пока его заступ не упирался в скалу. Гислер оказался человеком упорным, о чем свидетельствует хотя бы то, что он добровольно занимался этим каторжным трудом… двадцать лет! На двадцать первом году немец все же нашел золото — в траве блеснул испанский дублон чеканки 1788 года. После этого одержимый землекоп забросил свой заступ в море, ибо пришел к выводу, что никаких кладов на острове нет, а золотая монета могла выпасть из кармана его предшественников.

Это был удар, которого не перенесла жена кладоискателя. Ну а сам он в конце 1914 года покинул Кокос на американском пароходе, доставившем очередную партию охотников за сокровищами. Перед отплытием немец продал налаженное им за долгие годы хозяйство. Он искренне старался убедить американцев не тратить зря силы и время. Ведь кроме него за двадцать лет на острове побывало немало кладоискателей, в том числе большая англо-французская экспедиция, и все тоже уезжали ни с чем. Увы, вновь прибывшие не вняли доброму совету старожила и остались на Кокосе. Правда, их энтузиазма хватило всего на полгода.

В 1926 году на острове появился знаменитый автомобильный гонщик Малькольм Кэмпбелл с картой. Томпсона в руках и с верой в успех. Надеясь добраться до «сокровищ Лимы», он вложил в экспедицию сорок тысяч фунтов стерлингов. Однако уже через месяц самонадеянный смельчак в панике бежал с Кокоса. Его прогнал страх. В первый же день, когда Малькольм улегся спать в своей палатке, его пес зарычал и выскочил в темноту. Кэмпбелл выглянул наружу. У входа, поджав хвост, жалобно, скулила собака. Англичанину стало страшно. Он почувствовал, что из зарослей за ним зорко следят чьи-то невидимые глаза. Где-то совсем рядом с лагерем раздался отвратительный странный вой, постепенно перешедший в пронзительный свист, от которого заломило в ушах. Причем такая какофония стала повторяться каждую ночь. Кэмпбелл не верил ни в Бога, ни в черта, ни тем более в пиратское заклятье или в то, что души погибших здесь кладоискателей сторожат сокровища. Но ведь кто-то же скрывался в ночном мраке? И тут он вспомнил о старом предании, которое гласило, что еще в начале XVI века несколько инков, спасаясь от испанских конкистадоров, нашли убежище на Кокосе. Побывавшие здесь за три года до него члены другой экспедиции рассказывали, будто бы они чуть ли не сами видели индейцев, живущих на острове. Можно только гадать, ищут или охраняют потомки инков клад. Во всяком случае, при приближении к Кокосу любого судна эти люди тушат свои костры и уходят на гору, покрытую непроходимыми зарослями. На приезжих индейцы не нападают, но зато насылают на них порчу. И если те вовремя не покидают «Остров сокровищ», то болезнь сводит их в могилу. Кэмпбелл здраво рассудил, что своя жизнь дороже любых богатств, и решил не испытывать судьбу.

Тем не менее паломничество на Кокос не прекращалось. Некоторые кладоискатели побывали там по нескольку раз. Так, некто Форбз, фермер-цитрусовод из штата Калифорния, предпринял пять попыток отыскать «сокровища Лимы». Изучив по документам свою родословную, он установил, что Томпсон приходится ему прадедом. Поэтому достоверность хранившейся в семье Форбзов карты острова с пометкой, где зарыт клад, не вызывала у фермера сомнений. И лишь пятая и последняя экспедиция на Кокос в 1950 году убедила цитрусовода в том, что он сделал непростительную глупость, продав свою ферму в расчете на наследство предка. Англичанин Альберт Эдвардз трижды безрезультатно пытал счастье в «Мекке кладоискателей». По возвращении из последней экспедиции в 1953 году он заявил газетчикам: «Я рад хотя бы тому, что остался жив. Ведь далеко не всем так повезло. Одних настигла смерть в бурунах при попытке высадиться на берег, другие пали от рук убийц, третьи умерли от укусов ядовитых змей или стали жертвами тропической лихорадки».

Неужели над «Островом сокровищ» действительно тяготеет пиратское заклятье? Иначе чем объяснить бесконечную цепь неудачных экспедиций? Рано или поздно ученые-историки не могли не заинтересоваться этой загадкой и попытались найти ответ. И начали они с главного: а был ли вообще спрятан клад на острове Кокос?

Одним из первых, кто усомнился в достоверности легенды о капитане «Дорогой Мэри», был американец Гарри Ризберг. Вместе с историками Лимского университета он тщательно изучил ход событий, связанных с освобождением генералом Хосе де Сан-Мартином Аргентины, Чили и Перу от испанского владычества. Оказалось, что ни в одном из архивов нет письменных свидетельств вывоза ценностей из городского собора Лимы и погрузки их на какое-либо судно в порту Кальяо. Действительно, в момент наступления армии повстанцев знать и представители высшего духовенства бежали из столицы к морю, но историки не нашли никаких подтверждений тому, что они намеревались отправить свои ценности в Испанию. Чтобы не оставалось сомнений, Ризберг поехал в Лиму. В кафедральном соборе, в нише над алтарем, он увидел золотую статую Девы Марии. Целая и невредимая, она стояла с Младенцем Христом на руках в окружении двенадцати золотых апостолов. Один из самых старых служителей собора заверил американца, что с момента основания храма статуя из него не выносилась и что армия Сан-Мартина не покушалась на нее.

Не менее тщательную проверку истории «сокровищ Лины» провел британский вице-консул в столице Перу Стенли Фордхэм. По его просьбе был собран обширный материал, который говорил о том, что никогда каких-либо кораблей, тем более за похищенными ценностями, на Кокос не посылалось.

Но, может быть, существует клад Бенито Бонито? Ведь о нем поведал не кто иной, как сама подруга пирата! Увы, в рассказе Мэри Уэлч слишком много неувязок, чтобы можно было ей поверить. Достаточно сопоставить две даты. Грэхам-Бонито якобы стал пиратом вскоре после Трафальгарской битвы, то есть в 1805 году. А юную красавицу он похитил, когда ей исполнилось восемнадцать лет, — в 1820-м. Причем это якобы произошло в начале его пиратской карьеры. Следовательно, сенсационное интервью авантюристки не более чем красивый вымысел, чтобы выманить деньги у легковерных. Во всяком случае, английские историки так и не смогли разыскать в британских архивах судебное дело по процессу подружки Кровавого Меча и доставленных в Лондон других членов экипажа «Девоншира». Более того, ни в одном документе, относящемся к делу пирата Александра Грэхама, имя «Мэри» не упоминается. Так что клад Бенито Бонито столь же призрачен, как «сокровища Лимы».

Казалось бы, изыскания историков должны были раз и навсегда отвадить охотников за сокровищами от острова Кокос. Но так уж устроен человек, что ему трудно расставаться с красивыми легендами. «Ладно, пусть «сокровища Лимы» и клад Кровавого Меча не более чем вымысел. Но ведь на Кокосе зарывали свое золото флибустьеры Тортуги — Вильям Дампир, Эдвард Дэвис, Генри Морган», — не сдаются искатели кладов и приключений, которые опять едут на злополучный остров. Причем помимо разочарований некоторые находят там свой конец.

…Летом 1962 года с коста-риканского сейнера, занимавшегося ловлей тунца в Тихом океане, заметили столб дыма на Кокосом. Это был явно сигнал бедствия. Капитан остановил судно. Действительно, от острова сразу же отчалила надувная лодка, в которой, как удалось разглядеть в бинокль, греб похожий на скелет человек, весь в лохмотьях. Едва рыбаки подняли его на палубу, как он потерял сознание. Когда беднягу привели в чувство, его первыми словами было: «Они все погибли». Спасенным оказался француз Робер Берн, известный спелеолог, не раз ходивший в опасные экспедиции с группой знаменитого исследователя вулканов Гаруна Тазиева. Что же произошло? За три месяца до этого он с двумя товарищами — журналистом Жаном Портеллем и писателем Клодом Шарлье, широко разрекламировав свои планы поиска пиратского клада, прибыл на Кокос. Путешественники рассчитывали, что если они и не найдут на острове сокровищ, то по возвращении во Францию издадут книгу о своих приключениях и выступят с серией рассказов по радио и телевидению. Но их затея обернулась трагедией.

Вот некоторые выдержки из дневника Робера Верна:

…«В пятницу мы поплыли в бухту Чатам осмотреть выходящий в море грот. День был серым и унылым, большие волны плевались брызгами и пеной, разбиваясь о рифы. Посмотрев на них, Клод сказал: «Может, лучше подождем, пока успокоится…»

Лодка была нагружена доверху. Все же мы благополучно вышли из бухты и стали огибать мыс, держась подальше от берега, чтобы нас не бросило на рифы. Не знаю почему, но я поглядел на мыс и сказал: «Если что-нибудь случится, надо плыть туда».

Нас здорово болтало. Вдруг мотор чихнул и заглох. Я закричал: «Быстрей за весла!» Но они оказались придавлены палаткой. Набежавшая сбоку волна опрокинула лодку. Я услышал чей-то крик. Следующая волна подхватила меня и швырнула на камни. Я цепляюсь за скользкую поверхность и ползу, ползу вверх. Вылезаю, сорвав ногти и в кровь ободрав ладони. Оглядываюсь: «Жан! Клод!» Ответа нет. Только грохот волн. Мне делается страшно, особенно за Жана: ведь он едва держится на воде. Снова кричу им — бесполезно. Огромная волна чуть не смывает меня. Нашу лодчонку выбросило чуть подальше, метрах в пятидесяти. Может, они выбрались на берег с другой стороны мыса? Лезу наверх, не обращая внимания на ссадины и синяки. Рубашки на мне нет, все вещи утонули. На берегу никого нет. Туча крылатых муравьев облепила меня со всех сторон. Помню, я долго кричал, плакал. Несколько раз срывался с камней. В лагерь добрался глубокой ночью. Пусто. Все кончено: они погибли. Я вытащил бутылку со спиртом, пил, потом лил на искусанное тело».

Берн остался один. Два месяца он каждый день до рези в глазах вглядывался в горизонт. Один раз видел какое-то судно, но оно скрылось раньше, чем Верн успел зажечь облитое бензином походное снаряжение. Последние дни француз был на грани безумия, и если бы не сейнер…

Хотя число кладоискателей, встретивших смерть на этом проклятом острове, перевалило за сотню, нельзя поручиться, что скорбный список не будет расти и дальше.


ПО СЛЕДАМ СТИВЕНСОНА

Когда в 1883 году английский писатель Роберт Льюис Стивенсон издал свой всемирно известный «Остров сокровищ», книга моментально стала, как теперь говорят, бестселлером. Сидя в уютном кресле у камина, читатель мог быть участником захватывающих приключений на тропических островах в Карибском море, служивших прибежищем флибустьерам; не на жизнь, а на смерть сразиться с «джентльменами удачи»; затаив дыхание, приподнимать крышку сундука, полного золота и драгоценностей. Причем успеху романа в немалой степени способствовало то, что повествование в нем строилось на реальных фактах. У писателя была подлинная карта острова и рукопись, свидетельствующая о том, как знаменитый предводитель морских разбойников грабил торговые суда и прятал сокровища.

Долгое время кладоискатели не хотели верить в достоверность «вымышленного» острова и даже не пытались сравнить его писание с географической информацией о реальных островах в Карибах. Между тем если бы они сделали это, то без труда убедились в поразительном сходстве «Острова сокровищ» с островом Пинос у южного побережья Кубы: та же округлая форма, напоминающая «жирного дракона, стоящего на своем хвосте», глубокая, кривая бухта, узкий мыс, закрывающий ее, и даже три характерных холма — «Фок-мачта, Бизань-мачта и Гротмачта».

На протяжении более чем трех столетий — с 1520 по 1830 год — Пинос был главной базой пиратов в Карибском море. На его песчаных берегах высаживались шайки Джона Хоккинса и Фрэнсиса Дрейка, Ван Хорна и де Граафа, Черной Бороды, Ларита, Олинуа и многих других. Всех их привлекало то, что остров располагался близ оживленных морских путей; на нем в изобилии имелась пресная вода, бродили стада дикого скота, позволявшие пополнить запасы провизии. Ну и, конечно, возможность припрятать свою добычу, которая снижала маневренность пиратских кораблей.

Место зарытого клада обычно отмечали пушечными ядрами, якорными цепями или медными гвоздями, вбитыми в ствол пальмы. В дополнение к ним чертились карты и писались пояснительные грамоты, хотя они мало что могли сказать непосвященным. Ведь в качестве ориентиров указывалась приметная скала или устье ручья, от которых нужно было отмерить столько-то шагов на восход или заход солнца. А потом, как написано в одной из таких грамот, «…копать с пол-ярда. Там найдешь кувшин с шестью тысячами золотых монет, сундук с золотыми брусьями, шкатулку с драгоценностями, на которых выгравированы инициалы принцессы из Костель-Бела и которые ценнее всего золота. Там же восемь рукояток от мечей, усыпанных брильянтами, одно распятие, три пары тяжелых золотых подсвечников, 23 кремневых мушкета и пистоля».

Впрочем, куда хуже было другое — фальшивые карты и грамоты, заставлявшие с подозрением относиться к подлинным старинным документам. Американец Гордон оказался одним из немногих, кто всерьез интересовался ими. Причем не последнюю роль тут сыграла книга Стивенсона, точнее, бросавшееся в глаза совпадение деталей с подробностями из дошедших до наших дней рукописей. Он, пожалуй, первый задался вопросом: а что, если описанное в ней правда и «Остров сокровищ» действительно существует? Тогда имевшиеся у него пиратские грамоты, в которых, судя по всему, речь шла об одних и тех же местах, можно дополнить тем, что сообщено писателем, и в итоге получить более или менее достоверные указания, где вести поиски.

После консультаций с географами Гордон пришел к выводу, что загадочный остров, скорее всего, и есть Пинос. Но подтвердить или опровергнуть догадку можно было только отправившись туда, где спрятаны клады, и попробовав отыскать их. В начале сороковых годов Гордон снарядил небольшую экспедицию на собственной прогулочной яхте и поплыл к Пиносу тем же маршрутом, каким шла у Стивенсона «Испаньола». В романе герой, юный Джим Гокинс, сидя в бочке из-под яблок на палубе «Испаньолы», подслушал разговор одноногого Джона Сильвера, из которого явствовало, что состоящая из бывших пиратов команда намеревается убить капитана и его друзей, чтобы завладеть кладом. И вот полтора века спустя на палубе своей яхты Гордон случайно услыхал, как двое матросов сговаривались проделать то же самое с ним самим. Спасая свою жизнь, он привел яхту не к Пиносу, а к одному из островов Сан-Фелипе. Несколько дней американец делал вид, будто ищет клад, но, естественно, безрезультатно. Затем поспешил вернуться обратно, заявив, что его документы оказались подделкой.

Можно лишь гадать, насколько правдива рассказанная Гордоном история, поскольку слишком уж много в ней от Стивенсона. Не исключено, что кладоискатель просто-напросто выдумал ее, чтобы оправдать свое фиаско. Однако на следующий год он снарядил новую экспедицию к мысу Сан-Антонио на побережье Кубы, недалеко от Пиноса. По его данным, здесь налетел на рифы испанский галеон с грузом золота и серебра, которые после кораблекрушения были укрыты в одной из прибрежных пещер.

Гордона сопровождали четыре надежных компаньона. Но счастье опять отвернулось от него. Правда, на сей раз виноваты были местные жители. Они весьма неприветливо встретили приезжих американцев, следили за каждым их шагом и даже бросались камнями. Чтобы не рисковать, Гордон покинул негостеприимный берег, пробыв на мысе Сан-Антонио всего несколько часов. Когда его катер отчалил, американцы ясно увидели у подножия одного утеса наваленные грудой камни, скорее всего, скрывавшие вход в пещеру с сокровищами.

Впрочем, Гордон особенно не переживал, поскольку был уверен, что они не уйдут от него. Тем более из пиратских грамот он знал еще одно заветное место в тридцати милях западнее.

Это оказалась небольшая бухточка, окруженная густым лесом, стеной спускавшимся к воде. Ориентиром должно было служить дерево-исполин, под корнями которого якобы захоронен клад. Но сколько американцы ни вглядывались в берега, обнаружить ориентир никак не удавалось. За прошедшие двести лет здесь появилось столько гигантских деревьев, что определить, какое из них имели в виду авторы грамоты, было невозможно. Вероятнее всего, решил Гордон, оно давно засохло и упало. Единственная надежда — разыскать его пень, если он вообще сохранился.

Несколько дней кладоискатели, чертыхаясь, лазили по колючему кустарнику, которым заросли берега бухты, пока не нашли у самой кромки уходившие в воду толстенные корни когда-то росшего тут дерева. Поскольку других вариантов не оставалось, Гордон предложил проверить дно бухты в этом месте. Через полчаса один из спутников наткнулся в иле на бронзовую цепь. Восторгу кладоискателей не было предела: значит, пиратская грамота не обманула!

Зайдя по пояс в воду и ухватившись за цепь, пятерка американцев попыталась вытащить ее. Но из этого ничего не получилось: чем сильнее они тянули, тем глубже увязали сами. Тогда кладоискатели соорудили на берегу импровизированный ворот, привязали к концу цепи трос и стали накручивать его на обрубок бревна. Медленно, буквально по сантиметру, что-то тяжелое неохотно высвобождалось из трясины. И вот, когда во взбаламученной воде уже можно было нащупать какой-то большой прямоугольный предмет — не иначе сундук с золотом! — цепь лопнула. Прежде чем охотники за сокровищами пришли в себя и сообразили, что делать, таинственный предмет опять погрузился глубоко в ил. Нечего было и пытаться обнаружить его без специальных приспособлений. Вторая экспедиция тоже закончилась ничем.

Впоследствии Гордон еще не раз возвращался в неприметную бухту, но так и не смог вторично разыскать лежащий на дне клад. А преждевременная смерть помешала ему снарядить новую экспедицию за сокровищами в пещере на мысе Сан-Антонио.

Почти одновременно с Гордоном другой богатый американец Стефенс, также поверивший в пиратские грамоты, направился к острову Пинос. За исходную точку он выбрал узенький пролив между Пиносом и островком, прозванным флибустьерами «Островом скелета», где, если судить по роману Стивенсона, когда-то бросала якорь «Испаньола». Время, казалось, обошло стороной это место. Исследовав южное побережье острова, Стефенс обнаружил в зарослях остатки старинной бревенчатой пиратской крепости, а возле нее чугунные ядра. Не исключено, что как раз в этой крепости сражались герои Стивенсона капитан Смолетт, доктор Ливси и Джим Гокинс против одноногого Джона Сильвера и его шайки, а найденные пушечные ядра были выпущены с «Испаньолы». Но вот приметных ориентиров, о которых говорилось в пиратских грамотах, нигде не было.

Плывя дальше на запад, Стефенс обследовал три бухты, прозванные флибустьерами Раем, Чистилищем и Преисподней, и, не обнаружив в них ничего интересного, направился к главной цели своего путешествия — мысу Пуэнто-дель-Эсте на южном побережье Пиноса. Здесь он рассчитывал найти драгоценный груз испанского фрегата «Дона Карлоса III». В 1828 году этот корабль вез жалованье испанскому войску в Мексике на сумму в пять миллионов долларов. Фрегат благополучно достиг Кубы, затем повернул к Юкатанскому проливу. После этого он пропал без вести. Через несколько месяцев на поиски был послан военный корабль, который наткнулся на следы «Дона Карлоса III» на мысе Пуэнто-дель-Эсте.

Испанцы встретили на берегу жалкую кучку ходячих скелетов — моряков с потерпевшего кораблекрушение фрегата. Поскольку ни одного офицера среди них не было, это показалось подозрительным. По тогдашнему обыкновению, всем уцелевшим учинили допрос с пристрастием. Выяснилось, что лоцман, вступивший в сговор с командой, направил судно на подводный риф. Матросы перебили офицеров, а золото перевезли на берег. Первое время они питались корабельными припасами, потом тем, что удавалось найти на берегу или поймать в море. Многие умерли от голода. Однако даже самые страшные пытки не смогли заставить оставшихся в живых признаться, где спрятаны деньги. Большую часть преступников испанцы расстреляли там же, на мысе Пуэнто-дель-Эсте, главарей отвезли в тюрьму в Гавану.

Оттуда им удалось переправить на волю карту участка побережья с небольшим пояснением: «…на берегу три дерева, в середине самое большое. В его корне медный гвоздь; от него под землей протянута цепь — 20 шагов на север. Четверть на запад. Маленькое озерцо. Десять шагов назад от восходящего солнца. Небольшой холм. С него видно два берега в одну линию на запад и на восток. Рядом родник. В тени холма, противоположной роднику, зарыто три бочонка с золотыми монетами».

Возможно, преступники надеялись, что кто-то из сообщников разыщет клад и выкупит их у властей или что богатства, по крайней мере, достанутся их родственникам. Во всяком случае, карта каким-то непостижимым образом попала в Испанию к жене одного из заключенных. Карта бережно хранилась в семье, пока правнуки, не верившие в пиратские клады, не продали ее какому-то искателю приключений. Тот, в свою очередь, уступил старинный документ антиквару, в лавке которого на него случайно наткнулся Стефенс.

Его судно подошло к мысу Пуэнто-дель-Эсте через сто двадцать лет после кораблекрушения. Однако следы трагедии все еще были заметны на коралловом рифе в виде глубокого пролома. Ближе к берегу во время отлива нашлись и другие свидетельства — выступавшие из песка корабельные обломки.

После долгих поисков Стефенс установил место, где на мысу когда-то росли три дерева, и даже разыскал высохшее русло родника у подножия небольшого холма. Но вот дальше возникло неожиданное препятствие. Склоны холма были покрыты таким густым кустарником, что применить металлоискатель оказалось невозможно. Чтобы расчистить заросли, требовались не дни, а недели. И потом, не исключено, что металлоискатель вообще не покажет наличие клада, поскольку неизвестно, на какой глубине он находится. Значит, придется рыть шурфы. А на это тоже уйдет немало времени. В довершение всего в округе не оказалось пресной воды. Взятый же с собой небольшой запас быстро таял в стоявшей тропической жаре. Скрепя сердце Стефенс решил покинуть Пинос.

Можно представить, как терзался при этом американец: знать, что где-то рядом под землей лежат сокровища, — и быть вынужденным отказаться от их поисков. Его немного утешил лоцман Фернандо, с которым он успел подружиться. Кубинец рассказал Стефенсу занятную историю о другом островке в Карибском море неподалеку от Ямайки — Кайо-Авалосе, также служившем пристанищем пиратам.

На протяжении долгих лет на нем жил американец по фамилии Броун, выстроивший себе легкое бунгало и добывавший пропитание охотой да рыбной ловлей. На Кайо-Авалос его привела «подлинная пиратская карта». Как это часто случалось, на месте выяснилось, что большинство указанных в ней ориентиров исчезло. Сохранились лишь две пушки, лежавшие близ берега на отмели, которые были хорошо видны при отливе. Эти пушки соприкасались дулами, образуя подобие стрелы, направленной острием внутрь острова, на плоский утес. Там, наверху, были высечены цифры и лицо, обращенное в сторону лагуны. Броун долго ломал голову над этой загадкой и в конце концов пришел к выводу: криптограмма означает, что пиратские сокровища захоронены на дне, цифры же означают расстояние от берега. Он решил отгородить лагуну от моря дамбой, а затем осушить ее. Несколько лет отшельник занимался возведением дамбы, но, так и не закончив, умер в 1925 году.

По словам Фернандеса, отец лоцмана сам видел две загадочные пушки. Но ни он, ни Броун не придали значения тому, что дула у них залиты цементом. Через десять лет после смерти американца Кайо-Авалос посетили какие-то кладоискатели. Дождавшись отлива, они проломили цементные пробки в стволах пушек. Оказалось, что обе набиты золотыми монетами и драгоценностями. Судя по историческим хроникам, так поступал со своей добычей пират Лафит. Если бы Броун изучил первоисточники, прежде чем отправляться на поиски клада, он наверняка бы нашел его.

Впрочем, и это еще не все. Если верить лоцману, в детстве он не раз бывал с отцом на Кайо-Авалоре. Однажды, играя в песке на берегу лагуны, Фернандес откопал чугунное ядро, от которого вниз уходила цепь. Мальчик позвал своего отца и дядю, рыбачивших неподалеку. Те взялись за лопаты и вскоре вырыли несколько досок с выжженными на них словами «Двенадцать апостолов» — очевидно, названием пиратского судна. Под досками показалась залитая смолой крышка большого котла, к ручке которого был прикреплен конец цепи с ядром. Воодушевленные находкой, они принялись лихорадочно рыть дальше. Но тут начался прилив, и яма стала быстро заполняться водой.

Выбравшись наверх, отец и дядя попробовали тянуть за цепь. В этот момент стены ямы обвалились, и оба по горло погрузились в жидкую песчаную кашу. Туда же сползла и цепь с ядром. Времени, чтобы попытаться достать ее, уже не было. Оставалось только одно: спасаться самим. С трудом они кое-как выкарабкались из ямы-ловушки, отказавшись от мысли вызволить клад. Впоследствии отец с дядей, бывало, поговаривали о том, чтобы отправиться на остров, но все откладывали экспедицию, потому что на раскопки ушло бы много времени, а обоим нужно было каждодневно добывать хлеб насущный для своих многочисленных семейств.

Рассказ лоцмана, согласившегося за приличное вознаграждение показать скрывавший пиратские сокровища песчаный пляж, заставил Стефенса изменить планы. Он поспешил в Кингстон, где, не торгуясь, купил все необходимое для предстоящих работ: бензиновый движок, два насоса для откачивания воды и песка, доски и сборную арматуру для крепления стенок шахты.

К Кайо-Авалосу его судно подошло уже на исходе дня. Из-за мелководья пришлось встать на якорь в трехстах метрах от берега. Однако нетерпение Стефенса было так велико, что он уговорил лоцмана, не дожидаясь утра, спустить шлюпку и отправиться на разведку. Когда с последними лучами солнца они высадились в заветном месте на берег, в глаза им сразу бросилась окруженная высокими отвалами огромная яма, наполненная водой.

И все же у Стефенса еще теплилась надежда. Утром он перевез на остров свою технику и принялся откачивать воду. Когда ее уровень понизился на четыре фута, кладоискатель пустил в ход длинный шест, которым нащупал в глубине что-то твердое. Оба насоса опять заработали на полную мощность. Не прошло и получаса, как из воды показался деревянный щит из свежих досок с большим квадратным окном посередине. Стефенсу было достаточно одного взгляда, чтобы понять: его опередили. Подозревать лоцмана в обмане нелепо. Фернандес просто не знал, что его отец или дядя раскрыли кому-то семейную тайну. Ну а дальше свою роль сыграл слепой случай. Стефенс прекрасно понимал все это, но разочарование было так велико, что он навсегда потерял интерес к пиратским кладам и больше не вернулся на мыс Пуэнто-дель-Эсте.

И все-таки, по крайней мере однажды, Пинос оправдал свое название «Острова сокровищ». Уже в пятидесятые годы американец Уиккер, дотошно изучивший не один десяток пиратских грамот и карт, решил попытать счастья у подводного рифа в пяти милях от Пиноса. Это место заслужило у флибустьеров мрачную славу «корабельного кладбища»: слишком много судов, не имея на борту хорошего лоцмана, затонуло там во время шторма. «Если каждое десятое, пусть даже сотое, везло ценный груз, шансы найти его не так уж малы», — считал знаток старинных рукописей. Команда Уиккера, вышедшая в море из Майами на быстроходном катере, состояла из четырех человек: его самого, сына Билла, механика Лавстоуна, в прошлом офицера береговой охраны, и лоцмана, кубинца Себастьяна, который был опытным водолазом, много раз участвовал в подобных экспедициях.

Переход из Флориды к Пиносу прошел без приключений. Но, когда они были уже у цели, погода испортилась. Сильный ветер развел крутую волну. Тем не менее девятнадцатилетний Билл, прекрасный пловец, и Себастьян уговорили Уиккера отпустить их для предварительного осмотра района предстоящих поисков, пока катер дрейфует. Захватив маски и дыхательные трубки, они на надувной лодке направились к подводному рифу, над которым кипели буруны и взлетали фонтаны брызг. С замиранием сердца отец следил в бинокль за тем, как сын и лоцман приближаются к линии прибоя. Огромные пенные валы то вздымали крохотное суденышко высоко на гребень, то швыряли в глубокую пропасть между ними. Он уже жалел, что поддался их уговорам. Несмотря на искусство гребцов, лодка каждую секунду грозила перевернуться. И тогда… О том, что может случиться, страшно было даже подумать.

Впрочем, Билл и Себастьян и не думали возвращаться. Напротив, они подошли к самому рифу и, чего-то выжидая, отчаянно старались удержаться на одном, месте. Рискованный план стал понятен Уиккеру только- тогда, когда лодка была подхвачена высоченным «девятым валом»: смельчаки решили проскользнуть на нем над рифом!

Им повезло лишь наполовину. Волна действительно перенесла через подводный барьер. Но, поскольку коралловая гряда срезала подошву водяной горы, та, рухнув, перевернула лодку. Прошло несколько минут, прежде чем Уиккер разглядел в кипящей белой пене оранжевый поплавок с вцепившимися в него Биллом и Себастьяном. Внезапно сын отделился от лодки и скрылся под водой. Вынырнув, он торжествующе поднял руку и помахал чем-то, зажатым в кулаке. Было ясно: это «что-то», конечно, не простой коралл. Пока же нужно было думать, как помочь потерпевшим кораблекрушение.

Уиккер не сомневался, что Билл и Себастьян сумеют перевернуть лодку и добраться до берега. Но вот чтобы принять их на борт, придется проплыть не меньше десяти миль на восток вдоль побережья и только там под прикрытием небольшого мыса попытаться пристать.

…Когда Билл поднялся на катер и протянул отцу кусок коралла с вросшим в него золотым браслетом, Уиккер убедился, что не зря копался в архивах: в акватории за рифом на дне уцелели старинные сокровища!

Четыре дня американцы переживали непогоду под защитой мыса. И лишь на пятый, когда шторм начал стихать, Уиккеру удалось провести катер узким извилистым проходом между подводными камнями за линию рифов и встать там на якорь. Поиски было решено вести по двое, чтобы страховать друг друга от нападения акул. Первыми под воду спустились с аквалангами Билл и Себастьян. Оставшиеся на катере Уиккер и Лавстоун с нетерпением ожидали их возвращения. Если первой паре повезет найти то место, где Билл поднял коралл с браслетом, это облегчит дальнейшие поиски. Тогда не придется наугад прочесывать всю акваторию, на что может уйти Бог знает сколько времени.

Впоследствии Уиккер утверждал, будто бы с самого начала был уверен в успехе. Однако, когда через два часа Билл и Себастьян подплыли к катеру с пустыми руками, лицо руководителя экспедиции, по свидетельству Лавстоуна, вытянулось.

— Па, надевайте быстрее акваланги. Нужно вам кое-что показать, — с каким-то озабоченно-огорченным видом позвал Билл.

— Что там? — не на шутку встревожился отец.

— Сами увидите, — сердито буркнул Себастьян. Подождав, пока Уиккер и Лавстоун спрыгнут в воду,

кубинец поплыл впереди, показывая путь, а Билл с гарпунным ружьем замыкал цепочку аквалангистов.

Себастьян остановился над небольшой прогалиной в коралловых зарослях и ткнул ружьем вниз. Ошеломленные Уиккер и Лавстоун не могли поверить своим глазам: на дне, среди разросшихся кораллов, стоял железный сундук с откинутой крышкой, в котором лежали желтые бруски. «Неужели золото?» — мелькнула у обоих одна и та же мысль.

Да, это было золото, вожделенная мечта кладоискателей. К тому же в сундуке обнаружились еще и старинные золотые украшения. К вечеру все сокровища доставили на катер. На следующий день аквалангисты приступили к тщательному осмотру участка вокруг сундука. Работали сразу втроем. Пока двое осторожно пробирались по дну между ветвистыми кораллами, третий с гарпунным ружьем на всякий случай плавал над ними, охраняя от акул и прочих незваных гостей. К счастью, пока продолжались поиски, ни те, ни другие не беспокоили кладоискателей. Тем более что прочесывание подводных зарослей оказалось не напрасным: удалось найти немало драгоценных браслетов, ожерелий, брошей, по большей части вросших в кораллы. Кстати, одну из таких находок Уиккер позднее передал в музей.

Вообще же Уиккер и его спутники предпочли держать язык за зубами относительно подробностей своей экспедиции. В частности, осталась в тайне стоимость поднятых сокровищ. Это послужило пищей для самых фантастических слухов. Например, кое-кто из газетчиков писал, будто бы американцы обнаружили у побережья Пиноса чуть ли не штабеля цинковых ящиков с золотом и драгоценностями, причем поднята только часть, а еще больше осталось на дне. Подтекст был ясен: не упускайте шанс разбогатеть. Ведь не зря Стивенсон назвал Пи-нос «Островом сокровищ».


ЗАВЕЩАНИЕ ПИРАТА ЛЕВАССЕРА

Пожалуй, нет такого острова в западной части Индийского океана, с которым не были бы связаны легенды о зарытых пиратских сокровищах. Мадагаскар и. Сент-Мари, Маврикий, Реюньон, Сейшелы, Коморы, мелкие острова Родригес, Фаркуар, Альдабра и Амиранты — на всех что-нибудь да напоминает о присутствии там в свое время пиратов. И немудрено.

Сейшельские острова в начале XVIII века стали последним «пиратским раем» на земле: изолированность, отсутствие населения, множество удобных бухт, чтобы укрываться от шторма или погони, здоровый климат, наличие источников пресной воды, изобилие пищи и древесины для починки судов — все это, естественно, привлекало морских разбойников.

В двадцатые годы XVIII века, когда морских разбойников потеснили с Маврикия и Комор, в том регионе действовали три крупнейших — по количеству награбленной добычи — пирата: ирландец капитан Эдвард Ин-гленд, бывший лейтенант британского флота Джон Тейлор и француз Оливье Левассер, больше известный под кличкой не то Ля Буш (Глотка), не то Дя Бюф (Сарыч).

Говорят, Левассер получил корабль в 1715 году от французского правительства, чтобы грабить — в пользу родной казны — испанские суда в Атлантике. За какие-то проступки он был лишен этого права, но капитан не подчинился предписанию, а вместо этого отправился на поиски счастья в Индийский океан. К моменту своего появления на торговых путях, ведущих в Индию и обратно, он был уже достаточно богат, так как с награбленным ранее добром он, естественно, решил не расставаться.

13 апреля 1721 года Тейлор на корабле «Виктори» и Левассер на «Кассандре» у города Сен-Дени на Реюньоне наткнулись на крупнейшую в истории пиратства добычу. Это было португальское судно «Вьерж дю Кап», которое было сильно повреждено штормом. Большинство из его семидесяти пушек было сброшено за борт, чтобы судно не затонуло, так что захватить его пиратам не составило труда. К своему восторгу, они обнаружили, что корабль представлял собой плавучую сокровищницу. Там были золотые и серебряные слитки, сундуки с золотыми монетами, жемчуга, бочонки с алмазами, шелка, произведения искусства, жезл, крест и другие ценные религиозные принадлежности архиепископа Гоа, который плыл на этом корабле в Португалию. Среди других богатых пассажиров был и португальский вице-король, граф ди Эрисейра.

Добыча была поделена между Левассером и Тейлором. О количестве захваченного тогда богатства свидетельствует такой факт, что члены команд двух кораблей получили по пять тысяч золотых гиней и по сорок два алмаза. Левассеру же пришлись по душе слитки и священная утварь архиепископа. Их не так легко было сбыть с рук, как, допустим, монеты или драгоценные камни, но они были значительно ценнее.

Потом Левассер спокойно жил на Сент-Мари, а временами пускался в плавания по Индийскому океану в поисках добычи и приключений. В начале 1730 года во время очередного «рейса» с ним неподалеку от Форт-Дофина на Мадагаскаре вступил в бой капитан французского судна «Медуза» Лермит. После кровавого сражения пиратское судно было захвачено, и Левассера в кандалах доставили на Реюньон. Слушание в Адмиралтейском суде было не более чем формальностью, и 17 июля 1730 года Левассера повесили.

Согласно легенде, которая жива до сих пор, Левассер, когда ему на шею накидывали петлю, вытащил лист бумаги и со словами: «Ищите мои сокровища, кто сможет!» — бросил его в толпу. Поступок этот был вполне в характере пирата, однако неизвестно, была ли это шутка и издевка над будущими кладоискателями, или же он задал им подлинную головоломку. Некоторые скептически настроенные историки говорили, что Левассер был повешен на корабельной рее, а значит, толпы зевак вокруг него просто быть не могло. Но наиболее ярые сторонники легенды уверяют, что на реях были повешены только рядовые члены команды, а сам Левассер был казнен на берегу.

Оливье Левассер не раз посещал Сейшелы, и считают, что именно там спрятаны сокровища с «Вьерж дю Кап». С записки, брошенной им в толпу перед казнью, были сделаны копии, которые разошлись со временем по всему свету во множестве экземпляров. Основные ориентиры его карты были зашифрованы — это была криптограмма. Немало исследователей ломали себе головы над картой. Но все безрезультатно. Как писал австралийский журналист Атол Томас, «Оливье Левассер спрятал его <клад> настолько хитро, что его нельзя найти, просто ковыряя ногой гальку на берегу».

Многие считают, что Левассер закопал свои несметные сокровища, стоимость которых оценивают в сто миллионов британских фунтов, на песчаном берегу в местечке Бель-Омбр на главном острове Сейшельского архипелага Маэ. Одним из самых ревностных сторонников этой гипотезы в течение многих лет был англичанин Реджинальд Херберт Круз-Уилкинс.

Комиссованный в 1941 году по инвалидности из армии, он, бывший английский офицер, отправился в Кению, где, став профессиональным охотником, водил в сафари богатых туристов. Но в 1948 году вновь о себе дала знать старая рана, к тому же начался приступ малярии, и Круз-Уилкинс поехал на три недели отдыхать на Сейшелы. А когда оказалось, что корабля, который бы смог доставить его обратно в Момбасу в Кении, не будет еще три месяца, он перебрался из гостиницы «Пиратский герб» в Виктории в бунгало на берегу Во-Валлон около Бель-Омбр. Там он встретил норвежского китобоя, двадцать лет возившего с собой криптограмму, над которой безуспешно ломал голову. Так, по воле случая, отставной английский офицер оказался вовлеченным в поиски сокровищ на Сейшелах.

Круз-Уилкинс из любопытства снял копию с криптограммы, хранившейся у норвежца, и случайно упомянул об этом некой Шарль Сави из Бель-Омбр, показавшей ему после этого еще восемь документов, которые были ею скопированы в маврикийских архивах. Круз-Уилкинс узнал, что сокровища ищут в Бель-Омбр уже с 1923 года — тайком, ночью, при свете фонаря и с помощью обычной лопаты. Госпожа Сави и ее муж обнаружили на прибрежных скалах какие-то странные знаки, явно сделанные рукой человека, — изображения собак, змей, черепах, лошадей и людей. Подобные знаки, как оказалось, были найдены и на скалах в некоторых других местах на Маэ. Сави не сомневалась, что они были оставлены в свое время пиратами, и считала, что они содержат указание на место, где спрятаны сокровища. Однако лопаты увлеченной кладоискательством четы раскопали не золото, а два гроба и останки человека, зарытого прямо в песок безо всяких церемоний. Супруги Сави решили, что это были пираты, которые присутствовали при захоронении сокровищ и которых убрали как ненужных свидетелей.

Документы, хранившиеся у Сави, включали карты, письма (одно на немецком, второе — на ломаном французском) и другие бумаги, на одной из которых были изображены четыре таинственных знака. Все говорило о том, что эти знаки как-то соотносятся с загадочными изображениями на скалах.

— С самого начала изучение документов убедило меня, что схема, указывающая путь к сокровищам, была основана на сюжетах древнегреческой мифологии и расположении звезд, — утверждал отставной английский офицер.

Круз-Уилкинс, тщательно исследовав документы, решил вложить в поиски сокровищ имевшиеся у него двести фунтов. А первые же предпринятые им расследования убедили его: искать надо на берегу Бель-Омбр, а сокровища принадлежат не кому иному, как Левассеру.

В 1949 году Круз-Уилкинс отправляется в Найроби и создает там синдикат по поиску клада французского пирата. Таинственные знаки в документах Сави указывали на конкретное место. Нанятые рабочие и начали там раскопки. Через восемь часов работы они откопали грубо вырубленные в скале ступени лестницы, о которой, кстати, упоминалось в одном из документов, ведущей, по всей видимости, из подземной пещеры к нагромождению скал, господствующих на подходе к песчаному берегу Бель-Омбр. На стенах лестницы тоже были грубо высечены какие-то изображения, но вход в пещеру оказался завален. Либо громада скал просто осела за прошедшие века, либо Левассер специально подстроил это, чтобы затруднить доступ к сокровищам. Но это только подогрело энтузиазм и уверенность Круз-Уилкинса. В последующие двадцать лет он вложил в поиски десять тысяч фунтов стерлингов собственных сбережений и двадцать четыре тысячи капитала, собранного у членов синдиката в Восточной Африке. В 1972 году стоимость работ по поиску сокровищ составила тридцать пять — сорок тысяч фунтов.

Круз-Уилкинсу пришлось переместить семьсот тонн скального грунта с гранитного уступа, чтобы обнаружить важные, как он считал, для его дальнейших поисков, высеченные на скалах изображения. Берег у Бель-Омбр был изрыт траншеями и туннелями ниже уровня моря, а вокруг них были возведены бетонные стены, чтобы защитить от волн оборудование для откачки воды. Круз-Уилкинс не сомневался, что нашел пещеру, в которой и были спрятаны сокровища. Но чтобы добраться до нее, была проделана огромная и опасная инженерная работа. Прежде всего пришлось соорудить большую дамбу, чтобы место раскопок не заливало море. Левассер — если это действительно было делом его рук — надежно защитил свой клад: сокровища охраняла большущая скала и вода одновременно. К пещере можно было подобраться только с севера — со всех других сторон это было крайне опасно. Коварный и хитроумный пират расставил множество ловушек. Когда Круз-Уилкинс подбирался к трем камням, изображавшим, по его предположению, золотые яблоки Гесперид, огромная скала начала сползать вниз и едва не раздавила его. Круз-Уилкинс обнаружил какие-то изображения на стенах (которые якобы упоминались в документах), лезвие шпаги (саблю Персея), палки, торчащие вертикально из пола пещеры (копья, растущие из зубов дракона, которые зарыл в землю Язон), а рядом с подземным ручьем — монету времен Левассера (плата Харону за то, что он переправлял мертвых через Стикс). Обычные находки, включая кремневый пистолет, резные статуэтки, кувшин для вина XVII века. На берегу кладоискатели обнаружили пушку, часть спускового устройства мушкета и монету времен Карла I.

И хотя сотрудники Британского музея заявили Круз-Уилкинсу, что оригиналы документов, которыми он пользовался, действительно относятся к началу XVIII века, а сам он даже не сомневался, что сокровища лежат в трех сундуках, размером три на семь футов, на этом все его находки и окончились, а сам он обрел славу «самого знаменитого неудачливого кладоискателя нашего времени». Круз-Уилкинс считал, что он на верном пути, и если бы еще совсем немного денег… Но желающих вкладывать средства в его предприятие больше не нашлось. Тем не менее отставной британский офицер стал живой достопримечательностью Сейшел, а около места его грандиозных раскопок открылся весьма популярный ныне ресторан «Корсар».

Сегодня в Бель-Омбр все ржавеет, оборудование наполовину засыпано песком, хотя видны еще остатки бетонных стен, возведенных, чтобы вести работы ниже уровня моря.

В одном из путеводителей по Сейшелам говорится, что «на месте раскопок в Бель-Омбр был применен миноискатель, который указал на наличие 17 килограммов металла на глубине 3 метра. Это могли быть части старого сундука».

Известно, что в руки Левассеру попадало немало богатой добычи, и он явно хотел ее спрятать, зная, что за ним охотятся военные корабли. Южноафриканский писатель Т. Балпин утверждает, что «награбленное Левассером было одной из самых больших добыч в истории пиратства».

Сокровища, покоящиеся под пляжем в Бель-Омбр, — это не обязательно лишь добыча с «Вьерж дю Кап». Существует легенда, что зарытые там богатства — это приданое прекрасной арабской принцессы, которая плыла на корабле в Занзибар, чтобы выйти замуж за красавца принца. На ее корабль напал Левассер, зарубил всю команду, а саму принцессу продал в рабство. Затем пират отправился на Маэ, где и спрятал все сокровища в Бель-Омбр, а чтобы место захоронения награбленного оставалось в тайне, потом застрелил всех участников «погребения».

Шарль де Ларонсьер, бывший хранитель отдела печатных изданий Национальной библиотеки в Париже, в своей книге «Таинственный пират», посвященной Левассеру, излагает свою версию расшифровки «документа», брошенного в толпу перед казнью Сарычем, и загадочных знаков на сейшельских скалах. Он пишет: «Находка его сокровищ послужит в один прекрасный день эпилогом этой истории. За склонами скал, которые скрывают богатства, начались раскопки…» Стоит добавить, что с тех пор, как были написаны эти строки, прошло шестьдесят лет. Но пока — ничего.


Глава четвертая. МОРСКИЕ СТАРАТЕЛИ

Стоит ли искать подводные сокровища? Чтобы дать ответ на этот далеко не праздный для современных кладоискателей вопрос, историки-маринисты составили специальную карту, на которой указано и по возможности оценено все, что лежит на дне морей и океанов. Начали они с того, что нанесли на карту маршруты плаваний XVI–XVIII веков. Затем настала очередь архивных материалов. Эксперты тщательнейшим образом изучили так называемые «Генеральные архивы Индий» в Севилье, многочисленные записи очевидцев, хранящиеся в библиотеках разных стран, внимательно просмотрели документы судовладельцев, сохранившиеся судовые журналы и портовую документацию отправленных грузов. В итоге на карте появились координаты восьмисот тридцати затонувших старинных судов. После скрупулезных подсчетов выяснилось: сокровища Северной Атлантики составляют сто сорок миллионов долларов; клады в морях, омывающих Филиппины, — около трех миллионов; в Индийском океане их наберется на пять миллионов и т. д. В общей сложности в Мировом океане, не считая внутриевропейских морей и прибрежных вод Китая, скрываются богатства примерно на сумму в 250 миллионов долларов.

Собранный банк данных позволил создать «Информационную службу затонувших сокровищ» с отделениями в Нью-Йорке и Лондоне, которая дает платные консультации подводным кладоискателям. Впрочем, многие из них ведут собственные изыскания, и подчас весьма успешно.


