КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 420249 томов
Объем библиотеки - 568 Гб.
Всего авторов - 200582
Пользователей - 95521

Впечатления

Михаил Самороков про Лойко: Аэропорт (О войне)

Весьма спорно. И насчёт стойких киборгов, и насчёт орков...
Спрашивайте у донецких, донецкие чуть больше знают, чем все остальные.
В целом - пропагандонская херня.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Практикум для теоретика (Фэнтези)

шикарно.)
кстати, коллеги, каждая книга серии - закончена (ну, кроме девушки с конфетами)).

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Сергиенко: Невеста лорда Орвуда (СИ) (Любовная фантастика)

Какая то бестолковая книга, зачем я взялась ее читать??
Ведь одну книгу этой аффорши уже удалила, но нет, взялась за эту, думала может что-то хорошее в этой.. Ошиблась. Совершенная размазня и какая то забитая ГГ, проучившаяся в академии магии, на минуточку, 7 лет ведет себя , как жертвенный баран.
Магиня с дипломом, ага, ага , куда поведут, туда и пойду.
ГГ невнятные, подруга ГГ – вообще неадекват. ГГ – сам по моему не знает, чего хочет. Аффтора себе в бан, писанину – в топку.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любопытная про Снежная: Хозяйка хрустальной гряды (Любовная фантастика)

Согласна полностью с кирилл789 , читать ЭТО не смогла, удалила сразу же..

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Казимир про Поздеев: Операция «Артефакт» (Фэнтези)

Скажу честно, меня эта книга порадовала, как оригинальностью сюжета, так и авторским стилем написания текста. Читается легко, стройное изложение мысли, глубокое знание описываемых исторических событий. Особенно хочется отметить образы главных героев, как в первой, так и во второй книге. Бесспорно, автору удалось создать образ новых героев нашего времени. Они не оторваны от реальной жизни, они представлены перед нами воплоти, каждый со своими достоинствами и недостатками. А это, поверьте мне, многого стоит. В общем, рекомендую Операцию «Артефакт» к прочтению как старшему так и младшему поколению.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Буркина: Естество в Рыбачьем (с иллюстрациями) (Эротика)

не осилил, секса много однообразного

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Грон: Шалость Судьбы (Фэнтези)

нормальная дилогия, в обычном стиле: девушка в академии, в конце любовь счастливая

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Зеленоглазое чудовище [ Венок для Риверы. Зеленоглазое чудовище] (fb2)

- Зеленоглазое чудовище [ Венок для Риверы. Зеленоглазое чудовище] (пер. Э. Шустер, ...) (а.с. Антология детектива-1997) (и.с. Терра — детектив) 2.03 Мб, 463с. (скачать fb2) - Найо Марш - Патрик Квентин

Настройки текста:



Зеленоглазое чудовище






Найо Марш Венок ля Риверы (Пер. с англ. Э. Шустера)

Действующие лица


Лорд Пестерн и Бэгот Леди Пестерн и Бэгот

Фелиситё де Сюзё, дочь леди Пестерн и Бэгот

Достопочтенный Эдуард Мэнкс, троюродный брат (кузен) лорда Пестерна

Карлайл Уэйн, племянница лорда Пестерна

Мисс Хендерсон, компаньонка и секретарь леди

Пестерн

Бризи Беллёр, дирижер

Хэппи Харт, пианист

Сидни Скелтон, барабанщик

Карлос Ривера, аккордеонист

Сесар Бонн, хозяин ресторана «Метроном»

Дэвид Хан, его секретарь

Найджел Батгейт, репортер из «Ивнинг кроникл» Доктор Алингтон Миссис Родерик Элейн

Родерик Элейн, старший инспектор розыскного отдела Инспектор Фокс, бригадир, детектив Доктор Кертис

Сержант Бейли, детектив, специалист по отпечаткам пальцев

Сержант Томпсон, детектив, фотограф

Сержанты Гибсон, Маркс, Скотт, Уотсон и Сэллис, детективы

Всевозможные полицейские, официанты, музыканты и т. п.

Глава I Письма

Леди Пестерн и Бэгот — своей племяннице по мужу мисс Карлайл Уэйн

3, «ГЕРЦОГСКАЯ ЗАСТАВА», ИТОН-ПЛЕЙС, ЛОНДОН, ЮГО-ЗАПАД 1


Дорогая Карлайл!

Твой дядя с присущей его словесным проявлениям непоследовательностью сообщил мне о твоем прибытии в Англию. Добро пожаловать домой! Возможно, тебе будет интересно узнать, что я воссоединилась с лордом. Мною двигали практические соображения. Видишь ли, он предложил Клошмер в дар нации и возвратился в «Герцогскую Заставу», где — ты могла слышать об этом — я жила последние пять лет. Сразу после войны я делила сомнительные прелести этой обители с членами некоей эзотерической секты, бежавшей к нам откуда-то из Центральной Европы. Твой дядя даровал им то, что, как мне кажется, колонисты называют скваттерскими правами, рассчитывая, без сомнения, вынудить меня перебраться назад, на Кромвель-роуд, или вернуться в общество моей сестрицы Дезире, с которой я в ссоре с тех самых пор, как впервые поняла до конца ее мотивы, а она — мои.

Других чужеземцев репатриировали, но секту не тронули. Ты получишь достаточное представление о ней, если я скажу, что эта публика натаскала в бальный зал валунов и ровно в полночь под дикарские вопли, чем-то напоминающие древние антифоны, затевала возле камней свои ритуальные действа, а еще свято придерживалась догмы, видимо, запрещающей пользоваться водой и мылом и стричь волосы. Но шесть месяцев назад гости отбыли наконец к себе домой, в Центральную Европу (я так и не удосужилась узнать, куда именно), и я стала полновластной хозяйкой дома. Я его вычистила и приготовилась насладиться покоем. Но не тут-то было! Представь мое разочарование — я поняла, что больше не переношу тишины и мне не хватает тарарама по ночам. Я привыкла то и дело сталкиваться с людьми, похожими на мелких немытых пророков, и не могла смириться с тем, что в доме одни только слуги, которых обычно не замечаешь вовсе. Короче говоря, почувствовала себя одинокой. В одиночестве человек начинает размышлять о своих ошибках. Я вспомнила о твоем дяде. Может ли человеку наскучить невразумительность? Лично я — сомневаюсь. Когда лорд Пестерн сделал мне предложение (ты наверняка помнишь — он служил атташе в вашем посольстве в Париже и частенько захаживал к моему отцу в гости), я уже была вдовой. Не jeunefille[1], я, конечно, не рассчитывала попасть в рай, но и не предполагала стать посмешищем для всего света. Понятно, по прошествии известного времени не следует ожидать от мужа больше того, на что он способен. Если он тактичен, то жена ничего не знает. Оно и к лучшему. Женщина смиряется с тем, что имеет. Увы, твой дядя напрочь лишен такта. Ладно бы речь шла об интрижках, малейшие признаки которых, я полагаю, мне известны до тонкостей, — ни одна не явилась бы для меня неожиданностью. Но мой второй супруг, одержимый сто и одной эфемерной и смехотворной навязчивой идеей, подготовил для меня нечто совсем иное: мой дом поочередно превращался в цитадель Армии спасения, прибежище индийских йогов, школу по изучению магии вуду и Бог знает во что еще. Твой дядя с потрясающей легкостью менял тенета христианства в дельфийском духе на практику нудизма. Он совершал шутовские выходки, которые в его-то лета были просто непозволительны. Согласился с ролью клоуна, а мне оставил сожаления, которые мне, видимо, следовало принять как данность. Но и этого ему оказалось мало — он требовал от меня соучастия.

Взять хотя бы нудизм. Вообрази мои мучения, когда мне, урожденной де Футо, было предложено прогуляться без одежды позади лавровых изгородей в Уильде, точнее в Кенте. Именно в этом месте и после этой провокации я впервые оставила твоего дядю. Я возвращалась к нему время от времени, но словно бы лишь за тем, чтобы столкнуться с очередной его глупостью. Я ничего еще не сказала о его характере: он обожает устраивать сцены и обладает некоторыми не слишком бросающимися в глаза, но мучительными для меня чертами. И все его выходки, увы, у всех на слуху и на виду.

И тем не менее, дорогая Карлайл, мы опять вместе в «Герцогской Заставе». Ибо, когда я решила, что тишина огромного дома не для меня и мне следует подыскать квартиру, пришло письмо от твоего дяди. Теперь он весь ушел в музыку, связался с оркестром, в котором бьет в барабаны, и превратил наш бальный зал в репетиционную. Мне же он предложил воссоединиться в «Герцогской Заставе». Я полюбила этот дом. Кроме того, там, где твой дядя, всегда шумно, а шум стал для меня потребностью. Я согласилась.

Вместе со мной туда последовала Фелисите. Горько признавать, но я очень тревожусь за нее. Обладай твой дядя хоть в малейшей степени качествами приемного отца, он мог бы повлиять на нее. Однако он или игнорирует свой долг, или с удовольствием рассуждает о перспективах настолько нежелательных, что я, ее мать, просто не в силах написать об этом подробнее. Мне остается только просить тебя, дорогая Карлайл, найти время и навестить нас. Фелисите всегда уважала твое мнение. Горячо надеюсь, что ты выберешься к нам в первый уик-энд следующего месяца. Твой дядя, полагаю, намерен пригласить тебя сам. Я присоединяюсь к нему. Будет замечательно снова увидеться, дорогая, и я просто мечтаю поговорить с тобой.

Любящая тебя тетя Сесиль де Футо Пестерн и Бэгот.


Лорд Пестерн и Бэгот — своей племяннице мисс Карлайл Уэйн

3, «ГЕРЦОГСКАЯ ЗАСТАВА», ИТОН-ПЛЕЙС, ЛОНДОН, ЮГО-ЗАПАД 1


Дорогая Лайла!

По слухам, ты вернулась. Твоя тетя утверждает, что просила тебя навестить нас. Приезжай третьего, и мы угостим тебя музыкой.

Твоя тетка снова живет со мной.

Любящий тебя дядя Джордж


Из разговора Г. П. Ф. «Рука Помощи» в журнале «Гармония»

Уважаемый Г. П. Ф.!

Мне восемнадцать, и я неофициально помолвлена. Мой жених безумно ревнив, и манера его поведения кажется мне более чем странной и просто пугающей. Подробности сообщаю отдельно, ведь может так случиться, что он прочтет здесь это мое письмо — и тогда быть нам в калоше. Прилагаю почтовый перевод на пять шиллингов, чтобы получить личный ответ. Пожалуйста, помоги мне.

«Тутс»


«Бедное дитя в несчастье, позволь помочь тебе, как умею. Помни, что я буду говорить как мужчина, и это, вероятно, хорошо, ибо только мужской ум способен постичь то странное самоистязание, которым омрачена любовь твоего жениха и которое делает тебя такой несчастной. Поверь мне, есть только один выход. Наберись терпения, докажи свою любовь непорочным поведением. Не пытайся убедить его в безосновательности подозрений. Сохраняй спокойствие. Продолжай любить его. Попробуй превратить ваши размолвки в легкую шутку, но, если не получится, не предпринимай новых попыток. Не позволяй ему допустить мысли, что ты нетерпелива. Даже мысли. Есть натуры такие деликатные и чувствительные, что с ними следует обращаться, как с цветами. Они не могут без солнца, не могут без заботы.

Если этого нет, их духовное развитие останавливается. Личный ответ придет к тебе завтра.

Примечание к колонкеГ.П. Ф.“ Г. П. Ф. напишет тебе специальный личный ответ, если ты пришлешь конверт с маркой и почтовый перевод на пять шиллингов по адресу: „Беседы по душам“, „Гармония“, проезд Матери семейства, дом 5».


Мисс Карлайл Уэйн — мисс Фелисите де Сюзе

ФРАЙЕРС-ПАРДОН, БЕНХЭМ, БАКИНГЕМШИР

Только что получила странное письмо от тетушки Силь — она хочет, чтобы я приехала к вам третьего. К чему бы это? С любовью

Лайла.


Достопочтенный Эдуард Мэнкс — мисс Карлайл Уэйн ХЭРРОУ-ФЛЭТС, СЛОУН-СКВЕР, ЛОНДОН, ЮГО-ЗАПАД 1

Дорогая Лайла!

Кузина Сесиль утверждает, что пригласила тебя в «Герцогскую Заставу» в субботу третьего, на уик-энд. Я еду через Бенхэм и заберу тебя с собой. Ты знала, что она хотела сделать меня мужем Фелисите? Я был от этого не в восторге, как, к счастью, и Фе. К тому же сейчас она положила глаз на крайне подозрительного типа, который играет на аккордеоне в оркестре кузена Джорджа. Представляю, какой вскоре разразится скандал a cause, как выражается кузина Сесиль, de[2] оркестра и в особенности de сомнительного типа по имени Карлос, того самого аккордеониста. Ведь они же не пара, верно? И зачем тебя тянет в чужие края? Я прибуду в пять часов пополудни в субботу.

Любящий тебя Нед.


Из колонки сплетен «Монограммы»

По слухам, лорда Пестерна и Бэгота, страстного поклонника буги-вуги, скоро можно будет послушать в одном ресторане «не в сотне миль от Пикадилли». Лорд Пестерн и Бэгот, который, естественно, женат на мадам де Сюзе (урожденной де Футо), играет на барабанах с фантастическим пылом. В его оркестре такие известные личности, как Карлос Ривера и неподражаемый Бризи Беллер в качестве дирижера — оба из «Метронома». Между прочим, я видел прелестную мисс Фелисите (Фе) де Сюзе, дочь леди Пестерн и Бэгот от первого брака, — на днях она завтракала в Тармаке a deux[3] с достопочтенным Эдуардом Мэнксом, который, естественно, приходится ей троюродным братом по женской линии.


М-р Карлос Ривера — мисс Фелисите де Сюзе 102, БЕДФОРД-МЭНШНС, ОСТЕРЛИ-СКВЕР, ЛОНДОН, ЮГО-ЗАПАД 1

Слушай, очаровашка!

Не смей поступать со мной так. Я тебе не какой-нибудь достопочтенный или лорд, чтобы сидеть с любезным видом, когда моя женщина делает из меня дурака. Нет. У меня или все, или ничего. Я не отпрыск древнего рода. Не позволю, чтобы мне переходили дорогу, и я устал, в самом деле страшно устал ждать. Больше не жду. Ты немедля объявляешь о нашей помолвке или — конец! Понятно?

Adios, Карлос де Ривера.


Мисс Фелисите де Сюзе — мисс Карлайл Уэйн, телеграмма:

ДОРОГАЯ БОГА РАДИ ПРИЕЗЖАЙ ВСЕ ТАК ЗАПУТАННО И СЛОЖНО УМОЛЯЮ ПРИЕЗЖАЙ ВОИСТИНУ CRI DE COEUR[4] ТОННЫ ЛЮБВИ ДОРОГАЯ ФЕ


Мисс Карлайл Уэйн — леди Пестерн и Бэгот, телеграмма:

БЛАГОДАРЮ ЗА ТАКОЕ ОБИЛИЕ ЛЮБВИ БУДУ ОКОЛО ШЕСТИ В СУББОТУ ТРЕТЬЕГО КАРЛАЙЛ

Глава II Главные действующие лица съезжаются

1

Ровно в одиннадцать утра Г. П. Ф. вошел в боковую дверь помещения, которое занимала «Гармония» по адресу проезд Матери семейства, дом 5, и сразу удалился к себе. Белыми буквами на двери было написано: ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ Г. П. Ф. Хозяин кабинета размотал шарф, которым тщательно укрывал от тумана нос и рот, и повесил его вместе с фетровой шляпой и плащом на вешалку позади стола. Затем надел на лоб зеленый козырек для защиты глаз от света и закрыл дверь на задвижку. Покончив с этим, он вывесил на двери картонку с единственным словом — ЗАНЯТ.

Ярко горела газовая конфорка, над оловянным блюдцем, стоявшим рядом с нею, поднимались крошечные облачка пара — для увлажнения воздуха. Туман затянул окно снаружи, как желтоватая кисея, которую повесили не с той стороны. За окном раздавались глухие шаги прохожих, спешивших куда-то по узкой улочке в это промозглое утро, слышались их приглушенные голоса и сдавленный кашель. Г. П. Ф. потер руки, с довольным видом хмыкнул, сел за стол и включил лампу под зеленым абажуром. «Хорошо», — промелькнуло у него в голове. Блики света плясали на темных стеклах его очков, он их снял и заменил обычными, для чтения.

— Раз, два. Открывай, голова, — пронзительным фальцетом пропел Г. П. Ф. и подтянул к себе проволочную корзину с нераспечатанными письмами. — Три, четыре, ворота пошире, — весело продолжил он и вскрыл верхнее письмо. На стол выпал почтовый перевод на пять шиллингов.


«Уважаемый Г. П. Ф.!

Я чувствую себя просто обязанной написать вам и поблагодарить за ваше шикарное личное письмо. Вы совершенно правы, называя себя Наставником, Философом и Другом, честно — правы. Я много думала над вашими словами, и мне страшно интересно узнать, какой вы. На вид и на слух, конечно. Мне кажется, у вас довольно глубокий голос („Ох, дьявольщина!“ — пробормотал Г. П. Ф.) и, уверена, вы высокий мужчина. Я хочу…»

Он безжалостно пропустил следующие две страницы и остановился на заключительной части:

«Я изо всех сил старалась следовать вашему совету, но мой парень ни в какую! Не могу избавиться от мысли, что было бы очень полезно поговорить с вами. Хочу сказать: на самом деле поговорить. Но, наверно, это выходит за всякие границы, поэтому посылаю еще пять бумажек на специальное личное письмо…»

Г. П. Ф. посмотрел напоследок на крупные красиво выписанные буквы и уронил страничку за страничкой во вторую проволочную корзину. Прочитал последние две строчки:

«Наверно, он сойдет с ума от ревности, если узнает, что я написала вам такое, но не написать я не могла. Признательная вам

„Тутс“».


Г. П. Ф. взял пачку текстовых заготовок, с благодушно-отсутствующим видом глянул на залепленное туманом окно и принялся за работу. Он писал очень быстро, вздыхал и сопровождал каждый вздох бормотанием.

«Конечно, я счастлив думать, — начал он, — что сумел помочь». Фразы соскальзывали с кончика его пера: «…вам все же следует набраться терпения… не сомневаюсь, вы поймете… анонимность… думайте о Г. П. Ф. как о дружеской тени… напишите снова, если будет желание… более, чем обычно, заинтересован… желаю удачи и всего наилучшего…» Закончив, он прикрепил извещение о почтовом переводе к листу со своим ответом и опустил письмо еще в одну корзину с надписью «Беседы по душам».

Следующее письмо было написано твердой рукой на хорошей почтовой бумаге. Г. П. Ф. созерцал его, склонив голову набок и насвистывая сквозь зубы.


«Мне пятьдесят лет, и недавно я решила вернуться к мужу, которому пятьдесят пять. Он эксцентричен чуть ли не до лунатизма, но, ясное дело, не может быть освидетельствован как невменяемый. Обстановка в доме невыносима, ибо он отказывается выполнять обязанности, естественные для приемного отца. Короче говоря, моя дочь замышляет вступить в брак, который со всех точек зрения, если забыть о страстной влюбленности, полная катастрофа. Если вам нужны подробности, я готова их сообщить, но прилагаемые мною вырезки из газет за последние шестнадцать лет говорят, я полагаю, сами за себя. Я не хочу, чтобы это письмо было опубликовано, и прилагаю почтовый перевод на пять шиллингов. Насколько я понимаю, этого достаточно для получения от вас личного совета.

Остаюсь и т. п.

Сесиль де Футо Пестерн и Бэгот».


Г. П. Ф. деликатно отложил письмо и вынул из конверта пачку газетных вырезок. «Против пэра возбуждено дело о похищении приемной дочери», — читал он. — «Пэр увлекся нудизмом», «Сцена в мейфэйрском суде», «И снова лорд Пестерн», «Леди Пестерн и Бэгот требует развода», «Пэр выступает за свободную любовь», «Упрек судьи», «Лорд Пестерн становится йогом», «Пэр буги-вуги», «Бесконечное разнообразие».

Г. П. Ф. пробежал глазами текст под заголовками, нетерпеливо хмыкнул и начал строчить ответ. Он еще не завершил работу, когда, мельком глянув в окно, увидел, как из тумана, словно на полупроявленном негативе, выдвинулось плечо. Потом показалось лицо, а к стеклу прижалась пятерня, которая тут же, сложившись в кулак, дважды постучала. Г. П. Ф. отпер дверь и вернулся к столу. Мгновение спустя в коридоре послышался кашель посетителя. «Entrez»[5] — с претензией на модный стиль крикнул Г. П. Ф., и посетитель вошел в комнату.

— Извини за беспокойство, — сказал он. — Я решил, что в такое утро ты наверняка будешь на месте. Дело в ежемесячных пожертвованиях в фонд помощи. Нужен твой автограф на чеке.

Г. П. Ф., не вставая со стула, дотянулся до письма леди Пестерн. Посетитель взял его, присвистнул, внимательно прочел и расхохотался.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Честное слово, ну и ну.

— А вот вырезки из газет. — Г. П. Ф. протянул их гостю.

— Она дошла-таки до точки кипения! Этим должно было кончиться!

— Проклятье, но я не понимаю твоих слов.

— Извини. Конечно, в этом нет смысла, но… Как ты ответил ей?

— Язвительно.

— Можно взглянуть?

— Ради бога. Давай чек.

Посетитель склонился над столом, одновременно читая ответ и нащупывая во внутреннем кармане бумажник. Не отрываясь от чтения, вынул чек и положил его на стол. Быстро поднял глаза, словно намереваясь что-то сказать, но Г. П. Ф. занимался чеком, поэтому он заговорил только дочитав письмо до конца.

— Лихо, — сказал он.

— Вот тебе чек, — отозвался Г. П. Ф.

— Благодарю. — Гость посмотрел на подпись, выписанную небольшими, с утолщениями, каллиграфически аккуратными буквами: «Г. П. Френд».

— Тебе не бывает тоскливо от всего этого? — неожиданно спросил посетитель, показывая рукой на корзину с письмами.

— Здесь много интересного. Много неожиданного.

— В один прекрасный день ты наживешь себе крупные неприятности. Взять хотя бы это письмо…

— Пустяки, — решительно возразил Г. П. Ф.

2

— Слушайте! — сказал Бризи Беллер, оглядывая свой оркестр. — Слушайте, мальчики, я знаю, он кошмарен, но совершенствуется. И еще — пусть даже он кошмарен. Но я уже говорил: его зовут Джордж Сеттинджер, маркиз Пестерн и Бэгот, и для рекламы он наш козырь номер один. Газетчики, не говоря уже о снобах, клюнут на такую приманку, посему одним своим именем он заработал себе выпивку за наш счет.

— Что дальше? — мрачно спросил барабанщик.

— Что дальше! Задай этот вопрос себе. Послушай, Сид, я связал тебя с оркестром решительно и навсегда. Я заплачу тебе полную ставку, как будто ты ее отработал.

— Не в том дело, — ответил барабанщик. — Я в дурацком положении: мое имя сползло в середину афиши праздничного концерта. Скажу прямо: не нравятся мне твои фокусы.

— Да послушай ты меня, Сид. Послушай, парень.

В афише ты остался, так? Я устрою для тебя сольный выход. Вытащу на сцену, поставлю рядом с собой и объявлю лично твой номер, понимаешь? Такого я никому не предлагал, парень. Это что — плохо? При таком повороте стоит ли переживать из-за того, что старый трутень в субботний вечер полчаса будет рвать себя на части в твоем углу?

— Напоминаю вам, — вмешался Карлос Ривера, — что вы говорите о джентльмене, который будет моим  тестем.

— Хорошо, хорошо, хорошо. Полегче, Карлос, полегче, парень! Все чудесно, — пробормотал Беллер, и лицо его озарила знаменитая улыбка. — Все получается по высшему разряду. Все на мази, Карлос. И разве я не сказал, что он растет? Очень скоро он будет совсем неплох. Не лучше Сида, конечно, но, смех смехом, пикантен!

— Как скажешь, — буркнул пианист. — А что там насчет его собственного сочинения?

Беллер широко развел руки.

— Да, парочку слов об этом. У лорда Пестерна появилась идейка. Маленькая идейка по поводу вещицы, которую он сочинил.

— «Крепкий парень — крепкий стрелок», что ли? — спросил пианист и проиграл первую фразу в верхней тональности. — И что за идейка? — прибавил он без всякого выражения.

— Полегче, Хэппи. Этот пустячок, написанный его светлостью, станет небольшим хитом, когда мы его разогреем и преподнесем публике.

— Как скажешь.

— Так-то лучше. Я сделал оркестровку, и получилось недурно. А теперь — внимание. Мне кажется, лорду Пестерну хочется сыграть в этом номере соло. Итак, сначала он жарит один на барабанах, а потом вытаскивает пистолет.

— Бог в помощь! — лениво протянул барабанщик.

— Тут в луче прожектора на сцену выходит Карлос. Ты играешь, как сумасшедший, Карлос. Чтобы жарко стало. На пределе.

Ривера провел по волосам рукой.

— Прекрасно. А дальше что?

— По мысли лорда Пестерна, ты шпаришь на своем аккордеоне, словно взбесился. А когда уже дальше некуда, другой прожектор выхватывает из тьмы его, а он сидит в ковбойской шляпе среди барабанов, потом вскакивает, орет «Йипи-йи-ди», стреляет в тебя — и ты понарошку падаешь…

— Я не акробат…

— Ну ладно-ладно, ты падаешь, его светлость отбывает, а мы в качестве коды играем похоронный марш и свингуем так, чтобы зал качался. Я кладу Карлосу венок на грудь, и несколько официантов на носилках уносят павшего… Ну вот, — после небольшой паузы снова заговорил Беллер, — не утверждаю, что здесь много динамики, но задумка может сработать. Она сумасшедшая, а это хорошо.

— Ты сказал, — начал барабанщик, — что мы кончаем похоронным маршем. Я правильно понял?

— Играем его в манере Бризи Беллера, Сид.

— Все правильно, ребята, — вмешался пианист. — Заканчиваем трупом и приглушенными барабанами. В общем, устраиваем в «Метрономе» веселый вечерок.

— Я категорически не согласен, — заговорил Ривера. Он встал, само изящество в светло-сером костюме с широким розовым кантом. Плечи чуть ли не изогнуты кверху. Бронзовое лицо. Густые волосы убегают блестящими волнами со лба назад. Безукоризненные зубы, маленькие усики и большие глаза, к тому же высок ростом. — Идея мне нравится, привлекает меня. Чуть мрачновата, может быть, чуть старомодна, но в ней что-то есть. Однако я предлагаю небольшую поправку. Будет намного лучше, если по окончании соло лорда Пестерна револьвер вытаскиваю я и я стреляю в него. Его уносят, а я начинаю свое соло.

— Послушай, Карлос…

— Повторяю: намного лучше.

Пианист с издевкой засмеялся, оркестранты заухмылялись.

— Ты предложи это лорду Пестерну, — сказал барабанщик. — Он же собирается стать твоим тестем. Попробуй и посмотри, что получится.

— Я думаю, Карлос, мы сделаем так, как говорит он, — сказал Беллер. — Я думаю, именно так будет лучше.

Двое мужчин смотрели друг на друга. Капризное и лукавое выражение, казалось, наклеил на лицо Беллера какой-то изобретательный кукольник. Да и сам дирижер мало чем отличался от большой искусно сделанной куклы, на бледной резиновой физиономии которой хитроумный мастер нарисовал лишенные всякого выражения глаза с большой бесцветной радужной оболочкой и огромными зрачками. Когда Беллер, пританцовывая, расхаживал по сцене, его губы раздвигались сами собой, обнажая зубы, на полных щеках появлялись ямочки, а уголки глаз начинали лучиться морщинками. Час за часом он улыбался парам, медленно проплывавшим в танце мимо него, улыбался, кланялся, рассекал воздух своей дирижерской палочкой, извивался всем телом в такт мелодии и улыбался. От этой работы он обильно потел и время от времени протирал свое резиновое лицо белоснежным платком. И каждый вечер его мальчики в мягких рубашках и сидевших, как влитые, вечерних пиджаках с серебристыми лацканами и стальными пуговицами напрягали мышцы и легкие, повинуясь пляске его знаменитой крохотной эбонитовой палочки с хромированным наконечником, подаренной ему некоей титулованной особой. В «Метрономе» использовали хром на всю катушку — хромом отливали инструменты, наручные часы музыкантов держались на браслетах из хромированной стали, рояль был выкрашен тусклой алюминиевой краской, чтобы лучше читались на нем хромированные буквы названия оркестра «Бризи Беллер и Его Мальчики». А над музыкантами ритмично раскачивался хромированный маятник гигантского метронома, подсвеченного цветными лампочками. «Хи-ди-хо-ди-ох, — выстанывал Беллер. — Глумп-глумп, гиди-иди, ходи-ор-ду». За это и за то, как Беллер улыбался и дирижировал своим оркестром, хозяева «Метронома» платили ему триста фунтов в неделю, из которых он расплачивался с мальчиками. По условиям контракта он выступал с расширенным оркестром на благотворительных балах, а иногда ублажал танцевальной музыкой частных лиц. «Вечер был грандиозным, — говаривала эта публика, — играл Бризи Беллер» — и все такое. В своем мире Бризи знали многие.

Каждый из его мальчиков тоже имел имя. Каждого величали профессионалом. Бризи отбирал их с бесконечными муками. Каждый попал в оркестр благодаря омерзительному и исключительно трудному искусству поднимать страшный тарарам, известный как стиль Бризи Беллера, и тому, как он смотрелся за этим занятием. Каждый был сексапилен и вынослив. «Чем больше они похожи на тебя, тем лучше у тебя с ними получится», — так считал Бризи. С некоторыми своими музыкантами он готов был расстаться в любой момент, к примеру, со вторым и третьим саксофонами и контрабасом, но пианиста Хэппи Харта, барабанщика Сида Скелтона и аккордеониста Карлоса Риверу он ценил как музыкантов незаменимых. Бризи не покидала тревога, что в какой-нибудь черный день, еще до того, как его публика пресытится Хэппи, Сидом или Карлосом, один из них или все разом поссорятся с ним, им надоест у него играть или случится еще что-нибудь этакое — и они переметнутся в «Ройал Флаш Свингстерс», «Боунс Флэнаган энд Хиз Мерри Миксерс» или «Перси Персонэлитиз». Посему в отношениях с этой троицей Бризи соблюдал особую осторожность.

Сейчас его больше других беспокоил Карлос Ривера. Он был неподражаем. Его инструмент звучал, как орган. Помолвка Карлоса с Фелисите де Сюзе стала хорошей рекламой для Бризи и оркестра. Когда они впервые предстали вдвоем перед музыкантами, Карлос был на верху блаженства.

— Послушай, Карлос, — энергично напирал Бризи, — у меня появилась новая мысль. Что если мы поступим вот так! Пусть его светлость пальнет в тебя, коль ему хочется, но промажет. Понимаешь? На его лице удивление, он идет прямо на тебя, оттягивает затвор и палит, а ты знай себе наяриваешь свое соло и после каждого выстрела кто-нибудь из ребят делает вид, будто в него угодила пуля и выдает необычный звук, и пусть каждый выстрел служит сигналом смены тональности на шаг вниз. А ты, Карлос, только улыбаешься, крестишься, кланяешься с сардонической улыбочкой — и ноль внимания на его светлость. Ну как, мальчики?

— Ну и ну, — рассудительно отозвались мальчики.

— Это можно, — допустил Ривера.

— Лучше, если он под конец сам застрелится и с венком на груди мы вынесем со сцены вперед ногами его.

— А еще лучше, если до того его кто-нибудь прикончит, — мрачно заметил барабанщик.

— Или же он протягивает пистолет мне, я в него стреляю, а патронов в пистолете уже нет, лорд возвращается к барабанам, выбивает смешную дохлую дробь и на этом конец.

— Повторяю, — сказал Ривера, — это возможно. Не будем спорить и ссориться. Вероятно, мне нужно переговорить с лордом Пестерном самому.

— Замечательно! — выкрикнул Бризи и поднял вверх свою крошечную палочку. — Просто замечательно! Продолжаем, мальчики. Чего ждем? Разве нам что-нибудь не под силу? Где новая пьеса? Замечательно! Перед вами. Все довольны? Надулись. Поехали!

3

— Карлайл Уэйн, — говорил Эдуард Мэнкс, — было тридцать лет, но в ней сохранилось нечто детское, не в речи, ясной и уверенной, нет, — в ее взглядах и манере поведения. Ее быстрые движения чем-то напоминали мальчишеские. Еще у нее были длинные ноги, гибкие руки и прекрасное узкое лицо. Одежду она подбирала продуманно, выглядела в ней элегантно, но не слишком об этом заботилась, поэтому всегда казалась одетой хорошо, но по счастливой случайности, а не по умыслу. Она любила путешествовать, но не ради осмотра достопримечательностей, и удерживала в памяти точные, как карандашные зарисовки, незначительные подробности — официанта, группу моряков, женщину у книжного прилавка. Названия улиц и городов, где она встречала этих людей, часто проходили мимо ее внимания; дело в том что по-настоящему ее интересовали только люди. Люди обостряли ее зрение, вдобавок она была исключительно терпимым человеком.

— Ее дальний родственник, кузен, достопочтенный Эдуард Мэнкс, — прервала его Карлайл, — был театральным критиком. Он имел за плечами тридцать семь лет жизни, выглядел романтично, но не чересчур. В своей работе строил из себя грубияна, испытывая некоторые угрызения совести, ибо, несмотря на чрезмерный от природы темперамент, в глубине души он был сама любезность.

— Умолкни! — бросил Эдуард Мэнкс, поворачивая на Аксбридж-роуд.

— Немного сноб, он достаточно умело скрывал это обстоятельство под маской социальной неразборчивости. Он был не женат…

— …испытывая глубокое недоверие к тем женщинам, которые восхищались им…

— …и страх столкнуться с отказом тех, в которых не был вполне уверен.

— Ты проницательна, словно скальпель, — произнес Мэнкс без воодушевления.

— Из-за чего, вероятно, я и не замужем.

— Меня это не удивляет. И тем не менее я часто думал…

— Я умею ладить даже с ужасными мужчинами.

— Когда мы придумали эту игру, Лайла?

— В дешевые любовные романы? Не тогда ли, в поезде, которым возвращались после первых школьных каникул у дяди Джорджа? Он еще не был женат, значит, это происходило шестнадцать с лишним лет назад.

Фелисите исполнилось всего два года, когда тетя Сесиль вышла за дядю, а сейчас нашей красавице восемнадцать.

— Ты права — тогда. Я помню, ты начала словами: «Жил да был очень самодовольный мальчик с дурным характером, и звали его Эдуард Мэнкс. Его великовозрастный кузен, эксцентричный пэр…»

— Даже в те дни дядя Джордж привлекал всеобщее внимание, правда?

— Боже мой, конечно! Ты помнишь…

Обоим были хорошо знакомы случаи анекдотического поведения лорда Пестерна. Они вспомнили его первую ужасную ссору с женой, утонченной француженкой с поразительным хладнокровием, которая рано овдовела и осталась с маленькой дочерью на руках. Спустя три года после свадьбы лорд Пестерн стал приверженцем секты баптистов, пройдя обряд полного погружения в воду. Он пожелал заново, по-баптистски, крестить приемную дочь, для чего окунуть ее в ленивый, облюбованный угрями ручей, протекавший по его сельским владениям… После запрета жены дулся целый месяц, а потом без предупреждения отбыл на корабле в Индию, где немедленно поддался искушению изучить одну из самых суровых разновидностей йоги. Возвратившись в Англию, он провозгласил, что все на свете — мираж, и, тайком прокрадываясь в детскую, пытался заставить девочку принимать эзотерические позы, одновременно смотреть на собственный пупок и повторять: «Ом». Няня возражала, лорд Пестерн ее выгнал, а его жена вернула. Произошла крупная сцена.

— Ты знаешь, моя мама была при этом, — сказала Карлайл. — Ее считали любимой сестрой дяди Джорджа, но это никому не пошло на пользу. Между нею и тетей Сесиль состоялся напряженный разговор; няня в это время находилась в спальне, а дядя Джордж спустился по черной лестнице с Фелисите на руках, посадил ее в автомобиль и увез миль за тридцать в какой-то пансионат, оккупированный йогами. К поискам девочки привлекли полицию. Тетя Сесиль выдвинула против мужа обвинение в киднэпинге.

— Тогда-то имя кузена Джорджа впервые замелькало в заголовках на первых страницах газет, — заметил Эдуард.

— Второй раз — когда он присоединился к колонии нудистов.

— Верно. А третий — когда они чуть не развелись.

— Меня здесь не было, — сказал Карлайл.

— Ты всегда оказываешься далеко от места главных событий. Зато я всегда здесь — работяга-газетчик, которому на роду написано служить связующим звеном с заграницей, где ты чаще всего пребываешь. Ты помнишь, тогда лорда Пестерна захватила идея свободной любви, и он наприглашал в Клошмер множество весьма странных женщин. И в один прекрасный день кузина Сесиль, забрав с собой двенадцатилетнюю Фелисите, удалилась в «Герцогскую Заставу» и начала бракоразводный процесс. Но выяснилось, что кузен Джордж свободно любил только в мыслях — он просто-напросто бесплатно читал своим дамам бесчисленные лекции, а кончил тем, что выпроводил их всех и забыл об этой теме. Бракоразводный процесс был прекращен, но уже после того как адвокаты и судьи устроили оргию подпускания друг другу шпилек, а пресса полностью насытилась скандалом.

— Ты не думаешь, Нед, — спросила Карлайл, — что у него это наследственное?

— Ты намекаешь на безумие? Нет, все остальные Сеттинджеры как будто вполне здоровы. Я полагаю, кузен Джордж просто забавляется. Правда, довольно жестоким образом.

— Это успокаивает. В конце концов, я-то его родная племянница, а ты всего-навсего побочный отпрыск по женской линии.

— Ты смеешься надо мной, дорогая?

— Я хочу, чтобы ты просветил меня по поводу последних событий. Я получила несколько очень странных писем и телеграмм. Каковы намерения Фелисите? Собираешься ли ты жениться на ней?

— Черта с два, — с некоторым раздражением ответил Эдуард. — Этот план созрел в голове кузины Сесиль. Она предложила мне приют в «Герцогской Заставе», когда я лишился своей квартиры. Я прожил там три недели, прежде чем подыскал новое жилье, и, само собой разумеется, слегка приударял за Фе. Теперь мне кажется, что приглашение это — часть глубоко продуманной стратегии Сесиль. Ты ведь знаешь, она — француженка до мозга костей. Она, видимо, пыталась заключить что-то вроде тайного сговора с моей матушкой и, обсудив с ней придурь Фелисите, надеялась договориться о желательности совместных твердых действий двух старинных семейств. Все это ужасно напоминает Пруста. Моя матушка родилась в колониях и ничуть не симпатизирует Фелисите; она сохраняла присутствие духа и несгибаемое величие в продолжение всей беседы и в самом конце сообщила, что никогда не вмешивалась в мои дела и не стала бы вмешиваться, даже реши я жениться, к примеру, на секретарше из Общества за установление более тесных отношений с Советской Россией.

— Потрясло ли это тетю Силь?

— Она сделала вид, будто речь идет о шутке дурного тона.

— А что творится с самой Фелисите?

— Она совершенно запуталась в отношениях со своим кавалером. Не хотел тебе говорить этого, но он пренеприятнейший представитель такого сорта людей, которых ты едва ли встречала в своей жизни. Он блестит с головы до ног и зовется Карлосом Риверой.

— Не следует быть рабом предрассудков.

— Без сомнения, но скоро ты сама во всем убедишься. Страшно ревнив и утверждает, что происходит из старинной испано-американской семьи. Я не верю ни единому его слову, и, кажется, свои сомнения появились и у Фелисите.

— Не ты ли сообщил мне в письме, что он играет на аккордеоне?

— Да, в оркестре Бризи Беллера, в «Метрономе». Он выходит в луче прожектора и начинает раскачиваться. Кузен Джордж собирается заплатить Бризи баснословную сумму за разрешение поиграть у него на барабане. Через него Фелисите и познакомилась с Карлосом.

— Она в самом деле влюблена в него?

— Говорит, что безумно, но ее начинает смущать его ревнивость. Сам он не может с ней танцевать в «Метрономе», потому что находится на работе. Но если она приходит туда с кем-нибудь, он смотрит зверем поверх своего инструмента, а во время сольного номера подходит к ее столику на разведку. О том, где она бывает еще, он выведывает у собратьев-музыкантов. Похоже, все они — очень сплоченная корпорация. Будучи приемной дочерью кузена Джорджа, Фе, конечно, привыкла к сценам, но кажется тем не менее слегка обескураженной. Думается, кузина Сесиль после беседы с моей матушкой спросила Фелисите, не может ли та полюбить меня. Фе тут же позвонила, спросила, как я отношусь к болтовне ни о чем, и предложила вместе позавтракать. Мы так и поступили, а какой-то дурак сообщил об этом в газете. Прочитав заметку, Карлос проявил себя во всей красе. Заговорил о ножах и о том, как в его семействе поступают с женщинами, когда те проявляют легкомыслие.

— Фе — просто ослиха, — помолчав, изрекла Карлайл.

— Дорогая, каждое твое слово — золото.

4

По адресу «Герцогская Застава», 3, на Итон-плейс стоял красивый особняк элегантных, хотя и чрезмерно сдержанных пропорций в георгианском стиле. На фасаде лежал отпечаток умеренности, небольшими отступлениями от которой были веерообразное окно над дверью, сама дверь с великолепным декором и парочка арок. Без особого риска можно было предположить, что это здание стало городским домом уверенной в себе богатой семьи в довоенные годы и семья эта оставляет его на попечение слуг в конце лета и с началом охотничьего сезона. В таком особняке могли вести упорядоченную праздную жизнь ничем не примечательные люди.

Эдуард Мэнкс высадил свою кузину возле дома, передал ее багаж немолодому спокойному слуге и напомнил о предстоящей встрече за обедом. Карлайл вошла в холл и с удовольствием отметила, что в нем ничего не изменилось.

— Ее светлость в гостиной, мисс, — сказал дворецкий. — Вы хотели бы?..

— Я сразу пройду туда, Спенс.

— Благодарю, мисс. Вам отведена желтая комната. Ваши вещи я отнесу туда.

Карлайл проследовала за дворецким в гостиную. Едва они поднялись на лестничную площадку второго этажа, как за дверью слева раздался ужасающий шум. Покончив с серией непристойных диссонансов, саксофон разразился протяжным воем; под клацанье тарелок ему вторила какая-то дудка.

— Наконец появились радиоприемники, Спенс? — вырвалось у Карлайл. — Я думала, здесь они под запретом.

— Это оркестр его светлости, мисс. Они репетируют в бальном зале.

— Ах, оркестр, — пробормотала Карлайл. — Я совсем забыла. Боже милостивый!

— Мисс Уэйн, миледи, — объявил Спенс, остановившись в дверях.

Леди Пестерн и Бэгот, пятидесятилетняя, высоковатая для француженки женщина, двинулась навстречу гостье из дальнего угла вытянутой в длину комнаты. В ней впечатляло все — хорошая фигура, ухоженные волосы и восхитительное платье. Она казалась с головы до ног плотно упакованной в прозрачную пленку, не позволявшую внешнему миру нарушить это совершенство. В ее голосе присутствовала выразительность. В безукоризненной дикции и хорошо уравновешенной фразеологии угадывалась иностранка, которая прекрасно управляется с чужим языком, но не любит его.

— Карлайл, моя дорогая, — проговорила она и аккуратно расцеловала племянницу в обе щеки.

— Как приятно снова видеть вас, тетя Силь.

— Своим приездом ты доставила нам огромную радость.

Карлайл подумалось, что они произносят заученные приветствия, словно герои какой-то допотопной комедии, но тем не менее получают от них неподдельное удовольствие. Две женщины были симпатичны друг другу и, ничего не требуя взамен, просто радовались своим встречам. «В тете Сесиль, — сказала Карлайл в разговоре с Эдуардом, — мне нравится ее абсолютный отказ придавать чему-либо чрезмерное значение». Он напомнил о нескольких вспышках гнева леди Пестерн, но Карлайл заметила, что эти вспышки служили для тети предохранительными клапанами и, вероятно, не раз удерживали ее от актов физического насилия в отношении лорда Пестерна.

Они сели рядом у большого окна. Карлайл, неукоснительно следуя введенному леди Пестерн ритуалу обмена наблюдениями над окружающим миром, позволила себе не без удовольствия оглядеть небольшие карнизы и хороших пропорций стенные панели, затем стулья, столы и шкафчики, которые, хотя и не несли на себе отчетливых признаков времени изготовления, гармонично складывались тем не менее в единое целое, построенное на устремленных в прошлое ассоциациях.

— Мне всегда нравилась эта комната, — сказала она наконец. — Я рада, что вы в ней ничего не изменили.

— Я ее отстояла, — ответила леди Пестерн, — выступив против самых злодейских поползновений твоего дяди.

«Увы, прелюдия окончена, — подумала Карлайл, — и мы переходим к сути дела».

— Твой дядя, — продолжала леди Пестерн, — на протяжении последних шестнадцати лет периодически предпринимал попытки затащить сюда молельные круги, латунных Будд, пристроить здесь тотемный шест и худшие образцы сюрреализма. Я отразила все эти попытки. Однажды мне даже пришлось расплавить серебряную статуэтку какого-то ацтекского божества. Лорд Пестерн купил ее в Мехико. У божества была отталкивающая внешность, а у меня имелись достаточные основания считать статуэтку подделкой.

— Он ничуть не изменился, — заметила Карлайл.

— Точнее будет сказать, дорогое дитя, что он постоянен в своем непостоянстве. — Леди Пестерн неожиданно и выразительно всплеснула руками. — Подумать только — он смешон, но жить с ним совершенно невозможно. Он сумасшедший, если не обращать внимания на некоторые малосущественные технические подробности. К сожалению, его нельзя освидетельствовать как душевнобольного. Будь у меня такая возможность, я знала бы что делать.

— О, Боже!

— Повторяю, Карлайл, я знала бы, что делать. Не пойми меня неправильно. Сама я смирилась. Надела броню. Научилась выносить бесконечные унижения. Лучше любого шута могу пожимать плечами. Но когда речь заходит о моей дочери, — грудь леди Пестерн высоко вздымалась, — самоуспокоению не может быть места. Я заявляю о своих правах. Я буду сражаться.

— Что же на самом деле происходит с дядей Джорджем?

— Во всем, что касается Фелисите, он занимается попустительством и приближает несчастье. Ты взаправду ничего не знаешь о ее делах?

— Ну…

— Я так и думала, что знаешь. Он — профессиональный музыкант, его игру ты наверняка уже слышала, едва ступив на порог нашего дома, ибо сейчас он здесь, в бальном зале, по приглашению твоего дяди. Почти наверняка и Фелисите там. Немыслимо вульгарный молодой человек… — губы леди Пестерн дрогнули, она немного помолчала. — Я видела их вдвоем в театре. Он ниже всякой критики. Невозможно передать словами. Я просто в отчаянии.

— Я так вам сочувствую, тетя Силь, — сказала Карлайл, начиная беспокоиться.

— Я знала, что могу рассчитывать на твою поддержку и помощь, дорогое дитя. Фелисите тебя обожает. Не сомневаюсь, что она доверит тебе свои тайны.

— Да, но, тетя Силь…

Из дальней части дома послышались голоса.

— Они идут, — торопливо сказала леди Пестерн. — Репетиция окончена. Сейчас твой дядя и Фелисите будут здесь. Карлайл, я тебя умоляю…

— Я не думаю… — с сомнением в голосе начала Карлайл, но, услышав дядин голос на лестничной площадке, нервно вскочила на ноги. Леди Пестерн жестом, обозначавшим чрезвычайную значительность момента, положила руку на плечо племянницы. Карлайл почувствовала, как к горлу подкатывает истерическое хихиканье. Дверь распахнулась, и в комнату упругой походкой вошел лорд Пестерн и Бэгот.

Глава III Предобеденная

1

Росту лорд Пестерн был небольшого, около метра семидесяти, но так ладно скроен, что не производил впечатления недомерка. Во всем: в одежде, цветке в петлице, аккуратно постриженных голове и усах — сквозила франтоватость, правда не чрезмерная. Светло-серые глаза его с розоватым ободком излучали не знающую удержу дерзость, нижняя губа выдавалась вперед, на скулах явственно играл здоровый румянец. Он проворно вошел в комнату, быстро поцеловал племянницу и повернулся к жене.

— Кто будет за обеденным столом? — спросил он.

— Мы с тобой, Фелисите, Карлайл, конечно Эдуард Мэнкс и, наконец мисс Хендерсон.

— Еще двое, — заявил лорд Пестерн. — Я пригласил Беллера и Риверу.

— Это невозможно, Джордж, — спокойно возразила леди Пестерн.

— Почему?

— Помимо других затруднительных моментов для двух дополнительных гостей просто не хватит еды.

— Прикажи открыть какую-нибудь банку.

— Я не могу принять этих людей к обеду.

Лорд Пестерн свирепо усмехнулся.

— Будь по-твоему. Ривера может повести Фелисите в ресторан, а Беллер придет сюда. Народу за столом будет столько же. Как поживаешь, Лайла?

— У меня все хорошо, дядя Джордж.

— Фелисите не пойдет обедать с этим типом, Джордж. Я не позволю ей этого.

— Ты не сможешь их остановить.

— Фелисите уважительно отнесется к моему желанию.

— Не будь ослицей, — сказал лорд Пестерн. — Ты на тридцать лет отстала от времени, дорогуша. Не лишай девочку собственной головы, и ноги сами приведут ее куда нужно. — Он сделал паузу, очевидно довольный собственным афоризмом. — Если ты и дальше будешь продолжать так же, получишь побег с возлюбленным. Все идет к свадьбе, у меня возражений нет.

— Ты в своем уме, Джордж?

— Половина женщин в Лондоне отдаст что угодно, лишь бы очутиться на месте Фе.

— Он же мексиканский оркестрант.

— Сложенный чудно юный лесоруб, пошевели застывшими мозгами. Это не Шекспир, Лайла? Я понимаю так, что Карлос из прекрасной испанской семьи. Идальго, или как их там называют, — добавил он неопределенно. — Лесорубу из хорошей семьи случилось стать артистом, а тут появляешься ты и проклинаешь его. Ты просто заболела своей неприязнью. — Он повернулся к племяннице. — Я всерьез подумываю отказаться от титула, Лайла.

— Джордж!

— Насчет обеда — может, ты все-таки найдешь для них еды? Ну, говори же.

Поднятые плечи леди Пестерн выражали одно отвращение. Она взглянула на Карлайл, и той показалось, что она заметила в глазах тети хитринку.

— Хорошо, Джордж, — сказала леди Пестерн. — Я поговорю со слугами. Поговорю с Дюпоном. Будь по-твоему.

Лорд Пестерн бросил на жену полный недоверия взгляд и сел.

— Рад тебя видеть, Лайла, — сказал он. — Чем ты себя занимаешь?

— Я была в Греции с миссией помощи голодающим.

— Знай люди диететику, не было бы никакого голода, — мрачно заметил лорд Пестерн. — Ты любишь музыку?

Карлайл ответила очень осторожно. По неподвижному взгляду и поднятым бровям тетки она поняла, что та хочет сообщить ей нечто важное.

— Я отношусь к музыке серьезно, — продолжал лорд Пестерн. — Свинг. Буги-вуги. Джаз. Я понял, музыка держит меня на уровне. — Он забарабанил каблуками по ковру, хлопнул в ладоши и странным гнусавым голосом пропел: — Шу-шу-шу, бэби, бай-бай, бай, бэби.

Дверь открылась, и вошла Фелисите де Сюзе, эффектная молодая женщина с большими черными глазами, широким ртом, похожая… любые сравнения были бы для нее недостаточны.

— Дорогая, ты — провидение собственной персоной! — воскликнула она и с жаром поцеловала Карлайл. Лорд Пестерн продолжал притоптывать и мурлыкать. Его приемная дочь подхватила мотив, подняла вверх палец и принялась ритмично дергаться перед хозяином дома. Они улыбнулись друг другу.

— Ты в самом деле делаешь успехи, Джордж, — сказала Фелисите.

Карлайл думала, какими были бы ее впечатления, окажись она в этом доме как незнакомка. Неужели, подобно леди Пестерн, она тоже посчитала бы дядю эксцентричным чуть ли не до слабоумия? Нет, рассуждала она, скорее всего — нет. Напротив, он кажется поразительно здоровым человеком. Его переполняет энергия, он говорит в точности то, что думает, и делает в точности то, что хочет. Он склонен упрощать все до предела, и потому у него нет перспектив. Он никогда ничем по-настоящему не интересовался. Но кому из нас, пришло в голову Карлайл, хотя бы раз в жизни не мечталось поиграть на большом барабане?

Фелисите с непринужденностью, которая показалась Карлайл деланной, рухнула на диван рядом с матерью.

— Ангел, не будь такой гранд-дамой! — сказала она. — У нас с Джорджем это вызывает улыбку!

Леди Пестерн отодвинулась от дочери и встала.

— Мне нужно повидать Дюпона.

— Вызови звонком Спенса, — сказал ей муж. — Неужели тебе хочется рыскать на половине слуг?

С величайшей холодностью леди Пестерн сообщила, что при нынешней нехватке продуктов не следует, если только ты не решил отказаться от услуг повара, сообщать через посыльного в семь вечера о том, что к обеду будут еще двое. В любом случае, добавила она, Дюпон, несмотря на весь ее такт, в конце концов не выдержит и уйдет из их дома.

— Пусть он лучше придет сюда с обычным обедом, — парировал лорд Пестерн. — Три смены месье Дюпона!

— Очень остроумно, — ледяным тоном заметила леди Пестерн и вышла.

— Джордж, ты победил? — спросила Фелисите.

— Смею думать, черт подери. Никогда в жизни не сталкивался с такой нелепостью. Приглашаю двух человек к обеду, а твоя матушка ведет себя как леди Макбет. Хочу принять ванну.

Едва он ушел, Фелисите повернулась к Карлайл и беспомощно развела руками.

— Что за жизнь, дорогая! Честное слово! Время от времени ходишь у края вулкана и никогда не знаешь, в какой момент из него извергнется лава. Полагаю, ты слышала обо МНЕ все?

— Кое-что.

— Он безусловно привлекателен.

— В каком смысле?

Фелисите улыбнулась и покачала головой.

— Дорогая Лайла, он много для меня значит.

— Он случайно не попрыгунчик?

— Он может прыгать, как шарик в пинг-понге, но я и глазом не моргну. Он для меня — как небо, но только ясное небо.

— Брось, Фе, — сказала Карлайл. — Такое я слышала раньше. Какая в нем изюминка?

Фелисите взглянула на нее краем глаза.

— Что ты понимаешь под изюминкой?

— Если ты так восторгаешься своим молодым человеком, в нем должна быть какая-то изюминка.

Фелисите начала медленно ходить по комнате. Зажгла сигарету и, перекатывая ее двумя пальцами взад и вперед, принялась теребить левой рукой правую бровь. В девушке появилась какая-то отчужденность.

— Когда англичане называют человека попрыгунчиком, — заговорила она, — то всегда имеют в виду кого-то привлекательного и менее gaucherie[6], чем средний англичанин.

— Совершенно с тобой не согласна, но продолжай.

— Конечно, я с самого начала знала, что мама будет в неистовстве. Сlа ѵа sans dire[7]. Я не отрицаю, Карлос слегка ненадежен. По сути дела, «пусть дьявол он, но мне с ним хорошо» — это и есть краткое резюме на сегодня. Мне все нравится, я действительно так думаю.

— А я нет.

— Мне нравится все происходящее, — в голосе Фелисите звучало упрямство. — Я выросла в доме, где всегда что-то происходило. Я намекаю на Джорджа. Ты знаешь, я почти уверена, что у меня с ним больше общего, чем с родным отцом. Как ни смотри, папа был очень range[8].

— Тебе следовало бы навести побольше порядка в себе самой, подружка. В каком отношении Карлос ненадежен?

— Он ревнует так, как в испанском романе.

— Если ты не имеешь в виду «Дон Кихота», то ничего другого испанского я не читала, и, уверена, ты тоже. Как он себя ведет?

— Злится, впадает в отчаяние, шлет с посыльным устрашающие письма. Сегодня утром я получила нагоняй ä cause de… ладно, ä cause de чистой ерунды.

Она замолчала и глубоко затянулась. Карлайл вспомнила о тайнах, которыми Фелисите делилась с нею в дни своей невинности и называла их безумствами. Учитель музыки — он, к счастью, осадил Фелисите; потом студент-медик — он не сделал этого. Братья подруг и актер — того она пыталась завлечь в ловушку на благотворительном дневном спектакле. Был еще медиум, его нанял лорд Пестерн в пору своего увлечения спиритуализмом, затем диетолог… Карлайл взяла себя в руки и сосредоточилась на нынешней исповеди Фелисите. Оказывается, сейчас наступил кризис — Фелисите говорила crise[9]. Она вообще вставляла французские слова в свою речь гораздо произвольнее, чем мать, и с удовольствием подкидывала собственные горести к порогу своего галльского темперамента.

— …и по сути дела, — говорила Фелисите, — у меня не было намерения насмехаться над чужой душой, а тут он схватил меня за руки и обжег таким взглядом, от которого дрожь пробегает от пальцев на ногах до головы и обратно. И дышал очень шумно — ты наверняка представляешь — носом. Не отрицаю, что в первый раз это было довольно забавно. Но потом, когда он напал на след старины Эдуарда, мне стало не до смеха. И теперь наступил crise.

— Но в чем он заключается? Ты не сказала…

В первый раз за все время разговора Фелисите выглядела слегка смущенной.

— Он нашел письмо, — перебила она, — у меня в сумочке. Вчера.

— Не хочешь ли ты сказать, что он шарит у тебя в сумочке? И что за письмо, Бога ради? Только честно, Фе!

— Я не надеюсь, что ты правильно все поймешь, — высокомерно заявила Фелисите. — Мы завтракали, и у него кончились сигареты. Я занималась лицом и сказала, чтобы он сам взял пачку у меня в сумочке. Письмо выпало вместе с пачкой.

— И он… ладно, не буду. Что за письмо?

— Я знаю, сейчас ты скажешь, что я сумасшедшая. Это был черновик письма, которое я написала одному человеку. В нем говорилось кое-что о Карлосе. Когда я увидела листок у него в руке, меня просто затрясло. Я сказала что-то вроде: «Хи-хи, тебе нельзя читать это». И, конечно, Карлосу все стало ясно. Он сказал: «Итак».

— Что — итак?

— Итак — и все. Просто сказал «итак». Ведь он латиноамериканец.

— Я-то думала, что в подобном контексте «итак» скорее немецкого происхождения.

— Пусть будет какого угодно, но меня это слово испугало. Я начала дергаться, попыталась с радостным смехом обратить все в шутку, но он заявил, что либо доверяет, либо не доверяет мне, а если доверяет, то почему я не разрешаю ему прочесть письмо. Я потеряла голову, выхватила у него письмо, и он начал шипеть. Мы были в ресторане.

— Боже ты мой!

— Да-да, все понимаю. Несомненно, он собирался устроить публичный скандал. Поэтому единственным, что могло его успокоить, было письмо. Я отдала его с условием, что он не будет его читать, пока мы не сядем в машину. Путь домой был ужасен, просто ужасен.

— Могу я полюбопытствовать, что же было в письме и кому ты его написала? Ты смущаешься, Фе.

Последовало долгое напряженное молчание. Фелисите зажгла новую сигарету.

— Продолжай, — не выдержала Карлайл.

— Я написала его, — заносчиво заговорила Фелисите, — человеку, которого, по существу не знаю, и попросила у него совета по поводу моих отношений с Карлосом. Профессионального совета.

— Что ты имеешь в виду? Он — священник или юрист?

— Не думаю. Он прислал мне чудесный ответ, и я ему благодарна. Карлос, конечно, решил, что письмо — Эдуарду. Хуже всего, что в письме была фраза: «Наверно, он сошел бы с ума от ревности, если бы узнал, что я написала вам такое…» Прочитав, Карлос просто взвился. Он…

Губы у Фелисите дрожали. Она отвернулась и заговорила быстро и чуть визгливо:

— Он бушевал, ругался и не хотел ничего слушать. Это был просто ураган. Ты представить такого не можешь. Заявил, что я должна немедленно объявить о нашей помолвке. Сказал, что, если не объявлю… сказал, что уйдет и просто-напросто покончит со всем этим… Дал мне неделю. Она заканчивается во вторник. Вот и все. Я должна объявить о помолвке до вторника.

— А ты не хочешь? — мягко спросила Карлайл. Она увидела, что плечи Фелисите задрожали, и подошла к ней. — Это так, Фе?

Голос девушки дрожал и срывался. Она запустила обе руки в волосы.

— Не знаю, чего я хочу. — Фелисите зарыдала. — Лайла, я так запуталась. Я боюсь. Все получилось ужасно. Я боюсь, Лайла.

2

Леди Пестерн на протяжении войны и скудных послевоенных лет умудрилась не отказаться от формальностей. По этой причине на каждом из редко устраиваемых теперь обедов с гостями лежал отпечаток спектакля, исполняемого от случая к случаю. Тем более что как искусный домашний стратег она сумела удержать в «Герцогской Заставе», хотя и в урезанном виде, штат обученной прислуги. Влезая в длинное платье шестилетней давности, Карлайл подумала: если продуктов и дальше будет не хватать, то ее тетя скоро уподобится легендарным русским аристократам, которые с полной невозмутимостью садились за банкетный стол, на котором подавали черствый хлеб и воду.

С Фелисите, которая продолжала дрожать и никак не могла прийти в себя, она рассталась на лестничной площадке.

— Ты увидишь его за обедом, — сказала Фелисите, — и поймешь меня. — С вызовом обреченного она добавила: — И мне безразлично, что думают другие. Если я и запуталась, то от этой путаницы меня пробирает дрожь восторга. И если захочу покончить с этим, то не по совету других людей, а только потому, что… О, Боже, что же делать!

Затем Фелисите ушла к себе в комнату и захлопнула за собой дверь. Подкрасившись и закурив сигарету, Карлайл задумалась: несчастная девочка несомненно напугана, а самой ей в продолжение уик-энда предстоит роль амортизатора между Фелисите, ее матерью и приемным отцом. И хуже всего то, размышляла она, что я люблю их всех и кончу тем, что окажусь в крупной ссоре со всеми троими сразу.

Она спустилась в гостиную. Не обнаружив там никого, она от нечего делать пересекла лестничную площадку и, открыв величественные двойные двери, заглянула в бальный зал.

Посреди большого пустого помещения, как островок стояли полукругом стулья с золоченой обивкой и пюпитры. Центром островка был огромный рояль. На его закрытой крышке в сюрреалистическом беспорядке валялись зонтики от дождя и солнца. Она пригляделась к ним и узнала один, черно-белый, наверняка из Парижа, которым лет десять, если не больше, тому назад ее тетя укрывалась на скачках в Эскоте. Она вспомнила, что сидела с нею в тот день в королевской ложе и туда проник фотограф. Зонтик подарил некий полномочный индийский представитель по случаю первого брака тети, и с той поры леди Пестерн не расставалась с этой игрушкой. Ручка изображала птицу с красными рубиновыми глазами. Стержень был до нелепости тонким и составным, с соединительными кольцами из платины. Пружинный замок в корпусе из темной бронзы, безжалостно украшенный драгоценными камнями, погубил не одну пару перчаток. В детстве Фелисите иногда разрешалось отвинчивать верхнюю и нижнюю секции стержня, и по неизвестной причине эта операция доставляла девочке огромное удовольствие. Карлайл взяла эту достопамятную вещь, нажала на замок и, улыбнувшись по поводу такого легкомыслия, поспешила тут же закрыть зонтик. На стуле у рояля громоздились какие-то музыкальные принадлежности, а сверху лежала написанная от руки программка.

Она прочитала: «Репертуар для танцев: (1) В новый путь под старые напевы, (2) Скелтон, (3) Сандра, (4) Крепкий парень».

За шеренгой стульев немного особняком красовалось имущество барабанщика — всевозможные барабаны, трещотки, бубен, тарелки, проволочные щетки и скорлупа кокосовых орехов. Карлайл осторожно нажала ногой на педаль и подпрыгнула от неожиданности, когда клацнули тарелки. «Вот была бы потеха», — подумала она, — «усесться и начать колотить во все эти штуки. Интересно, как выглядит за этой работой дядя Джордж?»

Она осмотрелась. Здесь состоялся ее первый бал; родители специально для этого купили дом. Как далеко в прошлом остались те довоенные годы! Карлайл представила зал полным гостей и вспомнила необыкновенную, ни с чем не сравнимую радость той ночи. Вспомнила, каким шелковистым на ощупь был шнурок ее программки, когда она нервно сжимала его затянутыми в перчатки пальцами. Она увидела вписанные в программку имена, которые позднее не раз перечитывала в убористо напечатанных списках раненых и убитых. Крестик в разделе танцев после ужина стоял рядом с именем Эдуард. «Я не считаю это правильным, — сказал он, осторожно ведя ее в танце и разговаривая так беспечно, что, как всегда, она не могла угадать его намерений. — У нас нет своего дела, мы только и умеем что танцевать». — «Ну, если ты не шутишь…» — «Шучу, шучу, конечно». — И он начал один из их романов: «В великолепном бальном зале „Герцогской Заставы“, лондонского дома лорда по имени Пестерн и Бэгот, звучала музыка, в воздухе реяли ароматы оранжерейных цветов…» — Вступила она: «…и молодой Эдуард Мэнкс кружил свою кузину в вихре танца». Чудесно, подумала она. Да, это было чудесно. И последний танец был отдан ему, она устала, но держалась, двигаясь без всякого усилия воли, совсем машинально; в самом деле так, словно плыла, вспомнилось ей. «Спокойной ночи, спокойной ночи, все просто замечательно». А потом, когда часы пробили четыре, она поднималась по лестнице — скорее в постель — с легкой от усталости головой, опьяненная благодарностью ко всему миру за такое обилие счастья.

«Как молоды мы были, — подумала Карлайл, всматриваясь в стены и паркет зала, — и как далеко ушло то время». «Облик розы», — так назывался тот танец, и вздох ее слился с последней музыкальной фразой, прозвучавшей в ее воспоминаниях.

Но за этим балом ничего не последовало. Были другие балы с заранее расписанными танцами, встреча-другая с Эдуардом, письма от него — он находился в России и писал специальные статьи. А потом — война.

Карлайл вышла, пересекла лестничную площадку и вернулась в гостиную.

Там все еще никого не было. «Если мне вскоре не удастся ни с кем поговорить, — подумала она, — у меня начнется черная хандра». Она нашла парочку иллюстрированных журналов и принялась листать их, размышляя о странностях фотографии: люди, сидящие, танцующие или смотрящие на что-то, не показанное на снимках, способны полностью завладеть нашим вниманием.

Леди Дартмур и м-р Джереми Трингл смеются шутке на открытии вечера «Чем меньше, тем дороже»; «Мисс Пенелопе Сентон-Кларк положение в Сэндауне представляется серьезным. Рядом с нею рассматривает свою карточку участника гонок капитан Энтони Барр-Барр»;

В «Тармаке»: мисс Фелисите де Сюзе за серьезным разговором с Эдуардом Мэнксом. «Не удивляюсь тому, — подумала Карлайл, — что, на взгляд тети Сесиль, они хорошая пара», — и отложила журнал. У нее на коленях лежал еще один: его глянцевую обложку целиком занимало изображение вершины холма, беспорядочно усеянного цветами; по колено в них стояли молодые мужчина и женщина незаурядных физических данных и во все глаза с выражением счастья и живого удовлетворения смотрели на нечто неразличимое в поразительно голубом небе над их головами. В верхней части обложки красовалось название — «Гармония».

Карлайл полистала журнал. Наткнулась на ежемесячный театральный обзор Эдуарда. Язвительный и умный, он был чересчур хорош для этой глянцевой пустышки. Эдуард говорил, что платят в журнале очень хорошо. Дальше шла статья о генетике, подписанная «Консультант журнала „Гармония“», — излишне эмоциональный рассказ о миссии по спасению голодающих; хорошо знавшая эту тему, Карлайл с неприязнью перевернула страницу. Следующий материал под названием «Светящаяся жизнь» она пропустила с содроганием. Двухстраничная статья «Расплата за преступления» оказалась очень острым, но чрезмерно откровенным рассказом знающего человека о наркобизнесе. В ней прямо назывались две латиноамериканские фирмы, имеющие в Англии обширные связи. В редакционном предисловии журнал предлагал читателям присылать подобную информацию и обещал сохранять инкогнито источника. Обиженным советовали возбудить дело о диффамации. Затем журнал обещал новую статью на эту же тему. Потом шел очередной кусок из романа с продолжением известного автора и, наконец, в центре двухстраничного разворота — набранное аршинными буквами рекламное объявление:


РУКА ПОМОЩИ Спросите об этом Г. П. Ф.

