КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 397880 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 168567
Пользователей - 90455

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Сердитый: Траки, маги, экипаж (СИ) (Альтернативная история)

ЖАЛЬ НЕ ЗАКОНЧЕНА

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Караулов: Геноцид русских на Украине. О чем молчит Запад (Политика)

"За 23 года независимости выросло поколение людей, которое ненавидит Россию."

Эти 23 года воспитания таких людей не смогли сделать того, что весной 2014 года сделал для воспитания таких людей Путин, отобрав Крым и спровоцировав войну на Донбассе :( Заметим, что в большинстве даже те, кто приветствовал аннексию Крыма, рассматривая ее как начало воссоединения России и Украины, за которым последует Донбасс и далее на запад - сейчас воспринимают ее как, в самом мягком случае, воровство :(, а Путина - как... ну не место здесь для матов :) Ну вот появился бы тот же закон о языках, если бы не было мотивации "это язык агрессора"? Может, и появился бы, но пробить его по мирному времени было бы куда сложнее...

А дальше, понятно, надо объяснить хотя бы своим подданным, почему это все правильно и хорошо, вот и появляется такая, с позволения сказать, "литература" - с общей серией "Враги России". Уникальное явление, надо сказать - ну вот не представляю себе в современном мире государства, которое будет издавать целую серию книг о том, что все вокруг враги... кстати, при этом храня самое дорогое для себя - деньги - на вражеской территории, во вражеских банках, и вывозя к врагам детей и жен (в качестве заложников или как? :))

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
plaxa70 про Сагайдачный: Иная реальность (СИ) (Героическая фантастика)

Да-а, автор оснастил ГГ таким артефактом, что мама не горюй. Читать, как он им распорядился, довольно интересно. Есть и о чем подумать на досуге. Вобщем вполне читабельно. Вроде есть продолжение?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ANSI про Климова: Серпомъ по недостаткамъ (Альтернативная история)

Очень напоминает экономическую игру-стратегию. А оконцовка - прям из "Золотого теленка" (всё отобрали))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Интересненько про Кард: Звездные дороги (Боевая фантастика)

ISBN: 978-5-389-06579-6

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Шорт: Попасть и выжить (СИ) (Фэнтези)

понравилось, довольно интересный сюжет. продолжение есть?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Cloverfield про Уильямс: Сборник "Орден Монускрипта". Компиляция. Книги 1-6 (Фэнтези)

Вот всё хорошо, но мОнускрипта, глаз режет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

Африка: четыре столетия работорговли (fb2)

- Африка: четыре столетия работорговли 3.14 Мб (скачать fb2) - Светлана Юрьевна Абрамова

Настройки текста:



С.Ю. Абрамова АФРИКА: ЧЕТЫРЕ СТОЛЕТИЯ РАБОТОРГОВЛИ

История не есть объективная эмпирическая данность, история есть миф. Миф же есть не вымысел, а реальность, но реальность иного порядка, чем реальность так называемой объективной эмпирической данности. Миф есть в народной памяти сохранившийся рассказ о происшествии, совершившемся в прошлом, преодолевающий грани внешней объективной фактичности и раскрывающий фактичность идеальную, субъект-объективную.

Николай Бердяев
Сегодня Африку нашу
не осаждают
невольничьи корабли —
призраки ужаса
и безнадежной разлуки.
Стенанья закованных братьев
не сотрясают
знойный покой берегов.
Но в памяти нашей хранится
эхо рыданий и стонов
той горькой поры…
Сенбен Усман

ОТ АВТОРА

Эта книга о работорговле в Африке. О начале, развитии и конце трансатлантической европейско-американской работорговли. О ее влиянии на развитие стран Нового Света и стран Европы, о ее последствиях для народов Африки.

Первые рабы-африканцы были привезены в Европу в 1442 г.

Через полвека Колумб открыл Америку, и невольничьи корабли начали сновать, как челноки, через Атлантический океан между Африкой и Америкой.

Шло время. Годы складывались в десятилетия, десятилетия — в века, уходили столетия. Освободилась от татарского ига Русь, сожгли на площади Цветов Джордано Бруно, мир узнал Леонардо да Винчи, Рафаэля и Шекспира, пронеслись бурные годы Петра I, взошла и погасла звезда Наполеона, был подписан манифест об отмене крепостного права в России, родился Циолковский, а корабли, переполненные рабами, все плыли и плыли от Африки к берегам Нового Света.

Больше четырех столетий продолжалась работорговля. Из поколения в поколение отбирались на продажу самые здоровые и сильные африканцы. Их отправляли за океан — сотнями и сотнями тысяч. В результате такой невиданной по масштабам, насильственной принудительной миграции в Новый Свет фактически была доставлена новая раса численностью не менее 10–12 млн. человек. Потомки невольников в настоящее время только в США насчитывают более 40 млн. человек, а в английской Вест-Индии в восьми из каждых десяти ее жителей есть частица африканской крови.

Работорговля — один из главных моментов первоначального накопления. «Открытие золотых и серебряных приисков в Америке, искоренение, порабощение и погребение заживо туземного населения в рудниках, первые шаги по завоеванию и разграблению Ост-Индии, превращение Африки в заповедное поле охоты на чернокожих — такова была утренняя заря капиталистической эры производства. Эти идиллические процессы суть главные моменты первоначального накопления» [7, с. 760].

От каждой колонии брали то, что приносило в данный период наибольшую прибыль. Поток драгоценных камней и металлов, обагренных кровью индейцев, шел в Европу из Америки; пряности, золото, драгоценные камни ввозили из стран Востока. В Африке самым выгодным товаром оказались рабы. Поэтому первые столетия колониализма для Африки связаны в основном не с земельными захватами и ограблением населения, как это было в Новом Свете и в странах Азии, а с вывозом невольников.

Неисчерпаемый резервуар рабочей силы для работы на плантациях и рудниках Нового Света — вот место Африки в мировом разделении труда времен первоначального накопления.

Рабы-африканцы создали процветающие вест-индские колонии европейских стран, они же вдохнули жизнь в рудники и плантации Бразилии, Кубы, Гаити. Могущественная империя «короля-хлопка» в южных штатах США существовала только благодаря чернокожим невольникам, работавшим на хлопковых плантациях. Быстрое развитие некоторых городов Европы и Америки — Ливерпуля, Бристоля, Нанта, Нью-Йорка, Нового Орлеана, Рио-де-Жанейро и других — было связано с их участием в работорговле.

Европейские и американские предприниматели богатели, обменивая в Африке товары на рабов. Они получали еще большую прибыль от продажи африканцев в Вест-Индии и Америке. Продукция плантаций — хлопок, сахар-сырец, табак и другие товары — отправлялась в Европу, где становилась сырьем для развивающейся промышленности. Продажа колониальных товаров в Европе приносила новые прибыли купцам и работорговцам. Это и была так называемая треугольная торговля (Европа — Африка — Вест-Индия или Америка — Европа), которая приносила громадные барыши и работорговцам и плантаторам, и европейским предпринимателям.

Самой Африке работорговля принесла войны и опустошения, грабежи и насилия. Страшное наследство работорговли, живущее и по сей день, — расизм по отношению к африканцам, объявление их «второсортной» расой по сравнению с европейцами.

В истории работорговли можно выделить три основных периода. Первый — с середины XV в., когда на побережье Западной Африки появились португальские мореплаватели, и до середины XVII в. В XV в. и в первой декаде XVI в. невольников вывозили в Европу. После 1510 г., с созданием испанских колоний в Вест-Индии, начинается ввоз рабов-африканцев в Новый Свет. Весь первый период вывоз невольников из Африки, хотя и увеличивался с каждым годом, был сравнительно невелик, система работорговли еще не была создана. Вывоз невольников в это время шел почти исключительно с западного побережья Африки.

К середине XVII в. развитие капитализма привело к расширению плантационного хозяйства в Вест-Индии и Америке. Ввоз рабов-африканцев в американские колонии резко возрос. Там постепенно начала создаваться система плантационного рабства. Это начало второго периода работорговли. Формально он продолжался до 1807–1808 гг., когда работорговля была официально запрещена Англией и США, самыми крупными в то время державами-работорговцами. Фактически второй период закончился в 80-х годах XVIII в. с началом французской буржуазной революции. Этот период, особенно XVIII в., — время так называемой свободной, неограниченной работорговли, когда за невольниками из всех европейских стран посылали корабли и большие торговые компании и отдельные предприимчивые купцы. С конца XVII в. начинается регулярная работорговля североамериканских континентальных колонии Англии — будущих Соединенных Штатов Америки. В XVII–XVIII вв. невольников вывозили в основном из Западной Африки. Из Восточной Африки вывоз рабов в Европу и Америку был невелик.

Третий период работорговли — после ее запрещения Англией и США, т. е. период контрабандной работорговли. В XIX в. вывоз невольников был не ниже, а иногда даже и выше, чем в предыдущие столетия. Невольников покупали и в Западной и в Восточной Африке

Трансатлантическая работорговля закончилась к 70-м годам XIX в. Работорговлю окончила не борьба с ней Англии и других капиталистических держав, столь широко разрекламированная в буржуазной печати. К этому времени победа северян в Гражданской войне в США закрыла крупнейший рынок рабов в Новом Свете, а начавшиеся колониальные захваты сделали невозможным вывоз невольников из Африки. Борьба с вывозом невольников, заключение договоров с африканскими вождями о запрещении работорговли были использованы колонизаторами в начавшемся разделе Африки. Таким образом, конец европейско-американской работорговли смыкается с началом эпохи колониального раздела Африки.

Вскоре, когда началось создание колоний в Восточной Африке, европейцы начали борьбу с арабской работорговлей. Так же как и на западном побережье, борьба с арабской работорговлей была использована в интересах европейских завоевателей. В 1890 г. на международной Брюссельской конференции был принят Генеральный акт по борьбе с работорговлей. Этот год можно считать концом эпохи работорговли для Африки.

Отодвигается в прошлое эпоха работорговли. Изучение ее продолжается, а в последние годы интерес к ней растет.

Более десяти лет назад вышло в свет первое издание этой книги. За прошедшие годы за рубежом было издано много интересных исследований по истории трансатлантической работорговли, появились серьезные работы историков-африканцев, где по-новому раскрываются некоторые аспекты вывоза невольников из Африки. Автор книги работала в архиве Ливерпуля, имела возможность ознакомиться с документами из архива Антиневольничьего британского общества, созданного в 1823 г., и Государственного архива Великобритании.

Собранные архивные материалы и данные из работ, вышедших за последние десятилетия, позволили дополнить и расширить первое издание книги, намного подробнее рассказать об английской и французской работорговле XVIII в., об аболиционизме XVIII в., о системе торговли невольников в XVIII и XIX вв., а также дополнить раздел о последствиях работорговли для Африки.


Глава I. ПЕРВЫЙ ПЕРИОД РАБОТОРГОВЛИ (вторая половина XV — середина XVII в.)

Начало

Работорговец —

Это неисцелимая язва

На запястье твоем,

Африка.

Вспомни, тамтам, вспомни скорей

Наш голос, что был когда-то свободным,

Наш голос, который задушен повсюду —

От берегов африканских

До Мартиники,

До Гвианы,

До островов Антильских,

Отвратительный запах веревки

На человеческой шее.

Марсиаль Синда

Как сложилась бы судьба Нового Света, если бы не было Африки?

Хосе Антонио Сако

Начало эпохи великих географических открытий. XV век. Европейские страны стремительно вырвались вперед в своем развитии: росло товарное производство; увеличивалась нехватка сырья, драгоценных металлов. Купцы мечтали об установлении прямого контакта с рынками пряностей в обход пути через Средиземное море и страны Востока. На картах мира появились фантастические «золотые» и «серебряные» острова, к которым, казалось, было совсем нетрудно найти дорогу. Вопреки Птолемею Африку стали изображать отдельно от Южного материка — получалось, что в Индийский океан, а следовательно, и в Индию можно попасть, обогнув Африку.

Стремительно мчались годы. Прошло всего несколько десятилетий, и европейцы увидели таинственные берега Тропической Африки, похожие на райские сады острова Карибского моря и Тихого океана, загадочные, сказочно богатые страны Центральной и Южной Америки, блестящие Индостан и Индонезию. Мир расширился. Шумное разнообразие языков, народов, государств разорвало замкнутость европейского средневековья…

«Различные моменты первоначального накопления распределяются, исторически более или менее последовательно, между различными странами, а именно: между Испанией, Португалией, Голландией, Францией и Англией» [221, с. 761]. В силу целого ряда причин внутреннего и внешнего характера (завершение реконкисты, выгодное географическое положение и др.) наиболее сильными европейскими государствами в то время были Испания и Португалия. Оба они быстро становились передовыми морскими державами.

Первыми в океан вышли португальцы.

Упорные слухи о золотых богатствах Африки манили европейцев. «Открытие Америки, — писал Ф. Энгельс, — было вызвано жаждой золота, которая еще до этого пала поругальцев в Африку… потому, что столь сильно развивавшаяся в XIV и XV вв. европейская промышленность и соответствовавшая ей торговля требовали больше средств обмена, чего Германия — великая страна серебра в 1450–1500 гг. — не могла доставить) [254, с.415]. «Золото искали португальцы на африканском берегу, в Индии, на всем Дальнем Востоке; золото было тем магическим словом, которое гнало испанцев через Атлантический океан в Америку; золото — вот чего первым делом требовал белый, как только он ступал на вновь открытый берег» [255, с. 408].

Кроме того, португальцы надеялись достичь легендарного христианского царства священника Иоанна (под ним подразумевалась Эфиопия). Ревностные европейские христиане мечтали заручиться помощью христиан Африки для совместного наступления на мавров и турок.

Свидетельством того, как желаемое выдавалось за действительное, остались, например, долго бытовавшее название Эфиопии для побережья Гвинеи и Конго и дожившее до наших дней имя Реки Золота — Рио-де-Оро — для реки, где золота никогда не было.

Современный нам историк-африканец, несколько идеализируя историю, пишет: когда португальцы достигли Африки, они нашли африканцев, живущих в сравнительном мире и покое. Они работали, они любили и мечтали. У них были небольшие хорошо устроенные города, обработанные поля… Тишину прибрежных лесов нарушал шум кузниц и ткацких станков. Их образ жизни гармонично сочетался с окружающим их миром и с тем, как они понимали этот мир [421, с. 11].

С появлением европейцев для Африки начался отсчет другой эпохи.

В 1441–1442 гг. экспедиция под руководством Антана Гонсалвиша и Нунью Триштана, пристав к берегу около мыса Бланко (современный мыс Кап-Бланк, или мыс Нуадибу), захватила в плен десять африканцев. Их как новую заморскую диковинку привезли в Португалию. Два африканца заявили, что за них на родине можно получить большой выкуп. Их отвезли обратно в Африку. В обмен Гонсалвиш получил «десять черных рабов — мужчин и женщин, которые были родом из разных стран, и различные товары, в том числе немного золотого песка» [62, с. 55–57, 277, 278]. Остальные невольники были проданы в Лиссабоне по очень высокой цене. После этой первой успешной продажи африканцев португальские мореходы стали привозить невольников из каждой экспедиции в Африку.

Через несколько лет, поощряя начавшуюся экспансию Португалии и надеясь на получение больших прибылей, папа Николай V специальной буллой предоставил португальскому королю право на завоевание земель и на обращение в рабство язычников — как в открытых к тому времени областях Африки, так и в тех, которые будут открыты в будущем.

В то время захват рабов не был основной целью первых португальских экспедиций. Работорговля, которая является темой нашей работы, началась позже, с открытием Американского материка. Но в некоторых государствах Европы тогда было довольно малочисленное население. В странах Пиренейского полуострова, в частности, довольно широко использовался рабский труд. После окончания реконкисты приток новых рабов фактически прекратился. Продажа черных невольников была, пожалуй, первой выгодной «отдачей» дорогостоящих африканских экспедиций.

Нередко пишут, что португальские правители, в частности Генрих Мореплаватель — организатор португальской экспедиции в Африку, санкционировали ввоз африканцев для того, чтобы приобщить их к христианству. Действительно, всех невольников крестили. Но, окрестив, продавали. Распродажа рабов производилась в присутствии высших придворных сановников. Черных рабов покупали для работы в доме, восполняли ими недостаток рабочих рук в сельском хозяйстве.

Через два года Нунью Триштан отправился в новое путешествие к Африке. Следом отплыл корабль Гонсалу ди Синтра. Первыми из европейцев они достигли бухты и острова Арген. Здесь португальцы впервые столкнулись с сопротивлением местных жителей. Несмотря на подавляющее военное превосходство — ведь африканцы не знали огнестрельного оружия, — португальцы понесли большие потери.

На острове Арген было начато строительство укрепленного форта. Он стал первым европейским фортом в Африке. Португальцы не собирались покидать открытые ими земли. Они строили с расчетом на века. И действительно, прошло около пяти с половиной столетий с тех пор, как в 1448 г. под африканским небом поднялись стены и башни форта Арген. За это время над ним развевались сначала португальский, потом голландский, бранденбургский и французский флаги. Последние колонизаторы ушли оттуда в 1969 г. А форт стоит. Как мрачный памятник колониального прошлого, как напоминание о том, что завоеванную свободу надо уметь хранить и беречь.

Построив форт, португальцы стали расширять торговлю с африканцами. За лошадей, ткани и другие товары они выменивали у торговцев, приходивших из внутренних районов континента, золотой песок, вывозили, пока очень мало, невольников.

Но по мере продвижения вдоль африканского побережья португальцы все больше «входили во вкус» работорговли.

Дела и заботы моряков первых португальских экспедиций подробно изложены в «Хронике Гвинеи» Гомиша Азурары. Хроника Азурары, этот ценный исторический источник о первых плаваниях португальцев в Африке, в то же время подробная хроника налетов португальцев на африканцев, детальное перечисление того, где, когда и сколько рабов было захвачено. Например, глава XII хроники Азурары называется «Как Антан Гонсалвиш привез первых пленных», глава XVII «О том, как Нуиью Триштан ходил к острову Гете (Арген), и о маврах, которых он захватил».

«Они (португальцы. — С. А.) заметили впереди селение, затем увидели, что мавры со своими женами и детьми уже выбегали, как только могли быстро, из своих жилищ, ибо увидели врагов. Но португальцы с криками “Святой Яго! Португалия!” атаковали мавров, убивали и захватывали всех, кого могли».

Португальцы захватили 21 африканца. Трое моряков были отправлены сопровождать пленных на корабль, остальные торопились дальше, надеясь догнать тех, кто убежал. Вдруг возвращавшиеся заметили пять жителей, идущих им навстречу.

Нападать или нет, подумали португальцы, но «тут увидели, что это пять женщин», и с радостью захватили их, «приумножив таким образом без труда свой капитал». Все 26 были доставлены на корабль… [62, с. 65–66, 133–134, 273–2741. Одновременно с разбойничьими захватами африканцев португальцы начали покупать и выменивать рабов у местных жителей. В обмен шли разнообразные, очень дешевые по европейским меркам, но высоко ценившиеся африканцами предметы: медные браслеты, железные кольца и бруски, медная и оловянная посуда, бусы, дешевые ткани и пр. Однако до начала торговли с Бенином (африканское государство, существовавшее в то время недалеко от побережья на территории современной Нигерии) португальцы покупали небольшое число рабов, предпочитая все же захватывать африканцев силой. В Бенине, пока европейцам было разрешено там приобретать невольников, португальцы закупили несколько больших партий.

По подсчетам Азурары, с 1442 по 1448 г. португальцы привезли в Европу 927 рабов [62, с. 280]. Через несколько лет в Португалию ввозили уже ежегодно 700–800 невольников [21, т. 1, с. 3]. Пашеку Перейра писал (его сообщения относятся приблизительно к 1500 г.), что около р. Сенегал ежегодно можно выменять на лошадей и некоторые товары до 400 рабов в год [95, с. 78].

В конце XV в. на западном побережье Африки (кроме Конго и Анголы) португальцы покупали рабов в Бенине, на Золотом Береге, в некоторых районах современной Либерии, около р. Шербро и в других областях побережья Сьерра-Леоне, на побережье Сенегала. Большое количество невольников по-прежнему захватывалось в вооруженных столкновениях. С каждым годом число африканцев, ввозимых португальскими работорговцами в Европу, увеличивалось. Пашеку Перейра пишет, что в его время (конец XV в.) из прибрежных районов только от Сенегала до Сьерра-Леоне ежегодно вывозилось 3500 рабов, а иногда и больше [95, с. 101, 105, 106].

В Лиссабоне и Лагуше в Португалии, затем и в Испании — в Кадисе, Севилье и других городах — появились невольничьи рынки, где продавали африканцев.

Но все же основным товаром, который португальцы вывозили в то время из Африки, было золото. В период с 1493 по 1580 г. экспорт золота из Гвинеи составлял около 2400 кг в год; Это было 35% мировой добычи золота того времени [244, ч. II, с. 180].

Особенно много его вывозили через построенный в 1481—1482 гг. на побережье современной Ганы форт Сан-Жоржи-да-Мина — самый большой европейский форт на Западном побережье, — куда, привлеченные европейскими товарами, стекались африканские торговцы золотом. 300, 400, 600 и даже 800 кг золота в год увозили отсюда португальцы. Португальцы умело приспособлялись к местным условиям: вскоре они стали продавать на Золотом Берегу не только европейские товары, но и рабов, купленных в других районах побережья. Большая часть невольников раскупалась африканскими торговцами, которые, обменяв золото на европейские товары, нуждались в носильщиках. Эти торговцы уносили с побережья и соль — для ее транспортировки также требовались рабы.

За невольников расплачивались золотом. Возможно, португальцы снабжали рабами еще и местных, прибрежных жителей, тех, кто мог заплатить золотом. Так, в 1480 г. около р. Эскравос португальцы купили у местных торговцев 400 рабов, которых потом обменяли на золото. В течение нескольких десятилетий, пока не стало выгоднее везти рабов в американские колонии, португальцы привозили на Золотой Берег и перепродавали там невольников, купленных за медные браслеты и ткани около Аргена, в Бенине и на берегах р. Эскравос [24, с. 127; 281, с. 97, 110–111, 126; 95, с. 121–126].

Постепенно в Португалии стали придавать все больше значения своим африканским владениям. Западная Африка становилась поставщиком золота, пряностей, рабов. С 1481 г. торговля с Африкой стала в Португалии королевской монополией.

К этому времени относится усиление соперничества между Португалией и некоторыми другими европейскими странами — и на море, и на суше. Однако единственным действительно опасным соперником Португалии была Испания, которая, превратившись в сильную морскую державу, обнаружила, что Португалия претендует на монопольное господство почти во всем известном к тому времени мире вне Европы на берегах Атлантического океана.

Не добившись от Португалии разрешения плавать около Африки, Испания выбрала другой путь. Испанские монархи приняли предложение Колумба об экспедиции к Индии в западном направлении. В августе 1492 г. три корабля Колумба вышли в море. 12 октября Колумб сошел на берег на открытом им острове Сан-Сальвадор. Это — официальная дата открытия для Европы Америки.

Теперь уже испанцы были категорически против путешествий португальцев через Атлантический океан. Дипломатические конфликты разрастались. Стараясь избежать открытой войны, но не договорившись между собой, Испания и Португалия обратились за посредничеством к папе. Папа Александр IV, «не мудрствуя лукаво, дарит обоим этим государствам своею властью наместника христова все еще не известные народы, страны, острова и моря. Он берет шар земной и, как яблоко, только не ножом, а буллой от 4 мая 1493 года режет его пополам» [247, с. 24]. Окончательно этот первый в истории территориальный раздел мира был утвержден Тордесильясским договором 1494 г.

«Король Португалии и королева Кастилии и Арагона согласились, что граница будет проведена к северу и югу от арктического до антарктического полюса по морю-океану. Эта граница или линия будет проведена на расстоянии 370 лиг западнее островов Зеленого Мыса…

Все земли, как острова, так и материки, уже известные к настоящему времени, и те, которые будут открыты в будущем португальцами на севере и юге по направлению к востоку от указанной линии… будут принадлежать королю Португалии и его наследникам и станут их владениями.

Все другие земли, как острова, так и материки, уже известные к настоящему времени, и те, которые будут открыты в будущем испанцами на севере и юге по направлению к западу от указанной линии… будут принадлежать королю и королеве Кастилии, Леона, Арагона и т. д. и их наследникам и станут их владениями» [25, т. I, с. 84].

Решение папы на время разрядило напряженные отношения между пиренейскими монархами. Испания и Португалия ревностно следили, чтобы корабли других стран не плавали в Атлантическом океане: согласно папской булле «чужие» корабли можно было считать пиратскими, членов команд — еретиками, а следовательно, захватывать в плен и т. д.

В начале XVI в. испанцы создали огромную колониальную империю в Вест-Индии и Америке. В процессе захвата и умиротворения этих земель было истреблено почти все коренное население.

Принято считать, что к концу XV в. население Кубы составляло 200 тыс. человек [214, с. 198]. В 1508 г…. из бесчисленного множества конечных обитателей в живых оставалось 60 тысяч, включая сюда и стариков, и женщин, и детей; в 1509 г. их было 40 тысяч… В 1514 г. индейцев насчитывалось едва ли 13–14 тысяч. Из этого нетрудно заключить, — пишет Лас Касас, — с каким усердием убивали и истребляли этих людей испанцы, отправляя их на рудники или на другие предназначенные им работы в бешеной надежде скорого обогащения [50, с. 179]. К 1570 г. на Кубе осталось всего 1350 (по другим сведениям, 5 тысяч) индейцев [214, с. 209].

«Если бы такие вещи происходили во всем мире, то очень скоро род человеческий исчез бы с лица земли, если бы не произошло какого-нибудь чуда…» [50, с. 81].

Развитие колониального хозяйства, открытие золотых и серебряных рудников на Кубе и Эспаньоле (Гаити) требовало дешевых рабочих рук. Испанцы увидели, что труд уцелевших и обращенных в рабство индейцев не дает желаемых результатов. Индейцы не были привычны к интенсивным сельскохозяйственным работам. Они не знали рабства. Наконец, индейцев просто осталось слишком мало. Тогда, в поисках дешевой рабочей силы испанцы попробовали ввезти рабов-африканцев, которые зарекомендовали себя выносливыми работниками в Европе.

Первые невольники разочаровали испанских колонистов. В 1502–1503 гг. генерал-губернатор Овандо даже просил королеву Изабеллу запретить ввоз африканцев в колонии Вест-Индии. Он сообщал, что они подстрекают индейцев к восстаниям.

Однако уже в 1510 г. группа рабов-африканцев в количестве 250 человек была доставлена на золотые рудники Эспаньолы. Так начался ввоз африканцев в европейские колонии Нового Света.

Тордесильясский договор разделил землю таким образом, что Америка и вест-индские острова — области будущего применения рабского труда африканцев — оказались в испанской зоне, а Африка — источник получения рабов — в португальской. Меньше чем через столетие монополия обеих стран была нарушена. В Вест-Индии, в Америке, в Африке появились колонии и укрепленные пункты других держав, однако Испания к этому времени уже была не в состоянии конкурировать, например, с Англией и Голландией и претендовать на колониальные захваты в Африке. Поэтому с самого начала работорговли, за исключением тех лет, когда Португалия входила в состав испанской империи (1578–1640), Испания оказалась вынуждена покупать рабов у торговцев других стран.

Через несколько сот лет после того, как африканцев начали привозить в Новый Свет, когда была в разгаре борьба за запрещение торговли невольниками, колонизаторы, оправдывая работорговлю, вспомнили об индейцах. Стали утверждать, что ввоз рабов из Африки был начат для того, чтобы спасти от вымирания оставшихся в живых. Вспомнили епископа Лас Касаса, прозванного «Апостолом индейцев» за то, что в начале XVI в., рассказывая, об их страданиях, он предложил во имя человеколюбия и спасения индейцев усилить ввоз в Вест-Индию африканцев и, предоставив каждому испанскому колонисту по 12 рабов-африканцев, заменить ими индейцев. Защитники работорговли пытались представить дело таким образом, что если бы не деятельность Лас Касаса, работорговля не стала бы развиваться столь быстрыми темпами.

Конечно, дело было не в Лас Касасе, Кстати, сам он раскаивался, что подал королю мысль усилить ввоз невольников из Африки, ибо «потом он увидел и убедился… что обращать в рабство негров так же несправедливо, как обращать в рабство индейцев, а потому не очень-то мудрое средство он предложил, посоветовав ввозить негров, чтобы освободить индейцев… это не принесло индейцам ни свободы, ни облегчения их участи…» [50, с. 402–404]. Колонизаторы спасали не индейцев. Они спасали свои колонии. Все призывы Лас Касаса остались бы гласом вопиющего в пустыне, если бы испанцев удовлетворял труд индейцев.

В начале XVI в., за очень небольшим исключением, африканцев ввозили в Вест-Индию не из Африки. Захваченных и купленных в Африке рабов отправляли в Европу, там их крестили и затем на невольничьих рынках португальских и испанских городов продавали испанцам. Ежегодно только из Лиссабона отправляли несколько тысяч африканцев.

Ввоз невольников в колонии Нового Света был в Испании королевской монополией, но в 1517–1518 гг. испанский император Карл V в целях расширения ввоза африканцев в испанские колонии предоставил одному из своих придворных монополию на право продажи в течение восьми лет в испанских американских владениях — Эспаньоле, Кубе, Ямайке, Пуэрто-Рико и др. — 4 тысячи рабов ежегодно. Рабов покупали у португальцев и перепродавали испанцам. С этого времени испанское правительство регулярно заключало подобные соглашения. Договоры о праве монопольной продажи рабов-африканцев в испанских колониях Вест-Индии и Америки известны под названием «асьенто» [446].

Количество африканцев, продаваемых Испании, определялось так называемыми единицами индийского товара (Pieza d'India). Если асьенто было заключено на право поставки 4 тыс. рабов в год, это не означает, что речь идет о доставке в колонии именно такого количества рабов. Африканец, который подходил под испанское определение единицы индийского товара, должен был отвечать целому ряду требований. Он должен был быть ростом не менее 180 см, в возрасте от 30 до 35 лет, не иметь никаких физических недостатков и т. д. Если африканцу было на вид более 35 лет, то, например, трое мужчин в возрасте от 35 до 50 лет приравнивались к двум «единицам индийского товара», несколько детей определенного возраста соответствовали «единице индийского товара», грудные дети вообще не засчитывались и т. д. В других странах определение «единицы индийского товара» отличалось от испанского [188, с. 20].

Африканцев привозили в Новый Свет такими изможденными, что иногда было невозможно определить их возраст. Это создавало благоприятные возможности для злоупотреблений со стороны испанских чиновников при определении количества рабов, принимаемых за «единицу индийского товара». Иногда за одну «единицу» отдавалось до одиннадцати африканцев [21, т. I, с. 106]. Поэтому даже приблизительно нельзя установить, сколько невольников было, привезено в испанские колонии по условиям асьенто. Известно лишь, что с самого начала работорговли количество рабов, привозимых в испанские колонии официальным путем, было гораздо меньше количества, привозимого контр а банд но.

Со второй половины XVI в. монополия Португалии в Африке и Испании в Новом Свете стала ослабевать.

Кончалось, уходило в прошлое монопольное владение Испанией и Португалией «всеми землями, как островами, так и материками, уже известными и теми, которые будут открыты в будущем». Это будущее пришло, и новые страны — Англия и Нидерланды, молодые, сильные, — начали свои захваты в Африке и Новом Свете.

В период расцвета абсолютизма в Англии активизировалась британская внешняя политика. Промышленное развитие способствовало расширению английской внешней торговли. Англия была готова перейти от вывоза сырья к вывозу готовых изделий. Появилась необходимость в рынках сбыта и сырья — это была одна из основных причин начала английской колониальном экспансии.

В стране активно проводилась колониальная пропаганд*. В памфлетах того времени излагалась широкая программа действий. Цель — распространение христианства. Средства — любые, вплоть до истребления местных жителей. Захваченные земли (и вновь открытые и принадлежавшие ранее другим государствам, особенно Испании) дадут метрополии золото, колониальные товары, станут рынками сбыта и местом, куда можно будет ссылать преступников, бродяг и т. д. В стране быстро развивалось судостроение.

С середины XVI в. корабли под английским флагом регулярно появлялись около берегов Западной Африки. Торговые экспедиции тогда мало отличались от военных. Англичане неоднократно вступали в вооруженные столкновения с португальцами, которые старались не допускать их высадки на берег. И португальцы, и англичане использовали в своих интересах африканцев, снабжая их оружием и подстрекая к нападению на своих противников [24, т. 2].

Пока у англичан не было колоний в Америке, их торговля в Западной Африке ограничивалась золотом, перцем-малагеттон и слоновой костью. Лишь отдельные, наиболее предприимчивые дельцы, прослышав о прибылях, которые давала работорговля, занимались контрабандной продажей невольников.

Сами англичане считают началом британской работорговли 1562 г., когда английский моряк и пират Джон Хаукинс, узнав, что «негры являются ходовым товаром на Эспаньоле и что негров много на Гвинейском побережье», отправился в Африку [84]. В 1562–1567 гг. он сделал три рейса за невольниками к побережью Сьерра-Леоне и «частично силой оружия, частично другими способами» (поджог деревень, военная помощь одному африканскому вождю и захват в рабство пленных и т. д.) приобрел несколько сот рабов, которых продал на Эспаньоле. Путешествие Хаукинса было субсидировано известными британскими государственными деятелями, а во второй и третьей экспедициях принимала участие в качестве пайщика королева Елизавета I.

За «оказанные Англии услуги» (невольничьи экспедиции, пиратские захваты португальских и испанских кораблей и т. п.) Хаукинсу было пожаловано дворянство. Он получил право именоваться сэр Джон Хаукинс.

После экспедиций Хаукинса Англия официально не занималась работорговлей еще около 100 лет. Однако контрабандисты, используя при захвате невольников методы Хаукинса, продолжали вывозить рабов. В европейских странах в это время создавались многочисленные монопольные торговые компании для захватов и колонизации побережья Африки и островов Карибского моря. Все эти торговые компании имели весьма воинственный характер. У них были хорошо вооруженные суда. Капитаны, отправляясь в плавание, получали негласные приказы захватывать суда чужих стран. В те годы при встрече кораблей в океане трудно было отличить пиратское судно от торгового.

Один из современных авторов пишет, что типичный капитан времен королевы Елизаветы представлял собой курьезное сочетание пирата и ревностного протестанта, который рассматривал католическую Испанию как естественного врага и источник своего дохода.

Голландцы нападали на испанские, французские, английские корабли, англичане — на испанские, французские, голландские, французы — на испанские, английские, голландские… Правительства стран Европы и пираты охотились за сокровищами, которые Испания вывозила из Нового Света. Около Кубы, бывшей в то время местом встреч испанских судов, шедших из Америки в Европу с колониальной добычей, рыскали бесчисленные суда с многонациональными командами и веселым Роджером на мачте. В 1555 г. французские каперы в течение месяца грабили Гавану. В 1628 г. пиратами был захвачен весь «серебряный» флот Испании. Это было немалым ударом по метрополии — от своевременного прибытия очередной партии награбленных сокровищ зависело состояние финансов Испании.

Для Англии пиратство было своеобразной формой первоначального накопления. «Вклады» пиратов в казну помогли Англии выплатить государственный долг. Иногда они официально состояли на службе у государства, иногда правительство поддерживало их тайно. Елизавета I, умная, хитрая и беспощадная королева, открыто покровительствовала пиратам.

В начале XVII в. Англия начала активизировать колониальные захваты в Новом Свете. Прибыли первые поселенцы в Виргинию, была занята часть острова Сан-Кристофер, а в 1625 г. англичане высадились на острове Барбадос, который в дальнейшем стал центром британских вест-индских владений.

В 1631 г. был построен первый английский флот на Золотом Берегу. В то время постройка форта на западноафриканском побережье означала начало работорговли.

Однако закрепиться в Африке англичане пока не смогли. Им хватало внутренних дел: страна шла к революции. Тяжелое экономическое и политическое положение в метрополии привело к временному сокращению колониальной экспансии.

Преемниками португальцев в работорговле и в колониальных захватах стали голландцы. В конце XVI в., завершив буржуазную революцию, Нидерланды быстро превращались в крупнейшую торговую и колониальную державу. Голландцы пришли в Африку, вслед за португальцами пересекли Индийский океан, проникли в Индию и ворвались в воды, омывающие «острова Пряностей».

Несмотря на противодействие португальцев, они построили на Золотом Берегу, недалеко от Сан-Жоржи-Да-Мина, два форта в 1611–1612 гг., заключив договор с местным вождем, там же построили третий форт — Нассау. В 1617 г. они «купили» у африканцев остров Горе и построили там несколько сеттльментов — небольших, всего в несколько строений, поселений, где жили европейские торговцы.

Едва успев закрепиться в Африке, голландцы начали заниматься работорговлей. Нидерландские купцы и моряки не ждали, пока в Новом Свете появятся значительные голландские владения. В течение всей эпохи работорговли голландцы были в основном торговыми посредниками, перепродавая невольников на «своих» вест-индских островах — Кюрасао, Аруба и др. — колонистам других стран.

Именно голландцы в 1619 г. привезли 19 рабов в основанный ими на Американском материке город Новый Амстердам — будущий Нью-Йорк.

В 1621 г. была создана Голландская Вест-Индская компания (Nederlandsche West-Indische Compagnie). Ей давалось на 24 года право колонизации и монопольной торговли в Америке, Вест-Индии и Западной Африке от тропика Рака до мыса Доброй Надежды. В Южной Америке голландцы укрепились в Бразилии и Суринаме. Начиная создавать в этих странах плантационное хозяйство, колонисты потребовали рабов. В 1621–1624 гг. голландцы ввезли в Бразилию 15 тыс. африканцев [315, с. 267].

В 1637 г. голландцы захватили Сан-Жоржи-да-Мину. В 1641 г. к ним перешел форт Святого Антония в Аксиоме. Господство португальцев на Золотом Берегу кончилось.

Европейские форты на Западном побережье Африки 

С этого времени почти вся работорговля португальцев, кроме основанной позднее фактории в Видахе на Невольничьем Берегу, сосредоточилась в районах Анголы и Конго.

В начале XVII в. в число европейских колониальных держав входит Франция.

С окончанием религиозных войн, укреплением французского абсолютизма началось создание колониальной империи. Был образован ряд монопольных компаний, которые должны были способствовать колонизации. Французы захватывают в Новом Свете Кайенну, Мартинику, Гваделупу, часть острова Сан-Кристоф и в начале 40-х годов начинают ввозить туда невольников. Основным районом, где французы захватывали и покупали рабов, была Северо-западная Африка.

Таким образом, к середине XVII в. основные колониальные захваты в районах будущего использования труда африканцев были закончены. Европейские страны, вступившие на путь развития и создания колониальной системы, уже имели владения в Новом Свете — на Американском материке и в Вест-Индии. В колониях начиналось развитие плантационного хозяйства, которое было невозможно без массового применения дешевой рабочей силы. Опыт испанцев, уже использовавших рабов-африканцев в своих колониях, указывал колонистам других стран способ получения дешевых и умелых работников. Создание многочисленных компаний для торговли с Африкой свидетельствовало о том интересе, который европейские страны начали проявлять к африканской торговле в целом, и в особенности к работорговле.

За два столетия своего существования работорговля прошла большой путь. В первом периоде ее развития ясно различаются две фазы. Первая — вывоз рабов-африканцев из Африки в Европу — в Португалию и отчасти в Испанию. Рабы, как указывалось, были в Европе и раньше. Однако появление на невольничьих рынках Европы африканцев не было простым продолжением средиземноморской работорговли.

Еще никогда европейские работорговцы не занимались сами столь систематической «охотой» на невольников, не сталкивались с таким числом рабов — людей другой расы, отличных от них не только внешним, но и внутренним обликом, восприятием окружающего мира, так велико было различие между европейской и африканской действительностью.

Выдача первых асьенто, доставка невольников в Новый Свет сначала из Европы, а потом и непосредственно из Африки — вторая фаза. Это начало, еще очень незначительное, европейско-американской трансатлантической работорговли. Первые колонии, первые сотни невольников. Маленький черный ручеек, связавший Африку с Америкой.

Пройдет еще немного времени, и он превратится в широкую черную реку, которая пересечет Атлантический океан и свяжет надолго в единое хозяйственное целое Новый Свет и Африку.


Работорговля португальцев в Конго и Анголе

Тело Бразилии в Америке, а душа — в Африке. Без негров не было бы Пернамбуко, а без Анголы не было бы негров.

П. Виейра

Меня информировали, что при перевозке пленных негров в государство Бразилию погрузчики и капитаны судов имеют обыкновение держать их столь прижатыми и прикованными один к другому, что у них нет необходимой для жизни свободы движений ….и от этой тесноты, а также от дурного обращения многие из них умирают, а те, которые остаются живы, прибывают в самом жалком состоянии.

Из указа короля Португалии, 1684 г.

В августе 1482 г. португальская каравелла, которой командовал Диогу Као, бросила якорь в устье неизвестной до тех пор европейцам большой реки на западноафриканском побережье. Португальцы назвали ее Риу-ди-Сан-Жоржи. Это была Конго, одна из великих рек Африки. Известие о большой и, как предполагали португальцы, судоходной реке возбудило живейший интерес португальского двора. Као было поручено проникнуть по открытой им реке в глубь Африки. Так португальцы вошли в соприкосновение с одним из немногих существовавших в то время государств в Тропической Африке — государством Конго [229].

Вместе с моряками в Конго отправились миссионеры: началось активное проникновение в страну португальцев и христианства.

В этом были заинтересованы португальцы: дружеские отношения с Конго сулили развитие выгодной торговли, а обращение язычников в католическую веру всегда поощрялось и приветствовалось Ватиканом. Была заинтересована в принятии христианства и африканская знать: ее привлекали некоторые догматы христианской религии, которые, как думали африканцы, могли способствовать сохранению пошатнувшегося авторитета правителей Конго. Помимо этого африканцы рассчитывали на выгодную торговлю с европейцами и на получение от них огнестрельного оружия.

Сначала португальцы, казалось, преуспели в своих замыслах. Строились церкви, ширилась торговля. На рубеже XVI в. португальцы помогли правителю области Нсунди захватить после смерти отца престол Конго. Воцарившись под именем Аффонсу I, он был всецело обязан португальцам.

К этому времени Колумб открыл Америку, а португальцы через несколько лет — Бразилию. С началом освоения Бразилии португальцы столкнулись с той же проблемой дешевых рук, что и Испания в своих владениях Нового Света. Так же как и в испанских колониях, индейцы Бразилии при завоевании их земель португальцами или уходили в глубь материка, или же были истреблены. Колонизация Бразилии привела португальцев к необходимости начать «снабжение» колонии рабами-африканцами.

До этого невольников, доставляемых в Европу, захватывали и покупали около островов Зеленого Мыса, около Аргена, на Золотом Берегу. В испанские колонии отправляли невольников родом также из этих мест. Начинающийся ввоз африканцев в Бразилию сразу потребовал резкого увеличения числа невольников.

Острова Зеленого Мыса, Арген, Сенегал и все Верхнегвинейское побережье в то время не могли еще дать европейцам число невольников, достаточное — по требованиям европейцев — для ввоза в Европу, в Испанскую Вест-Индию и в Бразилию. Португальцы же не имели возможности увеличить число своих людей, которые непосредственно занимались захватом рабов в этих областях, хотя бы потому (но это лишь одна из причин), что у Португалии этих лишних людей не было. Искатели приключении, легкой наживы в эти годы не стремились в Западную Африку, тяжелый климат которой стал быстро известен в Европе. Они предпочитали Новый Свет, Восточную Африку, Ост-Индию… Португальским колониальным властям надо было искать, где при минимальном участии своих подданных они могли бы получать большое число невольников.

И тогда португальцы обратились к Конго, а затем к Анголе, как к возможным источникам невольников для Бразилии [245].

До начала ввоза африканцев в Бразилию, т. е. в течение нескольких первых десятилетий контактов с государством Конго, работорговля не была определяющим мотивом действий португальцев в этом районе Африки. Но затем постепенно поиски серебряных рудников и покупка различных местных товаров отошли на задний план. Португальцы стали требовать только рабов. По-прежнему в Конго отправлялись миссионеры, которые должны были распространять в стране христианство, читать проповеди и т. д. Но теперь, как говорил впоследствии один из руководителей христианской церкви в Конго, Антонио да Соуза, рядом с миссионером стоял работорговец. Была создана монопольная компания по делам работорговли во главе с королем Португалии. Населенные пункты на океанском побережье стали превращаться в места скупки рабов. Полученных невольников на небольших кораблях свозили на остров Сан-Томе. Там после обряда крещения рабов грузили на большие невольничьи суда и отправляли в Бразилию. Нередко крестили не отдельных африканцев, а сразу большую группу или невольничий корабль, уже наполненный рабами. Священник иногда даже не поднимался на палубу. Стоя на причале, он произносил слова молитвы и обряда, поднимал крест и благословлял корабль.

Прибыли, получаемые от работорговли, в Португалии, как и в Других странах Европы, были огромны, и за право заниматься торговлей людьми боролись купцы и колониальные чиновники. Не будет преувеличением сказать, что каждый португалец, приехавший в Конго, стремился стать и становился работорговцем.

Однако организованная система португальской работорговли в этом регионе Африки ведет свое начало все же только с того времени, когда в круг колониальных интересов Португалии была включена Ангола.

В 1560 г., выполняя просьбу правителя Анголы о помощи против государства Конго (с правителем которого португальцы усердно декларировали дружеские отношения!), португальцы высадились в Анголе. Через несколько лет началось завоевание страны. И в это же время, приблизительно с 1570 г., в Бразилии начинается широкое и быстрое распространение культуры сахарного тростника. С этих лет и до середины XIX в. прочно определилось место Конго и особенно Анголы в системе португальских колоний. Мало сказать, что они стали сырьевым придатком Бразилии, без которого она не могла существовать. Бразилия, Конго и Ангола превратились в единое хозяйственное целое.

Миллионы африканцев, вывезенные из Анголы и Конго, создали ту процветающую, сказочно богатую Бразилию, которая затем столетия поддерживала свою дряхлеющую и слабеющую метрополию и много лет имела главное значение в колониальной системе Португалии.

В 1575–1576 гг. на побережье Конго был построен форт Св. Мигуэля — будущая Сан-Паулу-ди-Луанда, будущая работорговая столица Анголы и Конго.

Конго, хотя и ослабевшее к этому времени, оставалось централизованным государством. Здесь, как в любом государстве, было много правительственных чиновников, которые привыкли претворять в жизнь предписания правителя и умели это делать. Буквально в несколько лет португальцы заставили государственную машину Конго работать на нужды работорговли.

Соглашаясь на деятельность португальских работорговцев, правитель Конго рассчитывал на получение больших прибылей от продажи невольников. Но португальцы хотели обойтись без такого влиятельного посредника. В прибрежных населенных пунктах, ставших невольничьими рынками, появились фактории, где размещались купленные рабы. И скоро от правителя Конго стала поступать лишь незначительная часть невольников, большую часть поставляли служащие факторий. Эти официальные представители торговых компаний вставали во главе небольших вооруженных отрядов, забирали с собой товары для обмена, отправлялись в глубь страны и заключали сделки о доставке рабов с правителями отдельных областей.

Со своей стороны, африканские вожди вскоре также начали приводить группы невольников на побережье. Так, например, был основан невольничий рынок в Мпинди, все больше продавали рабов в Луанде, затем крупными пунктами сбора, покупки и вывоза невольников стали Кабинда, Лоанго, Малембо и другие селения.

Постепенно складывалась система помбейруш, получившая впоследствии распространение не только в Конго и Анголе, но и в другой португальской колонии — в Мозамбике. «Помбейруш, первоначально португальцы — агенты постоянных резидентов в крупных торговых центрах, затем доверенные рабы-африканцы или мулаты, которых португальцы специально обучали торговать рабами и вести караваны рабов. Название “помбейруш” происходит от слова Пумбо, испорченное Мпумбу, т. е. страна бавумбу, одного из подразделений народа батеке.

Путь помбейруш в XVII в. лежал из столицы Анголы Сан-Паулу-Ди-Луанда в столицу Конго Сан-Сальвадор, а оттуда через провинцию Мбатта в область Окаяга и Пумбо. По этому пути шли бесчисленные караваны рабов, несших к тому же ценные товары глубинных районов — слоновую кость, дорогие ткани местного ремесленного производства и пр…

Обязанность постоянных резидентов в Мбанза-Конго, в Мпппди и других городах заключалась в том, что они принимали рабов, которых им приводили помбейруш» [229, с. 173; 312, с. 739]. Эти же резиденты, впрочем, как и остальные португальцы, покупали рабов и для себя, с тем чтобы потом их выгодно перепродать на невольничьи корабли.

Очень скоро португальские власти отказались от посылки, в глубь Африки служащих торговых компаний. Они приводили на побережье недостаточное число невольников и много рабов присваивали себе, получая от их продажи непосредственно капитанам невольничьих кораблей большую прибыль.

Теперь от побережья в различные районы, например через страну батеке, которые стали крупнейшими посредниками в работорговле, португальцы отправлялись в длительные работорговые экспедиции во главе небольших групп африканцев, затем португальцев сменили мулаты. Из Анголы они шли через Конго в глубинные районы континента, скупая по дороге рабов, и возвращались обратно во главе больших невольничьих караванов.

Вскоре после того, как португальцы начали вывоз африканцев из Анголы, они стали провоцировать столкновения между последней и государством Конго. Основная цель была получение большего числа невольников, ибо почти всех военнопленных продавали португальцам. Но португальцам важно было так же ослабить и тех и других, чтобы уменьшилась опасность сопротивления африканцев европейцам.

Первый завоеватель Анголы, Д. Новаиш, использовал войска правителя Конго против племен Анголы. Затем, захватив часть Анголы, он стал «добывать» невольников не только в этих областях, но и систематически совершая работорговые налеты на провинции Конго. Подобным образом поступали все последующие колониальные деятели.

Начиная с последней четверти XVI в. в Анголе и Конго идет бурное развитие работорговли. В покупке и перепродаже невольников принимали участие фактически все португальцы, жившие в колониях, — от губернатора до самых низших колониальных, чиновников. Активно торговало рабами духовенство. Духовенство и работорговля — это особая, очень важная тема в истории Анголы и Конго. Стяжательство служителей церкви, тайное и явное участие их в работорговле доказывается многочисленными документами и свидетельствами современников. Венец всех этих «деяний» отцов церкви — процесс по обвинению в работорговле епископа Конго и Анголы Мануэла Баптисты в первой половине XVII в. [312, с. 335–339].

Как развивалась трансатлантическая работорговля в других областях Африки? Напомним коротко главные этапы ее развития. Европейцы застали сравнительно небольшое развитие рабства в Тропической Африке. Оно существовало, но рабовладельческий уклад не играл большой роли в жизни общества. Рабов было немного, основным источником их пополнения были межплеменные войны. Но никогда в рассматриваемых нами частях континента войны не велись специально ради захвата рабов. Распространено было долговое рабство, обращали также в рабство за определенные обычным правом преступления. В целом обращение с рабами не было жестоким, и зависимость невольников уменьшалась от поколения к поколению. Работорговля, хотя и была распространена повсеместно, нигде, за исключением районов, связанных с транссахарской или арабской работорговлей, не имела большого значения.

На всем западном побережье Африки процесс постепенного, расширения работорговли, «втягивания» в нее африканцев, приспособления обычного права к запросам работорговцев растянул я на три века.

От межплеменных войн к войнам ради захвата невольников, затем к разбойничьим набегам, внезапным нападениям на селения с целью захвата рабов, к продаже в рабство людей своего родного племени и приспособлению норм обычного права к требованиям работорговцев и, наконец, к повсеместному развитию «киднэппинга» — воровства, похищения и продажи любого человека, которого ты в состоянии захватить, пока он не захватил тебя, — вот путь развития работорговли в Тропической Африке.

В Конго и Анголе португальцы заставили африканцев пройти весь путь развития работорговли чуть больше, чем за полвека. И ни в одном районе Африки зависимость развития работорговли от требований европейцев не прослеживается так, как в Анголе и Конго.

Процесс работорговли в этих странах, особенно в первые полтора столетия после своего начала, по сравнению с другими областями был наиболее варварским. Нигде больше захват невольников не сопровождался такими бесчисленными бесчинствами и грабежами. В других областях Африки европейцы сами не шли в глубь континента за рабами. Невольников приводили африканцы. Здесь португальцы с огнестрельным оружием, с военным опытом и боевой сноровкой европейцев сами возглавляли отряды охотников за невольниками.

Вывоз рабов из Африки в Америку

Уже говорилось о том, что, как только была создана компания по торговле невольниками, отдельные агенты, минуя правителя Конго, отправлялись за рабами, скупая их у отдельных вождей.

Вассалы правителя Конго, почувствовав поддержку европейцев и получая много товаров в обмен на рабов, начали стремиться к самостоятельности, не подчиняться распоряжениям правителя государства. Разжигание работорговли вело к децентрализации государства Конго. Как следствие развития работорговли началось возвышение Сойо, правитель которого умело использовал выгоды посреднической торговли.

Правители удаленных провинций — небольших политических объединений, ранее вассальные королю Конго, выходят из повиновения. Они развязывают войны и междоусобия с единственной Целью захватить как можно больше военнопленных для продажи их комиссионерам. Войны, которые раньше вспыхивали лишь, в периоды междуцарствий и никогда не были ни продолжительными, ни кровопролитными, становятся постоянно действующим фактором в жизни государства. Деятельность португальцев-комиссионеров окончательно ушла из под контроля короля Конго…

Вопрос о работорговле, ее страшных последствиях для Конго, просьбы “упорядочить” ее становятся настойчивым лейтмотивом переписки Аффонсу с королем Португалии в последние четверть века его правления (Аффонсу I умер в 1543 г.). Он писал, «что работорговля привела его страну в состояние анархии. Воры и злоумышленники могут схватить любого из его подданных — даже сыновей знати и собственных сородичей его, короля, и увести их в рабство» [229, с. 177; 245, с. 260]. Аффонсу просил также короля Португалии «не обращать в рабство свободных баконго» [232, с. 177].

А португальцы настойчиво требовали новых и новых невольников. Вожди {ни в Анголе, ни в Конго не успели еще выделиться работорговцы-африканцы, не бывшие вождями племен) стали отдавать им преступников, осужденных к продаже в рабство. Следующим шагом было расширение перечня преступлений, за которые человека, а затем всю его семью продавали в рабство чужеземцам. Если в остальных местах западноафриканского побережья процесс приспособления норм обычного права к запросам работорговцев закончился в начале XVIII в., то в Анголе и Конго преступления, за которые ранее полагалась смертная казнь, уже со второй половины XVI в. наказывались продажей в рабство европейцам.

Португальцы, организовывая разбойничьи набеги за пленными, начали привлекать в свои отряды африканцев других племен. В частности, в их отрядах были нередки воины жага, племени воинственного и храброго [14, т. 6, с. 342]. Таким образом, здесь мы видим усиление и разжигание португальцами исторически сложившейся вражды между жага и народами Конго. Португальцы в этом случае выступают в роли «наставников», организуя вместе с жага планомерный разбой и затем угон в рабство пленных.

Каждый год из Анголы и Конго вывозили по нескольку тысяч рабов. Прибыли от работорговли получали не только отдельные португальские предприниматели. Много денег от продажи невольников шло в королевскую казну. Кроме того, еще уплачивалась пошлина за каждого раба, вывезенного из Африки в Бразилию, в размере 3 мильрейсов. В 1575–1592 гг. из Анголы в Бразилию было вывезено 52 053 раба; казна получила 156 159 мильрейсов [244, т. 1, с. 235).

С начала XVII в. работорговля становится основой всей деятельности португальцев в Анголе и Конго. Это наглядно видно по официальным документам. Так, в королевской инструкции 1607 г. губернатору Анголы сначала подчеркивалась важность работорговли, затем губернатору предписывалось проводить политику, которая бы поощряла покупку рабов и увеличивала рыботорговлю, с тем чтобы увеличить налоговые поступления в королевскую казну, — для этого надо было обеспечить нормальные условия для работорговли: беспощадно подавлять восстания коренного населения, усиливать обороноспособность колонии… и только подчеркнув эти гарантии для работорговцев, инструкция упоминала, что в функции колониального администратора входит также распространение христианства [14, т. 5, с 264–275].

В XVII в., когда снова началась война с Ндонго, португальцы, используя сложившуюся у африканцев практику, все чаще требуют от побежденных дани в виде большого числа рабов, помимо тех, которые были захвачены в плен во время сражений.

Африканцы, в свою очередь, выступая против притеснений португальцев, прекращали посылать и продавать им рабов. Так, например, делали правители Ндонго, так неоднократно поступала Нзинга Мбанди Нгола. Это свидетельствует, в частности, о том, что работорговля еще не приобрела в это время определяющего влияния на народы Анголы и Конго.

У нас нет сведений о том, что в других районах Африки европейцы требовали дань рабами. Ни по одному району Африки нет материалов о том, что африканцы, сопротивляясь европейским бесчинствам, прекращали работорговлю. При постепенном развитии торговли невольниками африканцы шли навстречу требованиям европейских работорговцев. Они не только никогда не прекращали поставку рабов на побережье, но, наоборот, за право посредничества, за возможность доставить европейцам большее число невольников враждовали (например, вожди Видаха и Ардры). Действия африканцев в Анголе и Конго говорят не только о насильственном навязывании португальцами темпов работорговли, но и о том, что тот объем работорговли, который требовали португальцы, был еще не по силам африканцам и не принимался ими даже чисто психологически.

Усилиями португальских колониальных властей к середине XVII в. на западном побережье европейская работорговля более всего была развита в Анголе. В книге О. Даппера, написанной на основе сообщений европейских мореходов и работорговцев, собранных во второй половине XVII в., отмечено, что португальцы вывозят из Анголы не менее 15 тыс. невольников ежегодно. «Именно кровью этих несчастных португальцы приобрели великие блага, которыми они владеют в Новом Свете» [313, с. 368J.

Общее число рабов, вывезенных только из Анголы, не считая Конго, за столетие (с 80-х годов XVI в. по 80-е годы XVII в.), некоторые историки оценивали в миллион человек [40, с. 287].

Со второй половины XVII в., когда Португалия вернула себе самостоятельность, а голландцы были изгнаны из Анголы, для Конго и Анголы начинается новый этап развития европейской Рыботорговли.


Глава II. ВОСТОЧНАЯ АФРИКА И ОСТРОВА ИНДИЙСКОГО ОКЕАНА (XVI–XVIII вв.)

Работорговля! Все знают, что значит это страшное слово, которому не должно быть места в человеческом языке.

Жюль Верн

Диогу Као достиг Конго и Анголы. Он был убежден, что близка южная оконечность Африки и недалека Индия.

Сообщение об его успехах сыграли для Португалии несколько неожиданную роль. Уверенность в том, что Португалия находится уже у входа в Индийский океан, «заставила короля Жуана II и его соратников отказаться от предложенного Колумбом в те же 1483–1484 гг. плана достичь Восточной Азии или Индии, плывя на запад через Атлантический океан. Если бы король Жуан согласился на предложение генуэзца, честь открытия Америки принадлежала бы Португалии» [246, с. 347–348].

Через несколько лет для дальнейшей разведки побережья в южном направлении Западного берега Африки были посланы два военных корабля, каждый водоизмещением всего около 50 т. Их сопровождало небольшое судно с провиантом. Экспедицию возглавлял опытный моряк Бартоломеу Диаш. Исторических свидетельств о том, что целью плавания Диаша была Индия, нет. Он должен был лишь продолжить путь Диогу Као вдоль побережья. Корабли вышли из Лиссабона в августе 1487 г. После того как был пройден 29° ю. ш., поднялся сильный ветер. Борясь с волнами, с нетерпением ожидая конца шторма, португальцы, не заметив этого, в конце января 1488 г. привели в исполнение многолетнюю мечту мореплавателей — достигли южной точки Африканского материка и обогнули его.

Диашу удалось дойти до реки, названной им Риу-ди-Инфанти (современная р. Грейт-Фиш). Здесь он был вынужден повернуть назад: корабли были истрепаны бурей, не хватало припасов, усталые матросы отказались плыть дальше.

На обратном пути, примерно в середине августа 1488 г., португальцы наконец увидели мыс, которому Бартоломеу Диаш дал название мыс Бурь «из-за ужасных штормов, которые они выдержали, огибая его в первый раз. Когда же они вернулись в Португалию, король дал этому мысу более приятное название — мыс Доброй Надежды, так как он пробудил добрую надежду найти по другую сторону от него дорогу в Индию…» [80, Dec. 1, Liv. III, cap. 3].

Результаты плавания Диаша, несмотря на то что было сделано основное — доказана возможность входа в Индийский океан, разочаровали португальский королевский двор. Индия оказалась слишком далекой и труднодоступной.

Только через девять лет после возвращения Диаша, в июле 1947 г.[1], флотилия из четырех судов снова покинула Лиссабон. Васко да Гама, поставленному во главе экспедиции, были даны инструкции спешить, насколько это возможно, к берегам Индии. В Португалии уже знали об открытиях Колумба. Испанцы, казалось, первыми достигли Индии, были близки к Китаю. Португалия торопилась, боясь, что Испании достанутся все выгоды от торговли с Индией. Кроме того, она спасала свое реноме самой сильной морской державы.

То, что увидели португальцы на восточном побережье Африки, было для них полной неожиданностью. Ничего похожего на Западную Африку, к этому времени уже хорошо им известную. Большие богатые города, арабская речь, восточная пышность. Португальцы плыли от города к городу, их приветливо встречали, охотно рассказывали о дальнейшем пути, давали лоцманов. Неизвестно, смог бы Васко да Гама достичь Индии, если бы правитель Малинди не разрешил присоединиться к экспедиции известному на Арабском Востоке лоцману Ахмаду Ибн Маджиду, который и привел португальские корабли в Каликут [253].

Впоследствии Ибн Маджид был свидетелем кровавых подвигов португальцев, их издевательств над его соотечественниками.

«Пришли в Каликут франки…

в году девятьсот шестом с лишком,

Продавали там, и покупали, и владели,

подкупали и притесняли…» — писал он.

В сочинениях арабских авторов того времени звучит горький упрек Ибн Маджиду, проложившему португальцам, как казалось его современникам, путь к Индии.

В задачу нашей работы не входит описание Восточной Африки ко времени появления там португальцев. Поэтому мы ограничимся краткими сведениями.

Со времени начала арабских завоеваний, с VII в. н.э., на восточное побережье Африки проникают арабы. Это было не кратковременное завоевание. Арабы остались здесь, основали на побережье и прилегающих островах торговые поселения, ставшие со временем городами. Арабы занимались главным образом торговлей (со временем к ним присоединились торговцы из Индии и Ирана). В Африке они покупали и захватывали рабов, выменивали слоновую кость, золото. Меновыми товарами служили главным образом хлопчатобумажные ткани, бусы, как правило индийского производства. Рабов и слоновую кость отправляли в страны Востока. На побережье невольники работали на плантациях гвоздики, которую арабы, как и слоновую кость, вывозили на Восток. Оттуда ее отправляли еще дальше, — гвоздика относилась к дорогим и редким специям.

Ко времени появления португальцев восточноафриканские сфабо-суахилийские поселения были средним звеном в хорошо налаженной торговой системе Индия — Восточная Африка — страны Востока и Индия. Имеются также данные, свидетельствующие, что восточноафриканские города поддерживали торговые отношения с африканскими торговцами на западноафриканском побережье, в частности в Анголе. По-видимому, существовала трансафриканская торговля, континент пересекали торговые пути.

У восточноафриканских арабов существовала организованная система торговли невольниками. Арабы-торговцы, в сопровождении вооруженного отряда, отправлялись в глубь Африки с караваном невольников, несущих товары для обмена на слоновую кость и золото, а рабы-носильщики, пришедшие с арабами, помогали нести груз и охранять невольничий караван. До появления европейцев в Восточной Африке здесь уже существовали определенные маршруты невольничьих караванов, которые вели к рынкам на побережье. Наиболее крупными городами на берегу были: Килва, Софала, Момбаса, Малинди, Ламу, Занзибар, расположенный на одноименном острове, и др. В каждом из этих городов имелся большой невольничий рынок.

Много рабов использовали в хозяйстве арабских поселений на плантациях, однако основную массу невольников отправляли в страны Азии. Некоторые исследователи сообщают, что в Турцию, Аравию и Персию африканцев вывезли столько, что в отдельных районах этих стран они составили заметную часть населения.