«ЛЮТИН» ЖДЕТ СВОЕГО ЧАСА

В 1799 году в проливе между островами Влиланд и Терсхеллинг, у побережья Голландии, затонул английский фрегат «Лютин», который вез в Гамбург золотые монеты и слитки на огромную по тем временам сумму 1 175 000 фунтов стерлингов, Во время наиболее сильных отливов его борт оказывался над водой. Поэтому проникнуть в трюм не составляло большого труда. Полтора года местные жители и рыбаки со всего побережья регулярно наведывались в это «кладохранилище», но сумели добыть ценностей всего на семьдесят тысяч фунтов стерлингов, Постепенно фрегат все глубже оседал в мягкий грунт, да и сильное течение все больше заносило его песком. Так что доходному промыслу пришел конец.

В 1823 году король Нидерландов подарил концессию на подъем золота «Лютина» английскому королю Георгу, который передал ее известной страховой компании «Ллойда». Ее стараниями за пять лет было извлечено золотых монет и слитков еще на сорок тысяч фунтов стерлингов. Однако стоимость спасательных работ непрерывно росла, и «Ллойд» в конце концов отказался вести их.

Вплоть до начала нашего века снаряжались все новые и новые экспедиции, разрабатывались грандиозные планы, создавались акционерные общества, тратились немалые деньги на поиски клада «Лютина». Для подъема использовались всевозможные новинки: кессоны, водолазный колокол, замлечерпалки и прочее снаряжение. Нередко бывало так, что после месяцев упорного труда удавалось откопать корпус фрегата, но течение буквально за несколько часов снова заваливало его песком.

В мае 1911 года на место кораблекрушения пришло судно «Лайонз» под командованием английского капитана Гарднера. С помощью мощных насосов его водолазы пробились через двенадцатиметровый слой песка к остову фрегата. И тут их ждал неприятный сюрприз: к этому времени сотни железных ядер, спаянных ржавчиной, превратили пороховой погреб, где находилось золото, в настоящий сейф. Путем подрыва небольших зарядов им постепенно удалось разрушить эту броню. Но начавшиеся зимние штормы заставили экспедицию уйти на зимовку в Амстердам. К весне «Лютина» опять занесло песком, а деньги, выделенные капитану Гарднеру на спасательную экспедицию, вскоре кончились. Поднять же ему удалось лишь несколько золотых и около трехсот серебряных монет.

В дальнейшем еще не раз предпринимались попытки достать золото со злополучного фрегата, однако ни одна из них не увенчалась успехом. И лишь поднятый с него колокол, который висит в штаб-квартире компании «Ллойда» в Лондоне, напоминает о том, что «Лютин» по-прежнему ждет своего часа.

Сходная судьба и у американского колесного парохода «Лексингтон», который загорелся и затонул 13 января 1840 года в проливе Блок-Айленд на пути из Нью-Йорка в Стонингтон. При этом кораблекрушении из 163 человек, находившихся на борту судна, спастись удалось всего четырем. В архивах Нью-Йорка сохранились документы, свидетельствующие о том, что на «Лексингтоне» находился сундук с золотом, которое сейчас оценивается в пять миллионов долларов.

За прошедшие с тех пор полтора столетия предпринималось немало попыток достать ценности, но все они оказывались безрезультатными. Кладоискателям никак не удавалось обнаружить «Лексингтон», хотя трагедия произошла на оживленном судоходном маршруте и ее координаты известны. Как бы дразня, волны иногда выносят на побережье штата Коннектикут золотые монеты, которые местные жители находят у кромки прибоя.

Зато весной 1966 года удача посетила трех молодых канадских водолазов из города Луисбурга на полуострове Новая Шотландия. После трехлетних поисков, включавших дотошное исследование парижских архивов, им удалось разыскать останки интендантского судна XVIII века «Ле Шамбо», которое отправилось в свое последнее плавание 26 августа 1745 года с грузом золотых и серебряных монет. Оно затонуло в пятнадцати милях от нынешнего Луисбурга на глубине двадцать один метр. Впрочем, найти его было далеко не самым трудным. У канадцев не было никаких технических средств. Поэтому они поднимали монеты на поверхность вручную в обычной корзине. Спасательная операция продолжалась двадцать дней, причем водолазы работали почти круглосуточно, борясь со стремительными приливно-отливными течениями, достигающими в этих местах большой силы. Добытое со дна золото оценивается в 250 тысяч фунтов стерлингов, но предполагается, что извлечено далеко не все.

Повышенным интересом у подводных кладоискателей пользуется район мыса Гаттерас — кладбище погибших кораблей. Здесь на дне лежат не только десятки испанских галеонов, но и много других судов. В частности, уже давно аквалангисты ищут разбитый штормами и замытый песком остов парусно-колесного американского парохода «Сентрал Америка». В сентябре 1857 года это судно, шедшее из Гаваны в Нью-Йорк, было застигнуто жестоким штормом вблизи страшного мыса. Несмотря на все усилия команды, оно вскоре затонуло, унеся с собой 423 жизни и многомиллионный груз золота.

Довольно любопытная история приключилась с американским пароходом «Мерида». 12 мая 1911 года это судно, выйдя из Нью-Йорка в Лондон, в первый же день плавания столкнулось в густом тумане с английским пароходом «Адмирал Фаррагат». Получив в правом борту огромную пробоину, «Мерида» не продержалась на плаву и десяти минут. Тут же мир облетела весть, что с пароходом на дно ушли драгоценные камни на пять миллионов долларов.

История погибших с «Меридой» сокровищ вкратце сводится к следующему. В середине прошлого века немецкий граф Ганс Герман, будучи в Индии, убил служителя одного из индуистских храмов и похитил оттуда бриллианты. Вскоре он выгодно продал их семейству Габсбургов. Затем они попали в руки австралийского эрцгерцога Максимилиана. В 1861 году войска французского императора Наполеона III вторглись в Мексику. Их штыками была создана марионеточная Мексиканская империя с эрцгерцогом не престоле. Но она оказалась недолговечной. Против иноземцев вспыхнуло народное восстание. «Император» Максимилиан был расстрелян мексиканцами, а бриллианты, которые он привез из Европы, попали в руки генерала Порфирио Диаса, совершившего в стране военный переворот. Новый диктатор Мексики решил продать драгоценности в Лондоне на аукционе и тайно отправил их с доверенным лицом на борту «Мериды». Но она так и не пришла в Англию.

Поговаривают, что похищенные из индуистской святыни бриллианты мстят всем, у кого они находятся. И вообще никому не принесут счастья. Так это или нет, сказать трудно. Во всяком случае, через несколько лет после кораблекрушения затонувший пароход разыскали. За прошедшие годы на «Мериде» поработало немало подводных экспедиций, однако индийские бриллианты и по сей день остаются в океанских глубинах.


ТАЙНА БУХТЫ ВИГО

После того как в Мадриде королем Испании был провозглашен Филипп V, его дед, французский король Людовик XIV, объявил Австрии войну за испанское наследство, длившуюся целых двенадцать лет. Для ее ведения французскому монарху, естественно, требовалось немало денег. Самой богатой страной в то время была Испания, имевшая золотые и серебряные рудники в колониях: Перу, Мексике, Чили.

Опасаясь за судьбу награбленных за годы войны сокровищ, испанцы после долгих колебаний наконец решили перевезти их из Америки в Европу. Летом 1702 года на девятнадцать галеонов было погружено большое количество золота, драгоценных камней, серебра, жемчуга, амбры, индиго, ванилина, какао, имбиря. Всего — на сумму в тринадцать миллионов золотых дукатов. 11 июня караван судов под командованием Мануэля де Веласко вышел из Веракруса. В море он встретился с французской эскадрой из двадцати трех кораблей, которой была поручена охрана испанских галеонов. Поскольку угроза нападения англо-голландского флота была реальной, командование эскадрой возложили на знаменитого тогда адмирала Шато-Рено, который за долгие годы службы не раз одерживал победы и над англичанами, и над голландцами.

Объединенная франко-испанская флотилия должна была идти в Кадис. Но, поскольку разведка донесла, что этот порт блокирован английским флотом, Шато-Рено направился на северо-запад Испании, в бухту Виго.

После прибытия туда испанский флотоводец имел полную возможность выгрузить сокровища на берег под охрану французских войск, которых в это время в Испании было вполне достаточно. Однако вместо этого нерешительный Мануэль де Веласко стал дожидаться указаний из Мадрида, куда следовать дальше. Дело в том, что, хотя ценности принадлежали Испании, предназначались они прежде всего для оплаты военных расходов Франции.

Весть о том, что в бухте Виго стоят галеоны, на борту которых находится неслыханное богатство, облетела все побережье Испании и докатилась до англичан. Через месяц пришло распоряжение из Мадрида. Но в тот момент, когда Мануэль де Веласко распечатывал секретный пакет в своей каюте — кстати, гонец доставил его еще ночью 21 октября, но никто не решился разбудить вельможу, — в бухту Виго ворвалась англо-голландская эскадра из ста кораблей под командованием адмирала Джорджа Рука. Тридцать часов не прекращались ожесточенные абордажные бои. Испанцы успели поджечь часть своих судов, чтобы они не достались неприятелю. Англичане потеряли флагманский корабль и шестьсот человек, но зато вместе с голландцами захватили и потопили несколько французских военных кораблей. Самому Шато-Рено удалось прорвать блокаду и уйти в море. Тогда как в бухте, ставшей ареной грандиозного сражения, затонуло двадцать четыре судна.

Какова судьба сокровищ, которые во время баталии находились в трюмах галеонов? Почти триста лет этот вопрос остается без ответа.

По одним источникам англичанам удалось захватить драгоценностей на сумму в пять миллионов фунтов стерлингов. Хотя даже это составляет лишь часть сокровищ. Другие источники утверждают, что весь ценный груз пошел на дно бухты вместе с галеонами. Французы предполагают — и не без основания, — что Шато-Рено по приходе эскадры в Виго все-таки выгрузил ценности на берег и под охраной французских войск тайно отправил их своему правительству. Иначе за что же Людовик XIV после морского сражения, которое нельзя назвать победой для адмирала, произвел его в маршалы да еще щедро наградил.

Правда, скептики полагают, что факт выгрузки такого огромного количества ценностей скрыть было бы невозможно.

Поэтому в июле 1738 года в бухту Виго прибыла французская судоподъемная экспедиция, возглавляемая Александром Губртом. После тщательных промеров были определены места, где лежали шесть затонувших кораблей. Выбор пал на галеон, находившийся на глубине всего шести метров при малой воде. Судно поднимали с помощью строп, деревянных понтонов, шпилей и двадцати двух толстых пеньковых канатов. Наконец, после двухлетних трудов в феврале 1742-го его так близко подвели к берегу, что при отливе трюм оказывался сух. Это был испанский галеон «Тохо» водоизмещением около 1 200 тонн. Но кроме шестисот тонн каменного балласта, двенадцати чугунных пушек, нескольких сотен ядер и десятка мешков ржавых гвоздей, на нем ничего не нашли. В итоге, истратив на экспедицию более двух миллионов франков, французы ни с чем покинули бухту Виго.

После них там появились англичане. Одному из них — Уильяму Эвансу — посчастливилось поднять серебряные слитки, оцененные в несколько сот фунтов стерлингов. Сумма, конечно, была незначительной. Главное же заключалось в том, что его находки вселяли надежду. Возможно, ему удалось бы обнаружить и другие ценности, но Испания неожиданно запретила искать сокровища в ее территориальных водах представителям нации, потопившей испанские галеоны.

В 1748 году испанцы сами попытались найти драгоценный груз, но безуспешно. Далее почти восемьдесят лет никаких водолазных работ в бухте не велось, хотя местные жители время от времени совершали туда скоротечные вылазки: ныряли к остовам затопленных судов, пытаясь что-нибудь рассмотреть в мутной воде.

В 1825 году в бухту неожиданно вошел бриг «Энтерпрайз». На его борту находился водолазный колокол новой конструкции, не только позволявший дольше оставаться под водой, но и — что очень важно — дававший акванавту хороший обзор дна. Капитану брига Диксону пришлось работать в нем, в то время как на палубе вооруженные испанцы с нетерпением ждали своей доли добычи. Через несколько дней бриг исчез из бухты так же внезапно, как и появился. Пошли слухи, что с помощью колокола англичане сумели поднять значительное количество золота, после чего, напоив охрану, подняли паруса и сбежали.

В конце пятидесятых годов прошлого века правительство Испании продало право на поиски сокровищ французскому дельцу Давиду Лэнглэнду, который уступил его, конечно не без выгоды для себя, парижскому банкиру Сикарду. Поскольку денег на экспедицию у парижанина не хватило, он, в свою очередь, обратился за помощью к преуспевающему банкиру Ипполиту Магену. Тот тщательно проверил рассказанное Сикардом по данным старых испанских архивов, а также провел дополнительное расследование в Париже. Очевидно, результаты были положительными, потому что он согласился финансировать экспедицию. Однако возникло неожиданное препятствие в лице известного в то время в Англии специалиста по водолазным работам капитана Гоуэна. Оказалось, что оборотистый Лэнглэнд ухитрился продать право на подъем ценностей еще и ему. Причем Гоуэн уже успел распродать в Лондоне много акций своего предприятия.

Пока улаживалось возникшее недоразумение, шло время. Наконец после весьма продолжительной подготовки Маген приступил к обследованию затонувших галеонов. Старый испанский рыбак, который принимал участие в работе экспедиции капитана Диксона, за приличное вознаграждение показал, где на дне лежат пять судов. Чтобы получить более точные сведения и вместе с тем сохранить тайну, Маген приказал завинчивать смотровое стекло шлема готовившегося к спуску водолаза раньше, чем будет снят шлем его товарища, поднявшегося на палубу. Таким образом, ни один из них не мог услышать, что рассказывали после погружения другие водолазы. Неизвестно, сыграло ли это какую-то роль, но за двенадцать дней было обнаружено десять кораблей.

Вскоре из Франции начало прибывать водолазное оборудование. В него входили подводный электрический фонарь, весивший чуть ли не полтонны, и подводная наблюдательная камера, вмещавшая двух человек. Первой находкой стала старинная пушка с забитым пробкой дулом, в котором еще сохранился воздух! Затем водолазы извлекли двести ядер, медный сосуд, топор для «абордажного боя, рукоятку от кортика, серебряный бокал, футляр от трубки и мешочек бразильских орехов. Все это лежало среди останков галеона, который местные жители почему-то называли «Мадерой».

Начавшиеся осенние штормы заставили водолазов прекратить работы на этом судне и перейти на галеон «Ла Лигура», который затонул в глубине бухты. Здесь они смогли добраться до судового лазарета, где обнаружили несколько медных тазов и стеклянных сосудов. Когда корпус галеона взорвали, к числу находок прибавились компас и железная чаша. А вот золота и серебра, увы, не было. Средства у Магена кончались, всему предприятию грозил крах. Было решено попытать счастья на галеоне «Тампор». Приходилось спешить, поэтому работы велись даже в ночное время, благо электрический фонарь давал под водой достаточно яркий свет.

И вот тут-то неожиданно был найден первый серебряный слиток. А вскоре их уже набралось сто тридцать фунтов. В приподнятом настроении Маген выехал в Париж. Ему удалось быстро распродать дополнительные акции и собрать приличную сумму денег. Кстати, из бухты Виго он захватил с собой тяжелый темный брусок, чтобы отдать его на исследование. Водолазы обычно не поднимали их со дна, а в тех редких случаях, когда они случайно попадали на палубу водолазного бота, выбрасывали за борт. К величайшему изумлению и не меньшей радости Магена, этот невзрачный на вид кусок металла оказался чистым серебром!

Тем временем в Европе началась франко-прусская война. Париж, где находился руководитель экспедиции, был окружен немцами. В последнем полученном из Испании письме сообщалось, что почти все водолазы парализованы, спуски может продолжать только один. Дело в том, что ни о какой декомпрессии в те дни никто и не думал. Поэтому, несмотря на сравнительно небольшую глубину, кессонная болезнь свалила водолазов. Да и сам Маген оказался прикован к постели.

Водолазные работы возобновились лишь через два года. Французы обнаружили еще пять затонувших судов. Но золота не было и в помине. Да и «невзрачные» бруски из серебра удалось собрать далеко не всем. В ноябре 1872 года поиски сокровищ прекратились. У экспедиции не осталось денег даже на то, чтобы вывезти из бухты Виго водолазное оборудование.

Позднее незадачливый руководитель французской спасательной экспедиции Ипполит Маген издал в Париже книгу «Галеоны Виго», в которой в увлекательной форме рассказал историю испанских сокровищ и привел свои соображения по поводу их подъема. Его книга вызвала такой интерес у искателей подводных кладов, что испанцы на всякий случай засекретили все исторические материалы, относящиеся к этой бухте.

В конце XIX века было еще несколько экспедиций. Наиболее серьезно взялась за дело американская «Компания для поиска сокровищ бухты Виго», которая просуществовала почти пятьдесят лет — рекордный срок для подобных предприятий. Вот только каких-либо ценностей, поднятых на поверхность, по крайней мере официально, на ее счету не числится. Правда, однажды американцам удалось подвести тали под хорошо сохранившийся галеон, но при переноске его краном на берег судно переломилось, и обе половины опять затонули.

В 1904 году по следам американцев пошли испанцы Иберти и Пино, которые на одном из двух затонувших кораблей нашли несколько золотых статуэток и серебряных слитков по восемьдесят фунтов каждый. В конце концов спустя тридцать лет была создана акционерная компания, взявшая концессию на ведение подводных работ в течение восьми лет. Увы, они тоже не принесли ничего, кроме разочарований.

Казалось бы, эта череда неудач у искателей подводных кладов навсегда отобьет охоту тратить время и деньги на, возможно, даже и не существующие сокровища на дне бухты Виго. Ведь там поработали двенадцать водолазных экспедиций! Среди затонувших в 1702 году судов, пожалуй, невозможно найти такое, которое бы не осматривали водолазы или даже которое не пытались поднять. За почти три века поисков бухта Виго стала синонимом несбывшихся надежд.

И все же, как это ни странно, в ноябре 1955 года английская компания «Венчур» купила у испанского правительства право на ведение водолазных работ в Виго. Внимание англичан привлек галеон «Сан Педро», на который еще никто не смог проникнуть. По некоторым историческим документам можно было предположить, что на этом судне в самом начале сражения испанцы пытались перевезти сокровища на берег. Галеон был расстрелян английскими кораблями и затонул на сравнительно мелком месте, а местные рыбаки, чтобы золото не досталось врагу, завалили галеон каменными глыбами. Со временем камни срослись между собой, образовав прочный панцирь, который не пускал кладоискателей.

К сожалению, «Венчур», как и ее предшественники, вытянула пустышку. Это была последняя попытка найти один из самых знаменитых и сомнительных подводных кладов.


ПРИЗРАЧНОЕ ЗОЛОТО «ЧЕРНОГО ПРИНЦА»

Во время Крымской войны в Балаклавской бухте затонул английский паровой фрегат, на котором, по слухам, находилось золото, предназначавшееся для выплаты жалованья союзным войскам. Почти сразу же после заключения мира начались поиски «Черного принца», как окрестили это судно, официально носившее название «Принц». Ими занимались не только европейцы — англичане, немцы, норвежцы, но и американцы. Все их усилия оказались безрезультатными, поскольку примитивная водолазная техника не позволяла опуститься достаточно глубоко. Лишь в 1875 году, когда появился водолазный скафандр, во Франции было учреждено акционерное общество с большим капиталом, всерьез взявшееся за поиски «Черного принца». Работы велись на огромной по тому времени глубине — почти сорок саженей. Поэтому даже самые выносливые водолазы могли находиться под водой лишь несколько минут. И все-таки они сумели обследовать дно бухты и все подходы к ней, но фрегат так и не нашли.

Самыми настойчивыми оказались итальянцы, дважды, в 1901 и 1903 годах, снаряжавшие экспедиции в Балаклавскую бухту. Причем возглавлял их сам изобретатель глубоководного скафандра Джузеппе Рестуччи. Под его руководством водолазы нашли железные корпуса двух кораблей, но никаких следов золота не обнаружили.

Сказочный клад в Балаклаве не давал покоя многим изобретателям, водолазам, инженерам. Министра торговли и промышленности России завалили предложениями относительно подъема золота «Черного принца». Так что царское правительство было вынуждено отказывать и своим, и иностранным кладоискателям, ссылаясь на то, что спасательные работы в Балаклавской бухте «стесняют Черноморскую эскадру, базирующуюся в Севастополе».

В 1922 году ныряльщик-любитель из Балаклавы достал со дна моря у входа в бухту несколько золотых монет, и в мировой прессе вновь начался ажиотаж вокруг «Черного принца». В Советской России им даже заинтересовалось такое серьезное учреждение, как ОГПУ. В 1923 году туда обратился флотский инженер В. С. Языков с предложением достать золотой клад. В марте того же года был организован ЭПРОН — Экспедиция подводных работ особого назначения, позднее снискавшая немалую славу.

Советским инженером Е. Г. Даниленко был создан глубоководный аппарат, который позволял осматривать морское дно на глубине 80 саженей. Воздух для экипажа из трех человек подавался по резиновому шлангу, а сам аппарат имел «механическую руку», был оборудован прожектором, телефоном и системой аварийного подъема в случае обрыва троса.

В первых числах сентября ЭПРОН приступил к поисковым работам. Каждый день с катера спускался аппарат Даниленко, квадрат за квадратом прочесывавший дно Балаклавской бухты. За год обнаружили множество обломков деревянных судов, но ни одного железного корабля.

Осенью 1924 года врач ЭПРОНа К. А. Павловский во время учебных спусков с группой молодых водолазов наткнулся к востоку от входа в бухту на допотопный паровой котел квадратной формы. Неожиданная находка заставила эпроновцев тщательно обследовать этот район. Под обломками скал, обрушившихся с береговых утесов, водолазы нашли разбросанные на большой площади останки железного корабля. Но перед новым годом спуски пришлось прекратить, так как начались жестокие штормы.

К этому времени поиски «Черного принца» уже стоили ЭПРОНу почти сто тысяч рублей. Встал вопрос: следует ли их продолжать? Тем более что не было достоверных документов, подтверждающих наличие золота на затонувшем фрегате. Запросили советское полпредство в Лондоне. Однако Британское адмиралтейство, сославшись на давность событий, а также на законы, ограничивающие допуск иностранцев к архивам, ничего конкретного не сообщило. В итоге продолжение работ было признано нецелесообразным.

Однако история балаклавского клада на этом не закончилась. Советское правительство получило предложение поднять золото с «Черного принца» от известной японской водолазной фирмы «Синкай Когноссио Лимитед». Последним в ее «послужном списке» значился английский корабль, затонувший в Средиземном море, с которого водолазам удалось достать ценностей на два миллиона рублей.

Японская фирма предлагала ЭПРОНу сто десять тысяч рублей в качестве оплаты за предварительные работы по обследованию останков железного корабля у входа в Балаклавскую бухту. Поднятое золото должно было делиться между советской и японской стороной в соотношении шестьдесят и сорок процентов. На этих условиях был заключен договор, и летом 1927 года «Синкай Когноссио» приступила к подводным работам. За два месяца ее водолазы расчистили от обломков скал и тщательно обследовали дно в месте кораблекрушения. Но нашли всего четыре золотые монеты: английскую, французскую и две турецких.

Перед тем как покинуть Балаклаву, представители японской фирмы заявили, что у входа в бухту действительно лежит «Черный принц», только им не удалось найти среднюю часть корабля. Оставшиеся части корпуса сильно разрушены, причем явно искусственным образом. Это привело их к выводу, что англичане, которые оставались в Балаклаве в течение восьми месяцев после кораблекрушения, взорвали «Принца» и подняли бочонки с золотом.

Впрочем, не исключено, что японцы ошиблись и Балаклавская бухта все еще хранит золотой клад.


СРЕДИЗЕМНОМОРСКИЙ БУМ

У охотников за подводными сокровищами Средиземное море еще сравнительно недавно считалось «бедным». Ведь оно находилось в стороне от маршрутов «золотых» и «серебряных» галеонов, на которых в средние века везли из Латинской Америки в Европу драгоценные металлы, а до открытия в 1869 году Суэцкого канала — и от маршрутов на восток.

Но в последнее время на его европейском, азиатском и африканском побережьях наблюдается настоящий бум подводного кладоискательства. С наступлением летнего сезона туда устремляется поток западногерманских, французских, бельгийских и швейцарских туристов, которые проводят отпуск, охотясь за лежащими на дне сокровищами. Они не стыдятся своего хобби и при случае любят напомнить, что Франклин Делано Рузвельт, до того как стал президентом США, тоже грезил сундуками с драгоценностями, дожидающимися своего часа у острова Кокос.

Впрочем, на Средиземном море речь в первую очередь идет о произведениях искусства. Все началось с того, что в Адриатическом море у побережья Фано была найдена мраморная голова, приписываемая резцу древнегреческого скульптора Лисиппа, придворного художника Александра Македонского. За какую сумму она была продана в калифорнийский музей американского мультимиллионера Поля Гетти, можно только гадать. А возле Неаполя аквалангисты, исследуя поглощенный морем древний город, натолкнулись на прекрасную мраморную статую древнеримского бога Диониса.

Затем последовала находка двух великолепных греческих бронзовых статуй на дне Тирренского моря близ селения Риачи в Калабрии. Их обнаружил в морском песке всего в трехстах метрах от берега римский инженер, страстный археолог-подводник Стефано Мариоттини. Статуи отлично сохранились, несмотря на две с половиной тысячи лет, прошедших со времени их создания. Когда эту парочку впервые выставили во Флоренции, а затем перевезли в Рим для всеобщего обозрения, они произвели настоящий фурор как среди любителей древностей, так и в научном мире. Эти статуи считаются самыми совершенными произведениями древнегреческих скульпторов.

За право экспонировать «греческих воинов» разгорелись жаркие споры среди нескольких итальянских городов. Было ясно, что увидеть скульптуры захотят многие и в самой Италии, и за ее пределами. Тем самым они превращались в своего рода туристическую приманку. В конце концов было решено передать их в музей Реджо-ди-Калабрия. Этим признавался приоритет города: как-никак статуи нашли у побережья Калабрии. Но главный расчет был на то, что они привлекут туристов в эту экономически отсталую область. И, надо признать, «греческие воины» успешно справились с поставленной задачей.

Австрийские же аквалангисты-любители обнаружили настоящий подводный Клондайк в Новаринской — бухте у юго-западной оконечности Пелопоннесского полуострова. Там на дне лежали остовы 55 турецких кораблей, потопленных 20 октября 1827 года объединенной русско-англо-французской эскадрой.

Турки оккупировали тогда восставшую против них Грецию и вывозили оттуда морем колоссальные ценности, награбленные на побережье и на островах: золото, самоцветы, произведения искусства. Попытки поднять их предпринимались еще в XIX веке. Это старались сделать и сами турки, но поскольку командующий турецким флотом действовал в тайне от властей, его судили и казнили. Потом туда пришли греки, а в 1927 году — англичане. Сколько и что именно удалось поднять австрийцам, неизвестно: официально было объявлено, что они добыли лишь пушечные ядра и «сувениры».

Порой в роли удачливых кладоискателей оказываются и те, кто, казалось бы, не имеет никакого отношения к охоте за подводными сокровищами. Так, например, случилось с двумя итальянскими пограничниками. Им поручили проверить донесение одного из агентов о том, что между островами Вентотене и Санто-Стефано неподалеку от берега контрабандисты спрятали под водой контейнер с наркотиками. Но вместо наркотического зелья они обнаружили на глубине сорока метров римское судно, затонувшее около двух тысячелетий назад.

На нем находились предметы античного искусства и ремесел, представляющие, по мнению специалистов, исключительную ценность: около двухсот фрагментов скульптурных фигурок, выполненных по большей части из кости,, Они, по-видимому, были деталями обстановки дома богатого римского патриция. Возможно даже, виллы, в которой коротала свои дни Юлия, дочь императора Августа, высланная в этот глухой уголок за слишком фривольный образ жизни.

Кстати, как выяснилось позднее, подводные грабители уже шесть лет знали о «судне Юлии» и все это время совершали на него набеги, возвращаясь с богатой добычей — античными вазами, статуэтками и другими предметами искусства.

В наши дни больше повезло другому старинному судну — тридцатиметровой римской галере, которая отплыла из Испании с грузом продовольствия для Рима, где в то время, за пятьдесят лет до нашей эры, правил император Клавдий. Она миновала Балеарские острова, проследовала между Корсикой и Сардинией и была почти у цели, когда по неизвестной причине затонула вблизи местечка Ладисполи, в двух километрах от берега, на глубине 12 метров.

Там судно и пролежало более девятнадцати веков, пока его случайно не обнаружили любители подводного плавания. Аквалангисты сообщили о своей находке ученым, после чего миланская фирма «Аквариус» начала спасательные работы. Осмотр галеры принес сюрприз: наряду с обычными амфорами средних размеров, находившимися на корме и на носу, в трюме были 19 глиняных сосудов-великанов: одни цилиндрической формы, в рост человека, другие круглые, диаметром в два метра. Причем эти гигантские кувшины, предшественники современных контейнеров, хорошо сохранились: на них были ясно различимы даже свинцовые заклепки — следы «текущего» ремонта. Эта находка говорит о том, что уже в те времена Риму приходилось в большом количестве импортировать зерно, вина, масло и другое продовольствие из-за рубежа.

Хотя подобные амфоры были известны археологам, раньше их находили только на суше, например, в Помпее. Теперь же неопровержимо доказано, что еще до нашей эры существовали специальные суда — «контейнеровозы», доставлявшие такие кувшины-великаны. Правда, остается неясно, как их грузили на галеры. В наши дни операция по подъему этих амфор была разбита на несколько этапов. Сначала с помощью мощных подводных «пылесосов» их прямо на дне очистили от налета соли, образовавшегося за прошедшие века. Потом, опять-таки в затопленном виде, подвели с приливом к берегу. И лишь затем подняли подъемными кранами и осторожно погрузили на автомашины для доставки в музей города Черветери.

…В последнее время в газетах появляются заманчивые объявления примерно такого содержания: «Огромные богатства на дне Ионического моря близ берегов Греции. Глубина — 50 метров. Имеется карта с точным указанием места кораблекрушения».

Несмотря на некоторую неправдоподобность предложения — кто же добровольно отказывается от «огромных богатств»? — это вовсе не значит, что за ним стоят мошенники, которые рассчитывают раскошелить новоявленных искателей подводных сокровищ. Просто профессиональные аквалангисты-кладоискатели теперь нередко ограничиваются лишь разведкой затонувших судов, а затем за определенный процент от стоимости поднятых ценностей, если таковые будут, передают их координаты любителям приключений.


«НЕПОБЕДИМАЯ АРМАДА»

Среди охотников за подводными сокровищами нет табеля о рангах. Но если бы он существовал, то на одно из первых мест в нем следовало поставить профессионального водолаза — бельгийца Робера Стенюи.

…После того как в лондонском Тауэре была обезглавлена шотландская королева Мария Стюарт, а римский папа призвал католиков к войне с «коварным Альбионом», испанский король Филипп II снарядил для вторжения в Англию огромный по тому времени флот — «Непобедимую армаду» из семидесяти каравелл и шестидесяти галеонов. Двадцать второго июля 1588 года она покинула Ла Корунью и взяла курс на Дюнкерк. Там армада должна была соединиться с силами Александра Фарнезе, правителя Нидерландов, и обеспечить сопровождение барж, на которых поплывет двадцатишеститысячная армия.

Но едва испанский флот вошел в пролив Ла-Манш, как его атаковали англичане. Морское сражение длилось две недели. «Непобедимая армада» понесла огромные потери. Поэтому о вторжении нечего было и думать. А поскольку сильные встречные ветры не позволяли уцелевшим кораблям возвращаться Ла-Маншем, командующий флотом герцог Медина Сидония отдал приказ идти к родным берегам «кружным путем», обогнув Англию, Шотландию и Ирландию. Но до Испании дошли только 68 кораблей. Многие затонули в открытом море, другие — их оказалось больше двадцати — осенние штормы выбросили на скалы Шотландии и Ирландии.

В картотеке Стенюи, которую он начал вести в восемнадцать лет, числились два корабля «Непобедимой армады», представлявшие интерес для охотников за сокровищами. Первым была «Флоренция», казначейское судно испанцев, укрывшееся от шторма в заливе Тобермори в Шотландии и навсегда оставшееся там. Вторым — галеас «Хирона», потерпевший крушение у скал Банбейса в Ирландии. Какой из двух выбрать? Прежде чем принять решение, Робер Стенюи отправился в архивы.

Итак, что известно о «Флоренции»? В тот момент, когда она появилась в заливе Тобермори, в Шотландии шли кровавые распри между кланами Макдональдов и Маклинов. Это спасло испанцев от жестокой расправы. Больше того, за оказанную ему помощь Лохлан Мор, предводитель рода Маклинов, снабдил «Флоренцию» бараниной и пресной водой. Однако перед самым отплытием, узнав, что на испанском галеоне находятся несметные богатства, Мор потребовал поделиться с ним. За золотом он послал своего родственника Дэвиса Гласа Маклина. Испанцы же схватили его и бросили в трюм. А «Флоренция», подняв паруса, направилась к выходу из залива.

Как утверждает легенда, Маклину разрешили подняться на палубу, чтобы в последний раз взглянуть на родную землю. Затем, спустившись в трюм, он поджег пороховой погреб. Взрыв переломил «Флоренцию» надвое, и она сразу же затонула. В пучине нашли смерть 500 человек команды. Вместе с галеоном ушли на дно и сокровища, которые оценивались в 30 миллионов золотых дукатов, в том числе корона с бриллиантами, предназначавшаяся для коронации Филиппа II на английский престол.

Первое упоминание о драгоценном грузе «Флоренции» Стенюи разыскал в донесении английского посла в Шотландии лорду Франциску Уолсингхэму, датированном 6 сентября 1588 года. Впоследствии на протяжении пятнадцати поколений не прекращались попытки завладеть призрачным золотом галеона. Сначала в 1641 году по приказу короля Якова I адмиралтейство обязало потомка шотландского рода Маклинов герцога Арджилла заняться поиском сокровищ в заливе Тобермори. Увы, за 25 лет найти так ничего и не удалось. Тогда Арджиллы заключили договор с английским мастером по изготовлению водолазных колоколов Молдом, который сумел поднять лишь три бронзовые пушки. После этого Арджиллы пробовали сами вести поиски, приглашали английских и шведских специалистов и даже построили на берегу залива форт, чтобы отбивать нападения вооруженных отрядов из соседних графств. Но, — странное дело! — если верить документам, почти за сто лет ни крупицы золота с «Флоренции» шотландцы не добыли.

Лишь в 1730 году, как выяснил Стенюи, с «Тоберморского галеона» впервые достали несколько золотых и серебряных монет. Минуло еще полтора столетия, и маркиз Лори, представитель рода Маклинов, наткнулся в семейном архиве на карту, на которой был нарисован маленький кораблик на месте гибели «Флоренции». Маркизу тоже захотелось попытать счастья. Нанятый им водолаз обследовал дно залива, но обнаружил лишь обломки сгнившего деревянного корпуса судна да несколько серебряных монет.

С тех пор интерес к сокровищам «Непобедимой армады» периодически то вспыхивал, то затихал вплоть до начала пятидесятых годов нынешнего столетия. Их искали одержимые одиночки и целые синдикаты, использовавшие сложную водолазную технику и мощные земснаряды. Но результат у всех был одинаковым: пушки, ядра, старинные кремневые ружья, в лучшем случае — серебряный подсвечник или десяток-другой золотых монет, хотя, согласно преданиям, «Флоренция» была «плавучим Эльдорадо». Последний раз руководить подводными работами пригласили капитана Лайонеля Крэбба, одного из самых известных английских водолазов. Газеты с нетерпением ждали результатов. После тщательного промера глубин и исследования грунта Крэбб определил место, где когда-то находился корпус галеона. Теперь оно оказалось всего в пятидесяти метрах от городской набережной. Поэтому действовать нужно было с особой осторожностью. Траншею прорывал тридцатитрехтонный кран с грейферным захватом. После каждого подъема грунт промывался мощной струей воды, пропускался через сита и лишь потом сбрасывался бульдозером в баржу. Однако добыча за несколько недель напряженной работы не оправдала ожиданий: чугунное ядро да несколько листов олова.

Изучив не одну сотню страниц старинных рукописей, множество отчетов и банковских счетов, Стенюи пришел к выводу: никакого золота на галеоне не было. За подтверждением своей догадки он обратился к испанским историкам. Проведя собственные изыскания, те пришли к выводу, что легенды о несметных богатствах, якобы находившихся на «Флоренции», сплошной вымысел. Она не могла быть казначейским кораблем всей «Непобедимой армады», ибо в то время каждое судно имело собственную казну.

Другое дело «Хирона». Ведь на побережье у Киллибегса, куда она зашла для ремонта, на борт галеаса поднялись экипажи еще четырех кораблей «Армады». Покинув бухту, «Хирона» миновала остров Торн и Мэлин Хэд, когда вдруг в ночь на 27 октября внезапно налетевший шторм сорвал с таким трудом установленный руль. В полночь неуправляемый галеас разбился о скалы.

«С драгоценным грузом пяти кораблей «Хирона» еще в 1956 году была помечена мною двумя восклицательными знаками. Позднее чем больше я рылся в архивах, тем больше мне хотелось добавить и третий. Мешало только одно обстоятельство — я не знал, где лежит корабль, — рассказывает Стенюи. — В национальных архивах имелось множество упоминаний о «Хироне», но, как это часто случается, самых противоречивых. Дело в том, что только к вечеру 5 ноября 1588 года вице-король Ирландии получил первые сообщения о случившемся. Один из осведомителей докладывал, что «галеас, вышедший из Киллибегса, битком набитый испанцами, следовал вдоль берега, пока не потерпел крушение у скал Банбойеса, которые находятся недалеко от замка Сорли Боя». Наступившая зима помешала сразу же послать экспедицию к месту кораблекрушения. А вот тамошний правитель, сквайр Сорли Бой Макдоннел, питавший лютую ненависть к англичанам, очевидно, не стал дожидаться весны. Во всяком случае, как доносил вице-губернатор сэр Джон Чичестер: «У семейства Макдоннелов есть несколько пушек с испанских кораблей, следовавших вдоль побережья после морского сражения с нами. Я потребовал отдать вышеупомянутые орудия, но они категорически отказались доставить их».

Самым же важным было упоминание о сокровищах, добытых с «Хироны»: кроме бочек с вином, Макдоннел заполучил «три сундука драгоценностей, которые были доставлены в Данласский замок».

После этого, пожалуй, стоило отправиться туда и посмотреть, не оставил чего-нибудь и на нашу долю Сорли Бой. Мой старый друг Марк Жасински, которому предстояло стать моим спутником, возражал:

— Но ведь наверняка «Хирону» и раньше искали, а результатов нет. Ты думаешь, что нам повезет больше?

— Да. Все искали ее у скал Банбойеса. Действительно, в устье реки, которая сейчас называется Буш, есть скальный мыс. Но, во-первых, я убежден, что ирландцы водили всех за нос. Представь только: ведь они, и только они, преспокойно выуживали серебро и пушки со дна. Стали бы они открывать правду тем же англичанам или любым другим чужестранцам?

— Допустим.

Во-первых, я отыскал несколько карт Ирландии XVI века. Так вот единственными пунктами, обозначенными в районе между Потрашем и островом Ратли, были замок Данлас и река Бойз, теперешняя Буш. А это значит, что они были единственными ориентирами, на которые могли ссылаться в тогдашних донесениях. Отсюда вторая ошибка всех историков XIX века — кстати, те, кто пытался до нас разыскать сокровища, основывались именно на их указаниях — заключается в том, что они слишком буквально подходили к этим ориентирам. Не задумываясь, они ныряли у Данласа или в устье Буша. — Я развернул крупномасштабную карту и показал ее Марку: — Взгляни. Вот «Испанская скала», там дальше «Испанская пещера», «Испанский порт». Или «Мыс Лакада» между двумя последними — не слишком ирландское название, не правда ли? Ты понимаешь?! Когда топограф, готовивший первое издание этой карты, а это было где-то около 1904 года, опрашивал местных рыбаковстарожилов, им уже не было никакого смысла скрывать что-либо, и в названиях мест они следовали традициям, сложившимся в течение пятнадцати поколений. Именно здесь и нужно искать «Хирону».

Когда в июне 1967 года Робер Стенюи со своим другом прибыли на побережье Атлантики, там мало что изменилось за прошедшие 379 лет. «Испанский порт» оказался гигантским полукруглым амфитеатром из трехсотметровых отвесных скал, куда вела узенькая овечья тропа. Скалы были совершенно черные, лишь кое-где проглядывали пятна красноватой земли да редкие клочки зеленого дерна. Все вместе это производило впечатление какой-то мрачной таинственности. Его еще больше усиливали огромные волны, яростно набрасывавшиеся на мыс Лакада, обдавая узенький пляж мириадами брызг и клочьями желтоватой пены. Пришлось запастись терпением и ждать у моря погоды.

Наконец 27 июня — Робер навсегда запомнил этот день — она смилостивилась над охотниками за сокровищами. Они вышли в море на надувной лодке и бросили якорь неподалеку от внешних рифов «Испанского порта». Надев акваланг, Стенюи спустился под воду и, определив по компасу азимут, взял курс на юго-восток к мысу Лакада. Стараясь не замечать качающихся водорослей, он напряженно вглядывался в морское дно. Каждый раз, когда появлялась расщелина в скале, ныряльщик делал остановку, отодвигал парочку-другую камней, разгребал песок. Но все напрасно. К полудню ветер и волнение свели видимость до двух-трех метров. Тем не менее Стенюи решил продолжить рекогносцировку. Внезапно на пути вырос крутой выступ мыса Лакада. Пришлось повернуть вдоль него в северном направлении туда, где платформа заканчивалась большой скалой. И тут внимание Робера привлекло что-то светлое. Подплыв поближе, он увидел свинцовую чушку.

Сама по себе такая находка не представляла никакой ценности. Но вот откуда она здесь взялась?

Опустившись на колени, чтобы не сносило течением, Стенюи стал искать в памяти возможное объяснение. В конце концов он вспомнил, что читал документ о некоем «человеке по имени Бойл», который в конце XVIII века обнаружил у побережья Донегала останки затонувшего корабля «Непобедимой армады». Кроме нескольких золотых брусков и бронзовых пушек, он нашел «кусок свинца» длиною в один ярд, треугольной формы, который, скорее всего, служил балластом. Это было точное описание находки Стенюи. С трудом он перевернул свинцовую чушку: на верхней стороне явственно проступали контуры пяти крестов — типичное испанское клеймо.

«Я нашел-таки «Хирону»! Волна радости захлестнула меня, волна успокоения, почти облегчения. Первый раунд был за нами, — рассказывает Стенюи. — Я направился еще дальше, вниз по длинному коридору, который вывел меня прямо к бронзовой пушке. Она лежала поперек прохода, наполовину засыпанная галькой. В этом месте подводная платформа резко уходила вниз к мысу Лакада. Если галеас разбился здесь, то все должно было скатиться на дно. Я двинулся по склону и в конце его, в расщелине, обнаружил вторую пушку. А рядом вросли в скалы какие-то бесформенные глыбы. Вокруг повсюду валялись покрытые ржавчиной ядра».

Из-за непогоды Стенюи и Жасински смогли возобновить поиски только через три дня. Пока напарник фотографировал пушки, Робер поднял круглый, серого цвета голыш, заинтриговавший удивительной правильностью своей формы. Осторожно поскреб ножом. Так и есть — монета! И тоже крест, почти стертый временем. А рядом была еще одна, только и ждавшая, чтобы ее подняли.

Теперь каждое погружение приносило новые находки. Жасински записал на свой счет якорь, Стенюи — несколько монет с ясно различимым испанским гербом. И вдруг королевский подарок: между двух камней мелькнула искорка. Это было золотое кольцо тончайшей работы.

«Мне пришлось снять перчатку, чтобы достать его, но я даже не почувствовал холода, — вспоминает Стенюи. — Мы подняли его наверх, в лодку, и кольцо мягко заблестело в лучах ирландского солнца. Из всех сокровищ «Армады» это была самая прекрасная и трогательная находка. Должно быть, молодая испанка специально заказывала кольцо у самого лучшего ювелира города. И тот старательно выгравировал изящную ручку, держащую сердце, расстегнутую пряжку пояса и слова: «Большего я дать тебе не могу».

Захлебываясь в соленой воде, молодой испанский гранд наверняка мысленно перенесся на родину, вспомнил, как прощался с невестой, которая, провожая его в дальний путь на завоевание Англии, надела на палец кольцо, дабы оно всегда напоминало ему о любимой. Тело несчастного стало добычей крабов и угрей, драгоценный подарок соскользнул в расщелину, где ждал меня почти четыреста лет. Впрочем, здесь следует сделать маленькое уточнение: двенадцать лет бесплодных усилий и горьких неудач все же привели меня к успеху — я нашел золото на дне морском».

…К весне команда Стенюи пополнилась тремя новыми членами: аквалангистом-нефтяником Морисом Видалем, специалистом по работам в затопленных шахтах Луи Горсом и студентом архитектурного факультета Франсуа Дюмоном, которому предстояло взять на себя вычерчивание схем и наброску эскизов. Причем сам Стенюи заранее составил план работ. Прибыв на мыс Лакада, подводные старатели начали с того, что между двумя пушками натянули красную веревку, на которой через каждый метр были навязаны узлы, а перпендикулярно к ней — белые шнуры на север и на юг. Затем Робер и Франсуа нанесли на схему каждый предмет и каждую складку дна. Только после этого ныряльщики приступили к его систематическому обследованию. Второго мая Видаль и Горе с триумфом доставили на берег две первые золотые монеты, в четыре эскудо каждая, отчеканенные в Севилье. К этой находке вскоре прибавились золотые пуговицы, серебряные вилки и множество серебряных и медных монет. Меньше чем за час Стенюи наполнил ими банки из-под джема, оказавшиеся в лодке, да еще набил монетами перчатку.

Несмотря на приближавшееся лето, работать под водой было трудно. Холод буквальна сковывал все тело: колени не сгибались, шея не поворачивалась, а мышцы отказывались повиноваться. Тем не менее каждое утро пятерка аквалангистов отправлялась на дно.

«Когда работаешь там, руки обычно заняты делом, но голова свободна, и, пока я переворачивал валуны, в мозгу вертелись одни и те же мысли: «Наконец-то я здесь, и это место не променяю ни на какое другое. Я делаю самое интересное для меня дело. Такая жизнь мне чертовски по душе. И пусть не хватает времени на сон и еду, пусть я с трудом встаю по утрам и совершенно измотанный ложусь в постель. Именно это и нравится мне. Я наслаждаюсь всем этим, даже неудобствами, усталостью, холодом и приступами морской болезни», — утверждает Стенюи.