(Наставника, Философа, Друга)


Карлайл просмотрела этот раздел. Здесь журнал печатал письма молодых женщин, спрашивавших совета по поводу поведения их суженых, письма молодых мужчин, просивших наставить их в выборе жен и места работы. Замужняя женщина как будто готова была последовать совету неизвестного ученого мужа в делах самого интимного свойства, вдовец просил помощи эксперта в связи с намеченной им женитьбой на женщине двадцатью годами моложе. Карлайл уже собиралась перевернуть страницу, когда глаза задержались на фразе:

«Мне восемнадцать, и я неофициально помолвлена. Мой жених безумно ревнив, и манера его поведения…»

Она прочитала письмо до конца. Стиль выдавал несомненно знакомую руку. Журнал явно не раз открывали на этой странице. В месте сшивки были следы сигаретного пепла. Неужели Фелисите?.. Но подписано «Туте»! Могла ли Фе выбрать себе такой псевдоним? Мог ли ее неизвестный корреспондент?.. Карлайл терялась в догадках, от которых ее отвлек легкий шум — какой-то металлический щелчок. Она подняла голову. В гостиной — никого. Звук повторился, и она поняла, что он доносится из кабинета дяди, небольшой комнаты, в которую можно было попасть из дальнего угла гостиной. Она увидела, что дверь в кабинет распахнута и там горит свет. Вспомнила о неизменной привычке дяди — полчаса перед обедом сидеть у себя в кабинете, размышляя над очередным наваждением, и о том, что всегда любила в эти полчаса посидеть с ним рядом.

По пушистому ковру она подошла к двери и заглянула в кабинет.

Лорд Пестерн сидел у камина. В руке он держал револьвер и, похоже, заряжал его.

Несколько мгновений Карлайл колебалась. Затем неожиданно для нее самой высоким голосом спросила:

— Чем занимаешься, дядя Джордж?

Он вздрогнул, и револьвер едва не выскользнул из его рук.

— Привет, а я уж думал, ты забыла обо мне.

Она пересекла комнату и села напротив.

— Готовишь оружие против грабителей?

— Нет, хотя у тебя есть основания так думать, — он бросил на нее взгляд «стреляного воробья», как однажды выразился Эдуард. — Я готовлюсь к большому событию в своей жизни. — Он махнул рукой в сторону маленького столика возле его локтя. Карлайл увидела на нем несколько патронов. — Всего-навсего отделяю пули, — сказал лорд Пестерн, — чтобы стрелять холостыми, понимаешь? Люблю все делать сам.

— Но о каком большом событии речь?

— Увидишь сегодня вечером. Ты и Фе должны быть непременно. Состоится праздничный концерт. Кого из молодых людей ты предпочитаешь?

— У меня никого нет.

— Почему?

— Мне хватает тебя.

— Ты чертовски высокомерна, моя девочка. Не удивлюсь, если у тебя откроется какой-нибудь комплекс — эдипов или еще чей. Я заглядывал в учебники психологии, когда интересовался браком с соглашением о количестве детей и условиях развода.

Лорд Пестерн надел пенсне, отошел к своему столу и принялся рыться в одном из ящиков.

— Что произойдет сегодня вечером?

— Специальное удлиненное представление в «Метрономе». Я играю в оркестре. Танцы с одиннадцати. Мое первое появление на публике. Бризи включил меня в состав. Очень любезно с его стороны, правда? Ты получишь удовольствие, Лайла.

Он вернулся с ящиком — в нем вперемешку лежала всякая всячина: куски проволоки, лобзик, бритвенные лезвия, свечные огарки, ножи для резки по дереву, старые фотографии, электромоторчик, тюбик с клеем, инструменты и шлифовальный порошок в промасленной бумаге. Карлайл прекрасно помнила ящик. Он был отрадой ее детства в дождливые дни. Из этого барахла лорд Пестерн умело мастерил человечков, ловушки для мух и крошечные кораблики.

— Мне кажется, — заговорила Карлайл, — я знаю здесь каждую вещицу.

— Этот револьвер особо точного боя подарил мне твой отец, — заметил лорд Пестерн. — Ему сделал два таких знакомый оружейник. Револьвер не нужно перезаряжать после каждого выстрела, как любое прицельное оружие, понимаешь? Пара револьверов стоила ему кучи денег. Мы с ним всегда их путали. И однажды он нацарапал на рукоятке одного свои инициалы. Мы даже ссорились из-за того, какая пушка лучше, а потом дулись друг на друга. Взгляни.

Карлайл осторожно взяла револьвер.

— Ничего не вижу.

— Где-то тут есть увеличительное стекло. А инициалы — под курком.

Карлайл нашарила в ящике и вынула лупу.

— Верно, теперь я вижу — К.Д.В., — сказала она.

— Мы с ним были классные стрелки. Он оставил мне оба револьвера. Второй — в коробке, а коробка валяется в каком-то ящике.

Лорд Пестерн вынул плоскогубцы и сжал ими патрон.

— Ладно, коль у тебя нет молодого человека, — сказал он, — пусть его роль возьмет на себя Нед Мэнкс. Это порадует твою тетку. Для Фе никого не нужно — Карлос разозлится.

— Дядя Джордж, — начала Карлайл, пока он выламывал патрон, — ты хорошо относишься к Карлосу? Только честно.

В ответ он забормотал и захмыкал. Карлайл улавливала лишь обрывки фраз:

— …у них свой путь… собственная судьба… неверно подходят к делу. Он дьявольски хороший аккордеонист, — вдруг сказал он во весь голос и добавил нечто туманное: — Гораздо лучше оставить это мне.

— Что он из себя представляет?

— Увидишь его через несколько минут. Я знаю, о чем говорю, — сказал лорд Пестерн и вынул пулю из патрона.

— Никто почему-то не хочет говорить о нем. Он ревнив?

— Фе ведет себя чересчур своевольно. Заставить ее немного утихомириться — это неплохо.

— Тебе нужно много холостых патронов? — спросила просто так Карлайл.

— Мне нравится это занятие. Наперед ничего знать нельзя. Вдруг меня попросят повторить номер. Я предпочитаю быть наготове.

Он взглянул на Карлайл и заметил журнал, который она принесла с собой и положила к себе на колени.

— Я думал, ты не обратишь внимания на эту чепуху, — сказал лорд Пестерн с усмешкой.

— Ты его выписываешь, дорогой?

— Не я, а твоя тетка. Они печатают много скандальных материалов. Не боятся говорить то, что думают, честное слово. Видела статью о наркотиках? Имена, названия, а если даже кому-то не нравится — придется проглотить. Полиция, — неизвестно к чему сказал лорд Пестерн, — сплошь надутые некомпетентные люди. Никакого от них толку. Нед, — добавил он, — пишет туда обзоры.

— Возможно, он еще и Г.П.Ф., — пренебрежительно заметила Карлайл.

— У Г.П.Ф. хорошие мозги, смущенно буркнул лорд Пестерн, — и собачье чутье. Дельный парень.

— Дядя Джордж, а ты случаем не знаешь, — вдруг спросила Карлайл, — не обращалась ли Фе за советом к этому Г.П.Ф.?

— Не сказал бы тебе, даже если бы знал, дорогуша. Извини.

Карлайл покраснела.

— Ты прав, конечно, если она рассказала тебе по секрету. Но обычно Фе ничего не может держать про себя.

— Спроси ее сама. Она умеет выкидывать фортели и похлеще.

Лорд Пестерн бросил пули в корзину для бумаг и вернулся к столу.

— Я теперь сам немного пописываю, — сказал он. — Взгляни-ка на это, Лайла.

Он протянул племяннице лист нотной бумаги, на котором с многочисленными следами от ластика была записана мелодия, а поверх строчек — текст.

— Этот крепкий парень, — читала Карлайл, — не стрелок ли он? Точно, хоть в руках его аккордеон. Он стреляет, как играет, равных ему нет. Он играет, как стреляет, — прямо на тот свет. Хи-де ох хи. Йип. Хо де ох ду. Йип. Целься метче, парень, не пальни в закон. Крепкий парень, — вот он, вот он, твой аккордеон. Во. Бо. Бо.

— Чудесная вещь, согласна? — самодовольно спросил лорд Пестерн.

— Поразительная, — пробормотала Карлайл, и тут звук голосов в гостиной спас ее от дальнейшего изъявления восторгов.

— Это мальчики, — оживился лорд Пестерн. — Пошли встречать.

На мальчиках были их профессиональные вечерние наряды: двубортные пиджаки со знаменитыми стальными пуговицами и серебристыми лацканами. Манжеты чуть ли не целиком вылезали из очень узких рукавов. Тот из двоих, что был повыше, довольно полный и бледный мужчина, сделал шаг навстречу хозяину, лучась радостной улыбкой.

— О-го-го, смотрите, какие здесь люди, — заговорил он.

Все свое внимание Карлайл сосредоточила на втором. Специалисты танго, киноактеры с мундштуком в руке и в двуцветных туфлях, чуть-чуть не дотягивающие до уровня звезд, молодые красавцы, державшие в своих объятиях упакованных по высшему разряду женщин постарше, которые упорно не желают уходить из танцевального круга, — все эти герои, словно по заказу, разом вспомнились ей.

— …и мистер Ривера… — говорил ее дядя. Карлайл высвободила руку, застрявшую в радушном пожатии мистера Беллера, и к ней тут же припал мистер Ривера.

— Мисс Уэйн, — сказал Карлос, избранник Фелисите.

Он грациозно выпрямился и одарил ее взглядом автоматического уважения.

— Наконец-то мы встретились, — сказал он. — Я столько слышал о вас.

Карлайл отметила про себя, что он слегка шепелявит.

Лорд Пестерн угостил всех шерри. Гости заговорили в полный голос.

— Это просто чудо, — возвестил Бризи Беллер и указал на маленькую картину Фрагонара над камином. Мои Бог, она прекрасна, ты понимаешь, Карлос? Само изящество.

— В гасиенде моего отца, — сказал Ривера, — висит картина, которую мне живо напомнила эта. Я говорю о портрете одного из моих предков по отцу. Она принадлежит кисти Гойи. — И пока Карлайл пыталась понять, каким образом Фрагонар мог напомнить Ривере о Гойе, музыкант повернулся к ней. — Вы, конечно, были в Аргентине, мисс Уэйн?

— Нет.

— Вы должны там побывать. Аргентина понравится вам необыкновенно. Кстати, постороннему человеку довольно трудно понять, какие мы на самом деле, изнутри. Испанские семьи очень замкнуты.

— О!

— Да-да. Моя тетка, донья Изабелла де Мануэлос-Ривера, говаривала, что испанцы — единственные сохранившиеся представители аристократии. — Он наклонился к лорду Пестерну и музыкально рассмеялся. — Но, ясное дело, она не бывала в некоем очаровательном доме под названием «Герцогская Застава» в Лондоне.

— Что? Я отвлекся, — сказал лорд Пестерн. — Слушайте, Беллер, что касается сегодняшнего вечера…

— Сегодняшний вечер, — прервал его Беллер, улыбаясь во весь рот, — уже в мешке. Мы раскачаем ресторан, как лодочку, лорд Пестерн. Все будет в порядке. Вечер пройдет чудесно. Вы, конечно, придете, мисс Уэйн?

— Не могу упустить такую возможность, — пробормотала Карлайл, желая одного — чтобы они перестали проявлять к ней такое ревностное внимание.

— Револьвер я уже подготовил, — нетерпеливо вставил лорд Пестерн. — Пять холостых пустышек. А что будет с этими зонтиками…

— Вы любите музыку, мисс Уэйн? Наверняка любите. Вы будете очарованы мелодиями моей страны.

— Танго и румбами? — спросила Карлайл.

Ривера наклонился к ней.

— Ночи, пропитанные ароматом магнолий, — заговорил он, — чудные ночи, наполненные музыкой. Вы находите странным, конечно, что я вынужден, — он пожал плечами и понизил голос, — играть в танцевальном оркестре. Носить этот безвкусный костюм! Здесь, в Лондоне. Это ужасно, не правда ли?

— Не понимаю — почему.

— Я думаю, — Ривера вздохнул, — я принадлежу к тем, кого вы называете снобами. Временами это становится почти невыносимым. Однако я не должен так говорить. — Он взглянул на Беллера, который с головой ушел в беседу с хозяином. — Золотое сердце. Джентльмен от природы. Мне не следует жаловаться… Какими серьезными мы, однако, стали, — весело прибавил он.

Через две минуты после знакомства я уже доверяю нам свои тайны. Вы simpatica[10], мисс Уэйн. Но вам, конечно, говорили это и раньше.

— Никогда, — твердо заявила Карлайл и обрадовалась, увидев вошедшего Эдуарда Мэнкса.

— Привет, Нед, — сказал лорд Пестерн и подмигнул. — Рад тебя видеть. Ты встретился…

Раздалось противное шипение — это Ривера втянул i) себя воздух. Мэнкс поприветствовал Беллера и с дружелюбной улыбкой направился в сторону Карлайл, не опуская поднятой для пожатия руки.

— Мы не знакомы, Ривера, — сказал он, — но знайте, что я один из ваших поклонников в «Метрономе». Если что и может научить меня танцевать, то это, несомненно, ваш аккордеон.

— Здравствуйте, — сказал Ривера и повернулся к Мэнксу спиной. — Я уже говорил вам, мисс Уэйн, — продолжал он, — что полностью доверяю первым впечатлениям. Как только нас познакомили…

Карлайл смотрела мимо него на Мэнкса, который оставался совершенно невозмутимым. При первой же возможности она избавилась от Риверы и подошла к нему. Ривера с отрешенным видом встал у камина и негромко замурлыкал какую-то мелодию. Лорд Пестерн немедленно вцепился в него. Беллер, изображая из себя потревоженного в своем уединении гения, присоединился к ним.

— Что касается моего номера, Карлос, — заговорил лорд Пестерн, — то я уже рассказывал Бризи…

— Из всех мерзких наглецов… — негромко начал Мэнкс.

Карлайл взяла его за руку и увела в сторону.

— Он по-настоящему ужасен, Нед. Фелисите, должно быть, свихнулась, — торопливо зашептала она.

— Если кузен Джордж полагает, что я безропотно позволю этому гнусному даго[11] в шутовском наряде оскорблять меня…

— Будь милосерден, не впадай в раж. Просто посмейся над этим.

— Хе-хе-хе.

— Так-то лучше.

— Возможно, он выплеснет свой шерри мне в лицо. Какого черта пригласили меня, если знали, что будет он. О чем думает кузина Сесиль?

— Все сделал дядя Джордж… заткнись. Вон девочки.

Леди Пестерн была во всем черном, Фелисите следовала за ней по пятам. Хозяйка выдержала церемонию знакомства с ужасающей любезностью. Беллер был само добродушие. Ривера имел вид человека, который расцветает только в присутствии знатных особ.

— Я счастлив наконец-то удостоиться чести быть вам представленным, — сказал он. — От Фелисите я столько наслышан про ее матушку. И, кажется, у нас с вами могут быть общие друзья. Возможно, леди Пестерн, вы помните моего дядю, который как будто занимал пост в нашем посольстве в Париже. Сеньор Алонсо де Мануэлос-Ривера.

Леди Пестерн смотрела на музыканта без всякого выражения.

— Не помню, — ответила она.

— Вообще-то говоря, это, конечно, было давным-давно, — галантно сообщил Ривера.

Леди Пестерн взглянула на него с холодным удивлением и обратилась к Мэнксу.

— Дорогой Эдуард, — сказала она, подставляя ему щеку для поцелуя, — мы так редко вас видим, что каждое ваше появление здесь — счастье.

— Спасибо, кузина Сесиль. Для меня — тоже.

— Я хочу проконсультироваться с вами — извини нас, Джордж, но мне необходимо знать точку зрения Эдуарда по больному для меня вопросу.

— Оставьте меня одного, — дурашливым тоном сказал Мэнкс, — с больным вопросом.

Леди Пестерн взяла его под руку и увела. Карлайл увидела, как к Ривере подошла Фелисите. Очевидно, она старалась держать себя в руках и посему поздоровалась с ним довольно сухо. С дружелюбным видом она тут же повернулась к Беллеру и приемному отцу.

— Клянусь, не могу догадаться, о чем это вы, ребята, беседуете.

Беллер мгновенно развеселился.

— Мисс де С юзе, пожалуй, немного хитрит. Думается, вы почти все нас знаете. Разве не так, лорд Пестерн?

— Меня беспокоят эти зонтики, — задумчиво произнес лорд Пестерн, а Фелисите и Беллер разом начали что-то говорить.

Карлайл пыталась разобраться с Риверой, но пока что это ей никак не удавалось. Действительно ли он любит Фелисите? Если да, то была ли его ревность к Мэнксу неподдельной и не говорило ли это о чрезмерной страсти? С другой стороны, не чистой ли он воды авантюрист? Разве может человек быть таким насквозь фальшивым, как Ривера, или дело просто-напросто в том, что современные отпрыски благородных испаноамериканских семей ведут себя в стиле кумиров Голливуда, которые, казалось бы, им никак не ровня? Показалось ей или в самом деле его смуглые щеки стали чуть бледнее, когда он стоял и наблюдал за Фелисите? Было легкое подергивание кожи под его левым глазом непроизвольным сокращением какой-то мельчайшей мышцы или, как все в нем, еще одним признаком обезличенности в согласии с неким стереотипом? И пока все эти мысли сменяли одна другую в ее мозгу, Ривера подошел к ней.

— Не понимаю, — начал он, — почему вы так серьезны. В моей стране есть пословица: женщина серьезна по одной из двух причин — либо она собирается влюбиться, либо уже влюблена, но безответно. Поскольку другое исключается, я спрашиваю себя: кому эта очаровательная леди собирается вручить свое сердце?

«Не сомневаюсь, что как раз такого рода болтовня очаровала Фелисите», — подумала Карлайл. Вслух же она сказала:

— Боюсь, ваша пословица хороша только для Южной Америки.

Он рассмеялся, словно она изрекла блестящую двусмысленность, и принялся протестовать, говоря, что гораздо лучше знает, как оно обстоит на самом деле. Карлайл заметила, что Фелисите в упор смотрит на них, и, резко повернувшись, увидела с удивлением такой же пристальный взгляд Мэнкса. Она почувствовала себя весьма неуютно. Не было никакой возможности избавиться от Риверы. Его шуточки и игривое лукавство становились все бесцеремоннее. Он восхитился ее платьем, скромными драгоценностями, ее волосами. Ничтожные слова он произносил с таким убийственно многозначительным видом, что они отдавали непристойностью. Смущение от такой чрезмерности быстро уступило место негодованию, когда Карлайл заметила, что, одаряя ее липкими взглядами, Ривера ни на секунду не перестает пристально наблюдать за Фелисите. «Будь я проклята, — подумала Карлайл, — если позволю ему продолжать эту пошлую игру». Улучив момент, она присоединилась к своей тетке, которая, утащив Мэнкса в дальний угол комнаты, показывала ему свою вышивку и вполголоса сыпала проклятьями по адресу не званных ею гостей. Когда Карлайл подошла к ним, Эдуард с беспокойством заканчивал фразу, очевидно выражавшую несогласие:

— …но, кузина Сесиль, я, честное слово, не думаю, что могу что-то сделать. Я хочу сказать… привет, Лайла. Получила удовольствие от латиноамериканских нежностей и обниманий?

— Не слишком большое, — ответила Карлайл и склонилась над вышивкой. — Прекрасно, дорогая. Как тебе это удается?

— Тебе нужно иметь такую для вечерней сумочки. Я говорила Эдуарду, что рассчитываю на его милосердие и, — добавила леди Пестерн вполголоса, но гневно, — на твое тоже, дорогое дитя. — Она поднесла к глазам вышивку, словно для того чтобы получше разглядеть ее, и стало видно, что ее пальцы бесцельно поглаживают ткань. — Вы оба видите эту кошмарную личность. Умоляю вас… — ее голос дрогнул, и она заговорила шепотом: — Вы только взгляните. Вы только взгляните на него.

Карлайл и Эдуард украдкой посмотрели на Риверу, который был занят тем, что вставлял сигарету в нефритовый мундштук. Он заметил взгляд Карлайл. Не улыбнулся, только встрепенулся со значением и широко раскрыл глаза. «Наверно, где-то вычитал, — подумала она, — о джентльменах, которые раздевают дам взглядом». Она услышала, как Мэнкс ругается сквозь зубы, и отметила с удивлением, что благодарна ему за это. Ривера направился к ней.

— О Боже! — пробормотал Эдуард.

— А вот и Хенди, — громко объявила леди Пестерн. Она обедает вместе с нами. Я чуть не забыла.

Дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и в гостиную вошла спокойная, скромно одетая женщина.

— Хенди! — эхом отозвалась Карлайл. — Я забыла Хенди!

И она устремилась навстречу вошедшей.

Глава IV Обеденная

1

Мисс Хендерсон была гувернанткой Фелисите, а когда та выросла, осталась в семье в качестве то ли компаньонки, то ли секретаря при Фелисите и ее матери. Карлайл величала Хенди домашним контролером и знала, как много времени эта женщина уделяет обязанностям, добровольно принятым ею на себя. Несмотря на возраст — Хенди было сорок пять лет — в волосах ее уже пробивалась седина. Лицо бывшая гувернантка имела приятное, но ничем не примечательное, голос — негромкий. Карлайл часто поражалась ее верности этому неспокойному дому. Для леди Пестерн, которая каждому человеку в своем окружении отводила четко определенное ранжиром место, мисс Хендерсон, без сомнения, была хорошо зарекомендовавшим себя работником с пристойными манерами, и ее присутствие в «Герцогской Заставе» оказывало на всех успокаивающее действие. Мисс Хендерсон жила в своей комнате, где обычно и совершала одинокие трапезы. Однако время от времени ее приглашали позавтракать или отобедать вместе с семьей; это случалось потому, что либо гостей предстояло разместить наверху, где обитала мисс Хендерсон, либо хозяйке казалось уместным хотя бы изредка напоминать домашним о существовании Хенди. Мисс Хендерсон редко покидала дом и, если имела вне его какие-то отношения с другими людьми, Карлайл о них ничего не знала. Она полностью свыклась со своим изолированным положением в доме, но никогда не подавала виду, что оно хоть сколько-нибудь ее тяготит. Мисс Хендерсон, на взгляд Карлайл, имела на Фелисите наибольшее влияние, и потому ее поразило, что леди Пестерн даже не упомянула Хенди как человека, способного проверить Риверу. Но в конце концов семья вспоминала об этой женщине, только когда та была для чего-либо нужна. «Да и я хороша, — виновато подумала Карлайл, — люблю ее, а поинтересоваться, как она поживает, забыла». И поздоровалась с Хенди с особой теплотой.

— Как приятно снова вас видеть, Хенди, — сказала она. — Когда же была последняя наша встреча? Четыре года назад?

— Немного более трех, полагаю. — В этом ответе была она вся, всегда уравновешенная и точная.

— Вы ничуть не изменились, — сказала Карлайл, с беспокойством сознавая, что к ней совсем близко подошел Карлос.

Леди Пестерн ледяным тоном совершила ритуал представлений. Мистер Беллер поклонился и радостно заулыбался с коврика перед камином. Ривера, стоявший возле Карлайл, пробормотал:

— Да-да, конечно, мисс Хендерсон. — Странно, что он не добавил: — Гувернантка, я полагаю.

Мисс Хендерсон поклонилась всем сразу, и Спенс возвестил о начале обеда.

Все уселись за круглый стол, единственное освещенное многочисленными свечами место в заполненной тенями столовой. Карлайл очутилась между дядей и Риверой. Напротив, между Эдуардом и Беллером, сияла Фелисите. Леди Пестерн, сидевшая справа от Риверы, поначалу вела разговор с ним с отталкивающей любезностью, как бы побуждая Эдуарда Мэнкса, ее соседа с другой стороны, уделить внимание Фелисите, — так, по крайней мере, казалось Карлайл. Однако мистер Беллер совершенно игнорировал мисс Хендерсон, находившуюся от него по правую руку, и изливал все свое обаяние на Фелисите, поэтому маневр хозяйки не принес результатов. Через несколько минут леди Пестерн втянула Эдуарда в чрезвычайно опасный, по мнению Карлайл, разговор. Она улавливала только обрывки его, поскольку Ривера вновь применил в отношении ее тактику бури и натиска. Он действовал примитивно. Просто отвернулся от леди Пестерн, наклонился к Карлайл так близко, что она видела поры на его лице, и, неотрывно глядя ей прямо в глаза, с подчеркнутой двусмысленностью опровергал все, что она говорила. От лорда Пестерна не было никакого проку, ибо он погрузился в мечты, из которых изредка выныривал лишь для того, чтобы бросить невпопад замечание, не относящееся ни к кому конкретно, и в очередной раз накинуться на еду с той примитивной жадностью, которая осталась в нем с периода увлечения лозунгом «Назад к природе». Его манеры были явно и сознательно отвратительными. Он жевал с открытым ртом, озирался с видом затравленного плотоядного животного и говорил, не переставая есть. Для Спенса, подававшего на стол, и мисс Хендерсон, как обычно стоически воспринимавшей свою изоляцию, разговор за столом, вероятно, походил на диалог в откровенно сюрреалистической радиопостановке.

— …такая хорошая фотография; мы думали, Эдуард, о вашей встрече с Фелисите в Тармаке…

— …я ничуть не музыкальна…

— …не нужно так говорить. Вы музыкальны. Музыка — в ваших глазах, в вашем голосе…

— …просто замечательная мысль, мисс де Сюзе. Мы должны обкатать ее с мальчиками…

— …вот так оно и получилось, мой дорогой Эдуард…

— …спасибо, кузина Сесиль, но…

— …у вас и Фелисите так много общего, разве я не права? Вчера мы смеялись над некоторыми старыми фотографиями. А помните в Клошмере…

— …Фу ты, где мое сомбреро?

— …к этому платью вам недостает только цветов. Россыпи орхидей. Прямо сейчас. Позвольте мне показать вам…

— …прошу извинить, кузина Сесиль, но, кажется, я не расслышал ваших слов…

— Дядя Джордж, пора тебе поговорить со мной…

— Что? Прости, Лайла. Я вспоминаю, где мое сомбреро…

— Лорд Пестерн настолько любезен, что оставил мне вас целиком. Не отворачивайтесь. Смотрите, ваш платочек падает.

— Черт подери!

— Эдуард!

— Простите великодушно, кузина Сесиль, не знаю, о чем я только думаю.

— Карлос.

— …в моей стране, мисс Уэйн… нет, не могу называть вас мисс Уэйн. Кар-р-р-лайл! Какое странное имя… Странное и чарующее.

— Карлос!

— Простите. Вы что-то сказали?

— Об этих зонтиках, Бризи.

— Да, я уже говорил.

— Тысяча извинений, я беседовал с Карлайл.

— Я заказал столик на троих, Фе. Для тебя, Карлайл и Неда. Не опаздывайте.

— Сегодня моя музыка будет звучать для вас.

— Я тоже пойду, Джордж.

— Что-что?!

— Очень хорошо, что за столиком могут усесться пятеро.

— Маман! Но я думала…

— Тебе это не понравится, Си.

— И все-таки я пойду.

— Черт возьми, ты будешь сидеть там, глазеть на меня и нервировать.

— Ерунда, Джордж, — твердо сказала леди Пестерн. — Будь так любезен, закажи столик на пятерых.

Лорд Пестерн сердито посмотрел на жену, словно раздумывая, продолжать борьбу или отказаться от нее, и совершенно неожиданно напал на Риверу.

— Насчет выноса тебя со сцены, Карлос, — с важным видом начал он. — Жаль, пожалуй, что и меня нельзя вынести. Почему, кстати, люди с носилками не могут подойти ко мне?

— Хватит, хватит, хватит, — поспешно перебил мистер Беллер. — Мы же обо всем договорились, лорд Пестерн, разве не так? Первый вариант. Вы стреляете в Карлоса. Он падает. Его уносят. Вы уходите за кулисы. Грандиозная кульминация. Конец. И давайте не будем ссориться, — добавил он игриво. — Все обговорено, и все хорошо. Прекрасно. Ведь верно же?

— Да, решено именно так, — великодушно согласился Ривера. — Но я лично в некотором сомнении. При других обстоятельствах я наверняка настаивал бы на втором варианте. В меня стреляют, но я не падаю. Лорд Пестерн промахивается. Падают другие, Бризи стреляет в лорда Пестерна — и ничего не происходит. Лорд Пестерн играет, сводит соло на нет и удаляется. Я заканчиваю номер. На таком варианте при других обстоятельствах я бы настаивал. — Он изобразил что-то вроде общего поклона в адрес лорда Пестерна, Фелисите, Карлайл и леди Пестерн. — Но в этом исключительном и приятном случае я уступаю. Пусть в меня стреляют. Я упаду. Возможно, получу повреждение неважно.

Беллер ел его глазами.

— Добрый старина Карлос, — с тревогой в голосе произнес он.

— Не понимаю, почему и меня нельзя унести, — капризным тоном заявил лорд Пестерн.

Карлайл расслышала, что именно прошептал мистер Беллер:

— Черт бы тебя унес!

— Нет, нет и нет! — громко заговорил Ривера. — Поскольку мы не одобрили второй вариант, то разыграем первый, как условились. Решено.

— Карлайл, не пройти ли нам… — сказала леди Пестерн, вставая, и увела дам в гостиную.

2

Фелисите была обескуражена, обижена и испытывала беспокойство. Она неприкаянно бродила по комнате, посматривая на мать и Карлайл. Леди Пестерн не обращала на дочь никакого внимания. Расспрашивала Карлайл о поездке в Грецию и выслушивала довольно путаные ответы с полнейшей невозмутимостью. Мисс Хендерсон, завладев принадлежавшей леди Пестерн шкатулкой для вышивания, размеренно двигала руками, перебирая нитки, и как будто с интересом слушала.

— Я не вижу смысла вести себя так, словно у нас обедает архиепископ Кентерберийский, — вдруг заговорила Фелисите. — Если у вас есть что сказать о Карлосе, я буду премного обязана, услышав ваши слова.

Руки мисс Хендерсон на мгновение замерли, бывшая гувернантка взглянула на Фелисите и снова склонилась над своей работой. Леди Пестерн, положив нога на ногу и скрестив руки, слегка пожала плечами.

— Не думаю, что сейчас подходящий для такого обсуждения случай, — сказала она.

— Почему? — спросила Фелисите.

— Дело может закончиться сценой, а в нынешних обстоятельствах, — проговорила леди Пестерн с рассудительным видом, — для сцен нет времени.

— Если ты опасаешься прихода мужчин, маман, то они заняты. Джордж увел их в бальный зал поработать над программой.

Вошел слуга и собрал кофейные чашки. Леди Пестерн говорила Карлайл что-то несущественное, пока дверь за ним не закрылась.

— Итак, повторяю, — громко сказала Фелисите, — я хочу слышать, маман, что вы имеете против Карлоса.

Леди Пестерн взглянула на нее и пожала плечами. Дочь топнула ногой.

— Черт возьми! — брякнула она.

— Фелисите! — сказала мисс Хендерсон. Ее вмешательство не выглядело ни предупреждением, ни увещеванием. Имя прозвучало как неакцентированное замечание. Большим и указательным пальцами мисс Хендерсон держала небольшой стилет для обработки вышивок и в данный момент внимательно его рассматривала. Фелисите сделала нетерпеливое движение.

— Едва ли вы считаете, — резко сказала Фелисите, — что кому-нибудь приятно в странном доме, хозяйка которого смотрит на гостей так, словно от них дурно пахнет!

— Если на то пошло, дорогое дитя, от него пахнет дурно. И запах специфически тяжелый, мне кажется, — задумчиво произнесла леди Пестерн.

Из бального зала донесся приглушенный синкопированный рокот барабанов, громыхнули тарелки — и грянул выстрел. Карлайл так и подпрыгнула на месте. Стилет выпал из пальцев мисс Хендерсон на ковер. Подтвердив, несмотря на раздражение, полезность долгой работы гувернантки с нею, Фелисите подошла и подняла стилет.

— Это всего-навсего твой дядя развлекается, — пояснила леди Пестерн, повернувшись к Карлайл.

— Я должна немедленно пойти и извиниться перед Карлосом за отвратительное обращение с ним, — бушевала Фелисите, с обидой глядя на Карлайл, но в ее голосе прорезались нотки неуверенности.

— Если и есть перед кем извиняться, — возразила ее мать, — то только перед Карлайл. Мне очень жаль, Карлайл, что вам пришлось подвергнуться этим, — она сделала выразительный жест, — поистине непереносимым знакам внимания.

— Боже правый, тетя Си, — в смущении начала было Карлайл, но ее прервала Фелисите — разрыдалась и выбежала из комнаты.

— Я думаю, мне… — сказала мисс Хендерсон, вставая.

— Да, пожалуйста, сходите к ней.

Но не успела мисс Хендерсон достигнуть двери, которую Фелисите оставила открытой, как из холла послышался голос Риверы.

— Что случилось? — отчетливо спросил он.

— Мне нужно поговорить с тобой, — задыхаясь, ответила Фелисите.

— Конечно, если ты этого хочешь.

— Тогда пойдем.

Голоса удалились, исчезли, снова стали слышны, но теперь звучали неразборчиво — из кабинета. В дальней стороне гостиной грохнула дверь, ведущая в святыню хозяина дома.

— Думается, лучше оставить их сейчас в покое, — сказала леди Пестерн.

— Я пойду к себе, и девочка, возможно, заглянет туда, когда все кончится.

— Ступайте и спасибо, мисс Хендерсон, — сухо сказала леди Пестерн.

— Тетя, что вы собираетесь предпринять? — спросила Карлайл, когда мисс Хендерсон ушла.

Прикрыв лицо от жара камина, леди Пестерн сказала:

— Я должна принять решение. Сознаюсь, моя тактика в этом деле оказалась ошибочной. Предвидя неизбежное сопротивление с моей стороны, Фелисите сошлась с этим человеком на его территории, и как, наверное, выразилась бы ты, — утратила бдительность. Не могу поверить, что, увидев его здесь, понаблюдав его ужасные ужимки, убедившись в его безграничной вульгарности, моя дочь не пришла в чувство. Ты же наверняка заметила — она потрясена. Я все время напоминаю себе, что в конце концов Фелисите — де Футо и де Сюзе. Или я не права?

— Древние, как мир, надежды, дорогая тетя, и вы сами знаете, что они не всегда сбываются.

— И однако сегодня сбылись, — заявила леди Пестерн и поджала губы. Затем продолжала: — Она увидела его, например, рядом с милейшим Эдуардом, к которому всегда была расположена. Про твоего дядю как образец для сравнения сказать нечего, но хотя бы его костюм безупречен. Прости, дорогое дитя, что в моем доме тебе пришлось терпеть знаки внимания этого животного, однако сами его приставания отрезвляюще подействовали на Фелисите.

— Отрезвляюще — да, — слегка порозовев, сказала Карлайл. — Но обратите внимание, тетя Сесиль, он вел эту тошнотворную игру со мной, чтобы… да ладно, чтобы поставить Фелисите на место и показать ей, что почем. — Леди Пестерн мгновенно закрыла глаза. Карлайл вспомнила, что так она обычно реагировала на вольные речи. — И я не уверена, что она не клюнула на приманку.

— У нее не может быть иного чувства, кроме отвращения.

— Я не удивлюсь, если Фелисите откажется пойти сегодня в «Метроном».

— Именно на это я надеюсь. Но, боюсь, пойдет. Мне кажется, она не отступится так легко. — Леди Пестерн встала. — Что бы ни случилось, я разрушу эту связь. Ты слышишь меня, Карлайл, — разрушу!

Из кабинета донесся пронзительный вопль Фелисите, но слов было не разобрать.

— Ссорятся, — с удовлетворением произнесла леди Пестерн.

3

Эдуард Мэнкс молча сидел в кресле со стаканом портвейна и чашкой кофе; мысли его кругами расходились от озаренного свечами стола. Немного поодаль тесной компанией устроились Беллер, Ривера и лорд Пестерн. Беллер громко, но без всякого выражения произносил фразу за фразой:

— Конечно, все в порядке. Не беспокойтесь, дело в шляпе. Получится мировой номер. Мы прогоним его как надо. Замечательно.

Лорд Пестерн ерзал, запинался, покашливал, жаловался. Откинувшись на спинку кресла, Ривера улыбался и молча вертел в руках стакан. Мэнкс, видевший, как часто он наполнялся, полагал, что Ривера основательно на взводе.

В неверном свете свечей эти трое, окутанные дымом сигар, представляли из себя странное сообщество. Мэнкс понимал, что их свел вместе капризный и неразборчивый случай. «Беллер, — говорил он сам себе, — это торговец весельем. Весельем!» Каким чудесным, вспомнилось ему, было это слово перед войной. А теперь все кричат: давайте веселиться и, мрачно облапив друг друга, топчутся и шаркают ногами, а люди, подобные Бризи Беллеру, производят ритуальный шум и улыбаются горе-весельчакам. Они называют своих детей именем Гей[12], привычно пользуются словечком «весело» для комедий, разыгрываемых в гостиной, и в своих гнетущих, унылых песнях. «Веселье! — пробормотал раздраженный и злой Эдуард. — Прекрасное слово, но, когда испытываешь подлинное веселье, оно безымянно. Вот кузен Джордж, несомненно человек с не вполне здравым рассудком, сидит между хамом и несущим чепуху торгашом — лакомый кусок для обоих. Фе фиглярничает внутри дьявольского квадрата, в то время как кузина Сесиль торжественно вращается на орбите, не совпадающей с жизнью. На внешнем кругу, надеюсь, что не намеренно, — Лайла, а я сижу здесь, в центре, злой, как черт». Он поднял голову и увидел, что Ривера наблюдает за ним, но не открыто, а краем глаза, украдкой. «Принюхивается, — подумал Эдуард, — словно инфернальный оборотень».

— Встряхнись, Нед, — сказал лорд Пестерн и улыбнулся ему. — Мы не слышали от тебя ни слова. Тебе нужно развеяться. Как насчет чуточки веселья?

— Обязательно, сэр, — отозвался Эдуард. Белая гвоздика выпала из вазы в центре стола. Он взял ее и вдел в петлицу. — Безупречная жизнь, — сказал он.

Лорд Пестерн издал какое-то кудахтанье и повернулся к Беллеру.

— Итак, Бризи, если, по-вашему, все в порядке, мы заказываем такси на четверть одиннадцатого. Надеюсь, вы сможете развлечь себя до этого времени сами? — Он подвинул графин к Беллеру.

— Конечно, конечно, — ответил Беллер. — Премного благодарен, достаточно. Честное слово, вино прекрасное, но я обязан быть пай-мальчиком.

Эдуард переместил графин ближе к Ривере, и тот, улыбаясь немного шире обычного, наполнил стакан.

— Я покажу вам пустышки и револьвер, пойдемте в кабинет, — сказал лорд Пестерн и с раздражением взглянул на Риверу, который медленно подносил стакан к губам. Лорд Пестерн не выносил ожидания. — Нед, присмотри за Карлосом, хорошо? Ты не против, Карлос? Я хочу показать Бризи пустышки. Пошли, Бризи.

Мэнкс открыл дяде дверь и вернулся к столу. Сел с намерением дождаться первого хода Риверы. Вошел Спенс, постоял в дверях и, не сказав ни слова, удалился. Последовало долгое молчание.

Наконец Ривера вытянул ноги и поднес стакан с портвейном к свету.

— Я люблю добираться до сути дела, — начал он. — Вы кузен Фелисите, так?

— Нет.

— Нет?

— Я родственник ее приемного отца.

— Она называла вас своим кузеном.

— Жест вежливости, — сказал Эдуард.

— Она вас привлекает, мне кажется.

— Почему бы нет? — проговорил Эдуард после небольшой паузы.

— Это неудивительно, — произнес Ривера и отпил половину стакана. — Карлайл тоже называет вас кузеном. И это жест вежливости?

Эдуард вместе со стулом отодвинулся от стола.

— Боюсь, я не понимаю, до какой сути вы добираетесь, — сказал он.

— Сути? Конечно. Я люблю добираться до сути дела, — повторил он. — И не люблю, когда меня третируют или — как это говорится? — делают мне от ворот поворот. Я нахожу, что меня приняли в этом доме без симпатии. Это огорчает меня. В то же самое время я встречаю здесь леди, которая не приносит мне огорчений. Напротив, заинтересовывает меня. Я тактично пытаюсь кое-что узнать. Спрашиваю, к примеру, в каких отношениях эта леди состоит с хозяином дома. Почему не спросить?

— Потому что ваш вопрос откровенно оскорбителен, — сказал Эдуард и подумал: «Бог ты мой, я кажется теряю выдержку».

Ривера судорожно дернул рукой и сбросил стакан на пол. Мужчины вскочили на ноги одновременно.

— В моей стране, — заплетающимся языком сказал Ривера, — такие слова не произносят без последствий.

— Пошла она к черту, ваша страна.

Ривера схватился за спинку стула и облизал губы. Потом громко икнул. Эдуард засмеялся. Ривера подошел к нему, постоял и поднял руку с изысканно соединенными большим и средним пальцами. Поднес почти к самому носу Эдуарда и попытался щелкнуть пальцами, но у него не получилось.

— Негодяй, — с опаской произнес он. Из бального зала донеслись барабанные синкопы, затем гром тарелок и приглушенный выстрел.

— Не валяйте дурака, Ривера, — сказал Эдуард.

— Я смеюсь над вами до рвоты.

— Смейтесь хоть до комы, если вам нравится.

Ривера положил ладонь на бедро.

— В моей стране такие дела разрешают с помощью ножа, — сказал он.

— Убирайтесь или дело разрешится для вас пинком под зад, — отрезал Эдуард. — А если вы еще раз осмелитесь побеспокоить мисс Уэйн, я как следует пересчитаю вам ребра.

— Ага! Так это не Фелисите, а кузина, — закричал Ривера. — Очаровательная крошка Карлайл. И я предупрежден, ха-ха! Нет, нет, дружок. — Он попятился к двери. — Нет, нет, нет, нет.

— Убирайся!

Театрально хохоча, Ривера совершил эффектный выход в холл. Дверь за собой он не закрыл. Эдуард услышал его голос со следующей лестничной площадки: «Что случилось?» — и после паузы: — «Конечно, если ты этого хочешь».

Хлопнула дверь.

Не зная зачем, Эдуард обошел вокруг стола. Оказавшись возле буфета, запустил обе руки в волосы.

— Немыслимо, — пробормотал он. — Чрезвычайное происшествие. В дурном сне не привидится.

Он заметил, что рука у него дрожит, и налил себе изрядную порцию виски. «Надо полагать, — подумал он, — это всегда здесь присутствовало, только я не догадывался».

Вошел Спенс с помощником.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он, — я решил, что джентльмены ушли.

— Все в порядке, Спенс. Занимайтесь своим делом, если хотите. Не обращайте на меня внимания.

— Вы себя хорошо чувствуете, мистер Эдуард?

— Наверно — да. Я столкнулся с большой неожиданностью.

— В самом деле, сэр? Надеюсь, приятной.

— Просто замечательной в своем роде, Спенс. Замечательной.

4

— Вот они, — самодовольно сказал лорд Пестерн. — Пять и еще пять в запас. Аккуратные, правда?

— По мне — да, — сказал Беллер, возвращая пустые гильзы, — но я в этом ничего не смыслю.

Лорд Пестерн вынул барабан и принялся вставлять в него патроны.

— Мы их сейчас опробуем, — сказал он.

— Ради всего святого, только не здесь, лорд Пестерн.

— В бальном зале.

— Перепугаем дам, не боитесь?

— Ну и что? — сказал лорд Пестерн. Вставил барабан в револьвер и толчком возвратил ящик стола на место. — Я должен без свидетелей убрать эту штуку. Идите в бальный зал. Сделаю дело и через минуту присоединюсь к вам.

Бризи послушно прошел в бальный зал и принялся, вздыхая, позевывая и посматривая на дверь, бесцельно бродить по нему.

С озабоченным видом вошел хозяин дома.

— А где Карлос? — спросил он.

— Думаю, в столовой, — с привычным громким смехом ответил Беллер. — Вы нас угостили чудесным портвейном, лорд Пестерн, сами понимаете.

— Надеюсь, он не наберется. Никому не нужно, чтобы на концерте он валял дурака.

— Не наберется.

Лорд Пестерн положил револьвер на пол, рядом с тарелками. Беллер беспокойно посмотрел на оружие.

— Хотел спросить вас, — заговорил лорд Пестерн, садясь за барабаны, — вы говорили с Сидни Скелтоном?

Беллер улыбнулся во весь рот.

— Ну, я еще не оправился… — начал он.

— Если не хотите, — прервал лорд Пестерн, — я сам скажу.

— Ни в коем случае! — выкрикнул Беллер. — Не думаю, что из этого выйдет толк, если вы меня понимаете, лорд Пестерн. — Он тревожно смотрел на хозяина, а тот повернулся к роялю и с видом человека, которому нечем себя занять, принялся изучать черно-белый зонт. — Я хочу сказать, Сид очень потешный. Очень горячий, если вы меня понимаете. С такими, как Сид, нужно обращаться бережно. Нужно поймать момент, если вы понимаете, о чем я.

— Зачем спрашивать, понимаю ли я, по поводу вещей простых, как выеденное яйцо? — раздраженно прервал Беллера лорд Пестерн. — Вы считаете, что у меня получается, — разве не ваши слова?

— Конечно, конечно.

— Вы сказали, если я сделаю музыку своей профессией, то буду не хуже ваших мальчиков. Сказали, что любой оркестр почтет за честь пригласить меня. Все так. Вот я и собираюсь стать профессиональным музыкантом и готов работать у вас в качестве полноправного барабанщика. Замечательно — так скажите об этом Скелтону, и пусть увольняется. Очень просто.

— Да, но…

— Он ведь легко найдет работу где угодно, верно?

— Да, конечно, но…

— Вот и договорились, — заключил лорд Пестерн. Тем временем он отвинтил у зонтика ручку и теперь внимательно разглядывал верхнюю часть стержня. — Разнимается на части. Довольно ловко придумано, а? Французская вещица.

— Послушайте! — решительно начал Беллер и положил мягкую белую руку на пиджак лорда Пестерна. — Я собираюсь говорить совершенно честно, лорд Пестерн. Вы поймете. В нашей игре все старо и сурово, как мир, если вы пони… я хочу сказать, что мне нужно со всех сторон обдумать ваше предложение, согласны?

— Вы сказали, что хотели бы иметь меня в своем оркестре, — напомнил лорд Пестерн. Голос звучал угрожающе, но вид у его светлости был каким-то отсутствующим. Он отвинтил небольшую секцию от верха стержня. Бризи зачарованно смотрел, как он поднял револьвер и с сосредоточенностью разозленного маленького мальчика вставил отвинченную трубочку в дуло, одновременно нажав большим пальцем на пружинный замок, чтобы он не мешал. — Подходит, — сказал он.

— Хи-хи, — выдавил из себя Беллер, — а пушка заряжена?

— Конечно, — пробормотал лорд Пестерн, отложил в сторону трубочку и взглянул на Беллера. — Вы сказали это мне и Ривере. — У него, как у всякого необузданного человека, была привычка раза по четыре возвращаться к одному и тому же.

— Знаю, знаю, но послушайте, — бессвязно лепетал Беллер, продолжая улыбаться до ушей. — Я намерен решить это дело, не миндальничая…

— Так какого черта не решаете?

— Ну, хорошо. Вы увлеклись, вышли на уровень. Точно — на уровень! Но извините за прямоту — останетесь ли вы таким же? Вот где мои сомнения, лорд Пестерн. Допустим, грубо говоря, вы скиснете.

— Мне всего пятьдесят пять, и я здоров, как блоха.

— Я имею в виду — допустим, вы вроде как утратите интерес. И где я буду тогда? — с большой выразительностью воскликнул Беллер.

— Я сказал вам совершенно определенно…

— Да, но…

— Вы что, мерзкий тип, обвиняете меня во лжи? — заорал лорд Пестерн, и на скулах его вспыхнули ярко-красные пятна. Он швырнул части разобранного зонта на рояль и повернулся к дирижеру, который вдруг начал заикаться.

— По-послушайте, лорд Пестерн… я се-сегодня сплошной нерв. Страшно подавлен. Не заставляйте меня и да-дальше волноваться.

— Вы — дурак! — Лорд Пестерн неприятно оскалился. — Я наблюдал за вами. — Он замолчал, как будто размышляя, какое принять решение, и вдруг спросил: — Когда-нибудь читали журнал под названием «Гармония»?

Бризи заметно испугался.

— Ну, читал. Не понимаю, лорд Пестерн, куда вы клоните.

— Склоняюсь к мысли, — мрачно сказал лорд Пестерн, — написать в журнал. У меня есть там знакомец. — Он помолчал, насвистывая сквозь зубы, и вдруг рявкнул: — Если сегодня вечером не поговорите со Скелтоном, я сам все ему скажу.

— Хорошо, хорошо. Обязательно скажу Сиду пару слов. Хорошо.

Лорд Пестерн пристально посмотрел на него.

— Вам лучше собраться с духом, — сказал он, взял палочки, без дальнейших рассуждений отбарабанил оглушительное крещендо, громыхнул тарелками, схватил револьвер, навел его на Беллера и выстрелил. Громкое эхо, как сумасшедшее, запрыгало в пустом зале. Рояль, тарелки и контрабас протестующе загудели, а Беллер, белый как полотно, отпрыгнул вбок.

— Господи, спаси! — воскликнул он и обильно вспотел.

Лорд Пестерн удовлетворенно рассмеялся и положил револьвер на рояль.

— Хорошо, правда? — сказал он. — Давайте-ка еще раз посмотрим программу. Сначала у нас по порядку «В новый путь под старые напевы», «Что, сегодня похолодало?», «Я получил все», «Продавец земляных орехов» и «Человек с зонтом». Я чертовски здорово придумал с зонтиками.

Беллер взглянул на заваленный зонтами рояль и кивнул.

— Черно-белый — это моей жены. Она не знает, что я его взял. Его можно сложить и спрятать под другими, верно? Мы их пронесем потихоньку, чтобы она не видела.

Беллер принялся складывать зонтики, а лорд Пестерн продолжал:

— Потом работает Скелтон. Я нахожу довольно скучным его номер. Потом эта женщина, Сандра, поет свои песни. А дальше, — он заговорил с нарочитой беззаботностью, — в нескольких словах вы представляете меня, правильно?

— Совершенно правильно.

— Да. Что-нибудь вроде того, что я по случаю показал вам написанную мною вещицу, понимаете, и она вас очаровала, а я решил, что мое metier[13] лежит в этой сфере и всякое такое. Так?

— Слово в слово.

— Я выхожу, мы проигрываем мелодию, потом свингуем, дальше стрельба, а в заключение, милостью божьей, я выдаю свое соло. Так?

Лорд Пестерн взял палочки и, словно впав в транс, долго держал их на весу.

— Я так до конца и не уверен, что другой вариант не лучшее решение, — сказал он наконец.

— Не надо! Не надо! — в панике замахал руками Беллер.

— Не дергайтесь — я думаю, — с отсутствующим видом сказал лорд Пестерн. Он, видимо, в самом деле размышлял, потому что через несколько секунд выкрикнул: «Сомбреро!» — и вылетел из зала.

Бризи Беллер вытер лицо носовым платком, опустился на стул перед роялем и обхватил голову руками.

Спустя несколько минут дверь отворилась, и в зал вошел Ривера. Беллер поднял голову.

— Как оно, Карлос? — скорбным голосом спросил он.

— Неважно. — Теребя усики указательным пальцем, Ривера решительно подошел к роялю. — Поссорился с Фелисите.

— Нарочно нарывался? Эти твои шуры-муры с мисс Уэйн…

— Полезно показать женщине, что ей всегда найдется замена. Она начинает волноваться и вскоре становится послушной.

— Ну и что — получилось?

— Не совсем. Я зол на нее. — Он сделал откровенно непристойный жест. — Зол на них всех! Со мной обращались, как с собакой, со мной, Карлосом де…

— Послушай, я не могу разделить твои огорчения, старина, — сказал Беллер. — Я сам чуть не спятил от беспокойства. Я не вынесу. Боже, и зачем я встретил этого старого дурака! Боже, я в отчаянии! Дай сигарету, Карлос.

— Извините, но у меня нет ни одной.

— Я попросил тебя достать мне сигарету. — Бризи едва не сорвался на крик.

— Не время и не место. Вы слишком много курите.

— Иди к дьяволу.

— Со мной всюду обращаются дерзко, — закричал Ривера. — Меня всюду оскорбляют. — Набычившись, он пошел на Белл ера. — Я больной от этого. Слишком долго терпел. Я привык к быстрым решениям. Не хочу больше продаваться задешево, играть в обычном танц-оркестре…

— Ну, ну, ну!

— Я поставил вас в известность.

— У тебя контракт. Послушай, старина…

— Плевал я на ваш контракт. Не хочу больше быть мальчиком на побегушках. «Достань мне сигарету». Еще чего!

— Карлос!

— Я возвращаюсь в свою страну.

— Послушай, старина… я… я дам тебе прибавку… — Беллер явно колебался.

Ривера посмотрел на него и улыбнулся.

— В самом деле? Сколько? Должно быть, пять фунтов?

— Имей сердце, Карлос.

— А что если вы, к примеру, дадите мне аванс в пять сотен…

— Ты с ума сошел, Карлос! Побойся Бога… честное слово, нет у меня таких денег.

— Тогда можете искать себе другого, пусть он носит вам сигареты, — торжественно сказал Ривера. — С меня… хватит.

— А что будет со мной? — в голос запричитал Бризи. — Где окажусь я?

Ривера улыбнулся и пошел к двери. С напускным безразличием оглядел себя в зеркале, поправил галстук.

— Вы попадете в неуютное положение, мой друг. Я совершенно незаменим, — сказал он. — Вы не найдете никого вместо меня. — Он исследовал свои усики в зеркале и увидел отражение Бризи. — Вам нельзя так выглядеть. Вы исключительно безобразны, когда у вас такой вид. Просто отталкиваете людей.

— Ты нарушаешь контракт. Я могу… — Бризи облизал губы и забормотал: — Есть закон… я полагаю…

Ривера оторвался от зеркала и повернулся к дирижеру.

— Закон? Весьма вам обязан. Конечно, можно обратиться к закону, почему нет? Для руководителя оркестра мудрый, без сомнения, шаг. Я нахожу вашу мысль замечательной. С радостью повторю ее дамам, которые так любезно вам улыбаются и так взволнованно просят исполнить свои любимые номера. Когда я перестану играть в вашем оркестре, их улыбки станут гораздо реже, а слушать любимые номера они пойдут в другие места.

— Ты не должен так поступать, Карлос.

— Позвольте сказать вам, мой добрый Бризи, что если кто и обратится к закону, то это буду я.

— Будь ты трижды проклят, — в бешенстве закричал Бризи.

— Какого черта и почему скандал? — спросил лорд Пестерн. Он вошел никем не замеченный. Широкополое сомбреро украшало его голову, ремешок туго обхватывал двойной подбородок.

— Я решил его надеть, — сказал он. — Очень подходит к стрельбе, правда? Иипи!

5

Сразу после ухода Риверы из кабинета Фелисите, стиснув коленями руки, попыталась быстро и бесповоротно вытеснить из памяти сцену, которая только что произошла. Она бесцельно смотрела вокруг, взор ее натыкался то на груду инструментов в выдвинутом ящике, то на пишущую машинку, то на знакомые репродукции, безделушки и книги. В горле у нее пересохло. Ее переполняли отвращение и горькая ненависть. Она страстно хотела выбросить из памяти все, что было связано с Риверой, и, сделав так, унизить и оскорбить его. Прошло много времени, прежде чем она наконец пошевелилась; ноги ее затекли и дрожали, и когда она осторожно, с трудом встала, в них вонзились сотни иголок. И тут она услышала чьи-то шаги на лестничной площадке, человек миновал кабинет и вошел в гостиную через другую дверь.

«Пойду к Хенди, — подумала Фелисите, — и попрошу сказать им всем, что не еду в „Метроном“».

Она вышла на лестничную площадку. Где-то на втором этаже раздавался крик ее приемного отца: «Мое сомбреро, болван… Кто-то взял. Это — конец. Кто-то заиграл его». Из гостиной появился Спенс с конвертом на подносе.

— Это вам, мисс, — сказал он. — Письмо оставили на столике в прихожей. Очень сожалею, что не заметил его раньше.

Фелисите взяла письмо. Адрес был напечатан на машинке. Сверху на конверте крупными буквами была надпись: «Срочно», а под нею слова помельче: «С окружным посыльным». Фелисите вернулась в кабинет и вскрыла письмо.

Через три минуты дверь в комнату мисс Хендерсон распахнулась, и перед старой гувернанткой очутилась сияющая Фелисите.

— Хенди… Хенди, пойдем, помоги мне одеться. Пойдем — и сделай меня неотразимой. Произошло чудо. Хенди, дорогая, у меня сегодня сказочная встреча.

Глава V Венок для Риверы

1

На темно-голубом фоне стрела гигантского метронома застыла, как перст, бессмысленно и неизменно указующий в никуда. Ее подсвечивали миниатюрные лампочки, и хорошенько набравшимся гостям она казалась необязательной тенью самой себя, но только яркой и праздничной. Стрела занимала часть стены, нависавшей над нишей для оркестра. Изобретательный молодой декоратор так спроектировал эту нишу, что помост, на котором располагался оркестр, сам казался проекцией ажурной пирамиды метронома. Конец стрелы описывал над головами оркестрантов одну и ту же завораживающую монотонностью бесконечных повторений дугу, как бы подхлестывая музыкантов, как бы настаивая на непрерывности производимого ими шума. Перевернутый метроном считался большим изобретением декоратора, но время от времени приводной механизм приходилось отключать, чтобы он не перегревался, и тогда усеянная лампочками стрела указывала прямо в пол. В такие минуты Бризи Беллер и все солисты старались держаться от нее подальше.

На полукруглой эстраде семь музыкантов танцевального оркестра припадали к своим инструментам, дули в них, чем-то скрипели и грохотали. Эта команда отрабатывала в «Метрономе» удлиненные программы, с обеда до одиннадцати вечера. Оркестр назывался «Джайвестеры» и не имел такой высокой репутации, как «Бризи Беллер и Его Мальчики», а потому и оплачивался скромнее. Но, конечно, оркестр был хорошим, ибо выбрал его Сесар Бонн, управляющий, хозяин ресторана и крупный акционер «Метронома» в одном лице.

Сам Сесар, благопристойный, поразительно энергичный, полностью контролируя свою точно отмеряемую сердечность, беспрестанно, чуть покачивая бедрами, циркулировал между вестибюлем и рестораном и встречал гостей. Он с лукавинкой в глазах поклонился, когда его старший официант, подняв руку, провел мимо компанию из пяти человек к заказанному ими столу.

— Как жив, Сесар, привет, — сказал лорд Пестерн. — Вот, привел к тебе свое семейство.

— Сегодня в «Метрономе» грандиозный вечер, миледи, концерт концертов, — сказал он, потирая руки.

— Несомненно, — отозвалась ее светлость.

Леди Пестерн разместила своих спутников. Сама она — спина прямая, бюст вперед — села лицом к танцплощадке и спиной к стене. Поднесла к глазам лорнет. Сесар и старший официант нависли над столиком. Лорд Пестерн заказал рейнвейн.

— Мы слишком близко, Джордж, — голос леди Пестерн перекрыл «Джайвестеров», хотя они как раз вошли в финальный раж. В самом деле, их столик был почти вплотную притиснут к оркестровому помосту, и барабанщик оказался совсем рядом. Фелисите могла коснуться его ноги.

— Я поставил его сюда специально, — завопил в ответ лорд Пестерн. — Решил, что вы захотите посмотреть на меня.

Карлайл, оказавшаяся между дядей и Эдуардом Мэнксом, нервно сжимала вечернюю сумочку и размышляла, не сошли ли все они чуть-чуть с ума. Взять Фелисите — что случилось с нею? Почему при каждом взгляде на Эдуарда она заливается краской? Почему так часто и так пытливо на него смотрит — ни дать, ни взять, смущенная и… да, опьяненная чем-то школьница. И почему на лестничной площадке в «Герцогской Заставе» после ужасной ссоры с Риверой (Карлайл старалась забыть ее привкус) Нед повел себя так сурово? И почему, наконец, став свидетельницей сложных и запутанных страстей, она чувствует себя такой счастливой?

Эдуард Мэнкс сидел между Фелисите и Карлайл и тоже выглядел смущенным. В минувший вечер с ним случилось многое. Он разругался в столовой с Риверой. Сделал поразительное открытие. Впоследствии (в отличие от Карлайл все в его воспоминаниях вполне согласовалось) он вышел на лестничную площадку в тот самый миг, когда Ривера предпринял очевидную попытку обнять Карлайл, и очень сильно ударил музыканта по левому уху. Все трое еще стояли на площадке и смотрели друг на друга, как вдруг с письмом в руке там появилась Фелисите. Она бросила на Эдуарда всего один взгляд и, сначала побледнев, а потом покраснев так, что это было заметно даже под слоем пудры, упорхнула наверх. С этого мгновения Фе вела себя самым странным и непостижимым образом. Она пыталась поймать взгляд Неда и, если ей это удавалось, улыбалась и краснела. Как-то у нее вырвался короткий безумный смешок. Эдуард покачал головой и пригласил леди Пестерн на танец. Та милостиво согласилась. Он встал и, поместив правую руку на железную талию, осторожно провел ее светлость на танцплощадку. Это было грандиозно — танцевать с кузиной Сесиль.

— Если что и может компенсировать мое унижение от участия в этом прискорбном деле, мой дорогой мальчик, — начала она в самой удаленной от оркестра точке площадки, — то лишь перемены, произошедшие с Фелисите в вашем присутствии.

— В самом деле? — нервно спросил Эдуард.

— Да, несомненно. С тех самых лет, когда она была ребенком, вы оказывали на нее огромное влияние.

— Послушайте, кузина Сесиль… — заговорил было крайне неуютно чувствовавший себя Эдуард, но тут оркестр, до сих пор ограничивавшийся повтором синкопированных хрипов и вздохов, вдруг разразился немыслимым грохотом. Эдуард замолчал.

Склонив набок голову, лорд Пестерн созерцал оркестр с видом снисходительного критика.

— Они ничего, — сказал он, — только у них кишка тонковата. Ты все поймешь, Лайла, когда нас услышишь. Что?

— Я знаю это, — ободряюще сказала Карлайл. Его наивность вдруг тронула ее. Ей захотелось похвалить своего дядю, словно перед ней был ребенок. Она посмотрела на Эдуарда — теперь он осторожно вел леди Пестерн мимо оркестрового помоста. Наблюдая за этой парой, Карлайл вдруг почувствовала взгляд мужчины, сидевшего за соседним столиком. Внешне он напоминал обезьяну, хотя голова у него была хорошей формы, а рот выдавал утонченную натуру. С ним рядом сидела женщина с короткими темными волосами. Скорее всего, эту пару связывала настоящая близость. «Они хорошо смотрятся», — подумала Карлайл. Внезапно ее охватило радостное чувство любви ко всему на свете, и, под властью своего порыва, она повернулась к Фелисите. Та тоже с необъяснимым влюбленным вниманием смотрела на Эдуарда.

— Фе, что с тобой? — мягко спросила она. — Что произошло?

Фелисите, не меняя направления своего взгляда, ответила:

— Нечто чрезвычайно важное, дорогая. Я boulevers[14], но пребываю на небесах.

Совершив два круга, Эдуард и леди Пестерн остановились у своего столика. Она высвободилась из его объятий и села на место. Эдуард проскользнул между Карлайл и Фелисите. Фелисите наклонилась к нему и вынула белую гвоздику у него из петлицы.

— Здесь нет ни одного человека с белым цветком, — ласково сказала она.

— Я очень vieux jeu[15] в своих вкусах, — откликнулся он.

— Давай потанцуем.

— Давай.

— Хочешь потанцевать, Лайла?

— Пожалуй, Джордж, спасибо.

— Нет возражений, если мы с Лайлой немного разомнемся? Уже без четверти одиннадцать. Через пять минут я беру ноги в руки и присоединяюсь к мальчикам. Пошли, Лайла.

Танцуя с дядей Джорджем, нужно все время, думала Карлайл, быть начеку. У него прекрасное чувство ритма и бешеный темперамент. Не склонный к изобретательству, он импровизировал, слушая веление своей души, и просто покрепче сжимал партнершу в объятиях, когда наступала пора очередных вариаций и эксцентрических шагов. Карлайл заметила, что другие пары посматривают на них с интересом, который редко появляется на лицах английских кутил.

— Ты умеешь быстро и с резкими движениями танцевать под джаз?

— Нет, дорогой.

— Жаль. Все, кто здесь, считают себя слишком важными для таких танцев. Между прочим, Лайла, люди — это толпа расслабленных снобов. Я тебе говорил, что всерьез подумываю отказаться от титула?

Он с некоторым напором заставил ее сделать полный оборот. В дальнем конце площадки она увидела кузину и ее партнера. Нед был спиной к Карлайл. Фелисите смотрела ему в глаза. Ее руки почти обнимали его. Он наклонил к партнерше голову.

— Не присоединиться ли нам к тете Силь? — проговорила Карлайл увядшим голосом.

2

Бризи Беллер повесил пальто на крючок в стене и с опустошенным видом сел за маленький столик в комнате позади кабинета хозяина ресторана. Барабанщик Сид Скелтон достал колоду карт и взглянул на часы.

— Без четверти, — сказал он, — пора перекинуться в картишки.

Он играл за двоих. Почти каждый вечер примерно в это время Бризи и Скелтон проводили минут десять за «детским» покером. Оставив мальчиков в помещении за сценой, они на пару шли в кабинет хозяина. Там обменивались приветствиями с Сесаром или Дэвидом Ханом, его секретарем, и удалялись в эту самую комнату. Такой была обязательная прелюдия перед долгой ночной работой.

— Говорят, ты обедаешь в домах знати, — с подковыркой сказал Скелтон.

Бризи механически улыбнулся и дрожащими руками взял карты. Они играли молча. Раз или два Скелтон пытался завязать разговор, но без успеха.

— Что случилось? Отчего такая надмирная тишь?

— Я потерпел страшное поражение, Сид, — сказал Бризи, вертя карты в руках.

— Бог с тобой, разве бывают трагедии в наше время?

— Бывают. Я вылечу в трубу, если так пойдет дальше. Честно, полный крах.

— Ты сам этого захотел. Я предупреждал тебя. Выглядишь ты кошмарно.

— А как я себя чувствую! Слушай, Сид, все дело в сегодняшнем вечере. В треклятом лорде. Я совершил непоправимую ошибку.

— И это я тебе, кажется, говорил. Точно — говорил.

— Знаю, все знаю. Но мы влипли под завязку, Сид.

Дешевое стремление к известности. Ничего больше за этим не стоит. Потворство старому болвану только потому, что у него есть титул.

— Он не так уж и плох — как музыкант.

— Ужасен, — отрезал Сид.

— Я знаю, номер безумен, в нем полно чувствительного мусора, но он пойдет. Не наш номер, старина, — его. Честно, Сид, я уверен, что у него не все дома. — Бризи бросил карты на стол рубашкой кверху. — Из-за него я распсиховался, — проговорил Бризи. — Слушай, Сид, он… он ничего тебе не говорил?

— О чем?

— Значит, не говорил. Прекрасно. Не слушай его, старина, чего бы он тебе ни наплел.

Скелтон откинулся на спинку стула.

— Какую такую чертовщину ты пытаешься мне сообщить? — спросил он.

— Только не действуй мне на нервы, — взмолился Бризи. — Ты знаешь, я на пределе. Речь об идиотской мысли, которую он высказал вслух. Я от нее отмахнулся, клянусь.

Он замолчал.

— Надеюсь, речь не о том, чтобы устроить еще один провальный вечерок, как сегодня?

— Как ни странно, о том, Сид. Смех да и только.

— Теперь мне все ясно, — сказал Скелтон и подался к столу. — Из уважения к тебе я пошел сегодня на уступку, это мне не нравится и повторять ее я не хочу. Еще у меня появилось неприятное ощущение, что я делаю ошибку, работая с командой, которая гонится за дешевыми сенсациями. Ты меня знаешь. Человек я горячий и решения принимаю быстро. Есть и другие оркестры.