В IX в. (850, 869, 871 гг.) в Иране прошли восстания рабов-африканцев, из которых там были сформированы воинские отряды.

В Индии до сих пор в отдельных областях, например в Бенгалии, есть деревни, где население почти сплошь африканского происхождения. Даже в Китае, куда постоянного ввоза рабов-африканцев не было, встречались чернокожие невольники.

Таким образом, в отличие от западноафриканского побережья, работорговля на экспорт существовала в Восточной Африке до появления там европейцев. Вывоз невольников в страны Востока был, несомненно, весьма значительным.

Так, некоторые исследователи считают, что общее число невольников, отправленных из областей Восточного Судана через Красное море и из Восточной Африки через Красное море и Индийский океан в мусульманские страны Азии за 800–1500 гг. (то есть до появления европейцев на восточноафриканском побережье), может быть определено как 2 100 000 человек [346, с. 22]. С появлением европейцев работорговля постепенно возрастает, но все же в целом вывоз рабов из Восточной Африки и страны Востока превышал вывоз невольников в колонии Нового Света.

После того как португальцы достигли Индии и островов Пряностей, для внешней политики метрополии важнейшем стало создание и сохранение громадной по тем временам колониальной империи. Было определено и место в ней Восточной Африки.

Восточная Африка становилась промежуточным опорным пунктом на пути в Индию. Это место должно было быть спокойным и безопасным, где корабли и их экипажи могли бы отдохнуть, пополнить припасы и, если нужно, произвести ремонт су-лов. Лишь в дальнейшем, значительно позже, Восточная Африка стала для европейцев одним из районов вывоза рабов. Пока же на очереди было полное подчинение побережья португальскому контролю.

Португальцы быстро поняли, что они смогут стать равноправным партнером в торговле с Индией, только если в их руках будут все африканские товары. Для этого надо было разор-гать исторически сложившиеся торговые связи между Восточной Африкой и Индией, сломать торговую монополию арабов и занять их место в этой системе торговли.

Все это было выполнено португальцами в течение первого десятилетия XVI столетия, века наивысшего расцвета колониальной мощи Португалии.

История свидетельствует, что «португальские колонизаторы нанесли смертельную рану своеобразным африканским цивилизациям, существовавшим в зоне их экспансии. В частности, на них история должна возложить ответственность за разрушение и уничтожение своеобразных городов-государств суахили, находившихся на весьма высоком уровне социально-экономического и политического развития, а также за искусственный разрыв исторически сложившихся связей между народами Африки и Азии)» [245, с. 108].

В конце июня 1505 г. восемь португальских кораблей под командованием Франсиску Алмейде вошли в гавань Килвы. Несмотря на готовность правителя Килвы откупиться богатыми подарками и даже предложение платить португальцам регулярную дань, Килва была захвачена и полностью разграблена. Затем там был построен укрепленный форт.

Через полтора месяца португальские корабли подошли к Момбасе. Город был захвачен и полностью разграблен, большинство жителей убито. Так же как и в Килве, а затем и в Софале, здесь был построен форт.

После того как в 1509 г. португальцы разбили соединенный флот Египта и султана Гуджерата, Португалия на столетие стала безраздельной владычицей Индийского океана.

На восточноафриканском побережье португальское господство утвердилось после подавления упорного ожесточенного восстания в Софале (1512), когда там, по выражению хрониста, против португальцев «восстала вся земля», и окончательно — после разгрома правителя Момбасы (1526 г.).

После этого, уже не встречая сильного сопротивления, португальцы возвели в наиболее выгодных в стратегическом и торговом отношении районах восточноафриканского побережья укрепленные крепости, как это было в свое время сделано ими и на западном побережье. Был построен форт Мозамбик, затем — крепости Моссуржи, Сан-Лоренсу, Санту-Антониу, Сан-Жуан-до-Ибо, Сан-Жуан-да-Боа-Виста и др. В это же время, подавив сопротивление местного населения, португальцы захватывают острова Занзибар и Пембу.

Административно-политическим центром португальских владений на восточноафриканском побережье стал форт Мозамбик, построенный в 1507 г.

Рабство и работорговля в португальских владениях Восточной Африки были в то время развиты менее, чем в западной части континента. Голландский путешественник Линшоттен сообщал, что предметами восточноафриканского экспорта в Индию были золото, слоновая кость, амбра, эбеновое дерево и рабы. Рабы-африканцы, более сильные и выносливые, чем индийцы, использовались в азиатских колониях Португалии [9, с. 417]. Их нередко брали также матросами на торговые суда, чтобы освободить моряков-европейцев от самых тяжелых и грязных работ.

В 1641 г. голландцы захватили Луанду. Этим был нанесен удар по Бразилии — для португальцев оказался закрытым самый крупный невольничий рынок Западной Африки.

В Португалии было решено начать вывоз рабов в Бразилию из Мозамбика. В 1644 г. португальский невольничий корабль, полный рабов, отплыл из Мозамбика в Бразилию. Нам не удалось найти сведений о вывозе рабов из Восточной Африки в Бразилию до этой даты. Возможно, это были одни из первых восточноафриканцев, попавших в Америку. Сколько было отправлено невольничьих кораблей из Мозамбика в Бразилию в те годы, неизвестно. Много рабов вывезти не могли: все-таки по тем временам слишком долог, труден и опасен был путь от Мозамбика до Бразилии. Однако какое-то число невольников в Новый Свет везли, недаром в то время — а это была эпоха монопольных торговых компаний — португальская колониальная администрация настаивала, чтобы работорговля на восточном побережье была открыта для всех предпринимателей. Бразильские же колонисты признали африканцев из Мозамбика более выносливыми, чем из Анголы, и это определило высокие цены на уроженцев Восточной Африки. Король разрешил выдачу лицензий частным предпринимателям на право вывоза невольников из Мозамбика.

В 1648 г. португальцы возвратили себе Анголу. Поэтому вывоз рабов из Мозамбика в Бразилию не возрастал; было проще и выгоднее везти в Америку невольников из Анголы. По всей вероятности, большее число невольников, чем в Новый Свет, португальцы вывозили из Восточной Африки в свои владения в Индии и Аравии.

Острова Индийского океана, где в будущем будут созданы европейские переселенческие колонии — Маврикий, Реюньон, Родригес, Сейшельские и Коморские острова, — находились в это время, кроме Маврикия, почти совершенно вне сферы колониальных интересов европейских стран. Сейшельские острова были издавна известны арабским и индийским мореплавателям. В 1609 г. по пути в Индию остров посетил английский корабль. В XVII и начале XVIII в. Сейшельские острова служили местом встреч и пристанищем пиратов разных страхи.

На Коморские острова, где с XV–XVI вв. жили арабы, в XVII — начале XVIII в. по пути в Индию или из Индии в метрополию заходили изредка голландские, французские или английские суда. Гораздо чаще там высаживались пираты. Как и Сейшельские, Коморские острова в то время были международным убежищем для корсаров.

К 1513 г. относятся первые упоминания португальцами острова Санта-Аполония. В конце 30-х годов XVII в. на нем высадились французы. Остров был объявлен французским владением и получил название Бурбон. К середине XVII в. относятся первые попытки развития на Бурбоне плантационного хозяйства.

Остров Маврикий был известен арабским мореходам с VIII в., но оставался необитаемым и в то время, когда к острову подошли португальские корабли. Принято считать, что это была экспедиция Д. Фериандиша.

В 1598 г. на острове высадились голландцы, назвали его Маврикием в честь принца Мориса Оранского. Некоторое время Нидерландская Ост-Индская компания использовала остров как стоянку для голландских кораблей на пути в Индию. Затем была сделана попытка колонизации острова: голландцы посадили на Маврикии сахарный тростник, табак, завезли домашний скот. С Мадагаскара были привезены рабы.

В начале XVII в. население Маврикия составляло около 300 человек, включая невольников.

Таким образом, на восточном побережье Африки и на островах Индийского океана трансатлантическая работорговля в XVI — начале XVII в. практически не велась. Вывоз невольников в Бразилию почти прекратился с изгнанием голландцев из Анголы. Торговцам других стран пока было довольно рабов на западноафриканском побережье. На островах Индийского океана, за исключением Маврикия, плантационное хозяйство еще отсутствовало.

Несмотря на усилия Португалии сохранить свою морскую и торговую монополию, в Индийском океане появились корабли других европейских стран. На смену португальцам шли голландцы, англичане, французы. Велась оживленная контрабандная работорговля и торговля тканями, оружием, золотом и пряностями. Англичане начали вывозить рабов на свои острова в Вест-Индии и из Восточной Африки, с Мадагаскара [276, с. 177; 305, с. 160].

* * *

В 1677 г. в Англии уже было широко известно, что колонисты островов Вест-Индии и континентальных американских колоний сами посылали корабли за рабами на Мадагаскар и в Восточную Африку. В 1678 г., например, на остров Барбадос в течение двух месяцев пришли три невольничьих корабля с Мадагаскара. Они доставили на остров 900 рабов. В 1681 г. губернатор Барбадоса заявил, что в последние семь лет с Мадагаскара на Барбадос было привезено большое число рабов. Массачусетс, Нью-Йорк, Виргиния — все эти колонии занимались прямой работорговлей с Мадагаскаром и Восточной Африкой. Несколько невольничьих кораблей совершали постоянные рейсы из Нью-Йорка на Мадагаскар или в Восточную Африку [21, с. 93, 94, 95, 274].

Однако второй европейской державой (после Португалии), которая стала регулярно вывозить в свои колонии рабов из Восточной Африки, была Франция.

Обычно, когда речь идет о европейской работорговле в Африке, подразумевается вывоз африканцев в колонии Нового Света — в Северную и Южную Америки и острова Вест-Индии. В отношении французской работорговли на восточноафриканском побережье это не совсем верно. Французские торговцы лишь изредка отправляли оттуда невольничьи корабли в Сан-Доминго и другие вест-индские острова. В основном они везли рабов в свои колонии на Маскаренские острова — Иль-де-Франс (совр. Маврикий), Бурбон (совр. Реюньон), Родригес, небольшое число невольников вывозили на Коморские и Сейшельские острова. Рассказ о работорговле и рабстве на островах Индийского океана начнем с Коморских островов.

Коморские острова состоят из 6 островов, расположенных в Мозамбикском проливе между Мадагаскаром и Восточной Африкой. Еще тогда, когда Коморские острова не имели постоянного населения, их посещали пиратские и торговые суда. Для пиратов это было удобное место длительных стоянок, во время которых делили добычу, отдыхали, чинили корабли и обдумывали планы на будущее. Для восточноафриканских арабов Коморские острова являлись местом отдыха на их торговом пути к Мадагаскару, а со временем — и перевалочным торговым пунктом. Арабы везли на Мадагаскар индийский хлопок, который они или вывозили из Индии или покупали у индийских купцов в Восточной Африке. На Мадагаскаре в обмен они получали продукты, среди которых наибольшим спросом пользовался рис. На восточном побережье этот рис особенно высоко ценили в Килве и Малинди.

Постепенно на Коморских островах появилось — сначала крайне немногочисленное — население. Как и суахилийцы, эти люди были в целом афро-арабского происхождения, но встречались среди них и выходцы с Мадагаскара и, вероятно, из Индии. Бывшие пираты, которым надоела их вольная жизнь, сбежавшие или отставшие с кораблей моряки, кто-то, кому просто надо было на время исчезнуть, искатели приключений, которые существовали в любую эпоху… Разные люди обосновались на Коморских островах, их происхождение не тема нашей работы. Они там появлялись и оставались, иногда нанимались матросами на корабли, шедшие из Африки к Мадагаскару, но большей частью становились лоцманами, переводчиками. Вскоре следом за этими людьми пришли те, кто увидел, что Коморские острова стали не только безопасным местом, — пираты практически уже не тревожили коморцев, — но и местом, где можно выгодно торговать.

В 1598 г. Коморские острова посетил первый европейский корабль — голландский. Моряки были встречены местным правителем, которого сопровождала свита, одетая в богатые одежды. К этому времени Коморские острова вели весьма выгодную самостоятельную торговлю и с африканскими купцами, и — через Мозамбик — с португальцами. Они обменивали продукты на хлопок и продавали португальцам рабов, родом с Мадагаскара, по цене в десять раз выше той, за которую они были куплены [19, т. 2, с. 83–85].

Коморские острова стали местом, где моряки могли купить или выменять свежую и недорогую провизию: коморцы в изобилии разводили домашнюю птицу, выращивали фрукты, охотно выменивали на них одежду, бумагу, лезвия для мечей. На островах существовало домашнее рабство. Число невольников было одним из признаков достатка человека. Рабы приумножали богатство господина, работая в садах, в хозяйстве, выполняя всю домашнюю работу. Торговые связи коморцев росли, на острова прибывали новые поселенцы.

С 1785 г. начался конец расцвета Коморских островов. В этом году был первый разбойничий набег сакалава, которые пришли с северо-запада Мадагаскара. С этого времени каждые три-четыре года с началом северного муссона несколько сот больших лодок с работорговцами-сакалава появлялись на Коморских островах. Сакалава хозяйничали здесь в течение трех месяцев, пока не начинался южный муссон. Они захватывали в рабство всех, кого могли найти, — лишь самые богатые могли выкупить себя, а выкупив, уезжали с Коморских островов. Они убивали скот, разрушали каменные здания, сжигали дома и посевы. Это были сакалава-малагасийцы, но лоцманами у них и проводниками на островах были местные арабы, или, как говорят современные историки, суахилизированные малагасийцы [275, с. 74–75]. С началом южных муссонов сакалава отбывали домой.

Коморцы, спасшиеся от первых набегов, пытались получить помощь, защиту от сакалава. Они просили ее у португальцев, обращались в Бомбей к англичанам. Ответа не было. Тогда оставшиеся в живых ушли с Комор.

В 1823 г. экспансия народа мерина привела к поражению сакалава и частичному обращению их в рабство. Таким образом был положен конец рейдам сакалава на Коморские острова. Но захватывать в рабство на Коморских островах было уже некого. Коморы фактически снова стали пустынными.

К этому времени определяющей политической силой Восточной Африки и района Индийского океана стали Англия и Франция. Изменения в хозяйственной и политической структуре островов Индийского океана были таковы, что естественное переселение местного населения с Африканского континента на острова прекратилось. Коморские острова стали владением Франции.

Современный Маврикий, задолго до того как его берега увидели европейцев, посещали финикийцы, малайские и арабские моряки. Постоянного населения на острове не было. Моряки запасались пресной водой, пополняли охотой запасы провизии, производили небольшой текущий ремонт судов.

В 1512 г. португалец П. Маскаренас, плывя к островам Пряностей, «натолкнулся» на неизвестный ранее европейцам остров н назвал его Санта-Аполлония. Потом этот остров получил имя Бурбон и еще позже — Реюньон. В это же время Д. Фернандиш обнаружил неподалеку остров, названный им Лебединым, — португальцы приняли за лебедей многочисленных в то время птиц додо. В 1538 г. еще один португалец, Д. Родригес, «нашел» остров, названный затем его именем. Все три острова получили имя по их европейскому первооткрывателю — Маскаренские острова.

Португальцы или не хотели, или не успели начать освоение Маврикия и Бурбона. На морских дорогах Португалию вскоре сменили Нидерланды, и в 1598 г. на острове, как уже говорилось, высадились голландцы. Они привезли на остров невольников с Мадагаскара и попытались, используя труд рабов, организовать вывоз с Маврикия черного дерева, обширные леса которого в то время росли на острове. Голландцы же ввезли на остров сахарный тростник, хлопок, табак; с Явы завезли оленей, колонисты разводили домашний скот. Плантационное хозяйство голландцы и не пытались создавать — слишком малочисленно было население. Когда в 1710 г. голландцы ушли с Маврикия, там было не более 300 человек поселенцев и около 600 рабов. Невольники, воспользовавшись растерянностью своих хозяев после ухода голландцев, бежали в горы. Именно с них ведут начало маврикийские мароны.

В 1715 г. француз капитан д'Арсель, который вез кофейные саженцы с Аравийского полуострова на Бурбон, узнав, что на Маврикии голландцев уже нет, пристал к острову и провозгласил его французским владением, дав ему название Иль-де-Франс. В 1722 г. Иль-де-Франс и Бурбон стали собственностью Французской Ост-Индской компании.

Прежде чем перейти к рассказу о создании плантаций и развитии работорговли на Иль-де-Франс и Бурбоне — еще несколько слов о пиратах.

Широко известна, особенно благодаря увлекательным приключенческим романам, бурная деятельность пиратов около берегов Нового Света — в Карибском море, около Флориды, у побережья Центральной Америки и в других местах. Гораздо менее известны пираты Индийского океана, хотя они были весьма многочисленны и в жестокости не уступали своим собратьям из Атлантического океана.

До появления европейцев в Индийском океане пираты в основном промышляли, причем в очень широких масштабах, в Средиземном море, в Персидском заливе около берегов Аравии. Побережье Персидского залива в том месте, где сейчас находятся Арабские эмираты, называлось Пиратским берегом. Арабские пираты, малайские, суахилийские… Морские пути между Индией и Восточной Африкой, Мадагаскаром издавна слыли опасными, где можно было быть захваченным в рабство и проданным на многочисленных невольничьих рынках Востока и Африки.

Следом за первыми европейскими мореплавателями появились пираты-европейцы. Вместе со своими малайско-арабскими коллегами по профессии они начали грабить все встречающиеся им суда, независимо от их флага.

В середине XVII в. в Вест-Индии закончился колониальный раздел островов и началось их хозяйственное освоение: создавались плантации, налаживались экономические и транспортные связи между островами. Каждая колония уже умела защитить себя. Пиратам в Вест-Индии становилось жить все труднее. Время джентльменов удачи для Вест-Индии подходило к концу, и они стали перебираться в Индийский океан, где и занимались своим пиратским промыслом первые десятилетия XVIII в. Когда правительства европейских стран начали усиленную борьбу с флибустьерами в Индийском океане, то одни из них были схвачены, казнены или отправлены в тюрьмы, другие ушли с кораблей и растворились в пестрой сутолоке колонистов, торговцев и моряков, третьи, скопившие немного денег, купили земельные участки на островах — со временем некоторые из них стали зажиточными добропорядочными колонистами и забыли свое бурное прошлое [460, с. 24].

И здесь же, в Индийском океане на севере Мадагаскара у современного Диего-Суареца, в конце XVII в. была создана пиратами республика Либерталия — страна Свободы, просуществовавшая около тридцати лет… [198, с. 51, 98–118]. Французская колониальная администрация пыталась использовать пиратов под видом каперов. Каперство в то время было официально разрешено французским правительством. В частности, М. Лябурдоннэ, один из губернаторов Маврикия и Бурбона, много сделавший для развития островов, покровительствовал каперам. В последующие годы вплоть до Американской войны за независимость каперы, при негласной поддержке властей, совершали налеты на суда стран, воевавших с Францией. Так, в архиве Порт-Луи сохранились материалы о том, что за 1779–1782 гг. было совершено 29 каперских налетов на английские суда.

Часть добычи каперов шла в казну колонии. Так колонисты и пираты мирно сосуществовали, иногда помогая друг другу.

Ко времени передачи Иль-де-Франса и Бурбона Ост-Индской компании Бурбон был более «обжитым» островом, чем первый. Французские поселенцы пришли сюда с Мадагаскара з 1665 г. К 80-м годам XVII в. относятся первые попытки разведения на острове определенных тропических культур. Сначала попробовали посадить гвоздичные деревья, в 1702 г. — перец. Однако ни гвоздика, ни перец на острове не прижились. В 1715 г. на остров привезли с Аравийского полуострова саженцы кофе, которые дали начало кофейным плантациям острова. В эти голы у колонистов Бурбона было около 1100 невольников, почти все родом с Мадагаскара [269, с. 85; 277, с. 114]. Большая часть этих рабов стала использоваться на кофейных плантациях. С этого времени кофе стал основной культурой на Бурбоне, начались его успешные поставки в метрополию. Несмотря на конкуренцию вест-индского, кофе с Бурбона пользовался большим спросом. Уже в 1727 г. во Францию было отправлено 23800 ливров кофейных зерен. В рекордном по урожайности 1744 г. собрали 2,5 млн. ливров [459, с. 36].

На Иль-де-Франс начиная с 20-х годов XVIII в. прибыло несколько сот колонистов, но в то время, как Бурбон становился крупным производителем кофе, на землях колонистов Иль-де-Франс сменяли друг друга индиго, хлопок, кофе — ни одна из этих культур не давала хороших урожаев. Тайфуны, частые на острове, и громадные стаи крыс губили посевы и несозревшие урожаи. В 1735 г., когда на остров прибыл новый губернатор М. Лябурдоннэ, население острова — белые и невольники вместе — насчитывали около 1 тыс. человек, хозяйство которых находилось в состоянии полной разрухи. На Маврикии до сих пор с глубоким уважением вспоминают Лябурдоннэ: именно в годы его губернаторства началось развитие экономики Иль-де-Франса.

Лябурдоннэ перенес резиденцию губернатора с Бурбона на Иль-де-Франс, определил Бурбону роль житницы для Маскаренских островов (на острове помимо кофе стали возделывать хлебные злаки), а на Иль-де-Франсе начал расширять, укреплять, строить Порт-Луи и как столицу всех Маскаренских островов, и как город, который будет портом колонии и местом строительства новых судов. Помимо строительства города и порта на Иль-де-Франсе в это же время начинается возделывание сахарного тростника. Климат острова оказался более чем благоприятным для его развития, крысы не наносили посевам большого вреда. Вскоре сахарный тростник стал монокультурой Иль-де-Франса.

В 1767 г., когда Маскаренские острова были переданы Ост-Индской компанией французскому правительству, на Бурбоне было 5300 белых и освобожденных невольников и 22 400 рабов, всего 27 700 человек. В 1788 г. перепись показала, что население Бурбона достигло 45 800 человек, из которых 7850 белых, 950 освобожденных рабов, остальные 37 000 невольники.

Население Иль-де-Франса в 1766 г. составляло 20 098 человек, из которых 1998 были белые и освобожденные и 18 100 — рабы. Перепись 1788 г. показала, что на острове жили 42 828 человек: 4457 белых, 2456 освобожденных и 35 915 рабов [461, с. 38]. Как и в других колониях, где развивались плантации, хозяйство Иль-де-Франса было основано на труде невольников. До отмены рабства в 1835 г. число невольников на Иль-де-Франсе — Маврикии в процентном отношении оставалось приблизительно одинаковым: от 77 до 85% [275, с. 137].

После передачи государству и до начала Французской революции в хозяйстве Маскаренских островов не произошло больших изменений. Плантации расширялись, но о быстром их росте говорить рано. Ввоз невольников также увеличивался незначительно. Хотя принято считать, что Франция имела уже в XVIII в. «сахарные» острова не только в Атлантическом, но и в Индийском океане, ясно что Маскаренские острова нельзя было в это время сравнивать с Вест-Индскими. «Сахарные» острова Вест-Индии приносили громадные прибыли, плантаторам и государственной казне, на Маскаренских же островах плантационное хозяйство находилось еще в процессе становления.

Первые рабы на Бурбон и Иль-де-Франс были, как уже говорилось, привезены с Мадагаскара. Но французские колонисты были недовольны работой малагасийцев, считая что невольники работают плохо. Много невольников убегали с плантаций и старались добраться обратно на родину. Некоторым это удавалось — Мадагаскар был сравнительно недалеко. В поисках рабов французские колонисты обратились к восточноафриканскому побережью. Португальские власти отказались дать официальное разрешение на вывоз невольников. Тогда французские колонисты развернули оживленную контрабандную работорговлю, расширявшуюся с каждым удачным рейсом [374, с. 249, 256].

К 70-м годам XVIII в. работорговля усилилась на всем побережье Восточной Африки. В это время вывоз рабов с восточноафриканского побережья севернее мыса Делгадо составлял приблизительно 2 тыс. африканцев ежегодно. Португальцы, несмотря на правительственное запрещение (1772 г.), вывозили рабов в Бразилию. Экспорт рабов из Мозамбика в конце столетия (до захвата англичанами Маскаренских островов) составлял не менее 10 тыс. рабов в год. Невольников из Мозамбика везли в Южную Америку, на французские и отчасти голландские острова Индийского океана, в страны Востока. На Восток отсюда вывозили такое количество рабов, что там любого африканца называли мозамбикцем [303, с. 172].

Когда в 1769 г. во Франции была отменена система монопольных компаний в работорговле, колонисты Бурбона и Иль-Де-Франса снова стали пытаться наладить ввоз рабов с восточноафриканского побережья. Им удалось неофициально договориться с губернатором Мозамбика, который лал лицензии на право заниматься работорговлей 32 французским кораблям. За каждую лицензию, за каждого раба, погруженного на судно, капитаны выплачивали оборотистому губернатору крупные суммы денег. До смерти последнего, за период 1770–1779 гг., французы успели вывезти из Мозамбика не менее 10 тыс. невольников [267, с. 100, 101].

В эти же годы французы регулярно и нелегально вывозили рабов через Ибо, где, как указывалось выше, португальцами также был построен форт. Здесь невольники были несколько дешевле, чем в Мозамбике. Ежегодно не менее 1500 рабов отправляли отсюда на Бурбон и Иль-де-Франс. Рабов, заранее приготовленных для продажи, как это повсеместно было в то время на западном побережье Африки, здесь не было. Работорговец, выгрузив с корабля свои товары, нанимал специального человека, который с отрядом и товарами уходил в глубь континента и возвращался через два-три месяца с караваном рабов. Невольничьи корабли все это время стояли на якоре у берега.

Наиболее удачливым и известным среди таких частных предпринимателей был некий Жан-Венсан Морис. В 1775 г. он купил 700 рабов на Занзибаре, 500 из которых довез живыми до Иль-де-Франса. На следующий год Морис снова отправился на Занзибар, купил 925 рабов и из них высадил живыми на Иль-де-Франс 860. Воодушевленный полученными прибылями, Морис отправился в Килву, которая в то время была самым крупным невольничьим рынком в Восточной Африке. Он закупил там 700 рабов и договорился с правителем Килвы о дальнейшей покупке невольников.

В октябре 1776 г. Морису удалось заключить с правителем Килвы договор следующего содержания:

«Мы, правитель Килвы, султан Хасан сын султана Ибрагима сына султана Килвы Юсуфа Ширази, даем наше слово Морису, французу по национальности, что мы будем давать ему ежегодно 1000 рабов по цене 20 пиастров за каждого; он же (Морис) должен платить правителю по два пиастра за каждого раба. Никому, кроме него, не разрешается покупать рабов — ни французам, ни голландцам, ни португальцам, пока он (Морис) не получит своих рабов и не закончит покупку. Этот договор заключается на 100 лет. Мы отдаем Морису крепость, существующую в Килве, над которой он сможет поднять флаг своей страны и где он может поставить столько пушек, сколько захочет. Отныне французы, арабы и правитель Килвы едины. Те, кто нападут на одного из них, будут в ответ атакованы и теми и другими» [26, с. 191].

Заключение такого договора несомненно было большой дипломатической победой Мориса. Он предложил основать колонию в Килве, которая стала бы центром французской торговли, а в будущем предполагал наладить постоянную «треугольную» торговлю между Восточной Африкой, Индией и французскими островами Индийского океана. Но предложения Мориса опередили цели колониальной политики Франции по меньшей мере на пол-i,ei.a.

Сколько рабов вывез Морис — неизвестно. Можно считать, что их число составляло ежегодно не менее полутора тысяч. Большинство этих невольников было из Килвы. Только в 1776 г. Морис закупил более 2 тыс. рабов севернее мыса Делгадо. В конце 70-х годов французы ежегодно вывозили из Восточной Африки не менее 4,5 тыс. рабов из Мозамбика, Ибо, Килвы и Занзибара.

Во время Семилетней войны французы потеряли на западном побережье Сенегал и остров Горе, откуда в основном они везли невольников в Новый Свет. Кроме того, во Франции отменили монополию на работорговлю. Теперь в поисках невольников частные предприниматели стали снаряжать невольничьи корабли в самые различные районы Африки, увеличилось число рейсов и на восточное побережье.

Так, аболиционист Вадстрем, собравший очень много интересного материала о работорговле в Африке и о занятости в ней европейских предпринимателей, сообщал, что в 1787 г. работорговцы Гавра посылали корабли за рабами в Мозамбик. Они утверждали, что там можно купить африканцев настолько дешево, что прибыль от продажи их в Вест-Индии получается достаточно велика, несмотря на большую смертность невольников в пути.

На западном побережье в работорговле участвовало много небольших невольничьих кораблей, в Восточную же Африку французы, как и португальцы, посылали только крупные суда, на которых за один рейс перевозили не менее 200 рабов.

Один из современников утверждает, что прибыль свыше 500% на продаже каждого раба, привезенного с восточноафриканского побережья, была нормой для работорговцев.

К концу XVIII в. особенно увеличился вывоз невольников из Мозамбика. Так, за 1786–1794 гг. оттуда было вывезено более 53 тыс. рабов [267, с. 111, 113, 114].

Увеличение работорговли имело большие последствия для Мозамбика. С этого времени основным товаром, идущим на экспорт, стали люди. Золото и слоновая кость, составлявшие ранее большую часть экспорта, отошли на второй план. В Мозамбик хлынул поток дешевых тканей из Дамана и Диу. Невольничьи караваны становились все больше, и их можно было теперь встретить на дорогах, ведущих к побережью, гораздо чаще. Возрос вывоз рабов также из Килвы и Занзибара.

* * *

XVIII век для колониальной Англии — время расцвета ее колоний в Новом Свете. Вест-Индия, американские континентальные колонии — вот где были сосредоточены интересы британской колониальной политики, оттуда английские предприниматели получали львиную долю своих прибылей.

Восточная Африка в XVIII в. играла незначительную роль в колониальной политике англичан. Здесь в XVIII в. англичанам не принадлежало ни кусочка африканской земли. Эти области Африки как объект торговли или завоевания пока их не интересовали.

В течение первой половины XVIII столетия англичане вели ожесточенную борьбу в Индии с французами и с индийцами.

Из Семилетней войны, одной из основных причин которой явилось обострение англо-французского соперничества за колонии, Англия вышла значительно усилившейся, доказав, что она недаром носит титул «владычицы морей». В Индии английские войска заняли во время войны Калькутту и Чандернагор, а в июне 1757 г. нанесли окончательное поражение французам в битве при Плесси.

Эта победа отдала англичанам Бенгалию и окончательно упрочила британскую власть в Индии.

«События Семилетней войны превратили Ост-Индскую компанию из торговой державы в державу военную и территориальную. Именно тогда было заложено основание нынешней Британской империи на Востоке» [223, с. 152].

Проблемы окончательного завоевания и эксплуатации Индии стали центральными в английской колониальной политике. По Парижскому мирному договору (1814) и договорам Венского конгресса (1815) Англия обеспечила себе безопасность морского пути в Индию. Следующим этапом должно было быть британское проникновение на восточноафриканское побережье.

В конце XVIII в. произошли также большие изменения в отношении правительства Великобритании к работорговле.

В результате войны за независимость 1775–1776 гг. североамериканские колонии Англии стали самостоятельным государством — Северо-Американскими Соединенными Штатами. Англия — ведущая страна-работорговец — потеряла крупнейший рынок сбыта рабов. Более того, она противилась дальнейшему ввозу рабов на территорию САСШ: английское правительство объявило экономическую блокаду нового независимого государства, арабы-африканцы являлись там основной рабочей силой.

Изменилось и положение вест-индских островов в системе британских колоний. Правящие круги Великобритании не были более заинтересованы в дальнейшем ввозе невольников-африканцев в Вест-Индию и Америку. Центр тяжести колониальных британских интересов начал перемещаться от Вест-Индии к Ост-Индии.

Уже в 1792 г. в Ливерпуле, на одном из собраний, где председательствовал Джон Тарлтон, депутат парламента от Ливерпуля, член палаты общин, рьяный сторонник продолжения работорговли, было выдвинуто требование о прекращении торговой монополии Ост-Индской компании на Востоке. Само по себе это требование не было неожиданным, так как отмены торговой монополии Ост-Индской компании в Индии английская буржуазия добивалась уже давно. Но ливерпульцы кроме этого требовали открытия торговли на восточном берегу Африки [303, с. 160–161]. Требование не было удовлетворено, но оно свидетельствует о том, что английская буржуазия, искавшая новых рынков взамен Северной Америки и Вест-Индии, начинала интересоваться Восточной Африкой. Однако сведения, полученные британским правительством о положении в Восточной Африке в начале XIX в., не были благоприятными для английских интересов.

Вся торговля находилась в руках арабов. Главным товаром, шедшим на экспорт, были рабы. В Восточной Африке имелся большой спрос на европейские и ост-индские товары — ткани, железные изделия, сахар, рис и др. Но в обмен в Восточной Африке можно было получить только рабов и слоновую кость.

Британское правительство решило, что создание в данное время английских торговых баз на восточноафриканском побережье сопряжено с большими трудностями и в ближайшее время не принесет Англии больших выгод. Англичане отказались от мысли стать постоянными торговыми партнерами африканцев и арабов на восточноафриканском побережье. События ближайших лет предоставили им блестящую возможность вмешаться в дела Восточной Африки и извлечь из своей деятельности там коммерческие и политические выгоды: Англия начинала патрулирование африканских берегов в целях борьбы с работорговлей.

* * *

Таким образом, на восточном побережье Африки европейская работорговля началась фактически лишь во втором периоде ее развития — во второй половине XVII в. В XVIII столетии, после отмены монополии торговых компаний на работорговлю в связи с резким увеличением требований на рабов в колониях Нового Света и некоторыми трудностями закупки невольников в Западной Африке, вывоз рабов из Восточной Африки в Новый Свет увеличился.

Не существует даже какой-либо приблизительной статистики в отношении европейской работорговли в Восточной Африке. По всей вероятности, вместе с вывозом на французские острова Индийского океана европейские и американские работорговцы до начала XIX в. вывезли из Восточной Африки 600–800 тыс. (но, во всяком случае, меньше миллиона) невольников.

Все это время арабская работорговля значительно превышала европейскую. В XV–XVIII столетиях, невзирая на португальцев, голландцев, французов и англичан, арабы продолжали в прежних размерах беспрерывный вывоз невольников в страны Востока. Главным образом рабов вывозили через Занзибар. Однако и в Килве, и в Момбасе, и в других прибрежных населенных пунктах продажа невольников, несмотря на запреты португальцев, производилась как европейским, так и арабским работорговцам.

Увеличение европейско-американской работорговли в Восточной Африке началось позднее, в XIX в., уже после официального запрещения вывоза невольников почти всеми странами Европы и Америки.


Глава III. ВТОРОЙ ПЕРИОД РАБОТОРГОВЛИ. ОТ МОНОПОЛЬНЫХ КОМПАНИЙ К «СВОБОДНОЙ» РАБОТОРГОВЛЕ (середина XVII — начало XIX в.)

…Новорожденный капитал источает кровь и грязь из всех своих пор, с головы до пят.

Карл Маркс

Век философов был также веком работорговцев.

Андре Дюкас

Английская буржуазная революция середины XVII в. открывает начало новой истории. В странах Европы феодальные отношения постепенно сменяются капиталистическими. Капитализм немыслим без колоний. Из колоний поступает дешевое сырье для развития капиталистических предприятий метрополии. В колонии отправляется готовая продукция, сбываемая там по заведомо завышенным цепам. Эксплуатация колоний, хищническое разграбление их богатств были непременным условием становления и развития капитализма.

К середине XVII в. европейские державы поделили между собой известные им к этому времени земли Нового Света. На островах Вест-Индии и на континенте начало развиваться плантационное хозяйство, продукция которого отправлялась в Европу. Ввоз невольников в Новый Спет возрастал с каждым годом, — плантации требовали все новых и новых дешевых рабочих рук.

Со второй половины XVII в. начался второй период работорговли. Формально он кончился в 1807–1808 гг., когда Англия и США — две самые крупные державы-работорговцы — запретили вывоз невольников из Африки. Фактически же рубежом второго периода работорговли явилась французская буржуазная революция 1789 г. Последнее десятилетие XVIII в. и первое десятилетие XIX в. были заполнены революционными, а затем наполеоновскими войнами, и работорговля всех стран была в это время незначительна; во время войн в Европе вывоз невольников из Африки всегда сокращался. Французская революции уничтожила остатки средневековья во Франции, дала мощный толчок развитию капитализма и в других европейских странах. В соединении с другими факторами, о которых будет рассказываться в следующих.главах работы, быстрый рост капитализма поставил перед наиболее развитыми странами вопрос о постепенной замене рабского труда трудом наемных рабочих.

По характеру работорговли, ее методам, размерам и организации второй период ее истории можно разделить на две части.

Первая часть — конец XVII в. В это время работорговля была официально ограничена деятельностью монопольных компаний, которые в сравнительно небольшом количестве продавали частным лицам лицензии на право торговли невольниками в районах своей монополии. Наряду с компаниями частные торговцы-контрабандисты, число которых увеличивалось с каждым годом, используя спрос на рабов в колониях, вывозили их из Африки нередко больше, чем компании.

Вторая часть периода — XVIII век. В одних странах Европы — в последние годы XVII столетия, в других — в начале XVIII в. была нарушена система монопольных компаний, как не отвечающая потребностям капитализма на данном этапе его развития. XVIII век — век так называемой свободной торговли в Африке, когда из всех стран Европы, из Вест-Индии и Америки к африканскому побережью бросились сотни невольничьих кораблей.

Система работорговли XVIII в. отличалась от системы второй половины XVII в., однако эти полтора столетия представляют собой единый ее период. Работорговля являлась в это время одним из «моментов первоначального накопления», непосредственно способствовала развитию капитализма в Европе.

Именно в XVIII в., во время наивысшего разгула свободной работорговли, Африка превратилась в «заповедное поле охоты на чернокожих».


1. Век семнадцатый — вторая половина. Монопольные компании

Во время борьбы за запрещение работорговли противники аболиционистов придумали массу доводов за то, чтобы вывоз невольников из Африки продолжался. Большинство этих доводов, как бы их «и преподнесли, имело расистскую основу (см. главу VI). Но на одной из «теорий» защитников рабства и работорговли мы остановимся в этой главе, потому что она возвращает нас в XVII в., в то время, когда освоение европейцами Вест-Индии только начиналось. Речь идет о так называемой климатической теории.

Согласно этой теории климат стран Нового Света, где получил распространение труд рабов-африканцев, якобы настолько тяжел для европейцев, что те физически не в состоянии работать на плантациях. Колонии, заявляли проповедники климатической теории, неминуемо пришли бы в упадок, если бы не был начат ввоз африканцев. Африканцы были привычны к тропическому климату и к тому же (поистине счастливое «к тому же»!) оказались прекрасными сельскохозяйственными работниками.

Климатическая теория дожила и до наших дней. В книге Д. Харриса «Африканцы в Азии. Последствия восточноафриканской работорговли», изданной в 1971 г., автор, объясняя причины увеличения ввоза рабов и законтрактованных работников во французские владения в Индийском океане, цитирует слова губернатора Реюньона, сказанные в 1858 г.: «Земля Реюньона богата и плодородна, но жара не дает возможности работать здесь белым. Поэтому мы обратились к чернокожим людям, которых бог создал для этого климата» [369, с. 9].

Но если мы обратимся к истории американских колонии, то увидим, что и климатическая теория была создана во времена борьбы за запрещение работорговли, потому что ввоз рабов расширялся совсем не в связи с тем, что европейцы якобы не могли работать под антильским, бразильским, реюньонским или виргинским солнцем.

В процессе завоевания Вест-Индии испанцы пытались обращать в рабство индейцев. Потерпев неудачу, они начали ввозить невольников из Африки. А в вест-индских владениях Англии и Франции после индейцев на плантациях появились и белые рабы-европейцы.

В английской колониальной литературе XVI–XVII вв. при определении значения колоний Вест-Индии среди других их достоинств указывалось, что они будут местом ссылки преступников и бродяг. Слова не разошлись с делом. На Барбадос, Монсеррат и другие острова были сосланы сторонники герцога Монмаута, восставшие против Кромвеля шотландцы и т. д. — вспомним здесь широко известный роман Р. Сабатини «Одиссея капитана Блада», герой которого врач англичанин Питер Блад сосланный в Вест-Индию как сторонник Монмаута, был продан плантатору на невольничьем рынке на Ямайке.

В XVII и XVIII вв. в английские континентальные колонии регулярно отправляли осужденных на каторжные работы. Состав этих новых «поселенцев» был весьма пестрым: несостоятельные должники, военнопленные, политические «смутьяны» и т. д. В 1692 г., например, в Виргинию пришел корабль из Англии, на котором среди заключенных, отправленных на работу в колонии, было 30 женщин из Лондона, задержанных в связи с тем, что они гуляли по улицам после 10 часов вечера [440, с. 31].

Французское правительство снабжало рабочей силой свои колонии точно таким же образом. Особенно много осужденных преступников было отправлено в Луизиану.

В английских и французских владениях — на островах Карибского моря и в Виргинии — в XVII в. широко использовалась система так называемых законтрактованных слуг. Бедняки, лишившиеся на родине работы и крова, подписывали контракт о работе на плантациях или заключали соглашения с капитанами кораблей, обязуясь отработать стоимость проезда. Капитан по прибытии в колонии продавал этих людей плантаторам и выручал таким образом затраченные средства. Положение законтрактованных слуг на плантациях или в доме европейского колониста мало чем отличалось от положения рабов. Об этом свидетельствуют тексты соглашений о работе [23, с. 482–486].

В Европе практиковалось похищение людей с целью продажи их в рабство на плантации Нового Света. На улицах Бристоля, например, открыто шла торговля людьми. Продажа белых рабов приносила громадные прибыли тем, кто занимался этим промыслом. Купцы Лондона также занимались похищением своих, «отечественных» детей, юношей и девушек [398, с. 255; 422, с. 129].

В 1670 г. английский парламент отверг законопроект, запрещавший ссылку английских заключенных в Америку, точно так же не прошел закон, направленный против похищения детей.

В результате в 1688 г. белые рабы составляли одну шестую часть всего населения Виргинии [194, с. 31, 34–35]. Нередко на плантациях, где работали рабы-европейцы, надсмотрщиками были невольники-африканцы.

А. Эксквемелин, врач, попавший в плен к пиратам и ставший невольным их соучастником, оставил нам любопытную «Историю пиратов Америки», где он со знанием дела описывает «подвиги» своих собратьев. Эксквемелин так рассказывает о рабах-европейцах: «Слуг продают и покупают, как лошадей в Европе. Встречаются люди, которые недурно наживаются на таком промысле: они едут во Францию, набирают людей — горожан и крестьян, сулят им всяческие блага. Но на островах мгновенно продают их, и у своих хозяев эти люди работают, как ломовые лошади. Англичане обращаются со своими слугами не лучше, а, может быть, даже и хуже, ибо они закабаляют их на целых семь лет» [58, с. 56–58].

Первой культурой, которую начали выращивать в колониях Нового Света, был табак. Табачные плантации отличались небольшими размерами, средняя величина каждой из них равнялась 10 акрам. Обработка такой плантации не требовала большого числа людей.

В 40-х годах XVII в. на вест-индских островах началось быстрое развитие производства культуры сахарного тростника. Сахарные плантации небольшого размера нерентабельны. Ее размер должен был быть не менее 200–400 акров, т. е. в 20–40 раз больше, чем табачной. В связи с этим началось расширение обрабатываемых земель. Белых рабов стало не хватать.

В 1640 г. на Барбадосе, как сообщают современники, было немного африканцев. К 1645 г. их было там уже около 6000, через пять-шесть лет — 20000 [293, b. 3, с. 132], а в 1667 г. — более 82 000 [194, с. 43]. В 1683 г. в Виргинии насчитывалось 16000 «законтрактованных рабочих» и только 3000 негров-рабов. В 1700 г. в этой колонии было уже 12 000 невольников-африканцев, а в 1760 г. — 150 000 [394, с. 89].

Одновременно с этим сокращалось число белых поселенцев.

Далеко не каждый из них превращался в крупного плантатора. Многие не смогли перестроить свое хозяйство, не выдерживали конкуренции, разорялись, пытались перебраться на новые, неосвоенные места или возвращались в Европу. Так, в 1640–1650 гг. более 10 тысяч европейских колонистов уехали с Барбадоса.

Не горячие солнечные лучи были причиной того, что рабы-африканцы сменили на плантациях рабов-европейцев. Европа в то время еще не могла «выбросить» в колонии достаточное количество дешевых работников. Без рабства африканцев колонии Нового Света не смогли бы существовать. «Рабство придало ценность колониям» [222, с. 135], которые стали для Европы источником дешевого сырья для дальнейшего развития капиталистического хозяйства.

Со второй половины XVII в. торговля с Африкой начала оцениваться в Европе числом вывезенных оттуда невольников.

Можно сказать, что в целом вся деятельность европейцев в Западной Африке и в меньшей степени в Восточной постепенно подчинялась интересам работорговли.

Португалия — первая европейская держава, которая начала колониальные захваты в Африке, торговлю с африканцами и работорговлю, — отступила под натиском Голландии и Англии.

После окончания испанского плена (1640) Португалия, снова став самостоятельной, обнаружила, что ее господствующее положение в Африке, монопольное владение африканским побережьем и морским путем в Индию ушли в прошлое. На западноафриканском побережье появились форты и фактории Голландии, Англии, Франции, Швеции, Бранденбурга. В Индию пришли голландцы. Они же, захватив кусок Южной Америки, создали колонию Голландская Гвиана — Суринам. Следствием утверждения Голландии первоклассной морской державой были англо-голландские войны: Нидерланды требовали для себя права быть морским посредником. Включившись в работорговлю, голландцы теснили португальцев в Западной Африке. В 1621–1624 гг. они ввезли в Бразилию не менее 15 тыс. африканцев 1315, с. 267]. Продолжая искать источник невольников для Суринама, они захватили Луанду и только в 1641 г. вывезли из Конго 15 тыс. рабов [286, с. 229]. В 1648 г. португальцам удалось вернуть себе Луанду, но с Верхнегвинейского побережья им пришлось уйти. Несколько позже, в самом конце XVII в., португальцам удалось закрепиться в Видахе, откуда они ежегодно вывозили по нескольку тысяч невольников. Основные колониальные интересы Португалии на западноафриканском побережье сосредоточились в Анголе и в Конго.

Но даже в своих «собственных» колониях Португалия не могла уже претендовать на торговую монополию. С каждым годом здесь увеличивалась контрабандная работорговля других стран.

Вдоль побережья современного Габона, около устья Конго и на побережье Анголы тянулась в то время густая цепь многочисленных невольничьих факторий. Пожалуй, сравнить этот отрезок африканского побережья по количеству пунктов для вывоза рабов можно только с Золотым Берегом. Так, несколько больших помещений для содержания доставленных рабов было в Сангатанге, много невольников продавали в Маюмбе, куда за африканцами кроме португальцев нередко уже в XVIII в. приходили испанцы. Крупным селением, где находились несколько невольничьих факторий и не менее двух десятков больших помещений для захваченных рабов, было Лоанго. Между Маюмбой и Лоанго африканцев продавали еще в Банде и Килонго. Южнее Лоанго известными центрами продажи невольников были современный Пуэнт-Нуар и Малембо. Недалеко от Малембо находилась Кабинда, вторая после Луанды работорговая столица Анголы. Около Кабинды всегда стояли суда — и под португальскими и под французскими флагами, — дожидающиеся своей очереди «погрузки» невольников. Все деревушки, расположенные на обоих берегах около устья Конго, были давнишними невольничьими рынками, хорошо известными европейским и американским работорговцам. Специально для торговли невольниками были основаны поселения Большой и Малый Мангал. Затем следовали Амбризетти, Амбриш, Луанда, через которую было вывезено в Новый Свет, наверное, около миллиона невольников, Бенгела, достойная подобно Кабинде печального названия второй работорговой столица Анголы, и далее до Моссамедиша — все побережье было покрыто невольничьими факториями.

Известный исследователь истории работорговли в Конго и Анголе Д. Рэншо считает, что из этого района в среднем ежегодно вывозили: в XVI в. — 7 тыс., в XVII в. — 15 тыс., в XVIII в. — 30 тыс. невольников.

Уже в конце XVI в. португальские чиновники писали, что Ангола и Конго обезлюдели в результате работорговли [40, с. 201]. Это, несомненно, было преувеличением, но в то же время и свидетельством размаха работорговли. Трудно представить, что в действительности творилось в этих областях Африки, если вывоз невольников продолжался после этого в течение нескольких столетий, и не только не уменьшался, а, наоборот, увеличивался с каждым десятилетием.

В начале XVIII в. в Бразилии нашли золото. Через несколько десятилетий в стране обнаружили алмазы. Золотая и алмазная лихорадка вели к хищническому разграблению природных богатств Бразилии. А на рудники, как и на плантации, потребовались тысячи и тысячи здоровых и сильных работников. С каждым годом увеличивался вывоз рабов из Анголы, Конго и Видаха. В Видахе работорговцы из Бразилии выменивали невольников на табак, золото или на разные французские товары, которые они получали от французских работорговцев здесь же, на африканском берегу, в обмен на бразильский табак. Применение рабского труда африканцев приносило португальцам такие громадные прибыли, что им было выгодно платить в Африке за рабов золотом, которое добывалось в Бразилии руками тех же африканцев.

Богатства, добытые и созданные руками невольников-африканцев в Бразилии, не привели к развитию экономики метрополии. В Англии, Франции, будущих США работорговля и колонии Нового Света способствовали становлению капитализма. В Португалии этого не произошло. Добытые рабским трудом драгоценности не оставались в Бразилии, а утекали в Португалию, где попадали в распоряжение пышного королевского двора, дворянства и купечества. Этот поток драгоценностей парализовал экономическое развитие Португалии, — никто не хотел вкладывать денег в строительство мануфактур, так как выгоднее было использовать их для снаряжения экспедиций за рабами или для золотодобычи. Огромный приток золота в Португалию взвинтил товарные цены и вызвал дороговизну жизни. Поэтому золото из Португалии стало перекочевывать во Францию, Англию, Нидерланды, где португальская знать закупала товары и предметы роскоши. Добытые в Бразилии драгоценности золотым дождем падали на молодую капиталистическую ниву Европы Г244, ч. II, с. 260–2611.

Во второй половине XVII в. наиболее сильные позиции на западном побережье Африки, исключая Анголу и Конго, были у Голландии. В работорговле роль Голландии была очень велика [276]. Голландская Вест-Индская компания оставалась сильным объединением, и через нее по-прежнему вывозилось много невольников.

Голландцы владели на западном побережье Африки самыми укрепленными фортами с сильными гарнизонами. Так, в конце XVII в. в фортах и факториях на Золотом Берегу голландцы держали 368 человек (из них около 200 — в Эльмине), англичане — 298, датчане и бранденбуржцы — по 85. Каждый форт, каждая фактория были торговым центром, где скупались невольники и товары у окрестных жителей. Как и раньше, голландцы снабжали рабами плантаторов всех стран. Остров Кюрасао в Вест-Индии, захваченный Нидерландами, был известен как рынок невольников для колонистов любой европейской страны. Много рабов голландцы ввозили также в «свою» колонию Суринам.

Роль Голландии в работорговле не ограничивалась только куплей-продажей африканцев. Нидерландцы, «образцовая капиталистическая страна XVII столетия» [221, с. 761], снабжали другие европейские страны-работорговцы товарами, которые в Африке обменивались на рабов.

Вторая половина XVII в. — период борьбы между Англией и Голландией за торговую гегемонию, которая, по словам Маркса, в собственно мануфактурный период обеспечивает и промышленное преобладание [221, с. 764]. Отголоски этой борьбы имели немаловажное значение и для вест-индских и для африканских дел.

В 1651 г. британское правительство, охраняя свою развивающуюся промышленность и стараясь особенно поощрять судостроение, приняло Навигационный акт. В первую очередь он был направлен против Голландии, которая играла роль мирового извозчика, перевозя на своих кораблях товары различных стран. В результате первой англо-голландской войны (1652–1654) Нидерланды признали Навигационный акт, но борьба продолжалась.

Однако посреднической и контрабандной деятельности Голландии был нанесен серьезный удар. В частности, в Вест-Индии англичане начали захватывать голландские невольничьи судя, которые пытались продавать рабов на островах, принадлежащих Англии [21, т. I, с. 153–154].

Стремясь лучше организовать торговлю с Африкой, английское правительство в 1660 г. выдало хартию Африканской компании королевских предпринимателей (Company of the Royal Adventurers into Africa) [482], а в 1663 г. в новой хартии этой компании впервые прямо говорилось о работорговле. Компания должна была ежегодно привозить в Вест-Индию 3 тыс. рабов, которые, как указывалось в хартии, были необходимы для развития плантаций. С этого времени началась регулярная английская работорговля.

О торговой деятельности Африканской компании королевских предпринимателей мы знаем очень мало. Известно, что после получения новой хартии компания, несмотря на вооруженные столкновения в Африке с Голландией, переходившие нередко в настоящую войну, активно включилась в работорговлю. Так, в течение одного лишь 1663 г. она послала в Африку 40 кораблей [21, т. 1, с. 164]. Были построены фактория, а затем форт на острове Джемса в устье Гамбии, сеттльмент на острове Бейке около побережья Сьерра-Леоне. Начались регулярные рейсы английских невольничьих кораблей в Вест-Индию. С августа 1663 г. по ноябрь 1664 г. агенты компаний ввезли на Барбадос 3075 африканцев [482, с. 881.

В то же время в 1663 г. Африканская компания королевских предпринимателей, рассчитывая на получение выгоды и от продажи рабов, и от контрабандной торговли в испанских колониях, заключила соглашение с держателями асьенто, обязуясь поставлять им 3500 африканцев — «единиц индийского товара» в год.

Это вызвало негодование английских колонистов. Плантаторы говорили о недостаточном количестве рабов и о дорогих ценах на них, установленных компанией, жаловались, что после заключения асьенто компания стала лучших рабов посылать испанцам, отправляли петиции в парламент, требуя «открытия» торговли с Африкой для всех предпринимателей.

В 1672 г., после того как дела Африканской компании королевских предпринимателей пришли в полный упадок, британское правительство в целях лучшей организации колониальной торговли выдало хартию Королевской африканской компании (Royal African Company) [314]. Это была самая сильная и наиболее хорошо организованная английская монопольная компания из всех, торговавших в Африке и Америке. Хартия была дана сроком на 1000 лет (до 2672 г.!) — английский король был уверен в бесконечной незыблемости существующих порядков! Район торговой монополии определялся от мыса Сэлли до мыса Доброй Надежды [21, т. 1, с. 177–192].

Основной целью компании были организация и дальнейшее развитие работорговли. «Рабы, — говорилось в объявлении о начале деятельности компании, — должны посылаться на все американские плантации, которые не могут существовать без них».

В новую компанию в противоположность предыдущей вошло много плантаторов — людей, заинтересованных в увеличении ввоза невольников в Новый Свет. Во главе ее был поставлен брат короля — герцог Йоркский, командующий британским флотом. Герцог неоднократно предоставлял в распоряжение компании военные корабли.

Однако дела Королевской африканской компании шли неблестяще. Ее чиновники думали прежде всего о личном обогащении и только потом о нуждах компании и государства. Служащие старались за счет казенных товаров компании купить рабов для себя, делали подложные записи в отчетных книгах, недостачу товаров сваливали на стихийные бедствия и нападения африканцев.

Разжигание недоверия между отдельными племенами африканцев, натравливание африканцев на «чужих» европейцев, т. е. то, что характерно для колонизаторов всех стран и времен, неукоснительно проводилось в жизнь чиновниками этой компании.

Основным районом действий компании было Верхнегвинейское побережье. Не довольствуясь вывозом рабов с Золотого Берега и из Гамбии, компания в 1674 г. основала факторию в Офре, затем в Видахе (приблизительно в 1693 г.). Обе фактории были расположены на Невольничьем Берегу, т. е. в том районе, где не велось никакой торговли, за исключением торговли невольниками.

С 1672 по 1713 г. компания послала в Африку более 500 невольничьих кораблей. В это же время 1250 кораблей использовались в торговле между Вест-Индией и Англией. В 1678 г. парламентская комиссия сообщила, что торговля с плантациями была одной из лучших школ для судостроителей и моряков Англии и одной из крупнейших отраслей ее торговли.

В конце XVII в. ежегодный экспорт только с Барбадоса оценивался в 308 тыс. ф. ст. Экспорт континентальных колоний оценивался в 226 тыс. ф. ст. Быстро развивались Ямайка, Антигуа, Монсеррат, Невис и Сан-Кристофер. Главными статьями экспорта были сахар, табак, индиго и имбирь, в процессе выращивания которых применился главным образом рабский труд.

К этому же времени относится развитие контрабандной работорговли самих колонистов Вест-Индии и континентальных колоний. Они начали посылать в Африку корабли за рабами, пытаясь таким образом обойти монополию компании. Продуктами, на которые выменивались рабы, были ром и черная патока (меласса), производившиеся на сахарных плантациях.

Почему Америка (имеются в виду будущие США. — С. А.) развивалась быстрее всех государств Нового Света? Потому что она торговала. Чем? Мелассой. Почему именно мелассой? Меласса — это ром. Ром на западном побережье Африки обменивался на африканцев. Короче говоря, продажа африканцев в Новом Свете — работорговля — заложила финансовую основу США. Это и был вклад Африки в историю Америки. Плантаторы могли бы сказать: «Негры вдохнули жизнь в плантации. Без них мы не могли бы существовать» [440, с. 35–36].

Моряки Новой Англии уже в середине XVII в. ходили за рабами к островам Зеленого Мыса и к другим районам западного побережья Африки. В будущем, в XIX столетии, именно эти штаты дадут наиболее опытных и удачливых капитанов невольничьих кораблей.

Уже в 70-х годах XVII в. работорговцы из Новой Англии так часто покупали невольников на западном побережье, что Королевская африканская компания официально протестовала против нарушения ее монополии. Несколько судов были задержаны как контрабандные. Тогда, как и многие колонисты Вест-Индии, работорговцы Массачусетса, Нью-Йорка, Виргинии стали посылать корабли за невольниками на Мадагаскар [21, т. 1, с. 94].

В конце XVII в. умение американцев добывать и покупать незольников было уже так широко известно в «работорговом» мире, что в 1694 г. испанское правительство впервые предоставило право асьенто американцу Мартину Газмену [446, с. 693].

Таким образом, работорговля США берет свое начало — и весьма активное начало — в середине XVII в., когда английские континентальные колонии были еще в процессе становления.

В целом английская работорговля развивалась столь быстрыми темпами, что к концу XVII в. число кораблей, отправляемых частными предпринимателями, которых по законам того времени рассматривали как контрабандистов, стало намного превышать число судов Королевской Африканской компании.

По данным одного исследователя, Королевская Африканская компания за 1673–1711 гг. привезла в Вест-Индию 90 768 африканцев [314, с. 363]. Учтем смертность во время «среднего перехода», которую британский парламент в 80-х годах XVII в. определил в 27,33%, получаем около 116 тыс. невольников, вывезенных компанией из Африки. Другой историк утверждал, что за 1680–1700 гг. компания вывезла из Африки 140 тыс. африканцев, а частные предприниматели — 160 тыс. [136, т. 2, — 64].

В 1709–1710 гг. объем торговли Королевской Африканской компании составил всего 1/3 объема торговли частных предпринимателей. Монополия компании на работорговлю превратилась в фикцию [21, т. 2, с. 15–16].

В 1698 г., после продолжительных дебатов, парламент принял решение о том, что торговля с Африкой на 13 лет открыта всем, заплатившим пошлину в 10% со стоимости груза судна [21, т. I, с. 120–121]. В 1712 г. уплата десятипроцентной пошлины была отменена, и с этого времени работорговля в Африке была открыта для всех британских подданных.

Работорговля была меновой торговлей: невольники выменивались на товары. Увеличение вывоза рабов из Африки требовало от страны-работорговца производства большего количества товаров для обмена. Многие экономические связи между европейскими странами в XVII в. были обязаны своим существованием именно работорговле.

Так, Англия относительно товаров, обмениваемых на рабов, во второй половине XVII в. во многом зависела от иностранных государств. За первые 40 лет существования Королевской Африканской компании стоимость ее экспорта составила приблизительно 1,5 млн. ф. ст. Около половины экспорта компании было иностранного происхождения. Все закупки товаров для работорговли были монополизированы Африканской компанией, что вызывало яростные протесты частных предпринимателей.

Компания в большом количестве реэкспортировала товары, доставляемые в Англию Ост-Индской компанией. В основном это были индийские ткани и раковины каури. Так же как в свое время португальцы, англичане столкнулись с нежеланием африканцев покупать европейские ткани, которые в то время не отличались хорошим качеством и быстро линяли. Стоимость индийских товаров, ввозимых в Африку, достигла в это время 20 тыс. ф. ст. в год. В Швеции (сначала через Голландию, а затем непосредственно в Стокгольме) и Германии (через Гамбург) Королевская Африканская компания покупала железо и медь, которые вывозились в Африку в виде полос и брусков, и пользовались там большим спросом. В некоторых районах Африки, например около р. Калабар, цена раба определялась количеством железных брусков или медных браслетов. Очень много вывозили из Германии (первое время через Голландию, а затем прямо из Гамбурга) ткани «слетиас», которая пользовалась большим спросом на западноафриканском побережье во все время работорговли.

В Голландии покупали так называемые старые простыни (видимо, небольшие куски материи определенного качества — мягкие, плотные), пользовавшиеся в Африке большим спросом на всем западном побережье. За 24 года компания вывезла в Африку более полумиллиона этих простыней. Каури часто покупали в Голландии, так они обходились дешевле, чем доставаемые английской Ост-Индской компанией. Из Нидерландов же получали огнестрельное оружие, которое в большом количестве продавали африканцам. Когда английские оружейники стали подавать петиции в парламент против покупки этого товара в Голландии, компания, используя принадлежащие ей корабли, начала отправлять в Африку суда с оружием и порохом непосредственно из Нидерландов.

На западноафриканском побережье были широко распространены как средство обмена различные бусы. Бусы обязательно входили в товары, на которые выменивали рабов. Ценились мелкие бусы из Видаха и района Дельты Нигера, на которые европейцы выменивали невольников в других районах побережья. Большим спросом пользовались стеклянные венецианские бусы, импорт которых в Африку в некоторые годы достигал по стоимости 3 тыс. ф. ст. Сначала страны-работорговцы покупали эти бусы в Голландии, которая была посредником, но вскоре торговцы Англии, Франции, Испании и других стран стали закупать бусы непосредственно в Венеции. Но уже в середине XVII в. голландцы начали изготовлять — и весьма успешно — бусы «под» венецианские.

Раковины каури в течение столетий заменяли во многих районах Африки деньги, и нередко африканские торговцы требовали, чтобы от трети до половины цены за невольника выплачивалось в каури. Лучшие, наиболее высоко ценимые раковины каури собирали на Мальдивских островах. Оттуда, через Цейлон, вывозили в Голландию, где их и покупали торговцы разных европейских стран.

До тех пор пока в Африку не стали в большом количестве привозить вест-индский ром, работорговцы ежегодно закупали во Франции тысячи галлонов вина и т. д.

С развитием промышленности в Англии и Франции началось изготовление товаров, ранее доставлявшихся из других стран. Едва ли не в первую очередь предприниматели старались наладить у себя производство товаров, используемых в работорговле.

Вскоре текстильная промышленность Англии, а потом Франции начала выпускать для африканской торговли ткани более дешевые, чем голландские, и превосходящие по качеству не только европейские, но и индийские.

Ввоз в Африку холодного и огнестрельного оружия рос с расширением работорговли — это началось в середине XVII в. Увеличивалось число войн, где добывались пленники на продажу, все больше оружия требовали африканцы. Ружья, ножи, мачете, причем многие из ружей заведомо неисправные, широким потоком поступали к работорговцам [389, с. 19].

В конце XVII — начале XVIII в. в Бирмингеме началось успешное производство огнестрельного и холодного оружия специально для африканской торговли. С 1690 по 1701 г. только один (!) промышленник Бирмингема поставил Королевской Африканской компании 400 тыс. ножей и 7 тыс. мечей. За четыре года, с 1701 по 1704 г., компания отправила на африканское побережье 32 954 мушкета, карабина и т. п. И после этого работорговцы еще пытались отрицать влияние европейцев на расширение междоусобных войн в Африке!