Весь первый месяц ныряльщики расчищали участки морского дна от плотно слежавшейся массы, состоящей из камней, ядер и Бог знает чего еще. Они дробили ее на куски, подводили под них стропила и поднимали наверх. Пот заливал глаза, ломило спину от тяжестей, хотя в воде им по законам физики следовало бы намного терять в весе. По вечерам все превращались в каменотесов, аккуратно откалывая от твердых, как камень, глыб кусочек за кусочком. И на свет появлялись пиастры и реалы, эскудо и дукаты, медные пряжки, золотые цепи, куски фаянса, кожаные ремни, ножи, вилки, ложки…

Бывали дни, когда приходилось работать под водой вслепую — она была настолько черной, что аквалангисты не видели собственных рук. А на ощупь, естественно, много не сделаешь. Впрочем, еще хуже было то, что в такие дни им случалось заблудиться даже в самых знакомых местах. Когда же ветер свежел, на мелководье волны играючи швыряли подводных трудяг то на скалы, то заталкивали в пещеру. Но нет худа без добра. Вскоре выяснилось, что именно в ней находилась основная часть груза «Хироны». Каждое утро за завтраком Стенюи говорил своим товарищам: «Мы не можем больше рисковать. Лучше оставить в пещере несколько монет, чем одного из нас».

Дело в том, что пещеру образовывали две огромные плиты. В центре они покоились на нескольких «колоннах», а спереди их подпирали две глыбы. Эти глыбы его команда вытащила в первую очередь, чтобы добраться до внушительных размеров куска магмы, как окрестили ныряльщики донные осадки. Теперь предстояло заняться «колоннами». Они состояли из камней, накрепко сцементированных природой. Камни поддерживали «крышу» тонн в двести. Непосредственно под ней и велись работы. Если бы эта «дамоклова скала» рухнула, от охотников за сокровищами осталось бы мокрое место. Но, как на грех, у основания одной из колонн виднелся превосходно сохранившийся серебряный подсвечник. Его можно было даже потрогать. Вот только чтобы вытащить подсвечник, нужно было сдвинуть маленький камешек, подпиравший второй, побольше, который служил опорой для третьего и т. д. Поэтому никто не решался попытаться достать соблазнительную приманку. И все-таки первым не выдержал сам Стенюи, хотя и требовавший от членов своей команды соблюдения «техники безопасности». Днем раньше он уже обрушил две похожие колонны, в которых оказалось множество серебряных сосудов и настоящая жила мелких монет. Поскольку тогда все обошлось, это подтолкнуло его на новую авантюру.

«Одним глазом посматривая на выход, другим — на потолок, я просунул шахтерский ломик под камень. Нажать или нет? Я нажал. Скала заколебалась, а я моментально выскочил наружу. Что произошло? Черт возьми! До меня донесся грохот катящихся камней. Что-то рухнуло в глубине пещеры, — вспоминает Стенюи об этом рискованном предприятии. — Морис Видаль тоже был снаружи. Должно быть, это он, безмозглый чурбан, вызвал каменную лавину! «Послушай, Морис! Прекрати!» Я делал ему угрожающие знаки и мысленно ругался последними словами. Совсем сошел с ума. Если не дорога собственная жизнь, подумал бы о других. Я показал на массивную крышу пещеры и объяснил знаками, что с нами будет, если она рухнет. И все это после того, что я втолковывал совсем недавно — не далее как сегодня утром!

Мой гнев не произвел на него никакого впечатления. «А что же ты сам тогда? Я-то видел, чем ты занимался!» — он показал на свой глаз, на меня и на мой лом. Немой язык Мориса был достаточно красноречив. Насколько я понял, если кто-то из нас двоих и был ослом, то уж никак не он, Морис.

История с коварными колоннами не образумила меня. В тот же день я держал подсвечник в руках. Но сдвинутые нами камни образовали дыру в основании подпорки. А в ней темновато отсвечивало серебро еще одного подсвечника. Должно быть, он был парой к первому. Заполучить его было делом чести. Под вторым подсвечником я обнаружил кольцо с драгоценным камнем, самым большим из всех найденных.

Может быть, есть возможность как-то разобрать пещеру? Конечно, это потребует громадных затрат сил и времени. И все же попробовать стоит. Тем более что там, в глубине, что-то призывно блестело! Час спустя я с трудом и немалым риском вытащил «огромную драгоценность» — медную ручку от кухонного котла. Зато за ней виднелся конец золотой цепочки, уходящей под основание последней колонны…

Пещера по-прежнему осталась на дне у мыса Лакада, выскобленная до последней трещины. Она пуста, а крыша ее преспокойно держится, бросая вызов силе земного притяжения. Дань нашему отчаянному бесстрашию».

К середине мая, когда стало ясно, что в верхнем сыпучем слое донных осадков ничего нет, Луи Горе и Морис Видаль предложили убрать его с помощью мощного насоса, установленного на плоту. Эффект был потрясающим. Невидимая струя воды под давлением поднимала огромными клубами песок, гравий отлетал в сторону, а камни прыгали и катились по дну. Как только показывалось скальное дно, насос останавливали, и ныряльщики принимались руками очищать каждое углубление, каждую складку. Вилки здесь были уже без зубцов, блюда превратились в черепки. Только золото оставалось не тронутым временем и стихией. Благодаря своему весу оно сразу же ушло вниз, в самые укрытые места. Эскудо лежали во всем своем великолепии, словно только что высыпались из сундука казначея.

Затем подводные кладоискатели решили вытащить на берег две пушки, мешавшие добраться до того, что было похоронено под ними. И тут настал конец их секретным работам. Когда они несли пушку к грузовику, к берегу устремились все способные передвигаться жители соседнего поселка. Одни бежали, другие мчались на велосипедах и машинах. Каждый хотел увидеть поднятый со дна трофей собственными глазами, потрогать, узнать все подробности столь важной находки. А куда подевалось золото? А где приезжие спрятали скелеты закованных галерных рабов? Вопросы сыпались градом. Поскольку ответить на большинство из них не представлялось возможным, возникли самые фантастические слухи, которые передавались из одного паба в другой, попадая в редакции газет и на радио. В следующее воскресенье команде Стенюи пришлось выдержать настоящий пиратский набег.

«26 мая на берегу появилась группа людей, одетых в легкие водолазные костюмы, вооруженных ломами и молотками, мешками квартирных взломщиков и надувными шарами для подъема тяжестей. «Прошу вас, — предупредил я их в порту, — не трогайте ничего. Мы пока еще только составляем план места кораблекрушения, и, кроме того, у меня есть разрешение на спасение сокровищ». Но они отплыли, даже не удостоив меня ответом, — рассказывает Стенюи. — Мы последовали за ними. Было решено: что бы ни случилось, не дать им прикарманить хотя бы мелочь. Группа за группой незваные гости обследовали морское дно, но так и не приблизились к месту крушения. Но вот в конце концов кто-то из них наткнулся на один из канатов, служивших нам ориентирами. По нему они отыскали нашу пещеру и вышли прямо к тому месту, где мы заняли оборону. Луи стоял совершенно спокойный, со скрещенными на груди руками. Но его бородатая физиономия и ледяной взгляд не предвещали ничего хорошего. Словом, он выглядел так же гостеприимно, как тюремные ворота. Вся компания безропотно ретировалась, едва взглянув на Луи.

Тем временем катера вернулись из порта с новой группой. Эти пришельцы наткнулись на вторую нашу веревку и решили проследить, куда же она ведет. Я не выпускал их из виду, плавая на поверхности и стараясь оставаться незамеченным. И вдруг один из них, дойдя до конца веревки, поднял что-то свинцовое и сунул в свою сумку. Пришлось срочно нырнуть к нахалу. Стоило хлопнуть его по плечу, как он дернулся, словно его цапнула акула. Покачав головой, я показал на мешок и перевернул его. Свинец выпал. Внезапно остальные окружили меня, толкаясь и жестикулируя. Кто-то попытался стащить с меня ласты. Я ударил его. Тогда он обхватил меня, но я выскользнул и всплыл. Рядом со мной показались еще четыре головы. Я заявил, что у них нет никаких прав вторгаться в заповедное место. В ответ полился поток угроз и брани. Подошел наш «Зодиак», и Луи поспешил мне на помощь. Франсуа стоял наготове. С вражеской лодки в воду попрыгала целая армия. К счастью, до военных действий дело не дошло. После долгих споров нападающие все же решили отступить и удалились несолоно хлебавши. Три дня спустя верховный суд Белфаста в самой торжественной обстановке еще раз недвусмысленно подтвердил наше монопольное право на розыски сокровищ».

К сожалению, на этом дело не кончилось. О бесценных находках продолжали распространяться всевозможные вымыслы. Если верить им, аквалангисты уже подняли двести тонн золота в слитках и несколько пушек, отлитых из него. Поэтому каждый вечер толпы туристов осаждали маленький импровизированный порт. Все они жаждали помочь кладоискателям считать золотые слитки и сервизы из столового серебра, которых не было и в помине.

И все же надо признать, что, имея лишь нехитрый инструмент для ремонта дорог да несколько надувных лодок, сокровища, которые команда Стенюи доставала с морского дна, были действительно сказочными. Так, Луи Горе собрал осколки Мальтийского креста с сохранившимися остатками белой эмали на червленом золоте. К тому времени в списке трофеев насчитывалось двенадцать золотых монет. Робер, шутя утверждавший, что побьет этот рекорд и лично найдет еще дюжину, был несказанно горд, когда за один день поднял сразу пятнадцать дукатов. Однако его рекорд продержался недолго: на следующий день Морис нашел двадцать монет.

С наступлением лета зона поисков значительно расширилась. Море разбросало останки «Хироны» на огромное расстояние. Но где бы аквалангисты ни копнули, им везде улыбалось счастье. Однажды Горсу попался необычайно интересный предмет — изящный шестигранник из горного хрусталя, длиной в два дюйма, с маленькой серебряной крышкой. Вечером в лагере члены экспедиции долго спорили о его назначении, пока Робера не осенила оригинальная догадка. Бесчисленные серебряные пузырьки, встречавшиеся повсюду, содержали не лекарства, как они предполагали раньше, а духи. Каждый офицер и каждый дворянин, находящийся на борту корабля, должен был иметь свой собственный пузырек. Когда зловоние, исходившее от трехсот рабов, прикованных днем и ночью к своим лавкам, становилось нестерпимым, они подносили пузырьки с духами к своим завитым усам.

…Удача не оставляла Робера Стенюи и его команду, увеличившуюся до восьми человек, и весной 1969 года. И хотя число находок поубавилось, многое из того, что попадалось морским старателям, отличалось необычайным изяществом. В июне, например, они нашли две золотые цепи. Одна из них была восьми футов в длину, с массивными звеньями, поражавшими своим великолепием. Должно быть, благодаря этой цепи ее богатый и несчастный владелец первым достиг дна. В конце сезона везунчик Луи наткнулся на маленькую «книгу», красиво отделанную золотом. Когда ее открыли, то обнаружили внутри пять отделений. В трех из них сохранились таинственные, сделанные из воска таблетки.

Подводя итог трехлетних поисков, Робер Стенюи записал в своем дневнике:

«Мы горды тем, что на нашем счету восемь тысяч часов напряженной работы: весь район просмотрен, прощупан, простукан. Мы познакомились со всеми каверзами и причудами моря и выудили у него секреты четырехсотлетней давности. Но вот подошла осень. Пора выпускать воздух из наших лодок. Зато можно спокойно заняться пересчитыванием свинцовых пуль, полировкой трехсот золотых и шестисот серебряных монет. Снова пора библиотек. И так до ближайшей весны, когда мы, подобно морским ласточкам, устремимся к берегам Ирландии, к остаткам «Непобедимой армады», похороненным вблизи ее берегов. И я снова с нетерпением жду, когда придут восхитительные дни любимой работы, которой никогда не будет конца, ибо слишком много тайн и сокровищ остается на морском дне».


ПУШКИ, ФАРФОР И ПЕРЕЦ

Неожиданная встреча не сулила ничего хорошего португальскому капитану дону Жерониму ди Алмейде: четыре голландца с большими пушками против двух его карак — вооруженных «купцов». Спасти их могли только хитрость и отвага. Поэтому, пока голландцы перестраивались, чтобы отрезать португальцам путь к отступлению, ди Алмейда направил свои суда в маленькую бухту у побережья острова Святой Елены в Южной Атлантике, приказал пушкарям приготовить орудия к бою и поднял на мачте штандарт с изображением Девы Марии из Назарета, вручив свою судьбу милости его святой покровительницы.

Голландцы не спеша приближались с наветренной стороны, заранее торжествуя победу. Однако их триумф был недолог. Когда они подошли на расстояние пушечного выстрела, португальские канониры открыли бешеный огонь. Причем почти каждое ядро попадало в цель. Позднее португальский хронист писал об этой баталии: «Наши люди бились так, что один из самых больших вражеских кораблей был отправлен на дно, другой оказался великолепным образом потрепан и вынужден выйти из боя, ибо его полубак был разбит вдребезги, а остальные корабли так повредили, что им пришлось улепетывать, оставив нашим людям полную победу в этом сражении».

Шел 1613 год, и описанный бой был лишь мелким эпизодом в ожесточенной борьбе Нидерландов и Португалии за приносившую огромные барыши торговлю с Ост-Индией. На долгом пути вокруг Африки, мимо мыса Доброй Надежды, остров Святой Елены стал удобной стоянкой для возвращавшихся в Европу судов, где они пополняли припасы и давали отдых командам. А голландский корабль, пошедший на дно в том сражении, назывался «Витте Лиув» — «Белый лев». Вопреки гордому названию, он так и не вернулся домой.

«Мое знакомство с «Витте Лиувом» началось, когда я занимался исследованием другого старого кораблекрушения, — начинает свой рассказ об очередной экспедиции Робер Стенюи. — Время от времени я наталкивался на упоминания о нем в записках голландской Ост-индской компании, старой корреспонденции и рассказах о морских сражениях и бедствиях. Постепенно моя папка с документами о «Витте Лиув» росла, пока я не почувствовал, что знаю его настолько хорошо, насколько позволяли собранные сведения. Три года назад я решил отправиться на его поиски».

Финансовую поддержку экспедиции предложили Национальное географическое общество и Генри Делоз, президент марсельской фирмы «Комекс». Но прежде чем отправиться на остров Святой Елены, Стенюи связался со своими партнерами: Луи Горсом, Мишелем Ганглоффом, Аленом Финком и Мишелем Тавернье. Они обещали присоединиться к искателю сокровищ, если тому удастся найти «Витте Лиув» и добраться до него. А это, судя по всему, будет не так-то просто.

«Во время трехдневного путешествия из Кейптауна к Святой Елене я перечитал подборку документов о «Витте Лиув». Мое внимание привлекли несколько фактов, в частности то, что корабль погиб на обратном пути из Ост-Индии. Все другие суда Ост-индской компании, некогда затонувшие, а потом найденные, следовали из Европы. Они везли продукцию европейских мануфактур и серебряные слитки, тогда как «Витте Лиув» возвращался с экзотическими сокровищами Востока, — пишет Стенюи. — Я знал, что это были за сокровища. В голландском Национальном архиве в Гааге я нашел копию грузовой декларации «Витте Лиув», очевидно доставленную одним из шедших вместе с ним судов. Так вот он пошел на дно с грузом звонкой монеты и 1311 бриллиантами, а также с драгоценностями, принадлежавшими офицерам и пассажирам корабля. По современным оценкам, его груз тянул на огромную сумму, и я совершенно точно знал, что сделаю с ней в случае удачи: верну ее обратно в океан для дальнейших подводных исследований».

Дело в том, что Стенюи занимался не только поисками и подъемом сокровищ. Его стараниями была создана Группа подводных археологических исследований эпохи нового времени. Она вела научное изучение затонувших судов Ост-индской компании XVII и XVIII веков, что позволило пролить свет на период, когда две совершенно разные культуры, европейская и азиатская, начали обмениваться не только материальными ценностями, но и идеями, оказавшими влияние на ход истории. Не случайно сэр Томас Оутс, английский губернатор колонии, включающей острова Святой Елены, Вознесения и Тристан-да-Кунья, радушно встретил бельгийца и обещал всяческую поддержку его экспедиции.

Отправной точкой для поисков стал любопытный факт, который Стенюи обнаружил во время работы в архивах. О том памятном сражении хронист написал, что «Витте Лиув» сблизился с одним из кораблей португальцев, намереваясь взять его на абордаж, но после пушечного залпа всем бортом со стороны противника получил несколько пробоин и «немедленно затонул на месте».

Поскольку исторически бухта Джеймс-бей это место якорной стоянки на Святой Елене, затонувший корабль должен лежать на дне где-то внутри ее. У него просто не было времени и возможности выйти в открытое море. К тому же современные английские гидрографические карты предупреждали о двух «неблагоприятных для якорной стоянки местах» в бухте. Одним из них вполне могли быть останки «Витте Лиув».

Предварительная разведка, которую Стенюи провел с аквалангом, не дала ответа на этот вопрос. Зато он выяснил, что морское дно в бухте благоприятствует поискам: по большей части оно было покрыто восьмидесятифутовым слоем ила, а течение почти отсутствовало.

Вернувшись в Европу, кладоискатель обзвонил свою водолазную команду и снова отправился на остров Святой Елены. Перед отъездом его старый друг Эд Уордвелл, сотрудник американской фирмы «Сиуорд Инкорпорейтед», предложил испробовать для поиска гидролокатор, способный давать профиль обширной площади прямо с поверхности, и пообещал, что он будет доставлен на остров вскоре после их приезда.

«Июньским утром мы вошли в Джеймс-бей на борту местного рейсового судна, и поиски начались. В течение трех дней они дали первые результаты в виде увлекательной головоломки. Стартовав с одной из «неблагоприятных для якорной стоянки» точек, мы разбили дно на квадраты. Поиск осуществлялся парами водолазов, связанных друг с другом восьмидесятифутовым нейлоновым шнуром, — рассказывает Стенюи. — Настала очередь моя и Майкла Ганглоффа. Я плыл на глубине 110 футов на юг, когда он неожиданно дернул за шнур три раза — условный сигнал, означавший: «Я что-то нашел, плыви сюда».

Находкой оказалась большая пушка, отлитая из железа. Частично она ушла в грунт и так обросла ракушками, что ее было невозможно идентифицировать. В течение нескольких минут мы нашли еще три пушки, затем еще две, все обросшие ракушками. Но тут истекло время нашего с Майклом погружения, и мы поднялись на поверхность с новостями, когда Луи Горе и Ален Финк как раз собирались нырять.

— Ищите другие предметы, — сказал я Луи, прежде чем он отправился вниз. — Там должны быть якорь, шпангоуты, свинцовая обшивка, возможно, керамика — что-нибудь такое, что мы сможем точно датировать. Я не уверен, того ли года эти пушки, или они с корабля другого времени, чем «Витте Лиув». Мы обязаны это выяснить».

Однако сделать это не удалось. Последующие погружения приносили кувшины и бутылки XVIII века, лежавшие на поверхности дна или около пушек, но они явно относились к более позднему периоду. Не нашлось ничего, что помогло бы идентифицировать пушки или выяснить, нет ли ниже их, под слоем ила, затонувшего корабля. Как раз в это время на остров приехал один из лучших инженеров «Сиуорд» Дик Бишоп, доставивший обещанный гидролокатор.

Наконец-то полностью экипированные, члены экспедиции приступили к тщательному обследованию дна Джеймс-бей. Сгорбившись в крошечной каюте поискового суденышка, Бишоп просиживал перед гидролокатором по десять часов в день, пытаясь нарисовать детальный электронный портрет дна и всего, что лежит на нем. Картина получилась впечатляющей, но, увы, бесполезной: несколько погибших судов, якоря, бочки из-под бензина, затонувшая барка и разнообразный мусор, оставленный многими поколениями жителей острова. Но ничего, даже отдаленно связанного с «Витте Лиув», кроме шести пушек, не было.

«Чтобы ничего не упустить, мы ныряли за всем мало-мальски интересным, что отмечал локатор Дика, но результат был всегда один и тот же — не то судно, не тот век. В конце концов перед нами встал вопрос: а относятся ли вообще эти шесть пушек к «Витте Лиув»?

— Давайте поднимем одну и спросим это у нее, — предложил я.

Работа с вакуумным устройством под названием «воздушный лифт» заняла два дня, но в итоге мы ухитрились завести строп вокруг одной из пушек, которая при ближайшем рассмотрении оказалась скорее бронзовой, чем железной. Луи опустился с тремя большими неопреновыми мешками и несколькими баллонами со сжатым воздухом, которым наполнили мешки-понтоны, прикрепленные к стропу. Резким толчком пушка оторвалась от грунта и всплыла к поверхности.

Мы отбуксировали к берегу наш приз, удерживаемый на плаву воздушными мешками, и с помощью подъемного крана вытащили его на набережную. Пушка была покрыта каким-то странным налетом, непохожим на ржавчину. Это оказался… перец. Я был в восторге: ведь грузовая декларация «Витте Лиув» включала 15 171 мешок этой пряности, размолотой и в зернах. В отличие от других специй, находившихся на судне, таких, как мускатный орех и гвоздика, перец выдержал многовековое пребывание в морской воде и оказался превосходным консервирующим материалом.

Я медленно очищал пушку, пока наконец не появилась часть надписи «Витте Лиув». Таким образом, наши поиски можно было считать законченными: останки корабля лежали где-то под пушками», — так завершает Робер Стенюи описание первой части экспедиции.

Впрочем, дальше дело застопорилось. Последующие погружения показали, что только первые шесть орудий находились поблизости друг от друга. Седьмую пушку нашли в ста семидесяти футах от них, восьмую — в восьмидесяти, но совершенно в другом направлении. На тридцатиметровом «Витте Лиув» было тридцать орудий. Значит, его останки, видимо, были разбросаны на более обширной площади, чем можно предположить по свидетельствам старинных хроник. Тогда подводники решили сконцентрировать свои усилия на том месте, где обнаружили первые пушки.

Из пустых бочек, обшив их досками, соорудили платформу, поставили ее на якорь в этом месте и стали выяснять, что же похоронено в иле?

Оказалось, практически все, что угодно: пивные бутылки, консервные банки, старые башмаки, столовая посуда и даже кости диких коз с острова.

«Затем в один знаменательный день среди мусора начали попадаться фрагменты прекрасного фарфора, — повествует Стенюи. — А когда мы добрались до глубины десяти футов ниже поверхности дна бухты, то наткнулись на обломки деревянного корабельного набора, лежавшие под массой свинцовых слитков, кирпичей и речных окатышей, которые явно были балластом «Витте Лиув». Следовательно, другие сохранившиеся сокровища покоились где-то недалекое

Мы нашли их погребенными среди тонн перца, рассыпанного слоем толщиной в два ярда» Используя «воздушный лифт» для расчистки места поисков, мы буквально «проперчили» дно бухты. Ниже, как будто специально заботливо спрятанные от воздействия времени и бурного моря, мы нашли осколки, а потом и целые прекрасные фарфоровые изделия эпохи Мин..,

Ну, а что же 1 311 бриллиантов, которые пошли ко дну вместе с фарфором? Очевидно, они лежат где-то среди останков «Витте Лиув», хотя, конечно, отдельно от остального груза. Такие ценности обычно хранились наверху, в капитанской каюте. Если мы сможем найти остатки квартердека, то прибавим еще большие сокровища к уже обнаруженным.

Однако для меня уникальное произведение искусства, поднятое со дна моря, значило гораздо больше, чем находка обычных драгоценностей, пусть даже это- будут бриллианты. Представьте, что вы осторожно разгребаете ил и из черной грязи вдруг показывается край прекрасной миски или блюда, словно бы внезапно сотворенного прикосновением волшебной палочки. Разве может не забиться ваше сердце!

Помимо фарфора мы подняли наверх и другие предметы: серебряную боцманскую дудку, бронзовую масляную лампу, отлично сохранившиеся куриные яйца, коллекцию экзотических морских раковин и простую оловянную посуду, которой команда «Витте Лиув», возможно, пользовалась во время последнего обеда в тот роковой день.

Но бриллиантов все не было. Очевидцы свидетельствовали, что корабль, перед тем как затонуть, разломился надвое, и хотя мы рыли в донных осадках пробные шурфы вокруг места наших находок, так и не смогли обнаружить кормовую часть.

Прошло семь месяцев. Мы сделали все, что могли. Теперь дело было за магнитометром, который помог бы обнаружить пушки, зарядные ящики и другие металлические предметы. Таким образом мы могли бы найти кормовую часть «Витте Лиув» с бриллиантами, драгоценностями офицеров и пассажиров, а также, вполне вероятно, еще какие-нибудь прекрасные фарфоровые изделия. Упаковав снаряжение, мы сказали Святой Елене «до свидания» и вернулись в Европу, чтобы составить планы на следующий водолазный сезон и оценить наши находки».

Однако Роберу Стенюи не суждено было вернуться на остров. Он получил письмо от одного южноафриканского историка, интересующегося английской Ост-индской компанией. К нему был приложен рапорт английского офицера, который оказался очевидцем баталии 1613 года. Каждая деталь рапорта совпадала с португальскими и голландскими отчетами, за одним весьма важным исключением — как погиб «Витте Лиув». Тогда как остальные писали просто, что корабль затонул, англичанин давал более подробные сведения о его гибели: «…один из выстрелов попал в пороховой погреб корабля и его кормовую часть, он разлетелся на куски, и они сразу же затонули».

«Сразу стало ясно, почему нам не удалось найти ахтерштевень «Витте Лиув»: его больше не существовало, — пишет Стенюи. — А бриллианты и драгоценности, очевидно, были разбросаны взрывом. Даже если мы потратим на поиски годы, то найдем не более щепотки драгоценных камней. Поэтому поиски сокровищ с «Витте Лиув» можно считать законченными».

В заключение остается добавить, что большая часть коллекции китайского фарфора эпохи Мин выставлена в Амстердамском королевском музее, где ученые и эксперты со всего мира могут изучать ее, а простые посетители любоваться прекрасными произведениями искусства.


СЕРЕБРЯНЫЕ «КИРПИЧИ» СО «СЛОТ ТЕР ХООГЕ»

Ошибается тот, кто думает, будто у Робера Стенюи, признанного лидера среди охотников за подводными сокровищами, сенсационные находки, вроде «Хироны», случались чуть ли не каждый год. Следующий раз такая удача пришла лишь через девять лет. Правда, еще задолго до этого в Государственном архиве Гааги он познакомился с любопытным документом, который заставил его внести в список возможных объектов поисков «Слот тер Хооге». Голландский консул в Лиссабоне сообщал о том, что туда прибыли тридцать три матроса, сумевшие спастись после крушения их судна «Слот тер Хооге». Этот тридцативосьмипушечный корабль, совершавший свой первый рейс из Нидерландов в столицу голландской Ост-Индии Батавию, попал у атлантического побережья Африки в страшный шестидневный шторм. Потеряв ориентировку, он наскочил на подводные камни в ночь с 19 на 20 ноября 1724 года. Это произошло у северного побережья острова Порту-Санту в архипелаге Мадейра, в «месте, именующемся Порту-ду-Гильерми, в коем много рифов и скал». Больше часа построенное на совесть судно выдерживало удары волн, после чего все же разломилось и двести двадцать человек его команды утонули.

Среди спасшихся был первый помощник капитана по имени Баартель Таерлинк. Он-то и перечислил консулу содержимое корабельных трюмов. «Слот тер Хооге» вез в голландскую колонию масло, вино и девятнадцать сундуков, в пятнадцати из которых было по сто серебряных слитков, в трех — восемнадцать мешков с мексиканскими пиастрами и в последнем — тридцать мешочков по триста гульденов. В общей сложности — три тонны серебра в слитках и триста килограммов монет. Голландский консул в Лиссабоне, отправляя печальную реляцию Таерлинка с перечнем затонувшего груза, к которому следовало добавить «премного ценностей и багажа пассажиров», писал, что их можно извлечь: «Мне ведомо, что голландцы знакомы со среброловным делом, однако англичане, думается, успешней справятся с ним… Глубина в месте крушения не превышает 10–12 саженей».

Ну а дальше все решил случай. Однажды, будучи в Лондоне, Стенюи зашел в гости к своим старым друзьям и коллегам — супругам Зелиде и Рексу Коуен. В тот вечер речь зашла о подводных кладоискателях XVIII века, «среброловах», как они себя называли. Самым известным из них был англичанин Джон Летбридж. Рекс с гордостью показал бельгийцу недавно обнаруженный его женой раритет — наставление по подъему затонувших предметов, выпущенное в 1780 году. Там был воспроизведен рисунок с серебряного кубка, принадлежавшего Летбриджу. На одной его стороне была карта острова Порту-Санту с изображением терпящего бедствие судна и приведены координаты: 33 градуса северной широты, 5 градусов западной долготы. На другой стороне кубка художник выгравировал «ныряльную машину» знаменитого «сребролова». Она состояла из деревянной бочки с оконцем, в которой помещался человек. Две руки ныряльщика выходили наружу сквозь отверстия, обтянутые кожей. Таким образом, человек в бочке мог подолгу — иногда несколько часов кряду — оставаться в воде, пока холод не сводил ему пальцы. Тогда ныряльную машину поднимали на канатах на поверхность. Из бочки выливали просочившуюся воду, проветривали ее кузнечным мехом, вновь «заряжали» «среброловом» и опускали на дно. Легкие предметы он складывал в висевший снаружи мешок. Если находка оказывалась слишком тяжелой, ныряльщик обвязывал ее канатом и подавал сигнал наверх.

Но Стенюи заинтересовало вовсе не придуманное англичанином некое подобие субмарины-малютки, а карта: не координаты ли «Слот тер Хооге» указаны на ней? Если это так, чем закончилась экспедиция Летбриджа? Робер отправился в архивы. После долгих поисков, по-своему не менее трудных, чем на морском дне, в документах бывшей Ост-индской компании ему удалось получить ответ на главный вопрос.

Это были контракт, подписанный Летбриджем, и представленные им отчеты. Во время первой экспедиции на остров Порту-Санту в 1725 году — почти сразу после кораблекрушения — он поднял 349 из полутора тысяч слитков, большую часть пиастров и 9 067 серебряных гульденов, а также две пушки. «Остальное, — сообщал Летбридж, — я с Божьей помощью достану, если в будущем году выпадет 20–30 дней штиля». Погода, по всей видимости, расщедрилась, ибо в 1726 году он представил слитков и монет «на сумму 190 000 гульденов». По тем временам это было огромное богатство — чуть ли не половина стоимости всего груза «Слот тер Хооге». После пятилетнего перерыва Летбридж вернулся со своей «ныряльной машиной» в бухту Порту-ду-Гильерми. Но в 1732 году он добыл лишь «один сундук». Позднее Джон предпринял еще две попытки, однако они «не оправдали затрат», как аккуратно занес в гроссбух клерк Ост-индской компании.

Итак, картина была ясна. Англичанин оставил в «серебряной бухте» от ста до двухсот пятидесяти слитков, не считая монет и «премногих ценностей и багажа». Имеет смысл поглядеть на Порту-ду-Гильерми собственными глазами, решил Стенюи.

На приглашение Робера охотно откликнулись его товарищи по прежним экспедициям: Луи Горе, бельгиец Ален Финк и двое французов Мишель Ганглофф и Роже Перкен. После этого он вылетел на разведку места предстоящих поисков. Островок Порту-Санту, по его словам, произвел впечатление библейского уголка: океанский бриз шевелил кисейные занавески на окнах старинных, сложенных из бурого камня домов. Жители смотрели на незнакомца с такой благожелательной улыбкой, какой способны улыбаться только люди, чьи мысли не обременены нефтяным кризисом, инфляцией и загрязнением окружающей среды. Зато сама бухта напоминала вход в преисподнюю: черные скалы, застывшие потоки базальта и разноцветной лавы, нагромождения гигантских обкатанных глыб. К тому же этот огромный мрачный цирк почти правильной формы окружали отвесные стометровые стены. Было понятно, почему двести двадцать человек нашли смерть в этом жутком месте: крутая волна, разбивавшаяся о подножие, не оставляла никаких надежд на спасение, а грохот шторма поглотил вопли отчаяния. Удивительно, как вообще удалось выбраться тридцати трем спасшимся?

Впрочем, для команды Стенюи внешний вид бухты Портуду-Гильерми не имел большого значения. Ведь работать им все равно предстояло под водой. Нужно только взять за правило не выходить в море даже при небольшом волнении. К счастью, пока оно было спокойно. Так что, когда 19 июня на остров прибыла вся группа, Робер обрадовал товарищей приятным известием: условия — идеальные, вода — прозрачная, как джин, и теплая, как чай. Поэтому уже на следующий день они приступили к поискам.

«Я нашел судно в первые тридцать секунд пребывания на дне. И это притом, что пришлось немного задержаться на спуске: в левом ухе возникла боль и никак не хотела проходить. Обычно в первом погружении я проверяю, хорошо ли лег якорь лодки. Вот и на сей раз я спускался, пропуская между ладоней нейлоновый шнур. Так, все в порядке, он достаточно натянут, лапы якоря зарылись в гальку… А это что такое? Ржавчина? Якорь зацепился за какой-то длинный проржавевший предмет. Соскребаю налипшие водоросли. Бог Ты мой, да это же якорь! Никаких сомнений — якорь «Слот тер Хооге»! Поистине само провидение рукой Летбриджа направило нас в нужное место, — не смог скрыть радости Стенюи. — Короткое совещание в лодке. Решаем тщательно просмотреть дно бухты, разбив ее на пять секторов. Мой участок у самого берега, и я не ожидаю никаких сенсаций — такой опытный «сребролов», как Летбридж, должен был тщательно прочесать мелководье. Все верно, я вернулся с пустыми руками.

— Множество обломков в моем районе, — доложил Луи. — Ими усыпаны подножия рифов.

— Две полузасыпанные пушки, — объявил Ален.

— В секторе целая куча добра — ружья, ядра и большие металлические обручи, — сообщил Мишель.

Во втором погружении я отправился взглянуть на Аленовы пушки. Они хорошо сохранились, как и лежащие рядом шпонки руля. Проплываю дальше над песчаной долиной и утыкаюсь в северо-западную оконечность бухты. Там обнаруживаю еще одну железную пушку, а по соседству — маленькое бронзовое орудие, груду ядер крупного калибра и несколько винных бутылок характерной старинной формы. У подножия берегового откоса вижу мотки каната и деревянные балки. Чуть в стороне — глиняная голландская пивная кружка. Металлические обручи, о которых упомянул Мишель, густо обросли ракушками, но можно поручиться, что они были надеты на бочонки с водой или вином.

Итак, перед глазами у меня почти полный комплект образцов груза «Слот тер Хооге», описанного первым помощником капитана Таерлинком. Единственное, чего не хватает, это сокровищ».

На обратном пути Робер подобрал тоненькую серебряную пластинку, выглядывавшую из-под пустой винной бутылки. На одной стороне было выбито слово «ЗЕЕЛАНДИЯ», на другой — плывущий лев и дата — 1724 год. Затонувший двести пятьдесят лет назад «Слот тер Хооге» прислал свою визитную карточку, приглашая познакомиться поближе.

К сожалению, ночью задул сильный норд-вест. В бухте разгулялись волны, грозившие тем, кто рискнет выйти в море, повторением участи экипажа погибшего корабля. На пятый день Стенюи собрал «военный совет»:

«Коллеги! Летбридж писал, что для погружения ныряльной машины ему необходима хорошая погода…

— И ждал ее у моря пять лет, — смеется Ален. — Думаю, нет смысла испытывать наше терпение. Наверняка нам до Летбриджа далеко».

Впрочем, у современных аквалангистов-профессионалов есть другое большое преимущество перед «среброловами»: поверхностное волнение для них не препятствие, ибо, если нет шторма, на дне все спокойно. Нужно лишь благополучно добраться туда.

После непродолжительных дебатов абсолютное большинство высказалось за то, чтобы продолжать поиски. И было вознаграждено за смелость настоящей серебряной «жилой»: везунчик Луи обнаружил большой ком, сцементированный известью и металлическими солями, покрытый сверху водорослями. Неопытный глаз пропустил бы его без внимания, приняв за обычный камень, но Горе сразу понял, в чем дело. Наверху ком разбили и извлекли из него тридцать монет. Когда их промыли, они оказались в идеальном состоянии. Это были гульдены и дукаты, в том числе так называемые «серебряные всадники». Кроме того, аквалангисты собрали в тот день солидную коллекцию старинных предметов голландского быта — медные булавки с изящно выполненными головками, пуговицы от камзолов, серебряные пряжки от туфель, фарфоровые трубки и две бронзовые табакерки с дивными гравюрами на крышках..

Тогда же выявился главный враг — песок. Чтобы добраться до ценностей, предстояло отгрести море песка в океане. Подводные старатели попытались бороться с ним с помощью пожарного брандспойта, но силы были неравны: песок обрушивался в вырытые ямы быстрее, чем его успевали выгребать.

К концу месяца стало ясно, что нужно не перемещать песок, а удалять его с места поисков. Но для этого требовался грунтосос или, на худой конец, пневматический разгрузчик сыпучих материалов с всасывающим соплом. Только где его взять на заброшенном острове? Чтобы подбодрить свою приунывшую команду, Стенюи отправился на Мадейру в столицу архипелага Фуншале, хотя и не очень надеялся найти там необходимую технику. Оказалось, что в Фуншале с интересом следили за работой поисковиков и взялись помочь их беде. Через несколько дней на берегу бухты Порту-ду-Гильерми стоял компрессор, а двухсотпятидесятиметровый трубопровод исправно отсасывал со дна жидкую песчаную массу, которая затем просеивалась через мелкоячеистый грохот.

Погода, увы, не баловала. В июне ныряльщики спускались под воду в среднем раз в три дня, в июле — не чаще» Август выдался получше. Трубопровод выкачал из рабочей зоны несколько тонн песка, и коллекция трофеев значительно пополнилась. Теперь в ней фигурировали рулевой крюк, аптекарские весы, необычный стеклянный пестик, набор гирек и даже золотое колечко — скорее всего звено оборванной цепочки. Но ни одного серебряного слитка.

Множество раз Стенюи проверял свои подсчеты. Выходило, что на дне должно было оставаться от ста до двухсот пятидесяти слитков. Или все же он ошибся и теперь зря мучил товарищей?

Конец его терзаниям положил Ален. В тот день Стенюи остался на берегу, занятый разбором накопившихся отчетов и писем. Он сидел и торопливо стучал на машинке, когда в комнату тихонько вошли Горе и Финк и положили на стол какой-то тяжелый предмет, завернутый в бумагу и перевязанный ленточкой. Оторвавшись от машинки, Робер недовольно посмотрел на друзей.

— А это что такое? — кивнул он на сверток.

— Подарок от Нептуна, — стараясь сохранить невозмутимый вид, ответил Ален.

Еще не веря в удачу, Стенюи разорвал бумагу и замер. На столе, тускло поблескивая, лежал серебряный брусок. На слитке были явственно видны печати Зееландской палаты и стилизованная роза, гарантирующая чистоту металла и его вес: 1980 граммов, то есть ровно четыре амстердамских фунта. След был горячий, надо было двигаться по нему дальше. Однако сделать это оказалось не так-то просто: слой песка становился все толще, и соответственно удлинялись рабочие дни. Вот как описывает их Стенюи:

«Подъем в 7.15, погрузка снаряжения от 8 до 8.45, час ходу по морю — два в непогоду, час на то, чтобы размотать шланги, надеть гидрокостюмы и запустить компрессор. Первое погружение длится два часа, потом десять минут на декомпрессию, полтора часа перерыва и вновь два часа работы под водой, после чего новая, более продолжительная декомпрессия. Затем надо все собрать, сложить, отвезти, выгрузить, добраться до дома на южной стороне острова, обсушиться. В шесть вечера приходится сломя голову мчаться за бензином и соляркой, прежде чем закроется бензоколонка. Отдыхом мне служили те минуты, когда я садился за машинку: ежедневный отчет, опись найденных предметов, сводная ведомость для таможни. Ален готовит вечерний суп. Луи чинит снаряжение, латает гидрокостюмы или обрабатывает находку, страдающую бронзовой болезнью. Роже отправляется «загорать» на пляж — там мы оставляем компрессор высокого давления. Ему поручено наполнять воздухом баллоны аквалангов, проверять трубки, маски и прочее. В десять вечера, когда мы садимся ужинать, он делает перерыв, а потом возвращается добирать «загар» до полуночи.

…Слиток номер два появился, когда его совсем не ждали. Точный близнец первого, он лежал на другом выступе, словно приманивая Горса. Луи положил его в свой мешок и два дня обшаривал округу в поисках собратьев. Наконец сопло гибкого шланга трубопровода издало характерный всхлипывающий звук, натолкнувшись на слиток номер три: до этого пришлось отсосать почти три метра песка в глубину. «Третий номер» торчал из большого куска известняковой конкреции, в которой обнаружились также слитки от номера четыре до номера восемнадцать.

Полная победа! Я наслаждался ею со спокойствием генерала, чей стратегический план оказался верен от начала до конца. Противный призрак неудачи,- столько дней витавший надо мной, улетучился, — продолжает свой рассказ Робер Стенюи. — На следующее утро, когда я усердно разбивал под водой каменное нагромождение, скрывавшее Бог весть какое чудо, кто-то легонько коснулся моей ноги. Я оглянулся в надежде, что это не акула. Так и есть: Луи церемонным жестом приглашал взглянуть на его находку.

Сказочный сундук Али-Бабы стоял впритык к скале и был сверху придавлен пушкой — самое прекрасное зрелище, когда-либо виденное в жизни. Трогаю пальцами доски, изъеденные древоточцами, щупаю слитки. Ничего особенного, обычное серебро. Металл, пролежав два с половиной века под трехметровым слоем песка и восемнадцатиметровой толщей воды на дне Атлантического океана, даже не потускнел. За это время серебро лишь пригасило свой вульгарный блеск. Оно очень красиво. Сундук сохранился почти целиком, за исключением передней стенки, и сейчас сквозь нее видны шесть рядов серебряных слитков, аккуратно уложенных друг на друга, как кирпичи — один ряд вдоль, другой поперек.

Мы переглядываемся с Луи Горсом, в очередной раз подтвердившим свою славу исключительно везучего человека. Его лицо, обрамленное черной шкиперской бородкой, улыбается сквозь стекло маски. Уверен, никому из наших современников еще не открывалось подобное зрелище — серебряные слитки Ост-индской компании. Я не стал пересчитывать драгоценные «кирпичи», потому что знал: их должно быть ровно сто. Ведь так написал в своем отчете первый помощник капитана «Слот тер Хооге», не верить которому у меня нет оснований.

На несколько дней все работы были свернуты: мы разглядывали, зарисовывали, фотографировали сундук с серебром. Пригласили друзей-аквалангистов с Мадейры полюбоваться сокровищем. Радость должна быть разделенной, ею нельзя наслаждаться в одиночку. Мы не смели коснуться ни единого слитка: английское телевидение сообщило, что отрядило к нам специального кинооператора для съемок передачи «Археология на дне моря».

Все это время сундук оставался под водой. Оператор Марк Жасински, старый друг и товарищ Робера по множеству экспедиций, прибыл в плохую погоду. Море подняло со дна тучи песка, видимость не годилась для съемок. Только 15 сентября оно утихло. Команда Стенюи в полном составе вместе с оператором отправилась в бухту, чтобы присутствовать при историческом моменте — съемках клада XVIII века.

Увы, сундук оказался сломан и почти пуст! Вокруг валялись оторванные доски и несколько забытых слитков. Всё, если не считать того, что в пяти метрах от сундука лежала явно чужая красная резиновая трубка.

Стенюи не находил себе места, считая, что он один во всем виноват, поскольку решил: первый настоящий сундук, полный настоящих сокровищ, должен быть показан телезрителям. И дело было не только в материальных потерях, хотя килограмм серебра стоит немалых денег. А в сундуке его было почти два центнера. Он заранее прожужжал всем уши, расписывая, как будут выглядеть слитки за стеклом музейных витрин — просто сказка!

Но кто мог это сделать? Кто эти безмозглые варвары? Во всяком случае, никто из жителей Порту-Санту — в этом Стенюи был уверен. За прошедшие месяцы аквалангисты успели подружиться со всеми на острове, чье население стало коллективным участником экспедиции. Конечно, о похищении было заявлено в полицию. Одновременно Робер повел собственное расследование. Друзья на Мадейре довольно скоро сообщили ему о своих подозрениях. На всем архипелаге была лишь одна группа молодых аквалангистов, способных совершить такой варварский поступок. У них имелся небольшой тендер красного цвета с белой надстройкой, принадлежавший двадцатичетырехлетнему главарю шайки, некоему И. Этот тендер прибыл в Порту-Санту за два дня до пропажи слитков и исчез сразу же после этого.

Дело осложнялось тем, что против них не было никаких доказательств. Воры вполне могли спрятать серебро на дне в укромном месте и после отъезда экспедиции извлечь его. Если на них напустить полицию, они могут вообще выбросить слитки в море. Учитывая все это, Стенюи решил действовать дипломатически. Супруга главаря жила в Фуншале. С ней была проведена откровенная беседа: желает ли мадам И., чтобы ее мужа посадили в тюрьму за воровство, а имя семьи покрылось позором?

Мадам И. взяла дело в свои руки. Она позвонила своему мужу и, рыдая, начала заклинать его вернуть похищенное. Если он не сделает это, она — о, страшная кара! — расскажет обо всем своей матери! Угроза была ненапрасной. Теща едва не застукала беднягу И. с сообщниками в тот самый момент, когда они опускали ворованные слитки в колодец позади дома. И. сдался перед грозным ультиматумом. Неустановленные личности подложили ночью серебряные бруски на ступени бельгийского консульства в Фуншале. Полиция квалифицировала воров как «импульсивных молодых людей, поступающих опрометчиво, но заслуживающих прощения».

«За то время, что я играл в Мегрэ, из толщи песка один за другим появлялись разрозненные слитки. А половина останков судна еще покоилась посреди песчаной равнины, где мы не искали. Но раскапывать подводную «Сахару» было бы безумием — все равно что вычерпывать море ложкой. Баллоны становились все тяжелее, лямки все глубже врезались в плечи, покорябанные ладони саднили от морской воды, компрессор безостановочно барахлил, и, когда Мишель говорил о поломках, называя технические детали, я понимал, что моторы просто выдохлись, как и мы, — заключает свой рассказ Робер Стенюи. — Зачем искать дальше? Цель достигнута, все, что хотелось узнать, узнано. Летбридж после пяти лет работы тоже должен был принять трудное решение. Он оставил нам часть сокровищ. Мы последуем — как и во всем другом — его примеру. Надо же оставить что-то и нашим преемникам, верно?»