— Сид, Сид, Сид, остановись. Возьми себя в руки, — залопотал Бризи. — Забудь обо всем, старина. Я не начал бы этого разговора, только он сказал, будто хочет поговорить с тобой сам.

— Бог ты мой, уж не пытаешься ли ты случаем сказать мне, — сказал Скелтон, в упор глядя на Бризи, — что этот пыльный одуванчик хочет занять мое место? Что ты поплыл перед его…

— Бога ради, Сид! Я сказал ему, Сид, что он спятил. Слушай, все будет в порядке, это не моя вина, Сид. Давай по-честному — не моя вина.

— Тогда чья?

— Карлоса! — Бризи понизил голос до шепота. — Только потише. Он рядом, выпивает с Сесаром. Все дело в Карлосе. Он посеял эту идею в голове старого трутня. Хочет быть с ним в друзьях, чтобы девчонка не передумала и чтобы тот ее правильно нацелил. Все Карлос, Сид. Это он сказал лорду, что тот хорош, как никто.

Скелтон коротко сообщил, что думает о Ривере. Бризи меж тем нервно поглядывал на дверь.

— Это дело другое, — проговорил Скелтон и встал. — Я сам побеседую с Карлосом, дай ему Бог здоровья.

Бризи вцепился в него.

— Нет, Сид, не сейчас. Не перед началом шоу. Только потише, Сид, ради дружбы. Он участвует, а ты сам знаешь, какой он. Сегодня он решил всех поразить. Старая я развалина, — вдруг завопил Бризи и вскочил на ноги, — чуть не забыл! В конце-то концов, он хочет, чтобы в новом номере мы запустили другой вариант. Сможешь подстроиться? Сначала номер идет с ним, а потом — с тобой. Он мне долдонил, что я должен выступить в роли маэстро, соединившего два номера в одном. Один Бог знает, как его светлость это себе представляет. Нужно сообщить мальчикам. Я такой нервный, что чуть не забыл все к чертовой матери. Договоримся, ты ничего не слышал, почему я так раздергался. Сам видишь, в каком я состоянии. Пушка, пушка виновата. Такой дьявольский наворот, Сид, а его светлость делал эти пустышки сам, и, Богом клянусь, я сплошной нерв. Он ведь такой кретин, что перемешает пустышки с настоящими. Они все у него вперемешку в том треклятом ящике, Сид, такое вот дело. А нацелит он эту штуковину в Карлоса, старина, и пальнет. Кто знает, что у него на уме?

— Я сна не лишусь, если он Карлоса порешит, — с мрачной уверенностью произнес Скелтон.

— И что ты только несешь, Сид, — раздраженно зашептал Бризи. — Сам черт ногу сломит, какое дело. Я рассчитываю на твою помощь, Сид.

— Почему бы тебе не взглянуть на пушку?

— Мне? Не знаю, не знаю. Да он меня к ней не подпустит. Честно тебе скажу, я к нему близко и подойти-то боюсь — вдруг начнет орать на меня.

— А ты серьезно насчет пушки? — после долгой паузы спросил Скелтон.

— По-твоему, я на шутника похож?

— До одиннадцати восемь минут. Лучше пойти к ребятам. Если улучу шанс, попрошу его показать патроны.

— Молодец, Сид. Шикарная мысль, — сказал Бризи, вытирая лоб. — Все будет чудесно. Ты настоящий друг, Сид. С Богом — потопали.

— Имей в виду, — сказал Скелтон, — я не забыл про все остальное. Я имею в виду мистера Карлоса Риверу. Он точно хочет схлопотать кое-что, пока не состарился. Пошли.

Они прошли через кабинет. Ривера сидел там с Сесаром Бонном и не обратил на них никакого внимания. Бризи робко посмотрел на них.

— Я собираюсь еще раз все объяснить мальчикам, старина, — сказал он. — Ты придешь прямо к открытию занавеса?

— А почему нет? — ядовито обронил Ривера. — Как обычно. Я сделаю все так, как мы отрепетировали. Само собой.

— Ну, ладно. Все так. Извини за нервозность. Потопали, Сид.

Сесар встал.

— Уже пора? — спросил он. — Тогда я должен пойти поздравить нашего нового оркестранта.

Впереди всех он прошествовал через вестибюль, все еще заполненный запоздавшими гостями. Здесь они столкнулись с Фелисите, Карлайл и Эдуардом.

— Хотим пожелать удачи Джорджу, — сказала Фелисите. — Привет, Сид. Очень любезно в твоей стороны дать ему попробовать себя. Вперед, друзья.

Все вошли в помещение, расположенное впритык к оркестровому помосту и напрямик соединявшееся с нишей, в которой он находился. Музыканты были в сборе и готовили инструменты. Бризи поднял руку и, обильно потея, обратился к своей команде:

— Слушайте, мальчики. Прошу внимания. Если композитору все равно, крутим второй вариант. Карлоса не радует перспектива грохнуться на пол. Он боится нанести кому-нибудь увечье своим громоздким инструментом.

— Как-как? — вмешался лорд Пестерн.

— Именно так, как вы сами хотели, лорд Пестерн, — закудахтал Бризи. — Это же прекрасный вариант, разве нет? Не будем тратить времени понапрасну.

— Значит, я свожу соло на нет и меня уносят?

— Именно. Второй вариант. Я убедил Карлоса. Все счастливы? Тогда — надулись!

Мальчики начали настраивать инструменты. Комната наполнилась негромкими диссонирующими звуками. Бормотал и гудел контрабас.

Скелтон подошел к лорду Пестерну.

— Я должен присоединиться и пожелать, чтобы новая сенсация состоялась, — хмуро глядя на новичка, сказал он.

— Спасибо.

— Великий вечер, — промурлыкал Сесар Бонн, — его запомнят надолго.

— А пушка заряжена? — спросил Скелтон и неприятно засмеялся.

Револьвер вместе с сомбреро лежал возле барабанов. Лорд Пестерн поднял его. Скелтон поднял руки над головой.

— Признаюсь во всем, — пошутил он. — В самом деле заряжен?

— Холостыми патронами.

— Вот те на, — громко засмеялся Скелтон, — надеюсь, они в самом деле холостые.

— Джордж сделал их своими руками, — вмешалась Фелисите.

Скелтон опустил правую руку и протянул к лорду Пестерну; тот вложил в нее револьвер.

Стоявший поодаль Бризи тяжело вздохнул. Скелтон разломил револьвер, подцепил ногтем барабан и вытащил его.

— Замечательная работа, лорд Пестерн, — сказал он. Вращая барабан, он вытаскивал патрон за патроном и вставлял на место. — Ничего не скажешь, замечательная работа.

Явно польщенный, лорд Пестерн принялся рассказывать про револьвер, собственную меткость и обстоятельства, при которых свояк подарил ему оружие. Сообщил об инициалах, выцарапанных на рукоятке. Скелтон мельком заглянул под курок, закрыл револьвер и протянул его лорду Пестерну. Тот повернулся и посмотрел на Бризи.

— Ну, чего же мы ждем? — сказал он и поднатянул барабаны. — Вперед, к новым победам. — Барабаны загудели.

— Спасибо, Сид, — промямлил Бризи.

Он искал что-то в нагрудном кармане. Тревожно посмотрел на Скелтона. Проверил один карман, потом другой. Крупные капли пота застряли у него в бровях.

— В чем дело, дружище? — спросил Хэппи Харт.

— Не могу найти таблетку.

Бризи вывернул один за другим оба кармана.

— Без них я не человек, — пожаловался он. — Боже, я знаю, что одна у меня оставалась.

Дверь, ведущая в ресторан, открылась, и со своими инструментами вошли музыканты оркестра «Джайвестеры». Поприветствовали улыбками мальчиков Бризи и косо посмотрели на лорда Пестерна. Комната внезапно стала мала для набриолиненных голов, фигур в черном, контрабасов, аккордеонов, барабанов и причудливо изогнутых саксофонов.

— Нам, пожалуй, лучше уйти отсюда, Фе, — сказал Эдуард. — Пошли, Лайла. Удачи, Джордж.

— Удачи.

— Удачи.

Они вышли. Бризи продолжал обшаривать карманы. Все с беспокойством наблюдали за ним.

— Тебе нельзя быть таким рассеянным, — сказал Скелтон.

Лорд Пестерн направил обвиняющий перст в сторону Бризи.

— Возможно, теперь вы оцените то, что я говорил вам, — назидательно произнес он.

Бризи злобно взглянул на него.

— Бога ради, дружище, — сказал Хэппи Харт. — Нам уже пора!

— Я должен ее найти. Я весь трясусь. Не могу найти. Один из вас…

— Что это все значит). — в крайнем раздражении крикнул лорд Пестерн и подскочил к Бризи.

— Мне нужна таблетка, — ответил Бризи. — Я всегда принимаю одну от нервов.

— Все таблетки — гадость, к черту их. — В голосе лорда Пестерна звучало осуждение.

— Бога ради, я должен ее принять, черт побери, и все!

— Поднимите руки.

Лорд Пестерн принялся бесцеремонно обыскивать Бризи. Обшарил его с ног до головы, вывернул все карманы, выбрасывая то, что в них находилось, прямо на пол. Осмотрел портсигар и бумажник. Потом взялся охлопывать и ощупывать. Бризи захихикал.

— Я боюсь щекотки, — глупо пискнул он.

В конце концов лорд Пестерн выдернул из нагрудного кармана пиджака Бризи носовой платок. Маленькая белая таблетка выпала из него. Бризи схватил ее, сунул в рот и проглотил.

— Премного благодарен. Все в порядке, мальчики? Пошли на сцену.

Музыканты вышли на помост. Основной свет в зале был потушен, горели только неяркие настольные лампы под розовыми колпаками. Скрытый в потолке оркестровой ниши прожектор заливал потоком янтарного света места музыкантов, и там все сияло и переливалось; ресторан напоминал многоцветное подводное царство, в котором смутно виднелись лица людей, то там, то здесь на миг вспыхивали, отразив случайный лучик света, драгоценности, и, как большие рыбы, плавали официанты, небольшие облачка табачного дыма поднимались над столиками. Из глубины ресторана ярко освещенная ниша казалась романтическим приютом в ночи. Музыканты и их инструменты блестели и выглядели как надо. Неподвижная стрела гигантского метронома над ними указывала прямо в пол. С улыбками, изображавшими огромную радость, мальчики расселись по своим местам. Официанты принесли зонты, сомбреро, тарелки и барабаны.

В комнате за сценой лорд Пестерн, стоя возле Бризи, поигрывал револьвером, что-то насвистывал сквозь зубы и через щелку в двери смотрел в зал. Сразу за барабанами он различал лица жены, приемной дочери, племянницы и кузена. Фелисите не сводила глаз с Неда Мэнкса. Вдруг лорд Пестерн пронзительно рассмеялся.

Бризи Беллер неприязненно взглянул на него, провел рукой по волосам, одернул пиджак, приклеил к лицу свою знаменитую улыбку и вышел на сцену. Мальчики, как обычно, приветствовали его заставочной мелодией. Шелест аплодисментов наполнил ресторан звуками, напомнившими о летнем дожде в кронах деревьев. Бризи улыбнулся, поклонился, повернулся к оркестру и с вычурной резкой жестикуляцией, его собственным изобретением, начал работать.

Сид Скелтон сидел, слегка согнувшись. Его нога ерзала по полу — не притопывала, а напрягалась и расслаблялась, послушная какому-то другому ритму, не совпадавшему с синкопированным грохотом, который он извлекал из своей установки. Четыре саксофониста раскачивались в такт, лица — одинаковые, никакого выражения, поскольку его вытеснили усиленно работающие губы и надутые щеки. Как только у них наступала передышка, все четверо разом начинали улыбаться. Оркестр играл знакомые Карлайл старые мелодии. Они были хорошо узнаваемыми вначале, а потом диковинные хрипы, взвизги и глухие удары в манере Бризи Беллера уносили слушателей в джунгли неизвестности. «Все, кто играет в свинговой манере, — подумала Карлайл, — должны быть неграми. Что-то неправильное есть в том, что они не негры».

Потом трое саксофонистов запели. Длинными легкими шагами они вышли вперед и встали на краю сцены, сдвинув головы и раскачиваясь в унисон. Они что есть силы гримасничали. «Орешки», — завывали они. Но так и не спели песню о продавце орешков, которая говорила сама за себя, Карлайл она нравилась. Они исказили, перекрутили, сломали ее, а затем подскочили к своим инструментам. Дальше шла еще одна старая песня — «Человек с зонтом». Ее безыскусность и спокойная монотонность всегда доставляли Карлайл удовольствие. Прожектор погас, узкий луч света выхватил из тьмы пианиста. Он играл и пел один. Вот это хорошо, подумала Карлайл. Она с наслаждением слушала. Но вдруг пронзительный визг разорвал наивную мелодию. Луч метнулся к двери в дальнем конце ресторана. Там стоял Карлос Ривера, и руки его ползали по клавишам аккордеона. Он прошел между столиками и поднялся на помост. Бризи повернулся к Ривере. Он еле-еле пошевеливал своей палочкой. Плоть его, казалось, готова была отделиться от костей. В этом состояла манера Бризи. Без всякого аккомпанемента Ривера заставлял свой аккордеон замирать, реветь, стонать. Он был мастером своего дела. Он наклонился к Карлайл и, не отрываясь, смотрел на нее расширенными глазами. «Он извлекает из своего инструмента откровенно непристойные звуки, — подумал Эдуард Мэнкс. — Чудовищно и нелепо заставлять людей в вечерних нарядах тупо сидеть в ресторане и слушать, как Ривера изливает на Карлайл свое мерзкое сладострастие».

Луч света перебежал в угол помоста; теперь играл барабанщик и поддерживал его своим гудением лишь контрабас. Остальные музыканты один за другим проходили в луче света с раскрытыми зонтиками, вращая их как колеса. «Старый трюк, — подумала Карлайл, — и исполняют они его неизобретательно. Что-то они недоработали».

Во время сравнительно спокойного пассажа леди Пестерн громко сказала:

— Смотри, Фелисите, ведь это мой эскотский зонтик.

— Да, маман, это он.

— Твой приемный отец не имел права так поступать. Это очень ценный и к тому же свадебный подарок. Ручка вся в драгоценностях.

— Ничего страшного.

— Я категорически и со всей решительностью возражаю.

— У них что-то случилось. Смотри, они перестали крутить твои зонтики.

Музыканты вернулись на места. Шум оркестра стал громче, перешел в неописуемый рев — и вдруг разом оборвался.

Бризи кланялся, улыбался и кланялся снова. Ривера смотрел на Карлайл.

Из боковой двери вышла молодая женщина в изумительном платье — и теперь только ее было видно в луче света; волосы женщины напоминали обесцвеченные перекисью морские водоросли, а в руках она судорожно скручивала длинный шифоновый шарфик ярко-красного цвета. Она посмотрела в зал глазами человека, который, скрепя сердце, идет на добровольное заклание перед стадом баранов, и с напором завыла: «Иеоо ни-оо-бом, это был всего-навсего летний гром». Карлайл и Эдуард возненавидели ее с первого взгляда.

Следом Сид Скелтон с саксофонистом исполнили дуэтом нечто такое, что можно было назвать tour de force[16] акробатического искусства, и сорвали громкие аплодисменты.

Скелтон раскланялся и со странной смесью обиды и снисхождения на лице удалился в комнату для оркестрантов.

Наступила тишина, Бризи подошел к краю помоста. Его улыбка стала еще шире и победительнее. Томным от переполнявших его чувств голосом он сказал, что хотел бы поблагодарить всех-всех за очень-очень теплый прием его мальчиков и что у него есть небольшое объявление. Он не сомневается — как только уважаемая публика услышит о приготовленном для нее сюрпризе, то сразу согласится с ним, что сегодня очень-очень особый вечер. (Леди Пестерн скрипнула зубами.) Несколько недель назад, говорил Бризи, он сподобился счастья услышать маленькое чудо на барабанах в исполнении выдающегося — он даже не знает, правильно ли будет так его называть, — любителя. Он пригласил замечательного исполнителя присоединиться сегодня к его мальчикам, а дополнительной изюминкой номера будет собственное сочинение открытого им таланта. Бризи сделал шаг назад, произнес громко и с необходимыми выделениями все имена и титулы лорда Пестерна и выжидающе посмотрел на дверь в задней стене ниши.

Карлайл, как все другие, близкие и дальние родственники лорда Пестерна, часто по его вине страдала от мучительной неловкости за него же. И сегодня она приготовилась вновь испытать хорошо знакомое ощущение дискомфорта. Но когда он вышел на сцену и встал перед ними с порозовевшими щеками и натянутой улыбкой, Карлайл внезапно почувствовала сострадание. Было что-то глупое, пустячное и бесконечно трогательное в том, что он делает из себя дурака таким вот образом. Сердце ее устремилось к нему.

Лорд Пестерн подошел к барабанам, вежливо наклонил голову и с беспокойным выражением на лице занял свое место. Потом вороватым движением положил револьвер на помост, совсем рядом со стулом Фелисите, и накрыл его сомбреро. Бризи нацелил дирижерскую палочку на лорда Пестерна и объявил: «Леди и джентльмены, прошу любить и жаловать: „Крепкий парень, крепкий стрелок“». Рука Бризи резко пошла вниз — и оркестр заиграл.

Сочинение дяди, думала Карлайл, ничем особенно не отличается от тех, что они уже слышали в этот вечер. Лорд Пестерн стучал, колотил, грохал почти также, как Сид Скелтон. Слова песни, исполненные все теми же тремя саксофонистами, были не глупее других. Мелодия — не хуже. Но, Боже мой, как он вульгарно выглядит среди своих барабанов, подумалось Карлайл.

Мысли Эдуарда текли почти по такому же руслу: вот он сидит здесь, лакомый кусочек для любого насмешника, который придерживается по поводу социального неравенства тех же, что и я, взглядов. Можно сразу рисовать карикатуру или писать фельетон. Барабанящий по указаниям палочки Бризи кузен Джордж, а на заднем плане толпа обездоленных людей. Метроном символизирует Время… бессодержательную фигуру презрения по отношению к обществу. Конечно, символика чересчур прямолинейная, думал он, уже отвергая ее, поскольку истинна лишь отчасти, а значит, отчасти ложна. И он повернул голову, чтобы понаблюдать за Карлайл.

Фелисите думала совсем о другом: «Молодец Джордж, хотя немного смешон». Обратила внимание на сомбреро лорда Пестерна. Дотронулась до колена Эдуарда. Он наклонился к ней, и она сказала ему на ухо: «Что если стащить пушку Джорджа? Я могу. Смотри!» Она потянулась к краю помоста и просунула руку под сомбреро.

— Остановись, Фе! — вырвалось у Эдуарда.

— Ты приказываешь мне?

Он отрицательно покачал головой.

— Бедный Джордж, — проговорила Фелисите. — Что ему еще предстоит! Она отдернула руку и откинулась на спинку стула, теребя белую гвоздику. «Вставить или не вставить ее себе в волосы? — размышляла она. — Это. вероятно, будет глупо и не к месту, но идея неплоха. Я хочу, чтобы он кое-что сказал — всего несколько слов, но тогда я знала бы, что мы понимаем друг друга. После этого мы уже не сможем ходить без конца вокруг да около».

Размышляла и леди Пестерн: «Нет предела возможностям человека унижать других. Он дискредитирует меня и свой класс. Все та же самая история. Опять будут те же самые сплетни, те же самые дерзости в газетах, та же самая горечь унижения. Тем не менее я хорошо сделала, что пришла сюда. Хорошо сделала, что решилась вынести мученья этой ночи здесь. Инстинкт меня не подвел». Она, не отрываясь, смотрела на Риверу, который шел к центру сцены. «Я победила тебя», — с триумфом подумала она.

А вот какими были мысли лорда Пестерна: «Пока ни одной ошибочки. И раз, бам, и два, бам, и бам-бам, п-шшш. Раз, два, три, на аккордеон смотри и жди, когда он вступит. Великолепно. И весь этот завод делаю я. Смотри. Он пошел. Хи-де ох хи. Йип. Он пошел. Начинает работать. Крепкий парень, вот он, вот он, твой аккордеон».

Он громыхнул тарелками, придержал их рукой и сел поудобнее.

Ривера стоял в луче света. Оркестр безмолвствовал. Огромная неподвижная стрела метронома, казалось, вот-вот вонзится солисту в голову. Ривера как будто впал в экстаз, одновременно мучительный и восторженный. Он раскачивался, дергался и строил глазки. Однако никоим образом не был смешон, он просто служил дополнением к своей музыке. Соло заканчивалось продолжительным крещендо, и когда оно подошло к кульминации, Ривера под немыслимым углом откинулся назад — инструмент поднялся кверху, а стрелка метронома угрожающе нацелилась музыканту в грудь. Режущий ухо диссонансный звук выделился из рева оркестра, луч света резко переместился на барабанщика. Лорд Пестерн в сомбреро на голове нетал. Приблизившись к Ривере на полтора метра, он поднял револьвер и выстрелил.

Пальцы музыканта пробежали по клавиатуре сверху вниз. Ривера опустился на колени и упал. Ударившись об пол, аккордеон рявкнул и стих. В тот же миг пронзительно взвыл тенор-саксофон, и музыкант тут же сел на место. Видимо обескураженный, лорд Пестерн перевел взгляд с лежащего Риверы на саксофониста, секунду помедлил, а затем выпалил три раза. Пианист, тромбонист и контрабасист проиграли каждый по ноте из нисходящей гаммы и замерли, как мертвые.

Последовала еще одна секундная пауза. Лорд Пестерн, теперь уже совершенно сбитый с толку, внезапно протянул револьвер Беллеру, тот прицелился в него и нажал на спусковой крючок. Послышался удар бойка по металлу, но выстрела не последовало. С гримасой отвращения на лице Беллер пожал плечами, посмотрел на револьвер и вынул барабан. Быстро высыпал из него гильзы. Потом почесал голову, сунул револьвер в карман и решительно взмахнул дирижерской палочкой.

— Йипс! — закричал лорд Пестерн. Оркестр словно с цепи сорвался. Его светлость бросился к своим барабанам. Луч света озарил его. Неподвижный до сих пор метроном, вдруг заработал. Стрела его с характерным тик-так, тик-так начала раскачиваться. Цветные лампочки на ней и на каркасе мигали, словно вторя безумствованию оркестра и лорда Пестерна, который старался во всю мощь.

— Черт! — вырвалось у Эдуарда. — Да он сейчас сам себя угробит.

Между тем Бризи Беллер взял большой венок из искусственных цветов. Промокнув платочком глаза, опустился на колени возле Риверы и положил венок ему на грудь. Потом, склонив голову, принялся неистово шарить рукой по телу Риверы, словно не в силах найти сердце, и наконец с изумлением посмотрел на барабанщика, который продолжал исступленно терзать свои инструменты. Соло лорда Пестерна продолжалось около восьмидесяти секунд. К лежавшему Ривере подошли четыре официанта с носилками. Крайне возбужденный Беллер что-то сказал им. Риверу унесли под гротескное траурное рыдание саксофонов, а лорд Пестерн, ударив по большому барабану, тут же ослабил натяжение и проводил музыканта приглушенным рокотом.

Метроном, крякнув, остановился, в ресторане вспыхнул свет, и публика щедро поаплодировала оркестру. Бризи, трясущийся, с белыми губами, простер руку в сторону лорда Пестерна, который присоединился к нему весь мокрый от пота и поклонился. Бризи сказал несколько слов ему и подошедшему пианисту и вышел, за ним последовал лорд Пестерн. Пианист, контрабасист и саксофонисты заиграли танцевальную мелодию.

— Добрый старина Джордж! — воскликнула Фелисите. — Я думаю, он был великолепен. Маман, дорогая, ты так не считаешь? Нед, разве он не чудо?

Эдуард улыбнулся.

— Он поразителен, — сказал он и добавил: — Кузина Си, вы не будете возражать, если мы с Лайлой потанцуем? А ты не против, Лайла?

Карлайл положила руку ему на плечо, и они удалились от столика. Старший официант проскользнул мимо них и на секунду склонился к мужчине за столиком, стоявшим дальше в зале. Мужчина встал, уронил свои очки и с видом глубоко задумавшегося человека прошел мимо Карлайл и Эдуарда в сторону вестибюля.

Они танцевали молча, слаженно. Наконец Эдуард заговорил:

— И что, по-твоему, он выкинет дальше? Неужели что-то еще осталось?

— Происшедшее показалось мне ужасно патетичным.

— А мне — квинтэссенцией глупости. Лайла, перед отъездом сюда у меня не было возможности поговорить с тобой о дневном происшествии. Наверно, я не должен был ударять Риверу, учитывая его отношения с Фе, но, честно тебе скажу, это было выше моих сил. Сожалею о безобразной сцене, но в глубине души доволен собой. — Она молчала, поэтому Мэнкс продолжил менее уверенно: — Ты всерьез огорчена? Лайла, тебе никоим образом не следует…

— Нет, не огорчена, — прервала она его. — С таким же успехом я могу укорять саму себя за чрезмерную терпимость. — Его рука пожала ее руку. — Я стояла у входа в свою пещеру и прихорашивалась.

— Ты обратила внимание на его ухо? Не такое изуродованное, как у боксеров, но изрядно распухшее и со следами крови. И после всего, что было, этому инфернальному типу хватило дерзости улыбаться тебе из-за своей шарманки.

— Все это было ударом для Фе.

— Не уверен.

— Но если такова была его цель, он не преуспел.

— Что ты имеешь в виду?

— Спроси себя, дорогой.

— Ты хочешь сказать, что Фе… — Он на мгновение остановился и сильно покраснел. — Что касается Фе… произошло что-то очень странное, Лайла. Поразительное и чертовски двусмысленное. Я не могу ничего объяснить, но хотел бы надеяться, что ты понимаешь.

Карлайл взглянула на него снизу вверх.

— Твои слова не слишком ясны, — сказала она.

— Лайла, дорогая моя… Послушай, Лайла…

Они огибали оркестровый помост.

— Наш официант стоит у столика и ждет нас. Думаю, он пытается поймать твой взгляд, — сказала Карлайл.

— Ну его к черту.

— Так и есть. Он идет сюда.

— Обязательно какие-нибудь треклятые дела гонятся за мной повсюду… Да, в чем дело?

Официант тронул Эдуарда за руку.

— Извините, сэр. Срочный вызов, — сказал он.

— Спасибо. Пойдем вместе, Лайла. Где телефон?

Поколебавшись, официант взглянул на Карлайл и сказал:

— Если мадам извинит меня, сэр… — Голос его упал до шепота.

— Боже праведный! — воскликнул Эдуард и взял Карлайл за локоть. — Там что-то случилось неприятное. Кузен Джордж просит меня подойти к нему. Я провожу тебя к столу, Лайла.

— Что он еще натворил, несчастный?

— Я вернусь сразу, как смогу. Извини.

Эдуард направился к выходу, и Карлайл с изумлением увидела, что он очень бледен.

В почти пустом вестибюле Эдуард остановил официанта.

— Он очень плох? — спросил он. — Серьезно ранен?

Официант поднес стиснутые руки ко рту.

— Говорят, он мертв.

3

Бризи Беллер находился в комнатушке за кабинетом, где обычно играл со Скелтоном в покер. Проходя через кабинет, Эдуард услышал увещевания и звуки борьбы; дверь ему удалось открыть только преодолев чье-то отчаянное сопротивление. Двое мужчин бестолково топтались возле сидевшего на полу Бризи, пытаясь поставить его на ноги. Дирижер обмяк и не сопротивлялся. Его мягкие руки как бы сами по себе ерзали по столу. Волосы растрепались, дыхание прерывалось, рот был широко открыт, из глаз непрерывно лились слезы. Дэвид Хан, секретарь Бонна, стоял позади Бризи и похлопывал его по плечу.

— Вы не должны делать этого, старина, — говорил он. — Честное слово. Не следует даже пытаться.

— Оставьте меня, — прошептал Бризи. Сесар Бонн, ломая руки в общепринятом жесте отчаяния, смотрел мимо Эдуарда в глубину кабинета. Там за столом сидел человек в монокле и чуть слышно разговаривал по телефону.

— Как это случилось? — спросил Эдуард.

— Смотрите, — сказал лорд Пестерн.

Эдуард пересек комнату.

— Его нельзя трогать, — затараторил Сесар Бонн. — Извините, сэр, простите меня. Доктор Алингтон сразу сказал, что его нельзя трогать.

— Я и не собираюсь его трогать.

Он склонился над лежавшим на полу Риверой. Его длинное тело аккуратно положили у дальней стены. У ног лежал неуместный венок, а чуть дальше — аккордеон. Глаза Риверы были открыты. Верхняя губа поднялась вверх и обнажила зубы. На белой рубашке под расстегнутым пиджаком расплылось кровавое пятно. В самом центре пятна из груди убитого торчал короткий темный предмет.

— Что это? Похоже на дротик.

— Закройте ту дверь, — сердитым шепотом проговорил Бонн. Хан подошел к соединяющей помещения двери и закрыл ее. Как раз в этот момент мужчина у телефона сказал в трубку: «В кабинете. Буду ждать вас, конечно».

— Мы разорены. Мы погибли, — сказал Бонн.

— Люди подумают, что проводится финансовое расследование, только и всего, — сказал Хан. — Если мы не потеряем голову.

— Все равно убийство скрыть не удастся. Настаиваю, мы разорены.

Еле слышным фальцетом вдруг заговорил Бризи:

— Слушайте, ребята. Слушай, Сесар, я не знал, что все так плохо. Я не мог предвидеть. Откуда мне было знать. Меня ведь не в чем упрекнуть, правда? Я успел предупредить мальчиков, сказал им: что-то не так. И ведь ничего бы не изменилось, если бы я действовал иначе, ты согласен, Дейв? Они ведь не могут меня ни в чем обвинить, верно?

— Успокойся, старина.

— Ты все делал правильно, — решительно заявил Бонн. — Поступи ты иначе — был бы жуткий скандал! Катастрофа — и ничего больше! Нет-нет, все правильно.

— Да, но послушай, Сесар, это же ужасно — что мы натворили. Похоронный марш в качестве коды и все такое. Я знал, что получится ерунда. Я говорил об этом, но он настоял на другом варианте. Все мальчики со мной согласились! — Дрожащим пальцем он указал на лорда Пестерна. — Ваша бредовая идея. Вы ее нам навязали. Сами видите, куда она нас завела. Какой конфуз: кода — и она же похоронный марш!

С искривившимся ртом Бризи захохотал, делая судорожные вздохи и колотя руками по столу.

— Заткнитесь, — раздраженно сказал лорд Пестерн. — Вы — дурак.

Дверь открылась, и вошел мужчина с моноклем.

— Что здесь за шум? — спросил он и подошел к Бризи. — Если вы не в состоянии держать себя в руках, мистер Беллер, придется принять радикальные меры.

— Он взглянул на Бонна и добавил: — Дайте ему бренди. Если сможете, достаньте аспирин.

Хан удалился. Бризи рыдал и что-то вполголоса бормотал.

— Полиция будет здесь с минуты на минуту, — сказал мужчина с моноклем. — Меня попросят сделать заявление. — Он сурово посмотрел на Эдуарда. — Кто это такой?

— Я послал за ним, — сказал лорд Пестерн. — Он был в ресторане с моими близкими. Мой кузен Нед Мэнкс — доктор Алингтон.

— Понятно.

— Я подумал, что мне будет приятнее, когда рядом Нед, — задумчиво проговорил лорд Пестерн.

Доктор Алингтон повернулся спиной к Бризи и взял его руку. Внимательно посмотрел на дирижера.

— Вы немного не в порядке, мой друг, — заметил он.

— Это не моя вина. Не смотрите на меня так. Я ни в чем не повинен. Господи…

— Да я ничего подобного и не думаю. Бренди вам помогает? Вот и оно.

Хан принес бренди.

— Аспирин нашелся, — сказал он. — Сколько нужно?

Доктор Алингтон вытряхнул из флакона две таблетки. Бризи выхватил у него флакон и высыпал на стол штук шесть. Доктор остановился на трех. Бризи запил аспирин бренди, вытер лицо платком, зевнул во весь рот и затрясся всем телом.

В кабинете послышались голоса. Бонн и Хан подошли к Бризи. Лорд Пестерн расставил ноги и слегка согнул руки в локтях. Поза была знакома Эдуарду. Она означала, что лорд Пестерн в тревоге. Доктор Алингтон вставил монокль в глаз. Бризи продолжал что-то шептать.

В дверь постучали. Затем она открылась, и вошел плотный мужчина с сединой в волосах. На нем было темное пальто, хорошо сшитое, теплое и немодное, на голове — котелок. Его светлые глаза дольше и внимательнее, чем принято при встрече с незнакомыми людьми, изучали присутствующих. Проницательный обезличенный взгляд поочередно остановился на каждом, а затем на теле Риверы, от которого все отступили в сторону. Доктор Алингтон отделился от группы.

— У вас здесь неприятности? — сказал вошедший.

Вы доктор Алингтон, сэр? Мои ребята поблизости. Я — инспектор Фокс.

Он приблизился к телу. Вдвоем с доктором они несколько секунд смотрели на мертвого Риверу. Фокс хмыкнул и вернулся к остальным.

— А кто эти джентльмены? — спросил он.

Сесар Бонн быстро подошел к нему и затараторил.

— Мне хотелось бы узнать имена, — сказал Фокс и вынул записную книжку. Переписывая присутствующих, он смотрел каждому в лицо и дольше всех задержал взгляд на Бризи. Бризи полулежал на стуле и не сводил глаз с инспектора. Пиджак со стальными пуговицами съехал набок. Один карман был оторван и висел.

— Простите, сэр, — сказал Фокс, — вам плохо? — Он наклонился к Бризи.

— Я разбит к чертовой матери, — захныкал Бризи.

— Так, если вы позволите… — Инспектор сделал мягкое неуловимое движение, и револьвер из кармана дирижера перекочевал в его большую руку в перчатке.

Бризи вытаращил глаза, а потом дрожащей рукой указал на лорда Пестерна.

— Это не мой револьвер, — забормотал он. — Не подумайте. Это вот чей — его светлости. Он пальнул в беднягу Карлоса, и старина Карлос упал, чего вовсе не хотел делать. Так ведь было, ребята? Так, Сесар? Боже, неужели никто не может рассказать обо всем вместо меня? Его светлость дал мне револьвер.

— Не волнуйтесь, — успокоил его инспектор. — Мы сейчас обо всем поговорим. — Он положил револьвер к себе в карман. Еще раз пристально оглядел всех в комнате. — Итак, благодарю вас, джентльмены, — сказал он и открыл дверь. — Нам придется еще раз побеспокоить вас, доктор, а остальных я прошу подождать здесь.

Они прошли в кабинет. Там их уже дожидались четверо. Фокс кивнул, трое из четверых присоединились к нему, и все они направились в комнату, прилегающую к кабинету. В руках у них были черные сумки и тренога.

— Доктор Кертис — доктор Алингтон, — познакомил врачей Фокс. Он расстегнул пальто и положил котелок на стол. — Может быть, вы произведете осмотр вдвоем? Когда закончите, мы сделаем несколько снимков. Будьте готовы, Томпсон.

Один из его людей установил треногу с фотокамерой. Врачи вели себя, как персонажи из комедии. Подтянули брючины, опустились на правое колено, и каждый положил руку на левое бедро.

— Я ужинал здесь, — сказал доктор Алингтон. — Когда я к нему подошел, он был уже мертв — прошло не больше трех-пяти минут после… — он ткнул пальцем в пятно на рубашке Риверы… — выстрела. Поднявшись сюда, я увидел труп у той стены, возле которой он лежит и сейчас. Бегло осмотрел его и позвонил в Скотленд-Ярд.

— Никто не пытался извлечь орудие убийства? — спросил доктор Кертис и добавил: — Оно необычно.

— Кажется, один из них — видимо, лорд Пестерн — сказал, что не следует до него дотрагиваться. Наверно, исходил из предположения, что вслед за извлечением хлынет кровь. Они почти сразу поняли, что он убит. На ваш взгляд, значительно ли проникновение в правый желудочек? Между прочим, я не дотрагивался до этой штуки. Мы не можем посмотреть, что она из себя представляет?

— Через минуту посмотрим, — ответил доктор Кертис. — Все готово, Фокс.

— Приступайте, Томпсон.

Врачи отошли в сторону. Их тени четко отпечатались на стене, когда мигнула вспышка. Тихонько насвистывая, фотограф перемещал камеру, включал вспышку и щелкал затвором.

— Готово, мистер Фокс, — сказал он наконец.

— Отлично, — сказал Фокс. — Сделайте все, что сможете, с орудием убийства, Бейли.

Специалист по отпечаткам пальцев, худой смуглый мужчина, захлопотал возле Риверы.

— Я бы хотел получить показания о происшедшем, — сказал Фокс. — Вы сможете нам помочь, доктор Алингтон? Как все произошло в точности? Насколько я понял, револьвер был использован против убитого в ходе концерта.

Он аккуратно расправил свое пальто на спинке стула. Сел колени врозь, надел очки, разгладил записную книжку на столе.

— Будьте любезны, доктор, — сказал он, — своими словами, ничего не усложняйте.

Доктор Алингтон поправил очки и виновато посмотрел на инспектора.

— Боюсь, я мало чем буду вам полезен, — проговорил он. — Если честно, инспектор, меня больше интересовала соседка по столику, чем сам концерт. И, между прочим, я хочу как можно скорее принести ей свои извинения. Она наверняка недоумевает, куда я к дьяволу запропастился.

— Если нужно передать записку, сэр, мы пошлем ее с одним из официантов.

— Как? Да, прекрасно, — раздраженно сказал доктор Алингтон. Записку взял у него Томпсон. Через приоткрывшуюся дверь детективы увидели группу подавленных мужчин в кабинете. Как раз в этот момент пронзительным голосом говорил лорд Пестерн:

— …совершенно неправильно. Как обычно, полный беспорядок… — Дверь закрылась, и голос стал неслышен.

— Итак, доктор, — спокойно произнес Фокс.

— О, Господи, они давали какое-то идиотское представление. Мы разговаривали, я почти не обращал внимания на него и могу сказать только, что оно было жалким, а старый Пестерн делает из себя осла. Этот вот парень — он неприязненно взглянул на мертвого Риверу — вошел в дверь в дальней части ресторана и устроил адский шум на своем аккордеоне, а потом взревел оркестр. Я поднял голову и увидел старого Пестерна с какой-то пушкой в руке. Этот парень упал, дирижер положил на него венок, и его унесли. Примерно через три минуты прислали за мной.

— Я зафиксирую, если не возражаете, — сказал Фокс. Подняв брови и дыша ртом, он не спеша все записал.

— Так, а на каком, по-вашему, расстоянии, — спросил он все так же спокойно, — его светлость находился от убитого в момент выстрела?

— Очень близко. Не скажу точно. Метрах в полутора-двух, пожалуй.

— Вы видели, сэр, как вел себя убитый сразу после выстрела? То есть, не заметили вы чего-то необычного?

Доктор Алингтон нетерпеливо посмотрел на дверь.

— Поразило? Меня ничего вообще сегодня не поразило. Я поднял голову, когда на сцене появился пистолет. Подумал еще, что музыкант очень ловко упал. Выглядел он омерзительно, эти его зубы и волосы в масле…

— Вы хотите сказать… — начал Фокс, но доктор прервал его.

— На самом деле я ничего не хочу сказать, инспектор. Я уже сообщил вам свое мнение, начиная с того момента, когда осмотрел беднягу… Говорить что-то еще непрофессионально и глупо. Я просто-напросто не смотрел на сцену и потому ничего не знаю. Вам бы лучше найти кого-нибудь, кто наблюдал и все видел.

Фокс поднял голову и устремил взгляд на дверь, мимо доктора Алингтона. Его рука замерла на раскрытой книжке. Челюсть отвисла. Доктор Алингтон повернулся и увидел очень высокого худого мужчину в вечернем костюме.

— Я наблюдал, — сказал этот человек, — и, думаю, помню все, что видел. Можно попробовать, инспектор?

4

— Боже милостивый, — выдавил Фокс и поднялся. — Спасибо, доктор Алингтон. Я пришлю ваши показания в отпечатанном виде завтра. Попрошу прочитать их и подписать, если согласитесь со всем изложенным. Мы хотим привлечь вас к проведению дознания, если вы будете не против.

— Все в порядке, спасибо, — сказал доктор Алингтон, направляясь к двери, открытой вошедшим. — Спасибо, — повторил он и бросил незнакомцу: — Надеюсь, вы дадите более понятное описание, чем я.

— Боюсь, это маловероятно, — приятным голосом ответил тот и закрыл дверь за доктором. — Вот и вы попали на нашу вечеринку, Фокс, — продолжил он и подошел к трупу.

— Добрый вечер, сэр, — сказал Бейли, эксперт по отпечаткам пальцев, и, усмехнувшись, отошел в сторону.

— Могу я полюбопытствовать, сэр, — сказал Фокс, — как вы оказались здесь?

— Разве я не могу расслабиться в собственном ресторане с собственной женой? Здесь что, не хватает кексов и эля? Только к тебе это уже не относится, бедолага, — сказал он и наклонился над Риверой. — Я вижу, Фокс, вы еще не вытащили эту штуковину.

— С нее сняли отпечатки, а потом ее сфотографировали. Сейчас уже можно вытащить.

Фокс опустился на колени. Рука, обернутая платком, обхватила предмет, торчавший из груди Риверы. С трудом повернула его.

— Туго идет, сказал инспектор.

— Дайте-ка, может у меня, получится.

Фокс отодвинулся. Мужчина встал на колени рядом с ним.

— А что это такое? — спросил он. — Необычный дротик. На конце резьба. Эту штуковину из чего-то вывинтили. Черная, оправленная в серебро. Черное дерево, я полагаю. Или темная бронза. Ну и чертовщина. Попытайтесь теперь вы, Фокс.

Фокс начал крутить стержень. Скрытая мокрым от крови шелком, рана немного расширилась. Инспектор с силой потянул на себя, потом дернул — и с негромким, но неприятным звуком орудие убийства появилось на свет божий. Фокс положил его на пол и убрал платок. Бейли прищелкнул языком.

— Посмотрим — посмотрим, — сказал инспектор. — Ну и ну, дьявольская штука. В секцию стержня зонта вставили дротик или гвоздь.

— Черно-белого зонта, — сказал собеседник Фокса. Инспектор поднял голову, но промолчал, а гость продолжал: — Да. Вы сами видите — это пружинный замок. Поэтому наш дротик и не вылезал. Искусная работа, почти музейная вещица. Внутри замка небольшие драгоценные камни. Посмотри-ка сюда, Фокс.

Гость выставил длинный палец. С одного из концов секции торчал стальной штырь длиной сантиметров в пять, у основания широкий и постепенно становящийся тоньше и острее.

— Напоминает шило или стилет. Вероятно, прежде у него была короткая ручка. Эту штуковину вставили в секцию и каким-то образом закрепили в ней. Наверное, специальным клеем. Видите, с той стороны, где дротик, секция была полой. Вероятно, более длинная часть стержня ввинчивалась в эту, короткую, а на противоположный конец навинчивали набалдашник или ручку зонта. — Гость вынул записную книжку, быстро нарисовал что-то и показал Фоксу. — Примерно вот так, — продолжал он. — Необычный зонт, французской, полагаю, работы. Мальчиком, помнится, я видел такие в Лоншампе. Стержень настолько тонок, что для нормального зонта пришлось выполнить его составным, из нескольких секций. Эта — одна из них. Но почему в чью-то голову могла прийти такая бредовая фантазия — использовать стержень зонта как кинжал?

— Томпсон, нужно сделать еще один снимок. — Фокс тяжело поднялся и после долгой паузы спросил: — А где вы сидели, мистер Элейн?

— Совсем рядом с компанией Пестерна. В нескольких метрах от помоста.

— Какая удача, — сказал Фокс.

— Не спешите радоваться, — остановил его старший инспектор Элейн. Он сел на стол и зажег сигарету. — Ситуация, несомненно, щекотливая, дружище Фокс. Вы ведь знаете, я не должен влезать в вашу работу.

— Но вы можете принять расследование на себя, сэр, — возразил Фокс.

— Я имею право хотя бы дать свидетельские показания. И хочу с самого начала предупредить вас, что наблюдал за этим экстравагантным чудаком Пестерном почти все время. Странные шутки иногда выделывает с человеком жизнь.

— Я полагаю, сэр, — без тени улыбки сказал Фокс, — вы сообщите мне, что состояли при нем «шестеркой» в Итоне.

Элейн усмехнулся.

— Случись такое, я провел бы остаток жизни в сумасшедшем доме. Нет, я хочу сказать только, что наблюдал именно за ним и не смотрел на остальных. Заметил, к примеру, что он в самом деле навел свою пушку — револьвер какой-то марки — на этого человека и во время выстрела стоял от него не дальше, чем в двух метрах.

— Похоже на истину, — сказал Фокс и открыл свою записную книжку. — Не возражаете, мистер Элейн? — официальным тоном добавил он.

— Радуетесь чужому несчастью? — пошутил в свою очередь старший инспектор и продолжал: — Итак, музыканты как раз исполняли чертовски глупый номер и вертели зонтики, словно перезрелые хористки, но я обратил внимание, что с одним, черно-белым, очень французским и очень женским, у них возникли затруднения. Парню пришлось держать его выше того места, где обычно находится ручка.

— Вот как? — Фокс посмотрел на Томпсона. — Постарайтесь достать зонтик.

Томпсон вышел, Бейли с распылителем для контрастного порошка склонился над орудием преступления.

— Будет лучше, наверное, если я опишу заключительный номер, — сказал Элейн и начал рассказывать. Он говорил спокойно и неторопливо. Томпсон вернулся с черно-белым зонтом.

— Наверняка тот самый, сэр, — сказал он, — одна секция стержня отсутствует. Смотрите! Замка, чтобы закрыть зонт, нет. — И он положил зонт рядом с дротиком.

— Хорошо, — отозвался Фокс. — Сделайте снимки.

Щелкнув еще три раза, Томпсон завернул орудие убийства в носовой платок и положил в сумку Фокса.

— Когда мы закончим, я нанесу на него защитный фиксатор, мистер Фокс, — сказал он. Фокс кивнул, Томпсон и Бейли собрали свою аппаратуру и вышли.

— …когда прозвучал выстрел, — говорил Элейн, — он повернулся лицом к лорду Пестерну и оказался спиной к публике наполовину, а к дирижеру — полностью. Он отклонился назад под немыслимым углом и задрал кверху аккордеон. Грудь его находилась прямо под стрелой метронома, которая в тот момент была неподвижна. После выстрела он еще немного отвернулся от публики и слегка выпрямился. Пальцы его пробежали по клавишам аккордеона сверху вниз — получилось какое-то инфернальное блеяние. Колени его подогнулись, он сначала опустился на корточки, а потом упал на спину, а аккордеон оказался между ним и залом. В тот же момент один из музыкантов изобразил из себя подстреленного. Я не мог видеть Риверу ясно, поскольку прожектор перевели на старого Пестерна, который, чуть поколебавшись, расстрелял весь магазин. Еще три музыканта потешно зашатались, словно их подстрелили тоже. Мне показалось, здесь у них что-то пошло не так. Оркестранты словно бы не знали в точности, как действовать дальше. А Пестерн отдал свою пушку Беллеру, тот прицелился в него и нажал на спусковой крючок. Но патронов в магазине не было, поэтому раздался только щелчок. Беллер изобразил на лице отвращение, разломил револьвер, сунул его в карман и сделал жест, словно бы говоривший: «Револьвер у меня. Продолжаем». Затем лорд Пестерн постарался изобразить на своих барабанах, что такое ад. Выглядел он при этом совершенно необычно. Глаза горят, со лба течет пот, на лице блуждает полуулыбка, а сам, как паяц, дергается между своим барабанами. Лицезрение немолодого пэра за таким занятием может вывести из равновесия, но он, конечно, безумен, как мартовский заяц. Трой и я просто в ужас пришли. Как раз тогда включился метроном и замигали цветные лампочки. А до того стрела указывала точно в грудь Риверы. Официант принес дирижеру венок, тот встал перед аккордеонистом на колени и положил венок ему на грудь. Потрогал сердце, а потом пристально посмотрел на Риверу и, склонившись к телу, начал шарить внутри венка. С изумленным видом повернулся к старому Пестерну. Сказал что-то ребятам с носилками. Венок скрыл лицо Риверы, а инструмент — половину его живота. Беллер обратился к пианисту, затем к лорду Пестерну, и тот, поскольку свое безумствование он окончил, ушел следом за дирижером. Я нюхом почувствовал беду, увидел, как официант подошел к Алингтону, а потом остановил молодого человека из компании леди Пестерн. Долго боролся с самим собой и вот не удержался — пришел сюда. Вот и все. Вы видели револьвер?

— Я взял его у Беллера. Он у меня в кармане. — Фокс надел перчатку, достал револьвер и положил на стол. — Несерийного изготовления, — сказал он.

— Вероятно, им пользовались для прицельной стрельбы, — пробормотал Элейн. Фокс между тем достал из сумки дротик и положил рядом. — Он должен подойти. Смотрите, смотрите, Фокс. Видите?

— Это не слишком продвигает нас вперед.

— Вы правы.

— Я не совсем представляю, какую линию повести в отношении публики. — Фокс показал головой в том направлении, где находился ресторан.

— Перепишите имена и адреса. Официанты могут их знать. Многие здесь — завсегдатаи. Можно сказать, что таковы новые требования в связи с удлиненными ночными представлениями. Будем считать удачей, дружище Фокс, что публика поверит в любую глупость, если сказать, что она исходит от полиции. Компанию Пестерна лучше задержать.

— Сейчас распоряжусь, — сказал Фокс. Он вышел, на секунду явив взору старшего инспектора Элейна сборище во внешней части кабинета, «…всю ночь околачивается рядом, чтобы нарушить мои планы…», — протестующий голос принадлежал лорду Пестерну и мгновенно смолк, как только открылась дверь.

Элейн опустился на колени возле тела и занялся обыском. Откинув полы пиджака, вывернул нагрудный карман. Из него выпали четыре письма и золотой портсигар. На портсигаре с несколькими сигаретами внутри старший инспектор прочитал надпись: «От Фелисите». Проверил другие карманы. Нефритовый мундштук, два носовых платка, бумажник с тремя банкнотами по одному фунту. Элейн положил эти предметы в ряд и взялся за аккордеон. Инструмент был большой, обильно украшенный. Старший инспектор вспомнил, как сиял он на груди Риверы, когда тот извлекал из него последнюю в своей жизни какофонию звуков. Когда Элейн поднял инструмент, тот издал металлический стон.

Старший инспектор поспешно поставил аккордеон на стол и вернулся к обследованию тела. Вошел Фокс.

— Все сделано, — сказал он.

— Хорошо.

Элейн поднялся с колен.

— Красивый был парень, — сказал он. — Такое впечатление, что много раз видел его в голливудских фильмах — стоит на фоне экзотического задника и просительно смотрит на оператора. Можно накрыть его, как вы думаете? У управляющего найдется чистая скатерть.

— Вот-вот прибудет человек из похоронного бюро, мистер Элейн, — ответил Фокс. Он посмотрел на вещи Риверы, разложенные в ряд на полу. — Премного обязан, сэр. Что-нибудь относящееся к делу?

— Письма написаны по-испански. Судя по почтовым маркам. Их, конечно, нужно исследовать на отпечатки.

— Я позвонил в Скотленд-Ярд, мистер Элейн. Вам привет от начальства и пожелание, чтобы вы приняли это дело.

— Поразительно подлая ложь, — мягко сказал Элейн. — Начальство в Годелминге.

— Шеф уже вернулся, сэр, и случайно оказался в конторе. Чистое совпадение.

— Черт бы вас побрал, Фокс. Я сейчас же ухожу отсюда вместе с женой.

— Я послал записку миссис Элейн. Официант принес ответ.

Элейн развернул лист бумаги и обнаружил на нем изображение спящей дамы. Над кроватью весьма похоже были нарисованы Элейн и Фокс, изучающие четверых подозреваемых в большой микроскоп, труба которого завершалась подгримированной рожицей.

— Очень глупая женщина, и мне ее жаль, — пробормотал Элейн, усмехнулся и показал картинку Фоксу. — Продолжим, — добавил он. — Давайте еще раз взглянем на револьвер, а потом проведем дознание.

Глава VI Наркотики

1

Над дверью из вестибюля «Метронома» в кабинет управляющего висели часы с хромированными стрелками и цифрами. По мере того как уходила ночь, внимание людей, собравшихся в вестибюле, все чаще привлекали эти часы, поэтому, когда маленькая стрелка остановилась на единице, все до одного отметили про себя, что уже час пополуночи. Вздохи на мгновение оживили ожидавших и внесли легкое разнообразие в общее гнетущее, мрачное настроение.

Подавленные оркестранты расположились в дальнем углу вестибюля на золоченых стульях, принесенных из ресторана. Сид Скелтон, сунув руки между коленями, вяло похлопывал в ладоши. Хэппи Харт откинулся на спинку стула и вытянул ноги. В безжалостном свете как раз в тех местах, где ноги пианиста соприкасаются с нижней стенкой рояля, стали видны на брюках лоснящиеся потертости. Четыре саксофониста сидели, сдвинув головы, но уже довольно давно не разговаривали друг с другом, ибо простая инерция, а вовсе не взаимное расположение объединила их позой задушевной близости. Контрабасист, худой мужчина, поставил локти на колени, а голову подпер руками. Бризи Беллер в центре этой группы нервничал, зевал, тер руками лицо и лихорадочно грыз ногти. Рядом с оркестрантами стояли четыре официанта и осветитель, допрос которых только что завершился, не принеся никаких результатов.

В противоположном углу в креслах расположилась леди Пестерн со своей свитой. Единственная в вестибюле она сидела с прямой спиной. Мышцы ее лица немного обвисли, в морщинки набилась пудра, под глазами появились сероватые круги, но кисти рук и лодыжки были благопристойно сложены крест-накрест, а прическа не имела ни малейшего изъяна. Справа и слева от нее, сгорбившись, маялись Фелисите и Карлайл. Фелисите курила одну сигарету за другой, смотрела на кольца дыма, поднимавшиеся над правой рукой, то и дело доставала из сумочки зеркальце и, недовольно разглядывая себя в нем, раздраженно подкрашивала губы.

Карлайл, по своему обыкновению погруженная в обдумывание деталей, наблюдала за своими компаньонами по несчастью сквозь морок сонливости и только наполовину понимала то, что они говорят. Нед Мэнкс слушал сосредоточенно, словно пытался запомнить все услышанное. Лорд Пестерн ни минуты не оставался в покое. С развязным видом плюхался в кресло, тут же вскакивал и принимался бесцельно бродить по вестибюлю, с отвращением смотрел на каждого, кто начинал что-либо говорить, гримасничал и встревал со своими замечаниями. Чуть поодаль от двух основных групп стояли Сесар Бонн и его секретарь Дэвид Хан. Эти двое были настороженны и бледны. Неподалеку от вестибюля, в кабинете управляющего, доктор Кертис, наблюдавший за выносом тела, делал пометки для медицинского рапорта.

В центре вестибюля за небольшим столом сидел инспектор Фокс в очках с раскрытой перед ним записной книжкой. Ноги его покоились бок о бок на ковре, массивные колени были плотно сдвинуты. Подняв брови, он изучал свои заметки.

За спиной Фокса стоял старший инспектор Элейн, и именно к нему было приковано внимание — у одних рассеянное, у других сосредоточенное — всех находившихся в помещении. Он говорил с минуту. Карлайл, хотя и пыталась ухватить смысл произносимых слов, поймала себя на том, что больше думает о глубине его голоса и естественности его речи. «Приятный мужчина», — мелькнуло у нее в голове, и по негромкому довольному звуку, исходившему от Неда Мэнкса, поняла, что он с ней согласен.

— …итак, вы видите, — говорил Элейн, — что некоторые улики должны быть получены нами здесь и мы вынуждены просить вас задержаться, пока работа не будет закончена. Ничего не поделаешь.

— Черт меня побери, если я понимаю… — начал лорд Пестерн и остановился. — Как ваше имя? — спросил он. Элейн назвал себя. — Я так и думал, — заявил лорд Пестерн с видом человека, решившегося на нечто важное. — Вопрос ребром: считаете вы, что именно я воткнул в парня дротик или нет? Давайте!

— В той мере, в какой это касается вас, сэр, как будто не ставится вопрос о втыкании.

— Ну хорошо — тогда я или не я его застрелил? Не играйте словами.

— В словах вполне можно быть точным, — мягко сказал Элейн. Он потянулся к сумке Фокса и вынул открытую коробочку, в которой лежал предмет, убивший Риверу, поднял коробочку и наклонил так, чтобы всем было видно, что в ней находится.

— Все видят? — спросил он. — Может быть, кто-то из вас узнает эту вещицу? Леди Пестерн?

Она выдавила из себя нечто нечленораздельное, но тут же взяла себя в руки и безразличным тоном сказала:

— Похоже на часть ручки от зонта.

— Черно-белого? — спросил Элейн, и один из саксофонистов тут же посмотрел на него.

— Возможно, — сказала леди Пестерн. — Не знаю.

— Не будь ослихой, Си, — изрек ее супруг. — Ясно же, что она от твоего французского зонтика. Мы позаимствовали его.

— Ты не имеешь права, Джордж…

Элейн прервал ее:

— Мы установили, что в стержне одного из зонтов, использованных в номере «Человек с зонтом», не хватает секции длиной в несколько сантиметров. — Он посмотрел на второго саксофониста. — Мне думается, вам было трудно с ним управляться.

— Точно, я заметил, что закрыть его невозможно, — сказал саксофонист. — Там не хватало замка или еще чего-то.

— Вы правы: в этой двенадцатисантиметровой секции находится защелка. Видите пружинный механизм? Он украшен драгоценными камнями. Именно он и дал бы вам возможность закрыть зонтик. Ручка или набалдашник через эту секцию присоединялись к стержню зонта. Можете описать ручку? — Он посмотрел на леди Пестерн, которая не произнесла ни слова.

— Конечно, можешь, Си, — сказал лорд Пестерн. — Дурацкая штуковина в виде птички с рубинами вместо глаз. Французская.

— Вы уверены в этом, сэр?

— Конечно. Черт бы меня побрал, я сам развинтил эту штуку на части в бальном зале.

Фокс поднял голову и уставился на лорда Пестерна с выражением нескрываемого удовлетворения. Эдуард Мэнкс готов был поклясться, что явственно ощутил ужас сидевших рядом женщин.

— Ясно. Когда это произошло? — спросил Элейн.

— После обеда. Со мной там был Бризи. Так ведь, Бризи?

Бризи мучительно колебался, но в конце концов кивнул.

— Где вы оставили части зонта, сэр?

— На рояле. Там я видел их в последний раз.

— Зачем вы разобрали зонт?

— Для смеха.

— Mon Diex, топ Diex[17], — простонала леди Пестерн.

— Я знал, что он разбирается, взял — и разобрал.

— Благодарю вас, — сказал Элейн. — Для тех, кто не изучал внимательно этот зонт, я опишу его чуть подробнее. С обоих концов этой секции есть резьба, наружная — там, где она соединяется с верхней секцией, и внутренняя — там, где в нее ввинчивается основная часть стержня. Эту секцию вынули, а оставшиеся части стержня соединили на резьбе напрямую. Теперь взгляните еще раз на оружие, которое получилось из вынутой секции. Вы видите, что в нее введен стальной инструмент и закреплен внутри специальным клеем. Кто-нибудь узнает этот инструмент? Я поднесу его к вам поближе. На нем запекшаяся кровь, и издали он плохо виден.

Элейн видел, как руки Карлайл вцепились в подлокотники кресла. Видел, как Бризи тыльной стороной ладони вытер рот, а лорд Пестерн надул щеки.

— Довольно необычное оружие, вы согласны? — говорил Элейн. — Широкое к основанию и заостряющееся к концу. Как шило. Возможно, это стилет для работы с вышивками. Не могу пока сказать. Вы не узнаете эту вещицу, леди Пестерн?

— Нет.

— Может быть, кто-то узнает?

Лорд Пестерн открыл было рот, но тут же его закрыл.

— Ну, хорошо, — помедлив немного, пробормотал Элейн, отложил коробочку с дротиком, взял револьвер лорда Пестерна и повертел в руках.

— Если вы, ребята, и дальше так собираетесь работать, — заявил лорд Пестерн, — то немногого добьетесь. На нем должны быть отпечатки пальцев, а вы хватаете его как попало.

— Мы уже сняли их, — спокойно сказал Элейн. Он достал складную лупу и поднес к стволу. — Такое впечатление, что вы с револьвером неважно обращались.

— Ничего подобного, — взвился лорд Пестерн. — Он в прекрасном состоянии и всегда в таком был.

— Когда вы в последний раз осматривали ствол, сэр?

— Перед тем как отправиться сюда. В кабинете, а потом в бальном зале. Но в чем дело?

— Джордж, — перебила леди Пестерн. — В последний раз предлагаю тебе послать за адвокатом и не отвечать ни на какие вопросы, пока он не прибудет.

— Да, кузен Джордж, — пробормотал Эдуард, — честно говоря, я думаю…

— Мой адвокат, — возразил лорд Пестерн, — гнусавый старый осел. Я вполне могу постоять за себя сам, Си. Ну, так что там с моей пушкой?

— Ствол, естественно, закопчен, — заговорил Элейн, — ведь вы сделали из него несколько выстрелов холостыми патронами. Однако под налетом сажи видны довольно любопытные следы, похожие на случайные царапины. Мы сфотографировали их, но, может быть, вы пока что сумеете объяснить их происхождение?

— Дайте взглянуть, — сказал лорд Пестерн.

Элейн протянул револьвер и лупу. С ужасной гримасой лорд Пестерн поднес револьвер поближе к свету и навел на ствол лупу. С губ лорда Пестерна некоторое время срывались невнятные сердитые звуки и недовольное пыхтенье. Исследовав место разъема, он высказал безадресное проклятие и совершенно неожиданно хихикнул. Наконец положил оружие на стол и громко свистнул.

— Мошенничество, — коротко изрек он и сел в свое кресло.

— Простите?

— Когда я рассматривал револьвер у себя в кабинете, — с напором заговорил лорд Пестерн, — он был чистым, как дудка. Повторяю: как дудка. Один выстрел я сделал дома и снова осмотрел ствол. Он чуть закоптился — и все. Вот так. А теперь ваше слово!

Карлайл, Фелисите, Мэнкс и леди Пестерн беспокойно зашевелились.

— Дядя Джордж, — сказала Карлайл, — ну, пожалуйста.

Лорд Пестерн глянул на нее.

— Поэтому я повторяю, — сказал он, — мошенничество. В стволе не было никаких таких следов, когда я принес его сюда. Я должен узнать обо всем. Ствол не был поцарапан, когда я пришел с ним в ресторан.

Леди Пестерн пристально посмотрела на мужа.

— Ты дурак, Джордж, — сказала она.

— Джордж.

— Кузен Джордж.

— Дядя Джордж…

Голоса обескураженных родственников, образовав словесный пирог из недоумения и страха, стихли.

— Очевидно, вы понимаете значение этих слов, — снова заговорил Элейн. — Когда я сообщаю вам, что орудие убийства — стрела или дротик, как вам угодно, — на сантиметр короче, чем ствол револьвера, и диаметр этой штуки чуть меньше диаметра…

— Ясно, ясно, — прервал его лорд Пестерн.

— Я полагаю, протянул Элейн, — что вынужден указать на…

— Не нужно ни на что указывать. А вы, — лорд Пестерн повернулся к своим родственникам, — можете все заткнуться. Я знаю, отчего вы раскудахтались. Ствол не был поцарапан. Клянусь богом, я должен все узнать. Более того, когда мы с Бризи находились в бальном зале, я заметил, что этот кусок стержня от зонта влезает в ствол револьвера, и показал ему, как это получается.

— Ну-ну-ну! — вмешался Бризи. — Мне не нравится, куда вы заворачиваете. Послушайте…

— Кто-нибудь осматривал револьвер? — спросил Элейн.

Лорд Пестерн указал на Скелтона.

— Он, спросите его.

Скелтон подошел, облизывая губы.

— Вы осматривали ствол? — спросил Элейн.

— Глянул, — неохотно сказал Скелтон.

— Заметили что-нибудь необычное?

— Нет.

— Был ли ствол совершенно неповрежденным?

Последовала томительная пауза.

— Да, — наконец сказал барабанщик.

— Ну вот, я же говорил, — не утерпел лорд Пестерн.

— Похоже на то, что все же не его светлость засунул туда эту потешную штуковину, — добавил Скелтон.

Лорд Пестерн негромко и непристойно выругался.

— Спасибо, — сказал Скелтон и повернулся к Элейну.

— Могу я вклиниться, Элейн? — сказал Эдуард Мэнкс.

— Конечно.

— Мне ясно, что, по вашему мнению, этой штукой выстрелили из револьвера. И с моей точки зрения тоже: сомнений не может быть. Как еще мог быть убит Ривера? Но разве не в той же мере очевидно, что стрелявший мог ничего не знать о дротике? Если он хотел застрелить Риверу, лучше было использовать пулю. Но, если предположить, что по какой-то странной прихоти он предпочел стрелу или дротик, как хотите, то наверняка он воспользовался бы чем-либо менее фантастическим, нежели то, что вы нам только что показали. Единственный довод в пользу куска от стержня зонтика, если в самом деле все было именно так, состоит в следующем: пружинный замок — кстати, украшенный драгоценными камнями — должен был удержать орудие убийства в стволе и не позволить ему выпасть оттуда, если бы револьвер опустили дулом вниз, а человек, сделавший роковой выстрел, не знал бы, чем именно заряжен его револьвер. Вы не стали бы, — убеждал Эдуард, — загодя вставлять эту штуку в револьвер, не будь на то особой причины — а причина отсутствует, когда револьвер находится в полном вашем распоряжении и вы можете зарядить его в самый последний момент. Только чрезвычайно нелогичный человек… — словно обо что-то споткнувшись, он вдруг замолчал, а затем закончил словами: — Вот на что я хотел указать вам.

— Принято, спасибо, — сказал Элейн.

— Хи-хи! — откомментировал лорд Пестерн.

Элейн повернулся к Мэнксу.

— Итак, вы полагаете, что царапины оставлены камнями пружинного замка. Скелтон утверждает, что их не было, когда он осматривал револьвер. Если какой-то глупец решил убить человека такой штуковиной, он прежде всего выстрелил бы ею, чтобы увидеть, как получается, без свидетелей, конечно. Вы улавливаете мою мысль?

— Думаю — да, сэр.

— Может быть, хватит, — громко прокашлявшись, начал лорд Пестерн, — тратить впустую время на эту болтовню о царапинах? — он плюхнулся в кресло.

— Кто-нибудь из тех, кто находился там, — сказал Элейн, — может быть, наблюдал за тем, как мистер Скелтон осматривал револьвер?

Все молчали. Скелтон заметно побледнел.

— Бризи видел, — сказал он и быстро добавил: — Я стоял рядом с лордом Пестерном. Я бы не мог… я имею в виду…

— Почему вы осматривали револьвер, мистер Скелтон? — спросил Элейн.

Скелтон облизал губы. Перевел взгляд с лорда Пестерна на Бризи Беллера.

— Мне… было просто интересно. Лорд Пестерн делал пустышки сам, и я подумал, что стоило бы на них взглянуть. Я хотел, чтобы у него все прошло гладко. Я хочу сказать…

— Почему же вы ему об этом не сообщили?!

Бризи вскочил на ноги. Сидя в кресле, он все время зевал и ерзал. По лицу его текли слезы. Он как будто почти не обращал внимания на то, что творилось вокруг, снедаемый каким-то невыносимым беспокойством. Его вмешательство поразило всех своей неожиданностью. Волоча ноги, он с ухмылкой на лице подошел к Элейну.

— Я вам скажу, — быстро заговорил он. — Сид сделал это по моей просьбе. Он — друг. Я его попросил. Сказал, что не доверяю его светлости. Я человек нервный, тем более тут было оружие. Нервный вообще, если вы меня понимаете. — Он вдруг прижал пальцы к улыбающимся губам. — Не смотрите на меня так, — голос Бризи сорвался на пронзительный крик. — Все смотрят, будто я что-то сделал. Глаза, глаза, глаза! Господи, дайте закурить!

Элейн протянул ему портсигар. Бризи вынул сигарету и зарыдал.

— Кровавый садист, — сказал он.

— Я знаю, где у вас заело, глупец, — резко сказал лорд Пестерн.

Бризи покачал перед его носом пальцем.

— Вы знаете! — сказал он. — Вы это затеяли. Вы вполне подходите для убийства. Вы и есть убийца, клянусь Богом!