* * *

Во Франции работорговля была запрещена законом до 1670 г. Лишь с образованием французской колониальной империи начинается развитие официальной работорговли. В 1664 г. во Франции была создана Вест-Индская компания (Compagnie des Indes Occidentals), которая объединила все существовавшие в то время в стране вест-индские, американские и африканские компании [297]. Ей было дано право монопольной торговли, постройки фортов и сеттльментов, объявления войны и мира в Америке от Канады до р. Амазонки, включая Антильские острова и Ньюфаундленд, и в Западной Африке от Зеленого мыса до мыса Доброй Надежды. Государственный совет, по предложению Кольбера, официально разрешил работорговлю с 26 августа 1670 г. Однако в наиболее выгодных местах западноафриканского побережья Франции места уже не нашлось: на Золотом Берегу ей противостояли Голландия и Англия, в Конго и Анголе — португальцы.

Основным районом деятельности французских работорговцев стала поэтому Северо-западная Африка. Французы прочно закрепились в Сенегале, вытеснили голландцев с острова Горе, захватили форт Арген, обосновались в Портудале. Несколько невольничьих факторий было построено также в Видахе.

В 1697 г. Франция захватила у Испании часть острова Эспаньола. Эта колония, получившая название Сан-Доминго, стала самым крупным и прибыльным владением Франции в Вест-Индии.

Колония Сан-Доминго, площадью 25 тыс. кв. км, производила больше сахара, кофе, шоколада, индиго, красильного дерева и пряностей, чем вся остальная Вест-Индия [324, с. 156]. Плантации сахарного тростника на этом острове, на Мартинике и Гваделупе с каждым годом требовали все большего количества рабочих рук. Для поощрения работорговли во французских колониях была установлена система выплаты работорговцам определенной суммы за каждого ввезенного африканца.

Так же как и в других странах, во Франции система монопольных работорговых компаний оказалась несостоятельной. Однако если английские предприниматели уже с середины XVII в. старались включиться в работорговлю, то во Франции, где развитие капитализма шло медленнее, крупные частные капиталы пришли в работорговлю позже. Только в XVIII в. в связи с общим развитием экономики, с увеличением требований метрополии на продукцию колоний началось быстрое расширение французской работорговли и развитие связанных с ней отраслей хозяйства.

Уже во второй половине XVII в. работорговля была одним из самых доходных видов торговли. Поэтому любая европейская держава, если она могла это сделать, старалась принять в ней посильное участие. Дания, Швеция и даже Бранденбург и Курляндия построили на западном побережье Африки по нескольку фортов [186]. Предприниматели этих стран стремились к недостижимому для них идеалу: стать торговыми посредниками такого же масштаба, как Нидерланды. Не имея колоний в Новом Свете, они посылали в Америку ежегодно один-два невольничьих корабля, продавали рабов там, где платили подороже. Дании удалось захватить в Вест-Индии небольшой остров Сан-Томе, где она до конца XVIII в. продавала невольников плантаторам всех стран [428].

В конце XVII — начале XVIII в. брандербуржцы, шведы и курляндцы ушли из Африки. Их форты перешли к голландцам и англичанам.


2. Век XVIII — столетие «свободной» работорговли

Кончалось XVII столетие. Начинался XVIII век, время наивысшего расцвета американских колоний Европы. Маркс писал о колониальной системе того времени, что «это был тот “неведомый бог”, который взошел на алтарь наряду со старыми божествами Европы и в один прекрасный день одним махом всех их выбросил вон. Колониальная система провозгласила наживу последней и единственной целью человечества» [221, с. 764].

Работорговля приносила эту наживу.

Если в XVII в. вывозом невольников официально занимались лишь торговые компании, то в XVIII в. в работорговлю включилось бесчисленное множество частных торговцев — от почтенных потомственных купцов до вездесущих авантюристов и искателей легкого богатства. Одни из них делали один-два невольничьих рейса и бросали работорговлю, потерпев неудачу, не выдержав ее трудностей и жестокости. Другие становились профессиональными торговцами живыми людьми. В Англии, Португалии, Франции появились династии работорговцев. Приобретенная профессия переходила от отца к сыну, дочери приносили в приданое невольничьи суда, а за вечерними карточными играми благообразные джентльмены, и сеньоры обсуждали планы новых экспедиций за рабами и подсчитывали будущие барыши.

Сейчас трудно представить, до какой степени Европа XVII и особенно XVIII в. была связана с работорговлей, как были пропитаны духом «невольничества» африканцев многие стороны жизни общества того времени.

Разбогатевшие на работорговле и «треугольной» торговле покупали себе титулы, входили в ряды высшей знати. «Общество преклонялось перед плантаторами, и правительство своим законодательством постоянно заботилось о них и оберегало их благосостояние» [457, с. 30].

О публичных аукционах, где продавали рабов, о газетах, заполненных объявлениями о продаже невольников, о розыске убежавших рабов и т. д. обычно говорится только в рассказах об Америке XIX в. Но в Европе, особенно в больших портовых городах, таких, как Лиссабон, Кадис, Севилья, Лондон, Ливерпуль, Бристоль, Нант и другие, тоже проходили аукционы, куда приводили для продажи привезенных невольников. Сообщениями о продаже африканцев, о бежавших рабах, о товарах для работорговли были полны европейские газеты того времени.

Рабы-африканцы строили в XVI в. дворец Карла V в Альгамбре. В Севилье, Кадисе часто можно было встретить чернокожих невольников. Уже в 1554 г. в Лиссабоне из общего числа населения 100 тыс. человек было не менее 9500 рабов [245, с. 39], в 1620 г. — 10 470 невольников. Почти все они были африканцы. Большое число африканцев жило в других городах Португалии, где они занимались различными ремеслами, и в сельской местности. Много африканцев жило в Лондоне. В 1772 г. был принят закон, по которому рабство африканцев в Лондоне признавалось незаконным. «Столица крупнейшей рабовладельческой страны стала убежищем для всех, кто мог попасть туда и потребовать для себя свободы. А к таким относились многие из тех, кто служил на стороне англичан в американской войне и наполеоновских войнах, а также лица, уволенные из военно-морского флота. Согласно некоторым источникам, их число достигало неправдоподобно высокой цифры — 10 тыс. человек» [209, с. 43]. Другой исследователь утверждает, что в 1764 г. в Лондоне было 20 тыс. африканцев-рабов [34, с. 477].

Черный слуга считался обязательной принадлежностью каждого богатого дома. На картинах художников XVIII в. мы очень часто видим слуг-африканцев, затянутых в красочные ливреи. У Александра Дюма в романе «Три мушкетера» коварную красавицу миледи Винтер, женщину богатую и модную, в Париже в церковь сопровождал слуга-негритенок. Среди европейской знати было принято дарить слуг-африканцев, часто детей. В 1787 г. губернатор Сенегала прислал королеве Марии-Антуанетте невольника — пятилетнего мальчика-африканца. В комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума» старуха Хлестова с упоением говорит: «Ну, Софьюшка, мой друг, какая у меня арапка для услуг!»

У М.Ю. Лермонтова любимый его слуга Сашка был чернокожим.

Отдавая дань моде, русский посол в Турции, граф Петр Андреевич Толстой привез в 1706 г. в подарок Петру I десятилетнего чернокожего мальчика, купленного им в Константинополе. Это был Ганнибал, прадед А.С. Пушкина…

Во второй половине XVIII в. работорговля росла как снежная лавина. Казалось, ничто не сможет остановить ее.

В те годы работорговли не стыдились. Наоборот, купцы разных стран хвастались своими успехами в торговле «живым товаром». Поэтому и заполнены страницы старых книг цифрами — числом невольников, вывезенных из Африки и достигших живыми рынков Нового Света. И пусть эти данные более чем приблизительны — все равно они свидетельствуют о значении работорговли, о том, каких размеров достигала она в XVIII в.

Наиболее крупными государствами-работорговцами в течение всего столетия были Англия, Португалия, Франция. К концу XVIII в. в их число вошли также Северо-Американские Соединенные Штаты.

Голландия, еще недавно такая сильная европейская страна, стала второстепенной державой. Сократилась и ее работорговля. Отмена в 1734 г. монополии Вест-Индской компании в торговле невольниками не привела к расширению ввоза африканцев, в Новый Свет. Контрабандной работорговлей и так занимались повсеместно и в Вест-Индии, и в Африке; кроме того, Вест-Индская компания сохранила монопольное право на ввоз африканцев в самую большую голландскую колонию — в Америке — Суринам.

Современники отмечали значение Суринама в развитии экономики метрополии. Продукты Голландской Гвианы — сахар, кофе, какао, хлопок, ром и другие — ввозились в Нидерланды через Амстердам и Роттердам, которые во многом были обязаны своим процветанием в XVII–XVIII вв. в работорговле и «треугольной» торговле [339, с. IX, 369–373].

Источников по истории работорговли Голландии в XVIII в. нет. Сведения о количестве вывезенных из Африки невольников противоречивы и отрывочны. Например, один автор утверждал, что в 1778–1779 гг. голландцы вывезли из Африки 3500 рабов, а второй — что 11 300 [21, т. 2, с. XXI, XXII; 701. Можно лишь говорить о постепенном уменьшении голландской работорговли в течение XVIII в.

Признанным лидером в работорговле была Великобритания. В Африке на западном побережье у нее по сравнению с другими европейскими державами были самые сильные позиции. ЕР принадлежало наибольшее количество фортов и факторий. Основным районом британской работорговли были Золотой Береги Невольничий Берег, но покупали англичане рабов по всему западному побережью.

XVIII век — время расцвета английских «сахарных» колоний Вест-Индии и быстрого развития ее континентальных американских колоний. Богатства вест-индских плантаторов вошли в то время в поговорку. Вест-Индия, а не Ост-Индия считалась тогда самым большим бриллиантом британской короны. Богатого человека не называли еще индийским набобом. Про него говорили: «Богат, как вест-индский плантатор».

В конце XVIII в., когда обсуждался вопрос о запрещении работорговли, защитники ее сообщали, что, например, в 1795 г. импорт с островов британской Вест-Индии оценивался в 8800 тыс. ф. ст. Налоги и таможенные сборы с этих товаров составили еще 1624 тыс. ф. ст. Для перевозки колониальных товаров потребовалось 664 корабля, которые обслуживали 8 тыс. моряков. В предыдущем, 1794 г. из метрополии на вест-индские острова было отправлено товаров на сумму 3700 тыс. ф. ст. Эти товары перевезли 700 судов, которые потребовали 12 тыс. моряков. В 1787 г. для перевозки товаров из Вест-Индии в Англию потребовалось 573 корабля общим водоизмещением 131 934 т. Это составило приблизительно Ye всего английского торгового флота, тоннаж которого в 1789 г. был равен 1054 тыс. т [34, т. 32, с. 880; т. 29, с. 311].

В 1798 г. сумма доходов от вест-индских плантаций составляла 4 млн. ф. ст. против 1 млн., который Англия получала от торговли со всем остальным миром [194, с. 70].

Мы часто забываем, что некоторые пищевые продукты, ставшие в наши дни обыденными, были редкостью и роскошью в конце XVII и начале XVIII в. Жареную картошку в то время подавали как диковинку в королевских дворцах. Сахар, до того как он начал в больших количествах ввозиться из Вест-Индии, импортировался из стран Востока. Его было мало, он был очень дорог и считался предметом роскоши даже в самых богатых домах. Врачи уверяли, что сахар — лекарство почти от всех болезней, прописывали его своим больным, и продавался он по баснословно высоким ценам в аптеках. Во второй половине XVIII в., когда сахар поставляла Вест-Индия, в крупных городах Англии, например, он был уже гораздо дешевле — только в 12 раз дороже хлеба.

Мы не знаем, сколько невольников было перевезено английскими работорговцами. В начале XVIII в. считали, что в британские колонии Нового Света надо ввозить не менее 25 тыс. рабов в год. Принимая во внимание смертность во время «среднего: перехода, это означало 30 тыс., а то и больше африканцев, купленных на африканском побережье.

И происходило это в начале XVIII в., когда время наивысшего подъема работорговли было еще далеко впереди.

К. Маркс в «Капитале» цитирует одного из исследователей колониальной истории, который говорил: «…земледелие Вест-Индии, уже в течение нескольких столетий колыбель баснословных богатств, поглотило миллионы людей африканской расы» [221, с. 276].

На Ямайку с 1700 по 1801 г. было ввезено, по данным вест-индского плантатора и члена парламента Б. Эдвардса, 610 тыс. человек [136, т. 2, с. 64], на Барбадос с 1708 по 1801 г. — 243 489 африканцев [315, с. 278]. В Виргинии в 1700 г. было 12 тыс. рабов, в 1760 г. — 150 тыс. [395, с. 89] и т. д. Громадное количество африканцев ввозилось также в другие английские владения и в колонии «чужих» европейских стран.

И все же весь XVIII век считалось, что только на Барбадос привозили достаточное для колонистов число рабов. Все остальные колонии отчаянно требовали новых невольников. Купить нового раба было легче, чем содержать старого. Плантаторы хорошо знали это, и состав невольников обновлялся каждые несколько лет.

История английской работорговли в XVIII в. — это во многом история Бристоля и Ливерпуля. Два крупнейших британских порта буквально выросли на почве работорговли. Старый и опытным работорговцем был также и Лондон, но вершина его работорговой деятельности относится еще к XVII столетию [396, с. 69]. Это было время монопольных компаний, поэтому все «невольничьи» операции отдельных лондонских дельцов считались контрабандными. Сведений о них сохранилось мало, и до сих пор нет специального исследования по истории работорговли Лондона.

Британская столица открыла XVIII столетие отправкой в Африку в 1701 г. 104 невольничьих судов [476, с. 467]. Говорят, это была самая высокая цифра выхода невольничьих кораблей из Лондона за год. Постепенно количество судов, отправляемых за рабами, уменьшалось, но работорговля и связанные с ней ремесла продолжали играть в хозяйстве столицы большую роль. Так, в XVIII в. в Лондоне работали 80 рафинадных заводов [194, с. 92]. В 1772 г. не менее 1425 лондонских предпринимателей занимались торговлей в Африке. Из них по крайней мере 100 человек «были заинтересованы в каждом корабле, направляющемся в Африку, и в любом африканском товаре» [34, т. 19, с. 30].

Промышленники и купцы Лондона решительно выступали против запрещения работорговли, атаковали парламент петициями за продолжение вывоза невольников из Африки.

Самый старый английский город-работорговец — Бристоль. Прежде чем начать заниматься африканской работорговлей, бристольские купцы специализировались на продаже в Вест-Индию своих соотечественников. Когда стала развиваться торговля африканцами, предприниматели Бристоля охотно вложили в нее свои капиталы и навыки. В конце XVII в. Бристоль был уже сложившимся городом-работорговцем. Прибыли от торговли невольниками увеличивались с каждым годом.

XVIII столетие было «золотым веком» Бристоля. Начался этот «золотой век» в 1698 г. с «открытия» работорговли для частных предпринимателей и закончился в 1793 г. с началом революционных войн во Франции [462, с. XIV, XIX]. Все это время работорговля была «главной и наиболее значительной отраслью торговли» Бристоля. После 1698 г. Бристоль обогнал по работорговле Лондон и до середины XVIII столетия был самым крупным британским городом-работорговцем.

Нами подсчитано, что с 1700 по 1804 г. из Бристоля вышло около 2700 невольничьих судов [188, с. 57]. Продолжительность плавания была обычно год-полтора. Как правило, каждый корабль делал за три года два рейса в Африку. Таким образом, получается (очень условно!), что в XVIII в. около 2 тыс. кораблей Бристоля занимались работорговлей. Это очень много. Но, вероятно, кораблей было еще больше, так как сохранились сведения только о значительных судах, а в работорговле в то время нередко использовались суденышки, перевозившие по нескольку десятков невольников.

Уже эти две тысячи невольничьих кораблей требовали громадной армии строителей, матросов, парусных мастеров, оружейников, различных ремесленников и т. д. Кроме того, для Бристоля имела значение не только и не столько «прямая» работорговля: с начала XVIII столетия, а особенно после того, как Ливерпуль стал обгонять Бристоль в торговле невольниками, бристольцы все больше внимания уделяли прямой торговле с Вест-Индией и американскими континентальными колониями, занимаясь перевозками продукции плантаций. В Бристоль из Вест-Индии поступало много сахара-сырца. К 1758 г. в городе было 20 рафинадных заводов [423, с. 130].

Число кораблей Бристоля, занятых ежегодно в торговле с Вест-Индией и с Америкой, в среднем за все столетие приблизительно в пять-восемь раз превышало количество рейсов невольничьих судов за данный год [462, с. 13, 14, 181], т. е. их число составляло не менее 15 тыс. Но все эти корабли занимались перевозками, связанными прямо или косвенно с работорговлей. Увеличение торговли Бристоля с Вест-Индией и Америкой предполагало расширение плантаций, увеличение урожая на них, а это, в свою очередь, создавало новые требования на невольников. Когда в конце XVIII в. началась борьба за запрещение рыботорговли, в Бристоле был создан специальный комитет в ее защиту.

Самым типичным городом-работорговцем Англии был, однако, Ливерпуль.

Ливерпуль стал заниматься торговлей невольниками позже других городов Великобритании. 16 октября 1709 г. из Ливерпуля в Гвинею — так тогда называли западное побережье Африки до Конго — отправился первый невольничий корабль. Владелец и капитан его неизвестны. Это было маленькое суденышко водоизмещением 30 т, носившее оказавшимся символическим для Ливерпуля название «Благословение». Оно доставило б Вест-Индию 15 невольников. Несмотря на то что предприниматели Ливерпуля не могли не знать о ее прибылях, до 1730 г. достоверные сведения о работорговле Ливерпуля отсутствуют.

В 1730 г. в Африку отправилось не менее 15 кораблей общим тоннажем около 1111 т. В одном исследовании истории Ливерпуля есть сообщение, что в 1732 г. 88 невольничьих судов Ливерпуля перевезли в Вест-Индию 25 720 африканцев [319, с. 137]. Однако это не подтверждается другими источниками. Быстрое увеличение работоргового флота Ливерпуля началось в середине XVIII в. Таким образом, история отпустила Ливерпулю на работорговлю 50 с небольшим лет, но за эти годы прибыли от продажи чернокожих невольников преобразили город. До начала работорговли, говорили англичане, Ливерпуль был «village» (деревней). Работорговля сделала его «city» (большим городом). «Ливерпуль вырос на торговле рабами. Последняя является его методом первоначального накопления» [221, с. 769]. «Торговое могущество Ливерпуля обязано своим возникновением торговле рабами» [217, с. 469].

Таблица 1.
Невольничьи корабли, вышедшие из Ливерпуля в 1783 г., их владельцы и число рабов, доставленных в Вест-Индию{1}
Владельцы кораблей (инициалы) … Количество кораблей … Число доставленных в Вест-Индию рабов

Т. I. В. … 7 … 4050

В. D. … 5 … 3900

I. I. G. … 5 … 3150

I. С. … 4 … 2300

Р. Н. … 4 … 2000

W. В. … 3 … 1800

R. W. … 3 … 500

F. I. … 2 … 1500

I. W. … 4 … 1470

S. W. … 3 … 1400

Т. W. E. … 3 … 1400

I. S. … 2 … 1300

R. W. L. … 2 … 1000

G. S. … 2 … 950

R. W. … 2 … 9100

I. В. … 2 … 900

Т. S. … 2 … 850

I. Т. … 1 … 800

W. С. … 2 … 700

G. L. … 1 … 600

W. F. … 2 … 550

I. T. H. … 2 … 540

I. В. … 1 … 500

I. S. … 2 … 500

I. G. … 1 … 480

I. Т. … 1 … 400

W. D. … 1 … 400

Е. R. D. … 1 … 400

W. D. … 1 … 350

Т. М. … 1 … 350

I. S. … 1 … 300

W. G. … 1 … 300

Т. Н. … 1 … 250

Т. В. … 1 … 250

Н. В. … 1 … 240

Т. G. … 1 … 200

I. Р. … 1 … 150

Т. Т. … 1 … 140

R. I. … 1 … 120

V. Е. … 1 … 100

P. L. … 1 … 100

I. Н. … 1 … 30

Таким образом, 85 кораблей перевезли в Вест-Индию 39 170 невольников. Из этого числа первые 13 судовладельцев отправили 47 кораблей и перевезли в колонии 26 820 рабов и 29 остальных — 12350 невольников.


В 1750 г., когда было объявлено о создании Африканской компании, 100 ливерпульских купцов тут же заплатили вступительные взносы. Немало торговцев вступило в нее в последующие годы. Однако деятельность компании не была успешной и работорговцы Ливерпуля стали действовать на свой страх и риск.

Одним из первых крупных ливерпульских работорговцев был Джон Мэйнсти. Он не только отправлял невольничьи корабли, но и организовал торговлю скобяными товарами для работорговцев. Например, 6 августа 1756 г. в ливерпульской газете, где помещались объявления (Williamson's Advertiser), можно было прочитать: «Продаются 83 пары кандалов, 11 шейных колец, 22 пары наручников, 1 цепь для прогулки, 4 длинных цепи, 54 цепи и др. товары. Владелец — Дж. Мэйнсти». Продажа невольников принесла ему большую прибыль. Он пользовался уважением в Ливерпуле, его именем была названа одна из улиц города. Продолжателя работорговой деятельности в его семье не оказалось — у него были только дочери [3, 942 Wakefield MSS4].


Таблица 2.
Невольничьи корабли, вышедшие из Ливерпуля в 1785 г., их владельцы и число рабов, доставленных в Вест-Индию{2}
Владельцы кораблей (инициалы) … Количество кораблей … Число доставленных в Вест-Индию рабов

В. D. … 7 … 5 550

I. С. … 5 … 2130

W. В. … 3 … 2000

Т. I. Н. … 5 … 1950

Т. В. … 5 … 1720

F. Т. … 3 … 1600

F. Т. … 2 … 1100

W. G. … 4 … 1070

I. W. … 2 … 1050

Т. I. В. … 2 … 860

I. S. … 2 … 800

Р. Н. … 1 … 700

I. В. … 3 … 630

Т. F. … 2 … 620

W. D. … 3 … 810

R. Р. … 2 … 600

Н. В. … 1 … 600

I. S. … 1 … 500

Итого … 53 … 24 230 

Т. W. Е. … 1 … 500

Т. S. … 1 … 500

W. D. … 1 … 400

Т. L. … 1 … 400

G. S. … 1 … 400

I. W. … 1 … 400

I. W. … 1 … 300

F. Н. … 1 … 300

Т. М. … 2 … 260

I. S. … 1 … 220

I. Р. … 1 … 200

W. В. … 1 … 200

I. S. … 1 … 200

F. G. … 1 … 200

G. G. … 1 … 200

I. S. … 1 … 200

Т. L. … 1 … 160

W. D. … 1 … 150

I. Т. … … 70

Итого … 20 … 5260


Как это обычно бывает в любой области торговой и промышленной деятельности, в Ливерпуле большая часть работорговли была сосредоточена главным образом в руках небольшого числа торговых домов, корабли которых каждый год отправлялись в невольничьи рейсы. В Африке после покупки на плечо невольника ставилось клеймо купившего его торговца. Каждый торговый дом Ливерпуля, каждый отдельный предприниматель имел свое клеймо. В Вест-Индии плантаторы уже знали, какие капитаны привозят рабов в лучшем по сравнению с другими состоянии, и старались покупать рабов с клеймом определенного торговца.

Соотношение между крупными и мелкими предпринимателями в работорговле хорошо видно из следующих таблиц.

Таким образом, 73 корабля перевезли в Вест-Индию 29 490 невольников. Из этого числа первые девять судовладельцев отправили 36 кораблей и перевезли 18 020 рабов и 28 остальных — 11 470 невольников.

* * *

В указанных источниках есть сведения и по другим годам. Они также показывают, что в Ливерпуле было не так уж много крупных работорговцев. Большинство отправляли один-три невольничьих корабля и на этом кончали свою деятельность работорговца. Почему так получалось? Одни, выиграв раз, боялись рисковать — работорговля, больше чем какая-либо другая торговля, была, употребляя определение тех лет, лотереей, и притом лотереей очень жестокой. Некоторые предприниматели уходили из работорговли, не выдержав ее жестокости. Да, один удачный рейс мог сделать человека богатым после двух неудачных, но надо было иметь возможность сделать все эти три рейса. Занятие работорговлей предполагало наличие определенного капитала, иначе разорение здесь было более возможно, чем в других отраслях торговли. Очень многое зависело от капитана корабля: подбор команды, груза товаров для обмена, знание Африки и африканцев, человечность в нечеловечески жестоких условиях «среднего перехода» — пути невольничьего корабля через Атлантический океан.

Знаменитый ливерпульский капитан X. Крау сделал около 20 рейсов за рабами, ему же был доверен последний официальный невольничий корабль «Прекрасная Амелия» [741. Четкая организация, неукоснительная дисциплина, сознание того, что он везет дорогой, очень хрупкий товар приводили к тому, что у него за время «среднего перехода» умирали единицы. Несколько раз Крау пришел в Вест-Индию, не потеряв ни одного невольника. Его знали африканские работорговцы как честного человека, не обманывающего при покупке невольников. Трудностей с покупкой невольников у Крау никогда не было. Но таких, как он, в работорговле были единицы.

Всего из Ливерпуля в Африку было сделано более 5 тыс. невольничьих рейсов [188, с. 60]. Это означает, что Ливерпулю в течение XVIII в. — не всего столетия, а лишь в те годы, когда была развита работорговля, — принадлежало свыше четырех тысяч крупных невольничьих кораблей. Подчеркиваем, крупных, ибо сведения сохранились, как правило, лишь о больших кораблях. Так, Гомер Вильямс, автор одного из лучших исследований работорговли Ливерпуля, вносил в свои таблицы суда, принадлежавшие только тем торговым домам, которые в течение года вывозили из Африки более тысячи невольников. Авторы исследований истории Ливерпуля XVIII в. неоднократно указывали, что в работорговле были заняты многие небольшие суда, тем не менее приведенные таблицы показывают, что такие корабли почти не принимались ими во внимание при определении объема работорговли Ливерпуля. Это неоднократно подчеркивали авторы книги о Ливерпуле XVIII и XIX в.

Кроме того, среди купцов Ливерпуля — с самого начала работорговли — были такие, которые, официально занимаясь не перевозкой невольников, а торговлей европейскими товарами с. Африкой и Вест-Индией и африканскими с Вест-Индией и Европой, «приторговывали» рабами, зная, что от продажи африканцев в Вест-Индии они обязательно получат высокую прибыль. В таблицах объема работорговли Ливерпуля нет сведений о судах, которые везли из Африки в Вест-Индию африканские товары и невольников. Не исключено, что сведения об этих невольниках нигде не фиксировались. Лишь специальные невольничьи корабли привлекали внимание исследователей.

Одним из крупных купцов в Ливерпуле был Дэвид Таохи [13, 380, Tno]. В указателе деловых людей Ливерпуля за 1781 г. он значится просто как купец. Однако сохранившиеся документы за 1767 г. показывают, что корабли, принадлежавшие ему, регулярно перевозили невольников в Вест-Индию. Не афишировал свои занятия работорговлей богатый купец Ливерпуля Томас Лийлэнд. Его корабли перевозили соль, вино, свечи, гончарные изделия, цитрусовые, зерно, сахар, фрукты, кожи и другие товары. Он торговал с Ирландией в середине 70-х годов XVIII в., занимался закупками запасов провианта дли военных британских кораблей в конце 70-х годов. В середине 80-х годов он перевозит оливковое масло, его корабли торгуют даже с Перу, и, наконец, он включается в работорговлю, где его ждала большая удача. В первые годы XIX в. он вкладывает свои капиталы в банковское дело, которое в течение всего века приносило его потомкам немалые доходы. Т. Лийлэнд трижды избирался мэром Ливерпуля. В архиве Ливерпуля хранятся документы о предпринимательской деятельности Лийлэнда, в частности судовые документы его невольничьих кораблей, и в том числе документы «Лотереи», которая плавала за рабами в тот год, когда Т. Лийлэнда впервые избрали мэром. Томас Лийлэнд умер в 1827 г., оставив наследникам состояние в 600 тыс. ф. ст. [3, 387 MD59].

Ливерпульские купцы вели также прямую торговлю с Вест-Индией и континентальными колониями Северной Америки. Количество судов по обслуживанию торговли в Вест-Индии превышало число невольничьих кораблей примерно в три раза. Тысячи ливерпульских кораблей были в течение 70 лет заняты обслуживанием отраслей хозяйства, непосредственно связанных с работорговлей и зависящих от нее.

На верфях Ливерпуля строились корабли различного типа: одни предназначались исключительно для работорговли, другие — для торговли с колониями. Тысячи и тысячи матросов и ремесленников были заняты обслуживанием ливерпульского порта, выделывали специальные товары для работорговцев: цепи, ошейники и др. В городе работало восемь рафинадных заводов. Некоторые из них принадлежали работорговцам.

За вторую половину XVIII в. Ливерпуль очень изменился. Появилось много новых каменных домов, часть которых сохранилась до сегодняшнего дня. Расширялась и была выложена камнем набережная р. Мереей. Около причалов протянулись большие склады, были построены и облицованы камнем доки; откуда воду можно было отвести обратно в Мереей так, что корабли для ремонта оставались на грунте.

Несколько неожиданным последствием работорговли для Ливерпуля оказалось развитие некоторых отраслей медицины [295]. Так, был создан Институт для лечения слепоты и других глазных болезней. Основателем его явился некий Эдуард Раштон, почти полностью потерявший зрение во время службы на невольничьем корабле: одной из самых распространенных болезней во время «среднего перехода» была офтальмия, которая не щадила ни рабов, ни работорговцев. Оказывалась помощь бывшим матросам невольничьих кораблей, пострадавшим и от других болезней во время экспедиции в Африку и американские колонии. Шли многолетние разговоры об открытии в Ливерпуле школы тропической медицины, где изучались бы тропические болезни, происхождение которых было в то время неясно и лечить которые не умели. Но подобное учреждение появилось в городе лишь спустя много лет после запрещения работорговли.

Парламентскими актами 1788 и 1799 гг. об улучшении условий при перевозке рабов на невольничьих кораблях определялось, что каждый такой корабль должен отныне иметь врача, который будет отвечать за здоровье рабов во время «среднего перехода» и составлять для колониальных властей отчет о причинах смерти каждого невольника. Врачам устанавливалось довольно высокое жалованье. В денежном отношении оно нередко было выше капитанского, но, по сравнению с капитаном, врач имел несравненно меньшую долю выплаты от продажи невольников. До этого времени многие невольничьи корабли обходились вообще без врачей, довольствуясь медицинскими познаниями капитана. Врачей, подобных Александру Фолконбриджу, получившему широкую известность после выхода своей книги, были единицы [79].

Для выполнения требований парламента в Лондоне была открыта школа подготовки врачей для службы на невольничьих кораблях. Через год подобная школа была открыта в Ливерпуле, где потребность в таких врачах была особенно велика, а затем в Эдинбурге. Неизвестно, какие предметы преподавались в этих школах, какой объем знаний требовался от учеников. Сохранился текст удостоверения об окончании лишь эдинбургского училища. Он гласит: «Мы, экзаменаторы королевского хирургического колледжа в Эдинбурге, удостоверяем, что, согласно требованиям Акта парламента, принятого в двадцать девятый год царствования его величества, об урегулировании африканской торговли, мы проэкзаменовали мистера… в его знаниях в медицине, хирургии и анатомии и нашли его квалификацию достаточной для того, чтобы он исполнял должность врача на корабле, занятом в африканской торговле» [295, с. 7].

Есть сведения, что с 1789 по 1807 г. — до запрещения работорговли — в школе Ливерпуля 634 человека сдавали выпускные экзамены, знания 151 из них были признаны неудовлетворительными, и они не получили свидетельства об окончании школы. Современники утверждали, что в Ливерпуле были самые высокие требования к будущим врачам и что в любой другой школе эти 151 человек без всяких затруднений получили бы дипломы. Этим утверждениям можно верить, принимая во внимание, какие преподаватели были в Ливерпульской докторской школе. Там преподавали широко известные врачи города, среди которых особенно выделялись Джемс Карри и Генри Парк. Оба были широко образованными людьми с передовыми для того времени взглядами. Карри, шотландец по происхождению, был известен как филантроп, один из немногих в Ливерпуле аболиционистов, автор первой биографии Р. Бернса и один из лучших врачей города. Генри Парк — один из первых в Англии начал применять хирургию в ортопедии, много сил отдал работе с пленными французами, добиваясь увеличения снабжения их продовольствием и улучшения их санитарных условий. Как хирург он был известен далеко за пределами Ливерпуля.

Сведения о прибылях ливерпульских работорговцев весьма противоречивы, однако современники утверждали, что доходы были очень высокими. Прибыль в 100% была в Ливерпуле нередким явлением. Так, одна поездка дала не менее 300% чистой прибыли. По заниженным опенкам Дембела, работорговля в 80-е годы XVIII в. приносила Ливерпулю в год 300 тыс. ф. ст. чистой прибыли [194, с. 55–56].

Здание городской биржи Ливерпуля было украшено фигурами африканцев и слонов, символизирующих африканскую торговлю. Одну из улиц города называли «Негритянским рядом». В гербе над красным кирпичным зданием таможни были изображены головы негров.

В 80-х годах XVIII в. актер Джордж Фредерик Кук, которому не понравилось, как его приняли зрители ливерпульского королевского театра, сказал возмущенной публике, что кирпичи новых домов Ливерпуля, скреплены кровью рабов-африканцев. Актерское мастерство Д.Ф. Кука забыто, но эти слова сохранили его имя в истории…

Ливерпуль достиг вершины своей работорговой деятельности в 90-х годах XVIII в. Вышедшая в 1795 г. история Ливерпуля так определяет состояние африканской торговли Ливерпуля в то время [470, с. 238–2391.

Одна четвертая часть всех кораблей Ливерпуля занята в африканской торговле, что составляет пять восьмых количества кораблем всей Великобритании, занятых в африканской торговле, и равно также трем седьмым количества кораблей всех стран Европы, торгующих с Африкой.

Невольничьи корабли, отплывшие в Западную Африку в 1783–1795 гг.{3} (% от общего числа)

Год … Невольничьи корабли из Ливерпуля, Лондона, Бристоля в целом … Невольничьи корабли из Ливерпуля … Невольничьи корабли из Лондона … Невольничьи корабли из Бристоля

1789 … 78,7 … 93,8 … 50,0 … 72,0

1790 … 86,0 … 96,9 … 52,3 … 86,2

1791 … 81,4 … 94,2 … 53,2 … 81,6

1792 … 83,0 … 97,0 … 41,7 … 89,8

1793 … 84,7 … 97,9 … 52,2 … 92,3

1794 … 90,4 … 95,7 … 60,9 … 94,2

1795 … 89,7 … 94,6 … 66,7 … 100,0


В то время термин «африканская торговля» нередко употребляли в значении «работорговля». Но будем точными: не все корабли, отплывающие в Африку, были невольничьими. И все же в отношении Ливерпуля эти термины почти совпадали, что видно из следующей таблицы.

Определение роли работорговли Ливерпуля, данное в 1795 г., не подвергалось сомнению позднейшими авторами. И до сих пор оно включается во все работы, посвященные исследованию истории торговли невольниками-африканцами.

Подчеркивая значение работорговли для «торгового могущества» Ливерпуля, Маркс пишет, что во время борьбы за ее запрещение лидер английских аболиционистов Уилберфорс «не мог бы ступить на территорию Ливерпуля без опасности для жизни» [217, с. 469]. У. Уилберфорс не приезжал в Ливерпуль. А вот Т. Кларксона, второго лидера британских аболиционистов когда он, собирая свидетельства о работорговле, посетил Ливерпуль, противники запрещения работорговли едва не бросили в р. Мереей.

Когда развернулась борьба за запрещение работорговли, многие предприниматели Ливерпуля, резко выступая против аболиционистов, начали тем не менее искать пути постепенного перехода к другой торговле. В то же время, обладая большим опытом в торговле невольниками и не желая бросать ее, пока она окончательно не запрещена, они хотели совместить работорговлю и торговлю другими товарами. Пока вывоз невольников из Африки не был ничем ограничен, корабли, как правило, набивали невольниками так, что ни о каких других товарах, кроме людей, не могло быть и речи. В 1788 г. парламентом было принято постановление, устанавливающее, сколько невольников можно брать на каждое судно, в зависимости от его водоизмещения. По мнению работорговцев, теперь на кораблях появилось свободное место, которое можно было заполнить товарами. И чтобы увеличить прибыли, купцы Ливерпуля начали нагружать корабли не только рабами, но и товарами из Африки для Вест-Индии. Грузили на невольничьи корабли ценную древесину — черное, красное, желтое дерево, слоновую кость, перец малагетту, пальмовое масло, черепаховые панцири и др. Все эти товары везли вместе с рабами в Вест-Индию, какую-то часть продавали там, остальное доставляли в Европу.

Есть сведения, что иногда продажа этих африканских товаров давала до 60% прибыли от рейса. Обычная прибыль составляла 20–30%. В последние годы XVIII в. — первые годы XIX в. ливерпульские работорговцы доставляли в Англию немалую часть всех товаров с африканского побережья.

Хотя сторонники продолжения работорговли пророчили Ливерпулю чуть ли не полное разрушение в случае запрещения работорговли, потери Ливерпуля оказались не такими страшными, как ожидали. Была довольно значительная безработица среди моряков, но она продолжалась недолго. Часть судовладельцев, как говорилось выше, заблаговременно переходила на торговлю колониальными товарами по маршруту Европа — Африка — Европа или Европа — Вест-Индия — Европа. Другая часть, не желая расставаться с работорговлей или надеясь, что она будет снова разрешена, первые годы после запрещения работорговли тайно отправляли невольничьи корабли, перевозя рабов в американские колонии других стран под флагами этих государств. Немалое число предпринимателей, увидев быстрое развитие контрабандного вывоза невольников из Африки, стали в больших объемах заниматься так называемой законной торговлей, продавая контрабандистам-работорговцам европейских и некоторых американских стран товары для обмена на рабов.

В 1814 г. Ливерпуль впервые отправил в парламент петицию с требованием прекращения вывоза невольников работорговцами европейских и американских стран (см. подробнее гл. VII). Правда, основной причиной этого требования были сожаление и опасения, что предприниматели других стран продолжают и будут продолжать получать прибыли от работорговли, которых все-таки лишились британские бывшие торговцы невольниками. Но эта петиция говорила также и о том, что Ливерпуль, огромный тяжеловесный купеческий город, доказав свои профессиональные качества торговца и моряка, не переставая получать значительные прибыли, сумел уже к этому времени в основном переориентировать свою торговлю.

Результатом обогащения Ливерпуля на работорговле явилось быстрое развитие Манчестера. Из маленького городка он в течение 40 лет превратился в один из самых значительных городов Англии. Ту роль, которую в XVIII в. сыграло строительство невольничьих кораблей в развитии Ливерпуля, имело в том же столетии в развитии Манчестера производство хлопчатобумажных товаров, которые обменивались на рабов. Рост Манчестера был тесно связан с ростом Ливерпуля, который давал ему выход к морю и на мировой рынок.

Манчестер был самым крупным городом Ланкашира, где делали товары для работорговцев. Но в других городах и даже крупных селениях Ланкашира — например, Ланкастере, Броутоне, Силвердейле, Голгейте, Престоне — также производились различные товары и для работорговцев и, что было не менее важно, для жителей континентальных колоний в Вест-Индии. Это были и предметы первой необходимости, и многочисленные предметы роскоши для семей богатых плантаторов. Мебель, изысканные дамские туалеты и украшения изготовляли самые знаменитые фирмы и ремесленники. Отправляли в колонии и продукты — их поставщиком была главным образом Ирландия.

Изучение списков товаров, отправлявшихся в колонии, показывает, что если ткани предназначались для семей плантаторов, для свободных и для невольников, то продуктов для рабов в колонии не посылали. Современные английские исследователи считают это еще одним доказательством того, что рабы-африканцы содержали себя сами, выращивая овощи и фрукты на тех небольших земельных участках, которые им разрешалось иметь [447, с. 74].

Манчестерские хлопчатобумажные ткани широко использовались в торговле на всем западном побережье Африки. Большой спрос был там и на так называемые гвинейские ткани, которые производились только в Манчестере.

Утверждали, что в 1788 г. купцы из Кадиса и плантаторы из Гаваны посетили Лондон и Манчестер: они изучали состав грузов невольничьих кораблей и пытались, правда без успеха, разузнать некоторые секреты мастеров Манчестера.

Французские предприниматели засылали специальных агентов в Манчестер «с наказом подробно изучить процесс производства и открыто предлагали манчестерским промышленникам, если в Англии будет запрещена работорговля, поселиться в Руане, где им будут обеспечены лучшие условия» [34, т. 29, с. 297; 30, ч. 6, с. 86–88}.

Почти до конца XVIII в. большая часть манчестерских тканей производилась из хлопка, который выращивался руками африканцев. Вест-Индия обычно ассоциируется в нашем представлении с сахарным тростником, табаком, различными пряностями, но в XVIII в. вест-индские острова были для Англии и Франции едва ли не основным поставщиком лучших сортов длинноволокнистого хлопка. Так, в 1803 г. почти половина всего импортируемого хлопка-сырца была вывезена в Англию из Вест-Индии. На обработке этого хлопка было занято несколько сотен тысяч человек: многочисленные прядильщики, ткачи, набойщики и т. д. [116, т. 2, с. 358].

Определяя связь английской хлопчатобумажной промышленности и плантационного рабства в Новом Свете, Маркс говорил: «Пока английская хлопчатобумажная промышленность находилась в зависимости от выращиваемого рабами хлопка, можно было с полным основанием утверждать, что она опиралась на двойное рабство — косвенное рабство белых в Англии и прямое рабство черных по ту сторону Атлантического океана» [218, с. 325].

В 1788 г. производство товаров для работорговли потребовало в Манчестере труда 180 тыс. мужчин, женщин и детей [194, с. 87].

Лондон, Бристоль, Ливерпуль, Манчестер — самые крупные английские города, развитие которых было связано с работорговлей. Кроме них посылали в Африку невольничьи корабли Ланкастер, Глазго, Плимут, Честер.

В то время британское правительство, следуя политике меркантилизма, не разрешило развивать в колониях собственную промышленность. Оно требовало ввоза в метрополию продукта-сырца и отправляло в колонии готовые промышленные изделия или те товары, которые ему было выгодно. В английской Вест-Индии не разрешалось строить рафинадные заводы, перерабатывать табак.

Одними из первых в Глазго были сооружены фабрики по переработке табака, вывезенного с вест-индских островов. Табачная промышленность стала одной из основных в городе, и к 1772 г. мануфактуры Глазго перерабатывали уже более половины всего табака, доставляемого из колоний [429, с. 284].

В Глазго было построено и несколько рафинадных заводов, на которые поступал сахар-сырец из Вест-Индии.

В 90-х годах XVIII столетия Глазго называли Манчестером Шотландии. Хлопок для его прядильных и текстильных мануфактур также доставляли из Вест-Индии [116, т. 2, с. 35].

В начале XIX в. в руках английских предпринимателей сосредоточилось 9/10 всей работорговли Европы и Америки [31, т. 2, с. 652]. Богатства Англии, ее морское и промышленное могущество вырастали на костях миллионов африканцев, оторванных от родины и погибших на плантациях Нового Света. Американские колонии, работорговля и «треугольная» торговля сыграли немалую роль в подготовке промышленного переворота в стране.

* * *

Второй по величине державой-работорговцем XVIII в. была Франция. Превращение Франции в XVIII в. в одну из ведущих работорговых держав было обусловлено быстрым развитием ее «сахарных» островов: Мартиники, Гваделупы и особенно Сан-Доминго.

В Англии работорговля была открыта частным лицам в 1713 г. Во Франции правительство пыталось официально поддерживать систему монопольных компаний до 1769 г. Фактически же благодаря широкой продаже лицензий и контрабандной торговле работорговля была уже открыта почти всем предпринимателям. Прибыли, получаемые работорговцами, с лихвой возмещали те небольшие пошлины, которые они должны были платить государству. После окончания войны за испанское наследство, уже с 1714 по 1720 г., французская торговля с Гвинеей и вест-индскими островами увеличилась в пять раз [352, С. 158].,

Весь XVIII век французские острова Вест-Индии давали больше сахара, чем английские, и продавали его гораздо дешевле. Последнее обстоятельство способствовало тому, что английские колонисты Северной Америки с большей охотой покупали сахар у французов, чем у «своих» вест-индских плантаторов. Правительственные круги Британии постоянно строили различные планы разрушения французских «сахарных» островов Вест-Индии. Свидетельство тому — частые дебаты в парламенте на эту тему.

Развитие вест-индских островов вело к расширению работорговли и увеличению вывоза продукции плантаций. В середине XVIII в. ежегодно 160 кораблей обслуживало Мартинику и 200 — Сан-Доминго [435, с. 56]. За 1785–1789 гг. на Сан-Доминго прибыли 392 невольничьих корабля, которые привезли 115 289 рабов [434, с. 13]. В 1789 г. на Гаити было 452 тыс. рабов.

С 1763 по 1789 г. французские работорговцы ввезли на французские Антильские острова не менее 350 тыс. невольников. К этому количеству надо прибавить неизвестное, но, вероятно, немалое число африканцев, доставляемых в эти же колонии англичанами и голландцами.

До американской войны за независимость работорговцы Франции ввозили в свои колонии ежегодно от 10 до 17 тыс. невольников. Во время войны ввоз рабов почти прекратился, но с новой силой начался после 1782 г., достигнув своего апогея к началу французской революции: в 1784 г. невольничьи корабли французских торговцев привезли в Вест-Индию 23 000 рабов, в 1786 г. — 27 800, а в 1787 г. — более 31000 африканцев. Современные французские исследователи считают, что в 1790 г. во французских вест-индских колониях было 735 тыс. рабов, а в английских — 500 тыс. [338, с. 16].

Во Франции в XVIII в., как и в Англии в XVII в., товары иностранного происхождения, предназначенные для обмена на рабов, постепенно заменялись товарами отечественными.

Основными товарами, на которые французские работорговцы выменивали невольников, были: раковины каури, вина, табак, железо, ткани, порох, ружья, кораллы, различные безделушки и т. д. [115, с. 82–88].

Табак французы покупали у португальцев, причем иногда эти сделки производились непосредственно на африканском берегу. Каури раньше покупали в Голландии или Англии, но после образования Ост-Индской компании их стали привозить непосредственно из Ост-Индии. Из Амстердама во Францию посылались также «кастрюли и тазы медные и всякая мелочь для отсылки на торги Гинейские» [240, т. 2, с. 189].

Ножи и курительные трубки, которые в XVII в. целиком закупались в Голландии, в XVIII в. начали успешно делать в Нанте и Руане. В этих же городах было налажено производство шляп для африканцев. Предприниматели Льежа, Сент-Этьена и Шарлевиля специализировались на производстве дешевых ружей, сабель, которые ранее обычно ввозили из Англии и Голландии. Шелковые ткани поставляли торговые дома Лиона, льняные — Руана, хлопчатобумажные ткани сначала в большом количестве привозились из Индии, а затем их производство было освоено в Руане, Нанте и Монпелье. Льняные ткани, известные под названием «слетиас», для французов было все-таки дешевле покупать в Германии, но руанские хлопчатобумажные ткани во второй половине XVIII в. вытеснили другие сорта этих тканей и в большом количестве вывозились в Африку работорговцами Гавра и Ла-Рошели. Марсельские купцы доставляли из Алжира кораллы, высоко ценившиеся африканцами.

Самым крупным городом-работорговцев Франции был Нант [353; 476].

«Работорговля — основа всей нашей навигации, — со знанием дела утверждали предприниматели города. — Именно она доставляет рабочие руки для обработки земли наших островов. Острова дают нам взамен громадное количество таких товаров, как сахар, кофе, хлопок и индиго, которые используются и для торговли внутри страны, и для торговли с иностранными государствами» [434, с. 6].

Некоторые купцы и судовладельцы города стали профессиональными работорговцами. Были широко известны такие династии арматоров, как Гро, Уэлш, Бутелье, Мише. В середине XVIII в. Уэлш был директором Компании по делам Анголы, Мише возглавлял Гвинейскую компанию. Обе компании были образованы с целью упорядочения работорговли [316, с. 75].

Так же как и в Англии, разбогатевшие работорговцы и плантаторы входили постепенно в ряды аристократии Франции, вкладывали свои капиталы в различные отрасли промышленности и банковского предпринимательства [457].

Параллельно с «чистой» работорговлей нантские купцы занялись изготовлением товаров для покупки невольников. В городе начало быстро расти производство хлопчатобумажных тканей. Растущий спрос на товары обмена для работорговли стимулировал развитие ткачества — традиционного занятия жителей Бретани. Начиная с конца 20-х годов XVIII в. в Нанте создаются текстильные мануфактуры. Работорговцы охотно вкладывали капиталы в текстильное производство, зная, что увеличение производства тканей принесет прибыль в торговле людьми. Известны мануфактуры, где работало по нескольку сот человек.

Так же как раньше голландским и английским, французским текстильщикам теперь пришлось немало потрудиться, прежде чем они сумели подобрать расцветки и рисунки, отвечающие вкусам африканцев, и обеспечить необходимое качество изделий.

Нантским текстильщикам, например, пришлось заменить синие красители: краску, которую поставлял Прованс, сменило индиго. Оно было дешевле местных красителей, и, что не менее важно, ткани синего цвета, окрашенные индиго, охотно покупали африканцы. В середине XVIII в. нантские ткани конкурировали в Африке с манчестерскими.

Благодаря африканской и «треугольной» торговле Нант стал одним из самых больших портов Франции, внешнеторговым центром государства. С 1713 по 1792 г. из Нанта ушло в Африку 1313 кораблей, которые, по неполным данным, перевезли в Вест-Индию около 264 тыс. рабов.

Работорговля Нанта достигла апогея к началу Семилетней войны. Во время войны вывоз невольников, как обычно, резко уменьшился. Потеря Канады обусловила переориентацию внешней торговли некоторых французских портовых городов. Например, после 1763 г., вынужденные прекратить отношения с Канадой, купцы Гавра, Ла-Рошели обратились к работорговле, т. е. к той отрасли торговли, которая сулила в кратчайший срок дать наибольшую прибыль.

Во Франции соперничать с Нантом в работорговле мог только Гавр. Сведения об участии Гавра в торговле невольниками имеются с 1725 г., но быстрый рост работорговли начался после 1763 г. Успешное ее развитие объяснялось еще тем, что, подобно тому как в Англии Ливерпуль был портом для Манчестера, Гавр стал морским портом для товаров Руана.

Процветающие французские колонии Вест-Индии давали метрополии сахар и хлопок. С 1730 по 1740 г. ввоз хлопка увеличился с 83 тыс. до 1.884 тыс. ливров (по весу). Хлопок даже перестали ввозить через Голландию: французам хватало «своего» вест-индского хлопка,

В мануфактурах Руана научились производить хлопчатобумажные ткани, не уступающие в качестве ост-индским. Как и англичане, французы стали окрашивать их в традиционные цвета Ост-Индии — эти ткани охотнее брали африканцы. Но африканцы нередко все же определяли, что ткани произведены не в Ост-Индии, качество товаров которой они хорошо знали. Узнавали они это… по запаху. Дело в том, что на кораблях, шедших из Ост-Индии, кроме тканей обязательно везли пряности и все на судне пропитывалось их запахом. И французские работорговцы стали засыпать в трюмы кораблей, в которых они везли из Европы ткани, перец или какие-нибудь другие пряности. От руанских тканей, выгруженных на африканском берегу, шел пряный и терпкий аромат, как от товаров, доставленных из Индостана.

Кроме Нанта и Гавра, в работооговле участвовали Бордо, Онфлер, Марсель, Ла-Рошель. Отправляли суда за рабами иногда и другие города. Из Бордо, предприниматели которого наняли заниматься работорговлей еще в 30-х годах XVIII в. было отправлено в Африку не менее 600 невольничьих кораблей. Из Ла-Рошели — более трех с половиной сотен… [434, с. 12].

Наибольшего размаха французская работорговля достигает в 80-х годах XVIII в. Так, в 1785 г. из Франции в Африку было отправлено 105 невольничьих кораблей, которые выведи 36 599 африканцев. Из этих 105 кораблей 38 вышли из Нанта, 22 — из Гавра, 19 — из Бордо, 15 — из Ла-Рошели, 6 — из Марселя, 3 — из Сен-Мало, 2 — из Лориана [434, с. 12–13].

Французская буржуазная революция прервала дальнейшее развитие работорговли.

В течение XVIII в. продолжала расти работорговля североамериканских континентальных колоний Англии.

Основным товаром, который американцы обменивали на невольников, был по-прежнему ром. Раньше в XVII в. американские работорговцы шли сначала в Вест-Индию, покупали там ром и только потом отправлялись в Африку, где обменивали этот ром на невольников. В XVIII в. ром стали производить в континентальных колониях: в Бостоне, в Ньюпорте. Теперь купцы североамериканских английских колоний закупали в Вест-Индии лишь сахар-сырец и мелассу. В обмен вест-индские колонисты получали зерновые, другие продукты питания, кожи, лес. Североамериканские капитаны-работорговцы, заполнив трюмы ромом Новой Англии, шли к африканским берегам и возвращались с «грузом» невольников. Вскоре американский ром стал соперничать в торговых сделках в Африке с ромом Вест-Индии, Англии и винами Франции.

Вторым товаром, который американцы в больших количествах ввозили в Африку, был табак: им снабжали работорговцев плантаторы Виргинии и других табаковедческих колоний.. В 1737 г. один работорговец сообщал с африканского побережья, что там находилось в это время 19 американских невольничьих кораблей. В последующие годы встречались сообщения о том, что на западном побережье Африки покупали рпоов одновременно 20 и более невольничьих американских корабле”:.

Новая Англия поставляла работорговцам товары для обмена и офицеров в команды невольничьих кораблей. К 1776 г. во всех колониях Новой Англии насчитывалось не более 16 тыс. рабов-африканцев, в то время как в Виргинии, например, их была уже 300 тыс. [440, с. 39]. Тем не менее такие города, как Бостон и Ньюпорт, к. середине XVIM столетия уже могли называться городами-работорговцами:, их экономическая жизнь оказалась весьма тесно связанной с работорговлей.

Перед войной за независимость больше всего невольничьих кораблей шло в Африку, из Род-Айленда и Нью-Провиденса. Нью-Йорк, Чарлстон, Бостон, Салем, Саванна, Филадельфия принимали и отправляли, невольничьи суда в Африку. Эти города были крупными центрами продажи рабов [28, № 1, с. 46, 71; №4, с. 72].

По сведениям американских авторов, в 1763–1767 гг. в североамериканские колонии ежегодно ввозилось не менее 3900 невольников. В 1773 г. только в Чарлстон привезли 4500 рабов, а в 1803–1807 гг. — 39 075 невольников.

В 1775 г. лишь с Золотого Берега североамериканские работорговцы вывезли более 2 тыс. африканцев. В 1777 г. английские работорговцы выражали тревогу по поводу увеличения числа американских невольничьих кораблей у берегов Африки [34, т. 19, с. 310–311].

Помимо ввоза рабов непосредственно из Африки много невольников реэкспортивовали с вест-индских островов — Кюрасао, Барбадос и особенно с Ямайки. Перевозили их небольшими группами на обыкновенных торговых судах, чтобы скрыть от таможенного досмотра. Данные о рабах, доставленных таким путем, не фиксировались нигде.

К началу войны за независимость рабы в континентальных колониях составляли приблизительно 45% населения в южных штатах и 20% всего населения колоний. В таких штатах, как Северная Каролина, Виргиния, более двух третей населения были рабы-африканцы, в Джорджии — две пятых, в Нью-Йорке — треть и т. д.

После получения независимости североамериканская работорговля возросла [28, № 1, с. 71]. Молодой, набирающей силы стране срочно требовались дешевые рабочие руки, а умение африканцев работать американцам было хорошо и давно известно.

Американские невольничьи корабли кроме побережья Золотого Берега и Невольничьего Берега стали часто появляться у Сенегала и Гамбии. Вскоре они торговали уже везде, где только можно было достать рабов: на побережье Северо-западной Африки, на Верхнегвинейском побережье, у берегов Конго, Анголы, Мадагаскара, восточного побережья Африки.

В 1790 г. в Лондоне были застрахованы невольничьи суда из Бостона, Виргинии, Чарлстона. Сами американцы считали наиболее активными работорговцами жителей Род-Айленда и побережья Массачусетского залива [34, т. 29, с. 297–298].

В 1804 г., по данным некоторых авторов, ежегодный ввоз африканцев в САСШ составлял не менее 20 тыс.

В нашем распоряжении мало источников по истории работорговли XVIII в. в континентальных колониях Англии и молодых САСШ. Этих источников вообще немного, да и никакой статистики там в то время не велось. Однако, как нам представляется, приведенные выше данные позволяют говорить о неправомерности переоценки объема работорговли США в книге Ф.Д. Картина «Атлантическая работорговля» [308]. — Исходя из подсчетов Г. Кэри, автора книги о рабстве в США [292], рьяного защитника рабства африканцев, Ф.Д. Картин определяет ввоз невольников на территорию США с 1619 г., когда в Виргинии были высажены первые рабы-африканцы, и до 1808 г. — года официального запрещения работорговли — в 345 тыс., т. е. в среднем по 1810 рабов в год.

Кэри, а за ним Картин и другие современные авторы утверждают, что увеличение числа невольников происходило за счет быстрого естественного прироста, а не за счет постоянного ввоза новых африканцев.

О жизни невольников в условиях плантационного рабства написано очень много, в том числе самими американцами и англичанами. Общеизвестны факты неимоверно тяжелого положения рабов.

Напомним также следующее: до запрещения работорговли в Новый Свет ввозили в основном мужчин. Женщин-невольниц было мало, плантаторы (до отмены работорговли) были против создания семей у рабов. Рождаемость среди рабов была невелика, давала ли она хоть какой-то прирост африканского населения США в XVIII в., определить практически невозможно.

В то же время приведенные выше сообщения говоря- о значительном и псе время растущем ввозе невольников. Поэтому мы считаем возможным назвать США XVIII в. крупной страной-работорговцем, африканское население которой росло год от годя за счет постоянного широкого ввоза рабов из Африки и островов соседней Вест-Индии.

Гораздо меньше, чем в другие колонии, ввозили невольников во владения Испании. Плантационное хозяйство развивалось там медленными темпами. Сказывался и недостаток рабочих рук, и постепенный упадок экономики метрополии. Как и Португалия, Испания из передовых европейских государств постепенно переходила в число отсталых. Феодальный застой в метрополии усугублял и без того медленное развитие колоний.

По-прежнему африканцы официально ввозились в Испанскую Америку только по асьенто. Это всегда было выгодной сделкой для испанского правительства, не оставались в проигрыше и его покупатели. Помимо ввоза рабов на территорию испанских колоний, что уже приносило большие прибыли, асьентисты и другие торговцы страны-держателя асьенто под прикрытием официального соглашения занимались контрабандным ввозом в испанские колонии мануфактурных и других изделий и вывозом золота и различных колониальных продуктов. Эта контрабандная торговля приносила не меньшие, если не большие выгоды, чем само асьенто, и держатели асьенто не стремились выполнять условия договора о ввозе невольников. В результате все большее распространение получала контрабандная работорговля.

«Хотя короли Гишпанские уже давно запретили всем чужестранцам торговать в Американских его землях под смертною казнью, однако ж множество торгуют там непосредственно, бет чего Гишпапцы не могут снабдевать нужными вещами великого числа народу, который живет в землях Американских владений королей Гишпанских» [240, ч. 2, с. 210].

В 1701 г. право асьенто на 1702–1719 гг. получила Франция. Условий договора французы не выполняли, и в 1713 г., после окончания войны за испанское наследство, по Утрехтскому мирному договору право асьенто перешло к Англии.

Англия воспользовалась ослаблением Испании после окончания войны. Испанское правительство было вынуждено принять все требования англичан.

«Я намерен заключить это асьенто со всеми возможными уступками королеве Великобритании», — говорилось в преамбуле договора от имени испанского короля.

Впервые асьенто давалось сроком на 30 лет: «Королева Великобритании обещает, что те лица, которых она назначит, доставят в испанскую Вест-Индию… в течение указанных 30 лет… 144 тыс. негров — “единиц испанского товара” — мужчин и женщин всех возрастов, по 4800 негров — “единиц индийского товара” — в течение каждого из указанных 30 лет…» [12].

Английская контрабандная торговля, несмотря на противодействие испанцев, достигла огромных размеров. Об этом с радостью писали современники. Но условий асьенто во ввозу в Испанскую Америку невольников англичане не выполнили.

В 1739 г. началась война в Вест-Индии. Действие асьенто было прервано. Последним держателем асьенто была ливерпульская фирма Бекера и Доусона. В течение 1786–1789 гг. она доставила в испанские колонии 5786 африканцев [315, с. 264]. В 1789 г. Испания приобрела у берегов Западной Африки остров Аннабон, который стал базой ее прямой работорговли с Африкой. После этого асьенто больше не заключалось.

К 80-м годам XVIII в. работорговля достигла зенита своего развития. Казалось, ничто не предвещало ее скорого конца, и Африке суждено постепенно истечь кровью и, обезлюдев, превратиться в пустыню. Война за независимость североамериканских континентальных колоний Англии и революция 1789 г. во Франции оказались тем экономическим и идеологическим потрясением системы работорговли и рабовладения, которые в соединении с другими причинами привели в начале XIX в. к официальному запрещению ввоза невольников из Африки.


Глава IV. СИСТЕМА ТОРГОВЛИ НЕВОЛЬНИКАМИ В ЗАПАДНОЙ АФРИКЕ ЗАХВАТ В РАБСТВО И ПРОДАЖА ЕВРОПЕЙЦАМ (середина XV — начало XIX в.)

Смех дешевы эти рабы… я шестьсот

Отменных достал в Сенегале, —

По твердости мяса, по крепости жил

Все вылиты будто из стали.

Дал бус я в обмен, да железных вещиц,

Да водку, а славное дело…

Пускай половина живет: восемьсот

Процентов рассчитывай смело.

Генрих Гейне

И тогда Мирабо произнес свои знаменитые слова: «Невольничьи корабли! Эти плавучие гробы!»

Андре Дюкас

На западном побережье Африки от Сенегала до Конго развитие работорговли происходило гораздо медленнее, чем в районах Конго и Анголы. На примере именно этих областей видно, как шло развитие торговли невольниками, как постепенно с повышением спроса на рабов со стороны европейцев увеличивалось количество невольников, доставляемых на побережье, появлялись новые способы и предлоги захвата в рабство свободных африканцев.

-Несмотря на появление в последние годы большого числа работ по различным аспектам истории Африки, общественно-экономические отношения на западном побережье Африки ко времени появления там европейцев до сих пор недостаточно изучены. Исключением является, пожалуй, лишь Нигерия, которой посвящено исследование Н.Б. Кочаковой [213]. Но в целом, вероятно, можно уже говорить о том, что на основании источников, имеющихся в распоряжении историков, в настоящее время такие исследования вряд ли будет возможно провести.

В середине XV в. большинство народов побережья современных Сенегала, Гвинейской Республики, Сьерра-Леоне, Гамбии, Либерии, Кот-д'Ивуара, Ганы, Того, Бенина, Нигерии находились в стадии становления классового общества.

Почти все народы Африки знали рабство до прихода европейцев. Существовала и торговля невольниками. Однако даже там, где работорговля была связана с транссахарской торговлей, она никогда не достигала очень больших размеров.

Большинство рабов составляли военнопленные. Нередко рабами выплачивали дань побежденные племена. Повсеместно обращали в рабство людей своего племени за определенные обычным правом преступления. Существовало долговое рабство.

Рабство имело домашний, патриархальный характер. Рабы наряду со свободными общинниками участвовали в сельскохозяйственных работах, в торговле, занимались некоторыми ремеслами, использовались как слуги, носильщики, барабанщики. Часть времени они могли работать на себя, у них нередко были небольшие земельные участки, им разрешалось торговать продуктами своего труда. В результате некоторым рабам удавалось себя выкупить.

Несомненно так же, как, например, в странах Западного Судана, здесь от поколения к поколению уменьшалась личная зависимость невольника [214, с. 53–62].