Глава пятая. СРЕБРО, И ЗОЛОТО, И КАМЕНЬЯ

СОКРОВИЩА БАКТРИЙСКИХ ЦАРЕЙ

Пока нет статистики, которая позволила бы подвести итог многовекового соревнования между одержимыми искателями кладов и Его Величеством Случаем, одаривающим сокровищами тех, кто вовсе на них не претендует. В наши дни на их счету есть находки мирового значения.

…Весной 1880 года по Великому шелковому пути в Индию отправился караван самаркандских купцов. На одну из ночевок они остановились возле Кобадиана, пограничного города бухарского эмира. Дальше за Амударьей лежали владения афганского эмира Абдеррахмана. И тут их ждала неприятная новость: соседний правитель издал указ — конфисковать на границе у проезжающих все деньги.

Посовещавшись, хитрые купцы решили истратить деньги на драгоценности, которые конфискации не подлежали. На такой шаг их подтолкнул рассказ местного ювелира. По его словам, кобадианцы тайком от эмирских соглядатаев совершают вылазки куда-то к развалинам древнего города и приносят оттуда редкостные по красоте золотые изделия. Их-то и накупили самаркандцы, рассовав по тюкам с шелком и парчой.

Караван благополучно миновал афганскую границу и продолжал свой неторопливый поход. Однако вскоре его настигла беда: невесть откуда появившиеся разбойники схватили купцов и отвели в пещеру, где стали потрошить тюки с товарами. Одному из погонщиков чудом удалось бежать. Утром он привел к разбойничьему логову английского резидента в Курдистане капитана Бэртона с солдатами. Увидев их, разбойники бросили большую часть добычи и пустились наутек.

Развязка не заставила себя долго ждать. Капитан Бэртон собрал на базарной площади всех жителей соседнего городка Сех Баба и объявил, что разбойников и похищенные драгоценности он все равно найдет, так что лучше кончить дело миром — самим вернуть их.

Через несколько часов свою долю вернули почти все грабители — остальные, видимо, были из других селений — и поспешили скрыться. Исчезла всего лишь четвертая часть золотых изделий. Счастливые негоцианты подарили Бэртону самый красивый браслет и покинули негостеприимные места.

Злоключения купцов на этом кончились, а приключения драгоценностей продолжались. Золотые изделия, которые утаили грабители, попали в руки перекупщиков краденого. Решив, как гласит восточная поговорка, «содрать две шкуры с одного тигра», они сделали с них золотые копии — весом, конечно, поменьше — и попытались продать генералу Кенингему, коллекционировавшему предметы старины. Но тот сразу увидел подделку и приказал задержать мошенников.

Опасаясь попасть в тюрьму, перекупщики не стали запираться и выложили подлинники. В конечном счете сто восемьдесят золотых изделий, получивших название Амударьинского клада, оказались в Британском музее. Они буквально ошеломили знатоков древностей. И, естественно, вызвали массу вопросов. Где именно был найден клад? Кому принадлежал? Кто изготовил бесценные украшения? Наконец, что это была за страна, в которой имели хождение столь великолепные ювелирные изделия?

Для ответа на последний вопрос нужно отправиться в легендарную Бактрию, о которой упоминалось еще в римских хрониках, а Геродот писал, что ее можно сравнить с Вавилоном. Она включала в себя оазисы южного Таджикистана и Узбекистана, а также Северный Афганистан, которые во многом зависели от живительных вод Амударьи. Эта страна издревле славилась своими сказочными богатствами — золотом, рубинами, лазуритом — и искусными мастерами. В 329 году до нашей эры ее завоевал Александр Македонский, а после его смерти на этой территории образовалось Греко-Бактрийское царство, которое просуществовало почти двести лет и пало под натиском кочевников.

Первые достоверные сведения о Бактрии были получены благодаря открытиям видного советского археолога, профессора Галины Анатольевны Пугаченковой. Затем работы были продолжены советско-афганской археологической экспедицией под руководством кандидатов исторических наук И. Кругликовой и В. Сарианди. Причем им тоже во многом помог случай.

…Все началось с того, что в Северном Афганистане вблизи горда Шибиргана были открыты богатейшие запасы природного газа. Оттуда до Амударьи и дальше по территории СССР началась прокладка газопровода. И вот, когда его трасса углубилась в безводную пустыню, советский инженер Алексей Мирков заметил в отвалах песка, выброшенных землеройными машинами, черепки древней посуды. Он показал их археологам. Находка Миркова оказалась столь сенсационной, что маршрут советско-афганской археологической экспедиции был изменен чуть ли не в тот же день. Оказалось, что трасса газопровода пролегла по территории древней Бактрии!

Наибольшее количество находок было сделано на участке, проходящем севернее города Акча. Под песчаными курганами скрывались следы древнейшего поселения этой легендарной страны: фундаменты домов, могильники, утварь, оружие. После этого наметили еще один перспективный район в Северном Афганистане. И там по унылым серым такырам, сквозь бесконечные гряды огромных барханов, где, казалось, с сотворения мира не ступала нога человека, поползли тяжело нагруженные машины археологов.

Их надежды оправдались на все сто процентов. В 1972 году экспедиционный отряд, возглавляемый молодым ташкентским археологом Зафаром Хакимовым, приступил к сплошному обследованию древней Бактрии. Все ближе в сторону Балха прокладывал он свои маршруты по заброшенным старым дорогам, пока машина не уткнулась во вздыбленные, словно горы, песчаные барханы. Ничто не говорило о том, что здесь когда-то кипела жизнь. И все-таки глаз археолога заметил, что вершина дальнего бархана слегка отличается по цвету от соседних: на общем желтоватом фоне проглядывали красноватые пятна разводов, как это бывает от большого скопления битой глиняной посуды. Что же, черепки тоже представляют немалую ценность для археологов.

Приступили к раскопкам. Но под песком оказались не черепки, а развалины древнего города с окруженной мощными стенами цитаделью. Потянулись монотонные экспедиционные будни, когда день за днем с утра до вечера приходится копать, копать и копать, не рассчитывая на сенсационные открытия.

Однако оно все-таки произошло. 15 ноября 1978 года после многолетней изнурительной работы в песках под палящим солнцем близ холма Тилле-Тепе, где еще раньше был раскопан монументальный царский комплекс, археологи вскрыли первое погребение. Перед их глазами предстала фантастическая картина: груда золотых украшений, которая почти целиком скрывала останки погребенного! А впереди первопроходцев ожидали еще шесть таких «золотых раскопов». Причем в них были не просто несметные сокровища, но и непревзойденные шедевры древнего искусства.

…Золотые короны, украшенные фигурными цветами, инкрустированные жемчугом и бирюзой, стилизованными деревьями с птицами на ветвях… Массивные золотые браслеты, концам которых неведомые мастера придали форму животных — то хищников с оскаленной пастью, то стремительно мчащихся антилоп со зрачками из бирюзы и такими же копытами, ушами, рогами… Золотые пластины, нашивавшиеся на одежду, то в виде человека, несущего дельфина — и это посредине пустыни! — то в виде музыкантов, то в виде крылатых богинь… Разнообразнейшие золотые подвески и пряжки, изображавшие то амуров, сидящих на рыбах с бирюзовыми глазами, то воина в шлеме со щитом и копьем, у ног которого лежат драконы, то какое-то мифическое существо с. львиной мордой… Кинжал с золотой рукоятью в золотых ножнах с крылатыми грифонами и зубастыми хищниками.

Можно очень долго перечислять драгоценные находки. Ведь в каждом из семи погребений было от двух до трех тысяч золотых предметов. А всего их насчитывалось около двадцати тысяч!

Когда сокровища найдены, труд кладоискателя на этом обычно кончается. Археологам же нужно было не только извлечь их, но и описать, зафиксировать на полевых планшетах и т. д. и т. п. Поэтому на каждое захоронение уходило не меньше полутора месяцев. И лишь через год были закончены раскопки клада мирового значения — сокровищ бактрийских царей.


КОПИ ЦАРЯ СОЛОМОНА

Историкам известно, что царь Соломон в Иерусалиме воздвиг храм-дворец, который поражал воображение современников. В Библии довольно подробно описано великолепие этого пышно разукрашенного сооружения. Двойной портал дворца был выложен золотом, стены облицованы ливанским кедром, по которому лучшие мастера вырезали живописные пальмы, живые цветы, сцены встречи послов, процессии и изречения Соломона. Вокруг главного зала были расставлены семисвечные массивные золотые светильники, стол для хлебов, крытый золотом жертвенник из кедрового дерева и предметы жреческой утвари…

В главной части здания, в святая святых, стоял огромный, высотой четыре метра, обшитый листовым золотом херувим из масличного дерева, охранявший священный деревянный ковчег, в котором хранились скрижали с выгравированными на них десятью заповедями пророка Моисея.

В VI веке до нашей эры ассирийские войска царя Навуходоносора разграбили и полностью разрушили храм. В наше время сохранилась лишь часть стены храма, называемая «стеной Соломона».

Однако существует легенда, что часть сокровищ еще до падения Иерусалима пророку Иеремии удалось вывезти и спрятать в тайной пещере на берегу Мертвого моря…

Историков крайне заинтересовал недавно прочтенный свиток из пещер Кумрана, в коем говорится о богатствах храма, которые могут показаться фантастичными. Перечислены 3 282 предмета из золота и серебра (характер которых не установлен) на 1280 талантов золота, 65 слитков золота, 608 наполненных серебром кувшинов, 619 сосудов из серебра и золота. При весе таланта той эпохи 45 фунтов, количество сокровищ огромно — 65 тонн серебра и 26 тонн золота!

Невольно возник вопрос: на каких рудниках могли добыть столько золота и серебра?

Четыре книги, входящие в Библию, рассказывают об экспедициях, которые возвращались в Иерусалим груженные золотыми слитками. В «Первой книге Царств» сообщается о караване, доставившем из района Офир 420 талантов (13 тонн) золота. В другом отрывке говорится о доставке Соломону 21 тонны золота уже другим караваном.

Многие исследователи давно пытались разгадать загадку Соломоновых копей. Одни полагали, что они находятся где-то в Аравии, другие — в Индии, третьи — в Южной Африке, а некоторые — даже в Уральских горах.

В 1932 году американец Кеннет Твитчелл, исследовавший гору Джебель Махд эд-Дахаб («Золотая колыбель») в Саудовской Аравии, выдвинул предположение, что именно она могла служить источником богатства Соломона. Говорят, на эту мысль натолкнул его роман райдера Хаггарда «Копи царя Соломона», предположившего, что золотоносную руду для Соломона добывали в Африке.

Твитчелл долго и терпеливо собирал архивные и исторические сведения о том далеком прошлом, предпринял поездку в Аравию, тщательно исследовал руины тех мест, которые, по его мнению, относились к эпохе расцвета Израильско-Иудейского царства под мудрым правлением Соломона, записывал рассказы о поисках работорговцами утерянного рудника.

Однажды ему крупно повезло: вблизи заброшенных копей он случайно откопал старый, изрядно поистершийся жернов для перетирания руды. Археологи подтвердили, что жернов очень древний и что им пользовались более двух тысяч лет назад, отделяли золото от породы.

Это окрылило Твитчелла, и он начал действовать. Выпустив акции, он создал горнорудный синдикат с согласия эмира Сауда, мало верившего в успех дела] Ведь если здесь и были рудники, то они давно выработаны и уже никогда не могут быть рентабельными.

Твитчелл же считал, что при той примитивной технологии, которая применялась при Соломоне, в копях должно остаться достаточно много золота. И американец не прогадал!

За 14 лет, с 1937 по 1951 год, из заброшенных копей царя Соломона он по специально разработанной технологии добыл около 60 тонн драгоценного металла!

Совместные исследования управления геологии США и генерального директора минеральных ресурсов Саудовской Аравии, проведенные на территории между Меккой и Мединой, подтвердили предположения и писателя Хаггарда, и Твитчелла, что именно там находились богатейшие золотоносные рудники. Три тысячи лет назад они давали половину добывавшегося во всем древнем мире золота!

Согласно древней легенде, богатые иудеи обедали на массивных тарелках, отлитых из золота, а лучники упражнялись в стрельбе по золотым мишеням, которые и становились для них призами.

В специальном докладе Твитчелл писал: «Наши изыскания подтвердили, что обнаруженный старый рудник мог быть источником тех богатств, о которых рассказано в Библии. Поэтому логично предположить, что там находились забытые копи царя Соломона».

Американский исследователь, принимавший участие в поисках древних копей, Роберт Льюис, ссылаясь на мнение геологов, заверил, что современное новейшее горнорудное оборудование, несомненно, в состоянии «оживить» многие заброшенные рудники как в Германии, так и на Урале, где в XVIII веке применялась весьма примитивная технология добычи.

От компаний уже поступили заявки с просьбой разрешить возобновление добычи золота на некоторых старых копях в Европе. Специалисты уверены, что при нынешних ценах на золото такой метод может поспорить с потоком «черного золота», вытекающего из нефтяных полей Саудовской Аравии.


ЗАГАДКА ОСТРОВА ОУК

Шахта под дубом

Дэниел Мак-Гиннис не читал пиратских романов по одной простой причине: на дворе стоял 1795 год, и время Стивенсона и Конрада еще не настало. Зато вдоволь наслушался рассказов старожилов о живых корсарах — капитане Кидде, Черной Бороде, Эдварде Дейвисе, которые когда-то бросали якоря в здешних водах у полуострова Новая Шотландия на восточном побережье Канады. Он и сам любил играть в пиратов, для чего вместе с двумя приятелями отправлялся на маленький островок Оук, совсем близко от побережья в заливе Махон.

Как-то раз подростки углубились в дубовую рощу, от которой Оук и получил свое название «Дубовый», и оказались на большой поляне, где в центре стоял огромный старый дуб. На его стволе еще были видны старые следы топора, а с толстенного сука что-то свисало. Приглядевшись, Дэниел понял, что это снасти с парусника, причем заржавевший блок на конце просмоленной тали явно служил отвесом. Он как бы указывал на едва приметную ложбинку под дубом. Сердца мальчишек бешено заколотились: неужели на острове на самом деле были пираты и закопали здесь сокровища?

В следующий раз, захватив лопаты, ребята решили раскопать клад. На небольшой глубине они наткнулись на слой обтесанных плоских камней. «Есть! — приплясывая от восторга, закричал Дэниел. — Под ними наверняка лежат пиратские сокровища!» Но ошибся. Когда они разбросали камни, открылась горловина колодца. Скорее, это была даже шахта шириной около семи футов, уходящая в глубь земли. Почти у самой поверхности в грязи, заполнявшей ствол шахты, валялись несколько кирок и лопат. Очевидно, пираты так спешили, что даже не успели захватить с собой инструменты. Теперь-то уж сокровища, без всякого сомнения, были совсем близко.

С удвоенной энергией мальчишки принялись расчищать горловину. Однако вскоре работу пришлось прервать: они настолько углубились в шахту, что стало трудно выбрасывать лопатами влажную землю на поверхность. На следующий день вернулись с ведром и веревкой и опять взялись за дело. На глубине 12 футов лопаты глухо стукнули о дерево. Сундук? Бочка с дублонами? Увы, это было лишь перекрытие из толстых дубовых бревен, за которым шахта явно продолжалась.

Поняв, что своими силами им не справиться, юные кладоискатели отправились за помощью в маленькую деревню Луненберг. Но странное дело: хотя ребята горячо рассказывали о золотых слитках и монетах, которые якобы лежат прямо под ногами, никто из взрослых не изъявил желание отправиться с ними. Остров Оук пользовался дурной славой у местных жителей, особенно маленькая заводь, носящая название бухты Контрабандистов. Кто-то видел там голубые языки пламени, другие — призрачные полуночные огни, а один старожил уверял, что по острову бродит и мрачно ухмыляется встречным призрак одного из убитых в давние времена пиратов.

Мальчишки одни вернулись на Оук, но раскапывать шахту дальше не стали: слишком глубоко, да и дубовое перекрытие самим не разобрать. Вместо этого они решили обследовать побережье. Поиски только подогрели их надежды: в одном месте нашлась медная монета с датой «1713», в другом — каменная глыба с железным кольцом — видно, здесь швартовались шлюпки с пиратских кораблей. Отыскался в песке и позеленевший боцманский свисток. А вот с мыслью о кладе им пришлось на время распроститься, хотя Мак-Гиннис и его друзья были убеждены, что он действительно зарыт на острове. Дальнейшие раскопки решили отложить до лучших времен, а пока постарались уничтожить следы своих работ и замаскировать горловину шахты.

Снова на острове Оук Дэниел Мак-Гиннис оказался лишь через десять лет. На сей раз он тоже был не один: подобрать единомышленников-кладоискателей не составило труда.

Орудуя лопатами, проходчики-любители принялись расчищать колодец. Мягкий грунт поддавался легко, дело продвигалось быстро, но клада все не было. Неизвестный строитель постарался надежно укрыть его. На глубине тридцати футов встретился слой древесного угля. Сорока футов — слой глины, пятидесяти и шестидесяти футов — слои из волокон кокосового ореха, так называемой кокосовой мочалки. Семидесяти футов — опять глина, явно не местного происхождения. К тому же через равные промежутки ствол шахты перекрывали платформы из дубовых поленьев. На глубине восьмидесяти футов кладоискатели наткнулись на большой плоский камень размером 2 на 1 фут с вырезанной на нем надписью. Правда, это был еще не клад, а только указание, где его искать, — именно так истолковали охотники за сокровищами зашифрованный текст из треугольников, крестиков и каких-то значков.

Здесь, забегая вперед, нужно сделать небольшое отступление. Позднее нашелся некий дешифровальщик, который, пробежав надпись глазами, заявил, что текст ему ясен: «Десятью футами ниже покоятся два миллиона фунтов стерлингов». Такое прочтение, естественно, не могло не вызвать сенсации. Но, во-первых, десятью футами ниже Мак-Гиннис ничего не нашел, а во-вторых, дешифровальщик отказался объяснить, каким способом было зашифровано послание. Кстати, в 1904 году — через много лет после смерти Мак-Гинниса — камень с загадочной надписью таинственно исчез из музея, куда его передал кладоискатель.

В 1971 году профессор Мичиганского университета Росс Вильгельм предложил новую расшифровку этой надписи. По его словам, шифр на камне чуть ли не полностью совпадал с одним из шифров, описанных в трактате по тайнописи 1563 года. Его автор, Джиованни Баттиста Порта, привел и способ расшифровки. Применив его, профессор Вильгельм установил, что послание написано по-испански и переводится так: «Начиная с отметки 80 сыпать в водосток маис или просо. Ф.». Буква Ф, считает профессор, — начальная буква имени Филипп. Впрочем, и его вариант может оказаться притянутым за уши. В таком случае надпись — если это не предостережение-заклятие — еще ждет правильной расшифровки, которая — не исключено — поможет обнаружить клад.

Мак-Гиннис же и его товарищи загадочную надпись не разгадали и продолжали копать дальше. На девяностофутовой отметке шахта начала заполняться водой, а еще через три фута рыть вообще стало невозможно: на два ведра грунта приходилось поднимать ведро воды. Но как заманчиво пройти еще чуть-чуть! Вдруг сокровище находится совсем рядом, в каких-нибудь двух ярдах. Между тем стало темнеть. Напоследок кто-то предложил потыкать в дно щупом. Через пять футов он уперся во что-то твердое. Потыкали железным прутом вокруг: на перекрытие из бревен было не похоже — размер у преграды небольшой. Неужели заветный сундук? А может, бочка? Ведь пираты, как известно, прятали клады и в бочки, и в сундуки.

Сулящее скорый успех открытие привело искателей сокровищ в восторг. Ночь можно передохнуть, а утром приступить к дележу. Однако их радость оказалась преждевременной. На следующий день Мак-Гиннис и его друзья едва не передрались с досады: шахта на 60 футов была заполнена водой. Съездили за ручным насосом, но все попытки откачать воду ни к чему не привели.

Когда техника бессильна

Дальнейшая судьба Мак-Гинниса неизвестна, а вот история шахты прослеживается во всех деталях. Только это уже не просто заброшенный колодец. Кладоискатели настолько уверовали, что на дне лежит сокровище, что окрестили его «мани пит», то есть «денежная шахта».

Новая экспедиция появилась на острове Оук через 45 лет. Первым делом в шахту был опущен бур. Но на глубине 98 футов он уткнулся в ту же самую преграду и дальше не пошел: по-видимому, она была не деревянная, а железная. Во всяком случае, в одном кладоискатели убедились точно — необходим другой способ проходки. В конце концов остановились на таком варианте: пробурили много вертикальных и наклонных каналов, надеясь, что по одному из них вода отсосется сама собой. Однако произошло непредвиденное. Клад — если это на самом деле был клад — ухнул вниз. Просел в развороченном грунте или утонул в образовавшейся на дне жидкой грязи. Как бы то ни было, прощальное бульканье в горловине колодца наглядно показало незадачливым бурильщикам, как близки к цели они были и как непродуманно поступили.

Здесь следует напомнить о профессоре Вильгельме. Возможно, он был прав со своим толкованием надписи на камне: вдруг маис или просо, если насыпать их в шахту, сыграли бы роль водоотсасывающего средства? На этот вопрос наталкивает такая деталь. В 1849 году экспедиция обнаружила в бухте Контрабандистов полузатопленную дамбу из… кокосовой мочалки, аналогичной той, что встречалась в шахте в виде прокладок. Возможно, это были остатки старинкой дренажной системы, предотвращавшей поступление океанской воды в глубинные слои почвы острова.

В следующие годы число экспедиций на Оук стало расти. И каждая открывала что-то новое. Но все они действовали столь ретиво и неосмотрительно, что скорее отдаляли разгадку его тайны, чем приближали ее.

Например, экспедиции шестидесятых годов прошлого века обнаружили под островом несколько ходов сообщений и водоводных каналов. Один из самых больших туннелей соединял «денежную шахту» с бухтой Контрабандистов и выходил прямо на кокосовую дамбу. Однако предыдущие неумелые попытки добраться до клада нарушили тонкую систему подземных галерей и каналов. Поэтому откачать оттуда воду никак не удавалось. Даже современная техника оказалась бессильна.

Сезон 1896 года принес очередную сенсацию. Кладоискатели, по обыкновению, стали вести бурение в стволе шахты, а на глубине 126 футов бур уперся в металлическую преграду. Его заменили на маленькое сверло из особо прочного сплава. Преодолев металл, сверло пошло, на удивление, быстро — очевидно, там было пустое пространство, а с отметки 159 футов начался слой цемента. Точнее, это был не цемент, а что-то вроде бетона, арматурой в котором служили дубовые доски. Толщина его не превышала 20 сантиметров, а под ним оказался какой-то мягкий металл! Но какой? Золото? Этого никто не знает, поскольку ни одна крупинка металла не прилипла к сверлу. Бур же поднимал кусочки железа, крошки цемента, волокна древесины — все, кроме золота.

Один раз бур принес на поверхность совсем уж загадочную вещь. К нему прилепился маленький кусочек тонкого пергамента, на котором были отчетливо видны написанные чернилами буквы «i» и «w». Что это: обрывок плана с указанием, где искать клад? Фрагмент его описи? Зловещее заклятье? Гадать можно до бесконечности. При последующих спусках бура продолжение текста на поверхности не появилось, а сенсация так и осталась лишь сенсацией.

Тем не менее самоуверенные бурильщики заявили, будто на глубине 160 футов найден новый сундук. О ранее затонувшей в жидком грунте «бочке» они даже не подумали. Больше того, в погоне за славой охотники за сокровищами сообщили о нескольких кладах, якобы закопанных на острове. Вскоре после этого пошли слухи о том, что остров прямо-таки нашпигован кладами, правда затопленными, причем, если их не поднять, бедный Оук может лопнуть от распирающих его богатств.

В то же время на нем нашли еще один таинственный знак: на южном берегу был обнаружен большой треугольник, выложенный из валунов. Фигура очень походила на стрелу, острие которой точно указывало на дуб-великан, единственный заметный ориентир в роще, определявший местонахождение шахты.

В XX веке экспедиции посыпались на остров Оук, как из мешка: 1909 год — фиаско, 1922-й — фиаско, 1931, 1934, 1938, 1955, 1960-й — результат тот же. Какая только техника не использовалась кладоискателями: мощные буры и сильные насосы, чувствительные металлоискатели и экскаваторы, — но все было напрасно.

Если прослеживать историю острова, то легко заметить, что он ведет «нечестную игру». Любая тайна, а особенно когда она связана с каким-либо сокровищем, рано или поздно раскрывается. Достаточно иметь хотя бы приблизительное указание на место клада, некоторые средства, определенную технику — и можно идти в ближайший банк и открывать там счет. Или, убедившись, что сокровища нет, объявить себя банкротом. Так было со многими пиратскими кладами. Тот же Шлиман имел куда меньше достоверных сведений, но все-таки откопал Трою. А с островом Оук все наоборот. «Денежная шахта» оказалась в финансовом смысле буквально бездонной: она охотно поглощает любые суммы денег, а вот отдача равна нулю.

Начиная с 1965 года завеса таинственности, окутывавшая остров, стала постепенно рассеиваться. Однако при этом не обошлось без драматических эпизодов. Именно в этом году «денежная шахта» показала свой коварный нрав: в ней погибли четыре человека.

Семья Ресталлов — Роберт, его жена Милдред и два их сына — появилась на Оуке в конце пятидесятых. Шесть лет они бурили остров, пытаясь найти ключ к секрету водоводных каналов. Их окрыляло то, что в первый же год пребывания на острове Роберт нашел еще один плоский камень с выбитой на нем загадочной надписью.

Золота он, как и все его предшественники, не добыл, да и вообще камень оказался единственной находкой. Кроме того, на Оуке объявился конкурент. Это был некий Роберт Данфилд, геолог из Калифорнии. Он нанял бульдозеристов и принялся методично срывать остров, надеясь не мытьем, так катаньем добиться успеха. Неизвестно, чем бы кончилась их борьба, если бы Ресталл не свалился в шахту. Три человека спустились вниз, чтобы спасти его. Но все трое погибли под обвалом вместе с Робертом. Среди них был и старший сын кладоискателя.

Поиск в архивах

В том же 1965 году на острове появилась новая фигура — сорокадвухлетний бизнесмен из Майами Дэниел Блэнкеншип. Новичок не разделял пристрастия к варварским методам «обращения» с Оуком, но все же, чтобы приобщиться к делу, стал компаньоном Данфилда. Впрочем, ненадолго. «Бульдозеристу» не удалось избежать стереотипной судьбы всех «покорителей» острова: он разорился. Так Блэнкеншип стал полновластным распорядителем раскопок на острове. Правда, у новоиспеченного руководителя не было средств: с банкротством Данфилда превратилась в дым и доля Блэнкеншипа. Выручил его Дэвид Тобиас, финансист из Монреаля; он заинтересовался Оуком и выделил значительную сумму организованной им компании для поиска клада, в которой Блэнкеншип занял пост одного из директоров.

Однако на этом посту он вовсе не торопился бурить, взрывать или рыть землю, а засел за архивы. Рассматривал старинные пожелтевшие карты, листал дневники экспедиций, читал книги, посвященные пиратским и непиратским сокровищам. В итоге ему удалось систематизировать все версии относительно происхождения возможного клада.

Первая была связана с легендарным сокровищем капитана Кидда.

Четыре года этот знаменитый корсар и его пиратская эскадра наводили ужас на моряков в Индийском океане. В 1699 году судно Кидда — одно, без эскадры — неожиданно объявилось у берегов Америки с грузом драгоценностей на борту на огромную по тем временам сумму — сорок одна тысяча фунтов стерлингов. Пирата сразу же арестовали и отправили на родину, в Англию, где его очень быстро приговорили к смертной казни через повешение. За два дня до виселицы, 21 мая 1701 года, Кидд «раскаялся» и написал в палату общин письмо, в котором просил сохранить ему жизнь в обмен на спрятанные где-то в тайнике несметные богатства. Но «раскаяние» не помогло: пирата казнили. Зато буквально на следующий день началась интереснейшая в истории кладоискательства охота за его сокровищами.

Американец Гарольд Уилкинс, посвятивший всю жизнь поискам старинных кладов, издал в конце тридцатых годов книгу под названием «Капитан Кидд и его Остров скелетов». Факсимильная карта, якобы начертанная рукой капитана, которая приведена в этой книге, поразительно напоминает остров Оук: та же бухта на северном берегу, похожая на бухту Контрабандистов, та же шахта и даже тот самый таинственный треугольник из камней. Для простого совпадения этого было слишком много. Скорее, речь могла идти о подтверждении прямой связи последнего похода Кидда к берегам Америки с исчезновением его сокровищ. Но были ли они захоронены именно на острове Оук, сказать трудно.

Во второй версии речь шла о сокровище инков.

На самом севере Перу есть провинция Тумбес. Пятьсот лет назад это был самый укрепленный район империи инков. Когда Франсиско Писарро в двадцатых годах XVI века прошел огнем и мечом по их земле, он награбил там сказочные богатства на сумму в пять миллионов фунтов стерлингов. Однако это была лишь малая толика сокровищ. Большая их часть пропала без следа. Куда же она делась? Не была ли тайно переправлена через Панамский перешеек и укрыта на одном из маленьких атлантических островов? И не мог ли этот клочок суши быть островом Оук?

Третья версия касалась сокровищ английских монахов.

В 1560 году английский парламент упразднил аббатство при соборе Святого Эндрю. Монахи этого аббатства славились тем, что на протяжении тысячи лет копили в подвалах своего монастыря золото, бриллианты, произведения искусства. После решения парламента сокровища неожиданно исчезли. Может быть, их безвестные хранители смогли переправиться через океан и добраться до острова Оук? Причем Блэнкеншип обратил внимание на один любопытный факт: подземные галереи Оука и подземные ходы, прорытые под старинным английским аббатством, на удивление похожи. Если отбросить мелкие различия, то можно предположить, что их делали руки одних и тех же мастеров.

Наконец, четвертая версия была самой спорной.

Евангелие рассказывает, что, перед тем как взойти на Голгофу, Иисус Христос собрал Тайную вечерю — прощальный ужин с учениками. Будущие апостолы проливали слезы и отпивали вино из массивной золотой чаши, известной как чаша Святого Грааля. Дело происходило в доме Иосифа Аримафейского. Неизвестно, была ли Тайная вечеря на самом деле или нет, но подобная чаша долгое время хранилась в Англии, в Гластонберийском аббатстве, куда ее якобы лично доставил Иосиф Аримафейский. Когда же правительство решило конфисковать богатства Гластонбери, обнаружилось, что чаша Святого Грааля словно испарилась. Аббатство перевернули буквально вверх дном, нашли множество золотых и серебряных предметов, но чаши не было.

Историк Р.-В. Харрис, первым описавший остров Оук, считал, что чаша была укрыта масонами и затем спрятана на нем. Для этого их мастера соорудили на острове надежное хранилище, в котором Святой Грааль находился бы в полной безопасности от грабителей и кладоискателей.

Казалось бы, вся подготовительная работа Блэнкеншипом проведена, чего же ждать? Ехать на остров и приступать к бурению. Но Дэниел не торопился. До него дошли слухи о существовании где-то на Гаити подземелья, которое в давние времена служило пиратам Карибского моря потайным хранилищем награбленных богатств. Причем система тамошних туннелей и водоводных каналов будто бы очень похожа на подземную сеть острова Оук.

Блэнкеншип садится на самолет и летит в Порт-о-Пренс. Подземного «банка» он не находит, зато встречает человека, который отрыл пиратский клад, оцениваемый в пятьдесят тысяч долларов, и вывез его с Гаити контрабандным путем. Беседа с кладоискателем подсказала американцу новый вариант происхождения клада на острове Оук. Скорее всего, пираты Северной Атлантики не строили подземелий, ибо это им было просто ни к чему. Кто-то прорыл все эти туннели задолго до Кидда и Черной Бороды. Возможно, испанцы. Тогда «денежную шахту» следует датировать примерно 1530 годом, когда испанский флот стал совершать относительно регулярные рейсы между Европой и недавно открытой Америкой. Не исключено, что командующие армадами только говорили, что часть судов с драгоценным грузом тонет во время ураганов, а на самом, деле утаивали значительную долю награбленных сокровищ и прятали их до лучших времен на Оуке. Именно у испанских адмиралов были и время, и рабочая сила для сооружения весьма совершенных подземных тайников.

В то время Блэнкеншип еще не знал об исследованиях профессора Вильгельма, но, если бы знал, точнее, если бы тот раньше расшифровал загадочную надпись, они наверняка бы пришли к единому мнению.

Вернувшись с Гаити, Блэнкеншип наконец обосновался на острове, но пустил в ход бурильное оборудование опять-таки не сразу. Сначала обошел весь Оук вдоль и поперек. Ходил он медленно, внимательно осматривая каждый квадратный метр земли, и это дало кое-какие результаты. Блэнкеншип обнаружил многое, что осталось не замеченным предыдущими экспедициями. Например, осматривая берег бухты Контрабандистов, он нашел занесенные песком развалины старинного пирса — деталь, свидетельствующую о явной невнимательности всех его предшественников. Они слишком рвались проникнуть в недра острова, и это мешало им приглядеться попристальнее к его поверхности. Кто знает, сколько тайных и явных знаков, свидетельств, примет, лежавших буквально под ногами, было уничтожено, когда бульдозеры утюжили остров.

Призрачный клад

Скважина «Шурф 10Х», находившаяся в 200 футах к северо-востоку от «денежной шахты», впервые была пробурена в октябре 1969 года. Тогда ее диаметр не превышал 15 сантиметров. Трудно сказать, почему Блэнкеншип заинтересовался именно ею. Как бы то ни было, он расширил скважину до 70 сантиметров и укрепил ее стенки широкой металлической трубой. Она была спущена до глубины 180 футов и уперлась в коренную скальную породу. Но это не остановило поисковика. Он принялся бурить скальное основание острова. Интуиция подсказала ему, что разведку нужно вести именно в этом месте. Бур прошел еще 60 футов и вышел в затопленную водой полую камеру.

Это произошло в начале августа 1971 года. Первым делом Блэнкеншип спустил в «Шурф 10Х» портативную телекамеру, снабженную источником света. Сам он сидел в палатке у телевизионного экрана, а три его помощника работали у лебедки. Камера дошла до заветной полости и стала медленно поворачиваться там, посылая наверх изображение. В этот момент из палатки донесся дикий вопль. Помощники бросились туда, ожидая самого худшего, что могло случиться, — обрыва кабеля, и увидели своего начальника в состоянии крайнего возбуждения. На экране мерцало изображение: огромная камера, очевидно искусственного происхождения, и в центре ее — здоровенный ящик, может быть, даже сундук с сокровищами. Однако вовсе не он заставил Блэнкеншипа испустить душераздирающий вопль: прямо перед объективом телекамеры в воде плавала человеческая рука, точнее отсеченная у запястья кисть.

Когда помощники ворвались в палатку, Дэниел, несмотря на свое состояние, не произнес ни слова — ждал, что скажут они. Вдруг у него начались галлюцинации, а те ничего не увидят? Но не успел первый вбежавший бросить взгляд на экран, как тут же закричал:

— Что это за чертовщина, Дэн? Никак, человеческая рука!

— Может, перчатка? — внутренне ликуя, усомнился он.

— Черта с два перчатка! — возразил второй. — Вон все кости у этой дьявольщины можно пересчитать!

Когда Блэнкеншип опомнился, было уже поздно. Рука исчезла из фокуса телекамеры, а о том, чтобы сфотографировать ее, никто не подумал. Потом Дэниел много раз делал снимки с экрана. На одном из них видны «сундук» и размытое изображение руки. На другом можно различить очертания человеческого черепа! Однако та четкость, с которой рука была видна в первый раз, впоследствии ни разу не повторялась.

Блэнкеншип хорошо понимал, что снимки еще не доказательство. Хотя сам он был уверен в существовании и сундука, и руки, и черепа, убедить в этом других он не мог. Любой фоторепортер поднял бы его на смех. Ведь они прекрасно знают, как делают фотомонтажи.

Дэниел решил сам спуститься в «Шурф 10Х» и поднять на поверхность хоть какое-нибудь доказательство. Но поскольку спуск человека в семидесятисантиметровый колодец на глубину почти 75 метров дело рискованное, его пришлось отложить до следующей осени.

Итак, сентябрь 1972 года. На острове Оук работает последняя из известных экспедиций. Ее начальник, Дэниел Блэнкеншип, собирается проникнуть в глубь скального основания острова, чтобы разгадать наконец загадку, почти двести лет не дающую покоя искателям сокровищ.

Первый проверочный спуск был проведен 16 сентября. Блэнкеншип дошел до глубины 170 футов и опробовал аппаратуру. Все прошло нормально. Через два дня повторный спуск. Теперь уже Дэниел решил достичь самой «сокровищницы» и немного осмотреться там. Погружение шло как по маслу. За две минуты он добрался до нижнего конца ставосьмидесятифутовой металлической трубы, проскользнул в шахту в скальной породе и затем очутился на дне камеры с сундуком. Первым впечатлением было разочарование: сплошная темень. Вода была мутной, и свет фонаря пронизывал ее всего на какой-нибудь метр. Через полторы минуты Дэн дернул за трос, чтобы его поднимали.

— Видно фута на три, дальше — мрак, — рассказывал он на поверхности. — Впрочем, ясно, это большая полость, и в ней что-то есть. Что именно — сказать трудно. Нужно больше света. На дне какой-то мусор, обломки, все занесено илом. В следующий раз постараюсь разглядеть побольше. Самое главное — добрался!

Двадцать первого сентября Блэнкеншип предпринял третью попытку. Сначала опустил в камеру две автомобильные фары на небольшой платформе, потом пошел вниз сам. Увы, результат оказался плачевный, фары не справились с мутной от ила водой. Оставалась последняя надежда на фотоаппарат со вспышкой. Спустившись еще раз 23 сентября, Дэниел понял, что задуманное не удалось. Снимая водолазный костюм, он жаловался помощникам:

— Фотографировать бессмысленно. Вспышка ничуть не лучше фар. Обидно. Знаешь, что там что-то есть, но от малейшего движения поднимаются тучи ила и ни черта не видно.

После этого последнего спуска Блэнкеншип заявил, что не собирается никому ничего рассказывать.

— Во всяком случае, до тех пор, пока не выясню все до конца. Не хочу, чтобы здесь началась свалка из-за сокровищ. Единственное, что могу сказать о них, — пираты тут ни при чем. Мне кажется, я знаю, что находится внизу, и эта штуковина грандиознее, чем все, что можно себе вообразить. Гипотезы об инках, английских монахах и Святом Граале любопытны, но неправдоподобны. То, что находится под островом, оставляет позади любую самую смелую теорию. А пираты тут ни при чем. Это — точно. Если бы я думал, что здесь приложил руку капитан Кидд, меня бы на острове давно не было. Он — сопливый мальчишка по сравнению с теми, кто на самом деле вырыл здесь туннели. Эти люди были куда значительнее, чем все пираты всех времен, вместе взятые.

Чтобы оградить загадочную камеру от непрошеных гостей, Блэнкеншип забетонировал и тщательно замаскировал «Шурф 10Х», рассчитывая позднее продолжить свои изыскания. Но сделать это ему не удалось: финансист из Монреаля охладел к поискам клада и прекратил их финансирование. А найти новых спонсоров Блэнкеншип не смог.

Так что остров Оук все еще хранит свою тайну.


СЮРПРИЗЫ, ЖДУЩИЕ В ПЕЩЕРАХ

В 1825 году доктор Эндрю Смит, первый директор Музея Южной Африки, напечатал в газете «Кейптаун газетт» такое объявление: «Особый интерес для нас представляют сведения о том, где в нашей стране встречаются пещеры и расщелины. Мы будем чрезвычайно признательны за любую информацию».

К сожалению, результаты читательского «расследования» не сохранились. Но уже в наши дни к «пещерной» теме вернулся южноафриканский писатель Лоуренс Грин. Дело в том, что в Южной Африке они традиционно служили хранилищем сокровищ. Предводители местных африканских племен часто превращали пещеры в крепости, осада которых могла длиться месяцами. Там же они прятали свои сокровища, и если погибали в бою, то уносили с собой свою тайну. Поэтому в Южной Африке существует множество легенд о грудах алмазов, до сих пор лежащих под землей.

О наиболее любопытных эпизодах из истории «пещерного кладоискательства» Лоуренс Грин рассказал в своих книгах. Вот некоторые из них.

Что там, под слоем гуано?

Искатели спрятанных в пещерах кладов, вероятнее всего, найдут вместо сокровищ кучи гуано летучих мышей, хотя и это представляет собой определенную ценность. Судя по открытиям последнего времени, существует еще множество населенных летучими мышами пещер, где не ступала нога человека. Исследование пещер — это одно из тех странных занятий, которые внушают мне страх. Меня не манят рискованные похождения во мраке подземного мира, когда, сверяя направление по компасу или разматывая клубок бечевки, пробираешься в тишине по бесконечным узким ходам. Для меня, как для любого, кому знаком страх замкнутого пространства, это верный путь к помешательству. Мне рассказывали, что участники экспедиции, исследовавшие Гэтстрендские пещеры вблизи Оберхолдера и Западном Трансваале, наткнулись на высохшее человеческое тело с зажатой в руке свечой. Пещеры, планы которых никогда не составлялись, образуют сеть протянувшихся на многие мили лабиринтов, так что если вы не отмечаете свой путь каким-либо образом, вам уже никогда не выбраться оттуда. Гэтстрендские пещеры поглотили немало смельчаков, отправившихся туда за сокровищами и заплативших за это жизнью.

Нет, для меня поиски сокровищ — это нечто совсем другое. Мне вовсе не хочется услышать за спиной грохот обваливающегося свода и остаться навсегда погребенным в черной бездне. Коварные невидимые пропасти, бездонные озера и стремительные подземные реки не будоражат мое воображение. Я не согласен умереть голодной смертью в одном из этих склепов, как бы ни был ярок и заманчив блеск бриллиантов. Уж лучше я подожду на поверхности, преисполненный восхищения теми, кто на это отважился. Вот литература о пещерах — это другое дело. Я изучил большое количество малоизвестных материалов в надежде отыскать упоминания о том, какие результаты принесло обращение доктора Эндрю Смита. И могу сказать вам, что еще в 1869 году хранитель музея получил от некоего мистера Мейера из города Моссел-бей вазу, найденную в пещере под восьмифутовым слоем гуано летучих мышей. Эта ваза, вместимостью около двух галлонов, имела яйцевидную форму, плоское дно и была явно вывезена из Европы. В конце XV века первые португальские мореплаватели высадились в бухте Моссел-бей. Один из капитанов в 1501 году повесил на огромное дерево, которое и сейчас еще стоит в Моссел-бее, старый башмак с вложенным в него письмом; и только несколькими месяцами позже Жуан ди Нова построил поблизости каменную часовню в память о потерпевшей крушение каравелле. Бережно сохраняются старая бронзовая пушка, ржавый якорь и другие исторические реликвии. Но вазе, прежде чем ее обнаружили, пришлось пролежать под восьмифутовым слоем гуано летучих мышей не одно столетие. Интересно, какого она происхождения — португальского или финикийского?

В населенных летучими мышами пещерах было найдено множество загадочных и таинственных реликвий. Самая большая из этих пещер — это Вондерверк, огромная доломитовая пещера около Курумана на границе с пустыней Калахари. Когда-то эти земли находились во власти старого главаря банды Николаса Вотербура из племени гриква. Говорят, что ворованные алмазы, которые его люди приносили ему в те времена, когда была начата их добыча у реки Вааль, были спрятаны в пещере Вондерверк, само название которой означает «чудо». Генрих Метьюэн, английский путешественник, первым описавший эту пещеру более столетия назад, назвал ее «Дворец бушмена». Он утверждал, что однажды бушмены после удачного набега спрятали в ней две сотни буйволов. Владельцы скота выследили бушменов и убили их, но от стада к этому времени уже ничего не осталось.

Метьюэн описывает широкий, около восьмидесяти футов, вход в пещеру, гигантский арочный свод и огромный сталагмит — «дух — хранитель пещеры». Пчелы устроили в ней свои соты, но медом из них уже кто-то поживился. Метнулись к выходу совы. Проводник Метьюэна зажег факелы, чтобы можно было разглядеть конец пещеры, удаленный от входа на пятьсот футов. Пол был усыпан иглами дикобраза. Метьюэну представились «дикие, варварские пляски» ликующих туземцев. Здесь, по его утверждению, могло укрыться целое племя, и каждый уголок среди камней служил бы им спальней.

Сделанные бушменами изображения слона, жирафа и страуса во время Метьюэна еще сохранялись нетронутыми, но за прошедшее с тех пор время уникальные произведения искусства пещерных людей были обезображены автографами цивилизованных посетителей.

Когда пол Вондерверкской пещеры еще не был изрыт добытчиками гуано, туда было возможно ввести запряженную буйволами повозку, и она даже могла развернуться в глубине пещеры. Однажды, суровой зимой, фермер по имени Клейзи Босмен спас все свое овечье стадо, разместив его в теплой пещере. Она служила ему и сараем для повозок, и овчарней, и гаражом. В 1908 году Вондерверкская ферма перешла от компании «Родезийские железные дороги» в частное владение, земля была оценена в шиллинг за акр. При этом, другие земли в округе стоили не более девяти пенсов -за акр, но пещера уже и тогда считалась хранилищем сокровищ. Когда во время второй мировой войны возник недостаток в удобрениях, гуано летучих мышей вывозилось из пещеры в огромных количествах. Пол пещеры был покрыт слоем гуано толщиной от двух до пяти футов, и выручка от продажи двух тысяч тонн этого удобрения превысила первоначальную стоимость земли. Писк летучих мышей и сейчас можно слышать в Вондерверке, но запасы гуано там почти полностью исчерпаны.

Только в последние годы ученые занялись исследованием Вондерверка, и обнаруженные там находки потрясли их. Одна из них — это переданный женой фермера, миссис Босмен, таинственный полукруглый костяной лук. Не вызывало сомнений, что лук изготовлен человеком, но он был слишком хрупок, чтобы можно было с его помощью пускать стрелы. В.-Д. Мелен, археолог, занимавшийся изучением этой находки, не смог найти в литературе, посвященной бушменам, ничего, что смогло бы объяснить назначение этого предмета. Он также не мог быть и частью какого-либо существующего музыкального инструмента. Ученые оказались в замешательстве. Другой тайной Вондерверкской пещеры стал обломок рога, который не мог принадлежать ни одному из обитавших в прошлом или существующих сейчас разновидностей антилоп. Ныне покойный доктор Роберт Брум пришел к заключению, что рог принадлежал виду, который и теперь обитает в Эфиопии. Возможно, этот рог был привезен много лет назад какими-либо переселенцами из Северо-восточной Африки — таков был ответ доктора Брума на поставленный вопрос, и его можно было бы считать убедительным, если бы науке были известны случаи подобных переселений.