— Повторите это еще раз, мой добрый Беллер, — с удовольствием подхватил лорд Пестерн, — и я подам на вас в суд за диффамацию. И начнется дело о клевете, не будь я Джорджем.

Бризи затравленно оглядел присутствующих. Взгляд его светлых глаз с огромными зрачками остановился на Фелисите. Дрожащей рукой он показал на нее.

— Посмотрите на эту красотку, — сказал он, — сидит, как попугаиха, и мажется, а тот, кого она вроде бы любила, лежит холодный, окровавленный в морге. Омерзительно!

Ломая руки, вперед выступил Сесар Бонн.

— Не могу больше молчать, — сказал он. — Я уничтожен, разорен. Если не я, это скажут другие. — Он посмотрел на лорда Пестерна, Эдуарда Мэнкса и Хана.

— Определенно пора. Хотя бы чести ради, — сказал Эдуард.

— Да-да, конечно.

— Итак, о чем же вы забыли сообщить? — спросил Элейн.

— Хорошо, Сесар. Я полагаю, — медленно заговорил Эдуард, поворачиваясь к Элейну, — вам следует знать о том, что происходило здесь до приезда первого полицейского. Я вошел в комнату. Тело лежало там, где вы сами видели его. — Он помолчал. Бризи наблюдал за ним, но Мэнкс не смотрел в его сторону. — Над ним шла какая-то возня. Беллер находился на полу, возле Риверы, а остальные оттаскивали его.

— Чертовски неприлично, — прокомментировал лорд Пестерн, — копаться в чужих карманах.

Бризи захныкал.

— Я бы хотел узнать об этом подробнее, если вы не возражаете. Что же на самом деле происходило? — спросил Элейн.

Сесар и Хан заговорили разом. Элейн остановил их.

— Давайте проследим за развитием событий, — сказал он, — с того момента, когда мистера Риверу вынесли из ресторана.

Элейн допросил четырех официантов, которые выполнили эту миссию. Официанты не заметили ничего необычного в Ривере. Правда, они были несколько взволнованы тем, в каком направлении неожиданно пошла программа. Распоряжения были настолько противоречивы, что в конце концов они решили просто смотреть на сцену и, дождавшись, когда кто-нибудь упадет, унести его на носилках. Венок закрыл грудь Риверы. Когда его положили на носилки, Бризи поспешно сказал: «Он ранен. Несите быстрее». Они перенесли Риверу прямо в кабинет управляющего. Опустив носилки на пол, услышали, как Ривера издал резкий и какой-то дребезжащий звук. Наклонились над ним и увидели, что он мертв. Позвали Сесара Бонна и Хана и перенесли тело в комнату за кабинетом. Затем Сесар приказал им возвращаться в ресторан и привести доктора Алингтона.

Лорд Пестерн добавил, что после выноса Риверы, пока музыканты еще находились на помосте, Бризи подошел к нему и торопливо пробормотал: «Бога ради, приходите. Что-то случилось с Карлосом». Пианист Хэппи Харт сообщил, что, уходя из зала, Бризи задержался у рояля и велел играть как ни в чем не бывало.

Продолжил Сесар. По его словам, Бризи и лорд Пестерн пришли в комнату за кабинетом. Бризи был испуган и сказал, что, кладя венок, видел кровь на груди Риверы. Все собрались у тела и осторожно переложили его на пол. Бризи продолжал говорить о крови, потом взглянул на тело и отвернулся к стене, пошарил в карманах пальто в поисках таблетки и пожаловался, что ни одной не осталось. Никто не мог ничем ему помочь, поэтому он вышел в туалет, и все слышали, как его вырвало. Потом вернулся, выглядел ужасно и все говорил, как плохо себя чувствует. Здесь Бризи прервал его:

— Я сказал им, — в голосе дирижера слышались визгливые нотки. — Я им сказал. Меня просто потрясло, когда он упал. Потрясло всех нас, ведь верно, мальчики?

Мальчики задвигались и в унисон согласились: «Конечно, потрясло».

— Когда он упал? — быстро сказал Элейн. — Значит, он не должен был падать?

Все разом принялись объяснять старшему инспектору особенности сценария. Готовили два варианта. Было много споров — какой выбрать. До последнего часа ни лорд Пестерн, ни Ривера не могли прийти к окончательному решению. По одному варианту лорд Пестерн стреляет в Риверу четыре раза, а тот улыбается и продолжает, как ни в чем не бывало, играть. После каждого выстрела кто-нибудь из оркестрантов берет ноту из нисходящей гаммы и притворяется убитым. Потом Ривера уходит со сцены, оркестр заканчивает номер так, как он и был исполнен, а лорд Пестерн сам под занавес смешно валится на пол. И тогда Бризи кладет венок на грудь ему, и уносят лорда Пестерна. В другом варианте падает Ривера. Карлосу, пояснили мальчики, не хотелось грохаться на пол с инструментом, поэтому в самый последний момент остановились на первом варианте.

— Когда я увидел, как он упал, — тараторил Бризи, — то затрясся, как грешник в аду. Подумал, что он сделал это наперекор всем нам. Он был такой — старина Карлос.

Немного сдвинутый. Ему не хотелось падать и не хотелось, чтобы его светлости устроили торжественный вынос со сцены. Смешной парень. Такой удар для всех нас.

— Значит, окончание номера было сымпровизировано?

— Не совсем, — присоединился лорд Пестерн, — я, конечно, сохранял присутствие духа и следовал намеченному сценарию. В нем возникли некоторые сбои, но вы сами теперь про них знаете. Официанты увидели, как упал Карлос, и догадались принести носилки. Получилось бы нескладно, если бы не они. Чертовски нескладно. Я расстрелял весь магазин, как мы договаривались, а другие ребята изобразили из себя подбитых. Потом отдал револьвер Бризи, он нажал на курок и открыл магазин. Я никогда не сомневался, что моя идея порешить Карлоса была лучше. Хотя, конечно, предпочел бы, чтобы со сцены вынесли меня.

— А я думал, — вмешался Бризи, — что лучше положу треклятый венок на Карлоса, как мы договорились с самого начала. Так и поступил, — его голос сделался визгливым. — Когда увидел кровь, решил поначалу, что она пошла у него горлом. Подумал: у него слабые легкие. Понимаете? И тут венок обо что-то зацепился. Вы не поверите, но у меня мелькнула мысль: черт, я же его на крючок вешаю. А потом увидел. Я сказал вам это, всем сказал. Вы не можете отрицать.

— Конечно, вы нам сказали, — согласился Сесар, беспокойно глядя на Бризи, — в кабинете.

Бризи раздраженно крякнул и сгорбился в кресле. Сесар торопливо рассказал, что, перед тем как голос доктора Алингтона раздался в кабинете, Бризи бросился к телу, скрючился над ним, расстегнул пиджак на Ривере и запустил руку в его нагрудный карман. Сказал при этом: «Я должен это найти. Они всегда при нем», или что-то похожее. Все были потрясены его поведением. Доктор, сам Сесар и Хан оттащили Бризи от тела, и он затих. Именно во время этой сцены появился Эдуард Мэнкс.

— Вы согласны, мистер Беллер, что рассказ о происшедшем получился правдивым? — помолчав немного, спросил Элейн.

Несколько мгновений казалось, что Бризи готовился ответить. С необычной сосредоточенностью он посмотрел на Элейна. Затем повернул голову в сторону с таким трудом, словно шея у него окаменела, и кивнул.

— Что вы рассчитывали найти в карманах убитого? — спросил Элейн.

Рот Бризи скривился, изобразив ухмылку манекена. Глаза были пусты. Он поднял руки, пальцы дрожали.

— Ну, так что же вы надеялись найти?

— Бог мой! — не выдержал лорд Пестерн. — Он опять собирается удариться в рев.

Это было слишком мягко сказано. У Бризи началась истерика. Он визжал, выражая этим какой-то неясный протест или просьбу, потом, плача и смеясь одновременно, пошел на неверных ногах к выходу. Полицейский в форме, стоявший у двери, преградил ему дорогу.

— Ну-ну, полегче, сэр, полегче, — сказал он.

Из кабинета вышел доктор Кертис и в раздумье посмотрел на Бризи. Элейн кивнул ему, и он подошел к дирижеру.

— Доктор! Доктор! Послушайте! — рыдал Бризи. Он положил свою тяжелую руку на плечи врача и с таинственным видом принялся что-то шептать ему на ухо.

— Я полагаю, Элейн… — начал доктор Кертис.

— Да, в кабинете, если можно, — сказал Элейн.

Когда дверь за ним закрылась, Элейн посмотрел на оркестрантов.

— Может ли кто-то из вас сказать, как давно он принимает наркотики?

2

— Шесть месяцев, — надув щеки и ни к кому конкретно не обращаясь, сказал лорд Пестерн.

— Так вы знали об этом, милорд? — спросил Фокс, и лорд Пестерн нахально ухмыльнулся ему в лицо.

— Я не детектив, — сказал он, — и мне не обязательно дожидаться, когда наркомана начнет скручивать, чтобы понять, в чем дело.

С довольным видом он покачался с пяток на носки и пригладил волосы на затылке.

— Я интересовался наркобизнесом, — распространялся он. — Омерзительная картина. Наркотик напрочь разрушает тело, и ни один человек с мозгами не станет рисковать. — Он посмотрел на мальчиков Бризи и ткнул в их сторону пальцем. — А вы, ребята, куда смотрели, черт вас возьми.

Смущенные и растерянные оркестранты ерзали, откашливались и переглядывались.

— Наверняка вы должны были догадаться, — сказал Элейн. — Он ступил на неверный путь, и вы это понимаете.

Как выяснилось, уверенности у них не было. Хэппи Харт объяснил: да, они знали, что Бризи принимает какое-то лекарство от нервов. Специальное наркотическое средство. Дирижер время от времени просил знакомых купить его в Париже. Говорил что-то о бромиде. По словам контрабасиста, Бризи был очень нервным. Первый саксофон добавил что-то о точности попадания в цель и оживлении трупов. Лорд Пестерн произнес краткую непечатную тираду, и музыканты посмотрели на него с осуждением.

— Я сказал ему, чем это кончится, — добавил он. — Даже угрожал ему. Вот мои слова: «Если вы, черт возьми, не сделаете над собой усилие, я сообщу в прессу. В „Гармонию“, например». Я с ним говорил об этом сегодня.

Эдуард Мэнкс издал короткий возглас с таким видом, словно желал бы проглотить собственный язык.

— А кто помогал ему искать эту чертову таблетку? — глядя на лорда Пестерна, спросил Скелтон.

— Концерт должен был состояться, — быстро нашелся тот, — разве не так? Не мутите воду, мой добрый ослик.

Вмешался Элейн. Снова вернулись к инциденту с таблеткой. Лорд Пестерн описал, как он обшаривал карманы Бризи, и похвалился своим успехом.

— По-вашему, ребята, это называется «вскрыть парня», — закончил он для Элейна.

— Обыск происходил сразу затем, как мистер Скелтон проверил револьвер и вернул его лорду Пестерну? — спросил Элейн.

— Верно, — согласились музыканты.

Лорд Пестерн, после проверки вы хотя бы на минуту выпускали револьвер из-под своего контроля, может быть, клали куда-нибудь?

— Определенно нет. Он лежал у меня в заднем кармане брюк вплоть до момента, когда я вышел на сцену.

— Вы не осматривали ствол, после того как мистер Скелтон возвратил его вам?

— Нет.

— Я осматривал другой револьвер, — громко сказал Скелтон.

Элейн задумчиво посмотрел на него и повернулся к лорду Пестерну.

— Кстати, нашли вы что-нибудь в карманах мистера Беллера?

— Бумажник, портсигар и носовой платок, — с важным видом сообщил лорд Пестерн. — Таблетка была завернута в носовой платок.

Элейн попросил поподробнее описать сцену обыска, и лорд Пестерн с удовольствием рассказал, как Бризи стоял перед ним с поднятыми руками, держа в одной дирижерскую палочку, словно сейчас сделает резкое движение ею вниз, и как он собственноручно, тщательно и ответственно проверил каждый карман.

— Если вы думаете, — добавил он, — что дротик мог быть спрятан на нем, то вы ошибаетесь. Там его не было. И потом, он не имел доступа к револьверу и ничего не совал в карман. Могу поклясться в этом.

— Бога ради, кузен Джордж, — с нажимом сказал Нед Мэнкс, — думайте, что говорите.

— Это бесполезно, Эдуард, — вмешалась леди Пестерн. — Из-за дурацкого самодовольства он ютов сам себя уничтожить. — Затем она повернулась к Элейну: — Я должна проинформировать вас, что, с моей и многих его знакомых точки зрения, эксцентричность моего супруга такова, что делает его заявления абсолютно ненадежными.

— К чертовой матери! — завопил лорд Пестерн. — Я самый правдивый человек из тех, кого знаю. А ты ослица.

— Пусть будет так, — проникновенным голосом сказала леди Пестерн и сложила руки на коленях.

— Когда вы вышли на помост, — продолжал Элейн, словно бы не заметив этой интерлюдии, — револьвер находился при вас и вы положили его на пол, прикрыв шляпой. Он лежал, мне думается, позади барабанов, возле вашей правой ноги. Почти у края помоста.

Фелисите открыла сумочку и в четвертый раз достала помаду и зеркальце. Вдруг рука ее непроизвольно дернулась, словно девушка решила выбросить помаду. Зеркальце упало к ногам и разбилось. Фелисите приподнялась. Сумочка соскользнула с колен, стекло скрипнуло под каблуками. На ковер высыпалось содержимое сумочки в следах пудры. Элейн быстро подошел к Фелисите. Поднял помаду и сложенный вдвое листок бумаги с напечатанным на машинке текстом. Фелисите выхватила листок у него из рук.

— Спасибо. Не беспокойся. Какая я глупая, — еле слышно сказала она.

Она смяла листок в руке и не разжимала ее все то время, пока другой рукой собирала мелочи, рассыпавшиеся по ковру.

— Почти у края моста, — повторил Элейн. — Итак, не греша против истины, можно сказать, что вы, мисс де Сюзе, мисс Уэйн или мистер Мэнкс могли дотянуться до сомбреро. По сути дела, пока кто-то из вашей компании танцевал, оставшийся за столом вполне мог это сделать? Все согласны?

Карлайл изо всех сил старалась держать под контролем мышцы лица. Она кожей чувствовала взгляд Элейна, бесстрастный и внимательный: он задержался на ее глазах, рте, руках. Вспомнила, что видела его — сколько часов назад это было? — за соседним столиком. «Я не должна смотреть ни на Фе, ни на Неда», — подумала она. Услышала, как Нед осторожно подвинулся в кресле. Зашуршала бумага в руке Фелисите. Затем раздался резкий щелчок, и Карлайл от неожиданности дернулась, словно ее ударило током. Это леди Пестерн раскрыла лорнет и теперь смотрела в него на Элейна.

— Вы ведь сидели за соседним столиком, Элейн, или я ошибаюсь? — сказал Мэнкс.

— По случайному совпадению, — вежливо парировал Элейн.

— Мне кажется, нам лучше не отвечать сейчас на ваши вопросы.

— Вот как? — чуть ли не шутливо спросил Элейн. — Почему?

— Очевидно, вопрос о том, могли ли мы дотянуться до этой шляпы или того, что…

— Ты прекрасно знаешь, Нед, что было под нею, — вмешался лорд Пестерн. — Под сомбреро лежала пушка. Вот и все.

— С этим сомбреро, — уточнил Эдуард, — связан вопрос, который может иметь для всех нас опасные последствия. Я хочу только сказать: совершенно независимо от возможности, которую мы не признали и которая заключается в том, что каждый из нас мог дотянуться до шляпы, определенно исключается вероятность следующего события: кто-то из нас вынимает револьвер из-под сомбреро, заталкивает в ствол кусок зонта и возвращает оружие на место и никто ничего этого не видит. Если вы не отрицаете справедливости моих слов, тогда предположение о любом подобном маневре смехотворно.

— Не знаю, не знаю, — с видом беспристрастного судьи заговорил лорд Пестерн. — Сейчас кто-нибудь расскажет про то, как включились лампочки на метрономе, как закачалась его стрела, что все смотрели только на меня и так далее. А по сути дела такое было вполне возможно. Клянусь, я ничего бы не заметил.

— Джордж, неужели ты хочешь погубить нас? — свирепым шепотом отозвалась на эти слова Фелисите.

— Я хочу знать правду, — громко выкрикнул ее приемный отец. — Я когда-то был теософом.

— Ты есть, был и всегда будешь имбецилом, — уточнила его жена и закрыла лорнет.

— Итак, — резюмировал Элейн, и внимание оркестрантов, работников и гостей ресторана переключилось с выяснения семейных отношений на детектива, — смешно вам или нет, но я задаю этот вопрос. Отвечать на него у вас, естественно, нет желания. Кто-нибудь из вас трогал сомбреро лорда Пестерна?

Все молчали. Официант, собиравший осколки разбитого зеркальца, посмотрел на Элейна с обеспокоенной улыбкой.

— Извините, сэр, — сказал он.

— Да?

— Юная леди, — продолжал он, кланяясь Фелисите, — сунула ручку под шляпу. Я обслуживал тот столик, сэр, и нечаянно заметил. Надеюсь, вы извините меня, мисс, но я в самом деле заметил случайно.

Карандаш Фокса шуршал по бумаге.

— Благодарю, — сказал Элейн.

— Это полный конец, — выкрикнула Фелисите. — Допустим, я скажу, что это неправда.

— Не советую, — возразил Элейн. — Мистер Мэнкс указал, что я сидел за соседним столиком.

— Тогда зачем спрашивать?

— Посмотреть, признаете ли вы начистоту, что в самом деле сунули руку под сомбреро.

— Человек думает дважды, — внезапно сказала Карлайл, — прежде чем сделать честное заявление, тем более когда речь идет об убийстве.

Она взглянула на Элейна — он улыбался ей.

— Вы совершенно правы, — сказал он. — Именно по этой причине дела об умышленном убийстве так трудны.

— Мы так и будем торчать здесь всю ночь, — спросил лорд Пестерн, — пока вы занимаетесь сплетнями? Никогда в жизни не видел такого чертовски любительского расследования. Заболеть можно.

— Давайте продолжим, сэр. У нас не больше желания сидеть здесь, чем у вас. Боюсь, прежде чем отпустить вас, нам придется всех обыскать.

— Всех нас? — торопливо переспросила Фелисите.

Все с чем-то похожим на ужас посмотрели на леди Пестерн.

— В дамской туалетной комнате этим займется дежурная, а в мужской — наш сержант, — сказал Элейн. — Не обессудьте, нам понадобятся и отпечатки ваших пальцев. Сержант Бейли к вашим услугам. Можем приступать? Может быть, леди Пестерн, вы будете первой?

Леди Пестерн встала. Ладная фигура в облегающем платье делала ее выше ростом. Все украдкой посматривали на нее. Она повернулась к мужу.

— Из множества унижений, которые я перенесла по твоей вине, — сказала она, — это наиболее нетерпимое. Его я никогда тебе не прощу.

— Бог ты мой, Си, — возразил он, — что за беда, если тебя обыщут? Хуже, когда у тебя нечистые мысли. Напрасно ты не прислушалась к моим словам о прекрасном теле тогда в Кенте…

— Замолчи! — оборвала она и удалилась в дамскую комнату. Фелисите нервно захихикала.

— Меня может обыскать кто угодно. Пожалуйста! — великодушно предложил лорд Пестерн и направился в мужскую комнату.

— Может быть, мисс де Сюзе, вы хотите пойти с матерью? — сказал Элейн. — Это допустимо, если вы считаете, что она бы не возразила.

Фелисите сидела в кресле, левой рукой сжимала сумочку, а правую прятала от чужих глаз.

— Я полагаю, матушка предпочтет принять мученичество одна, мистер Элейн, — сказала она.

— Что если вам пойти к ней и спросить? А когда она освободится, вы выполните свою часть программы.

Он стоял рядом с Фелисите и улыбался.

— Ну хорошо, если вы настаиваете. — Без всякого энтузиазма и, взглянув напоследок на Мэнкса, она последовала за матерью. Элейн немедленно уселся в ее кресло и обратился к Мэнксу и Карлайл.

— Я рассчитываю на вашу помощь в прояснении одной-двух мелких подробностей, которые нам необходимо знать, — сказал он. — Очевидно, вы оба обедали в доме лорда Пестерна «Герцогская Застава» — так он как будто называется — перед началом сегодняшнего концерта?

— Да, обедали, — ответил Эдуард.

— А кто присутствовал еще? Беллер, Ривера и, конечно, лорд и леди Пестерн. Еще?

— Больше никого, — сказала Карлайл и тут же поправилась: — Я забыла про мисс Хендерсон.

— Мисс Хендерсон?

— Она когда-то была гувернанткой Фелисите и оставалась в доме в качестве опоры и поддержки для каждого члена семьи.

— А ее полное имя?

— Я… я не знаю. Нед, ты когда-нибудь слышал, как полностью зовут Хенди?

— Нет, никогда. Она просто Хенди. Кажется Эдит. Хотя минуточку, — добавил он: — Не знаю, но Фе несколько лет назад сказала, что видела его в списке избирателей… если не ошибаюсь, Петронелла Ксантиппа.

— Не верю тебе, — сказала Карлайл.

— У человека редко оказывается то имя, которое для него придумал, — неопределенно сказал Элейн. — Вы не можете подробно описать мне вечер в «Герцогской Заставе»? Ясно, что, поскольку был Ривера, обед имел какое-то важное значение.

Карлайл подумала про себя: «Мы молчим слишком долго. Один из нас двоих должен отвечать сразу».

— Я хочу получить точный отчет, — вновь заговорил Элейн, — о вечере, если вы в состоянии это сделать. Кто и когда приходил? О чем вы говорили? Были вы все вместе основную часть вечера или разделились, к примеру, после обеда, и разошлись по разным комнатам? Обо всем этом я хочу знать.

Они заговорили вместе и тут же замолчали. Без воодушевления рассмеялись, извинились и каждый предложил другому продолжить рассказ. В конце концов бесцветным голосом заговорила Карлайл. Она приехала в «Герцогскую Заставу» около пяти и повидалась с тетей, дядей и Фелисите. Естественно, много говорили о вечернем концерте. Дядя был в приподнятом настроении.

— А леди Пестерн и мисс де Сюзе? — спросил Элейн.

Карлайл осторожно сказала, что в обычном для себя.

— А какое оно? — настаивал старший инспектор. — Веселое? Вы определили бы его как типичное для счастливой семьи?

— Дружище Элейн, как почти во всех семьях, — чуть развязно заговорил Мэнкс, — они терлись друг о друга, не… не…

— Вы хотите сказать, «не слишком соприкасаясь»?

— Ну… я бы…

— Нед, нехорошо пытаться представить дядю Джорджа и тетю Сесиль, — вмешалась Карлайл, — как пару, типичную для английской семейной жизни. Допусти, что мистер Элейн читает газеты. Если я говорю, что они были в обычном настроении, то имею в виду: обычном для каждого из них. — Она повернулась к Элейну. — В этом смысле, мистер Элейн, все было как обычно.

— Если позволите, мисс Уэйн, — мягко перебил ее Элейн, — вы, по-видимому, чрезвычайно чувствительная натура. Могу я попросить именно вас рассказать дальше?

— Но я не хочу, чтобы рядовой для них спор становился основанием для ваших подозрений.

— Они спорят всегда, — добивался Мэнкс, — и со страстью. Но это ничего не значит. Вам бы послушать их.

— А спорили они, например, о выступлении лорда Пестерна, о составе оркестра?

— О, да, — ответили оба.

— А по поводу Беллера или Риверы?

— Немного, — подумав, сказала Карлайл.

— Продавцы буги-вуги, — заговорил Мэнкс, — естественно, не во вкусе моей кузины Сесиль. Как вы могли заметить, она из разряда гранд-дам.

Элейн наклонился вперед и потер нос. Он похож, подумала Карлайл, на книжного человека, которого заинтересовала некая частность, затронутая в ходе бесконечного спора.

— Все это верно, конечно. Выстраивается очевидная и весьма эксцентрическая мизансцена. Все сказанное вами, несомненно, полная правда. Но, черт возьми, вы прекрасно знаете, что пытаетесь воспользоваться бьющей через край эксцентричностью в качестве дымовой завесы, чтобы прикрыть ею какие-то более глубинные причины и следствия.

Оба были изумлены и обескуражены. Карлайл на всякий случай сказала, что не понимает упрека.

— Не понимаете? — пробормотал Элейн. — Прекрасно! Попробуем разобраться? Беллер считал, что Ривера и мисс де Сюзе помолвлены. Состоялась ли помолвка?

— Нет, не думаю. А твое мнение, Карлайл?

Карлайл полагала, что ничего не было. Никакой помолвки.

— Только договоренность?

— Он хотел жениться на ней, я думаю. Я хочу сказать, — уточнила Карлайл, заливаясь румянцем смущения, — что знала об этом его желании. Не думаю, что Фе была готова на такой шаг. Даже уверена в этом.

— Как воспринимал ситуацию лорд Пестерн?

— Кто знает? — промямлил Эдуард.

— Мне кажется, все это не слишком его занимало, — сказала Карлайл. — Он с головой ушел в подготовку к своему дебюту.

Но в памяти ее всплыл лорд Пестерн, занятый отламыванием пуль от патронов, и она, словно въяве, услышала: «…гораздо лучше оставить это мне».

Элейн заставил их крупица за крупицей вспомнить вечер в «Герцогской Заставе». О чем велись разговоры перед обедом? Как разделилась компания потом, кто и в какие комнаты ушел? Что говорили и делали они сами? И неожиданно для самой себя Карлайл подробно рассказала о своем приезде. Нетрудно было припомнить спор между дядей и тетей о дополнительных гостях за обедом. Труднее стало, когда Элейн заставил ее вернуться к вероятности помолвки между Риверой и Фелисите, ибо старшего инспектора интересовало, кто говорил об этом и секретничала ли Фелисите с Карлайл.

— Мои вопросы кажутся не относящимися к делу, — сказал Элейн, предвидя желание Карлайл заявить то же самое, — но, поверьте мне, я никого не хочу обидеть. Все постороннее будет отброшено и забыто. Мы хотим нарисовать верную картину, только и всего.

И тут Карлайл показалось, что глупо и неправильно продолжать уклоняться от ответов, и она рассказала о беспокойстве и переживаниях Фелисите из-за Риверы. Почувствовав встревоженность Эдуарда, добавила, что ничего серьезного в отношениях молодых людей в действительности не было.

— Фелисите склонна городить всякую эмоциональную чепуху, — сказала она. — Я думаю, ей это просто нравится.

Однако говоря так, она знала, что взрыв Фелисите имел под собой более серьезные основания, она слышала, как дрожал голос девушки совсем недавно, и полагала, что Элейн обратил на это внимание. Карлайл становилось все труднее противиться его спокойной настойчивости, и все же любовь к подробностям доставляла ей удовольствие — она была точна в своем рассказе и с радостью художника ощущала себя способной кое-что опустить, кое-что исказить. Ей снова стало легко, когда речь зашла о том, как она в одиночестве провела перед обедом некоторое время в бальном зале. Она вновь ощутила ностальгическое чувство и неожиданно поведала Элейну, что пришла в бальный зал за воспоминаниями — они родились там, а она стояла и перебирала их, как драгоценности.

— Вы не заметили в зале зонтиков?

— Заметила. Они лежали на рояле, — поспешно сказала Карлайл. — Я вспомнила французский зонтик. Он принадлежит тете Сесиль. Вспомнила, как Фелисите играла с ним в детстве. Он разбирается на части. — Она услышала, как дышит Элейн. — Но вы и сами это знаете.

— Но тогда он был целым? Присутствовали все части стержня?

— Да-да.

— Вы уверены?

— Конечно. Я взяла его в руки и раскрыла. Это не радует вас, правда? Но зонт был в порядке.

— Хорошо. А потом вы вернулись в гостиную. Я знаю, такие подробности могут показаться чрезмерными, и тем не менее вы помните, что произошло дальше?

Не успев до конца осознать, где находится и с кем говорит, Карлайл рассказала о журнале «Гармония», и ей показалось безопасным упоминание о том, что одно из писем в адрес Г. П. Ф. явно было написано Фелисите. Элейн не подал вида, что его это заинтересовало. Зато непонятно почему сдавленно хмыкнул Эдуард. «Неужели я допустила оплошность?» — мелькнуло в голове Карлайл, и она поспешила перейти к рассказу о том, как дядя в своем кабинете отсоединял пули от патронов. Между прочим Элейн поинтересовался, как лорд Пестерн это делал, и, похоже, отклонившись от дела, умилился аккуратности и ловкости хозяина дома.

Карлайл привыкла отвечать на расспросы о чудачествах лорда Пестерна. На ее взгляд, дядя вел честную игру, и обычно она с удовольствием представляла на суд друзей свои острые, но добродушные словесные зарисовки его причуд. Его скандальная слава была так велика, что она полагала смешным что-либо скрывать. Так было и сейчас.

Затем она описала ящик, который был вынут из стола и занял место рядом с ее локтем, ощутила вдруг что-то вроде спазмы в области диафрагмы и замолчала.

Но Элейн тут же заговорил с Недом Мэнксом, и тот сухо и неторопливо поведал о своем появлении в гостиной. Какое впечатление произвели на него Беллер и Ривера? Он мало говорил с ним. Леди Пестерн пригласила его посмотреть ее вышивку.

— Gros point[18]? — спросил Элейн.

— И petit point[19] тоже. Как многие француженки ее поколения, она большая мастерица. В самом деле я не очень присматривался к гостям.

Наконец добрались до обеда. По словам Неда, за столом говорили о том, о сем и ни о чем в особенности. Он не в состоянии вспомнить подробности.

— У мисс Уэйн глаза и уши наблюдателя, — сказал Элейн, поворачиваясь к Карлайл. — Может быть, вы помните? О чем вы разговаривали? Как сидели за столом? Начнем с вас.

— По правую руку от дяди Джорджа.

— А кто сидел слева?

— Мистер Ривера.

— Вы помните, о чем он говорил с вами, мисс Уэйн? — Элейн открыл портсигар и предложил ей сигарету. Прикуривая от зажигалки стершего инспектора, Карлайл поймала взгляд Неда, который чуть заметно покачал головой.

— Пожалуй, он показался мне ужасным, — сказала она, — и глуповатым. Чересчур цветистые комплименты и этакая испанская вельможность — такую смесь нелегко вынести.

— Вы согласны, мистер Мэнкс?

— Полностью. У него не было чувства меры, и временами он меня просто смешил.

— Настолько оскорбительным было его поведение — вы это хотели сказать?

Ни Эдуард, ни Элейн не взглянули друг на друга.

— Он чересчур пыжился, стараясь придать себе значительность, едва ли можно усмотреть в этом оскорбительность.

— Были разговоры о сегодняшнем представлении?

— Да, конечно, и, должен сказать, меня не удивило, что официанты путались, кого именно нужно уносить со сцены. Я был поражен: и дядя Джордж, и Ривера оба хотели сыграть главную роль на сцене, и ни один не желал уступить другому право на носилки. Беллеру пришлось употребить все свои профессиональные способности, чтобы найти выход.

Элейн спросил, как долго мужчины оставались в столовой. Неохотно, чересчур неохотно, подумала Карлайл с растущим ощущением опасности, Нед рассказал, как лорд Пестерн увел Бризи в кабинет и показал ему холостые патроны.

— Итак, вы остались с Риверой и портвейном? — спросил Элейн.

— Да, ненадолго.

— Вы можете вспомнить свой разговор с ним?

— В нем не содержалось ничего, что могло бы помочь вам с расследовании.

— Этого знать заранее нельзя.

— Я не жаждал беседовать с ним. Он задавал всякие вопросы об отношениях между членами нашего семейства, и я отвечал постольку-поскольку.

— Как он реагировал?

— Я полагаю, никому не нравится, когда им пренебрегают, но, кажется, у него была достаточно толстая кожа.

— В самом деле произошла ссора?

Эдуард поднялся на ноги.

— Слушайте, Элейн, — начал он, — если бы я хоть в малейшей степени был причастен к этому делу, я пригласил бы адвоката и отказался отвечать на любые ваши вопросы. Я не причастен. Я не занимался фокусами и револьвером. Я не повинен в смерти Риверы.

«Вот оно, — подумала Карлайл, — Нед собирается продемонстрировать ему образец семейного темперамента. Боже, удержи его».

— Хорошо, — сказал Элейн и замолчал.

— Просто замечательно, — с величественным видом произнес Эдуард и сел.

— Значит, ссора произошла.

— Я просто показал ему, — закричал Эдуард, — что не хочу иметь дела с нахалом, и он вышел из комнаты.

— Вы разговаривали с ним после столкновения?

Карлайл вспомнила сцену в прихожей: двое стоят друг против друга, и Ривера прижимает руку к уху. Что же такое сказал ему Нед? Что-то смешное, как хулиганистый школьник: «Чтобы твоя шарманка прищемила тебе и другое ухо!» — выкрикнул Эдуард Ривере с явным облегчением.

— Я задаю эти вопросы просто потому, — сказал Элейн, — что у несчастного распухло ухо и мне хотелось знать, кто это сделал. Кожа на ухе порвана, а у вас на руке кольцо с печаткой.

3

В кабинете управляющего доктор Кертис созерцал Бризи с видом осторожного удовлетворения.

— Он в порядке, — сказал доктор и, ловко переместившись за спину Бризи, подмигнул Элейну. — Вероятно, он принимал что-то посильнее моего средства, но я привел его в чувство. Он в порядке.

Бризи взглянул на Элейна и одарил его торжествующей улыбкой. Дирижер был бледен и слегка потел. На лице читалось явное облегчение. Доктор Кертис промыл шприц в ванночке с водой, стоявшей на столе, и убрал его в саквояж.

Элейн отворил дверь в вестибюль и кивнул Фоксу, который встал и пошел к нему. Теперь они вдвоем погрузились в созерцание Бризи.

Фокс откашлялся.

— Alors, — осторожно начал он и остановился. — Evidemment, — продолжил он, — іі у а ип avancemant, п 'est-cepas?[20] — Он сделал паузу, еле заметно покраснел и уголком глаза взглянул на Элейна.

— Pas grand’ chose[21], — пробормотал Элейн. — Однако, как говорит Кертис, он сделал это ради нашей цели. Между прочим, бригадир Фокс, вы делаете успехи. И акцент стал слабее.

— Не хватает практики, — пожаловался Фокс. Бризи, ясными глазами смотревший на противоположную стену, весело рассмеялся.

— Замечательно себя чувствую, — заявил он.

— Он получил хорошую дозу, — сказал доктор Кертис. — Не знаю, что он предпочитал, но сейчас он в состоянии наркотического опьянения. И в порядке. Сможет отвечать на вопросы. Сможете, мистер Беллер?

— Мне хорошо, — дремотным голосом ответил Бризи. — Ящик с птицами.

— Н-да… — Элейн явно был в сомнении.

— Faute de mieux[22], — мрачно добавил Фокс.

— Точно, — сказал Элейн, взял стул и поставил его перед Бризи.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне кое-что, — начал он. Бризи лениво перевел взгляд с противоположной стены на Элейна, и тот увидел глаза дирижера, которые из-за огромных зрачков казались нарисованными, и разум в них отсутствовал.

— Вы помните, — спросил он, — чем занимались в доме лорда Пестерна?

Ответа пришлось ждать долго.

— Давайте помолчим. Гораздо приятнее не разговаривать. — Голос Бризи звучал, казалось, сам по себе, отдельно от тела.

— Поговорить иногда тоже невредно.

Доктор Кертис отошел от Бризи и, словно бы сам себе, пробормотал:

— Начните, подтолкните его — он сможет продолжить.

— За обедом, должно быть, царило веселье, — заговорил Элейн. — Был ли Карлос доволен собой?

Безвольно изогнутая рука Бризи покоилась на столе. Выразительно вздохнув, дирижер погрузился поглубже в кресло и лег щекой на локоть. Через секунду-другую голос зазвучал снова, без всякого сознательного усилия с его стороны. Монотонные звуки, казалось, сами собой соскальзывают с едва двигавшихся губ.

— Я сказал, что он делает глупость, но в конечном счете ничего не изменилось. «Послушай, — сказал ему я, — ты сумасшедший!» Конечно, очень жаль, что он накинулся на меня, когда я попросил его принести сигареты.

— Какие сигареты?

— Он никогда не выполнял мои просьбы. Я так заботился о нем. Я был для него чистое золото. Я ему говорил. «Слушай, — сказал я ему, — она не хочет заходить так далеко. Она обижена, как дьявол, и тот парень злится, и что такого, если другая девушка к тебе безразлична?» Я знал, будет беда. «И старый ублюдок не хочет этого, — сказал я. — Он притворяется, что ему все равно, но это чушь, потому что на самом деле ему такой поворот не по нраву». Все впустую. Предупреждение не помогло.

— Когда это было? — спросил Элейн.

— Время от времени. Можно сказать всегда. И когда мы были в такси и он рассказал, как тот парень ударил, я ему сказал: «Вот и приехали — что я тебе толковал?»

— Кто его ударил?

Бризи долго молчал, потом вяло повернул голову.

— Кто ударил, Бризи?

— Я не расслышал вашего вопроса. Ну и компания! Достопочтенный Эдуард Мэнкс, сама серьезность, и завтракает в «Тармаке» с мисс Фелисите де Сюзе, которая, естественно, связана с ним узами по женской линии. Ее приемный отец — лорд Пестерн и Бэгот, но если вы спросите меня, дело в разбитой любви. Cherchez la femme[23].

Фокс оторвал голову от своих заметок и с некоторым интересом взглянул на Бризи.

— И женщина в этом деле, — сказал Элейн, — это…

— Носит смешное для женщины имя.

— Карлайл?

— Мне это кажется глупым, но что из того? Им это нравится. Иметь два имени сразу. Пестерн и Бэгот. А я могу раскусить обоих, будьте покойны. Пытаются надавить на меня. Прекрасный шанс! Орут на меня. Угрожают написать в треклятый журнальчик. Он и его пушка — и где он сейчас?

— Надавить на вас? — спокойно повторил Элейн. Он понизил голос, чтобы уравняться с Бризи хотя бы в этом. Два голоса звучали одинаково бесстрастно и вяло, каждый словно бы сам по себе. Со стороны казалось теперь, что два незаинтересованных наблюдателя обмениваются, как во сне, репликами, хотя могли бы понимать друг друга вовсе без слов.

— Он, должно быть, знал, что я не поддамся на это, говорил Бризи, — но, следует признать, действовал неуклюже. Постоянный ангажемент. Премного благодарен. А что будет с оркестром?

Бризи негромко засмеялся, зевнул, прошептал:

— Извините, — и закрыл глаза.

— У него эйфория, — сказал доктор Кертис.

— Бризи, — громко сказал Элейн. — Бризи.

— Что?

— Лорд Пестерн хотел, чтобы вы взяли его на постоянную работу?

— Точно. Он и его проклятые-распроклятые холостые патроны.

— Хотел, чтобы вы уволили Скелтона?

— Во всем виноват Карлос, — неожиданно громко и с жалобными интонациями сказал Бризи. — Он все это придумал. Бог мой, как он злился!

— Кто злился?

— После моего рассказа, — в голосе Бризи послышались хитроватые нотки.

— Лорд Пестерн?

— Его светлость? Не смешите меня!

— Сид Скелтон?

— Когда я ему рассказал, — таинственно зашептал Бризи, — он стал похож на убийцу. Честное слово, не мог успокоиться.

Он поудобнее устроил голову на ручке и погрузился в глубокий сон.

— Он проспит восемь часов, — сказал доктор Кертис.

4

В два часа ночи пришли уборщицы, пять женщин среднего возраста; полиция впустила их, и они проследовали через вестибюль в ресторан со своим немудреным снаряжением. Сесару Бонну очень не понравился их приход — он посетовал на то, что теперь журналисты, которых отослали отсюда, коротко сообщив им, что у Риверы случился сердечный приступ и он умер, дождутся женщин и накинутся на них с расспросами. Он послал к уборщицам своего секретаря Дэвида Хана.

— Их нужно заставить молчать любой ценой. Вы понимаете — любой ценой?

Из ресторана слышался гул пылесосов. Двое из команды Элейна некоторое время понаблюдали за тем, как идет уборка. Теперь они вернулись в вестибюль и, присоединившись к дежурным полицейским, бесстрастно посматривали на расположившихся здесь людей.

Почти все оркестранты спали. В неловких позах они скрючились на маленьких стульях. Их костюмы были обсыпаны пеплом. Они тушили свои сигареты о пустые пачки, подметки ботинок, спичечные коробки или швыряли их в урны — и теперь запах окурков наполнял все помещение.

Леди Пестерн казалась спящей. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, и глаза ее были закрыты. На лице появились лиловатые тени, и от крыльев носа к уголкам рта пролегли глубокие морщины. Щеки обвисли. Она чуть заметно шевельнулась, когда ее муж, молчавший перед тем долгое время, сказал:

— Эй, Нед!

— Что, кузен Джордж? — с опаской спросил Мэнкс.

— Я докопался до сути.

— В самом деле?

— Я знаю, кто это сделал.

— В самом деле? И кто же?

— Я категорический и принципиальный противник смертной казни, — сказал лорд Пестерн и, надув щеки, посмотрел на полицейских, стоявших группой поодаль. — Поэтому свои догадки я оставлю при себе. Пусть барахтаются сами. Убийством должен заниматься психиатр, а не вешатель. Что касается судей, то они — шайка самодовольных старых садистов. Пусть пошевелят мозгами. Они не дождутся от меня помощи. Бога ради, Фе, перестань ерзать.

Фелисите свернулась в кресле, которое облюбовала с самого начала. Время от времени руки ее исчезали в пространстве между обитыми материей подлокотниками и сиденьем. Казалось, девушка что-то искала там. Она делала это украдкой, бросая косые взгляды на соседей.

— Что это, Фе? Что ты потеряла? — спросила Карлайл.

— Носовой платок.

— На, возьми мой и успокойся, — сказал лорд Пестерн и бросил ей платок.

Обыск тем временем продолжался. Карлайл, дорожившая своей независимостью, нашла процедуру раздражающей и неприятной. У дежурной по туалету были соломенного цвета волосы, крупные искусственные зубы и жесткие белые ладони. Она воплощала в себе такт и бескомпромиссность.

Наконец из мужского туалета вернулся последний обысканный — Сид Скелтон, и в то же самое время из кабинета управляющего вышли Элейн и Фокс. Музыканты проснулись. Леди Пестерн открыла глаза.

— Мы закончили предварительное расследование, — начал Элейн («Предварительное!» — фыркну лорд Пестерн), — и, думаю, получили достаточную информацию, а потому можем отпустить вас по домам. Мне очень жаль, что пришлось задержать вас так надолго.

Все вскочили. Элейн поднял руку.

— Есть, правда, одно ограничение. Надеюсь, вы все понимаете и отнесетесь к нему терпимо. Те из вас, кто находился с Риверой в непосредственном контакте или имел доступ к револьверу лорда Пестерна, как и те, кто, с нашей точки зрения, мог по достаточным основаниям быть причастен к обстоятельствам, приведшим к смерти музыканта, будут находиться у себя дома под надзором полиции. Мы в свою очередь получим ордера на обыск. Если обыск покажется нам необходимым, мы воспользуемся этими ордерами.

— Изо всей этой ерунды… — начал лорд Пестерн и был прерван.

— Наблюдение устанавливается, — продолжал Элейн, — над лордом Пестерном и членами его компании в ресторане, мистерами Веллером и Скелтоном… Думаю, это все. Благодарю вас, леди и джентльмены.

— Будь я проклят, если соглашусь с этим. Послушайте, Элейн…

— Сожалею, сэр. Боюсь, что буду вынужден настоять на своем решении.

— Джордж, ты не раз предлагал свои умозаключения представителям закона и всегда оказывался в дураках, — сказала леди Пестерн. — Пошли домой.

Лорд Пестерн неприязненно оглядел жену.

— У тебя с волос съехала сетка, — сказал он, — и что-то выпирает над талией. Следи за одеждой. Я всегда утверждал…

— Что касается меня, — обратилась леди Пестерн непосредственно к Элейну, — я готова принять ваши условия. Со мною, уверена, согласны моя дочь и племянница. Фелисите! Карлайл!

— Фокс, — бросил Элейн.

Леди Пестерн, полная достоинства, пересекла вестибюль и остановилась у дверей. Фокс разговаривал с одним из полицейских в штатском, который отделился от группы, расположившейся у входа в ресторан. Фелисите протянула руку Эдуарду Мэнксу.

— А ты разве не идешь, Нед? Ты не побудешь с нами?

Преодолев секундное замешательство, он взял ее руку.

— Дорогой Эдуард, — сказала от двери леди Пестерн. — Мы были бы вам так признательны.

— Конечно, кузина Сесиль, конечно.

Фелисите все еще держала его руку. Он посмотрел на Карлайл.

— Пошли?

— Да, конечно. Спокойной ночи, мистер Элейн, — сказала Карлайл.

— Спокойной ночи, мисс Уэйн.

Они вышли в сопровождении полицейского.

— Я хотел бы побеседовать с вами, мистер Скелтон, — сказал Элейн. — Все остальные, — он повернулся к оркестрантам и осветителю, — могут быть свободны. Вас известят, когда понадобятся ваши показания. Еще раз сожалею, что пришлось задержать вас так надолго. Всего хорошего.

Официанты и электрик ушли сразу. За ними разом поднялись музыканты.

— А как будет с Бризи? — спросил Хэппи Харт.

— Он крепко спит, но его придется разбудить. Я прослежу, чтобы его доставили домой.

Харт потоптался на месте и посмотрел на свои руки.

— Не знаю, что вы думаете, — сказал он, — но он в порядке. Я имею в виду Бризи. Хочу сказать, что он взвалил на себя чересчур тяжелую ношу. Он очень нервный. Страдает бессонницей. И принимал лекарство от нервов. Но у него все на месте.

— С Риверой он был в хороших отношениях?

— В хороших. Точно. Они ладили. — Музыканты заговорили разом, перебивая друг друга. Харт добавил, что Бризи был очень внимателен к Карлосу и здорово помог ему в Лондоне.

Все, кроме Скелтона, горячо поддержали слова Харта. Барабанщик стоял в стороне от своих коллег. А те смотрели на него. У высокого смуглого Скелтона были узкие глаза и длинный нос, маленький рот и тонкие губы. Он немного сутулился.

— Ну, если пока все, — с тревогой в голосе сказал Хэппи Харт, — то спокойной ночи.

— Мы записали все адреса, Фокс? Прекрасно. Благодарю вас. Спокойной ночи.

Оркестранты с инструментами в руках гуськом вышли. В прежние времена, когда такие заведения, как «Метроном», «Квэгс» и «Хангериа», работали до двух ночи, музыканты играли до закрытия, а потом, случалось, подрабатывали на вечеринках в частных домах. Все были лондонцами и принадлежали к той категории людей, что с бледными лицами и синевой на подбородке возвращаются домой, когда струи воды из громадных шлангов уже окатывают Пикадилли и Уайтхолл. Дети ночи, они спокойно укладывались в свои постели, когда на улицах уже дребезжали тележки первых молочников. Летом раздевались на рассвете под пронзительный гвалт воробьев. С таксистами, дежурными в туалетах, официантами и швейцарами они разделяли профессиональное разочарование в роде человеческом.

Элейн проводил их взглядом, затем кивнул Фоксу. Тот подошел к Сесару Бонну и Дэвиду Хану, которые томились у дверей кабинета.

— Джентльмены не возражают пройти к себе в кабинет? — осведомился он. Двое вместе с Фоксом скрылись за дверью.

Элейн повернулся к Скелтону.

— Итак, мистер Скелтон.

— Что за причина задерживать меня? — спросил Скелтон. — У меня, как у всех, есть дом. И, черт меня побери, если я чем-либо могу быть вам полезен.

— Очень сожалею. Мы доставляем вам неудобства, я понимаю, но помочь нам вы можете.

— Не вижу, каким образом.

Дверь конторы открылась, и из кабинета вышли два констебля, между которыми, подобно неуклюжей кукле висел Бризи Беллер. В лице ни кровинки, глаза полуоткрыты. Он дышал с хрипом и, словно обиженный ребенок, издавал жалобные звуки. За этой компанией шел доктор Кертис. Бонн и Хан наблюдали за процессией из кабинета.

— Все в порядке? — спросил Элейн.

— Да. Осталось только запихнуть его в пальто.

Полицейские поддерживали Бризи, пока доктор с трудом напяливал на него тесное, облегающее фигуру пальто. Во время этой операции дирижерская палочка Бризи упала на пол. Хан подошел и поднял ее.

— Вы не представляете, — сказал он, печально глядя на палочку, — как он был хорош. Сейчас на него больно смотреть.

Доктор Кертис зевнул.

— Эти ребята уложат его в постель, — сказал он. Если во мне больше нет нужды, то я пошел, Рори.

— Счастливо, — попрощался Фокс и вернулся в кабинет. Полицейские, волочившие Бризи, удалились.

— Замечательная картинка для соседей, — зло сказал Скелтон, — видеть, как первоклассного дирижера тащат домой двое лбов из полиции.

— Они будут очень тактичными, — отозвался Элейн. — Присядем?

Скелтон сказал, что уже насиделся до онемения седалища.

— Бога ради, давайте приступим к делу. С меня достаточно. В чем вопрос?

Элейн вынул записную книжку.

— Вопрос о дополнительной информации, — сказал он. — Мне думается, вы можете ее дать. И давайте действительно приступим к делу.

— Почему я? Мне известно не больше, чем другим.

— Неужели? — неопределенно проговорил Элейн и посмотрел на потолок. — Как вам нравится в качестве барабанщика лорд Пестерн?

— Бездарь. Что из того?

— Другие тоже так считают?

— Да, естественно. Дешевый трюк. Потому что Беллер — сноб. — Скелтон сунул руки в карманы и принялся расхаживать взад-вперед, как будто обуреваемый негодованием. Элейн ждал.

— Когда случается что-то наподобие сегодняшнего, — громко заговорил Скелтон, — сразу становится видно, как все прогнило. Я не стыжусь своей работы. Да и с какой стати мне стыдиться, черт возьми? Работа непростая, но мне нравится. Приходится попотеть, и не слушайте, если кто-то говорит вам, что даже в самой хорошей музыке, которую мы играем, ничего нет, — он говорит ерунду. В ней много чего есть. Ум и нелегкие раздумья стоят за каждой вещью.

— Я ничего не понимаю в музыке, — сказал Элейн, — но мне думается, что с технической точки зрения вашу музыку можно назвать чисто интеллектуальной. Или я несу вздор?

Скелтон пристально посмотрел на Элейна.

— Вы недалеки от истины. Конечно, многое из того, что нам приходится исполнять, — мусор. Им, — он кивнул головой в сторону ресторана, — это нравится. Но есть совсем другие вещи. Доведись мне выбирать работу, я стал бы последователем Маккоя. В стране, где жизнь устроена по-человечески, это несложно. И я смог бы сказать: «Вот что я могу, и это лучшее из того, что умею» — и пойти по верному пути. Я коммунист, — во весь голос заявил он.

Элейн вдруг совершенно отчетливо увидел перед собой лорда Пестерна, промолчал, и Скелтон заговорил снова:

— Понимаю, что работаю на самую гнилую часть общества, но что я могу изменить? Такова моя работа, и я обязан ее выполнять. Ну а это дело! Старый, дошедший до точки наркоман позволяет лорду делать из себя дурака на моих инструментах, да еще они на пару придумывают какие-то заплесневелые фокусы! Могло ли мне такое понравиться? Где же тогда мое самоуважение?

— Как оно все получилось? — спросил Элейн.

— Бризи придумал это, потому что…

Скелтон замолчал и подошел к Элейну.

— Слушайте, какой помощи вы от меня ждете? Что вы хотите?

— Как и лорд Пестерн, — чуть ли не весело сказал Элейн, — я хочу знать правду. Беллер, по вашему утверждению, придумал это, потому — что?

— Я вам уже сказал: Беллер — сноб.

— А остальные согласились?

— У них нет никаких принципов. Да-да, конечно, согласились.

— А Ривера, например, не возражал?

Скелтон густо покраснел.

— Нет.

Элейн увидел, как оттопырились карманы Скелтона — он сжал кулаки.

— А почему?

— Ривера обхаживал девицу. Приемную дочь Пестерна. Хотел выглядеть героем в глазах старика.

— И это вас очень разозлило, верно?

— Кто это сказал?

— Беллер.

— Он?! Еще один продукт так называемой цивилизации. Вы только посмотрите на него.

Элейн спросил, знал ли Скелтон об употреблении Беллером наркотиков. Скелтон, казалось, разрывавшийся между желанием фанатика выговориться и какими-то опасениями, сказал в конце концов, что Бризи — дитя своего времени и обстоятельств. Он побочный продукт циничного и обезверившегося общества. С губ барабанщика слетали готовые лозунги. Элейн слушал, наблюдал и чувствовал, как растет его интерес.

— Мы все знали, — говорил Скелтон, — Бризи принимает лекарства, чтобы поддерживать себя в форме. Даже он знал об этом — лорд Пестерн. Он все пронюхал и, думаю, догадывался, где Бризи их достает. Можете мне поверить. Бризи перепробовал их прорву. Горазд был на всякие выдумки. Немного болтлив. Зато всегда умел нас убедить. Занимался какими-то темными делишками с этим даго.

— Риверой?

— Именно. Бризи любил дурацкие шутки. Мог вставить кому-нибудь в сакс пищалку или тайком засунуть маленький колокольчик под крышку рояля. Как ребенок. Однажды между клавишами аккордеона напихал бумагу, так что играть на нем стало невозможно. Естественно, перед репетицией. Ривера явился во всем блеске, волосы в бриолине, и заиграл. Ни звука. Бризи ухмыльнулся так, что его лицо разъехалось на две части, а ребята захихикали… Вам хорошо смеяться. А Ривера перевернул все вверх дном: дрожал от злости и орал, что уходит из оркестра. Бризи пришлось пуститься во все тяжкие, чтобы его удержать. Такая была история.

— Дурацкие шутки, — промолвил Элейн. — Такое увлечение всегда казалось мне любопытным.

Скелтон пристально посмотрел на него.

— Слушайте! — воскликнул он. — Не нужно ничего выдумывать. С Бризи все в порядке. Он никогда не пошел бы на такое. — Он рассмеялся и прибавил с пренебрежением: — Чтобы Бризи прикончил Риверу? Никогда в жизни!

— А что касается привычки к наркотикам… — начал Элейн, но Скелтон нетерпеливо прервал его:

— Давайте не будем об этом! Это частность. Я вам уже сказал: мы все знали. По субботам он ходил на вечеринки в какую-то компанию.

— А что за компания, не знаете?

— Нет, никогда не спрашивал. Меня это не интересует. Как-то раз я пытался сказать ему, что он плохо кончит. Ему не понравилось. Он — мой босс, и я заткнулся. Нужно было бы порвать с Бризи и уйти в другой оркестр, но я привык к ребятам, к тому же они работают лучше многих.

— Вам не доводилось слышать, откуда он брал наркотики?

— Никогда ничего не слышал, — пробормотал Скелтон.

— Но, может быть, вы имели какое-то мнение?

— Может быть.

— Не хотите поделиться со мной?

— Я хочу знать, куда вы клоните. Я должен защищать себя, так ведь? Я предпочитаю говорить начистоту. Вы отметили, что, поскольку я осматривал пушку Пестерна, значит, мог запихнуть в дуло эту дурацкую штуковину от зонтика. Почему вы ходите вокруг да около?

— Скоро перестану, — сказал Элейн. — Я задержал вас именно из-за этого обстоятельства, а еще потому, что до того, как вы ушли с помоста и лорд Пестерн занял ваше место, вы с ним пробыли некоторое время наедине. Насколько я пока могу судить, как будто связи между вашим возможным соучастием в преступлении и тем фактом, что Беллер злоупотреблял наркотиками, нет. Будучи офицером полиции, я обязан заниматься наркоманами и теми, кто их снабжает отравой. Если вы в состоянии помочь, я буду вам благодарен. Итак, вы не знаете, откуда Беллер добывал наркотики?

Скелтон колебался, брови сошлись на переносице, нижняя губа выпятилась вперед. Размышлял и Элейн. Какое стечение обстоятельств, какой злой рок или какие неудачи сформировали стоявшего перед ним человека? Каким стал бы Скелтон, повернись его жизнь иначе? Проявлением чего именно: честности или неосознанного ощущения себя жертвой — были его взгляды, резкость, подозрительность? В какой мере этими качествами определялись его поступки? И наконец, Элейн не мог не задать себе этого вопроса: мог ли он быть убийцей?

Скелтон облизал губы.

— Торговля наркотиками, — заговорил он, — сродни любому преступлению в капиталистическом обществе. Настоящие преступники — это боссы, бароны, верхи. Но сами они своих рук не марают. В сети попадает мелкая рыбешка. Вы должны помнить об этом. Глупые сантименты и большая говорильня здесь без толку. У меня нет оснований доверять полиции в этой стране. Очень эффективная машина для защиты ложных идей. Но наркомания — зло с любой точки зрения. Все в порядке. В этом деле я готов сотрудничать. Я скажу, где Бризи брал наркотики.

— И где же, — терпеливо проговорил Элейн, — он их брал?

— У Риверы, — сказал Скелтон. — Да! У Риверы.

Глава VII Рассвет

1

Скелтон ушел домой, за ним последовали Сесар Бонн и Дэвид Хан. Уборщицы устроились передохнуть в какой-то отдаленной части здания. На посту остались только полицейские: Элейн, Фокс, Бейли, Томпсон, три детектива, которые обшаривали ресторан и комнату для оркестрантов, и констебль в форме — время его дежурства заканчивалось утром. Было без двадцати три ночи.

— Итак, дружище Фокс, — начал Элейн, — что мы имеем? Вы были очень внимательны и молчаливы. Ваша теория — начинайте!

Фокс откашлялся и уперся ладонями в колени.

— Весьма необычный случай, — в голосе Фокса слышалось разочарование. — Вы могли бы сказать — причудливый. Дурацкий, если бы не труп. А трупы, — серьезно заметил Фокс, — никогда не бывают дурацкими.

Сержанты Бейли и Томпсон подмигнули друг другу.

— Прежде всего, мистер Элейн, — продолжал Фокс, — я задаю себе вопрос: «Почему это сделано таким образом? Почему стреляли ручкой от зонтика, если можно обычной пулей?» Задать бы этот вопрос его светлости. И все же, мне кажется, преступление задумано тонко. От этой мысли невозможно отделаться. Ни у кого не было шанса прикончить парня, пока он играл, вы согласны?

— Ни у кого.

— Идем дальше. Если кто-то запихал эту дурацкую штуковину в револьвер, после того как Скелтон осмотрел его, орудие убийства должно было находиться у убийцы или его соучастника. Оно не больше авторучки, но чертовски острое. Что выводит нас для начала на Беллера. В связи с дирижером припомним, что его светлость как будто самым тщательным образом обыскал его перед выходом на сцену.

— Больше того, его светлость, ничуть не сомневаясь в своей голословной невиновности, утверждает, что у проклятого Беллера не было ни единого шанса спрятать что-либо на себе после обыска или сделать что-то с револьвером.

— Он так говорит? — сказал Фокс. — Поразительно!

— По сути дела, его светлость — а он, нужно признать, неглуп, — очень старался обелить кого угодно, кроме себя.

— Возможно, неглуп, — хмыкнул Фокс, — но разве вы не согласны с тем, что он слегка не в себе?

— Во всех случаях говорят такое. Но здесь, Фокс, я готов поклясться, что Ривера не был убит до выстрела или во время выстрела в него. Он стоял не менее чем в двух метрах от всех, кроме лорда Пестерна, который палил из своего проклятого револьвера.

— Вы правы! И он не был спрятан среди пюпитров, поскольку до того за ними сидели музыканты другого оркестра. И никто из музыкантов не приближался к потешной шляпе его светлости, под которой лежала пушка. А если это так, я спрашиваю себя: не его ли светлость использовал этот идиотский способ, имея, допустим, что-то против убитого. Все указывает на его светлость. От этой мысли невозможно отделаться. И тем не менее он кажется таким довольным собой и спокойным. Естественно, возникает мысль о мании убийства.

— Хорошо. Каковы мотивы?

— Знаем ли мы, как он относился к тому, что его приемная дочь водила компанию с убитым? По предположению другой молодой леди, ему как будто это было более или менее все равно, но это лишь допущение. Могло сыграть свою роль что-то иное. На мой взгляд, исходя из имеющихся на данный момент фактов, виновен его светлость. А ваше мнение, мистер Элейн?

Элейн покачал головой.

— Я в тупике, — сказал он. — Скелтон мог вложить дротик в револьвер, когда осматривал его, но лорд Пестерн, который весьма проницателен, клянется, что этого не было. Они находились вдвоем не больше минуты, пока Бризи представлял публике нового барабанщика, однако Скелтон утверждает, что не подходил к лорду Пестерну, а револьвер лежал у того в заднем кармане брюк. Это не похоже на ложь — ложь была бы опасна, поскольку Пестерн мог ее опровергнуть. Вы не слышали показаний Скелтона. Странный парень, фанатичный коммунист. Видимо, родом из Австралии. Жестко и однозначно мыслит. Не дурак и более чем откровенен. Правда, человек он одномерный. Несомненно, презирал Риверу из общих принципов и еще потому, что Ривера был за участие лорда Пестерна в ночном концерте. Скелтон очень негодовал по этому поводу. Он счел это проституированием искусства, которое считает своим и которым гордится, и попустительством чему-то такому, что противоречит его принципам. Здесь он кажется мне абсолютно искренним. Для него Ривера и лорд Пестерн — паразиты. Помимо прочего, Ривера снабжал Бризи Беллера наркотиками, если в самом деле было так. Кертис утверждает, что Беллер использовал кокаин, и складывается впечатление, что дирижер взялся обыскивать труп в надежде найти на нем наркотик. Нужно расследовать эту линию, Фокс.

— Вот, значит, как — наркотики! — глубокомысленно изрек Фокс. — На нас сыплется манна небесная, и она оказывается мертвым человеком! В его жилище можно, вероятно, обнаружить какую-то ниточку. И она приведет нас в Южную Америку, где промышляет банда Снежного Сантоса. Это было бы замечательно, — сказал Фокс, который некогда занимался борьбой с незаконным сбытом наркотиков, — просто чудом, если бы удалось зацепиться за Снежного Сантоса.

— В самом деле? — с отсутствующим видом спросил Элейн. — Продолжайте, Фокс.

— Итак, сэр, если вспомнить, что Ривера не собирался падать и тем не менее упал, значит, именно в этот миг он и был поражен орудием убийства. Я понимаю, мои слова похожи на констатацию самоочевидного, но этим мы отсекаем всякое предположение о каких-либо тайных происках после того, как он упал, поскольку никто не знал, что он упадет. И если только не допустить, что некто бросает смертоносный дротик в то же мгновение, когда его светлость производит первый выстрел… тьфу! — с отвращением прервал себя Фокс. — Но такое допущение выглядит просто глупым, так ведь? Тогда мы возвращаемся к исходной посылке — убийство совершено из револьвера. Что подтверждается царапинами в стволе. Кстати, нужно бы привлечь к этому делу экспертов.

— Привлечем.

— Но если вернуться к маленькой, украшенной самоцветами вещице, действовавшей наподобие замка и якобы поцарапавшей ствол, то нужно вспомнить утверждение Скелтона, что царапин не было, когда он осматривал револьвер. Это снова выводит нас на его светлость. Как ни крути, все указывает на него.

— Мисс де Сюзе, — заговорил Элейн, с раздражением теребя нос, — что-то искала под сомбреро. Это видели я, Мэнкс и официант. Мэнкс как будто удерживал ее от этого — во всяком случае, она рассмеялась и убрала руку. У нее не было возможности вставить дротик в револьвер, но ясно, что кто-либо, сев на ее место, мог достать револьвер. Когда все танцевали, леди Пестерн оставалась за столиком одна.

Фокс поднял брови, на лице его читалось сомнение.

— Очень холодно, — сказал он. — Чрезвычайно высокомерная дама, волевая и с понятиями. Вспомните, как она недавно обошлась с его светлостью. Очень впечатляюще.

Элейн взглянул на коллегу и улыбнулся. Затем повернулся к остальным.

— Ну, Бейли, настал ваш черед, — сказал он. Нашли чего-нибудь новенькое?

— Ничего такого, о чем стоило бы написать домой, мистер Элейн, — мрачно изрек он. — На дротике никаких отпечатков. Я принял меры для защиты от случайных следов и могу еще раз проверить орудие убийства.

— А револьвер?

— Очень чистая работа, мистер Элейн. Никаких следов.

— Поэтому я и рискнул позволить лорду Пестерну подержать его за рукоять.

— Да, сэр. Значит, — сказал Бейли с облегчением, понятным профессионалу, — о револьвере. На нем только отпечатки лорда Пестерна. И дирижера оркестра. Бризи Беллера — так, кажется, он себя называет.

— Верно, лорд Пестерн передал револьвер Бризи.

— Точно, сэр. Значит, я не ошибся.

— Томпсон, — внезапно обратился Элейн ко второму сержанту, — вы хорошо осмотрели левую руку мистера Мэнкса, когда обыскивали его?

— Да, сэр. Костяшки немного сбиты. Совсем чуть-чуть. На пальце кольцо с печаткой.

— А что нашлось на помосте для оркестра, Бейли?

Бейли посмотрел на свои ботинки и сообщил, что обследовал пол вокруг ударной установки. Нашел следы кончиков четырех пальцев — это рука мисс де Сюзе. Ничего больше.

— А Ривера? Следы на теле?

— Почти ничего, сэр, — сказал Бейли, — кроме отпечатков в тех местах, где Беллер и доктор прикасались к телу. Это все, сэр.

— Благодарю. А как насчет других людей в ресторане и комнате для оркестрантов, Гибсон?

Один из детективов сделал шаг вперед.

— Практически ничего, сэр. Ничего необычного. Столбики пепла на полу и тому подобное. На помосте мы подобрали клочки бумаги, гильзы и носовой платок с инициалами Беллера.

— Он вытирал им свои неприятные глаза, когда клал венок на грудь Риверы, — пробормотал Элейн. — Ничего больше?

— Еще на помосте валялась пробка, — извиняющимся тоном произнес сержант Гибсон. — Вероятно, дело рук официанта.

— Но не там же. Дайте-ка посмотреть.

Гибсон достал конверт и вытряхнул из него на стол небольшую пробочку. Элейн, не прикасаясь к пробке, осмотрел ее.

— Когда убирались на помосте?

— Мыли рано утром, мистер Элейн, и протирали перед приходом вечерних гостей.

— Где именно вы нашли эту штуку?

— На полпути к стене и в двух метрах влево от центра. Я отметил место.

— Хорошо, хотя это едва ли нам поможет. — Элейн достал лупу. — На пробке черное пятно. — Он понюхал его. — Похоже на гуталин. Вероятно, попалась под ноги кому-нибудь из оркестрантов. Но присутствует и другой запах. Не вина или спирта, и вообще, это не бутылочная пробка. Она меньше и сделана с расширением кверху. Никакого фирменного знака. Чем же она пахнет? Ну-ка, Фокс.

Фокс шумно втянул носом воздух. Встал, подумал и проговорил:

— Что же это мне напоминает? — Все ждали. — Цитронеллу, средство от москитов, — с серьезным видом произнес Фокс, — ил и что-то похожее.

— Не смазку для револьвера? — спросил Элейн.

Фокс повернулся к шефу и посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Смазку для револьвера? Не собираетесь ли вы сказать, мистер Элейн, что вдобавок к ручке от зонтика в стволе кто-то догадался еще зафиксировать ее там пробкой, как в допотопном ружье?

Элейн усмехнулся.

— Это дельце испытывает вас на легковерность, бригадир Фокс. — Элейн снова припал к лупе. — По низу пробка как будто отломана. Надежда ничтожна, Бейли, но попробуем проверить ее на отпечатки.

Бейли забрал пробку. Элейн обратился к своей команде:

— Думаю, вы можете одеваться на выход, — сказал он, — а вас, Бейли, и вас, Томпсон, я намерен оставить при себе. У этого шоу перерывов не бывает. Гибсон, вы берете ордер на обыск и отправляетесь на квартиру Риверы. Прихватите кого-нибудь с собой. Обыск произвести самым тщательным образом. Скотт и Уотсон навещают на дому Беллера, Сэллис ушел со Скелтоном. Все возвращаются с отчетами в Скотленд-Ярд к десяти, я буду ждать вас там. Когда закончите, пускай вас сменят другие. Беллера и Скелтона не выпускать из-под наблюдения, черт бы их побрал, хотя я уверен, что в течение следующих восьми часов Бризи не доставит головной боли никому, кроме себя. Инспектор Фокс и я берем дополнительный наряд и навещаем «Герцогскую Заставу». Приступаем.