Не считалось позором выйти замуж за раба или жениться на рабыне. По обычаям того времени, когда наследование у многих народов велось еще преимущественно по материнской линии, ребенок от свободной матери и отца-раба считался свободным человеком, но от свободного отца и матери-рабыни — рабом. Для того чтобы сделать ребенка, рожденного рабыней, свободным, надо было освободить не только его, но и его мать.

Нет сообщений о том, что до развития работорговли с европейцами на западноафриканском побережье существовали специальные невольничьи рынки. Рабов продавали на общих рынках.

После появления европейцев развитие работорговли зависела от степени влияния на общественную жизнь африканцев данного района. Около фортов европейцев развитие работорговли происходило быстрее, чем в тех местах, где европейцы не находились постоянно. Большое значение имел также уровень развития общественного строя у местных африканских народов. Чем выше было общественное развитие, тем быстрее под влиянием требований европейцев развивалась работорговля. Наиболее хорошо организованная система работорговли была создана в таких государственных образованиях, как Бенин, Видах, Ардра, в дальнейшем — в Дагомее.

С развитием работорговли изменялись и «совершенствовались» способы захвата африканцев в рабство. Можно сказать, что каждому ее периоду соответствуют определенные способы получения рабов.

Охота на людей началась с первых дней появления европейцев на западноафриканском побережье. Об этом весьма красноречиво писал Азурара. Торговцы других стран поступали так же: пример тому — разбой Хаукинса.

Нередко европейцы захватывали африканцев, приехавших на корабль торговать или просто посмотреть на белых людей. Имеются многочисленные свидетельства о том, что африканцы уже в конце XVI — начале XVII в. относились к европейцам недоверчиво, отказывались подниматься на борт судна, а все расчеты за товары предпочитали производить в своих лодках [114, с. 18; 21, т. 2, с. 1].

Европейцы нередко обращали в невольников африканцев, оставленных на корабле как заложников. Заложников брали на корабль, когда торговля проводилась в местах, где не было факторий, фортов европейцев и больших невольничьих рынков [34, т. 33, с. 1396–1397; 124, с. 50]. Это могло быть, например, на побережье Сенегала, на Наветренном Берегу, на берегах рек Сьерра-Леоне, Гамбии, Бенинского залива.

Так же как и прямые захваты африканцев в рабство, увоз заложников относится обычно к первому периоду работорговли или к самому началу второго. Потом, как правило, европейцы уже не брали заложников: африканские торговцы-посредники были известны европейским работорговцам и пользовались их полным доверием. Для купцов, совершавших постоянные закупки рабов, этот способ не оправдывал себя. Лишь те, кто шел в «случайный» рейс за невольниками, могли в XVIII в. взять заложников, увезти их или попытаться захватить африканцев силой, минуя торговцев и посредников. Такие попытки пресекали сами европейцы, которые не хотели портить отношений со своими африканскими партнерами-работорговцами [29, с. 31].

В первый период работорговли не существовало какой-либо системы торговли невольниками. Она не была еще создана ни европейцами, ни африканцами. Африканцы не предпринимали никаких действий, направленных на захват рабов специально для европейцев, и продавали им тех рабов, которые в данный момент имелись у вождя племени. Как правило, это были военнопленные. Можно предположить, что вожди в это время иногда задерживали в своем распоряжении группы военнопленных, надеясь, что их можно будет продать. Возможно, что европейцам со временем разрешили покупать невольников на рынках. К середине XVII в. постепенно увеличивающийся спрос на рабов, политика европейских работорговцев, направленная на развитие торговли невольниками, привели к ее быстрому расширению, к созданию сложной системы работорговли и европейскими и африканскими торговцами.

Одна из трагических сторон атлантической работорговли заключалась в том, что европейские и американские работорговцы сумели заставить африканцев захватывать в рабство своих соотечественников, сумели организовать работорговлю так, что она в большей степени проводилась руками самих африканцев. Это развитие работорговли — сложный и многогранный процесс, приведший к целому ряду существенных изменений в общественной жизни африканских народов, населявших ареал работорговли.

Самым старым и распространенным способом захвата рабов были межплеменные войны. Бывшие ранее способом разрешения различных местных конфликтов, они стали сознательно разжигаться европейцами, которые использовали их в интересах работорговли [94, с. 190, 191; 124, с. 50; 116, т. 1, с. 351; 29, с. 10, 11].

Шведский путешественник Вадстрем, посетивший Западную Африку в 80-х годах XVIII в., уверенно говорил, что «работорговля является причиной войн, которые негры ведут между собой» [94, с. 180].

Очевидцы рассказывали, что в фортах и факториях африканцы всегда могли получить порох, пули и оружие, если они заявляли, что выступают против каких-либо своих соседей. Захваченных в плен покупали европейцы, давшие боеприпасы [34, т. 33, с. 1395; 29, с. 19].

Часто капитаны невольничьих кораблей, подойдя к берегу, снабжали боеприпасами жителей ближайшей деревни для нападения на соседей и, крейсируя вдоль берега, ждали конца военных действий [114, с. 99, 100, 101].

Никакие другие способы добычи рабов не могли сравниться с межплеменными войнами по количеству получаемых невольников. Европейцам было также выгодно, что военнопленные продавались дешевле других рабов: их число позволяло африканскому торговцу получить сразу много товаров даже при сравнительно недорогой цене и, кроме того, заставляло его торопиться с продажей, ибо держать в селении большую группу пленников было опасно — они могли восстать [64, с. 184, 261].

С расширением работорговли, примерно с начала XVIII в., европейским работорговцам стало не хватать невольников, которых они получали в результате межплеменных войн. Они старались добиться от африканцев большего количества рабов в более короткие сроки.

К этому времени в Африке во всех областях, охваченных работорговлей, власть вождя, его богатство, число воинов, подчиненных ему, уже находились в тесной связи с работорговлей. Чем больше невольников он продавал европейцам, тем больше получал огнестрельного оружия, товаров для обмена.

Постепенно власть сосредоточилась в руках работорговцев. Об этом имеются сообщения по отношению к Сенегалу, Гвинее, Сьерра-Леоне,, отдельным областям Золотого Берега, Видаху, Ардре, Бонни, Старому и Новому Калабару. У вождей-работорговцев появились личные дружины, специально занимавшиеся «добыванием» невольников. Эти вожди располагали достаточным количеством товаров и оружия, чтобы вооружить своих людей и оплатить их службу. Успешные невольничьи налеты приводили к дальнейшему усилению и обогащению этих вождей и торговцев. Последующее развитие работорговли закрепляло такое разделение, превращая одних вождей в хозяев побережья и обрекая другие племена на жертву работорговле.

Идя навстречу настойчивым требованиям европейцев, африканские вожди нашли новый способ захвата рабов. Приблизительно со второй четверти XVIII в. наряду с междоусобными войнами африканские работорговцы стали практиковать быстрые ночные нападения на деревни своих соседей [29, с. 10; 30, ч. 1]. Захват пленных при этом производился согласно предварительной договоренности с европейскими работорговцами. Так, работорговец-покупатель указывал, какого приблизительно возраста ему нужны рабы, кто больше необходим — мужчины или женщины, заранее договаривались также, будут ли покупать детей, какого возраста, и т. д. Вооруженные отряды окружали деревню, набрасывались на ее мирно спящих жителей, быстро, на глаз отбирали тех, кто подойдет для продажи, а остальных убивали [34, т. 29, с. 252]. В других случаях селение окружали и поджигали. Вооруженные люди, прячась в засаде, схватывали выбегающих из огня [28, с. 7–13]. Стариков, больных и маленьких детей убивали на месте, остальных связывали и уводили на продажу. Около 200 человек, оказавших сопротивление, было убито однажды при налете на деревню около Горе, где рабов «заказали» французские работорговцы. 180 взрослых, оставшихся в живых, продали европейцам. Уходя из разрушенной деревни, воины-работорговцы убивали всех детей, которые пытались спрятаться в лесу [125, с. 42].

Хорошо организованные ночные набеги приносили большую «добычу» и оказались весьма выгодными для работорговцев. Скоро набеги превратились в настоящие экспедиции, длившиеся по нескольку месяцев [30, ч. 1]. Остановки днем, быстрые, бесшумные переходы ночью, внезапные налеты и полное уничтожение жителей деревень, подвергшихся нападению, обеспечивали успех во время всего похода. Рабы по мере захвата отправлялись на продажу [29, с. 16]. Наряду с межплеменными войнами эти экспедиции уже к середине XVIII в. стали одним из самых распространенных способов «добывания» рабов. Войны и различные экспедиции за рабами требовали какого-то времени — несколько дней, иногда месяц и больше. К середине же XVIII в., когда сотни невольничьих кораблей плавали около африканского побережья, африканские вожди и торговцы стали искать такой источник получения рабов, который был бы всегда под рукой. Этот источник они нашли в своих собственных владениях.

С этого времени были нарушены нормы обычного права африканцев, по которому в рабство можно было продавать только военнопленных за определенные преступления. Теперь любой работорговец в любое время мог рассчитывать при наличии товаров на покупку таких рабов, какие ему были нужны. Наряду с. бесконечными междоусобными войнами и набегами на деревни соседей вожди, превратившиеся в настоящих работорговцев, стали совершать набеги на деревни своего же племени и продавать в рабство людей своего же народа [94, с. 181].

«Полагалось продавать в рабство, —, говорит Э. Бечезет, — только военнопленных и преступников, но громадное поощрение, которое европейцы оказывают работорговле, приводит к тому, что африканские правители воюют не только с соседними вождями, но и захватывают своих собственных подданных и продают этих несчастных европейцам» [114, с. 92].

После того как развитие работорговли привело к нарушению старых местных законов и африканские вожди начали торговать людьми собственного племени, следующим логическим этапом развития работорговли стала продажа в рабство любого человека и своего и чужого племени, которого удастся захватить и которого захочет купить работорговец. Это уже мог сделать кто угодно, любой африканец мог схватить любого другого африканца и продать его белым людям в обмен на понравившийся ему товар. Задача заключалась лишь в том, чтобы поймать раба, а не быть пойманным самому. Так со второй половины XVIII в. работорговля перестала быть привилегией каких-то определенных людей — вождей, торговцев и пр. Люди прятались в лесу и около дорог, поджидая невооруженных прохожих, как охотник подстерегает дичь. Другие устраивали засаду около рисовых полей и хватали тех, кто приходил сторожить поле и отпугивать птиц. Некоторые сторожили неподалеку от источников, куда люди приходили пить и набирать воду. В зарослях около рек «охотники» подстерегали беспечных рыболовов. Но чаще всего эти люди скрывались в высокой траве около тропинок, соединявших деревни. Они набрасывались на прохожих и уводили их. Это случалось так часто, что африканцы старались не ходить поодиночке, боялись выходить из дома, особенно если около берега стоял невольничий корабль [125, с. 36, 38; 79, с. 14, 15; 28, № 2, с. 226; 29, с. 10, 12, 14].

Этот способ захвата рабов получил название «kidnapping», (похищение). Термин этот не был нов, он имел совершенно определенное значение — похищение, воровство людей. «Похищение» в применении к африканской работорговле означало, что она достигла своего наивысшего развития, наложив отпечаток на все стороны жизни африканцев. К увеличению вывоза невольников развитие «kidnapping» между тем не вело. Число африканцев, ежегодно вывозимых европейцами, зависело от количества невольничьих судов около побережья. Сколько бы ни было кораблей, ни один из них не уходил от берегов Африки пустым.

Сторонники работорговли категорически отрицали «похищение» людей в Африке и доказывали, что покупка рабов производилась только «законным» путем, т. е. что продавали только военнопленных или преступников. Однако, когда дело доходило до описания работорговли непосредственно на территории Африки, все ее защитники неминуемо сталкивались с частыми случаями киднэппинга.

В русской литературе XIX в. термин «kidnapper» переводился очень образным выражением «человекохищник» [248, ч. I, с. 186, 198].

В конце XVIII в. появились люди, сделавшие воровство, похищение людей своей специальностью. Европейцы называли их «proffesed kidnapper». Очевидцы, побывавшие в то время в Африке, отмечали, что человек, приведший невольника на продажу, был уверен, что никто из белых люден не станет интересоваться, откуда он взял этого невольника.

Захват и продажа нескольких рабов означал, что человек приобретал товары для обмена, которые он мог использовать для дальнейшей торговли. Затем у него появлялась возможность нанять себе несколько помощников для ловли людей. Европейские товары, на которые в Африке в XVII–XVIII вв. можно было выменять что угодно, постепенно скапливались в руках африканцев, занимавшихся работорговлей. Наряду с вождями и старой знатью, еще раньше активно включившимися в работорговлю, росла новая прослойка богатых африканцев, которые начинали оказывать определенное влияние на дела племени. Все они понимали, что основой их богатства является продажа в рабство людей, очень часто их собственных соплеменников. Они были заинтересованы в продолжении работорговли и были готовы, если понадобится, с оружием в руках выступить против тех, кто попытался бы начать борьбу за ее запрещение, что и случилось в Лагосе в XIX в.

Постепенно общественная жизнь африканцев все более и более подчинялась требованиям работорговли. Параллельно с развитием «kidnapping» шел процесс приспособления к этим требованиям норм обычного права африканцев. «Юриспруденция Африки, — говорит Т. Кларксон, повторяя мнение многих авторов, — приспосабливалась к требованиям работорговли, так что теперь каждое преступление, каждый проступок даже самого незначительного характера наказывается продажей в рабство» [124, с. 4].

«Самые пустячные проступки наказываются штрафом, величина которого равняется стоимости одного раба, — пишет У. Уилберфорс, основываясь на рассказах очевидцев. — Если обвиняемые не в состоянии заплатить штраф, их самих продают в рабство. Когда увеличивается спрос на рабов, увеличивается число обвинений, и все новые проступки наказываются продажей в рабство» [177, с. 27]. Доказательств вины обвиняемого не требовалось — надо было только, чтобы вождь или судья обладали достаточной властью для вынесения и осуществления приговора о продаже [31, т. 2, с. 446, 447].

Еще в конце XVII в., по наблюдениям В. Босмана, Д. Барбота и других, очень жестоко, часто даже смертью наказывалось похищение человека, особенно своего племени [117, с. 174]. Наблюдения Босмана относятся к Золотому Берегу, в основном к области Аксим. В XVIII в. развитие работорговли привело к широкому распространению похищения людей. Никакого официального наказания это действие теперь за собой не влекло.

В некоторых областях смертью каралось нарушение супружеской верности (например, в Ардре, Видахе, в отдельных районах Золотого Берега) [137, т. 1, с. 239]. Убивали и мужчину, и женщину. С развитием работорговли смерть была заменена здесь продажей в рабство [136, т. 2, с. 122; 87, т. 2, с. 84].

Убийство человека во многих областях Африки до прихода европейцев каралось смертью. Затем была установлена определенная плата, которой убийца мог откупиться. Величина штрафа зависела от социального положения, которое занимал убитый. В XVIII в. убийство в некоторых областях, например в Видахе, Горе, Гамбии, стало наказываться продажей в рабство европейцам.

Путешественники конца XVII в. сообщали, что кража некоторых животных (например, свиней) наказывалась смертью. В XVIII в. за это преступление продавали в рабство [87, т. 2, с. 214].

Прошло еще несколько десятилетий, и африканские правители за некоторые преступления стали обращать в рабство не только самих преступников, но и их семьи, увеличивая таким образом число людей, продаваемых работорговцу. Фроссар сообщает, что число родственников, продаваемых в этих случаях в рабство, зависит от меры власти вождя [137, т. 1, с. 237].

Одним из наиболее распространенных «преступлений» подобного рода во времена развитой работорговли стало колдовство [124, с. 4, 5; 136, т. 2, с. 122]. Раньше обвиняемых в колдовстве (в насылании урагана, налетов саранчи, разлива рек, болезни на соседей и т. д.) убивали. Теперь «колдовство» стало одним из самых продуктивных источников работорговли, «во-первых, потому, что просто обвинить там, где не требуется никаких действительных доказательств, и, во-вторых, потому, что обвинение теперь влекло за собой продажу в рабство всей семьи обвиняемого». Особенно широко продажа в рабство за «колдовство» была распространена в Сьерра-Леоне [124, с. 4; 136, т. 33, с. 1396].

Вожди, выдумывая любые преступления, продавали неугодных им людей. Богатые, многосемейные или находящиеся в плохих отношениях с кем-либо из правящей верхушки своего племени жили под постоянной угрозой того, что их могут объявить колдунами или обвинить в каком-либо преступлении. Имеются сообщения, что после продажи человека и его семьи их имущество переходило к вождю или судье. Часть товаров, полученных при продаже в рабство осужденных, отдавали «обвинителю», указавшему колдуна, преступника и т. д. [28, № 4, с. 1, 58].

Работорговля, таким образом, подрывала и трансформировала внутриплеменную организацию африканцев, способствовала социальному и имущественному расслоению.

Долговое рабство существовало у многих народов Африки еще до прихода европейцев. Работорговцы и путешественники приводят самые разноречивые свидетельства о его развитии во второй половине XVII–XVIII вв.

По-видимому, работорговля не оказала значительного влияния на развитие долгового рабства. Долговых рабов редко продавали европейцам [30, ч. 1]. Эти рабы работали в хозяйстве, и их могли продать европейцам только за какой-либо особенный проступок.

Однако и этот обычай мог быть нарушен, если недалеко находился невольничий корабль или работорговцы с товарами и вином приходили в деревню. В это время могли продать человека, обвинив его в неуплате долга, в невозвращении каких-либо вещей.

Некоторые авторы отмечают частые неурожаи и голод как причину массовой продажа в рабство. Английский путешественник конна XVIII в. Мупго Парк, например, говорит, что голод заставляет людей продавать себя и свои семьи в рабство [54, ч. 2. с. 145–1461. Однако это относилось большей частью к продаже в рабство тем «своим» африканским работорговцам, которые почти не были связаны с европейцами. Сами европейцы таким образом получали невольников очень немного и в исключительных случаях. Почти никогда африканцы не продавали европейцам членов семьи. Только ярые сторонники работорговли, сами не бывшие в Африке, говорят о продаже в рабство родственников. «Многие европейцы думают, — говорит, опровергая это, работорговец Барбот, — что у негров родители продают детей, мужья — жен и родственники — друг друга, но это бывает настолько редко, что ни в коем случае нельзя утверждать, что это обычай и принятая практика» [64, с. 327].

В XVII в. рабов обычно покупали или непосредственно на побережье, или недалеко от берега [385, с. 72, 80]. Увеличение вывоза рабов из Африки приводило к постепенному распространению работорговли в глубь, континента.

Этот процесс наблюдался как на восточном побережье Африки, так и на западном. Однако у нас нет данных, которые позволили бы подробно рассказать об этом по отношению к западному побережью. Мы знаем лишь, что торговцы-африканцы при недостатке рабов на побережье отправлялись во внутренние области, где рабы были «всегда в достаточном количестве», и, приготовленные к продаже, содержались, «как скот», в больших бараках [64, с. 258, 343]. Сообщают, что расстояние от берега до места покупки раба нередко доходило до 400 лье (более тысячи километров) [137, т. I, с. 201]. В конце XVIII в. устья р. Вольты, побережья Габона закованные рабы достигали после 60–80 дней пути. В 80-х годах XVIII в. на побережье Сенегала только половина продававшихся невольников были местными уроженцами. Три четверти числа рабов, которых европейцы покупали у фанти на Золотом Берегу, торговцы доставляли из внутренних областей континента [28, № 1, с. 6, 9, 19]. Во второй половине XVIII в. африканцы, приведенные на продажу на невольничьи рынки Золотого Берега, Видаха, берегов Бонни, Калабара, имели различную татуировку, говорили на языках, неизвестных на побережье, и не понимали друг друга, т. е. они были привезены из отдаленных районов Африки [79, с. 13].

Невольничий караван подходит к побережью

«Самые многолюдные толпы невольников, — говорит М. Парк, — привозятся всегда с большими караванами из внутренних стран Африки, столь отдаленных, что европейцы не знают и названия оных» [54, ч. 2, с. 137].

Чем дальше была родина раба, тем дороже он стоил. Работорговцы знали, что африканцы, приведенные на побережье издалека, не зная местных языков, не смогут бежать.

Как и на восточном побережье, на западном действовала хорошо организованная система работорговли. Существовали определенные дороги, по которым вели к побережью рабов.

Торговцы из внутренних областей Африки сами рабов европейцам не продавали. Торговля с ними была сосредоточена в руках народов, живших на побережье. Дороги невольничьих караванов шли к тем местам, где были постоянные рынки рабов. Тякге рынки имелись около всех европейских фортов, в государствах Ардра и Видах, в устьях некоторых рек побережья Сьерра-Леоне, дельты Нигера. В районах Вчдаха, рек Бонни и Кала-бара работорговцы создали определенную систему торговли, при которой рабы не отправлялись непосредственно к побережью, а передавались от торговка к торговцу, достигая тпким образом невольничьих рынков. Так же поступали мандннго, фаити. В тех местах, где невольничьи рынки нл океанском побережье находились около рек, большое количество рабов доставлялось к побережью на лодках вниз по реке,

В XVIII в. работорговля на побережье сосредоточилась в руках африканцев. Если раньше роль посредников выполняли отдельные торговцы, то с конца XVTT в. работорговцами-посредниками стали целые племена [376, с. 12]. Специализировавшись из продаже своих соотечественников, люди во многом забрасывали прежние занятия, целиком отдаваясь торговле невольниками.

В этом и заключалось страшное, разлагающее влияние работорговли. Те, кто занимался ею, могли больше не делать почти никакой работы. Она не только давала средства к существованию, но и предоставляла быструю возможность разбогатеть, так как на европейские товары, которые получали в обмен на рабов, можно было приобрести любую вещь.

Например, племена андоне долгое время были посредниками в работоргорле. Очи поставляли европейцам большое число невольников, в основном из племен ибибно. Затем, в связи с тем что большие суда не смогли приставать к берегу там, где жили андоне, центр работорговли передвинулся к Бонни и Калабару. Посредниками стали народы, жившие в этих районах. Андоне перестали заниматься работорговлей в больших размерах, были вынуждены вернуться к своим прежним занятиям — рыболовству, добыванию соли — и, в свою очередь, стали жертвами частых налетов охотников за невольниками [376, с. 12J.

За возможность торговли непосредственно с европейскими работорговцами на побережье, за право быть посредниками в работорговле африканцы нередко вступали в вооруженную борьбу. Известны многочисленные столкновения ашанти и фанти. Ашанти, один из самых сильных народов Зсяпядной Африки, хотели сами продавать невольников европейцам. Племена фанти, жившие на побережье около фортов, — аким, аквяпим, кормантин, мина, фету и другие — были готовы с оружием в руках защищать и защищали столь прибыльное для них ремесло посредников в работорговле.

Завоевание дагомейцами Видаха и Ардры в 1727 г. было обусловлено стремлением установить прямые контакты с европейскими купцами, оттеснить посредников-эве, занять место Видаха и Ардры в работорговле.

Мы уже знаем, что первой формой захвата африканцев европейцами в рабство — еще со времени португальских экспедиций XV в. — был вооруженный насильственный захват. Когда работорговля от случайных «стихийных» налетов стала превращаться в отрасль торговли, потребовалось как-то упорядочить ее, организовать.

Продвижение португальцев вдоль неизвестного ранее океанского побережья сопровождалось постройкой укрепленных фортов. Там оставлялись небольшие гарнизоны. Португальцы, а затем голландцы и отчасти англичане рассчитывали, что форты станут опорными пунктами постоянной колонизации побережья и продвижения в глубь континента. Этого не произошло. Развитие работорговли определило для европейских крепостей другую роль. Пока в Африке буйствовала работорговля, развязанная и стимулированная европейцами, им совершенно не надо было продвигаться в глубь Африки. Форты и фактории стали теми пунктами, куда привозили на продажу невольников, и оттуда же началось распространение влияния европейцев на местные племена. После вооруженных насильственных захватов африканцев «торговля через замок» была следующим способом добывания невольников, особенно распространенным во время преобладания в торговле монопольных компании. Задача служащих компаний, находившихся в замках, заключалась в постоянной закупке рабов — комплектования живого «груза» для невольничьих кораблей, регулярно совершавших рейсы по маршруту «треугольной» торговли.

В каждом форте существовало специальное помещение для рабов, где купленные африканцы дожидались прихода невольничьего корабля. В некоторых английских фортах такие помещения были рассчитаны, например, на следующее количество африканцев: в Кейп-Косте — на 1 тыс. человек, в Комменде, Аккре и Аномабо — на 150 человек и в Секонди, Виннебе и Дискове — на 100 человек в каждом [21, т. 2, с. 109, 110].

Работорговцы, связанные с компаниями, говорили, что система торговли «через замок» дает постоянный и хорошо организованный рынок рабов. Частные предприниматели выступали против такой торговли. Это было понятно: им не разрешалось закупать рабов, приготовленных для кораблей, находящихся на службе компании.

Вокруг фортов и в соседних деревнях возникли большие рынки. Количество рабов, приводимых на них для продажи, постепенно увеличивалось. Если раньше, например, в некоторых районах Золотого Берега рынки у африканцев бывали раз-два в неделю, то с развитием работорговли около фортов лишь один день в неделю стал нерыночным.

Постепенно появлялись продавцы рабов, которые становились посредниками между отдельными вождями, африканцами и европейцами [433, с. 64].

Наряду с «торговлей через замок» европейцы с самого начала работорговли широко практиковали так называемую торговлю с корабля. Этот способ покупки использовали все работорговцы. «Торговля с корабля» производилась вдоль побережья Гамбии, Сенегала, Гвинеи, Сьерра-Леоне, около всего Наветренного Берега, кое-где вблизи Невольничьего Берега, побережья Бенинского и Биафрского заливов, т. е. в тех местах африканского побережья, где не было фортов и факторий европейцев и больших невольничьих рынков.

Европейские корабли при этой торговле не приставали к берегу. Они останавливались на рейде, как это бывало, например, в Бенинском заливе, около Сенегала, Гамбии, рек Сьерра-Леоне, на Наветренном Берегу, поднимались вверх по течению рек. Африканцы подплывали к кораблю на лодках, и торговля проводилась или на лодках, или на корабле.

Наиболее широкое распространение этот способ покупки невольников получил в XVIII в., когда с развитием «свободной» торговли упало значение фортов и факторий как опорных пунктов работорговли. Правда, с Золотого Берега — основного района европейских поселений, который в XVII в. был центром работорговли, и в XVIII в. продолжали вывозить значительное количество невольников. Так, с 1735 по 1763 г., по официальным данным, только англичане вывозили оттуда ежегодно по 13 тыс. африканцев, а в 70-х годах — 6 тыс. ежегодно [34, т. 19, с. 302].

Но в XVIII в. ареал работорговли расширился по побережью и к югу и к северу от Золотого Берега. Больше невольников стали вывозить из Сьерра-Леоне, а центрами работорговли стали Невольничий Берег и район дельты Нигера. В этих местах, за исключением Видаха и Ардры, где рабов также продавали на невольничьих рынках, а не привозили в замки, не было европейских фортов и факторий. Основными способами покупки африканцев в XVIII столетии стали «торговля с корабля» и покупка рабов на невольничьих рынках.

Обычно продолжительность «торговли с корабля» при покупке 300–400 рабов составляла три-пять месяцев, иногда и больше [115, с. 103–107; 28, № 1, с. 68]. Рабы, купленные первыми, проводили в трюме корабля до начала «среднего перехода» по нескольку месяцев. Эти специфические условия «торговли с корабля приводили к более высокой смертности на невольничьих судах, чем это бывало обычно, и к тому, что работорговцы особенно тщательно выбирали при покупке наиболее здоровых и крепких людей.

Вероятно, основную массу рабов, продававшихся африканцами по одному-два человека, составляли похищенные и обвиненные в различных преступлениях при появлении около берега невольничьего судна. Там, где практиковалась «торговля с корабля», как правило, «не запасали» рабов заранее, а начинали захватывать людей тогда, когда к берегу подходил невольничий корабль.

Вывоз рабов из Африки в Америку 

В XVIII в. работорговцы нередко жаловались на недостаток невольников. Дело было не в недостатке африканцев, предлагавшихся к продаже, а в количестве невольничьих кораблей. Сообщали, что около вест-индского острова Кюрасао, где покупали рабов плантаторы всех колоний, в XVIII в. собиралось нередко одновременно 60–70 невольничьих кораблей, наполненных рабами [21, т. 2, с. XXI].

«Торговля с корабля» проходила в тех местах, где не было создано системы работорговли, т. е. там, где жили народы, находившиеся на более низком уровне развития: в некоторых областях побережья Португальской Гвинеи, Сенегала, Гамбии, Сьерра-Леоне, Наветренного Берега, Берега Слоновой Кости, в отдельных районах побережья Бенинского залива.

Непрерывно растущий спрос на рабов, постоянное присутствие у берега невольничьих кораблей приводили к тому, что на территории племен, ставших посредниками, появились большие невольничьи рынки. Так было, например, в Видахе и Ардре. Эти своеобразные города-государства, созданные племенами эве, достигли расцвета в начале XVIII в. и своим быстрым развитием и богатством были обязаны исключительно работорговле.

Агент Королевской африканской компании писал в 1681, г. из Ардры, что он может отправлять по 100 рабов каждую неделю. Это дает цифру приблизительно 5 тыс. африканцев в год. Утверждают, что из Видаха ежегодно вывозили 18–20 тыс. рабов [100, с. 2; 87, т. 2, с. 83]. Здесь покупали невольников англичане, португальцы, французы. Все управление работорговлей было сосредоточено в руках правящей верхушки Видаха. Получая большие доходы от продажи людей, правитель и его приближенные были самыми крупными продавцами невольников. За право торговать здесь европейские работорговцы платили правителю строго установленные пошлины, размер которых определялся, исходя из количества товаров, отдававшихся за одного раба. Например, в конце XVII в. надо было уплатить: вождю — стоимость шести рабов, переводчику — стоимость одного раба и т. д. [96, с. 226–230]. В XVIII в. цена раба стала в Видахе, впрочем, как и в других областях, определенной единицей обмена. В перечислении пошлин у Лаба (20-е годы XVIII в.) встречаются такие записи: надсмотрщику — один раб, прачке — половина раба и т. д. [87, т. 2, с. 115–117; 174, с. 550–553].

Сравнивая рассказы путешественников и работорговцев, побывавших в Видахе и Ардре в XVII и XVIII вв., можно проследить развитие здесь работорговли. Вначале, для того чтобы добыть невольников, Ардра и Видах воевали между собой, потом начались войны ради захвата рабов с племенами аким, аквапим, аквами, жителями области Алампо, или Лампи [96, с. 220, 226–230]. Войны превращались в систематические невольничьи набеги, устанавливались связи с работорговцами соседних областей. Все чаще похищались люди. Из монополии вождя и отдельных представителей знати работорговля становилась обыденным занятием любого мужчины (женщинам тогда не разрешалось продавать людей) [79, с. 8, 17].

К концу XVIII в. крупнейшими центрами вывоза невольников стали Бонни, где работорговля была сосредоточена в руках правящей верхушки племен ибо, и район р. Калабар. Здесь, как и в Бонни, не было фортов и факторий. Посредниками выступали работорговцы племен эфик [79, с. 12–14; 283, с. 365; 78]. Торговцы племен экой держали в своих руках работорговлю между эфик и некоторыми другими областями. Племена аро и другие снабжали рабами рынки Калабара и Бонни. Знать племен эфик систематически занималась работорговлей, превратив ее лля себя в прибыльное ремесло, дающее хороший доход [99, с. 1871. Большей частью у эфик не было одновременно значительного количества рабов: в течение XVIII в. в реках этого района беспрерывно крейсировали невольничьи корабли, капитаны которых постоянно покупали у эфик небольшие группы людей.

Д. Смит, английский работорговец, покупавший невольников у эфик в середине XVIII в., пишет: «Вряд ли, что могло более удивить белого человека во время первого торгового путешествия в это место, как количество товаров, которое требовали эти люди и которое им давали. Полуголый человек уверенно просил у вас в кредит товаров на сумму в три-четыре или даже пять тысяч фунтов стерлингов, и отдельным из них часто давали такое количество…» [99, с. 187].

Получив товары, торговцы эфик затем постепенно в счет этих товаров поставляли капитану корабля невольников.

Дневники Антера Дуке, вождя одного из племен эфик, — единственный дошедший до нас источник о работорговле, написанный рукой африканца. Записи в нем лаконичны и выразительны:

«21 января 1785 г. Погода хорошая. В 5 часов утра я пошел к капитану Саваджу получить товары, за которые я ему потом приведу рабов.

30 января 1785 г. Утром, в 6 часов, когда еще не поднялся туман, я собрался идти работать на своем участке, но в это время пришли Том Акуа и Джон Акуа, и мы отправились ловить людей.

14 февраля 1785 г. Около 5 часов утра, когда еще не рассеялся густой утренний туман, пришла из Бустама моя лодка с грузом ямса. За 1000 корней ямса я получил от капитана Саваджа 100 медных брусков. В полночь ушел тендер капитана Брауна с 430 рабами.

23 февраля 1785 г. я пошел к капитану Лусдаму заключить соглашение на доставку трех рабов. Затем я договорился о доставке одного раба с капитаном Саваджем, получил товары для обмена на рабов от капитана Брауна и вернулся домой.

21 апреля 1785 г. Эсин Дуке пришел от орруп (одно из племен ододоб, живущее в Южном Камеруне. — С. А.) и привел 7 рабов. Мой рыбак вернулся домой с несколькими невольниками. Робин прислал мне одну девушку, и один из моих слуг пришел из селения Куркок с рабами. Ночью мы отправились на корабль капитана Саваджа» [78, с. 27–30].

Работорговцы считали, что во второй половине XVIII в. из Бонни и Калабара они вывозили ежегодно не менее 28 тыс. африканцев.

Итак, разбойничьи вооруженные налеты европейцев на африканские деревни, вероломный увоз заложников, междоусобные войны, инспирировавшиеся постоянными требованиями новых невольников, специальные «работорговые» военные походы, похищения, продажа в рабство за преступления, обвинение в которых было часто заведомо сфабриковано работорговцем, — таковы были основные способы захвата африканцев в рабство.

Покупка европейцами невольников в фортах, превратившихся в постоянно действующие скупочные пункты рабов; торговля с отдельными вождями, во владениях которых не было невольничьих рынков; покупка невольников у любого африканца, предложившего продать человека; покупка больших партий рабов на невольничьих рынках, которые возникали на побережье исключительно под влиянием спроса со стороны европейцев и на которых рабы продавались, вероятно, только европейцам; заключение сделок с африканскими торговцами-посредниками о доставке определенного количества рабов в обмен на товары, выданные им в кредит, — таковы были основные способы покупки рабов европейцами в Западной Африке за все время атлантической работорговли.

При покупке невольников тщательно осматривали. У европейских и американских работорговцев существовали специальные инструкции, где со знанием дела, с многочисленными анатомическими подробностями говорилось, как надо осматривать рабов, на что обращать внимание, чтобы не ошибиться в возрасте и состоянии здоровья невольников. Рабы доставлялись к побережью, как правило, измученными и истощенными: многодневные переходы со связанными или закованными руками и ногами, недоедание, подавленная психика — все это не могло не сказаться на внешнем виде человека, выставленного, как животное, на продажу. На плечи отобранных и купленных невольников тут же раскаленным железом ставили клеймо данного работорговца. Кровоточащую воспаленную рану присыпали порохом для предотвращения инфекции.

На корабле невольников загоняли в специальные помещения, поднимали паруса, и корабль брал курс к берегам Нового Света. Плавание невольничьего судна через Атлантический океан получило у работорговцев название «среднего перехода». Это был страшный путь для раба-африканца [382]. В низкие помещения, где нельзя было даже встать во весь рост, работорговцы набивали столько невольников, что они иногда не могли даже сидеть, а лишь лежали на боку.

В 1788 г. английский парламент принял постановление об улучшении условий перевозки рабов, в котором определялось, сколько рабов на каждую тонну водоизмещения имел право «грузить» капитан. После этого англичане утверждали, что африканцы при транспортировке в Америку не терпят никаких неудобств.

По этому постановлению на каждого человека в среднем полагалась следующая «площадь»:

мужчине — 6 футов (138 см) длины, 1 фут 4 дюйма (40,5 см) ширины;

женщине — 5 футов 10 дюймов (177,5 см) длины, 1 фут 4 дюйма (40,5 см) ширины;

мальчику — 5 футов (152,5 см) длины, 1 фут 2 дюйма (35 см) ширины;

девочке — 4 фута 6 дюймов (137 см) длины, 1 фут (30,5 см) ширины.

Высота помещения для рабов обычно не превышала 2,5 фута (около 68 см) — сидеть невольники не могли.

План размещения на невольничьем корабле «Брукс» 454 африканцев, — это число рабов разрешалось по постановлению Парламента перевозить на судне данного водоизмещения. Однажды на нем перевезли 609 невольников  

Такие условия предоставлялись указом парламента, принятым для того, чтобы улучшить положение рабов на невольничьем корабле. Трудно представить, что делалось там на самом деле. «Здесь лежать хуже, чем на дне моря», — говорили африканцы [159, с. 65]. Закованные, измученные от духоты, жажды, голода люди сходили с ума, умирали от истощения. Скученность, плохая пища, жестокое обращение со стороны матросов приводили к эпидемическим заболеваниям — дизентерии, лихорадке, оспе, офтальмии и как следствие этого к высокой смертности.

Умерших африканцев выбрасывали за борт. Нередко выбрасывали за борт и тяжелобольных. Если не хватало воды или еды, заставляли прыгать в воду наиболее слабых. В 1738 г. капитан английского невольничьего судна «Зонг» приказал утопить в океане 132 живых африканца. Объяснялось это весьма просто: на корабле кончилась питьевая вода.

В случае смерти рабов от жажды убыток несли владельцы корабля. Если же рабов выбрасывали за борт (в целях предосторожности, из-за опасности восстания, например), то убытки возмещала страховая компания [121, с. 130–132]. Капитаны невольничьих судов брали с собой яд. В случае длительного штиля, нехватки еды, воды, больших эпидемий этот яд подмешивали в пищу африканцам [30, ч. I].

По официальным британским данным, в XVII — начале XVIII в. смертность на английских кораблях во время «среднего перехода» равнялась приблизительно 27% общего количества рабов, погруженных на корабль в Африке. Очень часто она достигала 50% и более. Исследователи французской работорговли считают, что в конце XVIII в. смертность невольников на французских невольничьих кораблях составляла в среднем 15%, но, добавляют они, иногда умирало 30, 40 и более процентов рабов.

Страшным символом невольничьего судна стали акулы, плывущие за кораблем в ожидании очередной «порции» человеческого мяса.

Жутким издевательством над людьми звучат разговоры работорговцев о том, что «средний переход» — «счастливейшие дни в жизни африканцев» [126, т. I, с. 536] и рабы на невольничьем корабле будто бы поют и танцуют, а если не выходят на палубу, то только потому, что им там холодно и они предпочитают находиться внизу.

Африканцы действительно «плясали» на невольничьих кораблях. Работорговцы понимали, что, если рабы будут все время находиться в помещении, где человек не может даже сесть, смертность возрастет еще больше. Поэтому закованных, израненных цепями людей, ослабевших от недоедания и болезней, выгоняли на палубу и заставляли плясать и прыгать. Тех, кто отказывался это делать, нещадно избивали…

Скелеты, обтянутые кожей, — так, как правило, выглядели африканцы, привезенные в американские колонии. Здесь, на табачных, сахарных, хлопковых плантациях, на золотых, серебряных, алмазных рудниках, начиналась их новая жизнь — жизнь бесправных рабов, изнуряемых непосильным трудом под кнутом надсмотрщика.

Работорговля, как уже говорилось, была меновой торговлей. За рабов расплачивались товарами. Если говорилось, что невольник стоит 12 ф. ст., или 400 ливров, это означало, что африканец получил за проданного им человека товары стоимостью в указанную сумму. Ввозили в Африку, как уже было сказано, самые разнообразные товары. В записках работорговцев Босмана, Барбота, которые по своему содержанию были руководством к действию для других их собратьев по ремеслу, в работе Даппера приводятся подробнейшие списки товаров, необходимых работорговцам [313, с. 236, 240, 305, 306], указывается также, в какой части побережья какие товары являются наиболее ходовыми. Ассортимент товаров почти не менялся за все время работорговли. Некоторых из них со временем стали ввозить меньше, других — больше. С каждым годом увеличивался ввоз огнестрельного оружия и спиртных напитков.

Европейские изделия могли быть различного качества — в Африке они оценивались одинаково. Например, железные бруски стоили (одна штука в конце XVII — начале XVIII в.) иногда 6 шилл., иногда 4 шилл. При покупке раба эта разница в цепе не принималась во внимание. Для африканцев она не имела значения: им важно было получить железо. Для европейцев это был еще один путь мошенничества и наживы.

Работорговцы много писали о непрерывном повышении цен на рабов-африканцев. Однако определить действительную цену, за которую покупались невольники в Африке и продавались в Америке, фактически невозможно. Работорговцы сообщали цены на них, исходя из европейских -цен на товары. Но в Африке европейские товары имели совершенно другую цену, отличную от европейской, что хорошо видно из следующих цифр (Ливр — 1. Мера веса, равная приблизительно 480 г.; 2. Старая французская монета, замененная в конце XVIII в. франком; 1 ливр составляет 0,9 французского франка XIX в., в одном ливре 12 су) [353, с. 48–52]:

Название товаров … Цена товара во Франции … Цена товара в Африке

Раковины каури … 10 су за 1 ливр … 40 су за 1 ливр

Шляпы обыкновенные … 27 ливров за дюжину … 5 ливров за 1 шт.

Шляпы высокого качества … 8 ливров за 1 шт. … 20 ливров за 1 шт.

Ружье … 6 ливров за 1 шт. … 24 ливра за 1 шт.

Карабин обыкновенный … 3 ливра за 1 шт. … 12 ливров за 1 шт.

Кремни для ружья … 25 су за тысячу … 40 ливров за тысячу

Порох … 10 су за 1 ливр … 2 ливра за 1 ливр


Французский чиновник и работорговец П. Лабарт, который покупал невольников в Аксиме и Видахе в конце XVIII в., пишет, что в Видахе за раба-мужчину платили 11 унций (440 ливров), за женщину — 8 унций (320 ливров). Он перечисляет разные товары на сумму 440 и 320 ливров, которые надо было отдать за каждого раба [86, с. 140, 141]. Но невольников иногда покупали, например, за одно железо, иногда — за одно вино. В таком случае за женщину платили бы (по европейским ценам) 184 или 104 ливра, хотя официальная цена осталась бы прежней — 8 унций (320 ливров). Подобным же образом производились расчеты и в других областях Африки.

Цена раба зависела и от его этнической принадлежности, возраста, физического состояния и т. д. Самыми дорогими были мандинго, фульбе, африканцы с Золотого Берега — мина, коромантин и из Видаха, т. е. эве. Они были известны своей непокорностью, но считались самыми выносливыми и пригодными для работы на плантациях.

В Вест-Индии или Америке работорговец очень редко продавал невольников за наличные деньги. Плантаторам, как правило, давалась длительная рассрочка на погашение их долгов. Большей частью в обмен на невольников работорговцы получали товары — сахар, табак, пряности — или расписки, которые оплачивались в метрополии. Во всех этих случаях прибыль также подсчитать практически невозможно.

Неизвестно, сколько африканцев покупалось на побережье, так как цифры, сообщаемые и современниками работорговли, и самими работорговцами, почти всегда неправильны. Неизвестно точно, сколько человек умирало во время «среднего перехода». Большей частью не указывается, какие товары были получены за рабов, сообщается лишь цена в денежном выражении. Но товары имели неодинаковые цены на разных вест-индских островах. В то же время все эти товары в Европе в разные годы также имели разные цены, и, следовательно, окончательная прибыль работорговца зависела от того, какие именно товары он получал за африканцев. Если же работорговец сообщал, сколько он получил за каждого раба, то неизвестно, в каких деньгах указана эта сумма. В XVII–XVIII вв. почти каждый остров Вест-Индии имел свою валюту, а невольничий корабль часто плавал от острова к острову, распродавая рабов.

Исследователь работорговли Ливерпуля Г. Вильяме приводит подсчеты о торговле невольниками ливерпульских купцов [474, с. 529]. За период с 1783 по 1793 г. из Ливерпуля вышло 878 невольничьих кораблей, которые перевезли в Вест-Индию 303 737 рабов. Средняя цена раба в Вест-Индии равнялась в те годы 50 ф. ст. Следовательно, за всех невольников было получено 15 186 850 ф. ст. Если вычесть из этой суммы платежи, выданные различным агентам по продаже, то, по мнению Г. Вильямса, чистая прибыль ливерпульских работорговцев составила 12 294 116 ф. ст. (1 117 647 ф. ст. в год). Из дальнейших расчетов следует, что эта сумма означает для ливерпульских работорговцев прибыль в 30%.

В основу расчетов Г. Вильямса положена разница между ценой раба (в денежном выражении) на африканском побережье и в Вест-Индии. Как указывалось выше, эти цифры более чем приблизительны. Какова была в Англии цена товаров, отданных за рабов, неизвестно. Общая цифра доходов Ливерпуля, приведенная Вильямсом, означает, что ливерпульские работорговцы и купцы закупили в Вест-Индии и Америке различных товаров на эту сумму. Во сколько миллионов фунтов стерлингов превратились указанные пятнадцать миллионов после реализации хлопка, сахара, пряностей и других товаров — неизвестно, а именно эта цифра и должна была бы показать истинную величину прибыли.

…Сотни невольничьих кораблей отплывали из европейских портов, толпились около африканских берегов, затем эти стаи работорговых судов через Атлантический океан перемещались в Вест-Индию и к американским берегам… Отсутствие какой-либо организации, даже хаос, — так, как правило, говорят о работорговле. Но понятие «хаос работорговли» относится лишь к тем районам, где десятилетиями и столетиями шла добыча, захват невольников, — главным образом к внутренним областям континента. Что касается Европы, то порядок здесь был. Куда им вздумается ходили только контрабандисты — ив Африке, и в Новом Свете. Корабли торговых компаний, а позднее — торговых фирм или принадлежащие отдельным купцам имели строго определенные маршруты вдоль африканского берега, им четко указывалось, где покупать невольников и где их продавать. И в Африке и в колониях была целая сеть торговых агентов, которые работали на определенные фирмы, купцов. Опытные моряки, занятые в работорговле не год и не два, а иногда более 10 лет, обычно покупали невольников в определенных местах на побережье, где их уже знали местные работорговцы. В рамках правил работорговли они не обманывали африканцев при покупке рабов, зная, что еще вернутся сюда. Так, например, известный ливерпульский капитан-работорговец Крау год за годом покупал невольников в Бонни. Конечно, капитан мог купить невольников для себя, мог обмануть африканцев при расчетах, но, по-видимому, ему тогда пришлось бы вскоре уйти к другому судовладельцу.

Следующие отрывки из инструкции, которую (или подобную ей) владельцы невольничьего корабля передавали капитану перед отплытием, показывают, насколько регламентированы были рейс невольничьего корабля и деятельность капитана.

9 июля 1768 г. Ливерпуль

Капитану Дэвиду Таши

Сэр! Судно «Сэлли», которое передается под вашу команду, готово к выходу в море. Вы должны покинуть порт с первым попутным ветром и направиться к Наветренному Берегу на африканском побережье. Ваш путь лежит мимо Мадейры к островам Зеленого Мыса и т. д. Вы должны быть внимательны и следить за тем, чтобы не попасть в течение, которое ведет к Барбарийскому побережью, где разбилось немало кораблей, капитаны которых не соблюдали предосторожность.

… вы должны взять курс к Наветренному Берегу, где подойдете к Гранд Басса и здесь закупите основную часть провизии, главным образом рис.

… будьте очень осторожны при покупке первых рабов, потому что невольники, которых вы здесь выберете, должны будут долго находиться на корабле…

… не отказывайтесь от покупки здоровых хорошо сложенных рабов, даже если рост их только 4 фута или чуть ниже, поскольку их обычно можно купить по очень низкой цене.

… Мы надеемся, что вы сможете купить на Наветренном Берегу до 200 рабов… Здесь же надо закупить для еды невольникам пальмовое масло и перец… После этого вы пойдете к Золотому Берегу, где купите золото, без которого хорошая торговля в Аномабо невозможна.

… Когда вы прибудете в Аномабо, то при торговле можете советоваться с Ричардом Брю, к которому у вас есть рекомендательное письмо. Однако мы рекомендуем вам быть очень осторожным при торговых операциях с Р. Брю и не давать ему ни одной унции товара, пока рабы не будут доставлены на борт. Были случаи, когда он обманывал капитанов кораблей, — получив товары, затягивал поставку рабов, заставляя моряков таким образом долго находиться около Аномабо.

… Мы надеемся, что здесь вы купите 100 или 120 рабов…

Будет неплохо, если в Аномабо вы купите кукурузы, которая является хорошей едой для невольников во время среднего перехода… Когда вы закончите торговлю на Золотом Береге, вы отправитесь к о. Барбадос, где Томас Томпсон сообщит вам цены на рабов на' Гренаде и других островах. И мы предупреждаем вас, что вы не должны продавать невольников на Барбадосе ниже, чем по 32 ф. ст. за одного, ибо те, кто покупает рабов на Барбадосе за низкую цену, получает затем прибыль, перепродавая их на других рынках. Эту прибыль мы можем получить сами, если невольники, доставленные вами на Барбадос, будут здоровы, а судно в состоянии следовать далее…

Мы надеемся, что на Гренаде рабы с Наветренного и Золотого Берега пользуются спросом. Обычная цена их здесь от 32 до 35 ф. ст. за одного невольника. Если же цены на рабов здесь будут низкими, вы должны идти к Доминике и Антигуа, а если вы и там не продадите невольников — следуйте в Мериленд. Там вы обратитесь к Сэмуэлю Гэлловею, Томасу Рингоулду и Аннопилас К° и продадите им ваших невольников по самой высокой цене, о которой вы сможете договориться с ними (далее идет подробная информация о том, на каком острове какие имеются пошлины, до какого времени должна быть окончена продажа рабов; следуют также точные указания о величине жалованья у капитана, второго помощника капитана, судового врача, даны распоряжения о перемещениях в должностях офицеров в случае смерти капитана).

Подписи: Хэн Хэрдуар, Фоллиот Пауэлл, Д. Клеменс, Мэт Стронг

Если случится так, что вы не сможете продать невольников на указанных островах, а погода не позволит идти к Мериленду, вы должны следовать на Ямайку и там продать рабов или Хибберту и Джексону, или тем, кого они вам рекомендуют [37, с. 332–3251.

Для того чтобы определить, представители каких народов Африки и в каком количестве стали жертвами работорговли, необходимы специальные исследования, материалы для которых отсутствуют в наших библиотеках и архивах.

За последние годы появился ряд работ, где авторы, наследуя сохранившиеся документы о рабах-африканцах, ввезенных в ту или иную страну Нового Света, пытаются выяснить, к каким народам он принадлежали [4381. Такие исследования велись и ведутся в Мексике [261; 262], Бразилии [468], Боливии [427], на Кубе 1424; 466) и в некоторых других странах. Все же этого пока недостаточно, чтобы делать какие-либо общие выводы. Кроме того, иногда бывают совершенно неожиданные результаты. Посмотрим на данные, показывающие происхождение рабов, ввезенных в 1699–1769 гг. в Виргинию (человек) [389, с. 45–46]:

Африка (без уточнения района покупки невольника) — 28 098

Гамбия — 3 565

Гвинея —7 268

Калабар — 8 830

Ангола — 3 826

Сенегал — 287

Мадагаскар — 1 231

Всего из Африки — 53 105

Вест-Индия — 8 251

Британские колонии Северной Америки — 520

Другие районы — 32

Всего — 61908

А теперь рассмотрим вопрос о происхождении рабов, ввезенных в Южную Каролину в 1717–1767 гг. (человек) [389, с. 45–46]:

Африка (без уточнения места покупки невольника) — 17 889

Гамбия — 1722

Гвинея — 2704

Калабар — 304

Ангола — 7 303

Сенегал — 90

Всего из Африки — 30 012

Вест-Индия — 4100

Британские колонии Северной Америки — 258

о. Май — 1

Всего — 34 371

Если судить по первой из приведенных таблиц, то можно сказать, что плантаторы Виргинии предпочитали покупать (и работорговцы привозили в достаточном количестве) невольников из районов Калабара и Гвинеи, весьма охотно покупали рабов, купленных в Гамбии и Анголе, и что за указанные годы в Виргинию пришло лишь несколько невольничьих кораблей с Мадагаскара.

Вторая таблица дает несколько иную картину. Ясно, что рабов родом из Калабара южнокаролинцы покупать не хотят или их почему-то сюда не везут, отдавая предпочтение невольникам из Анголы. Твердым спросом пользуются рабы, купленные в Гвинее и Гамбии. С Мадагаскара в Южную Каролину невольничьи корабли не приходили.

Что же было в действительности? Оказывается, один из первых невольничьих кораблей, пришедших в Южную Каролину из Калабара, привез африканцев, больных оспой. Болезнь распространилась и среди белого населения колонии. Этого было достаточно, чтобы плантаторы Южной Каролины на все время легальной работорговли получили, как пишут современные авторы, предубеждение против невольников из Калабара.

Работорговцы, как правило, не знали самоназваний народов, к которым принадлежали африканцы, проданные в рабство. Невольники, купленные в разных местах побережья, имели в то время особые названия, понятные для работорговца любой страны. Местные, африканские этнонимы употреблялись очень редко, а если и употреблялись, то были собирательными для нескольких народностей. Так, всех африканцев, купленных на побережье Сьерра-Леоне, на Наветренном Берегу, обычно называли мандинго. Указывалось, что многие из них были мусульманами. Невольников родом из Сенегала называли, как правило, волоф, небольшую часть из них — тукулерами.

Иногда название племени работорговцы подменяли названием местности, где были куплены африканцы. В Новом Свете продавались африканцы «галлинас», проданные европейцам около р. Галлинас на Наветренном Берегу, африканцы «сестос», купленные около р. Сестос в Сьерра-Леоне.

Народы Золотого Берега были известны среди работорговцев в основном как коромантин и мина. Коромантин — селение, около которого был построен европейский форт Коромантин. Эль-мина — европейский форт. Названия селений (Аномабо, Аккра), областей (Фету, Акрон, Сави) также были перенесены на рабов, купленных в этих местах. Кэртер пишет, что коромантинами работорговцы называли фанти и ашанти [293, b. 3, с. 76]. Джонстон говорит, что коромантинами, возможно, назывались ашанти и воинственные племена, жившие по берегам Черной и Белой Вольты 1379, с. 11].

Африканцы, проданные на Невольничьем Берегу, были известны в американских колониях как «ардра», «вида», «поппо», «пагос». К концу XVIII в. африканцев, вывезенных из этих областей, все чаще стали называть дагомепцами. Обычно считают, что невольники, известные под названием «ардра», «вида», «поппо», были эве по происхождению. Под названием «пагос» вывозились в колонии африканцы-йоруба.

Проданные в рабство в различных местах дельты Нигера были известны в колониях Нового Света как рабы Калабара — «калабари». Купленных в Бонни называли «бонни»; всех неволь-пиков, купленных в Анголе, называли «рабы из Анголы» и т. д. Если вспомнить, что европейские форты, невольничьи рынки в Вчдахе, Бонни и других местах служили рынками, куда приводили на продажу рабов из различных, часто значительно удаленных от побережья областей, а в Анголе невольничьи караваны также проходили сотни миль, пока добирались до, побережья, то становится ясным, что все указанные названия также были собирательными для представителей большого количества этнических групп.

Как уже говорилось, только после появления исследований по истории работорговли в различных странах Америки и Вест-Индии и их сравнительного анализа можно будет делать общие выводы об этническом составе невольников, ввезенных в Новый Свет. Но, к сожалению, это будет еще не очень скоро.

Автором данной работы на основании многочисленных источников был сделан подсчет — по десятилетиям — невольников, вывезенных из Африки с западного побережья, начиная с появления первых португальских каравелл и кончая 1807 г., когда работорговлю запретили Англия и США [188, табл., с. 128]. Это очень и очень приблизительные цифры, ибо, как уже говорилось, истинной статистики работорговли не было. Согласно этим подсчетам, в первый период работорговли (вторая половина XV — первая половина XVII в.) с западного побережья Африки европейские работорговцы вывезли приблизительно 500 тыс. африканцев. Во второй период работорговли (вторая половина XVII в. — 1807 г.) — около 8500 тыс. человек. С восточного побережья Африки до 1807 г. европейскими работорговцами было вывезено 600–800 тыс. невольников. Следовательно, можно условно считать, что всего из Африки до 1807 г. было вывезено около 12 млн. рабов. Принимая во внимание смертность во время «среднего перехода», убийства людей при захвате в рабство, гибель рабов по дороге к пебережью, используя подсчеты Дюбуа и ряд работ, опубликованных в последние годы, общие потери Африки от работорговли с середины XV в. до 1807 г., т. е. до запрещения работорговли, можно приблизительно оценить не в 50–55 млн. человек, как это указывалось в первом издании книги, а не менее чем в 70 млн.


Глава V. СОПРОТИВЛЕНИЕ АФРИКАНЦЕВ

Нельзя было ни на минуту спускать с них глаз. Именно эта минута могла оказаться тем удачным моментом, которого всегда ждали рабы, чтобы начать восстание.

Джон Ньютон (работорговец, затем аболиционист. Конец XVIII в.)

История работорговли — это история, о которой не сохранилось архивных документов; это неумолкавший столетия страшный шум парусов невольничьих кораблей, нагруженных черной молчащей плотью… Но иногда этот груз восставал, разрывая цепи, в которые был закован. И тогда они, эти люди, прыгали в океан так далеко от корабля, как только могли… Я вернусь к тебе, Мать-Африка…

Юбер Жербо

Африка, как и многие другие районы мира, знала рабство и работорговлю до прихода европейцев — об этом уже говорилось в книге. Поэтому вначале, когда европейцы, устанавливая торговые отношения с африканцами, начали покупать рабов, это было воспринято как обычная торговая сделка.

Ну а потом? Сопротивлялись ли вообще африканцы? Или безропотно покорились произволу работорговцев-человекохищников?

Уже первые встречи европейцев с африканцами редко бывали дружественными. На африканцев, доверчиво или со страхом выходивших к невиданным белым людям, набрасывались вооруженные моряки, убивали сопротивляющихся, а остальных, связанных, увозили на корабль.

В условиях африканской действительности XV–XVII вв. не могло быть больших организованных восстаний против европейцев. В районах проникновения европейцев, ставших потом ареалом работорговли, почти не было крупных государственных образований. Политика колонизаторов была направлена на то, чтобы поссорить между собой вождей отдельных племен. Междоусобицы, разобщенность и примитивное вооружение мешали африканцам объединиться и выставить против белых пришельцев большую, хорошо организованную армию. За спиной европейцев стояли передовые государства того времени с их техникой и военным опытом. Европейскому огнестрельному оружию Африка могла противопоставить лишь луки, стрелы и, как правило, небольшие отряды отдельных племен.

Однако, несмотря на явное превосходство в вооружении, колонизаторы не сумели сломить африканцев, внушить им постоянные страх. Может быть, местный «телеграф» — дымовые сигналы, боевые барабаны — разносил весть о страшных пришельцах, но они стали чаще сталкиваться — не с сопротивлением, так как открытое сопротивление португальцам, вооруженным огнестрельным оружием, было невозможно, а с постоянной, повседневной враждебностью, когда использовалась малейшая возможность для нападения. Внезапные атаки, засады в лесу, отравленные стрелы — со всем этим все чаще встречались европейцы.

Гонсалу ди Синтра, один из первых португальских моряков, вступивших на землю Западной Африки, был убит около острова Арген.

В 1455 г. Кадамосту и Усодимаре, впервые достигнув Гамбии, решили подняться вверх по реке. Однако африканцы так настойчиво атаковали их корабли, что матросы отказались плыть дальше и настояли на возвращении.

Через несколько лет после постройки Элмины замок стал центром торговли с африканцами. Но вскоре португальцам стало мало золота, получаемого от местных жителей, и они решили захватить золотые рудники, которые, как предполагалось, были расположены недалеко от побережья. На поиски рудника отправили отряд численностью несколько сот человек. Африканцы племени фету преградили путь завалами из деревьев. Пока португальцы пытались разобрать завалы, выяснилось, что обратная дорога тоже завалена деревьями. Потом фету подожгли лес. В Сан-Жоржи-да Мину не вернулся ни один человек.

Стараясь закрепиться на побережье, колонизаторы, как правило, при упорном сопротивлении африканцев спешно возводили укрепления. Это не были непрочные, наспех воздвигнутые сооружения. Форты строились в виде замков, с высокими стенами, множеством орудий на них, а строительные материалы для них нередко доставлялись из Европы.

Начиная от мыса Арген вдоль всего западного побережья до Анголы, а также на восточном побережье европейцы поставили десятки таких фортов, где находились постоянные военные гарнизоны. Укрепления принадлежали различным государствам, торговые представители которых нередко враждовали между собой. Однако форты не могли защитить европейцев от своих собратьев: пушечные ядра, как об этом пишут современники, легко перелетали через стены.

Вначале европейцы большей частью отбивали атаки африканцев. Однако когда африканцы научились пользоваться огнестрельным оружием, им удавалось не только разрушать фактории, но даже иногда и захватывать форты.

Такие случаи были особенно часты во второй половине XVII в. [64, с. 146; 21, т. I, с. 77, 78; 314, с. 129, 263, 268; 482, с. 35, 39].

По книгам, авторами которых были чиновники африканских торговых компаний, можно четко проследить, в каких районах африканцы подчинялись европейцам — жителей этих областей называют очень хорошими и приветливыми людьми — и где сопротивлялись. В последнем случае авторы не скупятся на различные нелестные эпитеты в адрес непокорных. Например, на картах Западной Африки в течение нескольких столетий был Берег хороши людей и Берег плохих людей.

В области Акрон (на побережье современной Ганы) во время постройки форта в 1697 г., сообщает Босман, «негры оказывали постоянное сопротивление». Большим влиянием среди них пользовался родственник вождя, руководивший военными отрядами. «Это мерзкий человек, исполненный коварства и злодейства, — в гневе восклицает Босман, — и он является единственной причиной тех оскорблений, которые мы здесь получаем» [67а, с. 16, 19].

Упорно сопротивлялись европейцы фанти [67а, с. 284, 285]. «В середине области, населенной фанти, находится наш маленький форт, — замечает Босман, — мы назвали его форт Терпения потому, что наше терпение испытывалось во время его постройки беспрерывным сопротивлением негров» [67а, с. 64–68].

В зарубежной литературе нападения на форты и фактории обычно объясняют присущими якобы африканцам кровожадностью и страстью к грабежам. Иногда их враждебность объявлялась результатом политики колонизаторов, стремившихся руками местных жителей причинить возможно больший вред своим сначала торговым, а потом колониальным соперникам.

Несомненно, политика «разделяй и властвуй» оказывала влияние на действия африканцев, но объяснять нападения на европейцев только этим — значит сильно недооценивать борьбу африканцев. В первую очередь эти выступления объяснялись ненавистью к завоевателям.

Борьба против европейцев как захватчиков и колонизаторов относится в основном ко времени до XVIII столетия. XVIII век для Африки — век работорговли. Вся политика европейцев в Западной Африке в эти годы определялась ее интересами, поэтому и сопротивление африканцев в XVIII столетии должно было бы оказаться направленным против работорговцев. Но, как ни парадоксально на первый взгляд такое утверждение, пи одного восстания, направленного против работорговли, Африка не знала. По крайней мере до сих пор сведений о таких восстаниях нет.

Однако, и об этом имеются многочисленные свидетельства, в течение «среднего переходам восстания невольников были очень распространены, и не было конца восстаниям рабов-африканцев в Новом Свете. Вывод, который делали из этого буржуазные историки, широко известен и всегда поддерживался работорговцами и колонизаторами: африканцам рабство было известно давно, оно стало для них привычным состоянием. Поэтому и нет восстаний рабов в Африке. На кораблях и на плантациях Нового Света с африканцами обращались очень жестоко, поэтому они и поднимали восстания и бежали от своих хозяев. Бежали, по утверждениям сторонников работорговли, не оттого, что хотели перестать быть невольниками, а оттого, что не выдерживали жестокого обращения. «Обращайтесь лучше с рабами-африканцами, и не будет восстаний», — говорили те, кто защищал торговлю невольниками. В то же время, доказывая возможность и даже желательность продолжения Атлантической работорговли, эти же люди утверждали, что вывоз африканцев с родной земли — благо для них, так как якобы рабство в Африке гораздо более жестко, чем в Новом Свете, и невольникам на плантациях Америки живется лучше, чем на родине. Почему-то до сих пор никогда не сравнивали первое и второе утверждение работорговцев. Ведь, исходя из них, надо ожидать в Африке бесконечных восстаний против работорговли и работорговцев. А этого не было.