Тайна «куруманского глаза»

Дэниелз-Куил — это еще одно странное место неподалеку от Вондерверка. Вы, конечно, можете не принимать всерьез местную легенду о том, что это не что иное, как подземелье, в которое был брошен Даниил на съедение львам. Когда-то этот провал имел глубину шестьдесят футов и из него вело множество пещерных ходов. Но после того как камни обвалились во время сильных дождей, его глубина уменьшилась наполовину. Провал имеет узкую горловину диаметром около шестнадцати футов, расширяющуюся книзу до сорока футов. Нависающие стенки горловины невозможно преодолеть без помощи веревки. Таким образом, провал представлял собой идеальную естественную тюрьму, и Вотердур (алмазы которого, возможно, до сих пор лежат спрятанными в Вондерверке) так его и использовал. Этот старый главарь банды так заботился о своих пленниках, что снабжал их палками, чтобы они могли отбиваться от змей и скорпионов, которыми кишела яма. Уже в наше время горловину провала огородили забором, чтобы туда не падали домашние животные. Сейчас Дэниелз-Куил всего лишь свалка мусора. Геологи не поддерживают бытующую в тех местах легенду о том, что существует двадцатимильный ход между Дэниелз-Куилом и Вондерверком. Также им кажется маловероятным существование связи между Дэниелз-Куилом и знаменитым родником Курумана, называемым «куруманский глаз», который, несомненно, является настоящим сокровищем в краю, где большинство рек пересыхает и русла их заполнены обжигающим песком.

Привлеченные неизбежными легендами об алмазных россыпях, многие смельчаки исследовали Куруманскую пещеру. Некоторые из них утверждают, что поток воды течет по своему туннельному руслу на протяжении более тридцати миль; существует рассказ о подземном водопаде, преграждающем путь на расстоянии трех миль от входа. Рассказывают, что один старый охотник, преследуя раненую антилопу несколько лет назад, бросился за ней в пещеру — с тех пор больше его никто не видел. Вспоминают и другие случаи исчезновения в пещере людей. А среди сталагмитов был однажды найден окаменевший скелет человека, ставшего жертвой собственного любопытства еще до того, как началась история Южной Африки.

Бриллианты Сомы

Если вы доедете по национальной автостраде до Нелспрута в Трансваале и спросите ферму под названием Седваласкрааль, то вскоре вы окажетесь перед горной пещерой с сокровищами. Здесь ее называют пещера Сома Тжобы по имени вождя народа свази, который вместе со своими сторонниками и скотом однажды укрывался здесь от врагов. Поэтому пещера с озерцом чистой воды и подземной рекой считается святилищем. Когда Сом после внутриплеменных раздоров навсегда покинул” Свазиленд, он нашел здесь надежное убежище.

Снова и снова войска свази осаждали и атаковали пещеру. Одна из осад длилась несколько месяцев, но Сома с его воинами, скотом, надежным источником чистой воды и запасами зерна и корма для скота было невозможно выбить из этой пещеры-крепости. Однако в один прекрасный день войска свази застали Сома врасплох. Он был схвачен за пределами пещеры и зверски убит вместе со своими воинами. О пещере, которая находится на расстоянии часа подъема от подножия горы, почти забыли. В 1924 году двое белых людей с повозками и разрешением на пробную добычу гуано летучих мышей появились в пещере. Местные жители, помогавшие им прокладывать дорогу к пещере, упоминали в разговорах об оставленных там Сомом сокровищах. Они рассказали белым людям об алмазах и кафрских горшках, полных золота, запрятанных где-то в глубине. Эти двое белых появились снова, но теперь у них, кроме быков и повозок, был еще и грузовичок. Однажды, как рассказывают местные жители, эти двое вышли из пещеры и погрузили в кузов то, что они там нашли. Бросив свои повозки и быков, оставив нетронутыми запасы гуано, они уехали. Больше их здесь не видели.


ИСЧЕЗНУВШИЕ МИЛЛИОНЫ ПРЕЗИДЕНТА КРЮГЕРА

Одиннадцатого октября 1899 года правительства Трансваальской Республики и Свободного Оранжевого государства объявили Великобритании войну. Кризис, прежде чем перерасти в войну, длился несколько недель, в течение которых владельцы золотых приисков свернули все работы и выехали в безопасные районы (в основном в район мыса Доброй Надежды). Всего около шестидесяти тысяч человек.

Так началась война, ставшая известной под именем англо-бурской и продлившаяся до 1902 года.

Несмотря на то что англичане надеялись на завершение военных действий к Рождеству, лидеры буров заявили о затяжном характере будущей войны и стали искать средства на ее финансирование. Для решения этой проблемы на правительственном совете, куда был вызван государственный смотритель шахт, было решено направить огромные массы рабочих, как белых, так и черных, в золотодобывающую промышленность, что привело бы к увеличению столь необходимого золотого запаса.

Это был разумный шаг. За год до начала войны добыча золота в Трансваале возросла до такой степени, что перекрыла продукцию России, Америки и Австралии, вместе взятых. Таким образом, Южная Африка стала крупнейшей золотой державой в мире. Эксперты ожидали увеличения продукции золотых приисков до суммы, равной двадцати миллионам фунтов стерлингов, из которых около пяти миллионов составляла бы чистая прибыль для золотодобывающих компаний.

Немного времени прошло с тех пор, как первые золотые слитки были отправлены на Монетный двор в Преторию. Вот что рассказывает об этом в своей статье «Правда о миллионах Крюгера» Густав Преллер, артиллерист, отозванный в Преторию главой департамента горной промышленности господином Кляйнхансом для службы в администрации Трансвааля: «Слитки золота были взвешены, зарегистрированы Хендриком Мунником и отправлены заведующему Монетным двором господину Перрину, который, вместе с двумя ассистентами-немцами, расплавлял их, очищал, прокатывал и изготовлял монеты. Затем деньги шли в казначейство, откуда производилось их распределение по воинским частям. Деятельность Монетного двора позволяла сохранить армию».

Работа на приисках успешно продвигалась, чего нельзя было сказать об успехах на фронте. Войска буров отступали, теряя города и территории. К концу мая 1900 года англичане, одержавшие ряд побед, угрожали Претории, что вынудило правительство Крюгера покинуть столицу и переехать в местечко Машадодорп вдали от опасных районов. Там было организовано так называемое «правительство на колесах» — все государственные учреждения находились в железнодорожных вагонах.

Несмотря на то что золотые прииски были покинуты еще в начале мая, когда англичане начали операцию по окружению Претории, Монетный двор продолжал работать до тех пор, пока английские войска не вступили в город.

Золото хранилось в городе в трех местах: в Нидерландском банке, откуда господин де Брааль, управляющий, уже начал вывозить его, на Монетном дворе, а также в огнеупорном подвале Дворца юстиции. -Вначале опустошили сейфы Нидерландского банка, затем — Монетного двора и, наконец, подвалы Дворца юстиции. К тому времени, как дело было сделано, в Претории не осталось ни грамма золота, принадлежавшего Трансваалю. Стоимость же всего золота, вместе с уже вывезенным в Машадодорп, составляла порядка полутора миллионов фунтов.

Интересный факт: если бы «летучие отряды» англичан, посланные впереди основных сил для окружения отходивших из города буров, проявили сообразительность и проверили бы железную дорогу, то эшелон с золотом не пришел бы в Машадодорп…

В августе 1900 года полковник Денис Райц, автор книги «Команда», прибывший в Машадодорп навестить своего отца, указывал на то, что дворы и склады вокруг железнодорожной станции «охраняются день и ночь с огромным усердием», о чем также свидетельствовали его сослуживцы, которым случалось бывать там. Он даже решил, объединившись с несколькими своими друзьями, немного увеличить собственный капитал, но потом передумал.

Через несколько лет Райц узнал от генерала Боты, что в этих вагонах был якобы груз оружия, предназначавшийся для малых отрядов, готовившихся для ведения партизанской войны, и будто бы из-за этого вся операция была крайне засекреченной. Неизвестно, как все обстояло на самом деле, ведь даже не весь бурский генералитет мог быть информирован о настоящем грузе вагонов.

В книге Лоуренса Грина «Странное богатство» рассказывается о том, как Джеймс Грей, редактор «Новостей Претории», провел детальное изучение затрат на военные действия и установил, что ко времени наибольшей активности на фронте от всего трансваальского золота осталась лишь малая часть — шестьдесят тысяч фунтов стерлингов. За неделю до начала войны Рандские рудники переслали груз золота на сумму в 462 853 фунта, поэтому золотой запас Трансвааля составлял около полумиллиона фунтов стерлингов. К этому надо также добавить золото, добытое с ноября 1899 по май 1900 года, которое, согласно документации правительства Трансвааля, составляло около двух миллионов фунтов, и к тому же еще триста тысяч фунтов, взятых в Нидерландском банке (вспомним рассказ Преллера). Итак, до начала военных действий золотой запас правительства Крюгера составлял свыше трех миллионов фунтов.

Если вычесть военные расходы, получится, что существовало около полутора миллионов неистраченных денег.

Хроническая нехватка денег вынудила правительство Трансвааля продать часть золотого запаса, и скоро покупатель был найден. Им стала немецкая фирма «Вилькен и Акерман» в Лоренсу-Маркише. Золото продавалось по цене 3,10 фунта за унцию. Соглашение предусматривало оплату либо в английской, либо в трансваальской валюте.

Одиннадцатого сентября 1900 года, когда англичане вступили в Машадодорп, Крюгер пересек границу с Мозамбиком, взяв с собой тридцать ящиков неотштампованных монет, и отправился к морю. 64 142 унции золота были погружены на немецкий корабль «Бундесрат» и отправлены в Гамбург в конце октября. На этой сделке буры получили 224 497 фунтов прибыли. В это же время Крюгер с ближайшими своими друзьями отплыл в Европу для решения некоторых политических проблем, захватив с собой сто пятьдесят тысяч фунтов. Согласно Преллеру, эти деньги использовались для покупки «одежды, провизии, спичек и других подобных товаров», которые затем были отправлены в расположение частей буров, а около двадцати пяти тысяч из этой суммы были отштампованы на немецких заводах в монеты Республики Трансвааль.

Деньги уходили на содержание армии, огромные суммы утекали с головокружительной быстротой, поскольку война обходится недешево. Согласно расследованию Джеймса Грея, около шестисот тысяч фунтов слитками были посланы в Европу в качестве платы за амуницию. Триста пятьдесят тысяч монетами заплачены президенту Штейну и другим лидерам Оранжевого государства за предоставление Трансваалю ресурсов и территорий, и двести тысяч — другим странам, дававшим Трансваалю кредиты. Грей утверждает, что от всех денег Трасвааля к этому времени оставалось около ста пятидесяти тысяч фунтов — хорошая сумма по тем временам, но не имеющая ничего общего с легендарными «миллионами».

Одни люди считают, что сокровища, называемые «миллионами Крюгера», захоронены где-то в Трансваале, другие — что президент Крюгер предусмотрительно вывез свои деньги в Европу. В 1925 году, когда со времени окончания войны сменилось целое поколение, в газете «The South African nation» от 10 октября появилась статья, в которой говорилось, что в то время, когда был заключен договор о военном сотрудничестве между президентами Штейном и Крюгером, вся доля золота Трансвааля составляла только лишь двадцать тысяч фунтов и именно эта доля была затем отправлена в Мозамбик. «Точно определить, сколько слитков золота оставалось в республике после президента Крюгера, сколько необработанного золота было продано «Вилькену и Акерману», какова доля этого золота от всего золотого запаса и хранилось ли что-либо помимо официально зарегистрированного количества золота в подвалах казначейства? — вот те вопросы, на которые еще предстоит дать ответ…»

Ответы на эти и другие вопросы были найдены только спустя шесть лет, после опубликования документов, принадлежавших доктору В.-Дж. Лейдсу, представителю правительства Трансвааля в Брюсселе. В бумагах Лейдса было обнаружено описание погрузки золота в вагоны, а также его воспоминания о разговоре на эту тему с президентом Крюгером: «Я могу подтвердить, что ни до, ни после отъезда президента из Претории золото не было захоронено где бы то ни было, президент лично говорил со мной об этом…»

Благодаря постоянным заявлениям правительства Трансвааля о беспочвенности слухов о пресловутых «миллионах Крюгера» эта история все больше и больше обрастала сплетнями и легендами…

В то время как Крюгер был в Лоренсу-Маркише и обговаривал условия продажи золота в Германию, из провинции Наталь в Голландию отправился парусник «Доротея» с грузом цемента на борту. До сих пор ходят слухи о том, что именно этим кораблем и было вывезено золото Трансвааля. Говорили, что «Доротея» потопила встретившееся ей судно «Св. Люсия», погубив одиннадцать человек.

Эта история выглядела бы вполне правдоподобно, если бы «Доротея» не потерпела крушение еще в… 1898 году, то есть за год до начала войны, что делает эту заманчивую историю совершенно невероятной.

Другое известное лицо того времени, чье имя фигурировало в слухах о захороненных сокровищах, был некто Филипп Шварц, закончивший свои дни на виселице.

Согласно Лоуренсу Грину, бравшему интервью у полковника Трева (дававшего разрешения на поиск сокровищ на территории предполагаемого местоположения «миллионов Крюгера»), Шварц с тремя своими компаньонами, одного из которых звали Ван Никерк, отправился в Лоувельд, недалеко от местечка Фалоборва, для того, чтобы найти золото президента Крюгера, которое, как утверждал Шварц, он помогал прятать во время войны.

Однако вскоре после прибытия группы на место, указанное Шварцем, загадочно исчез Ван Никерк, и экспедиция вернулась, практически не начав раскопок. Шварц рассказал вдове Ван Никерка свою версию смерти ее мужа, но не убедил ее, и женщина обратилась в полицию. Вскоре один из патрулей обнаружил изгрызенный шакалами труп с перстнем-печаткой «CvN», а еще через некоторое время был найден и сам Шварц, больной малярией. Его отправили в питерсбургский госпиталь, где он и провел свои последние дни. В госпитале его посетил один высокопоставленный английский офицер, явно заинтересованный в выяснении правды о золоте Крюгера, но Шварц ничего не ответил и через несколько дней был осужден йоханнесбургским судом и повешен. Секрет золота умер вместе с ним. Правда, все тот же полковник Трев утверждает, что Шварц рассказал что-то о сокровищах охранникам, приставленным к нему в госпитале.

Что ж, вполне возможно, что это всего лишь выдумка, рассказанная Шварцем в надежде сохранить себе жизнь, но вот другая сторона этой истории: по словам адвоката Шварца, задаток за его защиту был вручен ему глубокой ночью каким-то незнакомцем, причем это была крупная сумма золотом. Все бы ничего, но монеты эти производили впечатление… пролежавших многие годы в земле.


ИЩИТЕ АЛМАЗЫ В ЖЕЛУДКЕ

Загляните в желудок убитого крокодила (или акулы), и вы, возможно, не будете сожалеть о своем любопытстве. Так были сделаны удивительные находки, одни из которых становились неразрешимыми загадками, другие без труда находили объяснение. Вскоре после первой мировой войны два бизнесмена из Йоханнесбурга — Девелинг и Хайнд — охотились на берегах реки Комати в Трансваале. Заметив огромного крокодила, они в ту же секунду выстрелили. Их пули, попавшие в шею животного, поразили его наповал. На звуки выстрелов прибежали трое молодых шангана. Им было разрешено выпотрошить крокодила и взять некоторые его внутренности, которые они собирались использовать как лекарства. Один из них, увидев что-то, вскрикнул, запустил руку в желудок крокодила и вытащил оттуда золотую монету. Затем таким же образом были извлечены несколько необработанных алмазов.

За ними опять последовали одна за другой золотые монеты, пока двадцать пять отмытых в реке соверенов не засверкали на солнце. На трех из них было изображение президента Крюгера, другие относились к временам королевы Виктории и короля Эдуарда. Самые поздние датировались 1909 годом. Рифление по краю исчезло. Камни, находившиеся в желудке крокодила, отполировали и истерли поверхность монет, уменьшив их вес. Чтобы прояснить эту загадку, было произведено настоящее расследование, однако значительных результатов оно не принесло. Вероятнее всего, один из африканцев, работавших на алмазодобывающих шахтах, возвращался домой в Мозамбик со своими сбережениями — золотыми монетами (и украденными алмазами), когда на него напал крокодил. Место, где был убит крокодил, находилось в девяти милях от пограничного столба Рессано-Гарсия, где располагалась дирекция агентства по найму африканских рабочих.

Один крюгеровский соверен, шесть необработанных алмазов и пара африканских браслетов были найдены в желудке крокодила, застреленного вблизи моста Бейтбридж на реке Лимпопо незадолго до второй мировой войны, И опять жертвой был местный рабочий, по-видимому с кимберлийских алмазных копей. Сэр Гектор Дафф, подстреливший не один десяток крокодилов на озере Ньяса, утверждает, что в желудке почти любого взрослого крокодила можно обнаружить останки проглоченных ими африканцев, браслеты из бронзы и слоновой кости и другие украшения. Сэр Джон Блэнд-Саттон описывает большого нильского крокодила, внутри которого оказались три овечьих копыта, ослиная уздечка и африканская серьга. Еще один крокодил проглотил пятнадцатифутового питона. Кроме того, в одном из отчетов департамента охоты упоминался крокодил, в желудке которого было найдено: одно лошадиное копыто, большой кусок слонового бивня, копыта антилопы, черепашьи панцири, металлические браслеты и обрывок медной проволоки. Последний предмет навел на мысль об исчезнувшем мальчике, который занимался сбором хвороста и носил с собой проволоку, чтобы скреплять вязанки.

Двадцать два алюминиевых номерка с собачьих ошейников и кольцо с бриллиантом были извлечены из зулулендского крокодила, Любовь всего крокодильего рода к собачьему мясу хорошо известна и не вызывает удивления, но вот кольцу с бриллиантом так и не нашлось объяснения. После такой информации приятно услышать о крокодиле из реки Лимпопо, умершем оттого, что, заглотнув одиннадцать крокодилят, он подавился двенадцатым, намертво застрявшим у него в глотке.


АФРИКАНСКИЙ ДЕТЕКТИВ

У матабеле, африканской народности, живущей на плато Матопо в Зимбабве, из поколения в поколение передается легенда о несметных сокровищах зулусского короля Лобенгулы, сына великого вождя Мзиликази. Когда в 1893 году в его владения вторглись войска английских колонизаторов, Лобенгула бежал из своей столицы Булавайо. С собой он увез два огромных сундука, полных золота, алмазов и слоновой кости. Сундуки были так тяжелы, что телегу с драгоценной поклажей с трудом тащили десять быков. После многодневных скитаний маленький караван вышел к нижнему течению Замбези. Переправившись на другой берег, Лобенгула приказал разбить лагерь вдали от жилья среди хаотического нагромождения скал. Здесь, на территории Мозамбика, можно было не опасаться преследователей.

Утром король объявил своим приближенным, что решил окончить затянувшееся путешествие. Он стоит на краю могилы — малярия доконала его. Но прежде ему нужно выполнить свой долг перед матабеле. Он должен спрятать королевские сокровища так, чтобы они не попали к белым захватчикам.

Той же ночью, когда все в лагере крепко уснули, отведав за ужином пальмового вина со снотворным снадобьем, носильщики под наблюдением самого Лобенгулы перетащили сундуки в укромное место и закопали в глубокой яме. После этого четыре колдуна джу-джу, сопровождавшие зулусского короля, умертвили их, чтобы никто не мог выдать тайну клада. А через несколько дней умер и сам Лобенгула.

Но белые все же проведали о зарытых сокровищах и много раз посылали экспедиции на их поиски.- Однако найти так и не смогли. Ибо, как гласит легенда, джу-джу заколдовали клад таким образом, что он никогда не дастся в руки белым.

Душ из золотых соверенов

Как и в любой легенде, в истории исчезнувших сокровищ зулусского правителя реальные факты переплетаются с вымыслом.

Начать с того, что Лобенгула предстает в ней этаким благородным африканским вождем, который стал жертвой белых колонизаторов. На самом деле это был жестокий правитель, не моргнув глазом приказывавший тысячам убивать ни в чем не повинных людей. Не случайно его крааль назывался Булавайо, что означает «Место убийств».

В восьмидесятые годы прошлого века к Лобенгуле зачастили европейские гости, стремившиеся получить у него концессии. Все они привозили с собой богатые подарки, чтобы снискать расположение африканского царька. И тот охотно откликался на их просьбы, ставя лишь одно условие: чтобы оплата шла золотом. Например, каждый месяц он получал от английской горнорудной компании сто золотых соверенов. К концу его жизни только ее выплаты составили в общей сложности шесть тысяч фунтов стерлингов. А таких компаний было не одна и не две.

Здесь нужно заметить, что до появления европейцев африканские вожди исчисляли свои богатства слоновой костью. Так вот Лобенгула унаследовал от своего отца огромные запасы этой «валюты», да и сам значительно увеличил их за время правления с 1870 по 1893 год. Сотни подданных Лобенгулы трудились на алмазных шахтах Кимберли. В те дни еще не было электронных приборов, и кражи очень часто оставались незамеченными. Говорят, что каждый матабеле, возвращавшийся с шахты домой, должен был принести алмаз для короля. Иначе его ждало суровое наказание.

Поэтому можно не сомневаться, что Лобенгула был сказочно богат. Он много тратил на своих жен, на шампанское, на бусы и роскошные одеяния. Но все эти расходы составляли лишь небольшую толику его богатств, которые буквально текли рекой в королевский крааль в Булавайо.

Об их величине говорит хотя бы такой факт. Фирма Джона Орра из Кимберли продала туземному монарху два больших сейфа. Один из них он наполнил необработанными алмазами, а другой — золотыми слитками. Кстати, помимо поступавшей от европейцев платы за концессии, Лобенгула и сам вел добычу золота в собственной шахте и приобрел специальное оборудование для его обработки.

«Все обрывочные свидетельства, собранные воедино, приводят к однозначному выводу: огромные сокровища действительно существовали, и они не были растрачены», — писал в своем донесении в Лондон полковник Хью Маршалл Хоул, который стал британским специальным уполномоченным в Булавайо после захвата Родезии. В частности, он приводит такой факт. Лобенгула очень любил принимать «душ» из золотых соверенов, которыми осыпал короля его личный секретарь Джон Джэкобс.

«Негодяй из негодяев»

Так охарактеризовал этого человека белый миссионер, долго живший в Булавайо. Джэкобс стоит того, чтобы рассказать о нем подробнее, потому что именно у него оказался ключ к тайне сокровищ Лобенгулы.

Джон Джэкобс, у которого была светлая кожа, описывался разными журналистами и историками и как готтентот, и как полукровка, и как капский цветной, и как метис финго. На самом деле он происходил из племени абелунгу, жителей Бомбаналенда в Транскее, которые унаследовали немного «белой» крови от потерпевших там много лет назад кораблекрушение европейцев. Мать бросила его еще совсем ребенком. Не по годам смышленого малыша взяли к себе миссионеры в Капской колонии. Позднее, поскольку юный Джэкобс подавал большие надежды, они послали его в Эдинбург для продолжения образования. Хотя там он не был посвящен в духовный сан, впоследствии этот африканец часто выдавал себя за священника эфиопской церкви.

Вскоре после возвращения в Южную Африку молодой Джэкобс был пойман в Кимберли на нелегальной скупке краденых алмазов и приговорен к принудительным работам на моле в Столовой бухте. Но стоило ему выйти на свободу, как он тут же опять попал в тюрьму за попытку изнасилования. Правда, поскольку полиция использовала его в качестве «подсадной утки», Джэкобс получил небольшой срок. После его отбытия он продолжал заниматься различными криминальными делишками, а когда за ним стала охотиться полиция, бежал в Булавайо, где быстро втерся в доверие к Лобенгуле.

Главную роль тут сыграло то, что Джэкобс говорил и писал по-английски, по-голландски и знал несколько африканских языков. Это произвело неотразимое впечатление на зулусского короля. «Ты негр, а можешь, как белый, заставить бумагу разговаривать», — не раз восхищался тот. Так в 1888 году Джон Джэкобс стал личным секретарем и переводчиком африканского монарха.

Будучи его доверенным лицом, он знал все секреты королевского крааля и умело пользовался этим. Учитывая преклонный возраст Лобенгулы, Джэкобс постарался сблизиться с его «главной женой» Досикейи, рассчитывая с ее помощью, когда наступит подходящий момент, попользоваться богатствами своего господина. Это была опасная игра, но коварный Джэкобс вел ее так умело, что оставался в милости у Лобенгулы до последних дней его жизни.

В начале 1893 года, когда миссионеры и торговцы покинули Булавайо, король обратился к своему личному секретарю за советом. Джэкобс прямо сказал Лобенгуле, что в любом случае его правлению скоро придет конец, и посоветовал надежно спрятать накопленные огромные сокровища, чтобы можно было роскошно жить и в изгнании.

О том, как развивались дальше события, достоверных фактов слишком мало. Поэтому приходится полагаться на легенды, слухи и догадки.

Вскоре после вышеупомянутого разговора из королевского крааля в Булавайо вышел целый караван из дюжины фургонов с сокровищами, который сопровождали больше сотни человек охраны, а во главе были один из братьев Лобенгулы и Джэкобс. Путь лежал в отдаленный район, где не было никаких поселений. Там предводители отобрали надежных людей, которые на себе относили сокровища за несколько миль к вырытому ими глубокому тайнику. Затем его завалили камнями, а неподалеку оставили известные только двум вожакам ориентиры.

Когда люди вернулись к фургонам, Джэкобс приказал воинам перебить тех, кто участвовал в захоронении клада. Есть свидетельства, что Лобенгула выслал большой отряд, чтобы встретить у Кузунгулы и уничтожить вообще всех участников этого похода, кроме своего брата и Джэкобса. С его стороны это была дополнительная подстраховка, чтобы никто не смог сообщить белым даже приблизительно, где спрятаны королевские богатства. Сам же он рассчитывал на помощь брата и личного секретаря, чтобы добраться до сокровищ. Однако произошло непредвиденное. Во время бойни в общей сумятице Джэкобс застрелил королевского родственника. Причем сделал это так, что его смерть была приписана случайной пуле. В результате он остался единственным, кто знал тайну клада.

Исчезнувшие сокровища

В ноябре 1893 года две колонны английских войск двинулись на Булавайо, разбили войско матабеле и вошли в горящий крааль. Как только сражение закончилось, начались поиски сокровищ. Среди пожарища был найден большой серебряный слон, которого в свое время подарили Лобенгуле торговцы, получившие концессию. А вот настоящей слоновой кости не было, хотя солдаты прочесали развалины и разрыли чуть ли не весь крааль. В конце концов англичане решили, что Лобенгула увез сокровища с собой. За королем была послана погоня.

В буше вести распространяются быстро, и Лобенгула узнал о преследователях раньше, чем они настигли его. Он попытался кончить дело миром и вручил Джэкобсу тысячу фунтов золотом, велев доставить их англичанам вместе с таким посланием: «Белые люди, я побежден. Возьмите золото и уходите». Но деньги почему-то попали не к майору Уилсону, командовавшему отрядом, а в руки двух бесчестных солдат, которые тайком поделили соверены. Позже их уличили в игре в карты на крупные ставки, и они признались, что взяли золото и сожгли письмо Лобенгулы.

Тем временем сам король с несколькими своими женами, тремя сыновьями, Джэкобсом и большим числом рабов продвигался к Замбези. Наступил сезон дождей, почва раскисла, превратившись в болото. Им пришлось бросить фургоны и продолжать путь верхом. Это было очень тяжелое путешествие. В конце концов пали все кони. Лобенгула был вынужден разбить временный лагерь в буше. Все произошедшее сломило его, и, когда в лагере началась эпидемия оспы, он умер одним из первых.

Непрекращающиеся тропические ливни заставили английское командование прекратить преследование. Однако оно послало своего агента, торговца по имени Досон, узнать судьбу Лобенгулы. К концу января 1894 года он вернулся в Булавайо с известием о смерти зулусского короля. Подробности не, были известны, но считалось, что его похоронили там, где он умер, — на берегу ручья Млинди, в сорока милях к югу от Замбези.

Вскоре после этого Джэкобс сдался властям. На допросе он заявил, что ничего не знает о судьбе исчезнувших сокровищ. Правда, при нем нашли необработанные алмазы, которые наверняка были украдены в Кимберли. Но Джэкобс утверждал, что ими с ним расплачивался сам Лобенгула за его работу секретарем и переводчиком. Трудно сказать, насколько поверили этому англичане. Во всяком случае, они не возбудили против него уголовное дело, а лишь отправили через границу в Трансвааль. Едва ли кто-то предполагал в то время, что выслан единственный очевидец, который был уверен, что рано или поздно найдет сокровища Лобенгулы.

Прошли годы, отгремела англо-бурская война, и Джон Джэкобс решил, что власти в Родезии забыли о нем и его преступлениях.

В конце 1903 года на отдаленный пост английской колониальной администрации в Баловале, недалеко от границы Северной Родезии с Анголой, прибыли трое белых людей из Юго-западной Африки на трех фургонах. Они сообщили английскому комиссару Дж.-Х. Веннингу, что занимаются поисками сокровищ Лобенгулы. Веннинг подробно записал об этом визите в официальный дневник, который сохранился в архивах. Причем он привел и показания проводника, которым оказался Джэкобс. Последний утверждал, что сокровища были зарыты не в Южной Родезии, как полагали многие, а за границей, в португальской колонии. Клад якобы состоял из двух сейфов, набитых золотыми соверенами, ящика с необработанными алмазами и большого количества слоновой кости. Этот груз везли на тринадцати фургонах. Что же касается их маленькой экспедиции, то, по словам Джэкобса, они искали клад, но ничего не нашли.

Допрашивавшего его Веннинга удивило, что человек, который собственными глазами видел, как зарывают сокровища, не смог их обнаружить. На что у того нашлось вполне правдоподобное объяснение: «Я случайно услышал, что белые собирались убить меня, как только я покажу им заветное место. Поэтому я сделал вид, что не смог его найти».

Джэкобса оштрафовали за незаконный переход границы и выслали. Восемь лет спустя он опять проскользнул незамеченным через родезийскую границу с еще одной хорошо оснащенной экспедицией и добрался до Леалуи в Баротселенде. На сей раз Джэкобс, кажется, действительно заблудился. Во всяком случае, они вернулись с пустыми руками. Его вновь опознали, арестовали, посадили на месяц в тюрьму, а затем вновь выдворили из страны. После первой мировой войны Джэкобс привел еще одну группу кладоискателей, замаскированную под охотничье сафари. Но бдительная местная полиция не забыла его, и после короткого пребывания в тюрьме он был в последний раз выслан из Южной Родезии.

До конца своих дней бывший личный секретарь зулусского короля не переставал строить планы поисков его сокровищ. В частности, он рассказал о них майору Лейпольдту, а также охотнику Томасу Эллису. Последний даже пытался получить разрешение, чтобы Джэкобс сопровождал его в качестве проводника. Но родезийским властям уже надоел этот настырный тип, и в разрешении было отказано. Тогда Эллис предпринял несколько попыток самостоятельно разыскать клад, руководствуясь описаниями Джэкобса, но, очевидно, они были слишком неточными. Короче, до места захоронения клада охотник так и не добрался. А 28 июня 1937 года Джон Джэкобс умер, поэтому расспрашивать больше стало некого.

Из разведчиков в землемеры

Следующая глава этой похожей на детектив истории открылась после первой мировой войны, когда Юго-западная Африка, бывшая колония Германии, стала подмандатной территорией южноафриканцев.

…Майор Лейпольдт узнал о сокровищах Лобенгулы еще до встречи с Джэкобсом. В 1915 году, будучи офицером разведки при германском посольстве в Виндхуке, он случайно наткнулся в секретном досье на папку с лаконичной надписью «Лобенгула». Из любопытства он просмотрел находившиеся в ней бумаги, которые очень заинтересовали его. Дело в том, что ранее Джэкобс раскрыл свою тайну трем немцам из Юго-западной Африки. В обмен на составленную с его слов карту они подписали заверенный у нотариуса договор, в котором подтверждали право Джэкобса на третью часть клада. Так вот, в досье имелись копии и договора, и карты. Судя по другим документам, немецкий синдикат по добыче алмазов. также знал, где в дебрях Анголы спрятаны сокровища. Немецкие предприниматели были настолько уверены в точности полученных данных, что не сомневались в успехе планировавшейся экспедиции. Они даже намеревались обратиться к германскому правительству с просьбой выделить военный корабль для перевозки сокровищ в Германию. Но начавшаяся война спутала все карты.

Заинтригованный майор Лейпольдт изучил всю секретную и открытую информацию, связанную с этим запутанным делом. У него сложилось мнение, что горные районы неподалеку от границы Анголы вполне могли подойти для осуществления планов Лобенгулы. Зулусский король опасался, что ему придется бежать из своих владений. Зная, что есть отдаленная, никем пока не контролируемая местность за ангольской границей, он мог отправить туда свои сокровища, намереваясь последовать за ними, если англичане захватят Булавайо.

Везение сопутствовало будущему кладоискателю. Когда он начал свое расследование, судьба свела его с англичанином Веннингом, который за девять лет до этого допрашивал Джэкобса относительно предполагаемого местонахождения сокровищ Лобенгулы. И тот подробно пересказал майору все, что узнал от африканца. После этого у отставного разведчика не осталось никаких сомнений в существовании тайника с сокровищами именно на территории Анголы.

Первую попытку найти клад Лейпольдт предпринял в 1920 году. В Кейптауне он купил подержанный «форд» и отправил его морем в Уолфиш-бей. Оттуда проехал через всю Юго-западную Африку в Анголу. В то время это было почти подвигом, поскольку даже главные дороги на протяжении десятков километров становились непроезжими из-за песчаных заносов. Затем он продвинулся на некоторое расстояние по ангольской территории. Но добраться до приграничного района на востоке колонии ему не удалось. Португальские власти в чем-то заподозрили южноафриканца — видимо, сыграла свою роль его принадлежность в прошлом к разведке — и вернули непрошеного гостя обратно.

Во время следующей экспедиции в 1921 году Лейпольдт двигался через Южную и Северную Родезию, следуя по маршруту каравана с сокровищами, и получил новое подтверждение того, что находится на правильном пути. Многие местные жители еще помнили давний поход, ибо свирепые лобенгульские воины опустошали округу, как саранча. Отставной майор, его спутник Джэклин и их туземные носильщики вступили на территорию Анголы, не поставив португальскую администрацию в известность о своем прибытии. Район, прилегающий к границе, был настолько отдаленным, что местные власти не тревожили их. Довольно быстро Лейпольдт и Джэклин обнаружили остатки нескольких сожженных фургонов. Следовательно, захоронение должно было находиться где-то неподалеку.

Фургоны стояли у края большой прогалины в непроходимой лесной чаще. Если когда-то туда и была дорога, за прошедшие годы буйная тропическая растительность не оставила от нее никаких следов. Зато в центре прогалины лежал большой камень. Он явно служил ориентиром, но сам не был указателем, что именно под ним зарыты сокровища. Выкопанные рядом с ним канавы свидетельствовали, что от сотворения мира никто не вторгался сюда. На деревьях вокруг прогалины кое-где можно было различить какие-то зарубки. Но гадать, на что они указывают, было бессмысленно. Все обнаруженное говорило, что клад действительно находится где-то в этом районе. Однако искать его наобум, полагаясь лишь на случайную удачу, Лейпольдт не собирался. Он решил впредь методично обследовать окрестности, чтобы выявить наиболее перспективные места.

Вновь и вновь Лейпольдт возвращался к этому уединенному месту в лесной чаще, месяцами ломал голову над тем, как найти ключ к разгадке, и снова рыл впустую. Упорный кладоискатель предпринял еще три экспедиции в Анголу с разными партнерами в 1924, 1925 и 1928 годах. Результатов не было.

Отчаявшись самостоятельно добиться успеха, Лейпольдт принялся искать первоисточник сведений о кладе — Джона Джэкобса. Благодаря прошлой работе в разведке у майора остались обширные связи в полиции, которые и помогли ему в конце концов найти бывшего личного секретаря Лобенгулы, жившего в гостинице «Апельсиновая роща» в Йоханнесбурге. При встрече с ним Лейпольдт выдал себя за внука миссионера, когда-то взявшего маленького Джона на воспитание. Движимый запоздалой признательностью, тот охотно рассказал, как зарывались сокровища. А напоследок даже вручил «внуку миссионера» более подробную, чем все предыдущие, карту местности, где это происходило.

Окрыленный, Лейпольдт предпринял в 1930 году последнюю, и самую основательную, попытку, полагаясь на сообщение Джэкобса. К тому же на сей раз у него было больше денег для оплаты работ, чем когда-либо раньше. Через несколько недель после прибытия на место поисков ему посчастливилось сделать важную находку. В одном из разведочных шурфов оказались останки тех лобенгуловских воинов, которые зарывали сокровища. Лейпольдт приказал копать дальше. Когда же яма углубилась на четыре метра, ее стенки внезапно обвалились, заживо похоронив десять местных рабочих.

Несмотря на эту трагедию, Лейпольдт намеревался продолжить раскопки. Но сделать это ему не удалось. Африканские рабочие считали, что клад заколдован джу-джу и поэтому смерть ждет каждого, кто попытается добыть его. Копать здесь землю — значит рыть себе могилу, заявили они. Вдобавок ко всему начался сезон дождей. Участников экспедиции начала косить малярия. Это было истолковано как прямая угроза могущественных сил погубить всех, если они не покинут это место. Лейпольдт и сам едва не умер от малярии. К счастью, лихорадка отпустила его, но дальнейшие раскопки пришлось прекратить. Едва державшийся на ногах от слабости, он выбрался из залитого водой леса обратно в цивилизованный мир, абсолютно уверенный, что ходил по сокровищам.

После стольких неудач кладоискатель почувствовал себя безмерно уставшим и разочарованным. Ведь только расходы в течение десятилетних поисков золота зулусского короля составили огромную сумму в двенадцать тысяч фунтов, которая могла бы сделать его богачом. Впоследствии Лейпольдт поселился в городке Спрингбок в Намакваленде, где работал инженером-землеустроителем — необходимые для этого знания бывший разведчик приобрел за время поисков легендарного клада, вел переписку с другими охотниками за сокровищами Лобенгулы, хотя сам больше никогда не пытался искать их.

Впрочем, его вера в существование клада и возможность найти его оставалась непоколебимой до самой смерти. Именно поэтому в 1935 году он подробно записал в своем дневнике содержание его разговора с Джоном Джэкобсом, видимо, в надежде, что это поможет будущим кладоискателям:

«Джэкобс доверился мне в память о моем деде. По его словам, он зарыл сокровища, включающие два фургона золота (примерно четыре тонны), несколько возов слоновой кости и два ведра алмазов. Затем Джэкобс предусмотрительно убил всех, кто помогал ему, так что теперь он единственный, кто знает место клада. «Покоритель Африки» Сесиль Роде прилагал очень большие усилия, чтобы найти эти богатства. Я нашел это место, но точное местонахождение тайника известно только в радиусе пятидесяти ярдов… Отметки на деревьях, с помощь которых Джэкобс смог бы установить его точно, были уничтожены разрушительным действием времени и лесными пожарами. Таким образом, не остается ничего иного, как перекопать все это место. За время моих экспедиций, начиная с 1920 года, я проделал три четверти работы. Мне приходилось нанимать от восьмидесяти до ста рабочих, так как грунт был очень твердый. Джэкобс уверяет, что они рыли на двадцать футов вглубь до коренной скальной породы, а затем проделали в ней углубление с помощью взрыва. Потом скальный грунт был уложен обратно так, чтобы напоминал коренную породу, поэтому данное место легко не заметить. Нами были использованы электрические и магнитные приборы, но они ничего не дали из-за наличия в глине и коренной породе железа. Работы возможно вести только в течение августа, сентября и октября, так как в остальное время грунт очень сырой… Я подорвал свое здоровье и финансовое положение, но я настолько уверен в успехе, что упорно продолжаю дело».

Очень высокопоставленные кладоискатели

Шел 1934 год. К этому времени широко распространились слухи о зарытых в буше сокровищах, и в дело вмешались португальские власти. Они потребовали половину клада, если кто-нибудь найдет его. Узнав об этом, выдвинула претензии и южноафриканская алмазная компания «Де Бирс» на том основании, что среди сокровищ Лобенгулы есть алмазы, украденные с ее шахт в Кимберли. А лондонское миссионерское общество, выступавшее от имени матабеле, заявило, что половина клада должна принадлежать потомкам вождя.

Появление столь могущественных претендентов на ценности зулусского короля отпугнуло кладоискателей-одиночек: какой смысл рисковать деньгами, а может быть, и жизнью, чтобы потом в случае удачи отстаивать свои права на сокровища с сомнительной перспективой выиграть дело?

Сыграло свою роль и то, что даже детальные указания Джэкобса, полученные Лейпольдтом, так и не помогли ему обнаружить клад. Вполне возможно, что доверенный Лобенгулы слишком понадеялся на свою память, а она подвела его. Оставленные же в лесу ориентиры вполне могли быть ложными.

Поэтому появилось много разных версий относительно того, в каком направлении отправился из Булавайо караван с ценностями и где, следовательно, могут быть спрятаны сокровища. Например, в книге «Семь затерянных троп Африки» Хедли Чиверз утверждает, что, двинувшись вначале на север, он затем повернул на восток и много дней добирался до последней стоянки на берегу реки Саби. По другой версии, клад захоронен к северо-западу от Булавайо в районе водопада Виктория. Наконец, еще один вариант приводится в иллюстрированном сборнике «Все наши вчерашние дни», вышедшем в Солсбери. В нем целый ряд деталей совпадает с тем, что обнаружил майор Лейпольдт: сожженные фургоны, могила в лесу, ориентиры в виде зарубок на деревьях, но они соотнесены с совсем другими географическими координатами.

Одним словом, тайна клада Лобенгулы до сих пор остается неразгаданной. Единственное, что не вызывает сомнения, так это его существование.


ВТОРОЕ ОТКРЫТИЕ СОКРОВИЩ ТУТАНХАМОНА

Шестого ноября 1922 года английский археолог Говард Картер отправляет в Лондон телеграмму своему другу и спонсору — лорду Карнарвону: «Удалось сделать замечательное открытие в Долине Царей. Великолепная гробница с нетронутыми печатями. До Вашего приезда вход мною засыпан».

За два дня до этого Картер нашел первые ступеньки, ведущие вниз — к склепу Тутанхамона. «Такое могло взволновать любого археолога!» — запишет он позже в своих воспоминаниях.

Двадцать четвертого ноября, когда Карнарвон спешно прибыл из Англии, наступил решающий момент. Дрожащими руками Картер проделал отверстие в углу запечатанной двери, ведущей в первую камеру усыпальницы фараона. Археолог зажег спичку и поднес к дыре. За его спиной стоял лорд, выражавший нетерпение. «Видите ли вы там что-нибудь?» — спросил он и передал электрический фонарь. «Да, — отвечает Картер. — Удивительные вещи!»

В своих записях он отметит: «Пожалуй, за всю историю археологии никому не доводилось увидеть что-либо более великолепное, чем то, что я рассмотрел при свете электрической лампочки». Он различил золотые носилки, трон, колесницу с позолотой, массивные статуи, алебастровые вазы, скульптуры диковинных зверей и египетских божеств, созданных 2400 лет назад. Это был музей невиданных сокровищ! А волнения объяснялись тогда тем, что впервые ученому встретилась неразграбленная усыпальница…

Спортсмен и путешественник, поклонник Байрона и коллекционер старых гравюр, азартный игрок на скачках и яхтсмен, барон Генри Стенхоуп, лорд Карнарвон, владел огромными богатствами. Третий зарегистрированный в Англии автомобиль принадлежал именно ему и стал затем роковым в его судьбе. В 1901 году в Германии он попал в катастрофу и получил тяжелые травмы. Кроме того, последствием аварии явилась астма, с которой в Туманном Альбионе жить нельзя. И в 1903 году лорд Карнарвон уезжает в Египет, и там им овладевает навязчивая идея самостоятельных раскопок. Разбрасывавшийся на разные экстравагантные мелочи аристократ вдруг увидел цель жизни — искать, находить и радоваться историческим раритетам. Но два фактора тормозили его мечты — отсутствие знаний и утомительная египетская казуистика с оформлением концессий на раскопки. Вот так судьба и свела лорда с опытным археологом Говардом Картером, давно научившимся укрощать корыстных чиновников. Отсутствие аристократизма у него с лихвой компенсировалось всесторонней образованностью и огромными практическими навыками. Они быстро стали закадычными друзьями, верными друг другу до гроба. Картер к тому же был человеком смелым, решительным, упорным, с фантастической интуицией. Умел он и держать свое слово.

Лорд Карнарвон, будучи очень богатым, не скупился на закупки у арабов египетских редкостей. Конечно, это было противозаконным, ибо ловкачи добывали их в забытых гробницах. Но лорд был страстным коллекционером. Правда, однажды опытный французский египтолог едко высмеял англичанина за огромное число фальсификатов в его собрании. Там были даже закопченные черепки простой арабской посуды XIX века. Лорд был уязвлен. И вот именно тут он и обрадовался союзу с Говардом Картером, который быстро очистил его коллекцию от пустяков. С 1907 по 1912 год они работали в Египте вместе, открыли и раскопали две гробницы египетских сановников. В 1914 году новый друг лорда за взятки каирским крючкотворам получил разрешение на исследования в Долине Царей. Тут удалось найти кое-что интересное.

Как и полагалось по договору с чиновниками, Карнарвон разделил все находки на две части — себе и каирским музеям. Однако, как выяснилось в наши дни, дележка была не в пользу египетской стороны. Лорд взял себе больше и самые лучшие находки. А кое-что он просто утаил от всех.

Археологические раскопки друзей продолжались и в годы первой мировой войны, которую лорд просто игнорировал. Однако сразу же после ее окончания он уезжает в Англию поправлять свое пошатнувшееся финансовое положение. На прощание он бросил загадочную фразу, смысл которой прояснится лишь через семьдесят лет:

— Надеюсь, мой друг, вы и дальше будете верны слову, данному мне в долине царских гробниц…

Освободившись от мелочной опеки своего экстравагантного друга, Говард Картер быстро вышел на след Тутанхамона и вскоре отбил призывную телеграмму в Лондон.

Как утверждает Агата Кристи, каждый англичанин хранит неприятную семейную тайну: в его душе есть мрачный подвал, скрывающий привидения прошлого.