В кабинете зазвонил телефон. Фокс взял трубку и услышал извинения. Он вернулся с виноватым видом.

— Звонил этот новичок, которого мы отправили с компанией лорда Пестерна. Его фамилия Маркс. Как вы думаете, что он сделал? — Фокс оглядел всех и грохнул ладонью по столу. — Глупая молодая дубина! Зайдя в дом, они сказали, что все идут в гостиную. «О, тогда, если вы не возражаете, я исполню свой долг и пройду вместе с вами». Джентльмены заявили, что хотят сначала передохнуть и спустятся вниз, в туалет. То же решение приняли дамы и поднялись наверх. Сержант Маркс пытается раздвоиться, то есть делает совсем не то, что я ему приказал. И пока он без устали бегает от верхнего туалета к нижнему, пытаясь никого не выпустить из внимания, что происходит? Одна из молодых леди выбирается на лестницу для слуг и выскальзывает из дома через заднюю дверь.

— Кто именно? — прервал Элейн.

— Не требуйте от сержанта Маркса чересчур многого, — сказал Фокс. — Не требуйте невозможного. Он не знает — кто. Он спешит к телефону, а в это время, осмелюсь предположить, остальные разлетаются из дому, куда угодно их воображению. Сержант-тупица Маркс не может им помешать! Что будем делать?

В дверях заведения появился дежурный констебль.

— Я полагаю, сэр, мне лучше доложить без промедления, — сказал он. — Я стою на улице. Произошел инцидент.

— Замечательно, — сказал Элейн, — какой?

— Невдалеке отсюда остановилось такси, сэр, и из него вышла дама.

— Дама? — спросил Фокс так сурово, что констебль беспокойно взглянул на него.

— Да, мистер Фокс. Молодая дама. Поговорила с водителем. Он остался ждать. Она оглядывалась по сторонам и явно нервничала. Я стоял в тени, и, думаю, она не видела меня.

— Узнали ее?

— Не могу быть уверен, сэр. Другая одежда, но, кажется, она из компании лорда Пестерна.

— Заперли за собой дверь?

— Так точно, сэр.

— Отоприте и исчезните. Скройтесь все. Рассейтесь. Бегом, быстро.

Вестибюль опустел через пять секунд. Бесшумно закрылись двери в кабинет и комнату оркестрантов. Элейн метнулся к выключателям. Осталась гореть только тусклая розовая лампочка на стене. Вестибюль наполнили черные тени. Элейн бухнулся на колени за креслом в самом дальнем от лампочки углу.

Размеренно тикали часы. Где-то в подвальном этаже звякнуло ведро. В воцарившейся полной тишине стали слышны бесчисленные мелкие звуки: легкие удары о стену шнура шторы на ресторанном окне, вороватые шорохи за стенами, едва различимое гудение распределительного щита. Элейн вдыхал запахи ковра, обивки кресла, дезинфицирующего средства и застоявшийся табачный дух. Снаружи в вестибюль вели две двустворчатые двери — первая, смотревшая прямо на улицу, и вторая, обращенная в помещение. Сейчас створки обеих были плотно сомкнуты. Двери были сделаны из листового стекла, и сквозь них Элейн видел серую пелену, которую скрашивали только неяркие блики. Причиной их была розовая лампа, висевшая на правой стене, примерно посередине. Он сосредоточил все внимание на дверях. Вдруг сумрак за ними стал светлее. Наружная дверь открылась.

За толстым дверным стеклом неожиданно появилось лицо и вытеснило очертания отраженной лампы. Створка двери, отворяясь, чуть-чуть скрипнула.

Женщина секунду стояла совершенно неподвижно. Лицо ее наполовину закрывал шарф. Затем быстро прошла вперед и опустилась на колени перед креслом. Длинные ногти, когда она шарила по ковру, издавали шуршащий звук. Она так углубилась в свое занятие, что не слышала, как Элейн приблизился к ней по толстому ковру, но конверт, когда инспектор вынимал его из кармана, негромко хрустнул. Все еще стоя на коленях, она обернулась, увидела мужчину и пронзительно закричала.

— Вы не за этим охотитесь, мисс Уэйн? — спросил Элейн.

2

Элейн подошел к стене и включил свет. Не двигаясь, Карлайл наблюдала за ним. Когда он вернулся к ней, конверт по-прежнему был у него в руке. Она поднесла руку к пылающему лицу и нетвердым голосом сказала:

— Вы думаете, я здесь с дурной целью. И, наверное, ждете объяснений.

— Я буду рад получить ответ на свой вопрос. Вы это имеете в виду?

Элейн поднял конверт, но не отдал. Карлайл с сомнением смотрела на конверт.

— Не знаю… я не думаю…

— Конверт мой. Я скажу, что в нем лежит. Письмо — скомканное и местами порванное, потому что оно было засунуто между сиденьем и подлокотником кресла. Того самого, возле которого вы вели свои поиски.

— Да, все так, — сказала Карлайл. — Вы не могли бы отдать его мне?

— Присядьте, — предложил Элейн. — Вы не считаете, что нам следует кое-что прояснить?

Он подождал, пока она не встала и после секундного колебания села на предложенный стул.

— Вы, конечно, не поверите мне, — начала Карлайл, — но это письмо — я полагаю, вы уж его наверняка прочли — не имеет ничего общего с ужасным происшествием сегодняшней ночи. Абсолютно никакой связи. Оно сугубо личное и весьма важное.

— А вы сами его читали? — спросил он. — Можете повторить его содержание? Не перескажете мне это письмо?

— Но… я не могу… сделать это буквально…

— Сделайте приблизительно.

— В нем… важное сообщение. Оно касается одного человека… я не могу раскрывать так много…

— Тем не менее письмо настолько важно, что вы вернулись сюда в три часа ночи, чтобы попытаться его разыскать. — Он замолчал, но и Карлайл не говорила ни слова. — А почему, — снова заговорил он, — за своим письмом не пожаловала мисс де Сюзе?

— О, Боже! — воскликнула Карлайл. — Все так сложно.

— Прошу вас, поддержите свою репутацию честного человека и расскажите мне все.

— Я абсолютно честна, черт возьми! — с нажимом проговорила Карлайл. — Письмо личное и… чрезвычайно конфиденциальное. Фелисите не хотела, чтобы его кто-либо видел. Я не знаю в точности, о чем оно.

— Она побоялась прийти сама?

— Она немного не в своей тарелке. Каждый на ее месте вел бы себя так же.

— Я хочу, чтобы вы узнали содержание письма, — после паузы сказал Элейн. — Само терпение, — он повторил ей свои аргументы. Когда совершено убийство, то зачастую приходится забывать об общепринятых правилах поведения. Он должен убедиться, что письмо действительно несущественно, и в таком случае выбросить его из головы.

— Вы помните, что письмо выпало у нее из сумочки? Вы заметили, как старательно она пыталась его спрятать от меня? А вы обратили внимание на ее действия, после того как я сказал о предстоящем обыске? Она засунула руку между сиденьем и подлокотником кресла. Затем пошла в туалетную комнату, а я сел в ее кресло. Вернувшись, она с полчаса мучительно пыталась найти письмо и притворялась, что ничем таким не занимается. Вот так-то.

Он вынул письмо из конверта и расправил его на столе перед Карлайл.

— Отпечатки пальцев сняты, — сказал он, — но это не принесло существенных результатов. Письмо слишком усердно терли о ворсистую обивку кресла. Вы будете читать или…

— Да, давайте его, — сердито сказала Карлайл.

Письмо было напечатано на листе чистой нотной бумаги. Без адреса и без даты.

«Моя дорогая — читала Карлайл — ваше очарование заставляет меня бросить все свои дела. Я нарушаю обещания перед самим собой и другими. Мы гораздо ближе, чем вы можете представить. Сегодня вечером в петлице моего пиджака будет белый цветок. Ради вас! Но если вы дорожите нашим будущим счастьем, не подавайте вида, что заметили его, даже мне. Уничтожьте эту записку, любовь моя, но не мою любовь. Г. П. Ф.»

Карлайл подняла голову, поймала устремленный на нее взгляд Элейна и быстро отвела глаза.

— Белый цветок, — прошептала она. — Г. П. Ф., Г. П. Ф.? Не могу в это поверить.

— Кажется, у мистера Мэнкса была белая гвоздика в петлице?

— Я не стану обсуждать с вами это письмо, — решительно заявила Карлайл. — Мне не следовало его читать. Обсуждать ничего не буду. Позвольте мне вернуть его Фелисите. Оно не имеет ничего общего с убийством. Ничего ровным счетом. Отдайте его.

— Вам следует знать, что я не могу сделать этого, — сказал Элейн. — Подумайте сами. Между Риверой и вашей кузиной, точнее кузиной по линии ее приемного отца, существовала весьма сильная привязанность. После убийства Риверы она изо всех сил старается спрятать письмо, теряет его и настолько обеспокоена этим, что вынуждает вас вернуться сюда и попытаться отыскать потерю. Как могу я не обратить внимания на такую последовательность событий?

— Но вы не знаете Фелисите! В отношениях с молодыми людьми у нее постоянно то появляются, то исчезают острые углы. Ничего особенного. Вы просто этого не понимаете.

— Пусть так, — сказал Элейн, глядя на нее с добродушной усмешкой, — тогда помогите мне понять. Я отвезу вас домой. Вы сможете просветить меня по дороге. Фокс!

Фокс вышел из кабины. Карлайл слушала, как Элейн отдавал распоряжения бригадиру. Из туалетной комнаты появились другие люди, о чем-то вполголоса поговорили с Фоксом и удалились через парадный вход. Элейн и Фокс собрали свои вещи и надели пальто. Карлайл встала. Элейн убрал письмо с конвертом во внутренний карман. Она почувствовала, как под веками набухают слезы. Попыталась заговорить, но из горла вырвался лишь какой-то нечленораздельный звук.

— Что с вами? — спросил Элейн, посмотрев на нее.

— Это неправда, — пробормотала она. — Не могу поверить. Не могу.

— Чему? Что Эдуард Мэнкс написал это письмо?

— Он не мог. Не мог написать такое письмо ей.

— Не мог? — осторожно спросил Элейн. — Вы так думаете? Но разве Фелисите не привлекательна? Очень привлекательна, ведь правда же?

— Дело не в этом. Вовсе не в этом. Само письмо. Он не мог написать такое. Оно насквозь фальшивое.

— Вы когда-нибудь обращали внимание на любовные письма, зачитанные в суде, а потом перепечатанные в газетах? Разве они не кажутся насквозь фальшивыми? И тем не менее некоторые из них были написаны очень интеллигентными людьми. Пойдемте?

На улице было холодно. Неподвижная белесая муть обволакивала жесткие очертания крыш.

— «Рассвет по левую руку», — сказал, ни к кому не обращаясь, Элейн и поежился. Такси уехало, у дверей поджидала большая полицейская машина. Рядом с водителем сел один из спутников Элейна. Фокс открыл дверцу, и Карлайл забралась внутрь. За нею последовали Элейн и Фокс.

— Едем в Скотленд-Ярд, — сказал Элейн.

Зажатая в угол сиденья, Карлайл ощущала безразличное давление плеча и руки Элейна: сидевший в противоположном углу Фокс был грузным человеком. Она повернулась и увидела силуэт головы Элейна на фоне синеватого окна. Странная мысль пришла ей в голову: «Если бы Фелисите смогла успокоиться и хорошенько приглядеться к этому человеку, она порвала бы с Г. П. Ф., воспоминаниями о Карлосе и всех свои прочих дружках». От этой мысли у нее раза два екнуло сердце. «О, Нед, — подумала она, — как ты мог?!» Она попыталась оценить смысл письма, но почти тут же отказалась от этого. «Я несчастна, — терзалась она, — сегодня я несчастнее, чем была когда-либо в продолжение многих лет».

— Что меня интересует, — раздался у нее над самым ухом голос Элейна, — так это как расшифровываются инициалы Г. П. Ф. В моей ужасной памяти на них отзывается колокольчик, но я не могу уловить, какой именно. И почему — может, вы мне подскажете — Г. П. Ф.? — Она не отвечала и он продолжал: — Минутку-минутку. А вы не говорили что-то о журнале, который читали, прежде чем зайти в кабинет к лорду Пестерну? «Гармония» — так его название? — Повернувшись, он внимательно посмотрел на нее, и она кивнула. — И редактор странички «Расскажите-обо-всем-тете» называет себя, кажется, Наставником, Философом и Другом, верно? А как он подписывает свои рецепты светлой жизни?

— Именно так, — буркнула Карлайл.

— И вы удивились бы, узнав, что мисс де Сюзе написала ему? — спокойно спросил Элейн. — Н-да. Как по-вашему, это открытие дает нам что-нибудь?

Карлайл издала невнятный звук. На нее нахлынули неприятные воспоминания. О переписке Фелисите с человеком, которого она никогда не видела, но он написал ей якобы чудесное письмо. О Ривере, прочитавшем ее ответ незнакомцу и устроившем по этому поводу сцену. О статье Неда Мэнкса в «Гармонии». О поведении Фелисите, когда все собрались, чтобы ехать в «Метроном». О том, как она вынула цветок из петлицы Неда. И о том, как он наклонил голову к Фелисите во время танца и слушал, что она говорит ему.

— Когда мистер Мэнкс пришел к обеду, — вновь поразительно близко прозвучал голос Элейн, — был ли у него в пиджаке белый цветок?

— Нет. — Она говорила чересчур громко. — Нет. Он появился только потом. На столе в столовой стояли белые гвоздики.

— Вероятно, эта была одна из них.

— Тогда, — торопливо заговорила она, — не сходится. Письмо наверняка было написано до того, как он увидел гвоздику. Ничего не сходится. Фе сказала, что письмо принес окружной посыльный. Нед об этом не мог знать.

— Она сказала — окружной посыльный? Нужно будет проверить. Возможно, удастся найти конверт. На ваш взгляд, — продолжал Элейн, — он казался очень заинтересованным ею?

(Эдуард сказал: «Что касается Фе… произошло что-то очень странное. Я не могу ничего объяснить, но хотел бы надеяться, что ты понимаешь».)

— Очень заинтересованным, вы так полагаете? — повторил Элейн.

— Не знаю. Не знаю, что и думать.

— Они часто виделись?

— Не знаю. Он… некоторое время, пока подыскивал квартиру, жил в «Герцогской Заставе».

— Возможно, именно тогда и зародилась симпатия. Как вы считаете?

Она потачала головой. Элейн ждал. Его спокойная настойчивость вдруг стала невыносимой для Карлайл. Она почувствовала, что ее срывает с якорей и уносит во мрак. Отвратительное настроение, которое она не в силах была ни контролировать, ни понять, целиком захлестнуло ее.

— Я не хочу говорить об этом, — пробормотала она, — не мое дело. Не могу больше продолжать. Позвольте мне уйти. Пожалуйста, выпустите меня.

— Конечно, я отвезу вас домой, — сказал Элейн.

3

Когда они подъехали к «Герцогской Заставе», развиднелось настолько, что дома с темными окнами и закрытыми дверями отчетливо выступили из тусклого полусвета.

На знакомой, понемногу стряхивающей с себя тьму улице лежал отпечаток обездоленности и тайны, и Карлайл почувствовала смутное облегчение, услышав из бокового проезда звяканье молочных бутылок, которое вдохнуло капельку жизни в мертвую тишину.

— Ключ у вас с собой? — спросил Элейн.

Он, Фокс и мужчина с переднего сиденья ждали, пока она рылась в сумочке. Едва она открыла дверь, подъехала еще одна машина, и из нее вышли четверо. Человек с переднего сиденья присоединился к ним. «Мы стали важными персонами, — подумала она, — поскольку дело очень важное. Дело об убийстве».

В былые времена Карлайл раз или два возвращалась с вечеринок под утро в сопровождении Неда Мэнкса. Войдя в дом, она сразу узнала его знакомый запах. Нажала на выключатель, и свет залил тихую прихожую. Она увидела себя в зеркальных внутренних дверях — лицо, залитое слезами. Элейн вошел за нею. Он стоял в вечернем костюме, держа в руке шляпу, как будто зашел убедиться, что с нею все в порядке, и пожелать ей спокойной ночи. Но следом за ним быстро вошли другие люди.

— Что это означает? — спросила она. — Что они собираются делать?

Элейн вынул из кармана бумагу.

— Это ордер на обыск, — сказал он. — Я не хочу вытаскивать лорда Пестерна из постели. Будет лучше, мне кажется, если…

Он замолчал, быстро поднялся по темной лестнице на несколько ступенек. Фокс и другие мужчины тихо стояли в прихожей. На лестнице тикали маленькие французские часы. Дверь на первом этаже была распахнута настежь. Слабый отраженный свет упал на лицо Элейн. Послышался громкий голос — несомненно принадлежавший лорду Пестерну:

— Мне наплевать, что вы устали. Вы можете на стену лезть, если вам так нравится, но спать не пойдете, пока я не составлю график. Садитесь.

Чуть заметно усмехнувшись, Элейн двинулся дальше наверх; после секундного колебания Карлайл последовала за ним.

Все собрались в гостиной. Леди Пестерн, все еще в вечернем платье, с тенями вокруг глаз и рта, теперь заметными издали, сидела в кресле у двери. Фелисите, переодевшаяся в халат и снявшая грим, была свежа и красива. Эдуард, видимо, сидел рядом с ней и сразу встал при появлении Элейна. Лорд Пестерн без пиджака, с закатанными по локоть рукавами, сидел на столе, стоявшем в центре комнаты. Перед ним лежали листы бумаги, в зубах он держал карандаш. Чуть поодаль от всех сидела с аккуратно заплетенными седыми косичками мисс Хендерсон, спрятав руки в складках серого шерстяного халата. У дверей стоял мужчина в штатском. Карлайл знала о нем все. Именно он сопровождал их домой — это было, подумалось ей, давным-давно, в другом веке. Она улизнула от него, чтобы отправиться в «Метроном», и теперь ей впервые пришло в голову, каким подозрительным мог показаться ее маневр полиции. Полицейский с виноватым видом смотрел на Элейна, который, видимо, собирался что-то сказать ему, но отступил в сторону, пропуская в гостиную Карлайл. Эдуард быстро подошел к ней.

— Где ты была? — сердито спросил он. — В чем дело? Я… — Он повнимательнее взглянул ей в лицо. — Что случилось, Лайла?

Лорд Пестерн тоже удостоил ее внимания.

— Привет. Какого дьявола ты исчезла, Лайла? — сказал он. — Ты мне нужна. Садись.

«Похоже на сцену из пьесы, — подумала она. — Измученные, все сидят в большой гостиной. Третье действие занимательного триллера». — Она поймала неприязненный взгляд дежурного полицейского.

— Мне очень жаль, — сказала она, — но, кажется, я просто вышла из дома через заднюю дверь.

— Я догадался, мисс, — отозвался он.

— Мы ведь не можем быть сразу в двух местах, — весело сказала она, стараясь не смотреть на Фелисите. А та ловила ее взгляд тревожно, не таясь, в недоумении выгнув брови.

— Рад видеть вас, Элейн, — оживленно сказал лорд Пестерн. — Хотя должен признать, что вы понапрасну тратите время. Вашу работу делаю за вас я. Садитесь.

— Мне кажется, Джордж, — глухим от усталости голосом заговорила леди Пестерн, — что, поскольку, скорее всего, этот джентльмен собирается арестовать тебя, ты не вдумываешься в смысл своих фраз.

— Я чертовски устал с тобой пререкаться, Си, — ответил ее муж. — Помолчи. То, что нам нужно, — продолжал он, нацелившись карандашом в Элейна, — называется график перемещений. Вам интересно знать в деталях, чем именно каждый из нас занимался до того, как мы отправились в «Метроном». Иметь систему. Не беспокойтесь, эту работу я за вас сделал. — Он пришлепнул листок бумаги к столу перед Элейном. — Здесь отсутствуют показания Бризи, естественно, но мы получим их завтра. Лайла, пару моментов я хочу прояснить с тобой. Поди сюда.

Карлайл встала рядом с ним и взглянула на Элейна. На его лице было написано вежливое внимание, взгляд устремлен на заметки лорда Пестерна. Повинуясь нетерпеливому постукиванию карандаша, она, в свою очередь, тоже посмотрела на лист бумаги.

На нем аккуратно была вычерчена таблица. Сверху над девятью столбцами она прочитала имена: Карлайл, леди Пестерн, Фелисите, Эдуард, лорд Пестерн, Беллер, Ривера, мисс Хендерсон и Спенс. С левой стороны лорд Пестерн обозначил в часах и минутах разные моменты дня; записи начинались в 8.45 утра и заканчивались в 10.30. Границы строк пересекались с границами столбцов, образуя множество прямоугольников, в каждом из которых его светлость отметил, кто, где и с кем в данное время находился и чем занимался. Так, строка «примерно 9.15 утра» сообщала, что леди Пестерн пребывала в гостиной, мисс Хендерсон поднималась к себе по лестнице, Фелисите находилась в кабинете, Ривера — в прихожей, лорд Пестерн и Беллер — в бальном зале, а Спенс — на половине слуг.

— Время по большей части указано приблизительно, — с важностью пояснил лорд Пестерн. — Иногда мы знаем его с точностью до минуты, но это редкость. Зато таблица показывает, кто с кем был, а кто уединился. Главное — метод. Теперь ты, Лайла, внимательно просмотри свой столбец и скажи, все ли верно.

Лорд Пестерн откинулся на спинку стула и взъерошил волосы. От него несло самодовольством. Карлайл взяла карандаш и обнаружила, что рука ее дрожит. Она чувствовала головокружение и легкую тошноту от усталости. График лорда Пестерна плыл у нее перед глазами. Словно чужой, она услышала собственный голос: «Кажется, вы все отметили правильно», — и ощутила прикосновение чьей-то руки. Элейн поддержал Карлайл.

— Садитесь, — сказал он откуда-то издалека.

Она опустилась в кресло, Нед, оказавшийся рядом, как будто сердито выражал свое недовольство. Она наклонилась вперед и сжала руками голову. И вдруг дурман исчез, и она с острым ощущением оторванности от всего происходящего услышала слова Элейна:

— …очень полезно, благодарю вас. А теперь, я в этом уверен, вы все с радостью отправитесь спать. Мы побудем здесь остаток ночи, хотя от нее, боюсь, мало что осталось, но не потревожим вас.

Все встали. Карлайл, чувствуя себя совершенно разбитой, размышляла, что случится, если и она тоже встанет. Она посмотрела на своих родственников и подумала, что в каждом что-то не так, что-то искажено. Взять хотя бы тетю. Почему никогда прежде она не замечала, что у нее слишком длинное тело, а голова чересчур большая? А Фелисите тонка, как стебелек, и фигура у нее деформированная: очень узкие бедра и, словно булыжники, выпирают тазовые кости. Прикрытая решеткой из пальцев, она перевела взгляд на лорда Пестерна и подумала, как же чудовищно портит его лоб, нависающий над глазами, — ни дать, ни взять, маркиза над витриной магазина. А его обезьяньи щеки, которые надуваются сами собой, когда он злится. Даже Хенди уродлива: горло ее похоже на птичье, а сейчас, когда она стянула волосы сзади, видно, какие они у нее жидкие — даже кожа просвечивает. Все они карикатурны. А Нед? Он стоит сзади, но повернись он — что предстанет ее глазам, зоркость которых так обострена нервным истощением? Разве у него не маленькие черные глазки? Разве рот его не кривится, когда он улыбается, показывая длинные, как у собаки, зубы? Но на Неда она так и не взглянула. А вот, заметила погруженная в своих мысли Карлайл, дядя Джордж опять выступает.

— Я не собираюсь в постель. Люди спят слишком много. В сне нет никакой необходимости — вспомните мистиков. Вернемся к моей таблице, и я покажу вам…

— Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, сэр. — Голос Элейна был отчетливым и приятным. — Но я так не думаю. Нам предстоит рутинная работа. Все устали выше всякой меры, и нам лучше работать без помощников.

— Рутинная! — воскликнул лорд Пестерн. — Канцелярский синоним бесплодности. Вам предлагается картина, нарисованная за вас кем-то другим, и чем же вы платите за готовность помочь вам? Отправляете спать, а сами будете носиться по дому, составляя описи, будто судебный пристав. Будь я проклят, но спать не пойду. Вот так!

«О, Боже, — с отчаянием думала Карлайл, — как же он собирается принять происшедшее?» Она почувствовала руку у себя на плече и услышала голос Неда.

— Независимо от решения кузена Джорджа, могу я считать, что присутствие остальных будет необязательным превышением своего долга?

— Конечно, — ответил Элейн.

— Карлайл, дорогая, — проговорила леди Пестерн, словно подавая дамам сигнал выйти из-за обеденного стола, — пойдем?

Карлайл встала. Элейн был рядом, и ей показалось, что он все еще выглядит рассерженным.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Вполне. Не знаю, что на меня нагатило, — ответила она. — Я, наверное, немного переутомилась в Греции и думаю… — Она замолчала и действительно подумала о длинной веренице ступенек на пути в свою комнату.

— Дорогое дитя, — сказала ее тетка, — никогда не прощу себе, что из-за нас на тебя свалилось такое тяжкое испытание.

«Но ведь она замечательная женщина, — подумала Карлайл, — какая бы ерунда не приходила мне в голову. Они все замечательные».

— Может быть, чуточку вина, — продолжала тетка, — или виски. Бесполезно надеяться, Джордж, что ты…

— Я принесу, — заторопился Эдуард.

Но мисс Хендерсон уже возвращалась со стаканом в руке. Принимая его от гувернантки, Карлайл почувствовала привычный, всегда исходивший от Хенди запах мыла и талька. «Как от ребенка», — подумала она и выпила. Почти неразбавленное виски заставило ее содрогнуться.

— Хенди! — выдохнула она, — ты меня свалишь с ног. Со мной все в порядке, правда. Скорее вам, тетя Сесиль, нужно бы предложить это средство для воскрешения покойников.

Леди Пестерн на мгновение закрыла глаза, потрясенная такой вульгарностью. Фелисите, сохранявшая молчание с момента появления в гостиной Карлайл и Элейна, сказала:

— Я не прочь выпить, Нед. Давай надрызгаемся в столовой, а?

— Графин здесь, если тебе угодно, дорогая. — Мисс Хендерсон заговорила впервые за все время.

— Итак, если вы не возражаете, Элейн, — сказал Эдуард, — я удаляюсь.

— Мы записали ваш адрес, верно? Всего хорошего.

— До свидания, кузина Силь. Если я смогу что-либо для вас сделать… — Нед стоял в дверях. Карлайл не смотрела на него. — Всего хорошего, Лайла. Пока, Фелисите.

Фелисите быстро подошла к нему, судорожным движением обвила руками его шею и поцеловала. Мгновение он стоял со склоненной головой, не снимая руки с ее плеча. Затем ушел.

Карлайл заметила, как под маской тяжелой усталости на лице тетки промелькнуло удовлетворение.

— Пойдемте, дети мои, — чуть ли не весело позвала леди Пестерн, — спать.

Она провела дам мимо Элейна, и тот закрыл за ними дверь. Поворачивая вместе со всеми к лестнице, Карлайл услышала голос лорда Пестерна:

— На том стою и не могу иначе, — кричал он. — Вы загоните меня в постель или еще куда-нибудь, только если арестуете.

— В настоящий момент я не предполагаю делать этого, — отчетливо произнес Элейн, — но, думаю, сэр, обязан предупредить вас…

Закрывшаяся дверь отрезала конец фразы.

4

Элейн закрыл дверь за дамами и в раздумье посмотрел на лорда Пестерна.

— Я думаю, мой долг предупредить вас, — повторил он, — что вопреки моему совету вы решили остаться, все сказанное и сделанное вами будет зафиксировано и наши заметки могут быть использованы…

— Какая ерунда! — резко прервал его лорд Пестерн.

Не с ваши слова вздор. Я не совершал преступления, и вы не располагаете уликами, чтобы обвинить меня в нем. Занимайтесь своей рутиной и не тратьте времени на болтовню.

Элейн посмотрел на него с некоторым удивлением. «Ах ты, противный маленький старик», — мелькнуло у него в голове. Лорд Пестерн моргнул, самодовольно ухмыльнулся и надул щеки.

— Будь по-вашему, сэр, — сказал Элейн. — Однако, болтовня это или нет, я обязан сделать вам обычное предупреждение и более того — в присутствии свидетеля.

Он пересек лестничную площадку, открыл дверь бального зала и позвал:

— Можно вас на минутку, Фокс?

Затем вернулся в гостиную и заговорил, только когда вошел инспектор Фокс:

— Фокс, я попросил лорда Пестерна отправиться спать, но он отказывается. Я хочу, чтобы вы засвидетельствовали это. Я предупреждаю его, что с настоящего момента все его слова и действия будут фиксироваться и наши записи в дальнейшем могут быть использованы как свидетельства против него. Это против правил, конечно, но, не имея возможности предпринять более решительные шаги, я не вижу, что еще в наших силах сделать. Все вновь прибывшие люди заняли свои посты?

С явным неодобрением посмотрев на лорда Пестерна, Фокс подтвердил, что приказание исполнено.

— Значит, вы сказали им, чтобы наблюдение было тщательным? Благодарю, Фокс, я буду здесь.

— Спасибо, мистер Элейн. А я тогда займусь бальным залом.

Он направился к двери.

— Приятель, куда это вы? Что собираетесь делать?

— Простите, если можете, милорд, мое замечание, — сурово проговорил Фокс, — но вы ведете себя очень глупо. Опрометчиво действуете и неумно, если так можно выразиться.

Он вышел.

— Большой осел со здоровенными кулачищами, — заметил ему вдогонку лорд Пестерн.

— Напротив, сэр, — с изысканной вежливостью возразил Элейн, — чрезвычайно хорошо работающий офицер, и звание получил давным-давно.

Не обращая внимания на лорда Пестерна, он прошел к центру вытянутой в длину гостиной и, сунув руки в карманы, несколько минут оглядывал ее. Часы на лестнице пробили пять. Элейн приступил к тщательному осмотру. Он двигался от стены к стене, изучая каждый предмет, который оказывался у него на пути. Лорд Пестерн наблюдал за ним, громко вздыхал и охал. Элейн оказался возле стула, за которым находился неприметный столик. На нем лежали пяльцы и красивая, изящная рабочая шкатулка. Он осторожно открыл крышку и наклонился. В шкатулке аккуратно лежали мотки шелка для вышивания и многочисленные инструменты, каждый на своем месте: игольники, ножницы, шила, наперсток, шаблон из слоновой кости, сантиметр в украшенной эмалью коробочке, стилеты, вставленные в шелковые чехлы. Одно гнездо пустовало. Элейн сел и начал скрупулезно исследовать шкатулку.

— Жалеете, что не принесли с собой вышивание? — спросил лорд Пестерн.

Элейн вынул записную книжку, посмотрел на часы и сделал короткую запись.

— Я буду вам признателен, — продолжал лорд Пестерн, — если вы не будете трогать руками вещи моей жены. — Он так натужно пытался подавить зевок, что из глаза его выкатилась слеза, и вдруг гаркнул: — Где ордер на обыск, чтоб вас?

Элейн закончил очередную запись, поднялся и предъявил ордер.

— Тьфу! — только и произнес хозяин дома.

Элейн вернулся к изучению вышивки леди Пестерн.

Натянутая на пяльцы, она была почти закончена. Хоровод купидонов в позах крайнего безразличия кружил вокруг сказочной красоты букетика цветов. Работа была поразительно искусной. Элейн одобрительно хмыкнул, лорд Пестерн тут же спародировал его. Элейн возобновил поиски. Он двигался черепашьим шагом. Так прошло полчаса. Вдруг странный негромкий шум привлек его внимание. Он поднял голову. Лорд Пестерн, оставаясь на ногах, опасно раскачивался. Глаза остекленели, вид их был ужасен, рот его светлости открылся, и из него вырывался храп.

Элейн на цыпочках подошел к двери в дальнем конце комнаты, открыл ее и проскользнул в кабинет. За спиной он услышал какой-то рев, увидел в замке ключ и повернул его.

Инспектор Фокс в нарукавниках изучал содержимое открытого ящика, стоявшего на столе. Перед ним лежали тюбик с клеем, пустая, без пробки бутылочка с надписью «Смазка для револьвера», белая костяная ручка, в которой некогда был закреплен какой-то инструмент.

5

Фокс уперся широким пальцем в стол позади этих экспонатов, не столько для того чтобы привлечь в ним внимание, сколько желая подчеркнуть их наличие и важность. Элейн кивнул и быстро прошел к двери, выходившей на лестничную площадку. Запер ее и постоял, прислушиваясь.

— Идет, — сказал он.

Снаружи послышались торопливые шаги. Дверная ручка повернулась, а потом задергалась. Приглушенный голос произнес:

— Сожалею, милорд, но, очевидно, в этой комнате сейчас идет обыск.

— Кто вы такой, черт бы вас побрал?

— Сержант Маркс, милорд.

— Тогда позвольте сказать вам…

Голоса удалились.

— В бальный зал он тоже не попадет, — сказал Фокс, — если только не нокаутирует сержанта Уайтлоу.

— А как дела со столовой?

— Мы закончили там работу, мистер Элейн.

— Все осмотрели?

— На ковре следы пролитого вина. Похоже на портвейн. Возле стоящей в центре стола вазы с цветами пятно, как будто туда капнули водой. В вазе белые гвоздики. Ничего больше. Со столов все, конечно, убрано.

Элейн осмотрел коллекцию.

— Откуда эти сокровища, дружище Фокс?

— Из ящика, который был вынут и лежал прямо на столе, как сейчас. Половина ассортимента лавки старьевщика, вы согласны, сэр? Эти предметы лежали поверх остальных.

— Не стоит ли Бейли поработать с ними?

— Стоит, но отпечатков ни на одном нет, — сказал Фокс, — что весьма забавно.

— А на пишущей машинке?

— Мы проверили ее. Только отпечатки его светлости и очень свежие.

— На тюбике с клеем нет крышечки.

— Она валялась на полу.

Элейн осмотрел тюбик.

— Клей уже затвердел, конечно, с открытой стороны, но не на большую глубину. Тюбик на три четверти полон.

— Следы клея присутствуют в самом ящике, на столе и на ковре.

— Присутствуют, Бог ты мой! — с отрешенным видом сказал Элейн и переключил свое внимание на небольшую белую ручку. — Экспонат Б. Вы знаете, что это такое, Фокс?

— Могу, пожалуй, только высказать некоторые предположения, мистер Элейн.

— Это останки собрата мелких инструментов из очень изящной, французской работы шкатулки в гостиной. Тамбурных крючков, ножниц и тому подобного. Они лежат в гнездах с внутренней стороны крышки. Одно гнездо пустое.

— Вы видите, сэр, от инструмента осталась только ручка.

— Да. А вам не кажется, что в этой ручке находился вышивальный стилет?

— Именно это я и предполагал.

— Похоже, вы правы.

Фокс вынул из своей сумки узкую картонную коробку. В ней, обмотанный бечевкой, лежал дротик. Весело поблескивали драгоценные камни на защелке, крошечные изумруды и бриллианты. Только узкий платиновый ободок в верхней части и сам стилет были запятнаны кровью Риверы.

— Бейли нужно будет поискать скрытые отпечатки, — сказал Фокс.

— Да, конечно. Мы не будем трогать эту штуковину. Позже ее можно будет разобрать, но и невооруженным глазом видно: мы кое-чего достигли, Фокс.

Элейн подставил ручку к стилету.

— Готов поклясться, они составляют пару, — сказал он и отложил ручку. — И наконец, экспонат В. Пустая бутылочка из-под смазки. Где пробка?

Фокс достал ее.

— Она от этого пузырька, — сказал он, — я проверял. Подходит, и запах тот же. Хотя зачем она, черт возьми, оказалась на оркестровом помосте…

— И мне непонятно, — вмешался Элейн. — Зачем, в самом деле? Давайте-ка посмотрим, что получается в результате вашего плодотворного исследования содержимого этого чрезвычайно необычного ящика! Ничего более ценного нам пока не попадалось.

Фокс устроился поудобнее в кресле и несколько секунд внимательно смотрел на шефа.

— Знаю, это покажется смехотворным, — наконец заговорил он. — Разбрасывать свидетельства преступления где попало, не делая никаких попыток что-либо скрывать и громоздя, скажете вы, на себя одну улику за другой. Но тогда преступник смешон. Вы, правда, можете сказать, что в этом случае он не отвечает за свои поступки.

— Я никогда не понимал вполне, что такое инфернальное действие. Что такое ответственный и безответственный поступок. Кто должен проводить разделительную черту в потоке человеческих деяний начиная с тех, которые мы с удовольствием называем сознательными, и кончая теми, которые мы квалифицируем как буйное помешательство? Где та точка, в которой человек перестает быть ответственным существом? Я знаю нужные определения и знаю, что мы стараемся использовать их во благо, однако, мне кажется, именно в случаях патологического поведения любая система корректирующих и карательных законов поворачивается к нам самой невнятной своей стороной. Неужели этот поистине странный пэр настолько отклонился в своем поведении от нормы, что решился на глазах у всех убить человека, использовав смехотворно изощренный способ, который прямо указывает на него, а затем, по существу, делает все, что в его силах, чтобы подвести себя под арест? Такие случаи бывают, но действительно ли мы столкнулись с одним из них?

— Вы знаете, сэр, — флегматично заметил Фокс, — должен признаться, я именно так и считаю. Для выводов еще рановато, но на основании того, что мы уже имеем, картина складывается как раз такая. Предыдущие подвиги этого джентльмена и общий стиль его поведения свидетельствуют об умонастроении, которое, если не выходить за общепринятые представления, следует назвать эксцентричными. Все знают, что он чудак.

— Да, знают, — согласился Элейн. — И все скажут: это в его характере. Это на него похоже.

В состоянии, близком к отчаянию, чего Элейн не мог вспомнить за Фоксом, тот разразился целой речью:

— Ну, хорошо, мистер Элейн. Я знаю, куда вы клоните. Но кто мог навесить на него убийство? Ответьте мне. Неужели кто-то из компании за его столиком достал револьвер из-под сомбреро и зарядил его этим идиотским дротиком, штырем — называйте эту штуковину, как хотите? Неужели Беллер припрятал, а затем подобрал штырь, после того как лорд Пестерн его обыскал? Где он мог прятать штырь? В пустой комнате оркестрантов, где только люди и музыкальные инструменты? И как он мог впихнуть штырь в ствол, если его светлость держал револьвер при себе и клянется, что никому его не передавал? Есть еще Скелтон. Но он осматривал револьвер на глазах у нескольких человек. Мог ли он сделать это? Смешная мысль. Я кончил.

— Прекрасно, старина, — сказал Элейн. — Давайте продолжим. Скоро придут слуги. Насколько основательно вы покопались в ящике?

— В копанье не было нужды, сэр. Ящик стоял на виду. Выломанные пули лежат в корзине для бумаг с того самого часа, когда хозяин изготавливал свои пустышки.

— Карлайл Уэйн наблюдала его за этим занятием. А как дела в бальном зале?

— Там работают Бейли и Томпсон.

— Хорошо. Давайте еще разок посмотрим на револьвер лорда Пестерна, Фокс.

Фокс достал его из сумки и положил на стол. Элейн сел и вынул лупу.

— В ящике его светлости есть очень хорошая лупа, — заметил Фокс. Элейн хмыкнул. Он рассматривал устье ствола.

— Нужно сделать фото с большим увеличением, — пробормотал он. — Две продольные царапины и несколько мелких повреждений поверхности. — Он протянул револьвер Фоксу, сидевшему на стуле, который девять часов назад занимала Карлайл. Как и Карлайл, Фокс взял в руку лупу лорда Пестерна.

— Вы заметили, что, когда я дал старому чудищу взглянуть на его же револьвер, его как будто больше всего заинтересовало утолщение под скобой курка. Я ничего там не нахожу. Имя изготовителя на рукояти. Что же он хотел увидеть, как вы думаете?

— Бог его знает, — сердито буркнул Фокс. Он нюхал дуло.

— Вы похожи на старую деву с флаконом нюхательной соли, — заметил Элейн.

— Вполне возможно, сэр, но я не улавливаю никакого запаха, кроме запаха смазки.

— Я знаю. Это другой револьвер. Слышите?

Звуки доносились из отдаленной части здания. Хлопнула дверь, заскрипели петли открываемых ставней.

— Слуги приступили к работе, — сказал Элейн. Спечатываем эту комнату, ставим человека ее охранять и возвращаемся сюда позднее. Давайте-ка соберем свои находки, узнаем, что обнаружили остальные, и часа три соснем. Не забудьте — в Скотленд-Ярде в десять. Пошли.

Однако сам он не двинулся с места. Фокс в недоумении посмотрел на шефа и принялся укладывать в сумку по очереди револьвер, тюбик с клеем, пустую бутылочку и рукоятку из слоновой кости.

— Нет, черт возьми, — сказал Элейн, — я докопаюсь до истины. Все эти вещи, Фокс, передайте экспертам. Обеспечьте надежное наблюдение за домом и уходите. Увидимся в десять… В чем дело?

— Я тоже останусь, мистер Элейн.

— Я знаю все ваши доводы. Ревностный молодой офицер. Уходите.

Фокс провел рукой по коротким с проседью волосам и сказал:

— Честное слово, я в форме. Отметьте, я ни разу не заикался о предпенсионном возрасте. Значит, благодарю вас, мистер Элейн.

— Мне нужно еще попытать свидетелей.

— Те, кто наверху, не встанут раньше десяти.

— Я их разбужу, если понадобятся. За что давать им поблажки? Мне нужно позвонить жене. Доброе утро, мистер Фокс.

Фокс отпер дверь на лестничную площадку и повернул ручку. Дверь пошла внутрь кабинета и ударила его в плечо. Он с проклятьем отступил на шаг — и к ногам его упало тело лорда Пестерна.

6

Оно лежало неподвижно секунды три. С широко раскрытыми глазами, в которых горело бешенство. Фокс склонился к телу, и тогда тело открыло рот.

— Какого дьявола вы тут делаете? — спросил лорд Пестерн.

Он ловко перевернулся на живот и поднялся. На подбородке и щеках блестело что-то вроде инея, глаза налились кровью, вечерний костюм пришел в полный беспорядок. В безжалостном свете раннего утра, лившемся через лестничное окно, его светлость казался привидением. Однако природной агрессивности в нем ничуть не убавилось.

— На что вы пялитесь? — спросил он.

— Едва ли стоит спрашивать вас, — сказал Элейн, — зачем вы сидели на лестнице, видимо, подпирая дверь спиной.

— Я дремал. Хорошенькое дело, когда человека выставляют из его собственных комнат в пять утра.

— Прекрасно, Фокс, — устало произнес Элейн, — продолжайте дознание.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Фокс. — Доброе утро, милорд.

Он обошел лорда Пестерна и покинул кабинет, оставив дверь раскрытой. Элейн слышал, как Фокс выговаривает сержанту Марксу: «И как называется такое наблюдение?» — «Мне было приказано только наблюдать, мистер Фокс. Его светлость заснули, едва коснувшись пола. Я решил, что он может находиться здесь с тем же основанием, как в любом другом месте дома». Фокс начальственно хмыкнул, и Элейн перестал его слушать.

Он закрыл дверь кабинета и подошел к окну.

— Мы еще не закончили в этой комнате, — сказал он, — но, думаю, свежим воздухом можно нарушить ее неприкосновенность.

Раздвинул шторы и распахнул окно. Света на улице было еще маловато. Легкий ветерок ворвался в комнату, усилив, перед тем как изгнать, застоявшиеся запахи ковра, кожи и табачного дыма. Кабинет выглядел неприветливо и неопрятно. Настольная лампа все еще лила вульгарный желтый свет на заваленный хламом стол. Элейн повернулся к лорду Пестерну — тот торопливо шарил в открытом ящике.

— Сомневаюсь, что смогу показать вам то, что вы ищете, — сказал Элейн, открыл сумку Фокса и вынул записную книжку. — Прошу вас ничего не трогать, но если хотите взглянуть, то пожалуйста.

Лорд Пестерн взглянул, но с некоторой поспешностью и, как показалось Элейну, без особого удивления.

— Где вы нашли эту штуковину? — спросил он, показывая слегка дрожащим пальцем на костяную ручку.

— В ящике. Можете идентифицировать этот предмет?

— Возможно, — пробормотал он.

Элейн указал на орудие убийства.

— Стилет, конец которого закреплен клеем, вполне может оказаться напарником этой ручки. Мы выясним. Если мое предположение верно, тогда он взят из рабочей шкатулки леди Пестерн в гостиной.

— Гадайте дальше, — с вызовом сказал лорд Пестерн. Элейн сделал пометку в записной книжке.

— Скажите, сэр, находился ли стилет в ящике вашего стола до вчерашнего вечера?

Лорд Пестерн разглядывал револьвер. Выпятив нижнюю губу, бросил взгляд на Элейна и протянул руку к револьверу.

— Пожалуйста, — сказал Элейн, — вы можете потрогать его, но прошу ответить на вопрос о стилете.

— Откуда мне знать, — безразлично проговорил лорд Пестерн. — Ни сном ни духом.

Не вынимая револьвера из сумки, он ощупал его, затем надел очки, уставился в некую точку под прицелом и вдруг пронзительно засмеялся.

— Что вы ожидали увидеть? — осторожно спросил Элейн.

— Ну и ну, как вам это нравится! — воскликнул лорд Пестерн вместо ответа.

Он уставился на Элейна. В налитых кровью глазах было презрение.

— Дьявольски любопытно, — сказал он. — Как ни крути — смех да и только.

Он рухнул в кресло и с видом злорадного облегчения потер руки.

Элейн закрыл сумку Фокса и усилием воли сдержал готовый прорваться гнев. Он встал перед лордом Пестерном, смотря ему прямо в глаза. Его светлость тут же плотно закрыл их и надул щеки.

— Я сплю, — сказал он.

— Послушайте меня. Вы имеете хотя бы малейшее представление об опасности, которая угрожает непосредственно вам? Вы знаете, что вас ожидает за сокрытие или отказ от предоставления информации в связи с таким серьезным преступлением, как убийство? Мой долг сообщить вам, что вы находитесь под подозрением. Вы получили официальное предупреждение. Столкнувшись с представителями органов, к которым каждый гражданин должен относиться хотя бы с минимальным уважением, вы повели себя в высшей мере вызывающе. Должен сказать вам, сэр, что если вы и дальше будете демонстрировать нам свою глупую фривольность, я приглашу вас в Скотленд-Ярд, где вас допросят и при необходимости арестуют.

Элейн ждал реакции. Лицо лорда Пестерна во время этой речи постепенно теряло агрессивное выражение. Воздух, вырывавшийся сквозь неплотно сомкнутые, надутые, как у обиженного ребенка, губы, шевелил усы его светлости. По-видимому, он опять заснул.

Несколько секунд Элейн смотрел на спящего. Затем он сел к столу, выбрав положение, позволявшее ему не выпускать лорда Пестерна из поля зрения. После недолгого раздумья придвинул к себе пишущую машинку, вынул из кармана письмо Фелисите, нашел чистый лист бумаги и начал снимать с письма копию.

При первых ударах клавиш глаза лорда Пестерна открылись, встретились с глазами Элейна и тут же закрылись снова. Его светлость что-то невнятно пробурчал и с чувством всхрапнул. Элейн кончил печатать и сравнил копию с оригиналом. Они были сделаны на одной и той же машинке.

На полу возле стула, на котором минувшим вечером сидела Карлайл, валялся номер «Гармонии». Элейн поднял его и начал листать. Странице на пятнадцатой он, как Карлайл в свое время, заметил в месте склейки сигаретный пепел. Это была страничка Г. П. Ф. Элейн прочитал письмо, подписанное некоей «Туте», перевернул еще несколько страниц и наткнулся на статью о борьбе с торговцами наркотиками и театральный обзор, подписанный Эдуардом Мэнксом. Затем он вновь встал перед нелепой фигурой в кресле.

— Лорд Пестерн, — громко сказал он, — просыпайтесь, просыпайтесь.

Тот судорожно дернулся, пошлепал губами и издал вопль, словно увидел кошмарный сон:

— А-а-а-х!

— Ну, достаточно, вы не спите. Скажите-ка мне, — сказал Элейн и сунул ему под нос журнал, — как давно вы знаете, что Эдуард Мэнкс — это и есть Г. П. Ф.?

Глава VIII Утро

1

Взглянув на журнал, лорд Пестерн поморгал по-совиному, повернулся в кресле и уставился на стол. Письмо и копия лежали рядышком возле машинки.

— Да, именно так я и узнал, — сказал Элейн. — Вы не объясните мне все это?

Лорд Пестерн наклонился вперед, уперся локтями в колени и погрузился в созерцание собственных стиснутых рук. Когда он заговорил, голос был приглушенным и в нем чувствовалась подавленность.

— Нет, будь я проклят, — сказал он. — Не буду отвечать ни на какие вопросы. Ищите ответы сами. Я пошел спать.

Он встал и расправил плечи. В лице было все то же ожесточение, но Элейну показалось, что появились признаки нерешительности. Из тех остатков цивилизованности, которые в нем еще оставались, он выбрал фразу:

— Я имею на это право?

— Определенно, — тут же ответил Элейн, — но ваш отказ ответить на мой вопрос зафиксирован, вот и все. Если передумаете по поводу адвоката, мы с удовольствием его пригласим. Между тем, сэр, боюсь, мне придется установить за вами очень жесткое наблюдение.

— Вы хотите сказать, что какой-нибудь чертов бобби будет сидеть у меня на пятках, как неуклюжий здоровенный пудель?

— Если вам нравится такой способ выражать свои мысли, то — да. Я полагаю, нет смысла повторять вам предупреждение относительно двусмысленности занятой вами позиции.

— Никакого смысла. — Он подошел к двери и, стоя спиной к Элейну и тяжело наваливаясь на ручку, буркнул: — Скажите, чтобы вам принесли завтрак.

Не оглянувшись, он медленно вышел на лестницу и начал подниматься по ней. Элейн поблагодарил его вдогонку и кивнул Марксу, стоявшему на лестничной площадке. Маркс последовал за лордом Пестерном.

Элейн вернулся в кабинет, закрыл окно, оглядел все напоследок, запер сумку Фокса, вышел на лестничную площадку, запер за собой и опечатал дверь. Маркса здесь уже заменил другой человек в штатском.

— Привет, Джимсон, — сказал Элейн, — только заступили?

— Да, сэр, после отдыха.

— Видели кого-нибудь из слуг?

— Только что наверх пошла было служанка, мистер Элейн. Мистер Фокс приказал не пропускать туда слуг, поэтому я отослал ее вниз. Ее это, кажется, весьма огорчило.

— Переживет. Все правильно. Действуйте тактично, не мне вам говорить, но никого не пропускайте.

— Слушаюсь, сэр.

Элейн пересек лестничную площадку и вошел в бальный зал, где складывали свои вещи Томпсон и Бейли. Элейн взглянул на стулья вокруг огромного рояля и лист нотной бумаги, привлекший внимание Бейли. На листе карандашом была изложена программа прошлого вечера. На крышке пианино лежал тонкий слой пыли, на котором четко вырисовывались следы револьвера, французского и остальных зонтиков. Бейли и Томпсону показалось странным, что некоторое количество пыли осело на эти предметы уже после того, как их положили на крышку. Возможно, предположил Элейн, дело в том, что лорд Пестерн, по его же собственным словам, произвел здесь один холостой выстрел и пыль посыпалась с очаровательного, изысканно украшенного лепниной потолка.

— «Благословенный охотничий край», — пробормотал Элейн. — Чьи отпечатки обнаружены вокруг следов от частей стержня и ручки разборного зонтика? Хотя и так ясно, — устало добавил он. — Конечно, его светлости?

— Так точно, — сказали вместе Томпсон и Бейли, — его светлости и Бризи.

Элейн дождался, когда они ушли, запер и опечатал дверь бального зала.

В столовой уже все было готово к завтраку. Вазу с белыми гвоздиками, отметил Элейн, переставили на боковой столик. Остановившись перед портретом одного из Сеттинджеров, отдаленно напоминавшим лорда Пестерна, он услышал голоса, доносившиеся из комнаты для прислуги. Слуги, подумал он, устроили себе первый завтрак. Он распахнул дверь и очутился в раздаточной; только следующая дверь, как выяснилось, вела туда, куда он хотел попасть. Элейн отчетливо ощутил запах свежесваренного кофе, лучший из всех утренних запахов. Он уже был готов последовать к его источнику, когда громкий и выдававший явное волнение голос очень медленно произнес:

— Parlez, monsieur, je vous en prie, plus lentement, etpeut-etre je vous er… er… comprendrerei… нет, черт возьми, как же это …je vous pouverai[24]

Элейн открыл вторую дверь и обнаружил Фокса, уютно устроившегося за столом, на котором стояла чашка с кофе и над нею подымался парок. Справа от Фокса располагался Спенс, слева — несколько внимательных дам, а перед ним — импозантная смуглая личность при всех регалиях шеф-повара.

Последовала краткая пауза, в течение которой Элейн успел оглядеть стол. Фокс поднялся.

— Вероятно, вы не откажетесь от чашки кофе, мистер Элейн, — сказал он и, обращаясь к шеф-повару, осторожно добавил: — С est, Monsieur… er… le chef-inspecteur Alleyn, Monsieur[25]. Мистер Элейн, это мисс Паркер, домоуправительница, и мадемуазель Гортензия. А девушек зовут Мэри и Миртл. Далее мистер Спенс, месье Дюпон, а имя юноши Уильям. Такую компанию, — заключил Фокс, улыбаясь всем сразу, — я бы назвал замечательной.

Элейн сел на стул, предложенный ему Уильямом, и ii упор посмотрел на своего подчиненного. Фокс ответил вкрадчивой улыбкой.

— Я было собрался уходить, мистер Элейн, — сказал он, — когда наткнулся на мистера Спенса. Я знал, что вы захотите проинформировать этих добрых людей о наших маленьких неприятностях в этом доме, вот почему я оказался здесь.

— Забавно, — сказал Элейн.

Об умении Фокса работать со слугами в богатых домах по Скотленд-Ярду ходили легенды. Сейчас Элейн впервые стал свидетелем эффективности его подхода. И мгновенно осознал, что экзотический цветок взаимопонимания, выращенный Фоксом, уже начал вянуть, а причиной — его приход сюда. Праздничная атмосфера быстро утекала из комнаты. Поднялся Спенс, служанки беспокойно заерзали на краешках стульев. Он старался, как мог, казаться своим, но, видимо, Фокс, штрейкбрехер поневоле, что-то уже наговорил о нем возвышенного и потому все здесь называли его сэром.

— Ну, хорошо, — весело бросил Элейн, — если мистер Фокс на посту, то я умываю руки. Лучшего кофе я не пил много лет.

— Благодарю вас, — бегло заговорил по-английски месье Дюпон. — Сегодня, конечно, достать свежие зерна не так просто, как того хотелось бы.

Мадемуазель Гортензия вымолвила:

— Естественно.

Все согласно закивали головами.

— Я полагаю, — великодушно заметил Фокс, — его светлость проявляет особую заботу о кофе. Или это касается всего? — добавил он, как бы приглашая к откровенности.

Уильям, лакей, сардонически засмеялся, но его остановил строгий взгляд Спенса. Фокса несло. Наверняка больше всех кофе любит ее светлость, ведь она из той же прекрасной страны, что мадемуазель Гортензия и месье Дюпон. Он попытался сказать этот комплимент по-французски, запутался и сообщил Элейну, что месье Дюпон уже дал ему урок языка. А мистер Элейн, сообщил он компании, говорит по-французски, как настоящий француз. Подняв голову, Элейн заметил, что Спенс смотрит на него с беспокойством.

— Боюсь, все происходящее доставляет вам массу неудобств, — сказал Элейн.

— Не совсем так, сэр, — не спеша проговорил Спенс. — Хотя не буду отрицать, затрудняет нашу работу. Мы не можем действовать так, как положено…

— Даже не знаю, что скажет ее светлость о первом этаже, — вмешалась мисс Паркер. — Все пущено на самотек. Это же ужасно.

— Верно, но тревожнее всего, — продолжил Спенс, — не иметь представления, из-за чего весь переполох. В доме полиция и все такое, сэр. Неужели только из-за того, что с вечеринки в этом доме мистеру Ривере случилось отправиться в свой ресторан?

— В самом деле, — обронила мисс Паркер.

— Обстоятельства необычны, — осторожно заговорил Элейн. — Я не знаю, что рассказывал вам инспектор Фокс…

Фокс сообщил, что старался не испугать дам. Элейн, который думал, что на самом деле дамы выглядят так, словно умирают от любопытства, признал, что Фокс действовал с чрезвычайной деликатностью, но, добавил он, рано или поздно придется сказать правду.

— Мистер Ривера, — сказал он, — убит.

Слуги сдержанно зашушукались.

— Убит? — вырвалось у Миртл, младшей из двух служанок; она прижала обе руки ко рту и подавила нервный смешок. Элейн сказал, что смерть Риверы очень похожа на убийство, и потому он надеется на их помощь во всем относящемся к расследованию загадочного преступления. Еще до встречи со слугами он знал, какой будет их реакция. Когда речь заходит об убийстве, люди ведут себя примерно одинаково. Они хотят отойти на безопасное расстояние и издали утолять свое любопытство, сохраняя престиж и личную безответственность. У простых людей такое поведение выражено еще ярче в силу врожденного чувства незащищенности и стремления следовать кастовым установкам. Сейчас и здесь они были более чем растревожены: непосредственной угрозой их благополучию и образом жестокого убийцы, который, возможно, находится поблизости.

— Наш долг, — сказал Элейн, — снять подозрения с невиновных, вывести их из-под удара. Уверен, вы будете рады помочь нам в этом, если сможете.

Он достал график лорда Пестерна, разложил листок перед Спенсом и сообщил, кто именно составил эту бумагу.

— Если вы сможете уточнить проставленные здесь часы и минуты, мы будем вам очень благодарны, — сказал он.

Спенс надел очки и с несколько смущенным видом начал читать график. Остальные сгрудились вокруг, не испытывая, как отметил про себя Элейн, особого к тому желания.

— Немного сложновато, правда? Давайте подумаем, как упростить нашу задачу, — предложил Элейн. — Вы видите, что между половиной восьмого и девятью дамы отсутствовали в столовой и находились в гостиной. Итак, мы имеем две группы, по одной в каждой комнате. Может кто-нибудь из вас подтвердить это или опровергнуть?

Первым смог Спенс. Дамы ушли в гостиную в четверть девятого. Подав им кофе, он прошел мимо лорда Пестерна и мистера Беллера, стоявших на лестничной площадке. Они прошли в кабинет его светлости. Спенс проследовал в столовую, задержался там, чтобы посмотреть, как Уильям обслуживает джентльменов, и заметил, что мистер Мэнкс и мистер Ривера все еще сидели за вином. Далее он вернулся в комнату для слуг, где через несколько минут услышал по радио сигналы времени — было девять часов.

— Итак, мы имеем три группы, — сказал Элейн. — Дамы в гостиной, его светлость с мистером Беллером в кабинете, мистер Мэнкс и мистер Ривера в столовой. Может ли кто-то сказать, каким было следующее перемещение?

Спенс вспомнил, как, вернувшись в столовую, застал там одного мистера Мэнкса. Здесь слуга стал сдержаннее, однако Элейн узнал от него, что Эдуард Мэнкс налил себе неразбавленного виски. Он осторожно спросил, не было ли чего-либо примечательного в поведении мистера Мэнкса, и услышал удививший его ответ, что мистер Эдуард казался весьма довольным и даже сообщил Спенсу, что получил замечательный подарок.

— Значит, мистер Ривера, — сказал Элейн, — отделился от всех групп. Куда он направился? Мистер Мэнкс в столовой, его светлость и мистер Беллер в кабинете, дамы в гостиной — где же мистер Ривера?

Он оглядел все лица, на которых застыло выражение охранительного нежелания говорить, и вдруг в глазах Уильяма уловил огонек ревностной готовности говорить. Наверно, Уильям, подумал он, читает детективы в журналах и живет в мире грез, воображая себя сыщиком.

— У вас есть какие-то идеи? — спросил он.

— Да, сэр, — отозвался Уильям, бросив взгляд на Спенса, — простите, я так считаю, что его светлость и мистер Беллер расстались вскоре после того, как ушли, как у вас отмечено, в кабинет. Я прибирался в холле, сэр, и услышал, как другой джентльмен, мистер Беллер, вышел из кабинета. Я посмотрел на лестничную площадку, где он стоял. И разобрал голос его светлости — он крикнул, что через минуту присоединится к мистеру Беллеру, а джентльмен прошел в бальный зал. Я подошел и забрал кофейный поднос из гостиной. Дамы все были там. Я поставил поднос на площадке и собирался зайти в кабинет направо, когда услышал стук печатной машинки за дверью. Его светлость не любит, когда его тревожат за машинкой, поэтому по черной лестнице я отнес поднос на кухню и через несколько минут вернулся. Пока я находился внизу, его светлость, должно быть, прошли в бальный зал, потому что я услышал, как они очень громко разговаривают с мистером Беллером, сэр.

— О чем они говорили, не помните?

Уильям снова взглянул на Спенса и сказал:

— Да, сэр. Его светлость говорили, что скажут кому-то о чем-то, если мистер Беллер не хочет этого сделать сам. Потом раздался ужасный грохот. Барабаны. И удар, словно выстрелили из пистолета. Все это слышали, сэр, внизу.

Элейн посмотрел на слуг. Мисс Паркер холодно сообщила, что его светлость, без сомнения, тренировался, словно для лорда Пестерна было привычным делом палить из револьвера дома, и что ничего особенного во всем этом она не увидела. Элейн почувствовал: она и Спенс вот-вот навяжут Уильяму свое направление мыслей, и заторопился с вопросами:

— Что вы сделали затем? — спросил он.

Как оказалось, Уильям был обескуражен звуком выстрела, но вспомнил про свои обязанности.

— Я пересек лестничную площадку, сэр, собираясь зайти в кабинет, но из гостиной вышла мисс де Сюзе. А потом — да, этот убитый джентльмен, он выскочил из столовой, и они встретились, и она сказала, что хочет поговорить с ним наедине, и они зашли в кабинет.

— Вы уверены в этом?

Уильям не имел никаких сомнений. Он, видимо, основательно подзадержался на площадке. Он вспомнил даже, что мисс де Сюзе держала что-то в руке. Он не может с уверенностью сказать, что именно. Какой-то блестящий предмет, с сомнением в голосе сообщил он. После того как она и джентльмен закрылись в кабинете, из гостиной вышла мисс Хендерсон и отправилась наверх.

— Вы оказали нам большую помощь, — поблагодарил Элейн, — и сами видите: ваш рассказ в точности совпадает с тем, что отобразил лорд Пестерн в своем графике. Я бы только хотел еще раз взглянуть на него. Фокс, будьте любезны…

Фокс деликатно передал листок и, пока Элейн изучал заметки лорда Пестерна, продолжил обрабатывать Уильяма методом, как он сам его называл, безболезненного извлечения информации. Все это должно быть ужасно для Уильяма, сказал он. Конечно, невозможно вмешаться в tete-a-tete[26], как бы тебе этого ни хотелось. Стоит только задуматься, и вдруг выясняешь, что жизнь — забавная штука. Взять хоть эту несчастную юную леди: светясь счастьем, она занята беседой с — он надеется, что не разгласит никаких секретов, если назовет его женихом, — молодым человеком и даже в мыслях не допускает, что через пару часов или около того он падет мертвым. Мисс Паркер и служанок явно тронули эти слова. Уильям же, красный как рак, только переминался с ноги на ногу.

— Она будет ценить на вес золота каждое слово из того последнего разговора, уверен в этом, да, каждое слово, — сказал Фокс и испытующе посмотрел на Уильяма, а тот после долгого молчания вдруг громко изрек:

— Я бы не заходил так далеко в своих предположениях, мистер Фокс.

— Будет так, Уилл, как говорит мистер Фокс, — спокойно заметил Спенс, но Фокс перебил его:

— Неужели? Вы бы не заходили? Почему? — голос Фокса стал ласковым.

— Потому что, — смело отвечал Уильям, — они ругались.

— Уилл!

Уильям повернулся к своему шефу.

— Я обязан говорить правду, мистер Спенс, разве не так? Во всяком случае, полиции.

— Ты должен заниматься своим делом, — сказала мисс Паркер с нажимом, и Спенс пробормотал что-то, изображающее согласие.

— Прекрасно, я лично уверен в том, что не хочу быть втянутым в чужие делишки, — задиристо возразил Уильям.

Фокс изобразил крайнее добродушие, отметил исключительную наблюдательность Уильяма, воздал должное лояльности и сдержанности мисс Паркер и Спенса. Не вполне точно придерживаясь правовой стороны процедуры дознания в полиции, Фокс сообщил, что любое сделанное кем-либо здесь и сейчас заявление, в силу некоей таинственной алхимии, снимает с такого лица всякое подозрение в причастности. Через минуту-другую он уже знал, что востроухий Уильям, продолжая обретаться на лестничной площадке, видел, как Ривера прошел в бальный зал, и слышал почти целиком его ссору с Бризи Беллером. Против этого сообщения ни Спенс, ни мисс Паркер возражений не имели, и стало достаточно ясно, что они тоже все слышали. Выяснилось, что и мадемуазель Гортензия не в силах скрывать переполняющие ее сведения. Однако она смотрела на Элейна и адресовала свое сообщение именно ему. У нее был своеобразный дар, даже особый талант, свойственный многим ее соплеменницам, выходцам из деревни, демонстрировать, ничего специально для этого не предпринимая, осознание собственной привлекательности и привлекательности — уже для нее — того мужчины, с которым она говорит. Элейн — так, казалось, считала она — прекрасно понимает, что она была доверенным лицом молодой госпожи. Месье Дюпон, до сего времени хранивший полное молчание, изобразил на своем лице безусловное согласие и заявил, что, ясное дело, отношения между служанкой и ее хозяйкой имели деликатный и конфиденциальный характер.

— В связи с этим I affair Rivera…?[27] — уточнил Фокс, намеренно перейдя на французский.

Гортензия повела плечиками и слегка покачала головкой. Она снова адресовалась к Элейну. Несомненно, этот месье Ривера пылал страстью. Это было видно с первого взгляда. И мадемуазель, будучи крайне впечатлительной, отвечала ему взаимностью. Но помолвка? Говорить об этом не совсем уместно. Он на этом настаивал. Бывали сцены. Потом примирения. Потом снова сцены. Однако в последний вечер! Она вдруг сделала сложное и красочное движение рукой, словно что-то написала в воздухе. И при молчаливом, но почти осязаемом неодобрении английских слуг Гортензия с мгновенной решимостью добавила:

— Прошлым вечером все кончилось. Безвозвратно кончилось.

2

Выяснилось, что без двадцати десять Гортензию вызвала к себе в спальню леди Пестерн, где шла подготовка к выходу, и служанка помогла хозяйке облачиться в плащ и добавить, как предположил Элейн, последние штрихи к ее глянцевому и уже безукоризненному облику. Гортензия следила за временем, поскольку такси было заказано на десять тридцать, а леди Пестерн любила отдохнуть. Минут через десять пришла мисс Хендерсон с известием о том, что Фелисите находится в крайнем возбуждении и хочет целиком и полностью сменить toilette[28]. К Фелисите послали Гортензию.

— Вообразите себе эту сцену, месье! — сказала Гортензия, вставляя словечки из родного языка. — В комнате полнейший беспорядок, а мадемуазель в deshabille[29]. Ей нужен совершенно другой toilette, вы понимаете? Целиком и полностью новый, снизу доверху, как вам это понравится? Пока я ее одеваю, она мне рассказывает. С месье Риверой покончено, словно ничего и не было. Произошла ужасная ссора. Она прогнала его навсегда, а тем временем пришло письмо, окруженное романтическими обстоятельствами. От джентльмена-журналиста, которого мадемуазель в глаза не видела, но обменивается с ним посланиями. Он готов предстать ее взору. Говорит о страстном чувстве. И в то же время просит сохранить тайну. Что до меня, — добавила Гортензия с явным ощущением собственной правоты, — то я никогда-никогда не повторила бы ни словечка из того разговора, если бы не считала своим долгом уверить месье в полной потере у мадемуазель интереса к месье Ривере, счастливым освобождением от него, а значит, в том, что здесь не было crime passioned[30].

— Понимаю, — сказал Элейн. — Вы правы. Все очень убедительно.

Гортензия одарила его взглядом субретки и зазывной улыбкой.