Почему получилось так, что против трансатлантической работорговли было лишь сопротивление одиночек, старание спасти только себя и свою семью от захвата в рабство? Почему убежавшие из невольничьих караванов не могли, как правило, рассчитывать на помощь окрестных жителей, на то, что их спрячут и помогут добраться до дома?

Для того чтобы понять, почему так получилось, надо вспомнить африканскую действительность XVIII в., попробовать понять психологию людей, которые уже третье столетие жили в условиях развращающего хаоса работорговли.

Политика европейцев, направленная на всемерное расширение работорговли, не привела к развитию или значительному укреплению рабовладельческого уклада у народов Африки. В экономике Африки за это время не произошло перемен, которые требовали бы большего применения труда рабов, чем до появления европейцев. Система торговли невольниками, сложившаяся в это время на континенте, была вся направлена на вывоз рабов за океан.

Длительность работорговли сделала ее чем-то обыденным для африканцев. Как само собой разумеющееся воспринималась ее жестокость. Люди сделали торговлю рабами своей профессией, постоянным источником доходов. Каждый украденный, похищенный, каждый, кто оказался слабее тебя, мог принести конкретно осязаемую, немедленную прибыль: товары, оружие, вино.

Во времена работорговли самым выгодным занятием стали не производительный труд, а охота за людьми, войны, целью которых был захват пленных на продажу.

Никто не хотел быть жертвой, и поэтому для того, чтобы не быть захваченным в рабство, надо было самому стать работорговцем, продавать в рабство других и все равно постоянно помнить о том, что кто-то, более ловкий, более удачливый, может в любой момент схватить и продать в рабство европейцам и тебя.

На Земле много рас и народов. У них существует множество, совершенно различных и не похожих друг на друга обычаев. Но есть единые принципы морали у всего человечества. Можно с уверенностью сказать, что всегда и везде рабство и работорговля развязывали и поощряли самые худшие качества человека. Алчность, жестокость, вероломство, злобу и мстительность — все можно была удовлетворить, насытить работорговлей. И главное, сделать все это, чувствуя не только полную безнаказанность, но и уважение со стороны себе подобных. Конечно, в Африке эпохи работорговли, не каждый человек был жаден и жесток, причем настолько, чтобы строить свое благополучие на крови и несчастье соседа. Но надо принимать во внимание и официальную мораль эпохи: рабство и работорговля были разрешены обычным правом, стали не только выгодны, но и престижны. Поэтому какая-то часть людей, в другое время, возможно, спокойно занимавшаяся бы каким-либо мирным прибыльным делом, сейчас тоже стала работорговцами.

Работорговля привела к страшному обесцениванию человеческой жизни. Ее следствием были моральное разложение, исчезновение лучших человеческих качеств, уродование психики как работорговцев, так и рабов.

Работорговля не объединяла — она разъединяла, обособляла людей. Она привела к невероятной разобщенности одного племени от другого, одного человека от другого. Каждый спасал себя и самых близких своих родных, не думая уже о других. Спасая родных, нередко продавали напавшего на семью…

Именно поэтому ни одного крупного восстания, направленного против работорговли, мы не знаем. Африканцы иногда только защищались, оборонялись, например, специально, в целях защиты от набегов работорговцев, укрепляли деревни, иногда старались выкупить близких родственников, захваченных в рабство, но никогда не переходили в наступление на работорговцев. Сопротивление работорговле почти всегда отчаянное мужество одиночек, как правило заранее обреченное на неудачу.

В то же время совершенно неправильны утверждения о том, что африканцы не протестовали против состояния рабства, так как оно якобы было для них привычным. Наоборот, с момента захвата в рабство на родной земле и до конца жизни на плантациях Вест-Индии и Америки африканцы не переставали бороться за возвращение себе свободы [201; 202; 208; 271; 326а].

Так, уже в первом европейском поселении на территории США, основанном испанцами, в 1526 г. произошло восстание невольников-африканцев, после которого часть рабов ушла к индейцам и осталась жить с ними.

Г. Аптекер, американский исследователь истории США, насчитывает на территории США до 1862 г. более 250 восстании невольников [271]. Возможно, восстаний было значительно больше, но Аптекер включает в эти 250 только те восстания, о которых сохранились письменные свидетельства современников и в которых участвовало не менее 10 человек, провозгласивших целью достижение свободы.

Восстания на Ямайке, Кубе, в странах Латинской Америки… Знаменитая Республика Палмарес, созданная в Бразилии рабами, бежавшими с плантаций…

Самое крупное восстание невольников в Новом Свете то, которое нередко называют революцией рабов, — восстание на Сан-Доминго под предводительством Туссена Лувертюра, приведшее в итоге к образованию Республики Гаити. Конечно, его успех был в целом обусловлен победой Французской революции и целым рядом других международных событий, но все же немаловажным фактором было наличие одного признанного руководителя. Недаром, исследуя историю борьбы против рабства невольников Маврикия, К. Ванкэ говорит о том, что, к сожалению, не оказалось среди них «черного Спартака», подобного Туссену Лувертюру из Гаити, чтобы подготовить и возглавить общее восстание невольников [374].

Есть еще один, тоже сравнительно мало исследованный, аспект сопротивления африканцев. Борьба за то, чтобы, став рабом, остаться африканцем, сохранить традиционные верования, помнить и исполнять обряды культа предков, находить среди невольников на плантациях людей своего племени, своего народа, передавать друг другу и сохранить на протяжении не только десятилетий, но и столетии историю своего народа, память о родных местах в Африке.

Потомки невольников в странах Америки бережно хранят свободолюбивые традиции своих предков, чтут память погибших, боровшихся против рабства.

В 1763 г. практически все плантации в голландской колонии Бербис (современная Гайяна) были охвачены восстанием, которое длилось больше года. В 1968 г. день начала восстания — 23 февраля — был объявлен национальным праздником независимой Гайяны — Днем Республики.

Возможно, что отсутствие восстаний против работорговли в Африке и большое количество восстаний невольников в Новом Свете говорит в первую очередь о степени развития работорговли в Африке, о том, что она была распространена гораздо больше и последствия ее были гораздо более глубокими, чем мы представляем до сих пор.

В невольничьих караванах рабы шли со связанными руками, с рогатками на шее, окруженные вооруженными до зубов надсмотрщиками и работорговцами. И все-таки, используя малейшую возможность, люди бежали, хотя знали, что даже только заподозренного в приготовлении побега немедленно убивали [481, т. 2, с. 351; 51, с. 257, 262–264, 280, 321]. Укрыться бежавшим было, как правило, негде: если они попадались людям на глаза, их ловили и почти всегда продавали снова. И все равно работорговцы без конца жаловались на побеги рабов.

Давид Ливингстон писал: «От Сайда бен Хабиба убежал 21 раб; это все были люди из Руа, незакованные, так как считалось, что по сю сторону Луалабы они уже никогда не денутся; но при первой возможности они показали свою любовь к свободе» 151, с. 250].

Те, кто не могли примириться с рабством, но не могли убежать, находились в психически подавленном настроении, часто болели. В то время, когда невольников вели еще по африканской, родной земле, это подсознательно было то же самое пассивное сопротивление работорговцам, невозможность для человека смириться с положением раба, которое потом заставляло африканца бросаться за борт невольничьего корабля, отказываться от еды и умирать от голода еще до прибытия в Новый Свет. Д. Ливингстон рассказывал: «Самая страшная из болезней, которую я наблюдал в этой стране, по-видимому, “разбитое сердце”, ею заболевали свободные люди, захваченные в плен и обращенные в рабство. Эти негры жаловались только на боль в сердце и правильно указывали его местоположение, кладя на него руку, хотя многие думают, что оно находится высоко над грудной костью. Некоторые из работорговцев выражали мне свое удивление тем, что негры умирают, несмотря на то что получают вдоволь еды и не работают. Такая болезнь появляется только у захваченных силой свободных людей и никогда не бывает у рабов» [51, с. 327].

Захваченных рабов работорговцы старались долго не держать у себя: опасались восстания, побегов. Невольничьи фактории были хорошо вооружены: на стенах стояли пушки. Большая часть их была повернута внутрь и наведена на бараки рабов — невольники нередко поднимали бунт.

Считалось, что чаще всего рабы пытаются бежать, когда их перевозят с берега на корабль. До этого многие африканцы не представляли своей дальнейшей судьбы и думали, что будут проданы в пределах родной страны.

Погрузка закованных рабов в лодки сопровождалась ужасными сценами. Именно здесь борьба была бесполезна, так как в это время работорговцы особенно зорко наблюдали за африканцами, однако закованные рабы бросались на матросов и надсмотрщиков и прыгали из лодок в воду [327, с. 110, 111]. Цепи не позволяли плыть, и люди тонули. Но, как пишут очевидцы, если бросавшийся за борт видел, что к нему подплывает шлюпка с европейцами, чтобы вытащить его из воды, то, даже сознавая, что до берега ему все равно не добраться, африканец предпочитал утонуть, но не возвращаться к работорговцу.

Привезенные на корабль измученные рабы, едва придя в себя, все силы направляли на то, чтобы вернуть свободу. Одни, наиболее сильные и стойкие, боролись за нее активно: поднимали восстания, нападали на команду судна, иногда даже захватывали невольничьи корабли. Другие, у которых не хватало ни сил, ни мужества для открытого восстания, настойчиво, но пассивно, сопротивлялись работорговцам.

«Орудия» работорговцев.

Во время «среднего перехода» африканцы были скованы попарно по рукам и ногам. В железные наручники (1) запирали левую руку одного невольника и правую другого. В ножные кандалы (2) так же запиралась левая нога одного невольника и правая нога второго. Орудия наказания для рабов, проявивших какое-либо непослушание на борту невольничьего корабля (3–5). Сюда вкладывались большие пальцы рук и затем, с помощью винта, посредством сжатия пальцев между металлическими планками, пальцы могли быть расплющены до крови. Металлические распорки, которые вставляли в рот рабам, отказывавшимся есть на невольничьем корабле (6–9).

Специфические условия работорговли, когда большинство восстаний было заранее обречено на неудачу, привели к появлению своеобразных и страшных форм пассивного сопротивления во время «среднего перехода» [327, с. 110, 111]. Нередко во время восстаний, когда африканцы видели, что работорговцы одерживают победу, они также прыгали в воду [100, с. 194–198; 21, т. 3, с. 321–323, 325].

Другой формой пассивного сопротивления был отказ от еды, что в условиях невольничьего корабля приводило к эпидемическим заболеваниям и гибели людей. Избиения, пытки не помогали — африканцы не хотели быть рабами. Многие работорговцы утверждали, что единственной причиной этого упорного нежелания была ностальгия. Люди предпочитали смерть жизни вдали от родины.

Насколько широко среди африканцев был распространен этот способ самоубийства, говорит тот факт, что в Англии наряду с невольничьими кандалами, ошейниками, цепями для рабов выделывались специальные металлические распорки, вставлявшиеся в рот тем, кто отказывался от еды. Человека с такой распоркой во рту можно было кормить насильно [125, т. I, с. 377].

Другие решались на открытую борьбу. Самые отчаянные попытки предпринимались тогда, когда невольничий корабль находился еще недалеко от африканского берега и африканцы могли надеяться добраться до родных мест.

Сообщения о восстаниях на борту невольничьих кораблей становятся в XVIII в. обычным явлением в колониальных документах [140, т. 2, с. XII]. Сохранились свидетельства о многочисленных случаях выплаты страховых премий владельцем невольничьих кораблей, потерпевших крушение в результате восстаний невольников [370, с. 89]. В 30-х годах XVIII в. бристольские предприниматели жаловались на уменьшение доходов от работорговли. Одной из главных причин этого были восстания рабов на кораблях.

Однако другие историки предполагают, в частности это относится к истории сопротивления рабов на Маврикии, что часть документов о восстаниях на кораблях могла быть уничтожена колониальными чиновниками, чтобы сохранить миф об «истории безмолвия», отрицающей сопротивление невольников [374].

Вот несколько сообщений о восстаниях рабов, когда корабли были еще недалеко от африканского побережья.

1759 г. Ливерпульский корабль «Совершенный» был захвачен африканцами на р. Гамбии. Вся команда была убита. Судьба корабля неизвестна [395, с. 106; 414, с. 492].

1776 год. Английское судно «Надежда» едва успело отплыть от Золотого Берега, как рабы начали бросаться за борт. 28 мужчин и 2 женщины утонули. Капитану пришлось вернуться и покупать рабов заново.

1776 год. Английский корабль «Темза» стоял на рейде около мыса Кейп-Кост. Началось восстание. 36 мужчин-невольников из прыгнувших за борт утонули [21, т. 3, с. 321–323, т. 4, с. 379].

В 1773 г. на одном бристольском невольничьем корабле, который отошел от Бонни, капитан приказал снять цепи с нескольких рабов и заставил их помогать матросам в уборке корабля. Этим африканцам удалось достать оружие и помочь остальным рабам освободиться от цепей. Затем они все вместе напали на команду корабля, почти всех убили, а оставленным в живых приказали отвести корабль обратно в Бонни [394, с. 71; 395, с. 104].

80-е годы XVIII в. Английский невольничий корабль из-за резкой перемены погоды вернулся к Горе, где закупали рабов. Африканцы напали на этот корабль и еще на два, стоявшие в то время у берега. Команды были перебиты. Спасся лишь один моряк, который и рассказал о случившемся. Все невольники были освобождены [28, № 1, с. 21].

1830 г. Работорговля официально запрещена уже многими странами. Берега Африки патрулировались британскими судами, которые задерживали невольничьи корабли и освобождали африканцев. Это стало широко известно в Африке. Купленные контрабандно испанскими работорговцами невольники захватили корабль, перебили команду и сдались английскому крейсеру.

1831 год. На французском невольничьем корабле, когда он был уже в восьми днях пути от Африки, восстали 92 раба. Они убили восемь человек команды, а пассажиров, оказавшихся на судне, заперли в каюты. Среди африканцев был один, проданный в рабство вторично. Невольничий корабль, на котором его увозили в первый раз, задержали англичане и отвели в Сьерра-Леоне. Теперь по его совету восставшие рабы направили судно к побережью Сьерра-Леоне и сдали англичанам [90, с. 109].

Защитники работорговли доказывали, что восстания на кораблях бывают только вблизи Африки. Затем будто бы африканцы примиряются со своим положением, и все волнения рабов во время «среднего перехода» объясняются только жестоким обращением команды [395, с. 113]. Это неправда. Больше всего сведений сохранилось именно о восстаниях африканцев во время «среднего переходи»: капитаны обычно давали владельцам кораблей или руководству компании письменный отчет о событиях за время плавания, а сообщения о пропавших кораблях регистрировались.

«Поскольку очень немногие негры могут перенести потерю свободы и выпавшие на их долю трудности, — говорится в одном документе 1788 г., — и поскольку у них нет сил терпеть, они все время стремятся воспользоваться любой оплошностью своих угнетателей. Чаще всего это выливается в мятежи, подавление которых редко обходится без большого побоища. Иногда мятеж удается. Тогда рабы истребляют весь экипаж судна. Они всегда готовы воспользоваться любой возможностью, чтобы совершить отчаянный поступок, лишь бы выкарабкаться из своего несчастного положения, и, несмотря на все препятствия, часто достигают своей цели» [200, с. 129].

Из отчетов капитанов-работорговцев следует, что приготовления к «среднему переходу» велись с учетом того, что в любой лень может случиться восстание рабов. Самым опасным моментом, как говорилось,- считалось время еды. Место, где раздавали еду, окружалось баррикадами. За баррикадами стояли матросы с заряженными ружьями. Пушки судна наводились на рабов, канониры стояли около орудий с зажженными фитилями. Каждый день проверялись цепи на рабах-мужчинах.

Восстания во время «среднего перехода» отличались особенной ожесточенностью, так как помощи ни команда корабля, ни рабы ниоткуда ждать не могли и обе стороны сражались, отстаивая свою жизнь. Подавление восстаний оканчивалось жестокими расправами работорговцев с рабами [65, с. 519], однако никакие издевательства и мучения не останавливали африканцев. Бывали случаи — на одном корабле за время «среднего перехода» рабы восставали дважды [21, т. 2, с. 557; 474. с. 592–5931.

Пример потрясающий расчетливой жестокости — события на бристольском невольничьем судне «Роберт», которое в 1721 г. шло из Сьерра-Леоне в Америку.

Капитан узнал, что на корабле готовится восстание. Заговором руководили несколько человек, в том числе одна женщина. По приказанию капитана все эти африканцы были схвачены и в присутствии остальных рабов подвергнуты пыткам. Зачинщиков — мужчин, сильных и здоровых людей, капитан приказал выпороть плетьми и сделать глубокие надрезы у них на теле. Убивать их не стали, так как видели, что их можно будет выгодно продать. Но для устрашения остальных капитан решил устроить показательную расправу. Он выбрал несколько наиболее истощенных рабов, которые не принимали участия в подготовке восстания, по, по его мнению, могли умереть до прибытия в Америку. Сначала их избили, затем одного убили, разрезали труп и заставили остальных съесть эти куски. Потом были убиты и выброшены за борт остальные отобранные для расправы. Женщину, принимавшую участие в заговоре, подвесили за большие пальцы к мачте, избили, и капитан ножом отрезал от ее тела куски мяса до тех пор, пока она не умерла [114, с. 104].

Работорговец Снелгрэв подробно рассказывает о событиях на одном корабле во время «среднего перехода» в 1722 г. Между прочим, Снелгрэв, который горячо доказывает, что рабы неспособны бороться за свое освобождение вдали от африканского берега, что восстания во время «среднего перехода» вызываются только жестокостью команды, здесь опровергает сам себя, повторяя несколько раз, что капитан данного корабля, некий Мессерви, отличался, с точки зрения Сиелгрэва, необыкновенной добротой по отношению к рабам. Этот капитан, подойдя к Наветренному Берегу в тот момент, когда там окончилась междоусобная война, купил у вождя победившего племени 300 человек. Снелгрэв говорит, что только новичок в делах работорговли (а это был первый невольничий рейс капитана Мессерви) мог купить так много рабов, принадлежавших, к одному племени, — в этом случае неизмеримо возрастала опасность восстания. Снелгрэв посоветовал капитану сделать большой запас риса, который является основной пищей жителей побережья тех мест, и принимать особенно тщательные меры предосторожности во время «среднего перехода». Неизвестно, в какой мере Мессерви последовал советам Снелгрэва, но через десять дней после отплытия из Африки, во время обеда, когда капитан подошел к рабам, африканцы окружили его и убили ударами цепей и мисок из-под еды по голове. В последовавшей схватке с матросами погибло 80 африканцев. Оставшиеся в живых, когда корабль уже подходил к Ямайке, еще два раза пытались захватить судно и убежать. Плантаторы, узнав о трехкратной попытке восстания, отказались покупать этих рабов, хотя их продавали по очень низкой цене [100, с. 220–227].

Таблица 4.
Данные о работорговле г. Нанта{4}
Год отплытия из Нанта … Название корабля … Водоизмещение … Численность команды, человек … Место назначения в Африке … Место назначения в Америке

1768 … «Проворный» … 45 т … 13 … Гвинея … Число купленных рабов — 17. Захвачен неграми

1774 … «Нанетта» … 36 т … 6 … Сенегал … — Захвачен черными

1788 … «Огюстен» … 55 т … 11 … Ангола … — Захвачен черными

1788 … «Вероника» … 175 т … 23 … Ангола … — Захвачен черными


Иногда оставались лишь сухие, короткие сообщения о захвате рабами кораблей. Какие события произошли там — неизвестно.

В работе Рэншо по истории работорговли г. Нанта содержится несколько примеров (с сохранением терминологии автора; см. табл. 4).

Характерно, что здесь содержатся сведения только о сравнительно небольших кораблях. На большие, хорошо вооруженные корабли африканцы избегали нападать. Если же к берегу подходило небольшое невольничье судно, то отряды африканцев, вооруженные не только луками и стрелами, но и огнестрельным оружием, часто атаковали их. Корабли африканцам не были нужны. Захваченные небольшие суда иногда сжигали, иногда поднимали якоря, и судно без экипажа уходило от берега.

Можно без конца перечислять случаи захвата невольничьих кораблей рабами. А сколько фактов сопротивления остались неизвестными?! Многие невольничьи корабли бесследно исчезли во время «среднего перехода». Африканцы, захватив корабль, но не умея управлять им, погибали от жажды и голода, разбивались с кораблем о скалы. Есть свидетельства моряков о том, что им приходилось встречать корабли с мертвым европейским экипажем и обессилевшими, полуживыми рабами. Иногда моряки сталкивались с кораблями, где лежали только высохшие трупы африканцев или, наоборот, убитые матросы и т. д.

К сожалению нет материалов, которые могли бы рассказать, как вели себя различные социальные группы людей, захваченные в рабство. Кто-то не находил в себе мужества бороться открыто, погибал от тоски, кончал самоубийством или работал на плантации, безучастно дожидаясь смерти. Ведь помимо жестокого обращения еще была и непреходящая усиливающаяся ностальгия. Кто были эти люди? Кто-то предавал, переходил на сторону работорговцев, становился надсмотрщиком над своими товарищами по несчастью. Кто были эти люди? К какой социальной прослойке они принадлежали? А кто-то пытался бежать с плантаций и убегал к маронам или готовил восстание на корабле и первым бросался на матроса-европейца. Кто были эти люди?

У многих африканских народов существует поверье, что после смерти человека, где бы он ни умер, его дух вернется в родные места..

Однажды вечером, когда невольничий караван остановился на ночлег, Ливингстон услышал пение.

«Шесть рабов пели так, как будто они не чувствуют тяжести и позора своего ярма. Я спросил, в чем причина подобного веселья; мне ответили, что они радуются при мысли о том, как вернутся после смерти и будут являться в виде привидений и убивать тех, кто продал их… Кто-то пел: “О, ты послал меня на Манту (берег моря), но; когда я умру, ярмо спадет, и я вернусь домой, чтобы являться тебе и убить тебя”. Здесь вступали все хором, слова припева состояли из имен продавших их в рабство». [51, с. 228–229].

Работорговцы нередко говорили, что самоубийства африканцев на невольничьих кораблях вызваны верой в то, что после смерти они вернутся домой. Возможно, это и было причиной некоторого числа самоубийств. Но если к тоске по родной земле присоединялось желание расплатиться с работорговцами, эти люди действительно могли умереть. Потому что они верили, что после смерти снова окажутся на родине и отомстят тем, кто их продал?

И именно потому, что африканцы верили в возвращение души умершего в родной край, они старались избежать крещения.

Даже в загробном мире они не хотели быть рядом с белыми людьми.

Возможно, в странах Нового Света восставали против рабства прежде всего те африканцы, которые всегда были против работорговли. Но в Африке они не имели возможности ни убежать, ни восстать открыто — их бы не поддержали. Тогда восстания невольников-африканцев в Америках и Вест-Индии — это свидетельство и доказательство того, что многие африканцы не поддерживали работорговлю, протестовали против состояния рабства. В Африке они не могли выступить против них, ибо в наказание только за подготовку подобных выступлений или за разговоры о них были бы сейчас же преданы соплеменниками, выданы работорговцам, вождям, проданы в рабство европейцам или убиты. И бежать в Африке от работорговли в o6mcv-io тоже было некуда.

Обычно работорговцы отмечали особую, как им казалось, непокорность отдельных народов, племен Африки. Одни говорили, что надо быть особенно внимательным, если среди рабов есть мина и коромантин, которые всегда готовы к побегам и восстаниям. Другие отмечали смелость эве. Третьи писали о невозможности сломить гордый дух невольников ашанти. Четвертые предупреждали о постоянной непокорности рабов, купленных около Килвы и Момбасы, и т. д. Народы Африки, каждый в отдельности, поражали европейцев своей непримиримостью с положением раба, стремлением к свободе, смелостью, упорством в борьбе.

Неправильно говорить, что одни народы боролись против работорговцев, а другие смирялись с подневольным положением. Подобно африканцам с Золотого Берега, боролись, будучи захваченными в рабство, жители Невольничьего Берега. Восстания на судах поднимали и африканцы Наветренного Берега и рабы, вывезенные с побережья Бенинского залива и из Анголы, невольники, проданные в рабство около Тете, Келимане или на Занзибаре.

Таким образом, упорное сопротивление работорговцам доказывает, что африканцам, как и всем народам Земли независимо от расовой принадлежности, было присуще стремление к свободе. Но стремление к свободе уживалось с принятием работорговли в целом. И приводило иногда к ее поддержке.


Глава VI. БОРЬБА ЗА ЗАПРЕЩЕНИЕ РАБОТОРГОВЛИ. РАСИЗМ

…тюремщик узника заковал

В мгновение ока в оковы.

«Что значит практика! — дьявол изрек. —

Раз-два и готово!»

И тот же страж отсидевших срок

Не спешил отпускать из-под кровли,

И черту припомнился долгий дебат

Об отмене работорговли.

Самюэль Тэйлор Кольридж (1799)

«…Добиться равенства между людьми — задача, несомненно, благородная, но она должна интересовать биолога… лишь после восьми часов вечера… И если наука в конце концов докажет, что настоящим человеком является лишь белый человек, если она установит, что цветных нельзя считать людьми в полном смысле слова, мы безусловно, сочтем этот факт прискорбным. Но обязаны будем согласиться с подобными выводами. И должны будем признать, что правы были не мы, а наши предки, некогда превратившие их в рабов, тогда как мы, исходя из чисто научной ошибки, неосмотрительно признаем их равными себе».

Веркор «Люди или животные?»

Едва начавшись, работорговля стала вызывать протесты самых различных людей [431, гл. 2; 91]. Уже с 80-х годов XVII в. сохранились документы, содержащие требования запрещения рабства к работорговли [22, т. I, с. 37; 23, с. 491–493].

К ее отмене обычно призывали люди, сами не имевшие невольников, не связанные в своей деятельности с плантациями, колониальным хозяйством и отраслями промышленности, близкими к работорговле. Особенно часты были призывы к ее запрещению и отмене рабства в целом со стороны небогатых квакерских общин.

Нередко западные историки говорят, что все квакеры были противниками рабства и работорговли. Это неверно. Многие из них действительно были сторонниками аболиционистов, но все же до 60-х годов XIX в., до начала гражданской войны в США, среди квакеров были люди, владевшие невольниками.

В течение первой половины XVIII в. стали появляться различные издания — часто произведения художественной литературы, — рассчитанные на то, чтобы привлечь внимание общественности к тяжелому положению невольников [333, 364, с. 127]. Однако до 70-х годов XVIII в. все призывы к отмене работорговли носили филантропический характер.

В 1775 г. началась война за независимость континентальных американских колоний Англии. В 1789 г. во Франции грянула великая буржуазная революция. В 1791 г. вспыхнуло восстание рабов на Сан-Доминго. Во время войны за независимость США рабы-африканцы сражались на стороне восставших против Англии, с властью которой они связывали существование плантационного рабства и торговли невольниками. В войсках Вашингтона было много рабов. Они надеялись получить свободу от правительства страны, воевавшей за свободу. Но при обсуждении Декларации независимости делегаты Континентального конгресса, среди которых особенно усердствовали в этом отношении плантаторы Южной Каролины и Джорджии, добились изъятия из текста Декларации статьи, осуждающей рабство и работорговлю [17, с. 47, 49]. В принятой конституции о работорговле в ст. 1 говорилось лишь, что она будет запрещена с 1808 г.

В результате войны за независимость Англия — самая крупная страна-работорговец — потеряла крупнейший рынок сбыта рабов. Английское правительство не только не пожелало налаживать какие-либо отношения с образовавшимися САСШ, но, объявив им экономическую блокаду, стремилось, в частности, помешать ввозу туда рабов — необходимой рабочей силы для развития экономики.

В связи с этим изменилось и положение Вест-Индии в системе британских колоний. Английские острова Вест-Индии были экономически тесно связаны с английскими континентальными колониями, фактически являясь с ними единым экономическим колониальным комплексам. Вест-индские острова не могли существовать без континентальных колоний. Оттуда они получали, как уже говорилось выше, хлеб, лес, мясо, шкуры и другие товары. В свою очередь, вест-индские колонисты продавали на материк патоку, мелассу, ром, пряности и рабов.

После получения американскими колониями независимости современники говорили, что Англия потеряла не только 13 континентальных колоний, но сверх того и восемь островов [194, с. 13]. Изолировать английскую Вест-Индию от нового государства было невозможно. Метрополия же не могла заменить Вест-Индии Северную Америку. Дальнейшее развитие плантационного хозяйства Вест-Индии без колоний Северной Америки было трудно для метрополии в экономическом отношении и, кроме того, означало косвенную поддержку нового американского государства, что совершенно не входило в планы британского правительства.

Потеря континентальных американских колоний и в связи с этим упадок значения Вест-Индии привели к перемене политики Великобритании в отношении работорговли. Правящие круги Англии теперь не были заинтересованы в ввозе рабов-африканцев в эти районы. Британский премьер-министр У. Питт сам посоветовал (конечно, неофициально) только что избранному в парламент Уильяму Уилберфорсу — будущему лидеру аболиционистов — заняться проблемой работорговли и поставить в парламенте вопрос об ее отмене.

Именно в это время начинается новый этап английской колониальной политики. Центр тяжести колониальных интересов Англии постепенно перемещался от Вест-Индии к Ост-Индии и Дальнему Востоку.

Еще одной причиной, по которой английское правительство не протестовало бы против прекращения работорговли, являлось быстрое развитие «сахарных» островов Франции. Французская Вест-Индия давала сахара больше, чем английская, и французский сахар был дешевле. Кроме того, и это тоже было немаловажно для Великобритании, объявившей блокаду своим бывшим континентальным колониям, французские острова торговали с Северной Америкой.

Англия, разумеется, была заинтересована в упадке французской Вест-Индии. Лучшим способом для этого было прекращение ввоза рабов во французские колонии Нового Света. Экономические интересы усугублялись политическими: монархическая Англия стремилась к разгрому революционной республиканской Франции, боялась, и не без основания, как следствия событий на Сан-Доминго, восстаний на «своих» вест-индских островах.

4 февраля 1794 г. (16 плювиоза II года) пришедшие к власти якобинцы объявили о прекращении работорговли и безвозмездном освобождении рабов во всех французских колониях [16, т. 31, с. 266]. Все люди без различия цвета кожи, проживающие в колониях, говорилось в декрете, являются отныне французскими гражданами и пользуются всеми правами, которые дает конституция.

События французской революции и борьба рабов-африканцев под руководством Туссена Лувертюра на Сан-Доминго потрясли всю рабовладельческую систему. Страх перед французской революцией и ее освободительными идеями в целом объединился у работорговцев всех стран и их сторонников со страхом перед все более частыми волнениями африканцев на островах Вест-Индии. В этих условиях быль опасно продолжать открытый широкий ввоз невольников.

Таким образом, развитие капиталистических отношений в Европе и Америке в целом, перемены в экономической и колониальной политике Англии, вызванные отпадением североамериканских колоний, влияние освободительных идей французской буржуазной революции, восстание рабов-африканцев на Сан-Доминго, увеличение числа восстаний невольников в Вест-Индии как результат влияния революционных событий во Франции и на Сан-Доминго, подъем аболиционистского движения почти во всех странах Европы — вот основные причины запрещения работорговли в начале XIX в.

Эти причины в целом были равнозначны для всех стран, отменивших в те годы работорговлю. Но внешне страсти аболиционистов и их противников бушевали, казалось бы, по совершенно другим поводам. Более того, такие причины, как влияние идей французской революции и восстание на Сан-Доминго, приводились защитниками работорговли как лишний повод для предотвращения восстаний среди невольников и всемерного ужесточения условий жизни рабов на плантациях. Продолжение работорговли при этом не подлежало сомнению.

Борьба велась только за запрещение работорговли. Об отмене рабства африканцев вопрос нигде, кроме Франции, не ставился.

Аболиционисты обосновывали свое требование запрещения работорговли следующими причинами. Они утверждали, что работорговля обескровливает Африку. Она ввергла весь континент в хаос междоусобных войн, и в высоком развитии войн и набегов с целью захвата невольников виноваты только европейцы. Резко осуждалась жестокость работорговли. Подчеркивалось, что работорговля ожесточает и африканцев и европейцев, участвующих в работорговле, а тяжелые условия плавания на невольничьих кораблях приводят к высокой смертности и среди рабов и среди матросов.

Для того, чтобы произвести большее впечатление на читателей, аболиционисты особенно старались доказать именно это обстоятельство: высокую смертность матросов-европейцев на невольничьих судах. Можно предположить, что они сознательно преувеличивали потери моряков, чтобы еще и еще раз усугубить гибельность работорговли для всех, участвующих в ней. В данном случае автор больше, чем аболиционистам, верит известному ливерпульскому капитану-работорговцу Хьюго Крау, который более десяти раз ходил за рабами в Африку и говорил, что работорговля — школа для начинающих моряков [74, с. 158]. Но и в наши дни современные защитники работорговли приводят эти данные аболиционистов как доказательство того, что Европа, как и Африка, несла во время работорговли большие потери в людях и, следовательно, тоже страдала от работорговли [308; 310].

Аболиционисты соглашались с тем, что африканцы-рабы по своему развитию уступают большинству европейцев. Но, говорили они, европейцы, поставленные в такие же условия, как невольники в Вест-Индии и Америках, были бы по своему умственному развитию не выше рабов-африканцев. И разве в наших странах, спрашивали аболиционисты, нет людей, которые в силу условий своего существования еще менее развиты, чем африканцы?

Аболиционисты утверждали, что Африка даст европейцам гораздо больше прибыли от развития с ней «законной» торговли — продажи Европе сырьевых товаров в обмен на промышленные. Но для того чтобы сделать Африку источником сырья для промышленности метрополий и рынком сбыта готовых изделий, надо было прекратить работорговлю, которая являлась непреодолимым препятствием для проникновения европейцев во внутренние районы континента.

В защиту работорговли выступали плантаторы, хозяйство которых целиком зависело от рабского труда, многочисленные предприниматели, вложившие свои капиталы в работорговлю и в связанную с ней колониальную торговлю. В ее продолжении были заинтересованы многие судовладельцы и моряки.

Что же противопоставляли защитники работорговли доводам аболиционистов? Прежде всего причины сугубо экономического характера: на труде рабов держатся плантации Вест-Индии. Достаточное для плантаций количество рабов может поддерживаться только при условии постоянного ввоза африканцев. Судостроительная и текстильная промышленность, множество ремесел зависит от работорговли. Если она будет запрещена, плантации придут в упадок, экономика юга США, Англии и отчасти Фракции будет подорвана. Упадут доходы от рудников Бразилии, Кубы и других стран.

* * *

Сторонники продолжения работорговли, так же как аболиционисты, много говорили об африканской действительности XVIII в. Нередко они даже ссылались на произведения аболиционистов, где об этом был собран обширный материал. Аболиционисты утверждали, что европейцы, европейские работорговцы и политика, проводимая ими в Африке, — причины современного состояния Африки. Защитники работорговли говорили, что в Африке все это было и раньше: и междоусобицы, и работорговые войны, и бесконечные разбойничьи набеги. Затем в их работах давалось идиллическое описание жизни на плантациях Нового Света и делался вывод: африканцам в Новом Свете живется гораздо лучше, чем на родине, а что касается состояния рабства, то к этому они привыкли в Африке, да к тому же положение раба в Африке, как говорили защитники работорговли, несравненно тяжелее, чем в Вест-Индии и Америке.

Обычно утверждается, что работорговлю всецело поддерживала церковь. Однако единого мнения в отношении работорговли у церковников не было [46]. Так, некоторые представители высшего духовенства Англии возражали выступавшим плантаторам, которые требовали продолжения работорговли, ссылаясь на то, что освящена библейскими текстами. Эти священнослужители, многократно цитируя Библию, доказывали, что в Библии говорится о рабстве вообще, а не о рабстве африканцев, и, конечно, в Библии нет никаких упоминаний об африканской работорговле [46; 402, с. 107].

Что же говорит Библия?

Из ковчега после окончания потопа вышел Ной с тремя сыновьями.

«Сыновья Ноя, вышедшие из ковчега, были: Сим, Хам и Иафет. Хам же был отец Ханаана.

Эти трое были, сыновья Ноевы и от них населилась вся земля.

Ной начал возделывать землю и насадил виноградник.

И выпил он вина, и опьянел, и лежал обнаженным в шатре своем.

И увидел Хам, отец Ханаана, наготу отца своего, и вышедши рассказал двум братьям своим.

Сим же и Иафет взяли одежду, и, положив ее на плечи свои, пошли задом, и покрыли наготу отца своего; лица их были обращены назад, и они не видали наготы отца своего.

Ной проспался от вина своего, и узнал, что сделал над ним меньший сын его;

И сказал: проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих.

Потом сказал: благословен Господь Бог Симов; Ханаан же будет рабом ему.

Да распространит Бог Иафета; и да вселится он в шатрах Симовых; Ханаан же будет рабом ему» [Бытие, гл.: 6, 18–27].

Разберемся в этих текстах, — говорили священнослужители. Даже если считать, что африканцы действительно происходят от Хама, все равно речь может идти только о рабстве африканцев. Проклиная через Ханаана своего сына Хама, Ной говорил о рабстве Ханаана, но в Библии нет ни слова о том, что потомки Ханаана могут быть куплены или проданы.

Однако широкого распространения такие утверждения не получили. Лишь как отголоски подобных споров появилась, например, книга «Аргументы из священного писания за и против работорговли». Во всех же работах защитников работорговли неизменно присутствуют или цитата из Библии о проклятии Ноем Хама, Ханаана сына Хама или, как само собой разумеющееся, утверждение того, что и работорговля и рабство африканцев полностью согласуются со священным писанием.

И наконец, в эти же годы появляются сначала отдельные высказывания, а затем и развернутые заявления о том, что африканцы в целом по своему развитию ниже европейцев, что удел черного человека быть рабом белого человека, что негры, говоря языком того времени, стоят в ряду развития ближе к человекообразным обезьянам, чем к европейцам. Начиналось становление расизма.

* * *

Вопрос о происхождении расизма сложен. Мы остановимся только на одном вопросе: на возникновении и становлении расизма по отношению к африканцам. Сейчас как будто бы уже все согласны с тем, что расизм возник во время работорговли. Но работорговля продолжалась четыре с лишним столетия. Когда же возник расизм?

До сих пор наиболее распространенными являются следующие точки зрения. Согласно первой из них, расизм по отношению к африканцам был у европейцев с самого начала работорговли, если даже еще не раньше. Африканцев якобы всегда рассматривали как низших существ по сравнению с европейцами.

Согласно второй точке зрения, рождение расизма по отношению к африканцам и оформление его в «теорию» произошло в XIX в., во время борьбы за отмену рабства в США. Нередко совершенно конкретно указываются работы Мортопа и Нотта как первые теоретические книги расистского толка [406; 415]. Однако изучение истории работорговли приводит к выводу, что расизм по отношению к африканцам возник и оформился в «теорию» неполноценности африканцев по сравнению с европейцами в конце XVIII — начале XIX в., во время борьбы за запрещение работорговли.

В работах португальских мореплавателей, посетивших Африку до начала трансатлантической работорговли, — Азурары, Кадамосту, Пашеку Перейры и других нет расистских высказываний. Новые, невиданные ранее земли, невиданные ранее люди. С ними можно торговать — хорошо; их можно взять в плен, привезти в Португалию и там, как раньше пленных мавров, сделать рабами — тоже хорошо.

При первых встречах европейских путешественников с африканцами чернокожие люди не были восприняты как какие-то низшие существа. Они не могли быть равноправными партнерами европейцев, поскольку отношения строились по праву сильного. Но если бы эти открытые земли были населены не африканцами, а людьми другого цвета кожи, другого физического облика, но стоящими на той же стадии развития, что и африканцы, отношения между европейцами и местным населением сложились бы примерно такие же. Можно сказать, что в это время господствовала не расовая нетерпимость, а религиозная. Особенно это относится к католикам-португальцам. Но религиозная нетерпимость проявлялась не только по отношению к африканцам и не только в то время. В любую эпоху столкновение двух религий редко обходится без кровопролития — историки это хорошо знают.

Развитие хозяйства в открытой Колумбом Вест-Индии потребовало рабочих рук. Индейцев очень скоро, буквально в течение нескольких лет, стало мало. Первое исторически известное проявление расизма, причем в форме геноцида, было проведено в жизнь испанцами по отношению к индейцам. В процессе истребления индейцев и после него в испанские колонии — Кубу, Эспаньолу в Вест-Индии, а также в завоеванные области Латинской и Южной Америки, вплоть до Перу, начали ввозить африканцев — сильных людей, привыкших к сельскохозяйственным работам и достаточно дешевых, чтобы их можно было доставлять в большом количестве.

Когда в Вест-Индии появились англичане, им далеко не сразу удалось наладить снабжение своих колоний рабочей силой. Первыми рабами в английских колониях стали англичане, соотечественники плантаторов [см. гл. III]. Затем на английских и французских островах появились так называемые законтрактованные слуги. Привозили в Вест-Индию и похищенных европейцев: в европейских портовых городах процветал киднэппинг.

Если взять свидетельства авторов тех лет, мы не найдем расистских высказываний о рабах из Африки. Действительно, испанцы писали, что «один негр стоит четырех индейцев», но расизма здесь не было. Белые и черные рабы работали на плантациях бок о бок, подвергаясь одинаково жестокому обращению.

В конце XVII — самом начале XVIII в. было написано и издано большое число сочинений работорговцев и служащих многочисленных в то время африканских торговых компаний [64; 67а, 74; 87; 96; 100]. Здесь мы найдем подробные описания невольничьих рынков, процесса покупки рабов, условия содержания африканцев во время «среднего перехода». Работорговцы подробно, в деталях, описывали, как они подавляли восстание невольников на корабле, но все это излагается деловым языком, ибо эти книги были прежде всего путеводителями для других работорговцев по местам купли-продажи рабов, руководством, как возможно быстрее доставить этот дорогой товар в Новый Свет с минимальными потерями, чтобы получить большой барыш. В книгах, написанных в то время работорговцами, тоже нет высказываний расистского толка.

Рассуждения о существующей якобы неполноценности, недоразвитости африканцев по сравнению с европейцами начались не среди работорговцев, как это можно было ожидать.

Источники того времени сообщают, что все началось с работы Петера Кампера (1722–1789), голландского врача естествоиспытателя. Он был известным ученым своего времени, являлся членом множества научных обществ Европы, в науке его называли соперником Кювье. В биографиях Кампера отмечается, и это немаловажно для нас, что он очень интересовался политикой. Кампер занимался сравнительным изучением скелетов людей и человекообразных обезьян. Среди других антропометрических измерений он ввел понятие «лицевой угол» при исследовании черепов. Результатом его исследований был вывод о том, что этот так называемый лицевой угол изменяется в определенной последовательности от обезьян к африканцам, от африканцев к европейцам. Величина «лицевого угла» у африканцев ближе к величине «лицевого угла» человекообразных обезьян, чем у европейцев. Работал Кампер, что весьма интересно, принимая во внимание ситуацию того времени и его интерес к политике, с черепами обезьян, европейцев и африканцев. Работа Кампера была опубликована в 1781 г. на голландском языке, и в этом же году начался ее перевод на другие европейские языки [290].

Судьбу многих идей определяет время, когда они появляются. Появись работа Кампера на полтора столетия раньше, она, возможно, прошла бы незамеченной или вызвала бы отклики другого содержания. Но в 80-х годах XVIII в. идея о недоразвитости африканцев по сравнению с европейцами буквально носилась в воздухе, ибо что-то подобное было просто необходимо жаждущим продолжения работорговли. Вероятно, не будь работы Кампера, появилась бы книга какого-нибудь другого автора, и в ней, может быть, не «лицевой угол», а что-либо совершенно другое (ведь важен был только предлог!) было бы объявлено подтверждением «второсортности» человека с черной кожей.

Через несколько лет известный в то время врач и естествоиспытатель Джон Хантер в своем частном музее в Лондоне, где у него была коллекция черепов и скелетов, измерил некоторые из них по методу Кампера. Он определил «лицевой угол» у обезьян, человекообразных обезьян, африканцев и европейцев (опять-таки только у европейцев и африканцев!), после чего также начал доказывать, насколько разительно по своему анатомическому строению африканцы отличаются от европейцев и как близки они к человекообразным обезьянам.

Все точки над «и» были поставлены в работе Чарлза Байта, молодого английского врача. Изучив скелеты и черепа в музее Хаптера, Вайт заявил, что европейцы стоят на более высокой ступени развития, чем африканцы, и превосходят последних не только в физическом, но и в умственном отношении. Основная работа Ч. Байта вышла в 1799 г., в самый разгар борьбы за запрещение работорговли [473]. Слово было сказано.

Выводы Кампера и Байта широко обсуждались в печати того времени. В работах С. Смита, Зёммеринга, Блуменбаха, Циммермана и других они отвергались; здесь утверждалось и доказывалось равенство всех рас.

Защитники работорговли радостно подхватили выводы Кампера и Байта. В Америке, например, некий врач Джон Смит не только рьяно поддержал Кампера и Байта, в своих лекциях студентам он говорил, что мозг негра меньше, тверже, чем у европейца, и т. д. Но в Америке кроме проблемы африканской работорговли и рабства африканцев была еще проблема индейцев, и поэтому Смит, как затем и другие последователи Кампера, утверждал, что на самом дальнем расстоянии друг от друга по развитию стоят европейцы и африканцы, а индейцы находятся между ними, но все-таки ближе к африканцам.

В эти годы аболиционисты строили свою деятельность, стараясь доказать умственное равенство африканцев и европейцев. Так, Энтони Бенезет в Филадельфии, один из старейших аболиционистов, организовал в Филадельфии школу для детей африканцев с целью доказать, что они могут успешно заниматься по той же программе, что и дети белых [69, т. 2, с. 2]. В Англии Томас Кларксон демонстрировал в Лондоне и других городах выставку изделий африканских мастеров. На ней были выставлены ткани, плетеные и ювелирные изделия. Целью этой необычной для своего времени выставки было наглядное опровержение рассуждений сторонников работорговли о том, что народы Африки якобы не имеют культурных традиции, неспособны к созидательной деятельности.

Итак, ни до начала работорговли, ни пока она была свободной, узаконенной отраслью торговли, не вставало вопроса о неполноценности, недоразвитости африканцев по сравнению с европейцами. Когда же понадобилось доказывать необходимость ее продолжения и экономические и религиозные причины оказались недостаточно убедительны, была вызвана к жизни расистская теория. Все основные положения расизма по отношению к африканцам были выдвинуты во время борьбы за запрещение работорговли. С самого начала своего существования расизм имел сугубо служебный характер. Он был нужен, чтобы легализовать продолжение работорговли, утвердить рабство в американских колониях, доказать, что, поскольку африканцы — представители одной расы — являются существами более примитивными, чем европейцы — представители другой расы, — удел африканцев — быть рабами этой высшей расы.

После того как были сформулированы основные положения расизма, выяснилось, насколько удобной оказалась эта теория для некоторых общественных кругов. Расизм стал идеологией плантаторов и рабовладельцев, потом, во второй половине XIX в., — идеологическим оружием колонизаторов в борьбе за раздел Африки. В конце XVIII — начале XIX в., сразу после своего «рождения», расизм был подхвачен и поддержан всеми, кто стремился воспрепятствовать запрещению работорговли.

Борьба за запрещение работорговли в каждой из основных стран-работорговцев проходила разными путями.

В Америке начиная с 80-х годов XVIII в. создавались различные общества по борьбе с рабством и работорговлей. Известный ученый и прогрессивный мыслитель XVIII в. Вениамин Франклин был президентом первого в Америке аболиционистского общества [107]. В Соединенных Штатах жили Э. Бенезет, У. Барлинг, Д. Вулмэн, Б. Лэй, Б. Раш. Эти люди в течение многих лет боролись за запрещение работорговли, доказывали право африканцев на свободное существование, их равенство с европейцами в способности обучения и развития [113; 114; 69, т. 2, с. 2, 6 — 11].

Однако в тогдашних Соединенных Штатах Америки таких людей было сравнительно немного, во всяком случае значительно меньше, чем, например, в Англии, во Франции. Этому были свои причины. Ни одна страна в мире не зависела настолько от работорговли, как США. Ни в одной стране мировоззрение свободных людей, ее населяющих, не было так проникнуто чувством безраздельного господства над жизнью невольников. Выдающиеся американские деятели того времени, борцы за освобождение от английского господства — Вашингтон, Джефферсон и другие, — сами были рабовладельцами. Для многих граждан этого нового государства прекращение работорговли, не говоря уже об освобождении африканцев, несло большие, лично их касающиеся материальные трудности. Именно этим объяснялось то, что наряду с аболиционистскими обществами в САСШ в это время были созданы и активно действовали общества по защите существования рабства в стране и продолжения торговли невольниками.

Однако в эти годы в Южных штатах было затоваривание хлопка: вручную его не успевали обрабатывать. Плантаторы категорически отказывались от немедленного запрещения работорговли, но все же, исходя из того что большое увеличение производства хлопка было нежелательно, согласились на отмену работорговли с 1808 г. Представители Северных штатов, связанные с судостроением и финансовой стороной невольничьих экспедиций, также согласились на эту дату, надеясь, как и южане, что потом, если понадобится, ее можно будет отодвинуть.

Аболиционисты США вынуждены были принять такое половинчатое решение правительства. События ближайших лет потребовали от них упорной борьбы за выполнение конституционного решения: создание в 1793 г. хлопкоочистительной машины открыло перед плантаторами Южных штатов блистательные перспективы. Рассказывают, что хлопкоочистительная машина была изобретена невольником. Наступало время «короля-хлопка». Плантаторы требовали новых рабов, настаивали на расширении ввоза невольников из Африки.

Все же, принимая во внимание международное положение своего молодого государства, подталкиваемое активной борьбой аболиционистов внутри страны и в Европе, правительство США согласно конституции приняло закон о запрещении ввоза рабов на территорию США с 1 января 1808 г. [22, с. 197, 198].

Согласно этому закону за каждого раба, ввезенного в США после 31 декабря 1807 г., взимался штраф в размере 500 долл. Запрещалась покупка контрабандно ввезенных рабов. За каждого приобретенного у контрабандистов невольника покупатель должен был платить штраф в 800 долл. Запрещалось снаряжать и отправлять из США невольничьи корабли. Суда, снаряженные для работорговли после 31 декабря 1807 г., подлежали конфискации. Невольничий корабль любой страны, попытавшийся высадить рабов на территории США, мог быть захвачен, товары его подлежали конфискации. Вдоль побережья США с целью захвата невольничьих судов намечалось патрулирование военных кораблей.

Наиболее острая борьба за запрещение работорговли развернулась в Англии. Здесь был международный центр теоретической борьбы между аболиционистами и сторонниками продолжения работорговли.

В 1783 г. в парламент впервые была подана петиция с требованием запрещения работорговли [34, т. 23, с. 1026]. В 1785 г. в Кембриджском университете для диссертации на латинском языке на ежегодную премию была предложена тема «Можно ли превращать людей в рабов против их воли?» Премию получил Томас Кларксон, посвятивший свою работу работорговле. В основу диссертации, как указывал сам автор, были положены материалы из книг Э. Безенета. После окончания работы над книгой Кларксон, заинтересовавшись вопросами работорговли, активно включился в аболиционистское движение и вскоре стал одним из лидеров аболиционизма. Не ограничиваясь уже изданными работами, Кларксон собирал документы и статистические материалы о работорговле, записывал рассказы моряков невольничьих кораблей, приглашал их на заседания парламентских комитетов по вопросам отмены работорговли для дачи показаний, сам неоднократно выступал перед членами парламента [124; 125; 126; 127]. Он написал несколько ярких, содержательных книг с требованием безотлагательного запрещения работорговли.

Английский аболиционист Томас Кларксон (1760–1846)

Кларксон старался сделать аболиционизм международным движением. Он ездил во Францию для переговоров с французскими аболиционистами, в будущем, уже после официального запрещения работорговли, пытался склонить к поддержке аболиционизма Александра I [см. об этом гл. VII].

В 1787 г. по инициативе Кларксона в Англии было основано Общество по борьбе за запрещение африканской работорговли (Society for the Abolition of the African Slave Trade). Во главе общества встал известный общественный деятель Англии Грэнвил Шарп, который уже в течение многих лет занимался аболиционистской деятельностью [166; 386]. В частности, Г. Шарп много сделал для того, чтобы в 1772 г. Королевский суд в Англии принял постановление, по которому раб-африканец, вступая на территорию Англии, становился свободным. По этому постановлению получили свободу несколько десятков тысяч невольников-африканцев, живших в Англии.

Английский аболиционист Грэнвил Шарп (1735–1813)
Английский аболиционист Уильям Уилберфорс (1759–1833) 

В английском парламенте начиная с 1788 г. в течение 19 лет шли ожесточенные дебаты по вопросу о запрещении работорговли. Возглавляли аболиционистов парламента Уильям Уилберфорс [176; 177; 178; 305], Чарлз Фокс [387] и др. По инициативе Уилберфорса и других членов парламента в специальных комитетах были заслушаны показания многочисленных свидетелей работорговли: путешественников, капитанов и матросов невольничьих кораблей, служащих фортов и факторий на западном берегу Африки, надсмотрщиков Вест-индских плантаций и других людей [30; 31; 32].

Затем текст показаний был издан отдельной книгой и роздан всем членам парламента. Аболиционисты активно пропагандировали различные работы и памфлеты, осуждающие работорговлю и рассказывающие о тяжелом положении африканцев.

Революция во Франции, восстание невольников-африканцев на Сан-Доминго испугали многих англичан, в том числе, конечно, защитников работорговли. Они боялись, что восстание с Сан-Доминго может перекинуться в английские колонии Вест-Индии, они боялись революционной Франции. И, играя на страхе перед революцией, выступали в парламенте:

«Требование запрещения работорговли в действительности есть не что иное, как требование свободы и равенства, — говорил в парламенте лорд Эбингтон. — Все разговоры о запрещении работорговли показывают, что мы имеем не только предложения, основанные на французских принципах. Они служат также доказательством того, что в Англии есть свои Кондорсе, Бриссо, свои аббаты Грегуары и свои Робеспьеры…» [84, т. 30, с. 654–655].

Борьба за запрещение вывоза африканцев из Африки принимала самые различные формы. Во многих городах Англии проходили митинги, на которых выступали аболиционисты. Был организован бойкот сахара на том основании, что он выращен рабами-африканцами. Торговцы сахаром понесли значительные убытки.

Борьба между аболиционистами и сторонниками продолжения работорговли развернулась по всей стране. Даже в таких цитаделях преданности работорговли, как, например, Ливерпуль, известны общественные деятели, пропагандировавшие идеи аболиционизма [296; 160; 161; 162].

Во главе аболиционистов Ливерпуля стоял Уильям Роско. Современники считали, что именно по его вине была отменена работорговля и как следствие этого разрушен старый добрый Ливерпуль. К единомышленникам У. Роско относились, например, Уильям Ратбоун, Джемс Карри. Это были люди, как отмечают английские историки, прежде всего незаурядного личного мужества, ибо в то время в Ливерпуле было совсем не безопасно выступать за запрещение работорговли. Самым известным из них был У. Роско. Крупный предприниматель, один из немногих, чья деятельность абсолютно не была связана с работорговлей, человек большой культуры, известный своими прогрессивными взглядами не только в Великобритании, но и в САСШ, странах Европы. Автор нескольких книг о работорговле [160; 161; 162], он состоял в оживленной переписке с руководителями аболиционистского движения Англии. В архиве Ливерпуля хранятся сотни писем переписки У. Роско с Т. Кларксоном, У. Уилберфорсом, У. Фредериком и др. [3, Ф. Roscoe Papers, 920 Ros.]. Об аболиционистах Ливерпуля писали Т. Кларксон и У. Уилберфорс. Но в то же время не надо забывать, что в Ливерпуле аболиционистов поддерживали очень немногие, что подавляющее большинство ливерпульских предпринимателей были связаны с работорговлей и что современники называли Ливерпуль самым типичным городом-работорговцем Старого Света.

И если до 1793 г. в Ливерпуле были возможны публичные выступления в пользу запрещения работорговли, то с возрастанием неприятия революционной Франции и особенно с началом войны с Францией аболиционисты Ливерпуля были вынуждены прекратить открытую аболиционистскую деятельность, они просили, чтобы даже письма им передавали через надежных посредников.

В 1788 г. Ливерпулю было предложено послать в Лондон делегацию с тем, чтобы ее члены выступали в специальном комитете парламента со свидетельскими показаниями о деятельности работорговцев в Африке. В состав ее были включены лишь те люди, которые сами были в Африке и занимались торговлей невольниками. Возглавлял делегацию член парламента Джон Тарлтон, известный своими многочисленными выступлениями в палате общин в защиту работорговли.

Английский аболиционист Чарлз Фокс (1749—1806)

Однако в 1806 г. вместо Д. Тарлтона в парламент от Ливерпуля был избран У. Роско, и его выступления, несомненно, сыграли свою роль в окончательном решении проблемы работорговли. В 1806 г. был утвержден закон о «запрещении ввоза рабов английскими работорговцами в колонии иностранных держав и страны Америки. Запрещалось также отправление невольничьих судов чужих государств из английских портов [44, т. 2, с. 634–641]. Закон был направлен в первую очередь против США.

Он наносил также значительный ущерб вест-индским колониям Франции. В этом же году, 10 и 24 июня, обе палаты утвердили закон об отмене африканской работорговли [44, т. 3, с. 73–77; 21, т. 2, с. 659–6691.

«Его величество король постановляет, — говорилось в этом законе, — что с 1 мая 1807 г. африканская работорговля и любые другие способы продажи, покупки, обмена, перевозки рабов или других лиц, предназначенных к продаже, перевозке или4 использованию в качестве рабов где-либо на побережье Африки или в африканских странах, ввоз и вывоз указанных лиц в Африку категорически запрещаются и объявляются незаконными».

Запрещались и объявлялись незаконными любые торговые сделки, контракты и соглашения, касающиеся продажи, покупки, обмена, перевозки рабов или каких-либо лиц, предназначенных к использованию в качестве рабов. Запрещение действовало в том случае, если данные торговые сделки имели целью любые перевозки этих людей из Африки или с какого-нибудь острова, страны, территории в Вест-Индию или в другую часть Африки, которая не являлась владением его величества, а также в любую другую страну.

Нарушивший закон должен был быть оштрафован. За каждого проданного или купленного раба полагалось уплатить 100 ф. ст. Половина этой суммы поступала в казну, другая — тому, кто сообщит о нарушении закона.

С 1 мая 1807 г. британским подданным и любому человеку, проживающему на территории Великобритании или в английских колониях, запрещалось снаряжать суда, набирать команду судна, управлять кораблем, быть членом команды или офицером судна в том случае, если этот корабль был предназначен или непосредственно для работорговли, или для каких-либо операций, связанных с ней. Каждый невольничий корабль, гласил закон, снаряженный и укомплектованный после 1 мая 1£07 г., будет задержан вместе со всеми шлюпками, пушками, снастями и прочим снаряжением и предан суду.

Запрещалось вывозить в качестве рабов жителей Африки, Вест-Индии или другой территории Америки. В случае задержания корабля с рабами рабовладелец и владелец судна подлежали штрафу в размере 100 ф. ст. за каждого раба, обнаруженного на корабле. Половина этой суммы должна была поступать в казну, а другая — тому, кто сообщил об этом корабле.

Запрещалось и объявлялось незаконным любое страхование всех торговых операций, запрещенных данным законом.

Таким образом, две крупные страны-работорговцы одна за другой приняли закон о запрещении вывоза рабов из Африки. Возможно, решение английского парламента определялось в какой-то степени желанием, чтобы Великобритания считалась первой страной, официально объявившей войну работорговле. Несомненно, правительственные круги Англии были осведомлены, что с окончанием срока конституционной оговорки Америка запретит работорговлю.

Английский аболиционист Уильям Роско (1753–1831)

Буржуазные авторы действительно до сих пор с восторгом пишут о том, что Англия — крупнейшая страна-работорговец — первая поняла бесчеловечность работорговли, первая запретила ее, стала решительно бороться против контрабандного вывоза рабов из Африки и таким образом искупила свою вину перед африканцами за столетия работорговли.

На самом же деле английские предприниматели и после 1807 г. продолжали прямо и косвенно участвовать в работорговле, а британское правительство сумело в XIX в. так организовать кампанию по борьбе с контрабандным вывозом невольников, что с лихвой вернуло все убытки, полученные при отмене работорговли в 1807 г.

Вслед за Англией и США работорговлю запретили еще некоторые государства. Дания отменила ее в своих владениях еще с 1803 г. [27, т. I, с. 971–972]. В 1813 г. запретила торговлю африканцами Швеция, а в 1814 г. — Голландия.

Французский аболиционист, председатель общества «Друзья чернокожих» маркиз Мари Жан Антуан Николя Кондорсе (1743–1794)

Во Франции в феврале 1788 г. в Париже было создано общество «Друзья чернокожих» (Les Amis des Noirs). Основателями его были Ж. Бриссо, маркиз Кондорсе, Э. Клавьер. В общество входили известные общественные деятели, экономисты, литераторы. Например, аббат Грегуар, М. Робеспьер, М.Ж. П. Лафайет, аббат Сийес, О.Г. Р. Мирабо. Председателем стал маркиз Кондорсе. Была установлена связь с аболиционистами Англии [449]. «Друзья чернокожих» боролись за немедленное прекращение работорговли, но не требовали безотлагательной отмены рабства. Они считали, что отмена рабства должна растянуться на 30–50 лет, производиться постепенно: сначала объявлялись свободными дети до определенного возраста, затем дети, родившиеся с такого-то года, и т. д.

Что касается тех, кого называли свободными цветными, т. е. освобожденные невольники, то члены общества предлагали немедленно уравнять их в правах с белыми колонистами. «Друзья чернокожих» утверждали, что, получив свободу, цветные не уйдут с плантаций, а по-прежнему, но с большим трудолюбием — вероятно, в знак благодарности за дарованную свободу — будут работать на полях. Кроме того, предполагалось — и это, вероятно, было самое важное, — что в случае восстания рабов освобожденные цветные выступят на стороне плантаторов против невольников. Некоторые из членов общества, предвосхищая идеи XIX в., считали, что в Вест-Индии имеет смысл использовать на плантациях наемных работников не африканцев. Африканцев, говорили они, надо использовать в самой Африке, когда туда придет белый человек.

Французский аболиционист аббат Анри Грегуар (1750–1831)
Французский аболиционист Гийом Томас Франсуа Рейналь (1713–1796) 

Друзья чернокожих» установили связь с аболиционистами Англии. Среди аболиционистов Франции были широко известны работы их английских коллег. Из французской литературы, где осуждалось рабство как во Франции, так и за ее пределами, пользовались, например, широкой известностью работы Ж.Ж. Руссо, Д. Дидро, «Дух законов» Ш. Монтескье, «Очерк о нравах и духе народов» Вольтера, «Философическая и политическая история о заведениях и коммерции европейцев в обеих Индиях» Г.Т. Ф. Рейналя.

Обеспокоенные развитием революции и активизацией аболиционистов владельцы плантаций, жившие в столице метрополии, предприниматели, связанные с колониальной торговлей и работорговлей, решили противопоставить «Друзьям чернокожих» спою организацию, которая помогла бы им собрать своих сторонников и предотвратить распространение сведении о деятельности аболиционистов в колониях. В первую очередь в этом были заинтересованы все предприниматели, связанные с Сан-Доминго, — крупнейшей колонией Франции в Вест-Индии, ибо и плантаторы, и предприниматели метрополии боялись восстания невольников в этой колонии.

В августе 1789 г. в Париже было создано «Общество колонистов» (La Societe correspondante des Colons). По месту своего первого собрания — в отеле Масиак, — «Общество колонистов» более известно под названием «клуба Масиак» [338, с. 44–46]. Организаторами общества были крупный плантатор Сан-Доминго Г. д'Арси и известный писатель и экономист Моро де Сен-Мерн, убежденный сторонник продолжения работорговли, считавший, что запрещение работорговли приведет к упадку вест-индскнх колоний. С самого начала в клуб Масиак входило 70 человек. К 1781 г. число членов клуба возросло до 400. В какой-то степени такой рост «масиакцев» говорит об их увеличивающейся тревоге за судьбу колоний. Плантаторы, предприниматели, занимающиеся «колониальными» делами, вероятно, надеялись, что деятельность клуба «Масиак» поможет им каким-то образом сохранить колонии.