Шестой барон Карнарвон, сын лорда, оплатившего поиски последнего пристанища Тутанхамона, хранил в подвале своей души не призраки прошлого, а нечто более существенное — тайну отца, которая могла бросить черную тень на всю их семью. Однако уже в наши дни, будучи в преклонных летах и одолеваемый болезнями, он был вынужден приступить к составлению завещания. Но и тут его рука не поднялась вписать туда нечто давно им скрываемое из наследия отца, некогда открывшего гробницу фараона.

Как во всякой добропорядочной английской семье, его сын жил отдельно, хотя и тянул с отца деньги. И этот сын (соответственно, внук знаменитого лорда), примчавшийся в родовое имение из Лондона, не дожидаясь окончания описей, потребовал от эконома Батлера точного перечня имущества в фамильном замке Хайклиер. И старый слуга принялся за дело. Однажды он сказал молодому (седьмому) барону:

— Видите ли, ваше высочество, есть тут одна деликатная деталь…

— Что вы имеете в виду?

— Египетские ценности, сэр.

— Какие ценности? Ничего об египетском я не слышал от отца, если не считать безделушек на его рабочем столе.

— Следуйте за мной, сэр.

И старый слуга подвел будущего владельца замка к стене между курительной комнатой и залом для гостей. Там он отодвинул тяжелую занавеску, и Карнарвон-младший увидел дверцу сейфа и два скрытых шкафа. Они не открывались много лет.

Из сейфа Батлер взял старую деревянную коробку от сигар и вынул из нее ключи со следами ржавчины. Слуга открыл затем скрытые панелями и занавесками шкафы, и барон увидел то, что совсем и не ожидал, — папирусы и таблички с иероглифами, золотые и бронзовые вещицы, глазурованные вазы и ритуальные предметы из слоновой кости, ожерелья и кувшинчики, разрисованные лотосами…

— Это Египет! Боже мой! Тут сокровища фараонов. Что делать?

Барон собрал всех слуг и наложил запрет на все разговоры об египетских ценностях. И даже пригрозил им «проклятием фараонов».

К несчастью для него, в это время в замке находилась съемочная группа, которая с разрешения отца должна была снимать одну из серий приключенческого фильма как раз про легенду о проклятии фараона, от которого якобы погибли многие друзья и знакомые его деда. Развязные киношники бродили из комнаты в комнату, курили где попало, много смеялись и вообще плевали на всю таинственность, с грохотом перетаскивая осветительную аппаратуру. Так они наткнулись на беспредельно смущенного барона перед шкафами с египетскими трофеями. Они тоже несказанно удивились набору сокровищ и тоже получили напоминание о молчании и проклятии фараона. Но эти циники от киноискусства отлично знали, что старый лорд умер не от гнева Тутанхамона, а от чистой случайности. Как-то его укусил обыкновенный каирский москит. На подбородке образовался еле заметный бугорок. При очередном утреннем бритье Карнарвон срезал его лезвием. К вечеру образовался зудящий нарыв. Это было вполне закономерно в условиях его гостиницы с восточным шиком, но без всякой европейской гигиены. К врачу лорд не обратился, ибо, как истый англичанин, не доверял египтянам. В результате он умер 5 апреля 1923 года от заражения крови…

Поняв, что с киношниками не договорится, Карнарвон-младший вдруг вспылил и выгнал всех парней взашей из своего замка с помощью своры слуг. Затем он закрылся в кабинете отца, не встававшего уже с постели, и принялся размышлять. В конце концов он пришел к решению быть честным в пределах создавшейся ситуации и приказал Батлеру вызвать экспертов аукциона «Сотби», а сам пригласил сотрудников Британского музея для финансовой и художественной оценки неожиданных египетских трофеев.

Группа, приехавшая из Лондона, привезла с собой реставраторов и специалистов по консервации предметов старины, что оказалось весьма мудрым и своевременным решением. Ценности хранились, прямо скажем, не в лучших для них условиях, что-то уже сильно пострадало от сырого климата Альбиона.

Между тем, отказавшись от всех контактов с прессой, молодой барон принялся исследовать чердаки, подвалы и чуланы замка. Так на свет Божий выплыли из темноты и пыли еще триста предметов египетского происхождения, включая и те, что принадлежали не Тутанхамону, а его деду — Аменофису III. Тут были папирусы, статуэтки, керамические сосуды, ритуальные предметы из серебра и бронзы.

Сперва вещи из склепа Аменофиса несказанно озадачили работников Британского музея, но затем они нашли краткие заметки из воспоминаний Картера, что он вместе с лордом в 1914 году проводил раскопки в гробнице этого фараона, в которой до них трудились американские археологи. Шестой наследственный барон и лорд Карнарвон к этому времени скончался. От него скрыли всю суету с египетскими ценностями. После похорон специалисты Британского музея продолжили свои работы по описанию всех находок в замке. Продолжались они восемь месяцев.

* * *

Кстати, Тутанхамону не везло всю жизнь. Коррумпированные чиновники прикарманивали значительную часть собираемых по всему Египту налогов. Придворные ювелиры ухитрялись присваивать серебро, золото и драгоценные камни, привозимые из Африки для украшения его дворца и загородных резиденций. Жрецы, пользуясь его малолетним добродушием, отхватывали с безмерной жадностью для своих культовых центров огромные земельные площади. Словом, при жизни он был окружен жуликами всех мастей и рангов. Да и после смерти покоя от них не было. Когда Картеру выпала удача — найти гробницу фараона, он насчитал среди погребального инвентаря более трех тысяч драгоценных предметов. Но через неделю после первых восторгов археолог убедился, что в момент запечатывания подземной гробницы в ней было сокровищ больше, по крайней мере, на одну треть. Анализ внутренней обстановки показал, что грабители побывали в камерах усыпальницы Тутанхамона дважды. Первая банда гробокопателей вынесла из первых комнат мелкие золотые и серебряные вещицы, а вторая — фараонову парфюмерию. Благовонные масла, духи из лепестков розы, изысканные косметические притирания ценились в Египте, пожалуй, не ниже золота.

Интересно, что воры не забрали сосуды, а перелили их содержимое в кожаные мешки. Один из них в спешке был оставлен в подземелье с отпечатками пальцев ловких воришек.

Почему ловких? Да потому, что тайна их проникновения в гробницу фараона до сих пор не разгадана. Печати оказались целы, а вот следов подкопа нет. Сплошная мистика…

* * *

Прошло еще восемь месяцев после того, как сотрудники Британского музея закончили обследование скрытых за панелями шкафов лорда Карнарвона. Новый лорд (он стал им после смерти отца) согласился на новые «раскопки» в замке Хайклиер. Из Лондона на этот раз приехал египтолог Николас Рейве.

В первый же день он задал хозяину вопрос:

— Сэр, вы разрешите мне простукать стены?

— Пожалуйста, весь дом в вашем распоряжении. Я приставлю к вам слуг.

— Нет, спасибо. Гораздо лучше, если мы будем действовать с вами только вдвоем.

И что вы думаете? Посыпались новые находки. В разных темных уголках, за рядами книг, в стенных тайниках и тумбочках с двойным дном нашлись еще шкатулки и коробочки, глиняные фигурки божков и заупокойных слуг фараона, таблички с иероглифами и папирусы с заклинаниями, бронзовые вещицы и священные для всех египтян изображения жуков скарабеев. Совсем неожиданной оказалась алебастровая чаша с печатью знаменитого фараона Рамзеса II. Она сразу же была признана большой исторической ценностью. Но вот откуда она? Это, увы, не удалось выяснить.

В одном из письменных столов новый хозяин замка неожиданно обнаружил записки, сделанные рукой Говарда Картера. К сожалению, они сохранились не полностью, но та часть, которая осталась, содержала оценки предметов из личной коллекции лорда. Они, кстати, были составлены весьма ловко, ибо в них настойчиво подчеркивалось, что египетская коллекция в замке Хайклиер — личная собственность лорда Карнарвона. Однако настойчивость не подкреплялась объективными фактами…

Египтолог Н. Рейве имел основания усомниться в оценках Картера и не согласиться с ним в том, что большинство предметов личного собрания не имеет большой исторической ценности. Он показал новому лорду небольшую корону с головами кобр и вопросительно посмотрел на него.

— Действительно, — вынужден был произнести лорд, — вещь дорогая и прекрасная. Настоящая редкость…

Общее изумление вызвал и документ, найденный в одном из рабочих столов старого Карнарвона. Из него следовало, что его жена без огласки передала часть коллекции своего мужа в Метрополитен-музей в Нью-Йорке. Передала как вещи Тутанхамона, но среди них были и сокровища других египетских фараонов.

Николас Рейве открыл в тайниках замка коллекцию античных монет, происхождение которых не документировано. Его «раскопки» выявили керамические сосуды, покрытые лаком и не потерявшие свой блеск за тысячелетия. Обнаружил он дорогую посуду и фигурки египетских божеств из могильников высокопоставленных чиновников разных фараонов. Тайна их тоже не прояснилась. Ущерб науке очевиден.

Рейве, проделав титаническую работу в замке, не мог не выступить в печати. Реакция была бурной. Пресса просто заверещала по случаю такой скандальной сенсации. Но важно отметить другое. Египетские власти, поддержанные работниками каирских музеев древностей, начали по дипломатическим каналам требовать возвращения всех сокровищ фараонов на их историческую родину. Египтяне уверены, что вывоз древних реликвий был незаконным. Они грозили поднять вопрос в ЮНЕСКО.

Реакция нового лорда Карнарвона на бурные обсуждения семейной тайны в печати была неожиданной. В нем вдруг проснулся собственник. Он отказался от новых переговоров с Британским музеем, а дипломатам заявил, что обладание редкой коллекцией он считает вполне законным, ибо объявил ее частной собственностью и застраховал.

Через полгода, когда буря в печати приутихла, лорд открыл замок Хайклиер для посещения любознательными экскурсантами. Естественно, сокровища Тутанхамона показываются за плату. Демонстрация ценностей, накопленных прадедами, полностью согласуется с нынешними обычаями английской аристократии, не имеющей подчас других доходов. Кстати, лорд велел гидам не беспокоить его вопросами со стороны туристов по поводу экспонатов, у которых не обозначено место находки…


Глава шестая. ЗАРЫТЫ В ЗЕМЛЕ, СХОРОНЕНЫ В ТАЙНИКАХ

ДЕНЕЖНЫЙ ДВОР ДРЕВНЕЙ РУСИ

При описании русских денежных кладов нередко упоминаются «деньги» и «полушки», а их стоимость обычно указывается в алтынах, гривнах, копейках и рублях. Например, известный «клад в изразце», найденный в Московском Кремле на месте древней Спасской улицы и датируемый сентябрем — октябрем 1606 года, составлял в сумме 12 рублей 3 гривны 3 алтына. Как пишут историки: «Это была достаточно большая сумма для того времени». Но вот как появились эти денежные единицы и что они собой представляли, знают немногие. Поэтому рассказ о становлении денежной системы в России будет далеко не лишним для всех, кто интересуется кладоискательством.

За триста лет до копейки

Правление Ивана Грозного давало обильную пищу летописцам. Причем наряду с деяниями государственной важности они фиксировали и на первый взгляд заурядные поступки, которые тем не менее впоследствии приобретали неожиданное значение. Так однажды во время посещения Новгорода чем-то сильно разгневанный царь в сердцах ударил своим жезлом в стену Софийского собора. Сей кощунственный поступок имел непредвиденные последствия: «…просыпася велие сокровище, древние слитки в гривну и в полтину и в рубль», — повествует летописец. Невольный венценосный «кладоискатель» повелел нагрузить нежданно-негаданно найденными сокровищами возы и отправить их в Москву. Значение же находки Ивана Грозного состоит в том, что он стал одним из первооткрывателей кладов знаменитых ныне серебряных слитков.

Известно, что деньги-монеты появились на Руси лишь в XIV веке. До этого торговля была меновой, или, как теперь говорят, бартерной. Правда, в обращении находились иностранные монеты — дирхемы Арабского халифата, римские и западноевропейские денарии. Но количество их было небольшим, а нарицательная стоимость высокой. Поэтому их пускали в ход только при крупных торговых сделках.

А как быть в повседневном обиходе? В одном и том же городище обменять огурцы на сапоги еще можно. Но вот везти их куда-то, если нужного товара на месте нет, неудобно. Тем не менее наши пращуры находили выход из положения. На выручку им приходили гривны — серебряные, а позднее и золотые слитки, которые стали основной единицей счета и платежа.

Одно из самых ранних упоминаний этой денежной единицы встречается в 1060 году в Псковской летописи: «Изяслав Ярославич… дань заповеда даяти 2000 гривен». Правда, летописец не уточняет, что представляла собой гривна. Однако через сто лет этот пробел восполнил персидский писатель Ахмет-Туси: «…и обращаются у русских слитки металла определенного веса».

Само слово «гривна» происходит от названия шейного украшения в виде обруча. Первоначально такие обручи применялись в качестве денежной единицы при расчетах. Однако их форма была не слишком-то удобна: в кошелек, который привязывался к поясу и назывался. «Калитой», или «мошной», такую «денежку» не спрячешь. Вот и начали гривны рубить на кусочки, а потом мастера стали лить серебряные слитки специально для денежного обращения, хотя название за ними осталось прежнее.

Строго определенной формы и веса у слитков не было. Для тех, кто рассчитывался ими, главным было то, что они из серебра. Поэтому в разных местностях и в разное время гривны мало походили друг на друга: были и трехгранные палочки, и прутики четырехгранного сечения, и палочки с утолщениями на обоих концах. В одном из кладов попался даже плоский округлый слиток, свернутый в трубочку.

К концу XII столетия произошла унификация гривны. Число их основных типов сократилось до четырех: новгородские, киевские, литовские, черниговские. Правда, как каждый именовался в то время, неизвестно, поскольку летописи на сей счет ничего не сообщают. Названия же им даны по месту находки тех кладов, в которых они встретились впервые. К настоящему времени их обнаружено около трехсот на очень обширной территории: от Новгорода до Херсонеса и от Прибалтики до Урала.

Наиболее распространенные новгородские гривны весили 200 граммов и представляли собой продолговатые бруски. Киевские ромбовидные были немного легче — 160 граммов. Они находились в обращении с начала XII века вплоть до захвата Киева монголами в 1240 году. На территории Великого княжества Литовского имели хождение округлые палочки с глубокими поперечными бороздками, весившие около 100 граммов. Наконец, в кладах, найденных в районе Чернигова, встречаются своеобразные бесформенные гривны с расплющенными или вытянутыми углами. Вес их примерно равен новгородским.

Проба серебра в гривнах была стандартизована князем Мстиславом в договоре 1229 года: «без 10 золотников», то есть девяносто процентов. По замыслу авторов этого нововведения, оно должно было упростить «международные» финансовые расчеты между отдельными местностями. Однако далеко не все строго соблюдали букву закона. Поскольку уменьшение содержания серебра в гривнах давало ощутимую прибыль, некоторые изготовители снижали его. Благо проба на слитках не ставилась, а проверить ее на практике было невозможно. Поэтому содержание благородного металла в разных гривнах заметно варьировалось: от 600-й пробы в литовских до 950–960-й в черниговских и новгородских. Тамошние серебряных дел мастера строго выдерживали стандарт: пока гривна находилась в обращении, новгородские слитки служили международной валютой.

Поскольку нарицательная стоимость гривны была достаточно высокой, во внутренней торговле они использовались лишь для крупных сделок, покупки земельных владений, платежей в казну. Но это случалось далеко не каждый день. Поэтому те, у кого имелись серебряные слитки, хранили их в надежных тайниках у себя дома или рядом с ним. Причем обязательно в таких, которые уцелеют во время пожара. Излюбленными местами для «домашних сейфов» были подпол, погреб и печь. Не случайно самый большой клад из 199 слитков был обнаружен в 1828 году замурованным в кладку печи Борисоглебского собора в Рязани.

Появившаяся в XIV веке копейка стала постепенно вытеснять гривны. Но они еще долго находились в обращении. Так, в 1447 году, как сообщает летописец, в Новгороде был казнен серебряных дел мастер «ливец и весец» Федор Жеребцов, которого посадник обвинил в умышленном «разбавлении» серебра для слитков. Когда же выяснилось, что эта, по современной терминологии, «финансовая афера», принесшая огромные барыши ее участникам, была организована «сверху», в городе вспыхнул мятеж. Власти были вынуждены изъять серебряные гривны из обращения и перелить в монеты. На этом история денежных слитков на Руси закончилась.

Как копейка рубль родила

История не зафиксировала точной даты появления денег на Руси. Однако археологам удалось установить, что на рубеже XV–XVI веков там уже было достаточно развитое денежное обращение, охватывавшее всю территорию тогдашнего Московского государства. Причем хотя при торговых сделках и взимании податей счет велся на рубли, полтины, полуполтины, гривны и алтыны, монет с такими названиями не существовало. Рубли, полтины и так далее были лишь счетными понятиями, связанными с функцией денег как меры стоимости. Рубль равнялся 100 копейкам, 200 деньгам или 400 полушкам; полтина соответствовала половине этих сумм; полуполтина — четверти; гривна — десятой части; алтын — 3 копейкам, 6 деньгам или 12 полушкам.

Главной монетой являлась копейка, чеканившаяся из серебра 960-й пробы. Весила она 0,68 грамма. Правда, впоследствии ее вес стал снижаться и к 1700 году составлял всего 0,27 грамма. По размеру эта монета была примерно такой же, как и современная копейка, которая до недавнего времени находилась в обращении. Помимо копейки на Руси существовали и более мелкие по достоинству монеты: деньга — вполовину меньше по весу и размеру и совсем крошечная полушка, которые чеканились из такого же высокопробного серебра.

Иностранцы, которые в то время посещали Российское государство, жаловались, что тамошние монеты очень неудобны в обращении, так как легко проваливаются сквозь пальцы. А вот сами русичи никаких неудобств от этого не испытывали, ибо размер денег определялся условиями повседневной жизни. Дело в том, что карманы в одежде появились на Руси только в XVI–XVII веках. Да и то вначале они просто пристегивались к поясу и лишь позднее стали пришиваться к платью. Деньги носили в кошельках или завязывали в платок и прятали за пазуху. Но поскольку воров и вообще «лихих людей» на Руси испокон веку было предостаточно, небогатый люд предпочитал для сохранности класть деньги за щеку, особенно отправляясь на торги.

Немецкий путешественник Адам Олеарий так описывал этот поразивший его обычай: «У русских вошло в привычку при осмотре и мерянии товаров зачастую брать в рот до 50 копеек, продолжая при этом так говорить и торговаться, что зритель и не замечает этого обстоятельства. Можно сказать, что русские рот свой превращают в карман».

Свою роль тут, конечно, играли и тогдашние цены. Четверть ржаной муки — около 4 пудов — стоила 30 копеек; пуд коровьего масла — 60 копеек. Рыба, свежая и соленая, — по 37 копеек за пуд. Четырехлетний бычок — не более рубля. За 30–40 копеек можно было купить баранью шубу, за полтину — «зипун сермяжный». Рубахи и порты шли по 10–12 копеек за штуку. Так что, заложив за щеку две-три копейки, можно было купить все нужные съестные припасы: курицу продавали за копейку, и столько же стоили полтора десятка яиц.

Но на торгах покупали и всякую мелочь, цена которой была гораздо меньше полушки. Поэтому существовали еще более мелкие монеты, возможно, медные, чьи названия сохранились только в письменных источниках: «пулы», «пироги», «полпироги», «полполпироги» и «мортки». Как они выглядели, остается тайной, хотя, по свидетельству иностранцев, были в ходу вплоть до начала XVII века.

Для крупных торговых сделок использовались серебряные монеты, находившиеся в обращении в странах Западной Европы. Они назывались «талеры» или «иоахимсталеры» и весили около 27–29 граммов. Существовали также фракции талера, чеканившиеся из серебра. Кроме того, расчеты в международной торговле велись иностранными золотыми монетами, ценность которых в десять — одиннадцать раз превышала ценность серебряных. В основном это были золотые венгерские дукаты. Со временем им даже дали собственное русское имя — «угорка», или «угорский золотой», а то и просто «золотой». Они имели устойчивый вес — 3,4 грамма, который впоследствии стал исходным эталоном для русских золотых монет, время от времени чеканившихся на царских денежных дворах. Эти русские золотые обязательно имели вес, кратный угорскому: в 10, 5, 2, половину или четверть у горки.

Однако вернемся к русской копейке. Она представляла собой серебряный овал неправильной формы. На одной стороне была выбита надпись в несколько строк. Например, при Иване Васильевиче Грозном и его сыне, царе Федоре Иоанновиче, она гласила: «Царь и великий князь Иван всея Руси» или «Царь и великий князь Федор всея Руси». На другой стороне монеты был изображен всадник с копьем, отчего она и получила свое название «копейка», или «копейная деньга». А вот на самых деньгах всадник держал в руке саблю, надпись же была короче: «Царь и князь великий Иван», «Царь и князь великий Федор». Полушка вообще обходилась одним словом «Государь» и летящей птичкой вместо всадника. Впрочем, из-за маленького размера монеты надпись не всегда помещалась полностью, а из-за примитивной техники чеканки изображение часто получалось неясным.

Хотя на протяжении почти двух веков копейка властвовала на денежном рынке Московского государства, с самого начала у нее был соперник, в конце концов одержавший верх в их негласном соперничестве.

Еще в XII веке на Руси существовали два вида денег: мелкие, разменные «куны» для повседневного обращения и продолговатые серебряные слитки весом 200 и 100 граммов, которые назывались «рублями» и «полтинами». Когда дело касалось текущих расчетов — в торговле, выплате жалованья, взимании податей, куны прекрасно выполняли свои функции. А вот для крупных платежей они не годились. Необходимость же в них периодически возникала. Например, «ордынская тягость», то есть дань, которую московские князья платили Золотой Орде, в конце XIV века равнялась 5320 рублям в год. В 1386 году Новгород Великий должен был заплатить Москве 8 тысяч рублей за нападение новогородских ушкуйников на московских торговых гостей. Три года спустя ростовский архиепископ Федор вкупе с митрополитом Киприаном дали взаймы греческому купцу в Константинополе тысячу рублей. В таких случаях использовались слитки-рубли.

Между тем, когда после Куликовской битвы в 1380 году Дмитрий Донской начал чеканку собственной монеты, он взял за образец золотоордынский дирхем, поскольку для русской торговли было удобно иметь деньги, привычные для татар. Эта монета была названа «деньга» от арабского слова «даник», заменив древнее русское название «куна». Слитки-рубли же уступили свое место иностранным монетам, оставшись лишь в языке как слово-термин, означавшее 200 денег. Ну а затем их вытеснили 100 копеек.

Итак, хотя рубль уступил, он не канул в Лету, а терпеливо ожидал, когда придет его час.

К началу XVII века положение копейки как главной денежной единицы упрочилось, хотя сама она значительно подешевела. Этому способствовал резкий рост цен на товары первой необходимости: на хлеб в четыре-пять раз, а на остальные продукты сельского хозяйства в два-три раза. Дело в том, что после открытия Америки и начала разработки богатейших серебряных рудников в Мексике и Перу в Западную Европу хлынул поток дешевого серебра, из которого изготовлялась основная масса денег, и они, естественно, обесценились. А поскольку в России монетные дворы работали на привозном серебре, стало невыгодно чеканить деньги и полушки, вскоре исчезнувшие из обращения.

Что же касается копейки, то при Василии Шуйском была предпринята попытка поднять ее стоимость, чеканя из золота. Новая «дорогая» копейка приравнивалась к 10 «дешевым» серебряным. Однако результат оказался плачевный. Многочисленные иноземцы, находившиеся на государевой службе, начали вывозить золотые монеты за границу, и денег в обращении стало не хватать. Поэтому после 1612 года чеканка золотых монет прекратилась.

Но жизнь нельзя остановить. Население городов с двадцатых по сороковые годы XVII века выросло примерно на шестьдесят процентов. Посадское ремесло все больше работало на рынок, превращаясь в товарное производство. Появились крупные предприятия — мануфактуры. Небольшие местные рынки постепенно сливались в единый всероссийский рынок, на котором выступали богатые купцы-оптовики, чей денежный оборот достигал сотен тысяч и миллионов копеек. Один только подсчет их требовал колоссального и, что еще хуже, длительного труда.

В этих условиях русская денежная система с ее копейкой — высшей и практически единственной монетой — и большим числом денежных номиналов — рублей, полтин и т. д., существовавших только как счетные понятия, — была явным анахронизмом. Тем более что в странах Западной Европы функционировали денежные системы во главе с крупной серебряной монетой — талером.

Чтобы выправить положение, в 1654 году началось проведение денежной реформы: выпущены монеты с крупными и мелкими номиналами, чье достоинство соответствовало счетным рублю, полтине, полуполтине, гривне, алтыну и двум грошам. Однако эта разумная мера была дискредитирована тем, что старые серебряные копейки остались в обращении, между тем как новая рублевая монета по весу была почти в два раза легче счетного эквивалента рубля. Да и других накладок хватало. Например, монета номиналом в полтину чеканилась из меди, а полу полтины — из серебра.

Для выпуска новых монет в Москве учредили специальный денежный двор — так называемый Новый Английский, оснащенный новейшим по тому времени оборудованием для чеканки крупных монет — станами. Однако станы эти быстро ломались, да и опытных денежных мастеров не хватало. Поэтому изготовление крупных монет вскоре пришлось прекратить. Правда, их попытались заменить талерами-ефимками, на которых ставилось копеечное клеймо, хотя по стоимости и весу они соответствовали 64 дореформенным серебряным копейкам. Но и это новшество не привилось.

Куда более серьезной ошибкой явилось решение чеканить прежние копейки, но не из серебра, а из… меди. Причем хотя она ценилась в шестьдесят раз дешевле, медные копейки приравняли к серебряным. Сила инерции и власть традиции оказались настолько сильны, что сначала население охотно приняло их. Для чеканки медных копеек были открыты дополнительные денежные дворы в Пскове и Новгороде. Медь в большом количестве закупали за границей. Кроме того, в дело пошли медные котлы, сковороды, разная утварь.

Пользуясь дешевизной исходного сырья, новые деньги стали делать для себя управляющие и мастера денежных дворов и даже царские приближенные. Тем более что медные копейки предназначались для обращения только внутри страны и использовать их в торговле с Сибирью или иностранцами запрещалось. Неудивительно, что они быстро обесценились. Уже через четыре года рубль медными копейками стоил 10 копеек серебром, а в 1662 году за рубль серебром давали 15 рублей медью.

В конце концов выпуск в обращение медной копейки привел к тому, что торговля расстроилась, так как крестьяне отказывались брать в уплату новые деньги. Военные служивые люди роптали, ибо не могли ничего купить на выдаваемое медяками жалованье. В городах и деревнях росло недовольство, которое в июле 1662 года вылилось в так называемый Медный бунт.

Год спустя, 11 июня 1663 года, последовал царский указ о закрытии двора «денежного медного дела» и возвращении к чеканке серебряных монет. Медные же деньги выкупались у населения в короткий срок — от двух недель до месяца. Первая попытка усовершенствовать русскую денежную систему закончилась полным крахом.

Однако ценность серебряной копейки продолжала падать, а кризис денежного обращения усиливаться. Выходом из него стали реформы Петра I. В 1700 году с помощью мощной техники начался выпуск новых монет: круглой медной деньги, полушки и полуполушки. В 1701 году — серии новых серебряных монет, тоже круглых, машинной чеканки: полтины, полуполтины, гривенника и десяти денег.

В новой системе номиналов были представлены в виде реальных монет все счетные понятия, установившиеся на Руси с XVI века. Недоставало только серебряного рубля и медной копейки. Это было сделано вполне сознательно. Первая реформа 1654 года дискредитировала эти монеты. Поэтому правительство не спешило с их выпуском, ожидая, пока народ попривыкнет к новым деньгам.

Наконец в 1704 году были отчеканены серебряный рубль и медная копейка. Причем по весу новый рубль соответствовал западноевропейскому талеру — 28 граммам, а появившаяся несколько раньше серебряная копейка — одной сотой его веса. Так денежная система России приняла законченный вид.

«Воровские деньги»

Как свидетельствуют монетные клады, на Руси одновременно с металлическими деньгами появились и фальшивомонетчики, «денежные воры», как их тогда называли. Во всяком случае, археологи-нумизматы говорят, что нет ни одного клада, в котором не встретилась хотя бы одна фальшивая монета, а иногда их набирается до десятка. Впрочем, это вполне естественно. Ведь страсть к наживе всегда толкала людей на преступления. А примитивная технология изготовления русских монет давала злоумышленникам возможность сравнительно легко делать «воровские» деньги.

Судите сами. На государевых денежных дворах монеты чеканились из кусочков расплющенной серебряной проволоки неправильной формы. Для этого применялись закаленные железные чеканы, на торцах которых вырезались изображение и надпись-легенда. Расплющенный кружок помещали между чеканами, мастер-денежник ударял молотом по верхнему, и копейка, деньга или полушка были готовы.

Внешне все они выглядели одинаково, если не считать их величины: маленькие — даже копейка была не больше полутора сантиметров, невзрачные, потемневшие от времени, мало похожие на серебряные. Подделать такие монеты не составляло большого труда. Мало-мальски опытный ремесленник мог выковать чеканы, вырезать на них изображение всадника — подделывали обычно копейки — и надпись. Иногда даже надпись не делали, а просто беспорядочно помещали на рабочем поле чекана разные буквы, имитируя строчной текст. Ведь неграмотных на Руси в то время было куда больше, чем грамотных, — на это и рассчитывали «денежные воры».

Впрочем, встречались и весьма искусные «денежные воры» из числа мастеров-серебряников. Они умели- делать совершенную по формам и орнаменту бытовую и церковную утварь, прекрасные ювелирные изделия. Такие мастера могли изготовить безукоризненный чекан, разместить довольно сложный рисунок на крошечной рабочей поверхности. Причем они следили, чтобы изображение поместилось полностью, с соблюдением всех пропорций и деталей, чтобы линии рисунка и надписи имели равномерное заглубление, не слишком глубокое и не слишком мелкое. Поэтому выявить их «воровские» копейки было очень трудно.

Однако обычно продукция «денежных воров» оказывалась значительно более низкого качества. Рисунок всадника был непропорционально велик. Поэтому его голова и ноги коня не умещались на монетном поле. Буквы надписи тоже были слишком большие, а начертания их неровны.

После того как воровской чекан был изготовлен, оставалось только найти сырье. В ход шли олово, свинец, медь. Смешанные с небольшой долей серебра, они плавились. На «волочильных» досках вытягивалась проволока, резалась на кусочки и шла в чеканку. Ну а самые «добросовестные» фальшивомонетчики делали так называемые «обрубленные» деньги из серебра, лишь уменьшая их вес.

С течением времени технология изготовления «воровских» денег усовершенствовалась. Их все чаще стали лить в опоки, а для модели брали настоящие монеты. И тогда на государевых денежных дворах впервые применили специальный «защитный знак», своеобразный прообраз более поздних водяных знаков. Под коленом всадника начали чеканить точку, которая не бросалась в глаза, а была заметна лишь при внимательном разглядывании.

Пойманных «денежных воров» ожидала съезжая изба и «расспросные речи», сопровождаемые пытками. После чего, как повествует летопись, поддельщиков, «которые люди деньги подделывали и обрезывали, велели казнить».

Впрочем, такое суровое наказание не распространялось на высокопоставленных лиц, порой тоже не брезговавших заниматься фальшивомонетничеством.

Всем известно выражение «Шемякин суд» как синоним несправедливого суда. Но мало кто знает историю его появления. В 1446 году Москву захватил галичский князь Дмитрий Юрьевич по прозвищу Шемяка. Он сел на великокняжеский «стол» и очень скоро вызвал всеобщее недовольство жителей Москвы расхищением казны, разбойничьим хозяйничаньем и неправыми поборами. Обо всем этом рассказывается в летописях. Однако они умалчивают о другом тяжком преступлении Шемяки — чеканке монет пониженного веса. Он разогнал денежный двор, снизил вес денег почти вдвое и передал их изготовление нечестным откупщикам, делившимся с князем «воровскими» доходами. Все эти прегрешения вскрылись только после его смерти, когда законные наследники смещенного князя Василия Васильевича взяли под свой контроль изготовление денег.

В начале XVII века, в Смутное время, когда Москва оказалась под властью поляков, шляхтичи приступили к выпуску копеек с именем нового «русского царя Владислава Сигизмундовича», польского королевича, провозглашенного московским правителем. Впрочем, главное преступление иноземцев состояло даже не в этом. Пользуясь тем, что русские монеты не имели строго определенной формы, они стали уменьшать их размеры и делать легче принятого стандарта: из гривны серебра, весовой единицы в 204,756 грамма, чеканили копеек не на 3, как было принято по прежним правилам, а на целых 4 рубля!

Причем поляки были не единственными, кто пошел на «воровские» проделки с русскими деньгами. Подобную же операцию с облегчением денег провели и шведы в Новгороде, когда с июля 1611 года весь Северо-запад стал жертвой их интервенции. Причем они не утруждали себя при фальсификации монет. Взяв для реверса подлинный штемпель с именем Василия Шуйского, свергнутого к тому времени, для лицевой стороны шведы использовали чекан с буквенной датой РП, соответствующей 1605 году, хотя Шуйский начал царствовать только с 1606 года! Они обменивали старые тяжеловесные копейки на свои новые, облегченные, а избыточное серебро затем вывозили за границу. Причем все это делалось по прямому распоряжению шведского короля Густава Адольфа. Больше того, покидая Россию после заключения мирного договора в 1617 году, интервенты забрали с собой из Новгорода целую артель мастеров-денежников во главе со старостой Нефедкой и еще долго продолжали изготавливать «воровские» деньги, сбывая их затем на русском Севере.

Это выгодное мошенничество оказалось заразительным. Сохранился указ датского короля от 5. апреля 1619 года, который предписывал датскому мастеру Иоганну Посту отчеканить монеты, по материалу и внешнему виду «настолько похожие на русские образцы, чтобы они могли бы пускаться в обращение как русские и быть ходовыми».

Экономическая диверсия приняла такие масштабы, что в 1620 году по приграничным торговым городам, и в первую очередь в Архангельск, был разослан царский указ. В нем говорилось о появлении «воровских» монет, «кои сделаны на московский чекан», которые привозят иноземные купцы. Такие деньги «не згодятца ни к чему», поскольку или сделаны из низкопробного серебра, или просто «стальные, лишь посеребрены с лица». Русским торговым людям запрещалось под страхом смерти менять такие деньги с иностранцами. «Иноземным же гостям» велено было сказать, чтобы они впредь «таких денег на московский чекан не делали и в наши города не привозили».


О ЧЕМ РАССКАЗЫВАЮТ КЛАДЫ

Когда знакомишься с историей кладов, невольно возникает недоумение: почему их так мало найдено на территории России? Если исходить из ее весьма неспокойного прошлого, людям наверняка приходилось прятать в тайники свои богатства. Значит, наша земля должна хранить множество больших кладов. Но практика не подтверждает этот вывод. Клады-сокровища со значительным количеством золотых монет, драгоценностей, различных предметов из золота и серебра — большая редкость. Обычно в них лишь серебряные и медные деньги.

Объясняется это несколькими причинами. Хотя Русь исстари славилась далеко за ее пределами несметными богатствами бояр, монастырей и царской казны, эти ценности при всем желании невозможно было спрятать в тайники. И вот почему. Француз Жан Маржерет, долго живший в России в конце XVI века, пишет: «Дворяне измеряют свое богатство по числу слуг и крепостных крестьян, а не по количеству денег». У монастырей главным богатством тоже являлись отведенные им земли и приписанные к ним крестьяне. Конечно, в монастырях были и иконы с очень дорогими окладами, и золотая церковная утварь, те же дарохранительницы и священные сосуды. Но все это использовалось при богослужениях и поэтому открыто находилось в храмах.

Лишь в случае крайней опасности церковное имущество укрывалось в тайниках. В качестве примера можно привести клад, обнаруженный в основании Патриаршего дворца в Кремле. В нем были изумительной работы кресты-тельники из лазурита и серого мрамора с золотыми накладками, относящиеся к XIII веку. Очевидно, патриарх одаривал ими знатных прихожан. Во время нашествия внука Чингисхана Батыя в 1237–1242 годах они были спрятаны в тайник.

Даже купцы не оставляли кладов-сокровищ, поскольку предпочитали приумножать свое богатство не в виде денежных накоплений, которые держат в потайных местах, а хранившимися в амбарах товарами, числом лавок, а то и торговых судов. Исключение составляли купцы«дальнобойщики», занимавшиеся «международной» торговлей и выезжавшие за границы своего княжества. Занятие это, хотя и прибыльное, было весьма опасным в средние века. Ведь торговые пути пролегали по дремучим лесам и бурным рекам, где купцов могли подстерегать разбойники. Но поскольку торговые гости обычно ходили одной и той же хорошо знакомой им дорогой, часть денег, ненужных для предстоящей сделки, они нередко зарывали в укромных местах, чтобы не рисковать всем своим капиталом. В случае надобности проще было вернуться за ними, чем проделывать весь долгий путь.

Если же купца ожидал трагический конец, эти невостребованные деньги превращались в захороненный клад. Их местонахождение довольно четко указывает, где проходили в старину главные торговые пути. Например, клады, найденные в Московской области, служат вехами трех таких маршрутов. Один из них с Верхней Волги шел по рекам Москве, Яузе, Клязьме. Серпухов и Коломна были важными торговыми центрами по дороге на юг. А клад из деревни Львово Волоколамского района отмечает путь на запад, а также в Тверь и Новгород. Кстати, судя по тому, что в нем оказались только 1300 серебряных монет Тверского княжества, относящихся к XV веку, его оставил тверской купец, который отправился в Москву, но не успел совершить ни одной торговой сделки: иначе клад был бы «разбавлен» хотя бы несколькими монетами других княжеств.

Впрочем, есть еще одна причина немногочисленности старинных кладов-сокровищ. Вплоть до середины XVIII века в России не велась промышленная добыча золота и серебра для чеканки монет. Драгоценные металлы в виде слитков и денег — серебряных талеров и золотых венгерских дукатов, именовавшихся на Руси «угорскими», — ввозились из-за границы и поэтому были слишком дефицитными, чтобы изымать их из обращения. Так что кладам-сокровищам просто неоткуда было взяться. Тот же Маржерет пишет: «Не высылая денег за границу, но ежегодно скупая оные, россияне платят иноземцам обыкновенно товарами… Даже сам царь серебром платит только тогда, когда сумма не превышает 4 или 5 тысяч рублей, обыкновенно же пушным товаром или воском».

И все-таки кладов на Руси было захоронено великое множество. Правда, денежный номинал их невелик — от 100 до 1000 копеек. Если взять XVI–XVII века, то половина тогдашних кладов не превышала по стоимости Ю, а треть — 30 рублей. Самый ценный состоял из 50 тысяч копеек. Зарыт он был священнослужителями одной из вологодских церквей и являлся ее казной. Позднее размеры кладов стали расти — в начале XVIII века уже пятую часть потайных захоронок составляли суммы от 40 до 500 рублей, зато число их сократилось.

Встречаются старинные клады в основном на месте городских посадов, где жили мелкие торговцы и ремесленники, а также в наиболее обжитых сельских районах. Прятали их и служивые люди на территории тогдашних городищ. Для всех этих людей такие потайные захоронки были своеобразными «сберегательными кассами», куда они откладывали копейки, деньги и полушки, чтобы постепенно собрать необходимую сумму на какую-то значительную покупку. По нынешним стандартам их можно рассматривать как «целевые вклады» в Сбербанк.

О том, насколько широко они были распространены, свидетельствуют кубышки — специальные емкости для хранения денег. В XVI–XVII веках без такого глиняного «мини-сейфа» не мог обойтись ни один более или менее состоятельный человек. Кубышка представляла собой глиняный горшочек сферической формы с высоким узким горлышком. Благодаря своей форме они легко выдерживали большое давление, их можно было закапывать в землю или закладывать камнями, не боясь нечаянно разбить. К тому же им были не страшны ни вода, ни пожар. Московские гончары делали чернолощеные кубышки, похожие на металлические. В Пскове, Новгороде, Смоленске была другая мода: там их покрывали поливой желтого или коричневого цвета. В глухих, удаленных от больших городов местах деревенские гончары делали «мини-сейфы» просто из необожженной глины. Прятали их обычно во дворе под стенами хозяйственных построек — клети, амбара, погреба. Достаточно было заложить ямку дерном или засыпать землей, а сверху положить приметный камень, и никто, кроме хозяина, не мог обнаружить тайник с кладом.

Конечно, для охотников за сокровищами старинные клады не представляют большого интереса. Другое дело историки. Для них эти клады — ценнейший источник объективной, беспристрастной информации, тогда как письменные свидетельства обязательно несут отпечаток личности тех, кто оставил их, или просто имеют «ведомственное» происхождение. Вот что пишет в этой связи доктор исторических наук А. С. Мельникова, много лет занимающаяся изучением денежных кладов: «На первый взгляд монетный клад — это большая или маленькая кучка монет. Но монеты можно датировать — и тогда становится известно, когда был спрятан клад. А «когда» — это значит заглянуть в историческую совокупность событий, на фоне которых существовал владелец клада со своей личной судьбой, это возможность увидеть, как пересеклась личная судьба человека с историей. Если удается точно установить место находки клада, создается возможность проверить, не являлось ли данное место ареной исторических событий. Можно попытаться решить вопрос — почему именно в этот год или месяц и именно здесь человек решил спрятать свои сбережения. Что послужило причиной тому?

Но ведь клад — это определенная сумма денег, большая или маленькая. Изучая клад, мы пытаемся определить — кто был владельцем клада, каким было его имущественное и социальное положение. Мотивы захоронения клада у людей, относящихся к различным социальным группам, могли быть разными. Крестьянин, например, хранил собранные деньги для выплаты «пожилого» своему феодалу — суммы, равной одному-двум рублям, благодаря чему в Юрьев осенний день он мог переменить владельца; после отмены Юрьева дня он собирал и прятал деньги для выплаты денежного оброка. У ремесленника были другие заботы. Он должен был копить деньги для закупки сырья и оборудования, чтобы иметь возможность бесперебойно заниматься своим ремеслом… Свои причины прятать деньги были у мелких дворян, получавших денежное жалованье за ратную службу… Изучая, сопоставляя и анализируя данные монетных кладов, мы проникаемся психологией человека прошлого, видим его как бы через объектив скрытой камеры».

Другими словами, в каждом кладе отражена судьба человека, а в некоторых — важные исторические события. Взять, например, Смутное время — начало XVII века, когда Русское государство очутилось на краю гибели после воцарения на престоле в 1605 году самозванца Лжедмитрия I, галичского дворянина Григория Отрепьева, и последовавшей затем польской интервенции.

…Весной 1975 года семья москвичей отправилась на Майские праздники в байдарочный поход по Иваньковскому водохранилищу у южной границы Тверской области. На одном из привалов их дочь решила половить рыбу на удочку. Выбирая подходящее место, она вдруг увидела, как что-то блеснуло в корнях подмытого паводком дерева у самого среза воды. Это оказался клад из 399 серебряных монет, который москвичи передали в Исторический музей.

Разбирая их, ученые обнаружили две монеты, которые отличались от всех, что чеканились при Иване Грозном, его сыне Федоре Иоанновиче и Борисе Годунове. На них значилось: «Царь и великий князь Дмитрий Иванович всея Руси». Это говорило о том, что самозванец был настолько уверен в прочности своей власти, что стал даже чеканить деньги со своим именем. Причем они специально распространялись «в целях агитации» по как можно большей территории: клады с небольшим числом таких монет найдены в Московской, Тверской, Рязанской, Брянской, Орловской, Новгородской и Псковской областях.

…А вот другой «контрпример», относящийся к той же эпохе. В 1959 году житель города Загорска Московской области сажал картофель на своем участке возле Вифанских прудов неподалеку от Троице-Сергиевого монастыря. И подцепил лопатой горшок, в котором было более тысячи монет Ивана Грозного, Федора Иоанновича, Бориса Годунова, Лжедмитрия I, Василия Шуйского и Владислава Сигизмундовича, польского королевича, правившего в Москве в 1610–1612 годах. Причем 83 монеты, хотя на них значилось «царь и великий князь Федор», по весу были легче тех, что чеканились в его правление в конце XVI века.

Загадка появления этих необычных денег объясняется просто: их выпустили в обращение руководители народного ополчения Козьма Минин и князь Дмитрий Пожарский, поставив на новых монетах имя последнего законного царя династии Рюриковичей. Во время изгнания поляков они были призваны играть роль «массового пропагандиста и организатора» по современной терминологии. Собственные деньги организованного ими временного земского правительства преследовали как хозяйственные, так и политические цели: оно получало возможность платить жалованье служивым людям, закупать продовольствие и одновременно объявляло о себе как о единственно законной власти России.


СОКРОВИЩА СКИФСКИХ КУРГАНОВ

Степные районы Причерноморья усеяны тысячами холмов, насыпанных руками человека более двух с половиной тысячелетий назад. Большинство едва заметно возвышается над степным ковылем. Но встречаются и двадцатиметровые гиганты. Все они — могильные курганы древних скифов.

Об этих племенах, некогда населявших Северное Причерноморье, до нас дошло немало письменных источников, оставленных их современниками — античными историками. Например, грек Геродот, прозванный «отцом истории», посвятил скифам целый том, в котором подробно рассказал об их жизни, обычаях, легендах, верованиях, погребальных ритуалах. Он даже описал места захоронения царей Скифского государства, возникшего в IV веке до нашей эры и позднее разгромленного готами.

Время стерло названия рек и гор, которые служили Геродоту географическими ориентирами, и сегодня уже никто не знает, где именно жили скифы-земледельцы, скифы-кочевники или «царские скифы», по словам Геродота «считавшие всех прочих своими рабами». Но сохранились легенды о сказочных богатствах, захороненных в скифских курганах. Конечно, скифы знали, что найдутся алчные люди, которые, презрев возмездие богов, попытаются похитить драгоценные предметы из погребальных камер. И поэтому прятали их в хитроумные тайники под землей на глубине десяти — двенадцати метров.

Увы, они оказались не такими уж надежными. На протяжении веков было слишком много охотников за сокровищами, не устававших раскапывать скифские курганы. Один за другим они подвергались разграблению, так что нетронутых захоронений почти не осталось. Современным кладоискателям встречаются лишь грабительские лазы, разбросанные кости скелетов да осколки глиняной посуды.

И все же бывают счастливые исключения, которые дарят шедевры древнего искусства, имеющие мировое значение.

В 1967 году для изучения археологических памятников Северного Причерноморья Институт археологии АН Украинской ССР организовал комплексную экспедицию. По предварительным оценкам ей предстояло обследовать около тысячи курганов и среди них более десятка «великанов» 10 метров высотой и 80 метров в диаметре.