— А вы не знаете, — спросил он, — кто был тот человек? Письмоносец?

Оказалось, Фелисите показала ей письмо. Компания уже отправлялась в «Метроном», посему Гортензия побежала вниз с флаконом нюхательной соли для леди Пестерн и увидела (это ее просто сразило!) месье Эдуарда Мэнкса с цветком в петлице пиджака. Все прояснилось! И какой огромной — подумала Гортензия сразу после того, как Спенс закрыл за ушедшими дверь, — какой огромной будет радость ее светлости, ведь она всегда желала этого союза! Гортензия была не в силах скрыть собственного удовлетворения и, когда присоединилась к своим коллегам в комнате для слуг, пела от чистой радости. Ее коллеги, за исключением месье Дюпона, сейчас бросали на нее мрачные взгляды и воздерживались от комментариев.

Элейн сопоставил рассказ Гортензии со сведениями, изложенными на бумаге лордом Пестерном, и пришел к выводу, что описание групповых перемещений изложено его светлостью более чем достоверно. От маленьких компаний постепенно откалывались отдельные личности. Мэнкс остался один в гостиной. Леди Пестерн пребывала в своей комнате в одиночестве до появления Гортензии. Сама Гортензия и Уильям перемещались по всему дому. То же относилось к Спенсу. Элейн уже собирался отложить карандаш, как вдруг вспомнил о мисс Хендерсон. Она ушла к себе вскоре после начала вечера и оставалась предположительно у себя вплоть до прихода к ней Фелисите, о чем она тут же уведомила леди Пестерн. Странно, подумалось ему, что он выпустил из памяти мисс Хендерсон.

Но предстояло выяснить еще множество подробностей и ввести их в общую картину. Элейн снова заглянул в заметки лорда Пестерна. В 9.26, как отмечалось там, лорд Пестерн, находившийся тогда в бальном зале, вдруг вспомнил о сомбреро, в котором решил предстать перед публикой при исполнении своего номера. В таблице запись была краткой и выглядела так: «9.26. Я. Бальный зал. Сомбреро. Найти. По всему дому. Уильям. Спенс. И т. д.»

О сомбреро слуги говорили охотно и вспомнили, какой поднялся в доме переполох, когда начались его поиски. Это произошло сразу за последним событием, о котором поведал Уильям. Фелисите и Ривера находились в кабинете, мисс Хендерсон поднималась наверх, сам Уильям топтался на лестничной площадке, когда из бального зала вылетел лорд Пестерн с криком: «Где сомбреро?» Минуты не прошло, а поиски были уже в полном разгаре. Спенс, Уильям и лорд Пестерн вели их по разным направлениям. Нашла же в конце концов сомбреро мисс Хендерсон (к ней, без сомнения, относилось сокращение «и т. д.») — оно лежало в шкафу на лестничной площадке. Лорд Пестерн появился с сомбреро на голове и триумфально возвратился в бальный зал. Во время суматохи Спенс, искавший в прихожей, обнаружил на столике письмо, адресованное мисс де Сюзе.

В этом месте рассказ был прерван впечатляющей стычкой между Спенсом, Уильямом и горничной Мэри. Мистер Спенс, как возмущенно заметил Уильям, сделал все, чтобы не передать письмо мисс Фелисите сразу, как оно появилось в доме. Уильям отрицал, что знал что-либо о письме, и, по его словам, не открывал дверь никакому посыльному. Все отрицала и Мэри. Ничего о письме не знали остальные. Спенс, видимо, полагал, что кто-то из его коллег лжет. Элейн спросил, видел ли кто-нибудь конверт. Гортензия с ненужной аффектацией выкрикнула, что подобрала конверт с полу в спальне мадемуазель. Фокс вместе с Уильямом устроил летучий коллоквиум на тему изучения содержимого мусорных ящиков; Уильям в страшном возбуждении убежал и вскоре вернулся триумфатором со смятым и грязным конвертом, который и выложил на стол перед Элейном. Тот сразу опознал шрифтовые особенности машинки лорда Пестерна и спрятал конверт в карман.

— Я убежден, мистер Спенс, — смело заявил Уильям, — что никакого окружного рассыльного не было.

Предоставив слугам возможность обсудить эту тему, Элейн продолжил проверку графика лорда Пестерна. Все еще не успокоившийся Спенс сказал, что, обнаружив письмо на столике в холле, поднялся с ним наверх, в гостиную, где застал только свою хозяйку, мисс Уэйн и мистера Мэнкса, который, по его мнению, недавно пришел сюда из столовой. Выйдя на лестничную площадку, Спенс встретил мисс де Сюзе, выходившую из кабинета, и отдал письмо. Сверху доносился шум, свидетельствовавший, что поиски сомбреро продолжаются. Спенс был готов присоединиться к ним, когда раздался победный клич лорда Пестерна, и только после этого вернулся на половину слуг. Он даже заметил время — 9.45.

— И как раз в это время, — сказал Элейн, — леди Пестерн и мисс Уэйн собираются оставить мистера Мэнкса одного в гостиной и подняться наверх. Мисс де Сюзе и мисс Хендерсон уже у себя в комнатах, а лорд Пестерн вот-вот начнет спускаться вниз с сомбреро на голове. Мистеры Беллер и Ривера в бальном зале. Остается сорок пять минут до отправления компании в «Метроном». Что же происходит далее?

Однако надежды Элейна оказались напрасными. Если не считать приведенного выше рассказа Гортензии о ее посещении дам наверху, узнать еще что-либо существенное от слуг не удалось. Они разошлись по своим комнатам за несколько минут до отъезда хозяев в «Метроном», Спенс и Уильям спустились в прихожую, чтобы помочь джентльменам надеть пальто, подать им шляпы и перчатки и проводить к машинам.

— Кто помогал мистеру Ривере одеться? — спросил Элейн.

Этим человеком оказался Уильям.

— Вы ничего в нем не заметили? Чего-нибудь необычного, хотя и не слишком бросающегося в глаза?

— У джентльмена было… смешное ухо, сэр, — без обиняков заявил Уильям. — Красное и немного кровоточило. Как у боксера, если так можно выразиться.

— А раньше в тот вечер вы не замечали этого? Когда наклонялись над мистером Риверой, обслуживая его, например, во время обеда?

— Нет, сэр. Впервые я увидел это ухо лишь перед уходом господ.

— Вы уверены?

— Готов поклясться, — решительно сказал Уильям.

— Будьте осторожнее, делая такие заявления, Уилл, — с беспокойством посоветовал Спенс.

— Я знаю, что прав, мистер Спенс.

— Как, на ваш взгляд, он получил это телесное повреждение? — спросил Элейн.

Уильям усмехнулся, как стопроцентный кокни.

— Ну, сэр, я бы сказал, что, извините за выражение, джентльмен схлопотал в ухо.

— Кто мог это сделать, по-вашему?

Уильям ответил, не раздумывая:

— Судя по тому, как мистер Эдуард Мэнкс бережно поддерживал правую руку левой и как свирепо убитый джентльмен смотрел на него, я бы сказал: мистер Мэнкс, сэр.

Гортензия разразилась потоком чрезмерных и лестных похвал по адресу мистера Мэнкса. Месье Дюпон широко развел руками и, как бы подводя итоги, воскликнул: «Великолепно! Этим объясняется все!» Мэри и Миртл тараторили каждая сама по себе, а Спенс и мисс Паркер, повинуясь единому порыву, вскочили и в ужасе крикнули дуэтом: «Это НЕДОПУСТИМО, Уильям!».

Элейн и Фокс оставили слуг в большом возбуждении и начали спускаться по лестнице в прихожую.

— Каков же итог этой маленькой дружеской встречи, — хмыкнул Элейн, — кроме подтверждения графика старого Пестерна вплоть до момента, когда до отбытия компании оставалось полчаса?

— Черт возьми, сэр, мы узнали всего-навсего, — пожаловался Фокс, — что каждый из них в течение хотя бы некоторого времени оставался наедине с самим собой, мог взять ручку от зонтика, принести ее в кабинет, вставить в ручку и закрепить в ней клеем маленький стилет, а потом сделать Бог знает что еще. Каждый из них!

— Вы подразумеваете и каждую женщину, Джилл?

— Пожалуй, да. Хотя не будем торопиться.

Элейн протянул Фоксу график и собственные заметки. Они подошли к выходу и уже закрыли за собой внутреннюю стеклянную дверь.

— Подумаем в машине, — сказал Элейн. — Я полагаю, из всего этого удастся кое-что выжать, Фокс. Пошли.

Но когда Элейн уже взялся за ручку наружной двери, Фокс как-то непонятно хрюкнул, Элейн обернулся и увидел на лестнице Фелисите де Сюзе. Она была в дневном наряде и в неярком свете прихожей казалась бледной и измученной. Секунду они смотрели друг на друга через стеклянную дверную панель, а затем девушка сделала рукой нерешительное и какое-то незаконченное движение. Элейн выругался про себя и вернулся назад в прихожую.

— Вы хотите поговорить со мной? — спросил он. — Что вас подняло в такую рань?

— Не могла спать.

— Сочувствую, — сказал он из вежливости.

— Думаю, мне нужно поговорить с вами.

Элейн кивнул Фоксу, вошедшему в прихожую следом.

— Наедине, — сказала Фелисите.

— В этом деле инспектор Фокс работает вместе со мной.

Она с неудовольствием посмотрела на Фокса.

— Ну да все равно… — сказала она и, поскольку Элейн молчал, добавила: — Боже мой!

Она стояла на третьей ступеньке от подножия лестницы, стояла без стеснения, прекрасно сознавая, какую представляет собой картину.

— Лайла сказала мне, — начала она, — про вас и про письмо. Я имею в виду, что вы его у нее отобрали. Я думаю, у вас составилось довольно туманное представление, будто бы я послала Лайлу выполнить вместо себя грязную работу, верно?

— Это не имеет значения.

— Я была совершенно bouleversee[31]. Я знаю, ужасно было посылать ее туда, но, между прочим, я думаю, она с радостью занялась этим. — Элейн обратил внимание на то, что верхняя губа Фелисите полнее нижней и что улыбка у нее кривая. — Дорогая Лайла, — продолжала она, — ведет не слишком богатую событиями жизнь, поэтому ее безумно занимают мелкие треволнения других людей. — Она посмотрела на Элейна уголком глаза и добавила: — Мы все ее обожаем.

— О чем вы хотите спросить меня, мисс де Сюзе?

— Вы не могли бы отдать мне письмо? Прошу вас!

— В свое время вы его несомненно получите.

— Не сейчас?

— Боюсь, сейчас это невозможно.

— Довольно печально, — сказала Фелисите. — Я полагаю, мне следовало по-настоящему во всем признаться.

— Если это относится к нашему делу, — согласился Элейн. — Я занимаюсь только смертью мистера Риверы.

Она прислонилась спиной к перилам, вытянула ноги и, посмотрев вниз, приняла такое положение, чтобы Элейн мог их как следует разглядеть.

— Я предложила бы вам пойти куда-нибудь, где можно посидеть, — сказала она, — но, похоже, здесь единственное место, где за углом не притаился второразрядный шпик.

— Тогда останемся здесь.

— С вами не очень легко разговаривать.

— Мне очень жаль. Буду рад выслушать все, что вы хотите нам сообщить, но, сказать по правде, у нас впереди тяжелый день.

Они стояли, испытывая взаимную неприязнь. «Она превратится со временем в продувную штучку, — думал Элейн. — Возможно, ей нечего на самом деле сказать; у меня есть кое-какие факты, но я затрудняюсь сказать, в чем именно их смысл». — «Минувшей ночью я не обратила на него внимания, — думала Фелисите, — и напрасно. Если он узнает, каким на самом деле был Карлос, он будет презирать меня. Он выше Неда. Хорошо бы он оказался на моей стороне и оценил мои мужество, молодость и привлекательность. Например, что я моложе Лайлы, а у меня уже двое возлюбленных. Интересно, какого сорта женщины ему нравятся. Пожалуй, мне страшновато».

Она опустилась на ступеньку и обхватила руками колени — юная, немного похожая на мальчишку, подобие gamine[32].

— Все об этом проклятом письме. Нет, конечно, не проклятом, поскольку оно от человека, в которого я очень влюблена. Вы наверняка прочли его.

— Увы, да.

— Мой дорогой, меня это не волнует. Только, вы сами в этом убедились, письмо, между прочим, имеет секретность номер один, и я буду чувствовать себя неуютно, если все это выйдет на поверхность, тем более что оно абсолютно никак не связано с вашей маленькой игрой. Не может быть ничего менее к ней относящегося.

— Прекрасно.

— Но мне кажется, я доказала все, что нужно, не так ли?

— Вы сделаете удачный ход, если добьетесь этого.

— Ну что же, попробую, — сказала Фелисите.

Элейн устало слушал, пытаясь не упускать смысла произносимых слов и прогоняя мысли об ускользающем времени и жене, которая скоро проснется и увидит, что его нет дома. Фелисите рассказала, что переписывалась с Г. П. Ф. из «Гармонии» и в его советах звучало такое глубокое понимание, что она почувствовала настоятельную, как удар копытом, потребность встретиться с этим человеком, но, хотя его письма становились все более личными, он настаивал на сохранении инкогнито. «Все эти Купидоны и Психеи мало что значат в жизни и ничего не дают», — сказала она. Затем она получила письмо, о котором идет речь, и Эдуард Мэнкс появился с белым цветком в петлице, и внезапно она, никогда прежде не обращавшая особого внимания на старину Неда, ощутила в себе астрономическую влюбленность. Потому что в конце концов мысль о том, что все это время Нед, который и был Г. П. Ф., пишет такие фантастические вещи, бодрит и в один прекрасный момент обрушивается на тебя, как груда пересохших кирпичей, разве не так? Здесь Фелисите сделала паузу и, приняв высокомерный вид, добавила с некоторой поспешностью: «Вы понимаете, что к этому времени бедняга Карлос для меня стал просто невыносим. Я хочу сказать, что простой, как выеденное яйцо, он увял в моих глазах. И еще: к Карлосу это уже не относилось, поскольку я явно была не в его вкусе, мы охладели, и я знала, что это его не волнует. Вы понимаете, что я хочу сказать?»

— Вы хотите сообщить мне, что расстались с Риверой друзьями?

Фелисите неопределенно покачала головой и подняла брови.

— В такой форме ваш вопрос звучит очень значительно, — сказала она. — Просто все, что было, тихо-мирно умерло.

— И между вами, например, между четвертью и половиной десятого в кабинете не было никакой ссоры? Или позже — между мистерами Мэнксом и Риверой?

Последовала долгая пауза. Фелисите наклонилась вперед и подергала ремешок туфли.

— В конце концов зачем вы забиваете себе голову этими ничтожными мелочами? — не слишком уверенно проговорила она.

— А эти мелочи совершенно не соответствуют истине?

— Я знаю, — громко и весело сказала она и посмотрела Элейну в лицо. — Вы посплетничали со слугами. — Она игривым тоном обратилась к Фоксу: — Ведь он этим занимался?

— Не могу знать, мисс де Сюзе, — вежливо ответил Фокс.

— Как вы могли! — набросилась она с упреками на Элейна. — Кто же вам все это наговорил? Гортензия? Бедняжка мистер Элейн, вы не знаете Гортензию. Она последняя лгунья! Не может без вранья, слабоумная. Это у нее патологическое.

— Значит, никаких ссор не было? — гнул свое Элейн. — Между кем-либо из вас?

— Дорогой, разве я не говорила вам?!

— Тогда почему мистер Мэнкс ударил по уху мистера Риверу?

Фелисите открыла рот и вытаращила глаза. Затем подняла вверх плечи и зажала зубами кончик языка. Элейн мог поклясться, что она поражена, и тут же стало ясно, что своим вопросом он доставил ей удовольствие.

— Не может быть! — сказала она. — Честно? Нед ударил? Должна признать, что это справедливое возмездие. Когда это произошло? До того как мы отправились в «Метроном»? После обеда? Когда?

Элейн пристально посмотрел на нее.

— Я думал, вы сами расскажете мне об этом.

— Я? Но клянусь вам…

— Была ли у мистера Риверы кровь в ухе, когда вы разговаривали с ним в кабинете? Как следствие ссоры, хотя вы утверждаете, что никакой ссоры не было.

— Дайте подумать, — проговорила Фелисите и положила голову на скрещенные руки, чтобы спрятать глаза. Но движение было недостаточно быстрым. Элейн уловил панику в ее взгляде.

— Нет, не было, я уверена, — неторопливо произнесла она приглушенным голосом, поскольку рот ее был закрыт руками.

Наверху, где лестница выходила на первую площадку, изменилось освещение. Элейн посмотрел туда. Там, в тени, застыла Карлайл Уэйн. В ее фигуре и позе еще сохранялись остатки прерванного движения, как если бы она сбегала вниз и вдруг замерла, — стоп-кадр на киноленте, чтобы выделить какое-то важное мгновение. Поверх склоненной головы Фелисите Элейн сделал неуловимое движение рукой, прервавшее спуск Карлайл. Фелисите заговорила снова:

— В конце концов кто-то немного погорячился. Ведь не каждый день на неделе одни люди превращают в лист цветной капусты уши других людей из любви к прекрасным глазам. — Она подняла голову и посмотрела на Элейна. — Он жестоко поступил, мой любимый Нед, до чего же он мил!

— Ну, уж хватит! — резко сказала Карлайл. — Это чересчур!

Со сдавленным криком Фелисите вскочила на ноги.

— Здравствуйте, мисс Уйэн, — приветствовал ее Элейн, — доброе утро. Вы не могли бы высказать свои соображения, — почему мистер Мэнкс оставил отметину на ухе Риверы? Он ударил его, вы знаете об этом. Почему?

— Если для вас это так важно, — высоким голосом сказала Карлайл, — то потому, что Ривера поцеловал меня, когда мы столкнулись с ним на лестничной площадке.

— Мой Бог! — воскликнул Элейн. — Почему же вы не сказали раньше? Неужели вправду поцеловал вас? Вам было приятно?

— Не будьте круглым дураком! — закричала Карлайл и бросилась наверх.

— Должна сказать, — проговорила Фелисите, — что Карлайл предстает не в лучшем свете.

— Извините нас, — сказал Элейн. Он и Фокс ушли, Фелисите сосредоточенно разглядывала собственные ногти.

3

— Побриться, принять ванну, — сказал Элейн в машине, — и, если повезет, два часа поспать. Я еду домой. Вещественные доказательства передам экспертам. А как вы, Фокс? Трой с удовольствием приютит вас.

— Премного благодарен, сэр, но не хотел бы беспокоить миссис Элейн. Есть одно местечко…

— К черту ваши местечки. Я сыт по горло вашими нарушениями субординации, юноша. К дьяволу. Вы едете к нам домой.

Фокс принял это необычное приглашение с покорным видом. Вынул очки, записную книжку Элейна и график лорда Пестерна. Элейн провел ладонью по подбородку, передернулся, зевнул и закрыл глаза.

— Чертово дело, — пробормотал он и как будто задремал.

Фокс принялся что-то шептать себе под нос. Машина свернула с Кливден-плейс на Гросвенор-плейс, а затем на Хайд-Парк Корнер.

— Шу-шу-шу, — продолжал нашептывать Фокс, глядя в график лорда Пестерна.

— Вы бормочете, — не открывая глаз, сказал Элейн, — как доктор Джонсон по дороге в Стритхэм. Не выскажете ли вслух свои соображения, дружище Фокс?

— Я понимаю, что вы думаете по поводу этого проклятого графика.

— Что я думаю? Четвертуйте, утопите меня, но я не знаю, что думаю.

— Наш клиент, мужского или женского пола, сэр, — вы знаете мою точку зрения — должен был побывать в бальном зале и взять там часть стержня зонта, в гостиной — чтобы прихватить стилет, и остаться в одиночестве в кабинете — чтобы закрепить клеем стилет в куске стержня.

— По завершении пути выяснится, что вы обходили гору кругом.

— Это только часть горы, не более того. По словам молодой леди — я имею в виду то, что сказала вам мисс Уэйн, сэр, — этот зловещий зонтик был в полном порядке перед обедом, когда мисс заглянула в бальный зал, и, по ее же словам, его светлость в это время у себя в кабинете выламывал пули из патронов. Если было действительно так, то он не имел шанса сотворить что-то с зонтом до обеда. Более того, это согласуется с утверждением его светлости, которое сможет подтвердить Беллер, если кто-нибудь проснется, а именно: он разобрал зонт на части после обеда. Для смеха.

— Верно.

— Итак, что же получается? Если график не содержит неточностей, то после разборки зонта его светлость ни разу не оставался один в кабинете.

— И единственный раз, когда ему можно было остаться одному, он носился взад-вперед по дому в поисках сомбреро и орал во весь голос.

— Не выглядит ли это как попытка обеспечить себе алиби? — спросил Фокс.

— Да, бригадир Фокс, хотя алиби довольно необычное.

Он вполне мог держать тюбик с клеем у себя в кармане.

— Да, а еще часть зонтика и стилет и, улучив минутку во время всеобщего переполоха, мог изготовить дротик.

— Ха! А если он принес все это сюда, в «Метроном» и сделал дротик здесь?

— О, боже! Когда и как?

— А если в туалетной комнате? — предположил Фокс.

— А когда же он вставил дротик в револьвер? Не забывайте, что Скелтон осмотрел его непосредственно перед началом выступления.

Машина встала — на Пикадилли была пробка. Фокс с грустью подумал о Грин-Парке, Элейн не открывал глаз. На Биг-Бене пробило семь.

— Черт возьми! — выругался Фокс и уперся ладонью в колено. — Черт возьми, а как вам покажется такое предположение? Что если его светлость одному ему известным дьявольским способом вставил дротик в револьвер, когда сидел за своими барабанами? На виду у всех, когда играл оркестр, а у него были паузы? Чего только не добиваются люди, когда действуют нагло. И каких только не плетут небылиц, сэр! Я понял, откуда взялись небылицы в нашем деле. Из «Похищенного письма»[33]. Принцип: если делать что-то достаточно очевидное, никто не обратит на это внимания.

Элейн открыл один глаз.

— «Похищенное письмо», — сказал он и открыл второй глаз. — Фокс, вы моя шпаргалка, мой раритет, мое objet darf[34], моя самая большая bijouterie[35], будь я проклят, если в ваших словах не блеснула истина. Продолжайте. Давайте поразмыслим над вашей идеей.

Они непрерывно говорили, пока машина не дотащилась до cul-de-sac[36] Ковентри-стрит, где находилась квартира Элейна.

Утреннее солнце заливало светом маленькую прихожую. Под репродукцией с картины Беноццо Гоццоли[37] несколько снежно-белых георгинов отбрасывали зыбкие тени на пергаментного оттенка стену. Элейн удовлетворенно осмотрелся.

— Трой не разрешено вставать раньше восьми, — сказал он. — Начните с душа, Фокс, а я за это время переговорю с ней. Возьмите мою бритву, подождите секунду. — Он исчез и быстро возвратился с полотенцами. — В половине девятого перекусим. Комната для гостей в полном вашем распоряжении, Фокс, спите спокойно.

— Премного благодарен, — сказал Фокс. — Могу я передать с вами свои приветствия миссис Элейн, сэр?

— Она будет очень рада им. Вы увидитесь с ней попозже.

Трой уже проснулась в своей белой комнате и сидела на кровати в ореоле кудряшек вокруг головы.

— Ты похожа на фавна, — приветствовал ее Элейн, — или на бронзовый георгин. Как ты сегодня утром?

— Спасибо, замечательно. А ты?

— Как видишь. Бесприютный, не сподобившийся миропомазания и лишенный всего, что относится к цивилизованному миру.

— Плохо дело, — сказала Трой. — Ты выглядишь, как тот джентльмен на шестиметровом полотне в Люксембурге. Помнишь, на нем мятая в пятнах рубашка и он во все глаза смотрит на Париса из-за великолепных пышных занавесей? Я думаю, картина называется «Безнадежный рассвет»! А его неразборчивая возлюбленная спит на слоноподобном ложе. Помнишь или нет?

— Не помню. Но уж коли речь зашла о неразборчивых спящих женщинах, не поспать ли и тебе еще немного?

— Господи, пожалей меня! — посетовала Трой. — Меня не кусали мухи це-це. И прошло девять часов, с той поры как я легла в кровать, чтоб ее черти унесли.

— Замечательно, замечательно.

— Что случилось, Рори?

— Нечто такое, что нам не нравится.

— Не может быть.

— Ты все равно узнаешь, поэтому я могу в двух словах рассказать тебе, в чем дело. Помнишь того вульгарного аккордеониста — мы его видели на сцене — у него еще такие зубы и волосы.

— Ты хочешь сказать…

— Кто-то проткнул его подобием кинжала, сделанного из куска зонтика и стилета.

— Поразительно!

Элейну пришлось дать некоторые пояснения.

— Так-так, но когда, — Трой пристально посмотрела на мужа, — ты должен быть в Скотленд-Ярде?

— В десять.

— Чудесно. У тебя целых два часа на отдых и завтрак. Доброе утро, дорогой.

— Фокс в ванной комнате. Я знаю, что недостаточно чист для дамской спальни.

— Кто сказал?

— Если не возражаешь — никто. — Он обнял жену и склонил голову. — Ты не возражаешь, Трой, если сегодня у нас погостит Фокс?

— Нет, если ты этого хочешь, дорогой.

— Да, хочу. Как сильно, по-твоему, я люблю тебя?

— Слов мне недостаточно, — сказала Трой, подражая позднему Гарри Тейту.

— Мне тоже.

— Мистер Фокс уже выходит из ванной, ступай и ты туда.

— Вы правы. Доброе утро, миссис Куиверфул.

По пути в ванную комнату Элейн заглянул к Фоксу. Тот лежал в комнате для гостей на кровати — без куртки, но безукоризненно аккуратный; это относилось к его влажным волосам, выбритому до блеска подбородку, даже к рубашке, плотно облегающей его рельефные мышцы. Он лежал с закрытыми глазами, но сразу открыл их, как только в комнату заглянул Элейн.

— Я зайду за вами в половине десятого, — сказал Элейн. — Вы знаете, бригадир Фокс, что чуть не стали крестным отцом?

Глаза Фокса расширились от удивления, поэтому Элейн закрыл дверь и, насвистывая, пошел в ванную.

Глава IX Скотлен-Ярд

1

В десять тридцать утра в кабинете старшего инспектора в Новом Скотленд-Ярде уже вовсю работал механизм дознания, принятый при расследовании преступлений с убийством человека.

Сидя за рабочим столом, Элейн приготовился выслушать донесения сержантов Гибсона, Уотсона, Скотта и Сэллиса. На лице Фокса появилось смешанное выражение добродушия и строгости, обычное, когда его подчиненные отчитываются о результатах наблюдения, сверяясь с собственной записной книжкой. Отчеты должны были представить шестеро спокойных и рассудительных работников. Рано утром этого дня в других районах Лондона капитан Энтуисл, эксперт по баллистике, вставил в ствол револьвера дротик, сделанный из части зонта, и произвел выстрел в мешок с песком; мистер Кэррик, аналитик, провел несколько экспериментов на пробке с целью установить, следы каких именно масел присутствуют на ее поверхности, а сэр Грэнтли Мортон, известный патологоанатом, которому ассистировал доктор Кертис, вскрыл грудную клетку Карлоса Риверы и с величайшими предосторожностями извлек из нее сердце убитого.

— Прекрасно, берите стулья, садитесь, курите, если есть желание, — сказал Элейн. — Мы проводим совместное обсуждение.

Когда все расселись, Элейн указал черенком трубки на сержанта с массивным подбородком, соломенного цвета волосами и никогда не исчезавшим выражением изумления на лице.

— Вы провели обыск к квартире убитого, верно, Гибсон? Начнем с вас.

Гибсон провел большим пальцем по сгибу своей записной книжки, с явным удивлением посмотрел в нее и высоким голосом начал:

— Убитый мужчина по имени Карлос Ривера проживал по адресу: 102, Бедфорд-Мэншнс, Остерли-сквер, служебные помещения. Годовая арендная плата 500 фунтов стерлингов.

— Почему бы всем нам не заиграть на аккордеонах? — бросил Фокс.

— В три часа ночи, — продолжал Гибсон своим пронзительным голосом, — имея на руках ордер на обыск, я открыл дверь вышеупомянутого помещения с помощью ключа на кольце, взятого с тела убитого. В квартире имеются прихожая размерами два на два с половиной метра, гостиная три с половиной на четыре метра и спальня три на три метра. В гостиной на полу толстый лиловый ковер, на окнах от потолка до пола лиловые сатиновые шторы.

— Держите меня! — пробормотал Элейн. — Лиловые!

— Вы можете называть их траурными, мистер Элейн.

— Хорошо, продолжайте.

— Кушетка, обитая зеленым бархатом, три кресла к ней, обеденный стол, шесть стульев к нему, открытый камин. Обои на стенах с изображением фавнов. Семь подушек, зеленый и лиловый сатин. — Он взглянул на Элейна. — Прошу прощения, мистер Элейн. Что-нибудь не так?

— Ничего, ничего. Продолжайте.

— Книжная полка. Четырнадцать книг. На иностранном языке. Четыре из них в розыскных списках полиции. Четыре картины.

— И какие же? — спросил Фокс.

— Какое вам дело, вы, грязный старикашка, — сказал Элейн.

— Два эскиза обнаженной натуры, мистер Фокс, из тех, что вы называете настенной живописью. Две другие — еще хлеще. Четыре портсигара. Сигареты обычные. Из каждого портсигара вынуто по одной сигарете. Настенный сейф. Цифровой замок, но в записной книжке убитого комбинация нужных цифр. Внутри сейфа…

— Подождите минутку, — сказал Элейн. — Во всех квартирах этого дома установлены сейфы?

— Я выяснил, сэр, что сейф установил убитый.

— Хорошо. Продолжайте.

— Из сейфа я вынул некоторое количество бумаг, два гроссбуха, или учетных журнала, и запертый ящик для наличности с тремя сотнями фунтов мелкими банкнотами плюс тринадцать шиллингов серебром. — Гибсон сделал паузу.

— Та-так, — сказал Фокс. — Может быть, хоть теперь у нас что-то проявится.

— Я оставил опись содержимого в сейфе и запер его, — несколько неуверенно сказал Гибсон, возможно обескураженный чрезмерной прозаичностью своей последней фразы. — Мне продолжать о содержимом сейфа, сэр, или перейти к спальне?

— Сомневаюсь, что вынесу спальню, — сказал Элейн, — однако, продолжайте.

— Она в черных тонах, сэр. Всюду черный сатин.

— Вы это все занесли в свою записную книжку? — вдруг спросил Фокс. — Насчет колеров и сатина?

— Нам было приказано работать предельно тщательно, мистер Фокс.

— Все имеет свою середину, — торжественно провозгласил Фокс. — Прошу прощения, мистер Элейн.

— Ничего страшного, бригадир Фокс. Итак, о спальне, Гибсон.

В дотошном гибсоновом описании не было ничего интересного, если не считать того, что Ривера носил черные сатиновые пижамы с вышитыми на них собственными инициалами, и это, как предположил Элейн, является убедительным доказательством мерзкого характера убитого. Гибсон выложил на стол все, что находилось в сейфе Риверы. Элейн взял себе журналы, а Фокс — пачку писем. На некоторое время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом бумаги.

И вдруг Фокс положил руку на колено Элейна. Тот, не поднимая головы, буркнул:

— Ну?

— Вы только послушайте, сэр, — проворчал Фокс, — это нечто из ряда вон.

— Давайте.

«Как сладостны, — читал Фокс, — первые ростки любви! Как нежна первая крошечная печечка, которую легко убивает мороз! Прикасайтесь к ней деликатно, дорогой юноша, иначе ее аромат будет утерян для вас навеки».

— Душевно! — прошептал сержант Скотт.

— «Вы говорите, что она переменчива, — продолжал читать Фокс. — Таков и весенний день. Наберитесь терпения. Дождитесь, когда распустятся первые цветы. Если вы хотите получить от меня личное и т. п.»

Фокс снял очки и уставился на шефа.

— Что вы имеете в виду под «и т. п.», Фокс? Почему не читаете до конца?

— Здесь так написано: «т. п.». На этом все. Посмотрите.

Он расправил листок голубой бумаги на столе перед Элейном. Печать была плотной, строка к строке. В верхней части стоял почтовый адрес дома «Герцогская Застава».

— А что вы держите у себя за спиной? — спросил Элейн.

Фокс положил перед собой другой листок. Это была вырезка, отпечатанная на бумаге того сорта, который предпочитают некоторые из наиболее экзотических журналов. Элейн прочитал вырезку вслух:

— «Дорогой Г. П. Ф. Я влюблен в молодую леди, которая временами очень сильно проявляет свои чувства, а затем вдруг охладевает ко мне. Дело не в дурном запахе изо рта, потому что я прямо спросил ее и она сказала: „Нет“, — и мне не хотелось бы зацикливаться на этом. Мне двадцать два года, рост сто семьдесят два сантиметра в носках, и я хорошо сложен. Заколачиваю 550 фунтов в год. Механик высшего разряда по моторам, есть перспективы. Она говорит, что любит меня, а ведет себя, как я сказал. Что мне делать? Карбюратор».

— Я бы посоветовал ему скрыться, — сказал Элейн. — Несчастный старина Карбюратор.

— Продолжайте, сэр. Прочтите ответ.

Элейн прочитал:

— Дорогой Карбюратор! Ваши трудности не уникальны, как, вероятно, при вашем умонастроении вы склонны думать. «Как сладостны первые ростки…» Так, с этим мы уже знакомы. Да-да, все в порядке, Фокс. Вероятно, вы нашли кусок черновика и готовое произведение. Черновик отпечатан на почтовой бумаге «Герцогской Заставы» и выглядит так, словно его скомкали и сунули в карман, правда? Одну минутку.

Элейн открыл свое досье, и на стол легло то самое письмо, которое выпало из сумочки Фелисите в «Метрономе». Элейн склонился над обоими посланиями.

— Пока это, конечно, только догадка, — сказал он, — но я готов поклясться, что машинка одна и та же. Буква «с» вылезает из строки. Все остальные в нее попадают.

— И что это для нас означает? — спросил Фокс. Гибсон с довольным видом откашлялся.

— Это означает для нас определенную головоломку. Письмо для мисс де Сюзе было напечатано на машинке из кабинета лорда Пестерна и на его бумаге. На машинке только его отпечатки. По случаю я спросил его, как давно он знает, что мистер Эдуард Мэнкс играет роль Г. П. Ф. Он не ответил, но, клянусь, этим вопросом я его поразил. Я предполагаю, именно он напечатал письмо, увидев, как Мэнкс вставил белую гвоздику в петлицу пиджака, надписал на конверте: «Через окружного рассыльного» и положил письмо на столик в прихожей, где его и обнаружил дворецкий. Все так. Далее: не очень давно Мэнкс в течение трех недель жил в «Герцогской Заставе» и, естественно допустить, пользовался машинкой и голубой бумагой в кабинете, когда кропал свои писульки за подписью тошнотворного Г. П. Ф. в «Гармонию». Следовательно, черновик мог быть напечатан Мэнксом. Но, насколько нам известно, Мэнкс впервые познакомился с Риверой прошлым вечером и нечаянно сделал, как удачно выразился Уильям, его ухо смешным, поскольку Ривера поцеловал не мисс де Сюзе, а мисс Уэйн. Теперь, если мы ни в чем не заблуждаемся: где и когда чертов Ривера получил черновик Мэнкса как творение рук этого бредового Г. П. Ф.? Это произошло не вчера вечером, поскольку вы достали его из сейфа Риверы, а он побывать дома не успел. Ваше мнение, Фокс.

— Одному Богу ведомо.

— Да, нам во всяком случае, это не известно. А если мы узнаем, обнаружится ли какая-то связь этих бумажек с убийством Риверы? Думайте, ребята, думайте.

Он вернулся к журналу учета, а Фокс — к стопке бумаг.

— Разве не поразительно, какие они деловые люди? — вдруг сказал Элейн.

— Кто, мистер Элейн?

— Вымогатели, скажем так. Мистер Ривера был мастер на все руки. Играл на аккордеоне, сбывал наркотики, занимался шантажом. Можно даже посожалеть, что нам приходится заниматься поисками его убийцы. Он уже созрел для того, чтобы его убрали. Здесь аккуратный отчет по суммам и товарам, все по графам «приход-расход». Вот, к примеру, 3 февраля, графа «приход»: «наличными 150 фунтов, третий платеж, С. Ф. Ф.» Через неделю загадочная запись на стороне дебета: «6 доз для С. С., 360 фунтов», а за ней несколько записей на стороне кредита: «Дж. К. М., 100 фунтов» и т. п… Все записи сгруппированы. Ривера подбивает баланс и показывает свою прибыль в 200 фунтов на первоначальный расход в размере 360 фунтов.

— Бог мой, это похоже на торговлю наркотиками. С. С. вы сказали, мистер Элейн? Готов побожиться, что не удивлюсь, узнав о его связи со Снежным Сантосом.

— А Б. Б. на стороне должников. Судя по записям, Б. Б. был довольно прибыльным клиентом.

— Бризи Беллер?

— Похоже, что так. Сдается мне, Фокс, что Ривера был крупным посредником в торговле наркотиками. Одним из тех ребятишек, кого непросто схватить за руку. Бесспорно, он никогда не передавал наркотики мелким потребителям. За исключением, конечно, этого горемыки Бризи Беллера. Нет, я уверен, все операции Ривера проворачивал в своей лиловой-сатиновой гостиной. И при первом признаке полиции поблизости сжег бы все свои бухгалтерские книги, а если необходимо, вернулся бы на родную гасиенду или как там у них это называется.

— Или выложил бы нам информацию о мелких сбытчиках. Такие, как Ривера, часто придерживаются подобной линии действий.

— Вы правы. Что еще принесло нам ваше плодотворное копанье в бумагах, бригадир Фокс?

— Письма, — отметил Фокс, — в заклеенном пакете. И наличные деньги.

— Есть что-нибудь, имеющее отношение к его учетным книгам?

— Погодите чуток, сэр. Очень может быть. Погодите.

Ждать пришлось недолго. Очень скоро перед Элейном лежали материалы, подтверждающие подозрение в вымогательстве, которым не брезговал Ривера: бесцветные подметные письма, оплаченные по многу раз, но так и не возвращенные, выцветшие вырезки из прекративших свое существование газет, одна или две отчаянные просьбы о милосердии, безжалостные записи на стороне кредита. Элейну показалось, что он выпачкал пальцы, перебирая эти бумажки; Фокс сделал вид, что стряхивает грязь со своих рук.

— Вот оно, кажется, — сказал Фокс и через минуту добавил: — Посмотрите-ка вот на это, мистер Элейн.

Письмо, под которым стояла подпись Фелисите, было написано несколько месяцев назад. Элейн внимательно прочитал его и отдел Фоксу.

— Установление отношений, — сказал тот.

— По-видимому.

— Смех и только, — сказал Фокс. — С первого взгляда на него, даже мертвого, любая девушка в здравом уме сразу же поняла бы, что он за птаха. Есть еще два письма. Очень похожие на первое.

— Н-да.

— Итак, оставим на время юную леди, — медленно проговорил Фокс, — и подумаем, что изменилось в отношении его светлости.

— Почти ничего, мне кажется. И не изменится, пока вы не обнаружите какого-либо неожиданного отклонения от нормы в прошлом его светлости, а он не явит мне себя как человек, скрывающий свои грешки.

— И все же, сэр, кое-что может уже наводить на некоторые мысли. Что если его светлость способствовал Ривере в романе со своей приемной дочерью? Не похоже ли на то, что Ривера держал его на крючке?

— Я бы согласился с вами, — ответил Элейн, — если бы его светлость не был его светлостью. Но совсем исключать ваше предположение не стоит. Тогда вчера вечером, решив убрать Риверу, он пишет письмо как бы от Г. П. Ф. с надеждой бросить сверхвпечатлительную мисс де Сюзе в объятия Эдуарда Мэнкса.

— Вот именно!

— Каким образом лорду Пестерну удается узнать, что Мэнкс — это Г. П. Ф.? И если Ривера использовал копию письма Г. П. Ф., чтобы шантажировать Мэнкса, то средство это было довольно слабым, поскольку копия сделана на машинке. Любой в доме мог ее отстукать. Он должен был украсть бумажку у Мэнкса и попытаться блефовать. Ну да ладно. Для подтверждения ваших аргументов нам сейчас нет необходимости вдаваться в эти частности. Предположим, все так. Одно как будто подходит к другому. Только… только… — Элейн потер нос. — Мне жаль, Фокс, но я не вижу, какое отношение могли иметь к этому Мэнкс и лорд Пестерн. Я понимаю, самый неубедительный аргумент. Но я не собираюсь на нем настаивать. А что в ящичке?

Фокс уже открыл его и подвинул по столу к Элейну.

— Здесь наркотик, — сказал он, — и выловил его удачливый рыбак Гибсон.

В ящике лежали аккуратные, плотно закрытые пакетики и коробка с несколькими сигаретами.

— Картина пополняется деталями, — сказал Элейн. — Очевидно, Ривера не получал товар напрямую. Он попадал к нему по извилистым дорожкам этого проклятого лабиринта. — Он посмотрел на молодого сержанта Скотта. — Вы пока не сталкивались с подобными делами, Скотт. Здесь, вероятно, кокаин или героин, и без сомнения эта дрянь по пути сюда преодолела большие расстояния в особых вставных челюстях, пупках толстых людей, фальшивых слуховых аппаратах, полой арматуре для электролампочек и Бог его знает в чем еще. По выражению мистера Фокса, вы удачливый рыбак, Гибсон. Но, кажется, пора на время оставить Риверу в покое. — Он повернулся к Скотту и Уотсону. — Расскажите нам, как вы поработали у Бризи Беллера.

Бризи Беллер жил в меблированных комнатах на Пайскаф-Роу, недалеко от Эбьюри-стрит. По этому адресу Скотт и Уотсон доставили его и с некоторым трудом уложили в постель. Едва прикоснувшись к подушке, он захрапел и проспал весь остаток ночи. Сержанты обследовали квартиру, которая, в отличие от жилища Риверы, была грязной и запущенной. Складывалось впечатление, будто Бризи как одержимый все время что-то искал. Карманы его костюма были вывернуты, ящики выдвинуты, а из них выброшено все содержимое. Единственным, чего не коснулся всеобщий хаос в квартире, оказалась стопка нот. Скотт и Уотсон посмотрели бумаги, среди которых были счета, напоминания кредиторов и письма многочисленных поклонников. У стенки небольшого прикроватного комода был обнаружен шприц для подкожных вспрыскиваний, который лег на стол Элейна вместе с несколькими разорванными пустыми пакетиками того же вида, что пакетики, обнаруженные в сейфе Риверы.

— Как все просто, — с явным удовлетворением заметил Фокс. — Конечно, мы уже знали кое-что от Скелтона, но здесь-то прямые улики, и они подтверждают, что Ривера снабжал Беллера наркотиками. Честное слово, — добавил он, — очень хочется протянуть ниточки к какому-нибудь королю от наркобизнеса. Теперь многое понятно. Бризи кинется на поиски зелья и столкнется с затруднениями. Будет страшно подавлен. Интересно, а захочет ли он говорить с нами?

— Вы лучше напомните самому себе полицейский кодекс, старина.

— Все то же самое, — пробормотал Фокс. — Бризи не будет знать, откуда Ривера доставал зелье. Не захочет знать.

— Он совсем недавно перешел на инъекции, — заметил Элейн. — Кертис при осмотре выявил не слишком много следов от уколов.

— Однако теперь он их раб, — сказал Фокс и после недолгого размышления добавил: — Ну да ладно, в конце концов мы расследуем дело об убийстве.

В квартире Бризи больше не удалось найти ничего примечательного, и Элейн обратился к последнему из своих людей:

— Что у Скелтона, Сэллис?

— Он не слишком хотел, сэр, чтобы я вмешивался в его жизнь, — громким голосом, как хороший ученик в школе, начал тот. — По пути к его дому я показал ордер на обыск, и Скелтон очень кисло на него отреагировал. Однако всю дорогу мы проговорили о социологии, я предложил ему почитать «Йогов и комиссаров», после чего он чуть оттаял. По рождению он австралиец, я тоже оттуда, и это помогло наладить сносные взаимоотношения.

— Продолжайте свой отчет, — строго сказал Фокс, — но не увлекайтесь. Мистера Элейна не очень волнует, насколько любит или не любит вас Скелтон.

— Простите, сэр.

— Смотрите с свои заметки и продолжайте докладывать.

Сэллис так и сделал. Помимо коммунистической литературы, все остальное в квартире Скелтона было вполне заурядным. Жил барабанщик на Пимлико-роуд. Элейн понял, что Сэллис во время обыска живо обменивался с хозяином идеями, и представил, как реагировал тот на не лишенные тонкости и сознательно ироничные замечания сержанта. Кончилось тем, что Скелтон заснул в кресле, а Сэллис все внимание сосредоточил на обеденном столе, который барабанщик использовал и как письменный.

— Я заметил, сэр, что по поводу этого стола он проявлял некоторое беспокойство. Он встал возле него, как только мы вошли, и начал ворошить бумаги. У меня появилось ощущение, будто он хочет что-то из своих бумаг уничтожить. Когда он отключился, я как следует покопался и нашел вот это. Не знаю, сэр, представляет ли это какую-то ценность, но я принес.

Он передал Элейну лист бумаги, сложенный вдвое. Элейн развернул его. Это было неоконченное письмо Ривере, в котором Скелтон угрожал сообщить о его темных делишках, если тот не прекратит снабжать Бризи Беллера наркотиками.

2

Наконец все ушли, и Элейн предложил Фоксу заняться «рубкой леса». Предстояло безжалостно разложить дело на составляющие, а затем составить из них единое, но более близкое к истине целое. Они просидели за этим занятием с полчаса, когда зазвонил телефон. Фокс ответил и, прикрыв трубку рукой, с улыбкой терпимого человека сообщил, что с Элейном желает поговорить мистер Найджел Батгейт.

— Я ожидал этого, — сказал Элейн. — Скажите, что в порядке исключения я согласен на встречу. Где он находится?

— Внизу.

— Зовите его сюда.

— Шеф будет рад видеть вас, мистер Батгейт, — вежливо сказал Фокс в трубку, и через несколько секунд в кабинет вошел с несколько удивленным видом Найджел Батгейт из «Ивнинг кроникл».

— Должен признать, Элейн, — сказал он, пожимая руки присутствующим, — что вы неслыханно любезны. Вам надоели инвективы против прессы или вы наконец поняли, где находится мозг нации?

— Если вы думаете, что я предложу вам красочные заголовки на первую страницу, то глубоко заблуждаетесь. Присаживайтесь.

— С удовольствием. Как поживаете, мистер Фокс?

— Спасибо, сэр. А вы?

— Итак, слушайте меня внимательно, — сказал Элейн. — Можете ли вы сообщить мне что-нибудь о журнале «Гармония»!

— Что именно? Вы вступили в конфиденциальную переписку с Г. П. Ф.?

— Мне нужно знать, кто он такой.

— Это имеет отношение к делу Риверы?

— Имеет.

— Я готов заключить с вами сделку. Мне нужен добрый мясистый кусок прямо из пасти Скотленд-Ярда. Все о старом Пестерне, о том, как вы очутились в «Метрономе», и об этом потрясном романе…

— С кем вы уже побеседовали?

— С уборщицами, ночными портье, ребятами из оркестра. И четверть часа назад побывал у Неда Мэнкса.

— Что он решился сообщить о себе?

— Он выставил меня за дверь, черт бы его побрал. Молчал как рыба. К тому же не работает в еженедельной газете и понятия не имеет, что такое профессиональное сотрудничество, прохвост.

— Вам следует помнить, что он кузен главного подозреваемого.

— Значит, никаких сомнений в виновности старого Пестерна?

— Я так не говорил, а вам не следует этого предполагать.

— Хорошо, черт возьми, но дайте же мне что-нибудь.

— Меня интересует этот журнал. Знаете ли вы Г. П. Ф.? Ну, Найджел.

Журналист закурил и устроился поудобнее.

— Я его не знаю, — сказал он. — И не знаю никого, кто его знает. По слухам, его зовут Г. П. Френд и он якобы хозяин журнала. Если это так, то спасибо ему — он чертовски украшает нашу жизнь. Его журнал — тайна за семью печатями. Он нарушает все правила и звонит во все колокола. Впервые он возвестил о себе года два назад фанфарным ревом труб. Таинственный некто купил старое «Тройное зеркало» и, как вам известно, типографию и чуть ли не мгновенно утроил сбыт журнала. Бог знает за счет чего. Все здесь отдает чудачеством. В журнале серьезная критическая статья соседствует с девичьим лепетом, прекрасные романы с продолжением печатаются рядом с такими перлами, которые вызвали бы краску стыда даже у «Пегс уикли». Говорят, что весь секрет в страничке Г. П. Ф. Сами подумайте! Этот своеобразный рэкет зародился перед войной, а сегодня журнал промышляет им вовсю. Говорят, личные письма по пять шиллингов за штуку — это просто золотое дно. По разговорам, у Г. П. Ф. безошибочное чутье выходить на дамочек, которые хотят посекретничать с ним. Типы, поддерживающие с ним переписку, очаровательны. В своем роде душки как на подбор. Никто его никогда не видит. Вокруг него не крутятся всякие нештатные журналисты и фотографы, которые шагу не дадут ступить нормальному вежливому человеку, и он абсолютно некоммуникабелен. Как вы. Вот все, что я могу сообщить вам о Г. П. Ф.

— Не слышали, как он выглядит?

— Нет. Говорят, носит потрепанную одежду и темные очки. Держит свой кабинет на замке и никогда никого не принимает — как будто потому, что не хочет быть узнанным. Все это часть единого действа. Самореклама. Даже в журнале они пишут: «Никто не знает, кто такой Г. П. Ф.»

— Что вы подумали бы, скажи я вам, что Г. П. Ф. — это Эдуард Мэнкс?

— Мэнкс?! Вы шутите.

— Это настолько невозможно?

Брови Найджела поднялись.

— Перед лицом фактов — невозможно. Мэнкс — человек с хорошей репутацией и способный журналист. Написал несколько очень основательных статей. Левых взглядов и откровенно авторитарен. Человек, подающий надежды. Думаю, при виде Г. П. Ф. у него в желудке начнутся колики.

— Он пишет в журнале театральные обзоры.

— Да, знаю, но там они смотрятся как причуда. У Мэнкса отношение к театру из разряда «будьте вы прокляты». Эти обзоры — один из его коньков. Он хочет власти и использует любой шанс, чтобы приблизиться к ней. Предполагаю, что такие противоположные сольные партии, как у Г. П. Ф. и Мэнкса, последнему не неприятны. Ему здесь можно не заботиться о стиле — а стиль у него жесткий и красочный — и в свое удовольствие заниматься политикой. Понимаете, идет большое сражение. Имена через всю страницу как бы приглашают нас рассудить, кого следовало бы привлечь к ответу за диффамацию, и узнать, кому что нравится. Совершенно в его духе. Конечно, «Гармонии» нужен Мэнкс, чтобы придать журналу cachet[38], а Мэнкс через журнал обращается к своей публике. К тому же там очень хорошо платят. — Найджел сделал паузу и резко сказал: — Но Мэнкс в качестве Г. П. Ф.?! На него не похоже. У вас есть действительно весомые основания подозревать такое? Вы нашли что-нибудь на него?

— Меня смущают некоторые пока не разрешенные затруднения.

— Связанные с делом Риверы? Я вас правильно понял?

— Не для печати — да.

— Черт возьми, если Нед Мэнкс в самом деле ведет эту рвотную страничку, — в раздумье проговорил Найджел, — тогда понятно его нежелание общаться. Боже мой, это похоже на правду!

— Я хочу спросить его об этом самого, — сказал Элейн, — но давайте еще немного побеседуем. Мы ведь вправе войти туда силой. Кстати, где находится «Гармония»!

— Там же, где бывшее «Тройное зеркало», — проезд Матери семейства, пять.

— Когда выходит этот чертов журнал? Он ведь ежемесячный?

— Давайте подумаем. Сегодня двадцать седьмое. В продажу поступает в первую неделю каждого месяца. Значит, они готовы начать печатать тираж хоть сегодня.

— Тогда этот Г. П. Ф. должен быть на своем рабочем месте?

— Вероятно, так. Вы намерены явиться к Мэнксу с парой наручников?

— Ни в коем случае.

— Желаю успеха, — сказал Найджел. — Ну а что же я от вас получу взамен?

Элейн вкратце описал обстоятельства смерти Риверы и в подробностях, красочно — свои впечатления от игры лорда Пестерна в составе оркестра.

— Все, что вы рассказываете, замечательно, но я могу узнать не меньше у швейцаров.

— Нет — если Сесар Бонн узнает о нашем разговоре.

— Вы собираетесь привлечь лорда Пестерна?

— Пока еще нет. Пишите свою статью и пришлите мне для ознакомления.

— Прелестно! — воскликнул Найджел. — Как картинка. Пестерн хорош всегда, но в новой роли бесподобен. Можно воспользоваться вашей машинкой?

— Десять минут.

Найджел удалился с машинкой к столу в дальнем конце комнаты.

— Я, конечно, могу сказать, что вы были в «Метрономе»? — торопливо спросил он.

— Ничего подобного.

— Ну-ну, Элейн, будьте выше подобных мелочей.

— Знаю я вас. Если не принять мер предосторожности, вы тиснете какую-нибудь мою фотографию, где я буду похож на слабоумного, а внизу припишете: «Старший инспектор собственными глазами видит, как совершается преступление, но не ведает, кто его совершил».

Найджел усмехнулся.

— «Пускай все прояснится, но только в день-другой!» И тем не менее даже в таком виде материалец в самый раз. Поехали, ребята. — И Найджел ударил по клавишам.

— Есть еще одна штука, Фокс, — сказал Элейн, — которая торчит из этого хаоса, как дорожный указатель, но я не могу его расшифровать. Почему этот зловещий старый фигляр, взглянув на револьвер, захохотал, как умалишенный? Так-так, секундочку! Кто находился в кабинете, когда он изготавливал холостые патроны и вставлял их в барабан? Шанс невелик, но кое-что может проясниться. — Он подтянул к себе телефонный аппарат. — Побеседуем еще разок с мисс Карлайл Уэйн.

3

Карлайл находилась у себя в комнате и подняла трубку, сидя в постели и бесцельно разглядывая эстамп с цветами. Словно молот ударил ей в ребра, горло сжалось. В каком-то отдаленном уголке сознания мелькнула мысль: «Как будто я влюблена и в то же время ужасно боюсь».

Необычно приятный и отчетливый голос произнес:

— Это вы, мисс Уэйн? Мне очень жаль, что я вынужден вновь вас побеспокоить так скоро, но мне крайне необходимо поговорить с вами.

— Да… Вы этого хотите? — ответила Карлайл.

— Я могу приехать в «Герцогскую Заставу», а может быть, вам удобнее приехать сюда, в Скотленд-Ярд. — Карлайл молчала, поэтому Элейн добавил: — Что для вас предпочтительнее?

— Я… я думаю… приехать к вам.

— Возможно, это упростит дело. Очень вам благодарен. Вы можете приехать сейчас же?

— Да… Могу, конечно.

— Прекрасно. — Элейн подробно проинструктировал ее, как найти нужный вход и связаться с ним.

— Вы все поняли? Жду вас минут через двадцать.

— Минут через двадцать, — повторила она, и в ее голосе вдруг прорвалась абсурдная нотка веселости, словно она с радостью уговаривалась о свидании с Элейном.

— Вперед и с песнями, — сказала она и с ужасом подумала: «Но ведь я никогда так не говорю. Он решит, что я спятила». — Мистер Элейн, — громко добавила она.

— Да-да. Я вас слушаю.

— Я очень сожалею, что повела себя утром, как ослиха. Не знаю, что со мной случилось. Кажется, нечто, на меня не похожее.

— Не думайте об этом, — легко отозвался приятный голос.

— Хорошо, все в порядке. Спасибо. Выезжаю немедленно.

Он издал негромкий, ободряющий и не лишенный дружелюбия звук, и она положила трубку.

— Договариваешься о свидании с красавцем инспектором, дорогая? — сказала от двери Фелисите.

При звуке этого голоса тело Карлайл конвульсивно дернулось и она пронзительно вскрикнула.

— Ты что-то нервничаешь, — сказала Фелисите, подходя ближе.

— Я не знала, что ты здесь.

— Очевидно.

Карлайл открыла гардероб.

— Он хочет повидаться со мной. Бог знает зачем.

— Значит, отбываешь в Ярд. Увлекательное для тебя приключение.

— И правду сказать, исключительное, — сказала Карлайл, пытаясь придать словам иронический оттенок. Фелисите наблюдала, как она облачается в костюм.

— Твое лицо не требует особого внимания, — сказала она.

— Я знаю. — Карлайл подошла к туалетному столику. — Да и не в этом дело.

Взглянув в зеркало, она увидела лицо Фелисите нац своим плечом. «Глупо, не по-дружески», — подумала она, припудривая нос.

— А знаешь, дорогая, — сказала Фелисите, — я прихожу к выводу, что ты темная лошадка.

— Ох, Фе! — нетерпеливо отозвалась Карлайл.

— Да-да, вчера вечером ты совершила небольшой фокус с моим покойным замечательным молодым человеком, а сейчас идешь на свидание с коварным и хватким инспектором.

— Возможно, он хочет выяснить, какой зубной пастой мы пользуемся.

— Лично я никогда не сомневалась, — продолжала Фелисите, — что ты сходишь с ума по Неду.

Рука Карлайл дрожала, когда она припудривала следы от слез под глазами.

— Ты в форме, пора, — сказала Фелисите.

Карлайл повернулась к ней.

— Бога ради, Фе, прекрати. Как будто без твоих кошмарных шпилек мало неприятностей. Ты должна была видеть, что мне невыносим твой несчастный фальшивый кавалер. Ты должна понимать, что приглашение мистера Элейна в Скотленд-Ярд напугало меня до смерти. Как же ты можешь!

— Ну а что насчет Неда?

Карлайл взяла сумочку и перчатки.

— Если Нед пишет жуткую пошлятину, которая тебя так привлекла в «Гармонии», то я никогда больше не захочу с ним разговаривать, — резко сказала она. — Ради всего святого, дай мне пройти и посмотреть, каково человеку за решеткой.

Но без дополнительных осложнений уйти ей так и не удалось. На первой лестничной площадке она повстречала мисс Хендерсон. После сцены с участием Элейна, случившейся ранним утром, Карлайл убежала в свою комнату и не выходила оттуда, борясь с приступами беспричинных рыданий, которые волнами накатывали на нее, подобно порывам ветра в грозу. Потому до сего момента она не сталкивалась с мисс Хендерсон.

— Хенди! В чем дело? — воскликнула она.

— Доброе утро, Карлайл. В чем дело, говоришь?

— Мне показалось, ты… извини. Наверное, все мы выглядим немного странными. Ты чего-нибудь ждешь здесь?

— Я уронила свой маленький серебряный карандашик. Но его здесь не должно быть, — сказала она, как только Карлайл принялась осматривать пол. — Ты уходишь?

— Мистер Элейн хочет побеседовать со мной.

— О чем? — резко спросила мисс Хендерсон.

— Не знаю. Скажи, Хенди, разве не ужасно все, что происходит в доме? И вдобавок ко всему у нас с Фе вышло что-то наподобие ссоры.

Свет на первой площадке всегда был странный, подумала Карлайл, холодный, отраженный, он падал из далеко расположенного окна и придавал лицам зеленоватый оттенок. Должно быть, поэтому мисс Хендерсон ответила Карлайл спокойно, с обычным для нее отсутствием всякой выразительности:

— И чего вам обеим не хватает?

— Мне думается, мы обе просто злились. Я сказала, что, на мой взгляд, Ривера был мерзким типом, а она думает, будто я иду завлекать мистера Элейна своими кудряшками. Так что и говорить противно.

— Я тоже так думаю.

— Пойду я, пожалуй, от греха подальше.

Карлайл легонько дотронулась до ее руки и пошла к лестнице. Немного помедлила, прежде чем начать спускаться, но не повернулась к мисс Хендерсон, которая не сдвинулась с места.

— Что такое? — спросила мисс Хендерсон. — Ты забыла что-нибудь?

— Нет. Ты ведь знаешь, Хенди, что, по словам полиции, его убила странная вещица, сделанная из части зонта с вставленным в нее стилетом из набора для вышивания?

— Знаю.

— Ты помнишь — я понимаю, что это смешно, — и все-таки ты помнишь, как прошлым вечером из бального зала раздался ужасный грохот? Помнишь, мы вчетвером — тетя Силь, Фе, ты и я — сидели в гостиной и разбирали рабочую шкатулку тети?

— Ну и что?

— Помнишь, как при этом грохоте ты подпрыгнула от неожиданности и выронила что-то?

— Ну?

— А Фе это подобрала.

— В самом деле?

— Хенди, это был стилет для вышивания?

— Ничего об этом не помню. Ровным счетом ничего.

— Я не заметила, куда Фе его положила, и подумала, может быть, ты помнишь.

— Если эта вещица была из рабочей шкатулки, я думаю, Фе и положила ее туда. Ты не опоздаешь, Карлайл?

— Да, — не оборачиваясь, бросила Карлайл, — да, мне пора.

Она слышала, как мисс Хендерсон прошла в гостиную. Дверь туда тихо закрылась, и Карлайл сбежала вниз. В прихожей сидел мужчина в черном костюме. Увидев ее, он встал и обратился к ней:

— Извините, мисс, вы Карлайл Уэйн?

— Да, это я.

— Благодарю вас, мисс Уэйн.

Он открыл перед нею внутреннюю стеклянную, а затем наружную дверь. Карлайл быстро вышла на улицу. Ярко светило солнце. Она не заметила мужчину, который, выскользнув из-за угла, шел за ней следом от дома до автобусной остановки, а потом стоял рядом, нетерпеливо поглядывая на часы, и проделал с нею весь путь до Скотленд-Ярда. «Наблюдайте за всем, что творится в этом дьявольском котле, — в шесть утра сердито говорил Элейн. — Мы не знаем, что именно хотим узнать».

Следом за констеблем, который выглядел странно по-домашнему без привычного шлема, она по длинному, покрытому линолеумом коридору прошла в кабинет старшего инспектора. Она шла и думала: «Они приглашают сюда и предлагают сделать заявление. Это кое-что значит. Предположим, меня подозревают. Предположим, они нашли маленькую безделушку и потому считают, что я виновна».

Ее воображение не знало удержу. Предположим, она входит в кабинет, а Элейн говорит ей: «Боюсь, дело серьезное. Карлайл Лавдей Уэйн, я должен арестовать вас за убийство Карлоса Риверы и предупредить…» Они позвонят, чтобы принесли кое-что из одежды по ее выбору. Возможно, Хенди уложит сумку. Возможно, не подавая виду, все в доме почувствуют облегчение, даже приятное возбуждение: ведь им больше не нужно будет жить в страхе за самих себя. Возможно, Нед придет навестить ее.

— Прошу вас, мисс, входите, — констебль взялся за ручку двери и обращался к Карлайл.

Элейн быстро встал из-за стола и пошел ей навстречу. «Он церемонен, — подумала Карлайл, — и у него хорошие манеры. Интересно, он такой даже когда арестовывает людей?»

— Мне искренне жаль, — заговорил он, — что пришлось вас беспокоить.

Крупный седой полицейский стоял рядом с Элейном. Фокс, инспектор Фокс. Он подвинул Карлайл стул, и она села напротив Элейна. «Свет падает мне на лицо, — подумала она, — здесь так всегда делают».

Фокс отошел в сторону и расположился за вторым столом. Она видела его голову и плечи, но руки были скрыты бастионом бумаг.

— Я думаю, вам покажутся довольно бессмысленными вопросы, которые я хочу вам задать, — сказал Элейн, — а первый просто поразит вас своей несущественностью. Однако я его задам. Минувшей ночью вы говорили, что находились в кабинете, когда лорд Пестерн изготавливал холостые патроны и вставлял их в барабан.

— Да.

— Не случилось ли при этом чего-то, прежде всего в связи с револьвером, поразившего вас обоих своей комичностью?

Карлайл вытаращила глаза.

— Комичностью?!

— Я же говорил, что мой вопрос покажется вам несущественным, — сказал Элейн.

— Если вы предполагаете, что мы взглянули на револьвер и покатились со смеху, то такого не было.

— Нет, я имел в виду другое, — сказал он.

— Настроение у нас было сентиментальным, если это имеет значение. Револьвер этот — один из двух, подаренных дяде Джорджу моим отцом, и дядя немного рассказал мне о своем и папином прошлом.

— Значит, вы знали о двух револьверах?

— Ни в коем случае. Отец умер десять лет назад, а при жизни не имел привычки показывать мне свое оружие. Он и дядя Джордж были, мне кажется, заядлыми стрелками. По словам дяди Джорджа, отец заказал эти револьверы для прицельной стрельбы.

— Вы осмотрели револьвер? Вблизи.

— Да… потому что… — Под действием нервического, иррационального страха она заколебалась.

— Потому что?

— На нем были выцарапаны инициалы отца. Дядя Джордж посоветовал мне взглянуть на них.

Последовала долгая пауза.

— Я понимаю, — сказал наконец Элейн.

Карлайл вдруг обнаружила, что совершенно непроизвольно жгутом скрутила перчатки и сложила их вдвое. Ощутив недовольство самой собой, она резким движением разгладила их на колене.

— Он был один из пары, — проговорил Элейн. — А вы осмотрели оба?

— Нет. Другой лежал в ящике, стоявшем на столе. Я только видела его там, и то лишь потому, что ящик находился у меня под носом, а дядя Джордж перекладывал в него лишние, как он выразился, пустышки.

— Да-да, я видел их в ящике.

— Он сделал их больше, чем нужно, на тот случай, если его попросят еще раз где-нибудь исполнить номер со стрельбой.

— Понимаю.

— Это все? — спросила Карлайл.

— Уж коли вы проявили такую любезность, придя к нам, — с улыбкой проговорил Элейн, — давайте поразмышляем на пару.

— Вам невозможно отказать.

Элейн улыбнулся еще шире. «Сегодня утром на лестнице Фе городила для него всякий вздор, — думала Карлайл. — Пыталась завлечь в свои сети или сбить с толку?»

— Меня интересует стальной наконечник необычного дротика, которым был поражен Ривера, — сказал Элейн, и все в Карлайл напряглось с новой силой. — Мы почти уверены, что это рабочая часть стилета для вышивания из рабочей шкатулки, находившейся в гостиной. Мы обнаружили ручку этого стилета. Я подумал: вдруг как-нибудь ненароком вы вспомните, когда в последний раз видели этот стилет. Если, конечно, такое с вами было.

«Вот оно, — подумала Карлайл. — Револьвер был пустячком для отвода глаз. А вызвал он меня, чтобы допытаться о стилете».

— Мне кажется, шкатулка была закрыта, — сказала она, — когда я зашла в гостиную перед обедом. Во всяком случае я не обратила на нее внимания.

— Помнится, вы говорили мне, что леди Пестерн показывала вам и Мэнксу небольшую вышивку. Это произошло, когда все собирались в гостиной перед обедом, не так ли? Кстати, мы обнаружили вышивку рядом с рабочей шкатулкой.

«Поэтому, следовательно, — размышляла Карлайл, — тетя С иль, Нед, или я могли взять стилет».

— Нет, я уверена — шкатулка была закрыта, — повторила она.

Она старалась не разрешать себе думать дальше этого момента, до которого чувствовала себя в полной безопасности и могла с чистым сердцем говорить правду.

— А после обеда? — осторожно спросил Элейн.

Перед ее мысленным взором снова блеснул маленький инструмент, выскользнувший из пальцев мисс Хендерсон, когда в бальном зале прогремел выстрел. Фелисите автоматически наклонилась, подобрала его и в следующую секунду, обливаясь слезами, выбежала в бешенстве из комнаты, она услышала ее громкий голос на лестничной площадке: «Мне нужно поговорить с тобой», — и ответ Риверы: «Конечно, если ты этого хочешь».

— После обеда? — повторила она бесцветным голосом.

— Вы ведь находились в гостиной. До того как туда перешли мужчины. Возможно, леди Пестерн взялась за свою работу. Может быть, вы все-таки увидели шкатулку открытой или заметили злополучный стилет?

Насколько быстра человеческая мысль? Быстрее или медленнее языка, произносящего слова? Не колебалась ли она с ответом так долго, что невольно выдала себя? Вот она пошевелилась и едва не заговорила. Даже услыхала в себе бесповоротное отрицание, но не произнесла ни слова. А вдруг он уже разговаривал с Фелисите о стилете? «На кого я похожа? — в панике думала она. — Я уже похожа на лгунью».