Так же как и общество «Друзья чернокожих», члены клуба «Масиак» призывали открывать в других городах отделения своего общества. Так, уже через четыре дня после своего создания клуб разослал письма во все портовые города Франции, ведущие торговлю с Вест-Индией и Африкой, с призывом создать там отделения общества колонистов. Отказался лишь Гавр, в других портах такие отделения были созданы. Целью этого мероприятия было не допустить проникновения в Вест-Индию новостей из революционной метрополии. Для этого решили проследить, чтобы ни один мулат не отплыл в Вест-Индию, ибо «масиакцы» считали, что именно мулаты могли принести на острова аболиционистские новости. Однако эта операция была сорвана отказом Гавра.

И «Друзья чернокожих», и члены клуба «Масиак» неоднократно выступали с горячими речами в Национальной Ассамблее. Однако, пожалуй, можно сказать, что, если призывы аболиционистов носили иногда несколько декларативный характер — политическая и экономическая обстановка не всегда принималась ими во внимание, то выступления членов клуба «Масиак» были наполнены конкретным содержанием: любыми мерами сохранить колонии.

В конце февраля 1791 г. на Сан-Доминго началось восстание невольников и свободных мулатов. 14 мая 1791 г. на заседании Национальной Ассамблеи аббат Грегуар потребовал предоставления прав гражданства всем «цветным». Масиакцы тут же обвинили аболиционистов в том, что они поддерживают восставших против Франции, что их политика приведет к отпадению колоний и т. д.

С развитием революционных событий во Франции авторитет клуба «Масиак» падал. Как уже говорилось, 4 февраля 1794 г. было объявлено о прекращении работорговли и отмене рабства во всех французских колониях.

Практического значения декрет почти не имел, так как в это время большинство французских вест-индских колоний было захвачено Англией. Идеологическое значение его, как отмечалось выше, было огромным. Через месяц последовал декрет и закрытии клуба «Масиак». У власти находились якобинцы. Те члены клуба, которые не успели эмигрировать, были арестованы.

В 1802 г., после того как по Амьенскому договору колонии были возвращены Франции, Наполеон восстановил работорговлю и рабство во французских владениях [86, с. 201, 202].

Одной из немногих стран, не принимавших участия в работорговле, была Россия. Симпатии передовой России были на стороне африканцев. В русских газетах и журналах, таких, как «Новые ежемесячные сочинения», «Санкт-Петербургские еженедельные сочинения» и другие, печатались материалы, где выражались чувства симпатии к рабам-африканцам, к возможному освобождению рабов на плантациях.

Для передового русского читателя проблемы работорговли и рабства африканцев в Америке и Вест-Индии были тесно связаны с проблемами крепостного права в России. Это увеличивало сложность публикации материалов по таким вопросам, но зато любая статья, где обсуждались работорговля и рабство, где говорилось о равенстве всех людей, содержала также протест против крепостничества. Уже в конце XVIII в. появились отдельные статьи о положении африканцев-рабов в колониях, о политике европейцев в Африке, осуждающие работорговлю [196]. Широкий отклик в русской печати получили события на острове Сан-Доминго [193; 208; 227]. Были изданы две книги, появились статьи, в которых рассказывалось о восстании африканцев.

Опубликование статей об Африке и Вест-Индии и освещение событий, связанных с рабством и работорговлей, именно в связи с тем, что в это время против них шла борьба, сразу определяли направление журнала, где печатались данные материалы. В «Политическом журнале», имевшем реакционное направление, борьба африканцев на Сан-Доминго преподносилась читателем как бунт разбойников, цель которых — грабеж и мародерство [193]. В журнале «Вестник Европы», издателями которого были П. Каченовский и В. Жуковский, вест-индские события освещались по-другому. Например, в 1807 г. в статье «О новых происшествиях на о. Сан-Доминго» говорилось: «К великим чудесам, в начале XIX в. совершившимся, причислять должно государственную перемену в народе, осужденному носить оковы рабства. Сей 'народ внезапно становится на ступень обществ благоустроенных и дает себе полезные законы» [227].

Вследствие политики царского правительства, которое выступало против Англии и поддерживало ее североамериканские колонии, в русской печати оказалось возможным опубликование материалов о борьбе американских колоний за независимость. Рассказывая о положении рабов в Америке, русские писатели выступали против рабства африканцев, работорговли в целом.

Например, в газете «Московские ведомости», редактором которой в конце XVIII в. был выдающийся русский просветитель Н.И. Новиков, появилась статья «О влиянии независимости Соединенных областей Северной Америки на политическое состояние Европы» [232, 1783, № 39–431 и несколько небольших заметок о положении рабов в Америке. В 1784 г. Новиков поместил в «Прибавлениях к Московским ведомостям» статью американского работорговца «Понятие о торге невольниками», где защищались рабство и работорговля. В примечаниях же самого Новикова говорилось, что все рассуждения автора о правах европейских и американских работорговцев «не уважаются перед судилищем рассудка и человечества и не доказывают еще справедливости права, присвояемого белыми человеками над черными их собратьями» [232, 1784, № 72–74].

Вероятно, в связи с антианглийскими позициями России в начале XIX в. в русской печати не получило должных откликов решение английского правительства об отмене работорговли. Однако в эти же годы в России был издан ряд книг русских и зарубежных авторов, появление которых было свидетельством интереса и симпатии русского общества и к аболиционистскому движению, и к народам Африки [54; 55]. Была издана работа известного французского аболициониста Г. Рейналя [106], книга Е. Циммермана [248], где один том был целиком посвящен Африке, открытию ее европейцами и работорговле. Циммерман осуждал работорговлю, утверждал равенство белых и черных людей; он использовал материалы английских аболиционистов, приводил много данных о жестокости европейских работорговцев, о страданиях африканцев, захваченных в рабство.

Великий русский просветитель, революционер и философ А.Н. Радищев резко высказывался против рабства. В работе «Беседа о том, что есть сын Отечества» Радищев решительно возражает Аристотелю, который утверждал вечность и естественность рабства. Он был уверен, что рабство вызывается общественно-историческими условиями, что оно не вечно и что нет людей, которые по своим физиологическим особенностям были бы от рождения предназначены быть рабами.

В своем знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву» он с большим сочувствием писал о «несчастных жертвах знойных берегов Нигера и Сенегала», «отринутых от своих домов и семейств, злобствующими европейцами» [233, с. 139].

Радищев был современником Кампера, работа которого положила начало теории расизма по отношению к африканцам. Находясь в ссылке, Радищев пишет замечательный трактат «О человеке, о его смертности и бессмертии», где не без насмешки говорит: «Некоторые писатели, представив себе мысленные линии, по человеческому образу проведенные, находили в большем или меньшем углу, от пересечения сих линий происходящем, различие человека от других животных, даже различие между народами…

Кампер проводит линию через утлость уха до основания носа и другую линию с верхнего края лобной кости до наиболее иссунувшейся части бороды. В углу, где пересекаются сии линии, он находит различие животных от человека, а наипаче различие народов и определение их красоты.

Вот как человек пресмыкается в стезе (путается. — С. А.), когда он хочет уловить природу в ее действиях. Он воображает себе точки, линии, когда подражать хочет ее образам» [233, с. 303, 304].

Радищев был одним из очень немногих ученых того времени, сумевших понять полную антинаучность представления о человеке на основании камперовского «лицевого угла». Сам же он, полный веры в человека, в людей, писал:

«Но сколь один народ от другого ни отличествует, однако, вообразя возможность, что он может усовершенствоваться, найдем, что он может быть равен другому» [233, с. 314].

Развитие движения за запрещение работорговли привело к расцвету расизма. Но ни одна из книг расистского толка не была переведена на русский язык. Даже в те годы, в мрачных условиях крепостничества и реакции, в России издавались книги об Африке, свободные от расистских измышлений, где осуждались работорговля и жестокое обращение с рабами-африканцами.

После официального запрещения работорговля не прекратилась. Наоборот, в силу ряда причин, о которых будет рассказано в следующих главах, вывоз африканцев вскоре после 1807–1808 гг. резко возрос. После того как работорговля была запрещена большинством европейских стран, начался ее третий, последний период — время контрабандной торговли рабами, которому присущи самые хищнические способы захвата и перевозки африканцев.


Глава VII. ТРЕТИЙ ПЕРИОД РАБОТОРГОВЛИ. КОНТРАБАНДНАЯ РАБОТОРГОВЛЯ. БОРЬБА ЗА ПРЕКРАЩЕНИЕ ВЫВОЗА НЕВОЛЬНИКОВ ИЗ АФРИКИ

Из трех наций, производивших торг неграми в большом размере, две отказались от него в одно и то же время. Казалось, это должно было нанести смертельный удар торгу: ничего не бывало!

Д.С. («Отечественные записки». СПб., 1845)

«Пока Европа будет настолько варварской, чтобы покупать невольников, Африка останется настолько варварской, чтобы продавать их».

Томас Роберт Мальтус

Принято считать, что в начале XIX в., перед запрещением работорговли, Англия имела в своих колониях Нового Света 800 тыс. рабов, Франция — 250 тыс., Дания — 27 тыс., Испания и Португалия — 600 тыс., Голландия — 50 тыс., Швеция — 600 невольников. Около 900 тыс. рабов насчитывалось в США и 2 млн. — в Бразилии. Таким образом, не менее 4627 тыс. рабов трудились на плантациях и рудниках Нового Света [326, с. 131].

В первой половине XIX в. труд рабов на плантациях юга США и Вест-Индии, рудниках и плантациях стран Латинской Америки был еще рентабельным, позволяя плантаторам и предпринимателям получать высокие прибыли. Сохранение рабства в Новом Свете после запрещения работорговли предопределило широкое развитие контрабандной торговли африканцами, так как ни одна из стран-рабовладельцев еще не была готова к замене на плантациях рабского труда трудом наемных рабочих. Захват африканских земель, создание колоний европейских держав на территориях, которые были основными районами работорговли, только начинались. Время колониальной эксплуатации коренного населения Африки на своей земле было впереди. В этом заключались главные причины невозможности действительного прекращения работорговли. Развитие капитализма еще требовало использования рабского труда в колониях Нового Света и не нуждалось в труде африканцев в самой Африке.

После 1807 г. открытую «свободную» работорговлю сменила работорговля контрабандная, размеры которой часто не уступали первой. Во время третьего периода работорговли основными районами вывоза рабов были: в Западной Африке — Верхнегвинейское побережье, Конго, Ангола; в Восточной — Занзибар и Мозамбик. Везли невольников главным образом в США, Бразилию и в испанские колонии, в частности на Кубу, откуда, вероятно, немалое число невольников реэкспортировалось в США.

Первые годы после запрещения работорговли ни одна страна не предпринимала каких-либо действенных мер против нее. В Европе шли наполеоновские войны. Африканские дела мало занимали политиков, вывоз рабов в это время был невелик. Со всего западного побережья вывозили не больше 10–12 тыс. невольников ежегодно, да и эти цифры, возможно, преувеличены.

15 июня 1810 г. в палате общин английского парламента впервые после запрещения работорговли был поставлен вопрос о том, что вывоз невольников из Африки продолжается [31, т. 17, с. 658–689].

К этому времени в Англии уже был принят закон о захвате иностранных невольничьих кораблей во время войны [411, с. 135]. Пользуясь своей морской мощью, Британия потребовала для себя также права останавливать и обыскивать корабли, принадлежащие странам, запретившим работорговлю, с тем чтобы задерживать суда, на которых окажутся рабы.

На требование Англии о досмотре американских кораблей правительство США ответило отказом, который послужил одной из причин войны 1812 г. между Англией и США. Эта война в какой-то мере была продолжением войны 1776 г. за независимость североамериканских колоний. Англия все еще пыталась вернуть себе эти колонии. В некоторых штатах рабы-африканцы были призваны в армию и показали себя храбрыми воинами. Особенно отличились они в сражении на оз. Эри и под Новым Орлеаном.

По ст. X мирного договора, заключенного в 1814 г. в Генте 110, т. 3, с. 748], Англия и США, не связывая себя определенными обязательствами, заявили, что они будут делать все, что в их силах, для действительного запрещения работорговли. Англия не добилась от США согласия на право обыска американских кораблей. Забегая вперед, скажем, что США еще в течение 50 лет отвечали категорическим отказом на все требования Англии на право обыска. Соглашение было достигнуто лишь после прихода к власти правительства А. Линкольна.

Подходили к концу наполеоновские войны. В Париже после победоносного вступления туда русских войск собрался мирный конгресс, на котором победители должны были произвести дележ французских колоний. Англия к этому времени приняла закон, по которому торговля африканцами объявлялась уголовным преступлением, подлежащим наказанию каторгой сроком на 14 лет.

Во Франции работорговля была восстановлена Наполеоном после 1802 г. Во время своих «100 дней» Наполеон, стараясь завоевать общественное мнение, отменил работорговлю. После окончательного разгрома Наполеона, одновременно с подписанием Парижского мирного договора, Франции удалось подписать с Англией сепаратное соглашение, по которому за согласие Англии разрешить Франции еще в течение пяти лет (до 1819 г.) вывозить из Африки рабов Франция обещала поддержать английские предложения на Венском конгрессе о запрещении работорговли [53, т. 2, с. 426].

Соглашение Британского правительства с Францией о том, что последняя будет еще пять лет беспрепятственно вывозить рабов из Африки, вызвало в Англии сильные протесты. И раньше в пышных фразах о несчастьях Африки, о благородстве Британии сквозила тревога по поводу того, что торговцы других стран продолжают получать прибыли от работорговли, в то время как Великобритания их лишилась [41, т. 23, с. 1190]. Теперь прямо и с завистью говорили о том, что Нант, Бордо и другие приморские города стали Бристолями и Ливерпулями Франции, что французские предприниматели наживаются на работорговле [31, т. 28, с. 398].

В британский парламент стали поступать петиции с требованиями заставить другие страны также прекратить работорговлю. На петициях из Глазго стояло 14 тыс. подписей. Бристольцы прислали петиции о запрещении работорговли, на которых стояли 12 445 подписей [31, т. 28, с. 700, 802, 362, 417, 610, 655]. Палата лордов предложила обратиться ко всем «великим державам Севера и Германии» с призывом прекратить торговлю с теми государствами, которые не отменили работорговлю. О страданиях невольников не думали — всех волновали утраченные прибыли.

В это время английские аболиционисты снова развернули широкую кампанию за окончательное прекращение работорговли. В стране опять поднялась волна митингов протеста, начался сбор подписей под петициями против вывоза невольников из Африки предпринимателями европейских стран и США. Английские аболиционисты предполагали, что на предстоящем Венском конгрессе великих европейских держав будут приняты действенные постановления о прекращении работорговли. В частности, они снова возлагали большие надежды на русского царя Александра I. В 1814 г. во время визита Александра Г в Англию ему были переданы книги Т. Кларксона о работорговле. Герцог Глостерский, активно поддерживавший аболиционистов, сообщал У. Роско, что он надеется, что Александр I займет твердую позицию в отношении запрещения работорговли [160]. В 1817 г. один из руководителей Африканского института, Т. Гаррисон, писал У. Уилберфорсу, что после разговора Александра I с Т. Кларксоном в Париже английские аболиционисты рассчитывали, что русский император поддержит предложения аболиционистов [3, Roscoe Papers, 920 Ros., N, 1937]. Однако их надежды не оправдались.

На Венском конгрессе была принята только Декларация держав о прекращении торга неграми 27 января (8 февраля) 1815 [5, т. 3, с. 497–500]. Она была составлена в торжественно высокопарном тоне, и в ней лишь признавалась необходимость прекратить работорговлю в самое ближайшее время.

В январе 1815 г. за 300 тыс. ф. ст. наличными, которые английское правительство передало португальскому, и за погашение португальского долга Англии в сумме 450 тыс. ф. ст. Португалия согласилась запретить своим подданным заниматься работорговлей в Африке в областях, расположенных севернее экватора. По этому же договору Португалия обещала полностью запретить работорговлю после 1823 г. [31, т. 2, с. 348–355],

В 1817 г. аналогичное соглашение было заключено с Испанией, которая получала от английского правительства 400 тыс. ф. ст. как компенсацию за будущие убытки от запрещения работорговли. Испания обязалась полностью отменить работорговлю с 1820 г. [31, с. 4, с. 33–42].

В том же, 1817 г. последовало подписание конвенций Англии с Португалией и Испанией о праве обыска судов этих стран, подозреваемых в работорговле, если корабли находились севернее экватора, и их задержке в случае наличия на них рабов, купленных в областях к северу от экватора.

К этому времени стало ясно, что вывоз невольников из Африки растет с каждым годом. После окончания войн наполеоновской эпохи бурно развивалась торговля, промышленность. В американских колониях расширялись плантации, увеличивалась добыча полезных ископаемых. Всем были нужны рабы [31, т. 7, с. 44, 48, 333].

Около западного берега Африки буквально толпятся невольничьи корабли, — писал один англичанин, побывавший в Африке в 1817 г. — Если несколько лет назад, вскоре после запрещения работорговли, можно было наблюдать некоторое оживление сельскохозяйственных работ и попытки заняться определенными ремеслами, то сейчас на побережье снова заброшены все работы, и люди занимаются только работорговлей.

Самое страшное, — писал в это же время другой очевидец, — что африканцы теперь не верят, что белые люди хотят запретить работорговлю, и уверены, что она будет продолжаться и впредь [27, т. 7, с. 44, 48].

В 1819 г. английское правительство перешло к более решительным действиям против работорговцев, увязав их, разумеется, с задачами своей колониальной политики. Были образованы так называемые смешанные, или объединенные, комиссии, представители которых должны были находиться во Фритауне, Луанде, Кейптауне, Бона Висте, Рио-де-Жанейро, Гаване, Нью-Йорке, Суринаме, Спаниш-Тауне [279]. В состав комиссий входили представители Англии и тех стран, с которыми она заключила соглашения о праве на обыск и задержание кораблей, подозреваемых в работорговле, — Португалии, Испании, Нидерландов, Бразилии.

Рабы-африканцы на палубе невольничьего корабля, задержанного британским патрульным судном (XIX в.) 

Невольничье судно, задержанное военным кораблем одной из перечисленных стран (как правило, это были английские суда), отводилось в один из указанных городов. Там в срок от 20 дней до двух месяцев члены «смешанной комиссии» решали, действительно ли это судно невольничье, и в случае положительного ответа отпускали рабов, а судно конфисковывали и продавали с аукциона. Купить его мог любой человек. Очень часто покупателями были работорговцы, иногда даже прежний владелец судна. В этом случае прямо с аукциона корабль следовал за товарами, предназначенными для обмена на рабов, и затем отправлялся снова к берегам Африки [71, с. 226].

Португальский корабль подлежал юрисдикции «смешанной комиссии», членами которой являлись англичане и португальцы. Дело об испанском невольничьем судне поступало в комиссию, состоявшую из англичан и испанцев и т. д. Фактически по праву сильного во всех «смешанных комиссиях» единовластно распоряжались англичане.

Основную массу освобожденных рабов в Западной Африке предполагалось размещать в Сьерра-Леоне — во Фритауне и около него, создавая таким образом ядро населения недавно созданной британской колонии.

По соглашениям jo6 образовании «смешанных комиссий», английское правительство посылало военные корабли к берегам Африки — начиналась так называемая антиневольничья блокада побережья, которая на протяжении нескольких последующих десятилетий стала важнейшей составной частью кампании по борьбе с работорговлей. Борьба за запрещение трансатлантической работорговли — вывоза рабов с западного и восточного берегов Африки — составляет важный аспект ^международной колониальной и морской истории XIX столетия, пишет один из исследователей колониальной политики Англии [390, с. IX, 4].

Задерживать невольничьи корабли под испанским и португальским флагами можно было только севернее экватора. Если судно, преследуемое английским крейсером, пересекало экватор, погоня должна была быть немедленно прекращена. Единственным признаком, по которому корабль признавался невольничьим, было наличие на борту рабов, купленных в областях Африки, расположенных к северу от экватора. На судне могло быть несколько сот рабов, но, если капитану удавалось доказать, что он купил их, например, в Анголе, корабль отпускали, он спокойно плыл дальше и доставлял рабов в Новый Свет. Если на судне, задержанном севернее экватора, не находили невольников, капитану разрешали плыть дальше, даже если по оборудованию корабля было ясно, что он снаряжен за рабами.

США и Франция не подписали соглашения о праве обыска кораблей, подозреваемых в работорговле, поэтому суда, шедшие под флагами этих стран, вообще не подлежали осмотру. Не имели права англичане задерживать на восточном побережье и корабли, шедшие под флагами стран Востока. Предпринимать против работорговцев какие-либо действия на берегу кома-уды патрульных кораблей также пока еще не имели права.

Предположим, что капитан английского военного корабля заметил в море судно под испанским или португальским флагом, отплывшее, по его мнению, от пункта побережья, где находится фактория работорговца. Предположим далее, что данный испанский или португальский работорговец не сопротивлялся, не доказывал, что он купил рабов в Луанде или где-нибудь еще южнее экватора, а сразу откровенно признавался (это на самом деле бывало чрезвычайно редко), что рабов он купил, например, в Галлинас, претензий к англичанам не имеет и признает, что занимается контрабандным вывозом рабов. Английский офицер осматривает корабль и видит, что он переполнен рабами, что трюм забит людьми до отказа, что закованные в цепи африканцы сидят даже на палубе. Далее выясняется, что продуктов на невольничьем корабле почти нет и очень мало воды.

Что делает капитан патрульного судна? Прежде всего он подробно описывает, в каком состоянии находится захваченный им корабль. Эту декларацию подписывают оба капитана — задержавший и задержанный. Затем составляется опись судовых бумаг невольничьего корабля. После этого отдельным документом подтверждается наличие на борту рабов. В каком бы состоянии ни были рабы, находившиеся на невольничьем корабле, капитан патрульного судна не имел права ни одного из них накормить, напоить или спять с корабля, пока невольничье судно не будет отведено во Фритаун или Гавану и т. д., где судьи «смешанной комиссии» установят, что задержание судна произведено правильно.

22 формы документов должен был заполнить капитан, задержавший невольничий корабль, полный рабов, для того чтобы передать дело в «смешанную комиссию» для определения, действительно ли задержанное судно является невольничьим и действительно ли африканцы, находящиеся на борту этого судна, куплены в качестве рабов [27, т. 9, с. 28–49]. В «смешанной комиссии» дело обычно лежало не менее одного-двух месяцев, а иногда и дольше. Все это время рабы продолжали находиться на невольничьем корабле в отвратительных антисанитарных условиях, так как за порядком и чистотой на судне не следили уже и те работорговцы, которые были озабочены своей собственной судьбой, ни англичане, которые более чем равнодушно относились к освобожденным рабам. Известны случаи бунтов рабов-африканцев, которые еще находились на «своем» работорговом корабле, из-за недостаточной пищи, голода и плохого обращения со стороны англичан. И только после того как «смешанная комиссия» выносила решение, что корабль — невольничий и африканцы, находящиеся на нем, — рабы, последних, измученных часто больше, чем после «среднего перехода», переводили на берег [27, т. 14, с. 63–87, т. 15, с. 12–13].

Бывали случаи, когда до 50% рабов умирало, не дождавшись решения комиссии. Смертность в 20–25%, т. е. такая же, как во время плавания на невольничьем корабле, была обычной. Если капитану невольничьего корабля удавалось доказать, что рабы были куплены им южнее экватора или (в том случае, если на борту находились два-три африканца) что эти африканцы являются его личными слугами, офицер, задержавший корабль, платил работорговцу штраф, неустойку за убытки, причиненные задержкой судна. Сумма неустойки исчислялась иногда сотнями фунтов стерлингов, что по тем временам было очень большой суммой [97].

Могло быть все иначе. Например, капитан патрульного судна видит корабль под испанским или португальским флагом. Он останавливает его, производит досмотр и видит, что, хотя на нем нет ни одного раба, судно имеет все признаки невольничьего. Капитан задержанного судна уверяет, что он идет, предположим, в Видах за ценной древесиной. Корабль отпускают, он следует дальше, патрульный крейсер идет за ним. Вдвоем подходят к Видаху. На рейде стоят невольничьи корабли. Рабов на них нет. Рабы есть на берегу в бараках. Рабы на берегу, невольничьи суда около берега, между ними и открытым морем военный английский патрульный корабль. Стоят день, другой, третий, неделю…

«Я был однажды в Видахе, когда он был переполнен рабами, — рассказывал капитан одного из патрульных судов. — На рейде стояли 10 или 12 невольничьих кораблей, а чуть подальше — английский крейсер из состава патрульной эскадры. И пока крейсер находился в виду работорговцев, они не погрузили на корабль ни одного невольника» [47, с. 109].

Иногда первым уходил крейсер, если у него кончалось топливо или продовольствие. Недаром донесения работников патрульной службы западного побережья Африки пестрят напоминаниями о необходимости иметь в эскадре небольшие суденышки, которые могли бы подвозить еду и топливо к кораблю, «стерегущему» работорговцев. После ухода патруля невольничьи суда быстро погружали рабов и уходили, держась на всякий случай южнее, ближе к экватору, чтобы в случае погони быстро пересечь спасительную линию.

Иногда вечером капитан патрульного судна замечал оживление на берегу, а утром недосчитывался невольничьего корабля. Его команда за ночь успевала погрузить рабов и, используя попутный ветер, за ночь уходила далеко от побережья. Работорговцы утверждали, что при хорошей организации можно погрузить за один час 375 невольников [71, с. 195].

Нередко в ответ на предложение остановить корабль для осмотра команда невольничьего судна открывала огонь. Работорговцы, как правило, были вооружены гораздо лучше англичан и часто выходили победителями.

Именно к этим годам, когда единственной уликой для определения судна как невольничьего было наличие на нем рабов, относятся рассказы о том, что работорговцы, увидев настигающий их патрульный корабль, выбрасывали живых рабов за борт [90, с. 234–235]. Однако подобные случаи были очень редки. Невольничьи корабли, как правило, были гораздо быстроходнее патрульных и легка уходили от погони.

После подписания договоров о праве на обыск и начала блокады побережья капитаны-работорговцы, отправляясь в рейс, стали брать с собой флаги нескольких стран и вести судовые документы на соответствующих языках. Например, к берегам Африки корабль шел под португальским флагом и все бумаги капитан вел на португальском языке. Если даже корабль и задерживали, то сейчас же отпускали, так как рабов на борту не было. Погрузив рабов на борт, капитан поднимал американский или французский флаг, — корабли под этими флагами англичане не имели права обыскивать [27, т. 19, с. 570].

В 1820 г. США в своем соглашении с Англией объявили работорговлю вне закона, приравняв ее к пиратству [10, т. 5, с. 91]. Одновременно США послали к западному берегу Африки корабли для патрулирования побережья. Несколько работорговцев, захваченных американцами, отделались недолгим тюремным, заключением. Однако, напуганные известиями о принятии в США закона, где работорговля отождествлялась с пиратством, за которое грозила смертная казнь, работорговцы перестали пользоваться флагом США [328, с. 23].

В донесениях английских моряков отмечалось, что американский флаг неожиданно исчез с африканского побережья. Американцы давали деньги на снаряжение экспедиций за невольниками, перекупали рабов в Новом Свете, но предпочитали действовать под португальским, испанским или бразильским флагом. Последний работорговцы стали повсеместно использовать после 1825 г., когда Бразилия стала самостоятельным государством.

Блокада фактически не давала никакого эффекта. В 1819 г. было освобождено всего 96 рабов, в 1820–455, в 1821–1399 [27, т. 14, с. 15]. В это же время, в 1821–1822 гг., губернатор Сьерра-Леоне Маккарти сообщал в Лондон, что, по имеющимся у него сведениям (пусть даже весьма преувеличенным), меньше чем за год из района Бонни к берегам Америки отплыли 190 невольничьих кораблей с рабами и из района Старого и Нового Калабара — 162 [27, т. 9, с. 165]. Если считать, что в среднем каждый невольничий корабль брал 200 африканцев, то получается, что только из этих двух районов побережья Бенинского залива было вывезено за один год около 70 тыс. рабов. А кроме них на западном побережье были многочисленные невольничьи фактории в Галлинас, Шербро, Видахе, не говоря еще о Конго и Анголе.

В 1822 г. в Вероне собрался очередной конгресс великих держав, где Англия снова поставила вопрос о борьбе с работорговлей. К конгрессу был приурочен выход в свет работ аболиционистов Англии и Франции, надеявшихся, что в Вероне будут приняты более определенные решения против работорговли [123; 135; 140; 178]. Британские представители предложили всем участникам конгресса приравнять работорговлю к пиратству и предпринять ряд экономических санкций по отношению к странам, занимающимся вывозом невольников.

Решительный отказ Франции объяснялся тем, что она в то время вывозила с западного побережья большое число рабов в свои вест-индские колонии, из Восточной Африки — на острова Индийского океана и не собиралась прекращать работорговлю. Остальные державы, даже и не занимавшиеся вывозом невольников, также отвергли предложение Англии: всем им не нравилось, что, патрулируя побережье и обыскивая корабли, Великобритания вмешивается в торговые дела других государств, они боялись дальнейшего экономического усиления Англии.

Надежды британских аболиционистов на решения великих держав не оправдались.

Участники Веронского конгресса ограничились лишь принятием «Постановления относительно отмены торга неграми», где в очень общей форме поддерживались положения Декларации об отмене торга неграми Венского конгресса [5, т. 4, ч. 1, с. 326–328].

Однако уже в декабре 1822 г. Англия подписала с Испанией, в январе 1823 г. с Голландией и в марте 1823 г. с Португалией так называемые дополнительные соглашения к договорам о запрещении работорговли, где перечислялись признаки, по которым судно определялось как невольничье, даже если на нем не было рабов.

Наиболее существенными признаками невольничьего корабля было решено считать следующие:

1) решетчатые люки, а де глухие, сделанные из досок, которые имеются на торговых кораблях;

2) большее число отделений на внутренней или открытой палубе, чем это бывает на торговых судах;

3) доски, которые используются для постройки временной второй палубы, так называемого дека невольников;

4) железные ошейники, ручные и ножные кандалы, специальные болты и цепи;

5) большее количество питьевой воды, чем это необходимо для экипажа данного судна;

6) избыточное число бочек или каких-либо других сосудов для хранения жидкости, если капитан не представит документ от владельца судна, удостоверяющий, что это лишняя тара нужна для «законной торговли», например, для закупки пальмового масла:

7) избыток посуды для еды по сравнению с численностью команды корабля;

8) чрезмерно большой котел для приготовления пищи или какая-либо лишняя посуда для этой же цели;

9) большой избыток некоторых съестных продуктов, намного превышающий потребности экипажа данного судна (например, риса, муки из маниоки, проса, маиса), если только эта лишняя продукция не включена в перечень товаров, составляющих торговый груз корабля;

10) большее число подстилок и рогож, целых или в кусках, чем требуется для экипажа данного судна.

Подписанных соглашений было для Англии достаточно, чтобы при желании усилить деятельность патрульной службы. Однако в это же время в самой Англии произошли события, имевшие очень важные последствия для аболиционистского движения в целом. Эти события несколько отвлекли внимание английского правительства от африканских дел к делам внутренним и вест-индским колониям.

Начиная с 1783 г. в английском парламенте шли дебаты о рыботорговле; сначала о том, запрещать ее или нет, затем о том, как добиться прекращения вывоза невольников из Африки работорговцами других стран.

18 марта 1823 г. в парламент была представлена петиция, где, ссылаясь на то, что борьба против работорговли не дает желаемых результатов, подписавшие ее требовали отмены рабства в английских колониях [32, т. 8, с. 624–630].

На этом же заседании парламента Томас Фауэлл Бакстон, новый лидер аболиционистов, сменивший пожилого У. Уилберфорса, выступил в палате общин в поддержку петиции. Впервые в истории аболиционистского движения в Англии в парламенте был поставлен вопрос об отмене рабства африканцев в колониях.

Почему именно в это время началась кампания за отмену рабства? Основная причина заключалась в успехах освободительного движения в испанских американских колониях. Провозглашение республики в Мексике, борьба против испанских колонизаторов под руководством Боливара, освобождение невольников в Колумбии после его победы — все это находило отклик в Британской Вест-Индии. Среди рабов начались волнения.

В 1813 г. произошло восстание невольников на острове Доминика. В 1823 г. — сильные волнения среди рабов на острове Санта-Лючия. В 1824 г. — восстание на Тринидаде. В 1822–1824 гг. шли постоянные волнения среди невольников Демереры.

Англия боялась, что ее колонии постигнет судьба Сан-Доминго.

Речь не шла о немедленном и полном уничтожении рабства. Для успокоения африканцев предполагалось провести лишь некоторые меры по улучшению положения рабов с весьма далекой и туманной перспективой отмены рабства в будущем. Этого было достаточно, чтобы рабовладельцы Вест-Индии категорически воспротивились любому мероприятию правительства в этом направлении. Ямайка даже угрожала выходом из состава Британской империи в случае изменений в законодательстве о рабстве африканцев.

Аболиционист Д. Стефен, обращаясь к английским избирателям, писал в своем широко известном в то время памфлете «Англия, порабощенная собственными рабовладельческими колониями»: «Прежде всего вы должны спрашивать своих кандидатов в члены парламента: “Вы не рабовладелец? Не купец, торгующий с Вест-Индией?” И если они ими окажутся, отказывайтесь от таких кандидатов».

Большинство в парламенте, утверждал Стефен со знанием истинного положения вещей, принадлежат рабовладельцам, поэтому так долго и тянется вопрос с освобождением африканцев [170, с. 61].

Все же в марте 1824 г. был принят закон об улучшении обращения с рабами, согласно которому должны были приниматься во внимание свидетельские показания африканца-раба в суде, запрещалось наказывать кнутом невольниц, разбивать семьи при продаже и т. д. Колониальные власти упорно сопротивлялись введению этого закона. Лишь на островах Тобаго, Сент-Венсене и Сан-Кристофере, где хозяйственное значение рабства было невелико, он был принят сразу.

Обстановка в колониях оставалась очень напряженной. Рабы были уверены, что местные власти скрыли декрет метрополии об уничтожении рабства 132, т. 8, 9; 302, с. 270, 271].

Снова, как и перед запрещением работорговли, в Англии началась многолетняя борьба за отмену рабства африканцев в Вест-Индии. Снова плантаторы и их сторонники, не желая отказываться от прибылей, которые им приносил труд невольников, рассказывали, какое большое место в экономике британской империи занимает Вест-Индия. Они утверждали, что вест-индский сахар дешевле ост-индского, что правительство якобы сознательно занижает пошлины на ост-индский сахар с целью искусственно создать трудности для экономики Вест-Индии, доказать нерентабельность вест-индских колоний [132; 150; 152].

Рабовладельцы говорили, что принятых постановлении о смягчении условий рабства вполне достаточно для нормализации обстановки в вест-индских колониях. Было выпущено много памфлетов, брошюр, в которых рассказывалось о якобы существовавшем и прежде и, уж конечно, наступившем теперь спокойном и счастливом существовании невольников [266; 110; 151; 157; 165; 167; 168].

Аболиционистам советовали оставить в покое рабов-африканцев и обратить свою энергию, например, на улучшение положения матросов в британском флоте, в частности, поставить вопрос об отмене там телесных наказаний или попытаться добиться решения ирландского вопроса.

Если раньше говорили, что запрещение работорговли приведет к разорению Вест-Индии, то теперь с таким же красноречием доказывали, что отмена рабства, предоставление свободы невольникам приведут лишь к новым потрясениям в колониях. Снова призрак грозных событий XVIII в. на Сан-Доминго вставал перед британскими колониальными деятелями, и они взывали к своим соотечественникам, уговаривая их не поддерживать аболиционистов.

«Призываем британцев думать самим, вместо того чтобы позволять думать за себя Уилберфорсу, Бакстону и другим, им подобным» — так назывался один из памфлетов рабовладельцев, и одно это название показывает, до какой степени было взбудоражено британское общество [157].

А во Франции в это время спешно выпустили несколько книг о восстании на Сан-Доминго, где красочно описывались бедствия плантаторов и ужасы сражений: французские рабовладельцы предостерегали рабовладельцев английских, напоминая, чем грозят им восстания невольников [118; 155].

Прогрессивная общественность Англии выступила за отмену рабства африканцев в Вест-Индии f 127; 149; 154; 176]. В 1823 г. в стране было образовано Антиневольничье общество. Среди членов его были Уильям Уилберфорс, Томас Кларксон, Томас Фауэлл Бакстон [407], Захария Маколи и др. В парламент продолжали поступать петиции с требованием решения вопроса о рабстве, подписи под которыми исчислялись сотнями тысяч имен. В 1823 г. в парламент поступило 225 таких петиций, в 1824 г. — около 600. С каждым годом движение за отмену рабства в Вест-Индии росло: в 1830 г. только за период с 17 ноября по 23 декабря в парламент было доставлено 1125 петиций с требованием немедленной отмены рабства африканцев. Под петицией из Лондона было 135 тыс. подписей ГЗЗ, т. 13, с. 6]. Были и петиции против отмены рабства — такие документы, например, пришли из Глазго [33, т. 1, с. 1204].

По всей Англии проходили организованные аболиционистами митинги, на которых собравшиеся требовали освобождения невольников. В ^стране создавались различные аболиционистские общества, ассоциации, например «Антиневольничья ассоциация, организованная английскими леди» [145], «Общество по вопросам смягчения и постепенной отмены рабства во всех британских владениях» [128; 129].

В городах шел сбор средств в пользу. Антиневольничьего общества. Сведения о всех пожертвованиях публиковались. Можно было прочитать, например, что квакерское «Общество друзей» пожертвовало в фонд Антиневольничьего общества 1 тыс. ф. ст., девушка-служанка — 10 шилл. и т. д.

Как и их противники, аболиционисты писали о рабстве в Вест-Индии памфлеты, брошюры, статьи. Отдельными небольшими книжками выпускались речи членов парламента — сторонников отмены рабства. Во всех этих изданиях рассказывалось об ужасах рабства в вест-индских колониях, приводились многочисленные свидетельства того, что принятые так называемые законы о смягчении рабства не проводятся в жизнь [11; 45; 130; 131; 154; 168; 171; 172; 179; 185; 186; 193].

В британской печати 20–30-х годов XIX в. шла резкая, временами злая полемика. С одной стороны, выступали аболиционисты, выражавшие интересы растущей буржуазии. Они хотели видеть в Вест-Индии широкий рынок сбыта промышленных товаров метрополии и рынок сырья так называемых колониальных товаров. Для этого надо было изменить систему эксплуатации колоний, поскольку производительность труда невольников уже не удовлетворяла промышленников. Все резче звучали голоса, требующие лишить вест-индских плантаторов права ввозить в метрополию сахар без пошлины, в то время как ост-индский сахар облагался значительными пошлинами. Сторонники свободной торговли с полным основанием утверждали, что лишение вест-индских владельцев плантаций права беспошлинного ввоза сахара заставит их искать способы увеличения продукции плантации и приведет к выводу о необходимости отмены рабства.

С другой стороны, плантаторы, которые имели еще очень большое влияние в официальной Англии, стремясь сохранить свои прибыли, пытались в какой-то мере затормозить развитие колониальных и промышленных интересов Англии [119; 120; 141; 146; 165; 167].

Снова, как и в конце XVIII в., был поднят вопрос о том, санкционировано ли рабство африканцев священным писанием. В отдельных работах осторожно говорили, что вообще-то рабство Библия разрешает [144], но не давали определенного ответа, согласуется ли рабство африканцев с библейскими текстами. В большинстве же книг уверенно писали, что Библия не утверждает ни работорговли, ни рабства африканцев [109; 147]. В целом в эти годы в Англии не было таких резких расистских высказываний, как во время борьбы за запрещение работорговли в конце XVIII — начале XIX в. или как в США в XVIII и в XIX вв. В те годы английские аболиционисты, как правило, не доказывали равенство африканцев и европейцев. Они просто констатировали, что по своим умственным способностям африканцы не уступают европейцам, и приводили примеры, подтверждающие это положение. Иногда в качестве примеров приводили имена, люто ненавидимые всеми плантаторами. Так, автор лекций по истории британского колониального рабства В. Годвин спрашивал: «Разве нет своих героев на Гаити? Известно ли в Вест-Индии со времен открытия ее Колумбом имя, которым можно было бы больше гордиться, чем имя Туссена Лувертюра?!» [138, с. 99].

Насколько была накалена обстановка в метрополии и в колониях, как боялись власти восстания невольников, показывают следующие почти невероятные факты, аналогии которым, пожалуй, нет в истории английского колониализма.

В 1823 г. вспыхнуло быстро подавленное восстание рабов в Демерере. Тамошний священник Д. Смит был обвинен в том, что рассказал рабам о принятых в метрополии законах о смягчении режима рабства, что подстрекал невольников к мятежу, а затем, уже зная, что рабы собирались восстать, не сообщил об этом властям. Смит был арестован. В ходе расследования выяснилось, что обвинение было ложным. Подтвердилось только, что он сообщил невольникам об изменениях в законодательстве о рабстве. В действительности Смит, известный хорошим отношением к невольникам, отговаривал рабов от всяких попыток восстания, призывая их в полном согласии с догмами христианства терпеть, уповать на милосердие божье и королевское, надеясь на скорую окончательную официальную отмену рабства. Но, предупреждая этим всех сочувствующих невольникам, власти Демереры приговорили Смита к смертной казни. Повесить его не успели. Он умер в тюрьме [148; 45].

В 1811 г. на острове Тортола за издевательства над рабами был привлечен к суду плантатор А. Ходж. Многочисленные свидетели рассказали о страшной жестокости Ходжа. Он надевал на своих невольников раскаленные наручники, обливал кипятком, забирал кнутом до смерти. Ходж был признан виновным в смерти почти сотни рабов и повешен, хотя семь членов магистрата высказались за его оправдание 1175; 181].

В 1833 г. на Ямайке служители английской Колониальной церкви убили священника-баптиста Унльямса Ниба за то. что он якобы участвовал в восстании невольников на Ямайке в 1831 г. Основанием для подозрения явился факт выступлений Ниба в Англии против рабства.

Плантатор повешен за жестокое отношение с рабами… Приговорен к смертной казни сочувствующий невольникам священник… Другой священник убит священнослужителями же только по подозрению участия в восстании… Это означает, что рабы во всех английских вест-индских колониях были на грани возмущения. В другое время разве обратили бы колониальные власти внимание на то, что какой-то плантатор издевается над своими рабами? Разве мало имеется фактов подобного обращения с невольниками-африканцами? Священников, известных хорошим отношением к невольникам, в другое время колониальные власти могли бы использовать для мирной разрядки недовольства рабов, для сглаживания отношений между колониальной администрацией и рабами. Или, если в подобном вмешательстве не было необходимости, их могли, например, выслать в другой приход. Но заключение и смертный приговор? Убийство? А злобные речи в адрес всех, что сочувствовал рабам? Джентльмены в парламенте не стеснялись в выражениях.

Все это показывает, что обстановка в английской Вест-Индии была такова, что в целях предотвращения взрыва недовольства невольников английскому правительству надо было или отменять рабство, или срочно вносить дальнейшие изменения в законодательство о нем, — тем более что и аболиционисты тоже боялись восстания невольников.

Начало движения за отмену рабства немедленно сказалось на размерах работорговли. Вывоз рабов из Африки во все колонии резко увеличился. К этому времени относится и значительное расширение кофейных плантаций Бразилии и Кубы, рост производства хлопка в США, что также способствовало большому расширению вывоза невольников. В эти же годы значительно повысился вывоз из Африки невольниц и детей. Женщин стали вывозить больше сразу после отмены работорговли. Затем, когда плантаторы увидели, что ввоз невольников продолжается в прежних размерах, соотношение мужчин и женщин снова стало прежним: 1 к 3 или 1 к 4. Теперь, понимая, что и после освобождения бывшие невольники останутся работать у своих прежних хозяев, плантаторы хотели как-то прикрепить раба к своему хозяйству. Раньше они были против создания семей у рабов, заставляя африканца работать на износ, а потом заменяя его новым работником. Теперь плантаторы стремились женить раба, рассчитывая, что семейный человек, получив освобождение, не уйдет к другому хозяину, а останется работать у прежнего.

Увеличился также вывоз детей. Во время легальной работорговли большие партии детей вывозили из Африки нечасто. Обычно это были специальные довольно редкие заказы плантаторов. Дети на невольничьи рынки Нового Света попадали лишь в том случае, если они, вместе с матерью, выдерживали путь к африканскому побережью и «средний переход». Сейчас патрульные корабли стали задерживать невольничьи суда, на которых везли детей. Вероятно, приобретением маленьких невольников плантаторы надеялись продлить существование на плантациях работоспособных африканцев.

По сообщениям современников, в 1824 г. из Западной Африки было вывезено 103 тыс. рабов. Начиная с 1825 г. вывоз увеличился до 1.25 тыс. [287, с. 103]. На Кубу, откуда шел, по-видимому, большой реэкспорт невольников в США, с 1821 по 1846 г. ввозили в год не менее 30 тыс. рабов.

Когда Бразилия получила независимость, за признание ее самостоятельным государством Англия потребовала от Бразилии соблюдения всех обязательств Португалии по борьбе с работорговлей и установления точного срока ее полного запрещения. Бразилия подписала с Англией соглашение, по которому обещала объявить работорговлю пиратством по истечении трех лет после ратификации договора с Англией, осуществленной 13 марта 1827 г. Но став независимой, Бразилия забыла все свои обязательства и стала крупнейшим работорговцем. Около 50 тыс. африканцев ежегодно ввозилось в Бразилию только через Рио-де-Жанейро, а по свидетельству очевидцев, кроме Рио-де-Жанейро еще три порта — Байя, Пернамбуко, Матансас — ввозили ежегодно каждый почти столько же рабов, как и Рио-де-Жанейро [121, с. 17].

Пока не были подписаны соглашения, где указывались признаки невольничьего корабля, работорговцы, в том случае, если они еще не покупали рабов, спокойно подчинялись требованию англичан об остановке судна и его досмотре. Теперь же работорговцы в любом случае старались избежать обыска и в случае приближения английских военных кораблей или пускались наутек, или вступали с англичанами в бой. Догнать невольничий корабль патрульное судно было не в состоянии: у работорговцев были быстроходные, прекрасно оснащенные парусные суда. Командование эскадры неоднократно сообщало в Лондон, что в Африку для патрульной службы присылаются корабли, малоподходящие для этой цели: большие, старые, тихоходные, плохо оснащенные и недостаточно вооруженные.

Правительство Великобритании оставляло без ответа просьбы и о том, чтобы все английские патрульные суда были сосредоточены около западноафриканского побережья. В 1834–1837 гг., например, около вест-индских островов и вдоль побережья Южной Америки крейсировало 42 патрульных корабля Англии, около Западной Африки — только 14. За эти годы в южноамериканских и вест-индских водах было задержаны 34 невольничьих судна, а около Африки — 97. Отказ английского правительства перевести все суда к берегам Африки и сделать более действенной блокаду еще раз показывает, что кроме запрещения работорговли Англия преследовала еще и экономические цели: британские патрульные суда около Нового Света фактически держали под своим контролем всю морскую торговлю американских стран.

Несмотря на громадные размеры работорговли, английские суда антиневольничьей эскадры по-прежнему захватывали мало невольничьих кораблей. Так, в 1824 г. был конфискован только один испанский корабль и получили свободу 117 африканцев, снятых с этого корабля. Португальских невольничьих кораблей было захвачено и конфисковано пять, соответственно были освобождены 1128 рабов [27, т. 13, с. 27].

К 1830 г. деятельность английских патрульных кораблей все больше начинает сводиться к блокаде отдельных невольничьих факторий или больших рынков — в Шербро, Сесто, на мысе Месурадо, около Бонни и т. д. Англичане надеялись, что это даст больший эффект, чем бесполезная погоня в море за невольничьими быстроходными парусниками.

Одновременно Англия, неустанно подчеркивая, что она единственная держава в мире, последовательно и бескорыстно борющаяся против работорговли, начала новую серию атак на стараны-работорговцы, настаивая на подписании более эффективных договоров о запрещении торговли невольниками.

В 1831 и 1833 г. было подписано несколько договоров о прекращении работорговли с Францией. Это было несомненной дипломатической победой Англии, которую, правда, в большой степени обусловило внутреннее положение Франции: реакционное правительство Франции, пришедшее к власти после революции 1830 г., нуждалось в поддержке Великобритании.

Правительство Луи Филиппа подписало с Англией два договора. Согласно первому, заключенному 30 ноября 1831 г., французским подданным запрещалось заниматься работорговлей и принимать какое-либо участие в ней, прямое или косвенное [41, т. 4, с. 157–159]. По договору 22 марта 1833 г. [41, т. 4, с. 226–231, 231–233] Франция соглашалась на взаимный осмотр кораблей и признавала также условия дополнительных соглашений об оборудовании невольничьих судов. К западноафриканскому побережью посылалась патрульная эскадра численностью вдвое меньше английской. Взаимный осмотр кораблей мог производиться в следующих областях:

1. Вдоль западного побережья Африки от Зеленого мыса до 10° южной широты. 2. Около Мадагаскара, на расстоянии не далее чем 20 лиг от берега. 3. На таком же расстоянии — около берегов Кубы, Пуэрто-Рико и Бразилии.

Отправленная вскоре к берегам Африки французская эскадра развернула активные действия против работорговцев. К 1835 г. французский флаг почти совершенно исчез с невольничьим; кораблей. Французские работорговцы ходили теперь в основном под флагом Португалии [2, FO/84–147, с. 25–26]; об этом имеется много сообщений англичан с западноафриканского побережья.

В августе 1833 г. в Англии был принят закон об отмене рабства африканцев [33, т. 20, с. 587–592]. Полному освобождению рабов должен был предшествовать семилетний подготовительный срок. Все это время рабы-африканцы должны были 3Д рабочего дня работать на своих прежних хозяев. Сохранились телесные наказания. В виде компенсации за будущие убытки правительство метрополии ассигновало плантаторам 20 млн. ф. ст.

Вскоре переходный период был сокращен на два года, и в августе 1838 г. 770 тыс. рабов-африканцев в английских колониях получили долгожданную свободу.

Нельзя сказать, что к этому времени рабский труд стал совсем непроизводительным. Состояние хозяйства США, Бразилии, Кубы доказывает, что рабский труд в условиях колониальной экономики того времени еще был рентабельным. К основным причинам отмены рабства в британских колониях относятся: общее развитие капиталистических отношений в метрополии и колониях, и в частности требования свободы торговли; волнения среди рабов как следствие успехов войны за независимость испанских американских колоний; начавшаяся эмиграция из Европы в страны Нового Света.

В тему работы не входит исследование вопроса о том, насколько действенной была отмена рабства и намного ли улучшилось положение африканцев после освобождения. Важно то, что Англия первой из бывших держав-работорговцев не только запретила работорговлю, но и отменила рабство африканцев в своих колониях. Теперь она с большим правом могла претендовать на роль бескорыстного и честного вождя аболиционизма.

Для стран контрабандистов-работорговцев отмена Англией рабства явилась лишним предлогом для усиления вывоза рабов в предвидении того, что рабство может быть отменено и в их странах и в колониях.

Снова появились сообщения о возросшем вывозе детей. Например, в 1834 г. на захваченной патрульным кораблем испанской шхуне «Сетуна сокотра» были 55 девочек в возрасте от б до 13 лет, 144 мальчика в возрасте от 13 до 7 лет, 107 мужчин и 37 женщин; на задержанной испанской шхуне «Каридад» из 107 невольников были 32 мальчика в возрасте от 13 до 7 лет, 44 девочки в возрасте от 12 до 7 лет, 26 мужчин и 5 женщин; на (юрту португальской бригантины «Виртудо» были обнаружены 315 рабов. Из них были 78 мальчиков в возрасте от 13 до 9 лет, 53 девочки в возрасте от 14 до 10 лет; 135 мужчин и 49 женщин [2, FO/84–147, с. 32–52]. Список можно было бы продолжить,

Африканцы на палубе невольничьего корабля, задержанного британским патрульным судном (XIX в.). Возможно, у работорговца был специальный заказ — привезти на невольничий рынок как можно больше детей 

В 1835 г. Испания под давлением Англии согласилась на запрещение работорговли южнее экватора. В 1836 г. Техас объявил, что по его законам работорговля отныне приравнивается к пиратской деятельности. В 1837 г. приняли строгие законы против работорговли Любек, Гамбург и Бремен. В этом же году было отменено рабство в Мексике. В 1839 г. договоры о праве на осмотр кораблей, подозреваемых в работорговле, подписали Уругвай, Чили. Запретила работорговлю Республика Гаити. Португалия, так же как и Испания, согласилась на запрещение работорговли южнее экватора, на право взаимного обыска и ареста кораблей, снаряженных для работорговли, в районах южнее экватора. Договор о запрещении работорговли, который входил в силу в 1842 г., подписала и Аргентина. Никакого соглашения не было достигнуто лишь с США. Начиная с 1840 г. американский флаг становился единственной надежной защитой от патрульных кораблей.

Несмотря на такое, казалось бы, всеобщее осуждение работорговли, вывоз рабов из Африки не сокращался.

В те же годы в Западной Африке снова шло сокращение торговли всеми другими товарами, кроме тех, которые использовались в работорговле и процессе непосредственного обмена на рабов. Например, вывоз пальмового масла из районов дельты Нигера в 1834–1837 гг. был таков: 1834 г. — 269 907 англ. ц.; 1835 г. — 234 882; 1836 г. — 236 195; 1837 г. — 201 901 англ. ц.

Торговые корабли по нескольку месяцев стояли в Масляных реках и не могли набрать полного груза пальмового масла. Все африканские торговцы занимались только продажей невольников.

Подписание международных соглашений и принятие законов о запрещении работорговли приводило к тому, что с молчаливого согласия властей, например Кубы, Бразилии, операции, связанные с работорговлей, уходили, если можно так сказать, вглубь. Времена, когда занятие работорговлей придавало респектабельность и солидарность любой торговой фирме, ушли в прошлое. Ныне работорговля превращалась в контрабанду, очень выгодную, но участие в которой надо было весьма тщательно скрывать.

«Капитал избегает шума и брани и отличается боязливой натурой. Это правда, но это еще не вся правда. Капитал боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение; при 20 процентах он становится оживленным, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы. Если шум и брань приносят прибыль, капитал станет способствовать и тому и другому. Доказательство: контрабанда и торговля рабами» [221, с. 770].

* * *

В те годы огромные прибыли приносило не только прямое, но и косвенное участие в работорговле. Работорговля оставалась меновой торговлей. Ассортимент товаров в ней был прежний, и фабрики, производившие эти товары, так же как и в XVIII в., продолжали сбывать свою продукцию работорговцам.

В первую очередь этим занимались промышленники Англии [47, с. 50, 58].

Сведений об английских работорговцах-контрабандистах XIX в. очень мало. Однако Британия была столь тесно связана с работорговлей (в конце XVIII в. ежегодно не менее 130 невольничьих кораблей отправлялись от ее берегов к Африке), что было бы странно, если бы после запрещения работорговли английские предприниматели не делали попыток контрабандной торговли невольниками. О фактах страхования, снаряжения британских и других стран невольничьих кораблей в Ливерпуле, Лондоне, закупки рабов в Африке известно немного, тем не менее документы показывают, что это было не один раз. С июня 1808 по июнь 1816 г. 130 судов было конфисковано судебными властями Лондона как невольничьи. Из них 22 являлись, несомненно, собственностью английских подданных (или совместным владением англичан и американцев) или были застрахованы в британских портах. Возможно, указывает Д. Илтис, что какое-то количество и других судов также были английскими.

Специальные исследования по участию англичан в прямой работорговле после 1816 г. автору книги неизвестны. В общих работах по истории работорговли в XIX в. отмечены лишь единичные случаи задержания британских невольничьих кораблей в позднейшие годы [335, с. 130–131]. Но почти на каждом невольничьем корабле, подходившем к африканскому побережью, были товары английского производства для обмена на рабов.

От англичан старались не отставать и французы.

Ткани, изготовлявшиеся в Ланкашире, через посредников в Лидсе, Манчестере, Бирмингеме, Ланкастере продавались купцам, которые везли их в Африку обменивать на рабов. Оружейные изделия Бирмингема также шли широким потоком в Африку. Туда же отправлялись ткани Ост-Индии, вина Франции, различные товары широкого потребления, изготовлявшиеся в Руане и других городах. В Ланкашире в 1836 г. было произведено на сумму 250 тыс. ф. ст. товаров, которые продали купцам Бразилии, Кубы, США и других стран. Все эти товары могли быть реализованы только в процессе работорговли.

В том же, 1836 г. в Манчестере было выпущено на сумму в 150 тыс. ф. ст. товаров, которые употреблялись в так называемой законной торговле с Африкой [121, с. 57].

«Законной» торговлей называли куплю-продажу у африканцев всех товаров, кроме рабов, т. е. пальмового масла, слоновой кости, ценной древесины и т. д. За все эти товары европейцы также расплачивались не деньгами, а товарами. В дальнейшем африканские торговцы могли использовать эти товары для покупки рабов у других африканских купцов. Кроме того, снабжение работорговцев и служащих, невольничьих факторий промышленными и продовольственными товарами также входило в понятие «законной» торговли. «Законная» торговля и работорговля были тесно связаны между собой, и фактически их трудно было разграничить.

Английские предприниматели вкладывали за границей капиталы в предприятия, связанные с работорговлей. Самые крупные торговые дома мира все еще были связаны с работорговлей. В 1839 г. прошел судебный процесс, по которому обвинялась в работорговле крупная торговая фирма «Зулуета и К°», имевшая отделения в Англии, Испании, на Кубе и других странах [47]. Корабль, принадлежавший Зулуете, был задержан около невольничьей фактории в Галлинас. Задержало его английское патрульное судно совершенно случайно — из-за густого тумана и хорошей зрительной памяти английского капитана.

«Утром, когда начал рассеиваться туман, — рассказывал на суде капитан Хилл, командующий английским патрульным кораблем, — я заметил недалеко от нашего крейсера судно, силуэт которого показался мне знакомым. К своему большому изумлению и негодованию, я узнал в нем невольничий корабль “Голубчик”, который плавал раньше под русским флагом и который я сам задержал несколько месяцев назад и отвел в Сьерра-Леоне. Оттуда “Голубчика” перевели в Портсмут, где продали с аукциона. На аукцион может прийти любом человек, даже самый известный работорговец, поэтому в общем-то ничего удивительного не было в том, что “Голубчик” снова оказался у африканских берегов. Я решил немедленно задержать его».

Судно было задержано. В тумане капитан Хилл не разглядел его флага, в противном случае он, возможно, не стал бы его останавливать: корабль шел под британским флагом. В этом рейсе он назывался «Аугуста», команда состояла из испанцев, которые не знали ни слова по-английски. На корабле невольников не было. Он был нагружен товарами английского производства, часть из которых явно предназначалась для обмена на рабов, а часть должна была быть продана работорговцам как запасы для внутреннего пользования служащими невольничьих факторий.

Исходя из того что корабль в недавнем прошлом занимался работорговлей, что он шел под чужим флагом, чтобы избежать обыска, и что в месте, где он собирался начать разгрузку товаров, никакой другой торговли, кроме работорговли, не проводилось, капитан Хилл задержал корабль.

Дело передали в суд, и был арестован владелец судна — Педро Зулуета-младший. На судне выяснилось, что фирма Зулуеты уже много лет поставляла работорговцам большое количество товаров, в основном английского производства.

Британские судьи закрыли глаза на то, что кубинское отделение фирмы «Зулуета и К°» не скрывало своей причастности к работорговле. Уже тогда у Зулуеты было несколько собственных невольничьих кораблей, а вскоре фирма приобрела для перевозки невольников большой пароход. Но об этом на суде, проходившем в Лондоне, не говорили. Однако процесс все же получил широкую огласку. Фактически судили не Педро Зулуету, а решали в принципе вопрос, считать ли участием в работорговле продажу на африканском побережье английских и других товаров, которые могут быть использованы как в «законной» торговле, так и в работорговле.

Многочисленные свидетели — моряки, чиновники колониальной администрации, — допрошенные на суде, показали, что торговля, подобная той, что занималась «Аугуста», распространена на африканском побережье повсеместно и несомненно способствует расширению работорговли.

Многие из выступающих на суде высказались за прекращение любой торговли с работорговцами, справедливо утверждая, что это поможет борьбе за прекращение вывоза невольников.

На суде выяснились безобразные факты покупки работорговцами невольничьих кораблей, продававшихся с аукциона во Фритауне и в Англии [47, с. 35, 39, 67].

Приговор гласил: «Не виновен». Этим самым правительство Англии объявило законными и не подлежащими наказанию любые торговые сделки с работорговцами, за исключением непосредственной покупки у них невольников. Когда дело коснулось экономических интересов Англии, были забыты высокие человеколюбивые цели запрещения работорговли.

К 40-м годам XIX в., как говорилось выше, все державы, занимавшиеся работорговлей, кроме США, запретили работорговлю и подписали международные соглашения о совместной борьбе против нее. В связи с этим работорговцы стали поднимать флаги государств, никакого отношения к работорговле не имеющих.

Стало известно, что в Суринам рабы были доставлены на корабле под флагом Сицилии. В Бразилию пришло невольничье судно под тосканским флагом [27, т. 26, с. 630]. Зная, что Россия никогда не занималась работорговлей, работорговцы стали использовать и русский флаг. Были задержаны невольничьи корабли под русским флагом в Кадисе, Монтевидео и других портах, в Гавану также доставил невольников корабль под русским флагом.

В 1836 г. русский консул в Рио-де-Жанейро был вынужден выступить с заявлением в бразильской печати, которое было обращено к работорговцам Бразилии. Консул предупредил, что лица, использующие русский флаг для прикрытия занятий работорговлей, будут наказываться по законам России как за участие в контрабанде [27, т. 25, с. 123, 124].

Трудно сказать, действительно ли в эти годы значительное число невольничьих кораблей плавало под флагом России или англичане сознательно раздували шум и старались создать преувеличенное представление о работорговле под русским флагом [27, т. 28, с. 842]. До сир пор Россия, осуждая в официальных заявлениях работорговлю, отказывалась подписывать международные соглашения о запрещении торговли невольниками, считая, что Англия использует весь процесс борьбы с работорговлей в экономических и колониальных целях.

Возможно, создавая ажиотаж вокруг задержанных невольничьих кораблей с русским флагом, английское правительство имело в виду еще раз попробовать добиться у России согласия на подписание совместного договора о запрещении работорговли. Контрабандная работорговля под русским флагом сводила на нет один из главных официальных доводов России против подписания каких-либо соглашений о работорговле — то, что Россия никуда и никогда африканцев не вывозила и никакого отношения к работорговле не имеет.

Английский патрульный корабль не имел права ни задерживать, ни обыскивать русское судно. Однако к этому времени англичане стали нарушать условия подписанных ими же договоров — были случаи обыска судов и под американским флагом, и под русским, и под французским, если судно почему-либо вызывало подозрение. В случае с «Голубчиком», когда в январе 1839 г. оно было задержано под русским флагом, у капитана Хилла, опытного и добросовестного командира патрульного корабля, появились сомнения в государственной принадлежности судна потому, что по форме и оснастке он походил на лучшие образцы невольничьих судов и находился около невольничьей фактории в Галлинас, где шла торговля только рабами. При осмотре судна выяснилось, что «Голубчик» был полностью оборудован для работорговли. Никто из команды не знал ни одного русского слова. Капитан «Голубчика» был испанец, который сначала пытался выдать себя за итальянца, затем за португальца, матросы — португальцы, судовой журнал велся на испанском языке, а подлинники документов были написаны по-русски. Из документов выяснилось, что «Голубчик» принадлежал некоему Франсиско Лауро, русскому подданному, купцу первой гильдии из Одессы.

Франсиско Лауро в 1836 г. купил в Гаване у бывшего работорговца великолепно оснащенный невольничий корабль. Лауро зарегистрировал свое судно в Одессе, и корабль числился в списках русского торгового флота. Официально его капитаном был испанец Томас Бернардес, матросы — португальцы и испанцы.