Весной следующего года начались раскопки. День за днем, месяц за месяцем археологи «перелопачивали» земляные «пирамиды». В палатках стало тесно от ящиков с так называемыми «массовыми» находками, в основном осколками керамики, обнаруженными в тринадцати курганах.

Четырнадцатый вознаградил их за упорство: захоронение в нем оказалось нетронутым. Грабитель просто не заметил погребения девушки-скифянки, хотя его лаз прошел буквально в считанных сантиметрах. Рядом с непотревоженными останками лежали разноцветные изящные бусы, бронзовое зеркало и золотое скульптурное украшение.

Очищенное от земли, оно поразило археологов своей красотой. На чеканном рельефе перед ними предстала женщина в длинном одеянии, с поднятыми руками, сидящая на спине какого-то животного. Голова животного была видна не совсем ясно — время сделало свое дело. На первый взгляд оно походило на барана. Но у него были лапы.

— Да нет, это же рога на голове, а не завитки шерсти. Женщина сидит на быке, — осенило кого-то из археологов.

Как повествует древнегреческий миф, всемогущий Зевс, покоренный красотой женщины по имени Европа, решил похитить ее. Он принял образ прекрасного быка, и Европа захотела прокатиться на нем. Бык Зевс бросился с женщиной в море и уплыл. Этот сюжет вдохновлял многих художников, начиная с эпохи Возрождения и до наших дней. И вот сенсация: в степи под Каховкой найдено одно из древнейших пластических отображений этого мифа, относящееся к IV веку до нашей эры!

Можно представить, с каким нетерпением ждали следующего полевого сезона участники экспедиции. И он не обманул их ожиданий. Они начали с раскопок семиметрового кургана в пяти километрах от села Архангельская Слобода. Объем земляных работ предстоял огромный, поскольку его диаметр равнялся 60 метрам. Одновременно «вскрывали» и рядом стоящие «малютки» высотой по три метра. А тут, как назло, пошли дожди. Да еще то и дело встречавшиеся грабительские лазы, словно бы предупреждавшие: «Зря стараетесь, до вас здесь уже побывали».

Но археологи продолжали копать. Действительно, центральное погребение одного из малых курганов оказалось начисто ограбленным. Начали расчистку боковой могилы. Вдруг в ее боковой стенке обнаружилось небольшое углубление. Осторожно стали удалять оттуда грунт. Через несколько минут в руках одного из «кладоискателей» были две золотые пластинки с изображением рыб.

Известие о находке тайника моментально собрало у раскопа всю экспедицию. Из него извлекли деревянную чашу, обитую золотыми пластинками и… Но больше ничего там не было. Зато рядом оказалась нетронутая могила. В просторной прямоугольной яме лежала деревянная колода, в которой был погребен знатный скифский воин. Рядом с ним положили два железных ножа, два копья, железный боевой пояс, три колчана со стрелами — всего археологи насчитали в них 470 бронзовых наконечников. Шею воина украшал массивный золотой обруч-гривна. Грудь была покрыта погребальной накидкой с нашитыми золотыми бляшками. Ткань, конечно, давно истлела, но бляшки располагались так близко друг к другу, что выглядели сплошным золотым панцирем.

Всего в этой могиле было найдено 500 золотых вещей. Это сделало ее самым богатым и хорошо сохранившимся скифским погребением конца V века до нашей эры.

Впрочем, ценность найденных предметов не только в том, что они золотые. Каждая из золотых пластин — подлинное произведение искусства. А золотые обкладки парадного колчана воина и наконечники гривны искусствоведы считают шедеврами античной скифской металлической пластики. Каждый наконечник гривны завершается львиной головой, исполненной с поразительной жизненной силой. Не менее удивительны по своей совершенной технике и утонченности обкладки парадного колчана, изображения на которых как бы дополняют друг друга: тяжелый, уткнувшийся тупым рылом в землю кабан и мчащаяся в стремительном беге собака, а рядом изящный благородный олень и свирепая, с оскаленной пастью пантера. Причем все образы, кроме оленя, еще ни разу не встречались за время изучения скифского искусства.

А вот в большом кургане после грабителей осталось лишь погребение коня, бронзовые наконечники стрел, обломки керамики да спекшиеся железные пластинки от боевого пояса и панциря.

Третий сезон также оказался удачным. В южной части одного из курганов, названного Гаймановой могилой, археологи обнаружили погребение скифской жрицы. Знатная скифянка покоилась в окружении своих слуг и телохранителей, убитых во время совершения погребального обряда. А совсем рядом находилась могила воина и его боевого коня. И вновь, затаив дыхание, археологи расчищали сантиметр за сантиметром и осторожно извлекали бесценные находки.

…Тончайшей работы золотая серьга с изображением бога любви Эроса. Размеры серьги всего около сантиметра, но мастерство древнего ювелира было таково, что изображение при увеличении смотрится как монументальная скульптура. Не менее удивительная золотая пластина с фигурой богини плодородия. Богиня стоит, опираясь одной рукой о ветвь символического «древа жизни», а другой нежно гладит крошечного ягненка. Даже в складках ее одежды, ниспадающей с плеч, чувствуется спокойствие и величие женщины, дарующей жизнь всему сущему на земле. Рядом — другая золотая пластинка: Менада, спутница веселого Вакха, взметнув вверх руки с извивающимися змеями и откинув голову, летит в безудержном хмельном танце…

К сожалению, чтобы описать все несколько сотен золотых бляшек с фигурами животных и насекомых, золотые спирали и цилиндрические подвески ожерелий и бус, украшения, некогда нашитые на одежду и обувь погребенных, потребовалось бы слишком много времени. Но об одной находке нужно сказать особо. Это — неприметная на первый взгляд костяная пластинка, на которой талантливый мастер точным и строгим резцом выгравировал портрет скифа. По мнению исследователей, он первый — из известных науке — конкретных портретов скифа, выполненных с натуры.

В целом же клады скифских курганов позволили ученым прочитать ранее неизвестные страницы истории, бросить взгляд на картины жизни людей за тысячи лет до наших дней.


ПРЕДАНЬЯ СТАРИНЫ ГЛУБОКОЙ

Клады и кладоискательство появились на земле вместе с человеком. Если кто-то прятал что-нибудь ценное и об этом становилось известно, обязательно находился человек, пытавшийся найти укрытое. Не случайно еще в XI веке неизвестный летописец предупреждал: «Не скрывайте собе скровищ на земли, идеже татье подкопывают». Кстати, само слово «клад» от глагола «класть» появилось на Руси только в XVII веке. До этого скрытые ценности называли «поклажа» или «скровище» — отсюда и более позднее «сокровище».

Причем испокон веку все, что было связано с кладами, окружала таинственность. Первое место тут бесспорно занимали истории заколдованных и «заклятых» кладов. Если первые «заговаривались», чтобы уберечь нажитые добром деньги, то вторые сами не давались в руки искателям, потому что их оставляли неправедные люди, прежде всего разбойники.

Старинная легенда так описывает историю одного из таких кладов, якобы оставленного атаманшей разбойников Варварой Железный Лоб: «Зарыт тот клад в змеиной пещере в трех котлах: в одном золото, в другом серебро, в третьем каменья самоцветные, кои блестят, аки день весенний. Заперт клад двенадцатью железными дверями, ключи брошены в океан-море. По стенам пещеры развешаны разбойничьи топоры да бердыши — сами секут, сами рубят. Сторожат клад злые бесы — не пропускают ни конного, ни пешего. Заросла та пещера зеленой муравой, полем чистым. Много было охотников на богатство — много было голов положено за тот клад, а до заветной головы все еще не досчитались. Достал один мужик серебряные рубли — и что же вышло? Жил богато, да недолго: рубли обратились в черепки, семья вся извелась, и мужик наложил на себя руки».

Финал этой истории закономерен, ибо, согласно старинным поверьям, «заклятый» клад не мог принести человеку радости. Бывало, только докопаются искатели до клада — как откуда ни возьмись поднималась буря с вихрем и свистом, заставлявшая бросать все и бежать подальше от этого места. Либо появлялась тройка и мчалась прямо на копателей. Иногда случалось, будто и доставали клад, но вскоре в руках вместо денег оказывались уголья либо пожухлые листья.

Впрочем, иногда разбойники сами вступали в сговор с нечистой силой: прятали клад «на голову» или даже на несколько мертвых душ, зарывая вместе с ним человеческие жертвы. Считалось, что это придает дополнительную силу бесовским козням. Чтобы взять такой клад, нужно было загубить столько же душ.

Тем не менее на Руси никогда не переводились охотники разыскивать «поклажи». Помогали им в этом многочисленные приметы. Например, в народе издавна верили, что над кладами ночью светятся огоньки. «Аще бо или сребро или злато скровено будеть под землею, то мнози видять огнь горящь на том месте», — наставляет одна из летописей.

В качестве «верного» средства при поиске «скровищ» рекомендовалось также использовать цветок папоротника, распускающийся раз в году — в ночь на Ивана Купалу. Стоит только бросить его вверх — полетит он в небеса и упадет горящей звездочкой над самым кладом. Но прежде чем брать его, нужно было обязательно снять «чарование», то есть нейтрализовать охраняющее ценности заклятье. Среди «технических» средств, применявшихся для этого, наиболее верными почитались плакун-трава, спрын-трава, трава петров крест. Например, разрыв-трава якобы могла творить чудеса: достаточно приложить ее к железным дверям, и ни замка, ни двери не будет, все разорвет на мелкие кусочки. Была на Руси и специальная литература, так называемые «вызыване книги», в которых давались подробнейшие инструкции о том, как следует разыскивать и «брать» небезопасные для человека «заговоренные» клады.

Вера в чудодейственную силу различных чернокнижных средств и приемов никогда не иссякала в народе. На протяжении веков этим пользовались ловкие мошенники. Выдавая себя за «ведунов», они открывали желающим в одночасье разбогатеть тайные заговоры, «расколдовывающие» заговоренные клады. А в качестве «гонорара» выговаривали себе десятую часть найденных ценностей. Впрочем, поскольку сами они знали истинную цену своим советам и не слишком верили в случайную удачу кладоискателей, то нередко требовали предоплату деньгами.

В 1843 году на одного из таких обманщиков, крепостного крестьянина графа Шереметева Леонтия Ануфриева, по распоряжению министра внутренних дел было даже заведено следственное дело. Это был любознательный человек, интересовавшийся достижениями тогдашней науки. Одно из них — химическое вещество, известное под названием «гремучего серебра», натолкнуло Ануфриева на мысль выдать эту смесь за экстракт разрыв-травы, чтобы подбить крестьян на поиски кладов. Для наглядной демонстрации силы своего снадобья, без которого якобы нельзя извлечь из тайника заговоренный клад, он произвел у себя в кузне такой опыт. В пузырек с «гремучим серебром» Ануфриев положил для видимости какую-то траву. Затем поставил его на полосу железа толщиной в четверть аршина (около 17 см), лежавшую на наковальне, и разбил легким ударом молотка. Эксперимент удался на славу: железная полоса с треском разлетелась на четыре части. Присутствовавшие при этом зрители были так поражены увиденным, что кто-то из них не преминул донести о «чудодейственной траве» властям. После чего было начато пристрастное расследование, и до кладоискательства дело уже не дошло.

Заговоры заговорами, но вместе с тем многие полагали, что главным условием успеха все же является личность самого кладоискателя. Если человек творил добрые дела, то, случалось, клад сам шел ему в руки. Это могло произойти где угодно: когда он пахал поле, копал погреб, корчевал пни. Сохранился даже официальный документ, свидетельствующий об одном из таких случаев. В 1823 году московский генерал-губернатор докладывал министру внутренних дел: «Прошлого апреля 12-го числа при проезде секретаря Волоколамского земского суда Се-кавина в городе Волоколамске на дрожках по дороге к собору пристяжною лошадью выбит был копытом из земли кувшин со старинною разного сорта монетою». К этому остается добавить, что господин Секавин считался праведным человеком.

Однако реальную опасность для кладоискателей представляла не столько «нечистая сила», сколько официальные власти. Показательна в этом плане история находки «латинских сосудов», «в коих было злата же и сребра бесчисленно множество». В «Печерском патерике», сборнике житий монахов-отшельников, повествуется о том, как киевский инок Федор стал «татем-подкопщиком» и нашел в Варяжской пещере сей богатый клад. Об этом прослышал князь Мстислав Святополкович и повелел «мучить его крепко» — пытать дымом, чтобы показал он, где спрятано «скровище». В конце концов Федора замучили до смерти, но монах так и не открыл свою тайну.

Впоследствии ведение сыскных дел о кладах было вменено на местах в обязанности воевод. Если до этого представителя власти доходила весть о кладе, он тотчас «учинял сыск и розыск», а в особо важных случаях обращался в Москву с просьбой прислать «государевых людей, с кем тое казну вынять на великого государя». Тогда из столицы присылали для поисков подьячего, стрельцов и других работников. «Сыск» велся весьма энергично: допрашивали кладоискателей и их родственников, скупщиков вещей, различных свидетелей. Причем допрашивали по нескольку раз, приводили «сыскных людей» к «пыткам и огню». Одновременно сами сыщики обыскивали дворы, производили досмотр места находки, вели дальнейшие раскопки и чаще всего добывали клады. Как правило, они состояли из небольшого количества серебряных монет «нерусского дела, неведомо каких», которые обычно признавались «татарскими деньгами».

О том, как это происходило, можно судить по делу о денежном кладе, найденном в Можайске в 1702 году. Тамошний воевода Петр Савелов донес царю, что в июне в 9-й день пришел в приказную избу «можаитин» (житель Можайска) посадский человек Герасим Васильев и известил, что близ торга и двора посадского человека Василия Лукьянова «многие люди рыли землю и ищут денег». Воевода Савелов тотчас прибыл на место, и при нем служилые люди подняли денег 16 алтын, а «те деньги старины». Тогда и «отписал» воевода в Москву и поставил караул до государева указа, как дальше быть. Указ не заставил себя долго ждать: «…то место разрыть и вынять земли сколько пристойно, и тех денег и иной поклажи искать и, что будет вынять и описать именно, а тое поклажу и описную роспись прислать. А буде денег и никакой поклажи не явится, о том потому же писать, и сколько земли вынять будет в глубину и вдоль и поперек и какими людьми».

В конце июля воевода Савелов «с товарищи» и с посадскими людьми во исполнение царского указания произвел дальнейшие розыски и сообщил в Москву, что «на том месте нашли старинных денег и денежек 12 алтын, да в том же месте из земли вынули малый избный жернов. А земли вынули в глубину на 2 аршина, поперек на 4 стороны по 7 аршин и больше — до матерой земли, и окроме тех 12 алтын ничего не сыскали». Этот отчет был направлен в Разрядный приказ, где сыскными делами о «скровищах» и «поклажах» ведал боярин Тихон Стрешнев. Судя по тому, что никаких дополнительных указаний от него не последовало, можайский воевода все сделал правильно.

Впрочем, несмотря на неусыпное наблюдение за кладоискателями, большая часть их находок ускользала от властей. Поэтому «поклажи» и «скровища» так и не стали источником существенного пополнения казны.


РАЗБОЙНИЧЬИ «ПОКЛАЖИ» ДИКОГО ПОЛЯ

История не донесла до нас достоверных сведений о времени появления на Руси профессиональных кладоискателей. Известно лишь, что уже в XV веке были люди, специализировавшиеся на розыске старинных «поклаж» и «скровищ». По сегодняшним меркам их можно считать романтиками-авантюристами, ибо такое занятие не сулило большого богатства, но зато таило немало опасностей как со стороны татей-разбойников, так и со стороны государевых людей. Те и другие рьяно охотились за кладоискателями, чтобы в случае удачи отнять у них добычу.

В более позднее время среди профессиональных кладоискателей существовала четкая специализация, главным образом в соответствии с географией торговых путей. Однако порой они пренебрегали ею и отправлялись в Дикое поле. Как утверждала молва, «в степи там тысячи баб каменных стоят, и под каждой богатая «поклажа» татями зарыта».

Кладов в Диком поле в силу его географического положения было спрятано действительно великое множество. Но вовсе не одними только разбойниками. Для такого огромного количества «скровищ» понадобилась бы целая армия «лихих людей», которая не должна была давать прохода ни конному, ни пешему.

На самом деле все обстояло иначе. Исторически Диким полем называлась бескрайняя степь между Доном, Верхней Окой и левыми притоками Десны и Днепра, то есть нынешние Полтавская, Сумская, Харьковская, Белгородская, Курская, Липецкая и Воронежская области. Это был край непрерывных войн, который, по словам писателя Ивана Бунина, «первым вдыхал бурю, пыль и хлад из-под грозных азиатских туч, то и дело заходивших над Русью, первым видел зарева страшных ночных и дневных пожарищ, ими запаляемых, первым давал знать Москве о грядущей беде и первым ложился костьми за нее».

Туда, на Дон, в вольные казаки издавна стремились тысячи русских людей, по большей части беглых крестьян и холопов. Они основывали «засечные городки», служившие передовой охранной линией Русского государства. Их основным занятием было земледелие, которое, конечно, не могло стать источником столь больших богатств, чтобы стоило зарывать их в землю. Тем более что Крымская орда постоянно совершала набеги, разоряя, а то и сжигая дотла многие городки и поселения в Диком поле. А купцы старались преодолевать его не поодиночке, а караванами с сильной охраной.

Получается, что грабить разбойникам было просто некого. Но тогда откуда взялись клады?

Их появление объясняется просто. Тамошние вольные люди, прозывавшиеся казаками, на своих вертких стругах часто совершали набеги на турецкие населенные пункты на берегах Азовского моря. Поэтому, строго говоря, их нельзя считать разбойниками, хотя при случае они были не прочь ограбить и купеческий караван. По возвращении казаки «дуванили хабар» — делили взятую добычу. Мягкую «рухлядь» — шелк, бархат, дорогие одежды сбывали заезжим купцам. А вот золото и драгоценности припрятывали до тех времен, когда подступит старость и уже нельзя будет участвовать в опасных походах. И хотя казак обычно поверял одному-двум своим самым близким товарищам, где зарыл «поклажу», очень многие клады так и остались невостребованными. Ведь ни один набег не обходился без потерь в схватках с татарами. И до «пенсионного возраста» доживали немногие.

По преданию, одним из самых удачливых был атаман Кунам. На высоком правом берегу Дона он основал засечный городок, окруженный земляным валом. Оттуда Кунам вместе с сыновьями Тяпкой и Русой не раз ходил в набеги на басурман и всегда возвращался с богатым хабаром, который прятал в потайной пещере. Уже в старости атаман пал в схватке с татарским богатырем. Над его могилой сыновья насыпали курган на правом берегу реки Красивая Меча при ее впадении в Дон.

После смерти отца во главе ватаги отчаянных удальцов встал Тяпка — это прозвище, данное ему еще в молодости, означало что-то вроде «рубаки». Оно увековечено в названии Тяпкиной горы в центре города, на которой в XVII веке была заложена Лебедянь. Смелостью и удачливостью сын пошел в отца. Так что потайная пещера постоянно пополнялась богатой добычей. Но однажды, как гласит предание, Тяпке было знамение, которое изменило всю его последующую жизнь.

Неподалеку от этих мест в Романцевском лесу жил отшельник Петр, известный по всей Рязанской земле своим подвижничеством. Тяпка и Руса пришли к святому человеку, приняли от него монашеский постриг и решили поселиться рядом. Братья заложили монастырскую обитель, в которой их прежние товарищи, также оставившие разбойничий промысел, стали послушниками. Во искупление грехов в 1353 году Тяпка истратил часть ранее награбленных богатств на строительство Ильинской церкви.

Впрочем, в то неспокойное время подобные обители были еще и сторожевыми постами, где монахи жили не столько по уставу монастырскому, сколько по уставу воинского лагеря, ожидающего нападения опасного неприятеля — Крымской орды. Тяпке с послушниками доводилось много раз отбиваться от татарских шаек, рыскавших по Дикому полю. И все же в 1380 году обитель и церковь были взяты и разрушены Мамаем. Сам Тяпка, уже глубокий старик, если верить легенде, вытерпел страшные пытки, но так и не открыл, где были спрятаны его богатства.

К этому остается лишь добавить, что некоторое время спустя после татарского нашествия в обители, находившейся на глухой окраине Рязанской земли, появился великий князь Смоленский Юрий Святославич, который в припадке гнева убил свою жену Юлианию Вяземскую. Он заново отстроил церковь и кельи для иноков и внес щедрый вклад в казну монастырской обители. Как повествует летопись, «не терпя горького своего безвременья, срама и безчестия» после гибели жены, князь принял монашеский чин и окончил там свои дни, «плачась о грехе своем».

Правда, есть и другая версия истории Тяпкиного клада. Согласно ей, в начале XIV века московский князь Иван Калита направил в Орду дань хану Узбеку с боярином Тяпкиным. Но посол присвоил подарки хану и бежал с ними в Романцевские леса. Там он собрал шайку вольных людей, основал сторожевой городок на берегу Дона и стал грозой татар, убивая ханских баскаков и освобождая русских пленников. Во время одной из вылазок он освободил русского священника, который сначала поселился в его городке, а потом перебрался в лес, где около 1353 года построил церковь Святого Ильи о двух этажах: нижний для жилья, верхний для богослужений.

Позднее Тяпкин со своими товарищами тоже переселился туда и, приняв монашество, основал небольшой монастырек. В 1380 году его разграбили татары, бежавшие с Куликова поля. Немного позже в монастыре стал жить отшельник Петр, о котором говорилось выше, снискавший ему большую известность. Богомольцы везли туда богатые дары, которые иноки прятали в потайных местах. Однако в 1542 году монастырь был разорен татарами. Монастырские же сокровища они найти не смогли.

Столетия спустя крестьяне в окрестных деревнях рассказывали, будто в склоне горы над рекой Красивая Меча есть пещера, где Тяпка — неизвестно только, первый или второй, — схоронил бочонки с золотом. Но найти их, пока не наступит час, никто не может. А в качестве подтверждения приводился такой факт. Было немало охотников за сокровищами Тяпки, лазавших в ту пещеру, но они никому не дались. Причем якобы чтобы отвадить их, дожди вдруг начали намывать в пещеру песок. Ее дно стало подниматься все выше к каменному потолку, пока не остался лишь узкий просвет, по которому с большим трудом можно протиснуться ползком. Если же какой-нибудь смельчак проникнет в глубь подземного лабиринта, его охватывает непреодолимый ужас. Человеку кажется, будто он очутился в могиле и каменные глыбы сейчас раздавят его. В панике кладоискатель думает только о том, как выбраться из заколдованной пещеры.

Так и лежит разбойничья «поклажа» в ожидании своего часа.


ЗАГОВОРЕННЫЕ КЛАДЫ СТЕПАНА РАЗИНА

В июне 1671 года в Гамбурге вышла газета «Северный Меркурий», которая стала бойко раскупаться горожанами. В ней была помещена корреспонденция английского купца Томаса Хебдона, находящегося в далекой России, в Москве. Как очевидец он подробно описал казнь Степана Разина, и сделал это весьма оперативно, послав корреспонденцию в Европу через два часа после того, как палач закончил свою работу, известив тем самым негоциантов и дипломатов о том, что вновь возобновляется торговля с Россией. Томас Хебдон писал:

«По всему миру уже несомненно разнеслась весть о том, как мятежник по имени Степан Разин год назад стал главарем множества казаков и татар, как он захватил город Астрахань и все Астраханское царство и совершил разные другие тиранства и как, наконец, он всячески стремился привлечь на свою сторону донских казаков, чтобы нанести сильный удар по Москве.

Следует знать, что упомянутые донские казаки сделали вид, будто они с ним согласны. Однако они с ним поступили так из хитрости, дабы поймать лису в ловушку. Выведав, что Разин со своим братом остановился в убежище, где он ничего не опасался, казаки напали на него и захватили его с братом в плен.

В прошлую пятницу тысяча мушкетеров-стрельцов доставила его сюда, и сегодня за два часа до того, как я это пишу, он был наказан по заслугам. Его поставили на специально сколоченную по такому случаю повозку семи футов вышиной: там Разин стоял так, что все люди — а их собралось более десяти тысяч — могли его видеть.

На повозке была сооружена виселица, под которой он стоял, пока его везли к месту казни. Он был крепко прикован цепями: одна очень большая шла вокруг бедер и спускалась к ногам, другой он был прикован за шею. В середине виселицы была прибита доска, которая поддерживала его голову; его руки были растянуты в стороны и прибиты к краям повозки, и из них текла кровь.

Брат его тоже был в оковах на руках и ногах, и его руки были прикованы к повозке, за которой он должен был идти. Он казался очень оробевшим, так что главарь мятежников часто его подбадривал, сказав ему однажды так: «Ты ведь знаешь, мы затеяли такое, что и при еще больших успехах мы не могли ожидать лучшего конца».

Этот Разин все время сохранял свой гневный вид тирана и, как было видно, совсем не боялся смерти.

Его царское величество нам, немцам и другим иностранцам, а также персидскому послу, оказал милость, и нас под охраной многих солдат провели поближе, чтобы мы разглядели эту казнь лучше, чем другие, и рассказали бы об этом у себя соотечественникам. Некоторые из нас даже были забрызганы кровью.

Сперва ему отрубили руки, потом ноги и, наконец, голову. Эти пять частей тела насадили на пять кольев. Туловище вечером было выброшено псам. После Разина был казнен еще один мятежник, а завтра должен быть казнен также его брат.

Это я пишу в спешке. О том, что еще произойдет, будет сообщено потом.

Москва, через два часа после казни, 6 июня (по старому стилю) 1671 года».

Нужно отдать должное Томасу Хебдону за точность описания. Спустя неделю в «Северный Меркурий» он послал еще одну корреспонденцию:

«Умер еще один из главных мятежников, прозванный Чертоусом, а его люди разбиты под Симбирском и вынуждены были отступить… Объявлен указ о даровании жизни и милости тем, кто сам сдался в плен.

Достоверно, что недавно казненный мятежник действительно был у них главным бунтовщиком Степаном Разиным. Его брату залечили раны после пыток, и вскоре его должны отправить в Астрахань, чтобы найти клады, закопанные там Степаном».

«Молчи, собака!»

И вот тут-то после казни Степана Разина на Красной площади начинается весьма интересное и загадочное для историков действо. После того как палач разделался с Разиным и подручные поволокли на плаху его брата Фрола Тимофеевича, тот вдруг срывающимся от натуги голосом крикнул: «Слово и дело государево!» И сказал, что знает тайну писем (?) и кладов Разина. Казнь Фрола была отсрочена.

По свидетельству очевидца-иностранца Конрада Штуртцфлейша, уже превращенный в кровавый обрубок Степан Разин вдруг ожил и прошипел: «Молчи, собака!» Это были последние слова Разина, и их Штуртцфлейш записал латинскими буквами.

Как видно из документов, Фрола Разина уже через два дня жестоко пытали в Константино-Еленинской башне Кремля, и его показания были сообщены царю Алексею Михайловичу:

«…и про письма сказал, которые-де воровские письма брата его были к нему присланы откуда ни есть и всякие, что у него были, то все брат его, Стенька, ухоронил в землю… поклал в кувшин, и засмоля закопал в землю на острове по реке Дону, на урочище, на прорве, под вербою. А та-де верба крива посередке, а около нее густые вербы».

О показаниях Фрола Разина немедленно докладывали царю, который проявил большой интерес к кладам Степана, ибо, по «отпискам» воевод, у бояр и богатого люда «разбойник награбил зело много добра всякого». В пытошной на дыбе орущий от нестерпимой боли в вывороченных суставах Фрол показал, что после разгрома восстания при бежавшем в Кагальник атамане был «сундук с рухлядью» и драгоценностями.

Показания Фрола были опубликованы известным историком Н. И. Костомаровым, они довольно интересны, и в них просматривается некая психологическая деталь: сделанный безымянным мастером из слоновой кости Константинополь (Царьград), видимо, очень нравился Степану, и он не пожелал с ним расстаться далее в минуту смертельной опасности, послав за этим сокровищем своего брата.

Весть о том, что во время казни на Красной площади брат Степана Разина крикнул «Слово и дело» и что царь хочет выведать у него места кладов, быстро распространилась среди московского люда, а затем и по всей России. Скоро возникли легенды о кладах Стеньки Разина и жуткие истории о заговоренных сокровищах его, зарытых в разных местах на берегах Волги.

Историки не отрицают фактов существования «кладов разбойника Разина», но всерьез никто этой темой не занимался. Конечно, восставшие взяли приступом несколько городов и при этом экспроприировали значительные материальные ценности, принадлежащие имущим слоям, и вполне уместен вопрос: «Куда делось все то богатство, которое попало в руки Разина?»

Как он стал разбойником?

Известно, что отец Степана старый казак Тимофей Разя, участник многих войн и походов против турок и «крымчаков», умер в 1650 году, когда будущему атаману было всего 19 лет. При этом характер его, как рассказывали старики, был резкий, крутой и смелый необычайно, что сильно его выделяло. Однако он был и умен, рассудителен, сообразителен, и инициативен в боевых стычках. В его родной станице Наумовской эти качества ценились…

Осенью 1652 года Степан подал войсковому атаману челобитную, дабы он отпустил его из пределов Войска Донского на богомолье в Соловецкий монастырь к святым угодникам Савватию и Зосиме… По пути он дважды побывал в Москве, узнал порядки московские. Через шесть лет, в 1658 году, его включили в состав посольства казацкого, и он вновь побывал в Москве. Царь Алексей Михайлович обсуждал с казаками важные вопросы, касающиеся защиты южных рубежей государства Российского.

Сам факт включения Степана в состав посольства, когда ему было 28 лет, говорит о том, что ему была оказана честь и что авторитет его был велик. Из сохранившихся документов известно, что Степан Разин казацким атаманом был выбран около 1662 года и неплохо командовал казаками в битве при Молочных Водах. В мирное время вел переговоры с калмыками, турками, татарами и, как уверяет людская молва, неплохо изъяснялся на этих языках.

Среди легенд и сказаний о Степане Разине есть и такие, которые содержат народную версию о том, как Разин стал разбойником.

В них тема о кладах Степана Разина начинается со времени его Персидского похода «за зипунами», как шутливо называли поход казаки, который был предпринят в 1667–1669 годах. Тогда на стругах со своей ватагой Степан двинулся от Красного Яра к Гурьеву, затем на Дербент — Баку и далее в Персию на Орешт — Гилянь — Фарабад, прошел вдоль восточного побережья Хвалынского моря (Каспия) и вернулся к островам Дуванному и Свинному близ Баку. Затем после короткого отдыха проследовал на своих стругах мимо Астрахани к Черному Яру на Дон в Кагальницкий городок.

По мере следования стругов Степана людская молва шла, опережая их. Особенно много разговоров велось о том, что Степан Разин ушел из Персии с зело великой добычей.

«Приехал Стенька из Персидской земли и стал астраханскому воеводе челом бить: «Отпиши царю русскому, что вот, мол, разбойничал, а теперь прошу у него милости». У Стеньки много добра всякого из-за моря привезено было, у воеводы глаза и разбежались! Что ни завидит воевода, всего-то ему хочется: и того, и другого, и третьего. Понравилась ему у Стеньки шуба.

«Продай, — говорит, — шубу, подари, нешто тебе ее жалко?»

А шуба была заветная, не дает ее Стенька. Грозит воевода: «Царю пожалуюсь!» Отдал Стенька шубу со словами: «На тебе шубу, да чтобы не надеяла она шуму!»

Так оно и вышло. Стенька после всю Астарахань (так в XVII веке называли Астрахань. — Авт.) разорил, а с воеводы Прозоровского снял шкуру, как шубу, спустив ее по самые пятки…»

Из персидской земли Стенька красавицу вывез — сестру иранского шаха. Милуется он с ней, а товарищи и давай смеяться: «Видно, — говорят, — она дороже нас стала — все с ней возишься!»

Так что же Стенька? Взял княжну в охапку да в Волгу и бросил, не пожалел. «На, — говорит, — ничем-то я тебя не даривал!»

О колдовстве Разина

Интересно, что легенда о том, что Степан «заговоренный человек» и был неуязвим, возникла еще при жизни Разина. Царицынский воевода в 1670 году отписывал царю: «Того атамана и есаула Разина ни пищаль, ни сабля — ничего не берет».

В народе же говорили так: «У Стеньки кроме людской и другая сила была — он себя с малых лет нечистому продал — не боялся ни пули, ни железа; на огне не горел и в воде не тонул. Бывало, сядет в кошму (купеческое небольшое судно без палубы. — Авт.), по Волге плывет и вдруг на воздух над ней поднимался, потому как был он чернокнижник…

Его в острог не раз садили за решетки да на запоры. А он возьмет уголь, напишет на стене лодку, спросит воды испить, плеснет на стену этой водой — река станет! Сядет он в лодку, кликнет товарищей — глянь, уж на Волге Стенька!»

Для историков и фольклористов эти полеты Разина по воздуху довольно загадочны. В связи с этим представляется весьма любопытным утверждение старого бакенщика на Каме близ Перми, слышанное им от дедов на Волге, что-де разинцы подавали друг другу сигналы (с берега на берег и на разбойные струги) при помощи больших воздушных змеев, называемых «голубями», что непосвященным простым людом воспринималось как колдовство.

Нельзя не признать, что сигнализация разинцев при помощи змеев в значительной степени объясняет их осведомленность и стремительную неожиданность их атак и захват купеческих стругов на Волге. Без хорошей связи это было бы трудно сделать: собрать вооруженную ватагу, организовать засаду, в нужный момент ринуться на абордажный бой… Известно, что купцы были люди решительные, хорошо вооруженные, имели картечницы и дружными, меткими залпами из ружей не раз отгоняли разбойный люд и уходили от преследователей.

С далеких времен у многих народов хорошим способом дачи сигналов, скажем предупреждением о военной опасности, были зажженные костры. Поднятый в воздух змей обладал несомненным преимуществом. К запущенному змею можно было послать в воздух условный знак в виде квадрата, треугольника, шара и т. д. Такой закодированный знак мог дать краткую информацию о количестве судов (сколько, куда, откуда), сообщить время прохождения «разбойного места», засады и многое другое. Однако обратимся к легендам, в них много интересного.

«В Персии воевал он два года, набрал много богатства, так что ни счесть, ни сметить невозможно было. Ворочался он мимо Астрахани, воеводы не хотели его пропустить и велели палить в него из ружей и из пушек; только Стенька был чернокнижник, так его нельзя было донять ничем: он такое слово знал, что ядра и пули от него отскакивали.

На другой год он пришел под Астрахань с войском и осадил кругом город. Приказал Стенька палить холостыми зарядами и послал сказать, чтоб отворили ему ворота. Тогда был в Астрахани митрополит Иосиф. Стал он Стеньку корить и говорить ему: «Вишь, какая у тебя шапка — царский подарок, надобно, чтоб тебе теперь за твои дела царь на ноги прислал подарок — кандалы!»

И стал его митрополит уговаривать, чтоб он покаялся и принес повинную Богу и государю. Стенька осерчал на него за это, да притворился, будто и впрямь пришел в чувствие и хочет покаяться.

«Ладно, — говорит, — покаюсь. Пойдем со мной на соборную колокольню, я стану перед всем народом и принесу покаяние…»

Как взошли они на колокольню, Стенька схватил митрополита поперек и скинул вниз. «Вот, — говорит, — тебе мое покаяние!»

За это Степана Разина семью соборами прокляли!»

Историк Н.И. Костомаров записал рассказ русских матросов, возвращавшихся из «тюркменского плена в чужедальних басурманских сторонах», уверявших, что встречали Степана Разина в 1858 году!

«Как бежали мы из плена, так проходили через персидскую землю, по берегу Каспийского моря. Там над берегами стоят высокие, страшные горы… Случилась гроза. Мы под гору сели, говорили между собой по-русски, как вдруг позади нас кто-то отозвался: «Здравствуйте, русские люди!» Мы оглянулись: ан из щели, из горы, вылазит старик седой-седой, старый, древний — ажио мохом порос.

«А что, — спрашивает, — вы ходите по Русской земле: не зажигают там сальных свечей вместо восковых?»

Мы ему говорим: «Давно, дедушка, были на Руси, шесть лет в неволе пробыли…» — «Ну, а бывали вы в Божьей церкви на обедне в первое воскресение Великого поста?» — «Слыхали». — «Так знайте же, я — Стенька Разин. Меня земля не приняла…»

Клады атамана

По народному поверью, разбогатеть от клада человеку трудно, так как большинство из них заговорены и без приговоров, заклинаний в руки простому смертному не даются.

Клады Степана Разина — особые, они спрятаны в землю на человеческую голову или несколько голов. Чтобы их добыть, кладоискатель должен погубить известное «заговоренное» число людей, и тогда клад достанется без особых затруднений…

Иногда клад зарыт «на счастливого», но это бывало редко. Тогда «знак клада» является в виде черной кошки или собаки. В этом случае человек должен идти за такой кошкой, и когда она остановится и замяучит, то нужно не оплошать, ударить ее изо всех сил и сказать: «Рассыпься!» А потом в этом месте надо копать…

Еще рассказывают, что у кладов Степана Разина слишком трудные условия заговора. Вот две такие легенды.

«Шло раз по Волге судно, а на нем один бурлак хворый был. Видит хозяин, что работать бурлак не в силах, дал ему лодку и ссадил в горах.

«Иди, — говорит, — куда-нибудь выйдешь, а кормить тебя даром не хочу. Кто тебя знает, выздоровеешь ты или нет…»

И пошел бурлак по тропинке в лес, еле тащится. Ночь прошла, зги не видать. Вдруг вроде впереди огонек мелькает. Пошел бурлак на него и вышел к землянке. А в землянке сидит старик, волосатый весь и седой-преседой.

Попросился бурлак переночевать — тот сперва не пускал, а после говорит: «Пожалуй, ночуй, коли не боишься». Бурлак подумал: «Чего бояться-то? Разбойникам у меня взять нечего». Лег и заснул.

А утром старик и говорит: «А знаешь ли ты, у кого ночевал и кто я?» — «Не знаю», — говорит тот. «Я — Стенька Разин, великий грешник — смерти себе не знаю и здесь за грехи свои муку терплю».

У бурлака хворь как рукой сняло — стоит, слушает старика. А тот продолжает: «Далеча отсюда, в земле с кладом, ружье зарыто, спрыг-травой заряжено, — там моя смерть. На вот тебе грамотку». И дал старик запись на богатый клад — зарыт он был в Симбирской губернии… (Упоминание о губернии указывает на время появления легенды — не ранее Петровского времени, то есть XVIII век. — Авт.)

Зарыт клад в селе Шатрашанах, и столько казны в нем было, что, по сказу бурлака, можно было Симбирскую губернию сорок раз выжечь и сорок раз обстроить лучше прежнего. Все было прописано в той грамотке — сколько чего и как взять.

Первым делом часть денег по церквам и по нищей братии раздать, а после взять и из ружья выпалить да сказать три раза: «Степану Разину вечная память!» — тогда в ту же минуту умрет Стенька, и кончились бы его мучения-муки.

Да не случилось этого. Не дался клад бурлаку. Человек он был темный, грамоте не знал и отдал запись в другие руки — клад в землю и ушел…»

А вот другая легенда.

«Много у Стеньки было всякого добра. Денег девать было некуда. Струги у Стеньки разукрашены, уключины позолочены, на молодцах бархат с золотом, дорогие шапки набекрень сбиты — едут Волгой, песни удалые поют, казной сорят. По буграм да по курганам Стенька золото закапывал.

В Царицынском уезде неподалеку от Песковатовки курган небольшой стоит, всего каких-нибудь сажени две вышины. В нем, в народе говорят, заколдованный Стенькин клад положен. Целое судно как есть полно серебра и золота. Стенька в полную воду завел его на это место. Когда вода сбыла — судно обсохло, он над ним курган наметал. А для примета наверху вербу посадил. Стала верба расти и выросла в большое дерево… Сказывают, все доподлинно знали, что в кургане клад лежит, да рыть было страшно: клад-то непростой был положен. Из-за кургана каждый раз кто-то выскакивал, страшный-престрашный. Видно, нечистые стерегли Стенькино добро…»


В памяти народа до сей поры сохранилось много мест, связанных с именем атамана Степана Разина, особенно на правом берегу Волги, и туристам экскурсоводы часто показывают «Стенькины бугры». Стоя на палубе теплохода, можно слышать: «Тут Стенька станом стоял… Здесь, по преданию, шапку оставил. Так и зовут это место: «Стенькина шапка». На том бугре Стенька стольничал, говорят, там клад положен».

Например, близ деревни Банновки, между селом Золотым и устьем Большого Еруслана (Саратовской области), обрыв к Волге носит название «Бугра Стеньки Разина». Местные жители уверяют, что еще в начале века при закате солнца, когда тени длинные, на бугре можно было различить очертания ямы, где якобы была у Разина «канцелярия».

Костей человеческих много в ней находили, добавляют они. По преданию местному, Разин долго жил на этом бугре в роскошном шатре с ватагою. Жилье у него было богатое — все дорогим бархатом да шелком обито. А на самом «шихане» кресло стояло с насечкой из слоновой кости. С него, бывало, Разин высматривал купцов на Волге и расправу чинил… Большой, как уверяют, здесь клад зарыт.

Вот выписка из старого путеводителя 1900 года:

«Выше Камышина, верст за сорок, показывают еще «Бугор Стеньки Разина». А верст на восемь выше слободы Даниловки лежит ущелье «Стенькина тюрьма», иначе называемая еще «Дурманом».

В старые годы оно окружено было густым лесом, в котором легко было заблудиться. Здесь, неподалеку, имеется множество пещер и Уракова-разбойника гора (близ колонии Добринки). Это высокий, в 70 саженей, бугор, где, по преданию, Разин зарубил Уракова, после чего тот семь лет зычным голосом кричал проходившим по Волге судам: «Приворачивай!» — приводя людей в трепет…»

Где же искать?

Теперь уместно задать вопрос: имеются ли достоверные сведения о найденных кем-либо кладах Степана Разина? В «Донской газете» за 1875 год (№ 88) помещена была заметка под названием «Старинные отыскиватели кладов». В ней сообщалось о попытке раздобыть клад Степана Разина.

«Донос наказного атамана Кутейникова на бывшего атамана Иловайского, который обвинялся в употреблении казаков на работы по своему мнению и для рытья клада под надзором новочеркасского полицеймейстера Хрещатицкого.

Из дознания обнаружилось, что действительно рытье клада производилось в 1824 году с июня по октябрь. Поводом к тому послужила жалоба двух лиц Иловайскому на одного казака, не дозволявшему рыть клад.

Казака вызвали к атаману. Оказалось, по рассказам старожилов, сокрытие в давние времена разбойниками Стеньки Разина в подземных погребах разных сокровищ.

Оказалось, об этом кладе-де есть предание. Еще до взятия Астрахани на том месте, где нынче сад казака Масленникова, жило 9 партий охотников-разинцев. Добытые ими сокровища они спрятали в тринадцати (?!) погребах, вырытых на глубине 16–17 саженей. Среди них под землей же устроена была церковь, в которой висела атаманская булатная сабля с двадцатью четырьмя в ней драгоценными камнями, освещавшими церковь и погреба.

Это предание увлекло и самого Иловайского. Он велел рыть в земле коридоры, полагая, что открытые таким образом сокровища были бы весьма хорошею услугою государю императору.

Рытье клада остановлено было Кутейниковым».

С конца прошлого века кладами Степана Разина интересовался И. Я. Стеллецкий. Его записи:

«Одного помещичьего добра схоронил Разин близ своего утеса на 10 миллионов рублей. В 1914 году в Царицыне близ церкви Троицы провалилась гора на 4 метра в глубину. На дне провала оказались гробы и скелеты: видимо, «заговоренные» под несколько человеческих голов клады Разина имеют под собой почву? Обнаружилось, что это провал над тайником Степана Разина, идущий от названной церкви до самой пристани на Волге, куда приплывали «расписные Стеньки Разина челны», груженные драгоценной добычей.

Добычу свою зарывал он в том самом тайнике. О кладе Разина близ его знаменитого утеса широко разнеслась молва, но не по вине Степана, и на дыбе и под клещами не признался он, куда схоронил сокровища. Один офицер в отставке Я-в в 1904 году рылся в старинных бумагах своей покойной бабушки. И нашел в них замечательный документ — подлинную кладовую запись Степана Разина на спрятанные близ утеса сокровища. Я-в произвел в указанном месте раскопки и действительно открыл целую сеть подземных галерей с мощными дубовыми распорками. Предстояли дальнейшие поиски и раскопки, но точку поставила русско-японская война… Я-в был взят на войну, откуда не вернулся.

В 1910 году объявился новый претендент, на этот раз старый казак, 62 лет, есаул из области Войска Донского Ш-кой. По-видимому, к нему в руки попала кладовая запись убитого в Маньчжурии Я-ва. Ш-кой явился в Петербург и представил куда следует чрезвычайной убедительности документы. В «сферах» они произвели целую сенсацию. Весть о кладе облетела в 1910 году девять газет».

Следует сказать, что в материалах архива И. Я. Стеллецкого, ныне находящихся в ЦГАЛИ, есть и другие записи о попытках раскопать клады Разина.

«Существует также курган Стеньки Разина, огромный, в 100 метров высоты, в кургане имеются подземные ходы. Известна в Саратовской губернии Стенькина пещера в Стенькином овраге на реке Увековке. В 60-е годы ее осматривал историк В. Крестовский, она вымурована татарским кирпичом, найдены монеты и вещи татарского обихода…

Некто Ящеров в 1893 году разыскивал клад Степана Разина в Лукояновском уезде Нижегородской губернии в четырех из двенадцати его становищ по реке Алатырь. В 1893 году он добыл кладовую запись, проверенную на месте, и в 1894 году начал хлопоты в Петербурге о разрешении ему кладоискательства. Императорская археологическая экспедиция разрешила ему поиски сперва на два дня, потом на десять дней. Но настала зима, и поиски были отложены до лета. Тем временем через полицию и сельских старост сел Печи и Михайловки были собраны сведения об обширном подземелье на глубине 22 сажен (44 метра) с дубовыми дверями, запертыми железными засовами и замками. Выход из него должен быть в овраг, находящийся за околицей села Печи. Подземелье, видимо, имело вентиляционную трубу. В эту трубу провалилась лошадь во время пашни задними ногами. Образовалось отверстие размером в обыкновенное колесо. В отверстие спустились два смельчака. Первый, будучи вытащен, со страху лишился языка и умер в ту же ночь. Другой, местный псаломщик, на той же глубине пробыл несколько минут, по его словам, ему так стало жутко в неизвестном и мрачном подземелье, что он еле смог дать знать, чтобы его вытащили. Он-то и сообщил о виденных им там дверях».