— Так вы можете вспомнить? — спросил Элейн. Значит, ее молчание чересчур затянулось.

— Я… думаю, что не могу. — Свершилось: она сказала. Каким-то образом лгать по поводу воспоминаний было не так стыдно, как о самом факте. Если в дальнейшем что-то пойдет неладно, она вправе будет сказать: «Да, припоминаю — сейчас, а сначала забыла. Тогда это не показалось мне важным».

— Вы думаете, что не можете. — Ей нечего было сказать Элейну, но он продолжил почти без промедления: — Мисс Уэйн, прошу вас, постарайтесь взглянуть на это дело трезво. Попробуйте представить, что прочитали о нем и вас лично оно не затрагивает. Это непросто. Но попробуйте все-таки. Предположите далее, что группа неизвестных вам лиц оказалась причастной к смерти Риверы и, допустим, некая женщина из этой группы, слабо представляя себе суть происшедшего и не будучи в состоянии увидеть настоящий лес за несколькими деревьями эмоций, слышит вопрос, на который знает ответ. Возможно, ей кажется, что ответ усложнит ее положение. Или положение человека, в которого она влюблена. Возможно, она ни в малейшей степени не представляет, что именно последует за ее ответом, но отказывается взять на себя ответственность за правду по поводу детали, которая может завершить построение истинной картины преступления. По существу, отказываясь говорить правду, она поступает разумно только если не хочет, чтобы из-за нее был пойман с поличным исключительно жестокий убийца. Поэтому она лжет. И тут же обнаруживает, что на этом ничего не кончается. Чтобы ее ложь не выделялась на общем фоне, она вынуждает лгать других. И оказывается в положении водителя на крутом склоне, который, потеряв управление автомобилем, проскакивает мимо одних, но врезается в другие препятствия, наносит непоправимый ущерб себе и, возможно, другим, ни в чем не повинным, людям. Вы можете подумать, что я драматизирую. Поверьте, я видел такое много раз.

— Зачем вы говорите все это мне?

— Скажу — зачем. Вы только что заявили, будто не помните ни о каком стилете после обеда. Но прежде чем заговорить, вы колебались. Ваши руки внезапно скрутили жгутом перчатки. Они напряглись при этом усилии и тем не менее дрожали. Вы начали говорить, а руки продолжали жить независимой от вас жизнью. Левая продолжала комкать перчатки, а правая без видимой цели прикоснулась сначала к вашей шее, а затем — к лицу. Вы густо покраснели и уставились неподвижными глазами на что-то поверх моей головы. По сути дела, вы явили собою пример А из любого справочника по поведению лгущего свидетеля. Вы ярко продемонстрировали образец неудачного лжеца. А теперь, если все это ерунда, можете обратиться к адвокату на предмет защиты от запугивания с моей стороны, и он проведет со мной столько неприятных часов, сколько позволят ему его таланты, когда я буду вызван для дачи показаний. И я прихожу к мысли, что эти часы в самом деле будут весьма неприятными. Так что действуйте, если настаиваете на провале в памяти.

— Мои руки чувствуют то же, что и ноги, — сердито сказала Карлайл. — Я собираюсь сесть на них. А вы ведете нечестную игру.

— Бог мой, игрой здесь не пахнет! — сказал Элейн. — Совершено убийство.

— Он был омерзителен. Гораздо грязнее всех в доме.

— Он мог быть самым омерзительным представителем рода человеческого. Но он убит, а вы имеете дело с полицией. Это не угроза, а предупреждение. Мы только начали — улик может появиться более чем достаточно. Вы были не одна в гостиной.

«Но Хенди не скажет, как и тетя Силь, — думала она. — Однако время от времени в комнату заходил Уильям. А вдруг он видел Фелисите на лестничной площадке? Вдруг заметил стилет у нее в руке? Она вспомнила, при каких обстоятельствах увидела Фелисите в следующий раз. Та была на верху блаженства, просто в экстазе от письма от Г. П. Ф. Она надела самое нарядное платье, глаза сияли. Она отбросила Риверу с той же легкостью, с какой отбрасывала прежде других молодых людей. Лгать ради Фелисите было безумием. Сцену, которую она разыгрывала перед Элейном, явно следовало назвать фарсом. Ни за что ни про что она делала из себя дуру».

Элейн достал из ящика стола конверт, открыл его и вытряхнул на стол перед Карлайл небольшую блестящую вещицу с острым концом.

— Узнаете? — спросил он.

— Стилет.

— Вы говорите так, потому что мы только что вспоминали о стилете. Это никоим образом не стилет. Посмотрите повнимательнее.

Она склонилась над столом.

— Да, это… карандаш.

— Вы не знаете чей?

Она колебалась.

— Думаю, он принадлежит Хенди. Она носит его на цепочке, как талисман. Всегда носит. Утром искала его на лестничной площадке.

— Все так. Вот ее инициалы: П. K. X. Еле заметные. Хочется взять в руки лупу. И похожи на инициалы, которые вы видели на револьвере. Колечко на конце карандаша, вероятно, сделанное из более мягкого серебра, разошлось под тяжестью карандаша, и он упал. Я нашел его в рабочей шкатулке. Мисс Хендерсон пользуется шкатулкой леди Пестерн?

В этих водах плавание казалось вполне безопасным.

— Да, она часто наводила в ней порядок для тети Силь. — И сразу же в голове Карлайл мелькнула мысль: «Я не на высоте. Опять начинается».

— А прошлым вечером она этим занималась? После обеда?

— Да, — решительно сказала она, — да.

— Вы не вспомните подробности? Когда в точности это происходило.

— До прихода мужчин. Хотя прошел-то один Нед. Дядя Джордж и другие двое находились в бальном зале.

— Лорд Пестерн и Беллер были в бальном зале, а Ривера и Мэнкс — в столовой. Судя по графику, это так. — Элейн развернул перед собой лист бумаги.

— Я знаю только, что Фе убежала до того, как вошел Нед.

— Затем она уединилась с Риверой в кабинете. Но вернемся к инциденту в гостиной. Вы не можете описать сцену с рабочей шкатулкой? О чем вы в это время говорили?

Фелисите защищала Риверу. Была на пределе, в дурном настроении. «Она заполучила Риверу, но владеть им не хотела», — подумала Карлайл. А Хенди слушала и перебирала пальцами внутри шкатулки. Потом Хенди взяла пистолет, а нац ним, на цепочке, раскачивался серебряный карандашик.

— Разговор шел о Ривере. Фелисите считала, что к нему отнеслись с пренебрежением, и выражала свое недовольство.

— Примерно в это время в бальном зале должен был пальнуть из своего револьвера лорд Пестерн, — пробормотал Элейн. Он расправил график на столе. Взглянул на Карлайл. Она отметила, что он смотрел прямо — не исподтишка или искоса, как делают многие люди. Глаза Элейна сразу привлекали внимание.

— Вы помните это? — спросил он.

— О, да.

— Вы наверняка испугались, верно?

Что выделывают ее руки сейчас? Одна рука вновь коснулась шеи.

— Как все вы отреагировали на звук, который должен был свидетельствовать о чем-то ужасном? Как, к примеру, вела себя мисс Хендерсон? Вы помните?

Ее губы пересохли, и рот сам собой чуть-чуть открылся. Заметив это, она плотно сжала губы.

— Думаю, что помню, — сказала она. — Как вела себя? — Она вдруг заговорила громко: — Выпустила крышку шкатулки. Вероятно, именно в этот момент крышка зажала карандаш, и он сорвался с цепочки.

— А что еще было у нее в руках?

— Стилет, — проговорила она, физически ощущая сопротивление произносимых ею слов.

— Хорошо. А дальше?

— Она выронила его.

Может быть, это удовлетворит его. Стилет упал на ковер. Любой мог поднять его. Любой, в отчаянии цеплялась Карлайл за эту мысль. Он ведь может подумать, что стилет подобрал кто-то из слуг. Или даже, много позже, Бризи Белл ер.

— Мисс Хендерсон подняла его?

— Нет.

— Кто-нибудь поднял?

Она промолчала.

— Вы? Леди Пестерн? Нет, мисс де Сюзе?

Она опять промолчала.

— А немного спустя, буквально через несколько секунд, мисс де Сюзе выбежала из комнаты. Потому что сразу после выстрела Уильям увидел ее направляющейся в кабинет вместе с Риверой. И заметил что-то блестящее в ее руке.

— Она даже не знала, что держит. Подняла стилет чисто автоматически. Я полагала, что она оставила его в кабинете и совершенно забыла о нем.

— Мы нашли там костяную ручку, — сказал Элейн, и Фокс негромко, но с удовлетворением крякнул.

— Но вы не должны придавать этому какое-либо значение.

— Уже хорошо, что мы хотя бы узнали, как и когда стилет попал в кабинет.

— Да, я тоже так думаю, — сказала она.

В дверь постучали. Вошел лысый констебль со свертком и конвертом и положил их на стол.

— От капитана Энтуисла, сэр, — сказал он. — Вы приказали сразу же принести их вам, сэр.

— Да-да. Это отчет о револьвере, Фокс, — сказал Элейн. — Хорошо. Прежде чем вы уйдете, мисс Уэйн, я прошу вас взглянуть на револьвер. Это будет еще одной удостоверяющей проверкой.

Она смотрела, как инспектор Фокс поднялся из-за своего стола и развернул сверток. В нем было два поменьше. В одном, она знала, находился дротик, и подумала: «Неужели на нем все еще сохранилась кровь Риверы?». Фокс открыл второй и подошел к ней с револьвером.

— Вы не осмотрите его? — спросил Элейн. — Можете взять его в руки. Я хочу, чтобы вы опознали оружие.

Карлайл повертела револьвер в руках. Свет в комнате был ярким. Она наклонила голову, Элейн с Фоксом ждали. Она в смущении посмотрела на них. Элейн протянул ей складную лупу. Воцарилась полная тишина.

— Ну что, мисс Уэйн?

— Но… очень странно. Я не могу узнать его. Инициалы отсутствуют. Это не тот револьвер.

Глава X Стилет, револьвер и его светлость

1

— Ну и каковы теперь ставки на фаворита, бригадир Фокс? — спросил Элейн.

— Клянусь Богом, вы всегда говорите: «Когда в деле об убийстве полно экстравагантных штрихов и намеков, оно не должно быть трудным», — сказал Фокс. — Вы остаетесь при своем мнении, сэр?

— Буду удивлен, если наше дело окажется исключением из общего правила, и должен сообщить, что в данный момент оно представляется мне именно таким. Однако последние откровения по меньшей мере проливают новый свет на вашего друга детства. Вы помните, как старый перечник крутил туда-сюда револьвер, когда мы впервые дали ему оружие для осмотра в «Метрономе»? Вы помните, как он еще раз взглянул на револьвер в кабинете и у него случился приступ сухого кашля, а когда я спросил его, что именно он ожидал увидеть, он заорал на меня как оглашенный: «Ну и ну» — да, именно так: «Ну и ну, как вам это нравится!?»

— Уф!

— Он, конечно, давно понял, что это не тот револьвер, который он заряжал в кабинете и взял с собой в «Метроном». Да, и не забывайте, — добавил Элейн, увидев, что Фокс открыл рот, — именно он показывал Скелтону оружие за несколько минут до того, как оно выстрелило. Мисс Уэйн утверждает, что он обратил внимание Скелтона на инициалы.

— Это само по себе выглядит подозрительным, — быстро сказал Фокс. — Зачем было привлекать внимание двух человек к инициалам? Он что-то держал про себя. Ведь мог взять и сказать: «Я стрелял из другого револьвера».

— Тогда почему не сказал?

— Черт его знает.

— Если вы спросите меня, то я скажу: он предпочел удобно сидеть в кресле и наблюдать, как мы выставляем себя дураками.

Фокс ткнул револьвер пальцем.

— Если это не то оружие, которое было подготовлено для концерта, тогда откуда оно взялось, черт возьми? — спросил он. — И в то же время именно из него выпалили треклятым снарядом, дротиком, гвоздем, как угодно, потому что в стволе остались царапины. Значит, кто-то держал этот револьвер наготове, в нем уже сидел дротик, и оставалось только заменить им тот револьвер, который был у лорда Пестерна. Стойте! Что говорится в отчете, мистер Элейн?

Элейн уже читал отчет.

— Энтуисл устроил настоящую баллистическую оргию, — сказал он. — Царапины могли быть сделаны бриллиантами защелки зонтика. На его взгляд, так оно и было. Он прислал микрофотографии в подтверждение своей точки зрения. Он выстрелил этим дротиком — давайте называть этот гибрид дротиком, согласны? — из другого револьвера с таким же диаметром канала ствола и получил «вполне подобные царапины» — так он буквально пишет. Он указывает, что неровные, неправильной формы царапины образовались, когда дротик заталкивали в ствол. На пружинный замок нажали большим пальцем, чтобы дротик вошел в ствол, а затем, уже в стволе, пружина распрямилась и потому дротик не вываливался на пол, даже когда дуло револьвера смотрело вниз. При установке дротик слегка повернули вокруг собственной оси. Вторая царапина имеет причиной сам выстрел: пружина прижимала защелку к металлу, пока дротик не вылетел из револьвера. Энтуисл пишет, царапины в этом револьвере не так глубоки, как в том, из которого он сделал пробный выстрел дротиком, но считает, что по характеру они точно такие же и сделаны одним и тем не орудием. На расстоянии полутора метров дротик попал точно в цель. На более значительных расстояниях наблюдались «растущие дивергенции», обусловленные неравномерно распределенной массой защелки или неравномерным сопротивлением воздуха. Энтуисл добавляет, что был просто поражен составом грязи в стволе — ни с чем подобным в своей практике он не сталкивался. Он взял пробу и послал ее на анализ. Химик-аналитик сообщает, что грязь содержит частицы сажи и вкрапления различных углеводородов парафинового ряда, очевидно, конденсировавшихся из пара.

— Потеха.

— Это все.

— Прекрасно, — сказал Фокс угрюмо. — Прекрасно. Похоже на злую шутку. Дротик, убивший Риверу, вылетел из этого револьвера. Этот револьвер — не тот самый, который его светлость показывал мисс Уэйн и Сиду Скелтону. Но тогда остается признать, что некто стрелял из другого револьвера в то же самое мгновение, когда выстрелил его светлость, и именно этот некто убил Риверу. Вы принимаете такую версию, сэр?

— Я принимаю ее за рабочую гипотезу. Но с оговорками и хочу припомнить наш разговор в машине.

— Хорошо. Итак, после того как Скелтон осмотрел револьвер с инициалами, имел ли его светлость шанс заменить один револьвер другим и произвести смертельный выстрел? Не мог ли он все это время иметь второй револьвер при себе?

— Находясь рядом с десятком людей, общаясь с ними, чокаясь за столом? Определенно не мог. Кроме того, он не знал, что Скелтон захочет осмотреть револьвер. А что он сделал с первым револьвером потом? Помнится, мы его обыскали.

— Спрятал. И он там сейчас преспокойно лежит!

— Где-то в «Метрономе», если мы на верном пути, хотя мы обыскивали заведение. Но продолжайте.

— Итак, сэр, если его светлость не заменял револьвера, то кто это сделал?

— Это могла сделать его приемная дочь. Или кто-то другой из их компании. Они ведь сидели близко к сомбреро. Они пошли танцевать и находились все время между столиком и краем помоста. Некоторое время за столом оставалась одна леди Пестерн. Я не видел у нее ни единого подозрительного движения, но, конечно, и не наблюдал за нею. У всех дам были вместительные сумочки. Изъян этой идеи, бригадир Фокс, заключается в следующем: они не могли заранее знать, что окажутся рядом с сомбреро. И почти наверняка не знали, что лорд Пестерн собирается положить свой страшный револьвер под шляпу.

Фокс пожевал свои короткие густые усы, уперся ладонями в колени и, казалось, ненадолго погрузился в транс. Он вышел из него, забормотав:

— Значит, Скелтон. Сид Скелтон. А не мог ли Сид Скелтон произвести подмену? Вы сейчас напомните мне, что все вокруг смотрели на него, но так ли уж внимательно смотрели? Сид Скелтон…

— Продолжайте, Фокс.

— Сид Скелтон, образно говоря, собственной персоной. Он покинул оркестровый помост, прежде чем на него вышел его светлость. А Сид ушел. Предположим он заменил этим револьвером другой, с инициалами. Предположим, он сразу выскочил на улицу и бросил револьвер в первую канализационную решетку, попавшуюся ему на пути. Сид знал, что шанс хорош и его нельзя не использовать, как вы думаете?

— Как, когда и где он смастерил дротик из куска стержня зонта и стилета и запихнул его в ствол второго револьвера? Откуда достал патроны? И когда добыл револьвер? Скелтона не было в доме лорда Пестерна.

— Вы правы, — мрачно изрек Фокс, — ничего не стыкуется. Странно было бы вам этого не заметить. Ладно, отложим мою гипотезу в сторонку. Кто еще остался? Бризи. Если говорить о подмене, что мы имеем по поводу дирижера?

— Он не приближался к Пестерну — так утверждают все музыканты — со времени осмотра Скелтоном револьвера и вплоть до момента убийства Риверы. Они оставались наедине перед выходом Бризи на сцену, но Пестерн со своей неутомимой страстью освобождать других от подозрений, утверждает, что Бризи не подходил к нему. И помните, что револьвер лежал у Пестерна в заднем кармане.

Фокс вновь погрузился в транс.

— Я думаю, — заговорил Элейн, — что мы имеем перед собой одно из тех дел, в которых сведение на нет невозможностей оставляет нас лицом к лицу с невероятностью, каковую, как вы выразились, faute de mieux[39] приходится принять. И мне кажется, Фокс, что до сих пор мы не сочли мое невероятное предположение невозможным. По крайней мере в его пользу говорит то, что все экстравагантные штришки приобретают в его свете определенную достоверность.

— Я скажу, что мы так и будем топтаться на месте, если ваши рассуждения окажутся единственным, чем мы обладаем.

— А я — что мы так и будем топтаться на месте, если притянем его светлость и построим наше обвинение на предположении, будто он сам заменил револьвер, который зарядил и из которого, по его словам, выстрелил. Хотя Скелтон и клянется, что осмотрел револьвер по собственной инициативе, видел инициалы, а на этом экземпляре их нет. Известно к тому же, что через три минуты после осмотра лорд Пестерн вышел на сцену.

Фокс спокойно бурчал себе под нос и вдруг разразился тирадой:

— Мы называем эту чертову штуку дротиком. Будь я проклят, если не начинаю понимать, почему мы выбрали такое название. Будь я проклят, если не начинаю сомневаться в том, что ее использовали действительно как дротик. Бросили в парня с полутора метров. В конце концов это не так уж невозможно.

— Кто бросил? Бризи?

— Нет, не Бризи, — протянул Фокс. — Его светлость обеспечил ему алиби своим обыском. Вы готовы отрицать, что Бризи где-то не поднял чего-то, после того как вышел к оркестру?

— Думаю, готов. Он быстро прошел через открытую дверь и дальше по проходу между музыкантами. Он стоял в свете прожектора в добрых двух метрах от чего бы то ни было, когда дергался, как медуза, дирижируя. Все говорят, что он ничего не мог поднять, после того как лорд Пестерн его обыскал, и уж во всяком случае я готов поклясться, что он не подносил рук к карманам, а в то мгновение, когда Ривера упал, он работал обеими, и ни одно из его неподражаемых телодвижений не походило на метание дротика. А если нужны дополнительные аргументы в его защиту, бригадир Фокс, то Ривера находился спиной к Бризи, когда упал.

— Все верно. Остается только его светлость. Он стоял лицом к Ривере. Совсем рядом. Дьявольщина. Если только он одинаково хорошо не владеет обеими руками, то как он мог одновременно выстрелить и через долю секунды швырнуть дротик? Эта дорожка никуда не ведет. Кто же тогда еще?

— Вы ведь не считаете леди Пестерн чемпионкой по метанию дротиков?

Фокс хмыкнул.

— Это было бы чересчур, сэр, ведь так? А как насчет мистера Мэнкса? У него был мотив. Допустим, Ривера раскопал, что Мэнкс пишет слюнявые статейки в «Гармонии». Мэнкс не хотел, чтобы об этом знали. Дальше шантаж, — сказал он без особой убедительности в голосе.

— Дружище Фокс, давайте передохнем от бесплодных догадок, — предложил Элейн. — Могу я напомнить вам, что до момента падения Ривера не переставал играть на своем аккордеоне?

— Знаете, мне это, пожалуй, нравится, — после долгой паузы заговорил Фокс. — Здесь что-то есть. И позвольте напомнить вам, сэр, что он не собирался падать. Никто из оркестрантов не думал, что он упадет. Значит, он упал потому, что некто всадил ему в сердце эту проклятую вышивальную принадлежность, вставленную в ручку от зонтика, и только по этой причине он упал. Итак, если вы не возражаете, мистер Элейн, в каком направлении мы отправимся дальше?

— Я думаю, — ответил Элейн, — что вы организуете поиск исчезнувшего револьвера, а я нанесу визит мисс Петронелле Ксантиппе Хендерсон. — Он поднялся и надел шляпу. — Думаю еще, что мы с вами — пара ужасных дураков.

— По поводу дротика, — спросил Фокс, — или револьвера?

— По поводу «Гармонии». Подумайте над моим замечанием, пока я буду у мисс Хендерсон, а потом расскажете, к каким выводам пришли.

Через минуту он вышел, оставив Фокса погруженным в глубочайшие раздумья.

2

Мисс Хендерсон приняла Элейна в своей комнате. У комнаты была известная индивидуальность, она не в полной мере походила на помещения, в которых постоянно живут одинокие женщины в других домах. На стенах Элейн заметил фотографии Фелисите ребенком, школьницей и в день совершеннолетия, устрашающий портрет леди Пестерн и, видимо, увеличенное с моментального снимка изображение лорда Пестерна в бриджах и охотничьих башмаках, с ружьем под мышкой, спаниелем, вставшим на задние лапы, большим домом на заднем плане, а на лице его светлости — знакомое дерзкое выражение. Над столом висело фото, запечатлевшее группу студенток последнего курса в платьях недолговечной моды двадцатых годов. На заднем плане виднелся угол колледжа леди Маргарет-Холл.

На мисс Хендерсон, одетой с чрезвычайной тщательностью, был темный костюм, слегка напоминавший униформу или отражавший определенные привычки. Она встретила гостя очень спокойно. Элейн увидел перед собой женщину с посеребренными временем волосами, ухоженными и аккуратно уложенными, светлыми глазами и неожиданно полными губами.

— Итак, мисс Хендерсон, — заговорил он, — не уверен, что вы сумеете пролить свет на это чрезвычайно запутанное дело.

— Боюсь, вы правы в своем предположении, — бесцветным голосом сказала она.

— Однако, кто знает. Есть один аспект, в котором я рассчитываю на вас. Вы присутствовали на последнем приеме в этом доме, были со всеми до и после обеда, находились в гостиной, когда лорд Пестерн с помощью всех остальных составлял свой график, который затем передал мне.

— Да, — только и сказала она, после того как Элейн замолчал.

— По вашим собственным наблюдениям и воспоминаниям, верна ли картина передвижений людей по дому, отраженная в графике?

— Несомненно, — ответила она сразу же, — но, признаюсь, мои воспоминания не слишком подробны. В гостиной я появилась последней перед обедом и покинула ее первой после обеда, как вам известно.

— Не совсем первой, если отталкиваться от расписания, так?

Она сдвинула брови, словно ее встревожило само допущение какой-либо неточности.

— Не первой? — переспросила она.

— В графике указано, что мисс де Сюзе покинула гостиную за одну-две секунды до вас.

— Поразительная невнимательность с моей стороны. Фелисите в самом деле вышла первой, и я сразу же последовала за нею. Я просто забыла о Фе.

— Все были едины в этом пункте прошлой ночью, когда лорд Пестерн составлял график?

— Да. Все без исключения.

— Помните ли вы, что незадолго до вашего ухода в бальном зале раздался ужасный грохот? Он испугал вас, и вы выронили на ковер небольшой стилет. Вы как раз разбирали рабочую шкатулку леди Пестерн. Вы это помните?

Сначала Элейну показалось, будто из косметики она пользуется только пудрой, однако теперь он видел, что легкий румянец на ее щеках имеет искусственное происхождение. Он явно был не ее собственным, поскольку кожа выше и вокруг этих подкрашенных пятен уже поблекла. Голос мисс Хендерсон оставался ровным и ясным.

— Да, шум в самом деле был довольно громким, — сказала она.

— Так вы помните, что мисс де Сюзе подобрала стилет? Я полагаю, она сделала это, чтобы вернуть стилет вам или положить в шкатулку, но вместо этого унесла его с собой. Она ведь пребывала в раздражении, если я правильно выражаюсь, по причине бессердечного обращения с ее женихом?

— Он не был ее женихом. О помолвке не объявляли.

— Не объявляли официально?

— Никак, помолвки не было вовсе.

— Пусть так, но помните ли вы, что она не положила стилет в шкатулку и секундой позже с этой вещицей в руке выбежала из гостиной?

— Кажется, я не обратила на это внимания.

— А что делали вы?

— Что делала?

— Да, в тот момент. Вы наводили порядок в шкатулке. И навели, судя по тому, как она выглядела сегодня утром, когда мы ее открыли. Шкатулка стояла у вас на коленях? Столик находился довольно далеко от вашего стула, и вам, я полагаю, было бы трудно работать иначе.

— Значит, шкатулка лежала у меня на коленях, — в ее голосе появились первые нотки нетерпения.

— Тогда понятно, каким образом в шкатулку попал миниатюрный серебряный карандашик, который вы носите на цепочке.

Она поднесла руки к груди, словно ища безделушку.

— Да, видимо, так. Не знаю… Он был там?

— Наверно, вы отпустили крышку, она зажала карандашик, и он сорвался с цепочки, когда вы выпрямились.

— Да, видимо, так и было, — повторила она. — Вспоминаю, что именно так все и произошло.

— Тогда почему сегодня утром вы искали его на лестничной площадке?

— Я забыла, что он остался в шкатулке, — поторопилась она ответить.

— Нет, у вас очень хорошая память, — пробормотал Элейн.

— Вы просите меня припоминать такие пустяки. В этом доме сейчас никого не интересуют мелочи.

— Неужели? Тогда я предположу, что вы искали на лестнице не эту мелочь, а нечто другое, что — вы это знали — не могло находиться в рабочей шкатулке, поскольку вы видели это в руке мисс де Сюзе, когда она в гневе выбежала из гостиной. Вы искали стилет для вязанья.

— Однако, инспектор Элейн, я уже сказала вам, что не заметила ничего подобного.

— Тогда что же вы искали?

— Я уже говорила — карандашик.

Он разжал ладонь и показал ей серебряную безделушку. Она не сделала попытки взять карандашик, и Элейн уронил его ей на колени.

— Вы не кажетесь мне, — осторожно начал он, — ненаблюдательной женщиной.

— Если это комплимент, — сказала она, — то благодарю вас.

— Виделись ли вы с мисс де Сюзе, после того как она вышла из гостиной со стилетом в руке, пригласила Риверу в кабинет и там поссорилась с ним?

— Почему вы говорите о ссоре?

— У меня есть надежный свидетель.

— Карлайл? — неприязненно спросила она.

— Нет. Но если вы собираетесь что-то выведать у полицейского, то, знаете ли, рассчитывать на успех трудно.

— Наверняка кто-то из слуг, — сказала она, бесстрастно завершая обсуждение этого вопроса.

Элейн еще раз повторил свой вопрос о Фелисите, и мисс Хендерсон, внимательно посмотрев на него, признала, что виделась с нею. Фелисите зашла к ней в счастливейшем расположении духа. Она радовалась, что идет в ресторан с кузеном, Эдуардом Мэнксом, к которому привязана, и предвкушала удовольствие от вечера в «Метрономе».

— После этого вы ведь зашли в комнату леди Пестерн? Там была служанка. Ее попросили выйти, но она успела услышать ваши слова, что, мол, мисс де Сюзе очень возбуждена и вы хотели бы переговорить с леди Пестерн.

— Опять эти слуги.

— Просто люди, — сказал Элейн, — готовые сказать правду. Убит человек.

— Я не сказала ничего, кроме правды. — Ее губы дрогнули, и она плотно сжала их.

— Прекрасно. Тогда продолжим ее говорить, согласны?

— Мне нечего вам сказать. Совершенно нечего.

— Вы можете рассказать мне о семье. Вы понимаете, сейчас моя задача не столько найти виновного, сколько снять подозрения с тех, кто был связан с Риверой, но не причастен к его убийству. Это может относиться, а по существу и относится, к нескольким членам этой семьи, и потому мне нужна общая картина и некоторые детали. И вы в вашем положении…

— В моем положении! — вырвалось у нее, и в этих двух словах прорвалась усиленно подавляемая обида. Еле слышно она добавила: — Что вы вообще знаете о моем положении!

— Я слышал, вас называют домашним контролером, — сказал Элейн прочувствованно. Хенди не ответила, и он продолжал: — Во всяком случае вы имеете давнюю и, полагаю, во многих отношениях близкую связь с семьей. Например, с мисс де Сюзе. Вы ведь ее воспитывали?

— Почему вы все время возвращаетесь к Фелисите? Она совершенно ни при чем. — Она встала и повернулась к Элейну спиной, изменив для него рисунок на облицовке камина. Холеная белая рука мисс Хендерсон твердо держалась за каминную полку.

— Возможно, мои слова покажутся вам невежливыми, — пробормотала она, — но я нахожу вашу настойчивость обременительной.

— Не потому ли, что в данный момент она направлена на мисс де Сюзе и стилет?

— Естественно, я взволнована. Тревожно сознавать, что девочку хоть в малейшей мере могут побеспокоить. — Она опустила голову на руку. С того места, где стоял Элейн, мисс Хендерсон выглядела усталой женщиной, решившей секунду передохнуть и о чем-то задумавшейся. Ее голос долетал словно бы издали, из-за опущенных плеч. Возможно, она даже прижалась ртом к руке.

— Я полагаю, она просто оставила стилет в кабинете, даже не сознавая, что держит его в руке. Когда она поднялась наверх, стилета у нее не было. Все это не имело для нее никакого значения. — Она повернулась и посмотрела на Элейна. — Я вам кое-что скажу. Против своего желания. Я приняла для себя решение не касаться ничего подобного. Мне просто противно. Но вижу теперь, что должна вам сказать.

— Правильно.

— До и во время обеда у меня была возможность понаблюдать за этими двоими… двоими мужчинами.

— Риверой и Веллером?

— Да. Они по-своему необычны, и, кажется, такого рода необычность интересует меня.

— Нас тоже. Во всяком случае, все, что касается Риверы.

— Не знаю, каких сплетен вы наслушались от слуг, инспектор Элейн.

— Мисс Хендерсон, я слышал достаточно от самой мисс де Сюзе, и ее слова убедили меня в том, что между музыкантами было взаимопонимание.

— Я понаблюдала за этими двоими, — сказала она, словно Элейн все это время молчал, — и сразу поняла, что между ними пробежала черная кошка. Они смотрели друг на друга — не могу передать, насколько враждебно. Оба, конечно, до предела заурядны и вульгарны. Едва разговаривали друг с другом за обедом, но снова и снова один из них — это был дирижер — поедал второго глазами. Дирижер много говорил с Фелисите и лордом Пестерном, но все время прислушивался к…

— Ривере? — бросил Элейн. Ей, казалось, невмоготу выговорить его имя.

— Да, он прислушивался к нему, словно возмущался каждым его словом. Хотя возмущаться было бы естественнее для каждого из нас.

— Неужели Ривера вел себя настолько неприлично?

На лице мисс Хендерсон появилось оживление. Наконец появился предмет, о котором она была готова говорить.

— Неприлично? — сказала она. — Он превзошел все мыслимые пределы. Он сидел рядом с Карлайл и даже ее привел в замешательство. Видимо, она привлекала его. Сцена была просто отталкивающая.

Элейн с неприязнью подумал: «Что скрывается за этим? Возмущение? Против Карлайл, которая оказалась для Риверы привлекательнее? Праведный гнев? Или что-то еще?»

Мисс Хендерсон подняла голову. Одна ее рука все еще лежала на каминной полке, другую мисс Хендерсон вытянула в направлении фотографии в рамке, на которой Фелисите была запечатлена в день совершеннолетия. Из-под немыслимой шляпы глаза девушки смотрели на мир с отработанным отвращением (заставлявшим предположить непреднамеренное влияние Джона Гилгуда), типичным для модных фотографий. Мисс Хендерсон заговорила снова, словно обращаясь к фотографии:

— Конечно, Фелисите это было безразлично. Ничего для нее не значило. Хотя нет — несомненно, приносило облегчение. Она устала от его навязчивости. Но я поняла сразу, что тот, другой, и этот поссорились. У меня не было никаких сомнений.

— Но если они почти не разговаривали, то как…

— Я вам скажу. Все дело в том, как другой, Беллер, смотрел на него. Он не сводил с него глаз.

Теперь Элейн стоял перед мисс Хендерсон. Они походили на людей, ведущих ничего не значащую беседу, и разделяла их только каминная полка.

— Кто сидел рядом с вами за обеденным столом, мисс Хендерсон? — спросил Элейн.

— Я сидела по левую руку от лорда Пестерна.

— А кто был с другой стороны?

— Мистер Беллер. — Она пренебрежительно повела плечами.

— Вы помните, о чем он говорил с вами?

Ее рот скривился.

— Я не помню, чтобы он вообще ко мне обращался, — сказала она. — Он, видимо, решил, что я здесь ничего не значу. Все внимание уделял Фелисите, сидевшей от него с другой стороны. Мне досталось только его плечо.

Ее голос упал до шепота на последнем слове, словно она спохватилась и хотела бы удержать его в себе, но опоздала.

— Если вам досталось только его плечо, — сказал Элейн, — то как вы могли заметить, что его взгляд прикован к Ривере?

Фотография Фелисите упала на каменную плиту перед камином. Мисс Хендерсон вскрикнула и опустилась на колени.

— Какая же я нескладная, — прошептала она.

— Позвольте мне. Вы можете порезать пальцы.

— Нет, не прикасайтесь к ней, — резко сказала она.

Она принялась вынимать осколки из рамки и бросать их на каминную решетку.

— На стене в гостиной висит зеркало, — сказала она, — и я хорошо видела своего соседа в нем. — И совершенно увядшим голосом, из которого, казалась, ушла жизнь, добавила: — Он не сводил с того, другого, глаз.

— Да, я помню зеркало, — сказал Элейн, — и принимаю ваше объяснение.

— Благодарю, — в ее голосе была ирония.

— Еще один вопрос. Хотя бы раз после обеда вы заходили в бальный зал?

Она устало посмотрела на него и, помедлив секунду, ответила:

— Кажется, да. Да, заходила.

— Когда?

— Фелисите потеряла свой портсигар. Это было, когда дамы переодевались перед выездом, и Фелисите крикнула из своей комнаты, что днем портсигар находился в бальном зале и, наверно, она забыла его там.

— Она оказалась права?

— Да, он лежал на рояле. Под какими-то нотами.

— Что еще там лежало?

— Несколько зонтиков.

— А еще?

— Ничего, — сказала она. — Ничего.

— А на стульях, на полу?

— Ничего?

— Вы уверены?

— Абсолютно, — ответила она и выпустила из пальцев кусочек стекла, который с легким звоном ударился о каминную решетку.

— Если я не могу быть чем-либо вам полезен, — сказал Элейн, — то позвольте откланяться.

Мисс Хендерсон исследовала фотографию. Она смотрела на нее так, словно страшилась увидеть какие-то дефекты или царапины на изображении Фелисите.

— Очень хорошо, — сказала она и встала на ноги, прижимая фотографию к плоской груди. — Сожалею, что не смогла представить вам картину такой, какой вам хотелось ее увидеть. Правда так редко совпадает с тем, что хочет услышать человек, вы согласны? Но, возможно, вы и не думаете, что я сказала вам правду.

— Я думаю, что приблизился к ней после визита к вам.

Элейн оставил мисс Хендерсон с порванной фотографией, которую та по-прежнему прижимала к груди. На лестничной площадке инспектору встретилась Гортензия.

— Ее светлость, — сообщила Гортензия, со значением глядя на него, — будет рада повидать инспектора, прежде чем он уйдет. Ее светлость у себя в будуаре.

3

Будуаром оказалась небольшая, изящно убранная комната на том же этаже. Когда вошел Элейн, Леди Пестерн поднялась из-за стола в стиле ампир. На ней было ладное, по фигуре, утреннее платье. Волосы уложены, руки в кольцах. Почти незаметная косметика аккуратно прятала морщинки и тени на ее лице. Она казалась усталой, но это никак не отразилось на ее внешнем обрамлении.

— Вы так любезны, что согласились уделить мне минуту, — сказала она и протянула руку. Это было неожиданно. Очевидно она понимала, что такое изменение манеры держать себя требует объяснения, и, не теряя времени, объяснилась.

— Минувшей ночью мне не пришло в голову, — выразительно сказала она, — что вы, должно быть, младший сын старого друга моего отца. Вы ведь сын сэра Джорджа Элейна, верно?

Элейн поклонился. Этот разговор, мелькнуло у него в голове, будет скучным.

— Ваш батюшка, — продолжала она, — часто бывал в доме моих родителей в Фобур Сен-Жермене. В те дни он был, помнится, атташе вашего посольства в Париже. — Ее голос стал тише, и на лице появилось странное выражение. Элейн не смог истолковать его.

— К чему это, леди Пестерн? — спросил он.

— Ни к чему. Мне просто вспомнился — по случаю — давнишний разговор. Мы ведь упомянули вашего отца. Я не забыла, как он и ваша матушка однажды зашли к нам с двумя мальчиками. Вероятно, этот визит не сохранился в вашей памяти.

— Вы так добры, напомнив мне о нем.

— Я поняла, что в свое время вы поступили на дипломатическую службу.

— К сожалению, я оказался совершенно для нее непригоден.

— Конечно, после первой войны, — сказала она с немного скрипучей снисходительностью, — молодые люди принялись искать себе занятие в необычных сферах. Остается только понять и принять эти перемены, что же еще?

— Поскольку я здесь как полицейский, — вежливо заметил Элейн, — мне остается только согласиться с вами.

Леди Пестерн оглядела его без малейшей тени смущения, как и полагается царственным особам. Ему пришло в голову, что она сама неожиданным образом превратилась за эти годы в полицейского.

— Мне легче, — помолчав, заявила она, — от того, что все мы именно в ваших руках. Вы поймете мои трудности. Если бы не вы, объяснить их было бы гораздо труднее.

Элейн не впервые встречался с такой точкой зрения и категорически ее отвергал. Однако решил, что на сей раз лучше промолчать. Леди Пестерн выпятила бюст, расправила плечи и продолжала:

— Нет необходимости напоминать вам о чудачествах моего мужа. Они стали всеобщим достоянием. Вы сами убедились, до какого идиотизма он опускается. Я могу только заверить вас: каким бы преступно тупым он ни казался, да и не являлся, пожалуй, он органически не способен на преступление в том смысле, в каком принято понимать это слово людьми вашей профессии. Он в самом прямом смысле не годится на роль убийцы. Или фактического убийцы, — добавила она, видимо желая уточнить свои слова мыслью, пришедшей позднее. — В этом вы можете быть уверены. — Леди Пестерн дружелюбно смотрела на Элейна. Очевидно, думал он, когда-то эта дама была темноволосой. На светлом фоне ее прически кое-где виднелись черные крапинки. Кожа лица имела желтовато-бледный оттенок, и ему подумалось, что она чем-то вытравливает чрезмерную смуглость над верхней губой. Странно, что у нее такие светлые глаза. — Я не могу осуждать вас, — снова заговорила она, не дождавшись ответа, — если вы сомневаетесь в невиновности моего мужа. Он сделал все, чтобы навлечь подозрения на себя. Однако в данном случае я вполне удовлетворена тем, что он не преступник.

— Мы будем рады получить подтверждение его невиновности, — сказал Элейн.

Леди Пестерн накрыла ладонью одной руки другую.

— Обычно я в полной мере понимаю его мотивы, — сказала она. — Вполне понимаю. Однако в данном случае я в затруднении. Для меня очевидно, что он разработал какой-то план. Но какой? Да, признаюсь, я в затруднении. Я только предупреждаю вас, мистер Элейн: подозревать в совершенном преступлении моего мужа — то же самое, что прямиком уходить от цели. Вы еще оцените его неодолимую страсть к самодраматизации. Он готовит de nouement.[40]

Элейн быстро принял решение.

— Возможно, — сказал он, — мы уже догадались о ней.

— В самом деле? — поспешно сказала она. — Я рада это слышать.

— Оказывается, револьвер, убивший Риверу, не тот же самый, который зарядил и принес с собой на сцену лорд Пестерн. Полагаю, он знает об этом, но ничего не говорит. Очевидно, ему нравится игра в молчанку.

— Ах, все так, как я думала, — с видом бесконечного облегчения выдохнула она. — Ему это нравится. Именно! И его невиновность установлена, конечно?

— Если выстреливший револьвер — это то оружие, из которого сделал выстрел лорд Пестерн, — осторожно заговорил Элейн, — а царапины в стволе не оставляют в этом сомнений, тогда есть основания подозревать подмену.

— Кажется, я вас не понимаю. Есть основания?

— В том смысле, что револьвер лорда Пестерна был заменен другим, заряженным дротиком, который и поразил Риверу. Лорд Пестерн стрелял, не подозревая о подмене.

У нее была привычка вдруг замирать, но неподвижность, сковавшая ее на сей раз, казалась абсолютной, словно перед этим она непрерывно двигалась. Накрашенные веки, словно маркизы, опустились на глаза. Она как будто разглядывала собственные руки.

— Естественно, я даже не пытаюсь постичь эти чрезмерные для меня сложности. Достаточно того, что мой муж вне подозрений.

— И тем не менее, — настаивал Элейн, — по-прежнему необходимо найти виновное лицо. — Сказал и подумал: «Черт возьми, я начинаю говорить, как француз, который учит английский».

— Несомненно, — откликнулась леди Пестерн.

— И этим лицом — что представляется несомненным — является кто-то из компании, обедавшей здесь вчера.

Теперь леди Пестерн закрыла глаза совсем.

— Страшное предположение, — пробормотала она.

«Руки… Рука Карлайл Уэйн, дотрагивающаяся до шеи, — думал Элейн. — Рука мисс Хендерсон, сбрасывающая фотографию с каминной полки. Руки леди Пестерн, накрывающие одна другую. Руки».

— Более того, если идея подмены верна, — продолжал он, — временные возможности сильно сужаются. Вы помните, что лорд Пестерн положил свой револьвер под сомбреро, лежавшее у края оркестрового помоста.

— Я старалась вообще не обращать на мужа внимания, — мгновенно отреагировала леди Пестерн. — Все это действо внушало мне отвращение. Я ничего не замечала и потому не помню.

— И тем не менее было именно так. Что касается подмены, все возможности ее совершить ограничиваются людьми, которые могли без труда дотянуться до сомбреро.

— Несомненно, вы опросите официантов. Моего супруга не выносят даже слуги.

«Боже мой, ты вот-вот меня возненавидишь, старушка!» — подумал Элейн и сказал:

— Нам следует помнить, что револьвер-подмена был заряжен дротиком и холостыми патронами. Дротик изготовили из части ручки от вашего зонта и стилета, взятого в вашей рабочей шкатулке. — Он замолчал. Пальцы рук леди Пестерн сжали друг друга, но она продолжала сидеть, как статуя, и молчать. — А эти холостые патроны, — снова заговорил он, — были почти наверняка подготовлены лордом Пестерном и остались в кабинете. Официантов же, я уверен, следует исключить из числа подозреваемых.

— Возможно, я чего-то не понимаю, — наконец заговорила леди Пестерн, — но мне кажется, что теорию подмены в вашем изложении следует распространить на более широкий круг людей. Почему оружие не могло быть заменено до выхода моего мужа на сцену? Он появился там позже остальных. Взять хотя бы мистера Веллера. Кажется, так зовут дирижера?

— Лорд Пестерн настаивает на том, что ни Беллер, никто иной не имели возможности взять его револьвер, который, по его же словам, находился в заднем кармане брюк до того момента, когда был положен под сомбреро. Я убежден, что подмена произошла после выхода лорда Пестерна на помост, и совершенно очевидно, второй револьвер должен был снарядить некто, имевший доступ к вашему зонту…

— В ресторане, перед концертом, — поспешно прервала она. — К зонтам мог иметь доступ каждый.

— …а также доступ в кабинет в вашем доме.

— Почему?

— Там находился стилет.

Она глубоко вздохнула.

— Можно допустить, что стилет был вовсе не из кабинета.

— Тогда почему из кабинета исчез тот, что лежал в вашей шкатулке? Ваша дочь унесла его из гостиной, перед тем как отправилась беседовать с Риверой в кабинете. Вы это помните?

Элейн мог поклясться, что она помнит, хотя бы потому, что ни единым знаком не выдала себя. Ей не удалось бы скрыть изумления или испуга при таком заявлении, не будь она внутренне готова к нему.

— Не помню ничего подобного, — сказала она.

— Увы, именно так все и было, — сказал Элейн. — Стальная часть была вынута из стилета в кабинете, поскольку именно там мы обнаружили ручку от него.

Леди Пестерн подняла вверх подбородок и посмотрела Элейну в глаза.

— С большой неохотой я напоминаю вам о том, что вчера вечером здесь присутствовал мистер Беллер. Я полагаю, после обеда именно он находился в кабинете с моим мужем. Он имел сколько угодно возможностей впоследствии вернуться туда.

— Если судить по графику лорда Пестерна, под которым все вы подписались, он имел такую возможность с без четверти десять до половины одиннадцатого, когда все поднялись наверх за исключением Риверы и Эдуарда Мэнкса. Помнится, мистер Мэнкс говорил, что все это время он находился в гостиной. Между прочим, незадолго до того он ударил Риверу по уху.

— Ах! — вырвалось у леди Пестерн. На то, чтобы переварить эту информацию, ей потребовалось несколько секунд, и, на взгляд Элейна, весьма приятных.

— Наш дорогой Эдуард чрезвычайно импульсивен, — наконец сказала она.

— Полагаю, его раздосадовал поцелуй, который Ривера подарил мисс Уэйн.

Элейн многое отдал бы за то, чтобы увидеть мысли леди Пестерн написанными четкими буквами внутри облачков, как на рисунках его жены Трой, или же услышать их с помощью спектральных наушников. Доминировали ли в ее раздумьях четыре чувства? Желание, чтобы Мэнкс влюбился в Фелисите? Благодарность Мэнксу за то, что он разделался с Риверой? Возмущение тем, что Карлайл, а не Фелисите оказалась причиной драки? И страх — страх перед тем, что Мэнкс может отвергнуть притязания на свою особу?

Или какой-то более глубокий страх?

— К несчастью, этот человек, — сказала леди Пестерн, — оказался совершенно невыносимым. Я уверена, эта ссора не имеет большого значения. Ах, Эдуард, Эдуард.

— Вы когда-нибудь слышали о журнале под названием «Гармония»? — неожиданно спросил Элейн и был поражен реакцией леди Пестерн. Ее глаза расширились. Она посмотрела на инспектора так, словно он позволил себе нечто поразительно неприличное.

— Никогда! — громко сказала она. — Определенно никогда.

— В доме есть экземпляр. Я подумал…

— Его могли принести слуги. Я уверена, это чтиво для них.

— Журнал я видел в кабинете. В нем есть страничка переписки с читателями, которую ведет некто Г. П. Ф.

— Я не видела этого журнала. Не представляю, какое он имеет ко мне отношение.

— Тогда нет смысла, — проговорил Элейн, — спрашивать, допускаете ли вы, что Эдуард Мэнкс и есть Г. П. Ф.

Невозможно было представить себе леди Пестерн вскочившей на ноги — одни ее корсеты служили непреодолимым для этого. Однако она приняла вертикальное положение с поразительной энергией и приличной быстротой. Элейн с удивлением увидел, как вздымается ее грудь и как стали кирпично-красными лицо и шея.

— Невозможно! — выпалила леди Пестерн. — Ни за что! Никогда не поверю. Немыслимое предположение.

— Я не вполне понимаю… — начал было Элейн, но она не дала ему говорить.

— Невероятно! Он не способен на это. — Она кричала, обрушивая на Элейна слова примерно одного смыслового значения: «Немыслимо! Чудовищно! Лживо! Клевета наихудшего сорта. Никогда!»

— Но почему вас так это поражает? Вам не нравится стиль этой странички?

Леди Пестерн, как рыба, вытащенная из воды, дважды открыла и дважды закрыла рот. Она смотрела на Элейна как взбешенный и одновременно колеблющийся человек.

— Можно сказать и так, — наконец изрекла она. — Можно выразиться подобным образом. Несомненно. Не нравится стиль.

— И тем не менее вы никогда журнала не читали?

— Вероятно, это низкопробная продукция. Я видела обложку.

— Позвольте мне рассказать вам, откуда возникло предположение, — сказал Элейн. — Я в самом деле хочу, чтобы вы поняли: это не пустые догадки. Может быть, мы сядем?

Леди Пестерн резко опустилась на стул. С некоторым смущением Элейн увидел, что она дрожит. Он рассказал о письме, полученном Фелисите, и показал его копию. Напомнил о белой гвоздике в петлице пиджака Мэнкса и о том, как изменилось поведение Фелисите, после того как она увидела цветок. Сказал, что Фелисите не сомневалась в идентичности Мэнкса и Г. П. Ф. и признала это сама. Сказал, что обнаружились черновики посланий, которые впоследствии появились на страничке Г. П. Ф. в журнале, и напечатаны они были на машинке, стоящей в кабинете. Напомнил, что Мэнкс три недели прожил в доме «Герцогская Застава». В продолжение всего рассказа она сидела с прямой спиной, плотно сжав губы, и смотрела почему-то на верхний правый ящик своего стола. Каким-то непостижимым образом он наносил ей один расчетливый удар за другим. Он это видел, но продолжал говорить, пока не поведал историю целиком.

— Вы же видите, — закончил он, — что по меньшей мере это возможно?

— Вы спрашивали его самого? — спросила леди Пестерн без всякого выражения. — Что он говорит?

— Пока не спрашивал, но спрошу. Конечно, проблема идентичности может не иметь никакого отношения к расследуемому делу.

— Никакого отношения! — воскликнула она, словно сама мысль о причастности могла родиться только в больном мозгу. Она опять смотрела на свой стол. Ей удавалось контролировать каждый мускул лица, но не слезы — они навернулись на ее глаза и побежали по щекам.

— Мне очень жаль, что мой рассказ так огорчил вас, — сказал Элейн.

— Он огорчает меня, потому что я нахожу его правдивым, — отозвалась леди Пестерн. — Мне необходимо привести в порядок свои мысли. Если больше у вас ничего нет…

Элейн тут же поднялся.

— Больше ничего. Всего доброго, леди Пестерн, — сказал он.

Она окликнула его, когда он был у двери:

— Одну секунду.

— Да?

— Прошу вас, мистер Элейн, — заговорила она, прижимая носовой платок к щеке, — не обращайте внимания на мое глупое поведение. Это сугубо личное. Рассказанное вами никак не связано с вашим расследованием. По правде говоря, оно существует само по себе. — Она судорожно вздохнула, и ее вздох очень походил на рыдание. — Что касается идентичности лица, совершившего преступление — я имею в виду убийство, а не журналистику, — то, не сомневаюсь, это кто-то из их круга. Да, из их круга, — произнесла она с большей уверенностью. Можете не сомневаться в этом.

Элейн понял, что его отпустили, и вышел.

4

Достигнув первой площадки лестницы на пути к выходу, Элейн с удивлением услышал звуки рояля, доносившиеся из бального зала. Играли довольно неумело, и напоминала эта музыка сильно синкопированный похоронный марш. На площадке дежурил сержант Джимсон. Элейн наклонил голову в сторону неплотно закрытых дверей бального зала.

— Кто там играет? — спросил он. — Лорд Пестерн? Какого дьявола открыли эту комнату?

Джимсон со смущенным видом человека, нарушившего приказ, ответил, что играет, скорее всего, лорд Пестерн. Сержант вел себя так странно, что Элейн прошел мимо него и распахнул двойные двери. За роялем в съехавших на нос очках сидел инспектор Фокс. Напряженно подавшись вперед, он изучал страницу какого-то манускрипта с нотами. Напротив — их разделял рояль — стоял лорд Пестерн, который в момент появления Элейна сердито, но ритмично ударял рукой по крышке рояля и орал:

— Нет, нет, ослик, ничего подобного. Нья — йо. Бу-бу-бу. Поехали снова. — Он поднял голову и увидел Элейна. — Привет! — сказал он. — Вы умеете играть на рояле?

Ошарашенный Фокс встал и снял очки.

— Каким образом вы здесь оказались? — спросил Элейн.

— Мне нужно было кое о чем доложить вам, сэр, но вы были заняты, вот я и ждал вас здесь. Его светлости нужен был кто-нибудь, чтобы проверить звучание пьесы, которую он сочиняет, но боюсь…

— Мне нужен кто-нибудь из женщин, — нетерпеливо перебил его лорд Пестерн. — Где Фе? Этот парень не рубит.

— Я не садился за пианино с юношеских лет, — извиняющимся тоном проговорил Фокс.

Лорд Пестерн направился было к двери, но Элейн остановил его.

— Минуточку, сэр, — сказал он.

— Не хочу слышать больше никаких ваших вопросов, — рявкнул лорд Пестерн. — Я занят.

— Если вы не хотите совершить поездку в Скотленд-Ярд, то будьте любезны ответить на один мой вопрос здесь. Когда вы впервые узнали, что револьвер, из которого был убит Ривера, не тот, который вы зарядили в кабинете и принесли с собой на оркестровый помост?

Лорд Пестерн самодовольно ухмыльнулся.

— Разнюхали самостоятельно? — спросил он. — Замечательно работает наша полиция.

— Я по-прежнему хочу знать, когда вы обнаружили подмену.

— Примерно за восемь часов до вас.

— Как только вам показали другой револьвер и вы обнаружили, что на нем нет инициалов?

— Кто сказал вам об инициалах, ну? — Лорд Пестерн пришел в некоторое возбуждение. — Нашли другой мой револьвер?

— Где, на ваш взгляд, следует его искать?

— Если бы знал, глупец, сам забрал бы его оттуда. Бог ты мой, я им так дорожу!

— Вы передали Бризи Беллеру револьвер, из которого стреляли в Риверу, — неожиданно вмешался Фокс.

Тот самый, с инициалами. Который вы зарядили в этом доме. Тот самый, который исчез. Разве не так?

Лорд Пестерн громко выругался.

— За кого вы меня принимаете? — крикнул он. — За паршивого фокусника? Да, передал.

— И Беллер прошел с вами прямо в кабинет управляющего, а через несколько минут я отобрал револьвер у Беллера, и этот револьвер не был тем, из которого стреляли. Фокус не удался, милорд, — сказал Фокс, — если позволите, не удался.

— В таком случае, — грубо сказал лорд Пестерн, — вы можете подложить ему свинью.

Элейн издал негромкий звук, выразивший его раздражение, и лорд Пестерн тут же накинулся на него:

— Что вы все вынюхиваете? — спросил он и, не дав Элейну возможности ответить, возобновил наскоки на Фокса: — Почему вы не спросите об этом Бризи? Я готов даже предположить, что вы сговорились с Бризи.

— Предполагаете ли вы, милорд, что Беллер мог устроить замену, после того так убийство было совершено?

— Я ничего не предполагаю.

— Тогда, может быть, вы скажете, — невозмутимо продолжал Фокс, — как был убит Ривера?

Лорд Пестерн рассмеялся.

— Ну и ну, с трудом верится, — сказал он, — что вы такие тупицы.

— Могу я немного больше прояснить этот момент, мистер Элейн? — спросил Фокс.

Из-за спины лорда Пестерна Элейн ответил на вопрошающий взгляд Фокса взглядом, полным сомнения, и сказал:

— Конечно, Фокс.

— Я бы хотел попросить его светлость приготовиться к тому, чтобы дать клятву: револьвер, отданный им Беллеру после убийства, был тем револьвером, который исчез.

— Итак, лорд Пестерн, — сказал Элейн, — вы ответите мистеру Фоксу?

— Сколько раз повторять вам, что я не расположен отвечать на ваши идиотские вопросы? Я передал вам хронометраж событий, и на этом моя помощь закончилась.

Секунду все трое молчали: Фокс — у рояля, Элейн — возле дверей и лорд Пестерн — между ними, словно свирепый китайский мопс — пришло в голову Элейн, тем более что он действительно похож на пса этой породы.

— Не забывайте, милорд, — заговорил Фокс, — что прошлой ночью вы сами заявили, что, пока револьвер лежал под сомбреро, до него мог добраться любой и каждый. Любой и каждый, вы сказали, а значит, в том числе любой, кого вы захотели бы об этом оповестить.

— Что из того? — спросил он, надувая щеки.

— Кое-что, милорд. Существует вполне логичная теория, согласно которой кто-нибудь из компании за вашим же столиком мог заменить один револьвер другим, заряженным дротиком, и вы могли выстрелить в Риверу, ничего не зная о подмене.

— Этот номер не пройдет, вы сами знаете. Я никому не говорил, что собираюсь положить револьвер под сомбреро. Ни единой живой душе.

— Мы можем расследовать этот вопрос, милорд, — сказал Фокс.

— Расследуйте хоть до посинения, и пусть вам от этого полегчает.

— Послушайте, милорд, — взорвался Фокс, — вы добиваетесь, чтобы мы вас арестовали?

— Пока не знаю. Хватит ли этого, чтобы выставить вас на посмешище? — Он сунул руки в карманы брюк, обошел вокруг Фокса, оглядел его и встал столбом перед Элейном. — Скелтон видел револьвер. Он осмотрел его второй раз. В те несколько минут, пока Бризи представлял меня публике.

— Зачем он сделал это повторно? — спросил Элейн.

— Я немного нервничал. Мало приятного ходить от стены к стене, дожидаясь выхода. От нечего делать я решил бросить на револьвер последний взгляд, уронил его, а Скелтон поднял и заглянул в дуло в вашей манере совать всюду нос. Из профессиональной ревности.

— Почему вы не сказали об этом раньше, милорд? - спросил Фокс, но остался без ответа. Лорд Пестерн криво усмехнулся.

— Итак, что там насчет ареста? — сказал он со злорадным удовлетворением. — Я готов.

— Вы знаете, я хочу, чтобы хоть сейчас вы начали вести себя по-человечески.

Впервые, мелькнуло в голове Элейна, лорд Пестерн уделил ему все свое драгоценное внимание. Внезапно успокоился, словно устал. Он смотрел на инспектора с видом маленького мальчика, который не уверен, стоит ли блефовать дальше, играя в непослушание.

— Вы всеми силами делаете из себя инфернальное ничтожество, сэр, — продолжал Элейн, — и добровольно превращаетесь в отталкивающего осла.

— Слушайте-ка, Элейн, — проговорил лорд Пестерн, еще не успев до конца вернуться к своей вызывающе хамской манере, — будь я проклят, но вы не о том. Я знаю, что делаю.

— Тогда допустите, что и мы знаем. В конце концов, сэр, вы не единственный, кто помнит, что Ривера играл на аккордеоне.

Мгновение лорд Пестерн стоял молча, с отвисшей челюстью и вытаращенными глазами. Потом быстро проговорил:

— Мне пора. Опаздываю к себе в клуб, — и пулей вылетел из зала.

Глава XI Эпизоды на двух квартирах и в кабинете

1

— Итак, мистер Элейн, с моей точки зрения, — сказал Фокс, — все встает на свои места. И получается так, как вы утверждали. Удаляем несущественные детали и подходим к тому, что бы вы назвали corpus delicti[41].

Они сидели в полицейской машине возле дома «Герцогская Застава». Оба смотрели мимо водителя через ветровое стекло на человека, с виду беспечного и оживленного, который в сдвинутой набок шляпе удалялся от них по улице, помахивая тростью.

— Вон он идет, уверенный и наглый, — продолжал Фокс, — а за ним следом наш человек. Думайте что хотите, мистер Элейн, но искусству слежки в наше время не учат. Эти молодые люди, поступая к нам на службу, полагают, что записываются добровольцами в эскадрон смерти. — И возвращаясь к своей обычной ворчливой манере, добавил, продолжая следить за удаляющимся лордом Пестерном: — Куда мы отсюда, сэр?

— Прежде чем мы вообще тронемся, будьте добры объяснить, какие дела привели вас опять в «Герцогскую Заставу», и более конкретно — что заставило бренчать на рояле это древнее буги-вуги.

Фокс многозначительно улыбнулся.

— Скажу прямо, сэр, — заговорил он, — причиной стали крохи несвежей информации, поступившие из одного источника, и крохи информации посвежее — из другого. После вашего отъезда позвонил Скелтон и сообщил, что осматривал револьвер дважды и извинился за провал в памяти. Объяснил тем, что из-за дискуссии с нашим магистром всех наук, сержантом Сэллисом, на тему petite bourgeoisie[42] у него это вылетело из головы. Я подумал, что лучше не звонить в «Герцогскую Заставу». В этом доме слишком много телефонных проводов. А поскольку заявление Скелтона как будто разрешило проблему револьвера, с которым лорд Пестерн вышел на помост, я решил поспешить в это гнездо и передать вам последние новости из уст в уста.

— А Пестерн взял и лишил вас этого удовольствия.

— Именно так. А что касается рояля, то его светлость сообщил, будто на него нашло вдохновение и ему позарез нужен человек, способный воспроизвести новую композицию на инструменте. Он поднял большой шум из-за того, что бальный зал опечатан. Довел наших ребят до предела, и я подумал, что под моим присмотром ничего произойти не может. Кроме того, надеялся установить с ним более доверительные отношения, но, — печально заключил Фокс, — должен признать, мои надежды пошли прахом. Мы скажем этому парню за рулем, куда едем, сэр?

— Сначала в «Метроном», потом проведаем Бризи — посмотрим, на что похожа эта несчастная свинья с утра. Затем очень быстро перекусим, бригадир Фокс, и настанет время нанести визит Г. П. Ф. в его логове, если только мы его там застанем, будь он неладен.

— Кстати, еще одно сообщение, — сказал Фокс, когда машина тронулась, — в Скотленд-Ярд позвонил мистер Батгейт. Он знаком с человеком, который регулярно пишет для «Гармонии», и тот утверждает, что наш инкогнито всегда бывает у себя в последнее воскресенье месяца, подготавливая к печати свои материалы, и сидит там до вечера. Знакомый мистера Батгейта говорит, что никто из сотрудников журнала, кроме редактора, никогда не видел Г. П. Ф. в лицо. По слухам, он общается напрямую с владельцем журнала, но на Флит-стрит считают, что владельцем является он сам. А вся эта таинственность служит своеобразной рекламой, и только.

— Похоже на правду, ибо достаточно глупо, — пробормотал Элейн. — Но мы все глубже увязаем в идиотизме. Хотя, надеюсь, сумеем выбраться из этого болота. В то же время почти уверен, что найдем гораздо более серьезную причину такой таинственности Г. П. Ф., прежде чем кончится священное воскресенье.

— Я в этом не сомневаюсь, сэр, — с видом спокойной удовлетворенности изрек Фокс. — Мистер Батгейт оказал нам еще одну маленькую услугу. Он выдавил из своего знакомца кое-что о специальных статьях мистера Мэнкса для журнала: оказывается, мистер Мэнкс — частый гость в этом заведении.

— Обсуждает специальные статьи. Забирает свою плебейскую корреспонденцию и Бог его знает что еще делает.

— Более того, мистер Элейн. По словам приятеля Батгейта, он несколько раз видел, как мистер Мэнкс выходил из кабинета Г. П. Ф., и однажды это было днем в воскресенье.

— Ого.

— Подходит.

— Как хорошая перчатка. Спасибо Батгейту. Мы попросим его поприсутствовать в «Гармонии», когда прибудем туда. Сегодня как раз последнее воскресенье, бригадир Фокс, и мы узнаем то, что должны узнать. Но сначала — «Метроном».

2

Карлайл покинула Скотленд-Ярд с чувством изумления, и отчего-то ей стало вдруг скучно. В конце концов показанный ей револьвер не был тем, который она видела в кабинете дяди Джорджа. Произошла непонятная путаница, и кому-то следовало во всем разобраться. Этим занялся Элейн, потом кого-то арестуют, и ей бы следовало тревожиться и волноваться. Возможно, в каких-то тайниках ее души волнение и тревога уже зародились и только ждали подходящего момента, чтобы выплеснуться наружу, но пока Карлайл чувствовала себя глубоко несчастной и очень усталой. В ее голове мельтешила всякая мелочь. Мысль о том, чтобы вернуться в «Герцогскую Заставу» и на месте разобраться во всем, казалась непереносимой. Ее не ужасала мысль о том, что дядя Джордж, тетя С иль или Фелисите, возможно, убили Карлоса Риверу, — нет, ее страшила перспектива оказаться наедине с этими троими, страшило, что каждый из них мог начать домогаться ее внимания и сочувствия. Она чувствовала себя несчастной, ощущала несчастье чуть ли не кожей и потому хотела остаться с ним с глазу на глаз.

Идя как во сне к ближайшей автобусной остановке, она вспомнила, что неподалеку, в cul-de-sac под названием Костерс-Роу, живет Эдуард Мэнкс. Если бы она пошла в сторону «Герцогской Заставы», то должна была бы пройти мимо этого тупика. Она была уверена, что не хочет видеть Эдуарда, что встреча получится тяжелой, и тем не менее все так же бесцельно приближалась к тупику. Ей навстречу шли люди, возвращавшиеся с утренней службы, у них был настороженный вид, удары каблуков об асфальт нарушали тишину улицы. Гомонили занятые поиском пропитания воробьи. Время от времени из-за облаков выглядывало солнце. Приставленный к Карлайл полицейский в штатском лавировал среди пешеходов и вспоминал залитые солнцем обеды детства. Перед мысленным взором его вставали кусок мяса, йоркширский пудинг с подливой, а потом скучный час в передней комнате. Карлайл не доставляла ему никаких хлопот, он просто хотел есть.

Полицейский видел, как Карлайл колебалась на углу Костерс-Роу, остановился и закурил. Она посмотрела вдоль ряда домов, кончавшегося тупиком, потом прибавила шаг, продолжая путь в прежнем направлении. И как раз в этот момент из шестого от утла дома вышел темноволосый молодой человек и сбежал по лестнице в самый раз, чтобы увидеть уходящую Карлайл. Он крикнул: «Лайла!» и помахал ей рукой. Она вдруг заторопилась и, едва миновав угловой дом, когда ее знакомый уже не мог ее видеть, бросилась бежать. «Эй, Лайла!» — крикнул он еще раз. — «Лайла», — и припустил вдогонку. Полицейский видел, как молодой человек завернул за угол и побежал. Догнав Карлайл, он схватил ее за руку, и она тут же повернулась к нему лицом. Теперь они стояли друг против друга.

Еще один мужчина вышел из дверей какого-то дома, стоящего глубже в тупике, и быстро пошел по той же стороне, что полицейский из Скотленд-Ярда. Эти двое поздоровались как старые друзья, пожав руки. Человек из Ярда предложил второму сигарету и зажег спичку.

— Как делишки, Боб? — негромко спросил он. — Это твой воробей?

— Он. А кто дама?

— Это моя, — ответил первый, стоя спиной к Карлайл.

— Она ничего, — пробормотал его коллега, взглянув на Карлайл.

— Мне бы отлучиться на пару минут — я еще не обедал.

— Они спорят?

— Похоже на то.

— Стараются говорить тихо.

Движения двух соглядатаев были неторопливы и размеренны — знакомые остановились поболтать, и только.

— Предлагаю пари, — сказал первый.

— Они сейчас разойдутся в разные стороны — мне в жизни не везет.

— Ты не прав.

— Возвращаются к его дому?

— Похоже.

— Тогда я тебя покину.

— Идет. — Второй вытащил из кармана сжатую в кулак руку. — Ты выиграл.

— На сей раз повезло.

— А мне — нет.

— Обычно не везет мне.

— Я доведу их до места и заскочу перекусить. Освобождаю тебя на полчаса, Боб.

Они сердечно трясли друг другу руки, когда мрачные Карлайл и Эдуард Мэнкс прошли мимо них и свернули к Костерс-Роу.

Краем глаза Карлайл увидела Эдуарда, когда он появился у выхода из тупика. Ею овладела беспричинная паника. Она удлинила шаг, притворилась, будто поглядывает на часы, а когда он окликнул ее по имени, побежала. Сердце ее колотилось, во рту пересохло. Она часто видела себя бегущей во сне. За нею гнались, но поскольку даже в состоянии панического ужаса она ощущала в себе нечто, пугавшее ее саму, то она же бывала и преследователем. И теперь этот воплотившийся в явь кошмар пугал ее сильнее, чем во сне, потому что она слышала за спиной шаги Эдуарда и его голос, знакомый, но сердитый и призывающий ее остановиться.