Три года «Голубчик» плавал между Африкой, Испанией и Кубой. Корабль ни разу не был оставлен или обыскан: флаг России внушал уважение английским морякам. И если бы не внимательность капитана Хилла, «Голубчик» продолжал бы перевозить африканцев за океан, как другие его собратья по фальшивому флагу.

Как невольничье судно «Голубчик» был отведен в Сьерра-Леоне. Однако, когда выяснилось, что корабль действительно «приписан» к русскому флоту, его передали русскому представителю. Так как смешанных англо-русских комиссий не существовало, «Голубчик» отправили в Портсмут, где он был продан с аукциона как русское судно, участвовавшее в контрабанде. Купил «Голубчика» его бывший капитан Томас Бернардес, и вскоре под именем «Аугусты» по поручению торгового дома «Зулуета и К°» он вновь отправился в Африку, где, как мы уже знаем, снова был задержан все тем же бдительным капитаном Хиллом.

В 1841 г. была достигнута договоренность между пятью державами — Англией, Россией, Пруссией, Австрией и Францией — о подписании договора о запрещении работорговли. В буржуазной литературе заключение этого договора, и в частности согласие России подписать его, оценивается как большая дипломатическая победа Англии. История с «Голубчиком» считается одной из непосредственных причин согласия России.

В действительности русское правительство, по-видимому, руководствовалось следующими соображениями. К 1841 г. стало очевидно, что страны, отказывающиеся от подписания международных соглашений о работорговле, занимаются интенсивным вывозом невольников, например США, Франция. Таким образом, дальнейший отказ от подписания договора об уничтожении работорговли, по сути дела, означал, что страна попустительствует контрабандному вывозу рабов и сама занимается работорговлей. Принимая во внимание свое международное и внутреннее положение (а это были 40-е годы XIX в.), царское правительство не хотело быть обвиненным в соучастии в работорговле. Кроме того, будучи осведомленной о новых, энергичных действиях англичан на западноафриканском побережье, Россия стала опасаться, что Англия на самом деле добьется прекращения вывоза африканцев и все лавры борца против работорговли достанутся только ей.

По договору 1841 г. все державы брали на себя определенные взаимные обязательства по борьбе с работорговлей. Основные статьи были посвящены определению, какое судно может считаться невольничьим: здесь почти дословно повторялось содержание ранее заключенных договоров с Испанией, Португалией и другими странами.

Во Франции в январе Л842 г. палата депутатов осудила подписание договора пяти держав о запрещении работорговли, и Франция сначала попросила у Англии отсрочки ратификации договора, а затем вообще отказалась его ратифицировать. Недовольные ограничениями французской работорговли, вест-индские плантаторы, как и их предшественники в XVIII в., утверждали, что работорговля, а следовательно, и французские вест-индские колонии служат укреплению Франции. Депутаты колоний выступили с заявлениями, что политика борьбы с работорговлей ведет к подчинению Франции Англией, и сумели добиться того, что в январе 1843 г. премьер-министр Гизо дал в парламенте обещание отказаться от ратификации договоров о запрещении работорговли, заключенных в 1831 и в 1833 гг.

Во Франции рабство в колониях и работорговля первый раз были отменены в бурном 1794 году. В XIX в. борьба против работорговли и рабства, помимо боязни оказаться на поводу у Англии, наталкивалась на бешеную злобу и страх реакционного правительства перед революцией. Аболиционистское движение вызывало в памяти ненавистные французской буржуазии слова «свобода, равенство, братство», требование об отмене рабства воспринималось как призыв к революции.

Члены общества «Друзья чернокожих», основанного еще в 1788 г., как и раньше, проводили большую работу, рассказывая о положении- африканцев в вест-индских колониях Франции, о борьбе против рабства и работорговли, которая шла в других странах [134; 354; 153]. Французские аболиционисты резко выступали против расизма, отрицали, что в Библии утверждается рабство африканцев.

Лидер французских аболиционистов Виктор Шольше, автор ярких обличительных работ о рабстве в колониях, написанных на основании личных впечатлений — он полтора года провел в колониях Нового Света, — сделал очень много по пропаганде идем аболиционизма во Франции [163; 164]. В 1834 г. в Париже было образовано «Общество по борьбе за отмену рабства» (Societe pour abolition de l'esclavage), которое также активно включилось в борьбу за запрещение работорговли и отмену рабства [317, с. 104]. Однако во Франции середины XIX в. аболиционистское движение не достигло такой остроты и размаха, как в Англии или в США.

Снова, как и в XVIII в., вопрос о рабстве в колониях Франции был решен революцией. В апреле и мае 1848 г. правительство революционной Франции подписало декреты об отмеле рабства во французских колониях Вест-Индии.

Так в последующие годы во Франции был решен вопрос об освобождении рабов-африканцев в Новом Свете [366; 298; 444]. А в 1842–1843 гг. Франция отказалась ратифицировать договор о запрещении работорговли и затем, в 1845 г., отказалась от заключенного в 1833 г. договора с Англией о праве взаимного осмотра кораблей, заключив с Великобританией новое соглашение — о совместном патрулировании берегов Африки для борьбы с работорговлей [41, т. 5, с. 277–287, 409–410, 630–631]. Расторжение договора 1833 г. было несомненной победой плантаторов.

Вплоть до принятия закона об отмене рабства французские плантаторы посылали большое число невольничьих кораблей к Западной Африке. Работорговцы-французы покупали рабов около Зеленого Мыса, в Галлинас, в районе дельты Нигера и особенно около Видаха, где побережье уже становилось объектом пристального внимания французских колониальных политиков.

В 1841 г. в Видахе обосновалось отделение французской фирмы В. Режи и С. Фабра якобы для торговли пальмовым маслом. Через несколько лет В. Режи стал одним из известных работорговцев западного побережья [27, т. 48, с. 1114, 1116; 242, с. 209].

Договор пяти держав (фактически четырех, ибо, как указывалось выше, Франция отказалась от него) оказался последним международным договором по борьбе с работорговлей. Впоследствии некоторые статьи его были несколько изменены, но основные положения остались неизменными. Через несколько лет его подписала Бельгия (1848), а затем вместо подписи Пруссии под ним появилась подпись представителя Германской империи. В то же время подписали договоры о запрещении работорговли Боливия, Эквадор. Отменили рабство Уругвай, Венесуэла и т. д.

Вскоре после подписания договора пяти держав Англия при заключении так называемого соглашения Ашбертона-Вебстера об урегулировании границы между США и Канадой добилась включения в него статей о запрещении работорговли. Англия и США обязались держать у берегов западного побережья Африки для борьбы с работорговлей по эскадре военных кораблей. Право осмотра судов под американским флагом принадлежало исключительно американцам. Американское патрульное судно могло задержать корабль только с рабами на борту. Корабли, плавающие под флагами стран, подписавших ранее соглашение с Англией о праве осмотра, британские моряки могли осматривать, американские — нет.

В ст. IX торжественно декларировалась необходимость в целях прекращения работорговли закрыть навечно все рынки рабов [27, т. 30, с. 360–367]. Подписанием Ашбертонского соглашения работорговля формально ставилась под строгий контроль всех стран, как занимавшихся работорговлей, так и тех, чьи флаги использовались работорговцами.

* * *

По сравнению с астрономическими цифрами вывоза невольников с западного побережья размеры работорговли на восточном были невелики. Возможно, «крестовый поход» Великобритании против работорговли ограничился бы в первой половине XIX в. западным берегом Африки, если бы не Индия. Создание и упрочение ост-индской колонии требовало прежде всего благоустроенного и спокойного морского пути к Индостану вокруг Африки вдоль восточного ее побережья (ведь до открытия Суэцкого канала было еще далеко!). Весьма удобным предлогом для вмешательства в дела целого ряда стран была здесь все та же борьба с работорговлей.

К началу XIX в. на восточном побережье работорговля была сосредоточена в основном в колониях Португалии, в отдельных арабских поселениях и владениях султана Занзибара.

В задачу нашей работы не входит исследование истории Занзибара. Поэтому мы ограничимся лишь самыми краткими сведениями о работорговле Занзибарского султаната [82; 363; 332; 450].

Во главе его стоял в то время Сейид Сайд, при котором государство достигло своего наивысшего расцвета. Это был умный и дальновидный политик. Столкнувшись с увеличивающимся вниманием европейских и американских дипломатов к Занзибару, Сейид Сайд выбрал проанглийскую ориентацию. Конечно, это было сделано не потому, что, как уверяют английские историки, Великобритания была наиболее дружески расположена к султану и тот видел это. Скорее всего Сейид Сайд видел, что Англия — самая сильная держава, знал, что недалеко находится Индия, где были сосредоточены большие военные силы Британии, и понимал, что, прояви он явную строптивость, войска Англии могли очень быстро оказаться в пределах его государства.

Уже в 1812 г. Сейид Сайд был приглашен в Бомбей, где английские колониальные власти вели с ним переговоры о запрещении работорговли. Но ни в 1812, ни в 1815 г. соглашение достигнуто не было, так как работорговля — и внутренняя и внешняя — играла громадную роль в экономике Занзибарского султаната. На остров ежегодно ввозили от 20 до 60 тыс. рабов, которые перепродавались чужеземцам. За каждого раба, проданного на невольничьем рынке Занзибара, султан получал определенную пошлину. Доходы от работорговли составляли от 1/4 до половины доходов Занзибарского султаната [27, т. 28, с. 886; 101, с. 19–20; 76, с. 79, 112, 113]

Однако в 1822 г. Сейид Сайд согласился на часть требований англичан. К этому времени были уже заключены договоры с Португалией и Испанией об ограничении работорговли, в 1817 г. малагасийский правитель Радама также подписал договор с английским губернатором острова Маврикий о запрещении ввоза и вывоза невольников на Мадагаскаре.

Сейид Сайд, подписав в 1822 г. так называемый договор Моурсби, уступил требованиям англичан в отношении работорговли. В договоре говорилось, что вся торговля невольниками с чужими странами и вывоз рабов в эти страны прекращаются и запрещаются навсегда во всех владениях его величества султана. Подданным султана запрещалось вывозить рабов или продавать их торговцам, идущим в порты и страны, расположенные южнее мыса Делгадо и восточнее линии, условно проведенной на расстоянии 60 миль восточнее острова Сокотра.

Однако султан категорически отказался запретить работорговлю между различными частями своего государства (африканскими и азиатскими). Он мотивировал отказ тем, что его личное богатство и благополучие государства в основном связны с доходами от работорговли, что система рабовладения издавна является господствующей системой хозяйства в стране и ее отмена приведет к разрухе в государстве и разорению его самого. Продолжение работорговли между Занзибаром и Оманом, безусловно, означало продолжение под этим предлогом вывоза невольников в страны Востока.

Англичане, согласившись на продолжение «внутренней» работорговли в государстве Сейида Сайда, в то же время декларировали право английским патрульным кораблям захватывать арабские невольничьи дхоу (небольшие арабские суда). До этого времени арабские суда с рабами англичане формально трогать не имели права. Теперь дхоу с невольниками могли быть задержаны в областях восточнее линии, проведенной от мыса Делгадо на расстоянии 60 миль восточнее острова Сокотра, а также к северу от мыса Делгадо. После 10 января 1823 г. невольничьи дхоу с рабами на борту могли быть схвачены уже в любом месте Индийского океана [27, 10, с. 632–634].

К этому времени вдоль восточного побережья, как и вдоль западного, крейсировали несколько английских военных патрульных кораблей с целью захвата невольничьих судов.

Сколько вывозили невольников с восточного побережья Африки, установить даже приблизительно невозможно, так как какое-то слабое подобие статистики имеется лишь по ввозу африканцев в Рио-де-Жанейро, т. е. можно проследить только часть ввоза рабов из португальских владений. Кроме того, капитаны невольничьих судов, отправляясь в рейс, нередко скрывали цель плавания и место назначения в Африке.

Английский капитан Оуэн, командир одного из патрульных судов антиневольничьей эскадры, писал в 1823 г., что в последнее время увеличился вывоз рабов в Бразилию. В сентябре этого года он сообщал, что в Мозамбике стоят семь невольничьих судов, набирающих «груз» для Рио-де-Жанейро. Один из кораблей водоизмещением около 600 т может сразу взять 1200 рабов… По мнению Оуэна, ежегодно из Мозамбика вывозили не менее 15 тыс. невольников. Из Келимане, по наблюдениям командиров патрульных кораблей, за один год невольничьи корабли увезли около 10 тыс. человек.

Оуэн сообщал далее, что в Келимане, Иньямбане и Делагоа цена раба (для португальцев) редко превышает два-три испанских доллара. В то же время в Рио-де-Жанейро каждого невольника продают не менее чем за 150–200 испанских долларов. Таким образом, весьма удачным считается рейс, даже если довозят в живых лишь 1/3 невольников, купленных в Африке. «Некоторым же морякам, — пишет Оуэн, — выпадала удача доставить в Бразилию живыми половину рабов…» [27, т. 12, с. 268–270].

В 1823 г., по неполным данным, в Рио-де-Жанейро было привезено 11 349 невольников из Западной Африки и 6590 из Восточной. В 1824 г. — 20 736 из Западной и 5458 из Восточной Африки [27, т. 12, с. 297]. По другим сведениям, в 1824 г. в Рио-де-Жанейро пришли 64 корабля, которые привезли 26 712 рабов. Из них 13 кораблей пришли из Востачной Африки — Келимане и Мозамбика. Это были самые крупные суда из всех, вошедших в порт. С них высадили 7342 невольника, 1483 африканца умерли в пути. Учитывая, что кроме Рио-де-Жанейро рабов в равной степени ввозили еще через Байю, Пернамбуко и Матансас, можно считать, что в Бразилию из Восточной Африки ежегодно привозили не менее 20 тыс. невольников.

В 1829 г., только с марта по сентябрь, в Рио-де-Жанейро 26 бразильских кораблей получили разрешение на вывоз рабов из Мозамбика. Каждый корабль брал на борт 500–600 рабов. Таким образом, за полгода из Мозамбика должны были вывезти не менее 13 тыс. рабов.

По сообщениям капитана Оуэна, в Келимане ежегодно приходили из Рио-де-Жанейро от 11 до 14 невольничьих кораблей, каждое из которых увозило 400–500 невольников.

Длинный путь от берегов Восточной Африки, несомненно, представлял большие трудности для работорговцев. Однако в XIX в. эти трудности в какой-то мере возмещались для работорговцев тем, что около восточного побережья они могли заниматься работорговлей гораздо более спокойно, чем около западного. Купить рабов было нетрудно, на берегу повсеместно в бараках были заперты невольники, ожидающие продажи. Патрульных английских кораблей около восточного побережья было еще меньше, чем у западного. Английские моряки отмечали, что кроме португальцев, у которых в Восточной Африке были колонии, рабов везли с этого побережья в основном американцы и испанцы.

Насколько эффективна была деятельность английской эскадры по борьбе с работорговлей на восточном побережье Африки, хорошо видно из рассказа о событиях, связанных с именем уже упоминавшегося капитана Оуэна. Он был командиром военного судна «Ливн», участвовавшего в патрулировании восточноафриканского побережья [68]. По-видимому, Оуэн был честным человеком с аболиционистскими убеждениями. Его многочисленные донесения, опубликованные в документах Форин оффис, говорят о большой наблюдательности, добросовестности, с которой он относился к порученному делу. Не понимая, что в основе всей кампании по борьбе с работорговлей, если оставить в стороне демагогию, лежали прежде всего экономические цели и цели колониальной разведки, Оуэн тщательно собирал материал о работорговле [27, т. 13, с. 329]. В конце концов, увидев, что все то, что делает патрульная эскадра, никоим образом не ведет к прекращению торговли невольниками, Оуэн на свой страх и риск перешел к решительным действиям [361].

Неоднократно проходя мимо Момбасы, он всегда видел там большой невольничий рынок и арабов-работорговцев. Невольничьи дхоу, идущие в Занзибар, англичане тогда задерживать еще не могли. В то же время Оуэн знал, что многие невольничьи арабские корабли идут к Мадагаскару, где рабов покупают европейцы, и что на Занзибаре большая часть рабов, спокойно перевозимых под носом его корабля, тоже будет продана европейцам. В 1824 г. Оуэн своей властью, без указаний правительства метрополии или колониальной администрации Индии заключил с правителем Момбасы договор об английском протекторате при обязательном условии отмены работорговли. Работорговцы были изгнаны из Момбасы, продажа невольников запрещена.

Заняв Момбасу, Оуэн обратился к английскому правительству с просьбой или оставить Момбасу под властью англичан и создать там британскую колонию, или объявить Момбасу английским протекторатом. Оуэн предлагал сделать Момбасу Сьерра-Леоне Восточной Африки и расселять в городе и его окрестностях африканцев, освобожденных с невольничьих кораблей [27, т 13, с. 339].

Он был уверен, что одним морским патрулированием невозможно уничтожить работорговлю, и предлагал по всему восточноафриканскому побережью основать европейские сеттльменты (разумеется, английские) с целью развития «законной» торговли в противовес работорговле. В этом смысле Оуэн явился предшественником знаменитого английского аболициониста Томаса Фауэла Бакстрна, который в 40-х годах XIX в. призывал к развитию «законней» торговли в Западной Африке, будучи уверенным, что с ее помощью можно будет покончить с работорговлей. Англичане пробыли в Момбасе около двух лет. Торговля невольниками в городе и окрестностях в эти годы прекратилась. Действия Оуэна вызвали жаркие дебаты в английском парламенте. В конце концов было принято решение уйти из Момбасы. Оуэн опередил свое время. Захват африканских территорий и в Восточной и в Западной Африке еще не стоял на повестке дня британской колониальной политики. Пока проводилась, лишь рекогносцировка мест действия будущих событий. Англичане изучали обстановку, пытались использовать в своих интересах султана Занзибара, и, что было весьма важно и чему мы, историки-африканисты, до сих пор все-таки не придаем должного внимания, они создавали себе реноме освободителей, защитников африканцев от 'ужасов работорговли. Потом еще не скоро африканцы узнают англичан как жестоких колонизаторов и беспощадных убийц. В то же время в Западной и особенно Восточной Африке со словами «Англия», «англичане» у африканца связывались понятия борьбы против работорговли, свободы от рабства. Когда начался раздел Африки, это облегчило Великобритании процесс захвата и создания колоний.

Никаких специальных международных соглашений о борьбе с работорговлей в бассейне Индийского океана и в Восточной Африке заключено не было. Наоборот, офицеры британского флота, запятые в патрулировании восточноафриканского побережья, неоднократно жаловались на отсутствие инструкций для их действий. Так, один из них писал, что, приступая к командованию патрульным кораблем около берегов Восточной Африки, он не имел никаких указаний, что ему надлежит делать. У него имелся лишь том инструкций по запрещению работорговли, предназначенных для моряков, участвующих в антиневольничьей блокаде западноафриканского побережья [35]. Все это очень мало могло помочь тем, кто занимался борьбой против работорговли в Восточной Африке. Действительность Западной и Восточной Африки была совершенно противоположной [73, с. 62–63].

Из Западной Африки невольников вывозили европейцы и американцы. Вдоль берегов Восточной Африки кроме европейских и американских невольничьих кораблей сновали бесчисленные арабские дхоу, нагруженные невольниками. Однако даже тогда, когда уже были заключены договоры о запрещении арабской торговли, патрульные английские суда продолжали в основном искать невольничьи корабли европейцев и американцев. — Вряд ли англичане настолько не разбирались в жизни Восточной Африки, чтобы не понять, какое значение имели арабские работорговцы, как велико было число невольников, выводимых ими из Африки.. Скорее всего имело значение то обстоятельство, что англичане не видели в них! своих соперников в Африке. Они боялись появления на континенте европейцев и американцев, боялись, что те опередят их в проникновении в Африку. Поэтому и выслеживали англичане корабли белых работорговцев. И все это лишний раз говорит о том, что не борьба против работорговли вела в это время англичан в Африку, что весь «крестовый поход» против вывоза невольников был во многом хорошо разыгранным спектаклем, давшем в итоге Британии такие выгоды, о которых, вероятно, и не помышляли вначале английские политические деятели, начинавшие спектакль борьбы с работорговлей и блокады побережья.

А арабы… арабы могли продолжать вывозить рабов. Они пока не интересовали Великобританию. На борту английских патрульных кораблей не было даже переводчиков со знанием арабского языка!

«Мы задержали дхоу, — рассказывал один из капитанов патрульной эскадры, замечая, что подобные случаи были очень распространены, — судя по всему, что мы видели на судне, на нем было много рабов. Но это надо было доказать. Хозяин дхоу, как обычно, говорил, что это его личные слуги, а в этом случае мы не имели права его задерживать. Надо было тщательно расспросить и тех, кого мы считали невольниками, и их хозяев, и моряков. Но они не понимали или делали вид, что не понимают нас, а мы не понимали их. Мы знали очень мало об арабской работорговле и о том, какими способами она ведется. Ведь усилия наших крейсеров были в это время направлены главным образом против американских и европейских кораблей, которые, как мы подозревали, занимались самой активной работорговлей. И мы ушли с арабского судна, как это делали уже не раз на других дхоу, ушли, оставив арабов удивленными, в состоянии восторженной благодарности и не понимающими, почему же мы все-таки не задержали их судно… Африканская и арабская работорговля велась чрезвычайно широко, но наши корабли как будто бы не замечали ее. Невольничьи дхоу шли совершенно спокойно, а английские патрульные суда месяцами плавали, не задерживая никого, так как искали только американские и европейские суда…» [101, с. 62, 63, 66, 67].

На всем протяжении восточноафриканского побережья патрулированием было занято не более семи кораблей. Просьбы капитанов патрульной службы об увеличении числа судов хотя бы до 10 или 12 были отвергнуты.

В первой половине XIX в. продолжалась работорговля островных колоний Великобритании и Франции, расположенных в Индийском океане. При дележе французских колоний после падения Наполеона англичане взяли себе Маврикий, Родригес, Сейшельские острова и еще несколько мелких островов. Реюньон был возвращен Франции и до 1848 г. назывался Бурбоном.

Англичане не были заинтересованы в развитии судостроения в Порт-Луи на Маврикии, но всячески поощряли возделывание сахарного тростника. После того как в 1825 г. были отменены ввозные пошлины на маврикийский сахар, т. е. ввоз сахара с Маврикия в Англию стал осуществляться на тех же условиях, что и вест-индского, на Маврикии по меркам этой страны начался настоящий сахарный бум. Увеличился ввоз невольников, главным образом через острова Ибо, Киримбо и побережье мыса Делгадо [374, с. 275–276]. Нередко для того, чтобы избежать возможной встречи с патрульными кораблями, неволь-пиков, купленных в Африке, высаживали на Западном берегу Мадагаскара, вели через весь остров, и с восточного побережья переправляли на Маскаренские острова. Запрещение работорговли фактически не отразилось на жизни Маскаренских островов. В XIX в. только Бурбон требовал 10 тыс. невольников в год, и плантаторы свободно покупали такое число рабов. Практически контрабандная работорговля не отличалась от «свободной» — никаких ограничений на куплю-продажу невольников колониальные власти не вводили. Если в 1820 г. за невольника платили 40–50 ф. ст., то в 1827–1828 гг. цена за одного раба доходила до 120 ф. ст. и все равно доходы плантаторов росли. С некоторым спадом в 1830–1833 гг. рост продукции плантаций продолжался до середины XIX в. Производство сахара возрастало: в 1825 г. — 10 869 т., в 1826 г. — 21244 т и, наконец, более 100 000 т в 1854 г.

Обелиск, поставленный к 150-летию отмены рабства на Маврикии, на месте высадки на остров первого раба-африканца 

Во время борьбы за запрещение работорговли и рабства в противовес тем, кто говорил, что в Англии наступит недостаток сахара, если начнется упадок вест-индских колоний, аболиционисты утверждали, что место Вест-Индии как «сахарных колоний» займет Ост-Индия. О Маврикии, как производителе сахарного тростника, современники практически не говорили, видимо не считая его соперником Вест-Индии. Но для Маврикия эта торговля имела очень большое значение. Например, в 1829–1835 гг. 70–79% маврикийского экспорта в Англию составляли продукты сахарного тростника [374, с. 135].

В начале 40-х годов XIX в. резко увеличилось число французских невольничьих кораблей. Французы, стараясь избегнуть обыска и визитов английских патрульных судов, еще раньше объявили о создании в своих колониях так называемой системы свободной контрактации. Особенное развитие она получила после 1843 г., когда английские власти запретили вывоз из Индии индийцев, которых, под названием «индийских кули», французы ввозили в свои колонии для постоянной работы на плантациях.

Африканец, согласившийся законтрактоваться, подписывал соглашение, которым объявлялось, что он согласен поехать работать во французскую колонию на какое-то установленное по контракту число лет. Хозяин стремился за обусловленные годы выжать из работника все возможное, не думая о его здоровье. Если африканец все-таки доживал до конца контракта, всегда находился предлог продлить срок его работы.

В Африке вербовка рабочих по этим соглашениям, по существу, также являлась работорговлей. Законтрактованных африканцев грузили на корабли насильно [27, т. 33, с. 352]. Африканцы, почти все не умевшие читать, не верили вербовщикам, пересказывавшим им содержание контракта. Кроме того, еще слишком свежи были в их памяти «подвиги» белых работорговцев. В итоге люди отказывались уезжать. Тогда французы обратились к вождям. Они давали им различные товары и в уплату за эти товары, как и в дни работорговли, вожди насильно приводили к кораблям захваченных ими людей.

Из Западной Африки законтрактованных африканцев увозили в Вест-Индию. Из Восточной их везли и в Вест-Индию, и на Мадагаскар, и в Реюньон, и в Носсибе, и в Майоту и в другие владения.

Французские торговые фирмы заключили соглашения с португальскими властями в колониях о доставке африканцев к побережью [27, т. 48, с. 1089, 1090, 1096, 1097]. Д. Ливингстон писал по этому поводу: «Его Величество Наполеон III думал восполнить недостаток рабочей силы на о. Бурбоне вербовкой свободных эмигрантов из Африки… Эта политика выливалась в достойную проклятия работорговлю».

«…Мы видели… целые каноэ, спускающиеся вниз по реке с закованными в цепи “свободными эмигрантами” из минганджа. Комендант Тете (Тете — португальский форт) с усмешкой заметил: “Теперь когда мы находимся под защитой французского флага, вы больше не можете вмешиваться в наши дела”» [52, с. 374,375].

В начале 1857 г. французские колониальные власти заключили контракт с известной фирмой Режи о поставке «свободных эмигрантов» во французскую Вест-Индию. В том же году английское правительство выступило с меморандумом о том, что вербовка так называемой свободной рабочей силы, практикующаяся французами, есть не что иное, как работорговля [39, т. 48, с. 1151–1152]. Англичане начали задерживать французские корабли с законтрактованными африканцами как невольничьи корабли.

В 1985 г. на Маврикии проходил симпозиум, посвященный стопятидесятилетию отмены рабства на островах Индийского океана. Премьер-министр Маврикия во вступительной речи говорил, что прямое рабство и последовавшая за ним контрактация африканцев это по сути своей одно и то же рабство. Современные исследователи согласны с учеными Маврикия и Мадагаскара [374].

Несмотря на то что англичане начали разрушать невольничьи фактории и станции, вывоз невольников не уменьшался.

В 40-х годах XIX в., когда уже были подписаны договор пяти держав о борьбе против работорговли и Ашбертонское соглашение Англии с США, и в Западной и в Восточной Африке вывоз невольников продолжался почти как в старое время неограниченной работорговли. Казалось, до многострадального Африканского континента никогда не дойдут призывы аболиционистов, никогда не добьются значительного результата патрульные эскадры… В 30–40-е годы в «Антиневольничьем репортере» из номера в номер печатались материалы, показывающие небывалый ранее вывоз невольников из Африки [183].

Томас Фауэлл Бакстон, известный английский аболиционист XIX столетия, сделал в это время следующие подсчеты.

Из Африки ежегодно вывозили невольников: с юго-восточного побережья — 15 тыс., из Анголы — 29 тыс., из районов севернее Эльмины — 30 тыс., с побережья Бенимского и Биафрского заливов — 140 тыс.

Первые три цифры Бакстон округляет до 75 тыс. и получает таким образом вывоз рабов из Африки в Америку, равный 215 тыс. в год. По подсчетам Бакстона, берегов Нового Света достигали 150 тыс. человек; не менее 65 тыс. погибали во время «среднего перехода». Мусульманскую работорговлю, т. е. вывоз рабов арабскими работорговцами из Восточной Африки, Т.Ф. Бакстон оценивал в 50 тыс. человек ежегодно. Таким образом, общий вывоз рабов из Африки, по подсчетам Бакстона, составлял не менее 200 тыс. человек [121, с. 59–70].

В 1844 г. Палмерстон утверждал, что в Америку ежегодно привозят от 120 до 160 тыс. африканцев. Такая оценка приближается к явно завышенным подсчетам Т.Ф. Бакстона, согласно которым в конце 30-х подов Африка в результате работорговли ежегодно теряла около 500 тыс. человек, включая и мусульманскую работорговлю.

По другим данным, например, парламентского комитета по делам работорговли, вывоз невольников был весьма различен в отдельные годы:

Ежегодно … Вывезено … Погибло в время «среднего перехода»

1810–1815 … 93000 … 13000

1815–1817 … 106 600 … 26 600

1817–1819 … 106 600 … 26 600

1819–1825 … 105 000 … 25 800

1825–1830 … 125000 … 31000

1830–1835 … 75 500 … 19 600

1835–1840 … 135 800 … 33 900

Дальнейшее резкое снижение вывоза невольников из Африки дано совершенно произвольно; непонятно также, откуда такая точность в подсчетах — до одного человека:

Годы … Вывезено … Погибло во время «среднего перехода»

1840 … 64 114 … 16 063

1841 … 45 097 … 11 274

1842 … 28 400 … 7 100

1843 … 55 062 … 18 765

Африканская действительность того времени могла разрешить только очень приблизительные, например как у Бакстона, подсчеты вывоза невольников. Несомненно другое — был прав тот свидетель работорговли, дававший показания в парламентском комитете, который сказал: «В настоящее время нет в мире более выгодной торговли, чем торговля невольниками-африканцами».

Таблица 5.
Соотношение кораблей и вооружения{5}
Год … Число кораблей … Число орудий

Английская эскадра

1843 … 14 … 141

1844 … 14 … 117

1845 … 20 … 180

1846 … 23 … 245

1847 … 21 … 205

1848 … 21 … 208

1849 … 23 … 155

1850 … 24 … 154

1851 … 26 … 201

1852 … 25 … 174

1853 … 19 … 117

1854 … 18 … 108

1855 … 12 … 71

1856 … 13 … 72

1857 … 16 … 84

Американская эскадра

1843 … 2 … 30

1844 … 4 … 82

1845 … 5 … 98

1846 … 6 … 82

1847 … 4 … 80

1848 … 5 … 66

1849 … 5 … 72

1850 … 5 … 76

1851 … 6 … 96

1852 … 5 … 76

1853 … 7 … 136

1854 … 4 … 88

1855 … 3 … 82

1856 … 3 … 46

1857 … 3 … 46


Согласно Ашбертонскому соглашению, американская патрульная эскадра прибыла к берегам Западной Африки в августе 1843 г. Руководство ею было поручено известному американскому военному моряку коммодору М. Перри. Соотношение кораблей и вооружения на них у английской и американской патрульной эскадр было следующее (табл. 5).

Американцы с самого начала борьбы Англии против работорговли, и особенно после ее настойчивых требований права на осмотр кораблей, не скрывали, что они расценивают эту борьбу как «хороший бизнес» для Англии. В свою очередь, будучи вынужденным послать военные корабли для патрулирования западноафриканского побережья, американское правительство решило использовать это обстоятельство для расширения своего влияния в Африке, надеясь, что удачно начавшийся эксперимент с созданием Либерии можно будет продолжить в другом районе континента. В инструкции Морского департамента США коммодору М. Перри, в частности, говорилось: «Как только будет возможно, Вы отправитесь с эскадрой, которая передается под Ваше командование, к берегам Африки. Вы должны будете оказывать защиту и поддержку американской торговле в этой части света и заниматься запрещением работорговли, постольку поскольку она проводится американскими гражданами и под американским флагом» [27; т. 32, с. 456–462].

Современные американские исследователи прямо говорят, что «борьба с работорговлей должна была быть для Перри вторичной и даже случайной целью». Основной целью было распространение влияния США в Западной Африке, торговая и колониальная разведка [328, с. 39, 133]. За два года пребывания Перри на посту командира эскадры был задержан только один американский невольничий корабль — бригантина «Ункас», еще не успевшая погрузить на борт рабов около Галлинас [328, с. 90]. Один корабль за два года — и это в то время, когда все очевидцы отмечали, что большинство невольничьих кораблей плавало под американским флагом.

Преемнику Перри, коммодору Ч. Скиннеру, было дано указание рассматривать борьбу с работорговлей как второстепенное поручение: «Права наших граждан, занятых в “законной” торговле в Африке, должны находиться под защитой нашего флага. Главная цель и основная обязанность, наших морских сил — следить, чтобы эти права граждан Америки не были под каким-либо предлогом ограничены…» [328, с. 39]. Скиннер больше следил за передвижением английских патрульных судов, чем за работорговцами. Разобравшись вскоре в положении в Западной Африке, американцы увидели, что о развитии какой-либо торговли, кроме работорговли, пока говорить нельзя. Правда, они с удовлетворением отметили, что большинство товаров, имеющих хождение на побережье, американского производства. И деятельность американских патрульных судов свелась, по сути дела, к защите прав граждан США и всех, кто плавал под американским флагом, т. е. защите и попустительству работорговли.

За 18 лет деятельности американской африканской патрульной эскадры было задержано всего 24 невольничьих корабля и освобождено 4945 рабов. За это же время английская патрульная эскадра задержала 595 невольничьих судов и освободила 45 612 рабов [284, с. 112]. Что касается 24 задержанных американцами кораблей, то, как ни странно это выглядит, очень похоже, что в основном это были суда, капитаны которых по многим Причинам предпочли, чтобы их захватили именно американские корабли.

С тех пор как у берегов Африки появилась американская патрульная эскадра, работорговцы — и те, которые только шли за рабами, и те которые, набрав полный «груз», уже спешили к берегам Нового Света, — в случае встречи с английскими и американскими патрульными судами предпочитали быть задержанными американцами. Для этого работорговцы спешно поднимали американский флаг. Почему?

Американский невольничий клипер «Найтингейл» (XIX в.) 

Прежде всего потому, что англичане не имели права останавливать корабль, следующий под американским флагом. Очень редко бывали случаи, когда какой-либо английский капитан, ревностно несущий патрульную службу, искренне желая покончить с работорговлей, задерживал корабль под американским флагом. Однако если не удавалось сразу доказать, что флаг фальшивый (а сделать это было нелегко, если на судне не было никаких документов, определяющих его подданство), то судно или приходилось отпускать, или, в случае его ареста, ожидать в дальнейшем раздраженной переписки между США и Англией на уровне министров иностранных дел о превышении полномочии командирами патрульных британских кораблей. Не в меру бдительный капитан получал соответствующее взыскание и при следующей встрече с кораблем, идущим под американским флагом, уже и не пытался его задерживать. В то же время невольничий корабль под флагом какой-либо страны, задержанный англичанами, подлежал конфискации и суду.

Кроме того, в США середины XIX в. многие продолжали считать работорговлю не только выгодным, но и почетным занятием. Эти американцы проклинали аболиционистов как изменников родины. Во многих штатах и городах Америки «аболиционист» было бранным словом. Из девяти морских министров США, занимавших этот пост во время существования африканской патрульной эскадры, шесть были представителями южных, рабовладельческих штатов, а из трех северян лишь один, Джордж Бэнкрофт, придерживался аболиционистских убеждений. Среди моряков патрульной эскадры также было много уроженцев южных штатов, людей, как правило, с расистскими взглядами. Командир эскадры в 1853–1855 гг. И. Мэйо сам был рабовладельцем [284, с. 91, 112–113]. Все эти люди, хотя и несли службу по борьбе с работорговлей, не только не видели преступления в занятии ею, но, наоборот, считали ввоз рабов на территорию США выгодным и необходимым делом для экономики страны. Отсюда их поведение в отношении невольничьих кораблей.

С 1820 г. участие в работорговле должно было караться в Америке смертной казнью. Однако ни один из 24 задержанных работорговцев казнен не был. В будущем лишь один человек, Натэниэль Гордон, подпал под действие этого закона и был повешен, но это произошло уже в 1862 г., когда у власти в США находилось правительство Авраама Линкольна.

Для общего отношения американцев того времени к работорговле характерно, что на тюрьму, где содержался Н. Гордон, было совершено вооруженное нападение с целью его освобождения. Во время казни вокруг виселицы была поставлена охрана, так как толпа хотела отбить Гордона у стражи, считая несправедливым и даже непонятным какое-либо наказание за работорговлю.

Если корабль шел под американским флагом и на нем не было африканцев, то, даже если он полностью был приготовлен для приема на борт рабов, патрульное американское судно, как правило, отпускало его. В этом случае американцы не старались установить, действительно ли перед ними американский корабль или под флагом США идет испанское или португальское судно, которое они при желании могли бы передать англичанам.

Если же на судне, которое шло под американским флагом и было задержано американским патрульным кораблем, имелись рабы, то капитан невольничьего корабля еще должен был представить доказательства, что это судно действительно американское. При этом командование патрульного судна всячески помогало капитану задержанного корабля скрыть американское гражданство. Если на корабле был поднят американский флаг, но капитан его предъявлял бумаги, из которых явствовало, что это судно бразильское, французское и т. д., то не требовалось никакой проверки, работорговец плыл дальше и, если не встречал английского патрульного корабля, благополучно выгружал свой «товар» в какой-нибудь стране на Американском континенте. Капитаны американских кораблей на виду у команды задержавшего их судна выбрасывали судовые документы за борт, дабы избежать признания их американцами. Сами командиры патрульных кораблей предлагали сделать это не в меру растерявшимся работорговцам, а затем или отпускали их, или задерживали такие невольничьи корабли, наполненные рабами-африканцами, как корабли «без флага и без документов» [27, т. 50, с. 721]. Это давало работорговцам возможность избежать суда или отделаться незначительным штрафом.

Понятно, что при таких обстоятельствах число невольничьих кораблей с американским флагом с каждым годом росло. С конца 40-х годов до конца Гражданской войны США занимали первое место в работорговле. Именно к этим годам можно отнести известное высказывание Уильяма Дюбуа о том, что работорговля «стала проводиться в конце концов преимущественно на капиталы Соединенных Штатов, на кораблях Соединенных Штатов, которые обслуживались гражданами Соединенных Штатов и плавали под флагом Соединенных Штатов» [326, с. 162].

Да и воистину было бы странно ждать действенной борьбы с работорговлей от страны, которая в это время сама, по выражению К. Маркса, была «рабом рабовладельцев» [216, с. 314]. В сенате США представители невольничьих южных штатов много раз поднимали вопрос об открытии работорговли. В 1857 г., например, в штате Южная Каролина был образован специальный комитет, который должен был добиваться открытия работорговли на основании того, что хозяйство хлопководческих штатов несло убытки из-за недостаточного «снабжения» рабами.

Кажется удивительным, но некоторые современные авторы, невзирая на многочисленные данные источников, пытаются показать, что после 1808 г. США действительно не занимались работорговлей и не ввозили невольников на свою территорию. Пи жалуй, наиболее категоричен в этом отношении Ф.Д. Картин [308]. (о ввозе невольников на территорию США до XIX в. см. гл. III). Картин, не объясняя, почему именно, считает, что после 1808 г. в США, включая Техас, ежегодно привозили 1 тыс. человек. Получается, что в течение 1808–1861 гг. к берегам США приставало ежегодно лишь три-четыре невольничьих корабля (именно такое количество судов, а то и один-два корабля перевозили в то время 1 тыс. рабов). Таким образом, Картин получает за 1808–1861 гг. 54 тыс. ввезенных в США невольников. Общая цифра ввоза рабов в США за все время работорговли устанавливается Картином в 399 тыс. человек, что, но его подсчетам, составляет приблизительно 4% общего числа африканцев, ввезенных в Новый Свет.

В то же время Картин считает, что в XIX в. очень много рабов ввезли на Кубу. Здесь он принимает за достоверные самые высокие цифры ввоза невольников на Кубу из всех имеющихся в различных источниках. Получается, что основными рынками покупки рабов в XIX в. были Куба и Бразилия, а США, запретив в 4808 г. работорговлю, действительно почти прекратили ввоз невольников.

Эти утверждения не соответствуют исторической действительности. До 1862 г., когда рабство было отменено правительством Линкольна, США вслед за Бразилией были крупнейшей рабовладельческой и работорговой державой. После 1808 г., когда США официально запретили работорговлю, сведения о высадке рабов на побережье страны почти отсутствуют. Это действительно так, и поэтому Картин и другие исследователи формально правы, утверждая, что после 1808 г. ввоз рабов в США из Африки был прекращен. Они признают, что США продолжали оставаться страной-работорговцем, но якобы только в том смысле, что судостроительная промышленность США строила лучшие в мире невольничьи корабли, что американские предприниматели финансировали невольничьи экспедиции и т. д. Американские исследователи не скрывают, что в середине XIX в. 9/10 всех кораблей, занятых в работорговле, были американскими [98, с. 229]. Потребность же в рабах, утверждают они, покрывалась за счет естественного прироста невольников и внутренней работорговли США, под которой подразумевалась продажа молодых невольников в тех штатах, которые в середине XIX в. специализировались на разведении (другого слова, пожалуй, не подберешь) рабов, африканцев по происхождению, и в большом количестве вывозили их в соседние штаты.

Как же обстояло дело на самом деле? Несомненно, импорт «свежих» невольников в США из Африки продолжался. Побелите шествие «короля-хлопка» в южных штатах требовало тысяч новых рабочих рук. В то же время официальные круги США не любили афишировать конкретные нарушения принятых в стране законов о работорговле.

Надо поэтому различать работорговлю, которая велась на кораблях с американским флагом руками американских и неамериканских моряков, от работорговли — ввоза африканцев на землю США. В отношении первой имеется бесчисленное число свидетельств, о которых говорилось выше. В отношении второй — высадки невольников для продажи на землю США — имеются, как правило, весьма осторожные высказывания современников.

Мы не будем ссылаться на работы аболиционистов, где собран большой материал о контрабандной работорговле американцев, так как аболиционистов нередко обвиняют в преувеличении размеров и ужасов работорговли (хотя работорговля была настолько ужасной, что не нуждается в преувеличении). Вот свидетельства современников работорговли.

Американский президент Мэдисон в 1816 г. говорил, что, несмотря на запрещение доставки невольников в США, работорговцы «ведут ее через иностранные порты и тайно ввозят рабов в США через пограничные гавани и территории» [97, т. 1, с. 577]. Невольничьи корабли входили даже в устье Миссисипи и ночью высаживали рабов на берег. В эти же годы с английских кораблей, патрулировавших вдоль берега Африки с целью задержания невольничьих судов, поступали донесения о большом количестве американских невольничьих кораблей, которые шли от Африки к побережью США с полным грузом рабов [27, т. 8, с. 39, 411.

В отчетах американского сената неоднократно указывается, что члены сената отказываются от обсуждении заявлений и петиций, где говорится о продолжении работорговли и требуется отмена рабства. Материалы этих петиций, таким образом, остаются неизвестными читателю. Однако из выступлений в сенате следует, что в 1817–1818 гг. не менее 13 тыс. невольников контрабандно свозилось в южные штаты, особенно в Луизиану [42, с. 11–12]. В 1823 г. в палате представителей один депутат утверждал, что 15 тыс. невольников ежегодно ввозятся в южные штаты через испанские колонии [42, с. 1153].

Английский консул на Кубе Тарнбал писал в 1839 г., что в последите годы много рабов вывозят с Кубы в Техас. По наблюдениям его и еще некоторых европейцев, живущих на Кубе, этот реэкспорт достигал 15 тыс. африканцев в год [102, с. 148–149].

Между тем современные исследователи работорговли вообще не принимают во внимание ввоз невольников в Техас, ибо, по их мнению, он был настолько мал, что не имеет значения при определении общих цифр ввоза рабов в США. Тарнбал говорит также «о подозрительных берегах» Техаса, Луизианы, Алабамы и Флориды, где, по его мнению, шла высадка и продажа рабов, доставляемых из Африки [102, с. 158]. Рассказы очевидцев подтверждали предположения Тарнбала. Работорговцы Нового Орлеана, где был один из крупнейших невольничьих рынков в США, держали постоянную связь с работорговцами Кубы. Кубанские невольничьи суда подходили к американскому берегу, где встречались с местными работорговцами, выходившими им навстречу в больших лодках. Невольников перегружали на лодки и затем, поднявшись немного вверх по Миссисипи, продавали плантаторам Луизианы [266, с. 26].

В американском сенате рассматривалось много дел о якобы незаконном задержании невольничьих кораблей вблизи американских берегов, а в 1856 г. в сенате поставлен вопрос об «открытии» африканской работорговли, ибо плантаторам, несмотря на активную «внутреннюю» и контрабандную торговлю рабами, тало не хватать невольников (42, с. 123].

В 1861 г. в одной из статен о Гражданской войне в США К. Маркс писал: «Как во внутренней, так и во внешней политик?. Соединенных Штатов интересы рабовладельцев служили путеводной звездой». И далее: «20 августа 1869 г. Ст. А. Дуглас сам заявил в американском сенате: за последний год негров из Африки ввезено больше, чем за какой-либо другой год, даже по сравнению с тем временем, когда работорговля была еще разрешена законом; число ввезенных за последний год рабов достигает 15 000» [219, с. 342].

Один из советских американистов определяет ввоз африканцев на территорию США в XIX в., исследуя данные американских переписей. Он пишет: «Поскольку в американских цензах имеются более или менее точные сведения о количестве рабов, то, учитывая естественный прирост, можно примерно определить число ввезенных из Африки невольников. Размеры их ввоза до начала 40-х годов XIX в. представляются в следующих приблизительных цифрах: 1808–1820 гг. — 60 тыс., 1820–1830 гг. — 50 тыс., 1830–1840 гг. — 40 тыс. Это значит, что до 30-м годов XIX в. в США ввозилось в среднем ежегодно 5 тыс. рабов. В 1850–1860 гг. африканская работорговля фактически осуществлялась без каких-либо ограничений. В течение указанного десятилетия в США было ввезено не менее 70 тыс. африканских негров» [210, с. 89–90]. Можно привести также данные американского исследователя Говарда, который считает, что в 1857 и 1858 гг. в США ввозилось около 6 тыс. африканцев ежегодно, а в 1859 и 1860 гг. — по 11 тыс. в год [372, с. 57].

В те годы в США было очень просто зафрахтовать корабль для работорговли и тут же нагрузить его товарами для нее, хотя обычно суда шли на Кубу, там получали товары для обмена на рабов и отправлялись в Африку. Между работорговцами Кубы и США существовали тесные деловые связи, они совместно организовывали невольничьи рейсы.

На Кубе капитан-американец «добрал» команду. «Кроме капитана и его двух помощников на борт корабля приходит мрачный, болезненного вида испанец. Его обычно зовут дон Хозе или дон Кто-нибудь еще, и каждая черточка его лица говорит о частых путешествиях в Африку. Это тот человек, который в случае захвата судна американскими патрульными кораблями поднимет на корабле испанский флаг, предъявит вторые корабельные документы (испанские, а не американские) и будет представлен как капитан-испанец. Ранним утром, — пишет тот же автор, — корабль отплывает. Над ним гордо развевается американский флаг — эта прекрасная эмблема свободы для всех угнетенных. И судно, подгоняемое бризом, спешит. Оно спешит выполнить свою миссию, ужас и жестокость которой мое перо не в силах описать» [98, с. 221, 223].

Рабов, доставленных из Африки, высаживали на небольших островках около Кубы, где и начиналась продажа. Капитан-американец вел пустой корабль в Гавану.

Принимая во внимание все сказанное выше, можно утверждать, что только в течение 1808–1860 гг. в США было ввезено, по самым скромным подсчетам, не менее 300–500 тыс. рабов из Африки или реэкспортировано из различных районов Нового Света, в том числе и с Кубы. Вспомним, что У. Фостер тоже утверждал, что не менее 500 тыс. работников было доставлено в США в результате контрабандной работорговли.

Рассмотрим кратко вопрос о работорговле Кубы в XIX в.

По окончании системы асьенто в 1789 г. ввоз рабов на остров стал возрастать с каждым годом. После запрещения работорговли Англией, США, а затем и другими странами Куба наряду с Бразилией в течение нескольких десятилетий оставалась местом открытой и неограниченной продажи рабов.

По данным кубинских ученых, с 1790 по 1880 г., когда на Кубе было отменено рабство, на остров было высажено 900 тыс. невольников. Эти цифры примерно совпадают с теми, которые приводят современные американские исследователи, хотя Д. Мюррей [409, с. 1491 не соглашается с методами подсчета Картина и утверждает, что за все время работорговли на Кубе было высажено не более 801 800 невольников. Вместе с тем о подсчетах Эймиса, который писал, что с 1512 по 1865 г. на Кубу было доставлено «всего» 527 828 рабов, сейчас и не вспоминают [263, с. 269]. Будем надеяться, что дальнейшие исследования кубинские ученых позволят более определенно говорить о кубинской работорговле.

Нет сомнения, что Куба в XIX в. была крупнейшим рынком рабов-африканцев. В эти годы Гавана была типичным городом-работорговцем. Она принимала и отправляла ежегодно громадное число невольничьих кораблей, отплывавших к Африке под флагами США, Бразилии, Испании и т. д. Здесь же происходила перепродажа и продажа новых невольничьих судов, построенных на верфях городов США. Здесь заключались различные сделки на поставку и продажу невольников.

Фактически в XIX в., особенно в середине столетия, Гавана наряду с Рио-де-Жанейро была крупнейшим портом Нового Света, где легально производилась высадка и продажа привезенных из Африки рабов. И все же вот что сообщали из Гаваны члены «смешанных комиссий» по борьбе с работорговлей. (Их рассказы хорошо показывают, с какими трудностями связано изучение работорговли XIX в.) В Гаване было принято при подходе невольничьего корабля поднимать на башне замка Эль-Морро у входа в бухту города специальный флаг, что означало: «идет корабль из Африки». «Корабль из Африки» и «невольничий корабль» были однозначными понятиями, так как никакой другой торговли с Африкой, кроме работорговли, Куба тогда не вела. В 30-х годах XIX в. этот обычай был отменен. Прибытие невольничьего корабля никак не выделяли. Затем было запрещено публиковать в газетах названия невольничьих судов, отплывающих в Африку за рабами и прибывающих оттуда с «живым грузом». Вскоре названия невольничьих кораблей и какие-либо сведения о них перестали заносить в регистрационные книги. Наконец, властями было разрешено (конечно, неофициально) невольничьим кораблям уходить из Гаваны ночью, что категорически запрещалось другим судам под угрозой обстрела кораблей пушками форта Эль-Морро [263, т. 25, с. 115].

Этот рассказ относится к стране, которая в то время еще легально занималась работорговлей и не принимала каких-либо законов, ограничивающих ввоз рабов. Можно представить, как тщательно скрывалась высадка на берег невольников, например в США, где формально работорговля по закону каралась смертной казнью.

Но сколько рабов из высаженных на острове оставалось работать на плантациях Кубы — неизвестно. Еще с тех давних пор, когда через Атлантический океан шли испанские каравеллы, нагруженные награбленными сокровищами Нового Света, Куба была местом встречи кораблей и перевалочным местом товаров, шедших из Старого в Новый Свет и обратно.

Так же как раньше Ямайка, Куба в XIX в. стала центром перепродажи привезенных из Африки рабов. Покупка невольников на Кубе работорговцами из США и других американских стран значительно сокращала путь невольничьего корабля. Капитан мог спокойно, не торопясь, купить невольников, не опасаясь встречи с патрульными судами. Кроме того, значительное число невольников, как и в XVIII в., перевозили с Кубы на обычных торговых кораблях, которые могли избежать досмотра, а в случае задержки капитан всегда мог выдать купленных невольников за своих рабов или предъявить заранее приготовленные документы о перевозке невольников из одного штата в другой, что в США разрешалось законом.

Так, некоторые исследователи говорят, что известное увеличение ввоза невольников на Кубу после 1835 г. произошло не потому, что надо было возместить число рабов, погибших на острове от эпидемии холеры, как это обычно утверждается, а потому, что в это время резко возрос реэкспорт невольников с Кубы в США.

В отчетах американского сената есть материалы о неоднократной задержке невольничьих и торговых кораблей, вышедших с Кубы по направлению к побережью США. Суда задерживали британские патрульные корабли. Жалобы капитанов на «незаконную» задержку их кораблей всегда находили горячее сочувствие у депутатов сената, их петиции тщательно изучались.

С Кубы африканцев перевозили не только в США, но и в Бразилию и в другие американские страны.

Таким образом, будет неправильно занижать ввоз рабов в США в XIX в. в целом, а также отрицать доставку невольников в США непосредственно из Африки. США были в XIX столетии крупнейшим работорговцем — это доказывается фактами.

Не стараясь доказать, что на Кубу в XIX в. ввозили рабов меньше, чем указывают кубинские и американские исследователи (в нашем распоряжении нет материалов по этому вопросу), мы считаем необходимым отметить, что в XIX в. Куба была крупным центром перепродажи рабов. При оценке ввоза рабов на Кубу и в США следует принимать во внимание реэкспорт рабов с Кубы в США, который достигал в некоторые годы значительных размеров: до 10 тыс. и более невольников.

* * *

История аболиционизма США не входит в тему работы: это увело бы нас слишком далеко от работорговли в Африке и непомерно расширило бы объем книги. О борьбе за отмену рабства африканцев в США написано много хороших книг [329]. Это история борьбы мужественных и сильных духом людей, которые искренне хотели видеть свою страну свободной от рабства. Они шли к цели самыми разными путями. Аболиционисты — члены сената США выступали за признание «негров» людьми равными белому человеку, требовали отмены рабства в стране. Если перелистать тома отчетов заседаний сената, то и сейчас, столетие с лишним спустя, страницы запыленных толстых фолиантов станут горячими в ваших руках от накала борьбы, которая разыгрывалась в те дни в США. Пламенные страстные речи аболиционистов, не менее страстные, злые выступления рабовладельцев: быть или не быть рабству в США, считать чернокожего невольника человеком пли навечно определить ему в обществе место раба, существа от рождения по своему умственному развитию недоразвитого по сравнению с человеком белой расы…

Одни аболиционисты взывали к правительству, требуя законодательным порядком отменить рабство в стране. В США было создано много различных обществ по борьбе с рабством. Например, в Филадельфии, известной своими антирабовладельческими традициями, в 1833 г. было образовано Американское антиневольничье общество.

Другие американцы переходили от слов к делу, освобождали своих рабов и призывали других сделать то же. Третьи входили в ряды тех, кто «обслуживал» знаменитую «подземную железную дорогу», по которой невольников переправляли из рабовладельческих штатов на север США или в Канаду. Ежегодно не менее тысячи человек становились свободными благодаря этой организации. Участники ее — и белые и черные — рисковали жизнью, так как рабовладельцы яростно ненавидели всех, кто был с ней связан, и обнаруженного ждала жестокая расправа.

В США издавалось большее число книг, статей, авторы которых выступали против рабовладения, пропагандировали аболиционизм.

Вспомним некоторых из них.

Ричард Хилдрет. В 1836 г. была опубликована его повесть «Раб, или Записки Арчи Мура», которая затем легла в основу романа «Белый раб». «Белый раб», получивший широкую известность и в северных штатах и на Юге, написан как мемуары бывшего невольника квартерона Арчи Мура, случайно получившего хорошее образование. А. Мур умом, широтой кругозора, мужеством далеко превосходил окружающих его «белых», но они, как правило, видели в нем лишь бывшего раба…

Генри Д. Торо. Писатель и общественный деятель. Один из немногих американцев, открыто выступавших в поддержку Д. Брауна. «Весть о восстании Джона Брауна, — говорил Г. Торо, — лучшая новость, которую когда-либо слышала Америка». Он давал убежище в своем доме неграм из отряда Д. Брауна, помогая им после подавления восстания перебраться в Канаду. Большую известность в США, а затем и в других странах получил написанный в 1849 г. памфлет «Рабство в Массачусетсе».

Герман Мелвилл известен нам сейчас в основном как автор знаменитого «Моби Дика». В своих книгах Мелвилл неустанно обличал современный ему колониализм и рабство африканцев. Так, в романе «Марди», написанном в 1849 г., под названием Вивенци выведены современные ему США. Мелвилл рассказывает, что у Храма Свободы в Вивенци были вывешены объявления о награде за поимку убежавших невольников, а флаг в Храме Свободы поднимал человек в ошейнике и с красными рубцами на спине от перенесенного наказания. «Другие слуги, тоже в ошейниках, — пишет он, — входили и выходили из Храма…»

Осуждая расизм и рабство, Мелвилл за несколько лет до ее начала, предсказывал Гражданскую войну в США.

Ральф У. Эмерсон. Неоднократно выступал против рабства, требуя дать невольникам свободу «вместо цепей, позора и лохмотьев». В стране стала широко известна его речь, произнесенная в годовщину освобождения невольников в Британской Вест-Индии. Эмерсон высказывался публично в поддержку Брауна, никогда не отказывался от выступлений на многочисленных аболиционистских митингах.

Джон Г. Уиттиер. Известен прежде всего как автор памфлетов и статей, направленных против рабства. В Конкорде после одного из выступлений на аболиционистском митинге сторонники рабства стали бросать в него камни и пытались схватить, чтобы линчевать. Д. Уиттиер был вице-президентом аболиционистского общества Новой Англии. Он был другом Г.У. Лонгфелло, Перу Уиттиера принадлежат стихотворения, где он, как и Лонгфелло, описывал страдания невольников. Это, например, «Невольничьи корабли», «Рабы на Мартинике».

Генри У. Лонгфелло, пожалуй, самый известный поэт в Америке своего времени. Антиневольничьи стихи Лонгфелло живы до сего дня и пользуются заслуженным признанием и уважением во многих странах. «Очевидцы», «Сон невольника», «Невольники в черном болоте», «Квартеронка» и, наконец, грозное «Предостережение»:

«…Самсон, порабощенный, ослепленный,
Есть и у нас в стране. Он сил лишен,
И цепь на нем. Но — горе! Если он
Поднимет руки в скорби исступленной
И пошатнет, кляня свой жалкий плен,
Столпы и основанья наших стен, —
И безобразной грудой рухнут своды
Над горделивой храминой свободы».

Однако самой большой читательский успех выпал на долю Гарриэт Бичер-Стоу. В 1852 г. вышла повесть Гарриэт Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома». Современники говорили, что появление этой книги сыграло для аболиционистского движения большую роль, чем сотни пропагандистских брошюр или антиневольничьих митингов. Менее чем за год было продано 300 тыс. экземпляров книги — небывалое количество для того времени. Переведенная вскоре на многие языки, «Хижина дяди Тома», несмотря на некоторую сентиментальность, впрочем вполне понятную для литературы середины XIX в., несла читателям правду об ужасах рабства в США и до сих пор читается с неослабевающим интересом. «Хижина»… была инсценирована и поставлена во многих театрах США. Так, например, в Бостоне ставили 100 дней подряд, а в Нью-Йорке только в одном из театров — 160 дней.

Когда после выхода «Хижины дяди Тома» Бччер-Стоу стали обвинять в предвзятом отношении к плантаторам, в преувеличении жестокости рабовладельцев, она издала книгу под названием «Ключ к хижине дяди Тома» [119]. «Ключ» — сборник газетных и журнальных статен, рассказы очевидцев об условиях жизни невольников на юге США, о правах плантаторов-рабовладельцев. Это страшная книга, где словами самих американцев дано определение США как страны рабства, работорговли, расизма, необузданной узаконенной жестокости.

В 1858–1859 гг. в США, как первая молния приближающейся грозы, сверкнуло восстание Джона Брауна. Отзвуки его громом прокатились по США и другим странам. К этому времени в США уже 40 лет действовал закон, по которому работорговля каралась смертью, но ни один задержанный работорговец казнен не был. Под разными предлогами откладывалось рассмотрение их дел. Работорговцам помогали бежать из тюрем, а самые неудачливые, дела которых все-таки попадали в суд, отделывались штрафами и небольшим тюремным заключением. Когда же в стране нашелся человек, который от слов перешел к делу, с оружием в руках выступил против системы рабства, призывая к восстанию невольников, на него обрушилась вся государственная машина США, страны рабства и работорговцев. Немногим больше месяца понадобилось для того, чтобы осудить Джона Брауна и привести приговор в исполнение: 2 декабря 1859 г. его повесили.

В нашей литературе при рассмотрении отношения американских промышленников к работорговле в целом и к ввозу африканцев в США иногда несколько упрощенно трактуют позицию буржуазии Севера. То, что южные штаты были всячески заинтересованы в сохранении рабства и работорговли, общеизвестно. Менее известно, что среди буржуазии Севера, которая обычно представляется как нечто единое в своих аболиционистских стремлениях, также были весьма велики настроения в пользу сохранения и развития рабства и работорговли. Когда в 50-х годах XIX в. государственный секретарь США Сьюард потребовал от сената принять более действенные меры по контролю над работорговлей, он, к своему удивлению, увидел, что наиболее резко выступают против его предложения промышленные воротилы крупных городов Севера. «Корень зла, — говорил он впоследствии, — находится в наших больших промышленных городах, особенно, как мне кажется, в Нью-Йорке. Я должен сказать, что основное противодействие контролю над работорговлей шло не столько со стороны рабовладельческих штатов, сколько со стороны деловых кругов Нью-Йорка» [343, с. 167].

Нью-Йорк, ставший к середине XIX в. финансовой столицей страны, был и финансовым центром работорговли. Нью-Йорк почти также зависел от рабства южных штатов, как Чарлстон. Основным грузом, который везли купцы Нью-Йорка на восток, был хлопок, выращенный на плантациях Юга. Нью-йоркские дельцы снабжали деньгами плантаторов — они покупали хлопок и отправляли его за границу. На их же фабриках часть хлопка перерабатывалась в товары ширпотреба.

За 18 месяцев 1859 — 1860 гг. 85 невольничьих кораблей отплыли из Нью-Йорка [326, с. 179]. Их тоннаж был таков, что очи могли перевезти за один год от 30 до 60 тыс. рабов. К августу 1860 г. число невольничьих кораблей, отправленных в Африку с января 1859 г., уже насчитывало более сотни [343, с. 164].

В 1860 г. в лондонской «Тайме» был как-то задан риторический вопрос: «Что было бы с Нью-Йорком, если бы отменили рабство?» Нью-йоркская «Дейли Ньюс» ответила англичанам: «Корабли не вышли бы из доков; Уолл-стрит и Бродвей заросли бы травой и слава Нью-Йорка, подобно величию Вавилона и Рима, стала бы достоянием истории» [343, с. 4].

Даже современные исследователи истории работорговли признают, что прибыли от работорговли судостроителей Балтимора были огромными. В середине XIX в. они строили знаменитые прочные, необыкновенно быстроходные клиперы. Их можно было увидеть во всех морях и портах от Кантона до Петербурга. И нигде они не были известны лучше, чем в Африке.

«Число людей, занятых в нашей стране работорговлей, и сумма капитала, вложенного в операции, связанные с продажей невольников, превосходит наши способности к исчислению, — писал “Континентальный ежемесячник” в январе 1862 г. — Нью-Йорк — главный порт мира для работорговцев, Портленд и Бостон могут быть названы на втором месте. Работорговцы своей деятельностью сделали большой вклад в наше благосостояние, они связаны с самыми различными политическими организациями, и их банковские счета оказывали большое влияние на выборах в штатах Нью-Джерси, Пенсильвания и Коннектикут» [27, т. 53, с. 1440].

Только Гражданская война, отменив рабство, сумела покончить с работорговлей США. После избрания Линкольна президентом, уже в марте 1862 г. британскому правительству было сообщено, что США согласны подписать соглашение о праве взаимного осмотра около Африки и Кубы кораблей, подозреваемых в работорговле. Одновременно США подписали конвенцию, где перечислялись признаки невольничьего корабля, по которым его можно было задержать без рабов на борту, 11 июля 1862 г. эти договоры получили одобрение правительства США [27, т. 53, с. 1440]. В Сьерра-Леоне (во Фритауне), на мысе Доброй Надежды (в Кейптауне) и в Нью-Йорке были созданы смешанные англо-американские комиссии, которым, однако, действовать не пришлось, так как после окончания Гражданской войны работорговля США фактически прекратилась.