Наконец, можно рассказать еще об одном эпизоде. Участник Великой Отечественной войны капитан первого ранга Г. И. Бессонов поведал, что во время жарких зимних боев в районе Сталинграда, после налета бомбардировщиков Геринга, осыпался берег Волги. Случайно кто-то из бойцов обратил внимание, что вверху обрыва оголилось несколько старинных чугунных пушек, сложенных плотно в ряд.

Дульная часть одной из пушек, сильно проржавевшей, скололась, и из нее по откосу высыпались золотые браслеты, серьги, жемчуг, перстни, серебряные и золотые предметы, которые довольно быстро разошлись по рукам. Прошел слух, что это клад «волжских разбойников», а возможно, самого Стеньки Разина. кое-кто попытался извлечь пушки из мерзлого грунта, но это оказалось трудным делом. К тому же участок простреливался противником. А скоро после очередной бомбежки берег осыпался, обильно пошел снег…

Бои шли тяжелые. Вскоре началось наступление на группировку Паулюса, и о кладе быстро забыли…

Следует сказать, что в рассказе фронтовика присутствует важная историческая деталь: достоверно известно, что часть добытых драгоценностей атаман прятал в старые «порченые» пушки, забивал ствол кляпом, закапывал на берегу Волги, ставился памятный знак или ориентир, и само место и описание его заносилось в «грамотку», дабы при необходимости это место можно было отыскать.


А теперь вернемся к событиям, которые разыгрались после того, как Корнило Яковлев (бывший, между прочим, в родстве с семейством Разина) выдал его…

В апреле Степана Разина из Черкасска повезли в Москву, куда он прибыл 4 июня и сразу же был подвергнут страшным пыткам. Но, видимо, он давно подготовил себя к такому концу и поэтому выдерживал их с величайшим присутствием духа, без стона и без единого слова о жалости, между тем как брат его Фролка вопил от боли.

Что касается его брата, то его повезли на Дон, где никаких кладов не нашли. Видимо, там Фрол рассчитывал совершить побег из-под стражи при помощи знакомых казаков. Но это ему не удалось. Сопровождавшим его стрельцам он говорил, что запамятовал место клада, что не может найти то положенный большой камень, то пещеру, то дерево. Эта своеобразная игра длилась довольно долго, почти пять лет, пока по царскому указу его не повезли в телеге, закованного в кандалах, за Москву-реку на Болотную площадь, где он и был казнен.


НЕ КОРЫСТИ РАДИ

Характерная черта кладоискательства на Руси, причем не век и не два, заключалась в том, что им занимались не только простые люди, посадские да крестьяне. Купцы, заводчики, даже священнослужители тоже не чурались розыска зарытых в землю «поклаж» и «скровищ», как раньше называли клады. Кстати, одним из самых известных, а главное, удачливых кладоискателей XVIII века был поп Федор из Воскресенского монастыря.

Правда, старинные клады представляли не такую уж большую ценность, поскольку в них были не золото и драгоценные камни, а серебряные копейки, и стоимость их обычно не превышала десяти, реже тридцати рублей. Так что обогатить нашедшего они не могли. Причина «копеечного» содержания кладов объясняется просто. Дело в том, что до конца XVII века именно копейка оставалась главной и чуть ли не единственной монетой денежного обращения на Руси. Западные серебряные талеры, а тем более золотые шли в ход лишь при крупных торговых сделках и поэтому только случайно могли попасть в схороненную «поклажу».

Но легенды и сказания, во множестве ходившие по всей Руси и игравшие роль теперешних СМИ — средств массовой информации, утверждали, что в земле зарыты — не важно кем: татарами, раскольниками, разбойниками — несметные сокровища: золото, алмазы, драгоценные самоцветы. И люди верили им и шли искать мифические ценности. Если же кому-то везло, и человек находил кубышку с 200–300 копейками, то молва разносила далеко за пределы этой округи весть о находке… сотен золотых монет. Причем счастливчик вовсе не стремился восстанавливать истину. Такова уж натура человеческая: хоть вымыслом, но скрасить разочарование.

Притягательная сила «золотой приманки» была столь велика, что на нее клюнула такая просвещенная для своего времени особа, как царевна Екатерина Алексеевна, сестра Петра I. Сохранились документальные свидетельства, рассказывающие о том, что царевна приблизила к себе некоего инока, чтобы выведать у него, как можно определять местонахождение кладов по «небесным тетрадям». Следуя же народным поверьям, в поисках кладов она посылала своих приближенных разрывать в полночь могилы на московских кладбищах. Царевна и сама не раз отправлялась на раскопки сокровищ в дальнее Подмосковье. Однако экспедиции эти были безуспешны, ибо лица, указывавшие, где нужно копать, оказывались — по розыску Петра I — обманщиками.

Впрочем, среди высокопоставленных особ были и такие, кто не верил легендам, но тем не менее занимался поисками кладов. Ими двигала страсть коллекционеров. Начало этому увлечению положил еще Иван Грозный. Но широкое распространение оно получило лишь в XVIII веке. Огромный интерес к монетам, извлеченным из кладов, питал Петр I. Он даже издал указ, предписывавший собирать все, «что зело старо и необыкновенно». Вот лишь один показательный случай. Когда в 1723 году Петру сообщили о находке в Пскове клада древних монет, царь тотчас отправил за ним своего доверенного гофъюнкера. Он не без основания опасался, что, если в кладе окажутся «никому не нужные» позеленевшие медные монеты, их могут просто выбросить.

Позднее по указанию Петра участник Полтавской битвы, а впоследствии знаменитый историк, автор многотомной «Истории России с самых древнейших времен» В. Н. Татищев составил специальную инструкцию «господам воеводам и прочим управителям». В ней он разъяснял, что все найденное в кладах надобно подробно описывать, «колико история в мире пользы приносит».

Татищев сумел привить страсть к коллекционированию добытых кладоискателями раритетов, прежде всего старинных монет, таким вельможам, как губернатор смоленский, а затем казанский П. С. Салтыков, фельдмаршал Я. В. Брюс, граф А. И. Остерман. Конечно, сами они не занимались поисками и раскопками, а поступали проще: через доверенных лиц скупали находки, не требуя от продавцов никаких отчетов о том, какие ценности были в кладе, и не сообщая об удачливых кладоискателях властям. Благодаря именно таким частным коллекционерам было положено начало собраниям монет и раритетов из кладов в Кунсткамере, Эрмитаже и Кабинете древностей Московского университета.

Раньше, когда какой-нибудь босоногий охотник за сокровищами выкапывал из земли кубышку с копейками или доставал из дупла полуистлевший мешочек с гривнами — кусочками серебра, вплоть до XIV века служившими на Руси деньгами, его находки оставались безвестными. Их сбывали мастерам-умельцам, которые переплавляли монеты и гривны и делали из серебра нехитрые украшения. Но после того как появились коллекционеры, кладоискатели знали, что добычу выгоднее продать им. Конечно, ни посадскому, ни крестьянину и в голову не могло прийти, что, поступая так, он вносит вклад в науку. Между тем постепенное накопление сведений о местах обнаружения кладов, их содержании, а также разработка классификации монет и издание каталогов способствовали превращению любительского собирательства в научную дисциплину — нумизматику (от латинского слова «нумизма» — монета), обогатившую историческую науку весьма важными объективными источниками фактов.

Учет числа добровольных «научных сотрудников» не велся, но их находки исправно поступали к историкам. Благодаря анонимным кладоискателям в XIX веке появились такие серьезные научные труды, как «Описание древних русских монет» А. Д. Черткова, топографическая сводка кладов западноевропейских монет X–XI веков на Руси, описание восточных кладов, интересная работа о гривенной денежной системе А. И. Черепнина, который изучил все известные клады с серебряными слитками. Н. П. Кондаков, много лет занимавшийся исследованием находок художественных изделий в ранних вещевых кладах Руси, опубликовал монографию «Русские клады» — незаменимый справочник для собирателей древностей.

К сожалению, увлечение собирательством находок кладоискателей имело свою обратную сторону. Из-за того что в прошлом веке коллекционирование раритетов стало весьма модным, все большее число их растекалось по рукам, оставаясь неизвестными для ученых. Впрочем, даже Археологическая комиссия Общества нумизматов из поступавших к ней кладов отбирала лишь наиболее редкие монеты, а остальные отправляла на продажу или переплавку. В результате многие клады, найденные в дореволюционное время, оказались безвозвратно потерянными для науки.


«МОСКОВСКАЯ ДОБЫЧА» НАПОЛЕОНА

Одним из самых больших, но ненайденных кладов на территории России считается «московская добыча» Наполеона. Известно, что осенью 1812 года французский император вывез из хранилищ Кремля огромные ценности: золото, серебро, драгоценные камни, старинное оружие, дорогую посуду, меха, церковную утварь. С кремлевских башен были сняты позолоченные орлы, а с колокольни Ивана Великого — большой крест, окованный серебряными золочеными полосами. Не отставали от Наполеона и его сподвижники — все, от маршала до простого гренадера, обзавелись богатыми трофеями.

Гигантский обоз — только личную добычу императора везли на 25 подводах — растянулся на многие версты и сильно задерживал отступление. Из-за утомительных переходов и нехватки фуража количество лошадей катастрофически уменьшилось. А ведь помимо награбленного французам нужно было везти еще и множество раненых.

После ожесточенного сражения при Малоярославце 25 октября положение отступающих стало настолько тяжелым, что, как свидетельствует в своей книге «С Наполеоном в Россию» вюртембергский врач Г. Росс, «отдан был приказ поджечь все, что будет оставлено на месте».

Были взорваны даже тяжеленные фуры с артиллерийскими ядрами, которые уже были не в силах тащить измученные лошади. 1 ноября обоз понес новые потери, на этот раз в результате нападения казаков. На следующий день, когда отступающая армия подошла к Вязьме, положение стало настолько угрожающим, что, как пишет Росси, в Вюртембергском корпусе приказано было даже снять знамена с древков и раздать наиболее здоровым и выносливым солдатам, которые должны были спрятать их либо в своих ранцах, либо обмотать вокруг тела.

Но телеги — не знамена, на себе их не понесешь. И тогда по указанию Наполеона маршал Бертье отдал приказ «сократить обоз до самого необходимого для обслуживания двора императора».

В это время он стоял биваком на Старой Смоленской дороге у деревни Семлево, в 29 верстах от Вязьмы. Чуть западнее ее в густом лесу было глубокое озеро, о котором донесли посланные на рекогносцировку уланы. Они же повели туда обреченный обоз.

По мемуарам французского сержанта Бургоня, написавшего целую книгу об отступлении французской армии, и воспоминаниям других участников похода в Россию можно восстановить картину того памятного дня.

…С трудом преодолевая придорожную канаву, заваленную ветками и тонкими стволами осин, повозки, фуры, телеги одна за другой въезжают на узкую просеку, ведущую к небольшому лесному озеру. Там обоз останавливается, растянувшись почти до Старой Смоленской дороги. Лихорадочно стучат топоры: солдаты гатят топкий берег, а саперы вяжут плоты.

Два плота уже спущены на воду и теперь плавают по озеру, промеряя глубину. Чуть в стороне группа штабных офицеров во главе со смуглым генералом в черном плаще ждет результатов промеров. Генералу явно не терпится, и он то и дело посылает ординарца узнать, как идут дела. Наконец плоты причаливают. Подбегает весь вымокший, грязный офицер и докладывает, что все в порядке: глубина озера на середине пятьдесят футов, у берега — тридцать пять, причем на дне толстый слой ила, никак не меньше двадцати футов.

В это время лес наполнился сдержанным гулом многих голосов. Стоящие вдоль просеки повозки поспешно берут в сторону, и на опушку выезжает кучка всадников во главе с Наполеоном.

Смуглый генерал подходит к императору и докладывает:

— Все готово, сир. Глубина озера пятьдесят футов, на дне много ила.

— Начинайте, — приказывает Наполеон и, повернув коня, вместе со свитой скрывается по просеке в лесу.

Проваливаясь и оступаясь, солдаты тащат телеги на плоты и, отплыв на середину озера, прямо с грузом сталкивают их в воду.

Через час-другой все кончено. «Московская добыча» схоронена на дне Семлевского озера.

Впрочем, описанное выше — это лишь наиболее распространенная версия «клада Наполеона». Существует и другая, менее известная.

В 1836 году в доме дворянина Станислава Рачковского на одной из окраинных улиц города Борисова остановились на «воинский постой» — в то время это было обязательной повинностью для цивильных жителей — четверо солдат-ветеранов, возвращавшихся по домам после двадцатипятилетней службы. Переночевав, они отправились дальше, за исключением некого Иоахима, католика, уроженца Могилевской губернии. Солдат занемог, и хозяин уложил его в постель.

Вечером, в Покров день, чувствуя, что силы оставляют его, Иоахим попросил хозяина прийти к нему. Сын Рачковского, десятилетний Юлиан, присутствовавший при разговоре, долгое время был единственным хранителем тайны умиравшего солдата.

Оказалось, что Иоахим уже был в Борисове в ноябре 1812 года с батальоном своего 14-го егерского полка, когда на подступах к переправе через Березину у села Студенки произошло ожесточенное сражение между армией адмирала Павла Васильевича Чичагова и французами. Тогда остаткам наполеоновских войск удалось выскользнуть из кольца окружения и уйти за Березину.

Но, как оказалось, не всем.

В ту осеннюю пору непролазную белорусскую грязь уже схватило первым морозцем, и она выдерживала пешего, хотя тяжелые армейские повозки то и дело застревали в ней, так что приходилось подпрягать пристяжных лошадей, чтобы выбраться на сухое место.

На одну из таких повозок и наткнулись Иоахим и еще девять солдат, посланные дозором в сторону от дороги, по которой шли войска. За перелеском они увидели крытый фургон, безнадежно увязший в грязи. Француз-возница, очевидно, пытался незаметно, в объезд, добраться до переправы, да только бездорожье внесло свои коррективы. Француз тоже заметил приближавшихся русских солдат и успел, обрезав постромки, ускакать на пристяжной в ту сторону, откуда доносились выстрелы и шум переправы.

Иоахим одним из первых подбежал к брошенному фургону, откинул тяжелый кожаный полог и заглянул внутрь. Сначала ему показалось, что фургон пустой, но потом он разглядел восемь небольших бочонков, стоявших в два ряда на дне повозки.

Решив, что в них вино, солдаты нацелились отведать его. Но едва смогли сдвинуть бочонок с места, так он был тяжел. Подцели тесаком крышку и не поверили своим глазам: бочонок был доверху заполнен золотыми монетами. То же самое содержимое оказалось и в остальных.

Раздумывать было некогда. Каждую минуту могли показаться либо французы, либо свои — и неизвестно, что в данной ситуации было бы хуже. Здесь же, неподалеку от берега реки, у двух дубов вырыли яму, устлали ее кожаным пологом с фургона и высыпали туда золотые монеты из бочонков. Один из егерей бросил в яму свой нательный крест — была такая примета, — чтобы вернуться. Для маскировки свежей земли разожгли на этом месте костер и, пока он горел, строили планы, как заживут, когда, отслужив, уйдут «вчистую».

Через два дня пятеро из них — ровно половина — полегли на переправе. Потом был поход через всю Европу, война с турками. Иоахим оказался единственным оставшимся в живых из десяти «счастливцев».

Дальнейший ход событий писатель-историк А. Горбовский описывает так. Солдат пообещал Рачковскому показать место, где у двух дубов зарыто золото. Но не успел: болезнь доконала его. Перед смертью он завещал барину, если тот выроет клад, чтобы на вечные времена три раза в год служились общие панихиды за русских и французов, убитых в той войне.

Рачковский знал место захоронения клада, о котором говорил солдат. Правда, росшие там два дуба уже лет пятнадцать как срубили, но два больших пня все еще сохранились и могли служить ориентиром. Тем не менее он так и не решился выкопать клад, опасаясь, что власти отберут его.

Прошло несколько лет. Умер старик Рачковский, а его сын Юлиан Станиславович, слышавший все разговоры Иоахима с отцом, был сослан в политическую ссылку в Вятскую губернию. Вернуться в родные места Рачковскому-младшему разрешили, когда ему уже было за семьдесят. Все эти годы он хранил тайну золотого клада, зарытого у двух дубов. Лишь преклонный возраст заставил его нарушить молчание. В 1897 году он отправил в Петербург докладную записку о кладе на имя министра земледелия и государственных имуществ. Но ни министр, ни министерство не ответили ему. По прошествии времени ответ наконец пришел от Археологической комиссии, которая известила, что его сообщение «принято к сведению». На последующие обращения туда с предложением своих услуг и просьбой начать раскопки комиссия вообще не сочла нужным отвечать.

Кто-то надоумил старика обратиться прямо к почетному председателю Археологической комиссии графине Прасковье Сергеевне Уваровой. Он так и сделал, прося «приказать доложить себе» его докладную записку. В полученном им ответе говорилось: «Ни Петербургское, ни Московское археологическое общество — никто из нас не пускается в такие дела, ибо мы по уставу преследуем только ученые цели, предоставляя кладоискательство частным лицам или правительству».

Но Рачковский не сдавался, продолжал писать во все инстанции и стучаться во все двери, пока министерство внутренних дел не дало ему разрешение на раскопки сроком на один год.

С того далекого дня, когда солдаты зарыли золотой клад, прошло восемьдесят пять лет. Берега реки, ежегодно заливаемые весенним паводком, неузнаваемо изменились. Поэтому найти место, где стояли два дуба, было уже невозможно. Тем не менее на свои скудные средства старик нанял нескольких землекопов, те покопали выборочно в двух-трех местах, потыкали землю железным щупом. На том поиски и кончились.

К этому можно добавить, что примерно в то же время, когда землекопы кое-как обследовали берег Березины, один из наполеоновских ветеранов, глубокий старик лет за сто, рассказал журналистам в Париже, как маршал Ней поручил ему переправить через Березину повозки с золотом французского казначейства. Мост, наскоро построенный из разобранных домов близлежащей деревеньки, не выдержал тяжести артиллерийских орудий и рухнул.

Не исключено, что на одну из этих повозок и наткнулись солдаты 14-го егерского полка.

Что же касается «московской добычи» Наполеона, утопленной в Семлевском озере, то еще в прошлом веке местная помещица Плетнева безуспешно пыталась достать ее. В наше время туда неоднократно — например, в 1960–1961 годах и в 1979 году — выезжали экспедиции энтузиастов-любителей. На общественных началах в КБ и НИИ для них даже разрабатывались различные приборы, которые должны были помочь в поиске сокровищ.

В частности, геофизики измерили магнитное поле над поверхностью озера. Результаты свидетельствуют о наличии на дне в некоторых местах значительных масс металла. Но лежат ли там «сокровища императора» или же фюзеляж самолета, упавшего в озеро в годы Великой Отечественной войны, приборы определить не могли. Правда, кое-что на сей счет говорит химический анализ воды: содержание серебра в ней в сто раз превышает аналогичный показатель в соседних водоемах!

А вот визуальная разведка, которую пытались вести аквалангисты, ничего не дала, поскольку при максимальной глубине озера двадцать один метр последние четырнадцать — пятнадцать метров приходятся на ил. Из-за него видимость в воде с глубины пяти-шести метров уже нулевая. Он же не позволяет водолазам добраться и до дна, которое было в 1812 году.

И все же определенные выводы о наличии клада в Семлевском озере можно сделать по косвенным доказательствам.

Во-первых, твердо установлено, что при отступлении из Москвы у армии Наполеона был огромный обоз, весьма тормозивший темп ее продвижения да к тому же требовавший сильной охраны. Из-за нехватки лошадей, если они падали, французы были вынуждены жечь повозки со всем грузом. Следовательно, надежд на доставку трофеев в Париж практически не оставалось. Но чтобы не отдать в руки противника большие ценности, их нужно было или закопать, или утопить, причем не в мелкой речке, какие попадались на пути отступления к Вязьме, а в достаточно глубоком водоеме.

Для захоронения поклажи целого обоза потребовалось бы слишком много времени, да и скрыть это место было бы невозможно. Значит, скорее всего, Наполеон и его штаб избрали второй вариант.

Во-вторых, весь маршрут отступления армии Наполеона из Москвы многократно скрупулезно изучался различными исследователями. Их вывод однозначен: другого места, кроме Семлевского озера, где можно было незаметно укрыть перевозимый большим обозом груз, нет.

Поэтому есть все основания считать это озеро хранилищем московских трофеев Наполеона.


Глава седьмая. КЛАДЫ И РЕВОЛЮЦИЯ

ОТ МОСКВЫ ДО САМЫХ ДО ОКРАИН

Драматична завязка популярнейшего романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев». Умирающая теща сообщает своему зятю, бывшему предводителю дворянства, что, опасаясь обыска, она зашила в сиденье стула бриллианты «на семьдесят тысяч»…

Ильф и Петров использовали достаточно распространенное в послереволюционной России явление. Когда большевики в 1917 году провозгласили лозунг: «Экспроприируй экспроприаторов!», воспринятый народом как разрешение «грабить богатых», многие представители имущих классов, дворяне и буржуазия, стали прятать ценности во всевозможные тайники или зарывать в землю. Эта вынужденная закладка кладов не прекращалась и в годы Гражданской войны, когда огромные территории не раз переходили из рук в руки, причем и белые, и красные не чурались «стричь золотых барашков». В силу этого география послереволюционных кладов охватывает всю территорию бывшего Советского Союза в буквальном смысле «от Москвы до самых до окраин».

Ильф и Петров вынужденно заканчивают свой роман оптимистической развязкой. После того как наследство тещи было случайно обнаружено, на эти деньги построили клуб железнодорожников: «Брильянты превратились в сплошные фасадные стекла и железобетонные перекрытия, прохладные гимнастические залы были сделаны из жемчуга. Алмазная диадема превратилась в театральный зал с вертящейся сценой, рубиновые подвески разрослись в целые люстры, золотые змеиные браслеты с изумрудами обернулись прекрасной библиотекой, а фермуар перевоплотился в детские ясли, планерную мастерскую, шахматный кабинет и бильярдную».

Что ж, подобные находки действительно случались. Например, в городе Лодейное Поле столяру принесли для реставрации старинный стул. Когда же он снял обивку, то увидел лежавший между пружинами сверток. В нем оказалась большая сумма денег в иностранной валюте. Судя по дате выхода газеты — 14 ноября 1918 года, в которую были завернуты деньги, клад заложили в первые месяцы Гражданской войны.

В качестве исторического курьеза можно упомянуть о «сокровище эпохи развитого социализма». Вологодский энтузиаст-кладоискатель Василий Трушков, ремонтируя подвал приобретенного им дома, наткнулся на удивительную находку: под ящиком из-под картофеля в тщательно замаскированном тайнике лежала непочатая бутылка «Солнцедара», граненый стакан и завернутые в «Правду» от 10 июля 1974 года пятнадцать рублей мелкими купюрами.

А вот в сибирской тайге потомственный кладоискатель Ямщиков «взял» значительные ценности, схороненные известным миллионером Годаловым. Поскольку у купечества было принято держать наличные не в золотых монетах, а в ассигнациях, их захоронение превратилось в никому не нужные бумажки.

Другое дело золото. Только клады с желтым металлом встречаются редко. Внук сибирского Ямщикова Фрол, по специальности гидростроитель, также ставший профессиональным кладоискателем, поведал такую историю. В Туркмении сопротивление советской власти продолжалось дольше, чем где-нибудь в Средней Азии. Еще в сороковых годах там гремели выстрелы басмачей. Но клад, о котором идет речь, относится к началу тридцатых годов. Предводитель одного из отрядов курбаши, кроме идейной борьбы, занимался, по современной терминологии, еще и рэкетом. Сначала он обложил данью купцов, которых в тех местах, на шелковом пути, было немало. А потом начал и вовсе грабить их, при этом безжалостно пытая.

Естественно, подобная жестокость вызвала к нему ненависть. Но навести на его след русские карательные отряды — спаси Аллах! Охоту за ним по просьбе местных жителей начали отряды других курбаши. В ночь перед последней смертельной для него битвой курбаши приказал поймать шестнадцать змей. Затем, содрав с них кожу чулком, набил драгоценными камнями и закопал. А звездные координаты этого места заставил заучить каждого из одиннадцати своих сыновей, воевавших в его отряде.

Семейное предание вместе со звездными картами попало в Афганистан. Во время Афганской войны тайна стала известна нашему полковнику. Тот, вернувшись в Союз, самостоятельно занялся поисками. У кладоискателей есть своя «служба информации», и вскоре Ямщиков встретился с обугленным безжалостным туркменским солнцем человеком, который пытался разбогатеть с помощью саперной лопатки.

Фрол объяснил ему, что нужны точные астрономические расчеты, специальная техника, способная просеять сотни тонн песка. Ведь на месте клада не только выросли новые барханы, но, «гуляя» по пустыне, они могли сдвинуть клад на десятки километров. Значит, нужны многолетние данные о направлении ветров, их скорости. Введя их в ЭВМ и руководствуясь ее прогнозом да к тому же молясь об удаче, можно рискнуть на поиск.

И все-таки первое место по послереволюционным кладам принадлежит Москве. Находят их, как правило, случайно. Так в августе 1972 года на месте снесенного дома на Марксистской улице школьники заметили торчащее из земли горлышко бутылки с притертой пробкой. Извечное ребячье любопытство заставило выкопать ее. «А вдруг там сидит джинн?» — пошутил кто-то из них. Но в бутылке оказалось нечто более материальное: колье со ста тридцатью одним бриллиантом, брошь с рубинами и алмазами, серьги, кольца из золота и платины, усыпанные драгоценными камнями.

А рабочих-каменщиков из бригады Ивана Митрофанова в районном ремстроитресте товарищи в шутку даже прозвали «кладоискателями». На 3-й Мещанской улице они ремонтировали особняк, некогда принадлежавший богатейшему заводчику-мыловару, после революции эмигрировавшему во Францию. И вот, когда стали отбивать старую штукатурку, в основании одной из стен выпала половинка кирпича, маскировавшая небольшой тайник. В нем лежало пять металлических слитков размером с колоду карт. Поскребли ножом: из-под слоя грязи сверкнуло червонное золото, как потом выяснилось, 96-й пробы. Вес клада составил восемнадцать килограммов.

Но этим дело не кончилось. На следующий день бригада расчищала траншею для теплотрассы. И тут один из рабочих, Виктор Ефимов, обратил внимание на большой ком глины, выброшенный из траншеи. Не поленился взять его и осторожно раскрошить. На сей раз внутри оказалась кожаная сумка, в которой лежали золотые часы, браслеты, медальоны — всего тринадцать предметов весом четыреста граммов. По закону вознаграждение за найденные ценности принадлежало Митрофанову и Ефимову. Но ведь рядом работали их товарищи, найти клад мог каждый, и строители разделили деньги поровну между всеми членами бригады.

Можно привести немало и других «буржуазных» кладов, обнаруженных в Москве. Тут и ларец с 311 золотыми предметами, который нашел в траншее для газовых труб слесарь-монтажник Николай Несторин; и 240 золотых колец, выкопанных рабочим Ильей Кропачевым; и 33 золотые монеты, обнаруженные в мусоре возле снесенного дома школьником Юрой Семеновым. В 3-м Переведенском тупике, меняя старый пол в доме № 5, плотники нашли под полусгнившими досками проржавевшую банку, а в ней 123 золотые монеты. В другом доме, на Тверском бульваре, где до революции жил банкир, тоже при замене полов жильцы наткнулись на три металлических бруска. Поначалу «железяки» использовали в хозяйстве: женщины придавливали ими крышки кастрюль для защиты от жившего там наглого кота, мужчины выпрямляли на них гвозди. Лишь спустя несколько месяцев выяснилось, что это слитки чистого золота весом по два с половиной килограмма каждый.

Вообще «буржуазные» клады, хотя далеко не о всех становится известно, чаще находят в самих домах, чем во дворах. Причина ясна: если зарывать их в землю, есть риск, что даже ночью кто-то увидит закладку клада. В своей же квартире можно без помех оборудовать какой угодно тайник. Поэтому так называемые «новые русские», которые сейчас покупают расселяемые коммунальные квартиры в бывших доходных домах в центре Москвы, первым делом тщательно обследуют их, нет ли тайников. Ведь до революции в таких квартирах жили состоятельные люди, которым было что прятать, когда начались катаклизмы. Причем позднее редко кому удалось воспользоваться спрятанным.

Есть случаи, когда фортуна улыбается новым хозяевам. Например, в старой шестикомнатной квартире на Арбате, куда вселился богатый грузин, он обнаружил под полом спичечный коробок с редчайшими марками. А в квартире на Малой Бронной новый владелец взялся выламывать допотопную сантехнику и ненароком открыл в стене нишу, где лежал кожаный мешочек с золотым песком. В Замоскворечье купившая целый этаж в старом доме предпринимательница нашла под подоконником в одной из комнат стеклянную банку, полную потускневшего жемчуга.

И все-таки самый ценный послереволюционный клад в Москве еще не найден. Речь идет о наследстве Карла Фаберже. Ювелирные изделия его фирмы: золотые портсигары и табакерки, ажурные шкатулки, серебряные пасхальные яйца, поражавшие своей красотой, — пользовались большой известностью в России и за границей.

Когда грянула революция, все ключевые лица фирмы были задержаны ЧК за «незаконные», по мнению новой власти, операции с золотом, после чего очень дорогие «московские» шедевры Фаберже бесследно исчезли. Считалось, что их реквизировала ЧК.

Однако эксперт по драгоценностям Валентин Скурлов не согласен с этой точкой зрения. На основе документов, фактов, опросов очевидцев, кропотливых поисков в зарубежных архивах он пришел к выводу, что значительная часть сокровищ Фаберже была спрятана в различных тайниках в самой Москве, а один клад зарыт в пустыне в Средней Азии. Скурлов даже указывает одно из мест, где они могли быть укрыты — подвалы магазина Фаберже на Кузнецком мосту, которые практически остались нетронутыми со времен революции.

В качестве доказательства он приводит такой факт. Имуществом московских мастерских и магазинов Фаберже распоряжались три человека: Бауэр, Маркетти и присяжный поверенный Аверкиев. Сразу после революции первые бежали за границу. Аверкиев же поселился в доме № 13 на Солянке и стал простым советским служащим — юрисконсультом Металлотреста. Так вот именно в этом доме в девяностом году был обнаружен богатый клад — две чайные банки, полные бриллиантов. По мнению Скурлова, эта «ювелирка» — лишь часть наследства Фаберже. Остальное ждет своего часа.


ИСЧЕЗНУВШАЯ КАЗНА АЗИАТСКОЙ ДИВИЗИИ

Вот уже семьдесят лет не поддается разгадке тайна пропавшей казны Азиатской дивизии, одного из легендарных кладов времен Гражданской войны. Молва утверждает, что эти несметные сокровища зарыты где-то в монгольской степи. Однако неоднократно выезжавшие туда экспедиции так и не смогли их разыскать. А в начале тридцатых годов харбинский журналист Коробов, очевидно что-то знавший о кладе, предупреждал в газете тамошних русских эмигрантов «Рупор»: «Не вами спрятано — не вам и достанется, господа! Ценности, оставшиеся после Унгерна, перейдут к тем, кто раскроет тайну исчезновения главной кассы Азиатской дивизии. Ключ же от этой тайны находится в Гумбуме, одном из буддистских монастырей в Тибете».

Начало этой истории относится к лету 1917 года, когда генерал-майор Роман Федорович Унгерн фон Штернберг отбыл из Петрограда в Забайкалье в качестве эмиссара Керенского, чтобы укрепить среди казаков доверие к Временному правительству. Обратно барон не вернулся. Он стал сподвижником атамана Сибирского казачьего войска Григория Михайловича Семенова, преемника Верховного правителя Российского государства адмирала Колчака, расстрелянного в девятнадцатом году по постановлению Иркутского ревкома. Атаману тоже не повезло: разбитый Красной Армией, он бежал в Маньчжурию.

Но получивший чин генерал-лейтенанта Унгерн продолжал борьбу. В начале зимы 1920 года конная Азиатская дивизия, сформированная им из казаков, монголов и бурят, вторглась в оккупированную китайцами Внешнюю Монголию. Пока растянувшаяся на многие километры армия барона — конница, пехота, артиллерия, обозы — медленно продвигалась по безводной желтой степи, сам он во главе передового отряда вышел к монгольской столице Урге.

В бинокль Унгерн жадно вглядывался в затейливое кружево кровли дацана Узун-хурэ. Потом перевел окуляры на двор, где рядом со священным молитвенным колесом Будды китайские солдаты в пепельно-серых мундирах устанавливали пулемет. Барон стиснул зубы: эти косоглазые хунхузы дорого заплатят ему за такое святотатство.

Он верил, что со взятием Урги начнется осуществление его грандиозного плана создания собственной империи, которая будет простираться от Тибета до тунгусской тайги. И Колчак, и Семенов не понимали простой истины: красные — это азиаты. Поэтому воевать с ними следует не по-европейски, как, скажем, с немцами, а по-азиатски. То есть поднять против них дикие полчища азиатов. Для этого нужно самому стать новым Чингисханом. Ведь не зря же его фамилия Унгерн так созвучна здешним названиям и именам — Урга, Узун-хурэ, великий святой Саган-Убугун. Это — перст Судьбы.

Будучи дальновидным политиком, барон Унгерн объявил себя защитником желтой веры. И даже торжественно принял ее, пройдя церемонию посвящения в буддистском монастыре. Правду говоря, обряд не доставил ему большого удовольствия, поскольку тамошний настоятель лама Дамба Доржи заставил барона, как сына Будды, побрататься, испив из одной пиалы, с другим сыном Будды — прокаженным, чьи руки были покрыты отвратительной коростой. Впрочем, большая политика требует жертв.

Зато когда он освободил их императора Богдо Гэгэна из китайского плена и после захвата Урги вернул тому власть над всей Монголией, в Узун-хурэ благодарный властитель пожаловал генералу титул вана, а вместе с ним четыре высшие привилегии: право иметь желтые поводья на лошади, носить такого же цвета халат и сапоги, ездить в зеленом паланкине и прикалывать к фуражке трехочковое павлинье перо.

Желтый цвет — это солнце. Зеленый — земля, пробуждающаяся весенняя степь. Три очка в радужных перьях означают третью степень земного могущества — власть, имеющую третий глаз, чтобы читать в душах людей.

Пятую привилегию «Облаченный в желтое, Направляющий свой путь желтым», как витиевато назвал Унгерна император, присвоил себе сам: забирать в казну своей Азиатской дивизии все отбитое у китайцев золото, поскольку это был желтый металл. В числе других трофеев туда попала и метровая статуя Будды из чистого золота. Впрочем, даже она не представляла главную ценность в легендарном кладе барона-буддиста.

Когда позднее ЧК вела розыск казны Азиатской дивизии, ее сотрудники установили интересные факты. Из сохранившихся финансовых документов следовало — причем взятые в плен штабные офицеры Унгерна подтверждали это на допросах, — что касса дивизии действительно располагала огромными суммами как в денежной наличности, в основном в золотых монетах русской чеканки и в китайских, серебряных, так и в драгоценных камнях. Эти деньги предназначались на текущие нужды и выплату жалованья. Но гораздо большую часть наличности составляла контрибуция, собранная с монголов китайцами якобы за неуплату долгов купцам и ростовщикам из Поднебесной, в сумме около пятнадцати миллионов рублей в царских золотых. Их Унгерн считал своим личным капиталом, которым мог распоряжаться по собственному усмотрению.

Но вернемся в 1921 год. Как это ни парадоксально, взятие Урги стало предвестием конца генерал-лейтенанта Романа Федоровича Унгерна. В осуществление своего стратегического плана он решил совершить марш на север: поднять казачьи станицы, провести мобилизацию в бурятских улусах, выгнать красных из Верхнеудинска, дойти до Читы и договориться с японцами. Затем повернуть коней на юг, разгромить китайцев, занять тибетские монастыри и договориться с англичанами. После этого барон намеревался воткнуть свой бунчук среди развалин Каракорума, древней столицы монголов, и воздвигнуть на этом месте столицу своей будущей империи.

Сначала ему сопутствовал успех. Тесня отряды самообороны красных, его конники захватили улус Цежей, станицу Атамано-Николаевскую, вышли на Мысовский тракт. 31 июля Унгерн увидел вдали заросшие камышом низкие берега Гусиного озера — до Верхнеудинска оставалось восемьдесят верст.

Дальше начались неудачи. Против Азиатской дивизии были брошены регулярные части Народно-революционной армии Дальневосточной республики. Под станицей Келтуринской они наголову разбили колонну генерала Резухина, поспешно отступившего на юг. Еще раньше бежали от Маймачена монгольские чахары Баяргуна. А через неделю и сам Унгерн, столкнувшийся в ночном бою с частями Народно-революционной армии и партизанами Щетинкина, ушел обратно в Монголию, куда за ним последовал экспедиционный корпус 5-й армии под командованием большевика Писарева. Началось безостановочное преследование изрядно потрепанной Азиатской дивизии.

Вторую неделю Роман Федорович вел свой отряд на запад. За это время дважды нагоняли их партизаны Щетинкина и оба раза теряли снова. Конники Унгерна текли по степи, как весенний поток по горному склону, — обходя камни —.улусы, где могла поджидать их засада, и опять сливаясь вместе в безопасных ложбинах. Кони вконец отощали: когда в последний раз с боем уходили от Щетинкина, их невозможно было перевести в галоп. До предела измотанные люди засыпали в седлах прямо на ходу.

На самом Унгерне эта бесконечная скачка никак не сказывалась. Он был по-прежнему неутомим и быстр в движениях. Лишь отросла мягкая светло-рыжая бородка, выглядевшая на обугленном солнцем лице какой-то ненастоящей, словно сделанный из пакли артистический парик. Да почернел от грязи его неизменный монгольский халат с русскими генеральскими погонами.

А вот мысли у барона были невеселые. Как профессиональный военный, он прекрасно понимал, что на сей раз задуманный освободительный поход против красных не удался. Значит, сейчас главное уйти от погони и сберечь казну, чтобы потом было на что снарядить новое войско: закупить оружие и боеприпасы, продовольствие, лошадей, фураж, выплатить жалованье солдатам.

То, что дивизионную кассу нужно надежно спрятать, не вызывало сомнения. Вопрос только в том, кому доверить столь ответственную миссию. Унгерну вспомнилась слышанная от монголов назидательная легенда. Когда Бог сотворил мир, Он сначала сделал человека с душой черной, как ворон. Потом подумал, что это нехорошо: с такой душой человек пойдет прямо в ад. Сломал его, сделал другого с душой белой, как лебедь. Подумал, подумал — опять нехорошо. Как такой человек будет резать барашков? С голоду умрет. Опять сломал, третьего сделал. Дал ему душу пеструю, как сорока. От него все люди пошли. У одних много черных перьев, у других — белых. У его казаков оперение было слишком черным, чтобы доверить им золото. У монгольских чахаров — слишком белым. Остаются буряты.

Унгерн вызвал к себе подъесаула Ергонова, бурята, командовавшего эскадроном его личного конвоя, и долго инструктировал. Поставленная генералом задача была очень трудной, если вообще выполнимой. Предстояло доставить в Хайлар, а оттуда поездом в Харбин 24 ящика, в каждом из которых было три с половиной пуда золотых монет, а также обитый железом, семипудовый сундук барона. В случае явной опасности захвата дивизионной казны красными ее следовало надежно укрыть. Для этого Унгерн указал на карте несколько подходящих мест на пути следования.

Ночью, взяв с собой шестнадцать верных солдат-бурят, Ергонов незаметно покинул лагерь. Позднее нашлись свидетели, видевшие в одном из бурятских улусов маленький отряд конников, сопровождавших тяжело нагруженные арбы. Грязные, усталые, некоторые с окровавленными повязками, они не остановились там на дневку, а лишь насильно взяли 38 свежих лошадей и проследовали дальше на запад.

Август перевалил уже за середину, травы в степи подернуло золотой осенней желтизной. Но Унгерн не замечал этого. Уходя от погони, он и его спутники потеряли счет дням. И тут прибившиеся ночью казаки преподнесли весьма неприятный сюрприз: 35-й кавполк взял след этих жалких остатков Азиатской дивизии. Генерал приказал повернуть на север. Нужно было петлять, менять направление, сбивать преследователей с толку. Чахары говорили, что для этого есть одно верное средство: бросить за собой отрубленные уши врага — они заметут след. Но пленных давно не захватывали, так что резать уши было некому.

Чтобы дать отдых едва переставлявшим ноги коням, в сопках отряд расположился на дневку. Поели, не разводя огня, выставили часовых и легли спать. Ночью покинули Романа Федоровича последние казаки. А чахары, посовещавшись, под утро связали своего вана, бросили его поперек седла и не спеша поехали навстречу 35-му кавполку, который уже замаячил на горизонте неровной цепочкой головного эскадрона.

Барона Унгерна увезли в Иркутск, а затем отправили в Новониколаевск (теперешний Новокузнецк). Там за него взялись чекисты. То угрозами и побоями, то обещаниями сохранить жизнь они добивались, чтобы пленник указал место, где спрятал «несметные сокровища». Но Унгерн молчал. Поняв, что этот орешек им не по зубам — ни за что не расколется, верный офицерской чести, не будет просить пощады, чекисты передали белого генерала в Сибирский ревтрибунал, который приговорил его к «высшей мере социальной защиты» — расстрелу. 15 сентября 1921 года председатель Сибирской ЧК Иван Павлуновский собственноручно привел приговор в исполнение, выстрелом в затылок прикончив генерал-лейтенанта Романа Федоровича Унгерна фон Штернберга.

Между тем в самой Монголии из-за «клада Унгерна» произошел форменный скандал. Его предыстория такова.

В двадцатом году после взятия в марте месяце Иркутска и разгрома Колчака стало ясно, что победа большевиков в Сибири и на Дальнем Востоке предрешена. Тогда же родился план распространения их контроля на Монголию при сохранении ею формального суверенитета. Дело в том, что в 1915 году в старинном городе Кяхте на русско-китайской границе было подписано трехстороннее соглашение, по которому Россия обязалась не вмешиваться во внутренние дела Монголии и не вводить туда свои войска.

Однако высокие договаривающиеся стороны не могли и предположить, что к власти в России придут большевики и придумают трюк, позволяющий игнорировать ранее взятые международные обязательства. Если советских лидеров не устраивало какое-нибудь соседнее правительство, сколачивалось еще одно — «революционное», а затем в ситуации искусственно созданного двоевластия никого не представляющие самозванцы, якобы «выражая волю трудового народа», призывали себе на помощь Красную Армию.

Этот прием был успешно использован на Украине и в Грузии. Пришла очередь Монголии. В конце февраля 1921 года стараниями Сибирского бюро ЦК РКП (б) в Кяхту были доставлены несколько групп едва знакомых друг с другом монголов. А 13 марта эти заговорщики объявили о создании Временного народного правительства, в которое от имени народа, то есть от своего собственного, сами себя и выбрали. Естественно, оно провозгласило лозунг «освобождения страны».

После этого 21 июня на территорию суверенной Монголии вступили регулярные части Красной Армии — экспедиционный корпус под командованием Константина Неймана. 6 июля они взяли Ургу. В тот же день туда пожаловало Временное народное правительство, возглавляемое типографским наборщиком Дамдине Сухэ. Через четыре дня после настоящей драки из-за министерских постов было объявлено, что отныне оно не временное, а постоянное. А на следующее утро монгольский народ узнал, что у него есть «великий вождь Сухэ-Батор» и что под его руководством в стране произошла революция.

Казалось бы, московский сценарий был разыгран как по нотам. Но вскоре возникли непредвиденные осложнения. В свое время Сухэ-Батору и его команде было обещано, что, как только удастся захватить полевую кассу Азиатской дивизии, часть денег будет передана монгольскому правительству, так сказать, «на обзаведение». И вот новоиспеченный министр финансов Данзан, выждав некоторое время, решил напомнить командованию советского экспедиционного корпуса: Урга взята, имущество унгеровских войск в руках победителей, но обещанных денег монгольское правительство до сих пор так и не получило.

В ответ, к своему неудовольствию, Данзан услышал, что трофеи действительно захвачены большие, однако если говорить о звонкой золотой монете, то с ней придется подождать. Произошла досадная осечка. Ставка делалась на то, что будет отбита казна Унгерна. Но она исчезла, неизвестно когда и каким образом. Ведутся поиски, к сожалению пока безрезультатные.

Данзан воспринял эту новость с недоверием и начал собственное расследование. Его итоги оказались неутешительными. Удалось установить, что место захоронения ценностей могло быть известно лишь самому Унгерну да двум десяткам преданных ему людей. Барона большевики пустили в расход, а никого из его доверенных лиц разыскать не смогли,

К этому остается добавить, что, по меньшей мере, с десяток не афишировавшихся их организаторами экспедиций — монгольских, советских и совместных — занимались в разное время поисками «клада Унгерна». С китайской стороны границы в районе озера Буйр-Нур и реки Халхин-Гол тоже колесили по степи вольные кладоискатели из числа русских эмигрантов. Однако успехом никто похвастаться так и не смог.

Выходит, казна Азиатской дивизии окончательно утеряна?

Для столь категоричного вывода, пожалуй, нет оснований. У «золота Унгерна» обнаружился… польский след. И вовсе не потому, что предки одной из ветвей его рода в 1526 году были приняты сеймом в состав польского шляхетства и получили герб. Просто по случайному стечению обстоятельств к судьбе барона и его сокровищ оказались причастны трое поляков.

В преклонном возрасте, если они доживают до него, отставными разведчиками и вообще людьми, причастными к секретным операциям, нередко овладевает «мемуарный зуд». Им хочется поведать миру, какими значительными фигурами они были. Конечно, при этом не обходится без преувеличений. Однако в их воспоминаниях есть и реальные факты из категории тех, что принято называть тайнами.

Итак, первый источник — это некий пан Антоний Фердинанд Оссендовский, «литератор, путешественник, ученый», как значилось на его визитной карточке. В жизни этого человека было много самых невероятных приключений, встреч, событий. В мае 1920 года он совершил поездку через всю Монголию и был гостем Унгерна. Перед расставанием, по словам Оссендовского, барон вручил ему мешочек с золотыми монетами достоинством 5 и 10 рублей. Эти деньги поляк должен был передать жене Унгерна, проживавшей в то время в Пекине. А еще генерал предоставил в его распоряжение свой шестиместный «фиат».

Позднее Оссендовский описал это путешествие в своих мемуарах. Там можно, в частности, прочесть о посещении вместе с Унгерном Гандана — священного города буддистских монахов-лам. Причем барон в присутствии поляка якобы вручил настоятелю завещание и план тайника, в котором спрятаны полторы тонны золота. В завещании было сказано, что, если в течение пятидесяти лет не объявятся законные наследники, все золото должно быть употреблено на распространение ламанизма.

Когда знакомишься с рассказом Оссендовского, возникает сомнение. Почему вдруг Унгерн проникся таким доверием к не