Ноги налились свинцом, он догнал ее без труда. Предчувствие, что он ее вот-вот схватит сзади, было настолько сильным, что когда его рука действительно сомкнулась на ее локте, она ощутила подобие облегчения. Он резко повернул ее к себе, и она с радостью разозлилась.

— Чем ты, по-твоему, занимаешься, черт подери? — спросил он, тяжело дыша.

— Это мое дело, — выпалила она и дерзко добавила: — Я опаздываю. Опаздываю к ланчу. Тетя Силь будет в ярости.

— Не притворяйся ослихой, Лайла. Ты побежала, увидев меня. Слышала, как я тебя зову, и продолжала удирать. Как понимать всю эту чертовщину?

Его густые брови сошлись на переносице, нижняя губа оттопырилась.

— Пожалуйста, отпусти меня, Нед, — сказала она. — Я в самом деле опаздываю.

— Твои слова похожи на детский лепет, сама знаешь. Мне надоела эта морока. Пойдем ко мне. Я хочу поговорить с тобой.

— Тетя Силь…

— Бога ради! Я позвоню в «Герцогскую Заставу» и скажу, что ты завтракаешь у меня.

— Нет.

Он пришел в ярость. Все еще не отпускавшие ее руку пальцы вдруг причинили ей боль. И тут же, совладав с собой, он заговорил спокойнее:

— Ты не можешь надеяться, что я оставлю все как есть, в таком ужасном состоянии. Я должен понять, что происходит. Я уверен, что-то произошло прошлой ночью, когда мы возвращались из «Метронома». Прошу тебя, Лайла. Давай не будем стоять здесь и рычать друг на друга. Пойдем ко мне домой.

— Лучше не надо, честное слово. Я знаю, что веду себя странно.

Он взял ее под руку и прижал локоть к себе. В его руке не было прежней силы, но вырваться Карлайл все равно не могла. Он начал убеждать ее, и она вспомнила, что даже в детстве не могла долго сопротивляться.

— Пойдем, Лайла. Ну что ты? Перестань упрямиться, я не могу переносить эту неопределенность. Пошли.

Карлайл беспомощно посмотрела на двух мужчин, стоящих на противоположном углу, и ей показалось, что одного из них она видела прежде. «Хорошо бы, я его знала, — подумала она, — тогда могла бы остановиться и поговорить с ним».

Они повернули в Костерс-Роу.

— Дома найдется чем перекусить. У меня уютная квартирка. Я хочу, чтобы ты ее увидела. Разве мы не можем позавтракать вместе? Извини мою грубость, Лайла.

Ключ щелкнул в скважине синей двери. Они очутились в маленькой прихожей.

— Квартира в полуподвале, — сказал он, — но совсем не плохая. Даже сад есть. Сюда, вниз по лестнице.

— Иди первым, — сказала Карлайл. На самом деле она сомневалась, что это даст ей шанс убежать и что у нее вообще хватит решимости так поступить. Он пристально посмотрел на нее.

— Пожалуй, я не доверяю тебе, — чуть ли не весело сказал он. — Иди первой ты.

Спускаясь по крутой лестнице вниз, он чуть не наступал ей на пятки, а когда прошел вперед, чтобы открыть вторую дверь, снова взял ее за руку.

— Вот мы и пришли, — сказал он и распахнул дверь. Потом слегка подтолкнул Карлайл.

Комната была большая, с низким потолком, беленькими стенами и дубовыми балками над головой. Французские окна выходили в маленький дворик, где стояли горшки с цветами и кадки с платанами. Карлайл отметила, что обстановка в комнате современная: стальные стулья с пенопластовой обивкой, функционально безукоризненный письменный стол, диван-кровать с алым покрывалом. Над камином висел суровый натюрморт, единственная картина в этом жилище. Книжные полки, казалось, были взяты напрокат из магазина левой литературы. Всюду царила безукоризненная чистота.

— Дубовые балки — это напоминание о биржевом маклере времен Тюдоров, — говорил он. — Совершенно бесполезны, конечно, и отвратительны. А во всем остальном ведь неплохо? Посиди, пока я приготовлю чего-нибудь выпить.

Она села на диван и притворилась, что слушает. Его натужные усилия представить происходящее приятной случайной встречей ничуть не успокаивали ее. Он все еще злился. Она взяла принесенный им бокал и тут же обнаружила, что не может поднести его к губам — так трясется рука. Жидкость пролилась. Она наклонила к бокалу голову и сделала большой глоток, надеясь, что спиртное успокоит ее. Осторожно потерла носовым платком влажные пятна на покрывале, прекрасно зная, что он наблюдает за ней.

— Поговорим наконец, черт возьми, или сначала перекусим? — спросил он.

— Говорить не о чем. Мне жаль, что я такая ослиха, но в конце концов на меня нашло какое-то затмение. Теперь я понимаю, что убийство не по мне.

— Нет-нет, все не так. Ты удирала от меня, как заяц, не потому, что кто-то убил аккордеониста. — После долгой паузы он добавил спокойно: — Если только не подозреваешь, что это сделал я. А ты подозреваешь?

— Не будь болваном, — сказала она, и по какой-то нелепой, невольной случайности, не связанной ни с каким осознанным побуждением, ее ответ прозвучал неубедительно и чересчур резко. Меньше всего она ожидала услышать от него такой вопрос.

— Что же, я рад хотя бы этому. — Он сидел на столе, рядом с Карлайл. Она смотрела не на его лицо, а прямо перед собой — на его левую руку, спокойно лежавшую у него на колене.

— Ну и что же я сделал? Что-то ведь я сделал, так? Что именно?

«Я должна кое-что ему сказать — не все, часть. Не о самом факте, а о том, что не так важно», — подумала Карлайл. Она принялась искать слово, с которого можно начать, какую-то приемлемую форму, но усталость ее была столь велика, что она с изумлением услышала вдруг собственный резкий и громкий голос:

— Я узнала про Г. П. Ф.

Его рука дернулась и исчезла из ее поля зрения. Карлайл подняла голову, ожидая увидеть на его лице гнев или остолбенение, но он повернулся вбок, чтобы поставить бокал на столик позади себя.

— Узнала? — переспросил он. — Довольно нескладная история, правда? — Он быстро пересек комнату, подошел к стенному шкафчику и открыл его. — Кто тебе сказал? Кузен Джордж?

— Нет. Я увидела письмо, — сказала она, переставая чему-либо удивляться.

— Какое письмо? — спросил он, роясь в шкафчике.

— Письмо к Фелисите.

— А, то самое, — протянул Мэнкс и повернулся к Карлайл. В руке он держал пачку сигарет. Подошел к ней и предложил закурить. Она отрицательно покачала головой, тогда недрогнувшей рукой он зажег сигарету для себя.

— Как случилось, что письмо попало к тебе? — спросил он.

— Оно было потеряно. Оно… я… да какое это имеет значение! Все ясно без слов. Нужно продолжать?

— Я все никак не уразумею, почему эта находка заставила тебя изображать спринтера при виде меня.

— Пожалуй, и сама не возьму в толк.

— Что ты делала минувшей ночью? — внезапно спросил он. — Куда ушла после нашего возвращения в «Герцогскую Заставу»? Почему вернулась с Элейном? Что ты замыслила?

Невозможно было сказать ему, что Фелисите потеряла письмо. Он сразу догадается, что Элейн его прочитал; хуже того, Нед будет вынужден признаться — возможно, опять придется спорить — в своем новом отношении к Фелисите. «Вдруг он, — думала Карлайл, — прямо скажет, что влюблен в Фе, а я сейчас не в той форме, чтобы взять и эту высоту».

Поэтому она сказала:

— Не важно, что я замыслила. Не могу тебе сказать. К тому же я нарушила бы обещание молчать.

— Это как-нибудь связано с делами Г. П. Ф.? — резко спросил Мэнкс — и потом: — Ты хотя бы никому не говорила об этом?

Элейну она ничего не говорила. Он сам нашел письмо. В полном отчаянии она покачала головой. Мэнкс склонился над нею.

— Ты никому не должна говорить, Лайла. Это важно. Ты понимаешь, насколько важно?

Отдельные фразы, говорившие о неописуемом коварстве написавшего ту отвратительную страничку, всплывали в ее памяти.

— Тебе не нужно уговаривать меня, — сказала она, отводя глаза, чтобы не видеть его упорного сердитого взгляда, и вдруг ее прорвало: — Такое грязное ремесло, Нед. Весь этот журнал. Вроде наших романчиков, сшитых на живую нитку. Как ты мог?!

— Я не стыжусь своих статей, — после паузы сказал он. — Вот оно в чем дело. Ты, значит, пуристка?

Карлайл стиснула руки и посмотрела ему прямо в глаза.

— Должна тебе сказать, — начала она, — что если какими-то дьявольскими, путаными путями, которые выше моего понимания, эти делишки Г. П. Ф. связаны со смертью Риверы, то…

— Ну?

— Я имею в виду, если окажется… я хочу сказать…

— Ты хочешь сказать, что все скажешь Элейну, если он задаст тебе прямой вопрос?

— Да.

— Понимаю.

Голова Карлайл раскалывалась от боли. На еду она не могла смотреть, поэтому алкоголь возымел свое действие. Невесть откуда взявшийся антагонизм между ними, ощущение враждебности комнаты, ставшей для нее западней, тяжесть переживаемого страдания — все соединилось в нечто непереносимое, неопределенное, подернутое вязким туманом нереальности. Когда он положил руки ей на плечи и громко сказал:

— За этим скрывается еще что-то. Что? Продолжай, — она услышала его голос откуда-то издали. Его руки давили ей на плечи.

— Я узнаю, — сказал он.

В дальнем конце комнаты зазвонил телефон. Она видела, как он подошел к нему и снял трубку. Голос его моментально изменился и приобрел легкий дружеский оттенок, знакомый ей с незапамятных времен.

— Да? Привет, дорогая Фе. Прошу прощения, что не позвонил раньше. Лайлу несколько часов промучили в Скотленд-Ярде. Да. Я встретил ее и обещал позвонить и сказать, что она опоздала и перекусит где-нибудь. Я пригласил ее к себе. Пожалуйста, передай кузине Сесиль, что вина целиком на мне, а не на ней. Я обещал, но не позвонил. — Он посмотрел на Карлайл. — Она в полном порядке. Я присмотрю за ней.

3

Если представить художника, хотя бы сюрреалиста, за попыткой изобразить настоящего детектива из полиции на типичном и сложном фоне его повседневной работы, мы, несомненно, увидим на его полотне комнату с заросшими пылью углами, предметы, замерзшие в непривычной назойливости, пепельницы, столы под сукном, переполненные мусором корзины, столы в серых пятнах от пепла, грязные стаканы на них, стулья, расставленные как попало, остатки еды и шторы, в которые навсегда въелся застарелый запах их ненужности.

Когда в половине первого в этот воскресный день Элейн и Фокс вошли в «Метроном», там все еще пахло субботним вечером. Сам ресторан, раздаточные и кухни сияли чистотой, но вестибюля и конторских помещений рука человека не касалась, и на них следы отгремевшего веселья казались тонким слоем пыли. Три человека в рубашках с короткими рукавами приветствовали Элейна с тем оттенком мрачного удовлетворения, который сразу говорит о неудачных поисках.

— Все впустую? — спросил Элейн.

— Пока да, сэр.

— Нужно осмотреть коридор, ведущий из вестибюля позади кабинетов в задние помещения, — сказал Фокс.

— По этому коридору убитый должен был пройти, чтобы появиться в дальнем конце ресторана.

— Мы сделали это, мистер Фокс.

— Опечатали коридор?

— Нет еще, мистер Элейн.

— Я поискал бы еще там. — Элейн указал через обе открытые двери кабинета Сесара Бонна во внутреннее помещение. — Начните с той, задней комнатушки.

Сам он прошел в ресторан. Столик, за которым он и Трой сидели минувшим вечером, был вторым справа. На нем лежали ножками кверху стулья. Элейн взял один и сел. «Двадцать лет, — думал он, — я тренировал память и не давал себе поблажек. Впервые стал свидетелем по делу, которым занимаюсь. Я гожусь на что-нибудь или уже закис?»

Сидя в одиночестве, он начал воссоздавать по памяти всю сцену, начиная с мелочей: белая скатерть, находившиеся на столике предметы, длинная ладонь Трой рядом с его рукой — все это он видел естественным образом, не прикладывая никаких усилий. За соседним столиком спиной к нему сидела в красном платье Фелисите де Сюзе. Она крутила пальцами белую гвоздику и искоса поглядывала на мужчину, сидевшего сбоку от нее. Он находился между Элейном и лампой на том столике. Его профиль четко вырисовывался на фоне лампы. Он сидел, повернув голову к оркестровому помосту. Справа от него находилась Карлайл Уэйн — ее было хорошо видно, лампа освещала ее ярче других. Чтобы лучше наблюдать за происходящим на сцене, она наполовину повернулась спиной к столику. От висков ее волосы волнами уходили назад. На лице было выражение сострадания и смущения. За Карлайл, спиной к стене, почти полностью заслоненный остальными, виднелся строгий силуэт леди Пестерн. Когда ее соседи по столику двигались, Элейну открывались то ее величественная прическа, то царственные плечи, то бюст, но ни разу — ее лицо.

Над ними и рядом с ними бешено дергался среди скопища барабанов мужчина. Его заливал поток света, поэтому его было видно прекрасно. Лысая голова лорда Пестерна раскачивалась и подпрыгивала. Блики плясали на металлических частях его инструментов. Потом луч прожектора переместился в центр сцены, где, откинувшись назад и почти положив аккордеон на грудь, играл Ривера. Сверкали глаза, зубы, хром и перламутр инструмента. Неподвижная стрела метронома смотрела прямо в грудь Риверы. Позади него, наполовину освещенная, металась вверх и вниз пухлая рука, колотившая по воздуху дирижерской палочкой. На круглом лице застыла широкая улыбка. У границы освещенного круга лицом к Ривере появился лорд Пестерн. Револьвер, направленный на искривленную фигуру, полыхнул пламенем — и Ривера упал. Затем последовали новые выстрелы, притворные падения и… Элейн с силой прижал ладони к столу. Это произошло потом, не до того, — безумная пляска цветных лампочек. Красные, зеленые, синие, они вспыхивали и гасли по всей стреле и каркасу метронома. Потом, а не до того, стрела качнулась в сторону от распростертой фигуры и вместе со всей этой подмигивающей цветовой свистопляской пришла в движение.

Элейн поднялся на оркестровый помост. Встал на том месте, где упал Ривера. Он оказался как бы внутри скелетообразной башни метронома. На задней плоскости сооружения он увидел распределительное электрооборудование. Посмотрел вверх — прямо над его головой висела гигантская стрела. Она представляла собой полую отливку из стали или пластика, усеянную миниатюрными лампочками, и по какой-то ассоциации вдруг напомнила ему украшенный драгоценными камнями дротик. Справа от двери в комнату для оркестрантов, скрытый от публики роялем, находился небольшой пульт, вмонтированный в стену. За лампочки, по словам музыкантов, отвечал Хэппи Харт. Со своего места за роялем или с того, куда он упал после выстрела лорда Пестерна, ему не составляло труда дотянуться до пульта. Элейн для проверки протянул руку и надавил на кнопку с надписью «Мотор». Первому громкому щелчку предшествовало глухое рычание откуда-то изнутри. Гигантская указывающая вниз стрела пошла вправо, на миг замерла, двинулась влево, достигла крайней точки и пошла в обратную сторону под аккомпанемент собственного храповика. Элейн включил лампочки и немного постоял внутри этого механического калейдоскопа — несообразная, неподвижная фигурка. Острие стрелы с мерцающими на нем лампочками проносилось в десяти сантиметрах над его головой. «Если долго смотреть на эту чертову штуковину, она вполне может загипнотизировать», — подумал он и отключил ток.

Вернувшись в служебные помещения, Элейн увидел Фокса, под наблюдением которого два водопроводчика снимали куртки в туалете.

— Выудить что-нибудь проволокой не удалось, мистер Элейн, — сообщил Фокс, — поэтому попытаемся посмотреть эту систему в разрезе.

— Я не питаю больших надежд на успех, — отозвался Элейн, — но пока продолжайте.

Один из водопроводчиков дернул за цепочку и углубился в созерцание последствий.

— Ну? — спросил Фокс.

— Не могу сказать, что система работает как часы, — поставил диагноз водопроводчик, — но она работает, если вы понимаете меня. — Он поднял вверх палец и посмотрел на своего коллегу.

— Сифон барахлит? — спросил тот.

— Как пить.

— Мы вас пока оставим, — сказал Элейн и увлек Фокса в кабинет.

— Давайте припомним, Фокс, основные особенности этой дьявольской головоломки. Называйте.

— Подготовка к преступлению в «Герцогской Заставе», — без промедления заговорил Фокс. — Наркотики, «Гармония», подмена, аккордеон, необычное орудие убийства.

— Добавим еще одну. Метроном бездействовал, пока играл Ривера. И начал свой чертов «тик-так» после того, как упал Ривера, а лорд Пестерн расстрелял все холостые патроны.

— Согласен с вами, сэр. Конечно, — безмятежно сказал Фокс, — и это тоже. Добавляем метроном.

— Теперь еще раз переберем остальное и поглядим, что получается.

Сидя в грязном кабинете Сесара Бонна, они сортировали, отбрасывали за ненадобностью, подправляли, разнимали на части фрагменты дела. Они бубнили под прерывистый аккомпанемент гидродинамических экспериментов водопроводчиков. Через двадцать минут Фокс закрыл свой блокнот, снял очки и твердо посмотрел на шефа.

— Вывод ясен, — сказал он. — Если отбросить несущественные детали, нам не хватает единственной вещи. — Он уперся ладонью в стол. — Если мы сумеем заполучить ее и если, уже будучи в наших руках, она окажется той самой, — наш маленький шедевр окажется завершенным.

— Если и когда, — добавил Элейн.

Дверь внутренней комнаты отворилась, и вошел старший водопроводчик. С притворной скромностью на лице он вытянул голую руку. На беловатой от хлорки ладони лежал револьвер, с которого на пол капала вода.

— Это именно то, что вы хотели? — мрачно спросил он.

4

Доктор Кертис ждал у главного входа дома, в котором жил Бризи.

— Извините, что пришлось вас побеспокоить, Кертис, — сказал Элейн, — но нам необходимо ваше мнение о его состоянии: способен ли он давать показания? Распоряжается Фокс. Он у нас босс по наркоманам.

— В каком он, по вашему мнению, сейчас состоянии, доктор? — спросил Фокс.

Доктор Кертис посмотрел на свои ботинки и заговорил, взвешивая каждое слово:

— Тяжелое похмелье. Его трясет. Депрессия. Может возмущаться. Может быть, напротив, тихим. Нельзя предугадать.

— Допустим, он согласится говорить. Можно ли считать его слова правдивыми?

— Не очень. Наркоманы обычно лгут.

— Какой линии поведения следовать? Угрожать или задабривать?

— Судя по обстоятельствам.

— Вы можете хотя бы подать мне знак, подмигнуть, что ли?

— Хорошо, но сначала давайте на него посмотрим.

Квартиры здесь были выдержаны в стиле сомнительного модерна, отовсюду бессмысленно лезла в глаза сияющая хромированная сталь почти в манере Бризи Беллера.

Элейн, Фокс и Кертис поднялись на нужный этаж в лифте эпохи рококо и проследовали к нужному номеру по коридору, напоминавшему подземный туннель. Фокс позвонил, и дверь приоткрыл агент в штатском. Увидев гостей, он снял цепочку и впустил их в квартиру.

— Как он? — спросил Элейн.

— Проснулся, сэр. Не шумит, не беспокоен.

— Что-нибудь говорил? — спросил Фокс. — Осмысленное, конечно.

— Совсем немного, мистер Фокс. Как будто очень тревожится по поводу убитого. Говорит, что не знает, как обойдется без него.

— Это звучит осмысленно в любом случае, — буркнул Фокс. — Можно войти к нему, мистер Элейн?

Единственной достопримечательностью дорогой и весьма безликой квартиры оказались многочисленные фотографии с автографами в рамках и страшный беспорядок. Бризи в халате немыслимого великолепия сидел в мягком кресле, в которое погрузился, казалось, еще глубже, едва увидел вошедших. Лицо его цвета недожаренной курицы было дряблым. Узнав доктора Кертиса, он жалобно заголосил.

— Док, меня рвет на части, — вопил он. — Христа ради, док, осмотрите меня и скажите им.

Кертис пощупал ему пульс.

— Послушайте, — донимал его Бризи, — вы ведь знаете, когда перед вами больной человек… послушайте…

— Помолчите.

Бризи оттянул нижнюю губу, подмигнул Элейну и с непоследовательностью марионетки в чужих руках изобразил свою знаменитую улыбку.

— Извините нас, — сказал он.

Кертис проверил его рефлексы, приподнял веки и осмотрел язык Бризи.

— Вы немного не в форме, — заявил он, — но не вижу причины, по которой вы не смогли бы ответить на вопросы этих джентльменов. — Он взглянул на Фокса. — Он вполне способен воспринять обычное предупреждение.

Фокс подошел, взял стул и сел напротив Бризи, который дрожащим пальцем указывал на Элейна.

— Откуда такая идея, — сказал он, — повесить этого беднягу на меня? Зачем вам нужно беседовать со мной?

— Инспектор Фокс расследует случаи незаконной торговли наркотиками, — сказал Элейн. — Он хочет получить от вас кое-какие сведения.

Элейн отвернулся, и Фокс взялся за дело.

— Итак, мистер Беллер, — сказал он, — думаю, будет справедливым сообщить о том, что нам уже известно. Потеряем немного времени, согласны?

— Я ничего не могу сказать. Я ничего не знаю.

— Мы знаем, что вы попали в беду, — продолжал Фокс, — и пристрастились к одному из наркотиков. Вы ведь действительно зависимы от него?

— Все потому, что я слишком много работаю. Дайте мне отдых, и я брошу. Клянусь. Постепенно. Это нужно делать не сразу. Ведь я правильно говорю, док?

— Я полагаю, что так и есть, — спокойно говорил Фокс. — Это понятно. Теперь о добывании зелья. От надежного человека мы узнали, что убитый был поставщиком отравы. Хотите что-либо добавить к моему заявлению, мистер Беллер?

— Это вам старый трутень сказал? — спросил Бризи.

— Готов штаны прозакладывать — он. Или Сид. Сид знал. Сид их хранил для меня. Грязный большевик! Значит, Сид Скелтон?

Фокс сказал, что информация поступила из нескольких источников, и поинтересовался, каким образом лорд Пестерн узнал, что Ривера продает наркотики. Бризи ответил, что лорд Пестерн умеет разнюхать все что хочешь. И отказался вдаваться в подробности.

— Я так понимаю, — сказал Фокс, — что его светлость минувшим вечером пытался убедить вас отказаться от наркотиков.

— Он хотел уничтожить меня! — У Бризи внезапно началась истерика. — Именно так. Слушайте! Что бы там ни было, не позволяйте ему сделать это. Он ведь сумасшедший — и сделает. Честное слово, сумасшедший.

— Что он сделает?

— То, что сказал. Напишет обо мне в этот поганый листок.

— В «Гармонию»? — наудачу спросил Фокс. — Ее вы называете листком?

— Да. Он сказал, что узнал о ком-то — Боже, он пронюхал обо всем. Вы понимаете — о наркотиках. Будь он трижды проклят, — визжал Бризи, — он убьет меня. Убил Карлоса, и что мне теперь делать, где доставать? Все высматривают, шпионят, а я не знаю. Карлос мне ничего не говорил. Я не знаю.

— Ничего не говорил? — миролюбиво спрашивал Фокс. — Вот оно что! Не говорил, где их достает! Готов спорить, что он обдирал вас как липку, а?

— Бог мой, вы мне это говорите?

— И не обещал никакой скидки, если бы вы, к примеру, помогли ему со сбытом?

Бризи съежился в кресле.

— Ничего не знаю об этом. Ничего.

— Я хочу сказать, — развивал свою мысль Фокс, — возможности были, разве не так? Дамы или их партнеры, которые просят дирижера исполнить что-то специально для них. Записочка из рук в руки, чаевые или авансик, а поставка товара в следующий раз. Можно найти много возможностей. Мне странно, что он заставил вас подчиниться ему. Вы не обязаны ничего говорить, если не хотите, дело ваше. Мы переписали всех гостей ресторана в прошлый вечер и воспользуемся этими записями. Найдем людей, которым это нравилось, понимаете? Поэтому я ни на чем не настаиваю. Не беспокойтесь. Но мне пришла в голову мысль, что у вас с ним была некая договоренность. В благодарность за то, что вы могли…

— В благодарность! — Бризи пронзительно захохотал. — Вам кажется, что вы много знаете, — сказал он со значением и сделал судорожный вдох. Ему не хватало воздуха, и он начал обильно потеть. — Не знаю, что буду делать без Карлоса, — прошептал он. — Кто-нибудь должен помочь мне. Во всем виноват старый трутень. Он и его девица. Хоть бы затяжечку… — он обращался к доктору Кертису. — Не укол. Я знаю, что укол вы мне не сделаете. Крохотную затяжечку. По утрам я обхожусь без этого, но в порядке исключения, док, а? Док, вы не можете…

— Потерпите еще немного, — сказал доктор Кертис не без сочувствия. — Подождите. Пока вы еще в состоянии управлять собой. Потерпите.

Неожиданно Бризи с глупым видом зевнул так, что на две части разделилось его лицо, обнажились десны и обложенный язык. Потом потер руки и шею.

— У меня чувство, будто под кожей что-то копошится. Вроде червей, — капризно сказал он.

— Теперь насчет оружия, — сказал Фокс.

Бризи подался вперед, положил руки на колени, передразнивая Фокса.

— Насчет оружия? — кривляясь, переспросил он. — Продолжаете талдычить насчет оружия. Пришли, чтобы и дальше мучить меня. Чей это был револьвер? Чей это был треклятый зонтик? Чья была эта треклятая приемная дочь? Чья была эта треклятая выдумка? Убирайтесь! — Он откинулся на спинку кресла, часто и тяжело дыша. — Убирайтесь. У меня есть права. Убирайтесь.

— Почему бы нет? — согласился Фокс. — Мы предоставляем вас самому себе. Если только мистер Элейн…

— Нет, — отрезал Элейн.

У двери доктор Кертис обернулся.

— Кто ваш врач, Бризи? — спросил он.

— У меня нет врача, — прошептал Бризи. — У меня все в порядке. Все в порядке.

— Мы найдем кого-нибудь для вас.

— А вы не можете? Вы не можете стать моим врачом?

— Почему нет — могу, — ответил доктор Кертис.

— Пошли, — сказал Элейн, и дверь закрылась за ними.

5

С одной стороны, куда попала бомба, от проезда Матери семейства практически ничего не осталось, зато с другой — проезд представлял собой типичную для Сити узкую, пахнущую рекой очаровательную улочку со старинными зданиями по обеим сторонам и темными подъездами.

«Гармония» располагалась в высоком здании на углу, от которого проезд нырял с холма вниз, а вправо уходил тупик под названием «Шаги Странника». В этот солнечный воскресный день обе улочки были пустынны. Шаги Фокса и Элейна разносились, казалось, по всему проезду. Не дойдя до угла, инспекторы наткнулись на наблюдательный пост Найджела Батгейта под аркой, ведущей во двор пивовара.

— Во мне вы найдете человека, — сказал Найджел, — понимающего детективов с полуслова, и одновременно карманный путеводитель по Сити.

— Надеюсь, вы такой и есть. Чем порадуете?

— Его кабинет на первом этаже, окном выходит на эту улицу. Ближайший вход за углом. Если он там, дверь будет на запоре, а снаружи должна висеть записка «Занят». Он всегда запирается изнутри.

— Он там, — сказал Элейн.

— Откуда вам известно?

— За ним шел хвост. Наш человек сообщил о его появлении из телефона-автомата и вот-вот вернется на свое место.

— В верхней части улицы, если у него голова на плечах, — пробормотал Фокс. — Смотрите, сэр!

— Соблюдать тишину, — прошептал Элейн.

Найджел даже не пытался сопротивляться, оказавшись сначала в медвежьих объятиях Фокса, а потом в какой-то стенной нише, куда его запихнул Фокс. Элейн вжался в это же спасительное углубление древней стены.

— Вы кричите «мама», а я — «давай бумажник»! — шепнул Элейн. Кто-то быстро шел по проезду Матери семейства. Эхо шагов скакнуло под арку, когда мимо, залитый солнцем, прошел Эдуард Мэнкс.

Они, не шелохнувшись, стояли у темной стены и ясно слышали стук в дверь.

— Ваша ищейка, похоже, ошиблась, — с некоторым облегчением сказал Найджел. — За кем же тогда велась слежка? Очевидно, не за Мэнксом.

— Очевидно, — отозвался Элейн, и Фокс таинственно пробубнил что-то себе под нос.

— Чего мы ждем? — капризно спросил Найджел.

— Дадим ему пять минут, — сказал Элейн, — пусть усядется.

— Я иду вместе с вами?

— Хотите?

— Конечно. Хотя иногда накатывает желание, — сказал Найджел, — ничего не знать вообще.

— Там может оказаться не все так просто, — предположил Фокс.

— Весьма вероятно, — поддержал Элейн.

Воробьи суетились и ссорились на залитой солнцем улице, невесть откуда налетевший ветерок взвихрил пыль, где-то, невидимые, по забытому флагштоку хлопали провисшие растяжки.

— Нет ничего глупее, — сказал Фокс, — чем в воскресенье мотаться по Сити. Но в молодости я занимался этим шесть месяцев кряду. Вы спросите, какого черта мне здесь было нужно.

— Кошмарная загадка, — отозвался Элейн.

— Я брал сюда с собой «Полицейский устав» и старался вызубривать по шесть страниц в день. В те молодые деньки, — сказал Фокс, — во мне было много тщеславия.

Найджел взглянул на часы и закурил.

Проходили минуты. Башенные часы пробили три, им вторил нестройный хор часов с других башен и зданий. Элейн выглянул из-под арки на улицу, посмотрел направо и налево.

— Можно трогаться в путь, — сказал он. Снова посмотрел вдоль улицы и махнул рукой. Фокс и Найджел последовали за ним. На тротуаре появился мужчина в темном костюме, он шел навстречу. Элейн сказал ему несколько слов и пошел к угловому дому. Мужчина скрылся под аркой.

Они быстро прошли мимо незанавешенного окна, по которому наискось краской было написано: «Гармония» — и свернули в тупик. Там обнаружилась боковая дверь с латунной табличкой. Элейн повернул ручку, и дверь открылась. Фокс и Найджел вступили следом за шефом в темноватый проход, который, видимо, соединялся с главным коридором. Справа, еле различимая в сумеречном свете, виднелась дверь. Отчетливой была только надпись «Занят» на картонке. За дверью слышался стрекот машинки.

Элейн постучал. Стрекот тут же прекратился, в комнате отодвинули стул. Кто-то подошел к двери и голосом Эдуарда Мэнкса спросил:

— Эй, кто там?

— Полиция, — ответил Элейн.

В полной тишине пришедшие вопросительно смотрели друг на друга. Элейн снова поднес костяшки пальцев к двери, подождал секунду и сказал:

— Можно с вами переговорить, мистер Мэнкс?

Через секунду голос ответил:

— Сейчас выйду.

Элейн глянул на Фокса, который встал рядом с ним. Табличка «Занят» с шумом исчезла в прорези двери и открылась надпись «Частные консультации, Г. П. Ф.». Щелкнул замок, дверь открылась внутрь комнаты. Мэнкс держался одной рукой за косяк, другой за дверь. За спиной его была деревянная ширма.

Башмак Фокса переступил через порог.

— Я выйду к вам, — повторил Мэнкс.

— Напротив, — мы войдем, если не возражаете, — сказал Элейн.

Без всякого насилия или грубости, но быстро и решительно они прошли мимо Мэнкса и дальше — за экран. Мэнкс секунду смотрел на Найджела, словно не узнавая его, затем последовал за полицейскими, и Найджел беспрепятственно проскользнул внутрь.

За столом с лампой под зеленым колпаком спиной к вошедшим кто-то сидел. Когда появился Найджел, вращающийся стул скрипнул и повернулся вокруг оси. Неопрятно одетый, с зеленым козырьком от солнца на лбу, на них, надув щеки, смотрел лорд Пестерн.

Глава XII Г. П. Ф

1

Он издал нечленораздельный звук, похожий на рычание, когда вошедшие приблизились к нему, и протянул руку к чернильнице на столе.

— Милорд, не пытайтесь сделать ничего такого, о чем будете потом сожалеть, — сказал Фокс и отодвинул чернильницу.

Лорд Пестерн быстрым движением спрятал голову в плечи. Откуда-то сзади заговорил Эдуард Мэнкс:

— Не знаю, зачем вы это делаете, Элейн. Проку никакого не будет.

— Заткнись, Нед, — буркнул лорд Пестерн и уставился на Элейна. — Я заставлю вас уйти из полиции. Уйти, клянусь Богом! — Помолчал и добавил: — Вы не услышите от меня ни слова. Ни единого звука.

Элейн взял стул и сел напротив лорда Пестерна.

— Это как раз то, что нам нужно, — сказал он. — Приготовьтесь слушать, и я советую вам собрать в кулак все запасы своего терпения. Когда я закончу свой рассказ, вы сможете прочитать заявление, которое я принес с собой. Затем можете его подписать, изменить, продиктовать другой текст или отказаться от всего этого. А пока что, лорд Пестерн, вы будете слушать.

Лорд Пестерн сложил на груди руки, опустил подбородок на узел галстука и прищурил глаза. Элейн достал из нагрудного кармана несколько отпечатанных на машинке листов и положил к себе на колени.

— Данное заявление составлено, — начал он, — на основе предположения, что вы и есть человек, который называет себя Г. П. Френдом и подписывает свои материалы в журнале «Гармония» аббревиатурой Г. П. Ф. В заявлении содержится то, что мы считаем фактом, и почти не затрагиваем мотивов. Однако я уделю некоторое внимание и мотивам тоже. Создавая журнал и готовясь к специфической журналистской деятельности, вы сочли необходимой для себя полную анонимность. Ваша репутация как, вероятно, самого склочного человека в Англии, выставляемые на всеобщее обозрение домашние скандалы, ваша мрачная эксцентричность делали ваше появление в роли Наставника, Философа и Друга фантастически дурной шуткой. Поэтому мы предполагаем, что через надежного агента вы поместили в подходящий банк адекватное обеспечение в качестве инструмента для переговоров, а также образец подписи Г. П. Френда. Затем создали легенду о собственной анонимности и преподнесли себя в роли оракула. С огромным успехом.

Лорд Пестерн не шелохнулся, но на лице его появилось выражение удовлетворения.

— Не следует забывать, что этот успех, — продолжал Элейн, — целиком и полностью зависит от сохранения вами анонимности. Стоит почитателям «Гармонии» узнать, что под личиной Г. П. Ф. скрывается известный своей негармоничностью пэр, чьи публичные скандалы стали хлебом для бульварной прессы, как Г. П. Ф. кончится, а лорд Пестерн потеряет свое состояние. Итак, все идет без сучка и задоринки. Основную работу вы делаете в «Герцогской Заставе», но регулярно наведываетесь в эту контору. На вас темные очки, потрепанные шляпа и шарф, которые висят сейчас на стене, и старый пиджак специально для таких случаев. Вы трудитесь за закрытыми дверьми, и, вероятно, единственным вашим доверенным лицом является мистер Мэнкс. Вы безмерно довольны собой и зарабатываете огромные деньги. Вероятно, немала и доля мистера Мэнкса.

— Я не имею доли в журнале, если вы на это намекаете, — вмешался Мэнкс. — Мои статьи оплачиваются по обычным расценкам.

— Заткнись, Нед, — автоматически изрек его кузен.

— Журнал эксплуатирует необычные, но доходные направления. Он взрывает бомбы сенсаций. Разоблачает преступления. Смешивает лесть с ядом. Особенно эффектную атаку весьма личного свойства предпринимает против наркобизнеса. Подряжает экспертов, обвиняет, бросает вызов и требует возмездия. Его информация точна, и если время от времени журнал нарушает заявленную позицию, предупреждая преступников до того, как их успевает задержать полиция, все перекрывается ореолом крестового похода против наркотиков; сбыт журнала растет так быстро, что его главу начинает беспокоить это.

— Послушайте, Элейн… — сердито начал было Мэнкс, но на него тут же наорал лорд Пестерн:

— Какого дьявола ты позволяешь себе влезать!

— Минуточку, — заметил Элейн.

Мэнкс сунул руки в карманы и принялся расхаживать по комнате.

— В конце концов действительно лучше дослушать это до конца, — пробормотал он.

— Много лучше, — согласился Элейн. — Я продолжаю. В авантюре с «Гармонией» все шло замечательно, пока вы, лорд Пестерн, не обнаружили в себе позыва испытать свои таланты в качестве барабанщика и соединить их с Бризи Белл ером и его мальчиками. Чуть ли ни сразу возникли затруднения. Во-первых, ваша приемная дочь, к которой, по моему разумению, вы нежно привязаны, неожиданно увлеклась Карлосом Риверой, аккордеонистом оркестра. Вы наблюдательный человек, что поразительно для такого эгоиста. Спустя некоторое время после начала общения с мальчиками — затрудняюсь сказать, когда именно, — вы узнали, что Бризи Беллер употребляет наркотики и, что еще важнее, поставляет их Карлос Ривера. Благодаря «Гармонии» вы были хорошо знакомы с методами распространения наркотиков, и вам хватило проницательности понять, что в данном случае работает обычная схема. Беллер выступал в роли мелкого сбытчика. Он познакомился с наркотиками, втянулся, и его вынудили предлагать зелье клиентам «Метронома», а в награду получать для себя ровно столько, сколько считал нормальным Ривера, и платить за это бешеные деньги.

Элейн с любопытством взглянул на лорда Пестерна, который в этот миг встретился с ним глазами и дважды моргнул.

— Странная получается история, правда? — снова заговорил Элейн. — Перед нами эклектичный человек сильных и недолговечных страстей, который внезапно оказывается в неприятном положении: две важные для него страсти и одно давнее увлечение не поддаются никакому совмещению.

Элейн повернулся к Мэнксу; тот прекратил хождение и, не отрываясь, молча смотрел на инспектора.

— Могу предположить, что с вашей профессиональной точки зрения, мистер Мэнкс, выстроилась мизансцена с большими возможностями, — продолжал Элейн. — Приемная дочь, которую любит лорд Пестерн, тянется к Ривере, а тот занимается бесчестным промыслом, словно нарочно искушая лорда Пестерна, ревностного борца с этой заразой. В то же самое время жертва Риверы — дирижер оркестра, в котором жаждет играть лорд Пестерн. И, наконец, ситуация окончательно запутывается, когда, возможно во время репетиций в доме лорда Пестерна, Ривера обнаруживает черновики за подписью Г. П. Ф., отпечатанные на машинке из кабинета хозяина дома. Без сомнения, с их помощью он пытается добиться помолвки с мисс де Сюзе — «Или поддерживаете меня, или…» Ведь Ривера не только торговец наркотиками — он еще законченный шантажист. Как же лорду Пестерну ухитриться поиграть на барабанах, не допустить помолвки, сохранить анонимность Г. П. Ф. и вступить в сражение с преступниками от наркотиков?

— Скорее всего, вы не сможете доказать и четверти сказанного, — вмешался Мэнкс. — Все это пустые предположения.

— Отчасти — да, но мы располагаем достаточной информацией и надежными фактами, чтобы прийти к определенным выводам. Я надеюсь, вы оба поможете дополнить картину.

Мэнкс рассмеялся.

— Напрасная надежда! — сказал он.

— Не будем торопиться с выводами. Вдохновение нисходит на лорда Пестерна, как гром среди ясного неба, когда он трудится над своей страничкой в «Гармонии». Среди писем с просьбами о помощи, философическом утешении и дружбе обнаруживается одно от его приемной дочери. — Элейн на мгновение замолчал. — Интересно, не появлялось ли здесь письмо от его собственной жены? С просьбой о совете в делах супружеских.

Мэнкс взглянул на лорда Пестерна и тут же отвел глаза.

— Можно понять, — задумчиво произнес Элейн, — почему так непримирима леди Пестерн в своем разочаровании «Гармонией». Если она все-таки написала в журнал, то, полагаю, получила стандартный персональный пятишиллинговый ответ, которым была крайне разочарована.

Лорд Пестерн хохотнул и бросил быстрый взгляд на кузена.

— Однако нас в данном случае, — сказал Элейн, — интересует тот факт, что с просьбой наставить ее написала мисс де Сюзе. Из этой случайности и родилась идея. Лорд Пестерн отвечает. Она шлет еще одно письмо. Переписка продолжается, становясь, как поведала мне мисс де Сюзе, все более интимной. Лорд Пестерн — эксперт. Он разыгрывает пастораль (я снова цитирую мисс де Сюзе) Амура и Психеи в одном акте. Она спрашивает, могут ли они встретиться. Он шлет пылкий ответ, но отказывается от встречи. С любопытством, подобно кукольнику, управляющему марионеткой, наблюдает за ее поведением. Между тем дает понять Ривере, что поддерживает его притязания. Но лед, на котором он выделывает свои пируэты, становится все тоньше и опаснее. Вдобавок появляется материален для настоящей журналистской сенсации. Он может заложить Беллера, предстать перед публикой в качестве незаурядного сыщика, который, работая в одиночку, проник в оркестр, и предложить историю с наркотиками в «Гармонию». И все же… все же эти волшебные барабаны, ввергающие в экстаз тарелки, проволочные щетки завлекают. А тут еще его собственная композиция. Его дебют. По тонкому льду он катается осторожно, но весело. Носится с мыслью избавить Беллера от пагубы и пугает своим намерением вытеснить из оркестра и заменить своей персоной Сида Скелтона. Он…

— Вы посещали полицейскую школу или как там это у вас называется? — прервал лорд Пестерн. — В Хендоне?

— Нет, не посещал.

— Ну-ну, продолжайте.

— Мы приближаемся к вечеру дебюта и высокого вдохновения. Леди Пестерн явно желает выдать свою дочь за мистера Мэнкса.

Мэнкс протестующе хмыкнул. Элейн замолчал.

— Послушайте, Элейн, — сказал Мэнкс, — вы не могли бы хоть для вида соблюдать приличия. Я категорически возражаю… — Он выразительно посмотрел на Найджела Батгейта.

— Боюсь, вам придется проглотить это, — мягко сказал Элейн.

— Мне очень жаль, Мэнкс, — вставил Найджел. — Я не стану упоминать этот факт, если хотите, но в любом случае буду слушать все до конца.

Мэнкс повернулся на каблуках, отошел к окну и встал спиной ко всем.

— Лорд Пестерн как будто разделяет это желание, — снова заговорил Элейн. — И вот, окружив Г. П. Ф. фальшивой, но зажигательной тайной, он приводит в действие свою идею. Возможно, он замечает мгновенно возникшую неприязнь мистера Мэнкса к Ривере, возможно, предполагает, что причиной ее является его приемная дочь. Так или иначе он видит белую гвоздику в петлице мистера Мэнкса, идет в кабинет и печатает романтическую записку мисс де Сюзе, в которой сообщает, что она узнает его по белой гвоздике. В записке просьба не выдавать его. Мисс де Сюзе после бурной ссоры с Риверой видит белую гвоздику в пиджаке мистера Мэнкса и реагирует, как ожидалось.

— О, Господи! — вырвалось у Мэнкса, и он принялся барабанить пальцами по стеклу.

— Единственное, что, похоже, ускользнуло от внимания лорда Пестерна, — сказал Элейн, — это очевидная увлеченность мистера Мэнкса не мисс де Сюзе, а мисс Карлайл Уэйн.

— Черт! — рявкнул лорд Пестерн и крутнулся на своем стуле. — Эй, Нед!

— Бога ради, забудем это, — нетерпеливо сказал Мэнкс. — Теперь все бессмысленно, — у него перехватило дыхание, — в таком-то контексте.

Лорд Пестерн крайне сурово осмотрел спину своего кузена, а затем снова обратил внимание на Элейна.

— Ну? — бросил он.

— Ну и вдохновение заработало. Произошла сцена в бальном зале, которую услышал ваш лакей и о которой отчасти поведал заблудший Бризи. Вы предложили себя в качестве преемника Сида Скелтона и намекнули Беллеру о наркотиках. Думаю, вы зашли так далеко, что пригрозили написать об этом в «Гармонию». До сих пор все находилось под вашим контролем. Вы напугали Бризи, пригрозив, по существу, лишить его кокаина, успокоили Риверу и почти добились места в оркестре. Но именно во время беседы с Беллером вы повели себя довольно странно. Отвинтили концевую секцию от стержня зонта леди Пестерн, сняли ручку и машинально сунули секцию в ствол револьвера той стороной, где находится пружинный замок. Вы обнаружили, что эта штуковина входит в ствол, как миниатюрный шток или дротик. Или, если угодно, как ружейная граната.

— Об этом я сказал вам сам.

— Верно, ваша тактика в этом деле заключалась в том, чтобы громоздить против себя одну улику за другой. Нормальный человек — а мы полагаем вас вполне здоровым субъектом — не станет вести себя таким образом, если не имеет в запасе одной-двух хитростей, неких самоочевидных доказательств своей невиновности. Ясно, что вы надеялись получить такие доказательства и сделали очень ловкий ход, являя всем обезоруживающую откровенность, которая могла говорить только о полной невиновности. Еще одна разновидность фигурного катания на тонком льду. Вам хотелось, сбив всех с толку, устроить цирковое представление с нами в роли клоунов, а затем, когда вам прискучит выделывать пируэты или лед начнет трескаться, выложить свои козыри.

Паутинка сосудов проступила на бледных скулах лорда Пестерна. Он пригладил усы и, заметив, что его рука дрожит, быстро сунул ее за борт пиджака.

— Казалось более правильным, — сказал Элейн, — предоставить вам возможность идти дальше своим путем и посмотреть, куда он вас заведет. Вы попытались заставить нас поверить, будто Г. П. Ф. — мистер Мэнкс, и мы решили, что это нам ничего не даст, но мы можем кое-чего лишиться, если покажем с равной вероятностью, что Г. П. Ф. можете быть вы сами. Это стало очевидным, когда среди шантажистских бумаг Риверы мы обнаружили черновики ответов Г. П. Ф. Поскольку Ривера никогда не встречался прежде с Мэнксом, он мог быть связан только с вами.

Элейн взглянул на своего коллегу.

— Именно мистер Фокс, — сказал он, — обратил внимание на то, что во время концерта, когда свет прожектора был направлен на другого солиста, вы имели полную возможность зарядить револьвер фантастическим дротиком. Все так. И здесь вы подсунули нам первую крапленую карту — подмененный револьвер, неопровержимое свидетельство, состоявшее в том, что револьвер, который мы отобрали у Бризи, не был тем, который вы принесли в «Метроном». Но когда мы обнаружили подмененный револьвер в туалете за внутренней комнатой, все стало на свои места. Теперь мы получили более чем достаточный мотив и оружие, из которого был сделан смертельный выстрел. Реальная картина начала проясняться.

Элейн встал и вместе с ним поднялся лорд Пестерн, уставивший на инспектора дрожащий палец.

— Чертов дурак! — сказал он, оскалившись. — Вы не можете арестовать меня… вы…

— Полагаю, что могу, — ответил Элейн, — но не за убийство. Ваша вторая крапленая карта, к сожалению, играет на вас. Вы не убивали Риверу, поскольку Ривера был убит не из револьвера.

Элейн взглянул на Мэнкса.

— А теперь ваша очередь, — сказал он.

2

От окна Эдуард Мэнкс, засунув руки в карманы, направился к Элейну.

— Прекрасно. Теперь, значит, моя очередь, — сказал он. — Что же вы пронюхали обо мне?

— Всякое разное, — отозвался Элейн. — Прямо на поверхности свидетельство против вас: вы поссорились с Риверой и разбили ему ухо. Если нюхнуть, как вы изволите выражаться, под поверхностью, там оказывается ваша связь с «Гармонией». Вы и, возможно, только вы знали, что под личиной Г. П. Ф. скрывается лорд Пестерн. Если он сказал вам, что Ривера его шантажирует…

— Он не говорил мне этого.

— …и если, кроме того, вы знали про увлечение Риверы торговлей наркотиками… — Элейн сделал паузу, но Мэнкс молчал, — отчего же, помня о вашем страстном выступлении против наркомании, не считать все это очень похожим на мотив?

— Чепуха. Я не занимаюсь разработкой хитроумных убийств тех людей, которых почему-либо считаю хамами или негодяями, — чуть ли не весело сказал Мэнкс.

— Кто знает. Всякие бывают случаи. И к тому же вы могли заменить револьвер другим.

— Вы только что сообщили, будто бы Ривера убит не из револьвера.

— Тем не менее подмену совершил убийца.

Мэнкс ядовито рассмеялся.

— Сдаюсь, — сказал он и вынул из карманов руки. — Продолжайте же.

— Оружие убийства не могло вылететь из ствола револьвера, ибо в момент, когда лорд Пестерн нажал на спусковой крючок, аккордеон полностью закрывал грудь Риверы, а инструмент не поврежден.

— Я мог бы сам сказать вам это, — иронически заметил лорд Пестерн.

— Во всяком случае, след, по которому нас пытались направить, явно ложен. Как, к примеру, лорд Пестерн мог рассчитывать застрелить Риверу таким дурацким приспособлением? Куском от стержня зонта со стилетом на конце. Отклонить этот снаряд на долю сантиметра, и Ривера мог не умереть мгновенно или не погибнуть вовсе. Нет, нужно было бить наверняка и сделать это обыкновенным шилом, просто и надежно.

Трясущимися руками Мэнкс зажег сигарету.

— Хоть тресни, не могу взять в толк… — он замолчал на секунду, — …кто это сделал и как.

— Поскольку очевидно, что упавший Ривера не имел на теле даже царапины, — сказал Элейн, — он был заколот уже после падения.

— Но он не собирался падать. Они изменили сценарий номера. Прежний вызывал отвращение.

— Мы глубоко убеждены, что Ривера не знал об изменении сценария.

— Вздор! — крикнул вдруг лорд Пестерн, от неожиданности все подскочили. — Он хотел его изменить. Я был против. А Карлос хотел.

— Мы подойдем к этому чуть позже, — сказал Элейн. — Сейчас мы выясняем, как и когда его убили. Вы помните, как заработал гигантский метроном?

Он ведь был неподвижен до момента, когда упал Ривера, — неподвижен и нацелен своей стрелой прямо ему в грудь. Когда Ривера откинулся назад, стрела метронома оказалась напротив его сердца.

— Бога ради! Уж не хотите ли вы сказать, — раздраженно вмешался Мэнкс, — что кто-то из нас запустил в Риверу дротиком изнутри метронома?

— Нет, я пытаюсь устранить надуманные детали, а не добавлять новые. Сразу после того так Ривера упал, маятник метронома пришел в движение. Цветные лампочки начали вспыхивать и гаснуть попеременно по всей поверхности стрелы и опорных конструкций. Маятник ходил по дуге с ритмическим щелканьем. Внимание от лежавшей на полу фигуры было отвлечено, и то, что произошло в следующие секунд десять, полностью ускользнуло от публики. Чтобы еще больше напустить тумана, луч прожектора переместился на ударную установку, где с азартом чудодействовал лорд Пестерн. Но что же, по всей видимости, произошло в эти десять секунд?

Элейн помолчал немного и продолжил:

— Вы-то оба, конечно, помните. Официант перебросил Бризи венок для Риверы. Тот опустился на колени и, сделав вид, будто рыдает, достал платок, расстегнул пиджак на Ривере и припал к его сердцу. Припал к его сердцу.

3

— Вы не правы, Элейн, — сказал лорд Пестерн, — не правы. Я обыскал Бризи. Клянусь, у него тогда ничего не было, и клянусь, он не имел шанса что-либо подобрать. Где же находилось орудие убийства? Вы не правы. Я его обыскал.

— Он подстроил этот обыск. А осматривая его карманы, вы обратили внимание на дирижерскую палочку?

— Я говорил вам, черт возьми. Он держал ее над головой. Господи Боже! Господи Боже! — лорд Пестерн поминал Бога, будто творил заклинание.

— Короткая черная палочка. Заостренная часть с надетой на конец пробочкой от пустой бутылки из-под оружейного масла в вашем столе находилась у него в ладони. Этим утром Фокс напомнил мне рассказ По «Похищенное письмо». Нужно открыто показывать вещь ничего не подозревающим наблюдателям — и им будет казаться, будто они видят то, что и ожидали увидеть. Всю программу Бризи отдирижировал куском стержня от зонтика со вставленным в него стилетом. Вы видели блики на стали, какие обычно играли на конце его эбонитовой палочки. Стилет был спрятан в ладони. Орудие убийства вполне походило на дирижерскую палочку Бризи. Идея, вероятно, пришла ему в голову, когда он перебирал части разобранного зонта в бальном зале. Я думаю, вы попросили его собрать зонтик, верно?

— За каким чертом вы все это нам выложили? — спросил лорд Пестерн. — Мучаете людей. Скандал на всю Европу. Я намерен приструнить вас, Элейн, клянусь Богом, намерен.

— А разве вы не лезли из кожи, поверяя нам свои соображения? — мягко спросил Элейн. — Или вы сознательно играли опасную и глупую роль одинокого борца со злом? Думаю, меня можно извинить, сэр, ведь я лишь показал вам, как выглядит со стороны ваша собственная тактика. Мне хотелось хоть слегка поколебать вашу самоуверенность, но, боюсь, все напрасно.

Лорд Пестерн длинно выругался, но Мэнкс, усмехнувшись, сказал:

— Знаете, кузен Джордж, я склонен думать, мы заслужили это. Мешали полиции при исполнении ею служебных обязанностей.

— Нет, чересчур с ними цацкались.

— Меня все еще не покидают сомнения, — продолжал Мэнкс. — Где мотив? Зачем было Беллеру убивать человека, снабжавшего его наркотиками?

— Один из слуг в «Герцогской Заставе» подслушал ссору между Беллером и Риверой в бальном зале. Бризи просил у Риверы сигарету — конечно, с наркотиком, — а Ривера отказался ему дать. Намекнул Бризи, что их отношения кончены и угрожал написать обо всем в «Гармонию». Фокс подтвердит вам, что такого рода угрозы — обычный ход в ссорах подобных людей.

— Да, именно так и бывает, — сказал Фокс. — У Риверы была в запасе железная история для защиты, и нужно было донести первым. Расчет простой: мы забираем Бризи, и на этом все кончается. Мы можем подозревать Риверу, но уцепиться нам не за что. Совершенно не за что.

— Все дело в том, что вы слишком тупы, — сообщил лорд Пестерн, — и проходите мимо своего клиента, когда он умоляет его арестовать, стоя перед вашими большущими носами. Вот причина. Где ваша инициатива? Где напор? Почему бы вам как следует не потасовать колоду, — он отчаянно жестикулировал, — не поднять шум?

— Понимаете ли, милорд, — вежливо отозвался Фокс, — мы вполне можем предоставить все это таким изданиям, как «Гармония», разве нет?

— Но убить его — нет, не могу понять, — пробормотал Мэнкс. — И слушать в течение часа всю эту чепуху…

— Бризи — законченный наркоман, — сказал Элейн. — Иногда, мне думается, его терпению приходил конец, а Ривера, как злой гений дирижера, тянул с него все больше и больше денег. И это типично для наркоманов — испытывать ненависть к своему благодетелю, от которого наркоман рабски зависит. Тип, подобный Ривере, становится для наркомана чем-то наподобие Мефистофеля. Когда поставщик оказывается вдобавок шантажистом и, что еще хуже, в состоянии терроризировать свою жертву угрозой разоблачения, наркоман попадает в мучительнейшее положение. Я думаю, сцена, в которой вы, лорд Пестерн, стреляете холостым патроном в Риверу, начала привлекать Беллера задолго до того, как он увидел трюк с секцией зонтика, вставленной в дуло револьвера. Я полагаю, он уже проигрывал в голове варианты использования оружия. Вы подлили масла в огонь.

— К черту ваши рассуждения… — заорал было лорд Пестерн, но Элейн твердо прервал его:

— Бризи пребывал в ужасном состоянии. Ему позарез был нужен кокаин, он нервничал по поводу вечернего концерта, его пугали намерения лорда Пестерна. Не забывайте, сэр, что и вы тоже угрожали ему разоблачением. Он вынашивал план удара с обеих рук. Вы понимаете, что именно вас должны были бы повесить за убийство. Бризи любил шутки дурного свойства.

Мэнкс нервно засмеялся. Лорд Пестерн промолчал.

— Но технические трудности делали любой подобный замысел практически невыполнимым, — продолжал Элейн. — Его отвлекающие манеры только привлекали к нему внимание. План Бризи был типичной для наркомана фантастической бессмыслицей. Колридж пишет поэму «Кубла-Хан», а Бризи Беллер создает сюрреалистический кинжал из ручки зонтика и стилета для вышивания. Эдгар Аллан По пишет «Колодец и маятник», а Бризи Беллер крадет револьвер и делает стилетом небольшие царапины в его дуле, окуривает его дымом свечи и кладет в карман пальто. Не имея сил успокоиться, поскольку его грызет неутоленная потребность в кокаине, он выстраивает гротескный план с фантастической точностью. Он может сломаться в любой момент, потерять ко всему интерес, но в решительную минуту действует, как демон. Все становится на свои места. Он сообщает оркестру, но не Ривере, что разыгрывается другой сценарий. Ривера уходит в другой конец ресторана, откуда выйдет к публике. В последнюю минуту Бризи убеждает Скелтона осмотреть револьвер лорда Пестерна. Он подстраивает обыск самого себя и, держа кинжал у себя над головой, разражается странным смехом. Дирижирует. Убивает. Нащупав сердце Риверы, двумя руками, прикрытыми носовым платком и не видимыми публике из-за дурацкого венка, втыкает стилет и поворачивает его в ране. Проливает крокодиловы слезы над убитым. Идет в комнату, где лежит тело, и демонстрирует отчаяние. Заменяет револьвер с аккуратно поцарапанным дулом, который лежит в кармане его пальто, револьвером, из которого стрелял лорд Пестерн. Уходит в туалет и, громко изображая сильную рвоту, прячет непоцарапанный револьвер лорда Пестерна. Возвращается и, поскольку план почти завершен, как сумасшедший, обыскивает тело и, вероятно, находит наркотик, который так ему нужен. Впадает в коллапс. Вот так мы представляем себе обвинение против Бризи Беллера.

— Проклятые наркотики, — сказал Мэнкс, — если вы правы.

— Проклятые наркотики. Что верно, то верно, — поддержал Элейн.

— Никому другому не удалось бы такое, — пробормотал Найджел Батгейт.

Лорд Пестерн бросил в его сторону взгляд, но промолчал.

— Никому другому, — повторил Фокс.

— Но вам не добиться от него признания, Элейн.

— Как знать. Но если и не удастся добиться, конец света нам не грозит.

— В каком возрасте уже можно привлекать человека к уголовной ответственности? — вдруг спросил лорд Пестерн.

— Прошу меня извинить, — заторопился Эдуард Мэнкс, — но мне пора.

— Ты куда, Нед?

— Повидаться с Лайлой, кузен Джордж. Наш завтрак с нею превратился в сплошное недоразумение. Я был уверен, она знает, что это ты. Я был уверен, она знает, что Фе получила то самое письмо из «Гармонии». Но теперь знаю: она думала, что это я.

— О чем ты несешь эту чертовщину?

— Неважно. Пока.

— Эй, подожди-ка минутку. Я с тобой.

Все вышли на пустынную, залитую солнцем улицу, лорд Пестерн запер за собой дверь.

— Я тоже откланиваюсь, Элейн, — сказал Найджел. Между тем две фигуры, одна — сухая и разболтанная, другая — массивная и франтоватая, быстро удалялись по проезду Матери семейства. — Если только… что вы сейчас собираетесь делать, Элейн?

— Ордер у вас, Фокс? — спросил Элейн.

— Да, мистер Элейн.

— Тогда поехали.

— Нормы правосудия, — сказал Фокс, — вероятно, придуманы просвещенными людьми, но порой они нагоняют тоску. Я полагаю, вы не согласитесь с таким суждением, мистер Элейн?

— Они не дают нам возможности перепрыгивать на чужой шесток, бригадир Фокс, и, полагаю, это разумно.

— Если бы можно было побеседовать с ним один на один, — взорвался Фокс, — сломать его!

— Под давлением он в истерическом состоянии может сделать признание. Оно не обязательно будет соответствовать истине. Разве не такая идея заложена в нормы правосудия?

Фокс пробормотал что-то очень непечатное.

— Куда направляемся? — спросил Найджел Батгейт.

— Навестим Бризи, — буркнул Элейн, — и почти наверняка встретимся там с визитером, Сесаром Бонном из «Метронома».

— Откуда вы знаете?

— Мы же не сидим без дела, — ответил за Элейна Фокс. — Эти двое договорились о встрече по телефону.

— И что будет дальше?

— Мы арестуем Беллера, мистер Батгейт, за получение и распространение наркотиков.

— Фокс полагает, что против него удастся собрать улики. От завсегдатаев ресторана, — сказал Элейн.

— Пока он будет под арестом, — угрюмо размышлял Фокс, — есть шанс, что он заговорит. Несмотря на правило обычного предупреждения из «Судейского кодекса».

— Он не может жить без света рампы, — неожиданно бросил Элейн.

— Ну и что? — спросил Найджел.

— Ничего. Не знаю. Он может на чем-нибудь сломаться. Поехали.

В туннелеобразном коридоре, ведшем к квартире Бризи, было довольно темно. В дальнем его конце маячил человек в штатском — черная фигура на фоне среднего окна. Неслышно ступая по толстому ковру, Элейн со своими спутниками подошел к нему. Человек сделал движение головой и пробормотал что-то, кончавшееся словом «скандал».

— Это хорошо, — сказал Элейн и кивнул. Мужчина осторожно открыл дверь в квартиру Бризи.

Все четверо вошли в маленькую прихожую, где дежурил еще один человек — он прижал записную книжку к стене и быстро водил по бумаге карандашом. В прихожей сразу стало тесно.

В гостиной, за дверью, Сесар Бонн ругался с Бризи Беллером.

— Ославили на весь город! — говорил Сесар. — Как жить дальше! Нет, нет, я очень сочувствую! Жалею о случившемся от всего сердца. Для меня, как и для тебя, это — катастрофа.

— Послушай, Сесар, ты не прав. Публика меня не покинет. Они захотят меня видеть. — Голос Бризи становился все громче. — Они любят меня, — выкрикнул Бризи и помолчал. — Они любят меня, грязная свинья.

— Мне пора.

— Прекрасно. Ты сам все увидишь. Я позвоню Кармарелли. Он домогался меня несколько лет. Или Лотусу Три. Они передерутся из-за меня. И твоя вшивая клиентура последует за мной. Она растерзает нас на сувениры. Я позвоню Стейну. Нет ресторана в городе…

— Минутку. Чтобы избавить тебя от разочарования, мне, пожалуй, нужно сделать одно предупреждение. — Голос Сесара приблизился к двери. — Я уже обсудил вопрос с этими джентльменами. Была неформальная встреча. Мы обо всем договорились. Для тебя закрыты все первоклассные рестораны и клубы.

В прихожую донесся пронзительный вой, затем — голос Сесара.

— Поверь мне, я говорю это ради тебя же, — сказал Сесар. — В конце концов, мы же старые друзья. Последуй моему совету. Отдохни. Без сомнения, ты можешь себе это позволить. — Он нервно хихикнул. Бризи что-то прошептал. Видимо, они стояли вдвоем у самой двери.

— Нет, ни за что! — громко сказал Сесар. — Я не сделаю ничего подобного. Ни в коем случае!

— Я тебя уничтожу! — внезапно завизжал Бризи. Карандаш дежурного в прихожей бегал по бумаге.

— Пока что ты уничтожил сам себя, — отозвался Сесар. — Лучше молчи. Пойми меня: молчание — это твое спасение. Для тебя больше не вспыхнет прожектор. Ты конченый человек. Держись от всего подальше! — Послышались звуки борьбы, сдавленные восклицания. Что-то тяжело ударилось о дверь и сползло по ней на пол.

— Ну вот и все! — проговорил Сесар. В его голосе звучала обида и одновременно облегчение. Он тяжело дышал. После недолгой паузы он вдруг заговорил, будто размышляя вслух: — Нет, в самом деле ты просто тупица. Ты меня убедил. Я решился. Я сообщу полиции о твоих делишках. У тебя будет идиотский вид в суде. Все немного посмеются и забудут тебя. Ты отправишься в тюрьму или в лечебницу. Если будешь хорошо себя вести, то через годик-другой тебе позволят подирижировать небольшим оркестриком.

— Бог ты мой! Так скажи! Скажи им! — Бризи встал на ноги. Его голос опять поднялся до визга. — Но расскажу-то все я, я! Если попаду на скамью подсудимых, то, клянусь всеми святыми, я сотру усмешечки с ваших поганых рож. Вы ведь еще ничего не знаете. Попытайтесь только сыграть со МНОЙ злую шутку! Конченый человек?! Клянусь Богом, я только начинаю. Вы все придете слушать мой рассказ о том, как я проткнул сердце этого грязного даго.

— Вот оно, признание, — сказал Элейн и распахнул дверь.



Патрик Квентин Зеленоглазое чудовище (Пер. с англ. В. Батарова)

Глава I

Эндрю Джордан даже не имел представления, что его брат снова в Нью-Йорке, но как-то, придя домой с работы чуть раньше, он застал Неда в гостиной с Маурин. Те сидели на низкой тахте, подобрав под себя ноги, пили «Роб Рой», и, казалось, чувствовали себя уютно и расслабленно.

— Привет, милый, — сказала Маурин. — Посмотри, кто у нас.

Нед широко улыбнулся. Эндрю знал своего братишку достаточно хорошо, чтобы уметь классифицировать его улыбки. Эта улыбка была «победная», улыбка человека, у которого дела идут в гору. Нед сильно загорел, а волосы стали почти белыми от солнца. Эндрю попробовал припомнить, что же было на сей раз. Карибское море? Было достаточно сложно проследить передвижения Неда, порхающего по жизни как мотылек и выступающего в роли вечного гостя праздных богатеев.

— Привет, Дрю, — сказал Нед. — Я заглянул только поздороваться, но время поджимает. Я должен бежать. Меня ждут в Пьерре.

Начиная с первого (и единственного) года в Принстоне всегда находились «люди», ожидающие Неда в Пьерре или где-то еще. Эндрю редко встречал их, но знал, что если это не девушки, то наверняка миллионеры, или знаменитости, или же по меньшей мере какая-нибудь «пара, у которой замечательная вилла чуть севернее Малаги».

Он спросил:

— Ты надолго?

— Кто знает! — Нед одним глотком допил «Роб Рой». — Я позвоню, дружище.

Он поцеловал Маурин, и это поразило Эндрю, ведь они недолюбливали друг друга. Потом, нежно похлопав Эндрю по плечу, он направился к двери.

Проводив его, Эндрю зашел в гостиную и сказал жене:

— Нед, как видно, в хорошей форме. Что нового?

— А… Нед. — Маурин не обратила внимания на его вопрос. — Милый, я поклялась Ридам прийти к половине седьмого. Мы ужасно опаздываем.

Каждый вечер своего полуторагодового супружества, как казалось Эндрю, они с Маурин проводили в хроническом беспокойстве поспеть вовремя. Он не был любителем вечеринок, но поскольку Маурин считала их неотъемлемой частью образа жизни, он притерпелся к ним. На этот раз он терпел Ридов. Когда они вернулись домой, он позабыл о Неде.

Когда, приняв душ, он вышел из ванной комнаты, Маурин была уже в постели. Он никогда не говорил и никогда бы не сказал этого, боясь ее насмешек, но она всегда напоминала ему белую розу. Сейчас ее красота была свежей и пылающей, словно утром после восьмичасового сна. Его любовь к ней, которой весь вечер мешали болтающие и занятые собой люди, ощущалась им почти как физическая боль. Он скользнул в постель и лег подле нее. Когда он повернулся к ней, Маурин быстро протянула руку и погладила его по щеке.

— Спокойной ночи, милый. Хороший был вечер, да? Но, Боже мой, уже час.

Эндрю ожидал чего-то в этом роде и молча проглотил намек. Он знал, что его любовь к жене была