В середине XIX в. проблема работорговли была в центре внимания мировой общественности. Большой интерес к ней проявляла и передовая общественность России, где в то время была в разгаре борьба за отмену крепостного права. Рассказывая о работорговле, о рабстве, как тогда говорили «невольничестве» в США, русские писатели, как и раньше, проводили насколько это было возможно, параллели с Россией. Иногда это делалось открыто, иногда — иносказательно, но достаточно ясно, чтобы все было понятно даже и неискушенному читателю. Так, в кратком очерке истории работорговли «Отечественные записки» писали, что торговля невольниками-африканцами — это «скорбное и мрачное дело о рабстве миллионов людей, по одному образу с нами созданных, но долгое время лишенных всех прав человеческих, поставленных на одном уровне с бессловесными животными, даже ниже этого уровня» [197, с. 111].

Совершенно ясно, что это определение рабства африканцев можно полностью отнести и к положению русских крепостных.

Последствия работорговли для Африки сжато и четко сформулировал «Современник» в статье «Корабль-призрак. Нигриция»: «Требования невольников бывают гораздо обширнее, нежели всяких других произведений Африки, и потому еще, что европейские промышленники, извлекая существенные выгоды от позорного торга неграми, успели заглушить и даже вовсе уничтожить всякое в туземцах стремление к другим, более естественным торговым оборотам» [182, 1852, № 6, отд. 6, с. 198–218].

В русских журналах рассказывалось о том, что страны Европы и США продолжали участвовать в работорговле, хотя на словах и осуждали ее. В частности, в «Отечественных записках» сообщалось об участии Англии в контрабандной торговле невольниками и о «злоупотреблении американского флага».

В «Библиотеке для чтения» за 1834 г. печатали сообщения: «Новейшие известия об экспедиции Ландера. Общественность по берегам всей реки (речь идет о Нигере. В заметке говорится, что Нигер и Конго — одно и то же — С. А.) пришла в такое расстройство от торга невольниками, что главные места, как, например, Ибоэ, Атта, Фунда, стараются только ловить друг у друга людей и продавать их испанским и американским контрабандистам, а для взаимной защиты не существует никакого союза…». [190, № 4, разд. VII].

В другом номере «Библиотеки для чтения» можно было прочитать: «Остров Куба. Торговля черными невольниками, несмотря на трактаты с европейскими державами, производится здесь открытым образом…» [190, № 6, разд. VII].

Очень интересны статьи, где подвергалась критике политика церкви и различных христианских сект в отношении работорговли. «Не говоря уже о католической и так называемой протестантской церкви, которые не видели в рабстве ничего не совместимого с духом христианской религии, даже и те секты, предания которых, казалось бы, обязывали их к более гуманному взгляду на дело, держались в этом отношении совершенно пассивно. Пресвитерианцы, методисты, баптисты… не принимали никаких активных мер для исключения из среды своей рабовладельцев. Квакеры в этом отношении были несколько последовательнее. Но и в их среде протест против рабовладения появился довольно поздно. Не ранее как в 1727 г. общество квакеров в Лондоне решилось предать осуждению тех из друзей, которые занимались негроторговлею… К I860 г. секта эта очистилась от всякой солидарности с рабовладельцами» [203, с. 5–6].

В противоположность распространенному даже в наше время мнению о твердых аболиционистских настроениях и действиях Северных штатов в русской прессе сообщали, что в 30-х годах XIX в. «южные журналы громко взывали о немедленном истреблении “поджигателей”, “фанатиков” (т. е. аболиционистов. — С. А), грозя, по обыкновению, в противном случае расторжением союза… Негоцианты Севера, торговые интересы которых были в зависимости от дружественных отношений с Югом, требовали от своего правительства и общества заявлений непоколебимой верности союзу — другими словами, преследования аболиционистов. Южане знали свою силу, и это придавало им заносчивость. Будьте уверены, — говорилось в “Ричмондском Виге”, — что Север никогда не пожертвует своей выгодной торговлей с Югом, пока он может предупредить разрыв, перевешав какую-нибудь тысячу-другую агитаторов».

И далее приводились примеры расправы с аболиционистами в северных, антирабовладельческих штатах.

Так, «в Бостоне толпа купцов напала на женский аболиционистский митинг и разогнала его. Гаррисон (известный аболиционист тех лет. — С. А.), присутствовавший на этом митинге, искал убежища в лавке одного столяра, но его отыскали, влачили по улицам с веревкой вокруг тела и грозили, вымазав дегтем, осыпать его перьями, так что мэр города, чтобы спасти его от дальнейших насилий, принужден был заключить его в тюрьму» [203, с. 5–7].

Когда появились сообщения о подписании Россией, совместно с Англией, Пруссией, Австрией и Францией, Трактата об уничтожении торга неграми, то почти одновременно с опубликованием Трактата в русской прессе появились статьи о работорговле. Так, большая обстоятельная статья «Торг неграми в новейшее время» была опубликована в «Отечественных записках» (1842, т. XXIII, отд. 81 и небольшой обзор «Торг неграми» в «Москвитянине» [1842, ч. II, № 4]. В статьях рассказывалось, сколько до сих пор вывозится невольников из Африки, какому унижению и жестокому обращению подвергаются рабы-африканцы, и высказывалась надежда, что согласие России подписать Трактат послужит скорейшему окончанию позорного торга людьми.

В России долго и бурно дебатировался вопрос о сроках отмены крепостного права. В частности, надеясь оттянуть время освобождения крестьян, сторонники крепостничества писали, что русские крестьяне еще не доросли до освобождения, что сначала в условиях крепостного права их надо «подготовить» к получению свободы, дать возможность при «отеческом» внимании хозяев — «дорасти» до получения свободы и умения воспользоваться ею.

Фактически отвечая крепостникам, «Русское слово» опубликовало статью Э. Реклю «Антильские острова и Центральная Америка — будущая негритянская империя» [234]. В статье говорилось, что условия рабства приводят к вырождению и деградации африканцев-рабов. Казалось бы, в приводимом ниже отрывке Реклю анализирует только положение негров в США, но, по сути дела, содержание статьи давало отповедь российским крепостникам: «Мортон в своем знаменитом сочинении “Crania Americana” показал, что черепа негров, рожденных в Африке, имеют среднюю величину, превосходящую на 47 куб. см величину черепов американских рабов. Таким образом, несмотря на удивительную противоположность между цивилизацией Соединенных Штатов и варварством негров, живущих в больших лесах Гвинеи, африканцы, которых привозят в Америку, мало-помалу делаются тупее в умственном отношении, и их черепа уменьшаются в объеме. Рука хозяина опустилась на их голову и сделала ее похожею на голову обезьяны. Какое торжество для плантаторов! И в то же время какое возражение тем, которые хотели бы отдалить эмансипацию негров под тем предлогом, что, не будучи достаточно выучены, они не сумеют справиться сами с собою. «Надо прежде образовать негров, а потом уже освободить их! — повторяют эти люди наперекор друг перед другом, притворяясь в незнании того, что рабство порождает только развращение нравов и что только свобода может научить умению пользоваться свободою» [234, с. 39].

В том случае, когда современные расистские антропологические теории излагались в русских журналах, расистских выводов не делалось. Русские авторы не утверждали предопределенности африканцу быть рабом европейца, как часто писали в западных изданиях. Наоборот, высказывание известного русского журналиста В.А. Зайцева о том, что он не считает возможной равноправность европейцев и негров при совместном существовании, вызвало резкую отповедь «Современника», одного из самых передовых журналов России. М.Д. Антонович, крупный публицист того времени, писал в нем: «Отрицать возможность равноправия негров — значит отрицать возможность их свободы, значит утверждать неизбежность их рабства, значит сходиться во мнениях с американскими плантаторами» [182, 1865, № 1, отд. 2].

В 1857 г., через пять лет после появления в США, в приложении к журналу «Современник» была напечатана «Хижина дяди Тома» Г. Бичер-Стоу. Некрасов писал перед этим Тургеневу: «Открылась возможность перевести “Дядю Тома”. Я решился еще на чрезвычайный расход — выдаю этот роман даром при первом номере. Как скоро это было объявлено, подписка поднялась. Надо заметить, что это пришлось очень кстати: вопрос этот у нас теперь в сильном ходу относительно наших домашних негров».

Затем на страницах «Современника» появилась малоизвестная в наши дни повесть Г. Бичер-Стоу «Жизнь южных штатов» 1182, 1858, № 2–6]. Обе повести с беспощадным реализмом описывали жизнь чернокожих невольников в США. Они заставляли русского читателя задумываться над положением в собственной стране, где миллионы крепостных находились в условиях, очень сходных с жизнью рабов в Америке.

В третьем номере «Современника» за 1861 г. были напечатаны «Песни о неграх» Г. Лонгфелло из его цикла «Песни о рабстве». Перевел стихи известный русский писатель и поэт М.Л. Михайлов. Из-за явно обличительного антикрепостнического содержания цензура разрешила напечатать стихи только после обнародования Манифеста 19 февраля.

Вот строчки из стихотворения «Свидетели», — действительно, о какой стране речь? О Соединенных Штатах, Бразилии, России?..

«Есть рынки на нашей просторной
Земле, где людей продают:
Ярмо им вздевают на шею
И ноги им в цепи куют».

В сентябре 1861 г. Михайлова, который сотрудничал с Н. Чернышевским, арестовали — он участвовал в распространении и, возможно, в сочинении революционной прокламации «К молодому поколению», где резко критиковалось самодержавие. Над Михайловым был совершен обряд гражданской казни, после чего он был отправлен на каторгу, где умер в 1865 г. После его ареста переведенные им стихотворения Г. Лонгфелло распространялись в списках.

Одновременно с «Современником» некоторые из лонгфелловских «Песен о рабстве» напечатало «Русское слово». Там же появился перевод замечательного стихотворения Г. Гейне «Невольничий корабль». Перевод принадлежал перу В. Водовозова, известного русского педагога. Много лет он был преподавателем словесности, затем в 1866 г. его отстранили от преподавательской деятельности как «политически неблагонадежного». Вероятно, не случайно «Невольничий корабль» был напечатан в мартовском номере журнала за 1861 г. — в месяц опубликования указа об отмене крепостного права в России.

В 1847–1848 гг. в Египет по просьбе правительства страны для разведки золотых месторождений был командирован из России известный путешественник и писатель Егор Петрович Ковалевский.

По материалам этой экспедиции Ковалевский опубликовал большое исследование, вошедшее в золотой фонд русской африканистики [49]. Венгерский ученый Эндре Шик писал: «…чрезвычайно знаменательно появление в Петербурге в январе 1849 г. книги русского автора, содержащей также высказывания по поводу учения о “высших” и “низших” расах, которые не только опередили антирасистскую литературу того времени (не знавшего еще капитальных трудов Дарвина и Моргана, Маркса и Энгельса), но и на сегодняшний день не утеряли своей свежести и актуальности. Я имею в виду книгу Егора Петровича Ковалевского “Путешествие во Внутреннюю Африку”» [250, с. 127].

Ковалевский резко выступает против расизма по отношению к африканцам, с возмущением отвергает взгляд на африканцев как на «низшую» расу.

«Весьма я далек от того, — писал Ковалевский, — чтобы быть слепым защитником негров, но я защищаю человека, у которого хотят отнять его человеческое достоинство и выставляют, вместе с тем, все его пороки как неизбежную принадлежность народа покинутого, презренного; он менее виноват в своих пороках, чем другие, вполне сознающие их… Их дурные качества происходят решительно от внутреннего неведения» [49, с. 92–93]. И далее:

«Но отчего же этот жестокий жребий пал именно на негров? Не заключается ль причина этого глубокого унижения народа в нем самом, в том, что сами негры считают себя созданиями низшей породы, как будто отмеченными свыше цветом кожи, и покоряются своему рабству без ропота, как предназначенные к нему? Продолжительным сравнением племен свободных с племенами, покоренными чужеземной власти, мы убедились, что это не причина, а следствие постоянного их угнетения людьми другого цвета кожи» [49, с. 87].

Убежденным противником расизма был Н.Г. Чернышевский. Он считал, что возникновение расовых теорий объясняется стремлением колонизаторов оправдать и обосновать право на эксплуатацию африканцев, китайцев и т. д. Как бы продолжая мысли Ковалевского, Чернышевский писал: «Рабовладельцы были люди белой расы, невольники-негры; потому защита рабства в ученых трактатах приняла форму теорий о коренном различии между разными расами людей» [249, т. 3, с. 559]. «Мы убеждены, — писал он далее, — что негр отличается от англичанина своими качествами исключительно вследствие исторической судьбы своей; а не вследствие органических способностей» [249, т. 2, с. 183].

Н.Г. Чернышевский изучал вопрос о рабстве в США и предсказывал неизбежность открытой борьбы между Севером и Югом США. Он понял истинное значение восстания Д. Брауна и опубликовал в № 12 «Современника» за 1859 г. (т. е. почти одновременно с казнью Джона Брауна) брауновскую «Временную конституцию и постановления для народа Соединенных Штатов» (т. е. устав Военного общества для освобождения невольников). «Временная конституция» сопровождалась комментариями, где Н.Г. Чернышевский писал о восстании Джона Брауна: «По своему размеру случай этот вовсе неважен, но он многозначителен как первый в своем роде… Без всякого сомнения, борьба станет постепенно принимать новый характер, аболиционисты через несколько времени отмстят за первых мучеников Брауна, предводителя горстки людей, геройски сражавшихся в Гарперс-Ферри, и его неустрашимых товарищей» [182, 1859, № 12, с. 155, 158, 160].

Под непосредственным влиянием Н.Г. Чернышевского было написано несколько работ по истории рабства в США и истории аболиционистского движения. К ним относятся, например, статьи В.И. Обручева «Невольничество в Северной Америке» [182, 1861, № 3] и книга Г. Симоненко «Аболиционизм и аболиционисты».

В среде русской прогрессивной общественности всегда пользовалось большим уважением имя Авраама Линкольна. Поэтому с интересом и симпатией была принята читателем переведенная с немецкого языка книга М. Ланге «Авраам Линкольн и великая борьба между северными и южными американскими штатами в продолжение 1861–1865 гг.».

Примеров выступления русской прогрессивной общественности в защиту невольников в США против работорговли можно было бы привести очень много. Как и раньше, в XVIII и начале XIX в., передовая печать России выступала в защиту африканцев и рабов в США.


Глава VIII. СИСТЕМА ТОРГОВЛИ НЕВОЛЬНИКАМИ XIX в.

…Перед ними торговцы рабами

Свой товар горделиво проводят,

Стонут люди в колодках тяжелых

И белки их сверкают на солнце.

Николай Гумилев

Когда пытаешься рассказать о работорговле в Восточной Африке, то необходимо излагать далеко не всю правду, чтобы не подумали, что ты преувеличиваешь…

Давид Ливингстон

Работорговля XIX в. — контрабандный вывоз африканцев из Африки — по организации купли-продажи невольников во многом отличалась от работорговли предыдущих столетий. Прежде всего, вывоз невольников из Африки перестал быть легальным. Как следствие этого перестала действовать довольно четкая организация работорговли у предпринимателей и купцов Европы, которая существовала (см. гл. III), когда работорговля была одной из форм принятой и разрешенной торговли. Кроме того, в XIX в. различия между системой торговли на западном и восточном берегах Африки также были весьма велики.

В XIX в. работорговля на западном побережье превратилась почти исключительно в посредническую. Редко и в очень небольшом количестве невольников захватывали в прибрежных районах. Как правило, африканцев захватывали в рабство в глубине континента и оттуда после многократной перепродажи доставляли на побережье.

Африканцы-работорговцы не продавали невольников непосредственно европейцам или американцам. Исключением отчасти являлись торговцы Бонни и Калабара. Вся посредническая торговля на побережье сосредоточилась в руках небольшого числа крупных торговцев, в основном бразильцев, португальцев или мулатов.

Испанцев-работорговцев не было. В XIX в. испанцы специализировались на обслуживании невольничьих кораблей.

На всем западном побережье существовало всего несколько центров по продаже невольников — работорговля стала централизованной. Нелегальность, угроза захвата невольничьих кораблей военными судами не разрешали долгого пребывания невольничьих кораблей у берега и покупку рабов по одному-два человека, как это было принято раньше. «Торговля через замок» и «торговля с корабля» более не применялись. Рабов закупали большими партиями, время стоянки корабля у берега было сокращено до предела.

Европейцы и американцы — команды невольничьих кораблей — в захвате рабов не участвовали. Они приобретали тех невольников, которые были заранее куплены торговцем-посредником и находились в его фактории. Как и раньше, основным источником получения рабов были междоусобные войны и военные работорговые набеги на соседние племена.

«Я скажу не колеблясь, — заявлял Т. Кэнот, торговавший рабами на западном побережье в первой половине XIX в., — что три четверти всего количества пабов, вывозимых из Африки за океан, — военнопленные, жертвы войн, которые разжигает жадность нашей собственной расы» [71, с. 127; 27, т. 13, с. 35–36]. Продажу в рабство европейцам африканцы считали хуже смерти.

До сих пор о работорговле XIX в. в Западной Африке мы знаем лишь по рассказам работорговцев и редких путешественников, побывавших на побережье. Однако у нас почти нет свидетельств очевидцев работорговли во внутренних районах Западной Африки (не считая Анголы и Конго), кроме, пожалуй, автобиографических рассказов Вазы и Кроутера, захваченных в рабство еще в детском возрасте. Воспоминания эти были написаны спустя много лет, когда они уже стали взрослыми людьми. Их современникам казалось, что в этих произведениях ужасы и размеры работорговли преувеличены, тем более что работы создавались в разгар борьбы за запрещение работорговли и преувеличения могли быть сделаны в интересах аболиционистов. Но прошло немного времени и появились рассказы очевидцев работорговли в Восточной Африке, которые полностью подтвердили достоверность сведений Кроутера и Вазы, какими бы ужасными они ни были.

Вспоминает Сэмуэль Кроутер [60, с. 298–310]… Нападение отрядов работорговцев на город, где жила его семья, захват в рабство, разлука с родными и близкими, переходы невольничьего каравана от города к городу, перепродажа невольников от хозяина к хозяину… Кроутер рассказывает обо всем этом так, что читателю становится ясно, насколько были привычны для Африки тех дней подобные картины, насколько влияние, дух работорговли пронизывали всю африканскую действительность.

Капитан Троттер, участник нигерийской экспедиции Аллена и Томсона, спросил вождя, которому предлагалось заключить договор о запрещении работорговли, покупает ли он рабов для последующей перепродажи или для использования в своих владениях.

«Рабы, которых мы покупаем, — ответил вождь, — родом издалека. И, проданные нами, они тоже уходят далеко в чужие страны» [61, т. I, с. 217–218].

Жестокость и кровопролитность войн усугублялись тем, что у племен, торгующих рабами, всегда имелось огнестрельное оружие, у тех же, кто не торговал с европейцами, оно отсутствовало. Развитие торговли, успешные набеги за рабами усиливали могущество первых и обрекали на большие материальные и моральные потери вторых. Так продолжалось уже более трех столетий.

Кэнот вспоминает, как хозяин каравана невольников, доставив их в прибрежную невольничью факторию, объяснял торговцу, что рабов мало, потому что у его племени мало боеприпасов. «Подожди, — успокаивал он работорговца, — мы достанем патроны и порох, пойдем войной на соседей, захватим много пленных, и тогда твои бараки наполнятся рабами» [71, с. 95].

Кражи людей, набеги отрядов охотников за рабами на караваны, на небольшие города и деревни стали обычным явлением. Во время посещения Лэндерами владений алафина (30-е годы XIX в.) было опасно путешествовать даже по большим торговым путям. Не только одиноким путникам, но и вооруженным караванам подчас приходилось пробираться окольными дорогами 1211, с. 1731.

Отечественный исследователь Н.Б. Кочакова пишет о Нигерии: «Очень многие народы Нигерии оказались втянутыми в европейскую работорговлю. Сложилась система прямой и посреднической торговли невольниками, территория страны покрылась сетью невольничьих рынков, а также сухопутных и водных торговых путей из глубинных районов к побережью» [213, с. 98].

Такое же положение сложилось и во многих других районах Африки. Пути невольничьих караванов, как паутина, опутали континент.

В западной части Африки направление работорговли было одно — к Атлантическому побережью. К каждому населенному приморскому пункту, где имелись невольничьи фактории, шли дороги — водные, сухопутные, по которым везли и вели рабов. Направление дорог и даже само их существование часто скрывали от европейцев. «Ты не продашь рабов, — сказал капитан Троттер вождю, отказывавшемуся подписать договор о запрещении работорговли. — В устье реки стоят английские военные корабли. Испанцы не смогут прийти к тебе за рабами». Вождь засмеялся. И англичане, увидев у него много бразильских товаров, поняли, что, несмотря на блокаду побережья, испанские работорговцы находят пути и способы покупать невольников и снабжать товарами африканских вождей-работорговцев 161, т. I, с. 220–221].

Невольничьи караваны шли много дней. Они проходили через города и селения; в некоторых из них кипела жизнь, другие уже были опустошены работорговыми набегами. Например, в среднем течении Нигера самым крупным рынком была Рабба. Сюда приводили невольников из глубины Африки, здесь составлялись караваны, которые через земли йоруба шли к невольничьим факториям на побережье Бенинского залива. Другая дорога проходила южнее — от низовьев Бенуэ к Бонни. Еще одна шла от верхнего или среднего течения Бенуэ к невольничьим рынкам Старого Калабара. Дороги работорговцев йоруба вели непосредственно к побережью, и они продавали рабов или в таких старых работорговых центрах, как Видах, Иджебу, или в появившихся в XIX в. Бадагри и Лагосе.

Известен случай, когда хауса, родом из Кано, был продан европейцам в Лагосе. До этого он прошел через невольничьи рынки Кацины, Зарии, Илорина, Иджебу.

Пленных фульбе приводили на побережье различными дорогами. Нигер и Бенуэ были водными путями, по которым рабы доставлялись в такие невольничьи порты дельты, как Брасс или Боини.

Когда же сами фульбе шли за невольниками в районы, расположенные к югу от их собственной земли, они часто не уводили пленных с собой, а продавали их местным работорговцам. Переходя от торговца к торговцу, невольники достигали в конце концов Старого Калабара, где их продавали европейцам.

Проданные на невольничьих рынках в землях фульбе одни рабы, собранные в невольничьи караваны, начинали путь в Северную Африку, другие — к Атлантическому побережью.

Один африканец, родом из окрестностей Дуалы, был продан европейцам на Невольничьем Берегу. Работорговцы фульбе продали его йоруба и он переходил от торговца к торговцу, пока не попал в прибрежную невольничью факторию [60, с. 293; с. 190; 27, т. 10, с. 374; 61, т. 1, с. 239, 377–380; т. 2, с. 84–881.

Наиболее крупными пунктами вывоза рабов на западном побережье в XIX в. были (вдоль побережья с севера на юг) устье р. Понгас, Шербро, Галлипас (там близко друг к другу располагались невольничьи фактории в Сесто, Новом Сесто, Манна и другие), Видах, Порто-Ново, Бадагри, Бонни, Лагос. В 20–40-х годах XIX в. увеличилось число невольников на рынках Иджебу. Рабов продавали здесь и раньше. Так, португальцы покупали в этом районе невольников еще в начале XVI в. Но в XIX в., с распадом «империи Ойо» и увеличением в связи с этим междоусобных войн в Иджебу стали привозить так много рабов, что, наряду с соседним Лагосом, он приобрел значение международного центра работорговли [311, с. 100].

Португальцы покупали невольников в основном в Кабинде, Амбрише, Бенгеле, Лоапго, Луанде. Вывозили рабов также с островов Зеленого Мыса, из Ардры, Большого и Малого Попо и других мест.

Мы не будем рассказывать, как проходила торговля в каждом из этих мест, остановимся лишь на наиболее типичных из них.

Такие пункты вывоза рабов, как, например, Галлинас, Лаху, Сесто, Шербро, Манна, представляли собой невольничьи фактории, владельцами которых были крупные торговцы, как правило не африканцы по происхождению. Эти фактории возводились с согласия местных вождей и по прошествии недолгого времени превращались в «государства в государстве», оказывавшие большое влияние на окрестное население. В распоряжении работорговцев имелись европейские товары, которыми они расплачивались за продукты и другие товары, приобретаемые у местных жителей. На эти же товары выменивали невольников. Торговцы охотно давали товары в кредит, особенно когда это касалось покупки рабов. Постепенно соседние племена оказывались в полной зависимости от хозяев факторий.

Работорговцы устанавливали постоянные торговые связи с отдельными вождями — продавцами невольников. Например, вождь земель Кокелле (по одному из верхних притоков р. Сьерра-Леоне) из года в год доставлял рабов в фактории Галлинас в обмен на европейские товары.

Что представляла собой невольничья фактория в XIX в.?

Теодор Кэнот так рассказывает о сооружении своей первой собственной фактории: «Место я выбрал около самой линии прилива… Скоро был готов просторный двухэтажный дом, окруженный террасами. Вид из окон обеспечивал широкий обзор океана. Около дома по бокам располагались здания, где хранились необходимые припасы. Здесь же находились моя личная кухня, кухня, где готовилась пища для рабов, хижины слуг, мастерская и был сделан навес, в тени которого можно было отдохнуть во время дневной жары.

Все эти постройки были обнесены высокой стеной. Внутри по обе стороны от входа стояли длинные бараки для рабов — одни для мужчин, другие для женщин. На дверь каждого из бараков была наведена пушка. В фактории можно было одновременно держать 700 рабов…» [71, с. 310].

На Стенах фактории работорговцы часто устанавливали пушки — и для защиты от местного населения, и для подавления восстаний среди рабов, которые нередко случались, когда в фактории одновременно было собрано много рабов, а корабль за невольниками долго не приходил. Так, на стенах одной невольничьей фактории на берегу р. Понгас стояли 33 пушки.

Около Галлинас, Шербро, на побережье только что созданной Либерии, на побережье Анголы — всюду виднелись стены невольничьих факторий. Только в Галлинас их было в разные годы около десяти. Галлинас была крупнейшим пунктом вывоза рабов. В некоторые годы отсюда вывозили по 10–15 тыс. невольников. Здесь «действовали» крупнейшие работорговцы XIX в. Например, на всем западноафриканском побережье был известен Педро Бланко. Почти на каждом невольничьем судне, захваченном патрульными кораблями, находились рабы, купленные у него. К 1838 г., составив миллионное состояние, Бланко решил удалиться от работорговых дел. Но через несколько лет он снова вернулся в Галлинас. Его доставило в Африку американское судно «Эльсинор», нагруженное товарами для работорговли, и еще более десяти лет Педро Бланко продолжал заниматься старым ремеслом.

Невольничий караван в Конго (середина XIX в.) 

Достойным учеником и продолжателем Педро Бланко был уже упоминавшийся Теодор Кэнот. Его первая невольничья фактория, о которой шла речь выше, была открыта как своеобразный филиал фактории Бланко, и сначала Кэнот получал лишь «комиссионные» в количестве десяти рабов на каждую сотню, владельцем которой считался Бланко. Дела у «новенького» работорговца шли настолько успешно, что вскоре Кэнот уже мог начать собственное дело. В конце 30-х годов XIX в. англичане называли его самым крупным, активным и наиболее удачливым работорговцем в областях, населенных кру.

Педро Бланко спокойно кончил свои дни работорговцем. Т. Кэнот в конце концов был вынужден оставить работорговлю. Он стал мирным поселенцем в Либерии. О своей прежней «работе», по-видимому, вспоминал охотно — свидетельство этому его рассказы журналисту Т. Манеру. Крупные работорговцы Крнспо и Хермес, орудовавшие в Галлинас и Шербро, увидев в начале 50-х годов, что работорговля становится все более опасным делом, сами сдались англичанам. Их даже не судили, так как они доказали, что не являются британскими подданными.

До 1840 г. работорговцы беспрепятственно переправляли рабов на невольничьи суда, лишь наблюдая за движением кораблей патрульной эскадры. Местный телеграф — дым от костров — сообщал по побережью о появлении английских судов, об их возможном маршруте: среди команды нередко имелись сочувствующее работорговцам. Известны случаи, когда матросы с патрульных кораблей (даже британских) сбегали служить на невольничьи суда: там больше платили, и, кроме того, каждый член экипажа мог рассчитывать на дополнительный заработок от продажи невольников.

Когда были подписаны соглашения о признании корабля на основании его оборудования невольничьим, работорговцы перестали ожидать около побережья доставки невольников.

Их тактика изменилась. Корабль подходил к невольничьей фактории. Капитан или его старший помощник высаживались на берег, затем быстро выгружали товары, предназначенные для обмена на рабов. После этого судно сейчас же отплывало, торопясь уйти туда, где на побережье не было невольничьих фактории и, таким образом, было меньше шансов для задержки патрульными судами.

К назначенному дню корабль возвращался к фактории. Рабы были уже осмотрены, заклеймены (именно для этого и нужен был кто-либо из команды) и к приходу корабля полностью подготовлены к перевозке на судно.

Как сообщали английские моряки, перевозка рабов на корабль продолжалась четыре-пять часов [27, т. 52, с. 537].

Погрузка, как правило, происходила ночью, и к утру невольничий корабль был уже далеко от побережья, стремясь избежать таким образом встречи с патрульными судами, которые на далекое расстояние от берега не удалялись.

Фактории работали как конвейер. Ручьи невольничьих караванов стекались к побережью…

Современники рассказывали, что бывали случаи, когда работорговцы, приведшие караван невольников из внутренних районов Африки к какому-либо определенному пункту побережья, внезапно узнавали, что недалеко стоят корабли патрульной эскадры и покупка рабов здесь временно прекращена. Измученных, изможденных людей, в цепях, привязанных к рогаткам и длинным палкам, в темпе «марш-броска» вели по побережью к ближайшему, а иногда и еще к следующему селению или фактории, где их наконец покупал работорговец.

Вполне понятно, что именно Галлинас, расположенная под боком у Сьерра-Леоне, которая в то время считалась центром «свободы» в Западной Африке, стала одним из первых объекта особенно активных действий англичан, выступавших против работорговли.

В 1840 г. в Галлинас были разрушены невольничьи фактории. Около 850 бывших невольников были отведены в Сьерра-Леоне. Кроме того, как сообщали английские колониальные чиновники, местные вожди и торговцы Галлинас были освобождены от долговых обязательств работорговцам, по которым очи должны были доставить им в счет товаров, взятых в кредит, не менее 13 тыс. рабов [27, т. 30, с. 702].

Разрушая фактории, англичане рассчитывали, что в вожди и торговцы-африканцы, зависящие во многом от работорговцев, будут рады избавиться от их влияния. Но к середине XIX в. торговлей людьми занималось уже более десяти поколений африканцев. Прибыльность работорговли, кажущаяся легкость обогащения от продажи людей — жизнь в это время в Африке ничего не стоила — были столь привлекательны, что африканцы отдавали торговле людьми предпочтение перед другими видами торговли.

Таким образом, борьба англичан с работорговлей наталкивалась не только на сопротивление и контрабандную торговлю работорговцев и рабовладельцев Нового Света, но и на явное нежелание определенной части африканцев отказаться от прибылей купли-продажи невольников. Именно поэтому так быстро останавливались разрушенные англичанами фактории — интересы покупателей и продавцов совпадали.

Невольничьи фактории в Галлинас, сожженные в апреле 1840 г., были восстановлены уже в июне, и туда прибыл с товарами из Гаваны новый торговый агент.

В 1842–1843 гг. в Галлинас последовало новое разрушение факторий. Однако уже на следующий год английские колониальные власти доносили, что продажа рабов там возобновилась. В 1844 и 1845 гг. сообщали о небывалом вывозе невольников: были восстановлены все старые фактории, открыты новые. Работорговцы на виду у патрульных английских кораблей покупали на судах, идущих под флагами различных стран, товары, на которые выменивали рабов, и такие совершенно необходимые для работорговли товары, как наручники, цепи, кандалы и др. Расплачивались работорговцы по всему западному побережью за эти товары или чеками на европейские банки, или наличной звонкой монетой [27, т. 32, с. 131].

Что могли сделать моряки патрульных кораблей? Ничего. Ведь торговля товарами для работорговли не считалась работорговлей, это была так называемая законная торговля, и законом о запрещении вывоза невольников из Африки она не преследовалась…

В феврале 1849 г. фактории в Галлинасе снова были разрушены. Капитан Хотэм, руководивший операцией, обвинил вождей области Галлинас в том, что они нарушили договор 1840 г., что они снова занимаются работорговлей и разрешили работорговцам опять построить на землях своих племен фактории. В октябре 1849 г. в невольничьих факториях в Галлинас англичане освободили 1300 рабов и заставили подписать местных правителей договор, по которому последние еще раз обещали запретить работорговлю и развивать с англичанами «законную торговлю» [27, т. 38, с. 357, 390, 391]. В этом случае в понятие «законная торговля» не входили операции, относящиеся, к купле-продаже невольников.

Стремясь предотвратить возобновление работорговли, англичане вмешивались в междоусобные войны, добиваясь их прекращения, а захваченных пленных с той и другой сторон отправляли в родные деревни. Так, после одной из войн англичане угрозами и подарками заставили вождей Галлинас освободить 518 пленных [27, т. 40, с. 255].

Постепенно вывоз невольников из Галлинас уменьшался. Однако прекратился он лишь к концу 50-х годов, когда стала сокращаться работорговля почти на всем западном побережье.

В XVIII в. на западном побережье среди наиболее известных районов покупки рабов были Ардра и Видах. В XIX в. значение Ардры как центра работорговли упало. Ее место заняли Порто-Ново и Бадагри. Видах по-прежнему был крупнейшим центром продажи африканцев за океан и в XIX в. в течение 60 лет он оставался основным морским портом Дагомеи, через который вывозили рабов.

Вся торговля невольниками находилась здесь в руках нескольких купцов, которые за право заниматься ею платили большие суммы дагомейскому правителю. Европейцы же, как и раньше, за каждого купленного раба платили определенную, довольно высокую пошлину правительственному чиновнику. Кроме того, как этого требовали обычаи работорговли на всем побережье, надо было делать обязательные установленной величины подарки чиновникам, торговцам и некоторым лицам из обслуживающего персонала, например прачкам, носильщикам.

Нам неизвестно, какие суммы платили крупные работорговцы, фактически взявшие работорговлю на откуп у правителя Дагомеи. Имеются сведения, например, такого рода: двум рабам работорговца Франсиско Феликса Да Сузы было разрешено заниматься работорговлей. За это они были обязаны платить правителю ежегодно один — 2,5, другой 1,5 тыс. долл. (в каури) [77, с. 120]. Чем объясняется такая разница в суммах и как они вообще устанавливались, не указано. Трудно даже представить, какие суммы получал правитель страны от крупных работорговцев, через руки которых проходили в год тысячи невольников.

В Видахе бок о бок, ожесточенно, но мирно соперничая друг с другом, занимались работорговлей самые крупные и влиятельные работорговцы Западной Африки.

Первым среди них был знаменитый Джа-Джа — Франсиско Феликс Да Суза, вторым — Доминго Мартинес. Их имена были известны в трех частях света — Европе, Африке и Америке — судьба, выпадающая далеко не всем, даже действительно заслуживающим этого людям.

Родители Да Сузы были захвачены в рабство и вывезены в Америку. Он родился и вырос в Бразилии. Затем вернулся в Африку. Что было самым выгодным занятием в Африке в то время? Работорговля. И Да Суза стал работорговцем. Он знал несколько африканских языков и умел при желании держаться по-дружески с любым африканцем. «Африканец среди африканцев, европеец среди европейцев», — говорили про него. Стремясь не уронить свое достоинство перед белыми работорговцами, он построил себе в Видахе большой европейский дом, обставил его мебелью, выписанной из Парижа.

Вывоз рабов на Африки в Америку 

Все, встречавшиеся с Да Сузой, отмечали его ум, трезвую опенку политической ситуации, прекрасное знание состояния торговли и особенно, работорговли в Африке. С ним по различным вопросам советовался и, что еще важнее, следовал его советам правитель Дагомеи. Современники говорили, что у Да Сузы в стране фактически власть вице-короля [260, с. 50]. Через торговый дом Да Сузы были вывезены десятки тысяч невольников.

Среди сыновей Да Сузы были три преуспевающих работорговца. Старший представлял дела отца в Попо. Сам Да Суза предпочитал заниматься только работорговлей. Его сыновья начинали торговать пальмовым маслом. Впоследствии, когда работорговля была прекращена, торговля пальмовым маслом помогла семье Да Суза сохранить богатство и положение в торговых кругах.

Следом за Да Сузой, а иногда и рядом с ним называли Доминго Мартинеса, бразильца по происхождению. Возможно, Мартинес уступал Да Суза как работорговец, но он кроме торговли невольниками занимался еще в больших размерах торговлей пальмовым маслом.

Долгие годы он постоянно жил в Лагосе, где находилась его штаб-квартира по работорговым делам. В Лагосе он был самым крупным работорговцем. Кроме того, с 1820 г. он стал фактическим преемником Таммата [59, с. 83] — одного из крупнейших работорговцев Ардры и Видаха (в Видахе Мартинесу принадлежали несколько невольничьих факторий). В Порто-Ново помимо работорговли он занимал монопольное положение в торговле с европейцами пальмовым маслом. Отъезд Мартинеса из Лагоса отнюдь не был «уходом от дел». Он уехал в Порто-Ново, а затем поселился в Видахе — этой обетованной земле работорговцев XVIII–XIX вв.

Так же как и Да Суза, Мартинес пользовался расположением правителя Дагомеи, и последний неоднократно использовал его осведомленность в работорговых делах. После смерти Мартинеса англичане писали, что даже если кто-то и будет продолжать его дела, то по-настоящему заменить Мартинеса невозможно, так как трудно найти человека, равного ему по уму, опыту и организаторским способностям. Английские колониальные власти надеялись, что смерть Мартинеса приведет к уменьшению вывоза невольников на побережье Бенинского и Биафрского заливов.

Кроме этих двух самых крупных работорговцев в Видахе было еще много торговцев живым товаром, занимавших в какой-то мере подчиненное положение по отношению к Да Сузе и Мартинесу.

В XIX в. среди больших районов вывоза рабов следом за Галлинас и Видахом называли побережье Бенинского и Биафрского заливов. До середины XIX в., как и в XVIII в., сюда направлялись ежегодно не менее сотни, а иногда и больше Невольничьих кораблей, и ни один не уходил в Америку пустым.

Однако если в XVIII в. в устье каждой реки, на берегу любого заливчика могли быть, а часто и бывали невольничьи рынки, если около каждой деревни можно было купить похищенных людей, то в XIX в., как и на всем Верхнегвинейском побережье, продажа рабов сосредоточилась в нескольких местах, куда привозили рабов из ближайших районов. Это были Варри, Бонни, Старый и Новый Калабар и позднее Брасс.

Варри был основан племенами итсекири, Бонни, Новый Калабар и Брассиджо, которые когда-то занимались рыболовством, а потом предпочли рыболовству более выгодное по тем временам занятие — торговлю людьми. О Старом Калабаре речь уже шла в главе IV. В XIX в. работорговцы-эфик продолжали ловить людей, как писал в дневнике Антера Дуке, один из вождей Старого Калабара в XVIII в. Все эти «зародышевые государственные образования» [213, с. 99], которые в африканистике известны как работорговые города-государства дельты Нигера, были посредниками между европейскими работорговцами и африканскими. Кроме перепродажи рабов их торговцы занимались и прямым захватом невольников. Как справедливо пишет Н.Б. Кочакова, «экономика, строй жизни, само их существование определялись их местом посредников между европейскими работорговцами и африканскими народами, живущими дальше от побережья, у которых они покупали рабов…» [213, с, 99].

Современники писали, что торговцы этих районов ежегодно продавали не менее 20 тыс. рабов, 16 тыс. из которых были ибо. Д. Адамс писал, что за последние 20 лет (т. е. с 1800 г.) через Бонни было вывезено не менее 320 тыс. ибо. За это время 50 тыс. ибо были вывезены через Старый и Новый Калабар, т. е. не менее 370 тыс. ибо были переправлены в Новый Свет 159, с. 122, 129].

В Вест-Индии и Бразилии до сих пор имеются целые селения потомков рабов-ибо, где тщательно сохраняются обычаи предков. Кроме того, через Бонни было вывезено много рабов, происходивших из различных племен ибибио. Географически Бонни расположен так, что англичанам долгое время было трудно контролировать там деятельность работорговцев. Занимались работорговлей вожди и торговцы-африканцы. Крупных работорговцев европейского и американского происхождения не было.

В Бонни и в Калабаре работорговля фактически прекратилась только с началом колониальных захватов.

* * *

О работорговле в Восточной Африке, в отличие от Западной, осталось много свидетельств. Европейские путешественники, открывавшие Африку Европе, потрясенные увиденным, были очевидцами будней работорговли. Они видели караваны невольников, видели набеги работорговцев и страшные последствия этих набегов.

Арабская работорговля в Восточной Африке, как уже говорилось, не входит в тему данной работы. Однако в XIX в., когда невольничьи корабли европейцев и американцев все чаще появлялись у восточноафриканского побережья, немалое число невольников, захваченных арабами, попадало в руки европейских и американских работорговцев. Поэтому определенное количество материала о работорговцах арабского происхождения включено в эту главу.

Наиболее достоверные и подробные сведения о работорговле мы находим в работах Давида Ливингстона. Ливингстон, приехавший в Африку в 1841 г. как миссионер, стал всемирно известным путешественником и исследователем континента. О большим уважением относясь к африканцам, зная их жизнь и обычаи, он прошел по Африке многие сотни километров, не встречая враждебного к себе отношения. Ливингстон был убежденным противником расизма, считая всех людей равными независимо от цвета кожи. Он ненавидел работорговлю и, наверное, знал о ней больше, чем какой-либо другой европеец. В своих путешествиях по Африке Ливингстон видел работорговлю такой, какой она была в действительности, и в дневниках он оставил подробные, страшные по своей простоте, правдивые описания торговли невольниками.

«Наша экспедиция, — писал Ливингсгон, — была первой, которая увидела невольничество в его источнике и во всех его дальнейших фазах. Некоторые пытались утверждать, что так как торговля невольниками, как и всякая другая торговля, базируется на спросе и предложении, то она должна быть свободной Судя по тому, что работорговля вызывает так много убийств, составляющих ее существенную часть, то если ее считать отраслью торговли, туда же нужно отнести и убийство, удушение и разбой».

Капитан патрульного судна, которое полтора года крейсировал вдоль восточного побережья Африки, писал: «Многие думает, что работорговля ограничена почти исключительно западный берегом Африки. Однако восточное побережье мало отличается от западного. На каждого захваченного раба приходится около пяти убитых…» Такого же мнения был и Ливингстон [76, с. 114; 52, с. 373–374].

Вожди повсеместно продавали своих подданных!

Иногда рабов, освобожденных с невольничьих кораблей, спрашивали, где и при каких обстоятельствах их захватили в рабство. Большинство отвечали, что их схватили, когда они были недалеко от своей деревни, и, несмотря на отчаянное сопротивление, увели с собой [101, с. 183–186].

Рассказы путешественников и миссионеров, много лет проведших в Восточной Африке, говорят о том, что работорговля здесь, как и в Западной Африке, пронизывала всю жизнь африканцев, что она была ужасом для людей, но в то же время — и это было особенно страшно — к ней почти привыкли, она стала обычной неотъемлемой частью жизни.

Вот несколько отрывков из дневника Д. Ливингстона. Он не передает чьи-либо слова, а пишет только о том, что встречалось ему на пути, что он видел сам:

«…по дороге с нами шла из Кассандже партия туземных торговцев… Один из них вел на цепи восемь миловидных женщин…» [52, с. 281]. «Мимо наших дверей, — записал он как-то вечером, — прошло два человека с двумя женщинами, связанными цепью…» [51, с. 45]. В другой день в дневнике появилась такая запись: «Макололо очень любят оружие, и когда при нас проезжие мамбари предложили им 8 старых ружей, макололо взяли их в обмен на большое число мальчиков; эти мальчики не были их собственными детьми, а пленниками, принадлежащими к разным покоренным ими племенам. Я не знал ни одного случая, чтобы в Африке отец продал свое дитя…».

Ливингстон опровергает утверждения Дж. Спика, современного ему английского путешественника, о частой продаже детей работорговцам [51, с. 393, 394, 208].

Ливингстон рассказывает о таком страшном способе захвата рабов: иногда работорговцы-арабы приводят на рынок, начинают покупать продукты или где-либо в деревне занимаются обменов слоновой кости. Внезапно они «совершенно хладнокровно», по выражению Д. Ливингстона, начинают стрелять в толпу (если дело происходит на рынке) или в находящихся рядом людей. Затем, воспользовавшись паникой, хватают всех подряд — мужчин, женщин, детей — и уводят с собой. Если арабы начинают эту «операцию» не в месте обычной торговли, а где-либо, куда они не собираются возвращаться еще раз, они разрушают все и хватают всех людей, стараясь не пропустить ни одного человека. Непокорных и ненужных убивают на месте. Разграбленные дома поджигают. «Потом они идут в Занзибар, идут, называя себя торговцами», и ведут караван связанных людей, в отношении которых само собой подразумевается, что это купленные рабы. «Но среди этих людей, — восклицает Ливингстон, — нет ни одного раба. Это все свободные люди, схваченные жестокими убийцами и беспощадными разбойниками… Это не работорговля, это жажда крови и ловля свободных людей, многие из которых умрут, не достигнув побережья» [!05, с. 145–146]. У арабов-работорговцев было огнестрельное оружие, поэтому они везде и всегда были хозяевами положения. Путь невольничьего каравана освещался пламенем подожженных селений и полей, сопровождался стонами раненых, проклятиями захваченных в рабство. Путешественники рассказывали, что можно было идти несколько дней и не встретить ни одного уцелевшего дома.

Одним из известных племен-работорговцев были вайяу (в долине р. Рувумы). Когда прибывал караван с работорговцами из Килвы, то, как и повсеместно на западном побережье, купцы устраивали показ привезенных товаров, одновременно сообщая сколько и какие требуются им рабы. В ответ «старшины щедро угощают их, просят обождать и пожить в свое удовольствие: рабы для продажи будут доставлены позже. Затем вайяу совершают набег на племена манганджа, у которых почти совсем нет ружей, тогда как нападающие вайяу обильно снабжены оружием своими гостями с морского берега» [51, с. 60].

Хотя арабские купцы иногда шли только за рабами, но чаще бывало, что одновременно они покупали и слоновую кость. Слоновая кость продавалась и за товары, и за рабов, и подчас работорговцы, пока шел их караван, беспрерывно покупали рабов, потом выменивали на них слоновую кость, снова покупали невольников и т. д. К побережью слоновую кость несли рабы. Здесь работорговец получал двойную прибыль: он продавал и слоновую кость, и ее носильщиков. «Теперь уже не найдется ни одного куска слоновой кости, который был бы добыт законным и мирным путем, — писал несколько позже Г.М. Стенли. — Каждый малейший обломок такой кости стоит жизни мужчине, женщине или ребенку, за каждые пять килограммов сожжено жилище, из-за пары клыков уничтожалась целая деревня, а за каждые два десятка погибала целая область со всеми жителями, деревьями и плантациями» [56, с. 109].

Увидев приближающийся караван, а эти караваны достигали иногда размера в 1 тыс. человек, прохожие поспешно уходили с дороги. Одиночных путников даже поблизости от деревни часто ловили и уводили на продажу. Крики о помощи не помогали — никто не приходил, боясь тоже быть схваченным. То же, абсолютно то же, что и в Западной Африке!..

Работорговля и здесь вела к повсеместному увеличению междоусобных войн. Междоусобицы не прекращались нигде и никогда: война следовала за войной, набег за набегом. Пылали деревни, выжигались и вытаптывались посевы. В то же время Д. Ливингстон писал, что в некоторых районах перестали возделывать хлопчатник. «Зачем? — сказали ему. — Мы поймаем людей, продадим их и получим за них готовые красивые ткани…»

Когда было собрано достаточное число рабов, караван поворачивал к побережью. Страшен был путь невольничьего каравана к морю… Однако, по словам Стенли, он являл собой «обыкновенное в этой части света зрелище» [57, с. 88–89].

День за днем шла длинная вереница скованных мужчин, женщин и детей. И рабы и носильщики несли на головах грузы — слоновую кость, продукты, товары. Женщины, у которых на руках были дети, от ноши не освобождались. Если надсмотрщики видели, что женщине трудно нести двойной груз, ребенка убивали. У женщин и детей постарше связывали руки и привязывали их к одной цепи или веревке. Мужчинам сковывали руки, а шеи вставляли в рогатки — раздвоенные на конце толстые палки; концы рогаток были соединены железными болтами, привинченными с обеих сторон шеи поперек горла. Во главе каравана, посередине и сзади шли надсмотрщики; если караван был большой, его охраняли и по бокам. Хозяева каравана шли впереди. Во главе каравана несли знамя султана.

Вот как описывает один немецкий путешественник невольничьи караваны, виденные им в Восточной Африке: «Не меньшее зло, чем добывание невольников, составляет их доставка под конвоем… Без милосердия покидает торговец несчастных, которые не в состоянии идти далее…

…Подобно ходячим скелетам идут несчастные дети, мужчины и женщины, часто без самого необходимого прикрытия наготы. Выражение грязных лиц с глубоко впалыми глазами, выдающимися скулами и отпечатком голода и несчастья поистине ужасно. Бледно-серая кожа покрывает многочисленными складками кости, стягиваемые еще сухожилиями; колена и локти представляются самыми толстыми частями ног и рук; пустой живот отделен впадиною от вдвое толстого грудного ящика… Мы видели беременных женщин, которых, полумертвых от изнурения, горизонтально несли на голове двое мужчин и которые были до того тощи, что по острым углам и возвышениям маленьких членов ясно можно было видеть очертания младенца, еще живущего в их утробе.

Когда несчастные наконец приходят в гавань, то их сотнями упаковывают на тесные суда и отправляют на главный рынок, пожалуй на Занзибар. Счастье им, если благоприятные ветры ускорят переезд; горе, если он необыкновенно замедлится. Бедствие достигает тогда крайнего предела. Не один только голод и жажда и не крайняя неопрятность мучат их, но ужасная неизвестность относительно предстоящей судьбы» [48, с. 87–88].

Если караван достигал побережья во время южного муссона, невольников из Африки везли на Занзибар, в Сомали и Аравию. Северный муссон надувал паруса невольничьих кораблей, которые, нагруженные рабами, уходили к Коморским островам и Мадагаскару.

Когда Ливингстон достиг, если можно так сказать, центра Африки, где соединяются дороги, пришедшие в глубь континента с западного побережья и с восточного, он увидел, что и там во все стороны расходятся пути невольничьих караванов. Таким образом, правдивость рассказа одной африканки, купленной европейцами в Конго, о том, что она родом с восточного побережья Африки — оттуда, где солнце встает из моря, — вполне подтверждается свидетельствами Ливингстона и Стенли и других путешественников. Несомненно, что трансафриканская торговля вообще и невольниками в частности существовала ко времени путешествий Ливингстона уже долгие годы.

Все очевидцы работорговли в Восточной Африке единодушно утверждали, что основная масса невольников «добывалась» в районе Великих озер Африки, особенно на берегах озер Ньяса и Танганьика.

До середины XIX в. невольничьи караваны не доходили до области озер. Военный захват рабов и покупка их производились ближе к побережью. Конечно, какое-то количество рабов из приозерья попадало в руки арабов после перепродажи от торговцев к торговцам. Однако лишь во второй четверти XIX в. отмечается интенсивное продвижение арабов-работорговцев в глубь континента. Английские исследователи утверждают, что это было связано только с увеличением требований на рабов на восточном побережье со стороны европейцев. На западном побережье в это время, как считают, например, Р. Бичи, Р. Купленд, покупать невольников стало труднее вследствие упорной и успешной борьбы англичан против вывоза рабов. Поэтому увеличилось количество невольничьих кораблей у восточного побережья, поэтому стали идти глубже в Африку невольничьи караваны.

Вряд ли это могло быть определяющим моментом: на западном побережье в эти годы работорговля велась еще в очень широких масштабах. Скорее всего помимо указанной причины важно было, что в областях, лежащих ближе к побережью, уже истощились людские резервы.

Основной путь работорговцев с побережья шел от Килвы к оз. Ньяса. Вторая по величине невольничья дорога проходила от Багамойо через Табору к оз. Танганьика. В Уджиджи кроме слоновой кости стали продавать рабов [458, с. X].

В 50-х годах XIX в. невольничьи караваны стали регулярно доходить до оз. Ньяса. Арабы начали строить дхоу, на которых пересекали озеро и перевозили рабов.

В это же время изменился этнический состав рабов, которых англичане освобождали с невольничьих кораблей. Если раньше это были в основном представители племен, населяющих побережье, то теперь появились такие, язык которых на Занзибаре был неизвестен.

Главным работорговым портом на западном берегу оз. Ньяса стало Кото-Кото.

С этого времени и до окончания вывоза рабов не только в Америку, но и в страны Востока вся Восточная Африка превратилась r гигантское поле междоусобных войн, охоты людей друг на друга с единственной целью — захвата невольников.

В нашем распоряжении нет материалов о том, что на западном побережье Африки некоторые области обезлюдели в результате работорговли, хотя утверждения такие и встречаются.

В Восточной Африке работорговля была в основном в руках арабов — подданных султана Занзибара, португальцев и кое-где, в пределах португальских колоний, мулатов. Сами африканцы, особенно на побережье, не становились в Восточной Африке крупными работорговцами. Здесь африканцы были везде страдающей стороной. В глубине Африки их захватывали в рабство, чтобы доставить к морю и там продать. На жителей прибрежных районов арабы и португальцы смотрели как на потенциальных невольников, и при нехватке рабов в первую очередь подвергались разрушению селения африканцев недалеко от центров купли-продажи невольников.

В то же время во внутренних областях континента некоторые племена, как это было и в Западной Африке, превратились в поставщиков невольников арабским купцам. Так, профессиональными работорговцами стали яо [43, с. 25].

В отношении Восточной Африки имеются достоверные свидетельства о страшных опустошениях, которые оставляли работорговцы. Бывали случаи, когда полностью исчезало население какой-либо деревни [53, с. 113].

В одном из комитетов при палате общин английского парламента, который занимался сбором материалов о работорговле, очевидцам ее, в частности, задавали вопрос, знакомы ли они с сообщениями Ливингстона об ужасах работорговли и поддерживают ли они их. Все, кто был в Восточной Африке, подтверждали правдивость слов Ливингстона.

Один из них сказал: «Я видел, как однажды утром в течение двух часов были сожжены три деревни. На моих глазах из этих деревень работорговцы увели с собой сотни людей» [101, с. 297, 363–364].

Дж. Кирк, английский консул на Занзибаре, писал о полном разрушении от невольничьих набегов области Усамбара, о быстром возвышении Пангани, когда, став центром продажи невольников, Пангани начал в работорговле даже соперничать с Килвой. Он сообщал также о разрушении и обезлюдении области Мангао по дороге к оз. Ньяса [16, с. 2].

Другой английский консул на Занзибаре, С. Ригби, приводит слова индийца, много лет жившего в Килве: «Соседние с Килвой области, на расстоянии 10–12 дней пути, несколько лет назад были густо населены, сейчас они совершенно обезлюдели. Один араб, только что вернувшийся с озера Ньяса, рассказал, что он шел 17 дней от одного разрушенного селения к другому. Он не встретил ни одной живой души на землях племени миджана, а еще совсем недавно здесь было большое население» [413, с. 205].

Вот что видел Ливингстон, когда плыл по р. Шире вскоре после большого невольничьего рейда известного работорговца Мариано: «…ежедневно мимо нас плыли мертвые тела, а по утрам приходилось очищать колеса от трупов, которые ночью туда попадали. На протяжении многих миль все население долины было угнано Мариано, этим бичом страны, который стал снова тем же, что и был раньше, — крупным португальским работорговцем…

…Куда бы мы ни ходили, повсюду нам попадались человеческие скелеты… По склону, позади одного селения, в месте, где беглецы часто переправлялись через реку, идя с востока, была набросана целая куча трупов. Страдания одних были окончены под тенистыми деревьями, других — под выдающимися камнями на холмах, в то же время многие лежали в своих хижинах за закрытыми дверями…

Вид этой, буквально усыпанной костями, пустыни, которая всего 18 месяцев назад была густонаселенной долиной, навел нас на мысль, что уничтожение человеческих жизней в средние века, как бы оно ни было велико, все же составляет небольшую часть опустошения по сравнению с теми, которые причиняются торговлей рабами» [52, с. 287–288, 291–292, 296–297].

И как бы подводя итог всему, что он видел, Ливингстон с горечью пишет: «Если бы мы только могли дать полное представление об ужасах работорговли, хотя бы приблизительно указав количество человеческих жизней, которые она ежегодно губит! Мы уверены, что, если бы даже половина истины была рассказана и признана, чувства людей были бы так возмущены, что этой дьявольской торговле человеческим мясом был бы положен конец любой ценой!

Но ни мы, ни кто-либо другой не располагают необходимыми статистическими данными для такой работы…» [51, с. 260]. Торговля невольниками в Африке продолжается, каждый день сотни людей захватываются в плен, сотни погибают от рук работорговцев. «При теперешних темпах уничтожения населения вся страна скоро станет пустыней…» [52, с. 88].

Существующие источники не дают возможности определить, сколько невольников было вывезено из Африки в Новый Свет в XIX в. Эти подсчеты никогда нельзя будет произвести, и любая, даже самая приблизительная оценка будет совершенно произвольной.

Как и в предыдущие столетия, работорговля в XIX в. была меновой торговлей. Правда, к середине столетия несколько увеличилась доля звонкой монеты, которую работорговцы наряду с товарами требовали у покупателей, но в основном ассортимент товаров остался прежним: огнестрельное оружие, вино, табак, ткани, безделушки [285, с. 193–194].

Прибыли от работорговли также остались очень высокими. Цены на невольников в Новом Свете настолько повысились, что никакие убытки от встречи с патрульными кораблями или даже от возможной конфискации судна не пугали работорговцев. Один удачный рейс с лихвой покрывал убытки от одного-двух неудачных.

Теодор Кэнот сообщал, что от продажи партии рабов численностью 217 человек он получил чистую прибыль в 41438 долл. [71, с. 106–107]. Некий бразильский предприниматель, использовавший у себя труд рабов, в 30-х годах XIX в. утверждал, что работорговля в эти годы может приносить прибыль до 1000%.

Однако место работорговли в системе торговли Европы и Америки изменилось.

Производство товаров для обмена на рабов уже не имело большего значения для промышленности европейских стран, да и вся система треугольной торговли не приносила прежней прибыли. Трансатлантическая работорговля сыграла свою роль, и время ее уходило в прошлое.

Пришли новые времена, новые требования, появились новые рынки и покупатели. Уже не была так важна для европейских стран и продукция стран Нового Света. Товары, аналогичные вест-индским и американским, шли из Индии, Северной Африки.

В Восточной Африке, как мы уже говорили, вывоз рабов еще продолжался. Работорговцами были арабы, которые вывозили невольников в страны Востока. Поэтому говорить о том, что шло на смену работорговле, можно пока лишь по отношению к Западной Африке. Там на смену работорговле шла торговля товарами, производившимися в Африке и нужными для промышленности Европы. Африканцы, которые раньше были бы захвачены и проданы в рабство в Америку, теперь, формально свободные, занимались производством пальмового масла в дельте Нигера, возделывали арахис в Сьерра-Леоне, скоро должны были начать выращивать какао на Золотом Берегу и т. д.

Работорговля в Африке в XV–XIX вв. 

Количество «домашних» рабов, которое в эпоху работорговли почти не увеличивалось, теперь в некоторых районах довольно резко возросло. Это произошло там, где предприимчивые торговцы, часто в прошлом работорговцы, начинали заниматься производством экспортных культур. Каэтану, бывший португальский губернатор Бисау, занимавшийся весьма активно работорговлей, после того, как португальцы отменили рабство в своих африканских владениях, стал использовать труд невольников, которых теперь некуда было продавать, на плантациях арахиса [27, т. 37, с. 310].

В 1860 г. стоимость товаров, вывезенных с западного берега Африки, составила 3 млн. ф. ст. Только с побережья Бенинского залива, откуда 20 лет назад не вывозили ни одной бочки пальмового масла, в 1859 г. было его получено около 17 тыс. т на сумму 700–800 тыс. ф. ст. [27, т. 51, с. 1024].

Колониальные чиновники старались любыми способами заставить африканцев заниматься тем, что они называли «законной» торговлей. В 1865 г. на одного из вождей Бонни за какой-то проступок в отношении торговли с англичанами был наложен штраф в размере 240 больших бочек пальмового масла [27, т. 56, с. 1210, 1226]. В 1867 г. вождь Старого Калабара за принесение в жертву двух женщин был наказан штрафом в размере 20 бочек пальмового масла высокого качества [27, т. 59, с. 1010].

Хотя еще были случаи прибытия в Новый Свет невольничьих судов, эпоха работорговли кончалась. И у аболиционистов, и у колониальных деятелей, которые боролись с работорговлей, была теперь одна цель. Вместо торговли невольниками они хотели развить в Африке «законную» торговлю, привнести «строгую» мораль и таким образом в итоге познакомить народы Африки с «благами» западной цивилизации и коммерции [478, с. 215]. Это вело к образованию и расширению европейских колоний, вылилось в схватку колонизаторов при разделе континента и в создание системы колониального рабства для африканцев в самой Африке.


Глава IX. КОНЕЦ ТРАНСАТЛАНТИЧЕСКОЙ РАБОТОРГОВЛИ. НАЧАЛО КОЛОНИАЛЬНОГО РАЗДЕЛА АФРИКИ

Памятно еще время, когда в Парламенте раздался единодушный голос, долженствовавший положить конец постоянному торгу неграми; в начале кто же не увлекся благородным порывом, готовым возвратить к новой жизни целые племена, столь долго отторгнутые от семьи человеческой! Но что же вышло? Не объяснилось ли в самое короткое время, что настоящей целью этих громких великодушных возгласов было уничтожение колоний, принадлежащих другим державам… возможность держать всегда под пятой своей корабли других наций!

Ротчев А. Правда об Англии и сказания о расширении владений ее во всех частях света. СПб., 1855

Работорговля как предлог — прием старый-престарый.

Джон Голсуорси

Приблизительно с 40-х годов XIX в. англичане в своей борьбе против работорговли перешли к новой тактике, которая стала началом конца трансатлантической работорговли в Африке. Началось разрушение невольничьих факторий и заключение договоров с местными вождями. Эти договоры предусматривали запрещение торговли невольниками, меры, которые Англия имела право принимать в случае ее возобновления, правила будущей торговли во владениях таких вождей. Устанавливался фактически режим наибольшего благоприятствования для Британии. В некоторые договоры были также включены статьи о признании английской верховной власти, а иногда и прямо об установлении протектората.

Подобные договоры заключались и раньше [36, т. 1]. Передачей земли по таким соглашениям было положено, например, начало колонии Гамбии и т. д. К середине XIX в. заключение многочисленных договоров и повсеместное разрушение факторий свидетельствовали о начале нового этапа колониальной политики европейских держав, в первую очередь Англии, а затем Франции, о новом наступлении на Африканский материк.

В странах Европы шла промышленная революция. Становление мирового рынка вело к изменениям в сфере разделения труда. В эпоху первоначального накопления, когда капитализм только набирал силу, Африке было отведено место резервуара рабочей силы для создания в Новом Свете тех материальных ценностей, которые потом стимулировали дальнейшее развитие капиталистических отношений в Европе и в некоторых североамериканских британских колониях. В XIX в. Африка начинает рассматриваться промышленными кругами Европы и Америки как возможный обширный рынок сбыта промышленных товаров, как сфера приложения капитала, как источник сырья. Африканцам по-прежнему отводилась роль рабов, но уже на своей собственной земле. Захват колоний подразумевал наличие и использование рабочем силы в самих этих колониях. Африканцы становились необходимы колонизаторам в самой Африке.

В эти же годы в европейских странах, и вновь в первую очередь в Англии, а затем во Франции, поднимается новая волна аболиционистского движения.

Аболиционисты XVIII, и начала XIX в. в своих работах основное внимание обращали на нравственные качества африканцев, подчеркивали равенство «белой» и «черной» расы, рассказывали об ужасах работорговли.

Аболицион